С. В. Фомин

«ЗАГРАНИЦА НАМ ПОМОЖЕТ»…

Император Николай II с офицерами союзных военных
миссий при Царской Ставке. Могилев. Площадь перед
ратушей.
Этот и следующий посты представляют из себя
избранные комментарии к составленной и изданной
нами в 1997 г. в издательстве «Православный
паломник» книге игумена Серафима (Кузнецова,
1875–1959) «Православный Царь-Мученик», тираж
которой (включая второе издание 2000 г.) давно уже
разошелся.

Обложка первого издания.

«В № 4 от 1-го марта газеты “Известия”, зародившейся в
первые дни революции, – писал в своих мемуарах
Дворцовый комендант В.Н. Воейков, – помещено было
сообщение о том, что послы Англии и Франции уже

вступили в сношения с революционным комитетом
Государственной думы.

[Подобная заметка появилась и в «Биржевых
ведомостях» (5.3.1917): «1-го марта французский и
английский послы официально заявили председателю
Гос. думы М.В. Родзянко, что правительства Франции и
Англии вступают в деловые отношения с временным
исполнительным комитетом Государственной думы,
выразителем истинной воли народа и единственным
законным правительством России». – С.Ф.]

Официальное вступление в деловые сношения с
временным правительством, образовавшимся, по
словам князя Львова, Алексеева и Родзянко, только
днем 2-го марта, началось “по собственной инициативе
послов”, с первого же дня возникновения временного
правительства. Что касается формального признания
иностранными державами нового государственного
строя России, то оно последовало уже после отречения
Государя.
Другими словами, аккредитованные при Всероссийском
Престоле послы наших союзников открыто выразили
еще дни Царствования Государя Императора
одобрение обращенному в революцию петроградскому
уличному бунту. Добрые отношения послов союзных
держав с главарями нашей революции не представляли

для меня неожиданности: в начале февраля в
периодическом журнале, представлявшем из себя
сводку сведений, касавшихся войны и издаваемом
начальником типографии Главного штаба, появилось
объявление комитета по сбору пожертвований на
находившийся на театре военных действий лазарет
Государственной думы. Председателем этого комитета
был М.В. Родзянко, а почетною председательницею
состояла супруга английского посла леди Джиорджина
Бьюкенен.
По доходившим до меня слухам члены Государственной
думы, будучи приглашаемы в дом английского
посольства для участия в работах думского
благотворительного комитета, собирались для
обсуждения подготовки русской революции при
благосклонном содействии сэра Джорджа Бьюкенен.
Все мои обращения по этому делу к ответственным
представителям Министерства внутренних, начиная с
самого министра, кончались уверениями, что слухи эти
никакой почвы под собою не имеют. Присутствовала ли
хоть на одном таком заседании леди Джиорджина
Бьюкенен, мне тогда было неизвестно; но впоследствии
невольно бросилось в глаза сходство имен членов
исполнительного комитета Государственной думы с
именами деятелей комитета по сбору пожертвований.
Прочитав в начале февраля номер газеты с
объявлением от возглавляемого леди Джиорджиной
Бьюкенен комитета Государственной думы, я, при
первом же докладе, представил эту газету Государю и

осведомился, имеются ли у Его Величества сведения о
том, что супруга русского посла при английском Короле
состоит почетной председательницей какого-нибудь
парламентского комитета в Англии?
Взяв эту газетку, Государь понес ее к находившемуся в
глубине комнаты шкафу со словами: “Я это положу в
коллекцию собираемых мною курьезов”, – а я попросил
положить ее в правый ящик письменного стола, куда
Государем складывались срочные бумаги – с целью
спросить у министров иностранных и внутренних дел
объяснения роли супруги английского посла. [...]
Почему-то при каждом совершавшемся событии
светская молва приписывала Бьюкенену какую-нибудь
недоброжелательную по отношению к Царской России
фразу: в начале войны он будто бы уверял, что Англия
исполнит свой долг верной союзницы до конца и будет
вести войну до последнего русского солдата; при
начале революции рассказывали, будто он в своей речи
поздравлял русский народ, “отделавшийся от врага в
собственном своем лагере”.
Если верить распространившимся в то время слухам,
глава Великобританского правительства Ллойд Джордж
пошел еще дальше; узнав о революции в России и
отречения Государя Императора, он сказал: “Одна из
целей войны теперь достигнута для Англии”».

Английский посол при Русском Дворе сэр Джордж
Бьюкенен.

То же самое читаем и в «Моих воспоминаниях о
России» княгиня О.В. Палей, вдовы Великого Князя
Павла Александровича: «Английское посольство по
приказу Ллойд-Джорджа сделалось очагом пропаганды.
Либералы, князь Львов, Милюков, Родзянко, Маклаков,
Гучков и т.д., постоянно его посещали. Именно в

английском посольстве было решено отказаться от
легальных путей и вступить на путь революции. Надо
сказать, что при этом сэр Джордж Бьюкенен, английский
посол в Петрограде, действовал из чувства личной
злобы. Император его не любил и становился все более
холодным к нему, особенно с тех пор, как английский
посол связался с его личными врагами. В последний
раз, когда сэр Джордж просил аудиенции, Император
принял его стоя, не попросив сесть. Бьюкенен поклялся
отомстить и так как он был очень тесно связан с одной
Великокняжеской четой [семейством Великой Княгини
Марии Павловны старшей. – С.Ф.], то у него одно время
была мысль произвести дворцовый переворот. Но
события превзошли его ожидания, и он вместе с леди
Джорджиной без малейшего стыда отвернулись от
своих друзей, потерпевших крушение. В Петербурге в
начале революции рассказывали, что Ллойд-Джордж,
узнав о падении царизма в России, потирал руки,
говоря: “Одна из английских целей войны достигнута”».
Пытаясь отрицать соучастие в заговоре, Бьюкенен не
мог не признать очевидное: «Совершенно верно, что я
принимал в посольстве либеральных вождей,
названных княгиней Палей, так как моею обязанностью,
как посла, было поддерживать связь с вождями всех
партий. Кроме того, я симпатизировал их целям и, как я
уже упоминал, я советовался с Родзянко по вопросам
об этих целях перед своей последней аудиенцией у
Императора». (Характерно, что Милюков и Керенский
уличили английского посла и в другой лжи: будто бы его
правительство никогда не ставило препятствий к

отъезду Царской Семьи в Англию. См.: “Revue de Paris”.
15.3.1923, а также статью А.Ф. Керенского «Временное
правительство и Царская Семья» в его сборнике
«Издалека».)
Государь не оставил без внимания эти интриги,
свидетельство чему находим мы в воспоминаниях А.А.
Вырубовой: «Государь заявил мне, что он знает из
верного источника, что английский посол, сэр Бьюкенен,
принимает деятельное участие в интригах против Их
Величеств и что у него в посольстве чуть ли не
заседания с Великими Князьями. Государь добавил, что
Он намерен послать телеграмму королю Георгу с
просьбой воспретить английскому послу вмешиваться
во внутреннюю политику России, усматривая в этом
желание Англии устроить у нас революцию и тем
ослабить страну ко времени мирных переговоров.
Просить же об отозвании Бьюкенена Государь находил
неудобным: “Это слишком резко”, – как выразился Его
Величество».

Ларец для грамоты на звание почетного гражданина
города Москвы, врученной английскому после
Бьюкенену депутацией Московской городской думы во
главе с городским головой масоном М.В. Челноковым.
И сообщение об этом событии в иллюстрированном
московском еженедельнике «Искры».

Чудовищно, но Бьюкенен пытался даже клеветать
Самому Государю на Его Супругу – Императрицу
Александру Феодоровну, о чем свидетельствовал в
своих воспоминаниях «Крушение Империи»
председатель Думы М.В. Родзянко.

«Самое печальное было то, – замечал Великий Князь
Александр Михайлович, – что я узнал, как поощрял
заговорщиков британский посол при Императорском
Дворе сэр Джордж Бьюкенен. Он вообразил себе, что
этим своим поведением он лучше всего защитит
интересы союзников и что грядущее либеральное
русское правительство поведет Россию от победы к
победе. [...] Император Александр III выбросил бы
такого дипломата за пределы России, даже не
возвратив ему его верительных грамот, но Николай II
терпел всё».
В конце концов, Император всё же дал понять, что Ему
ведома роль «союзников» в русских делах.
Вспоминая день отъезда Государя из Ставки, генерал
Н.М. Тихменев писал: “Я ясно, и до мельчайших
подробностей видел его фигуру и лицо. Он был одет в
серую кубанскую черкеску, с шашкой через плечо.
Единственное изменение заключалось в том, что все
военные союзнические кресты, учрежденные во время
войны, которые Он носил постоянно, были сняты. На
груди висел один лишь георгиевский крест, ярко
белевший на темном фоне черкески».

Мало чем отличался от своего английского коллеги
французский посланник при Русском Дворе Морис
Палеолог, в дневнике которого нашли отражение
противогосударственные разговоры, которые в его
присутствии открыто вели русские собеседники, причем
нередко при его активном участии.

Французский посол Морис Палеолог.

Вот, например, как 13 августа1915 г. излагал ему план
«национальной революции» «вождь прогрессивных
националистов С., бывший гвардейский офицер»: «По
самому верху, по голове, вот куда нужно было бы
ударить прежде всего. Государь мог бы быть оставлен
на Престоле; если Ему и не достает воли, Он, в глубине

души, достаточно патриотичен. Но Государыню и Ее
сестру, Великую Княгиню Елизавету Федоровну, нужно
было бы заточить в один из монастырей Приуралья, так,
как сделали бы при наших древних Великих Царях.
Затем – весь Потсдамский Двор, вся клика
прибалтийских баронов, вся камарилья Вырубовой и
Распутина – все они должны быть сосланы в
отдаленные места Сибири. Наконец, Великий Князь
Николай Николаевич должен был бы немедленно
отказаться от обязанностей Верховного
Главнокомандующего. [...] ...Нужно изменить весь
государственный строй. Наша последняя надежда на
спасение – в национальном государственном
перевороте...»

Главнокомандующий союзных войск в Сибири,
французский генерал Морис Жанен вручает награды
бойцам 1 стрелкового полка белочехов на смотре в
Иркутске. Красные казармы. 1919 год.
Генерал Жанен (1862–1946) с весны 1916 г. возглавлял
чрезвычайную французскую военную миссию при
Царской Ставке. Именно он ввез в Россию одного из
убийц Г.Е. Распутина – врача С. Лазоверта. Во время
гражданской войны он курировал в Сибири дело о
цареубийстве; при нем состоял родной брат одного из
организаторов цареубийства (Янкеля Свердлова)
Зиновий Пешков (1884–1966).
Впоследствии, уже во Франции Жанен участвовал в
акции по перехвату обнаруженных следователем Н.А.
Соколовым и вывезенных им заграницу частиц мощей
Царственных Мучеников с последующей их передачей в
руки российских масонов во главе с организатором
убийства Царского Друга – В.А. Маклаковым.
См. о нем в нашем ЖЖ:
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/26316.html
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/74766.html

А вот другая запись из дневника Палеолога,
датированная 5 января1917 г.: «...Вечером крупный
промышленник Богданов давал у себя обед, на котором
присутствовали: члены Императорской Фамилии, Князь

Гавриил Константинович, несколько офицеров, в том
числе граф Капнист, адъютант Военного министра, член
Государственного совета Озеров и несколько
представителей крупного финансового капитала, в том
числе Путилов. За обедом, который был очень оживлен,
только и было разговоров, что о внутреннем положении.
[...] Обращаясь к Князю Гавриилу, Озеров и Путилов
говорили, что, по их мнению, единственное средство
спасти Царствующую Династию и монархический режим
это – собрать всех Членов Императорской Фамилии,
лидеров партий, Государственного совета и Думы, а
также представителей дворянства и армии, и
торжественно объявить Императора ослабевшим, не
справляющимся со своей задачей, неспособным
дольше Царствовать и возвестить воцарение
Наследника под регентством одного из Великих Князей.
Нисколько не протестуя, Князь Гавриил ограничился
тем, что формулировал несколько возражений
практического характера; тем не менее, он обещал
передать своим дядюшкам и двоюродным братьям то,
что ему сказали. Вечер закончился тостом “за Царя
умного, сознающего свой долг и достойного своего
народа”».
К последней дневниковой записи остается прибавить
одну существенную деталь: названные французским
послом Озеров, Капнист и Путилов были масонами.
Становится также понятной неслучайность спасения
жизни Князю Гавриилу Константиновичу большевиками
по предстательству крупного масона врача И.И.
Манухина, хлопотавшего о своем Августейшем

пациенте через «брата» Горького (обращавшегося к
Ленину) и другого «брата» – чекиста Бокия.

«Союзники» у Ипатьевского дома в Екатеринбурге
зимой 1918-1919 гг.
См. записи от 10 января (23.12) и 11 января (13.33)
2017 г. в ЖЖ:
https://vk.com/dvoynik_nikolay

«Русский посланник в Португалии П.С. Боткин, брат
погибшего впоследствии с Царской Семьей доктора
Е.С. Боткина, – писал в своей книге “Император
Николай II и революция” эмигрант И.П. Якобий, –
рассказывает в своих воспоминаниях о сделанных им

тщетных попытках пробудить совесть правителей и
заинтересовать их в участи Государя. П.С. Боткин
обращался, между прочим, много раз к членам
французского правительства, умоляя их выступить в
защиту своего союзника, трагическую участь которого
он предвидел; его многочисленные письма, посланные
им от июля 1917 до июля 1918 года, остались все без
ответа. В последнем своем письме, обращенном к г.
Пишон, П.С. Боткин делает следующее безрадостное
заявление: “Я должен констатировать, к величайшему
своему сожалению, – пишет он, – что до сих пор все
мои попытки остались тщетными, и что единственным
ответом, который я получил, являются расписки
швейцаров, свидетельствующих, что письма мои дошли
по назначению”».

От лести до подлости – один шаг.
«Союз!» Иллюстрация с обложки парижского «Le Petit
Journal» (12.9.1897).
«Святая Русь». Рисунок из французского издания 1917
г.

Русофобские тенденции были характерны и для
американского истеблишмента.
Одну из причин обозначил в своей книге «Россия на
историческом повороте» А.Ф. Керенский.
«Президент Вудро Вильсон, – писал он, – и до этого не
проявлял ни понимания проблем России, ни чувств
симпатии к ней. Дело Бейлиса стало последней каплей,

переполнившей чашу терпения. И когда разразилась
война, правительство США заняло крайне враждебную
позицию в отношении России и приняло решение не
оказывать ей финансовой и другой помощи».
Характерно также, что в тобольское заточение Царская
Семья была отправлена на поезде американского
Красного Креста.

Президент Северо-Американских Соединенных
Штатов в 1913-1921 гг. Вудро Вильсон.

Ведущую роль в подрывной работе в США против
России еще до Германской войны играл глава
еврейского банкирского дома Кун, Леб и Ко – Яков
Шифф (1847–1920) вместе со своим компаньоном и
зятем Феликсом Варбургом.
Этот банк финансировал Японию во время
Русско-японской войны 1904--1905 гг., оплачивал
подрывную пропаганду среди русских военнопленных в
Японии. В 1905 г. Шифф заявился к С.Ю. Витте,
приехавшему в Портсмут для заключения мира с
Японией, потребовав равноправия для евреев.
На уклончивый ответ Витте «один из членов Комитета»
заявил: «Если Царь не желает дать своему народу
свободу, в таком случае революция воздвигнет
республику, при помощи которой права будут
получены». Через два месяца началась революция в
России, которую финансировал Шифф, главным
образом через Троцкого и Израиля Гельфанда (он же
Александр Парвус).
В 1911 г. Шифф потребовал от президента США Тафта
разорвать торговый договор с Россией, действовавший
с 1832 г., на том основании, что Русское правительство
«дискриминировало» евреев, эмигрировавших в
Америку и затем, под защитой американских паспортов,

возвращавшихся в Россию для подрывной работы.
Договор был расторгнут в 1912 г.
Штурм России продолжался. На подготовку «русской»
революции Шифф, по собственному признанию,
истратил 20 миллионов долларов, из них 12 – до
Германской войны.

Яков Шифф – американский еврейский банкир русской
революции.

В секретном сообщении агента в Русский Генеральный
штаб от 15 февраля 1916 г. говорилось: «Русские
революционеры в Америке без всякого сомнения
приняли решение перейти к действию. Поэтому каждую
данную минуту можно ждать волнений. Первое тайное
собрание, которое можно почитать началом периода
насильственных действий, состоялось в понедельник
вечером 14 февраля в East Side Нью-Йорка. Должно
было явиться всего шестьдесят два делегата, из
которых пятьдесят – “ветераны” революции 1905 г., а
остальные – новые. Большинство присутствующих были
евреи, из них значительное число людей с
образованием: врачи, публицисты и т.д.; среди них
несколько профессиональных революционеров. Дебаты
этого первого собрания были почти целиком посвящены
обсуждению способов и возможностей поднять в России
большую революцию, благо момент весьма
благоприятен. Было доложено, что революционные
организации получили из России секретные сведения в
том смысле, что положение совершенно подготовлено,
так как все предварительные соглашения на предмет
немедленного восстания заключены. Единственное
серьезное препятствие — это недостаток денег, но как
только этот вопрос был поставлен, сейчас же было
заявлено собранию некоторыми из присутствующих, что
это обстоятельство не должно вызывать никаких
колебаний, потому что в ту минуту, когда это будет
нужно, будут даны крупные суммы лицами,
сочувствующими русскому освободительному
движению. По этому поводу имя Якова Шиффа было

произнесено несколько раз» (Шульгин В.В. Что нам в
них не нравится).
Об оплате Шиффом «русской» революции писала
еврейская газета в Аргентине «Diario-Israelita»
(28.9.1959).
Телеграммой, посланной 19 марта 1917 г., Шифф
поздравил Милюкова с победой: «Позвольте мне в
качестве непримиримого врага тиранической
автократии, которая безжалостно преследовала наших
единоверцев, поздравить через ваше посредство
русский народ с деянием, только что им так блестяще
совершенным, и пожелать вашим товарищам по новому
правительству и вам лично полного успеха в великом
деле, которое вы начали с таким патриотизмом. Бог да
благословит вас».

Нью-Йорк празднует февральский переворот 1917 г. в
России.

В ответе Милюков писал: «Мы едины с вами в нашей
ненависти и антипатии к старому режиму, ныне
сверженному; позвольте сохранить наше единство и в
деле осуществления новых идей равенства, свободы и
согласия между народами, участвуя в мировой борьбе
против средневековья, милитаризма и самодержавной
власти, опирающейся на божественное право. Примите
нашу живейшую благодарность за ваши поздравления,
которые свидетельствуют о перемене, произведенной

благодетельным переворотом во взаимных отношениях
наших двух стран» («New York Times». 10.4.1917).

***
О некоторых проблемах российско-американских
отношений см.:
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/116606.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/188393.html

«МАРТОВСКИЕ ИДЫ» СЕМНАДЦАТОГО ГОДА (1)

Заседание Временного комитета Государственной
Думы 28 февраля 1917 года.

Предъявлять ультиматум Царю от имени ставшей
на путь государственного переворота Думы в Ставку
были отряжены два депутата: А.И. Гучков и В.В.
Шульгин.
Попробуем восстановить историю этой поездки в
самых общих чертах.

1 МАРТА 1917 г.
Петроград

П.Н. МИЛЮКОВ: «Оставалось решить последний из
больших вопросов образования новой власти:
определить положение Царя. Что Николай II больше не
будет царствовать, было настолько безспорно для
самого широкого круга русской общественности, что о
технических средствах для выполнения этого общего
решения никто не думал. Никто, кроме одного человека:
А.И. Гучкова.
Из его показаний перед чрезвычайной комиссией видно,
что он и сам не знал, как это совершится, так как не
знал окончательной формы, в какой совершится
ожидавшийся им переворот. Он не исключал и самых
крайних форм устранения Царя, если бы переворот
совершился в форме, напоминавшей ему XVIII столетие
русской истории, – в форме убийства. [...]
Он признал перед комиссией, что существовал у него и
у его “друзей” (которых он не хотел называть) “план
захватить по дороге между Ставкой и Царским Селом
Императорский поезд, вынудить отречение, затем...
одновременно арестовать существующее
правительство и затем уже объявить как о перевороте,
так и о лицах, которые возглавят собою новое
правительство”. [...]

Вечером 1 марта он “заявил, что, будучи убежден (уже
издавна) в необходимости этого шага, он решил его
предпринять во что бы то ни стало и, если ему не будут
даны полномочия от думского комитета, готов сделать
это за свой страх и риск”. [...]
Правительство не возражало и присоединило к нему по
его просьбе, в свидетели торжественного акта, В.В.
Шульгина. Поручение комитета и правительства было
дано путешественникам в форме, предусмотренной
блоком.
Царь должен был отречься в пользу сына и назначить
регентом Великого Князя Михаила Александровича.
Этим обезпечивалось известное преемство Династии».

Александр Иванович Гучков в марте 1917 г. Кадры из
кинохроники.
А.И. Гучков (1862–1936) – «сын старообрядцы и еврейки
Лурье» действительный статский советник, член
Государственного совета, председатель III
Государственной Думы, основатель и лидер партии
октябристов; председатель Центрального
военно-промышленного комитета и член Особого
совещания по обороне (1915-1917). В.М. Пуришкевич
наградил его примечательной кличкой – «младотурок».
Революционный деятель, один из главных виновников
февральской смуты. Военный и морской министр в
первом составе временного правительства (март-май
1917).

В показаниях, данных Чрезвычайной следственной
комиссии временного правительства, Гучков
признавался: «Когда я и некоторые мои друзья в
предшествовавшие перевороту месяцы искали выхода
из положения, мы полагали [...], что надо идти
решительно и круто, идти в сторону смены носителя
верховной власти. На Государе и Государыне и тех, кто
неразрывно был связан с ними, на этих головах
накопилось так много вины перед Россией, свойства их
характеров не давали никакой надежды на возможность
ввести их в здоровую политическую комбинацию; из
всего этого для меня стало ясно, что Государь должен
покинуть Престол. В этом направлении кое-что
делалось до переворота, при помощи других сил и не
тем путем, каким в конце концов пошли события».
Будучи в Париже, поддерживал тайные связи с
Германским генеральным штабом. Среди небольшой
группы поддерживавших его был генерал Скоблин,
работавший на чекистов. Скомпрометированный такими
связями, Гучков умер в одиночестве. Характерно, что
его дочь Вера Гучкова-Сувчинская-Трейль была членом
французской компартии, несколько раз приезжала в
СССР, довольно долго прожив там в 1936 г. По мнению
французской сыскной полиции была советским агентом.
В.В. ШУЛЬГИН приводит слова А.И. Гучкова, сказанные
тогда членам комитета («неполный состав», «в своем
кругу», «говорил совершенно свободно»): «Без
монархии Россия не может жить... Но, видимо,
нынешнему Государю Царствовать больше нельзя [...]
Если это так, то можем ли мы спокойно и безучастно

дожидаться той минуты, когда весь этот революционный
сброд начнет сам искать выхода... И сам расправиться с
монархией... Меж тем это неизбежно будет, если мы
выпустим инициативу из наших рук. [...] Надо дать
России нового Государя... Надо под этим новым
знаменем собрать то, что можно собрать... для отпора
[...] Я предлагаю немедленно ехать к Государю и
привезти отречение в пользу Наследника [...] Если вы
согласны и если вы меня уполномочиваете, я поеду...
Но мне бы хотелось, чтобы поехал еще кто-нибудь...
Мы переглянулись. Произошла продолжительная пауза,
после которой я сказал:
– Я поеду с вами [...]
Комитет государственной думы признает единственным
выходом в данном положении отречение Государя
Императора, поручает нам двоим доложить об этом Его
Величеству и, в случае его согласия, поручает привезти
текст отречения в Петроград. Отречение должно
произойти в пользу Наследника Цесаревича Алексея
Николаевича. Мы должны ехать вдвоем, в полной
тайне».

Василия Витальевич Шульгин (слева) в марте 1917 г.
В.В. Шульгин (1878–1976) – депутат правого крыла
Государственной думы; монархист, лидер фракции
прогрессивных националистов. Участник февральской
смуты; член временного комитета Государственной
думы. Выступая на заседании депутатов четырех Дум в
Таврическом дворце 27.4.1917 сказал: «Даже не желая
этого, мы революцию творили. Потому, господа, нам от
этой революции не отречься. Мы с нею связались, мы с
нею спаялись и за нее несем моральную
ответственность». Принадлежность его к масонству
документально не установлена, однако для такого
утверждения есть некоторые основания. Один из
зарубежных исследователей масонства (Борис
Башилов) уверенно называет представителя
«монархистов» Шульгина как одного из участников
надпартийного центра заговора февралистов.

В эмиграции вступил в связь с подпольной
монархической организацией в СССР, в
действительности оказавшейся связанной с ГПУ. При
содействии этой «организации» в декабре 1925 г.
побывал на родине, написав по возвращении
восторженный книгу о своем путешествии. Узнав о том,
что его провело ГПУ, в 1931 г. отошел от общественных
дел и поселился в Югославии; постепенно перешел на
позиции сменовеховства. Арестован в Югославии
советскими спецслужбами (1944). В 1956 г. освобожден.
Умер во Владимiре.

А.И. ГУЧКОВ: «1 марта в думском комитете, я заявил,
что, будучи убежден в необходимости этого шага, я
решил его предпринять во что бы то ни стало, и, если
мне не будут даны полномочия от думского комитета, я
готов сделать это за свой страх и риск, поеду, как
политический деятель, как русский человек, и буду
советовать и настаивать, чтобы этот шаг был сделан.
Полномочия были мне даны, причем вы знаете, как
обрисовалась дальнейшая комбинация: Государь
отречется в пользу своего сына Алексея с регентством
одного из Великих Князей, скорее всего, Михаила
Александровича. Эта комбинация считалась людьми
совещания благоприятной для России, как способ
укрепления народного представительства в том смысле,
что при малолетнем Государе и при регенте, который,

конечно бы, не пользовался, если не юридически, то
морально всей властностью и авторитетом настоящего
держателя верховной власти, народное
представительство могло окрепнуть, и, как это было в
Англии, в конце XVIII ст., так глубоко пустило бы свои
корни, что дальнейшие бури были бы для него не
опасны.
Я знал, что со стороны некоторых кругов, стоящих на
более крайнем фланге, чем думский комитет, вопрос о
добровольном отречении, вопрос о тех новых формах, в
которые вылилась бы верховная власть в будущем, и
вопрос о попытках воздействия на верховную власть
встретят отрицательное отношение.
Тем не менее, я и Шульгин, о котором я просил думский
комитет, прося командировать его вместе со мной,
чтобы он был свидетелем всех последующих событий, –
мы выехали в Псков».

2 МАРТА.
Петроград

Утром после выступления в Таврическом дворце
Милюкова было созвано специальное заседание
исполкома совета, собравшиеся приступили с
вопросами к А.Ф. КЕРЕНСКОМУ.

«Вопрос о регентстве, – вспоминал он впоследствии, –
ни в малейшей степени не волновал меня, однако
внушить другим мою уверенность в неосуществимости
этого плана было крайне трудно, а потому в это дело
попытался вмешаться исполнительный комитет. Он
вознамерился послать к Царю своих делегатов, а в
случае неудачи – помешать воспользоваться поездом
нашим делегатам. Однако тут они не преуспели, и
приблизительно в 4 часа дня делегация временного
комитета Думы в составе Гучкова и Шульгина отбыла в
Псков с целью потребовать отречения Царя».
Угроза исполкома совета не была пустой (достаточно
вспомнить безуспешные попытки председателя Думы
М.В. Родзянко выехать поездом на встречу с Государем
1 марта).
«Сегодня утром, – приводил в своих мемуарах слова
Михаила Владимiровича В.В. Шульгин, – я должен был
ехать в Ставку для свидания с Государем Императором,
доложить Его Величеству, что, может быть,
единственный исход – отречение... Но эти мерзавцы
узнали... и, когда я собирался ехать, сообщили мне, что
им дано приказание не выпускать поезда... Не пустят
поезда! Ну, как вам это нравится? Они заявили, что
одного меня они не пустят, а что должен ехать со мной
Чхеидзе и еще какие-то... Ну, слуга покорный, – я с ними
к Государю не поеду... Чхеидзе должен был
сопровождать батальон “революционных солдат”. Что
они там учинили бы?.. Я с этим скотом...»

Михаил Владимiрович Родзянко (1859–1924) –
действительный статский советник, председатель
IV Государственной Думы, председатель
самозванного Временного комитета государственной
думы, возглавившего революционное движение в дни
февральской смуты 1917 г. Масон.

Попытка (хотя по каким-то причинам и безуспешная)
обойти это препятствие (Исполком Совета)
зафиксирована современниками событий.
«В первые же дни революции, – читаем в
воспоминаниях Князя Гавриила Константиновича, – у
меня был отнят автомобиль. Он оказался у военного
министра временного правительства Гучкова, и он даже
на нем поехал в Псков, к Государю, чтобы потребовать
его отречения. Дороги, впрочем, оказались столь плохи,
что ему пришлось вернуться и ехать поездом».
Возможно, именно какими-то консультациями с
исполкомовцами (и соглашениями в результате их), в
чем впоследствии не хотелось признаваться ни тем, ни
другим, объясняется опоздание эмиссаров
временщиков в Псков.
«Делегаты Государственной думы – Гучков и Шульгин, –
пишет в своих воспоминаниях Дворцовый комендант
В.Н. Воейков, – опоздали и вместо 4-5 час. дня прибыли
лишь в 9 1/2 ч. вечера».

Поезд Петроград-Псков

С Варшавского вокзала Петрограда поезд отошел в 14
часов 57 минут.

Поразительна «забывчивость» Шульгина, писавшего в
своих воспоминаниях: «Чуть серело, когда мы
подъехали к вокзалу». При том, что по горячим следам
событий, сразу же по возвращении в Петроград в газете
«Речь» (3.3.1917) он сообщает совершенно верно: «Мы
выехали 2-го марта, в 3 часа дня...» (Это, кстати говоря,
не единственная несообразность в этих двух текстах
одного и того же человека. И, заметим, далеко не
случайная.)
Генерал В.Н. Воейков, между тем, продолжает: «Оба
прибывшие к Его Величеству представителя народа
производили впечатление людей не мытых, не бритых,
были они в грязном крахмальном белье. Можно было
предполагать, что они своею неопрятностью старались
понравиться делегатам петроградского совета
солдатских и рабочих депутатов, командированным для
их сопровождения и за все время поездки их ни на шаг
не покидавшим до самого момента входа в
Императорский поезд.
Во время приема Государем депутатов – Гучкова и
Шульгина – сопровождавшие их делегаты
петроградского совета солдатских и рабочих (как их
называли “собачьих”) депутатов занимались раздачей
на вокзале всевозможных революционных листовок и
вели с публикою возбуждающие беседы. [...]

Свиты Его Императорского Величества
генерал-майор Владимiр Николаевич Воейков
(1868–1947). Командир Лейб-Гвардии Гусарского полка,
последний (с 24 декабря 1913 г.) Дворцовый
комендант. В эмиграции в Финляндии. Жил у
родственников супруги (урожденной графини
Фредерикс) на даче доктора Боткина в Терийоках.
Скончался в Швеции.

О том, что такое представляли из себя в данный момент
Гучков и Шульгин, я получил понятие благодаря одному,
хотя и мелкому, но много говорящему факту:
сопровождал их в салон-вагоне северо-западных
железных дорог тот самый проводник, с которым я
постоянно ездил вне путешествий в Императорском
поезде. Этот проводник пришел ко мне в купе и принес
от жены письмо, за которым в Петрограде сходил по
собственной инициативе.
Не без волнения он мне рассказал, что во время
путешествия все, решительно, распоряжения и
приказания исходили от делегатов совета рабочих и
солдатских депутатов, которые совершенно не
считались с Шульгиным и Гучковым. На остановках эти
представители совета расхаживали по вокзалам и
платформам, раздавая встречным прокламации, а
также приказ № 1».
Это последнее обстоятельство подтверждал и
флигель-адъютант ЕИВ полковник А.А. Мордвинов:
«Вспоминаю, как кто-то вошел и сказал, что с поезда, в
котором прибыли Гучков и Шульгин, разбрасываются
прокламации…»

Император Николая II во время одной из поездок в
прифронтовую полосу. Справа от Государя полковник
А.А. Мордвинов.
Флигель-адъютант Его Императорского Величества (с
1913 г.) полковник Анатолий Александрович Мордвинов
(1870–1940). В эмиграции в Германии. Скончался и
похоронен на кладбище баварского города Оберстдорф.

Загадочные совдеповцы упоминаются также и в статье
В.В. Шульгина, опубликованной сразу после поездки в
Псков («Речь». 3.3.1917): «Высшие служащие дороги
оказали нам полное содействие. Поезд был немедленно
составлен и было отдано распоряжение, чтобы он
следовал с предельной скоростью. К нам в вагон сели
два инженера и мы поехали».

Псковский вокзал. Дореволюционная открытка.

Возможно о них же пишет и генерал-майор Д.Н.
Дубенский, вспоминая прибытие в Псков Гучкова и
Шульгина: «Из ярко освещенного вагона салона
выскочили два солдата с красными бантами и
винтовками и стали по бокам входной лестницы вагона.
По-видимому, это были не солдаты, а вероятно рабочие

в солдатской форме, так неумело они держали ружья,
отдавая честь “депутатам”, так не похожи были также на
молодых солдат».
Чего после этого стоят слова члена Исполкома
Петроградского Совета Н.Н. Суханова (Гиммера):
«Спрашивается, от чьего имени была организована
поездка в Псков Гучкова и Шульгина? Если от имени
Временного комитета государственной думы, то
известно ли было о ней его членам Керенскому и
Чхеидзе? Если им было об этом известно, то почему не
было доведено до сведения исполнительного
комитета?»
Подобные передергивания и умолчания стали общим
местом коммунистической и даже постсоветской
историографии…
Продолжение следует.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/188579.html

«МАРТОВСКИЕ ИДЫ» СЕМНАДЦАТОГО ГОДА (2)

В салон-вагоне Царского поезда. Псков. 2 марта 1917
г.
На рисунке изображены: министр Императорского
Двора граф В.Б. Фредерикс, главнокомандующий
армиями Северного фронта генерал-адъютант Н.В.
Рузский, депутаты Государственной думы В.В.Шульгин и
А.И. Гучков, начальник Военно-походной канцелярии
при Императорской Главной квартире
флигель-адъютант генерал-майор К.А. Нарышкин.

НОЧЬ СО 2 НА 3 МАРТА.

Псков.

По приказанию Государя, А.И. Гучкова и В.В. Шульгина,
сразу же по прибытии, встретил и проводил в вагон к
Императору флигель-адъютант, полковник А.А.
Мордвинов.

Царский поезд.

«Я хотел, – признавался впоследствии А.И Гучков, –
сначала повидать генерала Рузского, для того, чтобы
немножко ознакомиться с настроением, которое

господствовало в Пскове, узнать, какого рода
аргументацию следовало успешнее применить, но
полковник очень настойчиво передал желание Государя,
чтобы я непосредственно прошел к нему».
Желание А.И. Гучкова прежде Государя встретиться с
генералом Н.В. Рузским подтверждает в своих
воспоминаниях и генерал-майор Д.Н. Дубенский.

Император Николай II беседует с генералом Н.В.
Рузским. В центре генерал Н.Н. Янушкевич.
Николай Владимiрович Рузский (1854–1918) –
генерал-адъютант (1914), генерал от инфантерии
(1909), командующий Северным фронтом. Масон (член

гучковской Военной ложи). Один из главных виновников
отречения Императора Николая II от Престола.
Характерно появившееся в эмигрантской прессе
сообщение проживавшего с 1921 в сербском монастыре
святой Петки (Параскевы Пятницы) близ сербского
города Шабаца крещеного еврея С.К. Эфрона-Литвина
(1849–1925) о предсказании Н.В. Рузскому, сделанном в
1901 или 1902 г. Всеволодом Сергеевичем Соловьевым:
«Будешь большим, большим полководцем… Будешь
прославлен на весь мiр, но не надолго… Закончишь
великой изменой и будешь проклят современниками и
потомством».
В сентябре 1918 г. изменник был зарублен чекистом на
Пятигорском кладбище. Дочь генерала вышла замуж за
известного сиониста Ноя Давидсона и, изменив
Православию, перешла в талмудизм.
Депутаты приехали в Псков со своим «проектом
отречения».
Фототипическая его копия впервые была опубликована
в журнале «Огонек» в январе 1923 г., а затем в 1927 г.
во втором книге «Отречение Николая II. Воспоминания
очевидцев, документы».
«В тяжелую годину ниспосланных тяжких испытаний для
России, – говорилось в нем, – Мы, не имея сил
[руководить] вывести Империю из тяжкой смуты,
[великие неудачи] переживаемой страной перед лицом
внешнего врага, за благо сочли, идя на встречу
желаниям всего русского народа, сложить бремя

[данной] врученной нам от Бога власти. Во имя Величия
возлюбленного русского народа и победы над лютым
врагом, призываем благословение Бога на Сына
Нашего, [которому] в пользу которого отрекаемся от
Престола Нашего. Ему до совершеннолетия регентом
Брата Нашего Михаила Александровича...»
Проект был написан рукою Шульгина с грифом
«Таврический Дворец». Справа в углу бланка пометка:
«Проект Шульгина и Аджемова».

Моисей Сергеевич Аджемов (1878–1950) – врач,
присяжный поверенный, масон, член ЦК партии
кадетов, член Государственной думы, юридического
совещания Временного правительства и масонского
Межпарламентского союза.

«Накануне, – пишет Гучков, – был набросан проект акта
отречения Шульгиным, кажется, он тоже был показан и

в комитете (не смею этого точно утверждать), я тоже его
просмотрел, внес некоторые поправки...»

Был еще и «проект Ставки».
Полковник А.А. МОРДВИНОВ: «В проекте манифеста,
каким-то образом предупредительно полученном из
Ставки и составленном, как я узнал потом, по
поручению генерала Алексеева, Лукомским и Базили,
потребовались некоторые изменения.

Генерал-лейтенант Александр Сергеевич Лукомский
(1868–1939) – генерал-квартирмейстер Ставки.
Высказался за отречение Государя. После
большевицкого переворота помощник командующего
Добровольческой армией (1918-1919), председатель
правительства генерала А.И. Деникина (1919-1920). В
эмиграции (с марта 1920). Скончался в Париже.

Сверх того, члены Думы, вероятно для надежности,
просили переписать манифест в двух экземплярах. Оба
за подписью Его Величества должны были по их
просьбе быть скрепленными Министром Двора.

Николай Александрович Базили (1883–1963) – камергер
Высочайшего Двора, масон, чиновник Министерства

иностранных дел; заведовал дипломатической
канцелярией в Ставке.

Первый экземпляр, напечатанный, как затем и второй, в
нашей канцелярии на машинке, на телеграфных
бланках, Государь подписал карандашом. Эти
манифесты были, наконец, около часу ночи
переписаны, как их от Государя принесли в купе к графу
Фредериксу и с каким отчаянием бедный старик,
справляясь с трудом, дрожащей рукою их очень долго
подписывал».

Министр Императорского Двора граф В.Б. Фредерикс
со своим зятем Дворцовым комендантом генералом
В.Н. Воейковым.

2 марта в Ставке была принята телеграмма: «Около 19
час. сегодня Его Величество примет члена
Государственного Совета Гучкова и члена
Государственной Думы Шульгина, выехавших
экстренным из Петрограда. Государь Император в
длительной беседе с Генерал-Адъютантом Рузским в
присутствии моем и Генерала Саввича выразил, что нет
той жертвы, которой Его Величество не принес бы для
истинного блага Родины. Телеграммы Ваши и
Главнокомандующих были все доложены. 2 марта 16
час. 30 мин. Генерал Данилов».
«По получении указанной выше телеграммы из Штаба
Сев[ерного] фр[онта], – вспоминал начальник
оперативного отделения управления
Генерал-квартирмейстера штаба Верховного
Главнокомандующего подполковник В.М. Пронин, –
генерал Лукомский спешно пригласил г. Базили; спустя
некоторое время был составлен и передан в Псков
проект манифеста об отречении Императора от
Престола в пользу Сына».
Текст этого документа, свидетельствовал подполковник
Пронин, со слов «Не желая расставаться с любимым
Сыном...» и до «принеся в том ненарушимую присягу»,
– написан во Пскове.

Фасад железнодорожного вокзала в Пскове.
Дореволюционная открытка.
Мемориальная доска, установленная в 1997 г. на
здании вокзала.

Государь разгадал и разрушил затею временщиков.
Полковник А.А. МОРДВИНОВ, находившийся в
Императорском поезде во время встречи Императора с
депутатами, передает свой разговор с
флигель-адъютантом генерал-майором К.А.
Нарышкиным: «Не помню когда, но кажется очень
скоро, ко мне в купе заглянул Нарышкин, озабоченно
проходивший к себе в канцелярию по коридору. Я так и
бросился к нему: “Ну, что, уже кончилось, уже решено,
что они говорят?” – с замирающим сердцем спрашивал
я его.

“Говорит один только Гучков, все то же, что и Рузский, –
ответил мне Нарышкин. – Он говорит, что, кроме
отречения, нет другого выхода, и Государь уже сказал
им, что Он и Сам это решил еще до них. Теперь они
сомневаются, в праве ли Государь передать Престол
Михаилу Александровичу, минуя Наследника, и
спрашивают для справки основные законы. Пойдем,
помоги мне их отыскать, хотя вряд ли они взяты у нас с
собою в вагон. В них никогда не было надобности в
путешествиях”...
Все иллюзии пропадали, но я цеплялся еще за
последнюю, самую ничтожную: “Раз вопрос зашел о
праве, о законах, то значит с чем-то еще должны
считаться даже и люди, нарушившие закон в эти
безправные дни и может быть”...
Основные законы я знал лишь поверхностно, но всё же
мне пришлось с ними знакомиться лет пять назад, когда
возникли разные вопросы в связи с состоявшимся
браком Великого Князя Михаила Александровича с
г-жей Вульферт. Тогда все было ясно, но это было
давно, я многие толкования забыл, хотя и твердо
сознавал, что при живом Наследнике Михаил
Александрович мог бы воцариться лишь с согласия и
отказа Самого Алексея Николаевича от Своих прав. А
если такой отказ по малолетству Алексея Николаевича
немыслим, и Он должен будет, вопреки желанию Отца,
сделаться Царем, то может быть и Государь, Которому
невыносима мысль расстаться с Сыном, отдумает

поэтому отрекаться, чтобы иметь возможность оставить
Его при Себе.
Облегчение для меня в данную минуту заключалось в
том, имелось ли в основных законах указание на право
Государя, как опекуна, отречься не только за Себя, но и
за Своего малолетнего Сына от Престола.
Что в обыденной жизни наши гражданские законы таких
прав опекуну не давали, я знал твердо по собственному
опыту, что сейчас и высказал Нарышкину, по дороге,
проходя с ним в соседний вагон, где помещалась наша
походная канцелярия.

Флигель-адъютант Его Императорского Величества
Кирилл Анатольевич Нарышкин (в центре) на
Императорской яхте «Штандарт».
Генерал-майор К.А. Нарышкин (1868–1924) служил в
Императорской Главной квартире, начиная с августа
1906 г. Помощник начальника Военно-походной
канцелярии Его Величества (1909). Произведен в
генерал-майоры (6 декабря 1916 г.) с назначением
начальником Военно-походной канцелярии и

зачислением в Свиту Его Величества. Воглавлял
Военно-полевой суд ЕИВ. После революции остался в
России. В начале 1920-х гг. был арестован, содержался
в Петропавловской крепости. Умер в Крестах.

– Что говорят об этом основные законы, я хорошо не
помню, но знаю, почти заранее, что они вряд ли будут
по смыслу противоречить обыкновенным законам, по
которым опекун не может отказываться ни от каких прав
опекаемого, а значит и Государь до совершеннолетия
Алексея Николаевича не может передать Престола ни
Михаилу Александровичу, ни кому-либо другому. Ведь
мы все присягали Государю и Его законному
Наследнику, а законный Наследник, пока жив Алексей
Николаевич, только один.
– Я и сам так думаю, – ответил в раздумье Нарышкин, –
но ведь Государь не просто частный человек, и может
быть Учреждение Императорской Фамилии и основные
законы и говорят об этом иначе.
– Конечно, Государь не частный человек, а
Самодержец, – сказал я, – но, отрекаясь, Он уже
становится этим частным человеком и просто опекуном,
не имеющим никакого права лишать опекаемого его
благ.
Том основных законов, к нашему удовлетворению,
после недолгих розысков, нашелся у нас в канцелярии,
но, спешно перелистывая его страницы, прямых

указаний на права Государя, как опекуна, мы не нашли.
Ни одна статья не говорила о данном случае, да там и
вообще не было упомянуто о возможности отречения
Государя, на что мы оба к нашему удовлетворению
обратили тогда внимание.
Нарышкин торопился. Его ждали, и, взяв книгу, он
направился к выходу. Идя за ним, я, помню, ему
говорил:
– Хотя в основных законах по этому поводу ничего
ясного нет, все же надо непременно доложить
Государю, что по смыслу общих законов, Он не имеет
права отрекаться за Алексея Николаевича. Опекун не
может, кажется, даже отказаться от принятия
какого-либо дара в пользу опекаемого, а тем более,
отрекаясь за него, лишать Алексея Николаевича и тех
имущественных прав, с которыми связано Его
положение, как Наследника. Пожалуйста, непременно
доложи обо всем этом Государю.
Лишь как сквозь туман вспоминаю я и возвращение
Нарышкина и Фредерикса от Государя и их сообщение о
происходивших переговорах.
Рассказ Шульгина, напечатанный в газетах, который я
впоследствии прочел, многое возобновил в моей
памяти. За небольшими исключениями (про справку в
основных законах Шульгин умалчивает) он в общем
верен и правдиво рисует картину приема членов Думы».

Генерал Г.Н. ДАНИЛОВ: «Выждав несколько, я подошел
к Гучкову, которого знал довольно близко по
предшествовавшей совместной работе в комиссии
обороны Государственной думы. А.И. долго был
председателем этой комиссии, я же часто ее посещал в
качестве представителя главного управления
Генерального штаба, по различным вопросам военного
характера.
– “Скажите, Александр Иванович, – спросил я, –
насколько решение Императора Николая II отречься от
Престола не только за Себя, но и за Сына, является
согласованным с нашими Основными Законами?.. Не
вызовет ли такое решение в будущем тяжелых
последствий?” – “Не думаю, – ответил мой собеседник,
– но если вопрос этот вас интересует более глубоко,
обратитесь к ним к В.В. Шульгину, который у нас
является специалистом по такого рода
государственно-юридическим вопросам”. – И тут же
Гучков познакомил меня с Шульгиным, с которым я до
того времени знаком не был.

Генерал от инфантерии Георгий (Юрий) Никифорович
Данилов (1866–1937) – генерал-квартирмейстер при
Верховном Главнокомандующем (1914-1917); начальник
штаба Северного фронта (февраль 1917). Масон.
Зная о связях генерала с Гучковым, Императрица не
раз предупреждала в Своих письмах 1915 г. Государя о
необходимости удалить Данилова из Ставки. После
октябрьского переворота возглавлял группу военных
консультантов при большевицкой делегации в
Брест-Литовске (фев. 1918), выступая против

заключения мира с Германией. Участвовал в
разработке плана строительства Красной армии,
пока, не найдя общего языка с Троцким, не подал в
отставку. Уехав на Украину, стал начальником
военного управления в правительстве Врангеля
(осень 1920). Эмигрировал. Скончался в Париже.

– “Видите ли, – сказал В.В., выслушав меня, –
несомненно, здесь юридическая неправильность. Но с
точки зрения практической, которая сейчас должна
превалировать, я должен высказаться в пользу
принятого решения. При воцарении Цесаревича
Алексея будет весьма трудно изолировать Его от
влияния Отца и, главное, Матери, столь ненавидимой в
России”. – При таких условиях останутся прежние
влияния, и самый отход от власти родителей
малолетнего Императора станет фиктивным...»

В.В. ШУЛЬГИН: «Если здесь есть юридическая
неправильность... Если Государь не может отрекаться в
пользу брата... Пусть будет неправильность!.. Может
быть, этим выиграется время... Некоторое время будет
править Михаил, а потом, когда все угомонится,
выяснится, что он не может Царствовать, и Престол
перейдет к Алексею Николаевичу...» (Последнее
рассуждение из эмигрантских уже мемуаров,
разумеется, не более чем неуклюжая попытка
оправдаться задним числом. – С.Ф.)

В.В. Шульгин «на месте преступления» (в
Таврическом дворце, где заседала Дума). Кадр из
полнометражного документального фильма «Перед
судом истории», снятого в 1964 г. на «Ленфильме»
режиссером Фридрихом Эрмлером, запущенном в
производство благодаря поддержке заместителя
заведующего отделом культуры ЦК КПСС Г.И.
Куницына:
http://sergey-v-fomin.livejournal.com/127024.html

П.Н. МИЛЮКОВ: «В Петербурге ночь на 3 марта, в
ожидании Царского отречения, прошла очень тревожно.
Около 3 часов ночи мы получили в Таврическом дворце
первые известия, что Царь отрекся в пользу Великого
Князя Михаила Александровича. Не имея под руками
текста манифеста Императора Павла о
Престолонаследии, мы не сообразили тогда, что самый
акт Царя был незаконен. Он мог отречься за Себя, но не
имел права отрекаться за Сына.
Несколько дней спустя я присутствовал на завтраке,
данном нам военным ведомством, и возле меня сидел
Великий Князь Сергей Михайлович. Он сказал мне в
разговоре, что, конечно, все Великие Князья сразу
поняли незаконность акта Императора. Если так, то,
надо думать, Закон о Престолонаследии был хорошо
известен и Венценосцу.
Неизбежный вывод отсюда – что, заменяя сына братом,
Царь понимал, что делал. Он ссылался на свои
отеческие чувства – и этим даже расстрогал делегатов.
Но эти же отеческие чувства руководили Царской Четой
в их намерении сохранить Престол для Сына в
неизменном виде.
И в письмах Императрицы имеется место, в котором
Царица одобряет решение Царя, как способ – не
изменить обету, данному при короновании. (В этом
смысле я истолковал “последний совет Царицы” в
“Последних новостях”.)

Сопоставляя все это, нельзя не прийти к выводу, что
Николай II здесь хитрил, давая октябрьский манифест.
Пройдут тяжелые дни, потом все успокоится, и тогда
можно будет взять данное обещание обратно. Недаром
же Распутин обещал сыну благополучное
Царствование...»

Историк Г.М. КАТКОВ (1903–1985) в своей книге
«Февральская революция» замечает по этому поводу:
«Безосновательны все подозрения, что акт отречения
подписан был с внутренними оговорками и нарочно был
составлен в таких выражениях, которые делали его
юридически уязвимыми, а следовательно при первой
возможности облегчали его отмену. Конечно, законность
акта была спорной, но в тот момент это было вопросом
чисто академическим. Основные законы не позволяли
отречения за Наследника Престола, но они не
предусматривали и отречения самого Монарха. Акт
отречения вносил изменение в конституционную
структуру, такое изменение не было и не могло быть
предусмотрено основными законами».

Подполковник В.М. ПРОНИН, описывая впечатления в
Ставке от Царского Манифеста, вспоминал: «Я
посмотрел на Великого Князя [Сергея Михайловича]: он
был бледен; на глазах блестели слезы. “И за Сына
отрекся”... – тихо произнес он дрожащими губами. [...]

Отречения Императора от Престола и за Сына никто не
ожидал. Это было полной неожиданностью для всех».

Василий Михайлович Пронин в последние годы жизни.
В.М. Пронин (1882–1965) – офицер, участник
русско-японской, германской и гражданской войн. С
1916 г. начальник оперативного отделения в управлении
Генерал-квартирмейстера штаба Верховного

главнокомандующего. В эмиграции в Белграде.
Преподавал на Высших военно-научных курсах
генерала Головина. Редактор и издатель «Военного
сборника», редактор и издатель газеты РОВСа «Русский
голос» (1937-1941). После войны переехал в Бразилию.
Автор воспоминаний «Последние дни Царской Ставки».
Скончался в Сан-Паулу.

Полковник А.А. МОРДВИНОВ передает разговор с
ГОСУДАРЕМ, состоявшийся 4 марта: «Он задумался и
вдруг спросил: “Что обо всем говорят, Мордвинов?”
– Ваше Величество, – ответил опять безтолково,
волнуясь, я, – мы все так удручены, так встревожены...
для нас это такое невыносимое горе... мы все еще не
можем придти в себя... для нас все так непонятно и
чересчур уж поспешно... а в Ставке, как я слышал,
особенно не понимают, отчего вы отреклись в пользу
брата, а не законного Наследника, Алексея
Николаевича; говорят, что это совсем уже не по закону,
и может вызвать новые волнения.
Государь еще глубже задумался, еще глубже ушел в
себя, и, не сказав больше ни слова, мы вскоре доехали
до вокзала...
Государь прошел в последнее большое отделение
вагона, где находилась Императрица [Мария
Феодоровна], а я остался в коридоре, выжидая указаний
о нашем обратном отъезде. Его Величество скоро

открыл дверь и сказал мне: “Мордвинов, Матушка вас
приглашает к обеду. Я потом вам скажу, когда поедем
обратно”, – и снова закрыл дверь»
Однако продолжения разговора так и не последовало.

«Знамение». Крещение Наследника Цесаревича
Алексея Николаевича. Петергоф 11 августа 1904 г.
Картина художника Ильяса Файзуллина. (Фрагмент.)

ИМПЕРАТРИЦА АЛЕКСАНДРА ФЕОДОРОВНА (2
марта): «...Всемогущий Бог надо всем, Он любит
Своего Помазанника Божия и спасет Тебя и восстановит
Тебя в Твоих правах! Вера Моя в это безгранична и
непоколебима...»

(3 марта): «Я вполне понимаю Твой поступок, о Мой
Герой! Я знаю, что Ты не мог подписать противного
тому, в чем Ты клялся на Своей коронации. Мы в
совершенстве знаем друг друга, нам не нужно слов, и,
клянусь жизнью, мы увидим Тебя снова на Твоем
Престоле, вознесенным обратно Твоим народом и
войсками во славу Твоего Царства. Ты спас Царство
Своего Сына, и страну, и Свою святую чистоту, и [...] Ты

будешь коронован Самим Богом на этой земле, в Своей
стране».
(4 марта): «Только сегодня утром мы узнали, что все
передано М[ише], и Бэби теперь в безопасности – какое
облегчение!»
Продолжение следует.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/188694.html

«МАРТОВСКИЕ ИДЫ» СЕМНАДЦАТОГО ГОДА (3)

Улицы Петрограда в первые дни после переворота.
Этот и следующие посты частично проиллюстрированы
фотографиями с интернет-ресурса:
http://humus.livejournal.com/2301579.html
http://humus.livejournal.com/2303105.html
http://humus.livejournal.com/2304341.html
http://humus.livejournal.com/3504760.html

НОЧЬ СО 2 НА 3 МАРТА.
Псков.

Генерал-майор Д.Н. ДУБЕНСКИЙ: «Гучков доложил, что
обратное возвращение депутатов сопряжено с риском,
а посему он просил подписать манифест на всякий
случай не в одном экземпляре. Государь на это
согласился. [...] Государь ушел к себе в отделение, а все
оставшиеся стали ждать изготовление копии
манифеста».

А.И. ГУЧКОВ: «...Я сказал Государю, что этот акт я
повезу с собой в Петроград, но так как в дороге

возможны всякие случайности, по-моему, следует
составить второй акт, и не в виде копии, а в виде
дубликата, и пусть он остается в распоряжении штаба
главнокомандующего ген. Рузского. Государь нашел это
правильным и сказал, что так и будет сделано».

В.В. ШУЛЬГИН: “Это были две или три четвертушки –
такие, какие, очевидно, употреблялись в Ставке для
телеграфных бланков. Но текст был написан на
пишущей машинке».

«ПРОТОКОЛ ОТРЕЧЕНИЯ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II»:
«Депутаты попросили подписать еще дубликат
Манифеста на случай возможности с ними несчастья,
который бы остался в руках генерала Рузского. Его
Величество простился с депутатами и отпустил их [...]
Приблизительно через час дубликат Манифеста был
преподнесен Его Величеству на подпись, после чего все
четыре подписи Его Величества были
контрассигнированы Министром Императорского Двора
графом Фредериксом».
В документе речь идет о подписях Государя под двумя
Манифестами об отречении и Указами
Правительствующему Сенату о назначении
председателем Совета министров князя Г.Е. Львова и
Верховным главнокомандующим Великого Князя
Николая Николаевича.

Салон Императорского поезда, в котором Государь
принимал депутацию думцев.

Генерал Г.Н. ДАНИЛОВ: «Один экземпляр манифеста
об отречении приезжавшие депутаты взяли с собой;
второй же экземпляр того же манифеста хранился у
меня в штабе до мая 17-го года. Когда же генерал

Рузский оставил должность главнокомандующего
Северным фронтом, а я получил в командование 5-ю
армию, этот экземпляр, при письме, был отправлен
главе временного правительства князю Львову. Перед
отправлением документа в Петроград я приказал снять
с него фотографический снимок, хранившийся у меня
до большевицкого переворота. Дальнейшая судьба
этого снимка, как и многих других документов моего
архива, мне неизвестна...»
В советское время подлинник Манифеста хранился в
Ленинградском музее революции.

ВЕЧЕР 3 МАРТА.
Петроград.

В послепереворотную столицу выезжавшие в Псков
думцы возвратились во второй половине дня 3 марта.
Петроград бурлил. Сразу же после прибытия,
вспоминал В.В. ШУЛЬГИН, он оказался среди толпы.
«…Я спросил кого-то из тех, кто меня почему-то
окружили:
– Где Гучков?
– Александр Иваныч в железнодорожных мастерских на
митинге рабочих, – ответили голоса.
На митинге рабочих... Значит, мне надо сейчас
пробраться туда к нему и вытащить его оттуда... Но как
же быть с текстом отречения?.. Вот я его чувствую под
рукой в боковом кармане... И с таким документом на
митинг к рабочим?.. Войти-то войдешь, – но выйдешь
ли?.. Могут отнять, уничтожить... И Бог его знает, что
еще может быть... Как быть? Вокруг меня, ни на секунду
не оставляя, была толпа людей, следившая за каждым
моим движением... Но ни одного – не то что верного, но
просто знакомого лица... Кому передать документ?

У Государственной думы в дни переворота 1917 г.

В это время меня опять позвали к телефону.
– Это я, Бубликов... Я, знаете, на всякий случай послал
человека вам... один инженер... совершенно верный...
он найдет вас на вокзале... скажет, что от меня...
Можете ему все доверить... Понимаете?
– Понимаю.
Через несколько минут из толпы, меня окружавшей,
какой-то господин протискался, сказав, что он от
Бубликова... Я сказал ему:

– Вас никто не знает... За вами не будут следить...
Идите пешком совершенно спокойно... и донесите...
Понимаете?
– Понимаю.
Я незаметно передал ему конверт. Он исчез... Теперь я
мог идти на митинг...»

Александр Александрович Бубликов (1875–1941) –
инженер, член IV Государственной Думы, масон, член
делегации Временного правительства. Ночью 28
февраля руководил отрядом, составленным из
уголовников и солдат, переодетых в форму офицеров,
произвел захват Министерства путей сообщения,
что позволило ему отдать преступный приказ об
остановке Императорского поезда, шедшего из
Ставки в Царское Село. Он же вместе с другими
комиссарами-временщиками прибыл 8 марта в
Могилев для ареста Государя и препровождения его в
Александровский дворец. Министр путей сообщения
Временного правительства. В сентябре 1917 г.
выехал в Париж, а затем перебрался в США.

В.В. Шульгин передал отречение Лебедеву, а тот, в свою
очередь, своему шефу –видному масону,
инженеру-путейцу Ю.В. Ломоносову, впоследствии
члену ВСНХ, помогавшему Л.Б. Красину в тайных
операциях за границей, в частности в продаже золота.

Прибыв в министерство, вспоминал Ю.В.
ЛОМОНОСОВ, «остались мы вчетвером: Бубликов,
Добровольский, Лебедев и я.
– В чем дело?
– Гучков арестован... Акт отречения вот...

Как не сенсационна была весть об аресте Гучкова, глаза
всех, забывая о нем, впились в положенный мной на
стол кусочек бумаги.
“Ставка. Начальнику штаба”.
– Достукался, – произнес Бубликов после минуты
молчания. – Итак, будем присягать Михаилу [...]
Из мастерских передали, что Гучков арестован, что акта
у него не нашли и что идут обыскивать других
депутатов, чтобы уничтожить акт.
– Зачем?
– Товарищи, переплетчики желают низложить Царя, да
и все остальные, кажется... отречения им мало.
– Ну, а потом?
– Потом депутат Лебедев передал мне акт, я потихоньку
закоулками, на другую сторону, да и дал тягу.
– А Гучков? А другие депутаты?
– Не знаю.
– Я сейчас буду разговаривать с Родзянко, а вы,
господа, узнайте, что с депутатами.
Комиссары заперлись, а мы пошли к себе. Акт
отречения не давил даже, а жег мне левый бок. По
телефону сообщили, что Гучкова выпустили и что он с
Шульгиным и Лебедевым уехали в Думу.

С этим известием я вошел к комиссарам. [...] С их слов,
довольно безсвязных, я понял, что в городе положение
примерно такое, как на вокзале. Большинство рабочих
против отречения. С раннего утра, вернее с ночи, в
Думе между комитетом и советом идут об этом горячие
споры. Совет усилен “солдатскими” депутатами.
– Грамоту ищут по всему городу. Возможно, и сюда
придут. Где она? – спросил Добровольский.
– У меня в кармане.
– Это не годится. Надо спрятать.
– Положить в несгораемый шкаф. Приставить караул.
– Нет, положить в самое незаметное место... и не в этой
комнате... конечно, сохранение этой грамоты положения
не изменит, но все-таки... во-первых, отречение
освобождает войска от присяги... во-вторых, ее
уничтожение окрылит черные силы.
– А не снять ли нам, Анатолий Александрович, с акта
несколько копий?
– Пожалуй, но только, чтобы никто ничего не знал.
Составим комитет спасения “пропавшей грамоты” из
трех.
– Нет, из четырех. Лебедев ее спас.
– Правильно, позовите его сюда.

Пришел Лебедев, ему объявили положение, и мы с ним
отправились снимать копию в секретарскую. А
комиссары начали принимать доклады разных
учреждений министерства. Лебедев диктовал, я писал.
Когда копия была готова, я позвал комиссаров в
секретарскую. Мы все вчетвером заверили копию, а
подлинник спрятали среди старых запыленных номеров
официальных газет, сложенных на этажерке в
секретарской.
– Ну, теперь по копии можно начать печатание, —
сказал я.
– Нет, надо спросить Думу, — возразил Добровольский.
– Зачем? Ведь чем скорее грамота будет напечатана,
тем скорее весь этот шум прекратится. Да и при том
набор, корректура, печать – все это потребует времени.
А кроме того, наборщики ждут.
– Нет, надо спросить.
Через несколько минут последовал приказ: “Не
печатать, но наборщиков не распускать”...»

Юрий Владимiрович Ломоносов (1876–1952) –
инженер-железнодорожник, масон и революционер,
работавший в подпольных организациях РСДРП. В
1905-1906 гг. входил в состав военно-технической
организации ЦК РСДРП, находившейся под началом
Л.Б. Красина и занимавшейся подготовкой терактов и
вооруженных восстаний.
В дни, предшествовавшие февральскому перевороту
1917 г., вместе с А.А. Бубликовым обманным путем

овладели управлением железными дорогами, не
допустив возвращения в Петроград Императора
Николая II. Именно ему было поручено обнародование –
в нужное время – акта об отречение Государя и
отказа Великого Князя Михаила Александровича от
восприятия власти.
При большевиках, в ранге наркома, занимался закупкой
заграницей паровозов, приобретавшихся по намного
более завышенным ценам. (Сделка известна в
истории под названием «Паровозной аферы».) Жил и
работал в Берлине. В 1927 г., отказавшись
возвращаться в СССР, попросил политического
убежища в Англии, получив в 1938 г. британское
подданство. Скончался в Канаде.

Нагнетание опасностей в приведенных мемуарах Ю.В.
Ломоносова – искусственное. Особенно если сравнить
их с описанием пребывания А.И. Гучкова на митинге
рабочих железнодорожных мастерских, сделанным
лично присутствовавшим там В.В. ШУЛЬГИНЫМ.
Оно также совершенно не гармонирует с описанием тем
же мемуаристом впечатления от объявления
присутствовавшим тут же на митинге «войскам и
народу» Царского Манифеста об отречении:
«Я поднял глаза от бумаги. И увидел, как дрогнули
штыки, как будто ветер дохнул по колосьям... Прямо

против меня молодой солдат плакал. Слезы двумя
струйками бежали по румяным щекам. [...]
– ...Идет война... Враг стоит на фронте... Враг
неумолимый, который раздавит нас... раздавит, если не
будем все вместе... Если не будем едины... Как быть
едиными?.. Только один путь... Всем собраться вокруг...
нового Царя... Всем оказать ему повиновение... Он
поведет нас... Государю Императору... Михаилу
Второму... провозглашаю – “ура!”
И оно взмыло – горячее, искреннее, растроганное...»

В связи с такими «нестыковками» в описании одних и
тех же событий возникают вопросы: от кого же на деле
исходила опасность документу, чего в действительности
добивался народ, пытавшийся отобрать и уничтожить
документ?
Нельзя же всерьез предполагать, что уничтожение
документа об отречении от Престола (пусть даже и в
пользу Брата) способствовало бы, хоть в какой-то мере,
упразднению Монархии. Скорее уж наоборот...

На Невском проспекте.

Решение Государя об отречении в пользу брата
вызвало замешательство в стане временщиков.
А.И. ГУЧКОВ, выйдя из Царского поезда, заявил
ждавшей новостей толпе: «Не безпокойтесь, господа.
Император согласился на большее, чем мы ожидали».

А.Ф. КЕРЕНСКИЙ: «Первое сообщение о неожиданном
шаге Царя было получено вечером 3 марта от Гучкова и
Шульгина во время заседания нового правительства и
членов временного комитета. После объявления этой
новости наступила мгновенная тишина, а затем
Родзянко заявил, что вступление на Престол Великого

Князя Михаила невозможно. Никто из членов
временного комитета не возразил.

Первое заседание Временного правительства под
председательством князя Г.Е. Львова. Март 1917 г.

Мнение собравшихся, казалось, было единодушным.
Вначале Родзянко, а затем и многие другие изложили
свои соображения касательно того, почему Великий
Князь не может быть Царем. Они утверждали, в
частности, что он никогда не проявлял интереса к

государственным делам, что он состоит в
морганатическом браке с женщиной, известной своими
политическими интригами, что в критический момент
истории, когда он мог бы спасти положение, он проявил
полное отсутствие воли и самостоятельности и так
далее.
Слушая эти малосущественные аргументы, я понял, что
не в аргументах как таковых дело. А в том, что
выступавшие интуитивно почувствовали, что на этой
стадии революции неприемлем любой новый Царь.
Неожиданно попросил слово молчавший до того
Милюков. С присущим ему упорством он принялся
отстаивать свое мнение, согласно которому обсуждение
должно свестись не к тому, кому суждено быть новым
Царем, а к тому, что Царь на Руси необходим. [...]
Однако время было на исходе, занималось утро, а
решение так и не было найдено. Самым важным было
не допустить до принятия окончательного решения
опубликования акта отречения Царя в пользу брата. По
общему согласию заседание было временно отложено.
Родзянко отправился в Военное министерство, которое
имело прямую связь со Ставкой, и связался с
генералом Алексеевым, который сообщил ему, что акт
отречения уже распространяется на фронте. Родзянко
дал ему указание немедленно это прекратить.

Указание было исполнено, однако еще до его получения
на некоторых участках фронта солдатам уже сообщили
об отречении, и они стали присягать новому Суверену».

Князь Г.Е. Львов, А.И. Гучков и генерал М.В. Алексеев.

Всю ночь на 3 марта, вспоминал П.Н. МИЛЮКОВ, –
«Родзянко и Львов ждали в Военном министерстве
точного текста манифеста, чтобы выяснить
возможность его изменения [sic!]. В здании Думы
министры и временный комитет принимали меры, чтобы
связаться с [Великим Князем] Михаилом
Александровичем и устроить свидание с ним утром. [...]
Родзянко принял меры, чтобы отречение Императора и
отказ [Великогго Князя] Михаила были обнародованы в
печати одновременно. С этой целью он задержал
напечатание первого акта. Он, очевидно, уже
предусматривал исход, а, может быть, и сговаривался
по этому поводу».

Генералу М.В. Алексееву М.В. РОДЗЯНКО объяснил это
следующим образом: «С регентством Великого Князя и
воцарением Наследника Цесаревича, быть может, и
помирились бы, но кандидатура Великого Князя, как
Императора, ни для кого не приемлема, и вероятна
гражданская война».
То же сообщил он и генералу Н.В. Рузскому. Третьего
марта в пять утра он сказал последнему по прямому
проводу: «Чрезвычайно важно, чтобы Манифест об
отречении и передаче власти Великому Князю Михаилу
Александровичу не был опубликован до тех пор, пока я
не сообщу вам об этом».

М.В. Родзянко и А.И Гучков с другими думцами в дни
переворота.

Утром 3 марта через железнодорожных служащих П.Н.
Милюкову удалось позвать к телефону только что
прибывшего с отречением В.В. ШУЛЬГИНА: «Я
услышал голос, который я с трудом узнал, до такой
степени он был хриплый и надорванный [...]
– Не объявляйте Манифеста... Произошли серьезные
изменения [...] Нам передали текст... Этот текст
совершенно не удовлетворяет... совершенно...
необходимо упоминание об Учредительном собрании...
Не делайте никаких дальнейших шагов, могут быть

большие несчастия [...] Немедленно приезжайте оба на
Миллионную, 12. В квартиру князя Путятина [...] Там
Великий Князь Михаил Александрович... и все мы едем
туда... пожалуйста, поспешите...»
Продолжение следует.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/189096.html

«МАРТОВСКИЕ ИДЫ» СЕМНАДЦАТОГО ГОДА (4)

Временный исполнительный комитет
Государственной думы.

1 МАРТА.

Петроград.

Один из главных виновников февральской смуты 1917 г.
депутат Государственной думы П.Н. МИЛЮКОВ,
начиная с первых послепереворотных дней, пытался
зондировать почву для установления устраняющей
традиционное русское Самодержавие конституционной
монархии.
Уже 1 марта на совещании Временного комитета
государственной думы с лидерами исполкома совета
рабочих и солдатских депутатов он, по свидетельству
Н.Н. Суханова, решительно возражал против
формулировки исполкомовцев: «Временное
правительство не должно принимать никаких шагов,
предрешающих будущую форму правления», –
отстаивая Монархию с Царем Алексеем Николаевичем
при регентстве Великого Князя Михаила
Александровича.
«К вечеру 1 марта, – читаем в мемуарах А.Ф.
КЕРЕНСКОГО, – временный комитет лихорадочно
работал над завершением правительственного
манифеста [...] Большинство временного комитета Думы
все еще считало само собой разумеющимся, что вплоть
до достижения совершеннолетия Наследником
Престолом Алексеем Великий Князь Михаил
Александрович будет исполнять функции регента.
Однако в ночь с 1 на 2 марта почти единодушно было
принято решение, что будущее государственное

устройство страны будет определено учредительным
собранием. Тем самым монархия была навечно
упразднена и сдана в архив истории».

Павел Николаевич Милюков (1859–1943) – историк,
член IV Государственной Думы, лидер кадетской
партии. Масон. Публично распространял заведомо
ложную клевету на Императрицу Александру
Феодоровну, во многом способствовавшую
перевороту. Министр иностранных дел Временного
правительства.

2 МАРТА.

Петроград.

Выступая на следующий день в Таврическом дворце
П.Н. МИЛЮКОВ заявил: «Я знаю наперед, что мой
ответ не всех вас удовлетворит. Но я скажу его. Старый
деспот, доведший Россию до полной разрухи,
добровольно откажется от Престола – или будет
низложен. Власть перейдет к регенту Великому Князю
Михаилу Александровичу. Наследником будет
Алексей». И далее: «Да, господа, это – старая
Династия, которую, может быть, не любите вы, а может
быть, не люблю и я. Но дело сейчас не в том, кто что
любит. Мы не можем оставить без ответа и без
разрешения вопрос о форме государственного строя.
Мы представляем его себе, как парламентарную и
конституционную монархию. Быть может, другие
представляют иначе. Но если мы будем спорить об этом
сейчас, вместо того, чтобы сразу решить вопрос, то
Россия окажется в состоянии гражданской войны, и
возродится только что разрушенный режим. Этого
сделать мы не имеем права».
«Утром 2 марта, – вспоминал А.Ф. КЕРЕНСКИЙ, –
выступая перед толпой в Екатерининском зале о
составе временного правительства, Милюков объявил о
том, что Великий Князь Михаил Александрович будет
регентом и что решено установить в России
конституционную монархию. Заявление Милюкова
вызвало бурю негодования всех солдат и рабочих,
собравшихся в Таврическом дворце. В спешном

порядке было созвано специальное заседание
исполнительного комитета совета, на котором на меня
обрушился град враждебных вопросов. Я решительно
воспротивился попыткам втянуть меня в спор и лишь
сказал: “Да, план действительно таков, но ему никогда
не дано осуществиться. Это просто невозможно, а
потому и нет причин для тревоги».

Комментируя эти акции, историк-эмигрант С.П.
МЕЛЬГУНОВ писал: «Милюкова никто не
уполномачивал выносить спорный вопрос о монархии

на обсуждение улицы и преждевременно разглашать то,
что большинство склонно было разрешить по методу
Гучкова, т.е. поставив массу перед совершившимся
фактом. План этот в значительной степени был сорван
неожиданным выступлением Милюкова – для
сторонников монархии это была поистине медвежья
услуга. Я не повторил бы, что монархия “умерла в
сердце” двухсотмиллионного народа задолго до
восстания в столице, как вскоре заявляло
приспособившееся к господствующим настроениям
суворинское “Новое время”, но это означало, что в
солдатской массе, определявшей до известной степени
ход событий, под напором столичных слухов и сплетен,
действительно уничтожена была “мистика” Царской
власти, о чем в связи с проявлениями
антидинастического движения не раз говорили записки
органов департамента полиции. Все это облегчало
республиканскую пропаганду. Полусознательное
отталкивание от монархии должно было вызвать в
массе чувство боязни ответственности за содеянное...
Революция, заканчивающаяся восстановлением старой
Династии, в сущности превращалась в бунт, за участие
в котором при изменившейся конъюнктуре могло
грозить возмездие».

Вечером 2 марта, после “нервного обмена мыслей» П.Н.
Милюкова, А.Ф. Керенского и Н.В. Некрасова, по
свидетельству первого, они «согласились, что будет
высказано при свидании только два мнения: Керенского
и мое (Милюкова. – С.Ф.) – и затем мы предоставим
выбор Великому Князю. При этом было условлено, что,
каково бы ни было его решение, другая сторона не
будет мешать и не войдет в правительство».
«После краткой дискуссии по моей инициативе, – писал
о том же событии А.Ф. Керенский, – было решено
предоставить Милюкову столько времени для
изложения его взглядов Великому Князю, сколько он
сочтет необходимым».
Что касается самого Великого Князя Михаила
Александровича, то он находился в Петербурге под

жестким контролем. Постоянной была его связь с
председателем Думы М.В. Родзянко. В конце дня 1
марта его посетил Великий Князь Николай Михайлович
и английский посол Джордж Бьюкенен.
Решение о встрече с Великим Князем было принято
думцами сразу же после того, как стало известно об
объявлении Манифеста Государя с отречением в пользу
Брата в целом ряде воинских частей, вопреки
намерениям временщиков.

3 МАРТА.
Петроград.

«Когда Родзянко, – свидетельствует А.Ф. КЕРЕНСКИЙ,
– вернулся в Думу после своего телефонного разговора
с Алексеевым, мы решили связаться с Великим Князем,
который, возвратившись из Гатчины, остановился у
княгини Путятиной в доме № 12 по Миллионной [...]
Было 6 утра, и никто не решился обезпокоить его в
столь ранний час. Но в такой ответственный момент
вряд ли стоило думать о соблюдении этикета, и я решил
сам позвонить домой княгине».
П.Н. МИЛЮКОВ: «Свидание с Великим Князем
состоялось на Миллионной, в квартире кн. Путятина.
Туда собрались члены правительства, Родзянко и
некоторые члены временного комитета. Гучков приехал

позже. Входя в квартиру, я столкнулся с Великим
Князем, и он обратился ко мне с шутливой фразой, не
очень складно импровизированной: “А что, хорошо ведь
быть в положении Английского короля. Очень легко и
удобно! А?” Я ответил: “Да, Ваше Высочество, очень
спокойно править, соблюдая конституцию”. С этим оба и
вошли в комнату заседания.
Родзянко занял председательское место и сказал
вступительную речь, – мотивируя необходимость отказа
от Престола! Он был уже очевидно распропагандирован
– отнюдь не в идейном смысле, конечно. После него в
том же духе говорил Керенский. За ним наступила моя
очередь. Я доказывал, что для укрепления нового
порядка нужна сильная власть – и что она может быть
такой только тогда, когда опирается на символ власти,
привычный для масс. Таким символом служит
монархия. Одно временное правительство, без опоры
на этот символ, просто не доживет до открытия
учредительного собрания. Оно окажется утлой ладьей,
которая потонет в океане народных волнений. Стране
грозит при этом потеря всякого сознания
государственности и полная анархия.
Вопреки нашему соглашению, за этими речами полился
целый поток речей – и все за отказ от Престола. Тогда,
вопреки страстному противодействию Керенского, я
просил слова для ответа – и получил его. Я был
страшно взволнован неожиданным согласием
оппонентов – всех политических мастей. Подошедший
Гучков защищал мою точку зрения, но слабо и вяло. К

этому моменту относится импрессионистское описание
Шульгина [...]
Я был поражен тем, что мои противники, вместо
принципиальных соображений перешли к запугиванию
Великого Князя. Я видел, что Родзянко продолжает
праздновать труса. Напуганы были и другие
происходящим. Все это было так мелко в связи с
важностью момента...
Я признавал, что говорившие, может быть, правы.
Может быть, участникам и самому Великому Князю
грозит опасность. Но мы ведем большую игру [sic!] за
всю Россию [sic!] – и мы должны нести риск, как бы
велик он ни был. Только тогда с нас будет снята
ответственность за будущее, которую мы на себя взяли.
И в чем этот риск состоит? Я был под впечатлением
вестей из Москвы, сообщенных мне только что
приехавшим оттуда полковником Грузиновым: в Москве
все спокойно и гарнизон сохраняет дисциплину. Я
предлагал немедленно взять автомобили и ехать в
Москву, где найдется организованная сила,
необходимая для поддержки положительного решения
Великого Князя. Я был уверен, что выход этот
сравнительно безопасен. Но если он и опасен – и если
положение в Петрограде действительно такое, то
все-таки на риск надо идти: это – единственный выход.
Эти мои соображения очень оспаривались
впоследствии.
Я, конечно, импровизировал. Может быть, при согласии,
мое предложение можно было бы видоизменить,

обдумать. Может быть, тот же Рузский отнесся бы иначе
к защите нового Императора, при нем же
поставленного, чем к защите старого... Но согласия не
было; не было охоты обсуждать дальше. Это и повергло
меня в состояние полного отчаяния...
Керенский, напротив, был в восторге.
Экзальтированным голосом он провозгласил: “Ваше
Высочество, вы – благородный человек! Теперь везде
буду говорить это!”
Великий Князь, все время молчавший, попросил
несколько минут для размышления. Уходя, он
обратился с просьбой к Родзянко поговорить с ним
наедине. Результат нужно было, конечно, предвидеть.
Вернувшись к депутации, он сказал, что принимает
предложение Родзянки. Отойдя ко мне в сторону, он
поблагодарил меня за “патриотизм”, но... и т.д.»

Великий Князь Михаил Александрович.

А.Ф. КЕРЕНСКИЙ: «В 11.00 4 (в действительности 3-го.
– С.Ф.) марта началась наша встреча с Великим Князем
Михаилом Александровичем. Ее открыли Родзянко и
Львов, кратко изложившие позицию большинства. Затем
выступил Милюков, который в пространной речи
использовал все свое красноречие, чтобы убедить

Великого Князя занять Трон. К большому раздражению
Михаила Александровича Милюков попросту тянул
время в надежде, что разделявшие его взгляды Гучков и
Шульгин, вернувшись из Пскова поспеют на встречу и
поддержат его. Затея Милюкова увенчалась успехом,
ибо они и впрямь подошли к концу его выступления. Но
когда немногословного Гучкова попросили высказать
свою точку зрения, он сказал: “Я полностью разделяю
взгляды Милюкова”. Шульгин и вовсе не произнес ни
слова.
Наступило короткое молчание, и затем Великий Князь
сказал, что он предпочел бы побеседовать в частном
порядке с двумя из присутствующих. Председатель
Думы, в растерянности бросив взгляд в мою сторону,
ответил, что это невозможно, поскольку мы решили
участвовать во встрече как единое целое. Мне
подумалось, что коль скоро брат Царя готов принять
столь важное решение, мы не можем отказать ему в его
просьбе. Что я и сказал. Вот каким образом я “повлиял”
на выбор Великого Князя. Снова воцарилась тишина.
От того, кого выберет для разговора Великий Князь,
зависело, каким будет его решение. Он попросил
пройти с ним в соседнюю комнату Львова и Родзянко.
Когда они вернулись, Великий Князь Михаил
Александрович объявил, что примет Трон только по
просьбе учредительного собрания, которое обязалось
созвать временное правительство.
Вопрос был решен: монархия и Династия стали
атрибутом прошлого. С этого момента Россия, по сути

дела, стала республикой, а вся верховная власть –
исполнительная и законодательная – впредь до созыва
учредительного собрания переходила в руки
временного правительства».
Французский посол Морис ПАЛЕОЛОГ: «Вот, по словам
одного из присутствовавших, подробности совещания, в
результате которого Великий Князь Михаил
Александрович подписал свое временное отречение.
Собрались в десять часов утра в доме князя Павла
Путятина, № 12, по Миллионной. Кроме Великого Князя
и его секретаря Матвеева, присутствовали: князь Львов,
Родзянко, Милюков, Некрасов, Керенский, Набоков,
Шингарев и барон Нольде; к ним присоединились около
половины десятого Гучков и Шульгин, прямо прибывшие
из Пскова.
Лишь только открылось совещание, Гучков и Милюков
смело заявили, что Михаил Александрович не имеет
права уклоняться от ответственности верховной власти.
Родзянко, Некрасов и Керенский заявили, напротив, что
объявление нового Царя разнуздает революционные
страсти и повергнет Россию в страшный кризис; они
приходили к выводу, что вопрос о монархии должен
быть оставлен открытым до созыва учредительного
собрания, которое самостоятельно решит его. Тезис
этот защищался с такой силой и упорством, в
особенности Керенским, что все присутствующие, кроме
Гучкова и Милюкова, приняли его. С полным
самоотвержением Великий Князь сам согласился с ним.
Гучков сделал тогда последнее усилие. Обращаясь

лично к Великому Князю, взывая к его патриотизму и
мужеству, он стал ему доказывать необходимость
немедленно явить русскому народу живой образ
народного вождя:
– Если вы боитесь, Ваше Высочество, немедленно
возложить на себя бремя Императорской Короны,
примите, по крайней мере, верховную власть в качестве
“Регента Империи на время, пока не занят Трон”, или,
что было бы еще более прекрасным, титулом в
качестве “Протектора народа”, как назывался Кромвель.
В то же время вы могли бы дать народу торжественное
обязательство сдать власть учредительному собранию,
как только кончится война.
Эта прекрасная мысль, которая могла еще все спасти,
вызвала у Керенского припадок бешенства, град
ругательств и угроз, которые привели в ужас всех
присутствовавших. Среди этого всеобщего смятения
Великий Князь встал и объявил, что ему нужно
несколько мгновений подумать одному, и направился в
соседнюю комнату. Но Керенский одним прыжком
бросился к нему, как бы для того, чтобы перерезать ему
дорогу:
– Обещайте мне, Ваше Высочество, не советоваться с
вашей супругой.
Он тотчас подумал о честолюбивой графине Брасовой,
имеющей безграничное влияние на мужа. Великий
Князь ответил, улыбаясь:

– Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги
сейчас здесь нет; она осталась в Гатчине.

Великий Князь Михаил Александрович и графиня Н.С.
Брасова. Париж 1913 г.

Через пять минут Великий Князь вернулся в салон.
Очень спокойным голосом он объявил:
– Я решил отречься.
Керенский, торжествуя, закричал:

– Ваше Высочество, вы – благороднейший из людей!
Среди остальных присутствовавших, напротив,
наступило мрачное молчание; даже те, которые
наиболее энергично настаивали на отречении, как князь
Львов и Родзянко, казались удрученными только что
совершившимся, непоправимым. Гучков облегчил свою
совесть последним протестом:
– Господа, вы ведете Россию к гибели; я не последую за
вами на этом гибельном пути.
После этого Некрасов, Набоков и барон Нольде
средактировали акт временного и условного отречения.
Михаил Александрович несколько раз вмешивался в их
работу и каждый раз для того, чтобы лучше
подчеркнуть, что его отказ от Императорской Короны
находится в зависимости от позднейшего решения
русского народа, предоставленного учредительным
собранием.

Николай Виссарионович Некрасов (1879–1940) –
инженер, лидер левого крыла кадетской партии,
депутат III и IV Государственных дум, один из
руководителей Земгора. Масон. Член Верховного
совета Великого Востока народов России, секретарь
Верховного совета (1915). Совместно с Гучковым
участвовал в попытке организации дворцового
переворота. Товарищ председателя Государственной
думы (5.11.1916). После переворота министр путей
сообщения (2.3.1917), заместитель

министра-председателя (8.7.1917). Заместитель
председателя и министр финансов (24.7.1917). После
октябрьского переворота активного участия в
борьбе против большевиков не принимал. Под
фамилией Голгофский работал в кооперации. Опознан
и арестован (1921). После встречи с Лениным
отпущен (май 1921). Работал в биржевом комитете и
потребкооперации. Несколько раз арестовывался. В
последний раз в 1939 г. по обвинению покушения на
жизнь Ленина в 1918 г. Расстрелян.

Наконец он взял перо и подписал. В продолжение всех
этих долгих и тяжелых споров Великий Князь ни на
мгновенье не терял своего спокойствия и своего
достоинства. До тех пор его соотечественники невысоко
его ценили; его считали человеком слабого характера и
ограниченного ума. В этот исторический момент он был
трогателен по патриотизму, благородству и
самоотвержению. Когда последние формальности были
выполнены, делегаты исполнительного комитета не
могли удержаться, чтобы не засвидетельствовать ему,
какое он оставил в них симпатичное и почтительное
воспоминание. Керенский пожелал выразить общее
чувство лапидарной фразой, сорвавшейся с его губ в
театральном порыве:
– Ваше Высочество! Вы великодушно доверили нам
священный сосуд вашей власти. Я клянусь вам, что мы
передадим его учредительному собранию, не пролив из
него ни одной капли».

Отказ Великого Князя Михаила Александровича от
восприятия власти.

В.В. ШУЛЬГИН: «Посредине [...] в большом кресле
сидел офицер – моложавый, с длинным худым лицом...
Это был Великий Князь Михаил Александрович,
которого я никогда раньше не видел. Вправо и влево от

него на диванах и креслах – полукругом [...]: вправо –
Родзянко, Милюков и другие, влево – князь Львов,
Керенский, Некрасов и другие. Эти другие были:
Ефремов, Ржевский, Бубликов (вместо него был
Лебедев. – С.Ф.), Шидловский, Владимир Львов,
Терещенко, кто еще, не помню (М.А. Караулов и П.В.
Годнев. – С.Ф.). Гучков и я сидели напротив, потому что
пришли последними...
Это было вроде как заседание... Великий Князь как бы
давал слово, обращаясь то к тому, то к другому [...]
Говорили о том: следует ли Великому Князю принять
Престол или нет... Я не помню всех речей. Но я помню,
что только двое высказались за принятие Престола. Эти
двое были: Милюков и Гучков [...]
Головой – белый как лунь, сизый лицом (от
безсонницы), совершенно сиплый от речей в казармах и
на митингах, он не говорил, а каркал хрипло...
– Если вы откажетесь... Ваше Высочество... будет
гибель. Потому что Россия... Россия теряет... свою ось...
Монарх... это – ось... Единственная ось страны... Масса,
русская масса, вокруг чего... вокруг чего она соберется?
Если вы откажетесь... будет анархия... хаос... кровавое
месиво [...]
Керенский говорил:
– Ваше Высочество... Мои убеждения –
республиканские. Я против монархии [...] Павел
Николаевич Милюков ошибается. Приняв Престол, вы

не спасете России... Наоборот... Я знаю настроение
массы... рабочих и солдат... Сейчас резкое
недовольство направлено именно против Монархии...
Именно этот вопрос будет причиной кровавого
развала... И это в то время... когда России нужно полное
единство... Пред лицом внешнего врага... начнется
гражданская, внутренняя война. И поэтому я
обращаюсь к Вашему Высочеству... как русский к
русскому. Умоляю вас во имя России принести эту
жертву!.. Если это жертва... Потому что с другой
стороны... я не вправе скрыть здесь, каким опасностям
вы лично подвергаетесь в случае решения принять
Престол... Во всяком случае... я не ручаюсь за жизнь
Вашего Высочества [...]
Великий Князь встал... Тут стало еще виднее, какой он
высокий, тонкий и хрупкий... Все поднялись.
– Я хочу подумать полчаса...
Подскочил Керенский.
– Ваше Величество, мы просим Вас... чтобы Вы приняли
решение наедине с Вашей совестью... не выслушивая
кого-либо из нас... отдельно...
Великий Князь кивнул ему головой и вышел в соседнюю
комнату [...] Великий Князь позвал к себе Родзянко.
Против этого почему-то Керенский не протестовал. [...]
Великий Князь вышел... Это было около двенадцати
часов дня... Мы поняли, что настала минута. Он дошел
до середины комнаты. Мы столпились вокруг него. Он

сказал: “При таких условиях я не могу принять
Престола, потому что...” Он не договорил, потому что...
потому что заплакал [...]
Великий Князь ушел к себе. Стали говорить о том, как
написать отречение. Некрасов показал мне набросок,
им составленный. Он был очень плох. Кажется,
поручили Некрасову, Керенскому и мне его улучшить.
Милюков объяснил мне, что накануне комитет
Государственной думы признал необходимым под
давлением слева в той или иной форме упомянуть об
учредительном собрании. [...] Скоро вызвали Набокова
и Нольде. Они, собственно, и обработали более или
менее записку Некрасова, потому что Некрасов и
Керенский то уходили, то приходили.

Барон Борис Эммануилович Нольде (1876–1948) –
юрист и дипломат, член кадетской партии. Масон.
Выехал в эмиграции. Скончался в Лозанне
(Швейцария).

Керенский все торопил, утверждая, что положение
очень трудное. Однако он же и затевал споры.
Особенно долго спорили о том, кто поставил временное

правительство: Государственная ли дума или “воля
народа”? Керенский потребовал от имени совета
рабочих и солдатских депутатов, чтобы была включена
воля народа. Ему указывали, что это неверно, потому
что правительство образовалось по почину комитета
Государственной думы. [...] Наконец примирились на
том, что было “волею народа, по почину
Государственной думы”, но в окончательном тексте
“воля народа” куда-то исчезла. Как это случилось, не
помню.
Наконец составили и передали Великому Князю. В это
время в детской оставались Набоков, Нольде и я. Через
некоторое время секретарь Великого Князя, не помню
его фамилии [А.С. Матвеев; по словам В.Д. Набокова,
он был сторонником отречения, а Великий Князь ему
“очень доверял”. – С.Ф.], высокий, плотный блондин,
молодой, в земгусарской форме, принес текст обратно.
Он передал, что Великий Князь всюду просит
употреблять от его лица местоимение “я”, а не “мы” (у
нас всюду было “мы”), потому что Великий Князь
считает, что он Престола не принял, Императором не
был, а потому не должен говорить – “мы”. Во-вторых, по
этой же причине, вместо слова “повелеваем”, как мы
написали, – употребить слово “прошу”. И наконец,
Великий Князь обратил внимание на то, что нигде в
тексте нет слова “Бог”, а таких актов без упоминания
Имени Божия не бывает. Все эти указания были
выполнены, и текст переделан. Снова передали
Великому Князю, и на этот раз он его одобрил. Набоков
сел на детскую парту переписывать набело. [...]

Там, в соседней комнате, писали отречение Династии.
Великий Князь так и понимал. Он сказал мне: “Мне
очень тяжело... Меня мучает, что я не мог
посоветоваться со своими. Ведь брат отрекся за себя...
А я, выходит так, отрекаюсь за всех...” (Верные
политике изоляции Великого Князя Михаила от
“опасных влияний”, временщики-масоны даже
телеграмму Брата не доставили ему. – С.Ф.)
Это было часов около четырех дня [...] К сожалению, от
меня совершенно ускользает самая минута подписания
отречения... Я не помню, как это было. Помню только
почему-то, что Набоков взял себе на память перо,
которым подписал Михаил Александрович. И помню,
что появившийся к этому времени Керенский умчался
стремглав в типографию (кто-то еще раз сказал, что
могут каждую минуту “ворваться”). Через полчаса по
всему городу клеили плакаты: “Николай отрекся в
пользу Михаила. Михаил отрекся в пользу народа”».
П.Н. МИЛЮКОВ: «В квартире на Миллионной
приглашенные нами юристы, Набоков и Нольде, писали
акт отречения. О незаконности Царского отречения,
конечно, не было и речи, – да, я думаю, они и сами еще
не знали об этом. Отказ Михаила был мотивирован
условно: “Принял я твердое решение в том лишь случае
воспринять верховную власть, если такова будет воля
великого народа нашего”, выраженная учредительным
собранием. Таким образом, форма правления все же
оставалась открытым вопросом. Что касается
временного правительства, тут было подчеркнуто

отсутствие преемства власти от монарха, и Великий
Князь лишь выражал просьбу о подчинении
правительству, “по почину Государственной думы
возникшему и облеченному всей полнотой власти”. В
этих двусмысленных выражениях заключалась
маленькая уступка Родзянке: ни “почина” Думы, как
учреждения, ни тем более “облечения” [...] не было».
В.Д. НАБОКОВ: «Я пришел на Миллионную, должно
быть, в третьем часу. На лестнице дома № 12 стоял
караул Преображенского полка. [...] На мой вопрос,
зачем меня просили придти, кн. Львов сказал, что нужно
составить акт отречения Михаила Александровича.
Проект такого акта набросан Некрасовым, но он не
закончен и не вполне удачен, – а так как все страшно
устали и больше не в состоянии думать, не спав всю
ночь, то меня и просят заняться этой работой. Тут же он
передал мне черновик Некрасова, сохранившийся до
настоящего времени в моих бумагах, вместе с
окончательно установленным текстом. [...] Я тотчас же
остановился на мысли попросить содействие такого
тонкого и осторожного специалиста по
государственному праву, как бар. Б.Э. Нольде. С
согласия кн. Львова, я позвонил к нему, он оказался
поблизости, в Министерстве иностранных дел, и пришел
через 1/4 часа. Нас поместили в комнате дочери кн.
Путятина. К нам же присоединился В.В. Шульгин. Текст
отречения и был составлен нами втроем, с сильным
видоизменением некрасовского черновика.

Чтобы покончить с внешней историей составления,
скажу, что после окончания нашей работы,
составленный текст был мною переписан и через
Матвеева представлен Великому Князю. Изменения, им
предложенные (и принятые), заключались в том, что
было сделано (первоначально отсутствовавшее)
указание на Бога и в обращении к населению словом
“прошу” было заменено проектированное нами
“повелеваю”. Вследствие таких изменений, мне
пришлось еще раз переписать исторический документ.
В это время было около шести часов вечера.
Приехал М.В. Родзянко. Вошел и Вел. Князь, который
при нас подписал документ. Он держался несколько
смущенно – как-то сконфуженно. Я не сомневаюсь, что
ему было очень тяжело, но самообладание он сохранял
полное, и я, признаться, не думал, чтоб он вполне
отдавал себе отчет в важности и значении
совершаемого акта. Перед тем, как разойтись, он и М.В.
Родзянко обнялись и поцеловались, причем Родзянко
назвал его благороднейшим человеком.

Владимiр Дмитриевич Набоков (1869–1929) – юрист,
один из лидеров партии кадетов, масон. Управляющий
делами Временного правительства. Погиб в Берлине
во время покушения на П.Н. Милюкова, которому
русские монархисты мстили за клевету на
Императрицу.

Для того, чтобы найти правильную форму для акта об
отречении, надо было предварительно решить ряд
преюдициальных вопросов. Из них первым являлся
вопрос, связанный с внешней формой акта. Надо ли
было считать, что в момент его написания Михаил
Александрович уже был Императором, и что акт
является таким же актом отречения, как и документ,
подписанный Николаем II? Но, во-первых, в случае
решения вопроса в положительном смысле, отречение
Михаила могло вызвать такие же сомнения
относительно прав других членов Императорской
Фамилии, какие, в сущности, вытекали и из отречения
Николая II. С другой стороны, этим санкционировалось
бы неверное предположение Николая II, будто он
вправе был сделать Михаила Императором. Таким
образом, мы пришли к выводу, что создавшееся
положение должно быть трактуемо так: Михаил
отказывается от принятия верховной власти. К этому,
собственно, должно было свестись юридически ценное
содержание акта.
Но по условиям момента, казалось необходимым, не
ограничиваясь его отрицательной стороной,
воспользоваться этим актом для того, чтобы – в глазах
той части населения, для которой он мог иметь
серьезное нравственное значение – торжественно
подкрепить полноту власти вр. правительства и
преемственную связь его с Госуд. думой. Это и было
сделано в словах “вр. правительству, по почину
Государственной думы возникшему и облеченному всей
полнотой власти”. Первая часть формулы дана

Шульгиным, другая мною. Опять-таки, с юридической
точки зрения можно возразить, что Михаил
Александрович, не принимая верховной власти, не мог
давать никаких обязательных и связывающих указаний
насчет пределов и существа власти вр. правительства.
Но, повторяю, мы в данном случае не видели центра
тяжести в юридической силе формулы, а только в ее
нравственно-политическом значении. И нельзя не
отметить, что акт об отказе от Престола, подписанный
Михаилом, был единственным актом, определившим
объем власти вр. правительства и вместе с тем
разрешившим вопрос о формах его функционирования,
– в частности (и главным образом) вопрос о
дальнейшей деятельности законодательных
учреждений. Как известно, в первой декларации вр.
правительства оно говорило о себе, как о “кабинете”, и
образование этого кабинета рассматривалось как
“более прочное устройство исполнительной власти”.
Очевидно, при составлении этой декларации было еще
неясно, какие очертания примет временный
государственный строй. С момента акта отказа
считалось установленным, что вр. правительству
принадлежит в полном объеме и законодательная
власть. Между тем еще накануне в составе вр.
правительства поднимался (по словам Б.Э. Нольде)
вопрос об издании законов и принятии финансовых мер
в порядке ст. 87 осн. зак. Может показаться странным,
что я так подробно останавливаюсь на содержании акта
об отказе. Могут сказать, что акт этот не произвел
большого впечатления на население, что он был скоро

забыт, заслонен событиями. Может быть, это и так. Но
все же несомненно, что с более общей исторической
точки зрения акт 3 марта имел очень большое значение,
что он является именно историческим актом, и что
значение его, может быть, еще скажется в будущем».
Продолжение следует.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/189216.html

«МАРТОВСКИЕ ИДЫ» СЕМНАДЦАТОГО ГОДА (5)

Об «отречении» Императора Николая II и отказе от
восприятия власти, подписанном 3 марта Великим
Князем Михаилом Александровичем русский
писатель и историк-эмигрант И.П. ЯКОБИЙ писал:
«Невозможно, конечно. допустить мысль, чтобы это
родившееся из-под пера трех редакторов
нагромождение юридических и логических
нелепостей – было результатом простого

невежества. Самая научная квалификация, по
крайней мере двух из трех составителей, устраняет
подобное предположение, да и главный автор
документа Набоков в своих воспоминаниях очень
настаивает на тщательности, с которой он был
продуман.

В чем заключается смысл акта? Ведь было
совершенно очевидно, что учредительное собрание,
созванное под давлением правительства
государственного переворота, никогда не признает
прав Великого Князя. Итак, его условный отказ был, в
действительности, замаскированным отречением.

Но для чего гг. Набокову, Нольде, Шульгину и их
хозяевам нужен был этот лицемерный обман? Цель
здесь совершенно ясна: если бы Великий Князь
Михаил Александрович, или точнее Император
Михаил II, формально отрекся от Престола, то,
согласно Основным Государственным законам,
право на Престол автоматически перешло бы к
следующему по старшинству Представителю
Императорского Дома; отрекись и он, право это
переходило бы последовательно к другим
представителям Династии, и среди них могло
оказаться лицо менее покладистое, чем Великий
Князь Михаил Александрович. Этого ни в коем
случае допустить не хотели.

Нужно было, по указу Якова Шиффа и Ко, положить
вообще конец Монархии в России, и потому одного
отречения Великого Князя Михаила Александровича
было недостаточно. Но, не отрекаясь от Престола, а
лишь временно отказываясь от “восприятия”
верховной власти, Великий Князь парализовал на
неопределенный срок всякую возможность не только
реставрации, но хотя бы предъявления другим лицом
права на Престол, который вакантным еще не мог
почитаться.

С другой стороны в акте заключалось указание на
недействительность существующих основных
законов – что превышало права не только Великого
Князя, но и царствующего Монарха, – и впервые
признавалась законная власть самозванного
временного правительства. Не следует,
действительно, забывать, что официально до сих
пор шла речь об ответственном министерстве, и что
первый его председатель, кн. Львов, был назначен
Высочайшим указом.

Об этом в акте Великого Князя нет ни слова; под
эгидой Члена Царствующего Дома законное все же
Правительство Львова превращается в
революционное; цепь Престолонаследия
прерывается, основные законы отменяются, и самый
акт, подписанный Великим Князем, является
свидетельством о смерти Императорской России.

Кому это было нужно? Чье приказание исполняли
наемные перья, написавшие этот преступный
документ? Как мог согласиться на него Великий
Князь Михаил Александрович?»

Обложка первого издания книги Ивана Павловича
Якобия (1879–1964) «Император Николай II и
революция», вышедшая в Таллине в 1938 г.

Думается, что решающим аргументом для Великого
Князя послужила неприкрытая угроза.

Полковник Борис Владимiрович НИКИТИН
(1883–1943), с марта 1917 г. исполнявший должность
начальника контрразведки Петроградского военного
округа, из беседы с Михаилом Александровичем
вынес буквально следующее: «...Родзянко, кн. Львов
и все остальные стремились добиться его отказа от
Престола, указывая, что в противном случае все
офицеры и члены Дома Романовых будут
немедленно вырезаны в Петрограде».

Подтверждение этому находим в словах М.В.
РОДЗЯНКО: «Для нас было совершенно ясно, что
Великий Князь процарствовал бы всего несколько
часов, и немедленно произошло бы огромное
кровопролитие в стенах столицы, которое положило
бы начало общегражданской войне. Для нас было
ясно, что Великий Князь был бы немедленно убит и с
ним все сторонники его, ибо верных войск уже тогда
в своем распоряжении он не имел и поэтому на
вооруженную силу опереться бы не мог. Великий
Князь Михаил Александрович поставил мне ребром

вопрос, могу ли я ему гарантировать жизнь, если он
примет Престол, и я должен был ему ответить
отрицательно».

Для лучшего понимания ситуации следует привести
также слова А.Ф. КЕРЕНСКОГО из газеты «Утро
России» того времени (8 марта 1917 г.): «Акт
отречения Михаила Александровича мы решили
обставить всеми гарантиями, но так, чтобы
отречение носило свободный характер».

Поддержавшие переворот войска на улицах
Петрограда.

Оба акта были опубликованы одновременно 5 марта
в «Вестнике временного правительства».

«После известия об отказе Михаила
Александровича, – писал генерал-майор Д.Н.
ДУБЕНСКИЙ, – не только среди лиц, окружавших
Государя, но и среди всей Ставки не было уже почти
никаких надежд на то, что Россия сможет вести войну
и продолжать сколько-нибудь правильную
государственную жизнь. Надежда, что
“учредительное собрание” будет правильно созвано
и утвердит Царем Михаила Александровича, была
очень слаба и в нее почти никто не верил. Прав был
К.Д. Нилов, говоря, что Михаил Александрович не
удержится и за сим наступит всеобщий развал».

Генерал-майор Дмитрий Николаевич Дубенский
(1857–1923) – военный писатель и издатель.
Состоял генералом для особых поручений при
Главном управлении государственного
коннозаводства (1912); с 1915 г. член его
совета. Издатель «Летописи войны с Японией»,
«Летописи Великой войны», «Истории России в
картинах», «Царствование Дома Романовых»,
исторических брошюр. Секретарь редакции
«Русского инвалида». Редактор-издатель

газеты для армии и народа «Русское чтение». В
1914-1917 гг. издавал журнал «Летопись войны».
В 1915 г. получил задание описать деяния
Императора Николая II во время Великой войны,
напечатав четыре выпуска издания «Его
Императорское Величество Государь
император Николай Александрович в
Действующей армии», охватывавших период с
начала войны вплоть до февраля 1916 г. Состоя
в Свите в качестве историографа, сопровождал
Государя. Автор воспоминаний «Как произведен
переворот в России» (Русская летопись. Кн. 3.
Париж. 1922). Во время гражданской войны
служил в Харьковском коннозаводстве
Вооруженных сил Юга России (1919). Скончался в
Висбадене (Германия).

Характерно, что так никогда не был опубликован
Манифест Государя о создании правительства,
ответственного перед законодательной властью,
подписанный в Пскове 2 марта два ночи, а также Его
прощальный приказ войскам, лично написанный
Государем поздно вечером 7 марта.

«Этот последний приказ Государя, –
свидетельствовал очевидец событий, подполковник
В.М. ПРОНИН, – дошел до Штабов Армий и только
кое-где до штабов корпусов и дивизий (Румынский
фронт), ибо, получив копию этого приказа, военный

министр Гучков экстренной телеграммой в Штабы
Фронтов, помимо Ставки, воспретил дальнейшую
передачу приказа в войска. И таким образом Армия
не услышала прощального слова Императора, не
услышала Его последнего привета».

А вот как оценивал воздействие мартовских актов на
народ князь С.Е. ТРУБЕЦКОЙ: «Когда Государь
отрекся от Престола в пользу Великого Князя
Михаила Александровича, отречение это не было
еще отказом от монархии. Более того, мне кажется,

что защита монархического принципа при
восшествии на Престол Михаила Александровича
была бы легче, чем защита его при Государе, если
бы он не отрекся от Престола. Революционной
пропаганде удалось сильно подорвать престиж
Государыни Александры Феодоровны и, отчасти,
самого Государя, но это были, скорее, удары по их
личному престижу, а не по престижу самой Царской
Власти. [...]

Конечно, отречение Государя не только за себя, но и
за своего сына было явно противозаконно, и, при
отречении Государя, законные права на Престол
переходили к Великому Князю Алексею Николаевичу.
Но строгий легитимизм мало свойственен русскому
народу, и переход власти от Государя к Его брату не
показался бы незаконным широким массам
населения.

В сущности, дело было в том, чтобы Михаил
Александрович немедленно принял передаваемую
ему Императорскую Корону. Он этого не сделал. Бог
ему судья, но его отречение по своим последствиям
было куда более грозно, чем отречение Государя, –
это был уже отказ от монархического принципа.

Отказаться от восшествия на Престол Михаил
Александрович имел законное право (имел ли он на

это нравственное право – другой вопрос!), но в
своем акте отречения он, совершенно беззаконно, не
передал Российской Императорской Короны
законному преемнику, а отдал ее... Учредительному
собранию. Это было ужасно!

Отречение Государя Императора наша армия
пережила сравнительно спокойно, но отречение
Михаила Александровича, отказ от монархического
принципа вообще – произвел на нее ошеломляющее
впечатление: основной стержень был вынут из
русской государственной жизни; короткое время, по
силе инерции, все оставалось как будто на месте, но
скоро все развалилось. [...]

С этого времени на пути революции уже не было
серьезных преград. Не за что было зацепиться
элементам порядка и традиции. Все переходило в
состояние безформенности и разложения. Россия
погружалась в засасывающее болото грязной и
кровавой революции».

Князь Сергей Евгеньевич Трубецкой (1890–1949)
– русский философ. После революции остался в
России. Не раз арестовывался чекистами, пока в
1922 г. не выехал за границу на одном из
«философских пароходов». Сотрудничал с
Русским Общевоинском Союзом. Скончался в
Кламаре (Франция).

Оценки князя косвенно подтверждал и Сам
ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ II. Узнав о решении Брата,
он оставил в дневнике следующую запись: «3-го
марта. Пятница. [...] В 8.20 прибыл в Могилев. [...] В 9
1/2 перебрался в дом. Алексеев пришел с
последними известиями от Родзянко. Оказывается
Миша отрекся. Его манифест кончается
четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев
Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил
его подписать такую гадость!»

Тот же мотив звучит и в Его словах, высказанных в
беседе 4 марта с Великим Князем Александром
Михайловичем, прибывшим в Ставку с
Императрицей-Матерью: «Его спокойствие
свидетельствовало о том, что Он твердо верил в
правильность принятого Им решения, хотя и упрекал
Своего Брата Михаила Александровича за то, что он
своим отречением оставил Россию без Императора.
“Миша не должен был этого делать, – наставительно
закончил Он. – Удивляюсь, кто дал ему такой
странный совет”».

Подписанный Императором акт,
интерпретированный временщиками в качестве
«Высочайшего Манифеста».

В.Д. НАБОКОВ (1918): «Наши Основные законы не
предусматривали возможности отречения
Царствующего Императора и не устанавливали

никаких правил, касающихся Престолонаследия в
этом случае. Но, разумеется, никакие законы не
могут устранить или лишить значения самый факт
отречения, или помешать ему. Это есть именно факт,
с которым должны быть связаны известные
юридические последствия... И так как, при таком
молчании Основных законов, отречение имеет то же
самое значение, как смерть, то очевидно, что и
последствия его должны быть те же, т.е. – Престол
переходит к законному Наследнику.

Отрекаться можно только за самого себя. Лишать
Престола то лицо, которое по закону имеет на него
право, – будь то лицо совершеннолетний или
несовершеннолетний, – отрекающийся Император не
имеет права. Престол Российский – не частная
собственность, не вотчина Императора, которой Он
может распоряжаться по своему произволу.

Основываться на предполагаемом согласии
Наследника также нет возможности, раз этому
Наследнику не было еще полных 13-ти лет. Во
всяком случае, даже если бы это согласие было
категорически выражено, оно подлежало бы
оспариванию, здесь же его и в помине не было.

Поэтому передача Престола Михаилу была актом
незаконным. Никакого юридического титула для

Михаила она не создавала. Единственный законный
исход заключался бы в том, чтобы последовать тому
же порядку, какой имел бы место, если бы умер
Николай II. Наследник сделался бы Императором, а
Михаил – регентом. [...]

Несомненно, что Николай II сам (едва ли
сознательно) сделал наибольшее для того, чтобы
затруднить и запутать создавшееся положение. [...]
Принятие Михаилом Престола было бы, таким
образом, как выражаются юристы, ab initio vitiosum, с
самого начала порочным».

Отказ Великого Князя Михаила Александровича от
восприятия власти, превращенный
взбунтовавшимися депутатами Думы в
«Манифест».

Сенатор Н.Н. КОРЕВО в 1922 г. книжке
«Императорский Всероссийский Престол» писал: «В

марте 1917 года преемство Верховной
Императорской Власти было прервано. Под
давлением революционного насилия, которому были
чужды широкие народные массы, и под гнетом
военной измены, состоялся 2 марта (3 часа дня) акт,
в котором Государь Император Николай
Александрович, желая избегнуть гражданской войны
в тяжелую эпоху войны с врагом внешним отрекся
от Престола и сложил с Себя Верховную Власть.

Акт 2 марта имеет вид телеграммы в Ставку,
начальнику Штаба. Как указано выше, Основные
Законы не содержат правила, которое говорило бы о
праве Самого Императора на отречение. Если же и
признать это право за Царствующим Императором в
порядке толкования закона Самим Императором, то
прецептивные законы о наследии Престола
допускают лишь отречение за Себя, а не за
Наследника.

Между тем, минуя законного, объявленного в
Манифесте 30 июля 1904 года Наследника Престола,
малолетнего Цесаревича Алексея Николаевича,
Государь Император передал Престол Брату,
Великому Князю Михаилу Александровичу, не
удостоверясь в его на то согласии.

По Основным Законам Империи Великий Князь
Михаил Александрович мог стать Наследником
Престола только в случае смерти Цесаревича
Алексея Николаевича или в случае
самостоятельного и личного отречения Цесаревича
от права на Престол, которое могло бы состояться
лишь по достижении им совершеннолетия (т.е. 16
лет).

Восшедший, в силу акта 2 марта, на Престол
Великий Князь Михаил Александрович, хотя и
отказался 3 марта 1917 года от восприятия
Верховной Власти, впредь до установления в
учредительном собрании образа правления и новых
основных законов Государства Российского, но от
Престола expressis verbis не отказался, признал за
собою непосредственное, помимо Законного
Наследника, право на преемство Престола и дал
санкцию на созыв учредительного собрания.

Согласие Михаила Александровича восприять
Верховную Власть лишь в случае, если такова будет
выраженная учредительным собранием воля народа,
и, следовательно, отказ от немедленного,
сопряженного со вступлением на Престол, как того
требует статья 53, восприятия Верховной Власти, –
является также полным нарушением Основных
Законов.

Николай Николаевич Корево (1860–1935) – сенатор
(1916) с производством в тайные советники,
гофмейстер Высочайшего Двора (1914). Состоя
членом Особого совещания по делам Великого
Княжества Финляндского, редактировал изданный
затем перевод на русский язык всего

законодательного корпуса этой части Империи.
После революции эмигрировал во Францию.
Скончался в Париже.

Став Императором, Михаил Александрович имел
право отречься от права на Престол, если признать
это право за ним, так же, как мы признали его за
Императором Николаем II; в качестве же Великого
Князя (а не Императора), Михаил Александрович уже
не мог осуществить отречения, ибо после трех часов
дня 2 марта некому было утверждать и обращать в
закон его отречение.

Он мог отказаться восприять Престол и требовать
восстановления прав на Престол Цесаревича
Алексея Николаевича. Но, признавая право
Императора Николая II отречься не только за себя,
но и за сына, и передать Престол ему, Михаилу
Александровичу, он не имел права, не отрекаясь, в
качестве Императора, от Престола, отказываться
лишь от восприятия Верховной Власти, с передачей
ее временному правительству.

Подписание им Акта, столь резко нарушающего
Основные Законы, объясняется тем же

революционным насилием и тою же изменою, какие
накануне вызвали Акт 2 марта.

Эти Акты революционного времени имели для
дальнейших судеб России решительное и
первостепенное значение. Являя полное нарушение
учрежденного Основными Государственными
Законами порядка, они не могут быть
рассматриваемы легитимистом иначе, как с точки
зрения свершившегося факта.

Силою факта же, еще до переворота в октябре 1917
года, сметено было то временное правительство, по
почину Государственной думы возникшее, коему
подчиниться призывал Великий Князь Михаил
Александрович и, в Приказе по армии, 8 марта 1917
года № 311, отрекшийся Император; установилось
новое временное правительство, в котором из
членов первого осталось очень мало лиц.

Утратилось, таким образом, и преемство
революционного временного правительства.
Сметено было затем и учредительное собрание, и
возник факт Российской социалистической
федеративной советской республики.

Для возвращения Государства Российского к
законной жизни следует вернуться на законную почву
и, отринув появившиеся под насилием революции
противные Основным Законам и неправильно
именуемые манифестами акты и документы,
восстановить законное преемство Законной
Верховной Власти, чтобы с нею во главе, под сению
Церкви Православной, Россия могла, предав
всепрощающему забвению события последних лет,
возобновить то быстрое шествие по пути
внутреннего прогресса и внешнего могущества,
которое пугало наших явных и тайных врагов и
которое, им на пользу, пресекла развалившая нашу
Родину революция».

Обложка вышедшей в 1922 г. в Париже под эгидой
«Общества объединения русских в Ницце» книги
Н.Н. Корево «Императорский Всероссийский
Престол. Наследование Престола по Основным
Государственным Законам. Справка по некоторым
вопросам, касающимся Престолонаследия».

Профессор М.В. ЗЫЗЫКИН (1924): «Когда
Император Николай II 2 марта 1917 г. отрекся за себя
от Престола, то акт этот юридической квалификации
не подлежит и может быть принят только как факт в
результате революционного насилия. [...]

Так как право на наследование Престола вытекает из
закона и есть право публичное, то есть прежде всего
обязанность, то никто, и в том числе Царствующий
Император, не может существующих уже прав
отнять, и таковое его волеизъявление юридически не
действительно; таким образом, отречение Государя
Императора Николая II за Своего Сына Вел. Кн.
Цесаревича Алексея ни одним юристом не будет
признано действительным юридически. [...]

Отречение за него было бы недействительно и в том
случае, если бы происходило не при революционном
насилии, а путем свободного волеизъявления, без
всякого давления. Великий Князь Алексей
Николаевич мог отречься только по достижении
совершеннолетия в 16 лет. До его совершеннолетия
управление государством в силу ст. 45 Основных
Законов должно было перейти к ближнему к
наследию Престола из совершеннолетних обоего
пола родственников малолетнего Императора, то
есть к Вел. Кн. Михаилу Александровичу.

Последний также сделался жертвой революционного
вымогательства, а малолетний Великий Князь
Алексей Николаевич был пленен вместе с Своими
Родителями так называемым временным
правительством. Осуществить свои права на
Престол, как подобает посредством Манифеста, в
таковых обстоятельствах Он не мог.

Великий Князь Михаил Александрович издал так
называемый Манифест [...] Предположим, что это акт
свободного волеизъявления; как тогда надо
определять его юридическую силу?

Вел. Кн. Михаил Александрович отказался сделаться
Императором, но не в виду того, что он не имел
права вступить на Престол при наличности в живых
Великого Князя Алексея Николаевича, несмотря на
таковую волю Императора Николая II; он не заявил и
того, что он считает себя обязанным настаивать на
правах Великого Князя Алексея на Престол, а себя
считать лишь Правителем Государства.

Он, напротив, заявил, что готов принять Престол, но
не в силу Основных Законов, от чего он expresis
verbis отказался, а в силу права революции,
выраженного через учредительное собрание по
известной четыреххвостке.

Если бы даже таковое собрание состоялось и,
установивши новый образ правления, избрало бы его
Государем, то Великий Князь Михаил Александрович
вступил бы уже не на Трон своих предков Божьей
Милостью, а на волею народа созданный трон по
избранию от воли народа; вместе с тем это было бы
упразднением православно-легитимного принципа
Основных Законов, построенных на монархическом
суверенитете.

Признание права за учредительным собранием
устанавливать образ правления есть отказ от
монархического суверенитета и устроение
политической формы правления на народном
суверенитете, то есть на “многомятежного
человечества хотении”. Этим он упразднил бы все
традиции предшествующей истории и продолжил бы
ее на радикально противоположном принципе в
европейском демократически-эгалитарном стиле.

В качестве совершеннолетнего Наследника
Престола, Великий Князь Михаил Александрович мог
вступить в управление по легитимному принципу
лишь как Правитель Государства при
несовершеннолетнем Императоре и требовать
малолетнему Императору присяги. Он этого не
сделал, принципиально отвергши обязательность
Основных Законов и признал революционное право.

Если некоторые говорят, что с его стороны не было
отказа от Престола expresis verbis, а только
условный отказ, то, правда – лишь то, что он не
отказывался получить власть от учредительного
собрания на основе народного суверенитета,
устанавливающего новую форму правления – но тем
самым он expresis verbis отказался не только от
Престола, но даже не признал его больше
существующим de jure.

В качестве Наследника, он сам призывал всех
граждан признать новое революционное право; но он
не имел компетенции приглашать к повиновению
самочинному органу, по самочинной
противозаконной инициативе Государственной думы
возникшему, и предоставлять учредительному
собранию устанавливать новую форму правления;
все заявления этого “Манифеста” юридически
ничтожны.

Если бы таковой акт исходил даже от Царствующего
Императора, то и тогда явилась бы необходимость
признать, что Император сам отказывается занимать
возложенный им на себя подвиг, и Престол Основных
Законов вакантен.

Вел. Кн. Михаил Александрович, отказавшись
вступить в управление государством, хотя бы в

качестве правителя, expresis verbis отказавшись не
только от Престола, существующего, как
государственное учреждение, но, отвергши даже
действие Осн. Законов, которые могли бы призвать
его к наследованию Престола, – совершил только
акт, в котором высказал ни для кого не обязательные
свои личные мнения и отречение, устраняя себя от
наследования по Осн. Законам, юридически в его
глаза несуществующим, несмотря на ранее
принесенную им в качестве Великого Князя в день
своего совершеннолетия присягу верности
постановлениям Осн. Зак. о наследии Престола и
порядку Фамильного Учреждения.

Все его заявления в Манифесте, в том числе и
признание так называемого временного
правительства, юридически ничтожны, кроме явного
отречения за себя от Престола.

Г[осподин] Корево говорит, что это отречение некому
было обратить в закон, и что до обращения в закон
отречения нет. Но допустимость отречения исходит
из того, что нельзя человека насильно заставить
принять подвиг власти.

Допустим, что на лицо – пробел закона, не
предусмотревшего отречения, когда Императора нет
(так было здесь, ибо в 3 ч. дня 2 марта 1917 г.

Император Николай II отказался быть носителем
верховной власти). Как же надо было бы восполнить
пробел? В виду того, что центр тяжести отречения –
в отсутствии воли занимать Престол у призываемого
на Престол лица, надо признать, что, раз воля явно
выражена, а органа, констатирующего этот факт нет,
то надо иным способом удостовериться в наличности
воли к отречению.

Кроме того, Основной Закон не может призывать к
престолонаследию лиц, отвергающих тот принцип, на
котором они основаны. Для чего же иначе он
обязывает всех Членов Императорского Дома в день
совершеннолетия приносить присягу верности не
только Царствующему Государю, но и правилам
порядка престолонаследия и порядку Фамильного
Учреждения?»

Обложка книги М.В. Зызыкина «Царская власть и
закон о Престолонаследии в России»,
напечатанной в 1924 г. в Софии.

Михаил Валерианович Зызыкин (1880–1960) –
русский историк и правовед. Преподавал в
Софийском и Варшавском университетах. Член

Международной академии христианских социологов.
Активный участник монархического движения. В годы
войны выехал в Аргентину, где тесно сотрудничал в
газете И.Л. Солоневича «Наша страна».

Известный русский философ И.А. ИЛЬИН: «...В
первом отречении от Престола и во втором отказе
немедленно приять власть – было столько живого
патриотизма, опасения вызвать гражданскую войну
на фронте и в тылу, столько царственного
безкорыстия, скромности в учете своих личных сил и
христианского приятия своей трагической судьбы
(“день Иова многострадального” – был днем
рождения Государя, о чем Сам Государь часто
вспоминал), что язык не повертывается сказать
слово суда или упрека. [...]

В действительности дело обстояло так, что и
Государь и Великий Князь отреклись не просто от
“права” на Престол, но от своей, религиозно
освященной, монархической и династической
обязанности блюсти Престол, властно править,
спасать свой народ в час величайшей опасности и
возвращать его на путь верности, ответственности и
повиновения своему законному Государю.

Нам трудно ныне понять, что двум последним
Государям нашей правящей Династии – Николаю
Второму и Михаилу Второму – никто из их окружения
(военного или штатского) не сказал в виде
верноподданнического совета, что у них в силу
русских Основных Законов, коим они присягали и кои
составляют самый основной и строгий строй
монархического государства – нет права на
отречение от Престола в час великой
национальной опасности и при совершенной
необезпеченности в дальнейшем наследовании.

Объяснить отсутствие такого совета изменою,
утомлением, растерянностью людей можно. Но этих
объяснений мало: в глубине событий за всем этим
скрывается и открывается отсутствие крепкого и
верного монархического правосознания – в высших
кругах армии и бюрократии.

Если была измена, то Государь был вправе уволить
изменников и призвать верных; и дальнейшая
гражданская война показала, что такие верные
имелись и что они пошли бы на все. Но те, кто
советовали Государю и Михаилу Александровичу
отречься, должны были знать и понимать, что они
действуют уже не как монархисты, а как
республиканцы.

И вот состоялось личное решение Государя: он
отрекся за Себя и за Наследника.

Быть членом Династии значит иметь не только
субъективное право на Трон (в законном порядке), а
священную обязанность спасать и вести свой
народ, и для этого приводить его к чувству
ответственности, к чувству ранга, к законному
повиновению.

Династическое звание есть призвание к власти и
обязательство служить властью. Одна из аксиом
правосознания состоит вообще в том, что от
публично-правовых обязанностей одностороннее
отречение самого обязанного невозможно; именно
эта аксиома и признана в Российских Основных
Законах.

В труднейшие часы исторической жизни Монарх
блюдет свою власть и властью ищет национального
спасения. Вспомним Петра Великого в часы
стрелецких бунтов; или в то время, когда “внезапно
Карл поворотил и перенес войну в Украйну”; или во
время Прутского сидения и несчастия. Вспомним
Императора Николая I, шествующего по улицам
Петербурга навстречу восставшим декабристам...

Отрекся ли бы от власти Царь Алексей Михайлович
во время разинского восстания? Отрекся ли бы Петр
Великий, уступая бунту стрельцов? Императрица
Екатерина во время пугачевского восстания?
Император Александр III при каких бы то ни было
обстоятельствах?

Но за последние десятилетия уверенное и властное
самочувствие Российской правящей Династии как
будто бы поколебалось. Быть может, революционный
напор ослабил у нее веру в свое призвание,
поколебал в ней волю к власти и веру в силу
Царского звания; как будто бы ослабело чувство, что
Престол обязывает, что Престол и верность ему
суть начала национально-спасительные и что
каждый член Династии может стать однажды
органом этого спасения и должен готовить себя к
этому судьбоносному часу, спасая свою жизнь не из
робости, а в уверенности, что законное преемство
Трона должно быть во что бы то ни стало
обезпечено.

Вот откуда это историческое событие: Династия в
лице двух Государей не стала напрягать энергию
своей воли и власти, и отошла от Престола и
решила не бороться за него. Она выбрала путь
непротивления и, страшно сказать, пошла на
смерть для того, чтобы не вызывать гражданской

войны, которую пришлось вести одному народу без
Царя и не за Царя...

Когда созерцаешь эту живую трагедию нашей
Династии, то сердце останавливается и говорить о
ней становится трудно. Только молча, про себя,
вспоминаешь слова Писания: “яко овча на заклание
ведеся и яко агнец непорочен прямо стригущего его
безгласен”...

Все это есть не осуждение и не обвинение; но лишь
признание юридической, исторической и религиозной
правды.

Народ был освобожден от присяги и предоставлен на
волю своих соблазнителей. В открытую дверь хлынул
поток окаяннейшего в истории напористого соблазна,
и те, которые вливали этот соблазн, желали власти
над Россией во что бы то ни стало. Они готовы
были проиграть великую войну, править террором,
ограбить всех и истребить правящую Династию; не
за какую-либо “вину”, а для того, чтобы погасить в
стране окончательно всякое монархическое
правосознание.

Грядущая история покажет, удалось им это или нет».

Иван Александрович Ильин (1883–1954).

Современный исследователь «Царского Дела»,
историк Леонид Евгеньевич БОЛОТИН (1997):
«Прямой смысл слов акта передачи Верховной
Власти нигде не свидетельствует об умалении начал
Самодержавия. Очевидно, что Государь по-прежнему
надеялся, что коренная совесть народа Российского
проснется в дни смертельных испытаний, как уже
было в 865, 1547 или 1613 годах. То есть даже в
Своем последнем государственном акте Он остался
верен принципу Самодержавия, насколько хватало
Его человеческих сил».

Окончание следует.
● 12 комментариев

procol_harum
20 февраля 2017, 12:05:37
Интересно, как же так, что В.Шульгин был
убежденным монархистом до конца дней своих, и в
то же время "вытаскивал основной стержень
российской государственности", прокладывал путь к
республике?

sergey_v_fomin
20 февраля 2017, 13:11:03

"Убежденным монархистом" он себя подавал,
определяясь в думской фракции, в книга, статьях,
разговорах.
Пуришкевич, тот тоже был монархистом, да и Гучков
- долгое время...
За Шульгиным же числилось и еще кое-что.
Увлечение оккультистами, гадалками и т.д.
Да, и сотрудничество с советскими спецслужбами его
началось вовсе не после 1945 года.
Много неясностей с его поездкой в СССР в связи с
операцией "Трест". Пишут по-разному: одни - мол,
"обманули", другие - "сам был обманываться был
рад", третьи - "представлял себя обманутым".
(Последнее как-то больше по-шульгински...)
Само по себе направление его к Царю в Ставку
многое открывает. С одной стороны, нужен был
формальный монархист, чтобы Государю нге было
противно. С другой (и это для нас главное) - это
должен был быть человек, на которого можно было
бы ВСЕЦЕЛО положиться...

gbrfljh
23 февраля 2017, 21:06:48
Мультатули очень убедительно пишет, что
отречения НЕ было, что бумажка, подписанная
карандашом, - фальсификация. Царь был пленён
заговорщиками-иудами, а всё остальное - дело
техники.

sergey_v_fomin
24 февраля 2017, 09:42:53
Ну да, а свидетельством мемуаристов (пусть и
немногими), видевших Государя и общавшихся с Ним
лично в первых числах марта (т.е. уже после) можно
пренебречь?..

И с письмами Царственных Мучеников,
находившихся уже в заточении, в которых Они
признавали, что это было, которые, между прочим,
сохранялись после революции за границей, да и
были изданы там РПЦЗ - с ними-то как быть?
А если этого не учитывать (Не объясняя
удовлетворительно этих противоречий), то это,
простите уж, не исследование, а роман.
При этом неясности и проблемы с документом,
известным нам СЕГОДНЯ, как "отречение",
разумеется, есть, но как же быть с самим актом?..

gbrfljh
25 февраля 2017, 17:09:08
Есть ВСЁобъясняющие слова: "Кругом измена, и
трусость, и обман". Царь попал в плен, а потому не
мог рисковать ближними в разговорах и письмах.

sergey_v_fomin
25 февраля 2017, 18:20:11 Изменен: 25
февраля 2017, 18:20:39
"Объясняющие". но никак НЕ ДОКАЗЫВАЮЩИЕ.
Можно, конечно, думать так, как Вы/Мультатули/ etc.,
НО это нужно ДОКАЗАТЬ, что, в свою очередь,
означает, что выдвинувший любую версию должен
снять ВСЕ противоречия.
Этого ПОКА ЧТО не сделано. Будем ждать, когда это
произойдет.
Но я не понимаю, почему Вас этот вопрос безпокоит.
Судя по всему большинство
православно-патриотического сообщества как раз
сразу же - безоговорочно - приняли эту недоказанную
версию. Впрочем, психологически это как раз
понятно...

gbrfljh
25 февраля 2017, 19:13:29
Поскольку доказанных версий НЕТ, всяк волен
думать, как ему то угодно...

sergey_v_fomin
26 февраля 2017, 11:37:07
Нет, уж извините, не так: это всякий новый взгляд,
пока он как положено не доказан, является
гипотезой, версией и т.д. Иначе нас всех ожидает
революционная анархия.
А насчет того, что "всяк волен думать, как ему это
угодно" - спору нет. Это и всегда так происходит
среди людей, подверженных своеволию...

Найдись "новая версия", об этой тоже скоро
забудут...
Но История-то, как наука, это все-таки нечто иное.
Разумеется, речь тут не о "коммунистических" и
других столь же политически ангажированных
"ученых".

gbrfljh
26 февраля 2017, 16:57:59
Да ведь не токмо новый взгляд НЕ доказан, но и
старые - тоже НЕ доказаны. Есть лишь мемуары тех,
про кого Царь написал "Кругом измена..." Когда речь
идёт о фактической стороне дела, то "история как
наука" совершенно не при чём. А факты в изложении
предателей-заговорщиков и просто трусов -- это НЕ
факты.

sergey_v_fomin
26 февраля 2017, 17:07:35
Не надо запутывать вопрос: речь идет о
свидетельствах не "генералов! и не "заговорщиков",а
тех же, к примеру, Вырубовой и Ден, встречавшихся с
Государем сразу же после возвращения Его в
Александровский Дворец или о Собственноручных
письмах Царицы-Мученицы той же Вырубовой,
оригиналы которых находились за границей и были
преданы огласке там же, в том числе включены в
такое авторитетное издание "Писем Царственных
Мучеников из заточения".
Но ведь я об этом уже писал. И получается по строй
присказке: "На дворе был кол, На колу – мочало, Не
начать ли сказочку сначала?"
Вести разговор в такой формате, считаю, абсолютно
контрпродуктивным...

gbrfljh
26 февраля 2017, 17:10:30
Да, прекратим... Простите мне мои возражения в
Прощёное воскресенье...

sergey_v_fomin
26 февраля 2017,
18:21:06
Простите и Вы меня.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/189479.html

«МАРТОВСКИЕ ИДЫ» СЕМНАДЦАТОГО ГОДА (6,
окончание)

Тяжкие думы. Фрагмент картины художника
Валерия Алексеева 2005 г.

До сих малоизвестен и не осмыслен один «странный
инцидент», относящийся к 4 марта, «вызвавший
большое смятение в умах даже самых осторожных
историков». – Именно так характеризовал его
русский зарубежный исследователь февральского
переворота Г.М. Катков.

Пост проиллюстрирован фотографиями
внутренних интерьеров Императорского
поезда.

Одним из первых написал о нем в «Очерках Русской
Смуты» генерал А.И. ДЕНИКИН:

«Поздно ночью поезд уносил отрекшегося
Императора в Могилев. Мертвая тишина, опущенные
шторы и тяжкие, тяжкие думы. Никто никогда не

узнает, какие чувства боролись в душе Николая II –
отца, Монарха и просто человека, когда в Могилеве,
при свидании с Алексеевым, Он, глядя на него
усталыми, ласковыми глазами, как-то нерешительно
сказал: “Я передумал. Прошу вас послать эту
телеграмму в Петроград”.

На листке бумаги отчетливым почерком Государь
писал Собственноручно о Своем согласии на
вступление на Престол Сына Своего Алексея...

Алексеев унес телеграмму и... не послал. Было
слишком поздно...

Телеграмму эту Алексеев, “чтобы не смущать умы”,
никому не показывал, держал в своем бумажнике и
передал мне в конце мая, оставляя верховное
командование.

Этот интересный для будущих биографов Николая II
документ хранился затем в секретном пакете в
генерал-квартирмейстерской части Ставки».

Быть может, принятию такого решения Государем
способствовала встреча с Императрицей-Матерью и
известие об отказе от восприятия власти братом.

Сообщение генерала А.И. Деникина не единственное
свидетельство об этой неосуществленной воле
Государя, которой помешал один из заговорщиков –
генерал М.В. Алексеев.

О том же самом писал, например полковник Дмитрий
Николаевич Тихобразов (1886–1974) в своих не
опубликованных пока что записках, хранящихся в
Русском архиве Колумбийского университета (США).

Их автор – в то время подполковник, младший
штаб-офицер для делопроизвордства и поручений
Управления Генерал-квартирмейстера Штаба
Верховного Главнокомандующего – вспоминал о том,
что Государь, «продолжавший привычные посещения

Алексеева и после отречения, 4 марта заговорил о
том, что надо послать телеграмму Временному
правительству.

В этой телеграмме Он давал согласие на то, чтобы
Царем стал Алексей. Поскольку акты об отречении
как Николая II, так и Михаила уже были
опубликованы. [Официально они были опубликованы
одновременно лишь 5 марта. – С.Ф.]

Алексеев отказался телеграмму отправить, говоря,
что это обоих их сделает смешными. Николай II
несколько времени простоял в нерешительности, а
затем попросил Алексеева телеграмму все же
отправить. Он задумчиво пошел вниз, остановился
на секунду, как будто собирался вернуться, но
передумал и быстро направился к себе в
губернаторский дом».

То же подтверждал в своих воспоминаниях и
начальник оперативного отделения Управления
Генерал-квартирмейстера Штаба Верховного
Главнокомандующего подполковник В.М. Пронин.

«По приезде Государя в Ставку после отречения, –
пишет в своих мемуарах Василий Михайлович, –
генералу Алексееву была передана заготовленная и
подписанная Государем 2 марта телеграмма на имя
председателя Государственной думы об отречении
от Престола в пользу Сына. Телеграмма эта по
неизвестным причинам не была послана».

Далее мемуарист приводит и сам текст этой
телеграммы:

«Копия телеграммы на имя Председателя
Государственной думы, Собственноручно
написанной Государем Императором Николаем II
днем 2 марта, по неизвестной причине не
отправленной по назначению и переданной ген.
Алексееву.

Председателю Госуд[арственной] Думы Петр[оград].

Нет той жертвы, которую Я не принес бы во имя
действительного блага и для спасения родимой
Матушки-России. Посему Я готов отречься от
Престола в пользу Моего Сына, чтобы (Он) остался
при Нас до совершеннолетия при регентстве Брата
Моего Великого Князя Михаила Александровича.
НИКОЛАЙ.

Проект телеграммы относится, по-видимому, к
периоду 3–4 час. дня 2 марта 1917 г. Написан в
Пскове.

Передан ген. Алексееву 3 марта вечером в
Могилеве.

Ген. Алексеев.

С подлинным верно: Ген. Шт. Подполковник Пронин».
● 2 комментария

procol_harum

21 февраля 2017, 13:06:14
Мне кажется, что князь Михаил Александрович не
смог бы стать даже регентом.

sergey_v_fomin

21 февраля 2017, 13:21:44

С "какого бога", как говорят, смотреть.

С точки зрения качеств правителя - разговор
безплоден. Тут, как известно, "сердце Царево в руках
Божьих".
С точки зрения правовой, тут, как уже было писано,
изначально была заложена такая "неправильность",
которая, по существу, всё сводила на нет...
Не забудьте, что в Цари МА. прочила еще в начале
1900- его мать - вдовствующая Императрица и С.Ю.
Витте, которого можно, конечно, обвинять в чем
угодно, но не в отсутствии ума (пусть и
направленного, как часто говорят, "не туда").
Но вот регентом до совершеннолетия Цесаревича
Алексия Николаевича - это было вполне реально и в
какой-то степени разумно, учитывая удивительные
качества Наследника, о чем говорили все, пусть и
немногие, знавшие Его.
Но - прописная истина - история не любит
сослагательного наклонения. Было то, что было...

Главная проблема заключалась в сердцах народа,
удалившихся на сторону далече…
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/189924.html