/
Текст
В РУССКИЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
= ЛИТЕРАТУРЕ^-----=
Редакция и Вступительная статья Ник. Смирнова
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО „СОВРЕМЕННЫЙ ПРОБЛЕМЫ 1
II. А. С Т О Л Л Я Р — М О С К В А 1 9 2 7 г.
л
I
J-
ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.
Писатели и охота—Вступительная статья—Ник. Смирнов . 5
Охота и природа
С. Т. Аксаков—Слово об охоте................... 19
Л. Мей—Охотничья старина....................... 24
Ив. Тургенев—Лес и степь....................... 35
Талый ключ
1 > Л. II. Толстой—Из романа „Анна Каренина"...... 45
Ал. К. Толстой - На тяге (стих.)............... 50
v А. Куприн—Лесная глушь........................ 52
А. Яковлев—Утреияица.......................... 62
Нант. Романов—Охотник.......................... 69
С. Т. Аксаков—Первая весна в деревне........... 80
Суховей
•z Ив. Бунин—Сон Обломова-внука . . . . •......... 89
Л. II. Толстой—Из романа „Анна Каренина"....... 97
I А. Фет—Лес (стих.)..............................112
Д. Мамин-Сибиряк—Медвежий угол..................113
Н. Лесков—Летнее утро..........................130
Г. Р. Державин—Охотник (стих.).................133
С. Сергеев- Ценский—Аракуш.....................134
Ив. Бунин—Пугач (стих.)........................148
А. Марливскин-Из поемы „Охота". ...............149
I? Ал. К. Толстой—Два дня в киргизской степи......151
I М. Лермонтов—Из поемы „Мцыри"................-169
Н. Н Толстой—Травля кабанов....................172
Л. Мей—Облава (стих.)..........................1*3
А. Чехов—Свирель...............................189
IV
Стр.
Уснувшие дубравы
А. Пушкин—„Октябрь уж наступил" (стих.)........201
А. Пушкин— Из поэмы „Граф Иулиос"..............202
Пн. Бунин—В от'езжсм поле (стих.)..............204
Ив. Бунин—Туман (стих.)........................205
Л. Фет—Псовая охота (стих.)....................206
Л. И. Толстой—Из романа „Война и Мир"..........208
П. Некрасов—Псовая охота (стих.)...............234
Ив. Тургенев—Дед (стих.) ......................241
Д. Мамин-Сибиряк—Па перлвале...............• . 243
Ал. К. Толстой—„Когда природа вся трепещет и сияет" (стих.) 249
Пороша
П. Вяземский—Первый снег (стих.)...............254
С. Т. Аксаков—Очерк зимнего дня................256
Ив. Бунин—Олень (стих.)........................261
Ив. Касаткин—Лоси............................ 262
И. Мельников-Печерский—Из романа „В лесах".....272
И. Соколов-Микитов—Найденов Луг................276
Бор. Зайцев—Мгла...............................284
Ив. Бунин—Русак................................290
Михаил Пришвип - Смертный пробег..............' 292
Сергей Есенин—Лисица (стих.) . ..........• . . . 299
Друг и спутник
Михаил Пришвин—Любовь Ярика.....................303
Сергей Есенин—Песпь о собаке (стих.)............314
Ив. Тургенев—Пегас..............................316
Приложение
Г.П. Данилевский--Четыре времени года украинской охоты. 329
Писатели и охота
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ
Мировая литература, в числе своих несметных
сокровищ хранит и чудесные страницы, посвя-
щенные издревле волнующей страсти—охоте. Хищ-
ный полет сокола, озирающего золотистыми гла-
зами равнины и болота, и певучий раскат рога,
окликающего осенние леса, слышатся в произве-
дениях многих мировых писателей.
Вечный чародей человечества, Шекспир, не-
редко останавливался на воспроизведении охот-
ничьих сцен. Как выяснено позднейшими истори-
ками-исследователями, под именем Шекспира
писал Роджэр Рэглэнд, представитель одной из
стариннейших аристократических фамилий. Рэг-
лэнд, часто уединяясь в своем родовом замке Бель-
вуар, все свое время отдавал охотничьим ски-
таньям. Отсюда поразительная живость и точность
ого охотничьих картин—особенно, в поэме «Венера
и Адонис»:
Гонись аа робким зайцем, за лисой
Пронырливой, козулей быстробежной.
Преследуй их в обрызганной росой
Густой траве. На лошади горячей
Несись им вслед со сворою собачьей *).
*) «Венера п Адонис» перевод А. М. Федорова (Шек-
спир, том V, стр. 345, изд. Брокгауз-Ефрона, 1905 г.).
Любовь к охоте, к травле и выстрелу, жила в
душе многих писателей.
Густав Флобер, рыцарь и маг слова, в одном
из своих писем к племяннице Каролине Комман-
виль*), относящихся к 1858 году, писал: «Я но
сделал еще ни одного выстрела ни из ружья,
ни из пистолета, но один из моих спутников убил
трех больших фламинго на Тунисском озере.
Птицы эти похожи на лебедей, только с розово-
черными крыльями. Здесь их целые тысячи и не-
обыкновенно бывает красиво, когда, услыхав ру-
жейный выстрел, они поднимаются и летят на
солнце».
Рассказы и романы нашего современника, Кнута
Гамсуна, очарованного странника по лесам Скан-
динавии, очень часто окрашиваются в яркие охот-
ничьи тона.
Но особенно богатое и разнообразное отражение
охотничьих переживаний наблюдается в русской
литературе как классической, так и современ-
ной**). Охотничьи картины и зарисовки встреча-
ются почти у всех русских писателей и поэтов.
Сборник «Охота» об’единяет все (или почти все),
что написано русскими поэтами и писателями на
охотничьи темы.
Материал сборника расположен соответственно
смене времен года. Все виды охоты—стрельба на
апрельских зорях, па току и на тяге, охота с
легавой по степям и болотам, травля в опустелых
*) Г. Флобер—Переписка (письма к племяннице, перев.
с фр. А. А. Кублицкой—Пиоттух, подред. Ал. Блока, стр. 49.
**) Современная художественная охотничья литература
довольно полно представлена в альманахе «Охотничий рог»,
вышедшем в 1925 г. в изд. «Современные проблемы».
полях, гон в уснувших дубравах и ловчие дары
глубокой снежной зимы,—даны в непрерывной по-
следовательности и зависимости.
В этом сборнике читатель найдет самые разно-
образные писательские имена—и среди них имена
величайших русских писателей и поэтов, уже
давно ставших великолепным достоянием мировой
культуры. Пушкин и Лев Толстой, Тургенев и
Фет, Алексей Толстой и Аксаков, Некрасов и
Мельников-Печерский, Лесков и Мей, Марлинский
и Данилевский,—все они жили и творили в сокро-
венном общении с природой, в большинстве своем,
наблюдая и изучая ее с ружьем и рогом в руках.
И какой вечно сияющий след оставили в литера-
туре эти наблюдения, эти уединенные странство-
вания по степям и лесам России!
Охотничьи страницы Льва Толстого в «Войне
и Мире» и «Анне Карениной» принадлежат к числу
лучших образцов гениальной изобразительности
писателя; тургеневские «Записки охотника», по-
явившиеся в результате охотничьих кочевий, це-
ликом, во весь рост, выявляют удивительное по
наблюдательности и лиричности писательское его
мастерство; охотничьи очерки и заметки домовито-
теплого Аксакова, почти уже забытого, выдви-
гают его в первые ряды русских писателей; запись
Л. П. Данилевского' об охотах на старой Украине
с несомненностью доказывает большую талантли-
вость этого писателя, мирно покоящегося в ниж-
них шкафах библиотек, под рубрикой «историче-
ского романиста».
Стихи Алексея Толстого, Фета и П. Вяземского,
навеянные охотой: льдисто-прозрачным хорканьем
вальдшнепа, утренним разливом рога и шумом
первого снега,—молодо веют благоуханным дыха-
нием русских весен, осеней и зим; поэма Марлин-
7
ского, которого очень немногие номпят лишь по
декоративной черкеске «Амалат-Бека», в поэме об
охоте с кречетом напоминает о себе, как о насто-
ящем поэте; переводная поэма Мея «Пан Тадеуш»
относится все к тем же литературным драгоцен-
ностям, незаслуженно овеянным библиотечной
пылью; «Псовая охота» Некрасова довольно отчет-
ливо раскрывает его большой и тяжкий лирико-
гражданский талант.
Сборник не замыкается в рамках классической
литературы: в нем представлены художники и
более поздних эпох, предреволюционной и после-
революционной,—художники, унаследовавшие за-
веты и традиции своих литературных дедов и
отцов.
Бунин, крупнейший художник предреволюцион-
ной литературной полосы, интимный Зайцев, та-
лантливый, но в настоящее время творчески по-
гибший Куприн, замкнуто - лирический Сергеев-
Ценский, неоцененные по достоинству даровитые
современники, мастера языка, Соколов-Микитов и
Ив. Касаткин дополняют своими произведениями
широкую картину русской охоты, созданную вели-
канами художественного слова.
Из этого поколения писателей следует выделить
Михаила Пришвина, неугомонного следопыта и
слово люба,—его охотничьи рассказы относятся к
особенно ярким явлениям современной литера-
туры.
Пришвин не только певец охоты, но и ее искус-
ствовед. Охота для него не только любовь и отдых,
но и особый, сложный мир, завороженная страна,—
нескудеющие ручьи его творчества.
В автобиографическом очерке «Охота за сча-
стьем» *) писатель, вспоминая первоначальные
охотничьи дни, пишет:
«Где теперь это ружье, ставшее источником
моего счастья?.. В глазах у меня осталась вспышка
зеленого цвета лесов при этом первом выстреле
в поднявшегося из лесной заросли глухаря. Я убил
его и навсегда стал свободным человеком, что-то
вдруг понял... Для меня охота была средством
возвращаться к себе самому, временами кормиться
ею, и воспитывать своих детей бодрыми и ра-
достными».
В том же очерке Пришвин дает характеристики
отдельных охотничьих типов:
«Есть охотники промышленники, для которых
охота является средством существования, есть бра-
коньеры, есть охотники-спортсмены, есть люби-
тели бродить с ружьем в свободное время, так
называемые поэты в душе и множество других
типов этого рода общения с природой. Охотники,
зараженные этой страстью так, что она держит
их до самой смерти, бывают только из особенных
людей, ими надо родиться и непременно быть по-
священными этому занятию в детстве».
Рождение охотника можно проследить в очерках
Аксакова «Первая весна в деревне», в чудесной
новелле Бунина «Сон Обломова внука», и в рас-
сказе Сергее ва-Ценского «Аракуш».
Последний рассказ, как и некоторые другие:
Лескова, Мельникова - Печерского, Чехова/ ну-
ждается в некоторой оговорке. В этих рассказах
(или отрывках) почти пет непосредственно-охот-
ничьих описаний, как, например, нет непосред-
ственно-охотничьих настроений в выразительйо-
*) Журнал «Новый Мир», книга одиннадцатая, 1926 г.
.9
Ч;'-
жуткой, металлически - звенящей Лермонтовской
поэме «Мцыри». Единоборство человека и барса,
«вечного гостя пустыни», с величайшей силой
проведенные в лермонтовской поэме, незабвенно
обрисовывают мрачную и дикую красоту зверя.
Мельникова - Печерского, Соколова - Микитова и
Ив. Касаткина.
Что же касается рассказов Лескова и Ценского,
то они печатаются, как воспроизведение тех более
скромных—по сравнению с псовой или ружейной—
охот, о которых патриарх охотничьей литературы,
С. Т. Аксаков, говорил: «Есть охоты бескорыстные:
слушать и видеть, кормить и разводить известные
породы птиц и даже животных; такова, например,
охота до певчих птиц и до голубей».
Чеховский рассказ «Свирель»—грустная и тон-
кая зарисовка любопытного; охотничьего типа. Дать
тип охотника во всех его оттенках, от старого
русского помещика до крестьянина с разбитой
шомполкой и холщевым мешком за плечами—одно
из заданий «Охоты».
В рассказах Куприна, Мамина - Сибиряка и
П. Романова, остроумного бытописателя современ-
ности, можно наблюдать охотников-крестьян,
самозабвенно бродящих по лесам и болотам
в сопутствии какого-нибудь дымчатого кобеля с
головой таксы и хвостом сеттера.
Бескорыстному другу охотника—собаке посвя-
щены два отдельные рассказа «Любовь Ярика»—
М. Пришвина и «Пегас»—И. С. Тургенева. К ним
примыкает и прекрасная «Песнь о собаке» Сергея
Есенина.
Сборник, не” претендуя на полноту, все же
является первой попыткой об’единения от-
дельных истинно-художественных охотничьих стра-
10
ниц, рассеянных в великой русской литературе.
Все вошедшие в него рассказы и очерки проник-
нуты настоящей любовью к охоте и природе, к
нашим родным зеленеющим нивам, полноводным,
светоносным рекам, потаенным дубравам и необ’-
ятно-широким, половоцки-диким степям. Думается,
что восхищенный вопрос Аксакова: «Охота!.. Охот-
ник!.. Что такое слышно в звуках этих слов!.. Что
таится обаятельного в их смысле»...—получает
в сборнике целостно-прекрасное разрешение.
Аксаков лучшей порой своей жизни считал мо-
лодые годы, проведенные на берегах тихого Бугу-
руслана и в степном киргизском раздолье, звучно
встревоженном раскатистыми выстрелами писателя.
«Золотое время... пора всяких упований и на-
дежд»,—писал Г. П. Данилевский *), прощаясь со
своей охотничьей юностью.
Гениальный Лев Толстой большую половину
жизни был горячим, страстным охотником. Лад-
ное, изящное шомпольное ружье и медвежья шку-
ра на стене Толстовского музея—вечные свидетели
его охотничьей страсти.
В воспоминаниях Т. А. Кузминской, младшей
сестры супруги Льва Николаевича, той самой сму-
глой, прелестной Тани, которая навсегда осталась
в литературе пом именем Наташи Ростовой, есть
исключительно-интересный эпизод, целиком харак-
теризующий Толстого-охотника.
Описывая одну охотничью осень в Ясной По-
ляне, Т. А. Кузминская**) пишет: «Мы охотились
--- ----- \
*) Г. П. Данилевский «Четыре времени года украинской
охоты».
*) Т. Л. Кузминская—«Моя жизнь домЗГ и в Ясной По-
ляне», том второй, стр. 108 110.
раза два—три в недолю. Мы выезжали на охоту,
не взирая ни на какую погоду». Останавливаясь
на одной из таких охот, Т. А. Кузминская продол-
жает: «Охота была удачна. Нам удалось затравить
несколько зайцев’ и видеть издали лисицу».
Во время травли Татьяна Андреевна заметила,
что она теряет равновесие.
«Остановив лошадь и не выпуская поводья, я,
еле держась на седле, висела на правом боку.
Запутавшись в длинной амазонке, я не могла
соскочить. Вдали никого не было видно. Крик мой
разносил сильный ветер. На меня напал ужас от
беспомощного состояния.
Боже мой,—думала я—если Бслогубка тронется
с места, я пропала.
Я снова стала звать Льва Николаевича, но го-
лос терялся за ветром, а я услышала неотразимо-
привлекательный крик:
— Ату его! Ату его!
И через несколько секунд мимо меня пронесся
заяц, большой русак, преследуемый вытянувши-
мися в струнку борзыми. За ними рванулись и
мои собаки—две английских борзых-Фани и Мил-
ка. Но милая, верная Белогубка не двинулась с
места.
— Левочка! Падаю! —кричу я изо всех сил,
видя, как он летит мимо меня на своей быстрой,
сильной белой лошади.
—Душенька, подожди!—проскакав, закричал
он. Я понимаю, что он не мог поступить иначе в
своей охотничьей страсти, и я ждала его.
— Затравил?—первое, чго я спросила его, когда
он вернулся.
— Ушел!—с досадой ответил он мне».
12
Приблизительно в те лее годы, в первые годы
после женитьбы, Лев Николаевич, находясь на
охоте в Чернском уезде, писал своей жене: «Испор-
тился я совсем. Ты говоришь я забуду. Ни ми-
нуты, особенно с людьми. На охоте я забываю—
помню об одном дупеле; но с людьми—при всяком
столкновении, слове—я вспоминаю о тебе; и все
мне хочется сказать тебе то, что я никому кроме
тебя не могу сказать*).
В сущности, охотничья страсть оставалась в
душе Л. Н. до глубокой старости. Уже в глубо-
кой старости, когда он с радостью и скорбью смо-
трел на золотые осенние жнивья, его охотничье
сердце билось под «непротивленческим» зипуном
с тем же трепетом, как билось оно когда-то под
голубой старосветской поддевкой, закрапленной су-
хой заячьей кровью. Это доказывается воспомина-
ниями и записями многих современников.
Столь же горячим охотником был и И. С. Тур-
генев. II. А. Сергеенко, наблюдавший совместную
охоту Толстого! и Тургенева, на тяге в 1881 г., т.-е.
за 2 года до смерти Тургенева, живо передает му-
чительное волнение Тургенева прц каждом промахе
и его подлинное отчаяние при неудачных поисках
убитого вальдшнепа, упавшего в густую заросль.
Охота оказывала огромное воздействие на худо-
жественное творчество. В «Литературной исповеди»
Алексея Константиновича Толстого**), замечатель-
ного художника с лицом древнего русского витязя,
встречаются такие строчки:
*) Письма Л. Н. Толстого к жене 1862—1910 г. (письмо
от 9 августа 1864 г., стр. 11).
**) «Исповедь» (письмо к проф. Анджело Де-Губернатпсу,
во Флоренции) приложена к первому тому полного собрания
сочинений А К. Толстого (изд. Маркса).
13
«Подле этой страсти в Италии вскоре начал
развиваться странный контраст, который с первого
взгляда может показаться противоречием: это
была страсть к охоте. С двадцатого года моей
жизни она приобрела надо мной силу, и я преда-
вался ей с таким жаром, что охоте посвящалось
все мое свободное время. Между записными охот-
никами я скоро приобрел известную репутацию
за мою охоту на медведей и лосей, и я, очертя
голову, отдался стихии, которая столь же мало
согласовалась и с моими артистическими инстинк-
тами и с моим официальным положением; она да-
же не осталась без влияния на колорит моей
поэзии. Мне кажется, я обязан этой жизни охот-
ника тем, что моя поэзия почти всегда писана
в мажорном тоне, между тем как мои соотечествен-
ники пели по большей части в минорном. Я от-
кладываю до дней моей старости описание мно-
гих трогательных эпизодов жизни среди лесов,
какую я вел в лучшие годы моей жизни и от
которой, благодаря моей настоящей болезни*),
быть может, я оторван навсегда. Теперь я огра-
ничусь одним замечанием: моя любовь к нашей
дикой природе отразилась на моей поэзии, быть
может, почти столько же, сколько и чувство пла-
стической красоты».
Толстые, Тургенев, Фет, Аксаков, Данилевский
и др. представители классической литературы,
в основе дворянской, отразили в своем творчестве
охоту, наиболее любимую своей средой,—главным
образом псовую охоту.
*) Исповедь написана 4 марта 1874 г. за полтора года
до смерти,—Ал. К. Толстой скончался 28 сентября 1875 г.
После его смерти, в числе рукописей были обнаружены не-
законченные и необработанные «Охотничьи воспоминания!)
(впоследствии пропавшие),
14
Псовые охоты уже давно стали лишь воспоми-
нанием,—помещичий быт оскудел еще задолго до
революции.
Но охота, роскошное слово, от которого, как
говорил Мей, «веет темным бором, безграничным
полем, широкою волей, широким раздольем», зани-
мает в новых общественных условиях еще более
почетное место. В трудовом Советском Союзе охота
становится неот’емлемой частью народного хозяй-
ства.. Твердый закон, охрана леса и зверя, вся-
ческое искоренение браконьерства,—все это направ-
лено к подлинному расцвету охоты.
Охота не «атавистический предрассудок», не
«феодальный пережиток», как хотят представить
ее люди в крепко-застегнутых профессорских сюр-
туках или опереточных «власяницах», а — некая
благодатная сила, таящая в себе очарование мо-
лодости, свежести и здоровья, сила, какими-то
своими корнями уходящая в область искусства
и науки.
И не случайно, что многие великие люди, и,
прежде всего, Владимир Ильич Ленин, вождь тру-
дового человечества, посвящали свободное время
именно охоте.
Максим Горький в одно из своих посещений
Вл. И. Ленина, гигантски заваленного работой,
увидел на его столе том «Войны и Мира».
— Да, Толстой! Захотелось прочитать сцену
охоты... *)
« *
*
Об охоте, о ее влиянии на человеческую пси-
хику, прекрасно пел когда-то В. А. Некрасов:
*) М. Горький—Владимир Ленин (журнал «Русский Со-
временник», книга 1, 1924 г., стр. 231).
16
Благо тому, кто предастся во власть
Ратной забаве: он ведает страсть
И до седин молодые нормам
В нем сохранятся прекрасны и живы...
А И. С. Тургенев в своем письме—рецензии На
книгу С. Т. Аксакова «Записки ружейного охот-
ника»,—в письме, адресованном Н. А. Некрасо-
ву, *) — писал в заключение:
— Ограничусь теперь желанием, чтобы охота,
эта забава, которая сближает нас с природой, при-
учает нас к терпению, а иногда и к хладнокровию
перед опасностью, придает телу нашему здоровье
и силу, а духу—бодрость и свежесть,—эта забава,
которой тешились и наши прадеды на берегах ши-
роких русских рек, и герой народных баллад,
стрелок Робин-Гуд, в веселых, зеленых дубовых
рощах старой Англии, и много добрых людей на
всем земном шаре, долго бы еще процветала в
нашей родине! Волшебный рог Оберона не пере-
станет звучать для «имеющих ухо», и Вебер не
последний музыкант, которого вдохновит поэзия
охоты!
Ник. Смирнов
i >
*) И. С. Тургенев—Полное собрание соя., том двенад-
цатый, изд. Маркса, стр. 303.
16
ОХОТА и ПРИРОДА
2
С. Т. Аксаков
Слово об охоте *)
Охота, охотник!., что такое слышно в звуках
этих слов? что таится обаятельного в их смысле,
принятом, уважаемом в целом народе, в целом
мире, даже не охотниками?.. «Ну, это уж его
охота, уж он охотник», говорят, желая оправдать
или об’яснить—почему так неблагоразумно или так
странно поступает такой-то человек, в таком-то
случае... и об’яснение всем понятно, всех удовле-
творяет! Как зарождается в человеке любовь к ка-
кой-нибудь охоте, по каким причинам, на каком
основании?.. Ничего положительного сказать не-
возможно. Конечно, нельзя оспорить, что охота
передается воспитанием, возбуждается примером
окружающих; но мы часто видим, что сыновья,
выросшие в доме отца - охотника, не имеют ника-
ких охотничьих склонностей, и что, напротив, дети
людей ученых, деловых ex professo, никогда не
слыхавшие разговоров об охоте — делаются с са-
мых детских лет страстными охотниками. Итак,
расположение к охоте некоторых людей, часто
*) Из предисловия С. Т. Аксакова к «Рассказам и вос-
поминаниям охотника о разных охотах».
2*
19
подавляемое обстоятельствами, есть не что иное,
как врожденная наклонность, бессознательное увле-
чение. Такая мысль всего убедительнее подтвер-
ждается, по моему мнению, наблюдениями над
деревенскими мальчиками. Сколько раз случалось
мне замечать, что многие из них не пройдут мимо
кошки или собаки, не толкнув ее ногой, не лук-
нув в нее кампем или палкой, тогда как другие,
напротив, защищают бедное животное от обид това-
рищей, чувствуют безотчетную радость, лаская
его, разделяя с ним скудный обед или ужин;
из этих мальчиков непременно выйдут охотники
до какой-нибудь охоты. Один, услышав охотни-
чий рог или лай гончих, вздрагивает, изменяется
в лице, весь превращается в слух, тогда как дру-
гие остаются равнодушны,—это будущий псовый
охотник. Один, услышав близкий ружейный вы-
стрел, бросается па него, как горячая легавая
собака, оставляя и бабки, и свайку, и своих това-
рищей,—это будущий стрелок. Один кладет при-
вадку из мякины, ставит волосяные силья или
настораживает корыто и караулит воробьев, лежа
где-нибудь за углом босой в одной рубашенке,
дрожа от дождя и холода,—это будущий птице-
лов и зверолов. Других мальчиков не заставишь
и за пряники это делать. Чем об’яснить такие
противоположные явления, как не врожденным
влечением к охоте? Обратив внимание на зрелый
возраст крестьян, мы увидим то же. Положим,
что между людьми, живущими в праздности и
довольстве, ребячьи фантазии и склонности, часто
порождаемые желанием подражать большим лю-
дям, могут впоследствии развиться, могут обра-
титься в страсть к охоте, в года зрелого возраста;
но мы найдем между крестьянами, и всего чаще
между небогатыми, которым некогда фантазиро-
20
вать, некому подражать,—страстных, безумных
охотников: я знавал их много на своем веку. Кто
заставляет, в осенние дождь и слякоть, таскаться
с ружьем (иногда очень не молодого человека) по
лесным чащам и оврагам, чтоб застрелить какого-
нибудь побелевшего зайца? Охота. .Кто поднимает
с теплого ночлега этого хворого старика и заста-
вляет его на утренней заре, в тумане и сырости,
сидеть на мокром берегу реки, чтоб поймать ка-
кого-нибудь язя или головля? Охота. Кто заста-
вляет этого молодого человека, отлагая только' на
время неизбежную работу, или пользуясь пол-
дневным отдыхом, в палящий жар, искусанного
в кровь летним оводом, таскающего1 на себе застре-
ленных уток и все охотничьи припасы, бродить
по топкому болоту, уставая до обморока? Охота,
без сомнения, одна охота. Вы произносите это
волшебное слово — и все становится понятно.
Оттенки охотников весьма разнообразны, как и
сама природа человеческая. Некоторые охотники,
будучи страстно привязаны предпочтительно
к одной охоте, любят, однако, хотя не так горячо,
и прочие роды охот. Другие охотники, переходя
с детских лет постепенно от одной охоты к другой,
предпочитают всегда последнюю всем предыду-
щим; по совершенно оставляя прежние охоты, они
сохраняют теплое и благодарное воспоминание о
них, в свое время доставлявших им много насла-
ждений. Есть, напротив, третий разряд охотни-
ков исключительных: они с детства до
конца дней, постоянно и страстно, любят какую-
нибудь одну охоту, и не только равнодушны
к другим, но даже питают к ним отвращение и
какую-то ненависть. Наконец, есть охотники чет-
вертого разбора: охотники до всех охот без исклю-
чения, готовые заниматься всеми ими вдруг, в
21
один и Тот же день и час. Такие охотники в на-
стоящем, строгом смысле слова —ни до чего не
охотники; ни мастерами, ни знатоками дела они
не бывают. По большей части они делаются доб-
рыми товарищами других охотников.
Все охоты, о которых я упоминал: с ружьем,
с борзыми собаками, с ястребами и соколами,
с тенетами и капканами за зверями, с сетьми,
острогою и удочкой за рыбою, и даже с поста-
ву ш кам и, за мелкими зверьками—имеют своим
основанием ловлю, добычу; но есть охоты, так
сказать, бескорыстные, которые вознаграждаются
только удовольствием: слушать и видеть, кормить
и разводить известные породы птиц и даже живот-
ных; такова, например, охота до певчих птиц и
до голубей. Первые, по крайней мере, веселят
слух охотников пением; но вторые и этого удоволь-
ствия доставить не могут; иногда только услы-
шишь их голос, то-есть глухое воркованье. Но я
знавал страстных охотников до голубей всех воз-
можных пород; бормотунов, двухохлых, турманов,
мохноногих горлиц и египетских голубей. Эти
охотники проводили целые дни на голубятне, осо-
бенно любуясь на голубей мохноногих, у которых
мохры, то-есть перЪя, выросшие из ног, до трех
вершков длиною, торчали со всех сторон и даже
мешали им ходить. Теперь редко встретишь охот-
ников до этих сортов голубей; но в городах и
столицах еще водятся охотники до голубей чи-
стых или г о н н ы х, особенно до турманов, гоньба
которых имеет свою красоту. Быстро носясь кру-
гами в высоте, стая тонных или чистых голубей
то блестит на солнце яркой белизной, то мель-
кает темными пятнами, когда залетит за облако,
застеняющее стаю от солнечных лучей. Турманы
имеют особенное свойство: посреди быстрого полета
22
вдруг свертывать свои крылья и падать вниз,
перевертываясь беспрестанно, как птица, застре-
ленная высоко налету: кувыркаясь таким обра-
зом, может быть сажен десять, турман мгновенно
расправляет свои легкие крылья и быстро, подни-
мается на ту же высоту, на которой кружится
вся стая. Такие проделки очень живописны. Вся-
кий посмотрит несколько минут с удовольствием
на эту живую картину; но охотники с увлеченьем
смотрят на нее по нескольку часов сряду, не давая
садиться усталым голубям на родимую крышу их
голубятни.
Содержание непевчих птиц и даже некото-
рых из пород дичи в больших клетках или садках
имеет уже особого рода прелесть, которая может
быть понятна только людям, имеющим склонность
к наблюдениям над живыми творениями природы:
это уже любознательность.
23
Л. Мей
Охотничья старина
СБОРНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ОЧЕРК *)
«Сборным воскресеньем» начинается охотничий
год, и в охотничьем смысле оно означает и время
и местность.
«Будете вы на Собачьей площадке?» Для ино-
городних читателей прибавим, что «Собачья пло-
щадка» находится в Москве, на Театральной пло-
щади и граничит: к северу Театральным проездом,
к востоку—домом купца Челышева, к югу—«Цве-
точным садом», а к западу—веревкой, протяну-
той на Театральном плаце.
На этом-то «тесном лоскуте земли» с 9-ти часов
утра (подразумевается Сборного воскресенья) на-
чинают толкаться всевозможные охотники: охот-
ники купить, охотники продать, охотники приобре-
тать по самой сходной цене, т.-е. даром, охотники
потолкаться, и, наконец,—охотники по преимуще-
ству. Последний класс можно распределить на не-
сколько родов, видов и видоизменений, что со
временем и приведется в ясность.
*) Очерк печатается в сокращенном виде.
24
Покамест мы ограничимся общим взглядом на
сборное место всех вообще охотников.
Ежели часов в 9 утра посмотреть на снежную
«Собачью площадку» с высшей точки зрения, на-
пример, из окна одного из окрестных трактиров,
она представится нашим взорам листом исписан-
ной бумаги, или, выражаясь словами народной
загадки, «белым полем с черным семенем». В про-
должении получаса можно еще разбирать эти хо-
дячие буквы, но часам к десяти они уже сли-
ваются в такую «сутолочь», что нужно или рас-
сматривать их в микроскоп, или подойти поближе.
Выбираем второе средство, как самое простое.
Подойдя поближе, вы все-таки сначала ничего
не увидите: перед вами волнуется и мелькает
что-то такое, люди не люди, а словно пестрый
платок, на котором нарисованы люди, собаки,
птицы в клетках, ружья и бог знает что еще.
Кончается тем, что у вас непременно зарябит
в глазах. Но вы не смущайтесь, войдите в толпу,
остановитесь и осмотритесь кругом.
Вот прямо перед вами парень в зеленом чек-
мене, стянутом ремнем, в черном картузе, с воло-
сами, обстриженными в кружок, и с рыжими
усами, держит свору поджаристых борзых. Собаки
хороши... Подходит какой-то барин, в серой ши-
нели и бобровой шапке с кисточкой, внимательно
осматривает собак, потом парня с рыжими усами,
потом опять собак.
— Какие это собаки?
— Псовые.
На лице барина показывается недовольная мина.
— 'Я тебя дело спрашиваю, а ты что?
.— А что я’? Псовые, как есть.
Барин начинает сердиться.
— Да что ты, братец!.. Я тебя спрашиваю, какой
породы?
25
— Видите — борзые.
— Знаю, что борзые... Что ж ты их плохо кор-
мишь?.. Их какие худые—кожа да кости... И жи-
воты подвело.
Парень ничего не отвечает, посматривает по сто-
ронам, раскланиваясь с знакомыми мужиками.
Барин в серой шинели отходит прочь.
— Что свора?
Паренек приподнимает картуз.
— Недорого судырь!
— Чьи?
— Мои-с.
— А ты чьих?
— Господина Курмилина.
— Здешний?
Новое лицо, выглядывающее из-под надвинутой
на брови шляпы и енотового воротника, повиди-
мому., внушает парню достодолжное уважение. Он
окончательно снимает картуз и отвечает почти-
тельно :
— Богородские-с.
В продолжение разговора около парня и «еното-
вого воротника» собирается кружок.
— Купите, сударь: собака—«миль, легкоскок»...
— А сколько?
— Без запросу-с?
-Ну?
— Сорок пять целковых.
— С тобой?
— Сколько же пожалуете?
Но енотовый воротник скрылся в толпе.
— Евтово я признал,—говорит один из тулуп-
ников.—Слава, что торгует, а купить тебе—ни-
чего не купит. Вон и у нас по лавкам ходит .да
икру смакует: то, вишь, солона, а то и вовсе
пресна.
26
— А вы бы ему на приглядку продавали, —заме-
чает другой тулупник.
— Дворянский сын и гляденьем сыт!—приба-
вляет извозчик - синекафтанник, взгромоздившийся
на сани, чтобы было повиднее.
К продавцу охотничьих принадлежностей и сна-
рядов, обвешенному ягдташами, патронташами,
арапниками, ошейниками, кисетами и пр., подхо-
дит его собрат, обвешенный точно таким же обра-
зом, но несколько помоложе. "Оба они напоминают
собою шаманов в «Ермаке» ’Дмитриева, и между
ними начинается не менее печальный разговор.
— На много ли продал?
— На два двугривенных!
— Эки времена! Вот тут и меси снег до вече-
рен... Перезяб-то как... Айв трактир зайдешь,
блезиру нет: свои заплатишь... Какая тут вы-
ручка? '
— Мизерная выручка. Вот волосяные-то сумки
не идут с рук, что хошь...
— Почем сумка?—спрашивает какой-то юноша
в щегольском бекеше.
— Вон эта восемь рубликов;, а энта десять
рублей.
— Которая десять рублей?
— Вон энта, вот, побольше.
— Десять рублей, т.-е. как: серебром или три
целковых?
— Да оно хошь и три целковых.
— Меньше нельзя?
— Себе убытку полтина. Для почину за три
целковых отдаем.
— Давай сюда.
— Эх, барин, дешевенько, да уж для вас...—
говорит продавец, снимая с руки сумку.—Гривен-
ничек бы на чаек прибавили.
27
— Будет, будет!.. А что, она не прорвется?
— Прорвется!—говорит другой продавец.—Да
в нее хоть .целую свинью клади, не токма что
бекаса, и тут не прорвется.
— Есть сдача с пяти целковых?
— Есть-с.
Продавец достает из кармана кошелек и высы-
пает мелочь на ладонь.
— Как же, ваше сиятельство, гривенничка не
хватает.
— А мне что за дело?
— Да уж не скупитесь, ваше сиятельство!
С легкой моей руки, т.-е. во-как: всю сумку
сразу накладете. С первого- т.-е. поля... Ей-богу!
— Ну, чорт с тобой!
Продавец снимает картуз и кланяется чуть не
до земли, с разными причетами. Юноша уходит
с сумкой.
— Барин, барин! — кричит ему вслед другой
продавец:—ничего больше вашей милости не тре-
буется?
— Ошейничек бы купили.
Юноша обертывается.
— Ошейничек купите, батюшка! Всего бы один
целковенький взял.
— Полтинник хочешь?
Опять собаки. На «живейном» извозчике при-
ехала пара «маркловок»; рубашка, подпалины,
стати: все как на подбор. Около саней стоит гос-
подский человек, а к нему жмется лягавка, с ко-
роткими ушами и с рубленым хвостом: так себе—
помесь. По всему видно, что продавец считает ни
во что господских собак, но своей очень доволен.
Он старается привлечь на нее общее внимание,
28
повторяя поминутно:—Субретка! ней, Субретка,
куш!» Субретка всякий раз ложится и всякий
раз вздыхает из глубины души. Господский чело-
век разговаривает с своим знакомым, у которого
на каждом плече по ружью: па одном—ржавая
винтовка с сломанным курком, а на другом—за-
граничное, двухударное ружье, якобы с витыми
стволами и золотою надписью: «Lazareff».
— Собака—чего ж тебе? Собака капитальная, а
эти что?
Господский человек указывает на маркловок,
которые свернулись калачем, дрожат и хмурятся.
— Эти лякотенье... Нешто чутье не приши-
блено, а чтобы этак куды в болото: не пойдут.
— Не пойдут?
— Не пойдут... Да с моим барином какой курьез
случился... Купили они двухноску, шпанку. Ну,
говорят, Сидор, собака!—'А что, дескать, сударь?—
Больно, говорят, хороша, двойное чутье. Вот и
пошли они в поле...
— С ей-то?
— О ею. Приходят это к болоту; она мимо.
— Двухносая-то?
— Двухносая! Барин думает: тут, знать, нету.
А пойду я, думает, туда вот, к болотцу... знаешь:
полевее Филей?
— К Шелепихе?
— Полевее Шелепихи...
— А! Знаю.
— Пришли. Она и туда нейдет: ходит около да
нюхает, а лап мочить не хочет...
Да, знать, уж хвостом, что ли, утку выпуг-
нула. Барин-то смекнул делом, да хваленуго-то
собаку арапельником...
— Ищи!
29
— Ищи... Батюшки — светы!.. Завизжала, за-
скучала, и прочь! Как ни звал: «иси, иси!» нет:
не подходит, да и полно. Пошли с ней в другой
раз: как болото, так она его, не говоря ни слова,
обежала, села на другой стороне и хвостом ви-
ляет. «Ты, дескать, как хочешь, а я уж там!..»
Так и продали за целковый, не то за два.
— Вот оно двойное чутье!
— Да... А моя собака—-верная, учливая... Это
ттобы она отошла от меня, али сманил ее кто...
Увлеченный похвалами своей собаки, рассказ-
чик не заметил, что вертевшийся около саней
мальчишка - мастеровой уже давно подманивал
Субретку куском витушки, приговаривая:
— Зубрилка, Зубрилка, Зубри-илочка! Подь
сюда! На!.. На же, на!
«Ретка» или «Зубрилка», несмотря на свою вер-
ность, пошла-было за куском, но, к счастью, хо-
зяин заметил ее поступок и крикнул повелительно:
«Иси! Аррьер иси!» Субретка вернула хвостом, но
не вернулась. Тогда хозяин настиг ее, ухватил за
шиворот и дал ей пинка, прибавив:
— Куш тут: ляг!
Пусть ее ложится, а мы посмотрим—нет ли еще
чего? Как не быть! Вот превосходный водолаз,
с шелковистой кудрявой шерстью; собака дорогая:
в первом слове четыреста рублей. Вот пара мор-
дашек с морщиноватой мордой, поразительно схо-
жей с морщиноватым лицом курносого старика.
Далее пара меделянок, привязанных к розваль-
ням. Около них опять кружок.
— Господи! вот страсти-то!—говорит баба в ры-
жеватой шубейке.—С доброго теленка будет.
— За Рогожской и не такие есть: медведя возь-
мет и повалит.
— Попадись эвдаким ночью!
30
— Загрызут.
—Отойди, отойди подальше!—кричит хозяин
собак. Но его окрики не действуют на зрителей до
тех пор, пока одна из собак не ощетинилась и не
зарычала, загремев пудовою цепью. Зрители отска-
кивают от розвальне'й, как от огня.
Впрочем, это—мгновенный страх, и любопытство
снова сбивает их в тесный кружок.
По-соседству с розвальнями поставлен деревян-
ный ящик с решеткой, в ящике—волк. Любопыт-
ные припадают к земле и поглядывают в решетку
издали, передавая свои впечатления краткими воз-
гласами: «Ух!.. Батюшки! Глаза-то!.. Эва ка-
кой! Ну!»
А между тем толпа растет и растет; по обеим
сторонам дорожки, оставленной для проезда эки-
пажей, льется двойным потоком волнующаяся
масса шинелей, салопов, шуб, чуек, теплых паль-
то, тулупов и т. д. Остановимся где-нибудь в сто-
ронке, чтобы всмотреться в выражения всех этих
мимо плывущих лиц и потом вынести какое-ни-
будь раздельное, единичное воспоминание. Нет ни-
какой возможности! В памяти остается только
одно, страшно знакомое лицо, лицо толпы, если
позволят нам так выразиться. Но это лицо долго
не позабудешь: долго будет оно преследовать не-
осторожного наблюдателя тысячью взглядов, улы-
бок, гримас и движений...
Высокий, худощавый собачник, перед которым
стоит что-то в роде квашни, прикрытой мешком,
запускает в квашню руку и вытаскивает оттуда
за шиворот моську - щенка. Щенок бьет по воз-
духу лапками и упорно смотрит вниз.
— Экий горох!—замечает собачник:—четвери-
ками продаем.
31
— Отсыпь мне парочку, любезный! — говорит
ему почтенный барин в медведях.
— На фатеру прикажете доставить?
— А ты знаешь, где я живу?
— Как не знать, батюшка!—отвечает с покло-
ном собачник.
— А что тебе?
— Лишнего не возьмем-с.
— Ну, приноси завтра.
— Слушаю-с. Беспременно принесу.
Шагах в трех стоит другой собачник: за пазу-
хой у него пара микроскопических болонок.
— Продаешь собачек?
— Продавать-то продаю, да вы не купите, су-
дарыня I
— Ах, батюшка! Да почем ты знаешь?
— Не купите-с... И парикмахер, который их
завивал, уехал.
— Да сколько же гы просишь?
— По одиночке—сто рублей серебром, а за лару
с двух сотен, пожалуй, двадцать пять рублей
скину.
— Сто семьдесят пять рублей серебром за пару?
Это шестьсот рублей-то, ты, видно, с ума спятил?
— Я же вам докладывал, что1 не купите.
— Кто у тебя их купит!
— Покупают добрые люди. Парочку уж про-
дал. ..
Но барыпя уходит, говоря:
— Вздор, вздор! И не поверю, чтобы у кого-
нибудь такие сумасшедшие деньги были.
А собачник ворчит в свою очередь:
— А по мне, пожалуй, не верь! Кому что надо...
И он совершенно справедлив: «кому что надо».
Прошло то время, когда полевапье было исклю-
чительным занятием русского помещика: переве-
32
лись закоренелые охотники, которые не жалели
ничего за поголосно подобранный смычек гончих,
за огневую урывную свору борзых; реже и реже
слышатся рассказы о великолепных охотах, о
страшных облавах, о залитых золотом стременных
и доезжачих, о черкесских и дамских скакунах,
хвост в хвост, копыто в копыто; но слово «охота»
все еще имеет обаятельную силу для москвичей.
Да и не для одних москвичей, для всех русских.
Слышится в этом слове родимый разгул, родимое
молодечество и удаль. Веет от этого слова темным
бором, безграничным полем, широкой волею, широ-
ким раздольем. Оттого-то раздробилась и обме- -
лела охота, по не исчезла, и существует, и долго
еще будет существовать на Руси в мощных раз-
мерах, хотя и реже. Мы боимся вдаваться в по-
дробности, которые не должны входить в эту
статью. Скажем только, что на «Сборном воскре-
сенье» много продается и много покупается за
хорошие деньги.
Честный охотник не преминет быть на Сборном
и ни за что не решится воротиться домой с пу-
стыми руками: что-нибудь да купит. Повторим
еще раз слова собачника: «Кому что надо».
Поглядите на эти длинные вереницы народа,
возвращающегося с «Сборного воскресенья». Сколь-
ко каждый из бывших с нами на «Собачьей пло-
щадке» принесет домой рассказов, воспоминаний,
впечатлений. Иной распродал все, что хотел рас-
продать, другой купил, что было нужно1, третьему
просто было весело, а отчего? Оттого, что он на-
гляделся, наслушался того, чему невольно сочув-
ствует, к чему есть у пего призвание... «охота».
Вот этот мальчишка, опоясанный веревкой, к концу
которой привязан пестрый щенок, этот мальчишка
не затем ходил на «Сборное», чтобы продать своего
Охота 3
33
щенка. Пзбави боже. Он ни за что не расстанется
с своей собаченной, с которой привык делить кусок
хлеба и пригоршню каши. А он затем ходил на
«Сборное», чтобы показать щенка: «Пусть, мол,
полюбуются!» И вот он торопится домой, в на-
дежде поспеть в «задирпые» какой-нибудь стенки,
наткнуться на приятеля Сеньку или Федьку, и
промежду двух затрещин сказать ему: «А мы
с Шариком были на «Сборном»!» А Сенька или
Федька скажут ему: «ой»—и опять примутся уго-
щать друг друга под бОка.
Останется доволен «Сборным воскресеньем» и
молодой щеголь, показывая своим друзьям воло-
сяную сумку, за которую заплатил десять рублей
ассигнациями, или, «пожалуй хоть и три целко-
вых». Останется довольна и белокурая девушка,
вбивая в степу гвоздик и вешая клетку с чижи-
ком под окном, где стоит горшок бальзамина, веч-
ный свидетель ее шитья и вязанья. Останутся
довольными и те господа, которые с «Собачьей
площадки» зашли отогреться в ближайший трак-
тир и следят жадными взорами за суетливыми
половыми, проносящимися — увы! — мимо них с
чашками и рюмками, проносящимися до тех пор,
пока ле наступит желанная череда. Останутся до-
вольными, очень довольными и сами половые,
потому что порядочно перепадет на их долю в
«Сборное воскресенье». Вообще, многие останутся
довольны!
1850 г.
34
Ив. Тургенев
Лес и степь
Охота с ружьем и собакой прекрасна сама по
себе, fiir sich, как говаривали в старину; но, по-
ложим, вы не родились охотником; вы все-таки
любите природу; вы, следовательно, не можете не
завидовать нашему брату... Слушайте.
Знаете ли вы, например, какое наслаждение вы-
ехать весной до зари? Вы выходите на крыльцо...
На темно-сером небе кой-где мигают звезды; влаж-
ный ветерок изредка пабегает легкой волной;
слышится сдержанный, неясный шопот ночи; де-
ревья слабо шумят, облитые тенью. Вот кладут
ковер на телегу, ставят в ноги ящик с самоваром.
Пристяжные ежатся, фыркают и щеголевато пере-
ступают ногами; пара только-что проснувшихся
белых гусей молча и медленно перебираются через
дорогу. За плетнем, в саду, мирно похрапывает сто-
рож ; каждый звук словно стоит в застывшем возду-
де, стоит и не проходит. Вот вы сели; лошади разом
тронулись, громко застучала телега... Вы едете—
едете мимо церкви, с горы направо, через пло-
тину... Пруд едва начинает дымиться. Вам хо-
лодно немножко, вы закрываете лицо воротником
3*
35
шинели; вам дремлется. Лошади звучно шлепают
ногами по лужам; кучер посвистывает. Но вот
вы от’ехалп версты четыре... край неба алеет;
в березах просыпаются, неловко перелетывают гал-
ки; воробьи чирикают около темных скирд. Свет-
леет воздух, видней дорога, яснеет небо, белеют
тучки, зеленеют поля. В избах красным огнем
горят лучины, за воротами слышны заспанные го-
лоса. А между тем заря разгорается; вот уже зо-
лотые полосы протянулись по небу, в оврагах
клубятся пары; жаворонки звонко поют, перед-
рассветный ветер подул,—и тихо всплывает багро-
вое солнце. Свет так и хлынет потоком; сердце
в вас встрепенется, как птица. Свежо, весело,
любо! Далеко видно* кругом. Вон за рощей дерев-
ня; вон подальше другая с белой церковью, вон
березовый лесок на горе; за ним болото, куда вы
едете... Живее, кони, живее! Крупной рысью впе-
ред!.. Версты три осталось, не больше. Солнце
быстро поднимается; небо чисто... Погода будет
славная. Стадо потянулось из деревни к вам на-
встречу. Вы взобрались на гору... Какой вид!
Река вьется верст на десять, тускло синея сквозь
туман; за пей водянисто-зеленые луга; за лугами
пологие холмы; вдали чибисы с криком вьются
над болотом; сквозь влажный блеск, разлитый в
воздухе, ясно выступает даль... не то, что летом.
Как вольно дышит грудь, как бодро движутся чле-
ны, как крепнет весь человек, охваченный свежим
дыханием весны!..
А летнее, июльское утро! Кто, кроме охотника,
испытал, как отрадно бродить на заре по кустам?
Зеленой чертой ложится след ваших ног по роси-
стой, побелевшей траве. Вы раздвинете мокрый
куст,—вас так и обдаст накопившимся, теплым
запахом ночи; воздух весь напоен свежей горечью
36
полыни, медом гречихи и «кашки»; вдали стеной
стоит дубовый лес и блестит и алеет на солнце;
еще свежо, но уже чувствуется близость жара.
Голова томно кружится от избытка благоуханий.
Кустарнику нет конца... Кой-где разве вдали
желтеет поспевающая рожь, узкими полосками
краснеет гречиха. Вот заскрипела телега; шагом
пробирается мужик, ставит заранее лошадь
в тень... Вы поздоровались с ним, отошли—звуч-
ный лязг косы раздается за вами. Солнце все
выше и выше. Быстро сохнет трава. Вот уже
жарко стало. Проходит час, другой... Небо тем-
неет по краям; колючим зноем пышет неподвиж-
ный воздух,—«Где бы, браг, тут напиться?» спра-
шиваете вы у косаря. — «А вон в овраге колодезь».
Сквозь густые кусты орешника, перепутанные цеп-
кой травой, спускаетесь вы па дно оврага. Точно:
под самым обрывом таится источник; дубовый куст
жадно раскинул над водою свои лапчатые сучья;
большие серебристые пузыри, колыхаясь, подни-
маются со дна, покрытого мелким, бархатным мо-
хом. Вы бросаетесь на землю, вы напились, но
вам лень пошевельнуться. Вы в тени, вы ды-
шите пахучей сыростью; вам хорошо, а против
вас кусты раскаляются и словно желтеют на
солнце. Но что это? Ветер внезапно налетел и
промчался; воздух дрогнул кругом: уж не гром ли?
Вы выходите из оврага... что за свинцовая полоса
на небосклоне? Зной ли густеет? туча ли надви-
гается?.. Но вот слабо сверкнула молния... 3, да
это гроза! Кругом еще ярко светит солнце: охо-
титься еще можно. Но туча растет: передний ее
край вытягивается рукавом, наклоняется сводом.
Трава, кусты, все вдруг потемнело... Скорей! вон,
кажется, виднеется сенной сарай... скорее! Вы до-
бежали, вошли... Каков дождик? каковы молнии?
37
Кой - где сквозь соломенную крышу закапала
вода на душистое сено... Но вот солнце опять
заиграло. Гроза прошла; вы выходите. Боже мой,
как весело сверкает все кругом, как воздух свеж
и жидок, как пахнет земляникой и грибами!..
Но вот наступает вечер. Заря запылала пожаром
и обхватила полнеба. Солнце садится. Воздух вбли-
зи как-то особенно прозрачен, словно стеклянный:
вдали ложится мягкий пар, теплый на вид; вме-
сте с росой падает алый блеск на поляны, еще
недавно облитые потоками жидкого золота; от де-
ревьев, от кустов, от высоких стогов сена побе-
жали длинные тени... Солнце село; звезда за-
жглась и дрожит в огнистом море заката... Вот
оно бледнеет; синеет небо; отдельные тени исче-
зают, воздух наливается мглою. Пора домой, в де-
ревню, в избу, где вы ночуете. Закинув ружье за
плечи, быстро идете вы, несмотря на усталость...
А между тем наступает ночь; за двадцать шагов
уже не видно; собаки едва белеют во мраке. Вон
над черными кустами край неба смутно яснеет...
Что это?—пожар?.. Нет, это восходит луна. А вон
внизу, направо, уже мелькают огоньки деревни...
Вот наконец и ваша изба. Сквозь окошко видите
вы стол, покрытый белой скатертью, горящую
свечу, ужин...
А то велишь заложить беговые дрожки и по-
едешь в лес на рябчиков. Весело пробираться по
узкой дорожке, между двумя стенами высокой
ржи. Колосья тихо бьют вас по лицу, васильки
цепляются за ноги, перепела кричат кругом, ло-
шадь бежит ленивой рысью. Вот и лес. Тень и
тишина. Статные осины высоко лепечут над вами;
длинные, висячие ветки берез едва шевелятся;
могучий дуб стоит, как боец, подле красивой
липы. Вы едете по зеленой, испещренной тенями
38
дорожке; большие желтые мухи неподвижно ви-
сят в золотистом воздухе и вдруг отлетают; мошки
вьются столбом, светлея в тени, темнея на солнце;
птицы мирно поют. Золотой голосок малиновки
звучит невинной, болтливой радостью: он идет
к запаху ландышей. Далее, далее, глубже в лес...
Лес глохнет... Неиз’яснимая тишина западает в
душу; да и кругом так дремотно и тихо. Но вот
ветер набежал, и зашумели верхушки, словно па-
дающие волны. Сквозь прошлогоднюю бурую
листву кой-где растут высокие травы; грибы стоят
отдельно под своими шляпками. Беляк вдруг вы-
скочит, собака с звонким лаем помчится вслед...
И как этот же самый лес хорош поздней осенью,
когда прилетают вальдшнепы! Они не держатся
в самой глуши: их надобно искать вдоль опушки.
Ветра нет, и нет ни солнца, нц света, ни тени,
ни движенья, ни шума; в мягком воздухе разлит
осенний запах, подобный запаху вина: тонкий ту-
ман стоит вдали над желтыми полями. Сквозь
обнаженные, бурые сучья деревьев мирно белеет
неподвижное небо; кой-где на липах висят послед-
ние золотые листья. Сырая земля упруга под но-
гами; высокие, сухие былинки не шевелятся;
длинные нити блестят на побледневшей траве. Спо-
койно дышит грудь, а на душу находит стран-
ная тревога. Идешь вдоль опушки, глядишь за
собакой, а между тем любимые образы, любимые
лица, мертвые и живые, приходят на память, дав-
ным-давно заснувшие впечатления неожиданно
просыпаются; воображенье реет и носится, как
птица, и все так ясно движется и стоит перед
глазами. Сердце то вдруг задрожит и забьется,
страстно бросится вперед, то безвозвратно потонет
в воспоминаниях. Вся жизнь развертывается легко
и быстро, как свиток; всем своим прошедшим,
39
всеми чувствами, силами, всей своей душою вла-
деет человек. И ничего кругом ему не мешает—
ни солнца нет, ни ветра, ни шуму...
А осенний, ясный, немножко холодный, утром
морозный день, когда береза, словно сказочное
дерево, вся золотая, красиво рисуется на бледно-
голубом небе, когда низкое солнце уж не греет,
но блестит ярче летнего, небольшая осиновая
роща вся сверкает насквозь, словно ей весело и
легко стоять голой, изморозь еще белеет на дне
долин, а свежий ветер тихонько шевелит и гонит
упавшие, покоробленные листья,—когда по реке
радостно мчатся синие волны, тихо вздымая рас-
сеянных гусей и уток; вдали мельница стучит,
полузакрытая вербами, и, пестрея в светлом воз-
духе, голуби быстро кружатся над ней...
Хороши также летние туманные дни, хотя охот-
ники их и не любят. В такие дни нельзя стрелять:
птица, выпорхнув у вас из-под ног, тотчас же
исчезает в беловатой мгле неподвижного тумана.
Но как тихо, как невыразимо тихо все кругом!
Все проснулось, и все молчит. Вы проходите мимо
дерева —оно не шелохнется: оно нежится. Сквозь
тонкий пар, ровно разлитый в воздухе, чернеется
перед вами длинная полоса. Вы принимаете ее
за близкий лес; вы подходите — лес превращается
в высокую грядку полыни на меже. Над вами,
кругом вас—всюду туман... Но вот ветер слегка
шевельнется — клочек бледно-голубого неба смут-
но выступит сквозь редеющий, словно задымив-
шийся пар, золотисто - желтый луч ворвется вдруг,
заструится длинным потоком, ударит по полям,
упрется в рощу,—и вот опять все заволоклось.
Долго продолжается эта борьба; но как несказанно
великолепен и ясен становится день, когда свет
наконец восторжествует, и последние волны согре-
40
того тумана то скатываются и расстилаются ска-
тертями, то извиваются и исчезают в голубой
нежно-сияющей вышине...
Но вот вы собрались в от’езжее поле, в степь.
Верст десять пробирались вы по проселочным до-
рогам— вот, наконец, большая. Мимо бесконечных
обозов, мимо постоялых двориков с шипящим само-
варом под навесом, раскрытыми настежь воротами
и колодезем, от одного села до другого, через не-
обозримые поля, вдоль зеленых коноплянников,
долго, долго едете вы. Сороки перелетают с ра-
киты на ракиту; бабы, с длинными граблями
в руках, бредут в поле; прохожий человек в поно-
шенном нанковом кафтане, с котомкой за пле-
чами, плетется усталым шагом; грузная поме-
щичья карста, запряженная шестериком рослых
и разбитых лошадей, плывет вам навстречу. Из
окна торчит угол подушки, а па запятках, на
кульке, придерживаясь за веревочку, сидит боком
лакей в шинели, забрызганный до самых бровей.
Вот уездный городок с деревянными, кривыми до-
мишками, бесконечными заборами, купеческими
необитаемыми каменными строениями, старинным
мостом над глубоким оврагом... Далее, далее!..
Пошли степные места. Глянешь с горы»—какой
вид! Круглые, низкие холмы, распаханные и за-
сеянные до-верху, разбегаются широкими вол-
нами; заросшие кустами овраги вьются между
ними; продолговатыми островами разбросаны не-
большие рощи; от деревни до деревни бегут узкие
дорожки; церкви белеют; между лозниками свер-
кает речка, в четырех местах перехваченная пло-
тинами; далеко в поле гуськом торчат драхвы;
старенький господский дом с своими службами,
фруктовым садом и гумном приютился к пеболь-
все мельче и мельче, дерева почти не видать.
Вот она, наконец — безграничная, необозримая
степь!..
А в зимний день ходить по высоким сугробам
за зайцами, дышать морозным, острым воздухом,
невольно щуриться от ослепительного мелкого
сверканья мягкого снега, любоваться зеленым цве-
том неба над красноватым лесом!.. А первые
весенние дни, когда кругом все блестит и обру-
шается, сквозь тяжелый пар талого снега уже
пахнет согретой землей, на проталинках, под ко-
сым лучом солнца, доверчиво поют жаворонки, и
с веселым шумом и ревом, из оврага в овраг клу-
бятся потоки...
Однако —пора кончить. Кстати заговорил я о
весне; весной легко расставаться — весной и счаст-
ливых тянет вдаль... Прощайте, читатель; желаю
вам постоянного благополучия.
42
Лев Толстой
Из романа „Анна Каренина"
Место тяги было недалеко пад речкой в мелком
осиннике. Под’ехав к лесу, Левин слез и провел
Облонского на угол мшистой и топкой полянки,
уже освободившейся от снега. Сам он вернулся
на другой край, к двойняшке-березе, и, присло-
нив ружье к развилине сухого нижнего сучка,
снял кафтан, перепоясался и попробовал свободы
движений рук.
Старая седая Ласка, ходившая за ним следом,
села осторожно против него и насторожила уши.
Солнце спускалось за крупный лес, и на свете
зари березки, рассыпанные по1 осиннику, отчет-
ливо рисовались своими висящими ветвями с наду-
тыми, готовыми лопнуть почками.
Из частого леса, где оставался еще снег, чуть
слышно текла еще извилистыми узкими ручейками
вода.. Мелкие птицы щебетали и изредка проле-
тали с дерева на дерево.
В промежутках совершенной тишины слышен
был шорох прошлогодних листьев, шевелившихся
от таяния земли и от роста трав.
45
«Каково! Слышно и видно, как трава растет!»
сказал себе Левин, заметив двинувшийся грифель-
ного цвета мокрый осиновый лист подле иглы мо-
лодой травы. Он стоял, слушал и глядел то вниз,
на мокрую мшистую землю, то на прислушиваю-
щуюся Ласку, то па расстилавшееся перед ним
под горою море оголенных макуш леса, то на по-
дернутое белыми полосками туч тускневшее небо.
Ястреб, неспешно махая крыльями, пролетел вы-
соко над дальним лесом; другой точно так же про-
летел в том же направлении и скрылся. Птицы все
громче и хлопотливее щебетали в чаще. Недалеко
заухал филин, и Ласка, вздрогнув, переступила
осторожно несколько шагов и, склонив на бок
голову, стала прислушиваться. Из-за речки послы-
шалась кукушка. Она два раза прокуковала обыч-
ным криком, а потом захрипела, заторопилась и
запуталась.
— Каково! уж кукушка!—сказал Степан Ар-
кадьевич, выходя из-за куста.
— Да, я слышу,—отвечал Левин, с неудоволь-
ствием нарушая тишину леса своим неприятным
самому ему голосом. — Теперь скоро.
Фигура Степана Аркадьевича опять зашла за
куст, и Левин видел только яркий огонек спички,
вслед затем заменившийся красным углем папи-
росы и синим дымком.
Чик! чик!—щелкнули взводимые Степаном Ар-
кадьевичем курки.
— А это что кричит?—спросил Облонский, обра-
щая внимание Левина на протяжное гуканье, как
будто тонким голоском, шаля, ржал жеребенок.
— А, это не знаешь? Это заяц-самец. Да
будет говорить! Слушай, летит!—почти вскрик-
нул Левин, взводя курки.
45
Послышался дальний, тонкий свисток и, ровно
в тот обычный такт, столь знакомый охотнику,
через две секунды — другой, третий, и за третьим
свистком уже слышно стало хорканье.
Левин кинул глазами направо, налево, и вот
перед ним на мутно - голубом небе, над сливаю-
щимися нежными побегами макушек осин пока-
залась летящая птица. Она летела прямо на него;
близкие звуки хорканья, похожие на равномерное
наддирание тугой ткани, раздались над самым
ухом; уже виден был длинный нос и шея птицы,
и в ту минуту, как Левин приложился, из-за
куста, где стоял Облонский, блеснула красная мол-
ния, птица, как стрела, спустилась и взмыла
опять кверху. Опять блеснула молния, и послы-
шался удар; и, трепля крыльями, как бы ста-
раясь удержаться на воздухе, птица останови-
лась, постояла мгновение и тяжело шлепнулась
о топкую землю.
— Неужели промах?—крикнул Степан Аркадье-
вич, которому из-за дыма не видно было.
— Вот он!—сказал Левин, указывая на Ласку,
которая, подняв одпо ухо1 и высоко махая кон-
чиком пушистого хвоста, тихим шагом, как бы
желая продлить удовольствие и как бы улыбаясь,
подносила убитую птицу к хозяину. — Ну, я рад,
что тебе удалось,—сказал Левин, вместе с тем
уже испытывая чувство зависти, что не ему уда-
лось убить этого вальдшнепа.
— Скверный промах из правого ствола,—отве-
тил Степан Аркадьевич, заряжая ружье.— Шш...
летит.
Действительно, послышались пронзительные,
быстро следовавшие один за другим свистки. Два
вальдшнепа, играя и догоняя друг друга и только
свистя, а не хоркая, налетели на самые головы
47
охотников. Раздались четыре выстрела, и, как ла-
сточки, вальдшнепы дали быстрый заворот и
исчезли из виду. '<
Тяга была прекрасная. Степан Аркадьевич убил
еще две штуки, и Левин двух, из которых одного
не нашел. Стало темнеть. Ясная, серебряная
Венера низко на западе уже сияла из-за березок
своим нежным блеском, и высоко на востоке уже
переливался своими красными огнями мрачный
Арктурус. Над головой у себя Левин ловил и
терял звезды Медвидицы. Вальдшнепы уже пере-
стали летать; но Левин решил подождать еще,
пока видная ему ниже сучка березы Венера перей-
дет выше его и когда ясны будут везде звезды
Медведицы. Венера перешла уже выше сучка,
колесница Медведицы со своим дышлом была уже
вся видна на темно-синем небе, но он все еще
ждал.
— Не пора ли? — сказал Степан Аркадьевич.
В лесу уже было тихо, и ни одна птичка не
шевелилась. •
— Постоим еще,—отвечал Левин.
— Как хочешь.
Они стояли теперь шагах в пятнадцати друг
от друга.
— Стива!—вдруг неожиданно1 сказал Левин,—
что ж ты мне не скажешь, вышла твоя свояченица
замуж или когда выходит?
Левин чувствовал себя столь твердым и спо-
койным, что никакой ответ, он думал, не мог бы
взволновать его. Но он никак не ожидал того,
что отвечал Степан Аркадьевич.
— И не думала и не думает выходить замуж,
а она очень больна, и доктора послали ее за гра-
ницу. Даже боятся за ее жизнь. —
48
— Что ты!—вскрикнул Левин. — Очень больна?
Что же с ней? Как она...
В то время, как они говорили это, Ласка, насто-
рожив уши, оглядывалась вверх на небо и уко-
ризненно на них.
«Вот нашли время разговаривать, — думала
она. — А он летит... Вот он, так и есть. Прозе-
вают»... думала Ласка. ’
Но в это самое мгновение оба вдруг услыхали
пронзительный свист, который как будто стегнул
их по уху, и оба вдруг схватились за ружья, и
две молнии блеснули, и два удара раздались
в одно и то же мгновение. Высоко летевший вальд-
шнеп мгновенно сложил крылья и упал в чащу,
пригибая тонкие побеги.
— Вот отлично! Общий!—вскрикнул Левин и
побежал с Лаской в чащу отыскивать вальдшнепа.
«Ах, да, о чем это неприятно1 было?—вспомнил
он.—Да, больна Кити... Что ж делать, очень
жаль», думал он.
— А, нашла! Вот умница,—сказал он, вынимая
изо рта Ласки теплую птицу и кладя ее в полный
почти ягдташ,—Нашел, Стива!—крикнул он.
Охота 4
49
Ал. К. Толстой
На тяге
Сквозит на зареве темнеющих небес
И мелким предо мной рисуется узором
В весенние листы едва одетый лес,
На луг болотистый спускаясь косогором.
И глушь, и тишина. Лишь сонные дрозды
Как нехотя свое доканчивают пенье;
От луга всходит пар... Мерцающей звезды
У ног моих в воде явилось отраженье;
Прохладой дунуло, и прошлогодний лист
Зашелестел в дубах. Внезапно легкий свист
Послышался; за ним отчетисто и внятно
Стрелку знакомый крик раздался троекратно,
И вальдшнеп протянул —вне выстрела. /Другой
Летит из-за лесу, но длинною дугой
Опушку обогнул и скрылся. Слух и зренье
Мои напряжены, и вот через мгновенье,
Свистя, еще один, в последнем свете дня
Чертой трепещущей несется на меня.
Дыханье притаив, нагнувшись под осиной,
Я выждал верный миг — вперед на пол-аршина
Я вскинул—огнь блеснул, по лесу грянул гром —
50
И вальдшнеп катится на землю колесом.
Удара тяжкого тяжелые раскаты,
Слабея, замерли. Спокойствием об’ятый
Вновь дремлет юный лес, и облаком седым
В недвижном воздухе висит ружейный дым.
Вот донеслась еще из дальнего болота
Весенних журавлей ликующая нога —
И стихло все опять, и в глубине ветвей
Жемчужной дробию защелкал соловей.
Но отчего же вдруг, мучительно и странно,
Минувшим на меня повеяло нежданно,
И в этих сумерках, и в этой тишине,
Упреком горестным оно предстало1 мне?
Былые радости! Забытые печали!
Зачем в моей душе вы снова прозвучали,
И снова предо мной средь явственного спа
Мелькнула дней моих погибшая весна.
,н
4*
51
I
I
I
I
I
I
А. Куприн
! Лесная глушь *)
!• Середина апреля. Вечер. Я иду по узкой, твер-
дой корчеватой лесной дорожке, которая двумя
| глубокими песчаными колеями вьется среди хвой-
ного молодняка, выросшего вокруг серых дряблых
пней. Рядом со мною идет Кирила, сотский из Зуль-
ни, впереди—полесовщик Талимон. Оба они шагают
редко, но размашисто: под их ногами, обутыми
в лыковые постолы, не треснет ни одна сухая
веточка. Время от времени Талимон сходит с тро-
пинки, нагибается и шарит руками в буреломе.
Он разыскивает лучину, которую еще утром на-
щипал для костра, и никак не может найти ее.
Вероятно, он забыл место, но сознаться ему в этом,
как старому охотнику, особенно перед своим всег-
дашним соперником — сотским, не хочется, и я
слышу, как он, не выпуская изо рта короткой
трубки, ворчит что-то про «злодиев» и «бисовых
сынов».
Сегодня мы разложим в лесу костер и около
него вздремнем часа три-четыре, до той поры,
*) Отрывокиз рассказа под тем же названием.
| 62
когда начнет чуть-чуть брезжить рассвет, к заре
мы уже должны быть в «будках», чтобы не про-
зевать первого- тетеревиного тока.
Сотский Кирила и Талимон—мои всегдашние
спутники по охоте. Кирила—высокий, костлявый
и весь какой-то развинченный мужик. У него ху-
дое желтое лицо, впалые щеки, плохо- выбритый
острый подбородок и огромный лоб, по- обе стороны
которого падают прямые длинные волосы; в общем
его голова напоминает голову опереточного мате-
матика или астронома. На нем надет поверх кожуха
войлочный «латун», уже старенький, ни чистый
и франтоватый,—правая сторона у латуна корич-
невая, а левая—серая, и все швы оторочены крас-
ным шнурком. Баранью шапку, отправляясь на
охоту, Кирила надевает набекрень так, что она
закрывает ему один глаз, и тогда вся деревня
знает, что «сотник иде на пановку».
Кирила недурной стрелок, но охотник—несча-
стливый, а, главное дело, хвастун. Отправляясь
на охоту и заломив шапку на бок, он кричит на
весь лес и божится, что сегодня уж наверняка
принесет домой полную сумку, а сумка у него
чудовищных размеров. При промахе он сначала
с изумлением смотрит на ружье, пожимает пле-
чами и в недоумении спрашивает: «Що це таке
с моей стрельбой зробилось?»,—потом идет на то
место, где сидела дичь, и тщательно разыскивает
перья или следы крови. Если же ему случится
убить что-нибудь, то он несет дичь на ксендзов-
ский двор или к органисту и продает там. Каждый
раз после охоты он доводит меня до калитки и,
сняв шапку и склонив просительно набок свою
водевильную голову, говорит заискивающим, ти-
хим голосом:
63
— Панычу, а як бы вы сотнику пожаловали
на крючок водки?..
Талимон—человек другого склада. Он невысок
ростом, поджар и очень ловок в движениях. Все
его лицо от самых глаз заросло волосами; черные
усы сливаются с черной бородой, короткой, но
чрезвычайно густой и жесткой. Под широкими чер-
ными бровями глубоко сидят большие круглые
черные глаза, которые смотрят сурово, недовер-
чиво и немного испуганно: я это странное выра-
жение не раз подмечал у людей, проводящих боль-
шую часть жизни в лесу. Голос у Талимона
глуховатый, носового тембра, не лишенный прият-
ности, ио говорит он редко' и мало,—тоже как
все лесные люди. Смеется он еще реже, но зато
улыбка совершенно изменяет его лицо: оно вдруг
становится таким ласковым и добродушным, что
на него просто залюбуешься.
Талимон скромен, застенчив и уступчив. Он ни
про кого не отзывается дурно, разве только, если
при нем похвалят плохого охотника, то он слабо
и презрительно махнет рукой. Про свои охотничьи
успехи он никогда не говорит без особенного по-
вода, но рассказ его, при всей суровой сжатости,
всегда занимателен и картинен. Когда сотский с
криком и нелепыми телодвижениями начинает ру-
ководить порядком охоты, Талимон не возражает
ему, а делает по-своему, что выходит гораздо
лучше и чему сотский беспрекословно подчит
няетсся, приписывая однако успех охоты своим
распоряжениям.
У Талимона есть одна дорогая и трогательная
общественная черта: он охотно берет на себя самые
неприятные, хлопотливые обязанности и безропотно
становится на охоте на худшие места. Он первый
лезет по пояс в болото, первый переправляется по
64
Жидкому весеннему льду, строит шалаши, раз-
водит костры, чистит ружья...
Оба они—и сотский и Талимон—стреляют из
таких ружей, каких я более нигде не встречал:
фунтов по пятнадцати весом, около вершка ка-
либром, с самодельными ложами и чудовищной
отдачей, способной свалить ла землю телеграфный
столб. Эти редкие предметы достались им по на-
следству, и оба охотника не согласятся променять
их ни на какую централку.
— Теперь такой «стрельбы» не могут сделать,—
говорит иногда Талимон, любовно поглядывая на
свой аркебуз.—Это «стрельба» настоящая, бо она
ще за Катерыну Великую зроблена. О!..
И надо видеть, с каким многозначительным ви-
дом подымается кверху черный палец Талимонов
при этом: о!
У них обоих есть собаки—отдаленные ублюдки
гончих, у Кирилы — «Сокол», а у Талимона —
«Свирьга». Собаки, надо' отдать им справедливость,
прескверные, но меня они интересуют в том от-
ношении, что на них до смешного отразился харак-
тер их господ. Рыжий Кирилов Сокол, едва почуя
заячий след, бросается бежать по прямой линии
и громким лаем дает знать о себе зверю за целую
версту. На убитого зайца он Тотчас же накиды-
вается и начинает его с ожесточением пожирать,
и отогнать его удается, только пустив в ход ру-
жейный приклад. Подходя на зов к человеку, Со-
кол волнообразно изгибается туловищем, крутит
головой, подобострастно взвизгивает, лихорадочно
машет хвостом и наконец, дойдя до ваших ног,
переворачивается на спину. Куски, которые ему
дают, он вырывает из рук и уносит их куда-нибудь
подальше. Взгляд у него напряженный, заиски-
вающий и фальшивый.
65
Свирьга—маленькая черная гладкая сучка, с
остренькой мордочкой и желтыми подпалинами на
бровях. Зверя она гонит молча, «нышком», как
говорит Талимон. Нрав у нее нелюдимый, нервный
и довольно дикий; ласк она, невидимому, терпеть
не может. Она страшно худа. Талимон ее никогда
не кормит, потому что, по его мнению, «пес и
жинка мусят сами себя годувать», т.-е. должны
сами себя пропитывать. Собака относится к хо-
зяину с полным равнодушием, но я знаю, -что,
несмотря на эту кажущуюся холодность, Свирьга
и Талимон сильно привязаны друг к другу.
Теплый безветренный день угас. Только далеко
на горизонте, в том месте, где зашло солнце, небо
еще рдело багровыми полосами, точно оно было
вымазано широкими ударами огромной кисти, омо-
ченной в кровь. На этом странном и грозном фоне
зубчатая стена казенного хвойного леса отчетливо
рисовалась грубым, темным силуэтом, а кое-где
торчавшие над ней прозрачные круглые верхушки
голых берез, казалось, были нарисованы на небе
легкими штрихами нежной зеленоватой туши.
Чуть-чуть выше розовый отблеск гаснущего за-
ката незаметно для глаз переходил в слабый от-
тенок выцветшей бирюзы... Воздух уже потемнел,
и в нем выделялся ствол каждого дерева, каждая
веточка, с той мягкой и приятной ясностью, ко-
торую можно наблюдать только раннею весной,
по вечерам. Слышалось иногда, как густым басом
гудит, пролетая где-то очень близко, невидимый
жук, и как он, сухо щелкнувшись о какое-то
препятствие, сразу замолкает. Кое-где сквозь чащу
деревьев мелькали серебряные нити лесных ру-
чейков и болотец. Лягушки заливались в них
V
66
своим торопливым, Оглушительным крином; жабы
вторили им более редким, мелодическим и груст-
ным уханьем. Изредка над головой пролетала с
пугливым кряканьем утка, да слышно было, как
с громким и коротким блеянием перелетает с ме-
ста на место бекас-баранчик. Высыпали первые
звезды, и никогда их мерцающее сияние не каза-
лось мне таким золотым, таким чистым, кротким
и радостным.
— Стойте, паныч... заждить трошки, — сказал
вдруг Талимон, присев на корточки сбоку до-
роги.—Сдается, здесь и заночуем...
Действительно, из-под густой сосновой ветки он
вытащил охапку лучины, загодя наколотой им
из старого смоляного пня. Я дал ему спичку, и
сухое сосновое дерево тотчас же вспыхнуло ярким,
беспокойным пламенем, распространяя сильный за-
пах смолы. Затем он навалил сверх лучины сухой
прошлогодней желтой хвои, которая сразу зады-
милась и затрещала.
Раскаленные угольки с треском выпрыгивали
из костра и, описав в воздухе искристую дугу,
падали за нами. Становилось жарко. Мы разлег-
лись поудобнее, ногами к огню, головой наружу,
и долго все трое возились, уминая под собой ме-
сто и выгребая сухие веточки и сосновые шишки,
мешавшие .лежать. Потом все притихли и молча
глядели на пламя, охваченные тем непонятным,
тихим очарованием, которое ночью так властно
и так приятно притягивает глаза к яркому огню.
Мы наскоро собрали свои вещи, растащили ко-
стер и тронулись. Небо еще не изменило своего
темного цвета, но восток уже побледнел, и звезды
потеряли яркость. Легкий утренний ветерок, сует-
57
ливый и холодный, набегал изредка и чуть трепе-
тал в вершинах деревьев.
До тока нам пришлось итти около трех чет-
вертей часа. Самый ток представляет из себя боль-
шую, десятин в двадцать, полянку, окруженную
молодым леском. Кое-где по ней были разбросаны
небольшие группы кустов.
В темноте, в полузнакомой месте, я скоро по-
терялся и покорно шел за Талимоном, то и дело
попадая ногами в какие-то ямы. Наконец Талимон
остановился и шепнул мне на ухо:
— Седайте, паныч, вон в ту будку. Сидите
«пышком», не ворошитесь. А як стрелите тете-
рука, то, спаси господи, не вылезайте из кучки...
Зараз другие прилетят на то же место.
Он указал мне на несколько маленьких бере-
зок, едва белевших шагах в пяти от нас, а сам
пошел в другую сторону и тотчас же бесшумно
пропал в темноте.
Я с трудом отыскал свою будку. Она состояла
из двух топких березок, связанных верхушками
и густо закрытых с боков сосновыми ветками. Раз-
двинув ветки, я влез в будку на четвереньках,
уселся поудобнее, прислонил ружье к стволу и
стал оглядываться.
Прямо передо мною тянулись ровные серые ши-
рокие грядки прошлогодней нивы (в борозды ме-
жду этими грядами я все и проваливался, когда
шел за Талимоном). Восток уже начал розоветь.
Деревья и кусты вырисовывались бледными, не-
ясными, однотонными пятнами. К смолистому
крепкому запаху сосновых ветвей, из которых была
сделана моя будка, приятно примешивался запах
утренней сыроватой свежести. Пахла и молодая
травка, серая от росы...
58
Где-то очень близко—мне показалось, что над
самой моей головой—робко чирикнула птичка, ей
ответила другая, третья... В лесу пронзительно
захохотала сова, и ее крик звучно и резко про-
несся между деревьев. Утка пролетела стороной,
и долго не смолкало ее кряканье, все тише и тише
доносясь до меня. Высоко на деревьях томно
застонали дикие голуби.
Вдруг совсем около меня, на земле, раздалось
громкое хлопанье крепких крыльев. Я невольно
вздрогнул. Не далее, как в шаге от моей будки,
упал тетерев; если бы я протянул руку, я мог
бы дотронуться до того места, где он опустился.
Весь черный, с красными мясистыми бровями и
коротким острым клювом, он стоял неподвижно,
как каменный, показываясь мне всем своим строй-
ным, красивым профилем. Его блестящий черный
глазок тревожно и зорко заглядывал в будку.
Я затаил дыхание и замер, не отводя от него глаз.
Но тетерев уже заметил меня. Он вдруг поднялся
и, Громко хлопая крыльями, полетел низко над
землею.
«Ну, пропала сегодня охота», — подумал я с до-
садой, но в ту же секунду с двух сторон—впереди
меня и справа—так же громко и коротко' захлопали
крылья. Несколько минут оба тетерева молчали,
должно быть, внимательно оглядываясь кругом
и прислушиваясь. Но вот один из них, тот, что
упал справа, издал громкий боевой крик: «чу!
чшшш...»—странный звук, который трудно пере-
дать, похожий отчасти на испорченный, осипший
петушиный крик, отчасти на шипение, а также
на свист ножа под колесом точильщика. «Чу!
чшшш...»—тотчас же отозвался другой. Как мне
ни хотелось увидеть самих тетеревов, но я боялся
пошевелиться и только слушал.
59
Так они перекликнулись несколько раз. Вдруг
первый, закричав особенно задорно и громко, под-
прыгнул вверх и забил крыльями; то же самое
немедленно сделал и второй. Самцы подходили
один к другому все ближе и ближе, возбуждая
себя перед битвой воинственными криками...
Но, еще не сойдясь, они оба сердито заболбо-
тали: совсем как индюки, только нежнее, продол-
жительнее и не так отрывисто. Иногда они
прерывали свое болботание, чтобы закричать и пе-
релететь поближе к противнику. Я осторожно,
стараясь пе шуметь одеждой, повернулся и стал
всматриваться сквозь просветы ветвей.
Сначала я увидел только одного. До него было
не больше тридцати шагов. Он токовал, вытянув
над самой землей шею, и медленно, плавно пово-
рачивался то в одну, то в другую сторону. Когда
он становился ко мне задом, я видел только из-
нанку его поднятого вверх хвоста, похожую на
развернутый белый пушистый веер. Скоро я увидел
и другого: он токовал от первого шагах в десяти,
так же сердито и плавно топчась на месте. Ино-
гда оба они, один вслед за другим, подымали свои
головы и прямо и широко растопыривали крылья,
что придавало им надутый, гневный и комический
вид.
Вдруг недалеко от меня грянул оглушительный,
точно пушечный выстрел. Эхо подхватило его,
бросило в лес, и он, разбившись об деревья на
тысячи звуков, долго, то стихая, то усиливаясь,
грохотал в чистом утреннем воздухе. Оба тетерева,
насторожившись, замерли на несколько секунд, но
потом, закричав с новым ожесточением, разом под-
прыгнули вверх и с такой силой ударились в воз-
духе грудь об грудь, что несколько маленьких
перышек полетело от них в разные стороны. Упав
60
на землю, тетерева опять принялись за свое сер-
дитое болботанье.
Я осторожно просунул ружье между ветвями
и, страшно волнуясь, слыша ускоренное биение
своего сердца, стал целить. Одпа хвоинка закры-
вала мне мушку. Едва переводя дыхание, я от-
щипнул ее, сел поудобнее и приложился... Выстрел
вышел неожиданный и очень громкий. За облаком
дыма я ничего не мог рассмотреть, но уже услы-
шал судорожное хлопанье крыльев и знал, что не
промахнулся. Действительно, когда дым рассеялся,
я увидал тетерева; он свалился в борозду и лежал
в ней неподвижной черной грудкой. Противник его
не сорвался, он только застыл на месте в чуткой
и недоумевающей позе. Принимая ружье, я нечаян-
но произвел едва слышный шорох. Тетерев испу-
ганно поднялся и быстро полетел по направлению
к лесу.
Вокруг меня со всех сторон еще токовали неви-
димые мне тетерева, но все тише, все слабее. На-
ступало затишье, которое бывает всегда между
первым и вторым током... Заря разгорелась в пол-
неба. Солнца еще не было видно, но вер?сушки
высоких деревьев уже подернулись точно золотой
вылью...
Через час мы возвращались домой. Талимон,
который стрелял два раза—один раз передо мною,
а другой во время второго тока—убил двух тете-
ревов, я одного, а сотский возвращался с пустыми
руками и потому заметно дулся и не хотел глядеть
на дичь. Талимон из крыльев каждой птицы вы-
дернул по два пера, просунул их толстыми концами
в носовые отверстия тетеревов, тонкие концы свя-
зал, и нес таким образом дичь как бы на петлях.
61
Александр Яковлев
Утренница *)
[ 5
Дикой затянул потуже ремень, взял лампочку
и пошел в светелку, где, на сене, спали охотники.
Через полчаса, тихо разговаривая, они все трое
вышли из караулки. Ночь стояла еще густая, под
ногами похрустывал ледок, лес молчал, звезды
над головами тихонько мигали.
— Куда же ты нас поведешь?
— На Бузыгину сечу.
Охотник обрадовался.
— Ага, вот-вот. Об этой сече я уже слыщал
от твоего отца. Веди.
Дикой хмыкнул—не то одобрительно, не то на-
смешливо—и пошел по дороге вниз под увал, где
тьма была еще гуще. Только по шуму шагов
Дикого охотники могли узнать, куда ' итти. Ди-
кой шел легко, как днем, охотники спотыкались
о корни, проваливались в ямки, и Дикой досад-
ливо слушал громоздкий шум их шагов. Деревья
казались огромными, как горы, вершинами в са-
мое небо.
♦) Отрывок из повести «Дикой».
62
Охотники спустились в лощину, потом подня-
лись опять на увал.
— Вот мелятник,—сказал Дикой,—надо кустьев
нарубить на шалаш.
Он отошел в тьму, и осторожное- тяпанье то-
пора раздалось справа. Охотники ощупью набрали
охапки ветвей и опять пошли. На фоне чуть свет-
лого неба порой впереди мелькали двигающиеся
громады,—это Дикой тащил нарубленные сучья.
С дороги свернули на тропу. Теперь деревья со-
вали ветви прямо в лицо, и надо было итти очень
осторожно. Один охотник проворчал:
— Вот, дьявол, куда ведет. Ни зги не видать.
Как. находит?
Дикой усмехнулся про себя.
«Как находит... Дурачки!»
Ему захотелось повернуться к охотникам и за-
смеяться им в глаза. Ему вспомнился отец. Отец,
бывало, в глаза вот хвалит охотников, вот хва-
лит, а за глаза про них иного слова нет, кроме
дурачки. Правда, дурачки. Веди их, куда хочешь,
пойдут. Вот навил на них ветвей охапки. Можно
бы и поближе к току нарубить, там тоже мелят-
ник есть. А пусть понесут. Им это лучше: труд-
нее,—подумают, инвесть, какой подвиг—на такой
охоте побывать, слаще добыча.
— Дошли,—сказал он шопотом.
Деревья здесь раздвинулись, отошли в стороны.
Небо стало просторнее. Оно бьню попрежнему тем-
ное, и звезды блестели на нем, прядая золотыми
ресницами.
— Здесь надо строить шалаш. Вот у этой со-
сенки. Тетерева вылетают сюда.
. — Сюда? Много?
— В какое утро штук двадцать...
63
Дикой нашарил колья, поставил их, и все трое,
вполголоса переговариваясь, начали строить ша-
лаш. МОЖНО бЫ ПОГОВОРИТЬ И ГрОМКО, НО1 Дикой
знал: эта таинственность, этот шопот нравятся го-
родским охотникам.
— Ну, кто останется здесь?
— Я останусь.
«Безусый. Ну, с ним можно»...
И Дикой сказал:
— Смирненько сидеть надо. Бейте, ежели не-
далеко сядет.
— Знаю, знаю. До свиданья.
«Много ты знаешь», — усмехнулся про себя
Дикой.
— А мы на глухарей? — зашептал другой
охотник.
— Что ж, пойдемте. Это еще будет с версту.
За болото.
Они—двое—пошли дальше. Деревья опять об-
ступили со всех сторон плотно: надо было руками
отодвигать ветви, чтобы они не хлестнули по ли-
цу. Хруст ветки под ногой звучал резко и будил
эхо меж деревьев.
Вот крупный лес кончился. Пошли по мелят-
нику, продираясь силой. Дикой остановился; и ска-
зал охотнику почти на ухо:
— У вас пальто свистит. Идите тише.
— Как свистит?—удивился охотник.
— Свистит. Тише надо.
Охотник послушал. Правда, сучки, задевая
брезентовое пальто, свистели: «Всссит. Всссит».
За мелятником—болото, под ногами захлюпала
вода. Но нога не проваливалась: весна успела рас-
топить только верхний слой, а внизу еще был
лед. Спотыкались о кочки. Охотник раз упал,
вполголоса обругался. Дикой зашипел на него:
64
— Тише.
Впереди опять встала стена леса. Дикой про-
шел вправо, вернулся влево, зашептал:
— Сюда.
Оба вышли на бугорок.
— Здесь будем ждать.
Он сел на-земь. Охотник нерешительно’ топтался
возле.
— Фу-у, я взмок,—сказал он.—Еще просту-
дишься. Придется постоять.
— Ружье подложите. Сядьте на ложу, —проши-
пел Дикой, а сам подумал: «A-а, какой дурак.
Может, час придется стоять».
Охотник нерешительно' сел.
Как тихо. О-о, как тихо! Теперь, когда опи
сидели неподвижно, тишина стала полной, и лишь
биение своего сердца слышал охотник. Дикой тро-
нул его за руку и показал к лесу через поляну.
— Утренница,—одним дыханием сказал он.
Над лесом краснела большая звезда.
— Это Венера,—тоже дыханием сказал охотник.
— Молчите. Теперь скоро.
В ближних кустах крикнула во сне пичуга.
Левее от Утренницы забелелся край неба, будто
помутнел.
— Заря,—продышал Дикой.
— Заря,—дыханием повторил охотник.
Вдруг недалеко в болоте резко тявкнула собака,
и потом заскрипело несмазанными воротами: «Тяв.
Э-э-э-э».
— Что это?—продышал охотник.
— Ку-ро-пат-ка.
Тотчас отозвались еще куропатки. Они кричали
со всех сторон, громко, резко. Над головами слы-
шался свист крыльев. Большая птица шумно про-
летела низко с боку. «Чуфьпшп»—-издал боевой
Охота 5
65
КЛич проснувшийся тетерев. Гармонический ши-
рокий звук пронесся вдали. Дикой прошептал:
— Журавли.
Он теперь стоял, весь вытянувшись, Слушал
напряженно.
— Токует,—вдруг прошептал он, — слышите?
Глухарь токует.
Охотник снял шапку, слушал долго, Напряжен-
но, но ничего не услышал. Только кричали ку-
ропатки и вдали токовали тетерева.
— Идемте. Тише.
Ночь бледнела, и деревья теперь отделились от
мрака, стояли каждое отдельно'. В лесу, под высо-
ким деревом, опять остановились. Тетерева токо-
вали и справа, и слева, и спереди, и сзади. Не-
передаваемый, единственный, трепетный зов люб-
ви. Весь воздух кругом задрожал от сладостра-
стия. То-и-дело недалеко в лесу раздавалось хло-
панье больших крыльев и тяжелый лет.
— Слышите? Глухарь.
Теперь охотник услышал странные звуки—будто
пощелкивание сухого дерева: «Тэк, тэк, "тэк.
Тэкэ»... И вслед за пощелкиванием тотчас щебета-
ние: «кичивря, кичивря».
— Слышу,—сказал охотник.
— Идите. Под песню. Два —три шага, не
больше.
— Ладно. Иду.
— Я буду здесь.
Охотник пошел. Он не попадал Под песню, с тре-
ском ломал сучья, и чем дальше лез, тем, каза-
лось, шумел сильнее. «Э-эх, охотник»,—подумал
насмешливо Дикой. Он вздохнул, выбрал пова-
ленную сосну и сел. Делать было нечего. За
сколько годов он впервые вот так, простой, сидит
в лесу, не выслеживая. Он только слушал. Кри-
бб
пали куропатки, токовали тетерева и глухари, пис-
кнул рябчик, крякнули утки, каждая пичуга
кричала по - своему, исступленно, всюду лилась
страсть, — звала, поднимала, — все живое будто
опьянело от любви. Глухуши с томными громкими
криками носились по лесу. Их крики были полны
зовущего откровенного сладострастия. Дикой вспо-
мнил: мать вот недавно ему- говорила: «Женись.
Птицы женятся, звери женятся. Чего ты один, как
кочет на базаре?» Он засмеялся. Странное томление
захватило его. Сколько раз он прежде слышал эти
птичьи и звериные зовы? О, не сочтешь. И сей-
час,—делать нечего, стой, слушай, — он слушал
и затомился.
— Э-э, зовут!—подымал он о птицах насмеш-
ливо.
Красный свет разлился в лесу. Деревья уже
стояли четкие и каждую крону можно было раз-
глядеть отдельно. А птицы кричали сильнее. Все
звало, любило, радовалось. Недалеко затоковал
глухарь, и тотчас тяжелый лет глухуш послы-
шался возле него. Под песню Дикой пошел к
глухарю. Он шел скачками. Вот дерево. На суку—
видпый до последнего пера, весь залитый красным
заревым светом—токовал глухарь. Он распустил
веером и поднял вверх хвост,—голову тоже вверх—
струной вытянув шею, и ходил весь напряженно,
тэкал—«тэкэ, тэкэ» и щебетал: «кичивря, кичивря,
кичивря». Глухуши летали подле него, квохтали,
спускались на землю, звали его, а он, гордый,
ходил напряженно по суку, словно хотел продлить
сладкую напряженную истому.
Вдруг по лесу прокатился гром. Глухуши стре-
мительно сорвались и полетели прочь, глухарь
за ними, захлопал крыльями. На момент все кру-
гом смолкло.
67
— Э-эй! Ay!—раздался за. деревьями челове-
ческий крик—странный, негармоничный, против-
ный всему, что было* вот здесь сейчас. Дикой
нахмурясь пошел на крик. «Эх, охотник». А охот-
ник, шумпо ломая ветви, шел к нему навстречу,
родостный. Он нес в руке глухаря. Дикого коль-
нула ревность,—не он, а этот дурачок убил,—но
он сразу справился и, как бывало отец, прики-
нулся недалеким, подобострастным.
— С полем вас, барин,—поздравил он.
— Спасибо, братец, спасибо.
Охотник, посмеиваясь от возбуждения, положил
глухаря на землю, а сам полез поспешно в карман.
Дикой уже зна-л, что это значит, смущенно отвер-
нулся, и, чтобы спрятать смущение, поднял
глухаря.
— Эге, фунтов шестнадцать будет,—сказал он.
— Будет, обязательно будет,—заговорил охот-
ник.—Как он с сучка-то ахнулся.
И уже другим тоном сказал, подавая Дикому
синюю хрустящую бумажку:
— На-ка вот тебе.
— Да зачем так много?
— Бери, бери: за такое удовольствие не столько
платят.
«A-а, пять рублей. Ишь, богатый».
— А мой-то товарищ, похоже, и не стрелял.
— Раза четыре выпалил.
—О? А я и не слыхал. Вот увлекся.
И охотник опять засмеялся, довольный.
Они пошли назад. Из-за леса уже глядело солн-
це. «Гоп-го-оп!»—крикнул охотник. «Гоп-го-'оп!»—
отозвалось недалеко. Другой охотник сидел на
бугре, недалеко от шалаша. Он развел костер,
грелся. Возле пего лежали два убитых тетерева.
68
Пантелеймон Романов
Охотник
РАССКАЗ
Как только начнет стаивать снег и зачернеют
под весенним солнцем пашни, так подходит то
сладостное время, когда над редким осинником
за ручьем тянут вальдшнепы, на мшистых лес-
ных полянах и среди мелких зарослей токуют те-
терева.
В лесах по оврагам еще виднеется осевший и
почерневший снег, но среди порубок, меж пней
и засевшей молоди уже по-весепнему отражается
в лужицах чистое небо по вечерам, и лес напол-
няется весенним гомоном птиц, которые па вечер-
ней заре особенно хлопотливо' и беззаботно лепечут
и копошатся перед сном в темной чаще.
Пришла тетеревиная пора.
На охоту нужно непременно итти с Васильем-
охотником. Его всякий знает: живет он в крайней
избе, у которой один бок выпер бугром и на вся-
кий случай подперт бревном. Хозяин Василий—
плохой. Наружность невзрачная: худощавый, с
редкой бородкой и всегда нечесаными волосами.
69
Это—человек, у которого весь смысл жизни в
охоте. Он охотится на всякого зверя, на всякую
птицу, только при условии—бить в сидячую. Стре-
ляет он уже 30 лет, но в лет бить еще не вы-
учился. Поэтому на охоте он все время только
и делает, что подкрадывается. И в это время он,
очевидно, переживает высшее наслаждение. Точ-
но какой-то тысячелетний инстинкт движет им,
когда он, взяв в одну руку ружье,.на четверень-
ках, ползком пробирается меж кустов и время от
времени припадает к земле, затаившись. Поэтому
и птицу он любит больше степную, солидную, ко-
торая сидит на открытом месте, а не выпархивает,
как сумасшедшая в чаще из-под самых ног, когда
в пору только обругаться и плюнуть с испугу,
а не то что целиться в нее и стрелять.
А места он знает, как никто.
Перед вечером я зашел за Васильем.
— На ток пойдешь?
Василий сидел в избе на лавке и чинил хомут.
Он не вскинулся, не бросился в чулан за ружьем,
как можно было1 ожидать от страстного охотника,
а сначала ничего не ответил и продолжал еще
некоторое время колоть шилом и продергивать за-
остренный ремешок. Потом, посмотрев в окошечко
на небо, сказал:
— Пойтить можно, отчего ж не пойтить...
И, отложив хомут, лениво поднялся, осматри-
вая по лавкам, как бы ища чего-то, потом увидел
на крюку около двери свою рваную зимнюю шапку
и надел ее на лохматые волосы.
— Что ж хомут-то не дочинил, домовой! Опять
малому за водой не на чем ехать,—крикнула жена,
стоя с ухватом в полуоборот у печки, откуда до-
ставала чугун с золеным бельем.
70
— Это дело не уйдет, и завтра починим,—ска-
зал Василий, не оглянувшись, и пошел в чулан-
чик с сквозной жиденькой тесовой дверкой за
ружьем.
Он вышел на крылечко, осмотрелся кругом,
опять посмотрел на небо, держа ружье в руке,
и тогда уже сказал:
— Надо итить в павловскую, порубку. Покуда
дойдем, покуда салаш поставим; там и заночуем.
— Ружье-то у тебя все прежнее?
— Прежнее...
— Ты бы новое завел.
Василий сначала молча посмотрел на ружье,
потом сказал:
— Хорошо и это. Сам сделал.
И правда, ружье Василия па половину его соб-
ственной работы. Ствол он купил на базаре за
полтинник, к нему приделал вытесанное топором
из полена ложе. Ствол прихватил к ложу полос-
ками из жести. И вся эта снасть похожа скорее
на старинную крепостную пищаль, чем на ружье.
Мушку для прицела он сам присадил. Но н е
угадал, и вышло криво. Поэтому он целится
мимо мушки. И поэтому никто, кроме него самого,
из его ружья стрелять не может. Потому что,
сколько ни целятся, оно все забирает вправо ар-
шина на два.
И стрелявший, обыкновенно посмотревши из-за
дыма в то место, куда целился, только говорил:
«Чтоб тебя черти взяли, уродина какая!.. Его,
должно, влево надо было отводить».
Но, насколько его нужно отводить влево, это
знает один Василий.
Да потом и ни один живой человек не согла-
сится стрелять из его ружья, в особенности с его
зарядом: порох он засыпает всегда прямо горстью,
71
стряхая потом ладонь о штаны. А так как ладонь
у него определенной меры не имеет, то он ста-
рается только об одном, чтобы мало не насыпать.
II когда выстрелит, то всегда его качнет назад,
как от сильного ветра. А потом он осторожно про-
ведет рукой по лицу, посмотрит на ладонь и толь-
ко тогда идет на то место, где сидела дичь.
И, если там ничего не оказывается, он скажет
вслух, хотя бы с ним никого не было.
— Еще левей надо было брать...
Ружье у него всегда заряжено. И на какую дичь
его ни позвали бы охотиться—на тетерева или на
медведя, он на все идет с одним и тем же зарядом.
Потому что всегда сыплет дробь и крупную и мел-
кую. Да еще держит в кармане штанов пулю на-
готове, в случае встречи со зверем тут же опу-
скает ее в ствол.
Вечер наступал. Когда спускались в лощины,
охватывало весенней сыростью от ручьев, в пол-
ной весенней воде которых дрожали под напором
течения верхушки затопленных ивовых прутьев.
Ноги то мягко шли по мшистой низине луга, то
шлепали по воде. И стоял тот тонкий весенний
запах отходящей земли, который так волнует охот-
ника, когда после долгой зимы, сугробов и мете-
лей выходишь в первый раз на весеннюю тетереви-
ную охоту.
На бугре, ближе к лесу, после холодной сырости
лощины, охватывает вдруг струя неожиданно теп-
лого, точно гретого воздуха с ноля, и ноги прочно
и уверенно идут по твердой дороге между паш-
нями.
До Павловской порубки нужно было- итти сна-
чала полем, потом лесом, с его грязной, изрытой
колдобинами и глубокими колеями дорогой.
72
।
Если спросить у Василия, далеко ли до места
охоты, он всегда ответит:
— Нет, тут недалече, только поле перейтить,
да лес пройтить. Но, сколько нужно пройти этим
полем и лесом, об этом не упоминается.
Мы прошли поле, вступили в лес, где сразу
после открытого места показалось темно, и нужно
было иногда приглядываться, чтобы пе попасть
в лужу, не наскочить на пень. И только Василий,
не изменяя хода, шел своей неслышной плавной
походкой, с ружьем в руке, которое держал па-
раллельно земле. Легко перескакивал пни, обхо-
дил стороной по кутам, как будто его глаза в
темноте различали так же хорошо, как и при
свете.
— Ну что же, скоро?
— А вот тут сейчас.
А сам все идет и идет... И неизвестно, когда
будет это тут.
' Так как каждую минуту спрашивать неловко,
то и идешь за ним молча, то и дело попадая или
в лужу, или натыкаясь на невидимый в сумраке
куст.
Место охоты, наконец, перед нами.
Большой, лес кончился, и потянулся без конца
березовый молодняк в руку толщиной, отдельными
группами молодых белых березок, идущих врозь
от одного корня.
Между березками виднелось гладкое простран-
ство только что освободившейся из-под снега бу-
рой травы с прелыми березовыми листьями, из-
редка попадающимися обголелыми пнями.
Василий идет еще некоторое время вперед и,
наконец, останавливается. Ставит ружье и осма-
тривается кругом с таким выражением, как будто
он один и никого с ним нет.
73
Перед нами на открытом месте, на мшистой мяг-
кой почве стоят кое-где редкие березки, дубки и
между ними пни, чернеющие из желтой жесткой
прошлогодней осоки. Дальше виднеется порубка
с молодой порослью, за ней стеной идет крупный
лес.
— Здесь?
Василий делает знак рукой, одновременно пока-
зывающий, что здесь и что нужно говорить ти-
ше. Ни слова но говоря, ставит ружье к дереву,
снимает с пояса ножичек и скрывается в кустах.
В ожидании ого стоишь среди кустов, па кото-
рых краснеет отблеск вечерней зари, смотришь па
темнеющее чистое небо, на котором уже слепо ми-
гают первые звезды, на вершины неподвижно за-
стывших молодых березок и вдыхаешь весенний
запах лесной сырости и свежести... И так кажется
хорошо это место где-то вдали от всякого жилья,
среди поляны и леса под далеким весенним небом.
Наконец, кусты раздвигаются, и показывается
Василий с охапкой веток под мышкой.
По его молчаливой фигуре, неторопливым, как
будто ленивым, движениям никак нельзя подумать,
что этот человек предан охоте со всей страстью.
И когда ему рассказывают про охоту, сколько в
других местах водится дичи, он так же равно-
душно слушает, не проявляя никакого, видимо,
одушевления. Но в то время, как самый пылкий
охотник утомится и заснет, он все будет ходить,
лазить по кустам и подкрадываться.
Шалаш сделан. Воткнуты в мягкую весеннюю
землю заостренные ножичком ветки, макушки их
притянуты и связаны, а сверху на них набросаны
еще ветки и надерганная у пней сухая осока. Эта
осока настелена и в шалаше, так что получилось
мягкое сухое логово.
74
Мы залезаем внутрь шалаша. Василий на-
кладывает пистон, который держит, зажав губами,
в то время, как взводит с усилием огромный курок.
— А дробь у тебя на тетеревей годится?
— На все хватит... Что ни подвернись,—в са-
мый раз будет. Ну теперь разок покурить—и ба-
ста. Вы спите пока, я тогда взбужу.
Ложишься на спину и сквозь крышу шалаша
смотришь на небо, ловишь глазами и опять теря-
ешь еще неясные бледные звезды и прислушива-
ешься к весенним, едва различимым шорохам: то
ли пробежит полевая мышь, то ли расправится
примятая трава,—но все эти неясные звуки сли-
ваются в одно впечатление ранней весны, среди
этих незнакомых лесных пространств, куда никак
не попал бы, если бы не был охотником.
Дремлется... Свежий ветерок ходит по лицу.
Открываешь глаза и опять закрываешь.
Осторожное потрогивание рукой и негромкий
голос.
— Пора... глей-то, пролетел один.
После короткой дремоты чувствуешь холод пред-
утренней свежести и непреодолимую жажду сна.
Хочется уткнуться лицом в осоку, нагревшуюся
от лежанья и—спать, спать... Но сейчас же опять
начинается более настойчивое потрогивание рукой,
раскачивает за плечо.
И вдруг сон мгновенно пропадает. В редком
утреннем воздухе ясно слышны где-то далеко', у
крупного леса знакомые волнующие звуки: ч-чу-
фы... ч-чуфы...
— Далеко...—шепчет Василий. И сейчас же не-
ожиданно припадает к земле, потом высовывает осто-
рожно голову вперед и смотрит вправо.—Полетел...
теперь дойдут.
75
И грозит мне, не оборачиваясь, пальцем, как
будто это я шепчу, а не он сам.
Смотришь па бледное, еще неокрасившееся зарей
небо над неподвижными безлистыми верхушками
березок и со всей страстью и нетерпением ждешь
одного: чтобы увидеть знакомый силуэт кургузой
большой птицы с куриным, но быстрым и энер-
гичным полетом.
И думаешь: «Ну, что ему стоит! Как мало нужно
для счастья. Только бы увидеть. Хоть одного,
как он пролетит. Пусть даже мимо куда-нибудь».
Василий опять припадает к земле и даже сжи-
мается шеей, как бы желая сделаться меньше.
И я вижу, но совсем не так и но с той стороны,
с какой ждал, как что-то мелькнуло меж березок,
нырнуло вниз, и, распластав на излете крылья,
село.
Он!.. Черный петух. Сел па полянке. Поправил
крылья, и, сложив их, замер, точно заснул. По-
том прошел между травой, все молча. Но как да-
леко! II опять проходят минуты за минутами.
Взгляд напряженно прикован к одной точке. От
напряжения начинает рябить в глазах, и кажется,
что черная точка пропала. Усилием шире раскры-
ваешь глаза и видишь ее опять. Здесь!..
Где-то сзади шалаша ясный шуршащий звук
полета быстрых и сильных крыльев. Но где?.. Сел
или пролетел мимо? Высунуться нельзя. Нужно
лежать и неподвижно терпеливо ждать, когда ся-
дет на поляну перед шалашом.
Лежишь и всю силу воли и желания сосредото-
чиваешь на одном местечке, где около обгорелого
пня стоит молодая белая березка и кругом нее
гладкое, точно скошенное пространство’ побуревшей
прошлогодней травы. Время идет.
7(5
Опять шуршащий полет' крыльев, it вдали
на длинном суку молодого дубка, оставленного
па порубке при сводке леса, садится большая чер-
пая птица. С минуту сидит, оглядываясь. Потом
нагибается шеей вниз, делается большой, неве-
роятно большой от распущенного хвоста, и слы-
шатся эти чуфыкающие звуки.
Два петуха, почти одновременно слетевшихся,
мелькнув белой подкладкой крыльев, сели далеко
за той березкой, которую мысленно себе наметил.
Смотришь на них, не моргая, и думаешь:
— «Почему они сразу не сядут близко?»
Все внимание, вся сила желанья сосредоточены
на этих двух точках, едва различимых за кустами.
Заря загорается румяным пологом над дальним
лесом. И точно по какому-то сигналу сразу из
многих мест несется чуфыкающее клохтанье. Воз-
бужденному слуху кажется, что оно наполняет
собою весь лес, сливается с музыкой просыпаю-
щейся природы и разгорающейся зари.
С нетерпением, от которого теряется всякое са-
мообладание, думаешь о том, почему Василий по-
ставил шалаш здесь, а не ближе к тем березкам.
Разве не видно было, сразу, что они там должны
собраться. Пролежим так и уйдем ни с чем.
Вдруг Василий, совсем припав к земле, мед-
ленно поднял свою пищаль и стал наводить ее
куда-то влево из шалаша, куда — мне было но
видно.
Он крепко прищурил левый глаз, я смотрю на
его морщинистую, с редкой растительностью щеку,
прижавшуюся к ложу ружья, и с замиранием серд-
ца и моргающими от ожидания выстрела глазами,
жду... Проходит минута, две. Он все целится.
Потом, покачав головой, опускает ружье и снова
налипает целиться.
77
А кругом все сильнее и сильнее, точно подгоня-
емое и возбуждаемое разгорающейся за.рей, слы-
шится клохтанье-чуфыканье.
Что-то неожиданно и оглушительно бухает.
Все звуки мгновенно стихают. Василий проводит
ладонью по щеке и долго\смотрит на то место,
куда стрелял. V
— Дюже сильно влево взял,—говорит он топо-
том, когда опять начинается понемногу токованье,
как бы удивленно смолкнувшее.
я^ вдруг- вижу двух черных, больших,
как кур, птиц, которые или пляшут или дерутся
за кустом около ппя. Л я уже в свою очередь
поднимаю медленно стволы ружья и жду, не по-
дойдут ли они на выстрел. Но в эго время сидев-
ший позади замеченной мной березки большой пе-
тух вспархивает, перелетает через дерущихся и
садится близко, совсем близко, так что замирает
сердце и темнеет в глазах.
Осторожно, в волнении переводишь стволы на-
лево и нажимаешь спуск курка.
За дымом выстрела видишь трепыхающуюся пти-
цу, как трепыхается зарезанная и брошенная на
траву курица. Потом затихает.
Опять наступает тишина. Два тетерева улетели
и долго виднелись над кустами порубки, потом
неожиданно взяли круто вниз и опустились.
Мы все лежим. Взгляды, то напряженно' устре-
млены на неподвижные на заре кусты, то возвра-
щаются к лежащей в траве чернеющей птице.
— Больше не прилетят...
Василий грозит пальцем.
А заря все больше и больше разгорается на
чистом утреннем небе. Лес, притихший после вы-
стрела, опять заговорил сотнями звуков. На кон-
чиках травы уже виднеется круглыми капельками
78
и лежит седым налетом на листьях кустов роса.
Темнеют два следа от наших ног. А над низким
местом направо белеет среди кустов поднимаю-
щийся утренний туман.
Сейчас взойдет солнце, брызнет румяными поло-
сами на мокрые ветки кустов и заискрится в ка-
пельках росы на траве. Но в это время слышен
шум крыльев. И Василий, встрепенувшись, как
от чего-то очень близко севшего, быстро наводит
ствол опять влево и бухает из своей пищали.
— В самый раз попало!—говорит он,—на целый
аршин в сторону брал,—и уже более поспешно,
чем в, первый раз и с некоторой тревогой, проводит
по щеке рукой. На руке кровь.
Когда мы выходим из шалаша, шагах в двад-
цати лежит убитая птица, от которой даже раз-
летелись в стороны перья. Заряд Василья сделал
свое дело.
Но, чем сильнее испорчена птица, тем больше
заметно у него удовольствия.
— Вот это уж попало, как полагается,—говорит,
он, разбирая окровавленные перья.—Весь зоб до
чиста выбило.
— Да ведь и тебе попало?
— Ничего... Это вот из бочепка из этого шиба-
нуло.
Забрав теплых еще птиц, мы идем. Темный,
извилистый след от наших ног ложится по росе.
Дальние макушки леса уже загораются румяным
светом от взошедшего солнца. Небеса чисты и вы-
соки. За лесом в утреннем тумане виднеется де-
ревня с прямыми столбами дыма из труб и точно
греющимися на солнышке избами по бугру. А кру-
гом роса и свежий запах сырой, весенней земли.
79
С. Т. Аксаков
Первая весна в деревне *)
В середине великого поста, именно на середо-
крестной неделе, наступила сильная оттепель.
Снег быстро начал таять и везде показалась вода.
Приближение весны в деревне производило на
меня необыкновенное, раздражающее впечатление.
Я чувствовал, никогда не испытанное мною, особого
рода волнение. Много содействовали тому разго-
воры с отцом и Евсеичем, которые радовались
весне, как охотники, как люди, выросшие в де-
ревне и страшно любившие природу, хотя
сами того хорошенько не понимали, не определяли
себе, и сказанных сейчас мною слов—никогда не
употребляли. Находя во мне живое сочувствие,
они с увлечением предавались удовольствию рас-
сказывать мне: как сначала обтаят горы, как по-
бегут с них ручьи, как спустят пруд, разольется
полая вода, пойдет вверх по полям рыба, как
начнут ловить ее вятелями и мордами; как при-
летит летняя птица, запоют жаворонки, проснутся
сурки и начнут свистать, сидя на задних лапках
♦) Отрывок из хроники «Детские годы Багрова—внука».
80
iio своим сурчинам; как зазеленеют Луга, оденбГСй
лес, кусты, и зальются, защелкают в них соловьи...
Простые, но горячие слова западали мне глубоко
в душу, потрясали какие-то неведомые струны и
пробуждали какие-то неизвестные, томительные и
сладкие чувства. Только нам троим, отцу, мне
и Евсеичу, было не грустно и не скучно смотреть
на почерневшие крыши и стены строений и голые
сучья дерев, на мокреть и слякоть, на грязные
сугробы снега, на лужи мутной воды, на серое
небо, на туман сырого воздуха, на снег и дождь,
то вместе, то попеременно падавшие из потемнев-
ших низких облаков.—Заключенный в доме, по-
тому что в мокрую погоду меня и на крыльцо не
выпускали, я тем не менее следил за каждым
шагом весны. В каждой комнате, чуть не в каж-
дом окне, были у меня замечены особенные пред-
меты или места, по которым я производил мои
наблюдения: из новой горницы, то-есть из нашей
спальни, с одной стороны виднелась Челяевская
гора, оголявшая постепенно свой крутой и круг-
лый взлобок, с другой—часть реки давно раста-
явшего Бугуруслана, с противоположным бере-
гом; из гостиной чернелись проталины на Кудрин-
ской горе, особенно около- круглого! родникового
озера, в котором мочили конопли; из залы стек л е-
нелась лужа воды, подтоплявшая грачевую рощу;
из бабушкиной и тетушкиной горницы видно было
гумно на высокой горе и множество сурчин по-
ной, которые с каждым днем освобождались -от
снега. Шире, длиннее становились грязные про-
талины, полнее наливалось озеро в роще,
и, проходя сквозь забор, уже показывалась вода
между капустных гряд в нашем огороде. Все за-
мечалось мною точно и внимательно, и каждый
шаг весны торжествовался, как победа! С утра
Охота 6
81
до вечера бегал я из комнаты в комнату, становясь
иа свои наблюдательные сторожевые места. Чтенье,
письмо, игры с сестрой, даже разговоры с ма-
терью—все вылетело у меня из головы. О том,
чего не мог видеть своими глазами, получал я
беспрестанные известия от отца, Евсеича, из де-
вичьей и лакейской: «пруд посинел и надулся,
ездить по нем опасно, мужик с возом провалился,
подпруда подошла под водяные колеса, молоть уже
нельзя, пора спускать воду; Антошкин овраг
ночью прошел, да и Мордовский напружился и
почернел, скоро—никуда нельзя будет проехать;
дорожки начали проваливаться, в кухню не прой-
дешь; Мазан провалился с миской щей и щи про-
лил, мостки снесло, вода залила людскую баню»,—
вот что слышал я беспрестанно, и неравнодушно
принимались все такие известия. Грачи давно
расхаживали по- двору и начали вить гнезда в Гра-
чевой роще. Скворцы и жаворонки тоже прилетели;
и вот стала появляться настоящая птица, дичь,
по выражению охотников. Огец с восхищением рас-
сказывал мне, что видел лебедей, так высоко ле-
тевших, что он едва мог разглядеть их, и что
гуси потянулись большими станицами. Евсеич ви-
дел нырков и кряковных уток, опустившихся на
пруд, видел диких голубей по гумнам, дроздов
и пиголиц около родников... Сколько волнений,
сколько шумной радости! Вода сильно прибыла.
Немедленно спустили пруд—и без меня. Погода
была слишком дурна, и я не смел даже проситься.
Рассказы отца отчасти удовлетворили моему любо-
пытству.—С каждым днем известия становились
чаще, важнее, возмутительнее! Наконец, Евсеич
с азартом об’явил, что «всякая птица валом ва-
лит, без перемежки!» Переполнилась мера моего
терпенья. Невозможно стало для меня все это слы-
82
Iтать и не видеть, и с помощью отца, слез и го-
рячих убеждений, выпросил я позволенье у Ма-
ргери, одевшись тепло, потому что дул сырой и
пронзительный ветер,—посидеть на крылечке, вы-
ходившем в сад, прямо над Бугурусланом. Внут-
репяя дверь еще не была откупорена, Евсеич обнес
1 меня кругом дома на руках, потому что- везде была
вода и грязь.—В самом деле, то происходило в
воздухе, на земле и на воде, чего представить себе
нельзя, не видавши, и чего увидеть теперь уже
невозможно в тех местах, о которых я говорю,
потому что нет такого множества прилетной ди-
чи.—1эека выступила из берегов, поняла у рему
па обеих сторонах и, захватив, половину нашего
сада, слилась с озером Грачевой рощи. Все берега
полоев были усыпаны всякого рода дичью; мно-
жество уток плавало по воде между верхушками
затопленных кустов, а между тем беспрестанно
проносились большие и малые стаи разной при-
летной птицы, одни летели высоко, не останавли-
ваясь, а другие—низко, часто- опускаясь на зем-
лю; одни стаи садились, другие поднимались,
третьи перелетывали с места на место: крик, писк,
свист наполнял воздух. Не зная, какая это летит
или ходит птица, какое ее достоинство, какая из
них пищит или свистит,—я был поражен, обе-
зумлен таким зрелищем. Отец и Евсеич, которые
стояли возле меня, сами находились в большом
волненьи. Они указывали друг другу на птицу,
называли ее по имени, отгадывая часто по голосу,
Потому что только ближнюю можно было различить
и узнать по перу. «Шилохвостя, шилохвостя-то
сколько!—говорил торопливо Евсеич.—Эки стаи!
А кряковных-то! батюшки, видимо не видимо!»—
«А слышишь ли, подхватывал мой отец,—ведь это
степняги, кроншнепы заливаются! Только больно
6'
83
высоко. А вот сивки играют над озимями, точно
туча!.. Воретенников-то сколько! а турухтанов-то--
я уже и не видывал таких стай!»—Я слушал, смо-
трел, и тогда ничего не понимал, что вокруг меня
происходило: только сердце то замирало, то сту-
чало как молотком; но зато после все представля-
лось, даже теперь представляется мне ясно и от-
четливо, доставляло и доставляет неиз’яснимое на-
слаждение!.. и все это понятно вполне только
одним охотникам! Я и в ребячестве был уже в
душе охотник, и по тому можно судить, что я
чувствовал, когда воротился в дом! Я казался,
я должен был казаться каким-то полоумным, по-
мешанным; глаза у меня были дикие, я ничего
не видел, ничего не слышал, что со мной гово-
рили. Я держался за руку отца, пристально смо-
трел ему в глаза и с ним только' мог говорить,
и только о том, что мы сейчас видели. Мать сер-
дилась и грозила, что не будет пускать меня,
если я не образумлюсь и не выброшу сейчас из
головы уток и куликов. Боже мой, да разве можно
было это сделать!.. Вдруг грянул выстрел под
самыми окнами, я бросился к окошку и увидел
дымок, расходящийся в воздухе, стоящего с ру-
жьем Филиппа (старый сокольник) и пуделя Три-
тона, которого все звали «Трентон», который, дер-
жа во рту за крылышко какую-то птицу, выходил
из воды на берег. Скоро Филипп пришел с своей
добычей: это был кряковный селезень, как мне
сказали, до того красивый пером, что я долго
любовался им, рассматривая его бархатную зеле-
ную голову и шею, багряный зоб и темнозеленые
косички на хвосте.
Мало-по-малу привык я к наступившей весне
и к ее разнообразным явлениям, всегда новым,
потрясающим и восхитительным; говорю привык,
84
в том смысле, что уже ио приходил от них в ис-
ступление. Погода становилась теплая, мать без
затрудненья пускала меня па крылечко и позво-
ляла бегать по высохшим местам: даже сестрицу
отпускала со мной. Всякий день кто-нибудь из
охотников убивал то утку, то кулика, а Мазан
застрелил даже дикого гуся и принес к отцу с
большим торжеством, рассказывая подробно, как
он подкрался камышами, в воде по горло, к двум
гусям, плававшим па материке пруда, как при-
целился в одного из них, и заключил рассказ сло-
вами: «как ударил, так и не ворохнулся!»
85
II!
СУХОВЕЙ
Ив. Бунин
Сон Обломова-внука
Иле девять лет. На нем гимназический картуз,
шелковая коричневая косоворотка, козловые са-
пожки с сафьяновым ободком на голенищах. Он
сидит сзади отца на беговых дрожках, дрожки
шибко катятся большой дорогой, а вокруг—поле,
летнее жаркое утро...
Старую донскую кобылу подали к крыльцу чуть
не на рассвете. Но, боже, сколько раз заглядывал
Иля в кабинет отца, в тщетной надежде, что раз-
говор со старостой кончен! Ужо и росистая трава
в тени от амбаров успела высохнуть, и запахло
в саду оцепеневшей па солнечном припеке чере-
мухой... Даже кобыла, и та стала задремывать
от скуки: осела на левую заднюю ногу, прижала
одно ухо, прикрыла глаза...
Но всему бывает конец,— кончилась и пытка
ожидания. Держится Иля за кожаную подушку
сиденья, задрав ноги на задшою ось и почти ка-
саясь лбом витых стволов па спине отца, погля-
дывает, как трепещут сверкающие на солнце спи-
цы, как бежит по пыли возле них белая, с подпа-
линами, Джальма, близко видит загорелую шею
89
и широкий затылок под белым картузом... Солнце
стоит высоко и сильно припекает, кожа па дрож-
ках стала горячая—приятно- пахнет нагретой ко-
жей и колесной мазью. Душная густая пыль
облаком встает из-под колес, парусиновый пид-
жак на плечах отца темнеет... Но вот и проселок—
полевой рубеж, длинным узким коридором теряю-
щийся меж стенами высокой серо-зеленой ржи.
Отец сдерживает лошадь и закуривает, пуская че-
рез плечо клуб душистого дыма...
Ах, эти проселки! Весело- ехать по глубоким
колеями, заросшим муравой, повиликой, какими-то
белыми и желтыми цветами на длинных стеблях.
Ничего не видно пи впереди пи по сторонам,—
только бесконечный, суживающийся вдали кори-
дор меж стенами колосистой гущи, да небо, а
высоко на небе—жаркое лучистое солнце. Синие
васильки, лиловый куколь и желтая сурепка цве-
тут во ржи. Дрожки задевают колосья, растущие
кое-где по дороге, и они однообразно клюнятся под
колеса и выходят из-под них черными, испачкан-
ными колесной мазью. Мелкие кузнечики сухим
дождем непрерывно сыплются из подорожника...
Неожиданно потянуло откуда-то легким ветерком,
солнечной теплотою... Отец подбирает вожжи...
И опять заиграли спицы, закружились перед гла-
зами пестрые венки навертевшихся на втулки цве-
тов, запрыгали дрожки по выбоинам... Тут надо
держаться покрепче, но, ухватившись за сиденье
обеими руками, все-таки пристально следишь за
тем, как навстречу, лоснясь, бегут серо-зеленые
волны, как тень от облачка то там, то здесь на
мгновение затушевывает их, как полюумная
Джальма носится, хлопая ушами, за перепелами
и жаворонками: иногда совершенно пропадает во
ржи, — только по волнистой линии, струящейся
90
за ною, видно, где она,—а иногда высоко выпры-
гивает из колосьев, удивленно' озираясь по сто-
ронам...
Порою встречалась телега, а в ней — баба с бе-
логоловым мальчиком на коленях, которая неумело
держит веревочные вожжи, неумело' сворачивает,
заезжая в рожь, а бокастая лошаденка с жад-
ностью хватает губами колосья... Встретился одна-
жды мужик: он без шапки сидел па грядке телеги,
возле длинного' узкого гробика из золотистого теса,
и веселое лучистое солнце жарко пекло его лох-
матую голову... Встречался урядник верхом на
худой длинношеей кляче, или бородатый, могу-
чий о. Алексей в широкополой шляпе, высоко
восседавший на своей тележке, за которой бежал
жеребенок мышиного цвета на длинных, тонких
ножках... Все это портило дело: ведь так хотелось
чувствовать себя в совершенно безлюдном краю!
Но бывало и хуже: иногда вдали показывался
тарантас, а в тарантасе—загорелый помещик в
крылатке, в дворянском картузе, с изумленно вы-
каченными белками. Увидав соседа, он изумлялся
еще более, радостно таращил глаза и разводил
руками, а кучер в плисовой безрукавке и круглой
детской шапочке с павлиньими перьями остана-
вливал тройку. Останавливал лошадь и отец, сле-
зал с дрожек навстречу вылезавшему из таран-
таса толстяку—и начинались бесконечные разго-
воры. Помещик говорит страшно громко, размахи-
вает руками и все кого-то бранит... Потом над
чем-то долго, с мучительным наслаждением хохо-
чет, сотрясаясь всем телом... Отец тоже кричит и
тоже хохочет...
— Ну, до свиданья, до свиданья!—наконец го-
ворит он, нахохотавшись.
— До свидания, батюшка, — очень рад был
встретиться!
91
— Мой поклон вашему семейству!
— И вашим также передайте мой сердечный
привет!
— Восемнадцатого будете?
— Обязательно, обязательно!
Помещик становится на подножку тарантаса,
накренивая его, с трудом усаживается... Но не
проходит и минуты, как сзади опять раздается
крик:
— Сосед! На минуточку!
И опять стоянка, опять разговоры...
Утомленная, но счастливая своими хлопотами
Джальма сидит у колес и жарко дышит, изредка,
с коротким стуком, ловя зубами мух. В небе бле-
стят и кудрявятся белые облака, всюду столько
света и радости, как бывает лишь в июне, и все
неподвижнее становится воздух к полудню. Два
желтых мотылька, как два лепестка розы, беззвуч-
но и однообразно1 играют над склонившимися в
оцепенении колосьями, над цветами и травами,
нагретыми зноем. Сладко пахнет васильками.
И, щурясь от солнца, Иля в забытье следит за
облаком, похожим на пуделя, которое, медленно
тая, плывет по светозарной сини неба, прислуши-
вается, как сипят в траве кузнечики, а над голо-
вою на тысячу ладов сонно звенит жалобными
дискантами воздушная музыка насекомых, не-
умолчно воспевающих дали, млеющие в мареве
зноя, радость и свет солнца, беспричинную, боже-
ственную радость жизни...
— Уснул?—раздается вдруг бодрый голос.
Наговорившись, отец гонит лошадь шибко,, и
дрожки точно сами собою бегут по наклонной ,до-
роге, к какому-то широкому и неглубокому логу
среди степных косогоров. За этим логом следует
длинный под’ем на покатую гору, залитую зелеными
Э2
овсами, а с горы открывается вид на новый, еще
более широкий и разлатый лог. Тут были залив-
ные болотистые лужки, и мелкая степная речка,
извивающаяся по ним, делала много широких за-
тонов, густо заросших зелеными щетками куги.
Оттого, что горизонт был со всех сторон замкнут
этими похожими на ржаные хлебы косогорами,
глухо тут было на редкость, но какая милая, свое-
образная жизнь—жизнь куличков, бекасов и ди-
ких чирков — чувствовалась в тишине и глуши
этих мелких-затонов!
— Держись!—кричит отец сквозь дребезжание
бегущих под гору дрожек.
И вдруг дребезжание сразу обрывается.
Под горою ветерок спадает. Солнце печет, ко-
леса шуршат в густой, насыщенной водой траве.
Пресно пахнет теплым илом, разогретой кугою;
белая, как снег, рыбалка неожиданно' вырывается
из кочкарников и сверкает в воздухе острыми
крыльями... А вот и болото—серебристо-зеркаль-
ные затоны с островками тонколистой осоки...
Не спуская с пих глаз, отец передает Иле
вожжи, осторожно слезает с дрожек и, скинув
ружье, торопливо, но бесшумно направляется
к ним.
— Джальма!—строго, отрывисто и негромко го-
ворит он каким-то особым, условным тоном Джаль-
ме, которая перепрыгивает с кочки на кочку с вы-
сунутым языком. Длинные сапоги его тонут в
мягких кочкарниках, серебристые пузыри остаются
в его следах, отпечатывающихся в бархатистой и
влажной траве... От солнца и блеска воды светло
так, что больно смотреть...
— Джальма!
И Джальма, быстро оглянувшись, вдруг—бул-
тых в воду и, наслаждаясь прохладой, медленно
93
плывет по затону к камышам. Из воды видна
только со вытянутая прилизанная голова с опу-
щенными ушами и длинный хвост, который плы-
вет за ней, как чужой, как палка. Потом и го-
лова и хворт заворачивают в камыши, отец входит
по колена в воду и тоже скрывается в. камышах.
Проходит десять, двадцать минут напряженного
молчания... Где-то далеко раздается тяжкий глу-
хой выстрел... Весь встрепенувшись, пристально
глядит Иля вперед, но за камышами ничего не
видно. В камышах что-то осторожно попискивает
и булькает; по широкой луже недалеко от дрожек,
грациозно извиваясь, проплывает уж; перламутро-
во-голубые стрекозы с треском распускают длин-
ные стеклянные крылышки, вылетая из горячей
травы, а высоко в небе медленно вырастает и вы-
тягивается большое белоснежное облако... Вот оно
приняло образ сказочного исполина, а из затона,
в котором, углубляя его, ярко светит отражение
этого исполина, что-то глухо, угрюмо и жалобно
ухнуло... Ухнуло и выжидательно замолчало...
— Бычки!—вспоминает Иля загодочное слово,
оброненное отцом, и весь замирает от сладкого
ужаса. ,
Воображение мгновенно создает образ какого-то
фантастического существа, одного из тех страш-
ных подводных жителей, что глубоко скрываются
в болотах и только изредка высовывают свои лоба-
стые, рогатые головы с выпученными глазами на
свет божий. Чтд, если выглянет такой бычок имен-
но теперь, в этот безмолвный час знойного пол-
дня? И, косясь на затон, Иля не замечает, что
картуз его с’ехал на затылок, что. комары обле-
пили ему потную шею и руки, и что ослепительно-
жаркое солнце бьет прямо в лицо...
Вдруг раздается кашель. Иля вздрагивает й
мгновенно возвращается к действительности. Отец
идет, по пояс мокрый, хлюпает тяжелыми сапо-
гами, налитыми болотной водой.
— Тут... бычки,—говорит Иля нерешительно.
— Ну, и чтб же?
— Они очень большие?
— Кто? Бычки-то? Да ведь это жучки. Водяные
жучки!
— Как жучки?—бормочет Иля, пораженный и
разочарованный.
Отец раскраснелся, расстегнул ворот рубахи,
лицо у него доброе и оживленное. Подойдя к дрож-
кам, он бросает Иле убитого чирка, и, мгновенно
забыв о бычках, Иля с жадностью ловит его на-
лету. Чирок еще теплый! Головка с закативши-
мися глазами, подернутыми белесою пленкой, бес-
сильно падает на радужный зобик, брюшко в
запекшейся крови... Но как оно славно пахнет
тиной и порохом! И Джальма вылезает из осоки
тоже веселая и удовлетворенная. Глаза безумные,
с длинного красного языка льет слюна, белая
атласная шерсть вся прилизана, уши висят, ноги
в иле,—точно в черных чулках...
'Мокрые, блестящие шины колес снова шуршат
по бархатной сочной траве, изредка врезываясь
в воду и разбрасывая во все стороны светлые длин-
ные брызги. Лужи, в которых золотыми полосами
то там, то здесь' вспыхивает жаркий солнечный
блеск, мелькают перед глазами. Из куги то и
дело с жалобными стонами вырываются кулички...
Потом мягкий кочкарник сразу обрывается,—дрож-
ки снова трещат по дороге, убегающей в гору...
Но Иля едва замечает все это.
Ах, когда он вырастет, он будет самым счастли-
вым человеком в мире! Он поселится па хуторе,
95
будет жить только охотой, будет каждый день
чистить кирпичом и промывать свое ружье, будет
варить себе кулеш, спать прямо возле порога фли-
геля, на войлоке, а просыпаться еще в ту пору,
когда едва-едва брезжит зелено-серебристый рас-
свет. ..
Да и теперь чудесно. Дышит Иля чистым поле-
вым ветром, слушает хохлатых жаворонков, распе-
вающих над полями, в облаках, в бесконечном
просторе... Степь вокруг, куда ни кинь взор, зеле-
ная, ровная, вольная. И ни души в степи, ни
кустика, ни деревца,—только далеко впереди ма-
шет, как утопающий руками, чья-то мельница...
Сон, сон!
96
Лев Толстой
Из романа „Анна Каренина"
— Ну, какой же наш маршрут? Расскажи-ка
хорошенько,—сказал. Степан Аркадьевич.
— План следующий: теперь мы едем до Гвоз-
дева. В Гвоздеве болото дупельное по сю сторону,
а за Гвоздевым; идут чудные бекасинные болота,
и дупеля бывают. Теперь жарко, и мы к вечеру
(двадцать верст) приедем и возьмем вечернее поле;
переночуем, а уж завтра в большие болота.
— А дорогой разве ничего нет?
— Есть; но задержимся, и жарко. Есть славные
два местечка, да едва ли есть что.
Левину самому захотелось зайти в эти местечки,
но местечки были от дома близкие, он всегда мог
взять их, и местечки были маленькие, — троим не-
где стрелять. И потом он кривил душой, говоря,
что едва ли есть чтд. Поравнявшись с маленьким
болотцем, Левин хотел проехать мимо, но опытный
охотничий глаз Степана Аркадьевича тотчас же
рассмотрел видную с дороги мочежину.
— Не заедем ли?—сказал он, указывая на бо-
лотце. ,
Охота 7
97
— Левин, пожалуйста! как отлично!—стал про-
сить Васенька Весловский, и Левин не мог не
согласиться.
Be успели опи остановиться, как собаки, пере-
гоняя одна другую, уже летели к болоту.
— Крак! Ласка!..
Собаки вернулись.
— Втроем тесно будет. Я буду здесь,—сказал
Левин, надеясь, что они ничего не найдут, кроме
чибисов, которые поднялись от собак и, перека-
чиваясь на лету, жалобно плакали над болотом.
— Нет! Пойдемте, Левин, дойдем вместе!—звал
Весловский.
— Право, тесно. Ласка, назад! Ласка! Ведь вам
не нужно другой собаки?
Левин остался у линейки и с завистью смотрел
на охотников. Охотники прошли все болотце. Кроме
курочки и чибисов, из которых одного убил Ва-
сенька, ничего не было в болоте.
— Ну вот видите, что я не жалел болота,—ска-
зал Левин,—только время терять.
— Нет, все-таки весело. Вы видели?—говорил
Васенька Весловский, неловко взлезая на катки
с ружьем и чибисом в руках.—Как я славно убил
эторо! Не правда ли? Ну, скоро ли мы приедем на
настоящее?
Вдруг лошади рванулись, Левин ударился голо-
вой о ствол чьего-то ружья, и раздался выстрел.
Выстрел, собственно, раздался прежде, но ‘ так
показалось Левину. Дело было в том, что Васенька
Весловский, спуская курки, жал одну гашетку,
а придерживал другой курок. Заряд влетел в
землю, никому не сделав вреда. Степан Аркадье-
вич покачал головой и посмеялся укоризненно Вес-
ловскому. Но Левин не имел духа выговорить ему.
Во-первых, всякий упрек показался бы вызванным
93
миновавшею опасностью и шишкой, которая вско-
чила на лбу у Левина; а во-вторых, Весловский
был так наивно огорчен сначала и потом так
смеялся добродушно и увлекательно их общему
переполоху, что нельзя было самому не смеяться.
Когда они под’ехали ко второму болоту, которое
было довольно велико и должно было взять много
времени, Левин уговаривал не выходить. Но Вес-
ловский опять упросил его. Опять, так как болото
было узко, Левин, как гостеприимный хозяин,
остался у экипажей.
Прямо с прихода Крак потянул к кочкам. Ва-
сенька Весловский первый побежал за собакой.
II не успел Степан Аркадьевич подойти, как уже
вылетел дупель. Весловский сделал промах, и ду-
пель пересел в некошенный луг. Весловскому
предоставлен был этот дупель. Крак опять нашел
его, стал, и Весловский убил его и вернулся к
экипажам.
— Теперь идите вы, а я побуду с лошадьми,—
сказал он.
Левина начинала разбирать охотничья зависть.
Он передал вожжи Весловскому и пошел в болото.
Ласка, уже давно жалобно визжавшая и мило-
вавшаяся на несправедливость, понеслась вперед
прямо к надежному, знакомому Левину кочкар-
нику, в который не заходил еще Крак.
— Что ж ты ее не остановишь?—крикнул Сте-
пан Аркадьевич.
— Она не спугнет,—отвечал Левин, радуясь на
собаку и спеша за нею.
В поиске Ласки, чем ближе и ближе она под-
ходила к знакомым кочкам, становилось больше
и больше серьезности. Маленькая болотная птичка
только на мгновение развлекла ее. Она сделала
7*
99
один круг перед кочками, начала другой и вдруг
вздрогнула и замерла.
— Иди, иди, Стива!—крикнул Левин, чувствуя,
как сердце у него начинает сильнее биться и как
вдруг, как будто какая-то задвижка отодвинулась
в его напряженном слухе, все звуки, потеряв меру
расстояния, беспорядочно, но ярко стали поражать
его. Он слышал шаги Степана Аркадьевича, при-
нимая их за дальний топот лошадей; слышал
хрупкий звук оторвавшегося с кореньями угла
кочки, на которую он наступил, принимая этот
звук за полет дупеля; слышал тоже сзади неда-
леко какое-то шлепанье по воде, в котором он не
мог дать себе отчета.
Выбирая место для ноги, он подвигался к со-
баке.
— Пиль!
Не дупель, а бекас вырвался из-под собаки.
Левин повел ружьем, но в то самое время, как
он целился, тот самый звук шлепанья по воде
усилился, приблизился, и к нему присоединился
голос Весловского, что-то странно громко кричав-
шего. Левин видел, что он берет ружьем сзади
бекаса, но все-таки выстрелил...
Васенька так шибко гнал лошадей, что они
приехали к болоту слишком рано, так что было
еще жарко.
Под’ехав к серьезному болоту, главной цели
поездки, Левин невольно подумал о том, как бы
ему избавиться от Васеньки и ходить без помехи.
Степан Аркадьевич, очевидно, желал того же, и
на лице его Левин видел выражение озабоченно-
сти, которое всегда бывает у настоящего охотника
100
перед началом охоты, и некоторой свойственной
ему добродушной хитрости.
— Как же мы пойдем? "Болото отличное, и я
вижу и ястреба,—сказал Степан Аркадьевич, ука-
зывая на двух вившихся над осокой больших
птиц. —Еде ястреба, дамшааверяое л ддч.ь естьл,
— Йу вот видите ли, господа,—сказал Левин,
с несколько мрачным выражением, подтягивая са-
поги и осматривая пистоны на ружье.—Видите
эту осоку?—Он указал на темневший черною зе-
ленью островок в огромном, раскинувшемся по пра-
вую сторону реки, до половины скошенном, мокром
луге.—Болото начинается вот здесь, прямо перед
нами, видите—где зеленее. Отсюда оно идет на-
право, где лошади ходят; там кочки, дупеля бы-
вают; и кругом этой осоки, вон до того олыпан-
ника и до самой мельницы. Вон там, видишь, где
залив. Это лучшее место. Там я раз семнадцать
бекасов убил. Мы разойдемся с двумя собаками
в разные стороны и там у мельницы сойдемся.
— By, кто ж направо, кто налево?—спросил
Степан Аркадьевич.—Направо шире, идите вы
вдвоем, а я налево, — беззаботно как будто ска-
зал он.
— Прекрасно! мы его обстреляем. Ну, пойдем,
пойдем, пойдем! — подхватил Васенька.
Левину нельзя было не согласиться, и они
разошлись.
Только что они вошли в болото, обе собаки вме-
сте заискали и потянули к ржавчине. Левин знал
этот поиск Ласки, осторожный и неопределенный;
он знал и место и ждал табунка бекасов.
— Весловский, рядом, рядом идите!—замираю-
щим голосом проговорил он плескавшемуся сзади
по воде товарищу, направление ружья которого
после нечаянного выстрела на Колпенском болоте
невольно интересовало Левина.
101
— Нет, я вас не буду стеснять, вы обо мне не
думайте.
Но Левин невольно думал и вспоминал слова
Кити, когда она отпускала его: «Смотрите, не
застрелите друг друга». Ближе и ближе подходили
собаки, минуя одна другую, каждая ведя свою
нить; ожидание бекаса было так сильно, что чмо-
канье своего каблука, вытаскиваемого из ржав-
чины, представлялось Левину криком бекаса, и
он схватывал и сжимал приклад ружья.
Бац! бац!—раздалось у него над ухом. Васенька
выстрелил в стадо уток, которые вились над бо-
лотом и далеко не в меру налетели в это время
на охотников. Не успел Левин оглянуться, как
чмокнул один бекас, другой, третий и еще штук
восемь поднялось один за другим.
Степан Аркадьевич срезал одного в тот самый
момент, как он собирался начать свои зигзаги, и
бекас комочком упал в трясину. Облонский нето-
ропливо повел за другим, еще низом летевшим
к осоке, и вместе с звуком выстрела и этот бекас
упал: и видно было, как он выпрыгивал из ско-
шенной осоки, биясь уцелевшим белым снизу
крылом.
Левин не был так счастлив: он ударил первого
бекаса слишком близко и промахнулся, повел за
ним, когда он уже стал подниматься, но в это
время вылетел еще один из-под ног и развлек его,
и он сделал другой промах.
Покуда заряжали ружья, поднялся еще бекас,
и Весловский, успевший зарядить другой раз, пу-
стил по воде еще два заряда мелкой дроби.- Сте-
пан Аркадьевич подобрал своих бекасов и блестя-
щими глазами взглянул на Левина.
— Ну, теперь расходимся, — сказал Степан
Аркадьевич и, прихрамывая на левую ногу и
102
держа ружье наготове и посвистывая собаке, по-
шел в одну сторону. Левин с Весловским пошли
в другую.
С Левиным всегда бывало так, что, когда пер-
вые выстрелы были неудачны, он горячился, доса-
довал и стрелял целый день дурно. Так было и
нынче. Бекасов оказалось очень много. Из-под со-
баки, из-под ног охотников беспрестанно вылетали
бекасы, и Левин мог бы поправиться; но чем
больше он стрелял, том больше срамился перед
Весловским, весело палившим в меру и не в меру,
ничего не убивавшим и нисколько этим не сму-
щавшимся.' Левин торопился, не выдерживал, го-
рячился все больше и больше и дошел до того
уже/ что, стреляя, почти не надеялся, что убьет.
Казалось, и Ласка понимала это. Она ленивее
стала искать и точно с недоумением или укориз-
ною оглядывалась на охотников. Выстрелы следо-
вали за выстрелами. Пороховой дым стоял вокруг
охотников, а в большой просторной сетке ягдташа
были только три легонькие, маленькие бекаса.
И то один из них был убит Весловским и один
общий. Между тем, по другой стороне болота слы-
шались не частые, но, как Левину казалось, зна--
чительные выстрелы Степана Аркадьевича, при
чем почти за каждым слышалось: «Крак, Крак,
апорт!»
Это еще более волновало Левина. Бекасы не пе-
реставая вились в воздухе над осокой. Чмоканье
по земле и карканье в вышине неумолкая были
слышны со всех сторон; поднятые прежде и носив-
шиеся в воздухе бекасы садились перед охотни-
ками. Вместо двух яётребов теперь десятки их
с писком вились над болотом.
Пройдя бблыпую половину болота, Левин с Вес-
ловским добрались до того места, по которому
103
длинными полоеками, упирающимися в осоку, был
разделен мужицкий покос, отмеченный где про-
топтанными полосками, где прокошенным рядком.
Половина из этих полос была уже скошена.
Хотя по нескошенному было мало надежды
|| ' найти столько же, сколько по скошенному, Левин
ill обещал Степану ’Аркадьевичу сойтись с ним и
пошел с своим спутником дальше по прокошен-
। ным и непрокошенным полосам.
11 — Эй, охотники,—прокричал им один из му-
жиков, сидевших у отпряженной телеги,—иди
1!|| < с нами нолудновать! Вино пить!
I Левин оглянулся.
J — Иди, ничаво!—прокричал с красным лицом
I. веселый бородатый мужик, осклабляя белые зубы
и поднимая зеленоватый, блестящий на солнце
штоф.
—Qu’est се qu’ils disent?—спросил Весловский.
— Зовут водку пить. Они верно луга делили.
Я бы выпил,—не без хитрости сказал Левин, на-
I деясь, что Весловский соблазнится водкой и уйдет
I к ним.
1 — Зачем же они угощают?
— Так, веселятся. Право, подойдите к ним. Вам
I шпОросно.
— Allons, c ost curieux.
-- Идите, идите, вы найдете дорогу на мель-
I ницу!— крикнул Левин и, оглянувшись, с удо-
1 вольствием увидел, что Весловский, нагнувшись и
1 спотыкаясь усталыми ногами и держа ружье в вы-
I тянутой руке, выбирался из болота к мужикам.
— Иди и ты!—кричал мужик па Левина.— Ня-
1 бось! Закусишь пирожка!
Левину сильно хотелось выпить водки и с’есть
I кусок хлеба. Он ослабел и чувствовал, что насилу
I 104
I
I
I
I
выдирает заплетающиеся ноги из трясины, и он
на минуту был в сомнении. Но собака стала.
И. тотчас вся усталость исчезла, и он легко по-
шел по трясине к собаке. Из-под ног его вылетел
бекас; он ударил и убил,—собака продолжала
стоять. «Пиль!» Из-под собаки поднялся другой.
Левин выстрелил. Но день был несчастный; он
промахнулся, и когда пошел искать убитого, то
не нашел и его. Он излазил всю осоку, но Ласка
не верила, что он убил, и, когда он посылал ее
искать, притворялась, что ищет, но не искала.
И без Васеньки, которого Левин упрекал в
своей неудаче, дело не поправилось. Бекасов было
много и тут, но Левин делал промах за промахом.
Косые лучи солнца были еще жарки; платье,
насквозь промокшее от пота, липло к телу; левый
сапог, полный воды, был тяжел и чмокал; по
испачканному пороховым осадком лицу каплями
скатывался пот; во рту была горечь, в носу за-
пах пороха и ржавчины, в ушах неперестающее
чмоканье бекасов; до стволов нельзя 'было дотро-
нуться: так они разгорелись; сердце стучало бы-
стро и коротко; руки тряслись от волнения, и
усталые ноги спотыкались и переплетались по
кочкам и трясине; по он все ходил и стрелял.
Наконец, сделав постыдный промах, он бросил на-
земь ружье и шляпу.
«Нет, надо опомниться!» сказал он себе. Оп,
подняв ружье и шляпу, подозвал к ногам Ласку
и вышел из болота. Выйдя на сухое, он сел на
кочку, разулся, вылил из сапога, потом подошел
к болоту, напился со ржавым вкусом воды, намо-
чил разгоревшиеся стволы и обмыл себе лицо и
руки. Освежившись, он двинулся опять к тому
месту, куда пересел бекас, с твердым намерением
не горячиться.
105
Он хотел быть спокойным, по было то же. Палец
его прижимал гашетку прежде, чем он брал на
цель птицу. Все шло хуже и хуже.
У пего было только штук пять в ягдташе, когда
он вышел из болота к ольшанпику, где должен
был сойтись со Степаном Аркадьевичем.
Прежде чем увидать Степана Аркадьевича, он
увидал его собаку. Из-под вывороченного корня
ольхи выскочил Крак, весь черный от вонючей
болотной тины, и с видом победителя обнюхался
с Лаской. За Краком показалась в тени ольх и
статная фигура Степана Аркадьевича. 'Он шел
навстречу красный, распотевший, с расстегнутым
воротом, все так же прихрамывая.
— Ну что? Вы палили много!—сказал оп, весело
улыбаясь.
— А ты?—спросил Левин. Но спрашивать было
не нужно, потому что он уже видел полный
ягдташ.
— Да ничего.
У него было четырнадцать штук.
— Славное болото! Тебе верно Весловский ме-
шал. Двум с одной собакой неловко,—сказал Сте-
пан Аркадьевич, смягчая свое торжество.
Проснувшись на ранней заре, Левин попробо-
вал будить товарищей. Васенька, лежа на животе
и вытянув одну ногу в чулке, спал так крепко,
что нельзя было от него добиться ответа. Облон-
ский сквозь сон отказался итти так рано. Даже и
Ласка, спавшая, свернувшись кольцом, в краю
сена, неохотно встала и лениво, одну за другой,
вытягивала и расправляла свои задние ноги.
Обувшись, взяв ружье и осторожно отворив скри-
пучую дверь сарая, Левин вышел на улицу.
106
Кучера спали у экипажей, лошади дремали. Одна
только лениво ела овес, раскидывая его храпом
по колоде. На дворе еще было серо.
— Что рано так поднялся, касатик?—дружелюб-
но, как к старому доброму знакомому, обратилась
к нему вышедшая из избы старуха - хозяйка.
— Да на охоту, тетушка. Тут пройду па бо-
лото?
— Прямо задами; нашими гумнами, милый че-
ловек, да коноплями; стежка там.
Осторожно шагая босыми загорелыми ногами,
старуха проводила Левина и откинула ему заго-
родку у гумна.
— Прямо так и стеганешь в болото. Наши ре-
бята туда вечор погнали.
Ласка весело бежала впереди по тропинке; Ле-
вин шел за нею быстрым, легким шагом, беспре-
станно поглядывая на небо. Ему хотелось, чтобы
солнце не взошло прежде, чем он дойдет до бо-
лота. Но солнце не мешкало. Месяц, еще светив-
ший, когда он выходил, теперь только блестел, как
кусок ртути; утреннюю зарницу, которую прежде
нельзя было не видеть, теперь надо было искать;
прежде неопределенные пятна на дальнем поле
теперь уже ясно были видны. Это были ржаные
копны. Невидная еще без солнечного света роса
в душистой высокой конопле, из которой выбраны
были уже замашки, мочила ноги и блузу Левина
выше пояса. В прозрачной тишине утра слышны
были малейшие звуки. Пчелка со свистом пули
пролетела мимо уха Левина. Он пригляделся и
увидел еще другую и третью. Все они вылетали
из-за плетня пчельника и над коноплей скры-
вались по направлению к болоту. Стежка вывела
прямо в болото. Болото можно было узнать по
пар&м, которые поднимались из него где гуще,
107
где реже, так что осока и ракитовые кустики, как
островки, колебались на этом паре. На краю болота
и дороги мальчишки и мужики, стерегшие ночное,
лежали и перед зарей все спали под кафтанами.
Недалеко от них ходили три спутанные лошади.
Одна из них гремела кандалами. Ласка шла рядом
с хозяином, просясь вперед и оглядываясь. Пройдя
спавших мужиков и поравнявшись с первою моче-
жинкой, Левин осмотрел пистоны и пустил собаку.
Одна из лошадей, сытый бурый третьяк, увидав
собаку, шарахнулась и, подняв хвост, фыркнула.
Остальные лошади тоже испугались и, спутанными
ногами шлепая по воде и производя вытаскивае-
мыми из густой глины копытами звук, подобный
хлопанью, запрыгали из болота. Ласка останови-
лась, насмешливо посмотрела на лошадей и вопро-
сительно на Левина. Левин погладил Ласку и по-
свистал, в знак того, что можно начинать.
Ласка весело и озабоченно побежала по колеблю-
щейся под нею трясине:
Вбежав в болото, Ласка тотчас же среди знако-
мых ей запахов кореньев, болотных трав, ржав-
чины и чуждого запаха лошадиного помета почув-
ствовала рассеянный по всему этому месту запах
птицы, той самой пахучей птицы, которая более
всех других волновала ее. Кое-где по мху и ло-
пушкам болотным запах этот был очень силен, но
нельзя было решить, в какую сторону он усили-
вался и ослабевал. Чтобы найти направление, надо
было отойти дальше под ветер. Не чувствуя
движения своих ног, Ласка напряженным галопом,
таким, что при каждом прыжке она могла остано-
виться, если встретится необходимость, поскакала
направо, прочь от дувшего с востока предрассвет-
ного ветерка и повернулась на ветер. Вдохнув
в себя воздух расширенными ноздрями, она тотчас
108
же почувствовала, что не следа только, а они
сами были тут, пред нею, и не один, а много.
Ласка уменьшила быстроту бега. Они были тут,
по где именно, она не могла еще определить.
Чтобы найти это самое место, она начала уже круг,
как вдруг голос хозяина развлек ее. «Ласка! тут!»
сказал он, указывая ей- в другую сторону. Она
постояла, спрашивая его, не лучше ли делать,
как она начала. Но он повторил приказание серди-
тым голосом, показывая в залитый водою кочкар-
ник, где ничего не могло быть. Она послушала
его, притворяясь, что ищет, чтобы сделать ему
удовольствие, излазила кочкарник и вернулась к
прежнему месту и тотчас же опять почувствовала
их. Теперь, когда он не мешал ей, она знала, что
делать, и, не глядя себе под ноги и с досадой
спотыкаясь по высоким кочкам и попадая в воду,
но справляясь гибкими, сильными ногами, начала
круг, который все должен был об’яснить ей. Запах
их все сильнее и сильнее, определеннее и опре-
деленнее поражал ее, и вдруг ей вполне стало
ясно, что один из них тут, за этою кочкой, в пяти
шагах перед нею, и она остановилась и замерла
всем телом. На своих низких ногах она ничего
не могла видеть пред собой, по она по запаху
знала, что он сидел не далее пяти шагов. Она
стояла, все больше и больше ощущая его и насла-
ждаясь ожиданием. Напряженный хвост ее был вы-
тянут и вздрагивал только в самом кончике. Рот
ее был слегка раскрыт, уши приподняты. Одно ухо
заворотилось еще на бегу, и она тяжело, но осто-
рожно дышала и еще осторожнее оглянулась,
больше глазами, чем головой, на хозяина. Он,
с его привычным ей лицом, но всегда страшными
глазами, шел, спотыкаясь, по кочкам и необыкно-
венно тихо, как ей казалось. Ей казалось, что
он шел тихо, а он бежал.
109
Заметив тот особенный поиск Ласки, когда она
прижималась вся к земле, как будто загребала,
большими шагами задними ногами, и слегка рас-
крывая рот, Левин понял, что она тянула по ду-
пелям, и, в,- душе помолившись богу, чтобы был
успех, особенно на первую птицу, подбежал к ней.
Подойдя к ней вплоть, он стал с своей высоты
смотреть перед собой и увидал глазами то, что
она видела носом. В проулочке между кочками, на
расстоянии одной сажени, виднелся дупель. По-
вернув голову, он прислушивался. Потом, чуть
расправив и опять сложив крылья, он, неловко
вильнув задом, скрылся за угол.
— Пиль! пиль!—крикнул Левин, толкая в зад
Ласку.
«Но я не могу итти,—думала Ласка.—Куда я
пойду? Отсюда я чувствую их, а если я двинусь
вперед, я ничего не пойму, где они и кто они». Но
вот он толкнул ее коленом и взволнованным то-
потом проговорил: «Пиль, Ласочка, пиль!»
«Ну, так если он хочет этого, я сделаю, но
я за себя уже не отвечаю теперь», подумала она
и со всех ног рванулась вперед между кочек.
Опа ничего уже не чуяла теперь и только видела и
слышала, ничего не понимая.
В десяти шагах от прежнего места с жирным
хорканьем к особенным дупельным выпуклым зву-
ком крыльев поднялся один дупель. И вслед
за выстрелом тяжело шлепнулся белою грудью
о мокрую трясину. Другой не дождался и сзади
Левина поднялся без собаки.
Когда Левин повернулся к нему, он был уже
далеко. Но выстрел достал его. Пролетев шагов
двадцать, второй дупель поднялся кверху колом
и кубарем, как брошенный мячик, тяжело упал
на сухое место.
110
«Вот это будет толк!» думал Левин, запряты-
вая в ягдташ теплых и жирных дупелей. «А, Ла-
сочка, будет толк?»
Когда Левин, зарядив ружье, тронулся дальше,
солнце, хотя еще и не видное за тучками, уже
взошло. Месяц, потеряв весь блеск, как облачко,
белел на небе; звезд не видно было уже ни одной.
Мочежинки, прежде серебрившиеся росой, теперь
золотились. Ржавчина была вся янтарная. Синева
трав перешла в желтоватую зелень. Болотные
птички копошились на блестящих росою и клав-
ших длинную тень кустиках у ручья. Ястреб про-
снулся и сидел на копне, с боку на бок по-
ворачивая голову, недовольно глядя ла болото.
Галки летели в поле, и босоногий мальчишка уже
подгонял лошадей к поднявшемуся из-под кафтана
и почесывавшемуся старику. Дым от выстрелов,
как молоко, белел по зелени травы.
Один из мальчишек подбежал к Левину.
— Дяденька, утки вчера туто были,—прокричал
он ему и пошел за ним издалека.
И Левину, в виду этого мальчика, выражавшего
свое одобрение, было вдвойне приятно убить еще
тут же раз за разом трех бекасов.
111
А. Фет
Лес
Куда ни обращаю взор
Кругом чернеет мрачный бор,
И день права свои утратил.
В глухой дали стучит топор,
Вблизи стучит вертлявый дятел.
У ног гниет столетний лом,
Гранит чернеет, и за пнем
Прижался заяц серебристый,
А на сосне, поросшей мхом,
Мелькает белки хвост пушистый.
И путь заглох и одичал,
Позеленелый мост упал,
И лег, скосясь, во рву размытом,
И конь давно не выступал
По нем подкованным копытом.
112
Д. Мамин-Сибиряк
Медвежий угол *)
Раннее летнее утро. В воздухе чувствуется бо-
дрящая свежесть, заставляющая вас молодеть.
Кругом все залито ликующим светом и зеленеющей
радостью; омытая ночью дождем трава кажется
покрытой лаком, и каждый придорожный кустик
топорщится, как именинник. В стороне пестрят
траву безыменные цветики, точно детские глазки.
А какой воздух!.. Он опьяняет одуряющим аро-
матом горного" шалфея, душицы и других паху-
чих трав. В голове еще бродит просопье, а тело
чувствует себя так бодро, точно вот взял да стрях-
нул с себя лишних десять лет, городское сиденье
и застоявшуюся кровь. Поездка верхом сама по
себе освежает, а тут еще развертывающийся гор-
ный ландшафт, заплетающая ноги крепкая и цеп-
кая трава, мерное покачиванье в седле. Моя серая
лошадка, неизвестной породы, выступает так бодро
и по пути ловко схватывает верхушки травы,
листочки рябипы и жимолости. Положим, хода
у ней нет никакого, но я па первых двух верстах
♦) Отрывки из очерка под тем нс названием,
Охота 8
из
понял, что мой конек лучше всего идет «цыганской
торопью», как-то мудрено перебирая ногами и взма-
хивая головой, чтобы выпростать поводья. Наезд-
пик я плохой и вдобавок побаиваюсь, как бы мой
серый не запнулся где-нибудь в камнях или в мо-
чежине, прикрытой для неудобства разъехавши-
мися и осклизлыми мостовинами.
— Не отставайте,—говорит догоняющий меня
старик Акинфий.—Мяконькая лошадка-то, так вы
ее поводком,—она и ускорится.
Акинфий едет на старом седлистом, лопоухом
и горбоносом киргизе, который тычет ногами, как
палками, и старик смешно начинает встряхивать
всем корпусом, когда киргиз затрусит своей дере-
вянной рысью. Наш поезд вытянулся, благодаря
узкой горной тропинке. Впереди мелькает присев-
шая в седле сгорбленная фигурка нашего «вожа»
Ефима; за ним, вытянувшись, бодро едет на кара-
ковом бегунце охотник Левонтич, а передо мной,
грузно раскачиваясь в седле, виднеется широкая
спина Павла Степаныча. Мы с Акинфием соста-
вляем арьергард.
— Так дальше и колесной дороги нет?—спра-
шиваю я Акинфия.
— А куда нам на колссах-то ездить?—отвечает
старик вопросом и вздыхает.—Да и ездить неко-
му... Разве вот на покосы кто, али об’езщики. Не-
кому ездить...
— Ну, а в скиты?
-- Кому надо в скиты, так дорогу найдет. На-
стоящая скитская тропа, когда пи конному ни
пешему дороги нет.
У меня какое-то органическое отвращение к ме-
стам, изборожденным во всех направлениях про-
езжими дорогами, и особенная любовь к диким,
нетронутым уголкам, в роде того, по которому
114
мы едем сейчас. Все кругом дышет еще нетрону-
той, девственной прелестью, и лютое хищничество
венца природы еще но коснулось ни леса, ни
травы, ни земли. Вот она, природа, в полной своей
неприкосновенности, как живая картина, только
что вышедшая из мастерской великого художника:
ни одной царапины, нц одного пятнышка. Дорогой
вообще передумывается много такого, о чем в че-
тырех стенах и не снится, а здесь так вольно
цышится, и мысли роятся, как выпущенные из
клетки птицы. Хорошо!.. И это голубое северное
небо, едва тронутое белым шелком перистых об-
лаков, так любовно смотрит на нас, точно громад-
ный глаз.
— Держите поправее,—предостерегает меня го-
лос Акинфия, и я подтягиваюсь в седле, чтобы
проехать молодцом сомнительное место.
Луга и поляны ушли назад, а впереди могуче
поднимался настоящий лес. Местность дальше за-
метно повышается. Нам предстоит переправа че-
рез горную речку, совсем потерявшуюся в сочной
густой траве, в вербовой заросли и лопухах.
— Какая река?
— А Каменка... Все она же, наша Каменка.
Поправее лошадку пустите, а потом через калу-
жину... Эх, неладно, барин!
Я сам чувствую, что неладно, и лошадь тоже.
Она застряла всеми четырьмя ногами и собирает
свое сбитое тело, как пружину, чтобы сделать
отчаянный прыжок. Нужно повторить это движе-
ние в седло, чтобы не получилась роковая разность
инерции и несовпадающих скоростей. Но* проклятое
место осталось уже назади, прежде чем я мог
что-нибудь сообразить; это общая особенность всех
таких опасностей: они так же быстро исчезают,
как и появляются. Серый тоже успокоился и
8*
115
в награду за свой подвиг сорвал целую ветку че-
ремухи. Лошадь в лесу совсем не то, чем она
является в городе, на улице или у себя в конюш-
не: в ней как-то и смысла больше, и есть своя
лошадиная грация, потому что именно в этой об-
становке она только и бывает вполне лошадью.
Каменку мы взяли вброд. Бойкая горная вода
так и бурлила около лошадиных ног, точно сер-
дилась, что нарушают ее спокойствие.
— Пал Степаныч, утки!.. — крикнул за моей
спиной Акинфий.
Вся кавалькада остановилась. Мне не хотелось
слезать с лошади и вынимать ружье из чехла,
а поэтому спешился Павел Степаныч. Он грузно
зашагал по густой траве к речке, блестевшей ши-
рокой излучиной. Вот и Ефим пошел за ним. Он
был среднего роста и время от времени пропадал
с головой в траве. Акинфий поднимался в стре-
менах и, разглядывая реку, из-под руки делал
Ефиму соответствующие знаки. В излучине мед-
ленно выплывали три темные точки и с недоуме-
нием остановились на самой средине. Гулко гря-
нул выстрел, и одна из этих черных точек бес-
сильно осталась на воде, а две других «взмыли»
в сторону.
— Есть!..—успокоенно проговорил Акинфий.—
Ловко Пал Степаныч хлобыстнул.
Охотник Левоптич, рыжий, с красивыми голу-
быми глазами, бросился добывать «поле». Он как-
то необыкновенно быстро остался в одной розовой
ситцевой рубашке и, засучив штаны, побрел в
реку к убитой утке. Ефим стоял в траве и смо-
трел. Я много слышал об этом Ефиме и теперь
рассматривал его с особенным вниманием. Неболь-
шого роста, худенький и сутулый, с впалой гру-
дью и длинными руками, он по наружности не
представлял собою ничего выдающегося, как и
его самый обыкновенный мужицкий костюм—чек-
мень, валеная шляпа, рубаха из домашней пе-
стрядины, мужицкие сапоги. Но замечательно было
худое, смуглое и узкое лицо с бородкой клиныш-
ком: оно точно было снято с какого-нибудь рас-
кольничьего образа. Особенностью этого иконопис-
ного лица было то, что оно постоянно улыбалось,
кротко и спокойно, точно постоянно светлело ка-
ким-то внутренним светом. Ефим славился как
лучший медвежатник, ходивший на зверя с глазу
на глаз. Его отец Акинфий в свое время тоже
пользовался репутацией неустрашимого охотника,
но теперь он, по добровольному сознанию, усту-
пил все сыну Ефиму: и глаз у Ефима повострее,
и рука повернее, и сердцем не упадет; одним сло-
вом, булыгипская кровь, и все Ьулыгины из роду
в род медвежатники. Левонтич тоже хороший охот-
ник и с Ьулыгиными постоянно за зверем ходит,
но только то да не то, и до Ефима ему далеко.
— Звон, тут в стороне у Ефима в петровки мед-
ведь в капкане сопрел,—об’яснил мне Акинфий,
когда мы в прежнем порядке вытянулись по тро-
пинке.—Ошибочка вышла у Ефима-то: во-время
не досмотрел... Здоровущий зверина зацепился;
ну, известно, в Петровки жарынь,—он и не стер-
пел. Тошно ему...
— А ты много убил медведей на своем веку,
Акинфий?
— Я-то?.. А уж не умею этого сказать: несчи-
танные ведь наши-то мужицкие медведи. Это гос-
пода считают, потому как им любопытно: я, мол,
медведя убил. А страшного в этом звере ничего
нет, окромя самого слова: медведь. Он меня боится,
медведь-то, а не я его... Конечно, без снасти и
клопа не убьешь, а все-таки в котором человеке
117
ежели настоящий дух... Вон Ефим по шестнад-
цатому году первого-то зверя залобовал... Совсем
еще мальчонком был. Идет по лесу, а медведь
и попадись. Сейчас Ефим пульку спустил и по-
ложил. зверя. Левонтпч тоже ловко на зверя ходит,
только горяч больно.
— По скольку же вы в год с Ефимом убиваете
медведей?
— А как господь приведет... Бывало, и десятком
считали, а то и одного. Ноньче уменьшились,
потому как ставим зверя барину, Карле Карлычу...
Мы его высмотрим, обложим, приведем Карлу Кар-
лыча, а он и убьет. Известно, охотка... Карла-то
Карлыч за сорок считает медведей.
— У него тоже, значит, дух есть?
— Ружья хорошие у него, ну, тоже собачки...
Пустое дело, ежели разобрать. Говорю, одно на-
звание: медведь.
Когда жар свалил, мы еще раз напились чаю,
а потом я с Ефимом отправились на Дикую Ка-
менку за утками. Он шел за мной без ружья и
даже без шапки, как свой человек в лесу. Высокая
и жесткая горная трава путала ноги, гак что иттп
было тяжеленько. Перекосивши луг, мы попали
прямо в болото, на какую-то тропинку, неизвестно
кем проложенную. Меня всегда удивляют такие
тропы: кажется, нога человеческая не бывала, а
тут вдруг выпадает тропка, да еще такая чистень-
кая и утоптанная и точно нарочно для удобства
пешехода посыпанная прошлогодней хвоей.
— Теперь утка к солнзакату на корм выплы-
вает,—об’яснил Ефим, разжевывая осиновый мяг-
кий листик.—В жар она прячется по осокам.
— А ты уток не стреляешь?
118
•— Йет, когда на варево пришибешь, а так чтобы
нарочно—не доводится.
Ьолото шло параллельно' реке. Пушистый зе-
леный мох выстилал почву, как дорогой ковер.
Только кой-где он точно горохом усыпан был недо-
зревшей, еще белой клюквой. Попадались низкие
кустики болотной морошки, княженики, а на бу-
горках каплями крови алела совсем спелая земля-
ника. Забравшиеся в болота сосны и ели покач-
нулись в разные стороны, точно они завязли в
этой трясине и напрасно старались из нее выб-
раться. Что их безобразило, так это бородатый
лишайник, который в’едался в живое дерево, су-
шил сучья и сам умирал тут же. Особенно жалкий
вид имели болотные ели, одетые серыми лохмоть-
ями этого лишайника. Как-то жутко, в таком болот-
ном лесу; ни один птичий голос не оживляет его
мертвого молчания,—птица выбирает веселые ме-
ста и любит больше всего ютиться по лесным
опушкам. В болоте до поры до времени прячутся
молодые выводки да косачи, когда после весенних
шумных раутов они начинают терять свое брачное
оперение.
Река была густо опушена вербой, ольхой и ку-
стами смородины. Повороты она делала изумитель-
ные, точно раздавленная змея. Здесь было уже
прохладно, и опускавшееся солнце золотило только
верхушки леса. После недавнего зноя, от которого
струился воздух, как бывает только в самые силь-
ные жары, итти по берегу Дикой Каменки было
одно удовольствие. Раздвинешь куст смородины,
и точно обдаст застоявшимся ароматом. Как все
горные речонки, Дикая Каменка состояла из не-
больших плес, где вода стояла как зеркало, и мел-
ких переборов, где она бежала с тихим ропотом.
В одном месте из сухарника (сухой лес) образо-
119
БаЛась целая плотина. Мы высматривали каждое
плесо, каждую заводь, не покажутся ли утки.
— Должно-быть, утка,—решил Ефим, когда мы
с необходимыми предосторожностями высматривали
одно из таких зеркальных плес.—Да, вон она, лег-
ка на помине...
Действительно, в глубине плеса от зеленой кай-
мы осок отделилась черная точка и выплыла на
средину. Только охотники понимают то захваты-
вающее волнение, когда глаз увидит дичь. Эго—
инстинктивное и странное чувство, неясным отго-
лоском унаследованное, вероятно, от неизмеримо
далекого прошлого, когда наши предки существо-
вали исключительно одной охотой. Вся прелесть
охоты именно в нем, когда весь человек превра-
щается в зрение и в слух; когда же дичь убита—
является чувство цивилизованного раскаяния. Мне
случалось убивать не много, но каждый трофей
сопровождался именно таким чувством, как было
и теперь, когда Ефим достал из воды только-что
убитую мной утку.
— Черныш,—коротко проговорил он, взвешивая
на руке добычу.—Не велика корысть.
Мы присели отдохнуть на берегу. Дикая карти-
на развертывалась кругом,—сказочный дремучий
лес, сказочная река, сказочное освещение. Царив-
шая кругом молитвенная тишина невольно заста-
вляла мысль уходить в себя, глубоко внутрь, в
тот мир, который раскрывается только перед ли-
цом вот такой природы. Мой молчаливый спутник
лежал ничком на траве и тоже раздумывал какую-
то свою раскольничью думу. Ведь здесь для него
было все свое, родное...
— Прежде в Каменке много выдры водилось,—
проговорил он наконец.—Нынче-то выбили ее...
— А трудно ее добывать?
120
«— Йичего-такй, порядочно мудрено... Перед Ро-
ждеством на нее ходим. Одному-то не справиться,
так берешь товарища. Смышлястый зверь... Около
полыньи живет по зимам-то, потому как рыбу жрет
и передохнуть ему надо. Выследишь его все ходы
и выходы, ну а потом и за работу. Сперва надо
две канавы во льду прорубить и частоколом заго-
родить, чтобы она не унырнула. Лед-то толстый,
бьешься по горло в воде цельный день.
— В декабре?
— В декабре... Канавы пройдешь, потом надо
опустить лед с берегов, потому как река-то мелеет
зимой 'и подо льдом воздух остается—опа им ды-
шит. Когда обрубишь лед с берегов, спустишь его
на воду, тогда уж ей деваться-то некуда. Мечегся-
мечется она в воде, а потом в полынью морду и
высунет—тут уж ее товарищ и покончит. Другой
раз целый день в ледяной воде так-то провалан-
даешься.
— И ничего?
— Привычные мы люди... Сперва-то, конечно,
как будто неловко, точно даже обожжет, когда
в воду залезешь, а потом в работе разомнешься.
Ежели бы одни ноги промочить, так от этого го-
лова болит, а весь в воде ничего...
— Сколько же ты получишь за такую выдру?
— А рублей пятнадцать дают, когда хороший
зверь издастся. Тоже и выдра всякая бывает.
Рассказы об охоте на выдру я слыхал и ранее,
но не доверял им. Ефиму же молено было верить
на-слово: не такой человек, чтобы соврать. Я с
удивлением рассматривал его сухую, подвижни-
ческую фигуру и никак не мог себе представить,
как может такой человек целый зимний день про-
работать в ледяной воде.
Ш
— Живущая тварь эта саман выдра,—продол-
жал Ефим.—Мы тогда с Пал Степанычем поре-
шили одну. Ну, видим—мертвая, и подвесили ее
за задние ноги к дереву, чтобы кровь стекла из
нее. Этак с полчала она висела, а потом собака и
полюбопытствуй: подошла к выдре и только хо-
тела крови лизнуть, а та ее за скулу,—да так
ухватила, что мы едва ее отняли, ьашку ей рас-
кроили ну, тогда собаку выпустила... Вот сколь
она живущая, тварина!
Мы опять разговорились об охоте. Ефим больше
всего любил «заганивать зверя», т.-е. сохатого. Та-
кая охота идет зимой, на лыжах, и требует не-
человеческой силы. Достаточно сказать, что охот-
ник должен загнать на ходу такого скорохода,
как сохатый. Иногда охотник бежит на лыжах
верст семьдесят. Какие легкие нужно иметь для
такого спорта?
— Он, сохач, сперва-то как стрела идет пря-
мо, — рассказывал Ефим, болтая ногами.—Как
ножом режет... Ну, гонишь его десять верст, го-
нишь другие десять, третьи десять... Верхнюю
шубу сбросишь, потом полушубок, потом кафта-
нишко и в одной рубахе бежишь, а он все прямо
чертит... Значит, чувствует себя в полной силе.
А как свернул в сторону, сделал петлю—тут уж
весь твой. Дух заперло, значит... А ты его все
гонишь. Начнет он бросаться из стороны в сто-
рону, потому чувствует свою неустойку. Ну, под-
пустил на выстрел, тут и конец.
— А какое у тебя ружье, Ефим?
— Да разное... У родителя-то пистонные были
ружья, а у меня с казенной частью. Только я
берданку не уважаю, здоровьем плоха. Как пошел
снежок, у ней затвор и не действует: хоть плачь.
Я лесую с Пибоди... Этот' не обманет. Раз трех
122
сохачсй из Пибоди убил за-раз. Матку гнал е
двумя быками... Ну, вышли они силой и повер-
нули, так я сперва матку положил, а потом и
обоих быков. Последнего-то саженях на семидесяти
свалил. ' • .
Утром все встали рано: нужно было до> жары
подняться к горе Глухарь, до которой от скита
считали верст пятнадцать. В скиту все еще шла
служба, так что нам так и не удалось проститься
с гостеприимными старцами. Лебедкин проспался
и был мрачен. Левонтич седлал лошадей. Старик
Акинфий, разбитый бессонной ночью, едва бродил
по поляне, разминая ноги. Как хорошо это горное
утро, свежее, бодрящее ароматное. Все кругом
точно умылось ночной росой, капли которой свер-
кали в траве, как алмазные слезы. Мой серый от-
дохнул и несколько раз во время заседлывания
пробовал укусить Левонтина.
— Валуй, ежовая голова!..—с деланной грубо-
стью кричал на него Левонтич.
Отдохнувшие лошади вообще позволяют себе
некоторое лошадиное кокетство: притворно прижи-
мают уши, притворно стараются укусить, притвор-
но брыкаются. Я уверен, что наши лошади оста-
вляли роскошное пастбище о искренним душевным
прискорбием,—им так хорошо было здесь, даже
несмотря на железные путы. На пасеке остались
Лебедкин и Акинфий, а ‘остальные ехали на Глу-
харь. Лебедкин тяжело и сокрушенно вздыхал,
тряс головой и вообще обнаруживал довольно яс-
ные признаки раскания.
— Этаких-то подлецов удавить мало,—ворчал он
в пространство.—Как я теперь к жене покажусь с
этакой, например, образиной?..
123
— Хорош!..—коротко заметил Павел Степаныч,
усаживаясь в седле.
— Бывают хуже да редко, родимый мой... А как
ты полагаешь, Павел Степаныч, что мне дражай-
шая супруга должна сказать? «Пощел вон, под-
лец!»—вот и весь разговор. Значит, ежели она мне
правильная жена... А я ей скажу: «Гони ты меня,
Дарья, в шею!» Вот какой у нас разговор... Кругом
я себя окружил качествами, как частоколом. Про-
сил старцев отмаливать, так говорят: твой грех,
ты и отмаливайся...
— Ну, прощай, Акинфий,—сказал Павел Сте-
паныч, забирая поводья.—Спасибо на угощеньи.
— Не обессудьте, родимые...
Наш поезд опять вытянулся по тропе к Дикой
Каменке. Впереди, раскачиваясь в седле, ехал вож
Ефим, замыкал цепь Левонтич. Покрытый росой
луг так и искрился под лучами яркого утреннего
солнца. Мокрая трава цепко хватала за ноги и
оставляла на сапоге свои семена. Лошади шли
«с-ходы», как ездят в дальнюю дорогу. Вот и луг
кончился. От нашей ночевки остался назади только
легкий дымок. Скит давно уже скрылся из глаз.
Впереди густой лес, темной ратью залегший по
Каменке. Вот и болото, и сквозь сетку деревьев
уже блестит речное плесо. Где-то прокуковала
лесная сиротка-кукушка и смолкла.
Через Каменку переправились мы вброд, при
чем лошади усиленно фыркали, прядали ушами и
обнаруживали все признаки душевного волнения.
Черная точка отделилась от берега и поплыла
вверх по реке. Мне было лень слезать с седла,
и Павел Степаныч бросился в мокрую траву. Оста-
новка. Утренняя дрожь охватывает все члены. Да-
же бурка не спасает от горной свежести. Громкий
выстрел раскатился по реке эхом, точно и лес и
124
река вскрикнули от испуга. Из травы показалась
голова Павла Степаныча и опять скрылась: утка,
видимо, только ранена. Минута томительного ожи-
дания, и новый выстрел. Левонтин бежит по берегу
и машет руками. Раненая утка волочит крыло по
воде и быстрб скрывается в осоке.
— Теперь шабаш,—замечает Ефим, удерживая
насторожившихся лошадей в поводьях.—Подранок
уйдет... Без собаки ничего не поделаешь: хоть
наступи на нее.
Он говорил об утке-подранке без всякого сожа-
ления, как охотник, и мне кажется, что сегодня
ночью я видел другого Ефима. Теперь его захва-
тила грубая зоологическая правда, и даже это
удивительное лицо потеряло свой внутренний
свет...
Утка-подранок так и скрылась, а мы поехали
дальше. Тропинка начала забирать в гору и быстро
скрылась в настоящем дремучем ельнике, где в
самые большие летние жары сохраняется обильная
влага, а наша тропинка, видимо, никогда не про-
сыхала. Лошади начали вязнуть в грязи, и при-
ходилось лавировать между деревьями. Камни,
валежник, грязь по колено,—а деревья точно все
теснее и теснее сдвигаются, загораживая дорогу.
Едешь, и вдруг точно живая рука протягивается
и срывает шапку с головы. Следовавший за мной
Левонтин каждый раз поднимал ее с земли, све-
шиваясь с седла, как настоящий джигит. В од-
ном месте, когда мой серый с отчаянным усилием
рванулся из трясины, та же деревянная рука схва-
тилась за мое ружье и потащила с седла,—я удер-
жался в седле, но новенький кожаный погон
лопнул.
Чем дальше, тем путь делался труднее. Все
ехали молча, предоставив все уменью привычных
126
лошадей, а этому горному болоту не было конца-
краю. Поезд растянулся; маленькая фигура Ефима
мелькала далеко впереди.
— А чтоб ему пусто было, этому болоту,—ру-
гался Павел Степаныч, хватаясь руками за лоша-
диную гриву.—И откуда здесь болоту взяться.
— В раменье завсегда так, — объяснял Ловюн-
тич.—Болота нет, а солнышко не хватает...
— Скоро выберемся из лесу?
— Версты с три еще будет...
— Три версты?! А чтоб ему пусто было... Пья-
ному чорту здесь только ездить.
И достались нам эти три версты... Измотавшиеся
лошади дымились от пота. А вож Ефим все едет
вперед, плавно раскачиваясь в своем высоком па-
стушьем седле. Если бы не проклятая грязь,
можно было бы полюбоваться дремучим лесом. Ели
так и несутся в небо своими стрелками-вершина-
ми... Какая строгая северная красота в этом де-
реве! Что-то такое родное и близкое во всем пей-
заже, что трудно поддается определению. Желтый
мох расцвечен колеблющимися золотыми пятнами;
кой-где топорщится бледно-зеленая травка; а вот
и безыменные желтые цветики—они напоминают
здесь заблудившихся в лесу детей... Хорошо в
этом дремучем лесу, если бы не проклятая дорога.
— Кто по ней ездит?—спрашиваю я Левоптича.
— Да кому ездить... Лесооб’ездчики ездят, ну,
еще так кто, а больше никого. Вот к Петрову дню
по ней на могилу отца Павла народ идет...
— И много?
— Близко тысячи будет... Со всех сторон народ
бредет.
Впереди что-то засветлело, и лес точно рассту-
пился. Это речка, и опять она, Дикая Каменка.
126
Ефим остановился на самом берегу и поджидает
нас.
— Пал Степаныч, надо здесь уху добывать—
кричит он, поднимаясь в седле.
— Чем?—спрашивает Павел Степаныч.
— А уж чем бог пошлет. Руки-то с собой...
— Харюзов ужо наловим, — объясняет Левон-
тия.—Должны быть...
— Да чем их будем ловить-то?—повторяю я во-
прос.
— Да уж Ефим знает... Он спроста не скажет,
не таковский человек. Голыми руками возьмет...
Право! Опустит палец в воду, харюз подбежит,
а он его и сцапает. Ого, вон и жаркое посви-
стывает...
Левонтич весь насторожился, как охотничья со-
бака: в лесу раздался слабый свист рябчика. Мы
спешились. Вож Ефим пошел вверх по Каменке,
которая здесь была курам по колено. В одном
месте, ниже от дороги, образовался омуток сажен
в десять. Ефим остановился и поднял руку: ха-
рюз здесь. Началась оригинальная ловля бойкой
горной форели, ходившей в омуте одним руном.
Сначала Ефим сделал на палке петлю из конского
волоса и вытащил одного харюза, но это было
долго ждать.
— Ну-ка, Левонтич, давай азям,—скомандовал
он.—Завязывай рукава, вот тебе и бредень.
Татарский азям сослужил службу в лучшем
виде. Ефим и Левонтич смочили его и пошли в
заброд. Первая попытка дала всего несколько ры-
бок, потому что вода была светлая и рыба усколь-
зала врассыпную. Ефим размутил воду, и сле-
дующие заброды давали по десятку. Левонтич тор-
жествовал от ловкой выдумки и все посвистывал,
подманивая рябчиков. Через полчаса у нас было
127
уже тридцать семь штук харюзов -самая лучшая
уха. Харюз до того нежен, что не выносит никакой
перевозки и употребляется только на месте ловли.
Чтобы перевезти его на расстояние каких-нибудь
десяти верст, его нужно выпотрошить и перело-
жить свежей травой.
Когда рыбная ловля кончилась, ставился воен-
ный совет, где варить уху—здесь па берегу, или
на Глухаре? Большинство голосов было за пос-
леднее'".
— Версты с четыре будет, не больше,- |Сб’яснил
Ефим, вглядываясь в синевшую впереди гору.—
Там и ключик есть.
Мы с Левонтичем отправились за рябчиками и
в каких-нибудь четверть часа убили четыре шту-
ки. Горный уральский рябчик стоит горной форе-
ли—нежный," белый, с специальным горьким бу-
кетом.
Живые харюзы переложены были свежей тра-
вой, завернуты в мокрый азям и в таком виде по-
ступили в дорожные «пайвы»*), привязанные к
седлу Ефима. Теперь нам предстоял под’еМ в гору.
От Каменки с полверсты шла мелкая заросль, по
местному «чепыжник», а за ней снять густой лес.
Я был рад, что проклятая грязь наконец осталась
далеко позади. И лес здесь казался веселее, благо-
даря соснам и березам—смешанный лес всегда ка-
жется красивее. Но давешняя грязь сменилась
новым неудобством: лошадям приходилось иногда
лепиться по сплошному камню. Того и гляди, что
она или ногу сломает, или полетит кубарем вместе
с седоком. Чем дальше мы подвигались, тем боль-
ше нам попадалось таких камней. Мягкая тропин-
*) Пайвы — дорожные переметные сумы, плетеные из
бересты.
138
ка составляла лишь отдельные «прогалызины».
В одном таком месте вож Ефим остановился и по-
казал глазами на тропу.
— С нас места как прошел,—об’яснил он.
На мягком грунте рельефно отпечатались ши-
рокие медвежьи лапы.
— Тоже не любит, подлец, в ппбе-то своей по-
мокрой траве ходить, — об’яснил Левонтин. — Ле-
зет в гору по тропе... Уж только и смышлястый
зверь!
Медвежьи следы тянулись- на расстоянии целой
версты, а потом исчезли, потому что начались
опять камни. Лошади карабкались по ним как
козы. Попадались такие кручи, что мой серый на
несколько мгновений останавливался в раздумье:
итти или не итти. Но лошадь Ефима шла вперед
ровным шагом, как хорошая заведенная машина,
и серый, вероятно, устыдившись собственного ма-
лодушия, принимался карабкаться по камням с
ожесточенной энергией.
Окота 9
129
Н. Лесков
Летнее утро *) .
Стояло серое летнее утро. Туч на небе не было,
но и солнце не выглядывало, воздух едва коле-
бался тихими, несмелыми порывами чрезмерно
теплого ветерка. Такие летние утра в серединной
России необыкновенно благоприятно действуют на
всякое живое существо, до изнеможения согретое
знойными днями. Таким утрам обыкновенно пред-
шествуют теплые, безлунные дочи, хорошо знако-
мые охотникам на перепелов. Чудные дела де-
лаются с этой птицей в такие чудные ночи! Все-
гда падкий на сладострастную приманку, перепел
тут как будто совсем одуревает от неукротимых
влечений своего крошечного организма. Заслышав
манящий клик залегшего в хлебах вабильщика, он
мигом срывается с места и мчится на роковое
свидание, толкаясь серою головкою о розовые ко-
решки растущих хлебов. Только расставишь сетку,
только уляжешься и начнешь вабить, подражая
голосу перепелки, а уж где-то, загончика за два,
за три, откликается пернатый Дон-Жуан. В дру-
♦) Отрывок из романа «Некуда».
130
гое время, в светлую лунную ночь его все-таки
нужно поманивать умненько, осторожно, соображая
предательокий звук с расстоянием жертвы^; а в теп-
лые, безлунные ночи, предшествующие серым
дням, птица совершенно ошалевает от сладостра-
стья. Тут не нужно с нею никакой осторожности.
Не успеешь сообразить, как далеко находится
птица, отозвавшаяся на первую помапку, и по-
манишь ее потише, думая, что она все-таки еще
далеко, а она уже -отзывается близехонько,.
Кликнешь потихоньку в друго'й раз—больше уже
и вабить не надо. Сладострастно - нетерпеливое
оханье слышится в двух шагах, и между розовых
корней хлеба лезет перепел. Тут он уже не мчится
сумасшедшим бедуином, а как-то плетется, тя-
жело дыша и беспрестанно оглядываясь во все
стороны. Еще раз ломануть его уже никак невоз-
можно, потому что самый тихий звук вабилки заве-
дет птицу дальше, чем нужно. Тут только ле-
жишь и, удерживая смех, смотришь под сетку,
а перепел все лезет, лезет, шумя стебельками
хлеба, и вдруг предстает глазам охотника в самом
смешном виде. Кто имел счастье живать летом на
Крестовском или преимущественно в деревне Ко-
ломяге и кто бродил ранним утром по тощим по-
лям, начинающимся за этою деревнею, тот легко
может представить себе наших перепелов. Для
этого стдит припомнить чинного петербургского /
немца, преследующего рано, на зорьке, кресть- <
янских девушек. Немец то бежит полем, то при-
сядет в рожь, так, что его совсем там не видно,
то над колосьями снова мелькнет его черная
шляпа; и вдруг, заслышав веселый хохот совсем
в другой стороне, он встанет, вздохнет и, никого
не видя глазами, водит во все стороны своим тев-
тонским клювом. Панталонишки у него все под-
9*
131
трепаны от утренней росы, оживившей тощие, хо-
лодные поля; фалды сюртучка тоже мокры, руки
красны, колена трясутся от беспрестанных при-
кипаний и прискакиваний, а свернутый трубкой
рот совершенно сух от тревог и томленья. Таков
бывает и перепел, когда, прекращая стремитель-
ный бедуинский бег между розовыми корешками
высоких тоненьких стеблей, он тает от нетерпели-
вого желания угасить пламень пожирающей его
страсти. Толчется пернатый сластолюбец во все
стороны, и глаза его не докладывают ему ни о ка-
кой опасности. Он весь мокр, серенькие перышки
на его маленьких голенях слиплись и свернулись;
мокрый хвостик вытянулся в две фрачные фал-
дочки; крылышки то трепещутся, оживляясь стра-
стью, то отпадают и тащатся, окончательно за-
трепываясь мокрою полевою пылью; головенка вся
вз’ерошена, а крошечное1 сердчишко тревожно
бьется, и сильно спирается в маленьком зобике
скорое дыхание. Метнется отуманенная страстью
пташка туда, метнется сюда и вдруг на вашей
щеке чувствуется прикосновение ее холодных ла-
пок и мокрого, затрепанного франка, а над ухом
раздается сладострастный вздох. Надо иметь много
равнодушия, чтобы не рассмеяться в такую ми-
нуту. Самый серьезный русский мужичок, вабя-
щий перепелов в то время, когда ему нужно бы
дать покой своим усталым членам, всегда добро-
душно относится к обтрепанному франту. «Ах, ты,
поганец этакой!» скажет он с ласковой улыбкой
и тихонько опустит пернатого фертика в решето,
надшитое холщевым мешочком.
132
Г. Р. Державин
Охотник
9а охотой ты на Звапку
Птиц поехал пострелять;
Но, белянку и смуглянку
Вдруг увидев, стал вздыхать.
Что такое это значит,
'Миленький охотник мой?
Ты молчишь, а сердце плачет:
Птицы ль не убил какой?
Дев ли остренькие глазки
Понаделали хлопот?
С их ланит из алой краски,
Зрел я, целился Эрот.
Как же быть? И чем лечиться?
Птичек ты багрил в крови:
И тебе пришлось томиться
От смертельный любви.
133
С. Сергеев-Ценский
А р а к у ш *)
Мне было тогда девять лет, когда я величайшую
страсть возымел к голубям и певчим птицам, и
познакомился ради этого с Авдеичем, голубятни-
ком и птицеловом.
Очень отчетливо я его помню: коротенький ста-
рик, щеки розовые, как яички на Пасху, бородка
белая, прямая, в обвис; глаза очень внимательные,
иззелсна-светлые (у пекинских рыжих уток бы-
вают такие); в движеньях был довольно проворен,
но на слова скуп, и если шутил даже, то совер-
шенно спокойно, без тени улыбки.
Бывало, вызывают его:
— Авдеич!.. А, Авдеич!
Из окна на улицу два слова:
— Иду, бегу.
Подождут, и снова:
— Авдеич!.. Ты что же там?
— 'Скачу, лечу.
Еще подождут, и уж недовольно:
— Да докуда же ждать-то?.. Авдеич!
— Прыгаю!
*) Рассказ печается в сокращенном виде.
134
И сквозь очень щедро от пола до потолка раз-
вешенные всюду клетки пробирается, наконец,
к окну Авдеич:
— Насчет чего?
— Голубя нашего не ты загнал?
Авдеич жил «на Пушкарях», то-есть в слободе
Пушкарской,—часть нашего города наиболее пер-
вобытная,—и здесь много было весьма яростных
голубятников.
— Голубя?
— Ну да, голубя,—а то кого же’!
— Какого голубя?
— Обыкновенно какого... Какие бывают-то?..
Турмана красного.
— Вчерашний день?
— Ну да, вчерашний... а то когда же?..
Пекинско-утиными глазами своими внимательно
рассматривает Авдеич стоящего у окна сапожника
ли Хряпипа, большого пьяницу, слесаря ли Ко-
сенкова, длинного малого с запачканным носом
и в фартуке, чрезвычайно грязном, или еще кого
из тоскующих по красном турмане, и говорит спо-
койно:
— Рупь.
Это у Авдеича была цена непреклонная; ее
знали, и без рубля в кармане к нему не шли.
Любопытно было, что пушкари и стрельцы—
жители другой нашей слободы—Стрелецкой,—па-
род в общем буйный и пьяный, любители кулач-
ных боев и вообще всяких побоищ, держались
каких-то своих неписанных законов насчет голубей.
По вечерам, ,с тряпицами на шестах, они только
тем и занимались в летнее время, что выпускали
и гоняли голубей, воинственно свистя на своих
крышах.
135
Голубиные стаи над стрельцами и пушкарями
(потомками всамделишних пушкарей и стрельцов
времен царя Алексея) взвивались еле глазу
видно,—там, в вышине, парили, и купались, и
ныряли, и кувыркались, и комьями, как ястреб^,
падали вниз, и были среди них свои, всем из-
вестные, короли высоты полета, и короли парения,
и короли спуска.
Помню, что особенно восхищали у нас и особенно
всеми ценились винтовые, те, которые набирали
высоту страшную и оттуда вниз шли винтом—по
спирали,—равномерно кувыркаясь и заставляя
ахать и вскрикивать всех этих милых людей с
шестами.
Но в вечера голубиные не только были умиление
и восторг, соревнование и задор,—тут была еще
и охота, почти война.
Голубиные войска вверху, в небе, а их коман-
диры внизу, на крышах, и целью всех очень
сложных маневров их и отчаянного свиста в два
пальца и махания тряпкой являлось то, чтобы
в наступающей темноте на твою крышу вместе
с твоей стаей сел отбитый чужак.
Эта военная добыча считалась вполне законной,
брать ее силой не полагалось; хороший тон голу-
бятников презирал в таких случаях даже и ругань;
признавалось только одно: если принесли за го-
лубя выкуп, то задерживать его было> уж нельзя.
У кого мог я, девятилетний, покупать голу-
бей?—Все у тех же, конечно, пушкарей и стрель-
цов; и когда я пытался тоже воинственно размахи-
вать шестом на своей крыше и свистать в два
пальца, мои голуби исправно летели на свои
старые голубятни.
С голубями у меня не'вышло,—зато тем силь-
нее пристрастился я к синицам, щеглам, пере-
пелкам, которых кто же мог у меня отбить?
136
Прошло много лет с того времени... Кажется,
четверть века уж я не видал березок, осинок,
елок... Теперь они представляются мне в каком-то
неразборчивом тумане, как на картинах Клода
Монэ.
Тогда ходил я с Авдеичем осенью именно в эти
березки, осинки, елки с западнями и лучками
ловить глушек, гаек, лозиновок.
Время смыло, конечно, все яркие краски с тех
переживаний, но какое все-таки невнятно-радостно-
звенящее осталось в памяти!.. Не передашь,—ни
за что не передашь!..
Сухими и теплыми еще осенними утрами, когда
воздух гуще и земля строже, и виднее чернобыл
на межах, когда ближе к опушке придвигались
черноголовые монашенки-гайки, и глушки с си-
зыми щечками, но тоже в черных шлычках, и
синицы - лазоревки, очень длиннохвостые, белые
с лазурью, пушистые, торжественно наряженные,
как на свадьбу или на бал,—так было неслыханно-
радостно проснуться в воскресенье на самой заре,
чуть щели покажутся в ставнях, кое-как одеться,
захватить то, что приготовлено еще с вечера, вы-
скользнуть из дому так, чтобы и не разбудить
никого, и потом, по сонной еще улице, бежать
к Авдеичу, постучать в его окошко с надворья
и услышать отчетистое:
— Че-час! 1
А не больше, чем через час, мы с ним в лесу.
Души детей, как и души художников—очаро-
ванные души; но когда я в лесу осеннем, в жел-
тизне, в запахах листьев спелых, в прощальной
грусти светлой не мог воздержаться от крика,
чтобы вызвать эхо, Авдеич глядел на меня гла-
зами строгого пекинского селезня:
— Ты ж это что, а?.. В класс пришел?
137
И я смирялся.
Авдеич никогда не мигал веками... Рассмешить
его ничем было нельзя, рассердить нельзя, уди-
вить нельзя и напугать нельзя: окаменелость на
шмыгающих ногах и с односложным разговором.
Водки он не пил.
По тому, что против моего увлечения птицами
и Авдеичем ничего не имел мой отец, я думаю,
что и отец его знал, хотя у нас в доме я никогда
не видал Авдеича.
Авдеич был свой: пушкарский-то пушкарский,
но в то же время лесной, значит, ничей; я,
девятилетний, был тоже свой: домашний-то домаш-
ний, но в то же время слишком влюбленный
в небо, и в поле, и в лес,—значит, тоже ничей.
Это меня с ним сближало—малого со старым.
Я ревностно старался всячески помогать ему на
охоте, а пока мы шли в лес, рассказывал ему о
диковинных древпих зверях, о путешествиях по
пустыням, о всем, что я вычитывал из своих дет-
ских книг.
Он слушал, но едва ли мне верил.
Помню, спросил он меня однажды:
— А как имя было тому зверю, который Ноя
ослушался и в ковчег к нему не пошел?
Ничего не слыхал я о таком звере.
— То-то и есть... Не знаешь... С большими
рогами был зверь и долго мог плавать... Однако,
по последствии времени, и тот выбился из силов...
Почему такое?.. Птицы ему на рога садились...
Он их стряхнет, они опять... Вот почему... А птиц
летало тогда несосветимо... С тем и принужден
он был потопнуть бесчестно за гордость свою.
Позже встречал я много охотников из простона-
родья, и, странное дело: их тоже не слишком
занимали рассказы из длинной записанной истории
138
людей на земле, но, коснись потопа,—очень они
оживлялись, точно вчера это было!.. И. кроме
Авдеича попадались мне большие знатоки этого
события, но Авдеич был по времени первый.
Картуз он носил очень поношенный и с крас-
ными кантами. Я думал, что он прежде служил
где-нибудь, и это ему полагалось,—картуз с крас-
ным кантом, как у многих чиновников... Но вот
как-то на базаре увидел я его в птичьем ряду
в картузе поновее, и с синим кантом, как у
брандмейстера... Из этого я вывел, что просто
форменные картузы Авдеичу нравились, и, может
быть, где-нибудь в сундуке, па особо парадный
случай, завернутая от моли в газету, хранилась
у него фуражка с зеленым кантом и почти новая.
Помню, о гадюках я его как-то спросил,—не
может ли попасться нам в лесу. Но он ответил
пренебрежительно:
— Попадется ежели,—наша будет... Ее только
за холку хватай и в раззявый рот ей харкни,—
будет совсем шелковая!.. Страсть, человеческих
слюней боится.
Но если не по гадюкам, то по части птиц
певчих был Авдеич немалый знаток.
Это он научил меня смотреть пойманному
щеглу в хвост и считать перья: если четырнадца-
типерый хвост,— щегол-березник, дорогой щегол,
не меньше, как на полтинник, а если двенадцати-
перый,—щегол репейный,—цена ему в базарный
день пятачок, и возиться с ним не стоит.
И для чижей была у него своя примета, но
я уж забыл ее, и для синиц даже. Синиц он
ценил только большеголовых, у которых полоса
черная шла от шейки через всю желтую грудку,
была нервапая, яркая и широкая... А когда с ве-
сенних прогалин приносил десятки жаворонков
139
хохлатых и бесхохлых, он очень серьезно разгля-
дывал их, каждого порознь, ерошил перья, рас-
пускал крылья, примерял па ногте хохолки и
шпоры и рассаживал в семейные клетки—степня-
ков к степнякам, лесников к лесникам, полевых
юл к юлам.
Жаворонки у него как-то очень быстро ручнели
и перенимали голоса других птиц.
Часто, когда я бывал у пего, и кругом тре-
щали в тридцати-сорока клетках птицы, он оста-
навливал вдруг мое внимание:
— Слышишь, как вваливает?
— Зяблик? '
— От третьего слышу, что зябрик... А это и
вовсе юла.
Сколько редкостных певунов у него было...
Просто, даже так: нсредкостных у него и не
было,—не держал с самого начала. Двенадиати-
перых щеглов выпускал, не донося до дому (но.
никогда не там, где они попадались: расскажет
другим, перебьет охоту, — в это он верил не-
рушимо).
Птичья ли осторожность, все ли вообще птичьи
повадки привили ему уверенность в птичьем уме,
но даже глупых чечоток, стаями попадавших
к нему в ненцы зимою, од отнюдь не обвинял
в глупости.
— Попрыгай-ка но холоду, поди!.. Известно,
что в петлю их гонит—нужда гонит.
И, когда приходили к Авдеичу покупать птиц,
достоинства их оказывались прямо бессчетны.
В нашем городе в те годы, о которых я вспо-
минаю, было что-то вроде поветрия любви
к птичьему щебету, и Авдеичу не приходилось
140
даже стоять на базаре: его знали и к нему шли
сами ла дом. И только на благовещенье он выносил
на базар большие клетки, полные пятачковых пер-
натых.
Покупали птиц тогда мягкотелые и мягкосер-
дые женщины в теплых платках, выпускали на
волю, чуть послушав, как трепетно бились их
маленькие сердечки, смотрели любовно, сквозь
слезы, как они улетали, и крестились усердно
им вслед.
Ходил Авдеич без лишнего: все на нем было
пригнано впору и к месту, как па хорошем сол-
дате.
За спиною мешок с западком и клеткой, за
поясом сбоку два мешочка: один для себя с чер-
ным хлебом, другой для птиц на подкорм, и
в нем свои отделения: конопляное семя, муравьи-
ные яйца, даже живые жуки; а на ремешке через
плечо—лучок и пбнцы так, что приходились они
с левого бока. Палку он брал только на всякий
случай.
Лес к нашему городу придвигался близко
именно со стороны слобод Стрелецкой и Пушкар-
ской. Тут еще уцелели заросшие травою старые
крепостные валы и рвы, а за ними невдали,—лес,
но молодой, городской лес, не казенный; казенный
же строевой, с глухарями, медведями, волчьими
стаями начинался верстах в пяти.
Нужно было видеть и слышать, как Авдеич
подманивал птиц... Куда серьезнее, чем всегда,
становился тогда этот старичок в форменной фу-
ражке, и оказывалось там в лесу, что он мог
тоненьким пиньканьем вводить в заблужденье да-
леко звенящих свиристелей, зорянок, реполовов...
Он и цыфиркал по-синичьи, и чокрнжил по-со-
141
ловьиному, и без Перепелиной дудки мог как-то
языком в переднее небо бить, как перепел-самец...
Спросил я его однажды:
— А какая птица лучше всех поет?
И в первый раз Авдеич несколько лукаво при-
щурился : ;
— Есть такая.
Я задал вопрос не праздный: тогда не было еще
граммофонов, и в трактиры ходили на выбор по-
слушать во время обеда то жаворонка, то соловья,
то «кенаря», то ученого дрозда, как в церкви хо-
дили на дисканта-«исполатчика», или на тенора-
солиста или на пропойцу-октаву, который месяц
пел, а два месяца лечился от белой горячки.
— Какая же?.. Ну, какая?
Мне просто хотелось знать, кого из своих пе-
вунов с бдлыпим удовольствием слушает сам
Авдеич.
—- Думаешь,—соловей?
—'Не-у-же-ли дрозд?—удивился я.
— Кто ж тебе говорит о дрозде?.. Об дрозде
не толк...
— Славка?
— Славка, она и спротив кенаря не может...
— Какая же?
— Есть такая...
Оглядел меня всего Авдеич, подумал, должно
быть, стою ли я, чтобы мне ответить, и сказал
все-таки торжественно и четко:
— Ар&куш.
— Ка-кой а-рй-куш?..
— Такой самый и есть... У соловья,— да и то
не с первой ветки, а у самого знаменитого,—всего
их двенадцать колен, а у ар&куша—все двадцать
четыре. Понял?.. Это насколько больше?
142
Если хотел меня удивить тогда Авдеич, то он
достиг цели: очень я'был ошеломлен.
Я никогда не слыхал о такой птице, но я верил
Авдеичу: если он говорил, что есть, значит,
есть... Арйкуш.
— Где он живет?.. В Америке?.. В Индии?..
Ар&-куш...
— Зачем в Индии?.. В Индии только индейки...
У пас попадается...
— У нас?.. А у тебя почему же нет?..
— Поди-ка, поймай, один такой...
— Почему не поймать?..
Авдеич посмотрел многозначительно и даже по-
низил голос:
— Скрывается... До чего скрытная птица...
Только в дебрях таких живет,— не долезть... Очень
человека не любит...
— А узнать его как?.. Какой он,—а-ра-куш?.. А?
Оживился Авдеич:
— Кра-со-та... Ку-да спротив его соловей... Се-
ряк... Вся грудь, как у генерала хорошего, в лен-
тах: лента красная, лента синяя, лента-муар...
Желтобровая птица... 'А хвост... хвост—почитай
что весь бурдовый...
Покачал головою и добавил, как начал:
— Кра-со-та.
Первый раз видел я Авдеича возбужденным:
— Отличдн-разукрашен... Куда ж соловью...
А ростом не больше... И хвостом дергает, как со-
ловей... И чокрыжит точка в точку, как он...
Дома не у кого было мне спросить. !
Мать знала по части птиц лесных столько же,
сколько знают все матери, а отец .у меня был
человек суровый и слишком городской.
Я и не спрашивал... Я только запомнил крепко:
АрАкуш... Двадцать четыре колена... Грудь раз-
украшена...
143
Странное Дело, узнав о такой необычайной
птице, я разлюбил всех своих лозиновок, ремезов,
кузнечиков, глушек и гаек.
Их трескотня болтливая даже раздражать меня
стала.
Я начал смотреть на них с презрением девяти-
летнего человека, пронизанного мечтой.
По утрам я, правда, насыпал им в кормушки:
кому конопляного семени, кому муравьиных яиц,
наливал воды в их баночки, но пропало очарова-
ние, пропала серьезность.
— Свис-ту-ны, — говорил я, кивая головою с
большим сожалением, когда они в своих клетках
прыгали, чирикали, трещали носами по прутьям
Аракуш занял все мои мысли.
Я даже помню, слезы показались у меня на
глазах, когда я пенял Авдеичу:
— Как же ты не сказал мне этого раньше?
•У меня не было сверстников, или мне было
с ними скучно,—вернее последнее*. <
Так как мы жили совсем на окраине города,
то я привык бродить один по осенним огородам,
по каким-то ямам, оставшимся от бывшего давно
кирпичного завода (в этих ямах росли изумитель-
ные незабудки и анемопы лиловые, которые Авдеич
называл сон-травою), по болотцам и низине, в ко-
торых, кроме лягушек, конских пиявок и жуков-
плавунцов, водилось очень много весьма занима-
тельных тварей.
И однажды в июле я набрел на пышный бурьян,
для меня тогда показавшийся целым лесом.
За год перед тем была тут бахча, но теперь па
взрыхленном черноземе (и лето тогда было дожд-
ливое) такой поднялся густой татарник, матово-
зеленый, лохматый, с розовыми шапками цветов
повсюду, непролазно-колючи!, ростом больше, чем
144
в сажень,—тот же лес, полный тайн и возможно-
стей, которые только снятся.
И вот, в этом бурьяне, на самой его опушке,
я увидел ар&куша.
Сомнений тут никаких и быть не могло: меня
тогда точно в сердце кольнуло:—он.
Я тихо и медленно обходил колючую стону та-
тарника, и вдруг услышал встревоженное, соловьи-
ное:—чок-крр... чок-крр... Вскинул глаза,—ярко
синее, ярко-красное, ослепительное, страшное, же-
ланное, и всего один момент, и потом мелькнула
коричнево-серая спинка и в гущине исчезла.
Я даже присел и закрыл глаза...
Выло или не было?.. Может быть, показалось?
Однако через минуту где-то в глубине, низом
идущее—чок-кррр... чок-кррр...
Как я смотрел,—как я, царапая руки, загля-
дывал, насколько мог глубоко, в ого царство,—
он и по показался мне больше во весь этот день...
А на другой депь, еле дождавшись рассвета,
я вышел из дому, вооружись, как Авдеич: с за-
падном в мешке, с муравьиными яйцами для при-
корма, с лучком и с железной лопаткой, чтобы
расчистить в бурьяне ток.
Я сделал все там, в царстве ар&куша, очень об-
думанно.
Узкий и запутанный проделал вход в середину,
чтобы только пролезть, чтобы никто мне не по-
мешал, если будет проходить мимо; небольшой
ток расположил я так, чтобы лучок мог за-
крыться, на какой-нибудь вершок не доставая до
свисающих розовых шишек татарника; из обитых
веток и стволов очень толстых и крепких (я перо-
чинным ножом едва их срезал), я сделал себе
прикрытие-шалашик...
Охота 10
145
В этом шалашике, скорчившись, стараясь ие по-
вернуться, я его ждал.
Какая дремучая чаща был этот бурьян!..
Сколько здесь было необычайного!..
Но меня занимал только он, мой аракуш... Не-
сколько раз мпе удавалось на него взглянуть,—
только взглянуть: он мелькал, как молния.'.. Раза
два он садился на ветку татарника над током, по,
до-нельзя осторожный, вздернув хвостиком, нырял
в гущину. ' .
Я ждал самоотверженно несколько часов, —
только глаза в щель шалашика да правая рука на
бечевке лучка.
Жарко было; от татарника шел дурманящий за-
пах; пчелы гудели сплошь. Кузнечики (серень-
кие птички) стучали кругом вперебой, как моло-
точками, а иногда садились они на мой ток кле-
вать муравьиные яйца. Я их спугивал, чуть
шевеля бечевку, и все досадовал на себя, что на-
сыпал только две пригоршни яиц: если бы больше,
кузнечик, может быть, приманил бы и аракуша...
Бойкие, вертлявые, куцые ореховки тоже прыгали
на току, но приходилось сгонять и их: поклюют
все яйца, и па что же тогда пойдет арйкуш?
Между тем, он, аргЬкуш, представлялся мне
здесь же, совсем близко: невидимый для меня,
он сидит и наблюдает за моим током и лучком
желтобровыми большими, как и у соловья, гор-
дыми глазами... Пусть думает, что вся эта но-
вость в его царстве только полезна для него, а
не опасна: поклюет он свое лакомство и слетит,
как кузнечик, — поклюет и слетит, как ореховка...
У меня уж задервенело все тело, и в глазах
пошли круги от напряжения, когда он, мой арЗ,-
куш, наконец, сел, иа ток... Осторожный, он
146
вспорхнул было гут же, по через минуту сел
снова и начал жадно клевать.
И я накрыл его...
Я и теперь отчетливо помню ту мою радость,
в которую даже не верилось в первый момент,
от которой захватило дыхание, но передать ее пе
могу,—не вмещается в слова.
Помню, как я бежал к лучку, под которым при-
сел ошеломленный красавец. Конечно, я смотрел
только на лучок, а не себе под ноги,—я за что-то
зацепился, упал сразмаху, сильно зашиб колено,
но тут же вскочил и, добежав, накрыл его, вспорх-
нувшего под сеткой, своей фуражкой, а из-под
фуражки просунул к нему руку.
У него колотилось сердце, как у меня...
Минуты две я приходил в себя, пересиливая
радость...
Его нужно было посадить в западок, но западок
стоял в моем шалашике,—и я боялся: пе донесу,
выпущу из дрожащих рук.
Наконец, я сказал вслух:
— Принесу западок сюда... Выну—и в западок.
Помню, за западном шел я боком,—«примыкал»,
все время косясь на лучок и свою фуражку, а
с западном опять бросился прыжками к лучку.
Но, когда я вынимал аракуша из-под сетки и
сажал в западок, я сделал это с великолепной
выдержкой, не хуже Авдеича, и, заперев вер-
хушку западка, я не забыл замотать ее суровой
ниткой, чтобы не открыл как-нибудь дверцу ара-
куш, когда начнет биться.
А он начал биться сразу всей грудью.
До чего яс он был горд, этот маленький король
певцов...
Ю*
147
Ив. Бунин
Пугач
Он сел в глуши, в шатре столетней ели
На яркий свет сквозь ветки и сучки.
С безумным изумлением глядели
Сверкающие золотом зрачки.
51 выстрелил. Он вздрогнул—и бесшумно
Сорвался вниз, на мох корней витых.
Но и во мху блестят, горят безумна
Круги зрачков лучисто-золотых.
Раскинулись изломанные крылья,
Но хищный взгляд все гак же дик и вол.
И сталь когтей с отчаяньем бессилья
Вонзается в ружейный скользкий ствол.
148
А, Марлинский
Из поэмы „ Охота “
Знак подан; быстрая охота,
Полет готовя соколам,
Рассыпалась по берегам
Вблизи дремучего болота;
И взоры всех и мысли там
И. все молчит. Вот пес следничий,
Гонитель злой пернатой дичи,
В поток бросается стремглав;
По тростникам перебираясь,
То перескоками, то вплавь,
Идет, на ловчих озираясь,
По лов послыша издали,
Угрюмых тундр жилец пустынный
Взлетела цапля от земли,
Назад простерши ноги длинны.
Свисток! и с нутою златой
Спадает шапочка долой.
Пощажены лучем денницы,
Расширив ясные зрачки,'
И отрясаясь, хищны птицы
Не вдруг кидаются с руки.
II первый сокол князь Андрея,
149
Добыч узрев издалека,
Стрелой взвился под облака,
Свистящими крвглами рея,
Все вверх и вверх и, наконец,
Ударил в цаплю, как свинец.
Но скорость силы бесполезной
Встречает клев ее железной,
И с облаков на тихий дол
Пронзенный падает сокол,
От Любомира входит мститель
В воздушную громов обитель,
Смелей, быстрее мысли он;
Несется, плавает кругами,
Стоит... упал... взмахнул крылами
Бьет снизу вверх—и бой решен!
Роняет цапля кровь и стощ
И тихо пред толпою праздной
Падет чертой винтообразной.
Боярин гордый соколу
Похвальные внимает клики
И восхищенья пламень дикий
Играет по его челу.
160
Ал. К. Толстой
Два дня в киргизской степи
У же около месяца жили мы на кочевке, верстах
в полутораста от Оренбурга, а охота, от которой
мы обещали себе столько удовольствия, почти ни-
чего не-представляла занимательного. Лето было
самое жаркое, все болота высохли; со дня на день
ожидали соколов, чтобы поохотиться на уток и
стрепетов; по соколов не привозили, и нам оста-
валось только ходить с лягавой за тетеревами.
Во всяком другом месте эта охота была бы для
меня занимательна, но здесь она мне скоро [надо-
ела. Кочевка расположена между высокими хол-
мами, составляющими начало Уральского хребта
и покрытыми дубняком и березником. Мимоходом
можно сказать, что холмы эти совершенно между
собою схожи, и что ничего нет легче, как в них
заблудиться. Почти все они имеют ту же ориги-
нальную форму, почти все увенчаны стенообраз-
ным гребнем сланцеватого камня, и в каждой до-
лине протекает небольшой ручей, с обеих сторон
скрытый кустарником. Долины эти изобилуют раз-
ными ягодами, а более всего особым родом диких
вишен, растущих в высоком ковыле едва примет-
ными кустами.
\51
Им-то, кажется, должно приписать неимовер-
ное множество тетеревей, водящихся в этих ме-
стах. Каждый день мы стреляли штук по шести-
десяти и даже но сто, но уменьшения их вовсе
не было заметно. Обыкновенно мы уезжали верхом
рано по-утру и часа через три возвращались домой,
обвешанные добычей. Каждый из нас убивал
столько, что невозможно было поместить всего в
обыкновенном ягдташе, и чтобы помочь этому не-
удобству, один опытный охотник того края изо-
брел ремни, которые, не занимая лишнего места,
могли поместить па себе множество дичи, С на-
чала охоты ремни эти мы носили через плечо, а
под конец навьючивали ими лошадь. Случалось,
что мы принуждены были воротиться единственно
потому, что у нас • истощался весь запас пороха
и дроби. Чтобы дать некоторое понятие о числе
тамошних тетеревей, я приведу только один при-
мер. В течение часа мы однажды втроем убили
шестьдесят три штуки.
Правда, что у нас была отличная собака: бед-
ный Буффон был глух и крив, по имел такое
чутье и такую стойку, каких я никогда не виды-
вал. Я помню, однажды он стал над куропаткой.—
«Пиль!»—сказал я. Буффон ни с места.—«Пиль,
Буффка!» Буффон не шевелится.—«Пиль, ду-
рак!»—закричал я и пихнул его ногой. Буффон
перекувырнулся и стал ко мне лицом, нисколько
пе теряя ни хладнокровия, ни стойки. Куропатка
сидела между ним и мною, и я поймал ее руками.
Таков был бедный Буффон, по даже и без него мы
бы настреляли пропасть тетеревей: стоило только
отойти шагов двести от кибиток, чтобы поднять
несколько выводков. Охота эта могла позабавить
сначала, но у нее недоставало главной прелести
охоты: ожидания неизвестного, которое так же
152
приятно охотнику, как и игроку. Если бы сей по-
следний знал наперед, что он не может проиграть,
игра для него, вероятно, лишилась бы всей за-
нимательности. Так точно и я, уверенный заранее,
что убью непременно столько-то штук, не находил
в том никакого удовольствия. Тетеревиная стрель-
ба наша напомнила мне кровопролитные охоты в
немецких парках — охоты, которых, откровенно
сказать, я терпеть не могу.
После этого сознания, легко себе можно пред-
ставить, как я обрадовался, когда пришло на ко-
чевку известие, что за, Уралом, в киргизской степи,
показались сайгаки. Я вспомнил об описаниях
этого животного в натуральных историях, где о
нем всегда говорится как об одной из быстрейших
и недоступнейших антилоп. Некоторые из охотни-
ков, бывшие в хивинской экспедиции, рассказы-
вали нам, как на возвратном пути, весною им слу-
чалось встречать сайгаков и как они тщетно ста-
рались догнать их лучшими скакунами. Однажды
им удалось окружить целый табун и вогнать его
в середину обоза, но сайгаки без всякого усилия
перепрыгнули через навьюченных верблюдов( и тот-
час скрылись из виду.
Подобные рассказы еще больше возбудили мое
любопытство, и я горел нетерпением увидеть сай-
гака, почти не смея надеяться на удачу охоты.
Целый день мы выливали пули, пробовали шту-
цера и делали патроны. От кочевки до Сухоре-
ченской крепости, где нам надлежало ночевать
и потом переехать через Урал, было верст двести.
Езда в Оренбургской губернии неимоверно быстра,
степные дороги гладки, как паркет, а башкирские
лошади неутомимы.
Часов в четырнадцать мы на двух тарантасах
проскакали двухсотверстное пространство и еще
163
нашли время выкупаться в Сакмаре и пообедать
в одной из линейных станций. Места, через ко-
торые мы проезжали, были очень разнообразны
и живописны; сначала такие же холмы, как и
на кочевке, потом широкие долины, Сакмара, от-
свечивающая сквозь лес серебряных тополей, зе-
леная цветущая степь, а вдали—голубые Губер-
линские горы.
Стаи витютней пролетали над нами: по дороге
прохаживались степные кулики, с красным носом
и красными ногами, называемые сороками по цве-
ту их перьев; время от времени вспархивал из-
под тарантаса испуганный стрепет, и поминутно
выскакивали из нор суслики и свистели, сидя
на задних лапках. На все это мы почти не обра-
щали внимания, будучи заняты лишь мыслью о
сайгаках. Часов в девять мы приехали в Сухоре-
ченскую крепость и остановились у станичного
атамана. Перед его домом казаки забавлялись
стрелянием в цель из длинных винтовок с кро-
шечным калибром и с присошкой о двух остриях,
приделанной к ложу. Настрелявшись с ними вдо-
воль и выкупавшись в Урале, мы легли на дворе
на свежем сене и заснули под говор атамана, рас-
сказывавшего нам, как его взяли в плен киргизы,
и как он от них убежал.
Солнце едва начинало всходить, а тарантас наш
уже ехал по берегу Урала, окруженный конвоем
башкирцев. Переезд через реку был как нельзя
более живописен. Крутые берега утеса, тарантас,
до половины колос погруженный в воду, прыга-
ющие лошади, башкирцы, вооруженные луками,
паши ружья и сверкающие кинжалы, все эго, осве-
щенное восходящим солнцем, составляло прекрас-
ную и оригинальную картину. Урал в этом месте
пе широк, но так быстр, что нас едва пе унесло
154
течением. На другой стороне степь приняла совер-
шенно иной вид. Дорога скоро исчезла, и мы
ехали целиком по крепкой глинистой почве, едва
покрытой сожженною солнцем травою. Степь рисо-
валась перед нами во всем -своем необ’ятпом ве-
личии, подобная слегка взволнованному морю.
Тысячи разноцветных оттенков бороздили ее в раз-
ных направлениях; в иных местах стлался про-
зрачный пар, через другие бежали тени облаков,
и все казалось в движении, хотя ничего не пора-
жало нашего слуха, кроме стука колес и конского
топота. Вдруг один башкирец остановил коня и
протянул руку. Последовав глазами направлению
его пальца, я увидел несколько светло-желтых
точек, движущихся на горизонте: то были сай-
гаки. Один из нас сел на башкирскую лошадь,
в надежде, что успеет к ним как-нибудь под’ехать;
но едва сайгаки увидели эти приготовления, как
пустились бежать, несмотря на то, что пас раз-
деляло несколько верст. Мы продолжали путь и
вскоре стали различать кибитки, расположенные
у подножья высокого и длинного утеса, синего
и лилового цвета, который, как я узнал после,
назывался Кук-Таш, т.-е. синий камень, и со-
стоял из яшмы. Тут был приготовленный для нас
стан. Несколько казаков выехали к нам навстречу,
и между ними хорунжий Иван Иванович, заве-
дывавший на кочевке всеми охотами. Известия о
сайгаках были самые удовлетворительные. Казаки
говорили, что им нет и числа, и что не помнят,
когда бы их приходило на линию такое множество.
Они полагали, что засухи вытеснили их из самой
глубины степей и заставили искать прохлады
вблизи от Урала.
Когда мы вошли в кибитку, Иван Иванович, к
удивлению нашему, показал нам десять сайгачьих
165
голов с красивыми рогами и с безобразными гор-
батыми носами, напоминающими своею длиною и
мягкостью носы индейских петухов.
— Что вы сделали?—сказал я ему:—вы напу-
гали сайгаков, они опять уйдут в степи, и вся
наша охота пропадет!
— Что же делать?—отвечал он;—никак ребят
не удержу. Еще казаков пристрастил кое-как, а
башкирцев ничем не остановишь,—так и рвутся!
Вчера убили тридцать штук, сегодня еще не успели
поохотиться; впрочем, не беспокойтесь, довольно
останется для всех.
Мы хотели тотчас же ехать на охоту, но нам
советовали подождать, чтобы сделалось пожарче.
Поутру сайгаки бродят табунами и никого не под-
пускают, но к полдпю они ложатся порознь, и
тогда есть возможность к ним подползти. Подо-
ждав немного, мы сели на лошадей и рассеялись
по степи партиями человека по четыре.
Дорогой я завел разговор с своими проводни-
ками и спросил их: часто ли видно на линии
киргизов?
— Теперь по так часто, ваше благородие,—отве-
чал один из них:—а все-таки случается; и через
Урал даже переходят табуны угонять!
— А как ты думаешь, увидим мы их сегодня?
— Куда! Они уже давно пронюхали, что мы
на охоте; и ни одна собака сюда не покажется!
— А я слышал, что они не всегда вас боятся?
— Да, тогда не боятся, когда их десять на.
одного: дрянной народ, нечего сказать, а плетьми
бить умеют. Меня чуть живого оставили, как
попался я им, года два тому; да добро бы один
бил, а то кто под’едет, тот и ударит, да один
другого крепче, по чему пи попало; а сидел я
на лошади нагишом; лишь только поймали, со-
168
баки, так всего и раздели дочиста. Дрянной народ,
ваше благородие.
— Как же ты ушел от них?
— Двух лучших коней высмотрел ваше благо-
родие, да и ускакал ночью о дву-копь. Два дня,
почитай, скакал без остановки, на третий совсем
проголодался, да не дал бог умереть: нашел мер-
твого сайгака, поел немного да взял с собою на
дорогу, а без него пропал бы наверно; верст было
в пятьсот от линии.
— Что ж тебя заставляли делать киргизы?
— Что там заставлять? Табуны стерег, кобыл
доил да сыр делал из козьего молока. Только били
каждый день, собаки; да добро бы уж одни муж-
чины, а то и бабы и мальчишки! А плети-то у
них с доброе полено!
Разговаривая таким образом, мы проехали верст
десять, не встретив ничего, кроме сурков, кото-
рые, выскакивая из нор, стояли над ними как
будто на часах, но не подпускали нас па ружей-
ный выстрел. Изредка, как желтые точки, видне-
лись вдали сайгаки, но мгновенно исчезали, не
давая нам даже различить их формы. Вдруг казак,
ехавший возле меня, прилег к конской шее и
круто повернул назад. Я и другие казаки после-
довали его примеру.
— Слезайте проворнее!—сказал он мне:—вон за
этим бугром, лежат сайгаки! Ты, Решетаев, оста-
вайся с лошадьми да поглядывай по сторонам,
а вы ложитесь на землю и ползите за мною.
Мы оба легли на землю и начали ползти на
локтях и на коленях. В одной руке у меня была
тяжелая одноствольная винтовка, в другой — не
менее тяжелое двуствольное ружье, заряженное
картечью.
167
Глинистая, засохшая почва, уж и без того же-
сткая как камень, была еще покрыта маленькими
острыми камешками, которые причиняли мне ужас-
ную боль; солнце жгло мою спину как будто огонь,
и пот градом с меня катился. Несмотря на то,
я полз, нс останавливаясь; но не предвидя этому
конца, спросил тихонько у казака: где лежат сай-
гаки?
— А вот изволите видеть кустик с красными
ягодами?
— Вижу.
— А там, полевее, прямая тропинка?
— Вижу; там что же?
— Следите глазом все прямо между ягодами
и тропинкой; ступенях в пятидесяти оттоль тор-
чит как-будто сучек: то сайгачьи рога.
Я напряг свое зрение и действительно увидел
что-то похожее на сучек.
— Скоро ли мы туда доползем?—спросил я.
— А вот надобно' дать немного круга, чтоб под-
лезть из-под ветра, а то как раз почуют. Да не
извольте головы подымать, ваше благородие,—тот-
час заметят!
Мы опять стали ползти и описали, такой боль-
шой круг, что я почти выбился из сил.
— Теперь уж близко!—сказал казак:—шагов
сто, не больше! Не подымайтесь на коленях,
ползите на брюхе! Да, ради бога, тише, не сту-
чите ружьями о землю!
Я совсем растянулся и полз как лягавая собака.
— Что, скоро ли?
— Тс! вон, стал голову подымать,—что-нибудь
да заметил... Ради бога, тише... Ну теперь пора!
Кладите ружье ко мне па плечо!..
Не успел я взвести курка, как сайгак вскочил
и вихрем умчался в степь. Другие лежавшие вбли-
зи, последовали за ним.
168
Казак и я посмотрели друг па друга, встали
па ноги и побрели навстречу к лошадям.
— Я вам говорил, что надобно более нагиба-
ться!—сказал, он, покачивая головой.
Мы пустились рысью, и вскоре Репников (гак
звали казака) опять увидел сайгаков.
Этот раз мне удалось доползти к ним шагов
па восемьдеят, но руки мои дрожали, пот катился
в глаза и мешал мне смотреть; я целился минуты
с две, наконец выстрелил и дал промах. К счастью,
сайгак нас не увидел; он вскочил, посмотрел на
все стороны, отошел шагов на сорок, и опять лег.
Я, лежа, зарядил ружье, подполз опять на вы-
стрел, но, прежде чем стрелять, отдохнул несколь-
ко минут, не спуская с глаз сайгака. Я мог раз-
личить его большие, красиво выгнутые рога с
черными кончиками, глубокие морщины на гор-
батом носу и огромные раздутые ноздри, которыми
он шевелил во все стороны.
Когда я собрался стрелять, сердце мое так силь-
но забилось, что мне казалось, будто сайгак услы-
шит его стук. Я вынул из-за пояса ятаган и
воткнул его в землю; потом с величайшей осто-
рожностью положил на него винтовку и крепко
прижал ее к плечу. Мне видны были только
голова и шея. Я прицелился в шею и, удержав
дыхание, тронул шнеллер.
Сначала ничего нельзя было различить за ды-
мом, по, когда я встал и посмотрел вокруг себя,
сайгака нигде не было.
Я побежал вперед, и кто опишет мою радость,
когда, он представился моим глазам лежащий с
простреленной шеей: я попал как раз куда целил.
Казаки скоро ко мне подоспели, сайгака выпо-
трошили и привязали за седло. Он был ростом
более дикой козы, светло-серого цвета и с шест-
надцатью кольцами па рогах.
159
Эта удача пас развеселила. Мы поскакали да-
лее, соображая направление пути с течением солн-
ца. Я опять вступил в разговор с казаками.
— Правда ли,—спросил я, между прочим:—что
киргизы переносят боль, с необыкновенным терпе-
нием и никогда не жалуются, как бы тяжело они
ни были ранены?
— Правда, ваше благородие, — отвечал Репни-
ков. — Намедни я откусил одному киргизу ухо,
так нисколько и не поморщился, собака!
— Откусил ухо!—вскричал я,—каким это обра-
зом?
— Да вот будет скоро две недели, как они угна-
ли ночью табун из станицы. Мы собрались семь-
восемь и пустились в погоню. Едем час, едем
другой, не видать ничего; а след па солончаках
знатен, ошибиться нельзя. Что за чорт! По моему
расчету нам бы давно пора их увидеть: след идет
небольшой рысью, а мы едем верст по пятнадцати
в час. «Смотрите, ребята,—говорю я:—тут какая
пибудь да штука,—они, должно быть, запали вон
в той лощине. Ступайте шагом да приготовьте
винтовки,—мпе что-то сдается, что они выскочат,
собаки, вой из-за этого камня!» Не успели мы еще
поравняться с камнем, как слышим: ззз!..—и стре-
ла воткнулась мне прямо, в ногу. Тут как завизжат
они, да как посыплются один за другим из-за
камня!.. Я думаю, человек с двадцать пять было,
все с копьями, да еще двое папцырников! Ребята
было смешались, да я говорю: «не робеть!» Выта-
щил стрелу из ноги, соскочил с камня, прило-
жился, бац! Так один и покатился. Решетаев сса-
дил другого, а они, шельмы, как увидели, что
мы стоим, за себя, повернули коней да и давай
тягу! «Ну, братцы,—говорю я:—теперь за ними!»
160
Тут ребята ударили па мошенников, кто кото до-
гоняет, а Рсшетаев гонится за папцырником. Уж
он было—доставал его плетью, вдруг тот—в сто-
рону. Я вижу, что уйдет, разбойник, а панцырь
на нем рублей во сто,—я и стал норовить напе-
рехват. Под ним конь хорош, а подо мной лучше.
Скачем, скачем, только тот как обернется на всем
скаку, да как пустит стрелу прямо в горло моему
коню, так у него1 и дух вой; покатился, сердечный,
и я вместе с ним. Досадно стало, да и коня, при-
знаться, жаль. «Не упустить же разбойника;!»—
говорю я. Взял у товарища коня да и давай опять
догонять собаку. Только куда! Пока я поднялся
на ноги, тот уже успел ускакать чуть ли не на
версту, а я остался за всеми последний. Смотрю,
он скачет ровным бегом, что стрела летит, а Ре-
шетаев чем дальше, тем более отстает. «Эх, жаль,
уйдет!»—думаю я, только глядь, лошадь его как
летела, так со всех ног и ударилась о землю:
знать наткнулась на сурочью яму. Тут Решетаев
с ребятами навалились на молодца и скрутили
ему руки, а я как подскакал к ним, да как уви-
дел эту киргизскую рожу, так сердце и заки-
пело,—бросился на пего и отхватил зубами ухо...
Тут рассказчик остановился и, заслонившись
рукою от солнца, начал всматриваться вдаль.
— Э, э, э!—сказал он:—да их тут несколько
сотен!
— Кого?—спросил я:—киргизов?
— Нет, сайгаков!—отвечал он.
В самом деле, последовав направлению его на-
гайки, я увидел множество^ светло-желтых точек,
которые с разных сторон бежали к зеленой полосе,
ясно отделявшейся от бурого цвета степи. Зеле-
ною полосою казались издали берега небольшого
Охота 11
1G1
ручья, впадающего в Урал. Сайгаки, мучимые
жаром, бежали на водопой.
— Что?—спросил я:—убьем ли мы хоть одно-
го из них?
— Нет,—отвечал Репников:—кабы заранее за-
лечь в траве, так, может, и набежал бы один-
другой, а теперь не под’ехать.
Число сайгаков приметным образом увеличива-
лось. Они бежали к ручью огромными стадами.
Чем более я всматривался вдаль, тем более откры-
вал их на горизонте: они тянулись отовсюду. Вся
степь, исключая какого-нибудь десятиверстного
пространства вокруг нас, была ими покрыта. Я ду-
маю, тут было несколько тысяч.
— Экое богатство!—говорили казаки. — Видит
глаз, да зуб неймот!
Между тем мы ехали далее и вскоре наткну-
лись на лежащий табун. Вероятно, его уже пре-
жде нас подсмотрела другая партия, ибо мы уви-
дели верстах в двух четырех всадников, осторожно
об’езжающих холм, на котором лежали сайгаки,
но мы были к ним ближе и к тому же под ветром.
Я слез с лошади, начал было ползти, по сайгаки
тотчас вскочили, не допустив меня на несколько
выстрелов. Охотники другой партии поскакали,
чтобы перерезать им дорогу, а мы погнались за
ними с другой стороны, так что они бежали между
двумя партиями, как будто в клещах.
Мы были от них довольно далеко и не имели
никакой надежды догнать их; но товарищи наши,
скрытые холмом, успели их перехватить. Табун
остановился, и нам видно было, какое произошло
в нем смятение. Старый самец, бежавший впереди,
бросился было в сторону, но один из охотников
соскочил с лошади и застрелил его на лету в то
самое время, как он делал отчаянный прыжок.
162
Выстрел этот возбудил удивление казаков, никогда
не стреляющих иначе, как с подлаза, и то с по-
мощью приделанных к их ружьям присошек.
— Джигит! джигит!—закричали они, посматри-
вая друг на друга, г.-е.: «молодец, молодец!»
Здесь можно заметить, что татарский язык упо-
требляется у казаков линейных станиц почти
столько же, как и русский, а мои проводники
беспрестанно на нем болтали.
Мы с’ехались с своими товарищами, сравнили
наших сайгаков и нашли, что убитый ими гораздо
более моего. Между тем, солнце так пекло и мы
чувствовали такую жажду, что мы решили воро-
титься в свои кибитки.
Охотник, застреливший сайгака, убил дорогой
сурка из винтовки. Бывший с ним калмык тот-
час слез с лошади, чтобы его взять.
— Что это, самец или самка?—спросил мой
товарищ.
— Жеребец, ваше благородие!—отвечал калмык,
сняв фуражку.
Мы от души захохотали, и кто видал'смешную
фигуру сурка, тому этот ответ, вероятно, пока-
жется столь же забавным, как и нам.
— Смотрите, ваше благородие! — сказал мне
Репников:—ведь калмык теперь подобрал сурка,
а потом его с’ест. Это такой народ,—хуже кирги-
зов, всякую гадость едят, а еще называют себя
христианами.
И. казак, незадолго перед гем откусивший кир-
гизское ухо, с омерзением плюнул в сторону.
Мне также удалось заслужить название джи-
гита: я застрелил пулей, на довольно большом
расстоянии, сидячего карагуша, род орла, кото-
рого бывшие с нами башкирцы тотчас ощипали,
чтобы перьями его оклеить себе стрелы.
ч
Когда, поело продолжительной езды, мы уви-
дели вдали свои кибитки, то, вместе с ними, нам
представилось необыкновенное и великолепное зре-
лище. Вместо степи, сожженной солнцем, у под-
ножия синего утеса Кук-Таш расстилалось пре-
красное озеро, отражавшее, как светлое зеркало,
и утес, и расположенные близ него кибитки.
— Что это за озеро?—спросил я с удивлением:—
эго не наши кибитки?
— Наши!—отвечали, смеясь, казаки.
— Эго не озеро, а марево (мираж).
Не смотря на это об’яснение, я пе мог поверить,
чго вижу не что иное, как призрак; и мне каза-
лось, чго я различаю все оттенки воды и отра-
женных в лей облаков. Я поскакал прямо к ки-
биткам; но, по мере того, как я к ним прибли-
жался, вода делалась все более и более
прозрачною, превращалась в струящийся пар и,
наконец, совсем исчезла.
В кибитках был приготовлен для нас вкусный
обед; но мы предпочли пить чай. Никогда я не
забуду, с каким удовольствием выпил ,ч один-
надцать стаканов горячего чаю, несмотря на то,
чго на мне не было ни одной сухой литки, и
что даже в тени было более тридцати градусов.
Остальную часть дня мы провели в бездей-
ственном отдыхе. Рассеянные партии возвращались
одна после другой; но башкирцы остались в степи
и приехали только поздно вечером, обремененные
добычей. У многих было по два, а у иных даже
по три сайгака за седлом. Всего па - все в этот
день было убито более пятидесяти штук, а всех
нас было только сорок человек.
Большая часть наших оренбургских охотников,
утомленных ездою и ползанием, в тот же вечер
164
уехали на кочевку; по я остался, чтобы еще на
другой день поохотиться с казаками.
Целую ночь перед кибиткою горел костер из
сухой травы и привезенного нами хвороста. Казаки
окликали друг друга на пикетах. Звезды сквозь
круглое отверстие кибитки смотрели мне прямо
в лицо; но ни поэтический свет их, ни треск
пылающего хвороста, ни клик казаков не поме-
шали мне заснуть крепким сном. Я спал, как
убитый, и проснулся только тогда, как солнце
было уже высоко, и наставало время ехать на
охоту.
Репников с своими товарищами повели меня
этот раз по другому направлению. Опять я увидел
тысячи сайгаков, опять имел случай любоваться
чудесным освещением и бесчисленными оттенками
степи; но места, по которым мы проезжали, являли
более разнообразия, чем вчера. Холмы были выше,
лощины глубже, а местами синели обломки яшмо-
вых утесов или краснели большие груды желез-
няка. Но, кроме редкой, сожженной травы, мы
ни вчера, ни сегодня не встречали никакого следа
прозябания.
После долгой езды и многих неудачных попы-
ток я застрелил одного сайгака с подлаза, а дру-
гого, раненого казаком, мы догнали на лошадях.
Довольные этой добычей, мы уже возвращались
домой, как увидали вдали большой бегущий табун.
Репников несколько секунд следил за ним взгля-
дом, ударил коня и поскакал совсем в другом
направлении, сказав только: «За мной, не отста-
вайте !»
Мы примчались к глубокому оврагу, бросились
на самое дно и продолжали скакать во весь опор,
не обращая внимания на большие острые камни,
лежавшие па дорого. Овраг, похожий па узкий
165
коридор, поворачивал то направо, то налево, и,
наконец, начал постепенно уравниваться с поверх-
ностью земли. Как скоро она стала видна, Репни-
ков велел нам слезть с лошадей и бежать за
ним пешком, согнувшись, как можно более.
Таким образом мы достигли до утеса, из-за
которого могли свободна обозревать степь, сами
не будучи видимы. Чего ожидал Репников, то
и случилось. Не прошло двух минут, как пока-
зались сайгаки, бегущие рысью прямо на нас.
Впереди них был прекрасный самец, с большими
лирообразными рогами нежного желтого цвета, ко-
торые на солнце казались прозрачно-зол отыми. Он
раздул широкие ноздри и подымал голову кверху,
как будто чуя опасность.
Мы притаили дыхание и взвели курки. Когда*
табун шагах в шестидесяти поравнялся с утесом,
я приложился и выстрелил в передового сайгака.
Он перевернулся колесом, и упал вверх ногами.
Весь табун взволновался, поднялась ужасная пыль
и скрыла его на минуту." Казаки также выстрелили
по бегущему табуну, но дали промах. У меня еще
оставалось двухствольное ружье, заряженное кар-
течью. Я выстрелил из обоих стволов, почти не
надеясь на удачу. Табун продолжал бежать, но
один сайгак отделился от прочих и бросился в сто-
рону. Он бежал скоро, но по временам спотыкался,
взрывая облака пыли.
«Подбит, подбит!»—говорили казаки, смотря ему
вслед.
Мы сели на лошадей, оставили одного казака,
чтобы взять убитого сайгака, и пустились догонять
раненого. Вскоре мы его настигли, и Репников,
подскакав к нему сбоку, убил его наповал одним
ударом нагайки.
166
Этот случай дал ему повод рассказать мне
каким образом башкирцы и киргизы ездят осенью
на волков. «Лишь только упадет пороша,—говорил
он:—они садятся на коней и ищут волчьего следа.
Папав на тропу они едут по ней до тех пор, пока
не увидят зверя; а как только он покажется, то
преследуют его затем небольшою рысью. Сначала
зверь бежит скоро, иногда даже скрывается из
виду, но, мало-по-малу, устает, останавливается и
оглядывается на охотников. Случается, что они
таким образом едут верст пятьдесят. Наконец, волк
выбивается из сил, высунет язык и пойдет шагом:
тогда охотники к нему подскакивают и убивают его
нагайками. Удар по носу считается вернейшим».
Разговаривая про киргизов, про степь и охоту,
мы приехали к своим кибиткам. Вскоре возвра-
тились и прочие стрелки; а как накануне прибыл
в стан дистаночный начальник с тридцатью но-
выми казаками, то и добыча этот раз была гораздо
более.
Несмотря на то, что охота кончилась ранее вче-
рашнего, мы застрелили слишком сто сайгаков.
Обед наш состоял большею частью из сайгачины.
Мясо это довольно вкусно и несколько похоже
на баранину; но я ел его не без отвращения;
у всех сайгаков под кожей на спине были боль-
шие белые черви; и хотя места эти тщательно
вырезывались, но мысль о них не придавала осо-
бенного вкуса ни соусу, ни жаркому. Черви эти
происходят от яиц, которые кладут к ним в шерсть
какие-то насекомые. Все кожи, нами снятые, были
на спине как будто прострелены крупною дробью;
но зимою у сайгаков червей не бывает.
После обеда началась между башкирцами
стрельба из лука, борьба и пробование силы. Мне
удалось, на расстоянии пятидесяти шагов, про-
167
нзигь стрелою татарскую шляпу; но после этого
случайного выстрела я но переставал давать про-
махи. В борьбе, требующей столько же силы,
сколько и ловкости, башкирцы без труда бросали
меня на землю, так же, как и казаков;
но в. пробовании силы я несколько раз одер-
живал над ними верх, и они меня честили
именем джигита. Когда настала ночь, мы все вме-
сте отправились верхом в Сухореченскую крепость.
Казаки затянули песни, и голоса их терялись в
необ’ятном пространстве, не повторяемые ни одним
отголоском... Песни эти отзывались то глубоким
унынием, то отчаянною удалью, и время от вре-
мени были приправляемы такими энергическими
словами, каких нельзя и повторить. Поезд этот
запечатлелся в моей памяти со всеми его подроб-
ностями.
Как теперь, вижу я небо, усеянное звездами,
и степь, похожую на открытое море; как теперь,
слышу слова: - i ; i ! ' |~'j
Дай нам, бог, казаченкам, пожить да послужить,
На своей сторонушке головки положить!
Слышу глухой топот и фырканье коней, бря-
цанье стремян, шум и плеск воды, когда мы
переезжали через Урал...
На другой день мы прибыли опять на кочевку;
началась наша прежняя тихая жизнь, стреляние
в цель и купанье и бесконечная гетепевиная
охота...
168
М. Лермонтов
Из поэмы ,;Мцыри“
Ты помнишь, в детские года
Слезы не знал я никогда;
Но гут я плакал без стыда.
Кто видеть мог? Лишь темный лес.
Да месяц, плывший средь небес!
Озарена его- лучом,
Покрыта мохом и песком,
Непроницаемой стеной
'Окружена передо мной
Была поляна. Вдруг по ней
Мелькнула тень, и двух огней
Промчались искры... и потом
Какой-то зверь одним прыжком
Из чащи выскочил, и лег,
Играя, навзничь на песок.
То был пустыни вечный гость—
Могучий барс. Сырую кость
Он грыз и весело визжал;
То взор кровавый устремлял,
Мотая ласково хвостом,
На полный месяц; и на нем
Шерсть отливала серебром.
1G9
Я ждал, схватив рогатый сук,
Минуту битвы; сердце вдруг
Зажглося жаждою борьбы
И крови... Да, рука судьбы
Меня вела иным путем,
Но нынче я уверен в том,
Чго мог бы быть в краю отцов
Не из последних удальцов.
Я ждал. И вот в тени ночной
Врага почуял он, и вой
Протяжный, жалобный как стон,
Раздался вдруг... И начал он
Сердито лапой рыть песок,
Встал па дыбы, потом прилет',
И первый бешеный скачок
Мне страшной смертию грозил...
Но я его предупредил.
Удар мой верен был и скор:
Надежный сук мой, как топор,
Широкий лоб его рассек...
Он застонал, как человек,
И опрокинулся. Но вновь,
Хотя лила из раны кровь
Густой, широкою волной,—
Бой закипел, смертельный бой!
Ко мне он кинулся па грудь;
Но в горло я успел воткнуть
И там два раза повернуть
Мое оружье... Он завыл,
Рванулся из последних сил,
И мы, сплелись как пара змей,
Обнявшись крепче двух друзей,
Упали разом, и во мгле
Бой продолжался на земле.
ПО
И я был страшен в этот миг:
Как барс пустынный, зол и дик,
Я пламенел, визжал,-как он:
Как-будто сам я был рожден
В семействе барсов и волков
Под свежим пологом лесов.
Казалось, что слова людей
Забыл я,—и в груди моей
Родился тот ужасный крик,
Как - будто с детства мой язык
К иному звуку не привык...
Но враг мой стал изнемогать,
Метаться, медленней дышать,
Сдавил меня в последний раз...
Зрачки его недвижных глаз
Блеснули грозно —и потом
Закрылись тихо вечным сном.
171
Н. Н. Толстой
Травля кабанов *)
Эго было в субботу. Хозяин, у которого я оста-
новился, был охотник. Услыхав, что я приехал
собственно за тем, чтобы посмотреть на их охоту,
он с удовольствием вызвался все устроить к зав-
трашнему дню. Еще с вечера явилось ко мне
несколько человек мужиков, которые сами пред-
лагали итти с нами, во-первых, потому, что охота
назначалась в воскресенье, а во-вторых, оттого,
что я обещал ведро водки и вперед отказывался
от своего пая. Даже охотников могло набраться
слишком много; но мой хозяин Аптип взялся быть
распорядителем и принимал в товарищи только
дельных охотников и, притом, с хорошими со-
баками.
— Откуда достаете вы собак? — спросил я у
моего хозяина.
— Откелева?—отвечал он, с расстановкой.—Да
мы нарочно для охоты держим своих собак. Ты
*) Глава из книги «Охота на Кавказе». Автор книги,
И. II. Толстой — старший, рано умерший брат Льва Ник.
Толстого.
172
думаешь, барии, что всякая собака пойдет за зве-
рем? Ан, нет! Это тоже природой бывает. Вот
еще покойник, отец мой был охотник: так у меня
еще его породы собаки остались—так вот они и
хорошие. Супротив моих собак ни у кого не бу-
дет! Разве у Балаша Хомки —тоже добрые псы,
тоже хорошая порода...
— А я слыхал, что вы ловите собак в Кизляре,
в рыбном ряду,—-заметил я.
— Бывает и это,—отвечал Антип, ухмыляясь.—
Да ведь эго от нужды: ведь много, ’барин, .собак
пропадает,—право слово... Иногда на такого
зверя нападут, что собак пять, ал’ь шесть пере-
портит.
— А людей не ранит?
— Нет, бог миловал... Покойника батюшку зверь
обрапил было, да легко: только ногу попортил...
да ничего — зажила...
Мы вышли из дому рано. Нас было сам-десять;
у каждого по две или по три сббаки. Все охот-
ники были в зипунах и поршнях; у каждого,—
нож или кинжал па поясе и сумка через плечо.
Только некоторые имели ружья,—но> что за ружья!
Солдатский ствол с азиатским замком; винтовка
с азиатским замком; почти во всех ружьях снасть
была привязана разными ремешками; ложе непре-
менно поколоню и т. д. Между тем, многие из
этих ружей били порядочно, как я мог заклю-
чить из разговора хозяев их.
Впереди всех шли, калякая меж собой, Антип
и Балаш, как видно, большие приятели. У пер-
вого, вместо всякого оружия, был штык, наса-
женный на древко; у Балаша —также штык, слу-
живший ему вместо подсошки. За ними ехал я,
на моем вороном маштаке; сзади, один за другим,
тянулись другие охотники, со своими собаками...
173
и что это за собаки! Тут и красные кудлаши, и
ублюдки ог гончих и лягавых, и поджарые вы-
борзки, и остроухие какие-то шавки. Мне было
и смешно, и совестно, и даже досадно итти на
охоту с такой стаей. Что, если бы сам Мамон,
этот педант охоты, этот Немврод кавказских лесов,
или даже приятель мой М. увидали меня!..
Но вот мы вышли из деревни и стали огибать
сады. Справа у нас расстилалась степь, покрытая
туманом, который только что, местами, начинал
подыматься. Чахлые кусты обожженного тернов-
ника, с дрожащими каплями утренней росы, каза-
лись нам исполинскими деревьями. Было еще
темно. Только белая полоса света шире и шире
расстилалась до востока по небу, более и более
бледневшему. На противоположной стороне, волок-
нистые облака окрасились в бледно-розовый цвет.
Звезды уже утонули в голубом небе; месяц ка-
зался каким - то матовым пятном. Петухи без
умолку горланили в деревне. На степи стрекали
стрепеты, со свистом то подымаясь к небу, то опу-
скаясь па землю; кой-где попарно играли жу-
равли. Изредка перебегал нам дорогу запоздалый
заяц, торопясь из степи в сады... Я и не заметил,
как мы перешли их и очутились в степи. Перед
нами бегали хохлатые жаворонки и кургузые пере-
пелки, неохотно подымаясь у нас из-под ног. Впе-
реди слышался какой-то неясный шум.
— Что это такое?—спросил я Антипа.
— Эго птица в камышах гудет.
Мы приблизились к камышам. Теперь я ясно
различал гоготанье гусей, крик лебедей, диких
уток и множества других, незнакомых мне, птиц;
между тем, жаворонки пели все громче и громче,
перепела били чаще и чаще, подле нас, в траве,
трещал коростель, а высоко в небе блеял бекас.
174
Иа востоке показалась кровавая полоса и осветила
верхушки камыша: это была заря. Вдруг от нее,
как огненный шар, отделилось солнце, лучи его,
пробившись в нескольких местах сквозь туман,
светлыми полосами рассеялись по небу. Там, где
они пересекались с облаками, облака как-будто
разорвались и показался клочок неба, но не голу-
бой, а светло-зеленый, точно он отражал в себе
зеленую степь, которая теперь, покрытая росой и
освещенная солнцем, ярко блестела матовым и
изумрудным цветами. На каждой былинке, на каж-
дом бурьяне висела правильная концентрическая
сеть паутины, на которой сверкали алмазные кап-
ли росы. Фазаны в камыше приветствовали солнце
громким тордоканьем; журавли, стрепеты, пере-
пела, как - будто воодушевленные, кричали и пели
громче и громче... Солнце поднялось. Утро было
прекрасное...
Мы вошли в высохшее болото - кочкарник, порос-
ший густым чаканом, осокой и редким камышом.
Из-под ног у нас беспрестанно вырывались или
заяц, или фазан. Собаки сперва с лаем гонялись
за ними, но потом, не видя в этом успеха, пере-
стали бегать и только жадно провожали их гла-
зами. Я заметил одну черную, лохматую бруда-
стую собаку, с подпалинами на бровях и с кос-
матым хвостом, лежавшим кольцом на ее спине.
Эта собака отличалась особенным хладнокровием,—
даже, можно сказать, чувством собственного до-
стоинства. Важно, ни па что не обращая внима-
ния, шла она по пятам своего хозяина—Хомки
Балаша.
—• Что, это старая собака?—спросил я.
— Жук-то? старый!—неохотно отвечал Балаш,
видимо опасаясь, чтобы я не о ш п а л (сглазил)
его.
175
Мы вошли в камыш, который делался все гуще
и гуще,—наконец остановились: тропка сделалась
почти непроходима.
— Слышь-ка, Балаш!—сказал Антии:—поди-ка
к Черному Протоку, да посмотри, нет ли по траве
следа.
— Пу, Жук, пойдем, старый!—промолвил Ба-
лаш и полез в камыш.
Жук и еще серенькая сучка, замечательная
тем, что одно ухо у ней не висело, а, лучше ска-
зать, лежало горизонтально, между тем как другое
перпендикулярно торчало вверх,—оба они побе-
жали за своим хозяином; а мы остановились и
стали прислушиваться. Сперва слышно было
только, как взрывались разные птицы из-под ног
Балаша; потом раздался его голос: «Пускай со-
бак!»—на чго один из охотников отвечал выстре-
лом из ружья,—и целая туча разных птиц с шу-
мом поднялась из камыша и криком своим на
минуту заглушила голоса охотников. «На мю, мю,
мю! Агу! Мотри, держи! Узи его!» кричали охот-
ники. Собаки, с радостным визгом, разбежались
по разным направлениям, а мы, вытянувшись в
нитку, стали потихоньку подвигаться вперед.
Вдруг одна собака брехнула раза два на месте;
другие, с голосом, подвалили к ней и тоже стояли
на месте... «Кабан!»—закричал Антип и бросился
бежать. Не успел я оглянуться, как очутился со-
вершенно одни. Толкнув лошадь, стал я целиком
ломиться туда, откуда доносился до меня лай.
Я уже слышал, как зверь гонял за собаками, 'фыр-
кал, отдуваясь и щелкая зубами. Изредка то та;
то другая собака, задетая кабаном или просто
испуганная, болезненно взвизгивала; другие
страшно заливались и все ближе и ближе под-
ступали к зверю. Но, сколько ни подымался па
170
стременах, я ничего не видел, кроме махалок ка-
мыша, которые так и ломались под ногами тяже-
лого зверя. Я хотел подвинуться еще...
— Стой, барин!—закричал мне Антип, который
уже не знаю как, очутился подло меня.—Это—ка-
бан: пожалуй, лошадь срубит.
Я остановился. В это время кто-то выстрелил.
— Что, попал?—спросил я.
— Какой попал! Это Балаш вверх стреляет, что-
бы собаки дружней брали.
— Узи его! — закричал Антип.
Зверь от выстрела пошел было в ход; но собаки
сейчас же остановили его. Вдруг одна из них, вся
в крови, с визгом покатилась под самые ноги моей
лошади, и вслед за ней высунулась из камыша
огромная башка кабана. Испуганная лошадь броси-
лась в сторону. Я оглянулся наАнтипа: он стоял
прямо против кабана. «Ну, плохо!» подумал я. Ме-
жду тем, собаки схватили зверя сзади, и он быстро
обратился к ним. Еще одна собака завизжала и
поползла прочь, оставляя за собой кровавый след.
«Пропал Серко!» сказал Антип, бросился на ка-
бана сзади и ударил зверя штыком bi бок. Собаки
с остервенением бросились на животное и уже не
лаяли, а рычали хриплым голосом. Изредка, го
одна из них, то другая, оторвавшись, взвизгивала,
или глухо брехала и снова вцеплялась в зверя,
который, впрочем, продолжал итти, буквально
таща на себе собак. Вдруг он споткнулся и упал,—
собаки сели на него, а Антип еще раз ударил
зверя в бок. Кабан все еще подымал голову и
щелкал зубами, стараясь поддеть какую-нибудь
собаку. С противоположной стороны прибежал дру-
гой охотник и хотел ударить зверя ножом, по
тот поднялся на передних ногах и пополз прямо
к смельчаку. Охотник отскочил в сторону и, за-
Охота 12
177
путавшись в камыше, упал. Между тем, Антип
успел ударить кабана еще раз, а тот все полз
вперед. Тогда другой охотник вскочил, воткнул
в бок зверю нож: кабан упал и уже не вставал
более. Все эго сделалось так быстро, что я даже
не успел выстрелить, ежеминутно опасаясь по-
пасть или в собаку, или в человека.
Мы собрались около убитого зверя, и каждый
хотел оторвать от него'своих Собак и осмотреть
их раны: оказалось, что все собаки были ранены,
но легко, исключая одной, убитой наповал, и дру-
гой — именно Серко, у которой распоройо брюхо.
Антип положил Серко к себе на колени и начал
вправлять ему кишки. Бедное животное лизало
то свою рану, то руки хозяина, но не визжало,
хотя по глазам и видно было, что оно страшно
страдает. Антип перевязал рану какой-то тряпкой,
взял Серко на руки и пошел.
— Далеко ли?—спросил его Балаш.
—. Да пойду на поляну, там перемою ему че-
рево и зашью раны.
— Ну, ладно,—сказал Балаш:—а мы, ребята,
пойдем к Черному Протоку, там целый гурт пе-
решел на эту сторону,—прибавил Балаш, встал
и, свиснув собак, пошел в камыш.
Я поехал за ним. Собаки бежали впереди, ры-
ская взад и вперед. Вдруг одна из них отозвалась,
другие бросились к ней, и вся стая пустилась
по следу. Я направился за ними. Ехать скоро по
густому камышу было нельзя, и Балаш не отста-
вал от меня ни на шаг. Собаки, остановясь, бре-
хали на месте... и вдруг раздались в стороны,—
и огромная свинья бросилась прямо под ноги моей
лошади; но я опять не успел выстрелить, как
собаки ужо сидели на звере. Балаш приколол
свинью и начал отбивать собак. «Ступай вперед,
17а
да мани собак!»—кричал он мне.— «Тут целый
гурт».—Не успел я от’ехать на несколько шагов,
не успели собаки опередить меня, как они уже
схватили большого кабанчика. Но и па этот раз
не удалось мне выстрелить! Когда я под’ехал,
собаки уже растянули пазимка, который страшно
визжал. Балаш прирезал и этого.
— Иди сюда... ааа!—раздавался налево голос
Ангина.—Зверья пошли в Круглое... Скорее...
веди собак.
Я поскакал по направлению, которое он мне
указывал. Собаки побежали за мной. Скоро* я до*-
гнал Ан типа, у ног которого лежал раненый Серко.
— Сюда, сюда, барин! Гурт такой прошел! Чуть
с ног не сбил меня!.. Вот ту, ту, тут! тут!—
кричал Антип, нагнувшись над седлом и пома-
нивая собак, которые, опустив морды и задрав
хвосты, одна за другой неслись по следу, мимо
него. Я ехал за собаками, а Антип бежал за
мной, забыв про своего Серко, который, лежа в
камыше, жалобно визжал. Камыш делался все
реже и реже, зато грязь все глубже и глубже.
Наконец показалась вода. Собаки продолжали бе-
жать вперед. Вдруг передо мной открылось озеро,
или, лучше сказать, разлив, посреди которого
стоял круглый островок густого* камыша. Разлив
был не глубок. По черной грязи, резкой полосой
отделявшейся от прозрачной поверхности воды,
видно было, что свиньи только что перескочили
на остров. Собаки бросились вплавь. «Пошел! По-
шел! гут не глубоко!» кричал мне Антип, па
бегу снимавший поршни, портянки и штаны.
По противоположному берегу, один за другим, бе-
жали охотники,—впереди всех—Балаш, без шапки.
Целая туча диких уток, куликов, караваек и рыбо-
12*
179
ловок, испуганная тревогой, с криком носилась
над нами.
Я переправился на остров; ио камыш там был
так густ, что, заехав в середину, я не мог повер-
нуться ни направо, ни налево, а между тем слы-
шал, как против меня лаяли собаки и хрюкали
свиньи. Но вот один из охотников, найдя какую-то
тропку, очутился впереди меня. Он выстрелил в
табун. Свиньи пошли в ход, но на противопо-
ложном берегу встречены были залпом. Одна
свинья осталась в воде, другая бросилась вплавь
вдоль по разливу, собаки за ними и около самого
берега настигли и остановили еще одного' зверя.
Это был кабан, двулеток, пуда в три или в че-
тыре. Кой-как выбравшись из камыша на опуш-
ку, я видел, как зверь, сидя на заду, защищался
против пяти собак, державших его за уши и шею.
Другие собаки погнались за остальной стаей, ко-
торая выскочила на бфег немножко ниже. Охот-
ники тоже побежали туда, и скоро я услыхал
визг: собаки поймали еще кабана. Между тем,
Балаш преспокойно сидел на берегу и разувался,
а разувшись и засучив шаровары, так же покойно
побрел к кабану, которого все еще держали со-
баки, прирезал его и, продев ему под клыки
веревку, вытащил па берег.
Охота кончилась. Хотя мне ни разу не удалось
выстрелить, но я все-таки остался доволен, что
видел и имел понятие об этом оригинальном роде
охоты.
Вообще, стоит посмотреть на нее. Но настоя-
щему охотнику, для которого количество мяса,
добытое охотой, не составляет главной цели, по-
правиться она никак не может. Во-первых, охота
эта очень утомительна: для того, чтобы ходить—
не только бегать—по этим камышам, топким раз-
;80
ливам, грязным тропкам, грудам старого, перело-
манного, перепуганного камыша, по пожарищам,
где острые камни режут вам ноги, как ножом,—
па все это надо иметь большую привычку. Во-вто-
рых, кроме выгоды, то-есть количества добычи,
в охоте этого рода очень мало привлекательного.
Мужики, с собаками, идут в камыш, как в свой
собственный загон: опи вперед уверены, что най-
дут кабана, а если найдут, то и возьмут его. Они
обыкновенно стараются напасть на стаю назимков,
свиней и поросят: это верная добыча, которая воз-
награждает их труды. Одна только возможность
напасть на большого—чего, впрочем, стараются
избегать, потому что он может перепортить собак и
даже ранить охотника, — одна эта возможность
представляет некоторый интерес в охоте, только
что описанной мной. Но для охотника, который
дорожит своими собаками, не собирает их с улиц
и около рыбных рядов, интерес этот очень не за-
манчив. Найдутся, конечно, господа, которые ска-
жут, что именно опасность-то и привлекательна,
что они не понимают удовольствия убивать не-
счастных зайцев, куропаток, красивых фазанов,
даже серн и оленей, этих прекрасных, смирных и
безоружных животных. То ли дело волк, бросаю-
щийся на вас с разверстою пастью, кабан с своими
страшными клыками, медведь, готовый задушить
вас в своих железных лапах, наконец, барс, кото-
рый одним скачком, одним ударом лапы отпра-
вляет вас в вечность,—вот истинная охота, вот
благородное занятие: тут есть борьба, опасность,
здесь нужна и ловкость, и сила, и храбрость!
На этого рода возгласы и рассуждения я мог бы
отвечать много, но скажу только* одно: кто гово-
рит так, тот не охотник?.. Для настоящего' охот-
ника в самой охоте столько завлекательного? Же-
181
лание взягь дичь, за которою он охотится, чув-
ство до того исключительное, что отымает у охо-
тящегося возможность думать о чем - либо дру-
гом: в эго время опасности для него не суще-
ствует, он пе сознает, не понимает се, и потому
она не в состоянии придать охоте никакого инте-
реса. Спросите охотника, когда он травит зайца,
охотника с ружьем, когда его собака сделала
сгойку пли когда гончие гоняют, а он стоит на
лазу, даже охотника с сетью, когда перепел ото-
звался на его вабенье и приближается к нему,—
спросите их, есть ли, и даже может ли быть у них
в эго время какая-нибудь другая мысль, кроме
желания затравить, убить или поймать дичь,—
спросите, и каждый из них ответит вам: «нет!»
Если желание убить или поймать несчастного
(обычное выражение не охотников) зайца или пе-
репела гак сильно и исключительно, то очень
ясно, чго на охоте за кабаном или медведем охот-
ник непременно забудет об опасности. Страсть к
охоте и желание взять зверя уничтожат даже самое
сознание этой опасности...
182
Л. Мей
Облава*)
Литовские леса,-—бездонные пучины!
Кто в вашу глубь проник до самой сердцевины?
С усильем достает рыбак у берегов
Морское дно; кружась в окраине лесов’
Стрелок-литвин узнал их облик обычайный,
Да тайна сердца их навек осталась тайной...
Случалось, что1 порой охотничьи собаки
В трущобу попадут, сквозь мхи и буераки,
Но тотчас же стремглав "бросаются назад.
Их боязливый вой и сумасшедший взгляд
На тайный ужас их указывают ясно—
И долго господин ласкает их напрасно.
И тот, укрывшийся в< безвестном тайнике,
Звериный стольный град, на ловчих языке,
Зовется: 'Маточник.
Простак медведь! Ну, что бы
Тебе не выходить из вековой трущобы?
И войский**) бы тогда тебя не подстерег...
*) Отрывок из поэмы А. Мицкевича «Паи Тадеуш» в
переводе Л. Мея.
**) Старинный чин в Польше. Его обязанностью было
заботиться о шляхетских женах и детях, и вообще наблю-
дать спокойствие вверенного ему округа во время общего
ополчения. С давних времен этот чин (tribunus) сделался
чем-то в роде Титула. В Литве есть обычай придавать почет-
ным особам какой-нибудь старинный титул, например, со*
седй величают друг друга обозными стольниками ит.д.
Прежде эти титулы употреблялись в актах. (Прим, автора).
183
Но, верно, с пасеки пролетный ветерок
Донес к тебе сотов янтарных благовонность,
Иль к зрелому овсу почувствовал ты склонность,
Что, выйдя из лесу, опушкою бродил;
А там тебя, как раз, лесничий соследил
И соглядатаев послал—твои сноровки
Все выведать, узнать прикорм твой и ночевки...
И вот облавников расставил войский сам,
Загородив тебе возврат к родным лесам.
Тадеуш опоздал; давно уже собаки
Исчезли меж листвы, в зеленом полумраке.
Тишь... Неподвижные, задерживая дух,
Вотще охотники все превратились в слух
И. с бора темного вотще нс сводят она:
Лишь музыка лесов слышна им издалека...
Ныряют псы в лесу, как на море нырки;
Двустволки наведя в лесную глубь, стрелки
Глядят на войского: склонившись на колена.
Припал к сырой земле он ухом... Перемена
В лице врача друзьям больного верный знак—
Отчаиваться ль им, иль радоваться: так
И в войского стрелки, исполнены волненья,
Впивались взорами надежды и сомненья.
«Есть! Есть!»—он прошептал и быстро поднялся.
Он слышал: зверь ему уже отозвался,
Когда другие лес пытали только глазом...
Но, чу! залаял пес... и два... и двадцать разом...
За ними все: вдали, вблизи, со всех концов
Раздался громкий лай разбитой стаи псов.
Но вот свалилися, попали на горячий
И гонят; голос их—не брехот дребезжаний
Псов, зайцем стянутых, иль ланью, иль лисой,
А частый, хриплый лай, отрывистый и злой:
Вблизи, по зрячему, вся стая дружно гонит,
Вдруг смолкло все: дошли! Но миг—и чаща
i I , : стонет
184
Опять под сотнями свирепых голосов:
Медведь боронится, бьет и увечит псов —
Сквозь непрерывный лай и рев и завыванья
Все чаще слышен визг предсмертного страданья.
Ружейные стволы сжимая между рук,
Охотники вперед нагнулися, как лук—
Не могут дольше ждать... И ждать им для чего же?
Один вслед за другим покинули сторожи—
И в лес: всем хочется скорей, наедине,
Со зверем встретиться. Хоть войский на коне
Сторожи обскакал, хоть расточал укоры,
Кричал, что будь то пан или холоп, а своры
Отведает, коль шаг от места отойдет—
Но сладу не было: все кинулись вперед.
Вот грянули в лесу три выстрела; слитая
Посыпалась пальба, как вдруг, перекрывая
Сухой ружейный треск, раздался грозный рев:
В нем слышалися боль, отчаянье й гнев. г
За этим ревом вновь и лай и визг собачьи,
И крик охотников, и трубы доезжачьи
Слилися в гул один... Последние стрелки—
Те с мест уходят в лес, а те взвели курки,
И радуются все—уж будто победили;
Лишь войский жизнь клянет, что зверя про-
пустили
Меж чащею стрелки и между осоком *)
Медведю бросились гурьбой напереем;
А тот, испуганный и псами, и людями,.
Свернул к местам, уже покинутым стрелками,
К полям, где стерегли, одни’ за целый стан,
Тадеуш, войский, граф, да несколько кричан.
Там лес редел...'Стрелки уж слышат рев могучий,
И треск, и лом—и вот, как-будто гром из тучи,
♦) Осок—обнесенное тенетами место, где осочсн (обой'
ден) зверь.
185
Из чащи ринулся медведь... Со всех старой
Псы гонятся за ним и рвут его, а он
Поднялся на дыбы и задом отступает,
И с ревом лапами, чгб шаг, то вырывает
Где осмоленный пень, где узлища корней,
Где камни врослые-—и мечет их в людей
И в псов; сломал себе корягу извитую
И машет ею вкруг себя напропалую;
Потом вдруг отскочил и кинулся стремглав
К кустам, где на часах стоял беспечный граф
С Тадеушем... Они—курки на оба взвода—
Ружейные стволы, как два громоотвода
На тучу черную, на зверя навели;
Но выждать должного мгновенья не смогли
И—о, неопытность!—курки спустили j)a3OM—
И промахнулись. Зверь, как углем, вспыхнул
глазом
И прыгнул на стрелков; они, заторопясь
И оба за одну рогатину схватясь, i
Друг у друга ее насильно вырывают...
Глядят, а уж у них над головой сверкают
Из пасти кровяной огромные клыки,
И лапа свесилась когтистая... Стрелки
Успели отскочить, от страха чуть живыми,
И бросились бежать к опушке; зверь за ними:
Когтями сноровил царапнуть—не достал,—
Пустился догонять охотников, догнал,
Встал снова на дыбы и графа лапой черной
Ловить за волоса льняные стал... Бесспорно,
Как шапку б, череп снял сиятельному он,
Но в этот самый миг, на помощь, с двух сторон,
Асессор и регент явилися нежданно,
А спереди бежал Гервазий бездыханный
И Робак, без ружья, почти что в ста шагах: t
Как по команде, все, в один и гот же взмах,
В медведя грянули они тремя стволами—
180
Медведь подпрыгнул вверх, как заяц перед псамй,
И оземь грянулся башкою, но потом
Очнулся, графа сбил тяжелым ковырком,
Рыча, хотел привстать, но миг еще единый—
ИС п р а в н и к на него насели со С г р а п ч и но й *).
Тогда-го войский взял свой 'буйволовый рог,
Придетый к поясу за шелковый шнурок,
Рог длинный, крапчатый, скрученный завитками,
Как змей-удав, прижал к губам его руками
И закатил глаза, и обе щеки вздул,
Как полушария, живот в себя втянул,
Вобравши в легкие весь дух, и полной грудью
В рог затрубил... Как вихрь пустынный по без-
людью,
Промчалась музыка по чаще вековой,
И чутко вторил ей отзывпый клич лесной.
Дивяся чистоте гармонии и силе,
Стрелки и ловчие дыханье притаили.
Еще раз испытать хотел старик для них
Свой дар, прославленный в дубровах окружных.
И вот наполнил он и оживил дубровы,
Как будто в них пустил собак и начал ловы.
В его игре весь гул охоты слышен был:
Сначала резкий звук—то ловчий затрубил;
Потом и лай, и вой—то гончих псов оравы;
Потом далекий гром—то выстрелы облавы.
Туг дух он перевел, а рог держал; казалось,
Что он играл, но нет: то эхо разыгралось.
Вновь затрубил, и рог как-будто бы менял
В усгах его свой вид: длиннял он и тончал,
То умягчая звук, то сызнова грубея,
Как голоса зверей. Порой, чтб волчья шея
Протянутая, выл, пронзительно стеня;
Порой, медвежью пасгь собою заменя,
*) Кличка мордашек.
187
Ревел па целый лес; и вог мычанье лосй
С рыканьем зубровым по ветру донеслозя.
Туг дух он поревел и рог держал; казалось,.
Что он играл, по нет: то эхо1 разыгралось,
И рога чудную игру, за звуком звук,
Передавал сполна дуб—дубу, буку—бук.
Трубит опять, и всем почудилось, что в роге
•Звучало сто рогов, и полон лес тревоги:
Слились в одно и крик, и лай, и рев, пока
Победным гимном рог не грянул в облака.
Дух войский перевел, а рог держал; казалось,
Что он играл, но нет: то эхо разыгралось.
Чтд дерево—то рог; проснулся старый бор;
Перекликается с зеленым хером хор;
И чище каждый раз гармония лесная,
И льется все нежней, дрожа и замирая,
И вог последний звук, очаровавший лес,
Стих где-то—там, вдали, на паперти небес.
Тут войский опустил свой рот, разнявши руки,
И закачался рог на поясе; но звуки,
Стихавшие вдали, ловил еще старик,
И вдохновением горел румяный лик...
А между тем, вокруг, дробясь тысячекраты,
Гремели по лесу победные виваты.
По скоро смолкло все, и все сошлись глядеть
На тушу свежую медведя... А медведь
Лежал в крови: насквозь весь пулями прошитый
И в сеть густой травы косматой грудью вбитый,
Концы передних лап закинувши крестом,
Еще дышал, и кровь лилась еще ручьем
Из храпа, но башки поднять уж не был в силе:
Мордашки с двух сторон повисли и душили.
188
Д. Чехов
Свирель
Разморенный духотою еловсй чащи, весь в па-
утине и в хвойных иглах, пробирался с ружьем
к опушке приказчик из Дементьева хутора, Мели-
тои Шишкин. Его Дамка—помесь дворняги с севе-
ром—необыкновенно худая и беременная, поджи-
мая под себя мокрый хвост, плелась за хозяином
и всячески старалась не наколоть себе носа. Утро
было нехорошее, пасмурное. С деревьев, окутанных
легким .туманом, и с папертника сыпались круп-
ные брызги, лесная сырость издавала острый за-
пах гнили.
Впереди, где кончалась чаща, стояли березы,
а сквозь их стволы и ветви видна была туманная
даль. Кто-то за березами играл на самоделковой,
пастушеской свирели. Игрок брал не более пяти-
шести нот, лениво тянул их, не стараясь связать
их в мотив, но тем не менее в его писке слышалось
что-то суровое и чрезвычайно тоскливое.
Когда чаща поредела и елки уже мешались с
молодой березой, Мелитон увидел стадо. Спутан-
ные лошади, коровы и овцы бродили между кустов
и, дотрескицая сучьями, обнюхивали лесную траву.
189
На опушке, прислонившись к мокрой березке,
стоял старик-пастух, тощий, в рваной сермяге и
без шапки. Он глядел в землю, о чом-то думал
и играл на свирели, невидимому, машинально.
— Здравствуй дед! Бог на помощь!-—привет-
ствовал его Мелитон тонким, сиплым голосом, ко-
торый совсем не шел к его громадному росту и
большому, мясистому лицу.—А ловко1 ты на ду-
дочке дудишь! Чье стадо пасешь?
— Артамоновское,—нехотя ответил пастух и
сунул свирель за пазуху.
— Стало-быть и лес артамоиовский?—спросил
Мелитон, оглядываясь.—И впрямь артамоиовский,
скажи на милость... Совсем-было заблудился. Бею
харю себе в чепыге исцарапал.
Он сел на мокрую землю и стал лепить из га-
зетной бумаги папиросу.
Подобно жиденькому голоску, все у этого чело-
века было мелко и не соответствовало его росту,
ширине и мясистому лицу: и улыбка, и глазки,
и пуговки, и картузик, едва державшийся на
жирной, стриженой голове. Когда он говорил и
улыбался, то в его бритом, пухлом лице и во
всей фигуре чувствовалось что-то бабье, робкое
и смиренное.
— Ну, погода, не дай бог!—сказал он и по-
крутил головой.—Люди еще овса не убрали, а
дождик словно нанялся, бог с ним.
Пастух поглядел на небо, откуда моросил
дождь, на лес, на мокрую одежду приказчика,
подумал и ничего не сказал.
— Все лето такое было...—вздохнул Мелитон.—
И мужикам плохо, и господам никакого удоволь-
ствия.
Пастух еще раз поглядел на небо, подумал и
сказал с расстановкой, точно разжевывая каждое
слово:
190
— Все к одному клонится... Добра не жди.
— Как у вас тут?—спросил Мелитон, закури-
вая.—Не видал в артамоновской сечи тетеревиных
выводков?
Пастух ответил не сразу. Он опять поглядел
на небо и в стороны, подумал, поморгал глазами...
Повидимому, своим словам придавал он не малое
значение и, чтобы усугубить им цену, старался
произносить их в растяжку, с некоторою торже-
ственностью. Выражение лица его было старчески
острое, степенное и оттого, что нос был перехва-
чен поперек седлообразной выемкой и ноздри гля-
дели кверху, казалось хитрым и насмешливым.
—-Нет, кажись, • не видал,—ответил он.—Наш
охотник Еремка сказывал, будто на Ильин день
согнал около Пустошья один выводок, да должно,
брешет. Мало птицы.
— Да, брат, мало... Везде мало! Охота, ежели
здравомысленно рассудить, ничтожная и нестою-
щая. Дичи совсем нет, а которая ость, так об
ту сейчас нечего и рук марать—не выросла еще!
Такая еще мелочь, что глядеть совестно.
Мелитон усмехнулся и махнул рукой.
— Такое делается па этом свете, что просто
смех, да и только! Птица нынче стала несообраз-
ная, поздно на яйца садится, и есть такие, ко-
торые еще на Петров день с яиц не вставали.
Ей-богу!
— Все к одному клонится,—сказал пастух, под-
нимая вверх лицо.—Летошний год мало' дичи было,
в этом году еще меньше, а лет через пять, почи-
тай, ее вовсе не будет. Я так примечаю, что скоро
пе то что дичи, а никакой птицы не останется.
— Да, — согласился Мелитон, подумав. — Это
верно.
101
Пастух горько усмехнулся и покачал головой. *
— Удивление!—сказал он.—И куда оно все де-
валось? Лет двадцать назад, помню, тут и гуси
были, и журавли, и утки, и тетерева—туча-ту-
чей! Бывало, с’едутся господа на охоту, так только
и слышишь: пу-пу-пу! пу-пу-пу! Дупелям, бека-
сам да кроншпилям переводу не было, а мелкие
чирята да кулики все равно, как скворцы или,
скажем, воробцы—видимо-невидимо! И куда оно
все девалось! Даже злой птицы не видать. Пошли
прахом и орлы, и соколы, и филины... Меньше
стало и всякого зверья. Нынче, брат, волк и ли-
сица в диковинку, а не то, что медведь или норка.
А ведь прежде даже лоси были! лет сорок я при-
мечаю из года в год божьи дела и так понимаю,
что все к одному клонится.
— К чему?
— К худу, паря. Надо думать, к гибели... При-
шла пора божьему миру погибать.
Старик надел картуз и стал глядеть на небо.
— Жалко!—вздохнул он после некоторого мол-
чания.—И, боже, как жалко! Оно, конечно, божья
воля, не нами мир сотворен, а все-таки, братушка,
жалко. Ежели одно дерево высохнет, или, ска-
жем, одна корова падет, п то жалость берет, а
каково, добрый человек, глядеть коли весь мир
идет прахом? Сколько добра, господи Иисусе!
И солнце, и небо, и леса, и реки, и твари—все
ведь это сотворено, приспособлено, друг к друж-
ке прилажено. Всякое до дела доведено и свое
место знает. И всему этому пропадать надо!
На лице пастуха вспыхнула грустная улыбка
п веки его заморгали.
— Ты говоришь—миру погибель...—сказал Ме-
литон, думая.—Может, и скоро конец света, а
102
только нельзя по птице судя. Это навряд, чтобы
птица могла обозначать.
— Не одни птицы,—сказал пастух.—И звери
гоже, и скотина, и пчелы, и рыба... Мне не ве-
ришь, спроси стариков; каждый тебе скажет, что
рыба теперь совсем не та, что была. И в морях,
и в озерах, и в реках рыбы из года в год все
меньше и меньше. В нашей Песчанке, помню,
щука в аршин ловилась, и налимы водились, и
язь, и лещ, и у каждой рыбины видимость была,
а нынче ежели и поймал щуренка или окунька
в четверть, то благодари бога. Даже ерша настоя-
щего нет. С каждым годом все хуже и хуже, а
погоди немного, так и совсем рыбы не будет.
А взять таперя реки... Реки-то, небось, сохнут!
— Это верно, что сохнут.
— То-то вот и есть. С каждым годом все мель-
че и мельче, и уж, братушка, нет тех омутов,
что были. Эвона, видишь кусты?—спросил старик,
указывая в сторону.—За ними старое русло, за-
водиной называется: при отце моем там Песчанка
текла, а таперя погляди, куда ее нечистые зане-
сли! Меняет русло, и, гляди, доменяется до той
поры, покеда совсем высохнет. За Кургасовым бо-
лота и пруды были, а нынче где они? А куда
ручьи девались? У нас вот в этом самом лесу
ручей тек, и такой ручей, что мужики в нем
верши ставили и щук ловили, дикая утка около
него зимовала, а нынче в нем и в половодье не
бывает путевой воды. Да, брат, куда ни взглянь,
везде худо, Везде!
Наступило молчание. Мелитон задумался и уста-
вил глаза в одну точку. Ему хотелось вспомнить
хоть одно место в природе, которого еще не кос-
нулась всеохватывающая гибель. По туману и ко-
сым дождевым полосам, как по матовым стеклам,
Охота 13
193
заскользили светлые пятна и тотчас же угасли,
это — восходившее солнце старалось пробиться
сквозь облака и взглянуть на землю.
— Да и леса тоже...—пробормотал Мелитои.
— И леса тоже...—повторил пастух.—И рубят
их, и горят они, и сохнут, а новое не растет. Что
и вырастет, то сейчас его рубят; сегодня взошло,
а завтра, гляди, и срубили люди—так без конца
краю, покеда ничего не останется. Я, добрый че-
ловек, с .самой воли хожу с общественным стадом,
до воли тоже был у господ в пастухах, пас па
этом самом месте и, покеда живу, не помню того1
летнего дня, чтобы меня тут не было. И все время
я божьи дела примечаю. Пригляделся я, брат, за
свой век и так теперь понимаю, что всякая ра-
стения на убыль пошла. Рожь ли взять, овощь
ли, цветик ли какой, все к одному клонится.
— Зато народ лучше стал,—заметил приказчик.
— Чем это лучше?
— Умней.
— Умней-то умней, это верно, паря, да что- с
того толку? На кой прах людям ум перед поги-
бе лыо-то? Пропадать и без всякого ума можно.
К чему охотнику ум, коли дичи нет? Я так рас-
суждаю, что бог человеку ум дал, а силу взял.
Слаб народ стал, до чрезвычайности слаб. К при-
меру меня взять... Грош мне цена, во всей де-
ревне я самый последний мужик, а все-таки, ларя,
сила есть. Ты вот гляди, мне седьмой десяток, а
я день-денской пасу, да еще ночное стерегу за
двугривенный и спать не сплю, и не зябну; сын
мой умней меня, а поставь его заместо меня, так
он завтра же прибавки запросит, или лечиться
пойдет. Так-тось. Я, акроме хлебушка, ничего не
потребляю, потому «хлеб наш насущный даждь
нам днесь», и отец мой, акроме хлеба, ничего не
194
ел, и дед, а нынешнему мужику и чаю давай,
и водки, й булки, и чтобы спать ему от зари до
зари, и лечиться, и всякое баловство. А почему?
Слаб стал, силы в нем нет вытерпеть. Он и рад
бы не Спать, да глаза липнут—ничего не поде-
лаешь.
— Это верно,—согласился Мелитон.—Нестою-
щий нынче мужик.
— Нечего греха таить, плошаем из года в год.
Ежели теперича в рассуждении господ, то те пущо
мужика ослабли. Нынешний барин все превзошел,
такое знает, чего бы и знать не надо, а что толку?
Поглядеть на него, так жалость берет... Худень-
кий, мозглявенький, словно венгерец какой или
француз, ни важности в нем, ни вида—одно толь-
ко звание, что барин. Нет у него сердешного ни
места, ни дела, и не разберешь, что ему надо.
Али оно с удочкой сидит и рыбку ловит, алй
оно лежит вверх пузом и книжку читает, али
промеж мужиков топчется и разные слова гово-
рит, а которое голодное, то в писаря нанимается.
Так и живет пустяком, и нет того в уме, чтобы
себя к настоящему делу приспособить. Прежние
баре наполовину генералы были, а нынешние—
сплошной мездрюшка!
— Обедняли сильно,—сказал Мелитон.
— Потому и обедняли, что бог силу отнял. Су-
против бога-то не пойдешь.
Мелитон опять уставился в одну точку. Поду-
мав немного, он вздохнул, как вздыхают степен-
ные, рассудительные люди, покачал головой и
сказал: ;
— А все отчего? Грешим много, бога забыли...
и такое, значит, время подошло, чтобы всему ко-
нец. И то сказать, не век же миру вековать—пора
и честь знать.
13*
195
Пастух вздохнул и, как бы желая прекратить
неприятный разговор, отошел от березы и стал
считать глазами коров.
— Ге-ге-гей!—крикнул он —Ге-ге-гей! А чтоб
вас, нет на вас переводу! Занесла в чопыгу не-
чистая сила! Тю-лю-лю!
Он сделал сердитое лицо и пошел к кустам
собирать стадо. Мелитон поднялся и тихо побрел
по опушке. Он глядел себе под ноги и думал;
ему все еще хотелось вспомнить хоть что-нибудь,
чего еще не коснулась бы смерть. По косым дожде-
вым полосам опять поползли светлые пятна; они
прыгнули на верхушки леса и угасли Bi мокрой
листве. Дамка нашла под кустом ежа и, желая
обратить на пего внимание хозяина, подняла вою-
щий лай.
— Было у вас затмение, аль нет? —крикнул
из-за кустов пастух.
— Было!—ответил Мелитон.
— Так. Везде народ жалуется, что было. Зна-
чит, братушка, и в небе непорядок-то! Недаром
оно... Ге-ге-гей! гей!
Согнав стадо на опушку, пастух прислонился
к березе, поглядел на небо, не спеша вытащил
из-за пазухи свирель и заиграл. Попрежнему играл
он машинально и брал не больше пяти-шести нот;
как будто свирель попала ему в руки только пер-
вый раз; звуки вылетали из нее нерешительно!,
в беспорядке, не сливаясь в мотив, но Мелитону,
думавшему о погибели мира, слышалось в игре
что-то очень тоскливое и противное, чего бы он
охотно не слушал. Самые высокие пискливые поты,
которые дрожали и обрывались, казалось, неутеш-
но плакали, точно свирель была больна и испу-
гана, а самые нижние ноты почему-то напоминали
туман, унылые деревья, серое небо. Такая музыка
196
казалась к лицу и погоде, и старику, и его речам.
Me л итону захотелось жаловаться. Он подошел
к старику, и, глядя на его грустное, насмешливое
лицо и на свирель, забормотал:
— И жить хуже стало, дед. Совсем: не в моготу
жить. Неурожаи, бедность... падежи то и дело,
болезни... Одолела нужда.
Пухлое лицо приказчика побагровело и приняло
тоскующее, бабье выражение. Он пошевелил паль-
цами, как бы ища слов, чтобы передать свое не-
определенное чувство, и продолжал:
— Восемь человек детей, жена... и мать еще
живая, а жалованья всего-на-всего десять рублей
в месяц на своих харчах. От бедности жена осата-
нела... сам я запоем. Человек я рассудительный,
степенный, образование имею. Мне бы дома сидеть,
в спокойствии, а я целый день, как собака, с
ружьем, потому нет никакой моей возможности:
опротивел дом!
Чувствуя, что язык бормочет вовсе не то, что
хотелось бы высказать, приказчик махнул рукой
и сказал с горечью:
— Коли погибать миру, так уж скорей бы! Не-
чего канителить и людей попусту мучить...
Старик отнял от губ свирель и, прищурив: один
глаз, поглядел в ее малое отверстие. Лицо его
было грустное и, как слезами, покрыто крупными
брызгами. Он улыбнулся и сказал:
— Жалко, братушка! И, боже, как жалко! Зем-
ля, лес, небо... тварь всякая—все ведь это сотво-
рено, приспособлено, во всем умственность есть.
Пропадает все ни за грош. А пуще всего людей
жалко.
В лесу, приближаясь к опушке, зашумел круп-
ный дождь. Мелитон поглядел в сторону шума,
застегнулся на все пуговицы и сказал:
197
— Пойду на деревню. Прощай, дед. Тебя кай
звать?
—• Лука Бедный!
— Ну, прощай, Лука! Спасибо на добром сло-
ве. Дамка, ней!
Простившись с пастухом, Мелитой поплелся по
опушке, а потом вниз по лугу, который посте-
пенно переходил в болото. Под ногами всхлипы-
вала вода, и ржавая осока, все еще зеленая И
сочная, склонялась к земле, как бы боясь, что ее
затопчут ногами. За болотом на берегу Песчанки,
о которой говорил дед, стояли ивы, а за ивами
в тумане синела господская рига. Чувствовалась
близость того несчастного, ничем не предотврати-
мого времени, когда поля становятся темны, земля
грязна и холодна, когда плакучая ива кажется
еще печальнее, и по стволу ее ползут слезы, и
лишь одни журавли уходят от общей беды, да и
те, точно боясь оскорбить унылую природу выра-
жением своего счастья, оглашают поднебесье гру-
стной, тоскливой песней.
Мелитон плелся к реке и слушал, как позади
него мало-по-малу замирали звуки свирели. Ему
все еще хотелось жаловаться. Печально погляды-
вал он по сторонам, и ему становилось невыносимо
жаль и небо, и землю, и солнце, и лес, и свою
Дамку, а когда самая высокая нотка свирели про-
неслась протяжно в воздухе и задрожала, как го-
лос плачущего человека, ему стало чрезвычайно
горько и обидно на непорядок, который замечался
в природе.
Высокая нотка задрожала, оборвалась, и сви-
рель смолкла.
198
IV
УСНУВШИЕ ДУБРАВЫ
А. Пушкин
Осень
(Отрывок)
Октябрь уж наступил; уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей,
Дохнул осенний хлад, дорога промерзает—
Журча, еще бежит за мельницу ручей,
Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает
В от’езжие поля с охотою своей;
И страждут озими от бешеной забавы,
И будит лай собак уснувшие дубравы.
Унылая пора, оче'й очарованье,
Приятна мне твоя прощальная краса—
Люблю я пышное природы увяданье
В багрец и золото одетые леса—
В их сенях ветра шум и свежее дыханье
И мглой волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца луч, и первые морозы,
И отдаленные седой зимы угрозы.
201
А. Пушкин.
Из поэмы „ГраФ Нулин“
Пора, пора! рога трубят;
Псари в охотничьих уборах
Чем свет, уж на конях сидят,
Борзые прыгают на сворах.
Выходит барин на крыльцо,
. Все, подбочась, обозревает;
Его довольное лицо
Приятной важностью сияет.
Чекмень, затянутый на нем,
Турецкий но^й за кушаком,
За пазухой во фляжке ром,
И рог на бронзовой цепочке.
В ночном чепце, в одном платочке,
Глазами сонными жена
Сердито смотрит из окна
На сбор, на псарную тревогу.
Вог мужу подвели коня;
Он холку хвать, и—в стремя ногу,
Кричит "жене: не жди меня!
И выезжает на дорогу.
В последних числах сентября
(Презренной прозой говоря)
202
В деревне скучно, грязь, ненастье,
Осенний ветер, мелкий снег,
Да вой волков. Но то-то счастье
Охотнику! Не зная нег,
В ог’езжем поле он гарцует,
Везде находит свой ночлег,
Бранится, мокнет и пирует
Опустошительный набег.
203
Ив. Бунйй
В от'езжем поле
Сумрак ночи к западу уходит,
Серой мглой над черной пашней бродит,
По бурьянам стелется к земле...
Звезды стали тусклы и далеки,
Небеса—туманны и глубоки,
Но восток уж виден'в полумгле.
Лошади продрогли. Север дышит
Ветром ночи и полынь колышет...
Вот и утро!—-В колеях дорог
Грязь чернеет, лужи заалели...
Ломно псы голодные запели...
Встань, труби в холодный звонкий рог.
Старых предков я наследье чую,
Зверем в поле осенью ночую,
На заре добычи жду... Скудна
Жизнь моя, расцветшая в неволе,
II хочу я слепо в диком поле
Силу страсти вычерпать до дна.
204
Ив. Бунин.
1 у м а н
Сумрачно, скучно светает заря.
Пахнет листвою и мокрыми гумнами,
Вою г и тянут за рогом псаря
Гончие сворами шумными, i
Тянут, стихают —и тонут следы
В темном тумане. Людская чуть курится.
Сонно в осиннике квохчут дрозды.
Чаща и дремлет, и хмурится.
И до печальных вечерних огней
В море туманных лесов за долинами
Будет стонать все скучней и скучней
Рог голосами звериными.
205
А Фет
Псовая охота
Последний сноп свезен с нагих полей,
По стоптанным гуляет жнивам стадо,
И тянется станица журавлей
Над липником замолкнувшего сада.
Вчера зарей впервые у крыльца
Вечерний дождь звездами начал стынуть.
Пора седлать проворного донца
И звонкий рог за плечи перекинуть.
В поля! В. поля! Там с зелени бугров
Охотников внимательные взоры
'Натешатся на острова лесов
И пестрые лесные косогоры.
Уже давно, осыпавшись с вершин,
Осинников редеет глубь густая
Над гулкими извивами долин
И ждет рогов да заливного лая.
Семьи волков притон вчера открыт,—
Удастся ли сегодня травля наша?
Но вот русак сверкнул из-под копыт,
Все сорвалось, и—заварилась каша:
206
— «Отбей собак! Скачи наперерез!»
И красный верх папахи вдаль помчался...
Но уж давно весь голосистый лес
На лай собак стократно отозвался.
207
Лев Толстой
Из романа „Война и Мир“
Уже были зазимки, утренние морозы сковывали
смоченную осенними дождями землю, уже зелень
уклонилась и ярко-зелено отделялась от полос
буреющего, выбитого скотом, озимого и светло-
желтого ярового жнивья с красными полосами
гречихи. Вершины и леса, в конце августа еще
бывшие зеленъши островами между черными по-
лями озимей и жнивами, стали золотистыми и
ярко-красными островами посредине ярко-зеленых
озимей. Русак уже до половины затерся (пере-
линял), лисьи выводки начинали разбредаться, и
молодые волки были больше собаки. Было лучшее
охотничье время. Собаки горячего, молодого охот-
ника Ростова уже не только вошли в охотничье
тело, по и подбились, так, что в общем совете
охотников решено было три дня дать отдохнуть
собакам, и 16-го сентября итти в от’езд, начиная
с дубравы, где был нетронутый волчий выводок.
В гаком положении были дела 14-го сентября.
Весь этот день охота была дома; было морозно
и колко, нэ с вечера стало замораживать и от-
208
теплело. 15 сентября, когда молодой Ростов ужо
в халате выглянул в окно, он увидал такое утро,
лучше которого ничего не могло быть для охоты:
как будто небо таяло и без ветра спускалось на
землю. Единственное движение, которое было в
воздухе, было тихое движение сверху вниз спу-
скающихся микроскопических капель мги или
тумана. На оголившихся ветвях сада висели про-
зрачные капли и падали на только- что свалив-
шиеся листья. Земля на огороде, как мак, глян-
цевито-мокро чернела, и в недалеком расстоянии
сливалась с тусклым и влажным покровом тумана.
Николай вышел на мокрое с натасканною грязью
крыльцо: пахло вянущим лесом и собаками. Чер-
нопегая, широкозадая сука Милка с большими
черными на выкате глазами, увидав хозяина,
встала, потянулась назад и легла по-русачьи, по-
том неожиданно вскочила и лизнула его прямо
в нос и усы. Другая борзая собака, увидав хозяина
с цветной дорожки, выгибая спину, стремительно
бросилась к крыльцу и, подняв правило (хвост),
стала тереться о ноги Николая.
— О, гой!—послышался в эго время тот непо-
дражаемый охотничий подклик, который соединяет
в себе и самый глубокий бас, и самый тонки|й,
тенор, и из-за угла вышел доезжачий и ловчий
Данила, по-украински в скобку остриженный, се-
дой, морщинистый охотник, с гнутым арапником
в руке и с тем выражением самостоятельности и
презрения ко всему в мире, которое бывает только
у охотников. Он снял свою черкесскую шапку
перед барином и презрительно посмотрел на него.
Презрение это не было оскорбительно для барина:
Николай знал, что этот все презирающий и- пре-
выше всего стоящий Данила все-таки был его
человек и охотник.
Охота 14
209
— Данила!—сказал Николай робко, чувствуя,
что при виде этой охотничьей погоды, этих собак
и охотника его уже обхватило то непреодолимое
охотничье чувство, в котором человек забывает
все прежние намерения, как человек влюбленный
в присутствии своей любовницы.
— Что прикажете, ваше сиятельство?—спросил
протодиаконский, охриплый от порсканья бас, и
два черные блестящие глаза взглянули исподлобья
на замолчавшего барина. «Что, или не выдер-
жишь?»—как будто сказали эти два глаза.
— Хорош денек, а? И гоньба, и скачка, а?—
сказал Николай, чеша за ушами Милку.
Данила по отвечал и помигал глазами.
— Уварку посылал послушать на заре,—сказал
ого бас поело минутного молчания, — сказывал,
в Отрадненский заказ перевела, там выли. (Пе-
ревела, значило то, что волчица, про которую они
оба знали, перешла с детьми в Отрадненский лес,
который был за две версты от дома и который был
небольшое от’емное место.)
— А ведь ехать надо ?— сказал Николай. —
Приди-ка ко мне с Уваркой.
— Как прикажете!
— Так погоди же кормить.
— Слушаю.
Через пять минут Данила с Уваркой стояли
в большом кабинете Николая. Несмотря на то,
что Данила был невелик ростом, видеть его в ком-
нате производило впечатление, подобное тому, как
когда видишь лошадь или медведя на полу между
мебелью и условиями людской жизни. Данила сам
это чувствовал и, как обыкновенно, стоял у самой
двери, стараясь говорить тише, не двигаться,
чтобы не поломать как-нибудь господских покоев,
210
й стараясь поскорее все высказать и выйти па
простор, из-под потолка под небо.
Окончив расспросы и выпытав сознание Данилы,
что собаки ничего (Даниле и самому хотелось
ехать), Николай велел седлать. Но только что
Данила хотел выйти, как в комнату вошла быст-
рыми шагами Наташа, еще пе причесанная и пе
одетая, в большом нянином платке. Петя вбежал
вместе с ней.
--- Ты едешь,—сказала Наташа,—я так и знала!
Сопя говорила, что не поедете. Я знала, что нынче
такой депь, что нельзя не охать.
— Едем,—неохотно отвечал Николай, которому
нынче, так как он намеревался предпринять
серьезную охоту, не хотелось брать Наташу и
Петю.—Едем, да только за волками: тебе скучно
будет.
— Ты знаешь, чго это самое большое мое удо-
удсвольствие,—сказала Наташа.—Это дурно,—
сам едет, велел седлать, а нам ничего не сказал.
— Тщетны россам все препоны, едем!—прокри-
чал Петя.
— Да ведь тебе и нельзя: маменька сказала,
что тебе нельзя,—сказал Николай, обращаясь к
Наташе.
— Нет, я поеду, непременно поеду,—сказала
решительно Наташа.—Данила, вели нам седлать,
и Михаила чтоб выезжал с моей сворой,—обрати-
лась она к ловчему.
' И так-то быть в комнате Даниле казалось не-
прилично и тяжело, по иметь какое-нибудь дело
с барышней—для него казалось невозможным. Он
опустил глаза и поспешил выйти, как будто до
него эго пе касалось, стараясь как-нибудь не-
чаянно но повредить барышне.
14*
211
Старый граф, всегда державший огромпук)
охоту, теперь же передавший всю охоту в ведение
сына, в этот день, 15 сентября, развеселившись,
собрался сам тоже выехать.
Через час вся охота была у крыльца. Николай
с строгим и серьезным видом, показывавшим, что
некогда теперь заниматься пустяками, прошел
мимо Наташи и Пети, которые что-то рассказывали
ему. Он осмотрел все части охоты, послал вперед
стаю и охотников в заезд, сел на своего рыжего
Донца и, подсвистывая собак своей своры, тро-
нулся через гумно в поле, ведущее к Отраднен-
скому заказу. Лошадь старого графа, игреневого
меренка, называемого Вифлянкой, вел графский
стремянный; сам же он должен Оыл прямо, на
оставленный ему лаз, выехать в дрожечках.
Всех гончих выведено было 54 собаки, под ко-
торыми доезжачими и выжлятниками выехало
6 человек. Борзятников, кроме господ, было 8 че-
ловек, за которыми рыскало более 40 борзых, так
что с господскими сворами выехало в поле около
130 собак и 20 конных охотников.
Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый
охотник знал свое дело, место и назначение. Как
только вышли за ограду, все без шуму и разгово-
ров равномерно и спокойно растянулись по дороге
и полю, ведшим к Отрадненскому лесу.
Как по пушному ковру, шли по полю лошади,
изредка шлепая по лужам, когда переходили че-
рез дороги. Туманное небо продолжало незаметно
и равномерно спускаться на землю; в воздухе было
тихо, тепло, беззвучно. Изредка слышалось то под-
свистыванье охотника, то храп лошади, то удар
арапником или взвизг собаки, не шедшей на своем
месте.
212
От’ехав с версту, навстречу Ростовской охоте
из тумана показалось еще пять всадников с со-
баками. Впереди ехал свежий, красивый старик
с большими седыми усами.
— Здравствуйте, дядюшка!—сказал Николай,
когда старик под’ехал к нему.
— Чистое дело марш!.. Так и знал,—загово-
рил дядюшка (это был дальний родственник, не-
богатый сосед Ростовых),—так и знал, что не вы-
терпишь, и хорошо, что едешь. Чистое дело марш!
(Это была любимая поговорка дядюшки.) Бери за-
каз сейчас, а то мой гирчик донес, что Илагины
с охотой в Корниках стбят; они у тебя—чистое
дело марш!—под носом выводок возьмут.
— Туда и иду. Что же свалить стаи?—спросил
Николай,—свалить?..
Гончих соединили в одну стаю, и дядюшка
с Николаем поехали рядом. Наташа, закутанная
платками, из-под которых виднелось оживленное,
с блестящими глазами лицо, подскакала к ним,
сопутствуемая неотставшими от нее Петей и
Михайлом-охотником и берейтером, который был
приставлен нянькой при ней. Петя чему-то смеялся
и бил и дергал свою лошадь. Наташа ловко и уве-
ренно сидела на своем вороном Арабчике и вер-
ной рукой, без усилия, осадила его.
Дядюшка неодобрительно оглянулся на Петю
и Наташу. Он не любил соединять баловство с
серьезным делом охоты.
— Здравствуйте, дядюшка, и мы едем!—про-
кричал Петя.
— Здравствуйте-то здравствуйте, да собак не
передавите,—строго сказал дядюшка.
— Николенька, какая прелестная собака Тру-
нила! Он узнал меня,—сказала Наташа про люби-
мую ее гончую собаку.
213
«Трунила, во-первых, не собака, а выжлец»,
подумал Николай и строго взглянул на сестру,
стараясь ей дать понять почувствовать то расстоя-
ние, которое должно было их разделять в эту
минуту. Наташа попала это.
— Вы, дядюшка, не думайте, чтобы мы поме-
шали кому-нибудь, — сказала Наташа.—Мы ста-
нем на своем место и не пошевелимся.
— И хорошее дело, графинечка,— сказал дя-
дюшка.—Только с лошади-то не упадите,—приба-
вил он,—а то—чистое дело марш!—не на чем
держаться - то.
Остров Отрадненского заказа виднелся саженях
во ста, и доезясачие подходили к нему. Ростов,
решив окончательно с дядюшкой, откуда бросать
гончих, и указав Наташе место, где ей стоять и
где никак ничего не могло побежать, направился
в заезд над оврагом.
— Ну, племянничек, на матерого стано-
вишься,—сказал дядюшка,—чур, не гладить (про-
травить).
— Как придется, — отвечал Ростов. — Карай,
фюит!—крикнул он, отвечая этим призывом на
слова дядюшки. Карай был старый и уродливый
брудастый кобель, известный тем, что он в оди-
ночку бирал матерого волка. Все стали по местам.
Старый граф, зная охотничью горячность сына,
поторопился не опоздать, и еще не успели доез-
жачие под’ехать к месту, как Илья Андреич, весе-
лый, румяный, с трясущимися щеками, на своих
воронепьких подкатил по зеленям к оставленному
ему лазу; расправив шубку и надев охотничьи
снаряды, влез на свою гладкую, сытую, смирную
и добрую, поседевшую, как и он, Вифлянку. Ло-
шадей с дрожками отослали. Граф Илья Андреич,
214
хотя и не охотник по душе, но знавший твердо
охотничьи законы, в’ехал в опушку кустов, от
которых он стоял, разобрал поводья, оправился
на седле и, чувствуя себя готовым, оглянулся
улыбаясь.
Подле пего стоял его камердинер, старинный,
но отяжелевший ездок Семен Чекмарь. Чекмарь
держал на своре трех лихих, но так же зажирев-
ших, как хозяин и лошадь, волкодавов. Две со-
баки, умные, старые, улеглись без свор. Шагов
на сто подальше, в опушке, стоял другой стре-
мянной графа — Митька, отчаянный ездок и страст-
ный охотник. Граф, по старинной привычке, перед
охотой выпил серебряную чарку охотничьей запе-
каночки, закусил и запил полубутылкой своего
любимого бордо.
Илья Андреич был немножко красен от вина
и еды; глаза его, подернутые влагой, особенно
блестели, и он, укутанный в шубку, сидя на
седле, имел вид ребенка, которого собрали гулять.
Худой, со втянутыми щеками Чекмарь, устроив-
шись с своими делами, поглядывал на барина,
с которым он жил 30 лет душа в душу, и понимая
его приятное расположение духа, ждал приятного
разговора. Еще третье лицо под’ехало осторожно
(видно, уже оно было учено) из-за леса и оста-
новилось позади графа. Лицо это был старик
в седой бороде, в женском капоте и высоком кол-
паке. Это был шут Настасья Ивановна.
— Ну, Настасья Ивановна,—подмигивая ему,
топотом сказал граф,—ты только оттопай зверя,
тебе Данила задаст.
— Я сам... с усам,—сказал Настасья Ивановна.
— Шшшш!..—зашикал граф и обратился к Се-
мену :
215
— Наталью .Ильиничну видел?—спросил он у
Семена.—Где она?
— Они с Петром Ильичем от Жаровых бурья-
нов стали,—ответил Семен улыбаясь,—Тоже дамы,
а охоту большую имеют.
— А ты удивляешься, Семен, как она ездит...
а?—сказал граф,—хоть бы мужчине впору!
— Как не дивиться? Смело, ловко.
— А Николаша где? Над Лядовским верхом,
что ль?—все топотом спрашивал граф.
— Так точно-с. Уж они знают, где стать. Так
тонко езду знают, что мы с Данилой другой раз
диву даемся,—говорил Семен, зная, чем угодить
барину.
— Хорошо ездит, а? А на коне-то каков, а?
— Картину писать! Как намеднись из Завар-
зинских бурьянов помкнули лису. Они переска-
кивать стали, от уймища, страсть—лошадь тысячу
рублей, а седоку цены нет. Да, уж такого молодца
поискать!
— Поискать...—повторил граф, видимо, сожа-
лея, что кончилась так скоро речь Семена.—По-
искать,—сказал он, отворачивая полы шубки и
доставая табакерку.
— Намедни, как от обедни во всей регалии
вышли, так Михаил-то Сидорыч...—Семен не до-
говорил, услыхав ясно раздавшийся в тихом воз-
духе гон с подвыванием не более двух или трех
гончих. Он, наклонив голову, прислушался и
молча погрозился барину. — На выводок натек-
ли...—прошептал он,—прямо на Лядовский по-
вели.
Граф, забыв стереть улыбку с лица, смотрел пе-
ред собой вдаль по перемычке и, не нюхая, держал
216
в руке табакерку. Вслед за лаем собак послы-
шался голос по волку, поданный в басистый рог
Данилы; стая присоединилась к первым трем соба-
кам, и слышно было, как заревели с заливом го-
лоса гончих, с тем особенным подвыванием, которое
служило признаком гона по волку. Доезжачие уже
не порскали, а улюлюкали, из-за всех голосов вы-
ступал голос Данилы, то басистый, то пронзи-
тельно-тонкий. Голос Данилы, казалось, напол-
нял весь лес, выходил из-за леса и звучал далеко
в поле.
Прислушавшись несколько секунд молча, граф
и его стремянный убедились, что гончие разбились
на две стаи: одна, большая, ревевшая особенно
горячо, стала удаляться; другая часть стаи по-
неслась вдоль по лесу мимо графа, и при этой
стае было слышно улюлюканье Данилы. Оба эти
гона сливались, переливались, но оба удалялись.
Семен вздохнул и нагнулся, чтоб оправить
сворку, в которой запутался молодой кобель; граф
тоже вздохнул и, заметив в своей руке табакерку,
открыл ее и достал щепоть. «Назад!»—крикнул
Семен на кобеля, который выступил за опушку.
Граф вздрогнул и уронил табакерку. Настасья
Ивановна слез и стал поднимать ее. Граф и Семен
смотрели на него.
Вдруг, как это часто бывает, звук гопа мгно-
венно приблизился, как будто вот-вот перед ними
самими были лающие рты собак и улюлюканье
Данилы.
Граф оглянулся и направо увидал Митьку, ко-
торый выкатывавшимися глазами смотрел на
графа и, подняв шапку, указывал ему вперед, па
другую сторону.
— Береги!—закричал он таким голосом, что
видно было, что это слово давно уже мучительно
217
просилось у пего наружу, и поскакал, выпустив
собак, по направлению к графу.
Граф и Семен выскакали из опушки и налево
от себя увидали волка, который, мягко перева-
ливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той
самой опушке, у которой они стояли. Злобные
собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись
к волку, мимо ног лошадей.
Волк приостановил бег, неловко, как больной
жабою, повернул свою лобастую голову к собакам
и, так же мягко переваливаясь, прыгнул раз-дру-
гой и, мотнув поленом (хвостом'),' скрылся ' в
опушку. В ту же минуту из противоположной
опушки с ревом, похожим на плач, растерянно
выскочила одна, другая, третья гончая, и вся
стая понеслась по полю, по тому самому месту,
где пролез (пробежал) волк. Вслед за гончими рас-
ступились кусты орешника, и показалась бурая,
почерневшая от пота лошадь Данилы. На длинной
спине ее комочком, валясь вперед, сидел Данила
без шапки, с седыми встрепанными волосами над
красным, потным лицом.
— Улюлюлю, улюлю!..—кричал он. Когда он
увидал графа, в глазах его сверкнула молния.
— Ж...—крикнул он, грозясь поднятым арап-
ником на графа.
— Про...ли волка-то!.. Охотники!—и, как бы
не удостоивая сконфуженного, испуганного графа
дальнейшим разговором, он со всей злобой, при-
готовленной на графа, ударил по ввалившимся
мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими.
Граф, как наказанный, стоял, оглядываясь и ста-
раясь улыбкой вызвать в 'Семене сожаление
к своему положению. Но Семена уже не было: он,
в об’езд по кустам, заскакивал волка от засеки.
С двух сторон также перескакивали зверя борзят-
218
пики. Но волк пошел кустами, и ни один охот-
ник нс перехватил его.
Николай Ростов между тем стоял на своем мосте,
ожидая зверя. По приближению и отдалению гона,
по звукам голосов известных емху собак, по прибли-
жению, отдалению и возвышению голосов доезжа-
чих он чувствовал то, что совершалось в острове.
Он знал, что в острове были прибылые (молодые)
и матерые (старые) волки; он знал, что гончие
разбились па две стаи, что где-нибудь травили
и что-нибудь случилось неблагополучное. Он вся-
кую секунду на свою сторону ждал зверя. Он де-
лал тысячи различных предположений о том, как
и с какой стороны побежит зверь и как он будет
травить его. Надежда сменялась отчаянием. Не-
сколько раз он обращался к богу с мольбой о
том, чтобы волк вышел на него; он молился с тем
страстным и совестливым чувством, с которым
молятся люди в минуты сильного волнения, зави-
сящего от ничтожной причины. «Ну, что1 тебе
стоит», говорил он богу, «сделать это для меня!
Знаю, что ты велик, и что грех тебя просить об
этом, по, ради бога, сделай, чтобы на меня вы-
лез матерый и чтобы Карай, на глазах «дядюш-
ки», который вон оттуда смотрит, влепился ему
мертвой хваткой в горло». Тысячу раз в эти пол-
часа упорным, напряженным и беспокойным взгля-
дом окидывал Ростов опушку лесов с двумя ред-
кими дубами над осиновым подседом, и овраг
с измытым краем, и шапку дядюшки, чуть вид-
невшегося из-за куста направо.
«Нет, не будет этого счастья», думал Ростов,
«а что бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в кар-
219
тах, и на войне —во всем несчастье». Аустерлиц
и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали
в его воображении. «Только один раз бы в жизни
затравить матерого волка, больше я не желаю!»—
думал он, напрягая слух и зрение, оглядываясь
налево и опять направо и прислушиваясь к ма-
лейшим оттенкам звуков гона.
Он взглянул опять направо и увидал, что по
пустынному полю навстречу к нему бежало что-то.
«Нет, это не может быть!» подумал Ростов, тяжело
вздыхая, как вздыхает человек при совершении
того, что было долго ожидаемо им. Совершилось
величайшее счастье—и так просто, без шума, без
блеска, без ознаменования. Тостов не верил своим
глазам, и сомнение это продолжалось более се-
кунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело
рытвину, которая была на его дороге. Это 'был ста-
рый, с седой спиной зверь и с наеденным красно-
ватым брюхом. Он бежал неторопливо, очевидно
убежденный, что никто не видит его. Ростов, не
дыша, оглянулся па собак. Они лежали, стояли,
не видя волка и ничего не понимая. Старый Ка-
рай, завернув голову и оскалив желтые зубы, сер-
дито отыскивая блоху, щелкал ими на задних
ляжках.
— Улюлюлю!—шопотом, оттопыривая губы, про-
говорил Ростов. Собаки, дрогнув железками, вско-
чили, насторожив уши. Карай дочесал свою ляжку
и встал, насторожив уши, и слегка мотнул хво-
стом, па котором висели войлоки шерсти.
«Пускать—не пускать?» говорил сам себе Нико-
лай в то время, как волк подвигался к нему, отде-
лясь от леса. Вдруг вся физиономия волка изме-
нилась: он вздрогнул, увидав еще, вероятно,
никогда невиданные им человеческие глаза, устре-
мленные на него, и, слегка поворотив к охотнику
220
голову, остановился.—Назад или вперед? 0! всё
равно, вперед! видно...—как будто сказал он сам
себе и пустился вперед, уже"не оглядываясь, мяг-
ким, редким, вольным, но решительным скоком.
— Улюлю!..—не своим голосом закричал Нико-
лай, и сама собой стремглав понеслась его добрая
лошадь под гору, перескакивая через водомоины
впоперечь волку; и еще быстрее, обогнав ее, по-
неслись собаки. Николай не слыхал своего крика,
не чувствовал того, что он скачет, не видал пи
собак, ни места, по которому он скачет; он видел
только волка, который, усилив свой бег, скакал,
но переменяя направления, по лощине. Первая
показалась вблизи зверя чернопегая широкозадая
Милка и стала приближаться к зверю. Ближе,
ближе... вот она приспела к нему. Но волк чуть
покосился па нее, и вместо того, чтобы поддать,
как она это всегда делала, Милка вдруг, подняв
хвост, стала упираться на передние ноги.
— Улюлюлюлю! — кричал Николай.
Красный Любим выскочил из-за Милки, стреми-
тельно бросился на волка и схватил его за гачи
(ляжки задних ног), но в ту же секунду испу-
ганно перескочил на другую сторону. Волк присел,
щелкнул зубами и опять поднялся и поскакал
вперед, провожаемый на аршин расстояния всеми
собаками, не приближавшимися к нему.
«Уйдет! Нет, это невозможно!» думал Николай,
продолжая кричать охрипшим голосом.
— Карай! Улюлю!..—кричал он, отыскивая гла-
зами старого кобеля, единственную свою надежду.
Карай из всех старых сил, вытянувшись, сколько
мог, глядя на волка, тяжело скакал в сторону
от зверя, наперерез ему. Но по быстроте скока
волка и медленности скока собаки было видно,
что расчет Карая был ошибочен. Николай уже
221
Недалеко впереди себя видел тот лес, до которого
добежав, волк уйдет наверное. Впереди показа-
лись собаки и охотник, скакавший почти навстре-
чу. Еще была надежда. Незнакомый Николаю
муругий молодой длинный кобель чужой своры
стремительно подлетел спереди к волку и почти
опрокинул его. Волк быстро, как нельзя было ожи-
дать от пего, приподнялся и бросился к муругому
кобелю, щелкнул зубами—и окровавленный, с рас-
поротым боком кобель, пронзительно завизжав,
ткнулся головой в землю.
— Карюшка! Отец!..—плакал Николай.
Старый кобель, со своими мотавшимися па ляж-
ках клоками, благодаря происшедшей остановке,
перерезывая дорогу волку, был уже в пяти шагах
от него. Как будто почувствовав опасность, волк
покосился на Карая, еще дальше спрятав полено
(хвост) между пог, и наддал скоку. ’Но тут — Нико-
лай видел только, что что-то сделалось с Караем—
он мгновенно очутился на волке и с ним вместе
повалился кубарем в водомоину, которая была
перед ними.
Та минута, когда Николай увидал в водомоине
копошащихся с волком собак, из-под которых вид-
нелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся
задняя нога и, с прижатыми ушами, испуганная
и задыхающаяся голова (Карай держал его за
горло), минута, когда увидал это Николай, была
счастливейшею минутой его жизни. ’Он взялся уже
за луку седла, чтобы слезть и колоть волка, как
вдруг из этой массы собак высунулась вверх го-
лова зверя, потом передние ноги стали на край
водомоины. Волк ляскнул зубами (Карай уже не
держал его за горло), выпрыгнул задними ногами
из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись
от собак, двинулся вперед. Карай с ощетинив-
222
Шеюся шерстью, вероятно, ушибленный или ра-
неный, с трудом вылезал из водомоины.
— Боже мой! За что?..—с отчаянием закричал
Николай.
Охотник дядюшки с другой стороны скакал
наперерез волку, и собаки его опять остановили
зверя. Опять его окружили.
Николай, его стремянный, дядюшка и его охот-
ник вертелись над зверем, улюлюкая, крича, вся-
кую минуту собираясь слезть, когда волк садился
назад, и всякий раз пускаясь вперед, когда волк
встряхивался и подвигался к засеке, которая
должна была спасти его.
Еще в начале этой травли Данила, услыхав
улюлюканье, выскочил на опушку леса. Он видел,
как Карай взял волка, и остановил лошадь, пола-
гая, что дело было кончено. Но когда охотники
но слезли, волк встряхнулся и опять пошел на-
утек, Данила выпустил своего бурого не к волку,
а прямой линией к засеке так же, как Карай—напе-
ререз зверю. Благодаря этому направлению он
подскакивал к волку в то время, как во второй
раз его остановили дядюшкины собаки.
Данила скакал молча, держа вынутый кинжал
в левой руке и, как цепом, молоча своим арапни-
ком по подтянутым бокам бурого.
Николай не видал и не слыхал Данилы до тех
пор, пока мимо самого его пе пропыхтел, тяжело
дыши, бурый, и оп услыхал звук падения тела
и увидал, что Данила уже лежит в середине со-
бак на заду волка, стараясь поймать его за уши.
Очевидно было и для собак, и для охотников, и
для волка, что теперь все кончено. Зверь, испу-
ганно прижав уши, старался подняться, но собаки
облепили его. Данила, привстав, сделал падаю-
щий 'шаг и всею тяжестью, как будто ложась
223
отдыхать, повалился на волка, хватая его за уши.
Николай хотел колоть, но Данила прошептал:—
Не надо, соструним,—и, переменив положение, на-
ступил ногой на шею волку. В пасть волку зало-
жили палку, завязали, как бы взнуздав его, сво-
рой, связали ноги, и Данила раза два с одного
бока на другой перевалил волка.
С счастливыми, измученными лицами живого
матерого волка взвалили на шарахающую и фыр-
кающую лошадь и, сопутствуемые визжавшими на
него собаками, повезли к тому месту, где должны
были все собраться. Все под’езжали и подходили
смотреть волка, который, свесив свою лобастую
голову с закушенной палкой во рту, большими
стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу
собак и людей, окружавших его. Когда его тро-
гали, он, вздрагивая завязапными ногами, дико и
вместе с тем просто смотрел на всех. Граф Илья
Андреич тоже под’ехал и потрогал волка.
— О, материщий какой,—сказал он.—Матерый,
а?—спросил он у Данилы, стоявшего подле него.
— Матерый, ваше сиятельство,—отвечал Дани-
ла,—поспешно снимая шапку.
Граф вспомнил своего прозеванного волка и
свое столкновение с Данилой.
— Однако, брат, ты сердит,—сказал граф.
Данила ничего не сказал и только застенчиво
улыбнулся детски - кроткой и приятной улыбкой.
I Н Н ! I
Старый граф поехал домой; Наташа с Петей
обещались сейчас же приехать. Охота пошла даль-
ше, так как было еще рано. В середине дня гон-
чих пустили в поросший молодым частым лесом
224
овраг. Николай, стоя на жниве, видел всех своих
охотников.
Насупротив от Николая были зеленя, и там
;тоял его охотник, один в яме за выдавшимся
кустом орешника. Только что завели гончих, Ни-
колай услыхал редкий гон известной ему собаки—
Волторна; другие собаки присоединились к нему,
то замолкая, то опять принимаясь гнать. Через
минуту подали из острова голос по лисе, и вся
гая, свалившись, погнала на отвертку, по на-
бавлению к зеленям, прочь от Николая.
Он видел скачущих выжлятников в красных
папках по краям поросшего оврага, видел даже
юбак и всякую секунду ждал того, что на той
зтороне, на зеленях, покажется лисица.
Охотник, стоявший в яме, тронулся и выпу-
стил собак, и Николай увидал красную, низкую,
странную лисицу, которая, распушив трубу, тороп-
шво неслась по зеленям. Собаки стали спеть к
пей. Вот приблизились, вот кругами стала вилять
лисица между ними, все чаще и чаще делая эти
круги и обводя вокруг себя пушистой трубой
(хвостом); и вот налетела чья-то белая собака, и
вслед за ней черная, и все смешалось, и звездой,
врозь расставив зады, чуть колеблясь, стали со-
баки. К собакам подскакали два охотника: один
в красной шапке, другой, чужой, в зеленом каф-
тане.
«Что это такое?» подумал Николай. «Откуда
взялся этот охотник? Это не дядюшкин».
Охотники отбили лисицу и долго, не тороча,
•гояли пешие. Около них на чумбурах стояли
лошади с своими выступами седел, и лежали со-
баки. Охотники махали руками и что-то делали
с лисицей. Оттуда же раздался звук рога—услов-
(енный сигнал драки.
Охота 15
225
— Йто Илагипский охотник что-то с нашим
Иваном бунтует,—сказал стремянный Николая.
Николай послал стремянного подозвать к себе
сестру и Нетто и шагом поехал к тому месту,
где доезжачие собирали гончих. Несколько охот-
ников подскакало к месту драки.
Николай слез с лошади, остановился подле гон-
чих с под’ехавшими Наташей и Петей, ожидая
сведений о том, чем кончится дело. Из-за опушки
выехал дравшийся охотник с лисицей в тороках
и под’ехал к молодому барину. Оп издалека снял
шапку и старался говорить почтительно; но он
был бледен, задыхался, и лицо его было злобно.
Один глаз был у него подбит, по он, вероятно,
и не знал этого.
— Что у вас там было?—спросил Николай.
— Как же, из-под наших гончих он травить
будет! Да и сука-то моя, мышастая, поймала.
Поди, судись! За лисицу хватает! Я его лисицей
ну катать. Вот она в тороках. А этого не
хочешь!..—говорил охотник, указывая на кинжал
и, вероятно, воображая, что он все еще говорит
с своим врагом.
Николай, не разговаривая с охотником, попро-
сил сестру и Петю подождать его и поехал на то
место, где была эта враждебная, Илагинская охота.
Охотник-победитель в’ехал в толпу охотников
и там, окруженный сочувствующими любопыт-
ными, рассказал свой подвиг.
Дело было в том, что Плагин, с которым Ро
стовы были в ссоре и процессе, охотился в ме-
стах, по обычаю принадлежавших Ростовым, и
теперь^ как будто нарочно, велел под’ехать к ост-
рову, где охотились Ростовы, и позволил травить
своему охотнику из-под чужих гончих.
226
Николай никогда не видал Плагина, но, как
и всегда, в своих суждениях и чувствах не зная
середины, по слухам о буйство и своевольстве
этого помещика, всей душой ненавидел его и счи-
тал своим злейшим врагом. Он, озлобленно-взвол-
нованный, ехал теперь к нему, крепко сжимая
арапник в руке, в полной готовности на самые
решительные и опасные действия против своего
врага.
Едва он выехал за уступ леса, как он увидал
подвигающегося ему навстречу толстого' барина
в бобровом картузе, на прекрасной вороной ло-
шади, сопутствуемого двумя стремянными.
Вместо врага Николай нашел в Илагине пред-
ставительного, учтивого барина, особенно желав-
лавшего познакомиться с молодым графом. Под’-
ехав к Ростову, Илагин приподнял бобровый кар-
туз и сказал, что очень жалеет о том, что слу-
чилось; что велит наказать охотника, позволившего
себе травить из-под чужих собак, просит графа
быть знакомым и предлагает ему свои места для
охоты. ! , • ; J.
Наташа, боявшаяся, что брат ее наделает что-
нибудь ужасное, в волнении ехала недалеко за
ним. Увидав, что враги дружелюбно раскланива-
ются, она под’ехала к ним. Илагин еще выше
приподнял свой бобровый картуз перед Наташей
и, приятно улыбнувшись, сказал, что графиня
представляет Диану и по страсти к охоте, и по
красоте своей, про которую он много слышал.
Илагин, чтобы загладить вину своего охотника,
настоятельно просил Ростова пройти в его угорь,
который был в версте, который он берег для себя
и в котором было, по его словам, насыпано- зай-
цев. Николай согласился, и охОта, еще вдвое уве-
личившаяся, тронулась дальше.
15*
227
Итти до йлагипского угоря надо было' полями.
Охотники разровнялись. Господа ехали вместе. Дя-
дюшка, Ростов, Плагин поглядывали тайком на
чужих собак, стараясь, чтобы другие этого не
замечали, и с беспокойством отыскивали между
этими собаками соперниц, своим собакам.
Ростова особенно поразила своей красотой не-
большая чистопсовая, узенькая, но с стальными
мышцами, тоненьким -шпицом (мордой) и на вы-
кате черными глазами, краснопегая сучка в своре
Плагина. Он слыхал про резвость Илагинских
собак и в этой красавице-сучке видел соперницу
своей Милке.
В середине степенного разговора об урожае ны-
нешнего года, который завел Плагин, Николай
указал ему на его краснопегую суку.
— Хороша у вас эта сучка!—сказал он небреж-
ным тоном.—Резва?
— Эта? Да, эта—добрая собака, ловит,—равно-
душным голосом сказал 'Плагин про свою красно-
пегую Ерзу, за которую он год тому назад отдал
соседу три семьи дворовых.—Так и у вас, граф,
умолотом не хвалятся?—продолжал он начатый
разговор. И считая учтивым отплатить молодому
графу тем же, Плагин осмотрел его собак и вы-
брал Милку, бросившуюся ему в глаза своей ши-
риной. ; . [ ' -I
— Хороша у вас эта чернопегая—ладна!—ска-
зал он.
— Да, ничего, скачет,—отвечал Николай. «Вот
только бы побежал в поле матерый русак, я бы
тебе показал, катгая это собака!»—подумал он и,
обернувшись к стремянному, сказал, что он дает
рубль тому, кто подозрит, т.-е. найдет, лежачего
зайца.
228
— Я не понимаю,—продолжал Илагип, — как
другие охотники завистливы на зверя и на собак.
Я вам скажу про себя, граф. Меня веселит, знаете,
проехаться; вот с’едешься с такой компанией...
уж чего же лучше! (он снял опять свой бобровый
картуз перед Наташей); а это, чтобы шкурки
считать, сколько привез—мне все равно!
— Ну да!
— Или, чтоб мне обидно было, что чужая со-
бака поймает, а не моя—мне только бы полюбо-
ваться на травлю, не так ли, граф? Потому я
сужу...
— Ату его,—послышался в это время протяж-
ный крик одного из остановившихся борзятников.
Он стоял на полубугре жнивья, подняв арапник,
и еще раз повторил протяжно:—А—ту его! (Звук
этот и поднятый арапник означали то, что он ви-
дит перед собой лежачего зайца.)
— А, подозрил, кажется,—сказал небрежно
Плагин.—Что же, потравим, граф!
— Да, под’ехать надо... да что ж, вместе?—
отвечал Николай, вглядываясь в Ерзу и в красного
Ругая дядюшки, в двух своих соперников, с ко-
торыми еще ни разу ему не удалось поравнять
своих собак. «Ну что, как с ушей оборвут мою
Милку!»—думал он, рядом с дядюшкой и Ила-
гиным подвигаясь к зайцу.
— Матерый?—спрашивал Илагип, подвигаясь
к подозрившему охотнику и не без волнения огля-
дываясь и подсвистывая Ерзу.
— А вы, Михаил Никанорыч?—обратился он
к дядюшке.
Дядюшка ехал, насупившись.
— Что мне соваться, ведь ваши—чистое дело
марш!—по деревне за собаку плачены, ваши ты-
сячные. Вы померяйте своих, а я посмотрю.
229
— Ругай! на, па,—крикнул он.—Ругаюшка!—
прибавил он, невольно этим уменьшительным вы-
ражая свою нежность и надежду, возлагаемую на
этого красного кобеля. Наташа видела и чувство-
вала скрываемое этими двумя стариками и ео
братом волнение, и сама волновалась.
Охотник на полугорке стоял с поднятым арап-
ником, господа шагом под’езжали к нему, гончие,
шедшие на самом горизонте, заворачивали прочь
от зайца; охотник, не господа, тоже от’езжалй.
Все двигалось медленно и степенно.
— Куда головой лежит? — спросил Николай,
под’езжая шагов па сто к подозрившему охотнику.
Но не успел еще охотник ответить, как русак,
чуя мороз к завтрашнему угру, не вылежал и
вскочил. Стая гончих, на смычках, с ревом по-
неслась под гору за зайцем; со всех сторон бор-
зые, не бывшие на сворах, бросились на гончих
и к зайцу. Все эти медленно двигавшиеся охот-
ники—выжлятники, криком: стой! сбивая собак,
борзятники, криком: ату! направляя собак—поска-
кали по полю. Спокойный Плагин, Николай, На-
таша и дядюшка летели, сами не зная как и куда,
видя только собак и зайца и боясь только поте-
рять хоть на мгновение из вида ход травли. Заяц
попался матерый и резвый. Вскочив, он не тотчас
же поскакал, а повел ушами, прислушиваясь к
крику и топоту, раздавшемуся вдруг со всех сторон.
Он прыгнул раз десять не быстро, подпуская к себе
собак и, наконец, выбрав направление и поняв
опасность, приложил уши и понесся во все ноги.
Он лежал на жнивьях, но впереди были зеленя,
по которым было топко. Две собаки подозрившего
охотника, бывшие ближе всех, первые воззрились
и заложились за зайцем; но еще далеко не подви-
нулись к нему, как из-за них вылетела Плагин-
230
ская краснопегая Ерза, приблизилась па собаку
расстояния, с страшной быстротой наддала, на-
целившись на хвост зайца, и, думая, что она
схватила его, покатилась кубарем. Заяц выгнул
спину и наддал еще шибче. Из-за Ерзы вынеслась
широкозадая черпопегая Милка и ’быстро стала
спеть к зайцу.
— Милушка! матушка! — послышался тор-
жествзчощий крик Николая. Казалось, сейчас уда-
рит Милка и подхватит зайца; но она догнала
и пронеслась. Русак отсел. Опять насела краса-
вица Ерза и над самым хвостом русака повисла,
примеряясь как будто, как бы не ошибиться те-
перь, схватить за заднюю ляжку.
— Ерзанька! сестрица!—послышался плачущий,
не свой голос Плагина. Ерза не вняла его моль-
бам. В тот самый момент, как надо было ждать,
что она схватит русака, он вихнул и выкатил
на рубеж, между зеленями и жнивьем. Опять Ерза
и Милка, как дышловая пара, выровнялись и стали
спеть к зайцу; на рубеже русаку было легче,
собаки не так быстро приближались к нему.
— Ругай! Ругаюшка! Чистое дело марш!—за-
кричал в это время еще новый голос, и Ругай,
красный, горбатый кобель дядюшки, вытягиваясь
и выгибая спину, сравнялся с первыми двумя со-
баками, выдвинулся из-за них, наддал с страшным
самоотвержением уже над самым зайцем, сбил его
с рубежа на зеленя, еще злей наддал другой раз
по грязным зеленям, утопая по колена, и только
видно было, как он кубарем, пачкая спину в грязь,
покатился с зайцем. Звезда собак окружила его.
Через минуту все стояли около столпившихся со-
бак. Один счастливый дядюшка слез и отпазанчил.
Потряхивая зайца, чтобы стекала кровь, он тре-
вожно оглядывался, бегая глазами, не находя по-
231
ложения рукам и ногам, и говорил, сам не зная
с кем и что.—Вот это дело марш... вот собака...
вот вытянул всех, и тысячных и рублевых—чистое
дело марш,—говорил он, задыхаясь и злобно огля-
дываясь, как будто ругая кого-то, как будто все
были его враги, все «его обижали, и только теперь,
наконец, ему удалось оправдаться.—Вот вам и
тысячные—чистое дело марш!..
— Ругай, на пазанку!—говорил ои, кидая отре-
занную лапу с налипшей землей;—заслужил—чи-
стое дело марш!..
— Она вымахалась, три угонки дала одна,—го-
ворил Николай, тоже не слушая никого и не
заботясь о том, слушают его, или нет.
— Да это что же, впоперечь!—говорил Илагин-
ский стремянный.
— Да, как осеклась, так с угонки всякая двор-
няжка поймает,—говорил в одно и то же время
Илагин, красный, насилу -переводивший дух от
скачки и волнения. В одно и то же время Наташа,
не переводя духа, радостно и восторженно визжала
так пронзительно, что в ушах звенело. ’Она этим
визгом выражала все то, что выражали и другие
охотники своим единовременным разговором. И визг
этот был так странен, что она сама должна бы
была стыдиться этого дикого визга и все бы дол-
жны были удивляться ему, ежели бы это было
в другое время. Дядюшка сам второчил русака,
ловко и бойко перекинул его через зад лошади,
как бы упрекая всех этим перекидыванием, и с
таким видом, что он и говорить ни с кем не
хочет, сел на своего каурого и поехал прочь. Все,
кроме него, грустные и оскорбленные, раз’ехались
и только долго после могли притти в прежнее
притворство равнодушия. Долго еще они погляды-
вали на красного Ругая, который, с испачканной
232
грязью горбатой спиной, побрякивая щелезкой, с
спокойным видом победителя шел за ногами ло-
шади дядюшки.
«'Что ж, я такой же, как и все, когда дело не
коснется до травли. Ну, а уж тут держись!»—
казалось Николаю, что говорил вид этой собаки.
Когда, долго после, дядюшка под’ехал к Нико-
лаю и заговорил с ним, Николай был польщен
тем, что дядюшка после всего, что было, еще
удостаивает говорить с ним.
233
Н. А. Некрасов
Псовая охота
1
Сторож вкруг дома господского ходит
Злобно зевает и в доску колотит.
Мраком задернуты небо и даль,
Ветер осенний наводит печаль;
По небу тучи угрюмые гонит,
По полю листья—и жалобно стонет...
Барин проснулся, с постели вскочил,
В туфли обулся и в рог затрубил.
Вздрогнули сонные Ваньки и Гришки,
Вздрогнули все—до грудного мальчишки.
Вот при дрожащем огне фонарей
Движутся длинные тени псарей.
Крик, суматоха!.. Ключи зазвенели,
Ржавые петли уныло запели.
С громом выходят, поят лошадей,
Время не терпит—седлать поскорей!
В синих венгерках, на заячьих лапках,
В остроконечных неслыханных шапках,
234
Слуги толпой под’езжают к крыльцу.
Любо глядеть—молодец к молодцу!
Хоть и худеньки у многих подошвы,
Да в сюртуках зато желтые прошвы—
Хоть с толокна животы подвело,
Да в позументах под каждым седло;
Конь—загляденье, собачек две своры,
Пояс черкесский, арапник и шпоры.
Вот и помещик. Долой картузы!
Молча он крутит седые усы.
Грозен осанкой и пышен нарядом
Молча, поводит властительным взглядом.
Слушает важно! обычный доклад:
«Змейка издохла, в забойке Набат,
Сокол сбесился, Хандра захромала».
Гладит, нагнувшись, любимца—Нахала,
И сладострастно волнуясь, Нахал
На спину лег и хвостом завилял.
2
В строгом порядке, ускоренным шагом
Едут псари по холмам и оврагам.
Стало светать; проезжают селом—
Дым подымается к небу столбом.
Гонится стадо, с мучительным стоном
Очеп скрипит (запрещенный законом);
Бабы из окон пугливо глядят,
«Глянь-ко, собаки!» ребята кричат...
Вот поднимаются медленно в гору.
Чудная даль открывается взиру:
235
Речка внизу, под горою, бежит,
Инеем зелень долины блестит,
А за долиной, слегка беловатой,
Лес, освещенный зарей полосатой.
Но равнодушно' встречают псари
Яркую ленту огнистой зари.
И пробужденной природы картиной
Но насладился из них ни единый.
«Ь Банники», крикнул помещик: «набрось!»
Борзовщики раз’езжаются врозь.
А предводитель команды собачьей
В острове Скрылся, крикун—доезжачий.
Горло завидное дал ему бог:
То затрубит оглушительно' в рог,
То закричит: «Добирайся, собачки!
Да не давай ему, вору, потачки!»
То заорет: «Го-го-го! Ту!—ту!! —ту!!!»
Вот и нашли—залились на следу.
Варом варит закипевшая стая,
Внемлет помещик, восторженно1 тая,
В мощной груди занимается дух,
Дивной гармонией нежится слух!
Однопометников лай музыкальный
Душу уносит в тот мир идеальный,
. Где ни уплат в Опекунский Совет,
Ни беспокойных исправников нет.
Хор так певуч, мелодичен и ровен
Что твой Россини! Что твой Бетховен!
236
3
Ближе и лай, и порсканье, и крик—
Вылетел бойкий русак-материк!
Гикнул помещик и ринулся в поле...
То-то раздолье помещичьей воле!.
Через ручьи, буераки и рвы
Бешено мчится—не жаль головы!
В бурных движеньях—величие власти,
Голос приникнут могуществом страсти,
Очи горят благородным огнем—
Чудное дело свершилося в нем!
Здесь он не струсит, здесь не уступит,
Здесь ого Крез за миллионы не купит!
Буйная удаль не знает преград,
Смерть иль победа—пи шагу назад!
Смерть иль победа! (но где ж, как не в буре
И развернуться славянской натуре?)
Зверь отседает, и в смертной тоске
Плачет помещик, припавши к луке.
Зверя поймали—он дико кричит,
Мигом отпазончил, сам торочит.
Гордой удачей любимой потехи
В заячий хвост отирает доспехи
И замирает, главу преклоня
К шее покрытого полой копя.
4
_гг
Много травили и много скакали,
Гончих из острова в остров бросали,
237
Вдруг неудача: Свиреп и Терзай
Кинулись в стадо, за. ними Ругай,
Следом за ними Угар и Замашка —
И растерзали в. минуту барашка!
Ьарин велел возмутителей сечь,
Сам же держал к ним суровую речь.
Прыгали псы, огрызались и выли
И разбежались, когда их пустили.
Ревмя ревет злополучный пастух,
За лесом кто-то ругается вслух.
Барин кричит: «Замолчи, животина!»
Не унимается бойкий детина.
Барин озлился и скачет на крик,
Струсил — и валится в ноги мужик.
Барин от’ехал — мужик встрепенулся,
Снова ругается; барии вернулся,
Барин арапником злобно махнул —
Гаркнул буян: «Караул, караул!»
Долго преследовал парень побитый
Барина бранью своей ядовитой:
«Мы-ста тебя взбутетеним дубьем
Вместе с горластым твоим холуем!»
Но уже барин сердитый не слушал,
К стогу подсевши, он рябчика кушал,
Кости Нахалу кидал, а псарям
Передал фляжку, отведавши сам.
Пили псари и угрюмо молчали,
Лошади сено из стога жевали.
И в обагренные кровью усы
Зайцев лизали голодные псы.
238
5
Так, отдохнув, продолжают охоту,
Скачут, порскают и травят без счету.
Время меж тем незаметно идет,
Пес изменяет и конь устает.
Падает сизый туман на долину,
Красное солнце зашло в половину
И показался с другой стороны
Очерк безжизненно-бледной луны.
Слезли с коней; поджидают у стога,
Гончих сбивают, сзывают в три рога, -
И повторяются эхом лесов.
Жидкие звуки нестройных рогов.
Скоро стемнеет. Ускоренным шагом
Едут домой по холмам и оврагам.
При переправе чрез мутный ручей,
Кинув поводья, поят лошадей —
Рады борзые, довольны тявкуши:
В воду залезли по самые уши!
В поле завидев табун лошадей,
Ржет жеребец под одним из псарей...
Вот, наконец, добрались до ночлега,
В сердце помещика радость и нега —
Много загублено заячьих душ.
Слава усердному гону тявкуш!
Из лесу робких зверей выбивая,
Честно служила ты, верная стая!
Слава тебе, неизменный Нахал —
Ты словно ветер пустынный летал!
239
Слава тебе, резвоножка -Победка!
Бойко скакала, ловила ты метко.
Слава усердным и бурным коням!
Слава выжлятнику, слава псарям!
6.
Выпив изрядно, поужинав плотно,
Барин отходит ко сну беззаботно.
Завтра велит себя раньше будить.
Чудное дело — скакать и травить!
Чуть не полмира в себе совмещая,
Русь широко развернулась, родная!
Много у нас и лесов, и полей,
Много в отечестве нашем зверей!
Вам нет запрета по чистому полю
Тешить степную и буйную волю.
Благо тому, кто предастся во> власть
Ратной забаве: он ведает страсть,
И до седин молодые порывы
В нем сохранятся, прекрасны и живы,
Черная дума к нему не зайдет,
В праздном покое душа не заснет.
Кто же охоты собачьей не любит,
Тот в себе душу заспит и погубит.
240
Ив. Тургенев
Дед
Вчера в лесу пришлося мне
Увидеть призрак деда...
Сидел он на лихом коне
И восклицал: Победа!
И радостно глядел чудак
Из-под мохнатой шапки...
А в тороках висел русак
И грустно свесил лапки.
И рог стремянного звучал
Так страстно, так уныло...
Любимый барский пес, Нахал,
Подняв стерляжье рыло,
Махал тихохонько хвостом...
Суровый доезжачий
Смирял угрозой да бичом
Шумливый лай собачий.
Крутом — соседи степняки,
Одетые забавно,
Толпились молча, бедняки!
И радовался явно
Охот» 1()
241
Мой дед, степной Сарданапал,
Такому многолюдью...
И как-то весело дышал
Своей широкой грудью.
Он за трубу держал лису,
Показывал соседу.
Вчера, перед зарей, в лесу
Я подивился деду.
242
I
1
Д Мамин-Сибиряк
На перевале *)
Первый иней, от которого «закисает» листвен-
ница, служит сигналом для охоты на глухарей.
Чуть тронутая холодом мягкая хвоя служит лаком-
ством для птицы, и охотники пользуются ЭТИМ,
чтобы бить по зарям усевшихся па лиственницах
глухарей.
Едем на охоту. Осенняя птица жирная, и это
лучшее время в своем роде1. В самом слове «охота»
вы уже чувствуете что-то' такое доброе и освежаю-
щее... Да, едем. У всякого охотника есть свои
облюбованные уголки, куда его непременно' тянет,
в известное время вы его найдете на своем посту.
Для сравнения могу указать на усердных прихо-
жан, которые в церкви станут непременно на свое
место. У меня таким любимым мостом служит
осенью так называемый «перевал»—эго горный во-
дораздел, глухой уголок, оставшийся в стороне
от растерзанных владельческих лесных дач, на
тридцать верст никакого жилья, и в самом инте-
ресном месте, на крутом берегу горного озера,
*) Из очерка под тем же названием.
16*
243
стоит лесной кордон, где можно и чаю напиться,
и собрать необходимые сведения от Ивана Ва-
сильича, местного^ сторожа, который проживает
здесь «по обязанностям службы».
У Ивана Васильича все делалось как-то само
собой, и самовар во-время будет готов, и утка
поспеет. Свой жо парень с’ездит посмотреть в
исток поставленную вчера морду и привезет све-
жих окуньков, а хозяйка оборудует самовар.
— А как глухари?—спрашиваю я, разминая
ноги после тряской трехчасовой дороги.
— Глухари-с? Они свое дело в лучшем виде
зпают... Вчера двух спугнул по дороге к Кочкам.
Тут есть ложок, а над ним этак осинничек пойдет,
листьяночки—аккуратное место. Как раз только
чайку напьетесь—тут и самое ваше занятие... Юл-
ка орудует в лучшем виде.
— На дерево' бросается?
— Сначала кидалась, а потом я ее отвадил..,
Тоже понимает, стерва. Сядет под дерево и бре-
шет, а он, глухарь, на нее сверху: ту-ту-ту!.. Ну,
и разговаривают. Даже смешно в другой раз слу-
шать. А вы в самый момент приехали—теперь
глухарь на чику...
Мы сидели на берегу, под густой старой пихтой,
и долго беседовали о разных разностях. Холодное
осеннее солнце быстро склонилось к зубчатой ли-
нии леса. По озеру разгуливала осенняя волна,
сосавшая берег и с шипением уходившая в качав-
шуюся полосу жесткого ситника. Странное это
время осень! И. погода ясная, и солнце светит,
а вас так и сосет какая-то грустная сиротская
нотка! Есть своя поэзия осени, задумчивая пре-
лесть звездных холодных ночей и целая гамма
тонов умирающей зелени. Весело горит огонек на
I
244
Открытом воздухе, и дым ужо не стелется по
земле, как в туманную летнюю ночь, а вьется
столбом прямо в небо. Гагара устроил цыганскую
распорку и варит в котелке уху. Юлка сидит не-
вдалеке и ждет своей доли в общей трапезе.
Мы идем по лесу. Под ногами хрустят сучки.
Трава совсем сухая. Иван Васильич шагает в
своих резиновых калошах и несет длинного «ту-
ляка» (ружье) на плече, точно по команде: ружья
вольно! Юлка суетливо шныряет между деревьями,
и я по лицу Ивана Васильича вижу, что он до-
волен собакой, которая «забирает верхним чутьем»
и нейдет глухарными под’едями и кормежками.
Вот и ложок и покрасневший от мороза осинник
с своей яркой, точно ситцевой листвой—даже есть
те линючие топа, какие производит московская
Мануфактура.
— Конечно, жалованье маловато, на пятнадцать
зубЛей не много расширишься...—говорит Иван
: Васильич и останавливается, как вкопанный, —
'Олка брехнула на птицу, и глухарь забормотал
на нее.
Это момент сдмый интересный на охоте: так И
Встрепенешься весь. Солнце уже село, но в лесу
еще светло, и деревья отчетливо вырезываются
своими контурами на отбелевшем осеннем небе.
Мы расходимся. Иван Васильич предоставляет
мне добычу, и я уже заметил высокую Листвен-
ницу, где бормочет глухарь. Небольшой перелесок
отделяет меня от этого дерева, но подойти ближе
нельзя—чуткая птица, пожалуй, не пустит, а про-
клятые сучки так и хрустят под ногами. Остана-
245
вливаюсь и перевожу дыханье. Слышно, как бьет-
ся сердце. Еще несколько шагов—и добыча будет
в роковом круге «поля поражения». Немного боль-
ше ста шагов, ио винтовка Лебеди возьмет и
дальше. Сквозь поредевшую листву просматриваю
в последний раз глухаря—он сидит на длинном
сучке и разговаривает с собакой. Вот пауза, нужно
стоять смирно и стрелять, когда глухарь опять
забормочет. В это время он не слышит выстрелов,
и можно из малокалиберной винтовки «отвесить»
по нем раз десять. Вот опять бормотанье, вы-
стрел, и облачко дыма мешает разглядеть резуль-
таты. Нет, глухарь сидит на старом месте и только
сильнее вытянул шею по сучку—значит, пуля
пронесла верхом. Второй выстрел заставил его
подскочить—пуля обнизила. Обыкновенно в таких
случаях глухарь улетает, но этот непуганный и
после небольшой паузы начинает опять разгова-
ривать. Третий выстрел, и птица снялась с дерева
широкими взмахами своих крыльев, сплавилась
под пролеском и исчезла. Слышно, как Юлка за-
ливается, но эго уже не торжествующий, осмыслен-
ный лай, а просто собачий азарт: она потеряла
птицу. Ужасно досадно, и я в утешение себе рас-
сматриваю свою винтовку: что с ней такое слу-
чилось?
— По сучку шлепнулась пуль^а-то...—за спи-
ной у меня говорит неслышно подошедший Иван
Васильич.—Теперь самый обычный свет: своя
прицелка... Я вот к своему туляку вполне приве-
сился и шагов на пятьдесят так шарахну, что
даже сак удивляешься в другой раз.
Мы пошли дальше. Юлка затихла. Свет быстро
исчез, точно его тушит какая-то невидимая рука.
Делается холодно. На нашу беду подвернулся зай-
24G
ченок, и 10лка бросилась за ним с особым завы-
ваньем, которое знакомо всем охотникам.
— Ах, проклятая!..—ругался Иван Васильич,
бросаясь в погоню за неверным псом.—Вот каж-
дый раз так... Поймает и с’ест подлая!.. Юлка-а!..
Я тебя, шельма-а!..
Тени сгущаются. Большие деревья трудно^ про-
смотреть, но1 на мое счастье опять попадается глу-
харь. Без собаки к нему трудно подойти—прихо-
дится пользоваться только его бормотаньем, когда
едва успеешь сделать несколько' шагов. Пожа-
луй, еще в ширф попадешь куда-нибудь... Под-
хожу на приличную дистанцию, начинаю выцели-
вать—плохо видно. Стреляю наугад, и глуха.рь
благополучно улетает. Где-то близко грянул «ту-
ляк» Иван Васильича,—«этот не промахнется»,—
думаю я, огорченный собственной неудачей. Дей-
ствительно, появляется Иван Васильич и волокет
за крыло убитую птицу.
— Агроматный мешок...—говорит он, останавли-
ваясь.—Бегу за Юлкой, а он на меня сверху как
забормочет... ей-богу!.. Вот какая повадка... Ну,
я его и положил: так комом и свернулся, как
мешок. Ведь сверху, когда летит, точно медведь...
Юлки не видали?.. Вот, я вам скажу, бывает же
такая несообразная тварина...
Мы возвращаемся. Охота кончена. В темноте
дорога кажется длиннее. Но вон и знакомая пих-
та—мы дома. Огонь догорает. В «брусничном мо-
настыре» теплится слабый огонек, и какая-то тем-
ная фигура стоит перед иконой в переднем углу.
— С полем!—кричит Гагара, наметавшийся с
охотниками.
Юлка уж дома. Заметив нас, она поджала хвост
и виновато ползет по траве к пылающему гневом
247
Хозяину, который прописывает ео встрепку и чи-
тает наставление. Юлка визжит больше для при-
личия и облизывается—она хорошо закусила.
Выплывший месяц осветил заснувшее озеро. Мы
опять пристроились под своей пихтой и, греясь
около огонька, гуторим о разных разностях. Хоро-
шо вот так посидеть bi лесу и поболтать с бывалым
человеком. . ,
248
Ал. К. Толстой
* *
*
Когда природа вся трепещет и сияет,
Когда ее цвета ярки и горячи,
Душа бездейственно в пространстве утопает
И в неге врозь ее расходятся лучи.
Но в скромный тихий день, осеннею погодой,
Когда и воздух сер и тесен кругозор,
Не развлекаюсь я смиренною природой
И немощен ее на жизнь мою напор;
Мой трезвый ум открыт для сильных вдохновений,
Сосредоточен, я живу в себе самом,
И сжатая мечта зовет толпы видений,
Как зажигательным рождая их стеклом.
Винтовку сняв с гвоздя, я оставляю дом,
Иду меж озимей, чернеющей дорогой,
Смотрю на кучу скирд, па сломанный забор,
На пруд и мельницу, на дикий косогор,
На берег ручейка болотисто-отлогий,
И в ближний лес вхожу. Там покрасневший клен
Еще зеленый дуб и желтые березы
Печально на меня свои стряхают слезы;
249
Ио даЛе я иду, в мечтанья погружен,
И виснут надо мной полунагие сучья,
А мысли между тем слагаются в созвучья,
Свободные слова теснятся в мерный строй,
И на душе легко, и сладостно, и странно,
И тихо все кругом, и под моей ногой
Так мягко мокрый лист шумит благоуханный.
250
А. Фет
* *
*
\i Ель рукавом мне тропинку завесила.
Ветер. В лесу одному
Шумно, и жутко, и грустно, и весело...
Я ничего не пойму.
Ветер. Кругом все гудет и колышется.
Листья кружатся у ног.
Чу! Там, вдали, неожиданно1 слышится
Тонко взывающий рог.
Сладостен зов мне глашатая медного!
Мертвые что мне листы?
Кажется, издали странника бедного'
Нежно приветствуешь ты.
251
П. Вяземский
Первый снег *)
Пусть нежный баловень полуденной природы,
Где тень душистее, красноречивей воды,
Улыбку первую приветствует весны!
Сын пасмурных небес полуночной страны,
Обыкший к свисту вьюг и реву непогоды,
Приветствую душой и песней первый снег.
С какою радостью нетерпеливым взглядом
Волнующихся туч ловлю мятежный бег,
Когда с небес они на землю веют хладом!
Вчера еще стенал над онемевшим садом
Ветр скучной осени, и влажные пары
Стояли над челом угрюмыя горы
Иль мглой волнистою клубилися над бором;
Унынье томное бродило тусклым взором
По рощам и лугам, пустеющим вокруг;
Кладбищем зрелся лес; кладбищем зрелся луг,
Пугалище Дриад, приют крикливых вранов,
Ветвями голыми махая, древний дуб
Чернел в лесу пустом, как обнаженный труп,
И воды тусклые под пеленой туманов
*) Из стих. II. Л. Вяземского под тем же названием.
254
Дремали мертвым сном в безмолвных берегах;
Природа бедная, с унылостью в чертах,
Поражена была томлением кончины.
Сегодня новый вид окрестность приняла,
Как быстрым манием чудесного жезла;
Лазурью светлою горят небес вершины,
Блестящей скатертью подернулись долины
И ярким бисером усеяны поля.
На празднике зимы красуется земля
И нас приветсвует живительной улыбкой.
Здесь снег, как легкий пух, повис на ели гибкой;
Там, темный изумруд посыпав серебром,
На мрачной он сосне разрисовал узоры.
Рассеялись пары и засверкали горы,
И солнца шар вспылал на своде голубом,
Волшебницей зимой весь мир преобразован;
Цепями льдистыми покорный пруд оковал
И синим зеркалом сравнялся в. берегах.
Забавы ожили; пренебрегая страх,
Сбежались смельчаки с брегов толпой игривой
И, празднуя зимы ожиданный возврат,
По льду свистящему кружатся и скользят.
Там ловчих полк готов; их взор нетерпеливый
Допрашивает след добычи торопливой:
На бегство робкого нескромный снег донес;
С неволи спущенный за жертвой хищный пес
Вверяется стремглав предательскому следу,
И довершает нож кровавую победу.
255
С. т. Аксаков
Очерк зимнего дня
В 1813-м году, с самого Николина дня уста-
новились трескучие, декабрьские морозы, особенно
с зимних поворотов, когда, по народному выра-
жению, солнышко пошло па лето, а зима па мо-
роз. Стужа росла с’каждым днем, и 29-го декабря
ртуть застыла и опустилась в стеклянный шар.
Птица мерзла налету и падала на землю уже
окоченелою. Вода, взброшенная вверх из стакана,
возвращалась оледенелыми брызгами и сосульками,
а снегу было очень мало, всего на вершок, и не-
прикрытая земля промерзла на три четверти ар-
шина. Врывая столбы для постройки рижного
сарая, крестьяне говорили, что не запомнят, когда
бы так глубоко промерзала земля, и надеялись
в будущем году богатого урожая озимых хлебов
Воздух был сух, топок, жгуч, пронзителен, и
много хворало народу от жестоких простуд и вос-
палений; солнце вставало и ложилось с огненными
ушами, п месяц ходил по небу, сопровождаемый
крестообразными лучами; ветер совсем упал, и
целые вороха хлеба оставались повеянными, так
что и деваться с ними было некуда. С трудом
25G
пробивали пешнями и топорами проруби на пру-
ду; лед был толщиною слишком в аршин, и когда
доходили до воды, то она, сжатая тяжелою, ледя-
ною корою, била, как из фонтана, и тогда только
успокаивалась, когда широко затопляла прорубь,
так что для чищенья ее надобно было подма-
щивать мостки. Скот грелся постоянно едою,
корма выходило втрое против обыкновенного, и
как от летней засухи уродилось мало трав и со-
юмы, то крестьяне начинали охать и бояться,
что корму, пожалуй, не хватит и до Алексея бо-
жьего человека. Стали бить лишнюю скотину и
мясо так подешевело, что говядину продавали по
гри копейки ассигнациями, а баранину по две
копейки за фунт. Достаточные крестьяне уже не
обедали без свежинки; но скоро стали замечать,
что от мясной пищи прибавляются больные, и
-тали опасаться ее.
Великолепен был вид зимней природы. Мороз
;нжал влажность из древесных сучьев и стволов,
I кусты и деревья, даже камыши и высокие травы
пушились густым инеем, по которому безвредно
квозили солнечные лучи, осыпая их только хо-
i одним блеском алмазных огней. Красны, ясны и
1ихи стояли короткие зимние дни, похожие, как
що капли воды, один на другой; а как-то неве-
ело, беспокойно становилось на душе, да и народ
щиуныл. Болезни, безветрие, босснежие, и впе-
реди бескормица для скота. Как тут не приуныть?
>се молились о снеге, как летом о дожде, и вот,
1аконец, пошли косички по небу, мороз начал
давать, померкла ясность синего неба, потянул
ападный ветер, и пухлая, белая туча, незаметно
шдвигаясь, заволокла со всех сторон горизонт,
-ак-будто сделав свое дело, ветер опять утих,
[ благодатный снег начал прямо, медленно, боль-
Охота, 17
267
шими клочьями опускаться на землю. Радости
смотрели крестьяне на порхающие в воздухе пу
шистые снежинки, которые, сначала порхая и кру
жась, опускались на землю. Снег начал итти с, де
ревенского раннего обеда, шел беспрестанно, чах
от часу сильнее и гуще. Я всегда любил смотрел
па тихое падение или опущение снега. Чтоб]
вполне насладиться этою картиной, я вышел в
поле, и чудное зрелище представилось глазам
моим: все безграничное пространство вокруг меня
представляло вид снежного потока, будто небес
разверзлись, рассыпались снежным пухом и на
полнили весь воздух движением и поразительною
тишиной. Наступали длинные, зимние сумерки
падающий снег начинал закрывать все предмет!г
и белым мраком одевал землю.
Хотя мне, как страстному ружейному охотнику
мелкоснежье было выгодно, й стрельба тетереве!
с под’езда, несмотря на стужу, была удобна и до-
бычлива, но, видя общее уныние и сочувствуя об
щему желанию, я также радовался снегу. Я во
ротился домой; но не в душную комнату, а в сад.
и с наслаждением ходил по дорожкам, осыпаемый
снежными хлопьями. Засветились огоньки в кре
стьянских избах, и бледные лучи легли подерет
улицы; предметы смешались, утонули в потемнев-
шем воздухе. Я вошел в дом, но и там доли»
стоял у окошка, стоял до тех пор, покуда нельз
было различать опускающихся снежинок... Кака
пороша будет завтра, подумал я, если снег ь
утру перестанет итти: где малик—там и русак.
И охотничьи заботы и мечты овладели мои г
воображением. Я особенно любил следить русаков,
которых множество водилось по горам и оврагам
около хлебных крестьянских гумен. Я с вечера
приготовил все охотничьи припасы и снаряди
258
несколько раз выбегал посмотреть, идет ли снег,
и убедись, что он идет попрсжнему, так же тихо
и сильно, так же ровно устилая землю, с прият-
ными надеждами лег спать. Длинна зимняя ночь,
и особенно в деревне, где ложатся рано, бока про-
лежишь, дожидаясь болото дпя. Я всегда про-
сыпался часа за два до зари и любил встречать
без свечки зимний рассвет. В этот день я прос-
нулся еще ранее и сейчас пошел узнать, что де-
лается на дворе. На дворе была совершенная;
тишина. Воздух стал мягок и, несмотря на двадца-
тиградусный мороз, мне показалось тепло. Высы-
пались снежные тучи, и только изредка какие-то
запоздавшие снежинки падали мне па лицо. В де-
ревне давно проснулась жизнь; во всех избах све-
тились огоньки и топились печи, а на гумнах,
при свете пылающей соломы, молотили хлеб. Гул
речей и стук цепов с ближайших овинов долетал
до моего слуха. Я засмотрелся, заслушался и пе
скоро воротился в свою теплую комнату. Я сел
против окошка на восток и стал дожидаться све-
та; долго нельзя было заметить никакой перемены.
Наконец, показалась особенная белизна в окнах,
побелела изразцовая печка, и обозначился у стены
шкаф с книгами, которого до тех пор нельзя
было различить. В другой комнате, дверь
в которую была отворена, уже топилась печка.
Гудя и потрескивая 'и похлопывая заслон-
кой, она освещала дверь и половину горницы
каким-то веселым, отрадным и гостеприимным све-
том. Но белый день вступал в свои права, и осве-
щение от топящейся печки постепенно исчезало.
Как хорошо, как сладко было на душе! Спокойно,
тихо и светло! Какие-то неясные, полные неги,
теплые мечты наполняли душу...
«Лошади готовы: пора, сударь, ехать!» раздался
голос Григория Васильева, моего товарища по
17* 259
охоте и такого же страстного охотника, как я. Этот
голос возвратил меня к действительности. Разле-
телись сладкие грезы! Русачьи малики за.рябили
перед моими глазами. Я поспешно схватил со
стены мое любимое ружье, моего неизменного
испанца...
Москва 1858 г. Декабрь.
260
Ив Бунин
Олень
Густой золеный ельник у дороги,
Глубокие пушистые снега.
В них шел олень, могучий, тонконогий,
К спине откинув тяжкие рога.
Вот след его. Здесь натоптал тропинок,
Здесь елку гнул и белым зубом скреб—
И много хвойных крестиков., остинок
Осыпалось с макушки на сугроб.
Вот снова след—размеренный и редкий...
И вдруг—прыжок! И далеко в лесу
Теряется собачий гон—и ветки,
Обитые рогами на бегу.
О, как легко, он уходил долиной,
Как бешено, в избытке свежих сил,
В стремительности радостно-звериной,
Он красоту от смерти уносил.
261
Ив. Касаткин
Лоси
Рассказ
1
Выше и выше уходит в звездную синь неба
одинокая, печальная луна. Мороз притаился сто-
рожкой невидимкою и шьет, пошивает свои узоры.
Красиво-мертв лес в тишине наступающей ночи.
Луна и глушь. Оседает иней. Ни шороха, ни
звука. В лунном свете лес бел, прозрачен, весь
он затейливо сплелся ветвями—белыми кораллами.
Тут и там встали серебристые арки вершинами
пригнувшихся к земле берез.
Тишина...
На сотни верст—так и так — расхлестпулась
дремная глухомань, море лесное, спрятавшее бу-
ревалы, кочи и норы в пуховом снегу и инее.
Вторя мерцанью звезд, на снегу горят, перели-
ваются синие искорки. Луна плывет над верши-
нами. Ничто не шелохнется. Лесная хмурь ско-
вана зимним сном, зачарована голубоватым, лун-
ным светом, тонко звенящей тишиной.
Луна и глушь. Ни звука, ни движенья...
262
Il
В березовой поросли, в непролазном болотном
чапыжнике—залегли лоси. Осели тут на зимовье.
С осени они избродили огромные пространства.
Были у Ветлуги, переметывались к истокам Кер-
женца, появлялись на Пыщуге и Ухтыше,—и
везде этот неугомонный человек и стук его топора.
В предрассветную пору, пробираясь к этим ме-
стам, они видели уныло-тихий лесной кордон. Жа
лобно поскрипывали на утреннем ветру полусло-
яанные, расхлебяченные ворота; петух домовито
пропел раз и два, когда лоси были уже далеко,
я гуськом, след-в-след, ударились сюда, в дикую
юлотную чапыгу,—подальше от запаха жилья и
человечьих следов.
Уже вторая ночь, жгуче-морозная, медлитель-
ная, охраняет покой лосиный. Уже обтаяли под
ними в снегу лежки —бурые котловины. Вот и
шмовье,—тут и быть.
В густо заиндевевшем чапыжнике, как раз под
зловатой болотной березкой, темнеет на белом
двойное взбугрившееся пятно—матка и теленок,
оловами в разные стороны.
Поодаль дыбится из лежанки копной округлен-
ия к спине матерая туша рогача—лося.
Морду он подвернул к боку, и рога, приложен-
ие к спине, в бледном свете луны обрисовыва-
ется четко и роняют на синий снег ветвистую
ень. Челюсти изредка жуют жвачку. Широкие
юпастые уши время от времени сторожко пря-
дют.
Чутко дремлет рогач. Тонкий слух насторожен,
неусыпно.
Но—тихо кругом, тихо...
268
Ill
Полночь. Луна в зените—и еще ярче, еще ска-
зочнее свет ее и лес в морозной лунной синеве.
Среди буревала, причудливо укрытого белым
духом, вьется, виляя меж деревьями, свежий лыж-
ный след. Вблизи он тускло1 стеклянится, слабо
отражая в себе лунный лик, а дальше—теряется
в матовой, искрометной белизне.
Огибая высоко вздыбившийся выскирь бурело-
ма, по следу бесшумно выплывает на полянку
человек, черный в окружающей белизне и синеве,
лохматый, в шапке-уханке, с ружьем за спиной.
На полянке прислонился плечом к дереву—и
будто задремал, одеревяпев, как та темная ство-
лина...
Долго стоял он так, неподвижно, повесив ве
ревочки от лыж на руку.
С другой стороны, от ровной болотной низины,—
чу—нарастают тихие размеренные шорохи-вздохи...
Шевельнулся человек у дерева, тихонечко дви-
нулся но стеклянившейся лыжне навстречу шо-
рохам,—и вот, под огромной осиной, странно-зе-
леной в свете луны, сошлись два человека.
Они некоторое время молчали. Стояли и мол-
чали, Видно было, что не впервые они сошлись в
эту ночь на уторенной лыжне.
И разговор их потом был краток и тих.
— В кругу ли?
— В кругу.
— То-то...
Еще постояли неподвижно, молча. И вдруг, оба
враз, по-солдатски замахали руками,—для согрева
Первый, у которого было ружье за спиной, снял
рукавицу и ощипывает сосульки с усов и бороды
264
Потом он отогнул у шапки уши и несгибающимисй
пальцами долго завязывал их у подбородка.
А тот, другой,—приземистый, до глаз по бабьи
обмотан платком, кудряво заиндевевшим от дыха-
ния. При его малом росте, голова- в платке каза-
лась огромной. Моргая белыми бровями, он глу-
хо, простуженно засипел из-под платка.
— Окружим еще раз.
— Пожалуй...
— Да и на кордон, вестить...
Еще немножко помахали руками, и разошлись—
один в одну сторону, другой в другую. Будто
растаяли... Недолго тихонечко пошорыхали их
лыжи среди бурелома и боло-коралловых кустар-
ников, нарушая звенящую тишину.
IV
Тягуча и долга бывает зимняя ночь в дикой
лесной глухомани. В такую ночь и сон, и явь
по одной тропе бродят.
Но вот звезды начинают тускнуть. Меньше го-
рит алмазных искр и на белом пуху.
Луна пошла книзу. Диск ее уже не так ярок,
оп чуть зарумянился золотым налетом, а вокруг—
венчик легкой золоченой дымки.
Тени по земле удлинились. И лес, ажурно
сплетшийся ветвями, понизу загроможденный бу-
реломником, стал не так воздушен и прозрачен,—
ушло сказочное, ночное. Чуется близость утра.
А мороз крепчает и крепчает.
Лесная дорога корытцем, еле приметная, козы-
ряет так и этак, увертываясь от пизип и увалов.
При ней кордон—длинная старая изба шестистеп-
ная, упятившаяся службами в гушу бора.
Ни огня, ни звука...
265
Сказочны и странны в предутреннем луяМом
свете полусломапные, распахнутые ворота. Над во-
ротами чучело какой-то большой нелепой птицы
на шесте... Городские троечные пошевни, видные
в расхлебячепном дворе, поблескивают гвоздиками
и наугольниками жестяной обойки задка.
Во в’езжей, на сене, настланном во> весь пол,
спят трое охотников. Натоплено жарко. Люди раз-
метались как попало. Один, в скобелевских усах,
густо всхрапывает, и усы тихонечко шевелятся,
вздымаясь и оседая.
Косо и тускло врезался сюда предутренне оро-
говевший свет луны. Затейными изломами отпе-
чатал он на спящих охотниках крестовину окон-
ной рамы.
Лунным же лучом выхвачен из сумрака край
грубого стола и желтая спинка стула с прорезом
в виде сердца. На освещенном краю стола побле-
скивает плечиком бутылка, бело разбросаны окур-
ки папирос, торчит ножик, воткнутый в хлеб. Ка-
кие-то ремни валяются, патронташ.
За стеной, в людской, спросонья глухо начи-
нают гуторить голоса. Тоненько заныл там ребе-
нок, заскрипел шест люльки, ударяясь во что-то—
вззрык, вззрык.
Луна и здесь, в людской, кладет косую кресто-
вину рамы во весь пол и загибает ее на бревен-
чатую стену, освещая обувающиеся ноги лесников.
В сумраке виснут густые и тягучие вздохи,
зевки, хруст потягивающегося тела, азартный чес...
Но вот торопливо, ядрено и твердо проскрипели
по двору шаги, направляясь от ворот к людской.
Где-то на сеннице яростно залаяла собака, по
тотчас перешла на дружелюбное повизгиванье...
Рыкнула смерзшаяся дверь в людскую. Вошед-
ший крякнул. Зевки и чес сразу сменились ожи-
вленным говором.
266
В подполье петух запел: кто-то, ругаясь, искал
рукавицы; а дверь то и дело рыкала,—и голоса
людские, и шаги уже расползались по1 двору, за-
стревая в сарае, на сеннице, что-то улаживая под
окнами.
Завозились bi сенцах в’езжей, шаркая по стенам.
Что-то упало там,—решето ли, кузов ли,—и му-
жичий голос, частобаем выругавшись на баб, твер-
до сказал:
— Пора будить.
•— Знамо...—кто-то ответил...—Самый клок.
V
Увеличенная, потерявшая правильную округ-
лость, теперь медно-багряная, луна скатилась уже
до верхушек леса, и самые высокие ели рисовали
на ней "четкие крестики. Сбоку же, невесть от-
куда взявшись, прильнуло к ней длинное, серое,
тусклое ‘Облачко,—косо растянулось оно по небу,,
будто зацепилось длинным ухвостьем своим за
вершины леса.
Стал оседать иней. В его призрачном пологе
небо утеряло свою бездонность, почти слилось с
белизной земли и леса, тут и там слабо отчерк-
нутое вершинами.
Мороз мякнул.
Укрытые чапыжником и березовыми молодня-
ками, лоси попрежнему мирно лежат па болоте.
Их хребтины припорошило инеем. Они теперь
почти неприметны... Дремлют затяжной утренней
дремой.
Теленок положил свою голову под самый бок
матки, а та, вытянув шею, поместила угловатую
свою морду вдоль спины детеныша. • Самец
2S7
давно перестал жевать жвачку, по уши его,
время от времени, все-таки лениво прядали.
Тихо кругом. Бело, ровно и тихо. Лес дремлет
мертвым зимним сном. Пыль и небыль...
Уши рогача вдруг тихонько вздрогнули и на-
стромились...
Сами собой насторожились уши, по дрема еще
не покинула лося.
Потом эти самые уши внутренней стороной сра-
зу вывернулись как-то влево, подержались малое
время так, потом—вправо... Ноздри с шипением
потянули в себя воздух. Дрема уже потревожена...
Лось почуял что-то.
Но тихо крутом, тихо...
Еще два-три мгновения—и лось невероятно бы-
стро и легко, будто пружиной выброшенный,
взвился из логова на ноги и замер, неподвиж-
ный, среди белого—темная скала, красивая в сво-
ей неуклюжести, с высоко' поднятой головой, вет-
висто увенчанной рогами.
. Уши быстро вывертывались туда и сюда, насто-
раживаясь, а широкие ноздри шумно вдыхали
острый утренний воздух болота—знакомую горечь
березняка, гниющих подснежных мхов, осиновой
коры...
В тот же миг и так же быстро и легко вско-
чили самка и теленок. И так стояли трое.
Всхрапнув, самка, тоже запрядала ушами, а ло-
сенок глупый, посовавшись у ней под брюхом,
спросонья потянулся сначала на передние ноги,
потом па задние, встряхнулся и беспечно начал
охмыстывать с молодняков почки.
Красная, расплывчатая в усилившейся мгле
инея, луна катилась уже за лесом, за ажуром
вершин.
Ночь отходила. Тишина...
268
И в ней притаилось, что-то грозное, роковое.
Вот-вот грянет...
Но—что?
VI
Почти обедняло.
Белесая утренняя просинь залегла и в небе
и понизу—меж стволов и обвисших ветвей.
Синица одинокая серебряно тенькает где-то...
Дымчатым комочком вылезла из дупла белка и,
вспушив хвост, воздушно перемахнула па другое
дерево.
На дорогу, на укатанный лесной проселок, оста-
вляя позади правильную прошву следов, осто-
рожно пробирается лиса. Вышла, обнюхалась и
деликатно, по-собачьи, присела задом в корытце
наката.
Глазки у ней остры, умильны и в то же время
дремиы по-лесному— какая-то древняя зелень в
них лесная...
А синица, одинокая—тень, тень, — прозрачно и
светло все ударяет, да ударяет по- серебряной
струнке.
1иса вдруг зашмурыгала острым носиком, ти-
хонечко подняла зад, прислушалась, поставив1 уши
прямо,—и быстро скрылась, оставив за собой по
снегу правильную, как по линейке, стежку следов.
Синице хрустально откликнулся самец—и за-
звенели две струны...
Через малое время, скрипя и покеркивая, по
дорого вытянулся обоз—тридцать два воза со щеп-
ным товаром.
Мужики, сонные ветлужане, в распахнутых, за-
индевелых тулупах, как в ризах, с кнутами под
мышками, тыкающейся походкой бредут за возами.
269
Долга была ночь в пути, много переговорено1,
устал язык, устало тело, онемели ноги... В самый
бы раз навалиться на ведерный самовар—упреть,
да на часок в медовую дрему, пока кони кор-
мятся...
От возов приятно несет сухой липой и лаковы-
ми ложками. Из-под увала обоз медленно, как
большая змея, выползает на поляну, к распахну-
тым воротам кордона,—тут и кормежка. Так уж
водится испокон века.
Передние воза что-то там замешкались, вста-
ли,—и весь обоз, убавясь в длину, сомкнулся,
стал: хвост спустился под увал, голова—на по-
ляне, у кордона.
От задних возов не видно, почему встали.
А итти туда лень. Лошаденки, мухрастые вятки,
понурились, парят ноздрями, носят боками,—от-
дыхают.
Передние мужики сгрудились у ворот кордона,
обступили что-то своими широченными тулупами,
тыкают кнутовищами, гудят и дивуются, сбивая
шапки со лба на затылок.
— Ну и матер... Вот туша, братцы, а!..
— Пудов, чай, полста. А рога энти самые...
— Да-а... Ватажный, одно слово.
— А што я скажу вам, барин,—подошел еще
один, обсусоливая снеговой бородой цыгарку.—На
зорьке седни, едучи сюда, мы видели двух не-
подалеку... Ну, только—корова и телок. Пронес
лись, значит, вихорем через дорогу, альни пух
летит. Вот и Митрий скажет...
Лесники на крыльце, те, что ночью окружали
лосей, чистят ружья, протирают их, а запасная
пакля—в зубах.
Петух на сеннице орет и орет, так что эхо в
лесу раскатывается.
270
Ворона, откуда ни возьмись, села на поднятые
оглобли городских пошевней во дворе, понатужи-
лась и осипло каркнула, будто подавилась.
На середину двора вышла молодуха, рябая и
босая, с подоткнутым подолом, с толстыми икрами
поросячьего цвета, и начала вытряхивать огром-
ный рыжий самовар. Ворона сорвалась и боком,
делая круг, полетела куда-то. за крыши служб.
Скрипя и повизгивая, обоз понемножку распря-
гался. Оглобли подымались стойком в белесое ут-
реннее небо. Попахивало от обоза липой, лаком
и овсистым пометом.
Из трубы старого кордона закудрявился сизый
дымок. Остро и приятно в свежине воздуха ши-
бало в нос этим дымом и овсяным киселем,—
жильем пахло.
Фыркали лошади, хрустя заданным сеном. До-
мовито звучали голоса,—люди пробирались от во-
зов в тепло избы.
Тощая собака, сделав хребтину дугой, подымая
хвост под самое брюхо, мелко дрожа, слизывала
кровяное пятно на снегу и на лету ловила языком
яркие красные капли, что сочились из паха рога-
той туши, уже взваленной на дровни.
271
П. Мельников-Печерский
Из романа „В лесах“
Ночь надвигалась. Красное зарево костров, осве-
щая низину леса, усиливало мрак в его верши-
нах и по сторонам. С треском горевших ветвей
ельника и фырканьем лошадей смешались лес-
ные голоса... Ровно плачущий ребенок, запищал
где-то сыч, потом вдали послышался тоскливый
крик, будто человек в отчаянном бореньи со
смертью зовет к себе на помощь: то были крики
пугача... Поближе завозилась в вершине сосны
векша, проснувшаяся от необычного света, едва
слышно перепрыгнула она на другое дерево, по-
том на третье и все дальше и дальше от людей
и пылавших костров... Чуть стихло, и вот уже
доносится издали легкий хруст валежника: то кро-
вожадная куница осторожно пробирается из своего
дупла к дереву, где задремал глупый красногла-
зый тетерев. Еще минута тишины^ и в вершине
раздался отрывистый, жалобный крик птицы, хло-
панье крыльев, и затем все смолкло: куница
поймала добычу и пьет горячую кровь из
перекушенного горла тетерева... Опять тишь,
опять глубокое безмолвие, и вдруг слышится
272
злобно кошачье прысканье; это рысь, привлечен-
ная из чащи чутьем, заслышавшая присутствие
лакомого мяса в виде лошадей Потапа Максимыча.
Но огонь не допускает близко зверя, и вот рысь
сердится, мурлычит, прыскает, с досадой свер-
кая круглыми, зелеными глазами, и прядает ки-
сточками на концах высоких, прямых ушей...
Опять тишь, и вдруг либо заверещит бедный зай-
чишка, попавший в зубы хищной лисе, либо
завозится что-то в ветвях: это сова поймала спав-
шего рябчика... Лесные обитатели живут не по-
нашему—обедают по ночам... /
Но вот вдали, за версту или больше, заслышался
вой, ему откликнулся другой, третий вой — все
ближе и ближе. Смолк, и послышалось пряданье
зверей по насту, ворчанье, стук зубов... ”Ни один
звук не пропадет в лесной тиши.
—'Волки!—боязно прошептал Потап Максимыч,
толкая в бок задремавшего Стуколова.
Дюков и работники давно уж спали крепким
сном.
— А?.. Что?..—промычал, приходя в себя Сту-
юлов.—Что ты говоришь?
— Слышишь? Воют,—говорил смутившийся По-
гап Максимыч.
— Да, воют... — равнодушно отвечал Стуко-
юв.— Эк, их что тут! Чуют мясо, стервецы!
— Беда! — шопотом промолвил Потап Макси-
шч.
— Какая же беда? Никакой беды нет... А вот
побольше огня надо... Эй, вы, ребята!—крикнул
)н работникам.—Проснись!.. Эка заспались!..Вали
на костры больше!
Работники встали неохотно и вместе со’Стуко-
ювым и с самим Потапом Максимычем навалили
Охота 18
273
громадные костры. Огонь стал было слабее, ио
вот заиграли пламенные языки по хвое и зарево
разлилось по лесу пуще прежнего.
— Видимо-невидимо!.. — говорил оторопевший
Потап Максимыч, слыша со всех сторон волчьи
голоса.
"Зверей уж можно было видеть. Освещенные за-
ревом, они сидели кругом, пощелкивая зубами
Видно, в самом деле они справляли именины зве-
риного царя.
— Ничего,—успокаивал Стуколов:—огонь бы
только не переводился. То ли еще бывает в си-
бирских тайгах!..
В самом деле, волки никак не смели близко
подойти к огню, хоть их, голодных, и сильно
тянуло к лошадям, а, пожалуй, и к людям.
— Эх, ружья-то нет: пугнуть бы серых,—мол-
вил Стуколов.
— Молчи-ка ты, какое тут еще ружье! Того
и гляди сожрут...—тревожно говорил Потап Ма
ксимыч.—Глянь-ка, глянь-ка, со всех сторон на
валило!.. Ах, ты, господи, господи!.. Знать бы
да ведать, ни за что бы не поехал... Пропадай ты
и с Ветлугой своей!..
А волки все близятся, было1 их до пятидесяти
коли не больше. Смелость зверей росла с каждой
минутой: не дальше, как в трех саженях сидел!
они вокруг костров, щелкали зубами и завывали
Лошади давно покинули торбы с лакомым овсом
жались в кучу и, прядая ушами, тревожно ози
рались. У Потапа Максимыча зуб на зуб не по
падал; везде и всегда 'бесстрашный, он дрожал
как в лихорадке. Растолкали Дюкова; тот потя-
нулся в своей лисьей шубе, зевнул во' всю сласт)
и, оглянувшись, промолвил с невозмутимым спо-
койствием:
274
— Волки никак!
'Без малого час времени прошел, а путники все
еще сидели в осаде. До свету оставаться в таком
положении было нельзя: тогда, пожалуй, и ко-
стры не помогут, да не хватит и заготовленного
валежника и хвороста на поддержание огня. Но
паломник человек бывалый, недаром много ходит
по белу свету. Когда волки были уже настолько,
близко, что до любого из них палкой можно было
добросить, он расставил спутников своих по ме-
стам и велел по его приказу, разом 'бросать в вол-
ков изо всей силы хюрящие лапы.
— Раз... два... три!..—крикнул Стуколов, и го-
рящие лапы полетели к зверям. Те отскочили и
сели подальше, щелкая зубами и огрызаясь.
— Раз... два... три...--крикнул паломник, и.
выступив за костры, путники еще пустили в стаю
по горящей лапе.
'Завыли звери, но когда Стуколов, схватив чуть
не саженную пылающую лапу, бросился с нею
вперед, волки порскнули вдаль, и через несколько
минут их не было слышно.
— Теперь не прибегут,—молвил паломник, на-
девая шубу и укладываясь в сани.
— Дошлый же ты человек, Яким Прохорыч,—
молвил Потап Максимыч, когда опасность мино-
вала.—Не будь тебя, сожрали бы они нас.
Паломник не отвечал. Завернувшись с головой
в шубу, он заснул богатырским сном.
18*
276
И. Соколов-Микитов
Найденов Луг
Рассказ
1
Зимой ветры, жесткие и колючие, гуляли в
голых макушках, и лес стонал. С еловых лап
падали наземь снеговые шапки, и снег под елями
лежал ноздрясто. В мороз медленно осыпался с
берез иней, блестело на снегу холодное солнце,
от которого у зверей и птиц рябило в глазах, и
по лиловым шишкам прыгали краснозобые надув
шиеся снегири и вертелись синички.
Вдоль леса пролегала большая дорога, от лес-
ной сторожки к сплавной реке. От большой до-
роги уходили в лес лесные стежки и тропы, от
стежек разбегался звериный след: разгонистый
заячий, строченый лисий и волчий, крупный, каь
человечья широкая ладонь.
Волки избегали проложенных человеком дорог
зимою они держались кучно от страха перед лун-
ными ночами,—глядели светящимися глазами на
холодное темное небо, жались задами и, не вынос;
376
Лунной тоски, начинали выть. Йа вой отзывались
в деревне собаки, дрожа; волки поднимались, тру-
сили между деревьев, стряхивая с кустов себе
на спины серебряный иней, и, выбежав на опуш-
ку, шли гуськом через поле к деревенским овинам.
От деревни пахло дымом и овцами; жалобно за-
мирая, брехали собаки.
Каждую ночь волки подходили ближе, садились
на снег, нюхали сладкий воздух и вызывали со-
бак. Однажды, завороженная месяцем и смертной
тоской, пестренькая деревенская собачонка, не
помня себя, выскочила из деревни на огороды, где
на кольях трепалась прошлогодняя конопля, и
завыла смертно. Тотчас вся стая, взметая пуши-
стый снег, ринулась через изгородь на огороды.
Завороженная собачонка не успела взвизгнуть,—
ее затоптали в снег, и, впившись в ее тощую
глотку жадными челюстями, высокий, худой волк
взвалил ее себе на костлявую спину.
Покончили с пестренькой собачонкой в берез-
няке на опушке, молчаливо и скоро.
Горячими языками начисто вылизали закрова-
вившийся снег, почесались, скалясь, и гуськом
медленно пошли в лес, через дорогу, к болоту,
где в самой чаще было избранное на зимовье ме-
сто,—заросший березняком и ольхою Найденов
Луг.
П
В стае в этот год ходила не успевшая поседеть
молодая' волчица, не позабывшая ребячьих своих
забав. Днем, когда волки, свернувшись в клубки,
неподвижно дремали в снегу, она вскакивала на
ноги, кружилась, утаптывая снег, будила стари-
ков. Волки нехотя поднимались из снега, тыка-
Лись в нее холодными носами, а она шутлйво
огрызалась и кусала их за ноги. Старые волчихи,
свернувшись и не поднимая голов, искоса погля-
дывали на молодую проказницу. Однажды ночью,
когда взошел месяц и осветил снега, молодая
волчица поднялась и побежала в холодное поле,
а за нею, высунув языки, затряслись старики,—
волчихи лежали долго, потом им стало страшно
и они побежали вслед;
Волки бежали гуськом по дороге, а за волками
скользили, ломаясь на снегу, тени. Снег блестел
алмазно. От деревни послышался звон бубенцов,—
точно далеко зазвенели, покатившись по дороге,
упавшие с неба звезды. Волки быстро сметнулись,
завязая по брюхо, перекидываясь, отошли в поле
и легли, повернувшись мордами на деревню.
По дороге катился обоз—пять подвод, одна за
другою. Лошади, учуяв стаю, сбились и захра-
пели. У волков на хребтах поднялась шерсть,
они лежали в снегу, дрожа, светясь глазами и
нюхая воздух, раздражительно! запахший лоша-
диным потом. На дороге зашумели слабые чело-
веческие голоса, вспыхнул на задних санях заж-
женный пук соломы. Волки медленно поднялись
и, поджав между ног хвосты, пошли в поле. Пе-
ред лесом они вышли на дорогу, жадно обню-
хали лошадиный парной помет и нерешительно
остановились. Молодая волчица села в снег, под-
няв голову, и первый раз в жизни завыла жа-
лобно и тонко, не спуская глаз с месяца. Вой ее
слушали волки, и в них, холодя на спинах
шерсть, проходили чувства: злая тоска, одиноче-
ство, скитание, голод и пустынная, жестокая вол-
чья любовь. Волчица пела свою песню, высоко
задрав голову, глядя на месяц и дрожа,—слыша
ее, зайцы, вышедшие на поле откапывать зелень,
278
испуганно поднялись на пятки и поставили уши,
ухнула по лесу сова, и жалобным воем отозвались
на деревне собаки, борясь со смертной тоской.
Волкам было невыразимо, по-волчьи, тоскливо, они
стояли завороженно, глядели мерцающими глаза-
ми на снег, на длинные тени придорожных кустов
и на высокие звезды.
Ill
Целую неделю волчица водила за собою стаю.
Целую педелю почти не ели, если не считать двух
зайцев, которых случайно загнали волчихи. Когда
прошла неделя и ущербился ла небе месяц, а по
ночам гуще высыпало на небе звезд, волчица ста-
ла уединяться, ложилась в снег, свернувшись
клубком, и подолгу лежала, думая об еде.
Вся сила и чувство молодой волчихи влились
в одно желание—во что бы то. ни стало добыть
пищу. К другим волкам она относилась теперь
почти враждебно и скрытно, тайком уходила вы-
нюхивать зайцев, и однажды, подняв большого
серого русака, гонялась за ним до утра, сбере-
гая силы и, когда русак от усталости стал за-
падать, настигла его. одним прыжком и, затоптав
в снег, впилась клыками в мягкое и теплое брю-
хо. С’ела она его тут же, поспешно глотая боль-
шие куски с костями и шерстью, боясь, что мо-
гут застать волки, слизала вместе со снегом кровь
и улеглась, свернувшись клубком, с обмерз-
шей на усах розовой пеной и раздувшимся жи-
вотом. Теперь все ее существо было устремлено'
к тому, что начало жить внутри ее, чего она но
могла чувствовать и осязать, но к чему были
устремлены все ее силы. Из веселого, и глупого
подростка она сразу стала умным и хитрым живот-
ным, умеющим беречь силы, когда нужно притво-
ряться, по целым суткам лежать неподвижно, обе-
регая теплоту и переваривая драгоценную пищу
Даже вылазки на деревенские огороды, где так
соблазнительно пахло овечиной, и где волки успе-
ли выманить другую глупую собачонку, стали для
нее незанятны.
IV
Иногда волки не ели неделями, завывала над
лесом и полями пурга, засыпала становища, за-
секала глаза. Волки друг на друга глядели жадно,
стая разбилась, ходила парами и в одиночку, за
много верст, кто куда, тоскуя и ища пищи. В по-
исках пищи стая уходила далеко, за реку, под-
ходила к лесной сторожке, к самым окнам, и слу-
шала, как за стеною плачет человеческий детеныш.
Людей волки видели редко, почти никогда, ио
присутствие их всегда ощущали,—человека нена-
видели и боялись. В эти жестокие дни, далеко
от становища, за рекою, волки напали в лесу на
лошадиный труп. Около падлы разворачивался
санный след и пахло человеком. Сперва боялись
брать, облизывались, сидя на поджатых хвостах,
потом молодые, не выдержав, кинулись рвать,—
вывалили на снег синюю требуху, быстро, оголили
желтые ребра. Полную ночь, упираясь лапами и
тряся головами, рвали мерзлое мясо и, давясь,
глотали нежеванные куски. А когда животы раз-
дулись и отяжелели, отошли недалеко в лес и за-
рылись. В следующую ночь стая вернулась на
мясо. Ели не так жадно. Оторвав кусок, отходили
поодаль, ложились на брюхо, удерживая в перед-
них лапах, не спеша грызли. Под утро, когда
стая, рыгая и чешась, ушла на становище, из
лесу, из-под нависших еловых лап, выбежала ры-
Жя лисица, остановилась, поджав переднюю ногу,
и мелкой трусцой, неся над снегом хвосг, подбе-
жала к волчьим об’едкам, долго копалась в
обмерзшей синей требухе и под обглоданными реД-
рами. В полдень пришли на лыжах люди в овчин-
ных куртках и валеных сапогах, и лисица бы-
стро сметнулась в лес, под елки. Люди осмотрели
волчьи следы, растащенные по поляне кости, сняв
рукавицы, закурили, и, подтянув на куртках по-
яса, разошлись в обход волчьему следу. На другой
день те же люди привезли на санях свежий ло-
шадиный труп и свалили в снег на поляну. Волки
две ночи не выходили на мясо, вылеживались,
забравшись в ельник. Однажды утром стая под-
нялась тревожно: по лесу катились незнакомые
звуки, приближаясь и отдаляясь, внезапно напол-
нили лес. Напрягши слух и нюхая воздух, дрожа
коленками задних ног, волки сбились в кучу.
Старый волк, хорошо знавший, что сулят незна-
комые звуки, поднял шерсть и, прижав уши,
скрылся в лес. Стая поняла, что идет большая
опасность, и то, что старик покинул стаю,—зна-
чит:—каждый заботься о себе!
V
Молодая волчиха переживала то, что пережи-
вал каждый волк:—страх, от которого сжималась
и теснила на лбу и на спине кожа, и острое же-
лание жить. Звериным умом своим она понимала,
что нельзя бежать прямо, по старому следу, и
свернула в сторону, наперерез голосам. Она шла
нешибко, прижав к затылку уши и нюхая ветер.
Деревья стояли тихо, придавленные снегом. Ва-
лились с макушек, цепляясь по сучьям, сбитые
белкой снежные шапки, и волчица пугливо при-
седала в рыхлый снег. Там, где кончался лес
и выступал кустарник, она увидала над снегом
красный болтающийся язык. Не решаясь подойти
близко, она. свернула вправо, но и там,—но и
там—трепался такой же язык, красный и длин-
ный. Красные языки висели один за другим под
деревьями. Волчица пошла вдоль притуло и осто-
рожно. Так она вышла в поросшую ольхой лощи-
ну, на занесенную снегом лесную речку и остано-
вилась. Выбежал из лесу, завязая в снегу,
заяц. И тут она, впервые в жизни, увидела чело-
века. Он стоял в снегу, прикрытый стволом ста-
рой ели, и глядел на зайца. Волчица присела
в снег, поджала ноги и, оттолкнувшись со всей
силой и осыпая иней, прыгнула в кусты и побе-
жала. Человек схватился—волчица услышала рез-
кий звук, почувствовала удар по' ноге и, кровавя
снег, из всех сил пошла вперепрыжку, кустами
вдоль речки. За ней еще раз хлестнуло, драли
по спине и бокам сучья, а опа бежала, нескладно
вскидывая зад. Она бежалгг вдоль речки, покуда
хватило сил, потом пристала, остановилась и села.
Вдали щелкнуло раз за разом, потом еще и еще.
Волчица тихо, выбирая чащу погуще, пошла туда,
где по ее соображению был Найденов Луг, на
котором она родилась и росла.
VI
Волчица не знала, что только она одна уцелела
из стаи. Она долго ждала и искала, выходила по
ночам к реке, потом помалу привыкла к новой
одинокой жизни. Логовом себе она выбрала дикий
кустарник у болота и молодые зеленые елки. Здесь
волчица дождалась весны.
282
Весной из-под снега вышли мокрые кочки й
прошлогодний лист, прохоркал зарею под кустами
вальдшнеп. С вечера тяжело перелетали глухари
на токовище, садились на деревья. Еще с февраля
звери пошли рыскать, кричали на лядах зали-
висто зайцы, хрюкал по лесу хорь. Заспанные
барсуки выходили на волю. Птицами наполнялся
лес.
Волчица отяжелела, носила щенят. Для гнезда
опа выбрала место—широкую, сокрытую мохом су-
хую кочку. Разгребла лапами хворост, утоптала
мох. Однажды утром, когда всходило над лесом
солнце, и заиграл в небе первый баранчик, у нее
родились один за другим девять слепых больше-
головых детенышей. Мокрые щенки копошились,
неумело тыкались слепыми мордами в соски.
Целый день и ночь волчица лежала с ними, обо-
гревая и испытывая сладкую боль в сосках. Утром
ушла на добычу, ловить на лядах зайцев. Так
повелось ежедневно: по утрам волчица уходила,
оставляла волчат. Они, тихонько, взвизгивая, за-
лезая друг под друга, свертывались в один теп-
лый клубок. Когда возвращалась мать, они тяну-
лись к ней на слабых ногах. Она внимательно
и строго оглядывала гнездо, обнюхивала вокруг
землю, поправляла подстилку и ложилась на бок,
вытянув лапы и протянув голову. Щенята при-
сасывались к ее груди, спеша и повизгивая, тере-
били лапами черное вымя. Волчица в эти дни из-
менилась: похудела, и вытянулась, стала выше на
ногах и стройнее. В глазах "ее появилось новое—
глаза потемнели и ушли вглубь, в них светилась
звериная жестокая и отреченная любовь.
283
Бор. Зайцев
Мгла *)
Совсем уж почти рассвело, когда мы под’ехали
к «заказу». Слезаем. Далеко видно> со взгорья.
День теплый, сыровато-туманный. В далеком свин-
цовистом воздухе, над вылезшими из мутно-бе-
лого снега пятнами лесочков перетягиваются и ле-
ниво ворочаются хмурые небеса, и на всем лежит
этот таинственный, мглисто-сизоватый налет ухо-
дящей ночи. Кажется, будто и лесочки, как огром-
ные лесные звери, только что проснувшиеся,
потягиваются и зевают. Что-то темное, мрачно-
сладострастное подкатывает к сердцу. И собаки
беспокойны, все тянутся в одну'сторону; трудно
держать их на смычке, а у мудрого Добыча oi
частого разгоряченного дыхания падают капелью
с языка. Вот он подымает на меня свою седеющую
морду с прокушенным ухом. "Как мы понимаед
с ним друг друга!
Лошадь привязана в кустах, Гришка ведет гон
чих на смычках в обход, я лезу по колено в снегу
*) Из рассказа под тем же названием.
284
Вот «лаз»: извилистая лощинка в лесу, сходя-
щемся мысочком—нельзя будет «ему» миновать
меня. Так и напорется.
Вочему-то опять вспоминается мне Добыч; ино-
гда он тоже охотится. Молодежь гоняет, а он,
не торопясь, трусцой, забежит наперерез, станет
на лазу и ждет зайчишку. Так же этот волк цап-
нул вчера мою Затейку, и теперь, слегка подра-
неный, залег где-то в чаще заказа. И равно меня,
собак и волка охватил этот далекий, неясно-маня-
щий горизонт. Слышно, как сороки стрекочут
вдали: вот даже видно, как они ныряют в воз-
духе, длинными, бело-черными стрелками. Хитрые,
неприятные птицы—несмотря на кажущуюся весе-
лость: в самых далеких глухих чащах, где гниет
и разлагается что-нибудь, они беззаботно трещат
и перепархивают с ветки на ветку.
Но вот собаки гонят. Низкий, мерный бас До-
быча похож на набат, а вокруг толпятся и пры-
гают на перебой веселые, как перезванивающие
колокола, голоса молодых.
Далеко! «Он» после выстрела рванул задом
в сторону, присел на мгновенье; я тоже пригнулся,
как будто этим можно было пригвоздить его
к земле. Но нет, все-таки он справился и побежал.
Бежал он странно, запинаясь как-то, но все же
резко. Я понял, что он пойдет лощиной; ло-
щина—полудугой,—надо наперерез. Задыхаясь
помчался я к розвальням; как-то странно было:
виднелись опять лесочки на горизонте, пушистый
снег был не по-утреннему бел и беззвучен, и
хотя в ста шагах была лошадь с розвальнями,
казалось, что никого нет, кроме нас с волком. Все
вокруг молчало, но имело иронический вид.
Трудно бежать по снегу; собаки и те устали.
Гоню Серенького- Целиком, без дороги, захлебы-
285
ваясь от волнения, мы скачем по белому снегу,
под загадочно-серым небом, где, совсем ничто не
звучит: жалкий мой выстрел был похож на щелк
пастушьего кнута. Выходит так, будто навалили
в гордом, пустынном месте пухлый слой белой
ваты, чтоб равные чудаки не мешали звуками
этому небу и этой земле, которая туда глядит. Вот
и овраг. Спрыгиваю с саней, бросаюсь стремглав
в низкие кустики, опускаюсь на одно колено
в снег,—жду. Бежит по дну оврага рысцой, устал.
Снегу внизу много—пар валит от него. Сейчас,
сейчас. Ружье на перевес, темностальные стволы
с крохотной мушкой чуть чертят концами в воз-
духе, сердце стучит толчками, в глазах зеленеет...
Почти шагом выбирается на ту сторону, остано-
вился. Но расстояние... Делать нечего, ложе у
щеки, мушка чуть-чуть ездит по его серому
боку... Удар!
Простым глазом видно, как хлестнуло его, как
мучительно он перевернулся, завертелся на месте
и все-таки рванул бежать.
Я сжимал все мускулы в себе, корчился от
желанья схватить его, в слепой ярости • бросился
вниз за ним в овраг, что - то кричал. В горле
хрипело, пальцы хрустят, рог дергается, что-то
безумное владеет мной.
Когда я выбрался на ту сторону, он был уже
шагах в двухстах. Он плелся трусцой, по дороге,
а наискось, по цельному снегу, тянули за ним
собаки; но они едва двигались от усталости, и
он, видимо, уходил. 'С той стороны Гришка во
весь опор гонит Серенького. Прыгаю к нему
в розвальни—начинается гонка. Впереди он, мы
видим по дороге пятна крови. Гришка хлещет Се-
ренького, я в диком азарте впиваюсь глазами
286
в' эту ковыляющую, серую фигурку впереди... Что-
то ночное, жуткое, похожее на те таинственные
утренние полупотемки, в которых ехали мы сюда,
наполняет мою душу и толкает вперед по белому
полю за ненужным волком. Вот уж он недалеко,
впереди две 'фигуры—рудокопы возвращаются со
своих «дудок».
—"Дер-ржи! Др-ржи-и-и!.. Ббй его, ворочай
сго-о-о! Ворочай его-о!
Фигуры суетятся, чем-то машут... Волк все
ближе и ближе; видимо он не хочет, или не
в силах уж сворачивать с дороги, где бежать ему
легче. Что-то взметывает над фигурками, волк при-
седает серединою спинного хребта, на секунду при-
останавливается, потом круто поворачивает в снег
и, увязая по уши, из последних сил лезет куда-то.
Опять я грудью пробиваю себе дорогу в снегу,
опять Гришка с Сереньким сзади, а волк ползет
шагах в полутораста впереди... Сзади слышно,
как Гришка ругает рудокопов, и в торжественном
полусумеречном воздухе странно слышать грубые
слова.
— Не уйдешь, пе уйдешь!—бормочу я про себя.
Вот мы выбираемся на край полого?! покатости:
это долина Березянки: направо, вдалеке, мель-
ница, прямо внизу,—вспухшая к оттепели, со
свинцовыми пятнами воды Ъерезянка. Правый бе-
рег обрывист, дальше синий, мрачный бор. Все
это вижу я смутно, как во сне: до того ли мне
теперь?
Видимо он изнемог; я тоже измучен, по уж
теперь ясно,—кто-нибудь из нас должен сва-
литься...
Почему-то он тянет прямо к мельнице; если
ему удастся доползти до бора, он спасен; я знаю
287
это и жму его к крутому, со снежными навалами,
правому берегу, где трудней выкарабкаться. Вот
мелкие озерца, проступившие темно-водяными пят-
нами, сейчас и сама речка. Где снег посуше, его
след чист, с ярко-красными каплями крови, по
мокрому кровь ржавеет и расползается как «сиена»
на сырой бумаге. Озирается; как-будто приоста-
новился и оглядывается: прямо впереди, за узень-
кой речкой вогнутый сугроб снега с нависшей
коркой наста. 'На мельнице что-то шумят, сзади
тоже слышны голоса.
Изо всей силы взметывает через речку вверх...
Видно как снег под ним обваливается пластами.
Уши прижаты назад, все тело сжалось для скачка,
все, все для него теперь в том, чтобы выпрыгнуть
на тот берег. Прыжок,—но это уж и не прыжок,
а предсмертная судорога—вместе со снегом осе-
дает и он сам назад—и конец.
Теперь он сидит: передние лапы стоят, зад бес-
помощно увяз в снегу; морда обращена ко мне,
а я все "ближе и ближе, и все ясней вижу эту
шилообразную, оскаленную морду с треугольными,
прижатыми1 назад ушами. У раненых ворон бы-
вают такие глаза—помню в детстве я боялся их:
ужасно это предсмертное сверканье, эта неприми-
римая ненависть.
Но он мой, мой! Теперь уж его серое тело
крепко сидит на мушке моего ружья,—какое на-
слаждение! От первого выстрела, как от удара
плетью, он весь передергивается, морда никнет
в снег... Но он жив; он судорожно вытягивает
еще в стороны то одной, то другой лапой. Увя-
зая по пояс в снегу, подбираюсь ближе... Теперь
уж в десяти шагах, картечь шлепает тесной ку-
чей, шерсть в одном месте разлетается, как пух
из подушки, закоптелый пыж валяется вблизи на
388
снегу, и противное, Истерзанное мясо вылезает,
кровавя снег вокруг...
Мы одни: я и он. Гришку я услал на мельницу;
собаки, фыркая от неприятного волчьего запаха,
побрели за ним.
Он лежит все там же,—где его застала смерть,—
я повыше на снежном гребне, которого он так
и не одолел. Спускаются сумерки. Их наступле-
ние напоминает беззвучный, причудливый и таин-
ственный полет летучей мыши над опустелыми
ригами. И вдали, где узкие ленты лесов тонут в
неясной мути, возникают невнятные, сумеречные
)тзвуки белых полей; колеблясь, тают они в воз-
духе. Язык их темен, мрачен и малопонятен, как
далекий плеск моря. Все темнеет; ветер шуршит
коричневыми листьями на меже; облака сошлись
на небе уродливыми грудами,—бросают тягостный,
шпидно-фиолетовый отсвет вниз. Пустынно и
дико кругом.
Охота Ifl
289
Ив. Бунин
Русак
Непроглядная метель, стекла окон залеплены
свежим белым снегом, в доме белый снежный свет;
и все время однообразно шумит за стенами, одно-
образно, через известные промежутки, скрипит и
стонет сук старого дерева в палисаднике, ужо
давно задевающий крышу. Лежу и читаю и, как
всегда в метель, с особой отрадой чувствую ста-
рину, уют дома.
Вот в прихожую хлопнула дверь, слышно, как
Петя, вернувшийся с охоты, топает валенками,
отряхивается от снега, затем мягкими шагами идет
через залу к себе. Я встаю и иду в прихожую.
С полем или нет?
С полем.
На лавке в прихожей, растянувшись, выкинув
передние лапки вперед, а задние назад, лежню
старый, уже выбелившийся русак. И как всегд;
в таких случаях, я гляжу на него, трогаю и с
изумлением, и восторгом.
Он лобастый, с большими и выпученными, гля-
дящими назад стекловидными глазами, золотисты-
ми внутри и ничуть еще не померкшими,—все
290
гакими же бессмысленно блестящими, как и при
кизни.
Но вся его тяжелая тушка уже каменно-тверда
л холодна.
Закаменели, туго вытянуты лапки в жесткой
перстке, туго завернут серо-коричневый мохер хво-
инка. И на торчащих кошачьих усах, на раз-
двоенной верхней губе—запекшаяся кровь.
Чудо, дивное чудо!
Час тому назад, всего' час тому назад, шевеля
тими усами, прижав .вот эти длинные уши и
,гутко, зорко кося за спину стеклом глаз, золо-
тистых внутри, он лежал в мерзлой ямке под
сугробом в поле, наполняя эту ямку своим жар-
) им теплом, блаженствуя в буйном дыму вьюги,
) оторая со всех сторон дула, заносила его снегом.
Внезапно открытый и поднятый собакой, он дал
' Г нее такого' стрекача, головокружительную кра-
соту которого не выразить никаким человеческим
< ловом. И как жарко и дико колотилось его обе-
зумевшее, оглушенное выстрелом сердце, когда по-
рывисто оборвался его бег, а Петя крепко поймал
( го за уши, и каким пронзительным, младенче-
। ким воплем ответил он на то последнее, что вдруг
। щутил он,—острый огонь кинжала, глубоко прон-
явший ему горло!
Нет слов выразить то непонятное наслаждение,
которым я чувствую и эту гладкую шкурку, и
закаменевшую тушку, и самого себя, и холодное
яно прихожей, занесенное, залепленное свежим
б яым снегом, и весь этот вьюжный, бледный свет,
Излитый в доме...
г
10*
291
Михаил Пришвин
Смертный пробег
Рассказ
Случалось не раз мне зимой пропадать в лесу,
видал цыган мороза! И до сих пор, когда в сумер-
ках гляну издали на серую полосу леса, отчего-то
становится не по себе. Зато уж как удастся утро
с легким морозцем после пороши, так я рано, да
леко до солнца, иду в лес и справляю свое рож
дество, до того прекрасное, какое, думается, са
мому никто никогда не справлял.
В этот раз не долго мне пришлось любоваться
громадами снежных дворцов и слушать великую
тишину. Мой лисогон Соловей подал сигнал: кат
Соловей-разбойник зашипел, засвистел и, наконец
так гамкнул, что сразу наполнил всю тишину
Так оп добирает по свежему следу зверя всегд;
этими странными звуками.
Пока он добирает, я спешу на поляну с трем
елями, там обыкновенно проходит лисица; стано
влюсь под зеленым шатром и смотрю в прогалочки
Вот он и погнал, нажимает, все ближе и ближе..
Опа выскочила на поляну из частого ельник;
далековато, вся красная на белом и как бы собака
292
но, подумалось, зачем у нее такой прекрасный
как-будто совсем ненужный хвост? Показалось,
будто улыбка была на ее злющем лице, мелькнул
пушистый хвост, и нет больше красавицы.
Вылетел вслед Соловей, тоже, как и она, рыжий,
могучий и безумный: он помешался когда-то, уви-
дев на белом снегу след коварной красавицы, и
с тех пор на гону из доброго домашнего зверя ста-
новится самым диким, упорным и страшным. Его
нельзя отозвать ни трубой, ли стрельбой. Он бе-
жит и ревет изо всех сил, положив раз навсе-
гда, погибнуть, или взять. Его безумие так зара-
жает охотника, что не раз случалось опомниться
в темноте, верст за двадцать, в засыпанном снегом
неизвестном лесу.
След его и ее выходили из разных концов по-
ляны, в густоте он бежал по чутью и тут, зави-
дев след, пересек всю поляну и схватился след
в след у той маленькой елочки, где она показала
мне хвост. Еще остается небольшая надежда, что
это местная лисица, что вернется и будет здесь
бегать на малых кругах. Но скоро лай уходит из
слуха и больше не возвращается: чужая лисица
ушла в родные края и не вернется.
Теперь начинается и мой гон, я буду итти, спе-
шить по следу до тех пор, пока не услышу. Боль-
шей частью след идет опушками лесных полян и
у лисы закругляется, а он сокращает. Стараюсь
итти по прямому и сам сокращаю, если возможно.
В глазах у меня только следы и в голове одна
только и мысль о следах, я тоже, как Соловей,
на этот день маниак и тоже готов на все.
Вдруг на пути открывается целая дорога разных
следов, больше заячьих, и лисица туда в заячий
путь. У нее двойной замысел, смазать свой след
и соблазнить Соловья какой-нибудь свежей заячьей
293
скидкой. Так оно и случилось. Вот свожаг
скидка и, кажется, под этим кустиком пепременш
белый лежит и поглядывает своими черными бле-
стящими пуговками. Соловей метнулся. Неужели
он бросит ее и погонится за несчастным зай
чишкой?
Одинокий след ео с заячьей тропы бежит
в болото, на край по молодому осиннику, изгрызав-
ному зайцами, пересекает поляну и тут... здрав-
ствуй, Соловей! Его могучий след выбегает из
леса, снова схватываются следы зверей и уходят
в глубину в смертном пробеге.
Мне почудился па ходу вой Соловья. На мгно-
венье я останавливаюсь, ничего не слышу и ду-
маю: так показалось. Тишина, и все мне кажется,
будто свистят рябчики. А следы вышли в поле,
солнце их все поголубило, и так, через все боль-
шое поле голубеет дорога зверей.
Она, проворная, нырнула под нижнюю жердиНу
изгороди, и пошла дальше, а он попробовал, но нс
мог. Он пытался потом перескочить через изгородь.
На верхней жердине остались два прохвата снега,
сделанные его могучими лапами. Вот теперь я по-
нимаю, это я пе ослышался, это он, когда свалился
с изгороди, с горя провыл мне, и пустился в об-
ход. Где уж он там выбрался, мне было но видно,
только у границы ужасной горелицы следы снова
сбегаются и уходят вместе в эти пропастные места
Нет для гонца испытания больше этой горе
лицы. Тут когда-то тлела в огне торфяная земля
подымая громадных земляных медведей, и полегли
деревья одно на другое и так лежат дикими яру-
сами, а снизу уже вновь поросло. Не только чело-
веку, собаке, но тут все равно и ей не пройти.
Это она сюда зашла для обмана и ненадолго. Ныр-
нула под дерево и оставила за собою нору, он же
294
смахнул снег сверху и перервал хорьковый след
на бревне. Вместе свалились обманутые снежным
пухом в глубокую яму и у нее скачок на .второй
ярус наваленных елей, перелаз на третий и потом
ход по бревну до половины, и он продержался,
по свалился потом в глубокую яму. Слышно, неда-
леко кто-то заготовляет дрова, тот, наверно, любо-
вался спокойно, видел все, как звери один за
другим вздымались и падали. Человеку невозмож-
но пройти этим звериным пробегом. Я делаю круг
по краю горелицы, и вот как тоскую, что не могу,
как они.
Встретить выходные следы мне не пришлось.
Я вдруг услышал со стороны казенника долгий
жалобный заливистый вой. Бегу прямо на вой,
гоню помогать, трудно мне дышать и жарко на
морозе, как на экваторе. Все мои усилия оказа-
лись лишними. Соловей справился сам и снова
вышел из слуха. Но разобрать, почему он так
долго и жалобно выл, мне интересно и надо. Боль-
шая дорога пересекает казенник. Я понимаю, опа
выбежала па эту дорогу и по ее свежему следу
прямо же проехали сани. Может быть вот эти
самые сани теперь и возвращаются, расписные
сани, в них сваты, накрасив носы, едут с за-
индевелыми бородами, за вином ездили? Соло-
вей сюда выбежал на дорогу за лисицей. Но
дорога пе лес, там он все знает1, куда лучше нас,
от своих предков волков. Здесь дорога прошла
много после, и разве может человек в лесных
делах так научить, как волки. Непонятна эта
прямая человеческая линия и страшна бесконеч-
ность прямых. Он пробовал бежать в ту сторону,
откуда выехали сваты за вином, все время погля-
дывая, пе будет ли скидки. Так он долго бежал
в ложную сторону, и бесконечность дороги, нако-
295
нец, его испугала, тут он сел на край и завыл,
звал человека раскрыть ему тайну дороги. Сколько
времени я путался в горелице, а он все выл.
Верно он просто вслепую бросился бежать
в другую сторону. В одном краешке дороги осталось
ее незатертое чирканье, тут он ободрился. А даль-
ше она пробовала сделать скачок в сторону и
почему-то ей не понравилось, вернулась, и на
снегу осталась небольшая дуга. По дуге Соловей
тоже прошел, но дальше все было стерто: тут
возвратились с вином сваты и затерли след Соло-
вья. Может быть и укрылось бы от меня, где
она с дороги скинулась в куст, но Соловей рух-
нул туда всем своим грузом и сильно примял.
А дальше на просеке, вижу опять, смерть и живот
схватились в два следа и помчались, сшибая с
черных пней просеки белые шапочки.
Недолго они мчались по прямой, звери не любят
прямого, опять все пошло целиной от поляны
к поляне, от квартала в квартал. Радостно я за-
метил в одном месте, как она, уморенная, пробовала
посидеть и оставила тут свою лисью заметку. Тут
мне почудился сон, а оказалось, это очень далеко
токовали тетерева па березах.
И спроси теперь, ни за что не скажу, не найду
приблизительно даже, где я настиг. Наконец, гон
на малых кругах. Был высокий сосновый бор и по-
том сразу мелкая густель, с большими полянами.
Тут везде следы пересекались, иногда на одной
полянке по нескольку раз. Тут я услышал нажи
мающий гон: туг он кружил. Тогда моя сказка
догадок окончилась, я больше не следопыт, а сам
вступаю, как третий и самый страшный, в этот
безумный спор двух зверей.
Много нанесло снежных пушинок на плавку
моей бескурковки, отираю их пальцем и до ожогу
296
догадьГваюсь, как сильно крепнет мороз. Из-за ма-
ленькой елки я увидел, наконец, как она тихо
в густели ельника прошла в косых лучах солнца
с раскрытым ртом. Снег от мороза начинает сильно
скрипеть, но я теперь этого! не.боюсь, у нее больше
силы не хватит кинуться в бег на большие вер-
сты, тут непременно она мне попадется на одном
из малых кругов.
Она решилась выйти на поляну и перебежать
к моей крайней елочке, язык у нее висел на боку,
но глаза попрежнему были ужасающей злости,
скрываясь в своей обыкновенной улыбке. Руки мои
совсем ожглись bi ожидании, ио хоть бы они совсем
примерзли к стальным стволам, ей не миновать бы
мгновенной гибели! Но Соловей, сокращая путь,
вдруг подозрил ее на поляне и бросился. Она
встретила его, сидя, и белые острые зубы и улыбку
свою обернула прямо в его простейшую и страш-
ную пасть. Много раз уже он бывал в таких ост-
рых зубах и по неделям лежал. Прямо взять ео
он не может и схватит только, если она бросится
в бег. Но это не конец. Она еще покажет ему лож-
ную сторону взмахом прекрасного своего хвоста
и еще раз нырнет в частый ельник, а там вот-вот
и смеркнется.
Он орет. Дышут пасть в пасть. Оба вспотели,
заледенели, заиндевели и пар их тут же садится
кристаллами.
Трудно мне подкрадываться по скрипящему
снегу: какой наверно сильный мороз! Но1 ей не
до слуха теперь: она все острит и острит через
улыбку свои острые зубки. Нельзя и Соловью подо-
зрить меня: только заметит, и бросится, и что
если она ему в горло наметилась?
Но я, незаметный, смотрю из - за еловой лапки
и от меня до них теперь уже немного.
297
Ila боровых высоких соснах скользнул послед-
ний луч зимнего' солнца, вспыхнули их красные
стволы на миг, погасло все рождество, п никто
нс сказал кротким голосом:
— Мир вам, родные, милые звери.
Тогда вдруг, будто сам дед-мороз щелкнул
огромным орехом, и это было не тише, чем выстрел
в- лесу.
Лее, вдруг, смешалось, мелькнул в воздухе пре-
красный хвост и далеко отлетел Соловей в невер-
ную сторону. Вслед за дедом-морозом, точно такой
же, только не круглый, а прямой, с перекатом,
грянул мой выстрел.
Она сделала вид, будто мертвая, но я видел
ее прижатые уши. Соловей бросился. Она впилась
ему в щеку, но я сушиной отвалил ое и он впился
ей в спину, и валенком я наступил ей на шею,
и в сердце ударил финским ножом. Она умерла,
ио зубы так и остались па валенке. Я разжал их
стволами.
Всегда стыдно очнуться от безумия страсти,
подвешивая на спину дряблого зайца. Но, эта,
взятая нами красавица, и убитая нс отымала охоты,
и ее, мертвую, дать бы волю Соловью, он бы еще
ее долго трепал.
II так мы осмерклись в лесу.
298
Сергей Есенин
Лисица
На раздробленной ноге приковыляла,
У норы свернулася в кольцо.
Тонкой прошвой кровь отмежевала,
На снегу дремучее лицо.
Ей все бластился в колючем дыме выстрел,
Колыхалася в глазах лесная топь.
Из кустов косматый ветер взбыстрил
И рассыпал звонистую дробь.
Как желна над нею мгла металась,
Мокрый вечер липок был и ал.
Голова тревожно поднималась,
И язык на ране застывал.
.Желтый хвост упал в мятсль пожаром,
На губах—как прелая морковь...
Пахло инеем и глиняным угаром,
А в ощур сочилась тихо кровь.
299
ДРУГ И СПУТНИК
Михаил Пришвин
Любовь Ярика
Расс к а з
Иногда я, отправляясь в лес с собакой, зарека-
юсь не говорить с ней ничего человеческими сло-
вами и об’ясняться только1 глазами, движением
руки, да в крайнем случае нечленораздельными
звуками. Это не очень легко, но, зато об’яснение
с животным в молчании заставляет напрягать вни-
мание и начинаешь понимать его душу как бы
из себя самого. Так, мпе кажется, я понял любовь
Ярика и Кэтт в их молчании больше, чем если
>ы они разговаривали, а я бы подслушивал.
Опи встретились неважно. Он ее немного поню-
хал, ей не понравилось, он отошел и залег в
глу. С этого часа у него переменился характер:
>ыжий красавец с шестинедельного возраста при-
>ык получать от нас неразделенные ласки. Я не
шеловечиваю животных, не идеализирую, у меня
сть доказательства, что у охотничьих собак выс-
пей породы связь с человеком в охоте сильнее
голода: как бы не был голоден Ярик, он бросает
*ду, если только завидит меня с ружьем. Нашу
303
связь в охоте не может нарушить даже любовь
в момент ее самого сильного' животного напряже-
ния. Выло это вскоре после того, как мне доста-
вили Кэтт, у нес началась п у ставка и потому
пришлось Ярика отправить в сарай к гончему Со-
ловью Нс обращая внимания на болезнь Кэтт,
я продолжал ее натаскивать в лесу и болоте, по-
тому что я жил вдали от деревни и мало> было
опасности встречи с другими собаками. Однажды,
раздумывая о силе охотничьего инстинкта у собак,
я решился на рискованный опыт и захватил с со-
бой вместо с Kbit и Ярика. Эго> было опасно не
только потому, что немецкая легавая могла в ку-
стах повязаться с ирландским сеттером и дать
ненужное мне потомство ублюдков, по главное, что
Кэтт уже второе поле проводила без натаски и,
если пропустить еще одно, то собака уже навер-
ное останется неученой. И все-таки, в задоре своих
психологических раскопок в собачьей душе, я ре-
шился на опыт и пустил Ярика и Кэтт сначала
в поле, а потам' и в кустарники. В этот день я пере-
жил несколько минут большого волнения, когда
обе собаки, исчезнув в кустах, не вернулись.
Я бросился вслед за ними, но не па шел их в том
направлении, обегал весь предполагаемый круг--
их не было, свистел,—не приходили. Тогда, по-
теряв равновесие, я носился по кустам без вся-
кого расчета, проклиная свою рискованную затею.
К счастию, пестрая, кофейно-белая рубашка не-
мецкой легавой мелькнула, наконец, перед моими
бегающими в волнении глазами, и по ней ужо я
открыл п Ярика. С безумно устремленными на
невидимых в траве птиц глазами, Ярик стоял, как
бронзовый, а за ним, еще ничего не понимая
в охоте, в полном недоумении стояла Кэтт и ро-
няла па траву и лесные цветы алы» густы*
301
I ШСЛЬКИ крови. А ведь у них было довольно вро-
> 'пи, чтобы приготовить мне встречу совершенно
другую. Значит, моя правда: охотничьи собаки
г этому и охотничьи, что искусство, от которого
сти ничего себе но получают, им дороже самой
’ огучей, приводящей весь мир в движение,
I расти.
После этого опыта я возвращался домой счаст-
1вый, и он дает мне смелость признаться: я тоже
] 13 в жизни упустил свою Кэтт, устремленный
( растью своей к какой-то невидимой цели. Теперь
я счастлив узнать, что так бывает не только у лю-
д-'й, по и у животных высшей природы и, значит,
т мире я не совсем одинок,—вот в этом, я так те-
перь понимаю, и состоит наше счастье, когда-ни-
6; дь, в какую-нибудь благословенную минутку по-
чувствовать себя в мире не совсем одиноким.
Мне пришлось потом еще несколько' дней про-
у ржать Ярика вместе с гончим в сарае, но я
ч 1сто заходил к нему и ласкал, называя совсем
другим человеческим именем, и Кэтт ласкал, назы-
мя просто Катюшей. Это мое собственное изобре-
тшие, двойные собачьи имена, одно на работе,
д >угое дома, одно для безусловного повиновения,
другое, позволяющее иногда собаке быть деспотом
с оего господина. Да, попробуйте-ка удержаться
1 роли строгого дрессировщика, когда Ярик сфин-
I; ом, сложив крестиком передние лапы, раз-
ляжется на окне, и в солнечных лучах его красная
। ерсть засветится непередаваемыми нынешними
?. дожинками, какими-то Тициановскими, тонами.
Т эту минуту я говорю ему почему-то:
— Кирюша, дорогой мой!
Он и не тронется, напротив, отлично понимая,
'ко я наслаждаюсь его красотой, еще крепче за-
Охота 20
305
стынет в своей гордой величественной позе. А ее л t
я скажу ему даже совсем тихо:
— Ярик!
—он делает что-то с ушами, умиляется, разре-
шает великолепные крестики своих лап и, посту-
кивая, начинает своим волосатым хвостом сметат.
с окна пылинки и мертвых мух.
Конечно1, на охоте я не раз унижал ого Tai ,
что оп полз ко мне на животе, не смея стать в t
ноги, по в: домашней жизни он не порепосл
малейшей обиды. После опыта в лесу во врем (
пустовки Кэтт, у нас с Яриком было, больше >
человеческое об’яснепие в сарае, но по его гордо i
манере я заметил в нем некоторый налет отчу-
жденности. И потом, когда пустовка окончилас,
и я ввел его опять в дом, ин стал держатьсн
иначе. Бывало, когда наливается суп в собачь >
чашку, Ярик мгновенно является, теперь он бе i
зова но идет, потому’ что рискует к чашке явитьс i
вторым: Кэтт чрезвычайно проворная. И когда
мы обедаем, прежде Ярик пе считал для себ (
унизительным дежурить в ожидании лакомого ку
сочка, теперь дежурит Кэтт, а Ярик лежит поу
лавкой.
Когда началась охота, у меня явилась замиш i
в отношении к Кэтт, я пе сразу понял ее сноси
нести. Тогда Ярик, заняв первое положение, сном
стал являться по первому звуку наливаемой пищ!
а Кэтт во время обеда стояла позади Ярика, мотала
своим обрубком и так неприятно-умно глядел .
что часто получала от пас: на место. Но в кош
осени вдруг Кэтт взяла па охоте такое первенств*,
что с Яриком ходить мне стало неинтересно. (Men i
очарова ла спокойная, умная работа немецкой л -
гавой. Я решил вообще перейти от горячих ир-
ландцев к легавым и непременно от Кэтт получить
306
щенков. В этой местности для моей Кэтт подхо-
дящим супругом мог быть только Джек, худож-
ника Бориса Ивановича. Во время дупелиного про-
лета мы с ним решили познакомить собак, по-
пробовать, как они будут вместо ходить. Худож-
ник выучил свою собаку прекрасно. Мы часто
забывали готовить ружья для выстрела, любова-
лись, как расходились умные собаки для поиска,
сходились, опять расходились, останавливались,
на следах подводили, замирали, торопя пас косым
красным глазом, когда, любуясь, мы пе спешили.
После охоты мы варили себе на берегу болота
чай и беседовали о будущем потомство немецких
легавых К о и т и н о и т аль. Собаки, уморенные,
свернулись калачиками. Они могли спать и пе
волновались, как люди, вопросами о бытии бо-
жием: мы были их боги, и судьба их была в наших
руках.
В этом году была ранняя зима, мы встретили
ее, обложив наш пустынный дом березовыми по-
ленницами. В доме стало отлично тепло. Мы хо-
рошо работали. Собаки день и ночь лежали по
своим углам, свернувшись калачиками.
С каждым днем все темнеет, ужасней воют мо-
тели, в морозное, темное утро трещат деревья в
лесу. Но я достал себе прекрасную лампу, в. доме
у меня такой свет, что достается и ближайшим
засыпанным снегом деревьям. До самого солнце-
ворота я чувствую нарастание радости от зимы,
потому, конечно, что дом у меня, как у моряка,
прочный, падежный корабль, в таком доме if жить
хорошо и, запасшись теплом, пе страшно выйти
па волю в самую лютую стужу.
Невидимому никакой перемены пе бы вает в при-
роде, когда открываешь страничку календаря с
астрономической датой солнцеворота. Но ведь и
20*
307
в глухую полночь, по видимому, нет никакого
движения, а все-таки петух что-то знает и начи-
нает кричать. Я тоже в день солнцеворота пере-
стаю радоваться зиме и, цепляясь своим жела-
нием за бледный свет какой-нибудь случайной
розовой зорьки, уже начинаю жить чувством ве-
сенней тревоги. Случилось у нас bi день солнце-
ворота, значит, за месяц перед тем, как первые
вороны начинают кричать брачным голосом и у
собак начинается течка, Кэтт поднялась с своего
матрасика, потянулась, зевнула и подошла к спя-
щему Ярику. Он удивленно поднял голову и спро-
сил глазами:
— В чем дело?
Я очень люблю его таким, мне всегда при этом
вспоминается один гражданин за границей, бес-
церемонно спрошенный мной на непонятном ему
ломаном языке: он остановился, приложил палец
к губам, вдумался и вдруг, взяв меня под руку,
проводил в ту улицу, о которой я спрашивал.
Ярик смотрел на Кэтт совершенно, как тот вежли-
вый англичанин. Она понюхала его нос. Он встал
и понюхал у ней основание хвоста. Но Кэтт укло-
нилась, быстро обернулась к нему и слегка уда-
рила когтистой лапкой по носу. Ярик фыркнул,
как сержант, когда Кармен щелкает перед самым
носом его кастаньетами. А Кэтт все его лохматое
длинное ухо забирает в. пасть и начинает .трепать.
Он освобождает ухо, становится на задние лапы,
чтобы обнять ее сверху. Она понимает затею, тоже
становится на задние лапы, они схватываются и
падают на пол: Теперь они сцепились ртами, все
время бормочут и тузят друг друга по животам
задними лапами.
К сожалению, жена моя была чем-то рас-
строена в этот день, ссылаясь па поднимаемую
308
собаками пыль и на возможность ог большой возни
у собак расстройства желудка, она прекратила
эту игру в день солнцеворота.
Я перечитал все ветеринарные книги о соба-
ках, познакомился со всеми признаками первой
собачьей любви и убедился, что их у Кэтт но
было, казалось, она просто играла. Но изо дня
в день, по мере того, как прибавляется свету,
Кэтт все больше и больше пристает к Ярику и
наводит меня на мысль о возможности и у собак
такой любви, с которой медицинские и ветеринар-
ные книги мало считаются. Никогда, однако, мне
не случалось заметить, чтобы Ярик первый начи-
нал игру. Мне даже казалось, что в первые мо-
менты игры он неохотно ей отвечал, так что ей
довольно долго приходилось его расшевеливать.
Только уж после я догадался, что Ярик знал о
невозможности полной любви в это время, осте-
регаясь себя самого, сдерживался и потому именно
не сразу отвечал на Кэггины ласки.
Раз мы с ребятами в доме остались одни, и,
когда Кэтт начала свою игру с Яриком, мы раз-
решили собакам бегать вокруг стола, валять
стулья, вскакивать на диван, не пожалели ска-
терть, сдернутую со стола вместе с чашками, не
удержали собак далее, когда они, разгоряченные,
принялись лакать воду из чистого ведра. Безумие
собак и нас увлекло, и мы решили досмотреть игру
до конца. Первое время Ярик, когда страсть его
переходила законные границы, бросался на пол
и ложился вверх брюхом, Кэтт ложится на него,
и до того его наломает, иатормошит, что он, со-
всем обессиленный, лежит, свесив язык, и ха-
хает. Но вот ловкая, тонкая, как змея, неисто-
щимая в придумках Кэтт выводит его совсем из
себя, он вдруг вскакивает, бросается к ней, креп-
309
ко охватывает ее шею лапами, а сам перемещается
назад. На мгновенье она задумывается и вдруг,
оскалив зубы, с рычанием кидается на него и
больно кусает. Опустив хвост, Ярик весь какой-то
жалкий, помятый ложится на свой матрасик и,
с темными пятнами вокруг своих человеческих
глаз, долго, не отрываясь, глядит на ножку стула.
На следующий день он ей пе отвечает на ласки,
она пристает, он глухо рычит, она не обращает
внимания на рык,—прыгает через него, хватает
за уши, за хвост, теребит его лапами так, что
летит рыжая шерсть. У Ярика есть такой за-
таенный прием ловить кусочек, когда мы, балуясь,
подвешиваем его на нитку и делаем в воздухе
недалеко от его пасти разные фигуры: он как-
будто не обращает внимания, а сам долго выме-
ряет, рассчитывает и, внезапно бросаясь, всегда
безошибочно ловит. Так и в игре с Кэтт он вдруг
бросился, все рассчитав верно, и упустив только
одно, что никогда он не может получить, если
время еще но пришло. Он получил хороший укус.
И какое унижение для такой гордой собаки: ле-
зет, несмотря па острые зубы, еще получает и
опять лезет. Но, конечно, она заставила его вер-
нуться в свой угол, и тут он опомнился и увидел
наверно сам себя простым кобелем, жалким, иску-
санным, обиженным. До вечера он зализывает свои
раны, а ночью ходит из угла в, угол. Просыпаясь,
я думаю, что ему надо выйти, выпускаю, он воз-
вращается и опять начинает ходить. Сквозь тон-
кий сон я до утра слышу, как по сухому гул-
кому полу стучат его коготки.
Утром я замечаю у Кэтт известные признаки,
записываю ’число и увожу Ярика в сарай к гон-
чей. Потом все совершается точно по> рациональ-
ному руководству ухода за породистыми собаками.
310
fa одиннадцатый день явился ко мне Борис Пва-
(ович с Джеком и мы повязали его с Кэтт. Эта
тюбовь, как мы заметили по часам, продолжа-
лась пятнадцать минут.
Зима держалась утренними и вечерними моро-
ами. Ночью все подваливал снег,—но с нашей
। оры ветер сдувал снежную пыль, и на солнце
юра наша сверкала ослепительно чистым сере-
ром. Громоздились новые летние облака над сне-
гами, в лесах просвечивает голубое небо, вороны
рут, не помня себя, синички все до одной поют
рачпым голосом, на лисьих следах показалась
[енструальная кровь.
Из шестидесяти трех дней собачьего плодоноше-
ния приходят последние. Даже самые маленькие
ерхние сосцы Кэтт заметно набухли и все вместе
тали грядочками, мало-по-малу принимая чудес-
ный вид сосцов сказочной волчицы, вспоившей
’омула и Рема. Кэтт не становилась безобразной,
ак люди, даже в самые свои последние дни,
потому что все ео тяжелое было внизу, и там,
земли, это было на место и хорошо. Мы накупили
. итого говяжьих костей, варили прекрасный бульон
г, смешивая с овсянкой, давали ей сколько она
। ожидает. Но всего поесть она никогда не могла.
После нее из-под лавки появляется Ярик, очень
торожно подходит и доедает: он вообще как-то
। тушевался, осмирнел. Весь день он bi львиной
1 озе, сложив передние лапы крестиком, лежит па
кие в лучах весеннего солнца и мечтает, вероятно,
близких ужо днях весеннего перелета птиц.
Л тоже много сижу у окна и очень часто, совсем
ье думая о Ярике, вместе с ним одинаково ловер-
ываю голову в ту и другую сторону, смотря по
тбытиям в снегах за окном. Я задумываю новый
лад дрессировки! собак, чтобы вся учеба прохо-
311
дила в полном молчании, чтобы все об’яснени i
были бы только глазами и движениями рук, во:
если этого достигнуть, то можно приблизиться
к совершенному пониманию их души прямо из
самого себя. Тогда я может быть научусь и лк
бовь их понимать и буду рассказывать о чувствах
Ярика во время беременности Кэтт так же, ка,
Толстой рассказывал о Китти и Левине.
Пока я такое разное и множество еще всего
думал повертывая голову вместе с Яриком за
переходящими голубыми тенями кучевых облаков
на снегах, Кэтт разыскивала меня по комнатам
и, увидев у окна, подбежала н легла. Она что-i'
просит. Я иду, она вскакивает и бежит к двери.
Выпускаю, она быстро оправляется и назад. Я ио
догадываюсь и остаюсь несколько времени один hi
дворе, а когда возвращаюсь домой, то сразу ж-
обращаю внимание на какие-то особенные звук:
в комнате Кэтт: она там громко беспрерывно
лакает и лижет. А когда я вошел к ней, то увидел
возле нее маленькую новую слепую собаку с со-
вершенно такими же, как у нее по белому кофей-
ными пятнами. Нам не нужно было ей помогать,
она делала сама языком, откусывала, проглаты-
вала и так хорошо вычищала, что щенятки з
белых местах сияли, как самый первый снег. Все
шло так благополучно, только на пятом белк i
ее глаз стали голубыми, она обессилела и пова-
лилась. Но мы дали ей немного вина, и она родила
последнего, шестого, и это был к счастью ожида-
емый Рем. Нам особенно нужны были кобельки,
и их родилось только два—Ромул и Рем.
Проходит несколько минут самоакушерства,
мытья и вот все готово, нигде нет ни малейшею
пятнышка, чисто вымытые слепые дети друг через
друга с диском ползут, знают куда, находят, при-
312
сасываются. Теперь, друзья жизни, идите, смо-
трите молча в эти глаза матери, об этом нельзя
говорить...
Так мы смотрели и вдруг все изменилось: мать
дрогнула, лютой злобой загорелись глаза, още-
тинилась шерсть от шеи до хвоста. Мы огляну-
лись и увидели в дверях рыжую голову Ярика:
он тоже захотел посмотреть. Еще хорошо, что он
успел повернуться, и она впилась ему не в горло,
а в зад. Он бежал с визгом, она преследовала его
до кухни. Потом вернулась, легла и мелко, мелко
дрожала до самого вечера.
К нам приехали гости, за чаем я рассказывал
о сабачьей любви, как Ярик тогда, в первую пу-
стовку, стоял по невидимой дичи, не обращая
внимания, что Кэтт роняла на траву густые ка-
пельки крови, как зимой они целый месяц играли,
и о Джеке рассказывал, и об этой непонятной
злобе Кэтт, когда Ярик тоже захотел посмотреть
и просунул в дверь свою рыжую голову.
— Почему непонятной’?—сказала одна дама,
очень опытная в любви,—будь у меня такой Ярик,
я бы его в клочки разорвала.
— Но ведь он же не виноват, — ответил я,—
ведь это мы, боги собачьи, дали иной ход любви
и заменили Ярика Джеком.
— Боги тоже ошибаются,—сказала дама,—у
пего был такой прекрасный случай в кустах, а
он дураком простоял по невидимой цели.
313
Сергей Есении
Песнь о собаке
Утром в ржаном закуте,
Где златятся рогожи в ряд,
Семерых отцепила сука,
Рыжих, семерых щенят.
'До вечера она их ласкала,
Причосывая языком,
И струился снежок подталый
Под теплым ое животом.
А вечером, когда куры
Обсиживают шесток,
Вышел хозяин хмурый,
Семерых всех ноклал в мешок.
По сугробам она бежала,
Поспевая за ним бежать,
II так долго, долго дрожала
Воды незамерзшей гладь.
А когда чуть плелась обратно,
Слизывая пот с боков,
Показался ей месяц над хатой
Одним из се щенков.
314
В синюю высь звонко
Глядела она, скуля,
А месяц скользил тонкий
И скрылся за холм в полях.
. I
И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
Золотыми звездами в снег.
&15
Ив. Тургенет
Пегас
Охотники часто любят хвастать своими соба-
ками и превозносить их качества: это тоже po/i
косвенного самовосхваления. Но несомненно то, чти
между собаками, как между людьми, попадаются
умницы и глупыши, даровитости и бездарности
и попадаются даже гении, даже оригиналы *)
а разнообразие их способностей «физических и ум
ственных», нрава, темперамента—не уступит разно
образию, замечаемому в людской породе. Можно
сказать—и пе без особенной натяжки—что от дол-
гого, за исторические времена восходящего сожи
тельства собаки с человеком, она заразилась им—
в хорошем и в дурном смысле слова: ее собствен
пый нормальный строй, несомненно, нарушен г
изменен,—как нарушена и изменена саман ее внеш-
ность. Собака стала болезненнее, нервознее, ее годе
сократились; но она стала интеллигентнее, впе
чатлительпее и сообразительнее; ее кругозор рас
*) Весной 1871 года я видел в Лондоне, в одном цирке,
собаку, которая исполняла роль „клоуна", паяца; она обладал
несомненным комическим юмором.
316
пирился. Зависть, ревность—и способность к
дружбе; отчаянная храбрость, преданность до само-
отвержения—и позорная трусость и изменчивость;
подозрительность, злопамятность—и добродушие;
тукавство и прямота — все эти качества про-
являются—иногда с поразительной силой—в пере-
воспитанной человеком собаке, которая гораздо
больше, чем лошадь, заслуживает название «самого
благородного его завоевания»—по известному вы-
ражению Бюффона.
Но довольно философствовать: обращаюсь к
фактам.
У меня, как у всякого «завзятого» охотника,
геребывало много собак, дурных, хороших и от-
шчных—попалась даже одна, положительно сума-
•шедшая, которая и кончила жизнь свою, выпры-
нув в слуховое окно сушильни, с четвертого
стажа бумажной фабрики;—но лучший, без всякого
синения, лес, которым я когда-либо обладал—был
(линношерстый, черный с желтыми подпалинами
юбсль, по кличке «Пегас», купленный мной
н окрестностях Карлсруэ, у охотника-сторожа
Jagdhuter), за сто двадцать гульденов — около
восьмидесяти рублей серебром. Мне несколько
раз—в последствии времени—предлагали за него
тысячу франков. Пегас (он жив еще до сих пор,
котя в начале нынешнего года почти внезапно
потерял чутье, оглох, окривел и совершенно опу-
стился), Пегас—крупный пес с волнистой шерстью,
е удивительно-красивой, громадной головой, боль-
пими карими глазами и необычайно умной и гор-
дой физиономией. Породы он не совсем чистой: он
являет смесь английского сеттера и овчарной не-
мецкой собаки; хвост у него толст, передние лапы
лишком мясисты, задние несколько жидки. Силой
•п обладал замечательной и был драчун величай-
317
ший; па его совести, наверно, лежит несколько
собачьих душ. О кошках я уж пе упоминаю. Начну
с его недостатков на охоте: их немного и перечесть
их недолго. Он боялся жары, и когда не было
близко воды, подвергался тому состоянию, когда,
говорят о собаке, что она «зарьяла»; он был
также несколько тяжел и медлителен в поиске;
по так как чутье у пего было баснословное—я
ничего подобного никогда ио встречал и не виды-
вал—то юн, все-таки, находил дичь скорее и чаще,
чем всякая другая собака. Стойка его приводила
в изумление, и никогда, никогда! он не врал.—
«Коли Погас сто и т—з н а ч и т, есть д и ч ь»—
было общепринятой аксиомой между всеми нашими
товарищами по охоте. Ни за зайцами, ни за какой
другой дичью он нс гонял ни шагу; по, по полу-
чив правильного, строгого, английского воспита-
ния, он, вслед за выстрелом, не выжидая прика-
зания, бросался поднимать убитую дичь—недоста-
ток важный! Он по полету птицы ,тотчас узнавал,
что опа. подранена; и если, посмотрев ой вслед,
отправлялся за нею, подняв особепнььм манером
голову, то это служило верным знаком, что он
ее сыщет и принесет. В полном развитии его сил
и способностей, пи одна подстреленная дичь от
пего не уходила: он был удивительный «ретривер»
(retriever — сыщик), какого только можно себе
представить. Трудно перечесть, сколько] он отыскал
фазанов, забившихся в густой терновник, которым
наполнены почти все сермапские леса, куропаток
отбежавших чуть не на полверсты от места, где
они упали, зайцев, диких коз, лисиц. СлучалоЛ,,
что его приводили на след—два, три, четыре часа
после нанесения рапы: стоило сказать ему, не воз-
вышая голоса: such, verloren! (шерш, потерял!)—
и он немедленно отправлялся курц-галопом сперва
318
в одну сторону, потом в другую—наткнувшись па
след, стремительно, во все лопатки пускался по
нем... Минута пройдет, другая... и уже заяц или
дикая коза кричит под его зубами, или, вот, уже
он мчится назад с добычей во рту. Однажды, на
заячьей облаве, Пегас выкинул такую удивитель-
ную штуку, что я бы едва ли решился расска-
зать ее, если б не мог сослаться на целый десяток
свидетелей. Лесной загон кончился; все охотники
сошлись на поляне, близ опушки. — «Я именно
здесь ранил зайца»,—сказал мне один из моих
товарищей и обратился ко мне с обычной прось-
бой: направить на след Пегаса. Должно заметить,
что на эти облавы, кроме моего пса, прозванного
«1’illustre Pegase», пи один пе допускался. Собаки
в этих случаях только мешают: сами беспокоятся
и беспокоят своих владетелей, да своими движе-
ниями предостерегают и отгоняют дичь. Егерп-
загопшики своих собак держат на сворах. Мой
Пегас, как только начиналась облава и раздава-
лись крики — превращался в истукана, смотрел
внимательно в чащу леса, чуть заметно поднимая
и опуская уши, и даже дышать переставал; ди-
чина могла проскочить под самым его носом—он
едва дрогнет боками или облизнется—и только.
Однажды заяц пробежал буквально по его лапам...
Пегас удовольствовался тем, что показал пример,
будто укусить его хочет.'Возвращаюсь к рассказу.
Я скомандовал ему: Such, verloren! он отпра-
вился—и через несколько мгновений мы услыхали
крик пойманного зайца—и вот, уже мелькает по
лесу красивая фигура моего пса, скачет он прямо
ко мне. (Он никому другому не отдавал своей
добычи). Внезапно, в двадцати шагах от меня,
он останавливается, кладет зайца на землю и
марш-марш назад! Мы все переглянулись с изумле-
319
пием... «Что это значит?—спрашивают у меня.—
Зачем Пегас не донес до вас зайца? Он этого
никогда не делал!» Я не знал4 что сказать, ибо
сам ничего не понимал, как вдруг опять в лесу
раздается заячий крик—и Пегас опять мелькает
по чаще с другим зайцем во рту! Дружные,
громкие рукоплескания его приветствовали. Одни
охотники могут оценить, какое тонкое чутье, какой
ум и какой расчет должен быть у собаки, кото-
рая, с только-что убитым, теплым зайцем во рту,
в состоянии, на всем скаку, в виду хозяина,,
учуять другого раненого зайца, и понять, что
это издает запах именно другой, а не тот заяц,
которого он держит между зубами!
В другой раз его навели на след раненой дикой
козы. Охота происходила на берегу Рейна. Он до-
бежал до берега, бросился направо, потом налево
и, вероятно, рассудив, что дикая коза, хоть и не
дала больше следа, пропасть, однако, не могла—
бухнулся в воду, переплыл* рукав Рейна (Рейн,
как известно, против великого герцогства • баден-
ского делится па множество рукавов) и, выбрав-
шись на противолеягащий, заросший лозинками,
островок, схватил на нем козу.
Еще вспоминаю я зимнюю охоту в самых вер-
шинах 'Шварцвальда. Везде лежал глубокий снег,
деревья обросли громадным инеем, густой туман
наполнял воздух и скрадывал очертанья предме-
тов. Сосед мой выстрелил, и когда я, по окон-
чании облавы, подошел к ному, сказал мне, что
тему что опа взмахнула хвостом. Мы пустили но
тому что она взмахнула хвостом. Мы пустили по
следу ‘Пегаса, и он тотчас же исчез в белой
мгле, окружавшей нас. Прошло пять минут, де-
сять, четверть часа... Пегас не возвращался. Оче-
видно, что мой сосед попал в лисицу: если дичь
320
не была ранена, и Пегаса посылали попустому,
он возвращался тотчас. Наконец, в отдалении раз-
дался глухой лай: он примчался к нам точно
с другого света. Мы немедленно двинулись по
направлению этого лая: мы знали, что когда Пе-
гас не в состоянии был принести добычу — он
лаял над нею. Руководимые изредка раздававши-
мися, отрывочными возгласами его баса, мы шли;—
и шли мы точно как во сне—не видя почти, куда
ставим ноги. Мы поднимались в гору, спускались
в лощины, в снегу по колени, в сыром и холодном
тумане; стеклянные иглы сыпались на нас с по-
трясенных нами ветвей... Это было какое-то ска-
зочное путешествие. Каждый из нас казался дру-
гому призраком, и все кругом имело призрачный
вид. Наконец, что-то зачернело впереди, на дне
узкой ложбины; то был Пегас. Сидя на корточ-
ках, он свесил морду и, как говорится, «насуро-
вился»; а перед самым его носом, в тесной яме,
между двумя плитами гранита, лежала мертвая
лисица, ина заползла туда прежде, чем околела,
и Пегас не в состоянии был достать ее. Оттого он
и оповестил нас лаем.
У него над правым глазом был незаросший шрам
глубокой раны: эту рану нанесла ему лисица, ко-
торую он нашел еще живою, шесть часов после
того, как по ней выстрелили—и с которой он
вступил в смертный бой.
Вспоминаю я еще следующий случай.—Я был
приглашен на охоту в Оффенбург, город, лежа-
щий недалеко от Бадена.—Эту охоту содержало
целое общество спортсменов из Парижа: дичи в ней,
особенно фазанов, было множество.—Я, разумеется
взял с собой Пегаса. Нас всех было человек
пятнадцать. У многих были отличные, боль-
шею частью английские, чистокровные собаки. Не-
охота 21
321
реход ft с одной облавы на другую, мы вытянулись
в линию по дороге вдоль леса, палево от нас зачи-
налось огромное, пустое поле; посредине этого
ноля — шагах от пас в пятистах — возвышалась
неоолыпая кучка земляных груш — (topinambour).
Вдруг мой Пегас поднял голову, повел носом по
ветру и пошел размеренным шагом прямо на ту от-
даленную кучку засохших и вытянутых, сплошных
стеблей. Я остановился и пригласил г-д охотников
итти за моей собакой—'ибо «тут наверное что-ни-
будь есть». Между тем, другие собаки подскочили,
стали вертеться и сновать около Пегаса, нюхать
землю, оглядываться—но ничего не зачуяли; а он,
нисколько пе смущаясь, продолжал итти, как по
струнке.—«Заяц, должно быть, где-нибудь в поле
залег», заметил мне один парижанин. Но я по
фигуре, по всей повадке Пегаса, видел, что это
пе заяц, и вторично пригласил г-д охотников итти
за ним.—«Наши собаки ничего не чуют,—отвечали
они мне в один голос:—вероятно, ваша оши-
бается».—(В Оффенбурге тогда еще не знали Пе-
гаса). Я промолчал, взвел курки, пошел за Пега-
сом, который лишь изредка оглядывался на меня
чрез плечо—и добрался, наконец, до кучки земля-
ных груш. Охотники—хотя и не последовали за
мною, однако, все остановились и издали смотрели
на меня.—«Ну, если ничего не будет?—подумал
я:—осрамимся мы, 'Пегас, с тобою»... Но в это
самое мгновенье целая дюжина самцов-фазанов с
оглушительным треском взвилась на воздух—и я,
к великой моей радости, сшиб пару, что не всегда
со мной случалось, — ибо я стреляю посред-
ственно.—«Вот-мол, вам, г-да парижане,—и вашим
чистокровным собакам!»—С убитыми фазанами в
руках возвратился я к товарищам... 'Комплименты
посыпались на Пегаса и на меня. Я, вероятно,
322
выказал удовольствие на лйце; а он—как ни в чем
ie бывало! даже не скромничал.
Без преувеличения могу сказать, что Пегас
плоть да рядом зачуевал куропаток за сто, за
двести шагов. И, несмотря па свой несколько ле-
нивый поиск, как обдуманно он распоряжался:
пи дать ни взять, опытный стратегии! Никогда
ле опускал головы, не внюхивался в след, позорно
)ыркая и тыкая носом; он действовал постоянно
верхним чутьем, dans Ie grand style la grande
inanidre, как выражаются французы.—Мне, бывало,
почти с места сходить не приходилось: только
посматриваю за ним. Очень забавляло меня охо-
иться с кем-нибудь, кто еще не знал Пегаса;
получаса не проходило, как уже слышались вос-
глицанья: «вот так собака! Да это—профессор!»
Понимал он меня с полуслова; взгляда было
ля него достаточно. Ума палата была у этой со-
пки. В том, что он однажды, отстав от меня,
шел из Карлсруэ, где я проводил зиму—и че-
ыре часа спустя очутился в Баден-Бадене, на
(тарой квартире,—еще нет ничего необыкновен-
। ого; но следующий случай показывает, какая у
пего была голова. В окрестностях Баден-Бадена
1 ак-то появилась бешеная собака и кого-то уку-
(ила; тотчас вышел от полиции приказ: всем со-
бакам без исключения надеть намордники. — В
! ерманип подобные приказы исполняются пункту-
тьно: и Пегас очутился в наморднике. Это было
чу неприятно до крайности; он беспрестанно жа-
овался—т.-е. садился против меня—и то лаял,
о подавал мне лапу... но делать было нечего,
надлежало покориться. — Вот, однажды, моя хо-
; яйва приходит ко мне в комнату и рассказывает,
что накануне Пегас, воспользовавшись минутой
вободы, зарыл свой намордник’!—’Я не хотел дать
21*
323
этому воры; по несколько мгновений спустя Хо-
зяйка моя снова вбегает ко мне и топотом 'зове-i
меня поскорее за собою. Я выхожу на крыльцо
и что же я вижу? Пегас с намордником во рт\
пробирается по двору украдкой, словно' на цыпоч
ках—и, забравшись в сарай, принимается рып
в углу лапами землю—и'бережно закапывает в нес
свой намордник Г Не было сомнения в том, чт<
он воображает таким образом навсегда отделаться
от ненавистного ему стеснения.
Как почти все собаки, он терпеть не мог ни
Щих и дурно одетых людей—(детей и женщин
он никогда не трогал)—а главное: он никому hi
позволял ничего уносить; один вид ноши за пле
чамн или в руке возбуждал его подозрения — и
тогда горе панталонам заподозренного1 человека-
ив копце-концов,—горе моему кошельку!—Мног>
пришлось мне за него переплатить денег! Однажды
слышу я ужасный гвалт в моем палисаднике. Вы
хожу—и вижу—за калиткой—человека дурно оде-
того—с разаодранными «невыразимыми»—а перед
калиткой Пегас в позе победителя. Человек горьк >
жаловался на Пегаса и кричал... що каменщики
работавшие на противоположной стороне улицы,
с громким смехом сообщили мне, что этот самы (
человек сорвал в палисаднике яблоко с дерева-
и только тогда подвергся нападению Пегаса.
Нрава он был—нечего греха таить—сурового т
крутого; но ко мне привязался чрезвычайно, >
нежности.
Мать Пегаса была в свое время знаменитость
и тоже пресуровая нравом; даже к хозяину oj i
не ласкалась.—Братья и сестры его также отли-
чались своими талантами; по из многочисленною
его потомства ни один даже отдаленно не мог
сравниться с ним.
324
В прошлом (1870) году он был еще превосхо-
ден—хотя начинал скоро уставать; но в нынеш-
нем ему вдруг все изменило.—Я подозреваю, что
с ним сделалось нечто в роде размягчения мозга.
Даже ум покинул его, — а нельзя сказать, чтоб
он слишком был стар.—-Ему всего девять лет.—
Жалко было видеть эту поистине великую собаку,
превратившуюся в идиота; на охоте он то прини-
мался бессмысленно искать—т.-е. бежал вперед по
прямой линии, повесив хвост и понурив голову—
го вдруг останавливался и глядел на меня на-
пряженно и тупо—как бы спрашивая мепя, что же
надо делать—и что с ним такое приключилось!—
Sic transit gloria mundi! Он еще живет у меня на
пенсионе—но уж это не прежний Пегас—это жал-
кая развалина!—Я простился с ним не без гру-
сти.—«Прощай!—думалось мне:—мой несравнен-
ный пес! Но забуду я тебя ввек, и уже не
нажить мне такого друга!»
Да едва ли я теперь буду охотиться больше.
Париж.
Декабрь, 1871.
326
Приложение
Г. П. Данилевский
Четыре времени года
украинской охоты *)
1
Зима стояла студеная. Это лучшее время для
степной охоты на волков и, в особенности, для
гак называемой охоты «на заседке»—когда охот-
ники подманивают голодающего зверя на приваду,
а сами на ночь заседают с ружьями в какой-нибудь
глуши, в старом заводе, в одинокой лесной хатке,
или в земляной копанке, и стреляют подошедшего
к приваде зверя в окошко, но свету месяца, иногда
почти в упор.
В I860 году на юге России выпал небывалый в
степях, глубокий снег. Сначала, когда он еще не
улегся, разыгралась было метель пешая, а питом
хватила «верховая» и памела стекольчатого, точно
хрустального, снега такие ворохй, что неожиданно
оьраги сравнялись, а хутора очутились в ямах, и
*) Очерки печатаются с незначительными сокращениями во
второй и четвертой частях.
329
едущие по улицам увидели крыши хат у своих
ног, в ворота же стали в’езжать, как через стены
крепостных валов. Тут уже зверь всегда разгули-
вается и становится особенно злобен. Двери
овечьих сараев и скотских загонов запираются
плотнее. Мелкие дикие зверюшки забиваются в
норы поглубже. Поживиться нечем. И так иногда
метет суток пять, шесть. Тут волки просто остер-
веняются. Ворвавшись в одинокий хутор, иногда
чуть смеркнется, им нипочем бывает прямо вско-
чить па ветхую клетушу, прорвать лапами соло-
менную крышу и в полчаса передушить до одной
стадо овец. В такую пору часто в степях выгоняют
волков из теплых сеней, где носится пар от вкус-
ного ужина. И уж это не новость: чуть настанут
такие волчьи набеги, только и слышно, что там
порвана лошаденка, там унесен теленок, там в
панском овечьем заводе передушено триста голов
мериносов, а там горячкой от перепуга заболели
барыня - хуторянка и юнкер, за тройкой которых
целый час гналась в степи стая волков и, удержи-
ваемая одним колокольчиком, влетела, в самую око-
лицу их хутора...
Едва улеглась метель, я поехал из дому и слу-
чайно, в соседней усадьбе старика - помещика,
встретился с приятелем моим, понамарем - охотни-
ком, Иваном Андреевичем Михайловским, который
приехал туда покупать лошадь и кое - какую хлеб-
ную провизию в город.
— А что, Иван Андреевич, ведь пороша?—на
чал я, едва увидев приятеля.
—‘Нет, уж если охотиться на что, так на волч-
ков на з&седке-с, а кольми паче я еще и при-
вадку-с тут же положил, и это еще дело дивное-с:
приезжаю вчера, купил лошадку-с за три целко-
вых, завалящую уже вовсе, па шкуру одну; она
330
и пала в ту ночь. Ну, я шкуру-то снял, а мясо
и выволок за кузницу; в нынешнюю ночь будем
бить серого...
Почтенный понамарь, в лисьей папахе, в чер-
ной барашковой шубе, крытой зеленою нанкой,
а под шубой в куртке, переделанной из жениной
кофты, был бодр и весел.
— “А ружье же с вами есть?
— Есть мой швед! — отвечал понамарь:—не
укрых души моея от страсти плотоугодия! С дет-
ства постреливал, аки Немврод, и ныне предан
охоте и есмь ловец...
Я уже знал сноровки своего приятеля и, при-
знаюсь, следил за ним и не упускал случая по-
охотиться с ним на что бы то ни было. Старик-
помещик, у которого мы оба с’ехались с ним, был
в параличе, и гости его не стеснялись, занимаясь
каждый чем хотел.
Вечера я поджидал неравнодушно. Тихо шмыг-
нул понамарь в топленую баню, зажег там свечку,
убедил меня не звать более никого и стал готовить
картечь.
— Бога господа ради, сидите, смирно, да не смей-
тесь!—толковал он, разрывая хлопки на пыжи и
принимаясь в засаленном горшечке, в печи, раста-
пливать свинец на картечи:—тишина первое дело;
зверь хитер и чует по воздуху, где готовится
охота!
Скоро щепки загорелись, и горшок стал чадить
немилосердно. Закоптелые и промасленные картечи
скоро улеглись кучею на столе. Мы зарядили
ружья, взглянули на часы и вышли из бани
в сад. Было половина десятого ночи. Месяц светил
ярко, но в воздухе стояла туманно - серебристая
мгла. Пройдя по непротоптанным дорожкам сада,
мимо обледеневших, точно стеклянных и тихо
331
скрипевших от ветра дерев, мы перешли по льду
реку под садом, уже за хутором, и стали взби-
раться на гору. Я оглянулся. Огни на хуторо
погасли. Острый морозный ветер изредка обхва-
тывал в тиски уши, нос и щеки. Собаки молчали,
видно тоже пораньше забившись в теплые углы
дворов. Мы еще прошли по горе и опять склони-
лись к стороне хутора. Попамарь шел впереди,
держа своего шведа на руке, на - перевес. На снегу
отражалась его шагающая тень, с поджарыми
ложками, утлою бородкой и с торчавшею из-под
шапк и косичкой...
— А вот и кузница, тут мы засядем на заезд-
ку!—сказал он, остановившись на косогоре, у ка-
кой-то отдушины.
Я огляделся. Перед моим носом обрисовалась
низенькая, вся заметенная землянка хуторянской
кузницы, с крошечною дверкой, трубой и окошеч-
ком. Окошечко было в поле, к стороне близко-чер-
неющего леска. Вся поляна в лесу белела и отли-
валась блестками. Ниже, у ног, и далее к холмам,
за рекой, будто висел туман и стояла свинцовая,
непроглядная тьма.
— Полезайте!—шепнул мне понамарь.
Я нагнулся и вошел в дверку.
— Ну, теперь можно зажечь огарочек! Еще
рано!
Понамарь зажег свечку и поставил в печь.
Я осмотрел землянку. На полу уже лежала при-
пасенная солома. Окошечко было завешено1 тря-
пицей. Все щели и дырки в стенах были также
тщательно заткнуты соломой.
— Серый чует за версту и вблизи узрит даже
в такую щелку, что и булавки не продеть!—гово-
рил понамарь:—ну, коли есть тоже хотите, заку-
сывайте, ваше благородие,—сказал он, уставив
332
ружья у наковальни:—La там уже, как окликну их,
то лежите смирно; запахов, нельзя пускать,—разве
только пошушукаем о чем, от скуки, с собою...
Я вынул хлеб и сыр и предложил товарищу.
— А который час?
— Одиннадцатый...
— Еще рано. Скажите, как будет двенадцатый.
,Им самая пора—глухая полночь.
— Где же у вас тут падаль, ваша лошаденка?
Понамарь поднял тряпицу тихо и? бережно, запу-
стил в отверстие сперва один глаз, а потом другой,
посмотрел и вдруг схватил себя руками за голову.
— Что Вы?!
— Ай-ай-ай! Гляньте...
Я посмотрел в окошечко из-за его ’бороды. Что-
то черненькое и крошечное, как мышь, быстрыми
лапками бежало по снегу от падали и, будто
слыша что-то, останавливалось и спускалось в
овраг к реке.
— Что ото, мышь, или ласочка?—спросил я.
— Какая тут мышь!—прошипел от досады пона-
марь, все еще держась за озадаченную голову и
приседая к земле:—это лисовин, да еще матерой,—
здоровенная лисица...
— Что же она?
— Как что? А, не люблю я расспросов! Нюхну-
ла, значит, привадку, да и наш след нюхнула, ну
и драла... Значит, сыта, расподлеющая душа! А то
бы я бухнул с почину-то! А каковы малы лиси чки-
то кажутся по ночам? Оно и правда теперь—сущее
мышатко...
Мы сели. Свечка в печи едва мерцала, прикры-
тая, для большей осторожности, кувшином с про-
битым дном. Ветер не стихал,’ а еще будто его
разбирало, и по временам перекатывал поверх куз-
ницы те же полосы стекольчатой, точно составлен-
333
Ной из бито]ю хрусталя, снеговой блуждающей
пыли...
— А что, Иван Андреевич, курить еще можно?
— Вот опять и курить! Ну, где же это слыхано?
Нот, в старину нс такие бывали охотники!
— Какие же, расскажите...
— Вам все расскажи! Разумеется, что не такие.
Вит ваш лес: что он теперь? Так, плевое дело!
Иному и зайцу в пом уж негде спрятаться. А у
вашего дедушки там дикие козы травились; забе-
гали, значит, говорят, из черниговских боров; оле-
ний зверинец был там у вашего дедушки, голов
по полсотни, да волки выдушили. Одних собак
у него было двести борзых, да сто гончих; бор-
зых от Архарова из Москвы купил. Я застал еще
его доезжачего—Комаром звали. Говорит, ио ты-
сяче за собаку платили; везли, говорит, два ме-
сяца из столицы, караваном, на конных и воло-
вых подводах. На каждой подводе, на кибитке,
лосьи рога красуются привязаны. На ловчих жел-
тые и зеленые курточки; рога за плечами. От’едут
двадцать пять верст, и привал. Это сейчас котлы
на треножцы; валят туда целых баранов, пшена
да муки. Костры горят; водку ныот, в трубы тру-
бят; песни играют...'Чудеса! А теперь? Так как-то
живут, больше все в карты продуваются... Нет,
прежде не так и здоровьем хворали. Такие поме-
щики барбосы были, что на поди. Как отхватает
иной верхом с борзыми дней десять, пятнадцать
сразу, в от’езжих полях, или пешечком но десяти
пятнадцати верст в день, так больных тех и в
помине пе было... А теперь, опять-таки скажу:
сам сидит, а на охоту за себя других посылает...
Я у одного такого пять лет при церкви был! Да
что, тоска взяла, глядючи на эту мертвечину, а
824
Още из богатых был, землю на. аренде Держал ПОД
Ростовом...
— Вы, Иван Андреевич, как-будто псовую
охоту предпочитаете ружейной?
— Я?! Сохрани бог! Псовая хороша мне только
со стороны глянуть, да и не всякому по средствам.
Что нынешние собаки? Дрянь! Здесь гончие в ста-
рин,у-то были, так уж непременно либо агары,
либо параты; лисицу и волка сами, без борзых,
травили в угон; а коли борзые, так псовые, вон
такие, с волка величиной от земли, и с гривками
такими, шельмы, точно львята; па перемычке
зверю и дохнуть, бывало, но дадут. Вот-то и
охота была, а теперь все поджарые крынки, да
стенные! Нет, пе променяю я ружья па псовую
охоту! Эх, весна, весна, сударь, да мокренькая
осень. Скоро ли вы воротитесь? Вы, сударь, нс
поверите, как за живое берет, чуть повеет весен-
пим-то ветерком... Слышите, как студеная позем-
ка-то теперь разбирает над нашими головами?
А весенним теплым деньком? Крест положил на
себя, взял краюшку хлеба, да ружье, и гайда
ио лузям, да по болотам! Пришел, сел под овраж-
ком, у опушки леса, положил ружье па-земь, и
стрелять не хочется—все глядишь... Козявочки
там ползают, тмином полевым, да чсбрецом пахнет,
а тут мотыльки, бабочки такие большущие летают,
точно с птичьими крыльями. Бабочка—Пава про-
зывается, и Адамова - голова есть бабочка; тех я
особенно люблю. Пава вся голубая, а величиною
с ладонь и с сизым, будто шелковым отливом;
как взлетит, ну, точно кусок голубого бархата,
либо птица сизая мелькает. Адамова - голова еще
больше, с голову ребенка, коричневая, а внизу
крыльев темные, с белыми ободками, пятна, будто
глаза мелькают! Как поднимется из-за куста, да
33 5
стане г этак, по мотыльковому обычаю, в воздухе
повиснет, ну, вот точно голова стоит и на тебя
оттуда посматривает. А мелкие бабочки? Иная
с усиками, другая вся золотая, третья алая, с чер-
ными оборочками; иных крохотных стадо налетит,
точно зелененькие листочки посыплются с дерева...
Понамарь замолчал. Я свободнее растянулся по
соломе. Он сидел, обхвати колени руками. Было
еще далеко до полночи.
— Слышал я,—начал он опять:—что мотыль-
ки— это души младенцев, умерших у честных и
праведных родителей... Дети грешных так и ле-
жат в могилках, а эти порхают по свету и лю-
буются всем, что есть на земле, и наряды самые
красивые носят. Как лето настанет, они выпорх-
нуть па травы, да на цветы; осень пришла, их уже
и нет—попрячутся в куколки гусениц...
Я поправил свечку в кувшине.
— А слыхали вы, что такое Лесной- голос,
отклик, или эха, как оно у господ называется?
— Нет, не слыхал.
— Это я и сам иной раз приду, бывало в са-
мую трущобу и крикну; оно и аукнется в разных
местах само себя будто' передразнивает. И стал я
стариков спрашивать... А один мне, по прозвищу
Тарас Нечестный, и говорит: ауканье--это Лес-
ной-голос. Ты как крикнешь, й пойдет будто
волна по лесу; это сила такая, говорит, перекли-
кается. Что будто в самые старые, первоначальные
годы, какой-то старый ангел, видя, что сын его,
молодой ангел, влюбился в землю и все с облаков
лазуревых день-деиской приляжет и смотрит на
нее, взял и бросил его оттуда па наш свет... Гово-
рит: «Коли не веришь ты мне, что земля не на-
шему брату место, лети туда и поживи там, авося
одумаешься!» .Вот и удал этот ангел с облаков
ззв
прямо в рощи зеленые и стал Лесным-голосом...
Все ему весело; на что ни глянет, все занимает
его. Шалит он с зари до зари, все перекликает,
птицу ли, зверя ли какого, шум листьев, говор
вод и шелест ветров всяких. И так он это летал
и жил по земле целые века. Только, сударь мой,
взял да напоследок и пригляделся: веточки отра-
жаются в воде, горы -глядят, точно опрокинутые,
из воды; птица пролетит — и та видна в воде.
А он только, значит, голосом одним живет. Сорока
крикнет па березке, и он сорокою крикнет; та
только оглядывается. Соловей свистнет, и он за
ним рассыпается свистами по долинам. Все хо-
рошо— только не видит ни сам себя Лесной-го-
лос, ни его не видно в водах и на тени. Так он
маленько было задумался об этом, а потом и по-
забыл; опять стал порхать по кустам, да по при-
горкам, шалить по-старому. Только раз он и на-
летел, с ветром в перегонку, на холмик, а под
холмом, под орешником, спала красавица, как есть,
значит, живая душа человеческая, женщина...
Раскинула так волосы; руки по локоть нагие
открыты, и жарко дышит эта молодая грудь, ждет
ветерка свежего. Ветер и давай около нее, захо-
дился обвевать, да ласкать ее, нежить и холить
волосочки и всякую складочку ее одежды. Лесной-
голос-то и влюбился в красавицу... Ловис над ней,
замер на воздухе и ни с места... И ветер давно
улетел, и облачко на солнце нашло, заслонило
лучи его, и день стал клониться к вечеру,—а ’Лес-
ной-голос все стоит —висит в воздухе, воззрился
в красавицу и не летит далее. Она молчит, и он
молчит; молчат листья, птицы присмирели, и ему
не откликнуться, нечем, значит, разбудить ее, по-
дать знак о себе. Кинулся он к ней обнимает,
целует ее... а она и не чувствует... И увидел тут
Охота 22
337
Лесной - голос, что у него тела нет, и впервое
пожалел о теле... Еще порхал вокруг красавицы,
еще полетал над нею. ‘Она встала, любуется на
зорю вечернюю, на лес и на воды... Он и вперед
забежит, и сбоку, а его она и не видит... И по-
нял он тут, что пе брат он на земле, не земляной
жилец, и воскликнул он: «Векую оставил мя, отче
ангел небесный? Возьми опять меня на крыле твои,
в подоблачные жилища!» «Нет, — провещали ему
облака тогда:—нет уже ни твоего отца в небеси,
никого из. родичей; другие уже заступили их ме-
сто,— и тысячелетия прошли с тех пор! А тебе,
видно, до конца века шататься по земле!»—Тут
Лесной - голос, а по вашему эха (значит, ауканье
паше"), осталось на землю и летает с той поры
везде незримое, перекликает всякие голоса, тем и
забавляется... Только с той поры уже как-будто
скучно ему все, и в голосе его, сударь, точно
что-то печальное есть. Прислушайтесь. Крикните
иной раз над рекой, или в лесу, или в пустыньке
какой, крик ваш как-будто и тот же слышится
в перехват, только будто немного тише, печальнее,
поглуше... Это ауканье так тоскует, сударь, вспо-
мипаючи о прежней жизни и об облаках...
'Рассказ понамаря был прерван глухим шумом
над нашими головами, точно кто пробежал или
перебросил что-нибудь через крышу аузницы. ..л>т
привскочили оба на соломе. Понамарь перекре-
стился.
— Что это, Иван Андреевич?
— Не знаю...
— Не пришел ли кто сюда, пли ветер усилился
и вьюга началась?
— Постойте, посмотрю...
Понамарь встал, запахнулся в шубу плотнее и
со словами: «0. господи! Чудны дела твои,
338
боже!»-—вышел на воздух. Пар клубом ворвался
в низенькую дверку. Понамарь долго не входил,
а мне, на пригретом месте, особенно лениво |и
^ютно сиделось. Я слышал над кузницей перекаты
ветра.
— То выога-с как-будто курит, поднимается!—
сказал понамарь, входя снова:—ну, да опять яс-
неет, и, кажется, стихнет... А который-то час,
ваше высокоблагородие?
— Двенадцать...
— Ну, подождем еще маленько, да и к делу.
Он опять сел и взял ружье на колени. Помол-
чав с минуту, он вздохнул и усмехнулся.
— Скажу вам,—начал он:—что как не завидо-
вать ребятишкам! Вот хоть бы и я. Какую с т о-
рию вы ни говорите мне, а лучше я не люблю
сказок, как детских, про зверюшек всяких. Одни
охотники только и знают, по-моему, настоящие
обычаи всякой зверятины. ‘Знаете вы,—извините,
сударь, за такой вопрос,—нашу мужицкую сказку
про петуха, про котика и про лисичку?
— Нет, не знаю...
Понамарь опять усмехнулся.
— Вот,’ пришли в мороз волков бить, а какие
речи с вами ведем; даже смешно, право!
— Расскажите пожалуйста!
— Нет, пора уже за дело...—Он вскочил.
— Сидите вы тут, или выходите потихоньку па
крышу, а я пойду к лесу; надо прежде зверя
окликнуть!—сказал понамарь.
С ружьем в руках пошел он к лесу, странно
мелькая на ярко-освещенной снежной поляне. Ве-
тер стих, но морозило сильно. В стороне, шагах
в тридцати от кузницы, чернела полузамотенная
куча привады,
22*
339
— Вам не страшно?—тихо крикнул я вслед по-
намарю.
Он молча и с досадой махнул мне рукой.
Я сел па сугробе; внизу, в овраге, извиваясь
в потемках, будто белые змеи, ползли полосы
навеваемого снега. На горе было, ярко и морозно.
Миллионы звезд, казалось, пересыпались с места
на место, мерцая в морозной тишине... TI вдруг я
услышал вой, сперва протяжный и тихий, а по-
том громкий. Вой смолк, отдался в пяти; |или шести
мостах в раскатах и опять зазвучал. Я невольно
вспомнил о судьбе печального Лесного-голоса.
Сначала мне стало жутко. ’Мне показалось, что
это воют волки. Но я тут же вспомнил о сборах
пиоамаря «окликнуть зверя» и успокоился. Это,
точно кричал он, дразня отдаленных и близких.,
спящих и бодрствующих от лютого голода вол-
ков. Покричав по-волчьи на одном месте, он
видимо переместился на другое, потом будто крик-
нул в самой глубине леса и опять замолк. Я стал
вслушиваться... Ему ничто не вторило; даже
собаки на тихом и глухом хуторе молчали. По
временам только, нопрежнему, в овраге шелестили
какие-то извивы, будто все без умолку там струи-
лись белые полосы снега, да река вдруг отдава-
лась стоном трескавшихся льдов... Вдруг засто
нет, грохнет ледяная скатерть, и пойдут раскать
между берегов и далеких камышёй, как от вы
стрела... Прошло более часа. Понамарь все пер<
кликался и не возвращался. Мне дремалось. Слы
шу, понамарь крикнул уже вблизи, и в тот ж<
миг ему отвечали два волчьих воя за версту от
него, в другой стороне. Сердце у меня забилось!.,
«А, это уже волки!» подумал я. И в ту же ми-
нуту у меня над ухом раздалось: «Ну, ваше высо
340
коблагородие, удирайте в землянку; серые тут ужо
неподалеку...»
Мы снова вползли в кузницу и заперли на за-
сов двери. "Свеча была потушена. Ружья взяты
в руки. Понамарь поднял тряпицу у окошка и
припал лицом к отверстию. Я тоже прислонился
к стене и стал из-за его плеча смотреть в окошко.
Но, кроме снежной поляны, блеска месяца и тем-
ной кучи привады, ничего1 не было видно. Дремота
снова стала одолевать меня. Я прилег опять на
солому, прося собеседника сказать мне, когда при-
дут волки.
Долго я лежал. Помню, что впотьмах, от тече-
ния воздуха, вздуло уголек в кузнечной печи,
где перед вечером работали, и он сверкал, как
звездочка. Понамарь стоял, как вкопанный, не
шевелясь и почти не дыша. 'Я заснул. Не помню,
что мне виделось во сне. Лесной - голос ли, пор-
хающий по свету и влюбляющийся в сонную зем-
ную красавицу, мотыльки ли 'Пава и ’Адамова-
голова, или мой дедушка и былые охоты старых
времен... Помню одно, что нежданно над моим
ухом грянул выстрел, в моих глазах зажегся по-
жар; я вскочил, будто разорвало у меня череп...
Смогрю—понамарь старается, в дыму от своего
шведа засветить спичкой свечку в кувшине. За-
жег и выскочил из двери. Я очнулся, понял
окружающее меня и тоже выбежал за ним...
Оц, простоволосый, со спущенною с плеч шубой
и с растрепанной бородой, стоял у привады...
Два огромные волка лежали на снегу, убитые
наповал его самоделковою картечью.—«Вот и при-
быль, — сказал он, — а ловчился и целился чуть
не полчаса... А уж ждал — так чисто всю ночь!»
Я взглянул на небо. Звезды потухли. Вверху
носился туман. Даль белела. На востоке занима-
341
Лась заря, шли желтоватые светлые полосы. Не-
далеко оставалось до утра.
— Два только и было волка?—-спросил я пона-
маря.
— Каких два! Восемь... Как пришли, у меня
гак и потемнело в глазах... Да, бестии прежде
всего стояли поодаль, вправо, и как нарочно,
будто знали, все посматривали на кузницу, на
нас... Ведь смешно, а все думалось: ну, как вместо
лошаденки-то моей палой, да кинутся они на пас!
Ведь бывали такие случаи, сударь, что охотник,
наш брат, засядет в какой-нибудь хлевушек, бац-
нет, промахнется, а зверь к нему, да и ну рваться
сквозь плетень — полуживых от страху по утрам
выносили...
Зимой в степи еще недавно помещики охоти-
лись почти каждое воскресенье, с тенетами и
облавами на лисиц, волков и зайцев. Эта охота
всем знакома. С утра об’ездчики, бывало, просле-
дят хоть красного зверя, найдут его логовище,
поставят в кустах тенета, с противоположной сто-
роны пустят правильным строем «кричаней» с
стрелками по крылам, и облава двинется. Хозяева
сами ждут у тенет. И вот, чуть раздадутся сперва
отрывочные и тихие голоса гонцов, уж тут ждите
прежде всего лисицу. Она хитра и поднимается
первая. Волк лежит крепче. Вы стоите с ружьем
в руках; за вашей спиной, саженях в десяти,
тенета; впереди вас чистая площадка, перемычка,
огражденная другими кустами, положим, мелкими
соснами. Вы смотрите. Белый снег режет глаза.
Курить хочется. Нельзя пошевельнуться. Оба
курка тяжелого мортимера взведены. Тишина близ
вас такая, что слышно, как из-под ног взлетевшей
какой-то серенькой птички упал крошечный обло-
мок ветки. Все тихо. Сухие стебельки прошлопод-
842
ней травы торчат сквозь оледенелый белый снег'.
Где-то дятел долбит и стукает носом в гнилую
кору сосны. И вот затрещала впереди вас сорока,
всегда предвестница какого-нибудь гостя в лесу.
Испуганная ее криком, взлетает, влево от вас, за-
зимовавшая в степном бору сойка, сверкнув зе-
лено - красно - желтыми, с белыми оторочками,
крыльями. В низеньких соснах мелькнуло что-то
бурое... Миг, и на поляну, высунув язык и хва-
тая им снег, выбегает запыхавшийся лисовин. Он
остановился и слушает, где шумят кричане. Он
стал задом, стал боком; пушистый хвост так и
горит на снегу. 'Ружье ваше взято на цель. Ну,
как он увидел? Бац... Дым разлетелся, и по оба-
гренному кровью сугробу взметывается перед вами
убитая наповал ценная добыча... Вы опять сторо-
жите. Но уже не выскакивает на вас другая ли-
сица... Кричане ближе. Правое крыло «улюлю-
кает»—подняли волка. Но и волк пошел не на вас.
По нем стукают выстрелы влево. А мимо вас шны-
ряют одни озадаченные зайцы... Но неужели их
тоже бить, после вашей «красной, благородной и
славной добычи?»
Первая облава копчена. Кричаней угощают.
Гонцы закусывают в одной стороне; папе бенке-
туют в другой. Шум и крик, смех и анекдоты...
Охота «в наездку» зимой не слишком увлека-
тельна. Это—любимое занятие юношей, новичков
первой поры. Садятся верхом, берут по своре бор-
зых к руке, раз’езжаются «на дистанцию» в поле,
так что друг другу слышен только крик или звук
рога, и пускаются по беспредельной равнине ша-
гом. Едут' час, едут два. Иной спустился в овраг,
другой на курган наехал. Потом опять все сравня-
лись и движутся темными точками. * Зверя не
видно, пе поднимается. Только вдали, версты за
343
две, на косогоре, чернеет какая-то подвижная,
будто перебегающая точка. 'Это—лисица, и препо-
рядочная; по следу, должно быть, ласточек, либо
полевых мышей следит и ловит! День уже тем-
неет; настали сумерки. Верховые, перезябшие и
голодные, спускаются на реку, к деревне. И вдруг
крик, все вытянулись, летят—заяц выскочил из
камышей, у самых огородов, и пошел в гору...
Ловите его...
Зимою же, близ хуторов, в пустынных «лива-
дах», где сеялись бакши или какие-нибудь хозяй-
ственные зелья, по снегу с утра рассыпается в
приманку зерно. Днем его клюют воробьи, огненные
снигири и зяблики; а пройдет ночь—на утро., во-
круг приманки, по пороше видны крестики от
лапок куропаток... А! Надо ставить силки. Во-
ронкообразная, круглая сеть раскинута. 'Палочка
подпирает дверку с западней. От палочки в. овраг
протянут шнурок, и баранья шапка с усами тор-
чит из оврага. Вот стемнело. Слышно тихое кур-
ныканье куропаток, точно наседка сзывает летом
в густой траве, в саду, цыплят. Бежит гуськом
серенькое стадо. Клюет предательскую, дорожкой
кинутую приманку. Дверка захлопнулась—и все
в западне...
Перед святками и на святках мальчишки еще
охотятся зимой на воробьев. Зажгут фонарь и в
темную ночь пойдут в сарай. Перепуганные кри-
ком и светом, воробьи думают, что настало утро,
что горящий фонарь—щель на светлый воздух, и
сотнями, ослепленные, кидаются на крышку и на
стекла фонаря, а ребятишки их ловят шапками.
В херсонских степях и на юге Екатеринослав-
ской губернии зимою зачастую остаются в полях
дрофы. Они кормятся травой, не везде, неглубоко
покрываемой снегом, и ходят кучами, как овцы,
344
прячась от метелей в лесках и степных лесйых
балках. На, них тогда не охотятся. Но нередко
несчастную, изморенную стужей и обледенелую от
инея птицу мальчишки при этом просто хворо-
стинками загоняют в хутора и убивают.
Есть еще в степях зимой особый род охоты.
Это—охота на зайцев ночью, в садах и на хлеб-
ных токах. Она составляется обыкновенно невзна-
чай. К вам приехал приятель - сосед. Вы пообе-
дали. Сидите за чаем, млея, как млеют зимой
охотники в толках о, бохоте; все выболтали друг
другу, рассказали, что нового по соседству и в го-
роде; можно ли ожидать с весны урожая; как
ссорится ваш предводитель с губернатором; как
такую-то полюбил такой-то, и как у такого-то.
другой, такой-то, выиграл порядочный куш... Гово-
рить больше не о чем. Уже и вечер пришел.
Свечи догорают, романтический сверчок тоже не
забывает о себе подать весть; недалеко и до
ужина...
— А что, Ваня, не пойти ли в ток на зайцев?
— Пойдем, Петя?
И вот, делаются заряды; вместо опасных хлоп-
ков, на пыжи идет войлок. Шубы надеты, под
сапогами подвязаны полстяные подметки, чтоб не
было слышно скрипу по снегу.'Вы входите в тем-
ный сад, пробираетесь между кустами. Незримые
обледенелые ветки в потемках бьют вас по лицу.
Вы потихоньку под нос хихикаете и пересмеивае-
тесь с товарищем. Перешли вишенник, замерзший
пруд. Остановились. В десяти шагах от вас что-то
шелестит, будто пробирается к забору...
— Петя!—шепчет товарищ.
— Что?
— Стрелять?
— А что?
345
— Заяц...
— А где же он?
— Вон-вон—как будто чернеет...
— 'Бей!
'Выстрел раздается, и заяц, по непостижимому
счастливому случаю убитый наугад, вскрикивает,
как плачущий ребенок у забора...
Но вы спешите на ток. Уселись под скирдою.
Темно, пи зги не видно. Ветер шелестит соломой.
Близко сельское кладбище. Морозит. Товарищ ваш
сидит далеко. Проходит час. Слышны между скирд
какие-то шорохи, беганье: будто кто большой ша-
гает. Вы даже ширину шагов стараетесь уга-
дать.—«Уж не мертвецы ли это?»—спрашиваете
вы сами себя, и мороз подирает вас по коже—
«из-за плеч вас берет»,—как говорят у нас. И
точно—вот будто кто перелез или перескочил в ток
через забор из смежного кладбища. Идет или,
кажется, несется с ветром... Что-то белое мель-
кает впотьмах. У вас даже испарина проступает
на носу и на затылке... И вдруг из-за небосклона
вырезался кра'й месяца. Еще и еще, становится
светлее. Золотой шар поднялся над степью. Снег
заблистал. Скирды и сугробы выяснились, до-
рожки обозначились, а по дорожкам, взапуски и
вприпрыжку, носятся зайцы... Да какая куча!
И откуда они берутся! «Целиться по свету от-
лично!»—думаете вы, и ошибаетесь. Заяц виден,
а прицельной точки на стволе не видно. Но бейт
наугад. Одни перепуганные убегут, прибегут дру-
гие. Кормов в поле нет. Выстрелы тукают, и время
летит незаметно до рассвета...
Но, признаюсь, ничто так из зимней охоты
в степи не манило меня с детства-, как охота на
волков «с поросенком», охота живая, увлекатель-
ная и вместе небезопасная. Она состоит в том, что'
346
кружок стрелков, запасшись добрыми ружьЯМй,
садится на лихую, надежную тройку, в пошевни;
берут с собой поросенка, а к саням сзади на ве-
ревке привязывают мешок, набитый соломой и
обмазанный свиным салом; рыскают в глуши по
степи и душат изредка поросенка. На его крики
волки выбегают из оврагов, следят в глазах охот-
ников сани, кидаются за мешком, как кошки,
с подходами и увертками, ловят его, а в это
время по ним стреляют на всем скаку картечью.
Нужны хорошие копи, чтобы иной раз ускакать
от стаи остервенелых волков, в которой шальной
заряд убьет волчицу.
Я помню довольно любопытный случай...
С’ехалась какая-то толпа гостей па именины
к полковому командиру одного уланского полка,
стоявшего в военном поселении. Первый день
с’езда, как водится, прошел в танцах и разных
увеселениях; второй день прошел в картах; тре-
тий—тоже. Я не танцую, но играю и не пью, и
потому сильно скучал все три дня, попав на име-
нинный с’езд случайно, в экипаже товарища-со-
седа. Вечером третьего дня, увидя переполненную
чашу скуки, я предложил запречь сани и ехать,
вместо прогулки, на охоту на волков с поросен-
ком. Мое предложение было принято. 'Ружья за-
ряжены, трое пошевней подкатили к крыльцу,
в каждые ввит поросенок, сальные мешки подвя-
заны к задкам саней, и мы, по пяти-шести стрел-
ков в санях, раз’ехались в три разные стороны
в степь.
Поздно за полночь, по обычаю, с шумом и
громом, все сани воротились во двор. Пошли толки,
споры. Первые сани ничего не видели и приехали
обратно, не выпустив ни одного выстрела. Вторые
стреляли по волку, а убитый волк оказался
347
собакой, разлакомившейся под селом на заманчивый
сальный мешок. Третьи сани приехали позднее
всех... Ехавшие там еще в воротах, при выезде,
решили, что затеянное дело—чепуха, что они ни-
чего не увидят, и потому запаслись еще налив-
ками, которые и осушили. Долго возился и бра-
нился на этих санях какой-то офицер, который
никак не хотел садиться в сани с поросенком,
уверяя, что «с свиньями он никогда в жизни не
сидел рядом!» Кончилось тем, что, выпив на-
ливки, офицер первый забыл о своих словах, скло-
нился к поросенку и, будучи под хмельком, за-
храпел, склоня на него голову... И. вдруг, едва
выехав за околицу, лошади этой тройки: стали
фыркать, прошли порывистою неспокойною рысью
версты две и подхватили сани вскачь. Ехавшие
стрелки вскочили и схватились за ружья. Смо-
трят: сзади, рядом и забегая к самым мордам
коней, за ними скачет общество в одиннадцать
волков.
Что тут делать? Стрелять было опасно; это была,
по всей очевидности, «тичка.» — то-е сть волчья
свадьба... Они своротили тройку назад и ну по-
гонять. Сперва бросили из саней поросенка и потом
давай стрелять холостыми зарядами. Кое-как ото-
гнали волков от лошадей. Но заряды вышли, а
волки ближе. Скачут охотники, кричат, все
встали, дрожат, держатся друг за друга, молитвы
читают. Куда и хмель делся! И вдруг на ухабе,
волк ли рванул пристяжную, она ли задом бро-
сила, только саки закатились; товарищ, не любив-
ший свиней, вылетел—и упал на земь... Сани по-
мчались далее. Смотрят те, волки отстали... «Ну,
пропал теперь Засетко! Недаром не хотел ехать—
разорвут волки»...—Поахали, потолковали кутилы,
обогрелись, воротившись домой, и легли спать.
348
Смотрят, утром на заре Засетко приходит целе-
шенький из степи...
— Как? Ты жив?! Что с тобою было?
— Да, а вы и рады, бросили меня! Что было?
Дивное было! Упал я лицом, в снег !и лежу—при-
кинулся неживым. Тут, чую, подбежали волки,
нюхают, а не трогают. Один, должно-быть, вол-
чица, завыл, и все завыли, она лизнула, и те
стали лизать меня в лицо... Ну, так повыли, по-
лизали, да и ушли...
...Этот случай долго ходил в рассказах око-
лотка.
11
’ Это было в начале марта, на Донце. Стояла еще
холодная погода. Морозы прошибали изрядные,
хотя земля давно обнажилась от снега. Были се-
рые и ветренные дни. Прошлогодний почернелый
лист, несорванный зимними буранами, шумел на
редких ветвях деревьев. Вдоль левого, низменного'
берега Донца шли, в упор к песчаному его при-
стену, необ’ятные поемные луга, усеянные озерами
и лесками болотной ольхи, вербы и осокора. По
пристену, скрепляя его сыпучие пески, шел сто-
летний бор и низкорослая пушистая лоза. С вы-
сокого пристена виднелся и правый берег Донца,
гористый, также высокий и обнаженный. То там,
то сям по последнему белелось село и возноси-
лась одинокая хуторянская церковь. Теплело с
каждым днем.
Дичь еще не прилетела, но уже чувствовалось
ее приближение. Около третьего марта вдруг за-
теплело. В тот же день в поле запели жаворонки,
а к вечеру как-то торопливо шмыгнула в воздухе
стая диких гусей, да отозвалась тощая цапля,
мерно махая крыльями и спускаясь к обнажениому
еще берегу. Я поехал на Донец. Нетерпение мое
349
превосходило всякое вероятие. Патронташ был туго
набит зарядами. Но ожидания мои не сбылись.
Еще ни одного птичьего звука не было слышно
в бору и в луговых кустах. Я сел на пригорке
песчаного пристена. Донец разошелся и заливал,
второй уже день луга внизу пристена. Дубовые и
ольховые рощицы по лугам и отдельные вербы
торчали 'из воды, в виде островов. Я вперял глаза
в серое небо, в мертвенно-молчаливую землю:
тщетно! Ни птиц, ни насекомых еще не видно
и нс слышно. Я поднимаю полуистлевший листок:
под ним у самого моего носа шевелится красная
букашка. Одна какая-то зимняя птичка уселась
на самой верхушке еще пе зеленеющей липы и
свистит, свистит, качаясь, как тот же унылый,
прошлогодний, забытый бурями зимы листок...
Но прошло два-три дня. Летят журавли. Гово-
рят, что мой брат (покойник) «пан Петро послал
уж в -слободку за двумя соседними стрелками»,
а в город за охотниками Пфеллером и Михайлов-
ским. Весна настала -окончательная, валовая.
Везде ревут степные овраги, столько известные и
страшные путникам по Украине «балки», мгновенно
наполняемые снеговою и дождевою водой. Реки
и полевые ручьи также вскрылись и несут па
своих мутпо-желтых волнах обломки плетней и
снеговых глыб. Говорят, что вот-вот скоро уже
начнется общий пролет и прилет дичи...
Распускается розовая «тала», особый род лозы,
покрываясь душистыми серыми куколками цветов.
Показываются на солнцепеке, на отвесах жирно-
удобренного листьями деревьев пристена, голубые
«пролески»—подснежники. Поемные луга береговой
долины Донца представляют у ног разливанное
море, ожидающее своих весенних гостей—миллио-
нов дичи всякого рода. И пока мой систематиче-
350
ский хозяин устраивает с аккуратностью методи-
ста первый день своей весенней охоты, я уже
оттоптал ноги и истомился, бродя по его лесу...
Уже прилетели серые дрозды, большая лесная
птица, немного менее голубя средней величины,
вкусная и драгоценная пища для тонкого аппе-
тита. На опушках соснового бора вы видите, как
эти дрозды то усеют собою землю, подбирая всякие
зернышки и семечки, при чем с вершин дерев
поминутно слетают к ним, падая, как пули, новые
охотники покушать из их семьи, то вдруг облач-
ком поднимаются в темные ветви развесистой сосны
и так там усаживаются, что едва, отличишь их
серое плотное брюшко и острый, твердый клюв.
Подходить к ним нужно как можно осторожнее;
отыскивать их легко по их особому крику, похо-
жему на тихий треск взлетающего бекаса.
Вы идете, идете, следуете за перелетающими
с дерева на дерево дроздами. Вдруг справа и слева
раздается какой-то бойкий гул, и вас на-время
покрывает темнота: это пролетели над пристеном
к озерам утки...
— А! Значит, скоро будут и вальдшнепы!..
Незадолго до Благовещения мы согласились
впятером, помещики Домонтковский, Щербека, я,
Пфеллер и Михайловский, ехать в лес, в землянку
первого, под пристеном, у родника, встретить там
вечернюю зарю, переночевать и опять рано утром
поохотиться. Мы запаслись самоваром, закуской,
угольями, погребцом с чайными принадлежностя-
ми, взяли ружья и собак и уехали.
— Что это такое Вирий?—спросил я спутни-
ков:—Кто, господа, из вас знает? Говорится в на-
роде: летит на зиму птица в Вирий! Что же это
за Вирий и где он?
361
Щербека на это, ни слова не говоря, закурил
сигару, махнул рукой и лег па землю, близ зем-
лянки. Домонтковский и вообще никогда не го-
ворил ни о чем, а более любил слушать. Пфеллер
с немецкою интонациею об явил, что «Фирей—это
пашти зфирей, где зефир вест тепле... это близ
Крим! В Крим это местэ!» Последний из наших
спутников, Михайловский, званием понамарь и
явившийся в какой-то жениной кофте сверх под-
рясника, на мой вопрос отвел за уши длинные
волосы и об’явил следующее...
В это время кучер вздул угли, уставил на
взгорье пристепа самовар, приготовил чашки, а
мы, отдохнув, собирались итти искать вальд-
шнепов.
— Вирей, ваши высокоблагородия, вот что. Пти-
ца. божья, тот же человек. А у нас на степи ей
мало раздолья. Только и тычется, чго около рек.
Ну, а Вирей —это птичий рай! Сказано, самое
солнце, и то кажные сутки купается, чтоб не по-
терять своего блеску. На что уже и самый чорт,
и про того говорится у нас, в Млинцах: шел ко-
гда-то чорт в немецком платье, в чулочках, во
франке, ври шпаге и в косе, куда-то на вечеринку
около Млинцов. Его и подхватило вихрем на воз-
дух. Верно, другая нечистая сила его доехала.
Так его подхватило и повесило за пятку на пау-
тине; а от другой пятки паук повел паутину до
земли... Только плел, плел, все никак не доплетет
Вот уже и земля близко, и поля, и деревни. Чор
сверху и просится: «Паук, братец, достань ты мне
испить воды, да посмотри, что делается на свете;
а мне из-под облаков пе видно!»—Паук и гово-
рит:—«Воды я достать нс достану, на двадцать
пять саженей паутины не хватает, а я отощал и
не доплету; а что делается на свете, слушай:
362
выстроен новый город Харьков, и Балаклея вы-
строена, и Пришиб, и Млипцы переделаны, сне-
сены под гору после пожара., и тебе люди на свете
уже меньше'поклоняться стали»... Поплакал чорт
и еще сто лет так висел, пока, говорят, не снял
его людям на муку князь П., когда тут правил...
— Ну, зарапортовался, отче Иване! — сказал,
смеясь, Щербека:—-куда же все это идет к Вирию?
— К Вирию-то?—ответил, крякнув, почтенный
п опа марь, по ремеслу и по призванию страстный
охотник:—а вот как. Когда чорт-то еще висел у
пас над Млинцами, один раз, от столетней тоски,
что висит он все на одном место, пятками, вверх,
и запел он вверху какую-то песню... Напряг все
силы, запел в воздухе тихо, и пастухи, подняв
к нему глаза, все глядели и слушали, откуда это
несется песня; с тучею вместе, не летит вверх
и не падает вниз, а как будто ноет сам воздух!
Но то душа чья-нибудь ласточкою вылетела из
тела и поет, прощаясь с землею... И заслышали
пастухи такое дело: летит рогатый жук и спраши-
вает чорта (а они уже знали, что чорт сто лет
висит над их селом и что' это точно он запел
с тоски): «А куда, дядя, лететь в Вирий? Я опо-
здал и сбился с дороги».—«Лети, говорит, на
Днепр, а оттуда на Перекоп, а там за Кубань,
к золотым воротам»... Слышат пастухи далее: ле-
тят лебеди и "перепелки.—«Куда, дядюшка, дорога
в Вирий? И мы сбились!»—«Летите на Днепщ на
Перекоп, а там за Кубань, к золотым воротам»...
— Что же это за золотив фароттэ? Какой
баснь!— возразил, засмеявшись, Пфеллер.
— А-вот какие... Золотые, как золотые; два
столба и до самого неба. По сю сторону ворот и
холодно, и ветер дует, и засухи бывают, а по ту
уже один птичий рай: все вода, вода; Тигр и Нвф-
Охота 23
353
рат роки плывут, все леса, рощи и сады, и цветы
вечные цветут... На воротах сидит, с ключом от
Вприя, наша лесная птица сойка, пестренькая,
а у сойки в носу ключ золотой, и она на всех
языках и криках опрашивает всякую прилетаю-
щую птицу и букашек; оттого она на всех криках
и умеет кричать, а еще оттого, что она вертится
между всеми птицами, и перья у нее разноцветные:
и зеленые, и золотые, и белые, и красные, и сизые
есть перышки. Она сидит, окликает всех по за-
слугам, а грешных пе пускает. Оттого коршуны
и орлы и зимуют у нас дома. А у самых ворот
сторожем плавает в лодочке по воздуху сизый се-
лезень, вертит хвостиком, а горлинка, что пи на.
есть тихая у нас и кроткая птица, в серебряной
повозке, запряженной петухом, ездит то в ворота,
то из ворот, собирает подаяние на птицу больную
и раненую нашим братом охотником. Вот отчего,
Николай Ильич, нехорошо, когда неумеющие охот-
ники туда же тычутся стрелять из ружей: только
переранят, искалечат бедную дичь, а толку мало.
Я уже тридцать-два года стреляю. А как иной
раз дам промах и только обожгу,"да как подумаю,
как она после меня ноет, сердечная, волочет крыло
или ножку раненую, так есть и пить не хочется...
Вот оно что Вирий, господа!
И, подтянув женину кофту, уставив вперед
седоватую бородку и нахлобуча на лоб какой-то
стеганный на вате и дырявый колпак, Михайлов
ский взял под мышку свое пятирублевое, связанное
веревочками ружьецо, перекинул через плечи сум-
ки из холста, с порохом и дробью, и сказал:
— А что же, ваши высокоблагородия, < пора и
за валюшнямю
Мы исходили верст десять, истоптали множество
березняков, тонких ольховников и сосновых сру-
354
бов, но вальдшнепов еще пе было. Совсем стем-
нело, когда мы, опустя дула ружей, шли, едва
передвигая усталые ноги и сопровождаемые уста-
лыми и запаленными первою весеннею гоньбою ля-
гавыми собаками. До, землянки у пристена оста-
валось еще далеко. Сухой лист шелестил под
ногами. Сумерки более и более сгущались над
нашими головами.
— А скажите-ка лучше, господа, когда именно
прилетает какая дичь? — спросил Щербека: — вот
один раз, одучи за пшеницей из Бердянска, я
в поле, в позднюю осень, уже по первому снегу,
встретил мышиный табор, переселение мышей: ты-
сячи тысяч мышей, как саранча, шли полем, ши-
рокою полосою, и двигались тихо, не спеша... На
другой год, как они сошли со степей без вести,
был неурожай, почти голод. Они, должно быть,
ушли заранее, зная по чутью, что будет. Ну, а
когда, положим, прилетают к нам и улетают от
нас хоть перепелки, или вальдшнепы, или гор-
линки и кукушки? Кто их видел, когда они летят?
Все опять смолчали. Пфеллер было начал:
— Они низу идут, они либо верху, ошень ви-
соко!—но замолчал также.
— Летит всякая птица порознь,—начал опять
Иван Андреевич Михайловский:—иная летит в
одиночку, а иная и кучами. Как я был еще в
причте в Богородске, раз пошел за вацюшнями,
притомился вечером и заснул на пригорке, под
тесом. Вдруг слышу во сне около меня точно кры-
сы или мыши бегают, пашут на меня воздухом и
звистят такими свистами, да так, что я еще и не
слышал. Приподнялся я немного на локоть, смо-
трю—а ночь была месячна—а возле меня кишмя-
кишит какая-то налетевшая невзначай на мое ме-
ло птица... И вся суетится по земле, шныряет в
23*
Зоб
темноте, посвистывает тоненько и будто машет
крыльями, расправляет их; а другие промеж их
бегают так, что слышно, как топотят по земле
их лапки, ажно на меня иная наскочит. Лежал
я этак долго. Прояснел месяц—смотрю: перепелки.
Это они так ночью налетели на меня, сев, отды-
хать. Смотрел я на их игранье и отдыхи до, самой
зари. А перед зарею они опять засуетились, закур-
лыкали, как куры, порхнули, высоко поднялись
и, свиваясь и развиваясь, как пчелиный рой, по-
летели далее. Далее же где-нибудь уже их на-
стоящие летовли, и они рассыпаются там пооди-
ночке и до осени. Горлинки также летят, точно
голуби, и тоже больше по ночам, валюшни тоже,
и ласточки... и кукушки... Летят они так, чтобы
люди-озорники их не видели по степям, на откры-
тых местах, а днем пасутся в дичинах и глухих
бурьянах, пустырях. Перед вечером соснут исто-
мленные, а на ночь опять летят и летят... Я видел
раз, как целое стадо таких слабых пташек спало
на лощинке, в яру: это наши бекасики. Они летят
невысоко; забрать верху не могут, натомятся
ночью, а днем спят, накормившись. Ну, журавли,
цапли, утята, гуси—тех не стомишь: те свалятся
сетями в стаи и летят под облаками...
В это время мы невольно остановились. Вверху,
на небесах, шли какие-то невыразимые звуки:
точно крылатые эскадроны эльфов и сильфов не-
слись под облаками, трубя в свои, крошечные золо
тые и серебряные рога...
— Что это, Иван Андреевич? Гуси, журавли,
дрофы или лебеди?
Но понамарь молчал, опершись на свое длинное
и потертое ружье, как тот всем нам любезный
путеводитель в пустыне, Патфайндер, похождени-
ями которого мы любовались в детстве, в романе
356
Купера. Что он думал—неизвестно. Все также
молчали...
Пфеллер прервал тишину:
— Мьюзик карош! Эттэ как у пас в Курлянд:
КУРРУ'КУРРУ’КУРРУ--- эттэ Цапль!
Понамарь поднял ружье, погладил его с осо-
бенною нежностью и сказал, двинувшись далее:
— Быть скоро настоящей охоте. Начался общий
прилет дичи. На заре будем бить гусей, а может-
быть и валюшней... Слышите?
Мы насторожили уши и опять остановились.
Собаки тоже замерли, во что-то чутко вслушиваясь
А в кустах слышалось: и мерное, тихое карканье,
или хрюканье, и мерный свист ненаглядной и ред-
кой в степях дичи — длинноносых коричневых
вальдшнепов.
В землянке, то-есть в хатке лесничего, под
пристеном, в тайнике густых кустов, мы уже на-
шли и готовый самовар, и свечу в бутылочной
шейки, и всю комнату, накуренную от мошки сос-
новыми ветками, и превосходную ключевую воду.
Мы спустились по крутой, пробитой в песчаном
нагорье, тропинке к роднику, где стояла хатка,
под навесом громадных ольх. В сторонке, тут же.
под ольхами, между кустами ракитника, подо-
спевшие к первому весеннему лову рыбы соседние
лиманские рыбаки на таганке варили кашу. Мы
вошли в хату.
Понамарь сел на лавку, молча слушая и кром-
сая складным ножом какую-то веточку. ТЦербека
опять поместился па спокойнейшем месте, на ле-
жанке широкой варовой печи, подложив под голову
свое пальто и патронташ. Пфеллер настаивал чай.
Хозяин откупоривал флягу с коньяком. Что пои-
лось в голове Щербеки? Вероятно, мысли его носи-
лись далеко, в Бердянске, в Мариуполе, или в
357
Одессе, в какой-нибудь греческой или генуэзской
конторе, и он брал денежки за золотую, яркую и
полновесную, как коралл, пшеницу «гирку». Пфел-
лер отличался всегда ролью анекдотиста, смеша
своим выговором более, нежели довольно сальными
анекдотами. При понамаре же он всегда был пасс.
Чай был разлит. Самовар шипел довольно жа-
лобно. Комары визжали и бились в окна.
Напились чаю. Начались общие разговоры. Щер-
бека лежал и курил. Пфеллер принялся чистить
и без того чистое ружье, возясь с своею собакой,
щенком десяти месяцев—отличный английской по-
роды сеттер, желтой лисьей масти и вида. Он даже
уверял, что эта порода—хитро устроенная англи-
чанами помесь собаки с настоящею лисицею, что,
действительно, слегка подтверждалось невероятною
хитростью, резвостью и чутьем еще щенка, замо-
ренного дрессировкой. Понамарь из липового че-
ренка сделал дудку, подрезал ее кору, как-то про-
дел в кору черенок с углублением, и дудка стала
кричать уткой.
— Это на завтра. Станем подзывать селезней!—
сказал Иван Андреевич.
В хате стало жарко, а окон и дверей от мошки
нельзя было отворить.
— Не выйти ли нам, господа, пока на воз-
дух?—предложил я.
Компания двинулась к ольхам, к огню рыба-
ков. Каша уже была готова. Нас попросили при-
соседиться. Мы подкатили к котелку бревно и
кое-как разместились. Рыбаки были государствен-
ные крестьяне, очень бедный народ.
— Что меня удивляет, — сказал Щербека, ука-
зывая на меня: — Скавронский так недавно еще
в наших степях, а уже стал рьяным охотником:
В метели и в дождь, по ночам и бурям, не боясь
858
ни наших комаров, пи болот, охотится, как и мы,
грешные. Или уже это в крови?
— Я тоже думаю, что в крови. Охотники но
делаются, а родятся, как и государственные ве-
ликие люди... До охотничьей души надо дослу-
житься у бога!—заметил торжественно Домонт-
ковский, вообще любивший более процесс охоты,
чем самую охоту, так, от скуки.
-- А вот «янки» другое дело,—сказал Щербе-
ка,—не правда ли? Мы с вами, Петр Иванович,
сделались янками по расчету, по воле? А пом-
ните, Иван Андреич, как я, будучи студентом,
двое суток торчал с вами, без хлеба, в болоте',
увязнув в трясине, под Васищевым?
Понамарь тряхнул косичкой и усмехнулся.
— Кабы не стрелок-промышленник, пропали бы
мы ни за гропг!
— Да, таки набрались муки! Двое суток про-
возились по пояс в трясовине...
Пока мы сидели у огня, подкладывая дрова-
и толкуя друг с другом, рыбаки сходили вниз
к oBiepaM, к своей лодке, осмотрели вентери и
опять воротились.
— А что, господа, не будем сегодня спать до
самой зари,—’Отозвался я с предложением: — про-
толкуем лучше до утра и встретим на ногах
первую нашу весеннюю охоту!
— Отлично, Александр Сергеевич!—подхватили
остальные.
Мое предложение было принято. хМы подкинули
в огонь веток и расположились, кто как захватил
место. Домонтковский обратился к рыбакам.—Как
тебя звать?
— Андрий Шаповал! — А тебя? — Терешко
Товстый!
— Ну, Терешка, сказку...
ЗЬ9
— Дайте бубликов вязку...
Все засмеялись.
— Ну, скажи небылицу...
— Дайте паляницу... *)
Терешко оказался, несмотря на свой жалкий и
загнанный вид, балагуром! Ему и его товарищу
дали по здоровенной чарке коньяку.
— Ну, да и горелка же, бес ее матери... увва!
Спасибо вам, господа. Спасибо! Какую же сказку?
Разве про того человека, как он ехал, да и за-
губил рукавичку; а туда влезла жабка-букавка,
за нею рак-харавар, за раком зайчик-побегайчик,
за ним сестричка-лисичка, за нею волк-гаврило,
зубастое рыло, за ним медведь-михайло, до меду
подбирайло, и как они там стали мирно жить,
хлеб-соль водить... Эту?
— Свинство!—сказал с презрением понамарь:—
такие сказки не подобает благородным дворянам
слушать!..
Я было хотел вмешаться. Щербека мне мигнул.
— Ну, так какую же? —спросил, обидевшись
рыбак.
— Скажи с торию, сторию, коли знаешь, про
важные и мудрые вещи! А то, чорт знает что,
только уши мозолишь и охоту нашу спортишь!..
Терешко начал свой рассказ, как умер царь
Ирод и как у него родился невиданный царевич...
Долго говорил Терешко. Понамарь присмирел и
слушал его с восторженным вниманием. Прочие
гости дремали...
В кустах неожиданно звякнул соловей и долго-
долго пел, изумив нас своим ранним появлением.
•) Пшеничный хлеб.
360
Засвежело. Поднялся туман от Донца. Месяц был
в тучах. Но тепло и душисто было в лесу. Мы
не выдержали, потушили огонь и ушли в хатку,
запершись от комаров. Я просыпался часто, почти
не спал. Не спал и понамарь. Прочие храпели...
— Слышите, слышите,—говорил понамарь, са-
дясь в потемках и замирая от собственных слов:—
слышите? То птицы из Вирея летят; то перелет,
настоящий перелет начался...
А над хаткой точно плыли крылатые эскадроны.
Шум, свист и какое-то мерное, точно живое гу-
дение неслось, трубя, в небесах... Казалось, необ’-
ятные стаи летели, опускаясь па самую кровлю
хаты; будто сотни крыл махали у дверей, над
трубой, и веяли ветром в самые окна. Либо комары
и мошки, либо пестрые птицы бились мерно в
стекла. Сон походил на действительность; грезы
являли мыслям чудные картины степного пере-
лета. Сердце билось; в висках стучало; в ушах
звон; на небесах звон!..
— Иван Андреич! Что это? Гуси кричат, или
журавли, или певчая лесная птица?..
— И гуси, и журавли, и лесная певчая птица!
Опять загремел соловей. Я долго слушал, сидя
на лавке.
— Иван Андреич! Как это все разом летит и
поет. Что за странная, чудная ночь!
Ответа не было.
— Иван Андреич! Вы спите? Иван Андреич? .
Понамарь не отвечал. В лицо мне повеяло чуд-
ною свежестью и негою... Смотрю, дверь отворена.
Я вышел на крыльцо. Понамарь там...
— Боже, что за ночь!
А Иван Андреич, в косичке, без подрясника и
простоволосый, стоит на пороге, против месяца,
и плачет...
361
А вверху опять гул, точна реки звуков несутся
в облаках, или крылатые струны звенят в воздухе.
Летят и летят, летяг без конца воздушные армии.
Свиваются в колонны, точно отроются рядами,
взводами, рассыпаются, опять смыкаются в под-
вижные каре, летят без конца. Донец сияет сереб-
ром; озера у ног отливаются золотом. Должно быть,
лопнули и вскрылись липкие назревшие ночки
черемухи, или береза впотьмах окипулась круже-
вом своих развернувшихся светло-зеленых куко-
лок. Что-то пахнет, пахнет вблизи. Летела какая-то
стайка над ольхами. Маленькая птичка впотьмах
наткнулась на самую дверь хаты и отшатнулась,
с пугливым шорохом, шнырнув в сторону...
Мы пустились на охоту, чуть стало, как гово-
рят здесь, «благословиться на свет». Видели игру
яркопурпурного солнечного блеска в тумане озер
и на корнях деревьев. Охота была удачная. Собаки
шли по росе отлично. Мы воротились с полными
ягдташами.
Ill
Охотник с жадностью ловит последние дни
весны. Скоро водополь спадет, и птица сядет по
гнездам.
. Дни еще влажны и прохладны. Апрель в пол-
ним ходу. Не вся и птица прилетела из «Вирея».
Апрельские насекомые роями слетаются, шумят
кисейными чешуйчатыми крыльями, оживают и
ползут из земли, из щелей древесных корней, и;
под гнилой коры и всяких норок, где они ждали
тепла и божьего весеннего дня и солнца, в долгую
зимнюю спячку. Вот ползет между7 стеблей кра-
пивы продолговатый жук-крестовик, черный, с бе-
лым крестом на. спине. Вит темный, с желтым
пухом на груди и на спине, шмель гудит басом
362
и ищет медовой чашечки едва распускающейся
груши. Зеленые майки, с фиолетовым брюшком,
в ожидании листьев туго оживающей ясени, усы-
пают собою первые листья сирени. Желтые, голу-
бые, алые, белые и сизые бабочки, как лоскутья
разноцветных шелков и ситцев, перебрасываются
с куста на куст и мелькают между деревьями.
Коричневая круглая коровка, величиной с воро-
бьиный глазок, ползет на гладенькой былинке,
раскидывает оборочки нескольких слоев крыльев—
бронзовых с черными крапинками, зеленых с сере-
бряными точками и белых кисейных, как-будто
пробует их, и звенит, улетая в сверкающую си-
неву. Торопливо суетится подорожный, вам зна-
комый, черный жук, изо всех сил барахтаясь и
катя, непременно задом, навозный, слепленный
собственными средствами, шарик в темную подо-
рожную же норку. Крылатые гусеницы, рои мошек
.и комаров-трубачей снуют взад и вперед, или
стоят клубами в воздухе, точно висят в нем, свер-
кающими искорками, и тысяча ласточек, очеретя-
ной, вавакушек, серых и черных дроздов, иволг
и всяких мухоловок носятся, стелясь за ними по
земле или ловя их в воздухе, меж ветвей и над
вершинами деревьев...
Птицы прибывает более и более. Одна стая
снимается и улетает; другая тут же падает на
ее место, усталая и голодная. От вечерней зари
до утренней пощипала травки, отдохнула и опять
летит далее семья степных гостей, к вам на север,
в Тамбов и Владимир, под Москву и в Сокольники,
в Парголово и в Мурино, всюду, где вы ждете
ее от нас, гг. записные северные охотники.
Птицей уже полны реки, озера, болота и степные
водные застои. С этими последними выходят стран-
ные дела.
363
Среди широкой, гладкой степи зимняя вода сте-
кает в мелкие, но огромные котловинки. От первой
оттепели до засухи, эти котловинки рядятся в
сущие озерки; устилаются речными порослями,
окружаются мелкой осокой и временным видом
озер и болотных плес приманивают к себе перелет-
ную дичь: уток, дупелей, бекасов, кроншнепов,
цаплей, даже иной раз гусей и лебедей. В виду
моего хутора, однажды, две ночи на таком обман-
чивом болотце, на вековой целине, прогостили три
пары превосходных перелетных лебедей. Иная
птица, особенно беспамятная и глупая дикая утка,
здесь соберется и гнезда вить, забьется в низень-
кий кушир, ждет его роста, нанесет яиц и потом
жестоко ошибется. Эти степные плеса, эти широ-
кие и .красивые озера, с яркою нежною зеленью,
эти наши Лаго-Маджиоре и Лаго-ди-Комо, являю-
щиеся, по манию волшебника, близ диких степ-
ных терновников и вишенников, также по манию
волшебства и исчезают. Пока влажный апрель еще
царствует, пока в начале мая еще перепадают
дожди, даже старые и настоящие охотники ходят
туда охотиться. Ненапуганная птица там еще
близко подпускает. Вы увидите, как на ладони,
рано поутру, на ясном стекле таких озерков, кучу
бегающих по колено в воде красноногих и голо-
ногих куликов; увидите стадо чирят, маленьких
уток, купающихся в воде и чистящих носами свои
серенькие груди. Увидите мерно шагающую цаплю
и набьете полный ягташ резвых дупелей и бека-
сов. Но вот потянуло зноем. Воды вошли в берега.
Дороги просохли. От идущих толбками стад взви-
вается серенькая пыль. Вы кидаетесь в степь
к терновнику, к знакомым озеркам... Их нет, как
не бывало,- Мигбк все уничтожил собой зной, унич-
тожил и унес в небо и воду, и ее налетных о'би-
3G4
тателей, уток, куликов, цаплей и бекасов. Вы
ходите но месту, где еще недавно тонули ваши
ноги, облаченные в охотничьи ботфорты; земля
суха, стенная травка устилает ее, и мужичек-хуто-
рянин, как бы в насмешку вам, еще запахал по-
ловину ее под пшеницу...
Все сохнет и мертвеет, под веянием нашего
степного сирокко и самума, нашего неодолимого
«суховея». Зарядил он в половине мая, да иной
раз остановится только в конце августа, не уро-
нив на обессиленную и раскаленную почву ни
дождинки, ни росинки. Тогда беда всему: и жи-
вущим, и прозябающим, и птицам, и животным,
и растениям. Степи трескаются, всходы хлебов
выдуваются с корнями, берега рек желтеют, самые
реки пересыхают и превращаются в нити редень-
ких и иловатых озер.—«А что, какова ваша речка
Берека теперь?—спросил я однажды из Петер-
бурга, в июне, своего южного приятеля:—что в
ней теперь и мелет ли ваш млинок?»—«В нашей
речке теперь пыль!»—лаконически ответил мне
приятель:—«пыль, одна пыль—вдоль и поперек!»
Вы вышли в поле... Нет сил спастись от зноя.
Дорога вся в трещинах. Тарантулы шныряют от
норки к норке. С жалобным стоном носятся над
головою чубатые чайки, «чайки-небоги, что вы-
вели деток при битой дороге», как говорит наша
старосветская песня, творение Мазепы, по народ-
ному преданию, соединившему судьбы старой Ма-
лороссии с этою вечно тоскующею птицей-чайкой.
Ветер спит, на время перемолк. Даль, с левой сто-
роны, сверкает полною безоблачною синевой; с пра-
вой, завесилась тучами, и из-под их сизых и
белых пепельных пологов-доносятся непрерывные
раскаты грома. Но дождя нет. Тучи обманывают.
И опять зной, и зной. Все молчит. Птица сидит
365
или садится на гнезда. До Петра и Павла закон
и совесть запрещают ходить на охоту. По вот и
этот праздник. Только нет, мало поживы охотнику
летом в степях. Наши степи безводны. По боль-
шим рекам только и охоты. А много ли их у нас?
Днепр, Донец, Ворскла, Самара, еще две-три зна-
чительных, с заливными «луками» и болотами, и
только. Надо ехать на молодых бекасов и дупелей
верст за семьдесят. Уток иной раз найдешь в степи
и близко, на хлебе, во ржи или пшенице, а ипой
раз и прямо, среди поля, на стогу прошлогоднего
сена. Но это еще не охота. Надо ждать осени,
обратного пролета дичи, с севера, от вас, из Там-
бова и Парголова, Сокольников и Мурина.
На чтд же охотятся в степях в самое лето?
На дроф и стрепетов круглое лето и везде по
всей нашей степной равнине, на куропаток иногда,
близ лесных балок и терновников, где попадают
на след их выводков, всегда сторожко ищущих
леса, чтоб спрятаться от громадных наших кор-
шунов, и на перепелов, во время покосов проса,
с сетью и с собакой. На журавлей бывает также
охота, и охота заманчивая. Но их стаи попадаются
год от году реже и реже и держатся более в
остатках, огромных когда-то, наших камышей.
В конце июня однажды я получил из Золочев-
ской зйимки письмо следующего содержания: «Ми-
лостивый государь, господин Скавронский! Пора,
ваше высокоблагородие, охотиться. Птичка всякая
уже спорхнула с гнезд. Петр и Павел благосло-
вляют днесь! Мне бы и не следовало в моем
сане. Сказано попам и принтам: не пролейте крови
живущих и не убейте ничего же и нигде же. Ну,
да молитвами святых угодников охотимся уже
тридцать два года и другим желаем того же
счастия. Прежний владыка нападал и отрешал от
Збв
причта, а этот позволяет. И впрямь: ничто это в
грехе? А Давид ловец пред господом? Не умали-
гпася душа моя в охоте, а аще познает чудеса
господни, читая в природе, и вем, яко грешен, но
молюся и в вере не оскудеваю. А хорошо бы, ваше
высокоблагородие, на стрепетков и дрофов: появи-
лися в великом буйстве и несть им числа. Дерка-
чевский коваль сказывал, что как овцы ходят.
А Семен с Заиковки даже приковылял ко мне и
говорит старина: есть куропатки... Едем, ваше
высокоблагородие. Жду вас у себя. Ваш богомолец
и слуга, понамарь Иван Михайловский».
Сильно я обрадовался зову дорогого приятеля
и, по здешнему выражению, тотчас «побежал» к
нему на паре хуторских пегашек. Понамарь оста-
вил уже город, теснимый братией, и жил в причте
Золочевской заимки, в живописнейшей местности
самарского побережья. Я застал его в трудах.
В низеньком сарайчике он справлял из шалевок
лодку - плоскодонку для соседнего паныча, стяги-
вал ее веревками, вделывал дно и пыхтел, чтд
было сил. Он мне очень обрадовался. Его косичка
приветливо заколыхалась. Его жидкая бородка, с
нашего расставанья, показалась мне еще жиже.
Глянув вниз, он отер с лица пот и улыбнулся.
— «Э! а я вас вот как ждал!—сказал он, не
поднимая глаз. (
— Что это вы? Вы и плотник?
— И плотник, и кузнец, чтд нужно...
— А рыбу ловили по весне?
— Ловилась, да плохо. Коропа терлись; десятка
с четыре поймал...
Мы ьошли в его новое жилище... Полная и
румяная, статная хозяйка чтд-то стыдливо сунула
в угол, под печь, и, сейчас явившись, села, как
барыня. И они барыням завидуют! Даже чепчик
367
нацепила... Мы е ее мужем пошли за перегородку.
Там был артистический хлам: стенные часы, ка-
кой-то портрет масляными красками, три старень-
ких ружья на стене; начатая небывалая клетка
для ловли перепелов, куда в середину сажают
самку под вечер и, вынося в поле клетку, ловят
самцов особыми дверками, в виде силков. Настру-
ганные палочки еще валялись по полу. Сынишка-
понамарченок возился под печкой и пачкал без
милосердия фалды еще новенького сюртука.
— А что, сын ходит в школу?—спросил я.
— Нет, плохо, не учится!
— А что?
— Быть и ему охотником. Такая уже душа!
Стянул где-то голубя, повел племя под печкой и
теперь торгует. Рубля на два уже наторговал...
— Куда же мы едем на охоту?
— Едем на дроф; да пораньше завтра, до зари.
Мы собрались до света, на простой телеге, за-
пряженной в одну лошадь. "Чтоб еще более обма-
нуть сторожких дроф, на телегу даже навалили
сена, утыкали ее часто свежими ветками, кое-как
уселись за ветки с ружьями и поехали. Все
искусство охоты на дроф состоит в том, чтобы
обмануть их сторожкость сколько можно более,
представляя из себя мирных странников, возниц
сена или хлеба, и под’ехать к ним как можно i
ближе, т.-е. па выстрел.
Солнце еще не всходило, когда мы вытянулись
из поселка, потонувшего в садах, поднялись на
пригорок и поехали ровною, гладкою степью, еще
сочно-влажною от дружной росы, нежданно пода-
ренной скупым небом тою ночью. Лошадь, фыркая,
медленно пробиралась сперва дорогою. Потом мы |
своротили на хлеба и сенокосы. Чуть брезжило, и
жаворонки еще не пели. На востоке появление
308
солнца предвещали багровые полосы, захватывав-
шие окраину неба все более и более. По еще гу-
стая, свинцовая тьма устилала небо с той стороны.
Пахло свежестью и травами. Влево, где-то за косо-
гором, на незримом хуторе, надрываясь, кричали
петухи, и по воздуху доносились их крики. Впра-
во, * в тумане, виднелись далеко-далеко одинокие
стсги. Вдруг из-под пог лошади порхнул и, выр-
вавшись, клубком покатился по траве заяц.
— Стреляйте, стреляйте! — крикну JF я второ-
пях, ища ружья.
— Что вы, что вы!—зашипел понамарь и, ухва-
тись за шапку, присел:—а дрофы?!
— Да, точно!—И я опустил ружье.
Ехали мы еще долго, версты три и более. Ничего
пе видно. Лошадь только мерно шагает по зеленой
целине, да пофыркивает, .поглядывая на росистую,
сочную траву.
Влево, между пахотями, забелело стадо овец.
— Что это? Шпанки?—спросил я.
— Ай, ай, ай!—еще тише и плотояднее заши-
пел понамарь:—молчите! Какие там шпанки, то
дрофы!
И действительно. Огромная стая дроф, штук
в сорок, мерно выстроилась и, подняв па пас изда-
лека свои чуткие круглые головы, тихо шагала
и в рассыпку паслась на заревом прохладном
корму.
— Чтд же нам делать?
— Ах, боже мой, да молчите!! молчите и сидите,
или лежите пузом!!!
И начал понамарь кружить. К дрофам надо бы
ехать прямо, а оп забирает в бок, делает круги,
круги побольше и поменьше. Все уменьшая круги,
наконец, оп выровнял телегу так, что дрофы стали
менее, чем па выстрел. Он тихо сполз с телеги,
Охота 24
369
ьзял ружье, лошадь пустил попрежнему безоста-
новочно и, вдруг выйдя из-за телеги, приложил-
ся—и выстрел грянул. Картечь засвистела по
крыльям. Затем грянул другой выстрел. От обоих
упало три дрофы; чертвертая сначала не могла
подняться и долго бежала по земле, размахивая
крыльями. Я приложился вслед за ней и за всей
улетавшей стаей, и дал, 'без сомнения, промах.
— Полетела умирать!—-подтрунил Иван Андрее-
вич, подбирая своих убитых дроф.
Мы едва втащили их на телегу, так они были
велики и жирны. Стадо перелетело не далее вер-
сты и село в наших глазах. Мы опять поехали на
них, и опять понамарь стал делать повозкою своп
хитрые круги. И странно: стоило показаться в
виду этого стада, за полверсты, мальчику-пастуху,
в одиночку, и оно бы снялось и улетело. А нашу
'Iслогу подпускало на двадцать сажен и попадало
бы, до последней птицы, если бы у нас стало тер-
пенья следить за перелетами и присестами. День
прояснел окончательно; солнце было, по местному
чумацкому выражению, «на два дуба», то-есть
стояло над небосклоном—на высоте! часов восьми.
Мы немного притомились и ехали тише. В мел-
ких бурьянах из-под телеги со свистом поднялось
па упругих пестрых крыльях стадо стрепетов. Мы
по пим дали два заряда, и четыре птицы, кувыр-
каясь, полетели на земь. — «Славные стрепеты!
отличная пташечка!» — сказал понамарь, самодо-
вольно потирая жирную, увесистую, благородную
степную дичь.
— Не довольно ли на этот раз, Иван Андреевич.
— На журавликов бы, еще крохотку...
— Да вы же устали!
—• Не устал; убей бог, не устал-с!
370
Найдено новое стадо дроф, стадо, невиданное
по величине, голов в полтораста. На него мы на-
ткнулись врасплох, поднявшись на крутой косо-
гор, усеянный терновником и «дерезою», мелким
степным кустарником, так безнаказанно ломающим
па целинах здешние плуги. Дрофы нас увидели,
но пе слетели. Было жарко, и большая часть из
них лежала па траве, па образец страусов, с ко-
торыми дрофы очень и схожи, запрятав от зноя
головы в стебли. Одни дрофичи чутко и сторожко
расхаживали, поглядывая по сторонам и гордо
выставив белокоричневые, пернатые оторочки своих
шей. Понамарь остановил лошадь. — «Ну, делать
нечего; выпряжем лошадь и пусть пасется; будто
в поле за сеном приехали!—сказал он:—а мы по-
лезем травами, да лощинами и подползем к ним
вон тем яром!»
Мы пустили спутанного коня, а сами зашли
снова за косогор и поползли травами па1 животе,
с другой стороны, стараясь вползти в длинный
яр, подходивший к самому месту, где были дрофы.
Мы ползли долго, более полуторы версты. От не-
привычки, я значительно отставал; по мой спут-
ник, с налитыми кровью глазами, в одной рубахе,
держа ружье впереди себя, полз без устали, изви-
ваясь, как ящерица. Изредка только- остановится,
поднимет голову из густой травы и глянет по
степи, наставя ладонь к глазам. Я тоже огля-
нулся: лошадь виднелась далеко - далеко, щипля
траву вблизи чуть видной повозки. Мы уже обхо-
дили дроф. Ползя в траве, иной раз мы натыкались
то на муравьиную кучу, то на гнезда жаворонков,
чаек и длинноносых полевых куликов,, называемых
«грициками», летавших роем над нашими голо-
вами. Два огромных коршуна, шныряя в недося-
гаемой высоте, медленно кружили, будто плавали,
24*
371
пад нами, зорко следя за мелкими пташками, вы-
пархивавшими из-под наших голов. Кое-где пе-
стрела, скрываясь от нас, серенькая змейка, да на
тысячу ладов перекликались, оглашая степь сви-
стами, наши лютые бичи, овражки-суслики, поеда-
ющие сотни и тысячи десятин наших хлебов. Иная
букашка блестела в траве, как аметист пли яхонт.
Жгучий, медвяный запах цветов кружил голову.
Наконец, мы спустились в овраг и сели отдохнуть.
— Ну, истомили вы меня, Иван Андреевич!
—- Ничего-с! Добыча будет лютая!
Понамарь вынул трубочку, набил ее и закурил.
Он протянул руку по оврагу к одному месту, где
травы были гуще и сочнее и где отзывался коро-
стель.— «Идите туда, барин; там наверно родни-
чок, захватите в стаканчик водицы!»—Я вынул
складной клеенчатый стакан, пошел туда и дей-
ствительно нашел ключ отличной холодной воды,
сочившейся из ребер оврага по травке. Мы напи-
лись, зарядили ружья картечью и, подкравшись
к окраине оврага, почти в упор беспечно лежав-
шим дрофам, навели ружья в более густые кучи.
— Бить, Иван Андреевич?
— Стойте...
Он встал, спустился в овраг, снял шапку, пере-
крестился, потом снял сапоги, левый переменил
па правую ногу, а правый на левую (это был его
обычай и поверье в более важные минуты охоты,
для верности удара,) и опять прилег и стал це-
литься...
— Бейте...
Грянули первые и вторые выстрелы. Дрофы ша-
рахнулись, как стадо овец, пробежали несколько
десятков шагов в разные стороны и врассыпку
поднялись, летя над нами и обдавая нас прохлад-
пым веянием от своих дрожавших широких и
372
мощных крыльев. Не успели мы взглянуть, сколь-
ко упало убитых дроф, как с противоположной
им стороны, из другого ярка, из травы поднялись
озадаченные и с ружьями другие два охотника,
также подползавшие к дрофам, с другой беско-
нечной степной дали, и предупрежденные нами
почти в самое мгновение своего прицела. Они
подошлрг к нам. Это были охотники - промышлен-
ники из военных соседних поселян, один в сол-
датской старой куртке, а другой в цветной
рубахе.—«Ишь, барин,—-начали они:—мы ползли
версты две до них с утра, да орел их напугал близко
уже от нас, а теперь опять с завтрака ползли де
них, вот по какие поры—а вы их постреляли»...—
Понамарь, не глянув даже на их печально ухмы-
лявшиеся лица, презрительно качнул косичкой и
бородой и молча пошел подбирать дроф: семь штук
лежало по траве, восьмая раненая далеко бежала
полем. Он поручил мне стеречь убитых, сам до-
бежал до лошади, сел на нее, подобрал фалды
своего подрясника и пустился вскачь на кобылке
за дрофой. Через полчаса он и ее притащил вер-
хом. Промышленники постояли, поглядели и по-
шли далее отмеривать новые версты по знойной,
сверкающей стопи.—«А где нам на стрепетов еще
поохотиться?» — крикнул им вслед неугомонный
понамарь.—«Вон в тех вершинах найдёте!» вели-
кодушно ответили незнакомцы, оборачивая издали
истомленные лица. Мы двинулись далее. Через
полчаса степь заклубилась. По ней протянулись
белые дымчатые полосы, будто потоки вод хлы-
нули и заструились бегучими лентами по полю.
Ветру не было, но полосы клубились и заливали
даль. Вот они стали расти, из их стеклянных волн
вытянулись такие же дымчатые верхушки—столбы,
каланчи, деревья, стоги, целое село, лес и
373
овраги. А вот выдвинулся, колыхаясь, курган. На
нем стоит на одной ноге, поджав другую, журавль
и, закинув голову под крыло, спит в знойной и
сверкающей синеве воздуха. Это—«марево», наш
степной мираж, поэтическая фата-моргана, поро-
ждающая столько толков в пашем простонародье.
IV
Однажды мы приехали па хутор 'Золочовскую-
заимку. Хозяйка понамаря, опять в чепчике, но
с засученными рукавами и по локти в тесте,
встретила нас приветливо. Прохлада низеньких
комнат, с открытыми ставнями обхватила нас и
уврачевала, с приправой доброго полудника, все
хлопоты этого первого счастливого дня. На другой
день мы снова двинулись в поход, а хозяйка
Ивана Андреевича повезла дичь па особой тележке
в город на базар, оставя мне законную долю, кото-
рую я тотчас же послал к соседней барыне в пре-
зент. О дрофах кончу тем, что мясо их необыкно-
венно вкусно, если намочить его дня на два в
уксусе, и очень похоже на мясо диких оленей.
Они иногда зимуют в степях, не улетая в «Вирий»,
особенно, если зимы теплы и малоснежны. Тогда
бывают потешные истории. Выпадающий ночью
снег запорошит перья спящих кучами в сухих
бурьянах дроф; ночью же ударит оттепель, а
к утру мороз —крылья оледенеют, дрофы лететь
не могут. И мне самому в детстве случалось ви-
деть, как мальчишки на заре загоняли в 'барский
двор дроф, голов по двадцати и более, прямо
палочкой, как овец.
Так мы проохотились, имея перевалы на Золо-
чевском хуторе или заимке, недели полторы, ловя
по вечерам удочкой рыбу, а дпем отыскивая дроф
374
и стрепетов. Как-то выбрался день, и мы отправи-
лись еще с дудочками и сотками на перепелов. Мой
товарищ уверял меня, что за Бритаем, в просах
и по столетпо'й целине, их пе оберешься. Мы за-
паслись с’естным, остались полегче, чуть пе в
одних рубахах, и пошли. Выйдя в степь, ударишь
в дудочку, на голос самки, раззадоришь двух-
трех бойких и голосистых самцов, сеть раскиды-
вается по траве, сам ложишься близ сети, со сто-
роны, противоположной перепелу, продолжаешь
его манить, и он подходит к самому вашему носу,
падседаясь от щеголеватых вававканий и крупного,
звонкого щелканья па множество ладов. Вы его
спугнули, и он уже в сетке. Мы ловили с утра
до вечера.
На другой день мы отправились снова на дроф.
Завидев "стадо, распрягли и пустили лошадь по
траве, близ повозки. Но оводы и мошка пришпо-
рили ее, она замотала гривой и как бешеная ки-
нулась вскачь, куда глаза глядят. Проводив ее
взорами, мы также покачали головами, сложили
багаж на повозку, оставили ее на волю судеб и
под охрану отроковиц и зеленчуков и пошли с
ружьями, сами пе зная куда и по какой дичи,
как ходят истинные охотники.
Мой товарищ шел, попрежнему, без устали.
Я томился от зноя и давно поглядывал по сторо-
нам, выбирая долинку пли кусты, где бы спря-
таться и отвести дух в тени. Но ничего подобного
не было. Степь тянулась без конца. Вскакивали
из-под наших ног куропатки; раза два сгоняли
куликов. Но я-ничего не видел от зноя. Мой това-
рищ, с своей стороны, не стрелял от скупости,
по привычке старых охотников, положив себе
целью непременно стрелять в тот день только по
дрофам. Но дроф не было. Я был готов упасть
375
от тоски и духоты. Судьба сжалилась надо мною.
Вдали мелькнуло отрожье стопной балки—лесисто-
го, чудного байрака...
Эти балки и байраки в степях — любопытная
вещь!
Происхождение их довольно загадочно. Степь
неисходная во все концы, а среди гладкой, без-
лесной пустыни — ярок, длинный, продолговатый
овраг, и этот овраг полон деревьев и кустов. Точно
в смятении потопа, устремились сюда из общей
засухи, из мертвенно - гладкого поля, тысячи спа-
сающихся животных. И белокорая березка, и дуб-
няк, и клены, все здесь есть. Откуда же это?
Кто сеял эти байраки? Откуда взялись лесные
семена, когда кругом на десятки верст нет ни
былинки? Есть два объяснения: или семена сно-
сило сюда по временам потоками оседавших вод
до-исторического моря, дном которого, говорят
ученые, были наши степи; или в эти прохладные
логи, всегда обильные ключами, бьющими из их
крутых ребер, семена заносились случайно пти-
цами и под влиянием счастливых обстоятельств,
которых пет в остальной окрестности, давали гу-
стые рощи. Такие байраки—заветное место украин-
ских пасек. Здесь пчел укрывают от зноя. Отсюда
они берут кругом неслыханный взяток с цветов
девственных полей, но только в дожди. 'В засуху
степь — даже без трав. Не встречая кругом ни
кустика, иной раз, верст на пятьдесят, сюда стре-
мится весной тысячными стаями перелетная птица.
Остаются здесь вить гнезда и летовать обычные
их обитатели: кукушка, дрозд, горлинка, сорока,
мелкие очеретянки, сойка, куропатка и очень ча-
сто утки, особенно если в байраке есть ключи.
— Чей это байрак, Иван Андреевич?
— Колчигинский, прозывается бритайским...
376
«Чуть не британский: громкое имя!» подумал я.
И это уже были последние мысли. Я упал почти
без дыхания и памяти под ветви коренастого! дубка,
окунулся в травы и долго-долго не мог раскрыть
глаз от усталости. Что-то жужжало и звенело, и
пело вокруг меня... Прохлада неслась снизу. Мы
улеглись под крутизной, в первом сумраке кустов.
Шлепая в мокрой осоке, па дне оврага, перелетела,
и снова села где-то внизу, очевидно, утка. Оттуда,
где она села, неслось кверху шопотливюо шуршу-
канье струек ключа. Мы затихли и долго-долго
не подавали друг другу голоса. Какая-то муха,
востроносая, чуть не в полвершка величиной и
с черными, в пурпурных пятнах, крыльями, ка-
чаясь, сидела у самого моего носа, на веточке
кудрявой травы. Желтый, с огненными и черными
подпалинами, хорь, бич сусликов, длинный и
извилистый, вышел из норки, пробираясь, вероят-
но, к родникам вниз оврага, прыгнул шаловливо
раза два вперед, назад, сгорбил дугой свою мяг-
кую, длинную спинку, погрыз какой-то стебелек
и пошел опять далее, резвыми прыжками, блестя
парой белых передних зубов и мелькая в траве,
как мяч. А вот и куропатки курныкают, как цып-
лята, и рядком, вереницей пробираются из густой
травы к кустам, в пяти шагах от нас. Вот одна
явилась и толчется на месте, и разгребает лапками
землю, так же суетливо и попусту, как подчас и
наши глупые, простоватые куры; за нею, из сети
трав, просовывается гладенький носик, другой...
— Стрелять ли, Иван Андреевич'? Видите?
— Еще бы! Нет, уж лучше пусть идут! А это?..
II он указал в небо. Сквозь сетчатую листву
слышались серебряные звуки. Огромная стая жу-
равлей, треугольником, неслась, чуть видная, под
377
облаками, мерно махая крыльями и будто плывя
над нами.
С Щербекой я встретился раз перед порою, когда
ожидали снега. Была еще влажная, туманная
осень. Он ехал с последней слободской ярмарки,
где закупил на спекуляцию, на зимовлю, десятка
два пар волов домой. Я тоже ехал домой. «Поедем-
те ко мне!—сказал он:—я тут от станции живу
всего верстах в сорока! Поедемте; у нас места
отличные, и главное, в нашем околотке после-
завтра устраивается охота в наездку...» Я поехал.
Небольшой хуторок носил па себе отпечаток хо-
зяина. Но меня это не занимало. Я ждал охоты...
Охота была в серый пасмурный день.
На спокойных конях, разбившись друг от друга
на четверть версты и выровнявшись в ряд, мы
ехали шагом по необозримой, гладкой степи. Из-
редка срывавшийся мелкий дождь моросил в лицо.
Рыжий, истрепленный ветром, бурьян, репейник и
длинный коровьяк, нетронутый в лето стадами,
шел полосами то там, то здесь. Пустынные овраги
и громадные логи, котловины, особенно осматри-
вались наездниками. Борзые1, разбитые на своры,
шли у коней доезжачих. Вырвался из-под ног и
покатился клубком заяц; нырнул в траву и выхва-
тился на косогор красно-бурый лисовин, самец-
лисица ; пошел в ход громадными скачками, несясь
легче ветра, вдоль пустынного байрака, волк.
Ездоки сваливаются в догонку, собаки летят стре-
лой, летят версту, другую. Барсучьи кочки, кот-
ловины, кусты мелкой «дерезы», вишневые дикие
заросли, гладь и гладь без конца — все это несется
в глаза, мелькает мимо. Вот новый горизонт. Пере-
валились через кряж холмов. Затравлено много
378
русаков, две лисицы; волк убежал. II напрасно за
ним скачут неутомимые охотники. 'Вот уже из
тридцати человек летят два, один. 'Семеро борзых
особенно рьяны. Близок дубовый лесок. Волк вва-
лился туда. Трубят отбой. И опять, после общего
перевала, начинается наездка. Конь едва пересту-
пает. Измокшая «стерн4», жнивье прошлого лета,
чуть шелестит под копытом. Вот одинокий стопной
колодец. Две тощих вороны сидят и мокнут на
его журавле. Не вставайте и по заглядывайте в
колодец. На вас не пахнет отрадою, как bi знойное
лето, когда вы порывались выпить его воды. Да-
лее... Вот брошенный, измокший в траве ремень,
с пряжкою. Что это? Пу то ли для лошадиной
ноги, сорвавшееся в лето, пояс ли пустынного
пастуха, чабана? Дождь зачастил, а там вдруг
прояснело. Новая тревога. Опять волк. На этот
раз меня удивляет доезжачий Щербеки. Махнув
нагайкой, он несется один, без собак, в угон за
волком, гонит его версту, две, три, томит его, на-
гоняет, вновь поднимает, когда тот падает, высу-
нув язык, и, наконец, свалившись с коня, в оди-
ночку перевязывает его морду петлею ремпем, а
потом и ноги. Опять сбор; завтрак, обед. Развя-
зываются кошолки, тюки. Являются ростбифы,
вина, водки. Кормят собак. А картина у пог,
с высокого косогора, открывается новая. Солнце
робкими, но яркими лучами обливает холмистую,
голубоватую даль, кое-где перерезанную пахотями
будущих посевов, а внизу—реку, в иссохших ка-
мышах, с болотами и озерами... Поздний вечер го-
нит всех на перевал к корчме. Тут ожидают нас
гончие. Но с ними завтра...
На другой день —новый распорядок охоты. Вер-
ховые становятся вдоль реки, по косогорам; близ
них, на сворах, борзые. Гончих ведут в камыши
379
и на болота. И заливаются желто-пегие плаксы, и
напрасно юлит и обманывает их вертлявая, как
вьюн, поволетняя лисица. Вот - вот она вырвется
из камышового острова, пойдет в гору, к борзят-
никам. У борзых ушки на макушке, и тихо, пло-
тоядно облизываются они, порываясь вперед и впе-
ряя вниз, под гору, зоркие глаза. Охота идет
вниз по реке, делая перевалы на пяти, на семи
верстах в приречных хуторах. Едят, пьют и лгут
во всем простодушии коренных охотников, как оно
и следует...
Но зима на волоске. Просыпаемся угром: поля
покрыты густым, белым пологом пушистого снега.
Пороша!
Но кто же не знает пороши? Кто не знает, как
выслеживается крапчатый, в скачках, след зайца,
след шагом, след «пудом», бегом, его узлы взад,
вперед, в бок и обратно в бок; тихий и лукавый
след лисицы, след, которому нет конца?.. Едешь
версту, две, пять, пятнадцать—и не поднимешь
ее: она водит и водит, путает и сбивает. А вот два
волчьих широколапых следа! II ездят опять охот-
ники в наездку. 'Снег белеет и ослепляет глаза,
11 бесконечно-бесконечно расстилаются кругом, сли-
ваясь с синими небесами, степи, степи гладкие,
как стол, улоговатые, исполосованные оврагами
или оттененные изредка деревьями, от снега, будто
вылитыми из серебра.
Осенью на хуторе, соседнем с Щербекой, было
одно грустное событие. Любимый егерь помещика,
Павло Дзюба, выехал с гончими, в сосновую рощу,
па песках. Лучшая из своры гончих, Трубка, вско-
чила за лисице’й в нору. «Пане, а я пойду, отрою
из норы собаку и лисицу. Нора на обрыве, в
песке!»—«Эй, Павлб, не ходи! Пусть гибнет и
собака, и лисица, лишь бы ты остался цел и жив!»
380
—«О, пане, будто я дурный; у меня четверо
детей и жена!»—«Ну, иди!»—Пошел Павло, чи-
стая и первобытная душа, бескорыстнейший и
страстный охотник, взял лошадь, заступ, хлеба
и поехал вечером в лес. Говорят, лесничий, обходя
дозором лес, нашел его у норы и советовал туда
не лазить. «СлухаЙ,—ответил Павлб:—я тебя
люблю, а ты штука! Иди своею дорогой». Дал
ему покурить своей трубки и принялся рыть пе-
сок. Прошла ночь. Лесничий опять поехал дозо-
ром. Видит, лошадь одна стоит, голодная, у куста.
Подошел к норе: оттуда торчат ноги Дзюбы. По-
тянул—не вытянет. Дал знать; прибежали из села
и вытянули Павла вожжами из норы. ’Бедняк за-
дохся... Он прорыл ход, полез туда в полушубке:
полушубок завернулся полами и уж не дал ему
хода ни назад, стесняя его складками, ни вперед,
где лисья нора снова суживалась. Погибли, задох-
нулись и Павло, и лисица, и собака... .,лф праху
твоему, веселая и беззаботная душа, кузнец, ключ-
пик, слесарь, комиссионер, а главное—замечатель-
ный охотник своего родного села, исходивший
столько болот, об’ездивший столько стенёй и воца-
ривший, с своим владельцем, столько любви к
охоте в своем околотке...
Но прошла осень и зима. Опять весна на дворе.
Летят гуси, лебеди, дрозды, вальдшнепы и бека-
сы. Снимается со стены давно осмотренный и вы-
чищенный мортимер, делаются патроны, ласкается
особенно нежно красивый пойнтер или сеттер, и
подтягиваются новым ремнем непромокаемые охот-
ничьи сапоги... Золотое время... Пора безвозвратно-
улетевшой молодости, всяких упований и надежд!
381
Il™-""""’ ............ ... " .!!._!-"ГЛ
K-BO „СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ"
Москва. Сивцев-Вражек, 40, кв. 1. Телеф. 3-65-07.
ВИСЕНТЕ БЛАСКО ИБАНЬЕС
Собрание сочинений о критич. очерком В. М. ФРИЧЕ.
Том I. ПРОКЛЯТЫЙ ХУТОР. Роман. Ц. 1 р. 25 к.
Том II. В АПЕЛЬСИННЫХ САДАХ. Ром.Ц.1 р.50к.
Том III. ОБНАЖЕННАЯ. Роман. Ц. 1 р. 80 к.
Том IV. КУРТИЗАНКА СОННИКА. Ром. Ц. 1 р. 25 к.
Том V. ЛУНА БЕНАМОР. Повесть Ц. 1 р.
...Пе задумываясь, мы признаем за литературной
деятельностью Ибаньеса большое общественное и
художественное значение и отводим ему одно из пер-
вых мест среди современных испанских беллетристов.
Проф. Шепелевич.
Бласко Ибаньес, несомненно,—большой и сильный
писатель. Это романист и творец типа Бальзака и
Золя, с широчайшим захватом жизни и современности,
с поразительным званием самых разнообразных сфер
и закоулков общества, с непостижимым для обыкно-
венного человека жизненным опытом, дающим ему
возможность создавать сотпи разнородных людей, при
чем все выходят равно автономными, живыми и прав-
дивыми. Виктор Гофмо.и,
КЛОД ФАРРЕР
Собрание сочинений о критич. очерком Л. П. ГРОССМАНА.
Том I. ВО ВЛАСТИ ОПИУМА. Роман. Ц. 1 р.
Том II. БИТВА,. Роман. Ц. 1р.
Том III. НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК. Роман. Цела 1 р.
Том IV. ДЕВИЦА ДАКС. Роман. Ц. 1 р.
Том V. ОКОЧЕНЕВШАЯ ЛЮБОВНИЦА. Ром.Ц. 1р.
Том VI ПОСЛЕДНЯЯ БОГИНЯ. Роман. Цена 1 р.
Том VII. ЧЕЛОВЕК КОТОРЫЙ УБИЛ. Ром. Ц. 1 р.
Том VIII ДАЛЕКОЕ и БЛИЗКОЕ. Ц. 1 р. '
В лицо Фаррера мы имеем одного из даровитейших
представителей новой французской беллетристики,
сумевшего сочетать качество увлекательного пове-
ствования с выразительной образностью своего худо-
жественного письма и неизменной способностью
отвечать своими темами на господствующие запросы
сменяющихся читательских поколений.
Л. П. Гроссман.
U -........ т- , ... □
*1—— ............. -
КН-ВО „СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ"
Москва, Сивцев-Вражек пер., 40, кв. 1. Телеф. 3-65-07.
Александр НЕВЕРОВ.
Собрание сочинений, невошедших в семитомное
издание „Земли и Фабрики".
Т. I. Измен а—рассказы. Цена 1 р. 50 к.
„ II. Бабья воля — рассказы. Цена 1 р. 50 к,
„ III. Письма Неверова к М. 1 орькому, жене и
Другим лицам.
Редакция Н. Н. ФАТОВА.
Имя Неверова справедливо ставится сейчас на ря-
ду с именами лучших мастеров русской прозы. Не-
веровский язык — это настоящий, народный сжатый,
острый и образный, прекрасный русский язык. Ма-
нера письма у Неверова,— хоть рассказы у него в
большинстве незатейливы, иногда лишены даже фа-
булы, хоть он писал их очень часто точно обрывка-
ми, кусочками, штрихами,— есть манера большого
художника: то, что Неверовым написано дышет
подлинной жизнью.
В рассказах Неверова незабываемой чередой про-
ходят перед нами живые люди вчерашних и сегод-
няшних дней.
А. ЗОРИЧ (Правда № 43, 21/11 1926 г.).
Неверов глубоко и цепко врос в деревенский суг-
линок. Он весь от деревни, от мучительной кресть-
янской страды, от политых потом ржей, от всей
темной и тяжелой мужицкой жизни. Глаза, которы-
ми глядит он на мир,— глаза мужицкие. Язык его
сжатый, как кулак, свежий, как пушистая конопля,
едкий и острый, как горчица, — язык крестьянский.
Особенно хорош и верен тот язык, которым разго-
варивают Неверовские мужики.
Особая значимость Неверова,— и это важно для
современного читателя,— в том, что он прежде все-
го писатель социальный.
Д. ФИБИХ. (Известия ВЦИК № 31 - 7,11 — 25 г).
КН-ВО „СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ*
Москва, Сивцев-Вражек, 40, кв. 1. Телеф. 3-65-07
Э. ШИФФЕРС.
Самоучитель шахматной игры, совершенно
переработанное В. Ненароковым издание.
Ц. в папке 3 р. 60 к.
Пи одна шахматная книга не пользовалась таким
успехом, каким пользовался у нас в свое время „Са-
моучитель шахматной игры*' Шифферса. Несколько
поколений шахматистов воспиталось на этом руко-
водстве, и память о нем живет и до сих пор, не-
смотря на то, что последнее издание ого давно уже
разошлось. Исключительный успех руководства об‘-
ясняется его богатым содержанием, рассчитанным на
самый широкий круг читателей: по нему учился
начинающий, находил в нем нужный и интересный
материал и опытный шахматист.
„Самоучитель" разбит на три отдела. Первый от-
дел—руководство для начинающих. Здесь автор зна-
комит начинающего с игрой, ее правилами, и рядом
примеров и коротеньких па >тий вводит читателя в
сущность игры. Второй отдел—курс дебютов. Теория
дебютов изложена не в виде сухих вариантов, а тоже
на примерах игранных партий. Материал располо-
жен таким образом, что сперва читатель видит, ка-
кие ходы в данном дебюте являются ошибками и как
эти ошибки были использованы противниками на
практике, а затем уже приводятся партии, где де-
бютная стадия была проведена в партии правильно.
Наконец, третий отдел—концы игр—наиболее полная
книга по этому вопросу из всех, появившихся до сих
пор на русском языке.