ISSH 0042-8744
ВОПРОСЫ
ФИЛОСОФИИ
• *
• »
7
1989
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
ВОПРОСЫ
ФИЛОСОФИИ
№ 7
НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
ИЗДАЕТСЯ С ИЮЛЯ 1947 ГОДА
ВЫХОДИТ ЕЖЕМЕСЯЧНО
1989
СОДЕРЖАНИЕ
Диалог и коммуникация — философские проблемы (Материалы
«круглого стола»). Выступили: В. С. Библер, А. А. Брудный,
Т. П. Григорьева, А. П. Огурцов, Б. А. Парахонский, Е. Ф. Та-
расов ................................................... 3
И. А. Симония — Сталинизм против социализма..................28
С. Коэн — Большевизм и сталинизм.............................46
Философия и культура
Э. И. Неизвестный — О синтезе искусств.......................73
А. А. Нуйкин — Биологическое и социальное в эстетических реак-
циях ....................................................83
М. Н. Грецкий — Мы и марксисты Запада.......................100
Наши интервью
Интервью с М. К. Мамардашвили...............................112
Научные сообщения и публикации
Э.	Геллнер — Нации и национализм..........................  119
Из истории советской философской науки	«
Л. А. Гоготишвили — Ранний Лосев............................132
А.	А. Тахо-Годи — Три письма А. Ф. Лосева..................149
А. Ф. Лосев — Письма......................................  152
МОСКВА. ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРАВДА». 1989
1
Из редакционной почты
А. Ф. Замалеев — Ответ рецензенту . . . ...... ... 160
Н. И. Жуков — Письмо в редакцию .............................162
Критика и библиография
Н. Б. Миронова — Современная западная социология науки . . . . 164
В.	С. Малахов — Х.-Г. Гадамер. Истина и метод .	..........166
В. И. Керимов — Сумерки богов................................169
Б. Т. Григорьян — А. Ф. Зотов, Ю. К. Мельвиль. Буржуазная фило-
софия конца XIX — начала XX века.........................170
Об итогах VII Всесоюзного конкурса молодых	ученых.............172
Вниманию молодых философов ...................................172
Новые книги за рубежом по общественным	наукам.................173
Резюме на английском языке....................................174
Содержание на английском, французском, немецком и испанском
языках................................................... 175
Наши авторы...................................................176
©Издательство ЦК КПСС «Правда». «Вопросы философии». 1989.
Диалог и коммуникация—
философские проблемы
(Материалы «круглого стола»)
От редакции. В феврале 1989 г. редакция организовала и провела встречу за
«круглым столом», в которой приняли участие философы, психологи, литературоведы,
лингвисты, интересующиеся творческим развитием проблем коммуникации и диало-
га. Предметом обсуждения стали следующие вопросы: понимание, общение, диалог;
их природа и взаимосвязь; коммуникативная природа сознания, диалог культур и
общечеловеческие ценности; образ «Я» и «Другого» в процессе коммуникации; этни-
ческие стереотипы поведения и межнациональный диалог. Ведущий «круглого сто-
ла» член редколлегии журнала, доктор философских наук В. С. Швырев. В этом
номере публикуются основные материалы «круглого стола».
А. А. БРУДНЫЙ (член-корреспондент АН Кирг. ССР). Значение и
смысл текста.
Философское значение темы нашей беседы определяет то, что с сожа-
лением признавал и против чего восставал Э. Гуссерль: философия всег-
да заключает в себе обращение личности к личности (обращение к Дру-
гому или к Себе, но всегда обращение). Диалог, таким образом — едва
ли не исходный феномен философствования, и его значение определяется
не только тем, что понятие «осмысленность» в аристотелианской тради-
ции глубинно связано с такими понятиями, как «вопрос» и «ответ».. Нет,
диалог — это не только вопросы и поиск ответов, не только обмен реплика-
ми, но и текст в лицах, что великолепно понимал Платон. Однако, даже
если отвлечься от собственно диалогической формы изложения,— разве
не присутствует она имплицитно, в скрытом, свернутом виде в пестря-
щих цитатами философских текстах? Разве тот, кто ясно обозначил, что
произносит слова Другого, не воплощается в того, кто* эти слова впервые
произнес? Разве полемика и обращение к авторитету — две необходимые
особенности философских трудов — не модификация диалога?
Надеясь в дальнейшем коснуться происхождения текстов вообще, я
хотел бы сейчас заметить, что нам надлежит обсудить вопросы не только
теоретически значимые, но имеющие и вполне ощутимый практический
аспект. Слава стране, где все болтают, позор государству, где все молчат,
говорил Клемансо.
Замечу, что мы, профессионалы абстрактного мышления, зачастую вы-
носим за скобки наших дискуссий гигантский по масштабам пласт каж-
додневного диалогического общения людей, в процессе которого реали-
зуются потенции так называемого сознания. Между тем эта сфера
общения тематически сосредоточивает в себе все восемь экзистенциальных
благ, которые выше плоской рациональности: жизнь, надежда, любовь,
дети, милосердие, удача, воспоминания и сны. Мне кажется, что несколь-
ко снобистское отношение к этим темам, которым мы все грешим, свя-
3
зано и с тем, что нашей теоретической мысли свойственно замыкаться в
круге традиционных категорий, и с тем, что мы с какой-то опаской под-
ходим к проблемам, которые обсуждались и решались в экзистенциаль-
ном ключе. Между тем мне представляется, что при исследовании обще-
ния необходимо оперировать такой категорией, как надежда. Ведь
надежда на взаимное понимание составляет важнейшее условие сущест-
вования диалога как такового. С категориальным пониманием надежды
(которое предлагал, например, Э. Блох) связаны и оценки сложных со-
циальных ситуаций, в частности вовлеченности масс в революционный
процесс. Да и вообще мне представляется возможным, если не необходи-
мым. обратиться к тем явлениям, которые мы обходили стороной; от это-
го они не перестали существовать. Применительно к теме обсуждения
это, например, исповедь. Оригинальное решение вопроса о значении ис-
поведи предложил в свое время В. Лефевр, автор весьма примечательной
работы «Конфликтующие структуры», которую я осмелюсь вновь реко-
мендовать вашему вниманию.
У меня уже была возможность сформулировать и обосновать гипоте-
зу, согласно которой процесс понимания протекает в трех автономных
когнитивных полях, причем в первом из них осуществляется ориентация
на непосредственно данное в восприятии, во втором — на системы дока-
зательных суждений, в третьем — на связность повествования о событиях
и людях. Понимание в каждом из трех полей обладает своими ограни-
чениями: не все видимое может быть правильно интерпретировано, не все
логически доказанное существует в действительности, не все рассказан-
ное происходило на самом деле. Но убеждающая сила доказательств
(в поле 2) и связности повествования (в поле 3) исключительно велики.
Очень сильна внутренняя связь событий, придающая им объемный, поч-
ти что реальный характер в смысловом восприятии текста. Эта стереоло-
гика, как ее иногда называют, образует конструкцию повествования,
скрипт, который, в сущности, и управляет пониманием текста, зачастую
просто противоречащего фактам действительности.
Вот пример. В жизни любой сказки наступает момент перехода от
изустного существования к письменному. В жизни «Золушки» это был
момент, когда ее меховые туфельки превратились в хрустальные (беличий
мех но-старофранцузски, если не ошибаюсь, «vair», что произносилось поч-
ти как «verre» — стекло). Созвучие, описка породили ситуацию, демонст-
рирующую могущество скрипта: веками Золушка пляшет в стеклянных
туфельках, и они вопреки здравому смыслу не разбиваются. Мы не об-
ращаем на это никакого внимания: это — скрипт, это третье поле пони-
мания, где действует правило «как рассказано, так и было». И никаких
сомнений — пока власть стереологики не ограничат факты и доказатель-
ства, ведь поля понимания взаимодействуют, этого требует практика со-
циального существования индивида.
Но они, эти поля, повторяю, автономны, и в конкретных социальных
ситуациях автономия полей понимания может быть поддержана и усиле-
на, власть повествовательного текста может выйти за привычные для
литературы рамки. Вспомните, ведь синоптические евангелия только по-
вествуют — между тем простые повествования оказывались и оказыва-
ются сильнее систем доказательных суждений. А исходный текст свя-
щенной для мормонов книги — это фантастический роман С. Сполдинга
«Найденная рукопись». Остается фактом, что миллионы людей верят в
то, что на основе этого романа рассказывал Дж. Смит. А разве был ли-
шен убеждающей силы «Краткий курс истории ВКП(б)», содержание ко-
торого, если исключить 4-ю главу, представляет собой скрипт, связное
повествование о событиях и людях, полное вымысла и предвзятых оце-
нок, но в высшей степени простое и ясное?
Текст живет (или оживает) в понимании. Возьмем «Слово о полку
Игореве». Надо думать, «Слово» было обращено к конкретной аудитории,
4
оно исполнялось. Д. С. Лихачев обратил внимание на то, что множест-
венное или двойственное число первого лица (а они уже смешивались
в XII в.) употребляется в тексте «Слова» именно в тех случаях, когда
речь заходит об исполнении. И он предположил, что исполнителей было
двое, что оно создавалось для «амебейного» исполнения — на два голоса:
что было два певца, которые выступали попеременно, как бы диалогизи-
руя текст. Эта гипотеза позволяет многое объяснить в содержании памят-
ника древнерусской литературы; она заставляет задуматься и над
происхождением текстов вообще. Исторически коммуникация первична,
а текст — вторичен: он выступает как продукт общения, обретающий
относительную самостоятельность в качестве средства воздействия на
аудиторию (определенный этап становления текстов связан с архаиче-
скими формами народного творчества). Ныне текст воспринимается как
носитель смысла, как неотъемлемый компонент культуры, но возник он
на ранних этапах ее становления из последовательности реплик диалога.
Связь между отдельными предложениями и блоками предложений, обра-
зующими текст,— это, в генезисе, связь между репликами, произносимы-
ми и имеющими смысл для участников диалога. В простейшем случае
это вопрос и ответ, а самый связный, долгий, убедительный ответ — это
сообщение о том, что происходило на самом деле: скрипт. Разумеется,
«на самом деле» — это выражение сугубо условное, но то, что повество-
ватель зачастую создает фигуры как бы более «реальные», впечатляю-
щие, резче очерченные, чем действительные,— это факт. И они долго
существуют как культурно-историческая данность — таковы, например,
литературные герои.
Я не случайно коснулся в заключение именно становления текста.
Как вы помните, Гегель говорил, что не результат есть действитель-
ное целое, а результат вместе со становлением. Истинная философская
ценность диалога, на мой взгляд, в том, что он— всегда становление.
Становление смысла.
В. С. БИБЛЕР (кандидат философских наук, Институт общей и пе-
дагогической психологии АПН СССР). О сути диалогизма.
Мне хотелось бы высказать несколько соображений о сути диалогиз-
ма. Но вначале — нечто, почти не относящееся к тому, о чем я хотел в
основном сказать. Хочу сделать два замечания, так сказать, в сторону в
связи с выступлением А. А. Брудного. Его первое напоминание о том, что
«слава той стране, в которой болтают, и позор той, в которой молчат»,—
очень существенно и сейчас. К сожалению, мы часто слышим, что в Вер-
ховном Совете должны быть только те люди, которые занимаются конст-
руктивной критикой. Дескать, если критикуешь, то обязательно давай
предложения...	*
Между тем в Верховном Совете, как в любом нормальном сообщест-
ве, нужны и такие люди, которые способны прежде всего критиковать,
видеть пробелы. Иногда это доходит до трагедий. Ну, скажем, Эренфест,
этот критический гений Боровской школы, который блестяще мог видеть
недостатки определенной концепции, но конструктивно был слаб, кончил
самоубийством. Я думаю, в нашем Верховном Совете и вообще в нашей
жизни нельзя сразу требовать: ты будь одновременно и критик, и сози-
датель, формулируй только конструктивные предложения (такая «трам-
вайная логика»: о себе скажи, а сам что собой представляешь, что сам
делаешь?). Необходимы и «изобретатели», но необходимы и люди, кото-
рые в первую очередь критикуют, которые видят недостатки, а предло-
жить своего не могут. Тогда будет полифония, о которой мы говорим,
которую сегодня провозглашаем и тут же заглушаем требованием, чтобы
каждый был всем: не только говори, но и делай. Но вот для нас, фило-
софов, слово вообще и есть дело. Это мы, к сожалению, забываем, а это
сегодня крайне важно в структуре нашей демократии.
S
Второе соображение «в сторону», связанное с «Кратким курсом...».
Все же предполагаю, что вряд ли «Краткий курс...» является, как ут-
верждал Брудный, образцом «повествовательного текста». Это квазипо-
вествовательный текст, принимающий лишь мнимую форму повествова-
ния, а на самом деле это есть приказной текст. И за этим стоит гигант-
ская мощь государственной репрессивной системы. «Так следует
думать, и попробуй так не подумать!» Отсюда вытекали все наши пси-
хологические выверты в стремлениях объяснить приятие этого текста
тем, что он и «точен», и «глубок», и «повествователен», и т. д.
Возникает сложная «обратная реакция». Я, по правде, не смог совер-
шить героический поступок, т. е. полностью перечитать этот сталинский
текст. Но.когда просматривал, стало ясно, что «Краткий курс...» совсем
не обладает особенностями «повествовательного текста». Это — некий
«кончик кнута», и это следует достаточно определенно понимать. Также
следует понимать и то, что за повествовательным толкованием стоят де-
сятилетия уничтожения нашей интеллигенции, определенных требований
к восприятию текста. И это очень существенно.
Теперь к делу. Я начну с некоторых, скажем, социологических со-
ображений, восходя затем к предельным логическим напряженностям
диалогизма.
Первое соображение, в связи с большим «практическим значением»
диалогического мышления. После того как я много работал и работаю
над логическими проблемами диалога, передо мной возник вопрос: как
возможно участвовать в развитии диалогического поворота? Сейчас мы
разработали большую программу особой «школы диалога культур», кото-
рая уже работает в Красноярске, Новосибирске, Харькове (в разных
вариантах). В первых классах этой школы расшатываются исходные сте-
реотипы и обнаруживаются «точки удивления» — размышления над воп-
росами, как возможно число, слово, самосознания исторический момент
и т. д. В этих точках удивления интеллект ребенка сдвигается от доми-
нанты сознания к доминанте мышления. Мышление всегда ставит вопрос
дикий, странный, парадоксальный, невозможный в «режиме» сознания,—
как возможно это, наличное, бытие?
Третий-четвертый классы нашей школы — это античная культура в
цельности всех своих феноменов — искусства, философии, трагедии,
математики, механики, орудийной практики, гимнастики и т. д.
5—6-е классы — культура Средних веков.
7—8-е классы — культура Нового времени и т. д.
Но главное — эта школа строится не просто в последовательности
освоения исторических культур, а в диалогах между возрастами, класса-
ми, культурами. Скажем, диалог об идее числа или слова между третьим
и четвертым («античными») и «средневековыми», «нововременными»
классами. В этом диалоге обнаруживается, что античное или средневеко-
вое понимание числа, слова не просто «ушли в прошлое», но оказывают-
ся существенными гранями, голосами в современном учении о числе
л т. д. Так, средневековое понимание слова — это глубочайшая дисцип-
лина, нами не понятая, являющаяся важным определением современного
мышления, осмысливающего собственные начала.
Тут, должен сказать честно, в нашей школе, может быть, только одна
десятая часть зависит от педагогической концепции (педагогика есть ис-
кусство педагога). В школе работает очень талантливый педагог — Сер-
гей Юрьевич Курганов, который великолепно осуществляет и развивает
идеи диалога культур. Но, во всяком случае, развитие мышления «чело-
века культуры» — человека не просто «образованного», «просвещенного»,
но именно «человека культуры»,— это дело очень существенное, и оно
внутренне связано с идеей диалогизма.
Второе социо-логическое соображение. Я думаю, что в XX веке нам
всем нужно осознать (собственно, мы все об этом догадываемся, хотя
6
иногда не доводим свою догадку до светлого поля сознания), что сейчас
возникает некий новый интегрирующий социум, то, что можно определить
как «социум культуры». Культура из некоего маргинального феномена
общей социальной жизни все более ясно сдвигается в эпицентр современ-
ного бытия. Этот сдвиг возможно описать по ряду определяющих.
Прежде всего в XX веке — в процессе деколонизации, социальных ре-
волюций, возникновения и распада тоталитарных диктатур, культурных
сдвигов — обнаруживается, что в одном «пространстве» сознания «тол-
пятся» различные духовно-культурные спектры. Оказывается, что вос-
точный спектр ценностей, западный спектр ценностей, средневековый
христианский, нововременной, просвещенческий, возрожденческий смыс-
лы бытия не уходят в прошлое, не распределяются по гегелевской «лест-
нице снятия» и «восхождения», в которой одно — ниже, другое — выше,
одно — ступенька к другому. Нет, эти культурные спектры одновременны,
и они имеют смысл только друг по отношению к другу, в действитель-
ном диалогическом общении друг с другом, только в насущностной куль-
туре для моего культурного бытия.
И это проблема не только мышления, это действительно проблема бы-
тия каждого современного простого человека. В нашем повседневном со-
знании сопрягаются эти различные духовные спектры. Тогда возникает
вопрос: проницаемы ли эти формы культур, исключают ли они (по
Шпенглеру) друг друга, или они должны органично осмысливаться в со-
пряжении, взаимообосновании, действительно — в диалоге культур?
Сегодня это является важнейшим моментом, глубинным вопросом со-
знания. Но есть и другая сторона нашего бытия.
Сегодня все больше трансформируется в сторону культуры даже
та сфера, что мы называем производством, «производительными си-
лами».
Вот мы часто говорим (и это является уже «отмычечным» фразеоло-
гизмом), что, дескать, основной формой деятельности человека все более
становится не непосредственное участие в производстве, то есть не рабо-
та от себя — на предмет (в машинном темпе), но замыкание «на себя»
самоустремленной деятельности, работа в малых группах. Однако вдума-
емся в этот процесс.
По расчетам экономистов, к концу даже этого века — к началу XXI
века в США в непосредственном, «совместном», мегапроизводстве будут
участвовать 10% населения, а в Японии 5% населения. Что же осталь-
ные — будут просто так бездельничать? Нет. Хотя социум малых, дина-
мичных групп оказывается все более и более определяющим и сущест-
венным, но в нем существуют те формы диалогизма, о которых мы гово-
рим. И еще одно: сами потрясения XX века — мировые революции,
войны, гигантские тоталитарные системы — заставляют человека как бы
заново выбирать свои сообщества... Он уже не живет в готовых социаль-
ных классовых нишах, он так часто выбивается из них, что необходимо
па свой страх и риск формировать новые малые содружества, совершать
свой предельный нравственный выбор, жить в «схематизме» культуры.
Недавно были опубликованы воспоминания узников концлагерей. Кто
выживал? Те, кто сумел заново формировать малое общение на нарах
концлагерей, в окопах войн, в эвакуационных теплушках. Обнаружива
ется и с этой, странной, стороны, что формируется новый социум — соци-
ум культуры, социум диалога культур.	.
И я думаю, что одно из основных борений XX века — это борение
мегасоциума «совместного труда» и социума «малых групн», социума
культуры, который назревает в канун XXI века.
Третья группа соображений — собственно культурологическая. Про-
блема диалога — это не только и не столько проблема обмена информа-
цией, но прежде всего — проблема диалога культур или, может быть,
точнее — проблема культуры как диалога культур. Думаю, что эта про-
7
блема не менее существенна для выживания, для жизни человечества, чем
экологические проблемы. Возможно ли общение различных современных
культур сейчас друг с другом? Возможно ли культурам общаться, соотно-
ситься, взаимно развивать друг друга? Ведь каждая культура обладает
претензией и стремлением к абсолютной всеобщности. Без этого она не
культура. Да, я думаю, что и личность, человек без стремления к своей
всеобщности, абсолютной уникальности пе может общаться с другим че-
ловеком; в противном случае он будет просто «познавать» своего «сосе-
да», то есть впитывать его в себя, ассимилировать, и от alter Ego ниче-
го не останется. Каждый абсолютно уникален, и именно в его
уникальности, свободе другой человек и другая культура ему абсолютно
насущны, необходимы. Культура лишь тогда культура, когда она персо-
нализирована как личность, когда общение культур актуализируется в
общении личностей (индивидов в горизонте личности).
Но если так подходить к диалогу культур, то будет ясно, что это
общение многих уникально-всеобщих личностей и что такой диалог не
может быть раз навсегда разрешен, закончен. Вот поспорили, в споре ро-
дилась истина, а истина уже монологична. Но истина для человека в том,
что каждая личность самоценна в насущности иной личности, иной куль-
туры. Но это означает, что теперь доминантой мышления становится не
«познание», но взаимопонимание. И это, как мне кажется, связано не
только с философскими проблемами. Это вопрос бытия, мышления, созна-
ния современного человека, и вместе с тем — вопрос философской логики.
Переходя к собственно логическим вопросам, должен начать с неко-
торого размежевания. Как каждое слово, которое существенно, слова
«диалог», «диалогизм» становятся сейчас все более и более не работаю-
щими понятиями, а некоторой обобщенной «отмычкой». Психологические,
феноменологические, социологические исследования семьи, коммунальных
споров, дипломатических дискуссий, все, что угодно, накрывается шапкой
«диалог», и все это выдается за философию диалога. Но философы долж-
ны помнить, что их «дело» — зто возвращать мысль к началу мысли, бы-
тие — к началу (возможности) бытия.
И в этом плане мне ’бы хотелось высказать следующее соображение.
Вот, скажем, сейчас, работая над переизданием своей книги 1975 г.,
я обнаружил, что мои воззрения того времени недостаточны, поэтому я
ввел в эту книгу диалог с самим собой. Теперь она строится так: «текст»
1975-го и «врезки» 1989 года, в которых оговаривается, что вот тут я
бы сейчас мыслил так, сейчас бы я видел так, гут какой-то недостаток.
Говорю об этом не ради биографических деталей. Дело в том, что в ло-
гическом плане само мышление по определению своему есть всегда диа-
лог с собственным мышлением, причем с целостным собственным мышле-
нием со своим разумом: «отойдем да поглядим — хорошо ли мы сидим?»
В этом парадоксе заложена идея, что каждая мысль, а философская
мысль — в первую очередь, совершается так, что я необходимо отстра-
няюсь не только от данной мысли, но от всего своего способа мышления,
от своего ума, от своего разума, обнаруживаю его недостаточность, какое-
то странное несовпадение меня с самим собой, необходимость внутренне-
го диалога разума (истока моих мыслей) с его собственным началом.
Хотя это именно парадокс, поскольку мой разум содержится и в одном
и в другом полюсе этого определения. И это не просто гегелевская реф-
лексия. Ведь здесь изначально недовольство собой, стремление коренным
образом изменить свое мышление в самом его начале, в той точке, где
мышление только возможно. Поэтому предполагаю — для нас, философов,
существенно понять, что диалог не просто сумма частных случаев, не
обобщение свар и непониманий, но это — исходное общение с самим со-
бой, со своим разумом, зто — исходное определение того, что есть разум,
субъект мышления, всегда не тождественный самому течению уже изре-
ченной мысли.
8
И вот в этой связи возникает вопрос: а что это за другое «я» во мне,
как я могу думать о своем разуме?
В глубинной идее диалога логик, диалога культур формируется новая
культура общения. Мышление и бытие другого человека не только «тер-
пимо» («живи и давай жить другим»), оно углублено в меня, оно — это
иное мышление, иное сознание, внутренне насущее для моего бытия, это
мое alter Ego.
Без этого внутреннего «микросоциума» общение с другими людьми
окажется, по сути дела, безнравственным. Я буду другого или убеждать,
или переводить в свою веру, или что-то внушать... Лишь бы изничто-
жить его «инаковость», «вненаходимость» (ср. Бахтин).
И в этой связи я думаю, что точнее говорить не о логике диалога,
ti о логике диалога логик. Так, логика античного мышления не идентич-
на по своей установке логике нововременного познания. Понять для
эллина вовсе не означает познать сущность предмета. Это означает по-
нять его «первосущее», то есть его уникальное бытие. Понять — означает
здесь «эйдатизировать», определить хаос в космос.
Для средневекового человека характерна уже другая доминанта по-
нимания. Необходимо понять любой предмет как причащенный всеобще-
му субъекту. И это не только теология. Так здесь понимаются и орудие,
и навыки работника, и все особенности цеховых ремесел. Причем это и
для нас насущная сфера мышления — понять предмет, понять человека в
ничтожности его само-бытия и во всемогуществе его «причастия».
И, наконец. Новое время. Попять здесь действительно равняется «по-
знать». Познать сущность вещей — как они действуют, каким образом и
почему (причина) действуют так, а не иначе. Но мы, современные люди,
отождествили разумение с познанием. Исчезли с нашего горизонта и
эйдетическое понимание и «восточное» понимание. Дальше возникает
очень простенький софизм: поскольку в XX веке отождествление разуме-
ния с «познанием» все же не проходит, а других форм разумения мы не
видим, то побеждает дешевый иррационализм. Вместе с водой выплески-
вают ребенка. Возникает страшно модное сегодня стремление — мистиче-
ское, иррационалистическое и пр. Объявляют, что разум должен быть
выброшен. Он якобы основной виновник того, что было в XX веке. Но,
на мой взгляд, основной виновник не разум, а как раз необузданные ин-
стинкты, эмоции, отказ от разума. От Гитлера до Сталина, от национал-
социализма до сталинизма господствуют как раз исключение разума, ана-
фема разуму. И это один из источников всех наших бед.
Спасение — в Высоком Рационализме.
Другое дело, что сейчас формируется разум иной доминанты, разум
культуры, диалога культур, диалога многих — исторических и потенци-
альных — форм разумения.
И последнее, краткое, но для меня существенйое, соображение.
А. А. Брудный очень хорошо говорил о значении текста. И действитель-
но, диалог, как правило, раскрывается через особенности текста в ключе
семиотики. Но я думаю, что подлинный, глубинный диалогизм, такой,
который должен обосновать начало мышления, начало бытия, должен
исходить не просто из текста, но из идеи произведения. Текст сразу уво-
дит пас в сторону значений декодирования, дешифровок, информации
и пр. Произведение же есть некоторый синоним культуры диалогизма,
причем реально воплощенной. Произведение обладает следующим мини-
мумом определений. Во-первых, в произведении я транслирую себя как
субъекта в горизонте личности. Во-вторых, произведение заранее внутрен-
не рассчитано, адресовано к читателю, по идее — к далекому читатели*
(я, автор, ушел из комнаты, из жизни, из числа современников).
И только читательское соучастие «дополняет» произведение до замкну-
той цельности. Произведение по сути своей оказывается и завершенным,
законченным, и одновременно мы должны его переписывать, поскольку
9
оно всегда требует дополнения, взаимопонимания целостности творчества
и восприятия.
И, наконец, третья особенность любого произведения — философского,
нравственного, эстетического поступка — это то, что произведение работа-
ет эстетически в схематизме «мира впервые» (у Б. Пастернака — «Урал
впервые»).
В произведении заложена возможность воспринять мир впервые, раз-
вернуть его из «плоскости» полотна, из красочных мазков, из ритма сти-
хов, из логических форм. Произведение возвращает мир к его началу.
В отношении Я и ТЬ1 оживает реальный демиург мира.
И я думаю, что этот феномен «мира впервые», проясняемый в анали-
зе произведения (его структуры, его логической и эстетической формы)
крайне существен для серьезного и глубинного развития идей диалога
логик.
А. А. БРУДНЫЙ: Это выступление дает повод для многих вопросов,
но у меня есть один, касающийся сути дела. Разделяете ли вы точку
зрения тех авторов, которые говорят о стереологике, присущей именно
произведениям культуры? Ведь это*совершенно особая вещь, не сводимая
к логическим конструкциям, которые для нас привычны в доказательных
текстах. А ведь существует стереологика, где совершенно иные отношения
между компонентами именно произведения.
В. С. БИБЛЕР: Совершенно верно. Диалогика — это своего рода
«стереологика», которая включает «другое Я» в работу произведения, в
работу мысли. Так возникает целостный объем разумения.
В. С. ШВЫРЕВ: Имеет ли смысл столь резкое разделение текста и
произведения? Ведь, по сути дела, то, что вы говорите о произведении,
вполне можно отнести и к тексту. Поэтому создается впечатление, что вы
говорите не о различиях между ними, а просто о различиях в разных
способах понимания.
В. С. БИБЛЕР: Действительно, могут быть разные способы понима-
ния. В том случае, если мы будем понимать текст как произведение,
я с вами соглашусь, потому что идея произведения включает те момен-
ты, о которых я говорил. Текст, по его основному определению, может
быть вырван из целого, может быть фрагментирован. Произведение же
характеризуется особой, замкнутой на себя композицией. В произведении
очень существенно, что я не информирую кого-то о чем-то, о чем я ду-
маю, а как бы сообщаю себя и вступаю в со-общение с иным лицом,
с иным человеком, то есть произведение обладав! теми особенностями,
о которых я уже говорил.
Конечно, можно то, что я назвал произведением, назвать текстом, но
не стоит, потому что из анализа текста, именно текста в полном смысле
слова, выросла большая, серьезная теория текста (не как произведения,
но...) как «вторичной знаковой системы», основанная на идеях теории ин-
формации, семиотики, взаимотрансформации метафоры и метонимии
и т. д. Возникает целостный великолепный теоретический строй, но это
совсем иной строй мыслей, чем философская логика культур. Все хорошо
на своем месте.
В. С. ШВЫРЕВ: Все это, конечно, вроде бы так. Допустим, на первом
этапе можно с вами согласиться. Но меня интересует следующее. Вы го-
ворили о диалоге, о культуре... Но все-таки, что же такое диалог и что
такое культура? Не говорили ли вы одновременно не только о диалоге
культуры, но и о полиалоге культуры?
10
В. С. БИБЛЕР: Я и говорил, если вы заметили, о полиалоге. Рас-
сматривая типы разумения, я уже назвал минимум четыре формы.
А диалог — это та форма, в которой осуществляется полиалог, логиче-
ская форма, но это уже другой вопрос.
Теперь о культуре. Культура — это та форма, сфера человеческой
деятельности и общения, которая сосредоточивается в произведении с
теми его особенностями, о которых я говорил,— не в продукте, не в ору-
дии, но именно в произведении субъекта, со специальной обращенностью
к адресату, с формированием к «миру впервые». Соответственно диа-
лог — это предельная логическая идеализация речи и мысли.
Т. П. ГРИГОРЬЕВА (доктор филологических наук, Институт восто-
коведения АН СССР). Историческая ситуация и диалог.
Конечно, приближение к пониманию проблемы диалога через анализ
текста или культуры заслуживает всяческого внимания. Идеи А. А. Бруд-
ного и В. С. Библера, несмотря на их кажущуюся противоположность,
безусловно, имеют точки соприкосновения. Диалог проявляется и на
уровне текста, и на уровне культуры. Но это не исчерпывает, однако,
его специфики. На мой взгляд, не менее важным является осмысление
диалога в его соотнесенности с исторической ситуацией.
Если говорить в доставшейся нам или сообща содеянной историче-
ской ситуации о диалоге, то, наверное, по большому счету, ибо от воз-
можности диалога между людьми и народами зависит, продлится ли че-
ловеческое существование.
Ныне вроде бы все за диалог, а он дает осечку. В чем же дело?
Видимо, недостаточно признать необходимость диалога, чтобы он со-
стоялся; то есть истинный диалог, а не его видимость возможен на
каких-то условиях. На каких же? Скажем, возрождение живого слова:
если слова не соответствуют самим себе, своему смыслу, то какой же это
диалог? Деформированное сознание не может не деформировать слово;
«усеченное», одномерное мышление неизбежно порождает усеченное,
одномерное слово, которое не имеет силы и не годится для диалога.
И уже тем более не может быть источником живительной энергии, при-
нимать участие в «акте превращения мира в мысли» (по Гумбольдту),
и тогда жизнь постепенно превращается в пустыню, в мертвую зону.
Значит, предстоит вправить сознание. Это, по-моему, самая насущная
задача: вернуть способность видеть и понимать, что происходит вокруг.
Ведь можно преспокойно говорить на одном языке и не понимать друг
друга, и наоборот. Есть категория людей, с которыми в принципе диалог
невозможен. Одни запрограммированы на спор, на атаку (при несущест-
вующем противнике или отсутствии предмета спора); они не видят и не
слышат другого, их интересуют только собственные» соображения, они
всегда толкуют о своем и совсем не о том, о чем идет речь. Это одна
крайность. Другая — запуганное сознание, которое сковано страхом
перед всякой мыслью, страхом усомниться, заглянуть в себя. Оно запро-
граммировано на бездумье. Но это — клиника. Страшнее другое, страш-
нее антимир, мир злонамерения, который на протяжении всей истории
человечества вел нещадную борьбу с совестью и разумом народа, но ни-
когда у него, этого антимира, не было такой жатвы, как в наш злосчаст-
ный век. С этим антимиром диалог опасен, все превращается в свою про-
тивоположность: слово становится антисловом, белое — чефным, чер-
ное — белым. Его свойство — полная неспособность к творчеству и
отсюда борьба с ним. Диалог с этой силой лишь ведет к возрастанию
энтропии, к анти-жизни.
Так что не все просто. Диалог, как и единение, необходим людям со-
зидания и света, чтобы противостоять силам разрушения и тьмы.
Значит, условие диалога — пребывать в ясном, а не омраченном со-
знании, видеть и слышать оппонента не как своего смертельного врага
Н
и не как свое полное подобие, а как иное. Диалог требует допустить
существование иной мировоззренческой матрицы, иного типа мышления
(скажем, не алфавитного, линейного, а иероглифического, точечного, где
каждый знак есть целое и требует сосредоточенности на себе), то есть он
требует признать возможность существования иной логики, принципиаль-
но иного языка, иных правил общения. И лишь гибкое, подвижное, от-
крытое сознание способно воспринимать установки иного порядка. В про-
тивном случае вместо диалога получится монолог в квадрате или ничего.
Зацикленность на себе ведет к отпадению от живительного целого,
к омертвлению. Чтобы этого не произошло, необходимо очистить созна-
ние от страха и заблуждений, раскрыть если не «окно», то хотя бы щел-
ку, чтобы увидеть, кто там на самом деле говорит с тобой.
Но это не так просто, как может показаться с первого взгляда, и воз-
можно лишь при отсутствии отношения к другому как к объекту. Объек-
том можно распоряжаться по своему усмотрению, на то он и объект,
по истинный диалог возможен, когда к другому относятся как к равному
себе, как к особому миру, живущему по своим законам. Это касается
и межличностных и межнациональных отношений. Взрыв национализма,
как уже стало ясно, и бунт молодежи, пусть в форме рок-музыки, вызваны
дефицитом такого отношения. В мире объективации вообще невозможен
нормальный диалог, кто-то будет диктовать кому-то, и не с кем погово-
рить по душам.
Но, похоже, сознание меняется, готово «выпрыгнуть» из парадигмы,
унаследованной от греков, хотя можно было бы унаследовать и что-то
другое, если бы и к греческой философии не относились как к объекту.
Облюбовали же именно ту парадигму, у истоков которой лежит пред-
ставление об изначальности «власти» (архе). С тех пор и распалось еди-
ное на мир субъектов и мир объектов, и утвердилось отношение господ-
ства-подчинения, тот тип связи, когда что-то существует за счет чего-то.
Если человек — субъект, то все, что его окружает — объект, если чело-
век — центр, то среда его обитания, естественная природа и природа
слова — периферия, и он может распоряжаться ею по своему усмотре-
нию. (В Греции есть все, «все во всем», по Анаксагору, но те, кто шел
за греками, предпочел из многообразия возможностей выбрать столкнове-
ние разного, что способствовало не только интенсивному развитию циви-
лизации, но и ее механизации, отчуждению от человека, то есть появле-
нию тезиса «ничего святого»; ради динамизма поступились душевным
покоем.)
По закону парадокса,— крайности сходятся,— тенденция всеобщей
объективации не могла не захватить и самого субъекта, не превратить
и его в объект. А можно ли вступать в диалог с объектом (скажем, с че-
ловеком-роботом, с «кибером»)? Объект не может^видеть в другом субъ-
екта. И получается в результате: чем больше полагал себя человек цент-
ром Вселенной, тем менее был им, тем более утрачивал способность к
диалогу с природой, становился ее предикатом. И лишь на пределе эко-
логической катастрофы положение стало меняться; приходит осознание
того, что центр внутри, а не вовне человека, что нужно в себе, в своем
сознании искать причины недугов, переделывать себя, упорядочить соб-
ственную душу. Для нашего времени характерно преодоление вообще
мопоцептрических моделей не только антропоцентризма, но и народо-
цептризма: центр, везде, в каждой точке, и никакую нельвя умалить без-
наказанно.
Иначе говоря, истинный диалог возможен, когда сознание в порядке,
когда каждая из сторон обладает той мерой свободы, которая исключает
возможность диктата, отношение господства-подчинения. Свободен тот,
кто не посягает на свободу другого.
Все это начинаешь лучше ощущать, когда есть с чем сравнивать.
Восток и Запад самопознаются друг в друге. Восточные мудрецы более
12
всего радели о неразделении единого на два, непротивопоставлении одно-
го другому, субъекта — объекту, ибо всякая односторонность самоуничто-
жается. «Ты — одно с тем» или «Это есть ты» (тат твам аси) — сквоз-
ная мысль упанишад. «Одно во всем и все в одном» — так буддисты по-
нимают взаимосвязь всего между собой. «Просветление не приходит в
спорах,— говорит шестой патриарх чань (яп. дзен) в Китае, Хуэй-нэн
(638—713).—Кто спорит, что сначала, что потом,—пребывает в заблуж-
дении, в череде побед и поражений».
Для того чтобы понять, скажем, японского интеллигента, нужно
меньше говорить, больше думать, ибо общение происходит не столько
на словесном, сколько на несловесном, невербальном уровне. (Кстати,
не случайно современная психология проявляет большой интерес к «не-
вербальной», «молчаливой» коммуникации.) В этом лично я убедилась,
участвуя в японо-советском симпозиуме, посвященном нобелевскому лау-
реату, писателю Кавабата Ясунари, в ноябре прошлого года. Несмотря
на мой подзабытый за 27 лет непосещения Японии язык, японцы поняли
все, что я хотела сказать. А говорила я как раз о том, что мешает
американцам правильно переводить японские тексты. Именно о неощу-
щении того, что трудноуловимо, но что является душой национальной
культуры, неощущении целого, внутренней формы. Верность частностям
не передает своеобразия целого, индивидуальный облик культуры. Пере-
дать это трудно, но возможно, если не относиться к другому как к объек-
ту, с которым можно произвольно обращаться, а относиться как к тому,
что пока недоступно твоему пониманию, ибо живет по своим законам, но
проницаемо для благожелательного ума.
Думаю, что японцы хорошо восприняли мой доклад не только потому,
что им интересна тема, но и потому, скажем, что была в этом докладе
недоговоренность, недомолвка нередко вынужденная. Получилось, однако,
в самый раз, потому что японцы привыкли к недоговоренности и умеют
слышать непроизнесенное. По их представлениям, истина постигается в
молчании,— в момент паузы между словами рождается то, что невырази-
мо в слове. Недаром закон недосказанности, намека — едзе (сверх-чувст-
во) определяет их поэтику: найти неожиданный образ, поворот темы,
чтобы активизировать подсознание, резервы психики, вынудить к со-
творчеству не только ум, но все существо, целого человека, вызвать
целостную реакцию, как, скажем, это делают слагатели трехстиший —
хокку. Предельная концентрация энергии, стягивающая время и про-
странство в точку, расширяет сознание до общения с вечностью. Как го-
ворят буддисты: «в одной мысли — три тысячи вещей», то есть одна
мысль может выразить все аспекты бытия, как и одно зерно — вместить
Вселенную.
В традиции японцев — выражать свои чувства косвенно, ненавязчиво.
Главное — не сказать, во что бы то ни стало то, что думаешь, а не пре-
рвать состояние другого, не нарушить равновесие, взаимную учтивость
(рэй), не столько самому не попвсть впросак, сколько не поставить в
неловное положение другого, не внести диссонанс в живую связь
вещей.
Японские ученые недаром называют свой способ ведения диалога
«коммуникацией минимального сообщения» в отличие от европейского,
который называют «коммуникацией максимального сообщения». Успех
последней зависит от правильной логической выстроенностр текста,
иначе он просто не будет воспринят. Здесь мало что зависит от при-
нимающей стороны, ей все дается в готовом виде. У японцев же инфор-
мация не выстраивается в последовательном порядке, в соответствии
с законами формальной логики, а выдается сразу, целиком и может
быть правильно воспринята, если возбудит, так сказать, подкорку, если
будет воспринята интуитивно. Сообщение дает лишь импульс уму,
остальное зависит от способности другой стороны схватить целое.
13
Это вполне укладывается в традиционную модель культуры, будь то
дзэнские стихи или афоризмы мудрецов. На буддийско-даосско-конфу-
цианском Востоке учитель никогда не облегчал задачу ученика, не зада-
вал наводящих вопросов, а говорил иносказательно или мог прямо
«ткнуть ум» ученика в проблему, ошарашить его неожиданным вопро-
сом, вроде бы сбить с толку, на самом деле — сбить скрепы, очистить
сознание от клеш (санскр.), то есть иллюзий, тех ментальных функций,
которые разрушают ум. Свободный ум, предоставленный самому себе,
сам находит правильный ответ. Но лишь при высшем напряжении ума
возможно озарение (сатори), которое и позволяет видеть вещи в их
истинном виде. Такой способ ведения диалога (скажем, дзэнские мон-
до — «вопросы — ответы», предполагающие не обусловленную логикой,
мгновенную реакцию ученика на вопрос учителя) возможен лишь, если
существует вера в изначально чистое и совершенное сознание, «изначаль-
ную просветленность» (хонгаку), в потенции присущую каждому.
Другую традицию унаследовал Запад (Западная Европа). В отличие,
скажем, от Конфуция Сократ, достойнейший из греков, хотя и с ними
спорил, учил в лучшем случае не столько думать, сколько рассуждать.
Он как бы ведет за руку ученика или собеседника, задавая наводящие
вопросы, и приводит туда, куда хочет привести, к единственно правиль-
ному, с его точки зрения, ответу. Очевидно, что его диалоги не распола-
гали к самостоятельному мышлению, и эта манера роковым образом ска-
залась на умственной жизни, судя по трудностям современной педагогики
да и гуманитарной науки в целом. (Не все же рождаются Платонами.)
Я предвижу возражения. Что говорить — и там, и там мудрецов было
мало, мало и тех, кто воспринял их идеи в изначальном виде. Уже
Лаоцзы сетовал: «Если бы имел просветленный ум, шел бы себе боль-
шой дорогой, избегая кривых путей. Большая дорога совершенно ровна,
но народ любит тропинки» (Даодэцзин, § 53). Словом, речь идет о том,
что мудрецы Запада и Востока предложили по необходимости разные
пути, но цель преследовали одну: освобождение сознания от невежества,
без чего свобода превращается в разнузданность, а жизнь — в хаос.
В одной части света стала преобладать культура слова: «В начале было
Слово». В другой — «культура молчания»: «Явленное (в слове) дао не
есть постоянное (истинное) дао» (Даодэцзин, § 1). В буддийско-даос-
ской традиции слово скорее преграда на пути: «Кто говорит — не знает,
кто знает—тот не говорит» (Лаоцзы). Слово не может исчерпать явле-
ние, схватить неуловимое, пребывающее в пути (дао). Это и определило
культурную парадигму, где больше значения придавали недосказанному,
чем сказанному, где существовало убеждение, что «истина вне слов» и
что можно передавать мысль непосредственно, «от ума к уму», чему и
подчинили японцы свое искусство и свою этику.
Японию недаром называют «страной, где не*спорят» (котоагэсэну
куни). И действительно, истина, которую они искали, «макото» — сокро-
венная суть вещей, не зависит от мнений, и сколько ни спорь, от нее не
убудет. Все свое искусство японцы подчинили задаче — дать пережить
это «макото», о чем свидетельствуют их собственные высказывания на
этот счет и законы художественного воплощения истины, которые по-
стоянно менялись, чтобы передать «неизменное в изменчивом» (фуэки-
рюко).
Можно сказать, западная модель диалога — линейна, последовательна,
в ней есть логическая соподчиненность частей. Она зависима не столько
от ситуации, сколько от исходной идеи (поэтому постоянно отрицает
саму себя, чтобы не замкнулось движение). Восточная модель диало-
га — точечна, здесь нет зависимости от рядом стоящего, причинно-след-
ственной связи, но есть зависимость отдельного от постоянно меняющей-
ся ситуации. (Недаром этику японцев называют «ситуационной».)
Веками прививалась привычка вести себя сообразно меняющимся обстоя-
14
тельствам, поэтому и не могло быть готового ответа на все случаи жиз-
ни. Как говорил даос ^’жуанцзы в IV в. до н. э.: «Не действуй всегда
одинаково, разойдешься с путем». Собственно, этому учит древнейший
Ицзин («Книга Перемен»), расписавший в 64 гексаграммах все воз-
можные мировые ситуации и как нужно вести себя в каждой из них,
чтобы не разойтись с Путем всеобщего развития.
Но теперь мы знаем, что линия и точка (волна и корпускула)
совместимы, что они есть свойство одной и той же материи, как явствует
из закона дополнительности Н. Бора. Недопонимание этого обстоятель-
ства делило одно на два: молчание и слово, покой и движение, инь и ян.
В сущности, они неотделимы друг от друга, но каждый раз при их
осмыслении какое-то из начал преобладает. Лишь вместе они составляют
целое. Таким образом, обе парадигмы жизненно необходимы и ни одной
нельзя пренебречь, чтобы не пострадало целое, целостный человек, кото-
рым озабочен современный ум, и лишь целостное мышление гарантирует
нам истинный диалог.
Уже появляются признаки такого диалога, в искусстве особенно,
но и в науке наметился огромный интерес к учениям Востока, который
предвидел В. И. Вернадский. Я приведу в пример лишь небольшую
статью «В поисках сознания» Ю. Шрейдера *, в которой со слов
Л. Э. Мялля дается описание самого процесса осознания, как понимают
его в буддизме. В любом тексте, как толкуется дхарма, заключены бес-
численные варианты прочтения, то есть каждый читает этот текст по-
своему, выбирая то. что ему лично близко и доступно. Этот всегда лич-
ный и всегда творческий подход к тексту меняет каждый раз сознание
человека, активизирует его резервы. Здесь не может быть готового, на-
вязанного, запрограммированного ответа. Наше же сознание, заключает
автор статьи, «сводилось к работе смысловых клише, заготовленных
впрок, и это последействие есть лишь имитация сознания... сознание
машиноподобное».
«Сознание же есть акт осознания»,— ссылается он на слова М. К. Ма-
мардашвили, Такой акт осознания всегда происходит заново, как бы
«в первый раз» (японцы называют это умение видеть вещь каждый раз
по-новому, как бы в первый раз, словом «мэдзурасиса» и видят в этом
особенность своего восприятия мира). Это значит, что на истинную реак-
цию, на подлинный диалог с миром способен лишь истинно свободный
ум, а свободный ум — гуманен, иначе не свободен.
В. С. БИБЛЕР: В вашем выступлении прозвучала идея очистить
наше сознание, мышлений от всего того, что связано с европейской тра-
дицией, начиная с сократики. Может быть, не стоит очищать? Может
быть, стоит актуализировать культурный смысл — и сократовский, и весь
диалогический смысл европейской культуры, о чем вы говорили в конце
своего выступления?
Т. П. ГРИГОРЬЕВА: Ни в коем случае. Я не это имею в виду. Но я
и не считаю, что сократовский ум — один из величайших умов, что он
был всесильным, что в нем было все. Он невольно тоже унаследовал
свою традицию и, хотел того или нет, но все-таки находился во власти
определенных традиционных сил. Поэтому тот новый тип сознания, о ко-
тором я говорила, будет все-таки отличным от традиционного для Евро-
пы, в том числе и сократического. В настоящее время в мире идет ин-
тенсивный процесс интеграции, и все достойное должно найти там свое
отражение. И буддисты говорят: «Познай самого себя», но подразуме-
вают не то, что европейцы.
1 «Знание — сила», 1988, № 11, с. 50—54.
В. С. ШВЫРЕВ: Мне думается, что диалог — это все-таки европей-
ская культура. Но почему мы «уцепились» на нашем этапе сознания за
этот диалог? Может быть, потому, что увидели в нем форму общения,
которой так не хватает западной и восточной культурам? Но диалог не
единственная форма общения.
Т. П. ГРИГОРЬЕВА: Судя по всему, вы понимаете диалог как обще-
ние, спор, в ходе которого рождается истина. Но во многих странах
Востока спор не считают формой рождения истины, по не исключают
необходимости общения —с современниками непосредственно, мыслите-
лями прошлого через книгу, культурную традицию и т. п. Это диалог
или нет, когда общаешься с древними или такими мыслителями, которые
тебе в чем-то близки, в общем, ведешь диалог внутренний? Я думаю,
что это диалог. Это творчество, это производство текста. В таком случае,
следуя логике прозвучавших выступлений, мы и здесь имеем дело с диа-
логом .
А. П. ОГУРЦОВ (кандидат философских наук, Институт философии
АН СССР). Гносеология и коммуникативная природа сознания.
На первый взгляд тема нашего обсуждения касается прежде всего
вопроса о жанрах научно-философской литературы. Ведь одно дело —
диалоги Платона, другое — диалоги эпохи Возрождения, принципиально
иное — трактат, построенный как монолог. Смена жанров философско-
научной литературы существовала в истории культуры. Более того, обра-
щение к диалогу всегда является, по-моему, свидетельством смены
научных парадигм. Так, возникновение диалога в античности было пока-
зателем того, что мифологическое сознание сменилось философско-дис-
курсивным, критическим сознанием. Диалоги эпохи Возрождения также
показывают, что формируется новая парадигма, новый тип сознания.
И в наши дни, когда понятие, или термин, «диалог» стало крайне мод-
ным. как заметил В. С. Библер, можно, очевидно, говорить о генезисе
повой парадигмы. Во всяком случае, для меня сама идея диалогичности
сознания говорит о крушении прежних гносеологических схем и тракто-
вок сознания, о переходе к новому типу бытия человека в культуре.
Если говорить о той гносеологической трактовке сознания, которая
была характерна для нашей философской литературы до последнего вре-
мени, то нетрудно заметить, что это была монологическая концепция со-
знания. Эта концепция, исток которой — в немецкой классической фило-
софии, исключала диалог как способ бытия сознания и культуры
в целом. Идейное противоборство, если оно и анализировалось, то рас-
сматривалось как сдача завоеванных позиций. Другая позиция всегда
оказывалась оппозицией, то есть альтернативной позицией, далекой от
истины. От монологической концепции сознания дб авторитарного созна-
ния — шаг трудный, но близкий.
Монологическая трактовка сознания во многом объясняется тем, что
наша философская литература была по своей ориентации доктриналь-
ной. Иными словами, во главу угла ставилась идея доктрины, построе-
ния системы. В этой связи можно напомнить те дискуссии, которые
прошли в советской философии в 60—70-х годах, о принципах построе-
ния системы категорий и т. д. Такого рода гносеологическая ориентация
опять-таки коренится в гносеологии немецкого идеализма и упускает из
виду иные подходы, существовавшие в ней. Например, идею антиномич-
ности теоретического мышления, развернутую Кантом. Сама идея анти-
номий связана у Канта с анализом противоборства двух концепций тео-
ретической физики — Ньютона и Лейбница. Однако, согласно Канту,
антиномии обусловлены выходом знания за пределы опыта, переходом от
физики к метафизике. Необходимо ограничить притязания разума, тогда-
то и выяснится, что спора между различными физическими концепциями
18
нет и в принципе быть не может. Во имя гносеологической модели
доктрины, в соответствии с которой мыслилось философское учение,
трансцендентальная философия готова пожертвовать антиномичностью
мышления.
Теория науки, наукоучение, развитое в немецкой философии от Канта
до Гегеля и Больцано, имели своим предметом дисциплинарное знание,
которое не допускало возможности каких-то диалогических процедур
мысли. Дисциплинарное знание (и, соответственно, логика, делающая его
своим предметом) выносило за скобки диалог. Ведь в центре внимания
логики как теории дисциплинарного знания не процедуры открытия,
а способы изложения готового, достигнутого, всеобще-необходимого, апо-
диктического знания.
В наши дни происходит радикальная трансформация гносеологиче-
ских схем и моделей не только в нашей, но и в зарубежной философии.
И эта перестройка тесным образом связана с интересом к проблемам
диалога, диалогичности сознания. Укажу лишь несколько наиболее значи-
тельных имен, которые объединяются стремлением ввести понятие комму-
никации в ранг основного понятия философии. К.-О. Апель пытается сое-
динить трансцендентализм Канта с герменевтикой и перестроить транс-
цендентальную философию на основе понятия коммуникации. Вводя
понятие идеального и реального коммуникационного сообщества, он пред-
лагает переосмысление таких гносеологических понятий, как очевидность,
истина, на основе выявления расхождений между идеальным типом сооб-
щества и реально существовавшими в истории общества группами.
Ю. Хабермас — известный теоретик франкфуртской школы — превращает
теорию коммуникации в концептуальное ядро герменевтики. X. Перель-
ман, развивший теорию аргументации, вообще стремится перестроить фор-
мальную логику на базе понятий риторики и теории речевой коммуника-
ции. Группа П. Лоренцена развивает так называемое конструктивное
направление в логике, переинтерпретирует формальную логику и обра-
щается в связи с этим к понятиям диалоговой игры. Таковы некоторые из
наиболее перспективных, по-моему, тенденций зарубежной гносеологии,
которые обращаются к проблематике диалогичности сознания.
Что же происходит в нашей философской литературе? То представле-
ние о работе сознания, которое было характерно для философии Нового
времени, сохраняется в нашей литературе в качестве наиболее фундамен-
тального. Причем сознание здесь рассматривается как гомогенное образо-
вание. Из структуры сознания вообще исчезла его связь с общением и
коммуникацией.
Не уточняя различие между общением и коммуникацией (возможно,
что коммуникация гораздо более тесно связана с информационными про-
цессами), мне хотелось бы подчеркнуть, что общение доставляет основ-
ную структуру сознания, что сознание коммуникативно по своей природе.
Такой подход, при котором общение оказывается ведущим в трактовке
сознания, предполагает переориентацию гносеологических проблем.
Прежде всего такого рода подход предполагает социологизацию теории
познания. Если сознание и познание есть определенные формы диалога
и общения, то общение — это межличностное общение, непосредственное
или опосредованное социальное взаимодействие, ставящее рационально-
дискурсивные цели. Социологизация теории познания означает, что ядром
новой социологической гносеологии должны стать не структур!,! безлич-
ного общения, не гомогенное общественное сознание, а сознание, пред-
ставленное в разноречье языков, во всей разнородности субъектов обще-
ния — от личности до этнических групп.
Если гносеология должна принципиальным образом учитывать комму-
никацию субъектов сознания, то и акты самосознания обретают важное
гносеологическое значение. Уясняется не только значимость актов само-
сознания для жизни сознания, но и для теории познания.
I Вопросы философии, j\s 7
17
Перейду к еще одному пункту, который представляется мне важ-
ным для понимания перспектив гносеологии. Известно, что в прошлом
логика и гносеология во многом ориентировались на формы и процедуры
математического знания. Поэтому в центре логики и гносеологии были
формы и процедуры доказательного, всеобщего, необходимого, аподикти-
ческого знания. Эти логические нормы считались основными в логике,
начиная с Аристотеля и кончая Гуссерлем. Однако за «Органоном»
Аристотеля забывали о том, что у него есть вторая логика — логика до-
стижения согласия в споре, в диалоге, в риторическом рассуждении.
Это — «Топика». Вся эта линия топологической логики, забытой уже в
средние века, всплывает вновь в наши дни. И это неразрывно связано
с обращением к риторической коммуникации как живому телу логики.
Поскольку и логика, и гносеология долгое время ориентировались на
нормы и процедуры доказательного, всеобщего, необходимого знания, по-
стольку все ценностные суждения, обусловленные определенными аксио-
логическими приоритетами, выносились за скобки логико-гносеологиче-
ского исследования. Ценностные суждения характеризовали субъектив-
ную ущербность знания, вовлеченность знания в жизненный мир субъ-
екта. Логика же должна иметь дело с едиными правилами и нормами,
а гносеология — с гомогенным субъектом, функция которого — служить
гарантом истинного знания. В Новое время эта линия наиболее отчетливо
представлена в картезианской философии, которая в конечном счете
и привела к тому, что М. М. Бахтин называл «монологическим созна-
нием».
Во 2-й половине XX века философия столкнулась с другой реаль-
ностью, которая потребовала для своего осмысления новых подходов
и новых понятий. Крах тоталитарных и авторитарных режимов привел не
просто к осознанию факта плюрализма культур, но и к осознанию той
громадной значимости, которую имеют полифоничность культур, их мно-
гообразие. Идея полифоничности культур, существенно трансформирую-
щая философию в последние 15—20 лет, одновременно показывает недо-
статочность понятия диалога, на котором все же существует отпечаток
рационализируемого разговора и когерентно построенной беседы. Кроме
того, были и есть культуры, которые не предполагали диалога как куль-
турной ценности и противостояли европейской трактовке диалога как ра-
ционально-дискурсивного общения. Если мы все формы общения назовем
диалогом, то исчезнет специфика различных культур, а вместе с этим
и их полифоничность.
Сошлюсь на эссе Кимура Седзабуро «Люди зрения или люди голоса»,
где проводится различие между японской и европейской культурами,
в том числе и по их отношению к диалогу 2. Это различие во многом
напоминает различие между ветхозаветной и антвчной культурами, пер-
вая из которых отдавала приоритет вслушиванию в речи пророков,
а вторая — созерцанию эйдосов. Еще одно свидетельство известного фи-
зика X. Юкава, лауреата Нобелевской премии: «Быть полемистом —
не для японца, потому что жаркие споры западного образца не в наших
обычаях. Слишком горячий спор может привести к ссоре, можно нечаян-
но обидеть собеседника, и естественно, что мы таких споров избегаем.
На Западе этих проблем не возникает, наоборот, постоянные споры там
сближают людей, делают их друзьями, там культивируется данная тради-
ция полемики — своего рода искусства, которому надо Учиться... Поле-
мистом в Японии быть трудно» 3.
2 «Диалог» в японском стиле — это в конце концов не что иное, как средство
ублажения настроения и смягчения атмосферы двух обращенных друг к другу
лицом люден; «диалог» европейцев...— это почти единственная возможность для
самоутверждения и самозащиты» (Федоришин М. С. Диалог мировоззрений.
В кн.: «Человек и мир в японской культуре». М., 1985, с. 249).
3 Ю кава X. Лекции по физике. М., 1981, с. 31.
18
Диалог в японской культуре (если можно говорить здесь о диалоге)
представляет собой не словесное сражение за утверждение какой-то
одной позиции, а попытку найти совместную позицию, которая сближа-
ла бы позиции спорящих сторон, объединяла бы их в более глубокой
точке зрения. Мне представляется, что «закон исключенного третьего»
чужд культуре общения японцев.
Если подвести итоги, то идея коммуникативной природы сознания
позволяет обнаружить более глубокие слои сознания, раскрыть гораздо
более сложную его структуру, чем в том случае, если мы будем анализи-
ровать сознание лишь в его соотнесенности с бытием. Схематически эти
слои сознании можно представить следующим образом. Первый пласт —
сознание, функционирующее в ситуациях непосредственного общения.
В анализе этого слоя сознания много сделали психология, лингвистика и
психолингвистика. Так, в теории речевых актов индивидуальное сознание
фиксируется в таких психологических характеристиках, как намерение,
замысел, мнение, эмоциональность, и в такой социальной определенности,
как статус по отношению к партнеру беседы. Расширение теории рече-
вых актов и анализ в социолингвистике диалога, отождествляемого, прав-
да, с обменом речевыми актами, существенно изменяет и трактовку
личности, которая понимается уже как носитель социальных ролей. Ис-
пользуемые здесь понятия и процедуры (такие, как код, шифр, информа-
ция, коммуниканты, смысл и значение диалога и др.) остались без фило-
софско-гносеологического обобщения.
Более глубокий слой сознания выявлен в тех концепциях, которые
подчеркивают, что язык задает смыслы индивидуальному сознанию, кото-
рое может утратить первоначальный смысл и принимать значение за
смысл языковых высказываний. Среди этих концепций надо прежде всего
назвать неогумбольдтианство и теорию лингвистической относительности
(Б. Уорф, Э. Сепир). Гораздо более корректна позиция этнопсихолпнгви-
стики, которая анализирует речевое общение внутри различных этно-
культур. Здесь фиксируются этнические стереотипы, этнокультурные
нормы, этнические предрассудки и предрасположения. Личность уже рас-
сматривается как носитель этнических и культурных традиций, а обще-
ние отнюдь не сводится к вербальным актам, а включает в себя опреде-
ленные акты поведения, обычаи, символическое взаимодействие, ритуаль-
ное поведение и т. д.
Разработка проблемы гносеологии в нашей литературе до недавних
пор закрывала возможность раскрыть различные уровни сознания. Созна-
ние выступало как однородная структура, и можно было лишь говорить
об уровнях знания (теоретическом и эмпирическом), об уровнях пости-
жения истины. Тот ход, который предложен, например, в феноменологии
Э. Гуссерля, также оказывается недостаточным. Ведь ^ля феноменологии
интенциональность — исходная посылка, а интерсубъективность сознания
выводима из направленности сознания на другое. Поэтому ход должен
быть иным: сделать исходным понятие интерсубъективности (или комму-
никативности) сознания и из него вывести направленность сознания на
другое. Отношение сознания к реальности оказывается производным от
культуры в целом и от культуры общения прежде всего.
Тот диалог о коммуникации и о сознании, который мы сейчас ведем,
мне представляется важным для теории познания. В наши дни остро чув-
ствуется необходимость научиться культуре диалога. Одним из условий
этого, очевидно, является очищение философского сознания от ряда пред-
рассудков, мешающих общению и достижению согласия.
Т. П. ГРИГОРЬЕВА: Должна сказать, что мне очень созвучен до-
клад А. П. Огурцова, в частности, относительно японцев. Получается
так, что первое условие диалога — это чтобы тебя услышал другой. Вот
японцы на этом и строят диалог. То есть для них важно не утвердить
2*
свою мысль, позицию, а понять другого, другую сторону. Поэтому у
них есть такое понятие — снять все свои амбиции, как будто раство-
риться в не-Я. Считается, что именно тогда и сможешь услышать дру-
гого. В известном смысле это единственно по-настоящему реальная и иде-
альная форма диалога.
И второе. Наша основная задача — найти способ коммуникации, то
есть сделать коммуникацию реальной. Но для этого действительно нужно
сменить парадигму субъект — объект. Видимо, на смену ей должна прий-
ти парадигма субъект — субъект, требование относиться к другому как к
равному. Но в таком случае здесь возникает проблема свободы: когда
один субъект становится свободной личностью, тогда у него появляется
возможность увидеть субъекта в другом. Кто-то из великих сказал, что
лишь истина свободна и свободный человек тот, кто не попирает свобо-
ду другого. Человек истинно свободный, когда он слышит другого, не
испытывает ни желания, ни необходимости в том, чтобы его убеждали
в чьей-то правоте, доказывали ее. Он видит и слышит сам, по своей
воле и по велению своего сердца, и иначе поступить не может. Видимо,
проблема углубления и развития диалога и коммуникации тесно
связана с проблемой внутренней свободы личности, с личностным со-
знанием.
В. С. ШВЫРЕВ; Меня интересует соотношение понятий «диспут» и
«диалог».
А.	П. ОГУРЦОВ: Диспут, по-моему, ритуально формализованный,
рационализированный диалог».
В.	С. ШВЫРЕВ: С другой стороны, наверное, развитие новоевропей-
ского диалога невозможно было без культуры диспута?
А. П. ОГУРЦОВ: Конечно.
Е. Ф. ТАРАСОВ (кандидат филологических наук, Институт языко-
знания АН СССР). Культура, сознание, общение.
В рамках деятельностного подхода сейчас созданы методологические
представления, позволяющие осмыслить взаимосвязь культуры, сознания
и общения. Эти методологические представления, долго и мучительно
складывающиеся в философии, могут быть сгруппированы вокруг кате-
гориальной пары «опредмечивание — распредмечивание», образующей
ядро достаточно устойчивой понятийной парадигмы, включающей такие
понятия, как «родовой человек» с его способностями — сущностными си-
лами, «общественные органы человека», «культурные предметы». В об-
щем виде «работу» этой понятийной парадигмы можно наблюдать в со-
чинениях марксистски ориентированных культурологов и психологов при
описании личности как общественного человека. Личность в этой пара-
дигме рассматривается как природная субстанция, в которой общество
воспроизводит себя, формируя у индивида способности родового челове-
ка; культура, точнее, культурные предметы — средства внегенетической
передачи способностей родового человека от одного поколения людей к
другому; деятельность — это процесс, в котором происходит формирова-
ние способностей родового человека, когда он переводит"их из предмет-
ной формы в деятельностную, распредмечивая культурные предметы;
сознание — совокупность образов и их структур, отражающих реальную
действительность и формирующихся в деятельности, задающей опреде-
ленную (деятельностную) законосообразность сознания.
При таком понимании культурные предметы и деятельность — это
объективные, внешне опредмеченные и деятельностные формы челове-
ческих способностей, обусловливающие субъективную внутреннюю иде-
20
альную форму культуры предметов, то есть образов этих предметов в со-
знании. Если вспомнить мысль Л. С. Выготского, что человеческое об-
щение — это «общение сознаний», то становится очевидно, что диалог
культур — это метафорическое обозначение процесса общения сознаний.
В. Гумбольдту принадлежит мысль, что взаимопонимание возможно
только при определенной общности сознаний, и общение в этом смыс-
ле — процесс указывания коммуникантами при помощи знаков на тож-
дественные фрагменты их сознаний.
Таким- образом, в деятельности формируется первая и основная пред-
посылка знакового общения — сознание и его хотя бы частичная тож-
дественность у коммуникантов. Только при такой общности можно гово-
рить о диалоге культур, понимая этот диалог как диалог сознаний.
Общность сознаний коммуникантов в качестве основной предпосылки
любого общения из-за своей обыденности не всегда становится объектом
анализа, она зачастую ускользает даже от поверхностной рефлексии ис-
следователя.
При анализе диалога культур, понимаемого как процесс общения но-
сителей разных, обычно национальных, культур, осуществляющемся в
форме перевода представлений одной культуры в представления другой,
исследователь сталкивается с фактом, казалось бы, изначальной близости
культур, наличием в них некоторых пересекающихся совокупностей
представлений. Этот феномен в научном анализе схватывается тем, что
представлениям, образам любой культуры приписываются двухфокус-
ность, амбивалентность, диалогичность. Такое понимание действительно
имеет основания, правда, в известной мере различные, и различие это
становится очевидным в зависимости от того, сопоставляем ли мы куль-
туры, относящиеся к одному ареалу или к разным, удаленным друг от
друга. При сравнении национальных культур европейского ареала двух-
фокусность, амбивалентность, открытость для диалога их представлений
и образов основываются на общности, восходящей к эллинско-христиан-
скому ядру в европейской культуре. Диалог культур разных ареалов,
который в наиболее обобщенной форме описывается почти уже баналь-
ным киплинговским афоризмом о невозможности взаимопонимания куль-
тур Запада и Востока, дает уже меньше оснований для утверждения об
открытости для диалога представлений и образов любой культуры. Не
случайно идея герметичности культур в европейской науке ассоцииру-
ется с восточными культурами и сейчас чаще всего с культурой Япо-
нии.
Известно, что многие феномены человеческой психики оказываются
доступными для анализа только при ее патологических нарушениях
(см. работы А. Р. Лурии и его школы) или при ее функционировании в
экстранормальных ситуациях. При анализе общения как общения со-
знаний такой ситуацией является, в частности, общение с внеземными
цивилизациями. Как показала в серии интереснейших работ И. М. Крейн,
основная проблема контакта с внеземными цивилизациями — это проб-
лема общности сознаний землян и представителей иных цивилизаций,
успех этого контакта в конечном итоге зависит от наличия хотя бы
минимальной общности сознаний коммуникантов, на основе которой мо-
жет быть создана более широкая база для знакового общения. Легко
увидеть, что общение с внеземными цивилизациями моделирует диалог
культур: нет другого способа понять партнера по общению &ак через
мое собственное сознание, через мои знания, чужую культуру я могу
познать только через призму собственной культуры, т. е. через представ-
ления и образы моей культуры.
Но при таком познании важны прежде всего этические ограничения,
согласно которым познание чужой культуры через свою собственную не
означает отрицания культуры чужой. На способы этически корректного
познания чужой культуры через призму своей указывали такие разные
21
исследователи, как М. М. Бахтин и Х.-Г. Гадамер. Они настаивали на
том, нто понимание чужого текста, познание чужой культуры в пред-
ставлениях и образах своей культуры не должны вести к утрате ее чуж-
дости и наилучший способ познать чужую культуру — осознать, в чем
ее отличие от своей, понять, в чем ее чуждость. В этом можно усмот-
реть реальный, неметафорический механизм диалога культур.
Проблема связи культуры, сознания, общения в философских штуди-
ях во многом мифологизирована, надежду на прогресс в этой области
следует, вероятно, связывать с философскими работами в рамках деятель-
ностного подхода и с психологическими концепциями, ориентирующими-
ся на деятельностный подход как на методологическую схему.
Сейчас, по-видимому, наиболее детально разработанные психологи-
ческие представления о сознании, уже утилизованные в психолингвисти-
ческих работах по общению, содержатся в теории деятельности
А. Н. Леонтьева. Его концепция так называемых образующих сознания
[(1) чувственная ткань образа воспринимаемого предмета (совокупность
перцептивных данных, получаемых субъектом в результате познаватель-
ной деятельности), (2) смысл этого образа (возникающий как следствие
соотнесения воспринимаемого предмета с целями и мотивами деятельно-
стей субъекта познания), (3) значение (знание, общее для всех носите-
лей данной культуры, при помощи которого смысл означивается, то есть
«пересказывается», переводится в форму знаний, опирающихся на тела
знаков, функционирующих в межсубъектном пространстве и благодаря
этому доступных для наблюдения в отличие от смысла, доступного толь-
ко для интроспекции)], дополненная В. П. Зинченко понятием биодина-
мической ткани предметного действия («обобщенное наименование для
различных характеристик живого и предметного действия»), пожалуй,
самая адекватная психологическая концепция сознания. Если к этой кон-
цепции добавить теоретические представления, объясняющие, как новые
для субъекта образы сознания переводятся в другие, уже освоенные им
образы, то исследователь получает в свое распоряжение вполне адекват-
ные средства анализа процесса общения, которое в форме межкультур-
ного общения описывается как диалог культур. Есть ли сейчас такие
представления? Такие представления содержатся у самого А. Н. Леонтье-
ва в виде утверждения о принципиальной неоднократности рекурсивных
переходов от смысла к значению и от значения к смыслу, в ходе этих
многочисленных означиваний и осмыслений происходит формирование
наиболее обобщенных образов человеческого сознания. Кроме того,
можно считать, что предпосылки для формирования таких представлений
в последние 20 лет созданы в так называемой литературной герменев-
тике, анализирующей понимание текстов художественной литературы.
Основу теоретических построений в литературной,герменевтике образует
известная идея М. М. Бахтина о диалогичности прозаических текстов,
ставшая известной на Западе первоначально в интерпретации Ю. Кри-
стевой. Смысл этой идеи, как известно, состоит в том, что понимание
литератураого текста предполагает знание других предшествующих тек-
стов (претекстов), рефлексы которых содержатся в воспринимаемом тек-
сте. Претексты представляют собой фиксацию процесса вербального фор-
мирования образов и структур сознания, при помощи которых происхо-
дит понимание всех последующих текстов. Смысловое пространство, из
которого черпаются знания для понимания воспринимаемого текста,
простирается от этого текста до претекста, для этого пространства в ли-
тературной герменевтике была введена абстракция, названная интертек-
стом. Аналогично этому смысловое пространство для понимания чужой
культуры, лежащее между двумя культурами, может быть названо ин-
теркультурой. Очевидно, что интеркультура — это любая культура, чаще
всего собственная культура познающего субъекта, взятая в функции
средства познания чужой культуры.
22
Огрубление можно утверждать, что сознание в качестве основы и
первой предпосылки общения, в том числе и межкультурного общения,
создается в деятельности и речевом общении, но первые, начальные об-
разы сознания, как показали работы Ж. Пиаже по сенсомоторному ин-
теллекту и работы И. Л. Соколянского и А. И. Мещерякова по обуче-
нию слепоглухонемых детей, создаются только в предметной дея-
тельности.
Таким образом, очевидно, что теоретические построения, претендую-
щие на адекватное объяснение диалога культур, должны опираться на
деятельностную онтологию и деятельностный подход как на свои онто-
логические и методологические предпосылки.
В паше время наибольшие возможности углубления методологиче-
ских и теоретических представлений о взаимосвязи культуры, сознания
и общения, по всей вероятности, лежат на пути освоения данных пози-
тивных наук, исследующих межкультурное общение и в первую очередь
данных психолингвистики, особенно той ее ветви, которая называется
этнопсихолингвистикой.
Т. П. ГРИГОРЬЕВА: Очень принципиальный вопрос был поднят в
выступлении Е. Ф. Тарасова и высказаны два утверждения, которые, по-
моему, друг с другом не вполне совпадают. Первое состоит в том, что
мы можем понять другую культуру только в терминах и понятиях своей
культуры. Я считаю, что это понимание в принципе невозможно, ибо
нет пи одного понятия восточной философии, которое имело бы свой
аналог в европейской философии.
Во втором с опорой на слова Л. С. Выготского подчеркивается, что
коммуникация есть общность сознаний, общение сознаний. Это совер-
шенно другое дело. Я в жизни наблюдала, когда люди, не знающие
языка, могли понимать друг друга. Если люди стоят на одном уровне
понимания, то проблем, как правило, не бывает, контакт достигается.
В. С. ШВЫРЕВ: Очевидно, эта проблема выражается так: если я
могу что-то сделать своим, то я могу сделать это своим только через
себя. Но очевидно, что это свое может быть многослойно по своим фор-
мам. И поскольку сама семантика многослойна, и есть возможность ка-
кого-то общения.
Т. П. ГРИГОРЬЕВА: Я не закончила мысль, которая с вашей будет
совпадать. Вы говорите о статическом представлении сознания. Значит,
когда вы берете другую культуру, когда вы начинаете понимать, что это
значит, у вас расширяется сознание. И в этом, видимо, главный смысл
диалога культур и диалога людей. Сейчас у вас немцрго синтетическое
представление о сознании, а это тоже процесс.
Е. Ф. ТАРАСОВ: У мепя дополнение. На самом деле, если в одной
культуре существует понятие, которое является эквивалентом другого,
а отсутствие такого эквивалента обычно в языке легко установить — нет
слова и соответственно нет понятия, но, однако, нет никаких препятст-
вий для того, чтобы передать какое-то понятие другой культуры, для
которого нет эквивалента, через совокупность значений. Тут никаких
препятствий нет, но в то же время другого пути опять *нет.
В. С. БИБЛЕР: Часто у нас возникает спор действительно в связи с
необходимостью уточнения понятий. Я думаю, метафоричность понятия
диалога связана со следующим. Вы говорите о том, что я могу понять
иную культуру только в своих собственных понятиях. Расшифруем по-
нятие «мои понятия», если они развиты в контексте культуры и обще-
ния культуры. «Мои понятия» всегда являются двухфокусными — они
2»
уже включают в себя некоторую диалогичпость моих и иных понятий.
Я, вступивший в общение через трагедию греческую, через евангелие,
через трагедию Шекспира с той культурой, воспринимаю ее не просто
как иную, а как свою иную. То есть «мои понятия» это вовсе не фор-
мальные термины. «Мои понятия» всегда двухфокусны, они уже внут-
ренне амбивалентны и диалогичны по своей природе, если мы действи-
тельно будем говорить о речи и языке внешнем, и особенно о речи, до-
веденной до внутренней речи, но выраженной открытым, философским
или поэтическим текстом.
Да, чужую культуру можно понять только в «моих понятиях». Но
«мои понятия» как культурного человека всегда открыты, полифоничны
и диалогичны. И поэтому М. М. Бахтин настаивал, что дело не просто
в навязывании чужой культуре «моих понятий», а в ощущении и пони-
мании иной культуры. Это мое понимание, это мое определение моего
мышления.
Б. А. ПАР АХО НСКИЙ (кандидат философских наук, Институт фило-
софии АН УССР). Коммуникация и культурная среда.
В нашей беседе уже высказывалась мысль о том, что коммуникация,
диалог представляют собой взаимодействие различных сознаний. В ка-
ком смысле сознание одного человека отличается от сознания другого?
В аспекте предметно-чувственной деятельности сознание противостоит
внешнему миру. Отличия в сознании разных людей тогда связаны лишь
с различиями в их знаниях, способах овладения реальностью и т. п.
Значит ли это, что коммуникацию можно свести к передаче знаний от
одного человека к другому, а это, в свою очередь, приводит к уравни-
ванию различных сознаний? Видимо, нет. Это очень упрощенная пози-
ция, в которой не учитываются качественные отличия в организации
того или иного сознания. То, что я знаю, зависит от того, что я могу
знать. А то, что я могу знать, зависит от моего восприятия и обра-
зования, и от моей жизни в определенной культурной среде. Культу-
ра— это своего рода коммуникативно-эпистемическая система, в которой
с самого начала предполагается наличие разных сознаний. Культурная
среда состоит из множества факторов, обеспечивающих взаимодействие
людей, к числу которых принадлежат и системы коммуникативных отно-
шений, каналов коммуникаций, располагающихся на разных уровнях и
ориентирующих сознание в самых различных направлениях. Мы живем
в мире коммуникаций. Наше сознание по своей организации имеет из-
начально коммуникативный характер, а не сводится к структурам дея-
тельности как своей основе. В своем генезисе сознание получало те ка-
налы коммуникации, которые вырабатывались культурой в целом и ко-
торые становились для него способом организации и самоорганизации.
Функции сознания состоят в том, чтобы регулировать и организовы-
вать поведение человека в различных ситуациях. Аналогичные механиз-
мы регулирования поведения наблюдаются и у животных. Нельзя не от-
метить и некоторого сходства социально-коммуникативных систем у че-
ловека и высших животных. Мы избегаем называть такого рода явления
сознанием, поскольку над нами довлеют стереотипы трудовой теории
происхождения сознания и языка, но тогда что это такое? Разумеется,
в мире человека действуют качественно высшие формы регулирования
поведения, связанные с наличием определенной культурной среды. Со-
знательные действия человека построены на том, что некоторые дейст-
вия он может совершать в силу того, что они разрешены, а другие не
может — в силу того, что они запрещены соответствующей культурной
средой. Система разрешений и запретов, задаваемая культурой, и есть
то, что отличает сознание человека от высших животных. Действия по-
следних ограничены природой, тогда как человеку свойственно поступать
согласно определенным коллективно и традиционно вырабатываемым
24
нормам. Если же человек их преступает, он исключается из культурной
и социальной среды, ограничивается в своих действиях и т. д.
Всякое более ИЛИ менее устойчивое сообщество тттодей создает свою
культурную среду и свою нормативно-ценностную систему организации
сознания. Различные сообщества различаются по этническим, социаль-
ным, религиозным, экономическим и другим связям, что проявляется и
в организации различного типа сознания. Можно в то же время принад-
лежать к одному этносу, говорить на одном языке, например, француз-
ском, и иметь различное по своей нормативно-ценностной организации
сознание. Сознание аристократа и сознание мещанина формируются в
разных культурных средах, и их взаимодействие служит созданию мно-
жества непонимания в театре Мольера с неизменным комическим эф-
фектом вплоть до верха нелепости, связанного с ситуацией «мещанин во
дворянстве». Однако в другом контексте противостояния сознаний людей
с различной культурой, характеризуемой предельным напряжением ан-
тикоммуникативных интенций, в ситуации военного конфликта оказы-
вается возможным достижение взаимопонимания. В известной поэме
Киплинга Запад и Восток противостоят друг другу как совершенно
чуждые силы, однако понимание достигается на языке общечеловеческих
ценностей и норм.
Дело в том, что диалог культур — это довольно идеализированная
позиция. В общение между собой вступают люди с различно устроен-
ным сознанием, по-разному оценивающие и осмысливающие реальность,
как того требуют нормы и традиции той культуры, носителями которых
они являются. Различия в культуре и языке могут быть достаточно
серьезными, и тогда формируется ситуация непонимания. Чтобы пони-
мать друг друга, необходимо установление некоего общего консенсуса
относительно того, что разрешено, и того, что запрещено. Развитие ци-
вилизации сопряжено с формированием и развитием общечеловеческого
сознания. Сознание принадлежности к одному роду, этносу, нации и т. д.
есть результат духовного развития, усилий коллективного разума.
В этом смысле даже технический прогресс в средствах коммуникации —
появление газет, радио, телевидения, компьютерной техники и т. д. —
отнюдь не всегда обязательно сопровождается прогрессом в самой ком-
муникации, в организации коммуникативных отношений и формировании
универсальных контекстов взаимопонимания. Любое тиражирование ин-
формации служит усилению или ослаблению каких-либо тенденций в
развитии коммуникативной среды культуры, но это не дает каких-либо
качественных сдвигов ценностно-нормативного ранга.
Конкретные формы общения в социально-культурной среде зависят
как от наличия устойчивой сети каналов коммуникации, так и от орга-
низации самой личности, развития ее Я, ее интенци^ и ориентаций в
мире. В этом смысле каждый новый язык — это открытие для меня но-
вого канала общения. И. С. Кон описывает, например, романтический
канон человека с такой организацией самосознания, для которой харак-
терна ориентация на уход от мира, конфликт с обществом и т. д. Раз-
рыв внешних каналов коммуникации здесь компенсируется наращивани-
ем схем внутренней коммуникации, диалога с собой, рефлексии. Тем
самым может сформироваться достаточно развитый духовный мир инди-
вида, однако для общества такая личность не представляет интереса,
пока она не найдет пути обнаружить себя во внешних коммуникациях.
Это может быть связано также и с изменениями культурной среды. Ве-
ликий писатель делает свои тексты, свой духовный мир местом общения
огромного числа людей. Он создает тем самым новый канал ком-
муникации, связанный с особым миром ценностно-смысловых отно-
шений.
Уход из сферы общения всегда трагичен для индивида, поскольку
это одновременно и его разрыв с собственной культурой, с частью своего
25
сознания. Но зто может быть трагично и для самого общества, так как,
не получая новых форм коммуникации и новых ценностно-нормативных
структур, связанных с развитием духовной жизни, оно вынуждено поль-
зоваться устаревшими формами и структурами: «улица корчится безъ-
языкая, ей нечем кричать и разговаривать». Догматизм приводит к за-
костенению привычных форм общения. Господство тоталитарных идеоло-
гических структур создает доминирующие коммуникативные схемы,
ведущие сверху вниз, и разрушает горизонтальные схемы коммуникации.
Всякая индивидуальная духовная жизнь подавляется в угоду коллектив-
ным формам. Последние могут быть достаточно жизнеспособными в ус-
ловиях, когда необходимо постоянно поддерживать едипство коллектива,
скажем, в условиях непрерывной внешней и внутренней угрозы. Общее
сознание мифологизируется, то есть появляется некоторое общее поле
представлений об идеалах и целях жизни, дающее стереотипы осмысле-
ния реальности. Это может быть память о «золотом веке» или отнесен-
ная в будущее утопия, а иногда и то и другое. Миф служит универсаль-
ным языком культуры. Его коммуникативное действие построено не на
общении или передаче сообщений, но скорее на приобщении к универ-
сальным ценностям идеологии, на определенном отождествлении инди-
видуального Я с неким универсальным символическим Я мифического
сверх-героя. Мне кажется, что независимо от того, какими личностными
качествами обладал Сталин, был жесток и груб или, напротив, мягок и
добр, он все равно получил бы свой символический статус «вождя на-
родов», поскольку миф создавался и так или иначе принимался боль-
шинством. Те, кто стоял вне этой системы мифа, изгонялись вначале из
системы коммуникации, из этой идеологизированной культурной среды,
а затем и вовсе уничтожались. На месте Сталина мог быть кто-либо
другой, но миф бы все равно оставался.
Мифологическое сознание держится на том, что моделируемую ре-
альность оно представляет в качестве подлинной реальности, в качестве
сущности происходящих в жизни общества событий и процессов. Истина
привносится извне, а не извлекается из жизни путем ее изучения. Чело-
веку эта реальность представляется чем-то более высокоорганизованным,
нежели его полная бед и случайностей жизнь. Молитва — форма комму-
никации, обращающая человека к этой высшей реальности, с тем чтобы
этот иллюзорный порядок снизошел и в его собственную жизнь. Обретя
видимость смысла, жизнь получает некоторый импульс к продолжению.
Молитва служит достижению психологической устойчивости человека,
хотя и достаточно эфемерной. Аналогичного рода коммуникативные
отношения возникают вообще при апелляции к силам, от которых, как
представляется, зависит порядок в мире. Административно-бюрократиче-
ская система создает иллюзию, что порядок зависит от нее, от высшего
начальства, хотя на деле от нее зависит создание максимального хаоса,
где она и начинает себя чувствовать как рыба в воде. Этот хаос дости-
гается противоречивыми инструкциями, разрушающими естественный
порядок жизни.
Всеобщим мифологизированным структурам коммуникации могут
противостоять достаточно развитые коммуникативные схемы, ориенти-
рованные преимущественно в горизонтальных направлениях. На это, как
думается, и направлена политика демократии и гласности, стержнем ко-
торой становится максимально свободный обмен информацией на уровне
самих индивидов при условии достижения высокой культуры самого об-
щения. Это относится и к преобразованию самой культурной среды.
В современной ситуации по-прежнему еще довлеет коммуникативный
стереотип, по которому основным источником информации выступает
«центр», откуда сообщения доводятся до «периферии». На местах, впро-
чем, складываются свои «центры» культуры и информационного господ-
ства. Здесь есть свои проблемы. Идеал же состоит в том, чтобы по-
26
строить коммуникативные отношения по типу диалоговых, то есть с пре-
зумпцией непременного равенства участников.
Я согласен с теми, кто определяет диалог как такого рода коммуни-
кативный процесс, в котором происходит взаимодействие качественно
различных интеллектуально-ценностных позиций. Иначе говоря, должно
быть две «логики», сориентированные к одной предметности. Диалог —
это выяснение ценностных и смысловых позиций друг друга. Встать на
позицию другого — это вовсе не значит отречься от своих убеждений и
принципов. Это было бы в духе тоталитарного мышления. Между тем
даже наука не считает, что истинные утверждения могут быть в единст-
венном модусе. Речь может идти о формировании некоторого уровня
взаимных соглашений, базиса несомненности и определении каких-
либо различающихся путей продвижения к общим целям. Важно то, что
диалог — это особая организация коммуникативных отношений, предпо-
лагающая равенство сторон в том, что касается осмысления фактов и
оценки информации.
От редакции. Интенсивное общественное развитие, тесно связанная с ним ди-
намика познавательных процессов закономерно вовлекают в сферу исследователь-
ского внимания человечества новые проблемы. В настоящее время перед человечест-
вом, разделенным на системы с различным социально-политическим строем, на госу-
дарства, расы, нации, этнические группы, все более настоятельной становится проб-
лема перехода от непримиримой конфронтации к осознанию своего единства перед
лицом природы и космоса. Но осознание этого единства и выработка совместных
действий по обеспечению выживания человечества в сложной экологической и со-
циально-политической обстановке не могут происходить вне развития диалога и ком-
муникативных процессов, составляющих одну из отличительных, родовых характе-
ристик человека. Поэтому интерес к исследованию и обсуждению вопросов природы
коммуникативных процессов, диалога как важной формы их проявления и развития,
понимания как ожидаемого результата их реализации постоянно возрастает.
Мысль о том, что диалог является исходной формой западноевропейской фи-
лософии, получила достаточно широкое распространение в современной литературе,
И действительно, трудно представить себе развитие философии вне диалогов Сокра-
та и Платона, катехизисов и диспутов средневековья, диалогических текстов Возрож-
дения и эпохи Просвещения.
Но диалог способствовал не только становлению, распространению и углубле-
нию философской мысли. Фактически он проявлялся во всех областях человеческой
культуры, притом настолько разносторонне, всепроникающе, что это не могло не
породить представлений о его глобальном и универсальном характере, особенно в
области человеческих отношений. В свою очередь, осознание глобального и универ-
сального характера диалога делает его уже не только формой, средством развития
философии, но и объектом собственно философской рефлексии, вводит его в ее ткань,
позволяет думать, что диалогичность является одной из существеннейших особен-
ностей сознания.
Это побуждает во многом пересматривать традиционную философско-мировоз-
зренческую проблематику, по-новому ставить вопросы о единстве и множественности
народов и культур, о взаимоотношениях между ними, о преемственности традиций и
поколений, о монолитности научного и философского познаЛия и методологии, об аб-
солютной истине и т. д.
На социально-культурном уровне диалог заявляет о себе как форма коммуни-
кации, человеческого общения — одной из глобальных проблем современности.
Историческая динамика взаимоотношений между социально-политическими система-
ми, классами, нациями, народами поставила человечество на грань самоуничтожения.
Осознание этого обстятелъства побуждает к поиску такой формы взаимоотношений
между людьми, которая учитывала бы интересы всех живущих и будущих поколений.
А это требует установления отношений открытости, взаимопонимания, доброжела-
тельности, которые могут быть достигнуты только в рамках широкого диалога.
Актуальность исследования природы и сущности диалога, возможностей и перс-
пектив его развития и практического применения очевидна. В этой связи нам пред-
ставляется весьма нужной дискуссия на «круглом столе», предложенная вниманию
читателей. Разумеется, она не может претендовать на полноту освещения проблемы,
но открывает пути для ее дальнейшей, более глубокой разработки.
От редакции. Публикуя статью И. А. Симония, редакция обращает внимание на
дискуссионный характер ряда ее положений. Вместе с тем редакция считает, что
попытки автора глубже осмыслить некоторые ключевые вопросы избранной темы
привлекут внимание читателей и могут быть полезными при обсуждении современ-
ных проблем диалектики социализма, таких, как: сущностные характеристики со-
циализма, его потенции, способность к радикальному самообновлению (на основе по-
следовательной самокритики); пути и способы разрешения противоречий, которые
сдерживают эти возможности, их реализацию, деформируют конкретные формы осу-
ществления перестройки; закономерности качественного обновления социализма в
условиях современного мирового развития и специфические формы их проявления
в различных странах; становление социализма в качестве конструктивного элемента
формирования нового мирового порядка во взаимосвязанном мире на базе общече-
ловеческого интереса, и др.
Редакция, предлагает также вниманию читателей статью С. Коэна «Большевизм
и сталинизм», которая может быть полезна для уяснения сути дискуссий о .соотно-
шении этих идейных течений в истории нашей страны.
Сталинизм против социализма
Н. А. СИМОНИЯ
Сегодня все согласны: нужно больше социализма. Но ведь это озна-
чает, что пока его еще недостает. Сколько и чего именно не хватает?
В какой мере кооперация, аренда или индивидуальный труд являются
структурными компонентами новой формации, а в какой — объективно
неизбежными остатками старой? Можно ли ленинское положение о
«строе цивилизованных кооператоров» рассматривать в качестве исход-
ного принципа теории социализма (как это пытаются делать сегодня
многие) или это принципиально новое теоретическое осмысление пере-
хода к социализму в условиях отсталой крестьяйской страны? Как быть
с диаметрально противоположными оценками кооперации, аренды или
индивидуального труда в нашем обществе, когда одни рассматривают эти
явления как чистую спекуляцию и злоупотребления, а другие столь же
решительно отождествляют их с социализмом? По всем этим вопросам
споры, к сожалению, нередко еще ведутся на уровне эмоциональных
всплесков, доказательств от единичных фактов, умозрительных предпо-
ложений о возможном возобладании положительных тенденций в разви-
тии, скажем, кооперации или индивидуального труда над негативными,
если только «оставить их в покое», не вмешиваться и т.’ д. Вот для того,
чтобы разобраться в этих и многих других дискутируемых сегодня про-
блемах, и необходимо внести ясность в то, что именно исказил Сталин
в общетеоретических взглядах Маркса, Энгельса и Ленина по вопросу о
переходе от капитализма к коммунизму.
Существует и другая, альтернативная позиция, когда исследование
идет не но пути последовательного разграничения марксизма-ленинизма
28
и его извращения Сталиным, а, напротив, предпринимаются попытки
доказать, что Сталин якобы придерживался тех же принципов, что и
классики марксизма-ленинизма, и что поэтому сами эти принципы,
т. е. основы их учения о социализме, нуждаются сегодня в пересмотре.
Тем самым, во-первых, вольно или невольно Сталин реабилитпруется и
поднимается до высот этих общепризнанных гениев. А во-вторых, возни-
кают опасения за судьбы подлинно марксистского наследия, которое еще
не успело как следует освободиться от сталинских деформаций и извра-
щений, но уже оказалось перед угрозой растворения в нарастающем по-
токе критики сталинизма.
- * *
*
Уровень развития наших знаний о социализме сегодня во многом за-
висит от преодоления таких укоренившихся со времен Сталина стерео-
типов, как ставшее уже традиционным смешение переходного к социа-
лизму периода с собственно социализмом; игнорирование специфики рус-
ской революции (в том числе отличия нашего переходного периода от
«классического варианта», предполагавшегося теорией марксизма-лени-
низма); игнорирование объективной логики перехода от капитализма к
социализму в период до и после политической революции даже в клас-
сическом (общетеоретическом) варианте; фактическое отрицание естест-
венноисторичности процесса смены формаций при переходе к комму-
низму.
Прежде всего Сталин не принял марксистско-ленинской концепции
о естественноисторическом характере процессов формационного развития
в той ее части, которая касается социалистической революции и комму-
низма. Как известно, он объявил, что пролетарская революция начина-
ется «при отсутствии, или почти при отсутствии готовых форм социалис-"
тического уклада» ’. Это «почти» полностью исчезло в дальнейшем и у
самого Сталина1 2, и в первом послевоенном учебнике политэкономии
1954 г., где уже говорится о полном отсутствии до политической рево-
люции каких-либо готовых форм или элементов для социалистического
базиса.
Между тем К. Маркс логически вывел и обосновал в ходе экономи-
ческого анализа капиталистической формации неизбежность возникнове-
ния структурных компонентов нового строя из старого. Еще в «Эконо-
мических рукописях 1857—1859 годов» он говорит о формировании в
недрах буржуазного общества «производственных отношений» и «отно-
шений общения», которые «представляют собой одновременно мины для
взрыва этого строя. Если бы в этом обществе, как оно есть,— писал он,—
не имелись налицо в скрытом виде материальные условия производства
и соответствующие им отношения общения, необходимые для бесклассо-
вого общества, то все попытки взрыва были бы донкихотством...» 3.
В «Капитале» Маркс прямо уже делает вывод о том, что имманентные
законы самого капиталистического производства ведут к возникновению
на его заключительной фазе нового способа производства. «Монополия
капитала становится оковами того способа производства, который вырос
при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществле-
ние труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимы-
ми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капи-
1 Сталин И. В. Соч„ т. 8, с. 2.
2 См.: Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР М 1952
с. 18.
’Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. 1, с. 102-103.	*
2S
талистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприиру-
ют» Относительно подобного диалектического подхода Маркса к
эволюции капитализма В. И. Ленин сделал следующее характерное за-
мечание: «У Маркса нет и капельки утопизма в том смысле, чтобы он
сочинял, сфантазировал «новое» обществ©. Нет, он изучает, как естест-
венноисторический процесс, рождение нового общества и з старого,
переходные формы от второго к первому» 4 5 *.
Конечно, Марксу не довелось наблюдать достаточно полного выраже-
ния монополистических тенденций капитализма, и, судя по всему, эта
фаза представлялась ему сравнительно кратковременной. Ф. Энгельс в
середине 1891 г. уже вплотную подошел к мысли о более четком раз-
граничении частнохозяйственной и монополистической фаз капитализма.
В своей критике проекта программы германской социал-демократии он,
в частности, замечает: «Капиталистическое производство, ведущееся
акционерными обществами, это уже больше не частное производство,
а производство в интересах многих объединившихся лиц. Если мы от
акционерных обществ переходим к трестам, которые подчиняют себе и
монополизируют целые отрасли промышленности, то тут прекращается
не только частное производство, но и отсутствие планомерности»*. Ле-
нин в своем известном труде по империализму рассматривал монополи-
зацию уже как характеристику особой стадии капитализма, фазы уми-
рания этой формации. Но ленинское понимание «умирания капитализма»
имело глубокий философский смысл диалектически противоречивого про-
цесса зарождения элементов нового общества в старом, а не крайне
упрощенного со времен Сталина представления о дряхлении и скорой
физической гибели империалистического капитализма. Ленин совершенно
недвусмысленно разъяснил свое понимание переходного или умирающе-
го капитализма: «Но капитализм стал капиталистическим империализмом
лишь на определенной, очень высокой ступени своего развития, когда
некоторые основные свойства капитализма стали превращаться в свою
противоположность, когда по всей линии сложились и обнаружились
черты переходной эпохи от капитализма к более высокому общественно-
экономическому укладу. Экономически основное в этом процессе есть
смена капиталистической свободной конкуренции капиталистическими
монополиями». «Монополия есть переход от капитализма к более высо-
кому строю» 7.
Даже из этих немногих высказываний классиков марксизма-лениниз-
ма очевидпо, что именно на третьей, заключительной фазе капитализма
происходит зарождение нового уклада будущего общественного строя;
что социально-экономическую сущность этого уклада составляют моно-
полистические и, добавим, государственно-монополистические структу-
ры; что в рамках этого уклада (а не всего народнохозяйственного орга-
низма, так как монополистический уклад — всего лишь «надстройка»
над частнохозяйственным капитализмом) существуют непосредственно
общественный труд и на его базе планомерность производственного про-
цесса. Если исходить из всего этого, то в России к 1917 г. действительно
не было или «почти не было» готового базиса (уклада) социализма.
Даже те немногие ростки монополизации, которые начали было возникать
при непосредственном участии западноевропейского капитала и госу-
дарственной бюрократии, были сметены волной Октябрьской революции.
Сталин же возвел наш конкретный опыт во всеобщий эталон и таким
образом отказался от марксистского тезиса о естественноисторическом
возникновении социализма из капитализма. С тех самых пор утвердился
в наших общественных науках сталинский тезис о том, что. При капита-
4 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 772 - 773.
5 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 33, с. 48.
’Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 234.
7 Л е н и н В. И. Поля. собр. соч., т. 27, с. 385, 386.
30
лизме в лучшем случае возникают материально-технические предпосылки
социализма. И это вопреки тому, что в широко изучавшемся труде Ле-
нина «Империализм, как высшая стадия капитализма» тщательно разъ-
яснялось, что речь все же идет о новых производственных отношениях,
а не просто «случайных переплетениях» частных капиталов и интересов:
«Но то, что лежит в подкладке этого переплетения,— то, что составляет
основу его, есть изменяющиеся общественные отношения производства».
Уточнив далее, что речь идет о точном учете массовых данных, о пла-
номерном производстве и распределении, централизованном управлении
хозяйственными и распределительными процессами, Ленин делает затем
вывод: «... Становится очевидным, что перед нами налицо обобществле-
ние производства, а вовсе не простое «переплетение»; — что частнохо-
зяйственные и частнособственнические отношения составляют оболочку,
которая уже не соответствует содержанию... » 8.
Сталину необходимо было отрицание тезиса о подготовке капитализ-
мом базисных структур будущей формации не только в плане доказатель-
ства правомерности Октябрьской революции в одной из наиболее отста-
лых стран Европы, но и для того, чтобы вслед за тем приписать
политической революции, созданной ею власти и прежде всего себе, как
ее высшему выражению, способность в одночасье создать новые произ-
водственные отношения, т. е. то, что, согласно марксизму, носит объектив-
ный, не зависящий непосредственно от субъективной воли кого бы то ни
было характер. Чтобы достичь цели, Сталин прибегал к очень простому
приему: он ввел в определение производственных отношений в качестве
главного их компонента юридические отношения собственности и тем
«подчинил» их субъективной воле. Теперь уже можно было объявить, что
политическая (пролетарская) власть в России ввела социалистические
производственные отношения путем простого акта национализации.
8 Т а м ж е, с. 425.
Здесь необходимо сделать одно важное отступление. Тезис о том, что монопо-
лия — готовый базис для социализма, встречает определенное неприятие даже у
последовательных критиков сталинизма. Психологически эту аллергию на термин
«монополия» можно понять. Наша государственная (точнее ведомственная) монопо-
лия на управление народным хозяйством принесла столько вреда, что уже само
упоминание этого термина вызывает нередко негативную реакцию. При этом ссы-
лаются на слова Ленина о том, что всякая монополия «порождает неизбежно
стремление к застою и загниванию» (там ж е, с. 397). Однако, проанализировав далее
целый ряд фактов общественного развития, он предупреждает: «Было бы ошибкой
думать, что эта тенденция к загниванию исключает быстрый рост капитализма»,
и делает общий вывод о том, что в «целом капитализм неизмеримо быстрее, чем
прежде, растет...» (там же, с. 422).
Ленин не упрощает монополизации капитализма, а рассматривает ее как слож-
ное, противоречивое явление. Для него очень важен и тот аспект монополизации
(его почему-то начисто упускают некоторые из современных критиков этого явле-
ния), что монополия вырастает из «концентрации производства на очень высокой
ступени ее развития», что ее появление означало «гигантский прогресс обобществле-
ния производства. В частности обобществляется и прогресс технических изобретений
и усовершенствований» (там ж е, с. 421, 320). Поэтому вряд ли можно считать
случайным совпадение по времени процессов монополизации капитализма и раз-
вертывания научно-технической революции.
И, наконец, необходимо отметить, что, как показывает весь исторический опыт,
стремление к монополизации в странах капитализма неизменно встречало мощное
противодействие различных факторов - внутренних и внешних, объективных и
субъективных. Поэтому и у нас возникновению «социалистических монополий»,
т. е. хозяйственных объединений, должны сопутствовать, с одной стороны, освобож-
дение их от ведомственной монополии, с другой - недопущение чрезмерного моно-
полизма самих этих объединений. В этом видится одна из центральных функций
государства в процессе формирования нового социалистического уклада. При этом,
как показал опыт Японии или США, становлепие непосредственно обобществлен-
ного труда в этом новом укладе совершенно необязательно должно сопровож-
даться жесткой централизацией в его рамках административного управления. Но
это возможно, разумеется, только при достаточно высоком уровне культуры про-
изводства и взаимоотношений между партнерами по бизнесу.
На самом деле, как известно, К. Маркс четко различал экономические
и юридические отношения собственности. В развитом, органически цело-
стном общественно-производственном организме эти отношения по своему
характеру, по-видимому, близки к совпадению. Однако только на этом
основании их все же нельзя отождествлять, так как абсолютно «чистых»
обществ не бывает и некоторые различия все же сохраняются. Ну а в
переходные периоды (и особенно в условиях стран вторичной модели
«догоняющего» общественного развития) между экономическими и юриди-
ческими отношениями собственности, как правило, наблюдаются серьез-
ные расхождения и даже противоречия. В этих условиях политическая
власть может лишь содействовать возникновению новых производствен-
ных отношений, а не создавать их. Она может, например, создать такой
специфический механизм хозяйствования, который будет стимулировать
ускоренное формирование качественно новых производительных сил и
соответствующих им производственных отношений. Еще Г. В. Плеханов
предостерегал: «... Перемена собственника не означает еще перемены в
организации производства. Вопрос об экспроприации приведет к вопросу
об эксплуатации конфискованных имуществ» ’.
Согласно же Сталину получалось, что новые производственные отно-
шения могут быть созданы без соответствующих им производительных
сил, т. е. без того, что является и субъектом и материальной основой
этих отношений. Этот сталинский тезис до сих пор встречается в наших
общественнонаучных публикациях. Так, по сути его воспроизвели Г. Бор-
дюгов и В. Козлов на страницах «Правдинских пятниц». По их мнению,
в годы первой пятилетки с помощью административно-командной систе-
мы была создана «особая форма производственных отношений. Создана
до того, как для этого сложились необходимые материально-технические
предпосылки» 9 10 11.
Между тем, говоря об обусловленности шагов к социализму «уровнем
техники и культуры», Ленин пояснял: «крупное машинное хозяйство
нельзя «ввести» в земледелии крестьян, его нельзя отменить в сахарном
производстве...» ". Иными словами, раз сельскохозяйственное производ-
ство базируется на индивидуальной крестьянской производительной силе,
оно не может функционировать на тех же основаниях и в рамках тех
же производственных отношений, что и крупное машинное производство.
Чтобы это стало возможным, необходимо качественное повышение уровня
производительной силы, ее обобществление. Сахарное производство и
названное Лениным ранее нефтяное дело в России были, по его мнению,
примерами как раз такого обобществления или экономической централи-
зации, которая была осуществлена «предшествующим развитием капита-
лизма в гигантских размерах». Отсюда и вывод: «Национализация неф-
тяной промышленности возможна сразу и обязательна для революционно-
демократического государства...» 12. Смысл этих высказываний, казалось
бы, ясен, но авторы рассматриваемой статьи утверждают все же, что
осуществленная Сталиным принудительная коллективизация — без пред-
варительного, добровольного и поэтапного экономического обобществле-
ния крестьянского труда — означала «введение» прогрессивных производ-
ственных отношений, что «с помощью происшедших в результате коллек-
тивизации базисных изменений началось «подтягивание» материальной
базы до уровня измененных производственных отношений не только в
городе, но и в деревне».
На самом деле аграрный строй, который возник в результате сталин-
ской коллективизации, был даже более низким по своему формационно-
9 Плеханов Г. В. Избр. филос. произв., т. 1. М., 1956, с. 323.
10 «Правда», 30.IX.1988.
11 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 34, с. 192.
12 Т а м ж е, с. 169.
32
му уровню, чем индивидуальное товарное крестьянское производство.
Правда, сам Сталин оценивал этот уровень иначе. Прекрасно сознавая,
что для массового превращения колхозов в действительно крупные (в
политэкономическом смысле слова) современные хозяйства нет ни техни-
ки, ни квалифицированных людских ресурсов и что поэтому его тезис о
быстром преодолении хозяйственной разнотипности города и деревни мо-
жет повиснуть в воздухе, он сделал очередной «вклад» в марксистскую
теорию, приравняв к «крупным хозяйственным единицам» уровень про-
изводства («мануфактурный» в его представлении) в колхозах, создавае-
мых им в районах сплошной коллективизации13. Но даже если б эти
колхозы можно было рассматривать на уровне мануфактурного производ-
ства, то и тогда, очевидно, их нельзя было бы отождествлять с полит-
экономической точки зрения с крупным производством, однотипным фаб-
ричному производству в городах. Дело, однако, еще и в том, что эти
сталинские колхозы не могли рассматриваться даже на уровне капита-
листической мануфактуры. В лучшем случае это были своеобразные «ка-
зенные мануфактуры», базировавшиеся на регенерированных элементах
«азиатского способа производства» — того самого, реставрации которого
на почве национализации земли так опасался Г. В. Плеханов в своем
споре с В. И. Лениным в начале века.
В результате сплошной коллективизации разнотипность хозяйственных
единиц города и деревни устранялась лишь на уровне административно-
бюрократического управления. Собственно, Сталин только этого и доби-
вался в то время. Создание колхозов интересовало его лишь под углом
зрения обретения устойчивого механизма внеэкономического изъятия
максимально возможного количества продуктов у сельского производи-
теля. И когда он заверял в одной из своих речей, что вопрос о «ножни-
цах» цен «должен быть поставлен теперь по-новому», что «если колхоз-
ное движение будет расти нынешним темпом, «ножницы» будут уничто-
жены в ближайшее время» 14, то он не грешил против истины. В усло-
виях создаваемого им типа хозяйств для такого атрибута рыночных
отношений развивающегося общества, как «ножницы цен», просто не
оставалось места.
К сожалению, смешение субъективных и объективных моментов фор-
мационного развития наблюдается и в ходе осмысления и реализации
задач перестройки. Весьма часто можно услышать или прочесть утверж-
дение о замене старых производственных отношений новыми, якобы
происходящей в результате издания нового закона или постановления.
Тем самым допускается отождествление механизма хозяйствования и
управления (субъективный момент) с реальными производственными от-
ношениями (базисом). Грань здесь может быть тонкой, но существенной.
Выработка нового механизма хозяйствования и управления может в ко-
нечном итоге привести к возникновению новых производственных отноше-
ний, но сама по себе означает лишь создание предпосылок для этого.
Новый хозяйственный механизм открывает простор для качественной
трансформации производительных сил и возникновения по мере этого
новых производственных отношений. Если же ограничиться выработкой
нового механизма хозяйствования, его декретированием, но оставить про-
изводительные силы в старом качественном состоянии, то и новые произ-
водственные отношения не возникнут. В этом одна из главных (но не
единственных) причин, по-моему, недостаточной эффективности «Закона
о предприятии» и некоторых других постановлений, принятых на началь-
ных этапах перестройки.
13 См.: Сталин И. В. Соч., т. 12, с. 150, 152,
“Там же, с- 160.
38
• *
•
В последнее время в дискуссиях часто поднимают вопрос: что же та-
кав социализм? Некоторые авторы пытаются убедить читателя, будто
Ленин в результате нэпа пересмотрел свои взгляды на социализм, в ча-
стности, такое его определение: «...Социализм есть не что иное, как го-
сударственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего
народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией» 15.
Так, Г. Бордюгов и В. Козлов, а также В. Шейнис 16 17 полагают, что Ле-
нин заменил идею ГМК как базиса социвмюль-й. wa	социализ-
— ,.глу1й хгавилтхао-ва-аных кооператоров». Более того, эти авторы до-
пускают, на мой взгляд, серьезный методологический просчет, отождеств-
ляя ГМК с государственной монополией, да еще невольно создавая ви-
димость того, что и Ленин грещил этим. Это наглядно видно из следую-
щего высказывания: «Справедливо считают, что Сталин (к сожалению,
не только он) огрубил, «выпрямил» задачи социалистического строитель-
ства и поставил знак равенства между процессом широкого обобществле-
ния (строй цивилизованных кооператоров) и огосударствлением (госу-
дарственная монополия, обращенная на пользу народа)» ”. (Нетрудно
заметить, как на место ленинского «государственно-капиталистическая
монополия, обращенная на пользу народа» авторы подставили просто
государственную монополию).
Но, во-первых, Ленин никогда нЧ пересматривал и не отказывался от
идеи о том, что «государственно-монополистический капитализм есть пол-
нейшая материальная подготовка социализма, есть преддверие
его, есть та ступенька исторической лестницы, между которой (ступень-
кой) и ступенькой, называемой социализмом, никаких промежуточных
ступеней нет» 18 19. И это не случайно. Ведь этот взгляд соответствовал
марксистскому пониманию социализма как первой фазы коммунистиче-
ской формации, естественноисторически вырастающей из капитализма.
Однако после горького опыта «военного коммунизма», навязанного логи-
кой внутренней и международной военно-политической борьбы, Ленин
пришел к твердому убеждению о том, что «экономическая подготовка
социалистического хозяйства» в России того времени «прямым путем»
была невозможна. Поэтому, отнюдь не отказываясь от идеи использова-
ния госкапитализма (а не просто государственной монополии!), он кон-
статировал: «Мы принуждены были сделать это окольными путями. Го-
сударственный капитализм, как мы его установили у нас, является
своеобразным государственным капитализмом» 1в. Это было сказано в
ноябре 1922 г. в речи на IV конгрессе Коммунистического Интернацио-
нала. А чуть позднее, в декабре 1922 г., в конспекте речи на X Всерос-
сийском съезде Советов на вопрос «как (NB) подойти к социализму?»
Ленин ответит: «Не иначе как через нэп» го. И вот всего лишь через
пять лет после этого Сталин взял и повернул все же на «прямой путь»,
губительный и невозможный, с точки зрения Ленина.
В статье же «О кооперации», из которой авторы взяли положение о
«строе цивилизованных кооператоров», Ленин пересматривает не обще-
исторические взгляды на социализм, а свой взгляд на возможность пере-
хода к социализму в условиях отсталой крестьянской России. Об этом
говорит все содержание этой статьи. Нельзя забывать также, что и эта
15 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 34, с. 192,.
18 См.: Шейнис В. Капитализм, социализм и экономический механизм совре-
менного производства,- «МЭМО», 1988, № 9, с. 22.
17 «Правда», 30.IX.1988.
18 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 34, с. 193.
19 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 45, с. 289,
“Там ж е, с, 440.
3$.
и продиктованная вслед за ней другая статья — «О нашей революции» —
пронизаны стремлением Ленина обосновать правомерность и возможность
политического и социального переворота в «недостаточно культурной
стране». Кооперация и должна была сыграть роль одного из главных
средств преодоления той специфической для политического переворота в
России трудности, которая заключалась, по выражению Ленина, в том,
что «мы начали не с того конца» 31 (т. е. политический переворот на-
чался до возникновения необходимой для социализма «известной мате-
риальной базы»). Все это говорит о том, что ленинские высказывания
конца 1922 — начала 1923 годов не дают нам никаких оснований для пе-
ресмотра общего марксистского взгляда на социализм, исходя из специ-
фики революционного процесса в нашей-стране.
Во-вторых, и в упомянутой статье «О кооперации» сама кооперация
рассматривается Лениным как один иэьструктурных элементов перехода
к социализму — наиболее массовидных и решающих с точки зрения под-
вода к социализму количественно преобладающего класса. Ленин рас-
сматривает вопрос о кооперации в рамках концепции «особого госкапи-
тализма», составляющей центральное звено нэпа. Сталин полностью
исказил ленинские взгляды и на кооперацию и на нэп. Он просто отсек
первую часть статьи Ленина, в которой он излагал эти взгляды, а из
второй (додиктованной на другой день) части Сталин взял оторванные
от контекста и урезанные цитаты. К сожалению, и авторы рассматрива-
емой здесь статьи проигнорировали ленинскую концепцию «особого гос-
капитализма». В противном случае им не пришлось бы строить предпо-
ложения насчет того, что именно имел в виду Ленин под кооперацией в
начале 20-х годов.
В-третьих, сводя вопрос о «широком обобществлении» к кооперации и
противопоставляя его «огосударствлению» или «государственной монопо-
лии», авторы смазали марксово понимание процесса обобществления про-
изводства, составлявшего суть материальной подготовки социализма капи-
тализмом. В предшествующие десятилетия в трактовку этой проблемы
было внесено немало путаницы, так что есть необходимость остановиться
на ней несколько подробнее.
Со времен Сталина наши общественные науки грешили отождествле-
нием юридического обобществления средств производства с их реальным
экономическим обобществлением. К примеру, в изданном в 1979 г. слова-
ре «Политическая экономия» 21 22 автор статьи о социалистической нацио-
нализации, повторив сталинский прием отождествления юридических от-
ношений собственности с производственными отношениями («Превраще-
ние основных средств производства в собственность парода означает ут-
верждение социалистических производственных отношений, подчиняет
развитие производства интересам всего общества»), констатирует
дальше: «Вместе с тем социалистическая национализация является лишь
началом социалистического обобществления производства. После победы
революции, как подчеркивал В. И. Ленин, пролетариату предстоит решить
задачу обобществления производства на деле. Это означает подчинение
деятельности предприятий интересам всего общества, планомерное управ-
ление производством на основе совместных общественных средств произ-
водства. Обобществить производство на деле — это значит овладеть ис-
кусством управления народным хозяйством в масштабе всей страны,
организовать учет производственных затрат, распределение созданной
продукции, контроль за использованием ресурсов и т. п.» 23. •
21 Т а м же, с. 377.
22 Выбор данного издания совершенно произволен, так как речь идет не о
присущих именно ему недостатках, а о методологических просчетах самой пауки,
нашедших в нем лишь свое лапидарное отражение.
23 «Политическая экономин». Словарь. М., 1979, с. 234, 235.	• ,ч_
Процитированные отрывки демонстрируют нам большинство пороков
сталинской трактовки теории социализма, без избавления от которых мы
не продвинемся сколько-нибудь существенно в марксистско-ленинском
понимании формационного развития.
Прежде всего Ленин никогда не отождествлял национализацию с ре-
альным экономическим обобществлением. Весь пафос его брошюры «О «ле-
вом» ребячестве и о мелкобуржуазности» направлен против такого под-
хода, и именно с этим логически связан следующий вывод: «...Выражение
социалистическая Советская республика означает решимость Советской
власти осуществить переход к социализму, а вовсе не признание новых
экономических порядков социалистическими» “.
Далее, подменено содержание понятия «обобществление производства»,
которое рассматривалось Марксом как исторический процесс возрастания
общественного характера производительных сил в результате их качест-
венной эволюции и соответствующего расширения масштабов непосредст-
венно общественного труда (производственные отношения) внутри каче-
ственно видоизменяющихся хозяйственных единиц. Вместо этого автор
отождествляет обобществление производства с искусством управления хо-
зяйством, организации учета, распределения, контроля.
И, наконец, «планомерное управление производством». Так управлять
можно только планомерно функционирующим, т. е. уже экономически
обобществленным производством. Таким производством, которое создает-
ся капитализмом на заключительной фазе его развития в рамках хозяй-
ственных организмов монополистического типа, т. е. производством, бази-
рующимся, с одной стороны, на непосредственно обобществленном труде,
с другой — на автоматике, компьютеризации, роботизации, информатике
и т. п. достижениях НТР (задачи, которые мы только сейчас пытаемся
решать, преодолевая сопротивление административно-бюрократической
системы). Тем же производством можно было управлять планово, но не
планомерно. Многоукладная разношерстность хозяйственных структур
российского общественно-пррцздрдстлениого организма просто исключала
какую-либо планомерность. Именно поэтому Ленин выдвинул концепцию
«особого госкапитализма» как средства ускоренной концентрации и цен-
трализации производства, его реального обобществления. Сталин же,
наоборот, этому единственно реальному пути к подлинному социализму
противопоставил «юридическую национализацию», или огосударствление
всех обломков разрушенных укладов и экстенсивную модель индустриа-
лизации. Огосударствление экономики отнюдь не устранило неоднород-
ности структурных компонентов общественно-производственного организ-
ма страны. Нет ничего удивительного поэтому, что провозглашаемые в
наших научных публикациях, учебниках и справочных изданиях «пре-
имущества социалистического обобществления» в конкретной практике
сосуществования и состязания с развитым капитализмом до сих пор ни-
как не реализуются.
Отвергнув ленинскую идею ГМК как «полнейшей материальной под-
готовки социализма», Сталин устранил тем самым и объективный крите-
рий зрелости социализма. Ведь признание такого критерия не позволило
бы ему сделать во второй половине 30-х годов вывода о построении социа-
лизма в основном. Даже если абстрагироваться от катастрофического по-
ложения в сельском хозяйстве, если не брать мелкую и среднюю промыш-
ленность, а сравнивать только крупную промышленность и только самую
модернизированную ее часть, то и в этом случае Советская Россия не
могла достичь тогда (да, к сожалению, не может и сейчас) высокораз-
витые капиталистические страны ни по качеству, ни по уровню про-
изводительных сил (главная составная производительных сил — это ведь
люди, обладающие знаниями, производственным опытом и т. п.). В со-
“ Л евин В. И. Поли. собр. соч., т. 36, с. 295.
36
циальной сфере равенство оказалось подмененным уравнительностью,
а работник отчужден от своего труда и распоряжения его плодами.
О смысле и результатах такой «великой победы» Сталина, как сплош-
ная коллективизация, было сказано уже достаточно, общим ее результа-
том были ликвидация производительного работника на селе и прочное
положение нашей страны в качестве импортера зерна и продовольствия.
Однако «вклад» Сталина в дело «социалистической индустриализации»,
по-моему, еще недостаточно оценен. До сих пор никто по-настоящему не
задумался: а почему, собственно, сталинская индустриализация рассмат-
ривается в качестве социалистической категории?
Сталин сказал, что мы осуществили «социалистическую индустриали-
зацию», и мы с готовностью поверили ему и продолжаем автоматически
повторять это. Но ведь индустриализация — это функция зрелого частно-
хозяйственного капитализма, т. е. второй фазы капиталистической фор-
мации. Значит, мы всего-навсего доделывали за русский капитализм то,
что он не успел выполнить до 1917 г. Пока всерьез пе задумываются так-
же над сталинским тезисом о специфических методах «социалистического
накопления», за которые он выдал государственную монополию на водку,
«дань» на крестьянство, государственные займы, дефицитное финансиро-
вание и т. п. методы первоначального накопления. Правда, некоторые из
этих мер он называл «временными», но, как показала история, они проч-
но укоренились в практике нашего хозяйствования, и теперь мы узнаем,
что без учета доходов от водки и экспорта нефти у нас в течение послед-
них пятилеток вообще не было экономического роста. Но тогда в чем же
социалистичность сталинской индустриализации?
По моему глубокому убеждению, только ленинский вариант индуст-
риализации мог рассматриваться как ведущий в перспективе к социализ-
му. И тут мы подошли к важному аспекту нэпа, который до недавнего
времени незаслуженно оставался в тени, а именно: внедрение хозрасчет-
ного механизма хозяйствования в национализированной промышленности,
формирование первых элементов будущего социалистического уклада —
трестов и синдикатов (т. е. будущих «социалистических монополий»).
Ленинская модель была рассчитана па то, чтобы в рамках нэпа проис-
ходило одновременное, взаимопереплетенное дорешение задач двух фаз
капитализма: а) классической индустриализации и б) формирование та-
ких «государственно-монополистических структур», которые составили бы
базис будущей социалистической экономики. Но вместе со свертыванием
нэпа Сталин перекрыл и этот процесс и свел индустриализацию 30-х го-
дов к такому ее варианту, который решительно замедлил наш действи-
тельный переход к социализму. Но история мстит за подобный подлог,
и сегодня мы все равно вынуждены расплачиваться по предъявленному
ею счету, признать острую актуальность многих ленинских решений пе-
риода нэпа (с учетом, конечно, изменившихся реалий) 25.
Вот такой исторический парадокс у нас получился: Ленин еще до
официального провозглашения нэпа в декабре 1920 г. сформулировал
новаторскую марксистскую идею об особом, можно сказать дополнитель-
ном, переходном периоде к социализму в отсталой крестьянской стране:
«Анализируя текущий политический момент, мы могли бы сказать, что
переживаем переходный период в переходном периоде. Вся диктатура
25 Незавершенностью ряда задач переходного периода и объясняется феномен,
который на Западе неудачно назвали конвергенцией. У нас же вызывают «аллергию»,
и не менее неудачные попытки свести дело только к техническим и технологи-
ческим аспектам вопроса, тогда как речь прежде всего должна идти о форма-
ционных аспектах. А именно: о сближении типов экономических структур, но не
в смысле взаимного сближения, а в том плане, что развитые капиталистические стра-
ны продвигаются дальше и дальше в объективном процессе формирования все новых
элементов будущего социалистического общества, в то время как наше — в рамках
«догоняющей модели» - скачками, «революциями сверху» и просто реформами стре-
мится догнать («догоняющая конвергенция», если угодно), а в будущем и пере-
гнать их.
37
пролетариата есть переходный период, но теперь мы имеем, так сказать,
целую кучу новых переходных периодов» 26. В следующем, 1921 г. он
наполнил зту идею конкретным содержанием; использование многообраз-
ных форм госкапитализма, экономической концентрации и централизации
производства на основе хозрасчетных, товарно-денежных отношений, ре-
гулируемых советским государством (синтез рынка и плана). При этом
он исходил из неизбежности диалектического самоотрицания нэпа (из
России нэповской будет Россия социалистическая). Имелось в виду, что
нэп будет развиваться по закону отрицания отрицания: включение и ос- ,
татков капиталистического, и массовых форм ранне- и докапиталисти-
ческих укладов в рамки особого госкапитализма (первое отрицание), за-
тем последующее развитие и углубление экономической централизации
на базе этого особого госкапитализма, подготавливающее условия реализа-
ции зрелых форм социалистического хозяйствования (второе отрицание).
Сталин решил «сократить» наш путь к социализму. Путем механиче-
ского, физического отрицания он насильственно прервал реализацию
первого отрицания и тем нарушил диалектику всего процесса. Естествен-
но поэтому, что сформулированный Сталиным тезис о том, что «...нэп
предполагает победоносное и систематическое наступление социализма на
капиталистические элементы нашего хозяйства» в условиях отсутствия
еще социализма как системы хозяйствования, мог означать на практике
лишь наступление политической надстройки (да еще далекой от совер-
шенства с точки зрения подлинного социализма) на довольно жалкие ос-
татки российского капитализма, на огромную массу докапиталистических
укладов, а также разрушение только еще начавших формироваться раз-
личных видов особого госкапитализма. На деле это означало поглощение
остаточных элементов этих разрушаемых укладов в рамках госсектора,
т. е. наполнение госсектора не просто несоциалистическим, но и неадек-
ватным потребностям социалистического строительства материалом. Ес-
тественно, каково качество строительного материала, таков и конечный
продукт. Ведь из плохого материала хорошего продукта не сделать. Ле-
нин понимал это, поэтому он не только констатировал, что приходится
строить социализм из того человеческого материала, который нам достал-
ся в наследство от царизма, но и предложил в связи с этим способ «об-
лагораживания» наличного строительного материала — особый госкапи-
тализм. Иными словами, он предложил довести этот пока негодный для
социализма материал до приемлемой кондиции. Сталин пренебрег этим,
стал разрушать наличные уклады и закладывать полученные таким об-
разом обломки «строительного материала» в каркас нового здания. Резуль-
татом этого стала победа... государственно-бюрократического социализма.
В свете вышесказанного очевидно, что весь дальнейший процесс ста-
новления социализма в послесталинскую эпоху с объективной неизбеж-
ностью должен был приобрести характер вычищения из оболочки социа-
лизма неС'оциалистических структурных элементов, ее наполнения
качественно новым содержанием. Но делали мы это весьма и весьма не-
последовательно, молчаливо отрицая (вслед за Сталиным) существование
особого переходного периода к Социализму, придумывая различные «ма-
гические» формулы, вроде «построение социализма в основном», «реаль-
ный социализм», «развитой социализм», и все равно пришли к необходи-
мости признать правоту Ленина — у нас и сейчас все еще «развивающий-
ся социализм».
* * *
*
Среди критических высказываний в современных дискуссиях по социа-
лизму есть и такое: не оправдались, мол, выдвинутые марксистами в
XIX в. предположения об отмирании товарного производства и денег при
26 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 42, с. 216.
38
социализме. Нельзя сказать, что подобные утверждения блещут особой
новизной. Они встречались неоднократно и в прошлом. Так, в начале
70-х годов М. П. Евсеев утверждал, в частности, следующее: «Не все
положения, высказанные марксистами о социализме в XIX в., подтверж-
дены опытом современных социалистических стран. Тогда, например, не-
возможно было предвидеть, что социализм победит первоначально в одной
отдельно взятой' стране, к тому же не самой развитой в промышленном
отношении. Не оправдались предположения об отмирании товарного про-
изводства и денег при социализме и некоторые другие, но следует пом-
нить. что их научная гипотеза имела в виду главным образом пример
высокоразвитых капиталистических стран Европы и Америки» ”.
Позиция М. П. Евсеева, по крайней мере в одном отношении, выгод-
но отличается от некоторых современных публицистов. Он делает наи-
существеннейшую оговорку о специфике России как промышленно отста-
лой страны и о факте разработки классиками марксизма своей теории
социализма применительно к высокоразвитому капитализму, хотя в то
же время полностью игнорирует эту самую оговорку Это игнорирование
и позволяет ему безоговорочно заявить, что такие-то и такие-то положе-
ния классиков «не оправдались», тогда как в некоторых случаях у него
было лишь основание сказать «еще не оправдались». Ведь до сего вре-
мени ни в одной высокоразвитой стране Запада не победил коммунизм.
И можно сколько угодно критиковать классиков марксизма за то, что
они не смогли предвидеть конкретных сроков наступления коммунисти-
ческой эры ':з, но нельзя утверждать, что их предположения о важнейших
чертах будущего общества не подтвердились, ссылаясь при этом иа исто-
рический опыт перехода к новому общественному строю капиталистиче-
ских невысокоразвитых стран.
Но, пожалуй, для уяснения рассматриваемого вопроса еще более
важно другое обстоятельство. Нередко на социализм распространяются
закономерности и черты, которые могут быть присущи только зрелому
коммунистическому обществу. ОтМираиие"товарно-депежных отношений,
рынка и закона стоимости на основе более или менее всеобщего непо-
средственно-общественного труда и планомерности производства — это и
есть черты становления зрелого базиса коммунистического общества, ко-
торое, как это очевидно теперь, не скоро еще появится на свет. Что ка-
сается собственно социализма как первой, плп ранней, фазы коммунисти-
ческого формационного развития, то даже применительно к высокоразви-
тым капиталистическим странам, т. е. в условиях, максимально
приближенных к «классическому», или теоретическому, варианту форма-
ционного развития, исчезновение рынка, денег, закона стоимости и т. п.
объективно невозможно, если, конечно, оставаться на почве концепции
естественноисторического возникновения новой формации.
27 «История общественной мысли. Современные проблемы». М., 1972, с. 351.
28 Однако критикам следует, очевидно, понимать, что первенство и в этом слу-
чае будет не за ними. Незадолго до своей смерти Ф. Энгельс во «Введении к работе
К. Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.» весьма самокритично
признал, что он и Маркс «были неправы», переоценивая степень зрелости капп
тализма, и заблуждались относительно подлинных условий революционной борьбы:
«История показала, что и мы и все мыслившие подобно нам были неправы. Опа
ясно показала, что состояние экономического развития европейского континента
в то время далеко еще не было настолько зрелым, чтобы устранить капиталистиче-
ский способ производства», что «капиталистическая основа», на которой происхо-
дило это развитие, «обладала еще очень большой способностью к расширению».
И еще: «История пошла еще дальше: она не только рассеяла наше тогдашнее
заблуждение, но совершенно изменила и те условия, при которых приходится
вести борьбу пролетариату. Способ борьбы, применявшийся в 1848 г., теперь во всех
отношениях устарел...» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 535, 533).
Догматическое мышление склонно полностью игнорировать эти и многие другие
«поправки» Ф. Энгельса, явившиеся результатом обобщения исторического опыта
второй половины XIX в.
39
Да, К. Маркс подчеркивал, что при организации общества в виде соз-
нательной и планомерной ассоциации (т. е. в зрелом коммунистическом
обществе) отношения людей в их общественном производстве не будут
представать как «стоимости вещей» 29. Но Маркс в данном случае со-
поставляет зрелые формационные модели и отнюдь не рассматривает си-
туацию переходной фазы, т. е. собственно социализма. И в этом гвоздь
вопроса. К тому же Маркс не утверждал, что с началом перехода от
капитализма к коммунизму «стоимость» исчезнет сразу и вообще.
В III томе «Капитала» он, в частности, делает следующее важное за-
мечание: «...По уничтожении капиталистического способа производства,
но при сохранении общественного производства определение стоимости
остается господствующим в том смысле, что регулирование рабочего
времени и распределение общественного труда между различными груп-
пами производства, наконец, охватывающая все это бухгалтерия
становятся важнее, чем когда бы то ни было» 30. Вначале, при социа-
лизме, будет ликвидирована не стоимость вообше, а лишь та часть при-
бавочного труда (прибавочной стоимости), которая в условиях капита-
лизма шла на реализацию функции эксплуатации, в то время как осталь-
ная часть будет причислена к необходимому труду для образования
общественного фонда резервов и общественного фонда накопления31.
Особенность первой фазы новой формации заключается в том, что ком-
мунизм (как и ранее капитализм) развивается пока не на своей собствен-
ной, а унаследованной от предшествующей формации основе. Ведь поли-
тическая революция ликвидирует лишь старую надстройку, включая
юридические отношения собственности, но новый строй наследует разно-
плановость, разнотипность базисных структур прежнего общественно-
производственного организма. Даже в идеальном варианте, в наиболее
высокоразвитом капиталистическом обществе на его заключительной
фазе существуют по крайней мере два крупных неоднотипных структур-
ных компонента — частнокапиталистические и монополистические хозяйст-
венные единицы. Возражая'-в "1'5И7"‘Г.' против предложения Бухарина о
сохранении в программе партии лишь описания империализма и изъ-
ятии разделов, описывающих главнейшие особенности капитализма как
общественно-экономического строя, Ленин подчеркивал: «Эти особенности
не изменены в корне империализмом, эпохой финансового капитала. Им-
периализм является продолжением развития капитализма, его высшей
стадией, переходной — в известном отношении — ю социализму ... Импе-
риализм на самом деле не перестраивает и не может перестроить капи-
тализма снизу доверху». Поэтому, поясняет Ленин далее, нет чисто мо-
нополистического производства, но есть «монополии рядом с обменом,
рынком, конкуренцией, кризисами»; нет империализма «как целого», но
есть «переход от конкуренции к монополии» 32.
Однако в большинстве случаев в реальней исторической практике
спектр структурной неоднотипности общественно-производственных орга-
низмов бывает еще более широким. Обычно он расширяется как за счет
29 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 26, ч. III, с. 131.
” Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. II, с. 421.
31 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 539; т. 25, ч. II, с. 448.
32 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 32, с. 145-146. В марте 1919 г. Ленину
вновь пришлось доказывать, что «чистый империализм без основной базы капита-
лизма никогда не существовал, нигде не существует и никогда существовать не
будет». «...Империализм и финансовый капитализм есть надстройка над старым
капитализмом. Если разрушить его верхушку, обнажится старый капитализм», об-
нажится «громаднейшая подпочва старого капитализма» (Ленин В. И. Поли, собр.
соч., т. 38, с. 151, 154, 155). Я столь настойчиво подчеркиваю данное обстоятельство
еще и потому, что в последние годы стало весьма популярным прямо или косвенно
критиковать ленинскую концепцию монополистического капитализма на том осно-
вании, что во многих странах Запада монополии не составляют количественно
преобладающего компонента их экономики. Как видим, подобные данные подтвер-
ждают, а не опровергают ленинский взгляд.
40
некоторых остаточных, пережиточных элементов, так и в результате
целенаправленной и сознательной регенерации государством ГМК мелко-
товарных элементов в рамках политики «социальной самозащиты» 33. Но
это означает, что переход к коммунизму (социализм) даже в высокораз-
витых капиталистических странах составит длительную (на многие
десятки лет) фазу общественного развития, которая будет представлять
собой, по-видимому, диалектическое единство противоборствующих начал,
элементов новой и старой формации. («Но что же значит слово переход?
Не означает ли оно в применении к экономике, что в данном строе есть
элементы, частички, кусочки и капитализма, и социализма?» 34) Унасле-
дованная социализмом качественно определенная разноплановость и
разнотипность хозяйственных структур будет медленно, но неуклонно
изживаться до тех пор, пока абсолютно преобладающая часть общест-
венно-производственного организма страны не будет охвачена рамками
непосредственно общественного труда. Это и будет означать победу ком-
мунизма в базисе общества, так как различные продукты коллективного
труда ассоциированных членов перестанут противостоять друг другу как
товары35 *. Разумеется, это возможно лишь на необычайно высоком
(с точки зрения наших сегодняшних представлений) уровне развития
«НТРовских» производительных сил — компьютеризации, роботизации,
информатики и т. п., что позволит ассоциированным индивидам быть на
деле свободными и в общественно-политическом, и духовном отношениях.
Но до тех пор сохраняющаяся на протяжении практически всей фазы
социализма относительная автономность разноплановых хозяйственных
структур с объективной неизбежностью предопределяет невозможность
реализации непосредственно общественного труда и планомерности в
масштабах всего общественно-производственного организма и делает не-
избежным существование в рамках синтезированных производственных
отношений обмена в товарно-денежной форме (рынок). Это и есть социа-
листические (т. е. переходные) производственные отношения — уже не
капиталистические, так как из них изъят момент присвоения неоплачен-
ного прибавочного труда (эксплуатация), но еще не коммунистические,
так как в них сохраняются унаследованные от капитализма отношения
товарного обмена.
Характеризуя раннюю фазу коммунизма (социализм), Маркс пишет
следующее: «Мы имеем здесь дело не с таким коммунистическим обще-
ством, которое развилось на своей собственной основе, а, напротив,
с таким, которое только что выходит как раз из капиталистического
общества и которое поэтому во всех отношениях, в экономическом, нрав-
ственном и умственном, сохраняет еще родимые пятна старого общества,
из недр которого оно вышло». Что же это за «родимые»пятна»? «Здесь,
очевидно, господствует тот же принцип, который регулирует обмен това-
ров, поскольку последний есть обмен равных стоимостей». Но содержа-
ние и форма обмена уже изменились, поскольку в нем отсутствует эле-
мент присвоения чужого неоплаченного труда. Что же касается распре-
деления индивидуальных предметов потребления, то «здесь господствует
тот же принцип, что и при обмене товарными эквивалентами...» зв. Из
этого логически вытекает, по мнению Маркса, и следующий вывод:
«...Равное право здесь по принципу все еще является правом буржуаз-
ным...». Ведь всякое право есть применение одинакового масштаба к раз-
33 Любопытно, что Р. Гильфердинг, определяя границы достижимого при ка-
питализме обобществления производства, наряду с некоторыми объективными фак-
торами указывает также на те меры «экономической политики, целью которых
является продление живучести среднего и мелкого производства» («Финансовый
капитал. Исследование'новейшей фазы в развитии капитализма». М., 1970, с. 474—
475).
34 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 36, с. 295.
35 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 88.
” М арке К. и Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 18—19.
41
личным людям, отличающимся неравной работоспособностью, неравной
одаренностью и т. д. Тем самым люди рассматриваются нод одним углом
зрения, берутся только с одной определенной стороны, в данном случае,
например, их рассматривают только как рабочих, отвлекаясь от всего
остального, в том числе семейного положения и т. п. Поэтому такое пра-
во «по своему содержанию есть право неравенства, как всякое право».
«Но эти недостатки неизбежны в первой фазе коммунистического об-
щества, в том его виде, как оно выходит после долгих мук родов из капи-
талистического общества. Право никогда не может быть выше,
чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие об-
щества»
В контексте современной полемики о социализме эти высказывания
Маркса и Ленина «убивают» сразу «двух зайцев»: они вымывают почву
из-под ног не только у критиков, уйрекающих марксизм-ленинизм (кото-
рому якобы следовал Сталин) в концептуальном левачестве, но и у кри-
тиков, предающих анафеме попытки оптимизации в ходе нынешней пере-
стройки товарно-денежных отношений, введения хозрасчета, аренды
и т. п., выступающих с позиций будущей «коммунистической справедли-
вости», выдвигающих на передний план моральное совершенствование
(как будто массовая мораль может быть выше уровня экономического
строя) и пропагандирующих некую «национальную политэкономию».
У Маркса нет и тени утопизма, облегченного подхода к вопросу
о становлении коммунизма. Речь у него идет о целых исторических
фазах общественного развития и не просто об очень высоком уровне
развития  производительных сил, а о таком их качественном состоянии,
когда труд перестает быть только средством для жизни, когда каждому
индивиду будет обеспечено свободное всестороннее развитие. И тем не
менее это принципиальное качественное различие между первой фазой —
социализмом и развитым коммунизмом — у нас постоянно затушевыва-
лось и в определенной мере-стиралось. Отсюда постоянные попытки по-
скорее «скакнуть» в коммунизм. Традицию и в этом отношении заложил
в свое время Сталин, который с самого начала уже стер грань между
социализмом и переходным к нему периодом. Еще в 1936 г. он провозгла-
сил, что «у нас уже осуществлена в основном первая фаза коммунизма,
социализм» и что «грани между рабочим классом и крестьянством, равно
как между этими классами и интеллигенцией — стираются, а старая
классовая исключительность исчезает» 37 38. В мае 1952 г. он высказался
в том смысле, что колхозная собственность и товарное обращение уже
теперь начинают «тормозить мощное развитие наших производительных
сил» и что, следовательно, «задача состоит в том, чтобы ликвидировать
эти противоречия путем постепенного превращения колхозной собствен-
ности в общенародную собственность и введения продуктообмена — тоже
в порядке постепенности — вместо товарного обращения» 39. (Что же
теперь неосталинисты возмущаются тем, что Н. С. Хрущев затеял реор-
ганизацию колхозов в совхозы? Ведь он всего-навсего поверил Сталину
и выполнял его указание.) Несколько позже в том же году Сталин
формулирует свою мысль более категорично: «...Товарное обращение не-
совместимо с перспективой перехода от социализма к коммунизму».
(Как будто с социализмом у нас было уже все в порядке и оставалось
лишь совершить переход к коммунизму.) Отсюда и конкретная рекомен-
дация: «Чтобы поднять колхозную собственность до уровня общенарод-
ной собственности, нужно выключить излишки колхозного производства
37 Т а м ж е, с. 10.
38 Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М., 1952, с. 553, 550. Если ликвидацию
хозяйственного мужика и превращение крестьянина в поденщика считать за «сти-
рание классовых граней», то тогда со Сталиным можно было бы согласиться.
39 Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР, с. 160-161.
42
из системы товарного обращения и включить их в систему продуктооб-
мена между государственной промышленностью и колхозами». Причем
вводить эту систему хотя и без особой торопливости, но «неуклонно, без
колебаний, шаг за шагом сокращая сферу действия товарного обраще-
ния и расширяя сферу действия продуктообмена» Наши плановики
и экономисты столь успешно справились с этим сталппским заданием,
что в конце концов нам пришлось расширять сферу товарообмена
с США, Канадой и другими зернопроизводящими странами.
Сталинское наследие оказалось весьма живучим, хотя его последова-
тели и внесли в него немало дополнительной путаницы. Это наглядно
можно увидеть из сопоставления двух статей — «Материально-техниче-
ская база социализма» (МТБС) и «Материально-техническая база ком-
мунизма» (МТБК), содержащихся в уже цитировавшемся ранее словаре
«Политпческая экономия». Оставим в стороне вопрос о том, что уже сам
термин «материально-техническая» есть пережиток сознательной сталин-
ской корректировки марксистско-ленинского представления о возможно-
сти возникновения базисных структур нового общества в недрах старого,
и посмотрим, чем же отличается, по мнению авторов статей, МТБС от
МТБК. Вот эти определения:
МТБС — «обобществленное крупное машинное производство во всех
отраслях народного хозяйства, основанное на электрификации и широ-
ком применении новейших научно-технических достижений, планомерно
организованное в масштабе всей страны в целях все более полного удов-
летворения материальных и культурных потребностей трудящихся».
МТБК — «общенародное, обеспечивающее полное благосостояние и
свободное всестороннее развитие всех членов общества, планомерно орга-
низованное, крупное комплексное механизированное и автоматизирован-
ное производство, основанное на полной электрификации всех отраслей
народного хозяйства» 4’.
Единственное «существенное» различие между этими двумя определе-
ниями заключается в том, что в первом случае говорится о «все более
полном», а во втором просто «полном» благосостоянии трудящихся.
В остальном же сплошная путаница. С одной стороны, социалистической
фазе приписывается то, что возможно будет только на фазе зрелого ком-
мунизма (реальное обобществление, непосредственно общественный труд
и планомерность в масштабах всего народного хозяйства). С другой —
коммунизму предписываются те процессы, которые должны происхо-
дить по нарастающей в течение фазы социализма и завершение которых
будет означать начало коммунизма. Вот перечень этих процессов, при-
веденный в статье о МТБК: «повышение общественного характера произ-
водства», еще только «складывание материальных условий перерастания
социалистических производственных отношений в коммунистические»,
«достижение более высокой, чем в самых развитых капиталистических
странах, производительности труда», «сближение сельскохозяйственного
производства по уровню технической вооруженности труда и квалифика-
ции работников с промышленным производством», весьма сомнительный
тезис об «усилении ведущей роли государственной (общенародной)
социалистической собственности». Удивительно и то, что автор статьи
о МТБК пишет о задачах полной электрификации и комплексной меха-
низации (задачах социалистической фазы) и не проводит ясной и столь
важной для понимания различий между социализмом и коммунизмом
грани между уровнем машинной (индустриальные производительные
силы) и автоматизированной (роботизированной) в масштабах всего хо-
зяйства системами производства. А между тем именно на базе постинду-
стриальных производительных сил, на основе сплошной автоматизации и 40 41
40 Там же, с. 215, 219-220.
41 «Политическая экономия». Словарь, с. 194—195.
43
компьютеризации, информатики и т. п. только и возможны существование
самого народнохозяйственного комплекса как единого, органически
целостного организма и полная реализация автоматизированной системы
управления (АСУ). При социализме всего этого объективно быть не
может. Тем более утопичными выглядят попытки крупномасштабного
внедрения АСУ в современных условиях разнотипности производитель-
ных сил (автоматизированных, обычных индустриальных и даже доин-
дустриальных — массового ручного труда) и существующей автономности
хозяйственных единиц, т. е. при отсутствии объективных условий для
планомерности производственного процесса.
Впрочем, отнесение категории планомерности производства к фазе
социализма выглядит по-своему логичным для авторов цитируемого
политэкономического словаря. Ведь утверждают же они, что при социа-
листическом строе «труд каждого отдельного работника выступает с само-
го начала как непосредственно общественный труд» 42. Между тем
К. Маркс, рассматривая непосредственно обобществленный труд как
«форму производства, диаметрально противоположную товарному произ-
водству» 43, естественно, полагал его всео.бщность лишь на фазе зрелого
коммунистического общества. В условиях же «нормального» варианта
социализма, возникающего на базе высокоразвитого капитализма, непосред-
ственно обобществленный труд может существовать лишь внутри отдель-
ных хозяйственных единиц, проявляясь (в наиболее крупных и закон-
ченных формах) в объединениях («социалистических монополиях»). Но
этого нельзя сказать в целом о нашем народном хозяйстве, развивавшем-
ся на базе вторичной модели капитализма, да еще в условиях сталинской
государственно-бюрократической модели.
Кстати, реакционная роль этой модели выразилась и в том, что даже
когда эволюция производительных сил в нашей стране, хотя и с боль-
шим опозданием, но все же подошла (на рубеже 60-х годов) к тому
уровню, когда стало возможно .формирование нового уклада — объедине-
ний «монополистического» типа, и сама форма таких объединений уже
начала пробивать себе дорогу, ее (эту форму) оказалось невозможным
наполнить адекватным содержанием. Дело в том, что момент вертикаль-
ной подчиненности десятков и сотен предприятий, входивших в объеди-
нения, различным министерствам и ведомствам препятствовал становле-
нию непосредственно обобществленного труда в масштабах этих объеди-
нений. Входящие в объединения предприятия не могли реализовать
между собой такие производственные отношения, когда эти хозяйствен-
ные единицы соотносились бы друг с другом как частичные производите-
ли в рамках общего производственного процесса. Словом, горизонтальные
производственные связи (разделение труда и кооперация) между струк-
турными компонентами формализованного объединения оказывались раз-
резанными вертикальными гранями ведомственного подчинения и управ-
ления. Мы и сегодня в ходе перестройки бьемся (пока не очень-то
успешно) над разрешением этой проблемы. Старый механизм управле-
ния упорно препятствует реализации потенций той части производитель-
ных сил, которая созрела для качественно нового уровня производст-
венных отношений (т. е. потенциально новые производительные силы
искусственно удерживаются на старом уровне). Задача, которую нам
предстоит решить, заключается не в том, чтобы «создавать» новые про-
изводственные отношения (которые в принципе неподвластны прямо
субъективной воле), а устранить старый механизм управления и тем
дать простор процессу становления уже зародившегося в недрах нашего
хозяйства нового (будущего коммунистического) уклада.
42 Т а м же, с. 265.
43 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 104.
44

*
Суммируя вышесказанное, можно попытаться дать следующее опре-
деление социализма (собственно социализма, а не переходного к нему
периода),
Социализм — это первая фаза коммунистической формации, содержа-
нием которой является синтез отдельных структурных элементов старой,
капиталистической и новой, становящейся формации. Синтез этот являет
собой диалектическое единство и борьбу противоположностей, движение,
в ходе которого в течение всей фазы социализма (многих десятилетий)
будет изживаться внутренняя неоднородность общественно-производст-
венного организма, нарастать его структурная органическая целостность
за счет прежде всего становления новых компонентов, олицетворяющих
непосредственно общественный труд,
В соотношении с этим нэп представлял собой симбиоз, сосущество-
вание разнородных укладных структур. Социализм должен был бы
явиться результатом нэпа — преодоления (в течение переходного перио-
да) симбиоза и формирования новой целостности уже однородных, но
еще разнотипных (с разным уровнем обобществления труда) социальных
и экономических структур.
Часто высказываемая в наших общественных науках мысль, будто
Сталин (пусть чудовищными и кровавыми методами) все же форсировал
наше продвижение к социализму, является не более чем мифом. Свернув
нэп, Сталин отринул единственно возможный путь действительного уско-
рения и сокращения переходного к социализму периода. Более того, его
экстенсивная и командно-бюрократическая модель индустриализации со-
здала гигантские препятствия для формационного процесса в постсталин-
ский период: она «привила» в качестве «нормы» нашего хозяйствования
растратное и просто хищническое..отношение к природным и людским
ресурсам, методом «выжатого лимона» обескровливала потенции нашего
общества, а воспроизводство этих отношений закреплялось за механиз-
мом командно-бюрократического управления.
В послесталинский период предпринимались попытки путем ряда до-
вольно непоследовательных реформ восполнить ущерб, нанесенный отка-
зом от ленинского варианта построения социализма. Сегодняшняя пере-
стройка является самой глубокой, всеохватной и революционной по
своим установкам попыткой в этом направлении, но даже если мы в бли-
жайшие несколько лет преуспеем в созидании условий для высвобожде-
ния потенций и становления нового уклада — группы объединений «мо-
нополистического типа» с действительно непосредственно обобществлен-
ным трудом внутри каждой из них (так что здоровая конкуренция
сохранится и между самими объединениями) 44, то и тогда нам пред-
стоит пройти через целую историческую фазу собственно социалистиче-
ского развития, в ходе которой будет сохраняться (хотя медленно и есте-
ственно убывать) эта специфическая многоструктурность общественно-
производственного организма. Он будет включать и вышеназванные
объединения (средоточие НТРовских производительных сил), и просто
отдельные хозрасчетные или арендные предприятия («частные» коллек-
тивы), и кооперацию во всем ее многообразии («строй цивилизованных
кооператоров»), и фермерские хозяйства, и индивидуальный т0уд. Ясно
поэтому, что нужно не противопоставлять разные, объективно необходи-
мые, структурные компоненты нашего общественно-производственного
организма, а искать формы их соединения в органическую целостность
в ходе длительного и справедливого экономического соревнования.
44 «Рыночники», как правило, игнорируют важную хозяйственную роль объеди-
нений этого типа, «плановики» же третируют альтернативные формы - кооперацию,
аренду, индивидуальный труд.
45
Большевизм и сталинизм
С. КОЭН
Коль вы способны, сев времен провидя,
Сказать, чьи семена взойдут, чьи — нет.
Шекспир
Каждая великая революция ставит перед учеными кардинальные
исторические вопросы. Самый главный, сложный и важный вопрос, по-
ставленный большевистской революцией и ее последствиями, касается
связи между большевизмом и сталинизмом.
Сущность этого вопроса сводится к следующему: является ли со-
циально-политический порядок, установленный при Сталине в 1930-х го-
дах, логическим результатом «непрерывного» развития большевистского
движения, доминировавшего в советской России на протяжении первого
десятилетия после 1917 года. Ответ на этот вопрос неизбежно формирует
взгляды историка на множество менее крупных проблем, относящихся к
периоду от 1917 до 1939 года. Не будет большим преувеличением ска-
зать историку этого периода: «Скажи мне, как ты истолковываешь связь
между большевизмом и сталинизмом, и я скажу тебе, как ты трактуешь
почти все значительные события между ними». В конечном итоге вопрос
этот был и остается политическим, и, если исключить западных поклон-
ников официальной советской историографии, чем меньше симпатий
у историка к революции и большевистскому движению, тем меньше он
видит существенных различий между большевизмом и социализмом.
Читатель, не знакомый с западной литературой по советской исто-
рии, может предположить, что по этому коренному вопросу ведутся
яростные споры между приверженцами соперничающих школ. Ведь речь
идет о кардинальном и весьма сложном вопроса, а аналогичные вопросы,
поставленные другими революциями, например связь между бонапартиз-
мом и французской революцией 1789 года, вызвали бесконечные дискус-
сии *. К тому же имеющиеся данные весьма противоречивы и порой
ставят исследователя в тупик. И наконец, без ответа на этот вопрос
невозможно объяснить революцию сверху, проведенную Сталиным в
1930-х годах,— этот беспрецедентный, длившийся целое десятилетие
переворот, начавшийся с коренного изменения официальной политики и
принудительной коллективизации 125 миллионов крестьян, прошедший
через стадию далеко идущего пересмотра официальных идеологических
догматов и представлений и закончившийся ликвидацией старой больше-
вистской элиты, включая большинство основателей советского госу-
дарства.
’ См., например, Pieter Geyl. Napoleon: For and Against (London, 1949);
R. C. Richardson. The Debate on the English Revolution (London, 1977).
46
Тем большее удивление вызывает тот факт, что до недавнего времени
этот вопрос мало обсуждался советологами. Вместо этого в период бур-
ного развития советологии, с* конца 1940-х до 1960-х годов, сформирова-
лось поразительное единодушие в интерпретации проблемы большевизма
и сталинизма. Пережив подъем и падение различных методологий и под-
ходов, это единодушие утвердило следующий примитивный вывод: «Не
существует никаких принципиальных различий, никакого логического не-
соответствия между большевизмом и сталинизмом, которые в политиче-
ском и идеологическом отношении представляют собой одно и то же*.
Когда бы в научной литературе ни проводились некоторые различия
(происходило это нечасто и без какой-либо системы, ибо термины боль-
шевик, ленинец и сталинист были практически взаимозаменяемыми),
нам говорили, что они непринципиальны, носят чисто количественный
характер и обусловлены изменением исторических обстоятельств, к ко-
торым должна приспосабливаться советская система. Согласно этому
единодушному мнению, сталинизм был логичным, закономерным, триум-
фальным и даже неизбежным итогом большевизма. На протяжении
20 лет такая историческая интерпретация была аксиомой почти для всех
научных исследований по советской истории и политике 2. Она превали-
рует и сегодня.
Эта работа имеет целью пересмотреть тезис непрерывности, показать,
что он базируется на ряде сомнительных формулировок, концепций
и трактовок, и доказать, что его сторонники, при всей их проницатель-
ности, запутывают, а не проясняют рассматриваемый нами вопрос.
Такая критика необходима и более чем актуальна по целому ряду
соображений.
Во-первых, тезис неразрывной преемственной связи между больше-
визмом и сталинизмом формирует научные представления обо всех глав-
ных периодах, событиях, причинных факторах, движущих силах и аль-
тернативах десятилетий, определивших развитие советской истории.
Этот тезис лежит в основе более широкого единомыслия в советологии —
единомыслия в оценке того, что и почему произошло в Советском Союзе за
период от 1917 года до смерти Сталина в 1953 году. Во-вторых, тезис не-
прерывности в значительной степени затушевал необходимость изучать
сталинизм как-особый феномен с собственной историей, политической ди-
намикой и социальными последствиями3. Наконец, он оказал существенное
влияние на наше понимание сегодняшнего положения дел в Советском
Союзе. Рассматривая большевистское и сталинское прошлое как единое,
недифференцированное целое, многие ученые преуменьшали способность
2 Это мое суждение основано на анализе литературы, опубЛткованной с конца
1940-х годов. О таком единодушном мнении одобрительно и неодобрительно от-
зывались и другие авторы. См. Hannah Arendt. Understanding Bolshevism, Dis-
sent, January — Februaury 1953; pp. 580—83; Isaac Deutscher. Russia in Tran-
sision (New York, 1960), p. 217; H. T. Willets. Death and Damnation of a Hero,
Survey, April 1963, p. 9. В отличие от других советологов, Роберт Такер видел
разрывы преемственности и даже «пропасть» между большевизмом и сталинизмом
(The Soviet Political Mind, rev. ed., New York. 1971). Мур, не соглашаясь по ряду
важных пунктов с единодушной интерпретацией советской истории, все же раз-
делял мнение о непрерывности ее развития (см. Barrington Moore. Soviet Politics —
The Dilemma of Power, rev. ed., New York, 1965).
3 Аналогичная точка зрения высказывается в работе: Robert М. $ 1 u s s е г.
A Soviet Historian Evaluates Stalin’s Role in History, American Historical Review.
December 1972, p. 1393. До недавнего времени практически не было научных работ,
в которых советский сталинизм изучался бы как самостоятельное явление. Первая
смелая попытка провести такое исследование была предпринята в книге: Robert С.
Tucker, ed. Stalinism: Essays in Historical Interpretation (New York, 1977). Различ-
ные подходы к данной проблеме нашли отражение в работах: Alwin W. Gouldner.
Stalinism: A Study of Internal Colonialism, Telos, Winter 1977-78, pp. 5-43;
G. R. Urban, ed. Stalinism: Its Impact on Russia and the World (London, 1982);
Giuseppe В о f f a. 11 Fenomeno Stalin nella storia del XX secolo (Rome, 1982).
47
послесталинской системы к переменам. В большинстве своем они, по-ви-
димому, считали, что советские реформаторы, обращающиеся к несталин-
ской традиции в ранней политической истории СССР, найдут там лишь
«социальный и политический организм, разъедаемый быстро распростра-
няющейся раковой опухолью» 4. Эта точка зрения мешает понять принци-
пиальные расхождения и конфликты между антисталинистами и неоста-
линистами, между реформаторами и консерваторами, формирующими офи-
циальную советскую политику после смерти Сталина.
Тезис непрерывности
История и сущность тезиса непрерывности нуждаются в более при-
стальном рассмотрении. Споры об истоках и природе политики Сталина
начались на Западе еще в начале 1930-х годов5 6 *. Однако на протяжении
многих лет этим в основном занимались представители левых течений
в политике, в частности настроенные против Сталина коммунисты и
особенно Лев Троцкий. В середине 1930-х годов, после ряда неубедитель-
ных и противоречивых заявлений, этот высланный из страны оппозицио-
нер выдвинул свой знаменитый тезис о том, что, вопреки официальным
декларациям Москвы, сталинизм является не завершением большевизма,
а его «термидорианским отрицанием» и «предательством». В 1937 году,
когда сталинский террор уничтожал большевистскую элиту, Троцкий
добавил: «Нынешняя «чистка» проводит между большевизмом и стали-
низмом... целую реку крови» в.
Недвусмысленное, хотя и не вполне четкое обвинение Троцкого, сво-
дившееся к тому, что сталинизм представляет собой контрреволюцион-
ный бюрократический режим, «диаметрально противоположный» больше-
визму, вызвало яростные споры среди западных радикалов, в том числе
и троцкистов. Эта не прекращающаяся и поныне дискуссия сильно по-
страдала от свойственной марксистам страсти к наклеиванию ярлыков
и псевдонаучному анализу (стала ли сталинская бюрократия новым
классом? Была ли сталинская Россия капиталистической, термидориан-
ской, фруктидорианской, бонапартистской или все же социалистической
страной?), а также от вполне понятного нежелания бросить тень на роль
Советского Союза в борьбе с Гитлером ’. Тем не менее спор был инте-
ресным, и ученые зря игнорируют его. Он предвосхитил целый ряд аргу-
ментов в пользу непрерывности или разрыва непрерывности развития
‘ Abraham Rothberg. The Heirs of Stalin: Dissidence and Soviet Regime
(Ithaca. N. Y. 1972), pp. 377-78. Аналогичная критика была высказана в работе:
Tucker. The Soviet Political Mind, p. 19.	»
5 Американский журналист Уолтер Дюранти первым предложил называть ста-
линскую политику «сталинизмом, а не марксизмом и даже не ленинизмом» (см. его
серию корреспонденций в газете The New York Times за июнь 1931 года; впослед-
ствии эти статьи были собраны в книгу Duranty Reports Russia (New York. 1934).
pp. 186—219. Такая характеристика подверглась критике в ст.: Jay Lovestone.
The Soviet Union and Its Bourgeois Critics, Revolutionary Age, August 8 and 22,
September 15, 1931.
6 Лев Троцкий. Сталинизм и большевизм, Бюллетень оппозиции, № 58-59
(сентябрь — октябрь 1937 г.), сс. И, 13; его же. Что такое СССР и куда он идет?
(Париж). См. также Л. Троцкий. Их мораль и наша, Бюллетень оппозиции,
Я» 68-69 (август - сентябрь 1938 г.), сс. 6-14, и «Writings of Leon Trotsky», 1937-38
(New York, 1970), pp. 169-72.
’ Многие советские и несоветские коммунисты впоследствии признавали, что
в 1930-х годах они смягчали критические высказывания в адрес сталинизма или
вообще воздерживались от них, понимая, что мир стоит перед судьбоносным вы-
бором между советской Россией и гитлеровской Германией. К сожалению, это
соображение часто не принимают во внимание, а ведь оно повлияло на взгляды не-
коммунистов, в том числе и антикоммунистически настроенных русских эмигран-
тов; см., например, Н. А. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма (Париж.
1955), с. 120.
48
советской истории — аргументов, появившихся впоследствии в научной
литературе по большевизму и сталинизму 8.
Научные исследования по этому вопросу начались лишь после второй
мировой войны в связи с интенсивным развитием профессиональной со-
ветологии. Весьма существенно, что по времени это совпало с расцветом
сталинизма как развитой системы правления в Советском Союзе и стра-
нах Восточной Европы, а также с началом (или возобновлением) холод-
ной войны. Знание эпохи помотает объяснить два аспекта тезиса непре-
рывности, которые представляются очевидными, но с трудом поддаются
документальному обоснованию. Прежде всего речь идет о сомнительной
логике. Эта логика, как подметил один из участников ранних дискуссий,
утверждала, что «русский коммунизм должен был стать тем, чем он стал,
потому что это действительно произошло» 9. Второй аспект состоит в том,
что. как сетовал один из основоположников русских исследований
в США, ранние научные труды «слишком часто создавались в атмосфере
лютой ненависти к нынешнему русскому режиму» 10 11. Эти факторы, не-
сомненно, способствовали утверждению в научном мире мнения о том,
что пороки сталинской России были предопределены непрерывным «рас-
пространением злокачественной опухоли» в советской политической исто-
рии после 1947 года.
Теория «прямой линии», соединяющей большевизм или, как его не-
верно именуют, ленинизм с основами сталинской политики, вновь стала
популярной благодаря выступлениям Александра Солженицына после его
высылки из Советского Союза в 1974 году и. Эта теория на протяжении
многих лет служила основой академической советологии. В подтвержде-
ние тому приведем несколько типичных заявлений ведущих советологов.
Михаил Карпович: «Сколь ни велики изменения, происшедшие с
1917 года до настоящего времени, в основе своей сталинская политика
является закономерным развитием ленинизма». Вальдемар Гуриан: «Все
основополагающие принципы своей политики Сталин заимствовал у
Ленина». Джон С. Решетар: «Ленин разработал исходные предпосылки,
а Сталин принял их и довел до логического завершения, апогеем кото-
рого стали большие чистки». Роберт В. Дениельс: «Победа Сталина...
была не личной победой, а триумфом символа, личности, воплотившей в
себе заповеди ленинизма и методы претворения их в жизнь». Збигнев
Бжезинский: «Вероятно, самым живучим достижением ленинизма яви-
лась догматизация партии, фактически подготовившая и обусловившая
следующую стадию — стадию сталинизма». Роберт Г. Макнил: «Сталин
сохранил большевистскую традицию и близко подошел к завершению
работы, начатой Лениным». Адам Б. Улам: «Большевистский марксизм
определил характер послереволюционного ленинизма и главные черты
того, что мы называем сталинизмом». В другом фиесте Улам говорит
о Ленине следующее: «Его психология сделала неизбежными жестокости
сталинского периода». Артур П. Мендел: «За немногими исключениями,
все атрибуты сталинской России в конечном счете вытекают из ленин-
ского наследия». Джереми Р. Азраэль: «Как провозгласил Сталин, «вто-
рая революция», была естественным продолжением первой». Альфред
8 Основными первоисточниками дискуссии являются издававшийся Троцким
«Бюллетень оппозиции» (4 тома, Нью-Йорк, 1973), а также троцкистские и другие
радикальные журналы, публиковавшиеся в Европе и США. В результате споров
появилось несколько книг. Некоторые из них цитируются ниже. .
9 Dwight MacDonald. Partisan Review, Winter 1945, p. 186. Автор критиковал
статью из того же номера журнала Partisan Review (James Burnham. Lenin’s Heir),
в которой утверждалось, что «при Сталине коммунистическую революцию не пре-
дали, а завершили» (с. 70). Сходная методологическая позиция прослеживается
и в книге: Tucker The Soviet Political Mind, p. 6.
10 Michael К а г p о v i c-h. The Russian Revolution of 1947, Journal of Modern
History, June 1930, p. 253.
11 А. Солженицын. Архипелаг Гулаг 1918—1956, I—II (Париж, 1973);
с. 146 и его же. Understanding Communism, The New Leader, August 4, 1975, p. 8.
3 Вопросы философии, 7
49
, Г. Майер: «Сталинизм можно и должно определить как образ мыслей
; и действий, непосредственно вытекающий из ленинизма». Цитирование
можно продолжить, но мы ограничимся лишь высказыванием f. Т. Вил-
летса, подтверждающим, что западные ученые считают сталинизм «ло-
гичной и, вероятно, неизбежной стадией органичного развития Коммуни-
стической партии» 12..
Совершенно ясно, что именно утверждает и объясняет тезис '«прин-
ципиальной непрерывности перехода от ленинизма к сталинизму» 13 14 15.
Речь идет не о каких-то второстепенных событиях, а о чудовищных дея-
ниях сталинизма за период с 1929 по 1939 год и последующие годы:
от принудительной всеобщей коллективизации до заключения в тюрьмы
или уничтожения десятков миллионов людей. Все это, говорят нам, выте-
кает из политической (идеологической, программной и организационной)
сущности первоначального большевизма Поражает жесткая детерми-
нированность такой аргументации, строящейся на единственном причин-
ном факторе.
Очевидно, что такая интерпретация была бы немыслимой в отрыве
от тоталитарной школы, господствовавшей в советологии на протяжении
столь многих лет. Советологи-ортодоксы не только запутали вопрос, упо-
требляя термин «тоталитаризм» как синоним сталинизма, но и способст-
вовали утверждению тезиса непрерывности. Так, западные теоретики
советского тоталитаризма в большинстве своем считали сталинский пере-
ворот 1929—1933 годов важнейшей вехой советской истории, но истолко-
вывали его не как отклонение от «прямой линии» развития большевист-
ского движения, а как продолжение и кульминационный пункт начав-
шегося ранее процесса установления тоталитарного режима. Отсюда
и классическая формула Мерля Фейнсода: «Тоталитарный зародыш ра-
зовьется в созревший тоталитаризм» ,5. Па этой почве сложилась тенден-
ция рассматривать всю большевистскую и советскую историю до
1929 года всего лишь как преддверие к сталинизму, или всеобъемлющему
тоталитаризму. С другой стороны, жестко детерминированная риторика
ортодоксальной советологии, основанной на «внутренней логике тотали-
таризма», представляла этот процесс не только непрерывным, но и неиз-
бежным. Например, Улам пишет: «После победы в октябре 1917 года
Коммунистическая партия начала искать пути к тоталитаризму. Вопрос
был только в том, какой характер и какое философское направление при-
12 См.: соответственно, Karpovich. Partisan Review, July 1949, pp. 759-60;
Waldemar G u r i a n. ed„ The Soviet Union (Notre Dame. Ind., 1951), p. 7; R e s h e-
t a r. Concise History of the Soviet Union (New York. I960), pp. 218—19; Daniels.
Conscience of the Revolution: Communist Opposition in Soviet Russia (Cambridge,
Mass. 1960), pp. 403; Brzezinski in Donald W. Treadgold, ed., The Development
of the USSR (Seattle, Wash., 1964), p. 6: McNeal. The Bolshevik Tradition (Engle-
wood Cliffs, N. J., 1963), pp. 136-37; U 1 a in. The Unfinish’ed Revolution (New York.
i960), p. 198, and The Bolsheviks (New York, 1965), p. 477; Mendel ed., Essential
Works of Marxism (New York, 1965), p. 199; Azrael in Samuel P. Huntington
and Clement II. Moore, eds.. Authoritarian Politics in Modern Society (New York, 1970),
pp. 266-67; Meyer. Leninism (New York, 1962), pp. 282-83; Willets. Survey,
April 1965, p. 9.
19 Waldemar G u r i a n. Bolshevism (Notre Dame, Ind., 1952), p. 3.
14 Так обычно трактовали коллективизацию и чистки. Из множества работ
упомянем лишь труды: Zbigniew Brzezinski. The Permanent Purge (Cambridge,
Mass., 1956), p. 50 и в других местах; Naum J a s п у. The Socialized Agriculture of
the USSR (Stanford, 1949), p. 18.
15 How Russia Is Ruled (Cambridge, Mass., 1963), p. 59. Эту, одну из лучших
книг по советологии портит ошибочное утверждение неотвратимости процесса фор-
мирования «развитого тоталитарного режима» (сс. 12, 31, 37, 91, 95, 102, 109. 116,
128). Аналогичные взгляды высказываются в работах: Tucker. The Soviet Political
Mind, p. 178; Robert V. Daniels. The Nature of Communism (New York, 1962),
p. Ill; G u r i a n. Bolshevism, p. 72; Brzezinski in Treadgold, ed.. The divelopment
of the USSR, p. 6; McNeal. The Bolshevik Tradition, p. 70; U1 a m. The Bolsheviks
(New York, 1965). p. 541; John A. Armstrong. The Politics of Totalitarianism
(New York, 1961), p. X.	’	.
50
мет этот тоталитаризм» ”. Таких примеров можно привести мно-
жество.
Тезис непрерывности был создан трудами, не только университетских
ученых. Значительную роль сыграли бывшие коммунисты (к этой группе
недавно присоединился Солженицын), отошедшие от болыпевизма-лени-
низма и, наконец, от марксизма. В представлении этих людей постепенно
стирались некогда казавшиеся существенными различия между первыми
двумя, а подчас и между всомп тремя понятиями. Опираясь на автори-
тет, завоеванный личным опытом (зачастую вдали от России) и обраще-
нием в «иную веру», экс-коммунисты самыми разнообразными способами
защищали теорию «прямой линии». Некоторые из них стали профессио-
нальными историками «тоталитаризма» *7. Другие, в том числе Джеймс
Бернгем и Милован Джилас, создали ставшие популярными теории,
представляющие советский коммунизм в ином свете — как новый класс,
или бюрократический режим. Но и они трактовали 1930-е годы (победо-
носный перйод нового класса — бюрократии) как «продолжение» и «за-
коннорожденное детище ленинизма и революции» ”. В историографиче-
ском плане ик концепция отличалась от теории прямой линии только
терминологией. По существу, они говорили о непрерывном переходе
нового класса— правящей бюрократии — от зарождения к зрелости.
Наконец, уникальный вклад в утверждение тезиса непрерывности внес
Артур Кестлер, который в романе «Тьма в полдень» изобразил уничто-
жение Сталиным старых большевиков как логичный итог самого боль-
шевизма ”. Тезис непрерывности утвердился окончательно; единодушие
стало полным.
О том, насколько полным было единодушие по этому вопросу, сви-
детельствуют труды Е. Г. Карра и Исаака Дейчера — историков, не примк-
нувших к господствующему направлению академической советологии.
Оба они не разделяли антипатии большинства советологов к большевиз-
му. Дейчер был приверженцем революции, а Карр относился к ней с
большой симпатией. Оба высказывали оригинальные, отличающиеся от
«магистральных», мнения о многих аспектах советской истории16 * * * 20.
И все же эти ученые по иным, более сложным, чем у ортодоксальных
советологов, причинам, считали, что между большевизмом и сталинизмом
существует, прямая связь. Созданная Карром монументальная «История
Советской России» заканчивается досталинским периодом. Однако де-
тальный анализ 1917—1929 годов, в ходе которого Карр отвергает все
альтернативы сталинизму, согласуется с более ранним ого заявлением
о том, что без сталинской революции сверху «ленинская революция ушла
16 Adam В. Ulam. The New Face of Soviet Totalitarianism (New York, 1965),
pp. 48, 49. Уламу вторит Роберт Уессоп: «Неуклонное движение советской системы
к абсолютизму или тоталитаризму развитого сталинизма создает впечатление не-
избежности процесса» (Robert G. Wesson. The Soviet Russian State (New York
1972), p. 96.
*’ См., например, Bertram D. Wolfe. An Ideology in Power (New York, 1969).
*• Milovan Djilas. The New Class (New York, 1957), pp. 51, 53, 56, 57, 167-68;
Milovan Djilas. Beyond Dogma, Survey, Winter 1971, pp. 181-88; Burnham.
The Managerial Revolution (New York, 1941), pp. 220—221 и ранее (примечание 9).
К аналогичным выводам пришел бывший коммунист, философ Лешек Колаковский
(см. Tucker ed., Stalinism, pp. 283-98).
10 Многие другие бывшие коммунисты способствовали утверждению тезиса
непрерывности. См. об этом несдержанный в выражениях, но интересный очерк
Дейчера в его книге Russia in Transition, pp. 223-36, Это мнение не разделял
Вольфганг Леонгард, утверждавший, что «сталинизм ни в коей мере не является
логичным или последовательным продолжением ленинизма» (The Three Faces of
Marxism (New York, 1974, p. 358). Спою обособленную позицию no данному вопросу
он отстаивал также в ст.: The Review: A Quarterly of Pluralist Socialism (Brussels)
No. 2-3 (1962), pp. 45-68.
20 Труды Kappa и Дейчера обсуждаются в кн.: Walter Laqueur. The Fate
of the Revolution: Interpretations of Soviet History (New York, 1967), pp. 96-108,
Ш-33.
3»
51
бы в песок, и в этом смысле Сталия продолжил и завершил дело
Ленина» 21.
Дейчер тоньше и интереснее анализировал данный вопрос отчасти по-
тому, что сделал его центром своих исторических и биографических
очерков о Сталине и Троцком. Он проводил четкое различие между боль-
шевизмом и сталинизмом, описывал кардинальные разрывы непрерыв-
ности исторического процесса, говорил даже о «пропасти между ленин-
ской и сталинской фазами советского режима» и был непримиримым
критиком ученых, воображением которых была создана идея «сплошной
непрерывности» перехода от ленинизма к сталинизму. И все же Дейчер
полагал, что сталинизм «продолжил ленинскую традицию, поскольку на-
ционализация осталась основой социализма, сталинский режим преследо-
вал революционные цели модернизации России, а единственная больше-
вистская альтернатива, каковой, по Дейчеру, был троцкизм, в условиях
1920-х годов не имела шансов на успех. Несмотря на отказ сталинизма
от основополагающих большевистских идей (согласно Дейчеру, в основ-
ном от интернационализма и пролетарской демократии) и грубейшие на-
рушения бюрократией ленинских заветов, «большевистская идея и тради-
ция осталась, пройдя через ряд прагматических и казуистических реви-
зий, господствующей в Советском Союзе» 22.
Короче говоря, несмотря на серьезные разногласия по другим вопро-
сам, «инакомыслящие» Карр и Дейчер молчаливо соглашались с пред-
ставителями господствующей школы советологии времен холодной войны
в том, что «история советской России с октября 1917 года до смерти
Сталина развивалась как непрерывный процесс» 23. Спорили лишь
о том, с какого момента отсчитывать неумолимый ход эпохи сталинизма:
с октября 1917 года и роспуска Учредительного собрания, с 1921 года
и запрещения фракций Коммунистической партии или с 1923 года и пер-
вого поражения Троцкого.
21 Е. Н. Carr. Studies in Revolution (New York, 1964), p. 214.
22 «Russia in Transition», Dissent, Winter 1955, p. 24, «Russia in Transition»,
pp. 216—18; «Russia After Stalin» (London, 1969), pp. 21-22, 28-29, 33-34 и гл. 2,
в различных местах. The Prophet Unarmed: Trotsky, 1921-1929 (London, 1966),
p. 463. Дейчер говорил, что «равновесие между переменами и непрерывностью»
составляет «самую сложную и трудную из всех проблем, с которыми приходится
сталкиваться специалисту, изучающему Советский Союз». Он отрицал возмож-
ность «установления идеального равновесия» в этом вопросе («Ironies of History»,
London, 1966, p. 234; «Russia in Transition», p. 217).
23 Я цитирую здесь Ханну Арендт. Говоря об участниках конференции, со-
стоявшейся в 1967 году, она продолжает: «Те, кто более или менее поддерживали
ленинскую революцию, оправдывали и Сталина. Те же, кто осуждал правление
Сталина, были уверены, что Ленин не только ответствен за сталинский тота-
литаризм, но и сам является тоталитаристом, что сталинизм является неизбежным
последствием ленинизма» (Richard Pipes, ed., Revolutionary Russia (Cambridge,
Mass., 1968, p. 345).
Следует упомянуть еще об одной научной традиции, отклоняющейся от маги-
стральной линии советологии. Некоторые ученые трактовали сталинские годы в
контексте русской истории и культуры, подчеркивая возрождение «русского духа»
в сталинизме. Это могло бы подвести их к концепции разрыва преемственности
между большевизмом и сталинизмом, но они затушевывали различия, упрощенно
трактуя оба периода как «коммунистические» или пытаясь обнаружить признаки
возрождения русских традиций в ранней советской истории. См.: например, Nicho-
las S. Т i m a s h е f f. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism
in Russia (New York, 1946); Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма;
Dinko Т о m a s i с. The Impact of Russian Culture on Soviet Communism (Glencoe,
111., 1953); Edward Crankshaw. Craks in The Kremlin Wall (New York, 1951)’
Позднее Збигнев Бжезинский трактовал советскую политическую историю исходя
из точки зрения о самодержавном характере «русской политической культуры».
Он интерпретировал большевизм и ленинизм как «продолжение доминирующей тра-
диции», а сталинизм - как «развитие непосредственно предшествовавшего ему про-
шлого, а не отклонение от него» (Soviet Politics: From the Future To the Past?
in Paul Cocks, Robert V. Daniels, Nancy Whittier Heer, eds., The Dynamics of Soviet
Politics (Cambrige, Mass., 1976) chap. 17).
52
Единомыслие ученых, даже если они занимаются советскими иссле-
дованиями, противоестественно. Первая негласная попытка ревизии исто-
риографии, принятой на вооружение «правящей» тоталитарной школой,
была предпринята еще в 1960-х годах представителями магистрального
направления советологии, решившими взглянуть- на сталинизм в более
широкой перспективе опыта развивающихся стран и их модернизации.
Они начали изучать сталинизм в рамках русской истории и социальных
перемен. Но вместо того чтобы поставить под сомнение тезис непрерыв-
ности, они лишь пытались переформулировать его. Сталинская политика
1930-х годов, а иногда и кровавые чистки того периода трактовались как
большевистская (или коммунистическая) программа модернизации, необ-
ходимая или полезная в свете отсталости России и модернизирующей
роли партии и, следовательно, как «логическое завершение» 1917 года24.
В этом несколько отретушированном варианте тоталитарианской догмы
сталинизм изображался как зрелый большевизм в его модернизирующей
стадии.
Прямой вызов тезису непрерывности был брошен совсем недавно.
Сделали это ученые-ревизионисты, исходившие из новых советских мате-
риалов. Объединяет их не общий подход к проблеме, а стремление кри-
тически переосмыслить всю советскую историю и политику. Хотя отзывы
на книги ревизионистов были уважительными и даже благожелатель-
ными 25, влияние их на советологию остается весьма ограниченным.
Правда, единодушного мнения о связи между большевизмом и сталиниз-
мом уже не существует, но большинство советологов, включая и предста-
вителей нового поколения, по-прежнему считают, что «Сталин воплотил
коммунистическую идею», что его деятельность является «ленинизмом
чистой воды» и что «Ленин был наставником, а Сталин — учеником, до-
ведшим дело учителя до логического завершения» 26.
Прямые линии и другие виговские стереотипы
В ходе общих исследований, посвященных тезису непрерывности,
сложились некоторые, весьма стойкие стереотипы, которые можно раз-
бить на две категории. Во-первых, речь идет о наборе формулировок,
подходов и концептуальных трактовок по вопросу о том, как и почему
возникла «прямая линия» между большевизмом и сталинизмом, во-вто-
рых — о ряде взаимосвязанных интерпретаций, якобы демонстрирующих
непрерывность большевистской программы с 1917 года до сталинского
24 Maximilien Rubel in Pipes ed.. Revolutionary Russia, p. 316. См. также
Cyril E. Black, ed., The Transformation of Russian Society (Cambridge, Mass.,
1967), p. 678; Theodore H. Von Laue. Why Lenin? Why 9talin? (Philadelphia, 1964);
Alec Nove. Was Stalin Really Necessary? Encounter, April 1962, pp. 86-92. Один
из сторонников тезиса модернизации утверждает, что «самой характерной чертой
советской революции... ивляется неразрывность ее развития» (Alex I n k е 1 е s.
Social Change in Soviet Russia (New York, 1971. p. 41).
25 Ранее тезис непрерывности косвенно оспаривался в кн.: Alexander Erlich,
The Soviet Industrialization Debate, 1924-1928 (Cambridge, Mass., 1960).
26 Первая цитата взята из кн.: Adam В. U1 a m. Stalin (New York, 1973),
p. 362 (см? также cc. 282, 294, 362). а две другие из предисловия Ричарда Грегора
к книге Resolutions and Decisions of the Communist Party of the Soviet Union,
Vol. 2 (Toronto, 1974), p. 38. Сходные утверждения содержатся в работах Ro-
nald Н i n g 1 е у. «The Cleverest of Them All», Times Literary Supplement, March 18.
1983; Sheila Fitzpatrick. The Russian Revolution (New York, 1982), pp. 2-3,
108-109, 117, 141, 154. Я сделал этот вывод на основании обзора последних трудов
по истории, опубликованных учеными обоих поколений, а также научного анализа
пяти книг, вышедших в свет в 1970-х годах и посвященных связи между боль-
шевизмом и сталинизмом: Р. А. Медведев. К суду истории: генезис и послед-
ствия сталинизма (Нью-Йорк, 1974); Солженицын. Архипелаг Гулаг; Ulam.
Stalin; Robert С. Tucker. Stalin as Revolutionary (New York, 1973); С. Коэн.
Бухарин и большевистская революция; политическая биография, 1888-1938 (Royal
Oak, Michigan, 1980),
53
переворота 1929—1933 годов. Эти представления должны быть переосмыс-
лены, и начать следует с концептуальных вопросов.
Сама формулировка тезиса непрерывности представляется нам весьма
проблематичной. Одно из самых известных положений тезиса состоит в
том, что большевизм содержал «семена», «корни» или «зародыши» ста-
линизма. С этим утверждением не могут не согласиться даже самые не-
примиримые противники тезиса непрерывности21. В соответствии с дру-
гими советологическими стереотипами, сталинизм не был «случайностью»,
а стал возможным благодаря ленинизму-большевизму. К сожалению, этн
обобщения говорят лишь о вполне очевидных вещах. Каждый историче-
ский период, каждое политическое явление имеет корни в прошлом: рус-
ская революция — в истории царской России, гитлеровский третий рейх —
в Веймарской Германии и т. д. Такие обобщения, по сути дела, ничего
не говорят о непрерывности, тем более о причинности или неизбежности.
Они просто напоминают нам, что в истории пет ничего совершенно но-
вого, не имеющего прочных корней в недалеком прошлом.
Большевизм 1917—1928 годов действительно таил в себе «семена»
сталинизма;'о них достаточно сказано в западной литературе, и они не
нуждаются в дополнительном рассмотрении. Менее известно, но чрезвы-
чайно важно то, что большевизм содержал в себе и иные, несталинист-
ские «семена»', а «корни» сталинизма можно отыскать не только в боль-
шевизме, но и в русской историко-культурной традиции, событиях типа
гражданской войны, международной обстановке и т. д. Дело, однако, не
в «семенах» или иных, еще менее существенных признаках преемствен-
ности, а в принципиальной непрерывности или ее отсутствии. В этой
связи уместно процитировать одного из бывших большевиков, который
вйел новую метафору непрерывности исторического процесса: «Разумно
ли судить о живом человеке по зародышам разложения, которые обнару-
жились при вскрытии и, возможно, содержались в организме с момента
рождения?» 27 28 29.
Основные термины тезиса непрерывности (большевизм, сталинизм,
неразрывность) в том виде, как они обычно употребляются, не проясня-
ют, а запутывают вопрос. Тоталитарная школа провозгласила, что ее
главная задача сводится к тому, чтобы выявить и проанализировать со-
вершенно новый вид авторитаризма. Однако новизна этого явления
зачастую игнорируется, -о чем свидетельствует ставшее стандартным
объяснение сталинизма: «Авторитаризм дореволюционного ленинизма
вполне естественно и, вероятно, неизбежно породил советский автори-
таризм» “. Варианты этого тезиса поясняют, что сталинизм продолжил
антилиберальные, недемократические и репрессивные тенденции больше-
визма.
Этцт аргумент не имеет ничего общего с весьма важным в подобных
случаях сравнительным анализом. К тому же здесь ошибочно предпола-
гается, что в 1917 году или позднее в России существовала возможность
подлинно демократического порядка — либерального, пролетарского или
какого-либо иного. В различных (в зависимости от периода) отношениях
большевизм был ярко выраженным авторитарным движением, но, не про-
водя различий между советскими авторитарными режимами до и после
1929 года, легко исказить самую сущность сталинизма. Сталинизм озна-
чал не просто беспрецедентное сочетание национализма, бюрократии,
27 Это делает, например, Рой Медведев в книге «К суду истории».
28 Victor Serge. The New International. February 1939, pp. 53-55. По вопросу
о «корнях» см. также: Троцкий. Сталинизм и большевизм. Бюллетень оппозиции.
А» 58-59 (сентябрь — октябрь 1937), сс. 4—20.
29 Thomas Т. Hammond. Leninist Authoritarionism Before the Revolution in
Ernest J. Simmons ed.. Continuity and Change in Russian and Soviet Thought
(Cambridge, Mass., 1955), p. 156.
54
отсутствия демократии и полицейских репрессий. Подобные явления воз-
никали и в других странах и легко поддаются объяснению.
Суть дела в том, что сталинизм воплощал гипертрофированные, экстре-
мальные "черты этих явлений. Например, речь шла не просто о притеснении
крестьян, а о настоящей гражданской войне против крестьянства, пе про-
сто о полицейских репрессиях или терроре в стиле гражданской войны,
а о геноциде, жертвами которого за 25 лет стали десятки миллионов
людей, не просто о термидорианском возрождении националистической
традиции, а о шовинизме почти фашистского толка, не просто о культе
вождя, а об обожествлении тирана. Во времена Хрущева и Брежнева за-
падные ученЫе часто говорили о «сталинизме без перегибов» или «стали-
низме без арестов». Такие формулировки лишены всякого смысла, ибо
перегибы составляли самую сущность сталинизма, и именно они нужда-
ются в объяснении 3°.
Аналогичные проблемы создает широко распространенный, поражаю-
щий своей ограниченностью взгляд на большевизм как на сталинизм или
«зародышевый» сталинизм. В другой работе я попытался показать, что
большевизм является гораздо более многогранным политическим движени-
ем в плане идеологии, программы, взаимоотношения поколений и т. д.,
чем это обычно признавали паши ученые”. Вызывает сомнение еще
один аспект тезиса непрерывности — знак равенства между большевиз-
мом и ленинизмом. Ленин был всего лишь одним из видных большеви-
ков. Стиль его руководства, идеи и личность, несомненно, оказали неиз-
гладимое влияние на формирование движения, но большевизм был шире
и многограннее, чем ленинизм. Его идеология, стратегия и политика
формировались и другими вождями, рядовыми членами партии, ее коми-
тетами, внепартийными элементами и великими социальными события-
ми, включая первую мировую войну, революцию и гражданскую вой-
ну 3Z. Я не пытаюсь создать впечатление, что зародыши сталинизма таи-
лись в ленинизме, а не в большевизме. Те, кто так считает, весьма из-
бирательно пользуются имеющимся в нашем распоряжении фактическим
материалом, делая основной упор на работу Лепина «Что делать?»
и публицистику периода гражданской войны, сводя к минимуму зна-
чение ленинской книги «Государство п революция» и статей 1922—1923
годов.
Так как же все-таки быть с формулировкой непрерывности? Мы стал-
киваемся здесь с одной .из труднейших задач исторического анализа.
Большинство историков согласится с тем, что эта проблема требует кро-
30	Вопрос о том, возможно ли рассматривать сталинизм вне его эксцессов,
занимал важное место в состоявшихся в советском обществе после смерти Сталина
дискуссиях о прошлом. Например, советские историки-ревизионисты утверждали,
что коллективизацию 1929—1933 годов нельзя понять без учета перегибов этого
движения. В ответ один из советских руководителей сетовал, что в представлении
этих историков «коллективизация была сплошной цепью ошибок, нарушений, пре-
ступлений и т. д.» («Речь тов. Д. Г. Стуруа», Заря Востока, 10 марта 1966 года).
Оспаривая официальную точку зрения, Рой Медведев пишет: «Существо же именно
«сталинских методов администратирования» как раз и составляли те «жестокости и
идиотские перегибы», о которых А. Михайлов пишет как о каких-то частностях»
(«Книга о социалистической демократии», Амстердам/Париж, 1972, с. 343). О запад-
ной концепции сталинизма без «излишних эксцессов» см, в ста Nove. Was Stalin
Really Necessary?	•
31	С. Коэн. Бухарин и большевистская революция.
32	Например, труды Бухарина оказали большое влияние на формирование
ленинской и большевистской идеологии, в частности по проблемам империализма
и государства (там же). В книге «The Bolsheviks Come to Power» (New York, 1976)
Александр Рабинович, вопреки сложившемуся в советологии стереотипу, изобра-
жает большевиков в 1917 году пе группкой заговорщиков, подчиненных партийной
дисциплине, а партией, чутко реагирующей на настроение масс и усиливающей
свое влияние благодаря политической активности последних. О влиянии граждан-
ской войны на большевистскую партию и новое советское правительство работы
Adelman, Rigby, Service.
потливого эмпирического исследования исторических аналогии и разли-
чий, что непрерывность и разрывы, как правило, сосуществуют в опреде-
ленной пропорции и что эта пропорция, определяющая возможность
перехода количественных перемен в качественные, имеет решающее зна-
чение. Неудивительно, что такой заслуживающий уважения подход играет
главную роль в наших рассуждениях о различиях в политической исто-
рии царской России и Советского Союза, но почти не сказывается на
наших представлениях о большевизме и сталинизме. Так, один из видных
сторонников тезиса непрерывности предупреждает против отождествле-
ния царского и советского режимов: «Важно подчеркнуть, что существует
глубокая пропасть между авторитаризмом й тоталитаризмом и, рассмат-
ривая их как идентичные политические формации, мы в конечном счете
обнаружим свою неспособность проводить различия между непрерывно-
стью и переменами» 33. Применяя это влолне разумное предостережение
к советской истории, легко заключить, что и здесь «количество переходит
в качество... Сталин довел ленинизм до крайности, изменил его сущ-
ность» 34.
Однако, как было показано выше, для интерпретации советской исто-
рии применялись особые методы. Прежде всего речь идет о жестком де-
терминизме и однопричинных толкованиях, на которых часто базировал-
ся тезис непрерывности. Лексикон, применявшийся для установления
прямой причинно-следственной связи между «политическим динамизмом»
большевизма и сталинизмом, особенно коллективизацией и большим тер-
рором 1936—1939 годов, уникален для современных исследований в об-
ласти истории и политики. Он изобилует терминами телеологического
детерминизма — «неизбежный процесс», «внутренняя логика», «неискоре-
нимые тоталитарные черты», «неотвратимые последствия», «логическое
завершение», «неминуемая стадия» и т. д. Например, автор типичной в
этом отношении работы поясняет, что сталинская кампания коллективи-
зации в 1929—1933 годах «была неизбежным следствием победы больше-
вистской партии 7 ноября 1917 года» 35.
Здесь мы сталкиваемся с серьезными вопросами, касающимися мето-
дологии исторических исследований. Во-первых, такой лексикон выдает
детерминизм, сходный с тем, который некогда господствовал в официаль-
ной сталинистской историографии и был заслуженно раскритикован за-
падными учеными 36. Во-вторых, претендуя на широкий охват проблемы,
такого рода телеологическая интерпретация мало что объяснила. Как за-
метила много лет назад Ханна Арендт, такой подход дает «аксиоматиче-
скую оценку», а не подлинный исторический анализ37. К тому же он не
выдерживает проверки логикой. Отвечая на аналогичные суждения, бы-
тующие в Советском Союзе, историк Рой Медведев указывает, что если
сталинизм был предопределен большевизмом^ если после 1917 года
не было иных альтернатив, то и 1917 год и большевизм должны быть
предопределены более ранней российской историей. В этом случае «для
объяснения сталинизма мы должны будем обращаться ко все более ран-
ним эпохам нашей истории — едва ли не до татарского ига». Затем
Медведев добавляет: «... Но это был бы неправильный путь — историче-
ского оправдания, а не осуждения сталинизма» 38.
Все это коренится в советологическом варианте виговской интерпре-
тации истории, оценивающей прошлое по настоящему и предшествующие
33Fainsod in Simmons. ed„ «Continuity and Change in Russian and Soviet
Thought», p. 179.
34 Boris Souvarine. Stalinism in Milorad M. Drankovich, ed., Marxism in the
Modern World (Stanford, 1965), p. 102.
35 J a s n y. Socialized Agriculture of the USSR, p. 18.
36 Isaac Deutsche r. The Future of Russian Society, Dissent, Summer 1954,
pp. 227-29; Robert D. Warth. Lenin (New York, 1973), p. 171.
37 «Dissent», January — February 1953, pp. 581—82,
38 «К суду истории», с. 1040—1042.
56
события — по последующимм. Как напоминает нам Карр, все историки
испытывают влияние настоящего времени и событий, последовавших за
изучаемым ими периодом 4°. Верно и то, что современные знания иногда
проливают свет на прошлое. Но в вопросе о большевизме и сталинизме
особенно четко проявляются отрицательные аспекты виговской традиции
в советологии. Полагаясь на ту же концепцию предопределенности и
проецируя события сталинского периода на большевистское прошлое,
эта традиция сталинизирует все существенное в ранней советской исто-
рии и политике, игнорирует (ради возможности продолжить «прямую
линию» вплоть до 1917 года) период с 1929 до 1933 года, когда стали-
низм впервые появился на исторической арене, интерпретирует больше-
вистскую, или коммунистическую, партию с антиисторических позиций,
как если бы она действовала вне общества и вне самой истории.
Битовская интерпретация базируется на двух стандартных и в равной
степени сомнительных аргументах. Первый из них предполагает, что
внутренняя «политическая динамика» (или «природа») большевистской
партии предопределила сталинизм. Второй исходит из того, что переме-
ны в советской политической системе при большевизме и сталинизме были
поверхностными и второстепенными по сравнению с непрерывностью,
носившей фундаментальный и принципиальный характер. Первый аргу-
мент отчасти верен, но ему вредит скрытая в нем антиисторическая кон-
цепция партии, не изменяющейся с 1917 года,— концепция, легко опро-
вергаемая опубликованными в литературе материалами. Какой смысл
говорить о партии как об исторической детерминанте, если только за
период с 1917 по 1921 год ее численность, состав, организационная струк-
тура, внутренняя политическая жизнь и мировоззрение претерпели глу-
бокие изменения? 39 40 41 И это только один пример.
Говоря о «динамике» причинно-следственных связей, чаще всего
ссылаются на идеологию партии 42. Это в высшей степени одностороннее
объяснение вызывает целый ряд очевидных возражений. В нем не учи-
тывается тот факт, что одна и та же идеология способна по-разному вли-
ять на события. Так, христианство ассоциируется и с гуманизмом и с ин-
квизицией, а социализм — и с социальной справедливостью и с тиранией.
Кроме того, это объяснение определяет главную цель большевистской
идеологии как «концентрирование безграничной власти над обществом» 43.
Еще более важен тот факт, что большевистская идеология по своей
природе была менее последовательной и неизменной, чем это допускает
рассматриваемая нами шаблонная интерпретация. Идеология, конечно,
влияла на ход событий, но и сама она формировалась и изменялась под
их напором. Так, гражданская война в России оказала существенное
влияние на большевистское мировоззрение, возродив предложенное Ле-
ниным в 1902 году определение партии как боевого авангарда. Такая
самооценка придала некогда миролюбиво настроенной партии качество,
которое один видный большевик назвал «военно-советской культурой» 44.
39 См., например, Zbigniew Brzezinski in Treadgold, ed., The Development
of the USSR, p. 40.
40 E. H. Carr. What Is History? (London, 1964), p. 42.
41 Я много узнал по этому вопросу, обсуждая его с Моше Левиным.
42 Говоря об идеологии, Солженицын утверждает, что «па пей - вся ответствен-
ность за все пролитое» (Письмо вождям Советского Союза, Париж, 1974, с. 41).
Это лишь один, хотя и экстремальный вариант такой трактовки. Варианты научной
интерпретации содержатся, например, в следующих работах: U 1 a m. .The Unfinished
Revolution, р. 198; Donald W. Treadgold. Twentieth - Century Russia (Chicago,
19591, p. 263; Zbigniew K. Brzezinski Ideology and Power in Soviet Politics,
Rev. ed. (New York, 1967), p. 42.
43 Исходя из этого, можно определить «сталинизм... как зрелый ленинизм»
(Philip Zelznick. The Organizational Weapon (New York, 1952), pp. 5, 39, 42,
216, 348). По мнению У лама, «первородный грех» движеппя состоял в «жажде
власти» («Stalin», рр. 261, 265).
44 Н. Осинский. В «Девятый съезд РКП (б). Март-апрель 1920 года: про-
токолы» (Москва, 1960), с. 115.
57
Но главное состоит в том, что официальная идеология кардинально из-
менилась при Сталине. Некоторые из этих перемен были отмечены за-
падными и советскими учеными. Речь идет о возрождении национализма,
доминирующей роли государства, антисемитизма и консервативных или
реакционных норм поведения и культурной жизни; отказе от идей и от-
мене законов, покровительствующих рабочим, женщинам, школьникам,
национальным меньшинствам и способствующих установлению равенства;
аннулировании множества революционных и большевистских символов;
признании за вождями и официальными руководителями, а не за масса-
ми, роли творцов истории 45. Это были не поправки и дополнения, а но-
вая идеология, которая «изменилась по существу» и уже «не представ-
ляла партию, захватившую власть в 1917 году» 46 47.
Аналогичной критики заслуживают теоретические рассуждения об
«организационных принципах» партии как еще одном факторе причинной
. «динамики». Согласно этой теории, сталинизм зародился в 1902 году с
появлением книги «Что делать?», в которой Ленин дал набросок своего
плана создания партии заговорщиков как авангарда, способного спрово-
цировать революцию масс, избежав репрессий царской полиции". Тео-
рия «организационных принципов» партии также страдает односторон-
ностью и антиисторпчностыо. Организационно большевизм формировался
годами, часто под прямым влиянием внешних событий, и прошел путь
от неуправляемой, рыхло организованной партии, успешно участвовавшей
в демократическом процессе 1917 года, до централизованной бюрократи-
ческой партии 1920-х годов и затравленной террором партии 1930-х го-
дов 48.
По сути дела, этот аргумент представляет собой вариант сформули-
рованного Михельсом «железного закона олигархии», претендующего на
обобщение опыта всех крупных политических организаций с их тенден-
цией олигархического, а не демократического развития. Закон Михельса
многое объясняет в развитии отношений большевистского руководства с
45 См. Timasheff. The Great Retreat; Frederick C. Barghoorn. Soviet
Russian Nationalism (Now York, 1956); Robert V. Daniels. Soviet Thought in the
Nineteen — Thirties: An Interpretative Sketch in the Michel Ginsburg and Joseph
T. Shaw, eds., Indiana Slavic Studies, 1 (Bloomington, Ind., 1956), pp. 97-135;
Paul W i 11 e n. Soviet Architecture: Progress and Reaction, Problems of Communism,
November — December, 1953, pp. 24—34. Советские ученые подметили смещение
фокуса с масс па вождей (см, М. В. Нечципа в «История и социология», Москва,
1964, с. 238). Наглядную иллюстрацию этого дает сопоставление фильмов, выпу-
щенных к X и XX годовщинам революции 1917 года: «Октябрь или Десять дней,
которые потрясли мир» (1927) и «Ленин в Октябре» (1937).
48 Daniels. Soviet Thought in the Nineteen — Thirties, p. 130. Еще в 1932 году
старый большевик Ольминский сетовал на то, что идеологические перемены в
официальной партийной истории ведут к «кастрированному ленинизму» (цит. в кн ;
Л. А. С л е п о в. История КПСС - важнейшая общественная паука. Москва, 1964.
с. И). Впоследствии некоторые советские диссиденты прифли к выводу, что ста-
лпнпзм не имел ничего общего с традиционными коммунистическими или социа-
листическими идеями (см/, например, Валерий Чалидзе. Победитель комму-
низма, Нью-Йорк, 1981; М. А г у р с к и й. Идеология национал большевизма. Па-
риж, 1980).
47 См., например, S е 1 z n i с k. The Organizational Weapop и предисловие
С. В. Утехина к кп/. V. I. Lenin. What Is То Be Done? (Oxford. 1963), p. 15.
Полемически запальчивая, но убедительная критика этой теории содержится в
книге; Max Shachtman. The Bureaucratic Revolution; The Rise of the Stalinist
State (New York, 1962), pp. 202-23. Автор этой книги указывает, что немногие
западные ученые упустили случай с одобрением процитировать пророческое утвер-
ждение Троцкого, относящееся к 1904 году: «...партийная организация „замещает"
собою Партию, ЦК замещает партийную организацию и, наконец, „диктатор" за-
мещает собою ЦК".
48 См. «Очерки истории Коммунистической партии Туркменистана», 2-е издание
(Ашхабад, 1965), с. 495; «Очерки истории Коммунистической партии Казахстана»
(Алма-Ата, 1963), с. 377. Сведения о 1930-х годах см. также в работах; Robert
Conquest. The Great Terror; Stalin’s Purge of the Thirties (New York. 1968),
chaps. 8, 13; Медведев. К суду истории, гл. 6; Антон Антонов-Овсеенко,
Портрет тирана (Нью-Йорк, 1981), ч. II и III.
58
партийными массами в 1917—1929 годах и в природе современных партий
вообще. Однако он ничего не говорит о сталинизме с его самодержавной,
а не олигархической политикой, если только не заключить, что «желез-
ный закон олигархии», но существу, представляет собой железный закон
самодержавия ‘9.
Непрерывно усиливавшаяся с 1917 года централизация, бюрократиза-
ция и нетерпимость партии, несомненно, способствовали авторитаризму
в однопартийной системе и возвышению Сталина. Однако нельзя сказать,
что эти явления предопределили сталинизм. Даже в 1920-х годах, после
бюрократизации и милитаризации, стимулированной гражданской войной,
партийная верхушка не была, да так никогда и не стала, дисциплиниро-
ванным авангардом, созданным фантазией Ленина в книге «Что делать?».
Партия оставалась олигархической и, по определению одного из ее руко-
водителей, являлась «федерацией договаривающихся между собой групп,
группочек, фракций и «течений»49 50 51 52. Короче говоря, «организационные
принципы» партии не породили сталинизм ни до 1929 года, ни после
смерти Сталина в 1953 году.
Остается рассмотреть рассуждения о вторичности разрыва и первич-
ности непрерывности развития советской политической системы при
большевизме и сталинизме 5‘.
В принципе этот вопрос носит эмпирический характер, но здесь была
допущена серьезнейшая методологическая ошибка. Необходимость прово-
дить различие между официальным, или театральным, фасадом и внут-
ренней, подчас замаскированной реальностью в политике стала вполне
очевидной еще в 1867 году, когда Вальтер Бейджхот выделил в англий-
ской политической системе «возвышенную» и «фактическую» части. Ар-
гументация западных ученых в пользу принципиальной непрерывности
развитая советской политической системы базируется на «возвышенной»,
то есть, попросту говоря, показной, или фиктивной, ее части.
Несколько лет назад, исследуя «фактическую», или внутреннюю, ре-
альность, Роберт Такер пришел к совершенно иному выводу: «То, что
мы машинально называем «советской политической системой», лучше все-
го рассматривать и анализировать как историческую последовательность
политических систем в широких рамках преемственности институтов».
Большевистская система была партийной диктатурой, характеризовав-
шейся олигархическим руководством внутри правящей партии. После
1936 года и сталинской «большой чистки», несмотря на внешнее «посто-
янство организационных форм и официальной терминологии, однопартий-
ная система уступила место самодержавной системе, а правящая
партия — правящей личности». Это был чреватый далеко идущими послед-
ствиями переход от олигархического партийного режима к автократиче-
скому, «фюреровскому» режиму,— переход, «нашедший отражение в це-
лой системе перемЬн в политическом процессе, щфологических штампах,
организации верховной власти и официальных стереотипах поведе-
ния» бг. Внешние атрибуты непрерывности, постоянно фигурирующие в
49 Tucker. The Soviet Political Mind, chap. 1 and p. 212.
50 Николай Бухарин. К вопросу о троцкизме (Москва, 1925), с. И. Другими
словами, пресловутое запрещение внутрипартийных фракций в 1921 году было,
вопреки утверждению многих ученых, не кульминацией большевистско-ленинской
традиции, а донкихотской попыткой охваченного паникой руководства ограничить
или поставить вне закона собственную политическую традицию. Официальные исто-
рики годами сетовали на то, что история партии стала исторпей*внугрииартийной
«фракционной борьбы». (М. Га йси некий. Борьба с уклонами от генеральной
линии партии: исторический очерк внутрипартийной борьбы послеоктябрьского пе-
риода, 2-е издание. Москва, 1931, с. 4; С л е п о в. История КПСС.., с. 22).
51 См., например, Inkeles. Social Change in the Soviet Russia, p. 41;
Bertram D. Wolfe in Samuel Hcndel and Randolph L. Braham, eds., The USSR
after Fifty Years (New York. 1976), p. 153.
52 Tucker in Treadgold, ed., The Development of the USSR. p. 33: Tucker.
The Soviet Political Mind, pp. 18, 179. Neils Erik Rosenfeld t, Knowledge and
59
Советологической литературе (вождь, партия. T^pQp	Присяг,
rf^Wyffa’, марисизм--лкпинич«™/-«;:!г.	, ^глгзалжъ ложными и иллю-
зорными. Термины, возможно, остались теми же, но смысл их в корне
переменился * 53 54 5S.
Вывод Такера о том, что сталинский террор «сломал хребет партии,
ликвидировал ее как ... правящий класс», получил убедительное
подтверждение в опубликованных позднее материалах 54. После того как
чистки 1935—1939 годов уничтожили по меньшей мере миллион членов
партии, ее примат, составляющий, по большинству научных определений,
самую суть большевизма и ленинизма, перестал существовать. Партийная
элита, пришедшая на смену практически полностью истребленной старой
гвардии большевиков, состав партии (в 1939 году ВКП(б) на 70% со-
стояла из неофитов, вступивших в нее после 1929 года), шкала ценно-
стей и роль оказались совершенно не такими, как в 1917 или даже в
1934 году. Конечно, партия сохранила определенную роль и престиж, но
в новом, сталинизированном, виде она уступала полиции по политиче-
скому значению и государству по официальному признанию. Ее консуль-
тативные органы — партийный съезд, Центральный Комитет, а в конеч-
ном счете и Политбюро — собирались крайне редко55. Поэтому невоз-
можно стало писать даже искаженную историю старой и новой партии,
и за период с 1938 по 1953 год в СССР на эту некогда «святую» тему
была защищена только одна докторская диссертация 56 57.
В отчаянной попытке защитить тезис непрерывности иногда указыва-
ют на то, что при Сталине был официально признан только марксизм-
ленинизм, но не сталинизм. В свете теории Бейджхота это, конечно, ни
о чем не говорит ”. Больше того, это не совсем так. Когда культ Ста-
лина как непогрешимого вождя (отметим в скобках его существенное
отличие от большевистского культа исторически необходимой, но не не-
погрешимой партии) перерос после 1938 года в подлинное обожествление,
Power: The Role of Stalin’s Secret Chancellery in the Soviet System of Government
(Copenhagen, 1978).
53 О «чистках» и «классовой борьбе» см. рецензию на книгу: Brzizinski,
The Permanent Purge (Robert M. Sluss er. American Slavic and East European
Review, December 1956, pp. 543—46), а также кн.: Tucker. The Soviet Political
Mind, pp. 55-56.
54 The Soviet Political Mind, p. 135. Cm. Conquest. The Great Terror, chaps. 8,
13; Медведев. К суду истории, гл. 6; Антонов-Овсеенко. Портрет тирана,
ч. II и III. Конквест называет разгром партии «замаскированной революцией, та-
кой же всеобъемлющей, как и все предшествовавшие ему преобразования в Рос-
сии» (с. 251). Из неподцензурной мемуарной литературы можно почерпнуть немало
сведений о расхождениях между старыми большевиками и партийной элитой, сло-
жившейся до и после террора (см., например, Лидия Шатуновская. Жизнь
в Кремле, Нью-Йорк, 1982; Арношт (Эрнст) К о л ь м а н. Мы не должны были так
жить, Нью-Йорк, 1982; Раиса Берг. Суховей: воспоминаний генетика, Нью-Йорк,
1983; Раиса Орлова. Воспоминания о непрошедшем времени, Анна Арбор, 1983).
55 За период с 1918 по 1933 год состоялось 10 партийных съездов, 10 партий-
ных конференций и 122 пленума ЦК, а с 1934 по 1953 год — 3 партийных съезда
(только один после 1939 года), одна партийная конференция и 23 пленума ЦК
(ни одного в 1941—1943, 1945—1946 и 1950—1951 годах) (Советская историческая эн-
циклопедия, 8, Москва, 1965, с. 275). Медведев пишет о том, что выражение «солдат
партии» было заменено выражением «солдат Сталина» («К суду истории», с. 831).
О культе государства см.: например, ст.: К. В. Островитянов. Роль Советского
государства в социалистическом преобразовании экономики СССР в кн. «О совет-
ском социалистическом обществе», Москва, 1948, с. 43—63. Дальнейшее ослабление
влияния партии было отмечено во время войны (см. об этом в статье: Sanford R.
Lieberman. The Evacuation of Industry in the Soviet Union During World War II,
Soviet Studies, January 1983, pp. 90-102.
58 «Всесоюзное совещание о мерах улучшения подготовки научпо-педагогиче-
ских кадров по историческим наукам, 18-21 декабря 1962 г.». (Москва, 1964),
с. 242.
57 Boris Souvarine. Stalinism, in Drankovich, ed., Marxism in the Modern
World, pp. 90-107. Как известно, после смерти Сталина сталинизм в официальной
лексике для приличия именуется «культом личности».
60
эпитет «сталинский» стали все чаще применять к людям, институтам,
ортодоксальным идеям, событиям и даже истории. Это было отходом даже
от начала 1930-х годов, когда в подобных случаях употреблялись опре-
деления «ленинский», «большевистский» или «советский». Среди прочего
это отражало резкое снижение официального статуса Ленина 3S. Ходовые
фразы вроде «учение Ленина и Сталина» остались, но появились и новые
штампы, характеризующие строительство социализма в СССР как «дело
великого Сталина», лично Сталина и только его одного как «гениального
зодчего коммунизма», а советскую историю как «сталинскую эпоху» 58 59 * 61.
Термин «сталинизм» открыто не употребляется, но концепция — негласно
и фактически — пустила глубокие корни 6°.
Символы все же могут кое-что сказать о политической действитель-
ности. В качестве примера приведем комментарий советского диссидента
Леонида Петровского по поводу памятника Юрию Долгорукому, соору-
женного Сталиным на том самом месте, где Ленин когда-то открыл мо-
нумент в честь первой советской конституции: «Памятник кровавому фео-
далу стал как бы олицетворением мрачной эпохи культа личности. Конь
феодала и сегодня повернут задом к Центральному партийному архиву,
где хранятся бессмертные творения Маркса, Энгельса, Лепина и стоит
прекрасный памятник Ильичу» в*.
Сталинизм — программа октября?
 Наконец рассмотрим еще один аргумент, лежащий в основе тезиса
непрерывности. Речь идет о программной «прямой линии», не прерыва-
ющейся с 1917 года. В советологической литературе широко распростра-
нено мнение, что сталинская кампания всеобщей коллективизации и ин-
тенсивной индустриализации, коренной переворот, впоследствии правильно
названный Сталиным «революцией сверху», представляли собой продол-
жение и претворение в жизнь большевистской идеи модернизации Рос-
сии и построения социализма. Другими словами, если даже согласиться
с тем, что террор 1936—1939 годов был отходом от первоначального
большевизма, то как же быть с событиями 1929—1933 годов?
Аргумент программной непрерывности базируется на взаимообуслов-
ленных трактовках двух ранних периодов большевизма: военного ком-
мунизма, введенного во время гражданской войны 1918—1920 годов и ха-
рактеризовавшегося экстремальной национализацией экономики, рекви-
зицией зерна у крестьян, монополизацией власти государством, и нэпа
1921—1928 годов — периода умеренной политики в сельском хозяйстве и
промышленности и смешанной, частно-государственной, экономики. В об-
щих чертах аргументация строится следующим образом. Военный комму-
низм, был в основном продуктом первоначальных идеологических и про-
58 Ср., например, ссылки на партийное руководство, ЦК, политические идеи
и т. д. иа партийных съездах и конференциях: «ХАШ съезд ВКП(б), 26 января -
10 февраля 1934 г. Стенографический отчет» (Москва, 1934); «XVIII съезд ВКП(б),
10-21 марта 1939 г. Стенографический отчет» (Москва, 1939). Со временем сокра-
щался объем литературы о Ленине («Справочник партийного работника». Москва,
1957, с. 364). Принижение роли Ленина началось раньше. В ноябре 1933 года,’
когда, в стране отмечалась годовщина революции, американский корреспондент
насчитал в витринах магазинов на улице Горького 103 бюста и портрета Стали-
на, 58-Ленина и 5 - Маркса (Eugene Lyons. Moscow Carrousel (New York, 1953),
pp. 140—37).
59 XVIII съезд, c. 68; В. К. О л таржевский. Строительство высотных зданий
в Москве (Москва, 1953), сс. 4, 214.
80 Термин «сталинизм» употреблялся неофициально, з том числе и высшими
руководителями страны. См., например, Nikita S. Khrushchev. Khrushchev Re-
members: The Last Testament (Boston, 1974), p. 193: Медведев. К суду истории,
с. 1020. Начиная с 1960-х годов, он получил широкое распространение'в самиздат-
ской литературе. Эпитет «сталинский» прочно вошел в устный лексикон еще в
1930-х годах.
61 «Открытое письмо Л. Петровского в ЦК КПСС», За права человека (Франк-
фурт, 1969), с. 691
граммных идей партии, именуемых иногда «чертежами», и представлял
собой ударную программу построения социализма 62 * * *. Эта яростная атака
захлебнулась в 1921 году из-за оппозиции масс, и партия вынуждена
была отступить, перейдя к новой экономической политике уступок част-
ному предпринимательству в городе и деревне. Соответственно, офици-
альная политика на протяжении восьми лет нэпа, да и сам нэп как со-
циально-политическая система трактовались в литературе как «простая
передышка», «сдерживающая операция», или «тактическое отступление,
в ходе которого силы социализма должны перегруппироваться и восстано-
виться, а затем возобновить наступление» 03.
Один из стандартных учебников, посвященных истории советской Рос-
сии, показывает, как эти две трактовки сливаются в единый тезис про-
граммной непрерывности перехода от большевизма к сталинской револю-
ции. Военный коммунизм представляется в ней как «оказавшаяся преж-
девременной попытка реализовать провозглашенные партией идео-
логические цели», а нэп (в полном соответствии с большевистской
философией) — как «тактический маневр, необходимый для того, чтобы
выждать, пока пе произойдет неизбежная перемена условий и не станет
возможной победа». После этого можно подивиться сталинской политике
1929—1933 годов: «Трудно подыскать исторические параллели партии, ко-
торая, находясь у власти на протяжении десяти лет, выжидала бы, пока
не окрепнет настолько, чтобы выполнить свою первоначальную програм-
му» ei. Беда такой трактовки состоит в том, что она противоречит мно-
гочисленным историческим фактам. Поскольку я детально рассмотрел эти
вопросы в другой работе 05, буду краток.
Можно привести три существенных возражения против теории, соглас-
но которой военный коммунизм неразрывно связан с первоначальной
большевхгстской программой. Во-первых, как это ни странно для партии,
которую часто называют «доктринерской», большевики, придя к власти
в октябре 1917 года, не имели четко сформулированной экономической по-
литики. Были, конечно, общие большевистские цели и догматы (социа-
лизм, рабочий контроль, национализация, крупномасштабное сельское
хозяйство, планирование), но они формулировались крайне расплывчато
и по-разному истолковывались внутри самой партии. До Октябрьской ре-
волюции большевики недостаточно серьезно занимались практическими
вопросами экономической политики и лишь по немногим из них смогли
прийти к согласию 66 *.
Во-вторых, по первоначальной большевистской программе официаль-
ной политикой был пе военный коммунизм, а то, что Ленин назвал в
апреле — мае 1918 года «государственным капитализмом», то есть ком-
бинация социалистических мероприятий, уступок существующей капита-
листической структуре и контроля над экономикой ". Черты этой первой
большевистской программы можно отыскать только»в нэпе. И, наконец,
62 См., например, Treadgold. Twentieth - Century Russia, p. 165; U1 am. The
Bolsheviks, pp. 467-68; Paul Craig Roberts. «War Communism»: A Re-examination,
Slavic Review, June 1970, pp. 238-61. Крейг возражает против интерпретации воен-
ного коммунизма как меры, вызванной требованиями момента, й называет такую
трактовку «доминирующей», что, кстати говоря, не подтверждается анализом науч-
ной литературы.
83 Заключительная цитата взята нз кннгн: Adam В. U 1 a m. The Russian Political
System (New York, 1974), p. 37, а две первые - из работ Arthur Е. Adams. Stalin
and His Times (New York, 1972), p. 7 и John A. Armstrong. Ideology. Politics,
and Government in the Soviet Union, 3 rd ed. (New York, 1974), p. 22. Аналогичные
утверждения содержатся в следующих публикациях: F a i n s о d. How Russia Is
Ruled, pp. 528-29; Gurian. Bolshevism, p. 76; Fitzpatrick. The Russian Revo-
lution pp. 108-109, 117; Солженицын. Архипелаг Гулаг, 1-П (Париж, 1973),
с. 394 Солженицын, в частности, утверждает, что «весь НЭП был - сплошной обман».
84 Treadgold. Twentieth Century Russia, pp. 165, 199, 258.
85 Коэн. Бухарин и большевистская революция, Главы 3, 5-9.
86 Более подробно см. там же, се. 53—57.
6’ В. И. Л е ии н. Сочинения, XXII (Москва, 1931), сс. 435-68.
62
в-третьих, военный коммунизм был введен лишь в июне 1918 года, и его
практические меры были реакцией на угрозу затяжной войны и истоще-
ние ресурсов. Таким образом, сложившаяся ситуация отменила разрабо-
танную Лениным примирительную систему «государственного капита-
лизма» 68.
Все это. конечно, не означает, что военный коммунизм был лишен
идеологических мотивов. По мере того как гражданская война перераста-
ла в глубокий социальный конфликт, правительственные меры станови-
лись все более экстремальными, а их смысл — все более неотделимым от
«защиты революции». Большевики, естественно, наполняли свои полити-
ческие новшества высоким теоретическим и программным смыслом, а не
просто объясняли их потребностями войны. Их действия становились
идеологически мотивированными “9. Эволюция военного коммунизма, его
наследие и связь со сталинизмом требуют скрупулезного исследования.
При этом, однако, не следует придавать слишком большое зпачепие ана-
логиям и нет смысла искать истоки военного коммунизма в большевист-
ской программе Октябрьской революции.
Еще более существенное значение имеет вопрос о нэпе. Официальная
экономическая политика 1921—1928 годов резко отличалась от сталин-
ской политики 1929—1933 годов. Более того, сам социально-политический
порядок эпохи нэпа с его официально допускаемым плюрализмом в эко-
номической, культурно-интеллектуальной и даже (в местных советах и
высших государственных органах) политической жизни представлял ис-
торическую модель советского коммунистического правления, в корне
отличающуюся от сталинизма 70 *. Большевистская теория нэпа обычно
трактуется более изощренно, ибо все ученые знают о яростных полити-
ческих дискуссиях 1920-х годов, а это обстоятельство трудно примирить
с упрощенной интерпретацией нэпа как привала па пути к осуществле-
нию программы или как преддверия сталинизма.
Неувязки такой интерпретации становятся очевидными во вторичных,
но весьма существенных стереотипах советологической литературы, по-
священной нэпу. Программные дебаты 1920-х годов трактуются в основ-
ном как продолжение и проявление соперничества между Троцким и Ста-
линым, или (по неверной терминологии того периода) между теориями
«перманентной революции» и «социализма в одной стране». Нам говорят,
что Троцкий и левая оппозиция были настроены против пэпа, несли в
себе зародыши сталинизма и заложили основы «почти всех важнейших
пунктов политической программы, впоследствии выполненной Стали-
ным». Далее нам сообщают, что Сталин в 1928 году присвоил или адап-
тировал идеи Троцкого об экономической политике. Создавая впечатление
о «принципиальной близости планов Троцкого и действий Сталина» и
исключая все реальные альтернативы, такие трактовки предполагают
практически непрерывный переход от большевистской философии 1920-х
годов к сталинизму. Эти трактовки и лежат в основе общей интерпрета-
ции пэпа ". Однако они ошибочны и легко опровергаются фактами.
С8 Е. Н. Carr. The Bolshevik Revolution, II (New York, 1952), pp. 51, 53, 98-99.
69 См., например, Николай Бухарин. Экономика переходного периода (Москва,
1920). См. также интересное советское исследование по данному вопросу Е. Г. Гим-
пельсон. «Военный коммунизм: политика, практика, идеология» (Москва, 1973).
70 Такая трактовка нэпа содержится в моей книге «Бухарин и большевистская
революция», с. 270-276. См. также Moshe Lewin. Political Undercurrents in Soviet
Economic Debates (Princeton, 1974), chaps 4, 5, 12.	•
74 Alfred G. Meyer. Lev Davidovich Trotsky, Problems of Communism. No-
vember-December 1967, pp. 31, 37 и в других местах. См. также Leonard Sell ар i го.
Out the Dustbin of History, ibid., p. 86; Re she tar. Concise History of the Commu-
nist Party, pp. 230-31; Basil Dm у try shy n. USSR. 2d ed. (New York, 1971),
p. 121; Ulam. Stalin, p. 292, примечание 3; Isaac DeutschcE Stalin: A Political
Biography, 2d cd. (Now York, !0C7), p. 295 (Деичер сам себе противоречит на
с. 318).
63
Традиционная интерпретация экономических дебатов (мы не рассмат-
риваем здесь споры о политике Коминтерна или партийной бюрократии)
в ра-мках соперничества между Троцким и Сталиным не имеет никакого
отношения к реальным дискуссиям 1923—1927 годов. Если соперничаю-
щие направления в политике вообще поддаются персонификации, то
следовало бы говорить о борьбе между Троцким и Бухариным. Объяв-
ленная «сталинской» программа развития промышленности, сельского
хозяйства и планирования на самом деле была разработана ведущим тео-
ретиком партии Николаем Бухариным, то есть была нэповской, умерен-
ной, эволюционной. Это сродство цементировало диумвират Сталина и
Бухарина, который формировал официальную политику и вел большин-
ство партии против левой оппозиции вплоть до 1928 года. В ту пору
«сталинской» открыто называли только идею «социализма в одной
стране», которая, кстати, тоже принадлежала Бухарину72. Если уж так
необходимо пользоваться «измами», то не было никакого сталинизма,
а борвба шла между бухаринизмом и троцкизмом, и современники это
прекрасно понимали. Так, в 1925 году оппозиция заявляла: «...т. Ста-
лин целиком попал в плен этой неправильной политической линии (смех),
творцом и подлинным представителем которой является т. Бухарин».
Сталин был не «пленником», а сторонником такой политической линии.
Он ответил: «...мы стоим и будет стоять за Бухарина»73.
Бухаринские экономические предложения, касающиеся модерниза-
ции и построения социализма в советской России 1920-х годов, сформули-
рованы достаточно четко. Разрабатывая темы последних произведений
Ленина, защищавшего и развивавшего представление о нэпе как пути к
социализму, и дополняя их собственными идеями, Бухарин стал главным
теоретиком новой экономической политики. Хотя в 1924—1928 годах Бу-
харин все более склонялся к курсу, направленному на планирование,
крупные капиталовложения в промышленность и попытки стимулировать
частичную и добровольную коллективизацию сельского хозяйства, он со-
хранил приверженность к нэповской экономике, складывающейся из го-
сударственного «социалистического» сектора (главным образом тяжелая
индустрия, транспорт и банки) и частного сектора (крестьянские хозяй-
ства и мелкие производственные, торговые и обслуживающие предприя-
тия), которые взаимодействуют между собой посредством рыночных от-
ношений. Даже в период кризиса 1928—1929 годов нэп был для бухарин-
цев жизнеспособной, развивающейся моделью, основанной на граждан-
ском мире, который привел бы в соответствие большевистские
устремления и российскую социальную действительность 74.
Что же касается Троцкого, то хотя в политических выступлениях он
часто прибегал к риторике революционного героизма, его экономические
предложения также базировались на нэпе. Еще до Бухарина он уделял
большое внимание тяжелой индустрии и планированию и проявлял бес-
покойство по поводу «кулачества»; предлагавшиеся им меры были уме-
ренными и ориентированными на рыночные отношения, то есть, по вы-
ражению тех лет, «нэповскими». Как и Бухарин, Троцкий был «рефор-
мистом» в экономической политике и возлагал надежды на эво-
72 Коэн. Бухарин и большевистская революция, сс. 155-56, 195-98. Иной
точки зрения иа деятельность Сталина придерживается Такер (см. I*u скег. Stalin
as Revolutionary, pp. 395-404). Такер полагает, что философия Бухарина была
психологически чужда Сталину и что ранние расхождения в деталях предвещали
последующую сталинскую политику. Если это и так, оба советских, лидера в
1924—1927 годах придерживались единой официально провозглашавшейся и фак-
тически проводавшейся политики.
тз «XIV съезд ВКП(б), 18-31 декабря 1925 г. Стенографический отчет» (Москва,
1926Х, сс. 254, 494.
74 К о э и, Бухарин и большевистская революция, главы 6, 8, 9
люцию нэповской России в направлении индустриализации и социа-
лизма» ”.
Даже Евгений Преображенский, глашатай левацкой идеи «суперин-
дустриализации», вдохновлявший Сталина пламенными аргументами в
пользу необходимости «первоначального социалистического накопления
за счет эксплуатации» крестьянского сектора, принимал основы нэпов-
ской экономики. Он предлагал «эксплуатировать» крестьян посредством
рыночных отношений, искусственно устанавливая более высокие цены
на промышленные товары, чем на сельскохозяйственные продукты7S 76 77 78 79.
Преображенский, Троцкий и другие представители левого крыла боль-
шевизма полагали, что в обозримом будущем сельское хозяйство останет-
ся единоличным. И хотя их идеи были непоследовательны, никто из них
никогда не поддерживал идею принудительной всеобщей коллективизации
как средства реквизиции продукции сельского хозяйства и преодоления
отсталости промышленности ”.
Дебаты между бухаринцами и троцкистами в 1920-х годах представ-
ляли весь спектр большевистского программного мышления. Стороны
расходились по важным экономическим вопросам: от политики цен и об-
ложения крестьян налогом до всеобъемлющего планирования. Однако в
отличие от политических и международных вопросов, поддерживающих
накал фракционной борьбы, экономические расхождения не выходили за
пределы параметров нэпа, принимавшихся, хотя и с разным энтузиаз-
мом, обеими сторонами.
С некоторыми поправками бухаринская программа была принята в
качестве первого пятилетнего плана на XV партсъеэде в 1927 году. Этот
план, предусматривавший более крупные капиталовложения в промыш-
ленность и частичную добровольную коллективизацию сельского хозяйст-
ва, представлял собой своеобразный сплав бухаринских и троцкистских
идей, сформировавшихся в ходе дебатов 1920-х годов ’8. Отменив через
полтора года эту программу, Сталин отказался от основополагающих
большевистских представлений об экономических и социальных преобра-
зованиях. После 1929 года и отмены нэпа бухаринизм остался практиче-
ски единственной в программном отношении большевистской альтернати-
вой сталинизму, и партия знала об этом. Высланный из страны,
Троцкий осыпал обвинениями сталинский режим, но в начале 1930-х го-
дов, как и в 1920-х годах, его экономические предложения были близки
к бухаринским и стали «практически неотличимыми» от них ”.
В 1921 году нэп воспринимался как постыдное отступление, и негодо-
вание по поводу нэповской экономики, политики и культуры не прекра-
щалось на всем протяжении 1920-х годов. Такое отношение к нэпу соот-
ветствовало большевистской традиции Октябрьской революции и
гражданской войны и наиболее сильно проявлялось среди кадров, решаю-
щей закалкой которых были 1918—1920 годы, и партийной молодежи.
Сталин сыграл на этих чувствах, когда восстанавливал в 1929—1933 годах
атмосферу времен гражданской войны. Однако по причинам, выходящим
за рамки нашего исследования, к 1924 году большевистские вожди при-
75 Взгляды Троцкого и левых на развитие экономики отрывочно и не вполне
последовательно изложил Исаак Дейчер, который, правда, называл Троцкого «ре-
форматором» в экономической политике. (The Prophet Outcast: Trotsky, 1929-1940
(London, 1963) p. 110). Подробнее этот вопрос исследован в следующих работах:
Richard В. Day. Leon Trotsky and the Politics of Economic Isolation (Cambridge,
1973); Lewin. Political Undercurrents in Soviet Economic Debates, chaps. 1-3;
Alec Nove. New Light on Trotskii’s Economic Views, Slavic Review, Spring 1981,
pp 84-97. Обобщенный анализ дан в кн.: Baruch К n е i - Р a z. The Social and
Poiitical Thought of Leon Trotsky (Oxford, 1978).
76 E. А. Преображенский. Новая экономика (Москва, 1926), сс. 123-124,
E-rlich. Soviet Industrialization Debate, pp. 32-59.
77 Впоследствии об этом говорил Преображенский. «XVII съезд», с. 238.
78 Lewin. Political Undercurrents in Soviet Economic Debates, chaps. 2, 3.
79 Tам же, cc. 68-72; Коэн. Бухарин и большевистская революция, сс. 359- 61.
65
знали целесообразность нэпа, и даже Сталин в последней схватке с бу-
харинцами в 1928—1929 годах не рискнул поставить ее под сомнение.
Он вел и выиграл кампанию не как упразднитель нэпа или сторонник
«революции сверху», а как «трезвый и спокойный» лидер, который сдела-
ет нэп эффективным ”. Даже после разгрома бухаринской группировки
в апреле 1929 года, когда нэп разваливался под ударами сталинской ра-
дикальной политики, сам Сталин продолжал утверждать, что «нэп есть
единственно правильная политика социалистического переустройства» 80 81.
Это положение пользовалось официальной поддержкой вплоть до 1931
года.
Я не пытаюсь объяснить судьбоносные события 1928—1929 годов,
а лишь подчеркиваю, что новая сталинская политика, названная впослед-
ствии «великим переломом», была принципиальным отходом от большеви-
стских представлений о программе партии. Большевистские лидеры и
фракции никогда не выступали за принудительную коллективизацию,
«ликвидацию» кулачества, головокружительные темпы развития тяже-
лой промышленности, полное разрушение рыночного сектора и «плани-
рование», которое на деле было вовсе не планированием, а гипертрофи-
рованно централизованным управлением экономикой 82. Эти годы «рево-
люции сверху» в историческом и программном отношениях были перио-
дом рождения сталинизма. За этим первым разрывом непрерывности по-
следовали другие.
Исторический сталинизм
Тезис непрерывности, представляя сталинизм как «развитой» больше-
визм, а советскую действительность 1930-х годов как следствие и
продолжение 1917 года, мешал детальному изучению сталинизма как
особой системы с собственной историей и своеобразным наследием, до
сих пор оказывающим большое влияние на жизнь в Советском Союзе.
Такер совершенно справедливо отметил, что существенные отличительные
черты сталинизма, включая крутые повороты его истории и многие его
«перегибы», невозможно понять -без'изучения личных особенностей Ста-
лина как политического деятеля 8“. Тем не менее многие из важнейших
политических, социальных и исторических факторов, обусловливающих
сложность сталинизма как важного исторического и современного явле-
ния, остаются неизученными и непонятыми. Эти факторы привлекают все
более пристальное внимание в связи с появлением новых материалов,
более дальней перспективой и обсуждением рассматриваемых вопросов
внутри Советского Союза на протяжении последних трех десятилетий.
Прежде всего важно отказаться от антиисторического представления
о сталинской системе как неизменном феномене. Историческое развитие
сталинизма следует проследить и проанализировать на нескольких этапах,
от революционных событий начала 1930-х годов до сугубо консервативно-
го социально-политического режима 1946—1953 годок84. Такой переход
80 Коэн. Бухарин и большевистская революция, сс. 339-341. В свете руководя-
щей роли Сталина этот вопрос трактуется в работе: Tucker. Stalin as Revolu-
tionary, chaps 12-14. Влияние традиции гражданской войны на формирование
советской политики в 1929-1931 годах исследовано в работе: Sheila Fitzpatrick,
ed., Cultural Revolution in Russia, 1928—1931 (Bloomington, Ind., 1978), pp. 8-40.
81 «Правда», 28 апреля 1929 года и 21 марта 1931 года.
82 Правда, в 1925 году экономиста-большевика 10. Ларина обвиняли в призыве
к «третьей революции» против кулаков. Но Ларин был второстепенной политиче-
ской фигурой и ие принадлежал ни К одной из фракций руководящей верхушки.
Его предложение вызвало всеобщее осмеяние. Медведев ошибается,- называя Ла-
рина троцкистом («К суду истории», с. 106; см. также Deutsche г. Stalin,
рр. 318-19).
83 См. Tucker. Stalin as Revolutionary; его же. The Soviet Political Mind и на-
писанную им главу в ки.: Tucker ed.. Stalinism, pp. 77-108.
84 Я говорю здесь о внутреннем устройстве советской системы в 1946-1953 го-
дах, а не о преобразованиях, насаждавшихся в Восточной Европе. В рамках анти-
исторического тоталитарного подхода сталинский режим 1946—1953 годов рассматри-
66
от радикальных преобразований к крайнему консерватизму сам по себе
заслуживает тщательного исследования. 1930-е годы следует подразделить
на несколько периодов, вычленив по меньшей мере такие этапы, как пере-
ворот 1929—1933 годов, междуцарствие 1934—1935 годов, когда в высших
эшелонах власти шли споры о будущей политике, и 1936—1939 годы — пе-
риод массового террора против старой партийной элиты, окончательной
победы сталинизма над большевистской традицией и завершения револю-
ции сверху.
Особенно важны 1929—1933 годы, слабо освещенные как западной,
так и официальной советской теорией сталинизма 85 86. Этот период сфор-
мировал сталинизм как систему, предопределил многое из того, что за
ним последовало. Например, многие догмы развитого сталинизма, вклю-
чая чреватое кровавыми последствиями' положение о неизбежности «об-
острения классовой борьбы», которое легло в основу идеологии массового
террора 1937 года, зародились во время сталинской кампании 1928—1930
годов, направленной на дискредитацию бухаринизма и нэпа. Аналогич-
ным образом личная роль Сталина в осуществлении принудительной
коллективизации и эскалации планов индустриализации в 1929 году,
когда он принимал важные решепия в обход руководящих партийных
органов, предвосхитила полноту его личной власти в последующие годы 88.
Моше Левин в своих исследованиях по социальной истории 1929—1933
годов показал, что многие административные, правовые, классовые и идео-
логические черты зрелого сталинистского государства сформировались
как паллиативные меры против социального хаоса, «нестабильного об-
щества», порожденного разрушением пэповскпх институтов и процессов
в период первой волны революции сверху. По мнению Левина, который
первым в западной литературе обосновал важность многостороннего под-
хода к изучению социальной истории, сталинская система не была про-
дуктом большевистских программ или планов, а возникла в результате от-
чаянных попыток справиться с социальным хаосом и кризисами, создан-
ными самим сталинским руководством..в .1928—1933 годах 87.
Рассматривая последующие события, было бы ошибкой считать тер-
рор, развязанный Сталиным против советской верхушки в 1936—1939 го-
дах, «неизбежным», или «функциональным» побочным продуктом навя-
занной стране социальной революции 1929—1933 годов. Большинство
партийных руководителей поддерживало в 1934—1935 годах совершенно
иной курс. Более того, существуют прямые доказательства того, что
чистки, вопреки досужим вымыслам некоторых ученых, не были оправ-
даны нуждами модернизации, пе были своего рода омолаживающим
средством, ускоряющим процесс и убирающим с пути прогресса косных
функционеров. В действительности террор свел па нет или задержал мно-
гие из реальных достижений 1929—1936 годов88.
вался как революционный и динамичный. Иной подход и иные взгляды содержатся
в книге: Tucker. The Soviet Political Mind, pp. 174, 186-90. Консерватизм позднего
сталинизма отмечался впоследствии даже в официальных публикациях. См., напри-
мер, Н. Саушкин. О культе личности и авторитете (Москва, 1962), сс. 26, 32.
Теоретики хрущевской поры датируют^начало восхождения сталинизма
1934 годом. Этот вымысел проник даже в самые детальные исследования по дан-
ному вопросу (Саушкин. О культе личности и авторитете).
86 Это подробно обсуждается в моей книге «Бухарин и большевистская рево-
люция» (сс. 325-327), а также в работе Медведева «К суду истории» (глава 3).
Медведев отмечает, что многие распоряжения Сталина поступали в виде «устных
директив».	•
87 Moshe Lewin. Society, State, and Ideology During the First Five - Year Plan
in Fitzpatrick, ed„ Cultural Revolution in Russia, pp. 41-77. Lewin. Political Un-
dercurrents in Soviet Economic Debates, chap. 5; Lewin. Taking Grain in C, Abram-
sky, ed., Essays in Honour of E. H. Carr (Cambridge, 1974), pp. 281-323; Lewin.
The Social Backgrond of Stalinism, in Tucker, ed., Stalinism., pp. 111-36.
88 Медведев. К суду истории, сс. 605-7; А. Ф. Хавин. Краткий очерк
истории индустриализации СССР (Москва, 1962), сс. 305-306; А. Некрич. 22 июня
1941 (Москва, 1965), часть II; Антонов-Овсеенко. Портрет тирана, сс. 229-37.
67
Следует, однако, отметить, что между этими двумя великими перело-
ягаяги существовала тесная связь, которая требует тщятель'того илукеящя.
Огромный размах полицейских репрессий, укрепление роли органов без-
опасности и создание архипелага ГУЛаг в 1929—1933 годах стали состав-
ной частью фона и механизмов событий 1936—1939 годов. Кроме того,
были и не столь очевидные, но не менее важные последствия. Хотя при-
нудительная всеобщая коллективизация и не была продуктом политики
партии или ее коллективного руководства, но партийная элита, да и вся
партия были причастны к социальной и экономической катастрофе ста-
линских мер, приведших к страшному голоду 1932—1933 годов. Даже пло-
хо информированные партийные аппаратчики, по-видимому, знали, что
коллективизация была бедствием, приведшим к развалу сельского хозяй-
ства и гибели миллионов людей 89 90.
Однако официальной идеологии было предписано в обязательном по-
рядке прославлять коллективизацию как великое достижение сталинско-
го руководства. Такое, отнюдь пе характерное для исторического больше-
визма расхождение между официальными заявлениями и социальной
действительностью стало важным этапом мифотворчества в советской
идеологии сталинской эпохи. По всей вероятности, оно в значительной
степени способствовало глубокой деморализации партийного аппарата,
чем, по-видимому, объясняется слабость его сопротивления сталинскому
террору 1936—1939 годов. Это расхождение вовлекало партийных аппа-
ратчиков в процесс создания культа непогрешимого Сталина — культа,
который нарастал по мере углубления катастрофы и становился неотъем-
лемой составной частью сталинской системы 9°.
На протяжении многих лет редкие попытки подлинно научного ана-
лиза сталинизма как социально-политической системы предпринимались
в основном критически настроенными марксистами, которые выдвинули
теорию «нового класса», или «правящей бюрократии». Литература, соз-
данная этами авторами, противоречива. Она отражает дискуссии о при-
роде сталинской бюрократии и о том, следует ли считать ее классом или
всего лишь прослойкой. Она содержит ценный материал по социологии
сталинизма (эту тему обычно игнорируют академические исследования)
и напоминает о том, что новая бюрократия, созданная в 1930-х годах,
сильно повлияла на природу зрелого сталинизма, особенно на его анти-
89 О бедственных последствиях коллективизации появились анекдоты, всегда
служившие своеобразным барометром общественного мнения в СССР. Так, в начале
1930-х годов по Москве ходйл такой анекдот: «На партийное руководство напали
вши, и врачи никак не могли вывести их. Один из остряков (как всегда, шутка
приписывалась Радеку) предлагает коллективизировать вшей. Тогда половина вымрет,
а остальные разбегутся» (Lyons. Moscow Carrousel, р. 334) .* Воспоминания очевид-
цев событий, связанных с коллективизацией, см. Василий Гроссман. Все течет
(Франкфурт, 1974). Лев Копелев. И сотворил себе кумира (Анн Арбор, 1978);
Петр Григоренко. В подполье можно встретить только крыс (Нью-Йорк, 1981),
Аналогичные свидетельства очевидцев публикуются в СССР (часто под видом худо-
жественной литературы), начиная с 1960-х годов.
90 Один из переживших сталинскую эпоху сказал, что сталинизм «не только
уничтожал честных людей, но и портил живых» («Всесоюзное совещание...», с. 270).
Медведев также связывает расцвет культа личности с трагическими событиями
начала 1930-х годов («К суду истории», с. 305). История культа излагается в ра-
боте: Robert С. Tucker. The Rise of Stalin’s Personality Cult, American Historical
Review, April, 1979, pp. 347-66. Доктрина непогрешимости Сталина родилась, по
всей вероятности, после опубликования в марте 1930 года его знаменитой статьи
«Головокружение от успехов». Вопреки возражениям ряда иысших руководителей
страны Сталину удалось переложить всю вину за «перегибы» коллективизации на
местных чиновников. Мифотворческий характер сталинской идеологии в ее исто-
рическом и социологическом аспектах еще ждет своих исследователей. Идеологи-
ческие аспекты сталинизма исследованы в кн.: Роман Р е д и х. Сталинщина как ду-
ховный феномен (Франкфурт, 1971). К сожалению, автор этого исследования не
проводит различия между сталинизмом и большевизмом.
68
эгалитаризм, жесткую стратификацию, культурный и социальный консер-
ватизм 81.
Однако такой подход к теории или общей интерпретации сталинизма
грешит серьезными ошибками. Тезис о бюрократии как правящем клас-
се и движущей силе событий 1929—1939 годов противоречит логике и
фактам. Эта теория ингорирует роль Сталина, представляя его всего лишь
заменяемым верховным бюрократом, и не объясняет, каким образом бю-
рократия, изображаемая как глубоко консервативный класс, оказалась
способной разработать и осуществить такое радикальное и рискованное
мероприятие, как принудительная коллективизация. Действительно, мно-
гократные попытки Сталина радикализировать и активизировать аппарат
в 1929—1930 годах (и позднее) свидетельствуют о том, что партийно-го-
сударственная бюрократия была запугана и не могла вершить судьбы
страны. Эта теория неспособна объяснить и массовые репрессии 1936—
1939 годов, направленные против высших советских чиновников, если
только не предположить, что «правящий» бюрократический класс совер-
шил самоубийство.
Как и в других подобных ситуациях, мы сталкиваемся здесь с прину-
дительной невозможностью приложить западные концепции — марксист-
ские или более современные — к советской политической и социальной
действительности, сформированной российскими историческими и куль-
турными традициями. Одна из причин неприменимости западных теорий
к сталинской административной элите состоит в том,, что последняя боль-
ше всего напоминает сословие царских чиновников — официально при-
знанный привилегированный класс, который служит государству (в дан-
ном случае, возродившемуся российскому государству 93), а не правит им.
Сегодня в Советском Союзе, возможно, и существует правящий класс
бюрократии, освободившейся на протяжении последних десятилетий от
власти тирана. Позднее мы покажем, что бюрократический аппарат
сыграл важную роль в изменении и формировании политики руководства
страной после смерти Сталина. Однако в период, когда создавалась и аго-
низировала сталинская политика, бюрократия, несмотря на высокое по-
ложение и большую власть над народом, страной не правила.
Аналогичные несоответствия возникают, когда сталинские 1930-е
годы пытаются охарактеризовать, полагаясь на фундаментальную запад-
ную концепцию модернизации без сколько-нибудь серьезной критической
ее оценки. Верно, конечно, что сталинская политика создала существен-
ные черты того, что принято называть современностью, включая индуст-
риализацию, технический прогресс и массовую грамотность. Однако верно
и то, что сталинизм породил другие важные явления в экономической,
социальной и политической жизни — явления, которые были не «совре-
менными» и «прогрессивными», а консервативным^ и даже регрессивны-
ми. Наряду с большими городами, заводами и школами развивались, на-
пример, политическая автократия типа царской власти, средневековый
культ личности, полукрепостная зависимость коллективизированного
крестьянства и широкое применение фактически рабского труда. Эти
характерные для всей системы в целом аспекты сталинизма были
навязаны стране анахронизмом, имеющим большее отношение к прошло-
м См., например, Троцкий. Что такое СССР и куда он идет? SJiachtman. The
Bureaucratic Revolution; M. Y v о n. What Has Become of the Russian Revolution?
(New York, 1937); Peter Meyer. The Soviet Union: A New Class Society, Politics,
March and April 1944, pp. 48-55, 81-85; Adam Kaufman. Who Are the Rulers
of Russia? Dissent, Spring 1954, pp. 144-56; D j i 1 a s. The New Class; Tony Cliff.
State Capitalism in Russia (London, 1974). Теоретические работы, раскрывающие
классово-бюрократический характер сталинизма, время от времени появляются
в самиздате и тамиздате. См., например, С. Зорин и Н. Алексеев. Время
не ждет (Ленинград, 1969): «Сеятель», № 1 (сентябрь 1971), «Новое русское слово»,
И декабря 1972 года; А. Зимин. Социализм и неосталинизм (Ныо-Йорк, 1981).
92 Tucker. The Soviet Political Mind, pp. 133-34.
69
му России, чем к западным моделям модернизации, и поныне остающим-
ся частью наследия 1930-х годов. Даже сегодня, 50 лет спустя, неверно
называть Советский Союз «модернизированным» государством. По суще-
ству, в СССР уживаются две страны: одна — современная и даже евро-
пеизированная, другая (включающая обширные сельские районы и про-
винцию) — сродни тому, что теоретики модернизации именуют развиваю-
щимися странами, или третьим миром.
Таким образом, при изучении сталинизма чрезвычайно важно прини-
мать во внимание традиции российской истории и культуры. Однако и
этот подход иногда неверно применялся западными учеными. Ранние
исследования сталинской эпохи в историко-культурном контексте часто
сводились к односторонней интерпретации коммунистической революции,
неизбежно гибнущей или фатально трансформируемой силой историче-
ских традиций России. Традиции при этом рассматривались не контек-
стуально, а автономно и детерминистически9г. Как выразился Карр,
«у каждой победившей революции есть свой термидор» * 94. Однако итог
не предопределяется прошлым, а является сложным сплавом новых и
старых элементов; его природа зависит главным образом от современных
социальных и политических условий. Например, в 1932—1933 годах ста-
линское руководство восстановило в стране паспортную систему, заклей-
менную всеми русскими революционерами, включая и большевиков, как
типичный атрибут царизма. Мы имеем здесь дело не только с возрожде-
нием традиции, но и с современной политикой в кризисной ситуации,
ибо возврат к прошлому явился непосредственной реакцией на социаль-
ный хаос, особенно на вызванную коллективизацией массовую миграцию
крестьян в поисках пропитания.
Знание традиций и политической культуры дореволюционной России
может помочь нам понять многое — от личного мировоззрения и самодер-
жавных устремлений Сталина (как показал Такер) до социальной осно-
вы сталинизма как системы. Существует, например, важный вопрос о
массовой поддержке сталинизма 'в советском обществе. Ранняя советоло-
гическая литература, по существу, игнорирует или даже отрицает этот
факт, ибо он не согласуется с вымышленным образом «тотального» ре-
жима, правящего недовольным, «распыленным» обществом, опираясь
только на грубую силу. Хотя роль методов принуждения и репрессий в
сталинской системе невозможно переоценить, они не могут в полной мере
объяснить взаимоотношения между сталинской партией-государством и
обществом, как не могут они объяснить и взаимоотношения между вла-
стью и народом в гитлеровской Германии.
С самого начала и на протяжении наиболее мрачных своих периодов
сталинизм пользовался существенной поддержкой народа, хотя характер
и сила такой поддержки изменялись с годами. Некоторые аспекты попу-
лярности сталинизма нетрудно объяснить, и это нужно Сделать, ибо она
играет существенную роль в политике послесталинского периода. Сталин-
ская революция сверху, проведенная в 1930-х годах, была навязана об-
ществу, но для ее осуществления требовались и находились энтузиасты,
хотя они и составляли относительное меньшинство населения. По призы-
ву властей ревностные чиновники, интеллигенты, рабочие, а иногда даже
и крестьяне выходили на борьбу и побеждали на «фронтах» культуры,
индустрии, сельского хозяйства, чисток95. Кроме того, революция сверху
привела к колоссальному усилению государства и расширению его функ-
ций, а это означало появление новых синекур и привилегий. Миллионы
83 См., например, Tim ash eft. The Great Retreat и более ранние ссылки (23).
94 Е. Н. С аг г. Stalin. Soviet Studies, July 1953, p. 3.
95 См., например, Fitzpatrick, ed.. Cultural Revolution in Russia, pp. 8-40
и ее же. «Education and Social Mobility in the Soviet Union», 1921-1934 (Cambrid-
ge, 1979).
70
людей стали жертвами сталинизма, но миллионы извлекли из него выго-
ду и поэтому отождествляли себя с режимом. Речь идет не только о пере-
производстве «маленьких Сталиных» во всех сферах административной
жизни в СССР, но и о множестве мелких чиновников и рабочих, полу-
чивших возможность продвинуться наверх и даже попасть в элиту".
По мнению Медведева, даже кровавые чистки могли найти поддержку
среди рабочих, которые видели во внезапном падении своих начальников
осуществление мечты «работника-нехозяппа» свести счеты со своим по-
вседневным унижением при помощи некоей высшей и жестокой справед-
ливости» * 97.
Более того, все эти события, способствовавшие формированию стали-
низма, разворачивались на фоне официального возрождения национализ-
ма и традиционных ценностей, включая частичную реабилитацию самого
царизма. Все в большей степени сталинское руководство отождествляло
революцию сверху не с первоначальными большевистскими идеями, а с
историей строительства государства в царской России, борьбой против
отсталости и стремлением к великодержавному статусу. Все это укрепля-
ло народную поддержку сталинизма98. Наконец, колоссальный подъем
массового патриотизма в военные 1941—1945 годы послужил (несмотря
на первоначальные неудачи и гибель более чем 20 миллионов человек,
а может, и благодаря этому) дальнейшему укреплению поддержки нацио-
налистической, а теперь и победоносной сталинской системы.
Другие аспекты сталинизма, обычно считающиеся навязанными свер-
ху и, следовательно, не имеющими социальных корней, также требуют
пересмотра в более широком контексте и более дальней перспективе для
понимания не только сталинских, но и последующих лет. Главными но-
сителями культурной традиции являются социальные группы и классы.
В 1930-х годах крестьянское и «мелкобуржуазное» большинство старой
России устремилось в крупные города и сформировало новый рабочий
класс, средние классы и партийно-государственное чиновничество. Это
«мещанское» большинство до сих пор приводит в ярость как официаль-
ных советских реформаторов, так и диссидентов. В этом контексте пред-
ставляется ошибочным интерпретировать всю социальво-политическую
культуру сталинского периода только как продукт государственной цен-
зуры и репрессий. В значительной степени сталинская культура
(включая стереотипные романы и шовинистические заявления) имела,
по-видимому, глубокие социальные корни, ибо в ней находили выражение
чаяния, мировоззрение и мещанская культура восходящих и еще не уве-
ренных в себе средних классов и непомерно разрастающегося чиновни-
чества ".
98 Медведев. К суду истории, сс. 819-821, 1077-7*); Fitzpatrick. Educa-
tion and Social Mobility in the Soviet Union, Kendall E. Bailes. Technology and
Society Under Lenin and Stalin; Origins of the Soviet Technical Intelligentsia,
1917—41 (Princeton, 1978). Здесь вполне применима концепция «революции статуса»,
разработанная Давидом Шонбаумом, применительно к гитлеровской Германии.
См. David Schoenbaum. Hitler's Social Revolution (Garden City, N. Y., 1967).
chaps. 8—9. Личную популярность Сталина признают дая:е официальные критики
сталинизма. См., например, «Краткая история СССР», II (Москва, 1964), с. 271.
97 «Книга о социалистической демократии», с. 53. Аналогичные утверждения
см. «The Times» (London), May 25, 1937. Медведев пишет: «...но такой „сталинизм"
есть критика бюрократии», хотя речь, по-видимому, идет о косвенном проявлении
антикоммунистических настроений.	•
98 Такер обсуждает этот вопрос в кн.: Tucker, ed., Stalinism, pp. 77-108.
См. также различные трактовки этого вопроса в цитировавшихся выше работах
Чалидзе и Агурского (сноска 46).
99 Литература сталинского периода анализируется в таком свете в кн.:
Vera S. D urn ham. In Stalin’s Time: Middleciass Values in Soviet Literature
(Cambridge, 1976). Сходные утверждения И. Зузанока процитированы в кн.: Мед-
ведев. К суду истории, с. 1065. См. также Hugh Seton-Watson. The Soviet
Ruling Class. Problems of Communism. May — June 1956, p. 12; Frederick С. В arg-
il о о r n. Soviet Russian Nationalism (New York, 1956), p. 182. Свидетельства совре-
По сути дела, и пульт личности, ставший во многих отношениях од-
ним из главных институтов автократической сталинской системы, созда-
вался при поддержке снизу и в рамках российской традиции. Сталинское
руководство насаждало культ сверху, но он нашел благодатную почву,
став (по свидетельству многих советских источников) подлинно социаль-
ным феноменом. Начавшись как внутрипартийное восхваление нового ли-
дера в 1929 году, культ разросся до масштабов «своеобразной светской
религии» ,0°. Поистине всенародный размах этого явления невозможно
объяснить ни большевистской традицией культа личности Ленина, ни
потворством прихотям Сталина. Для этого необходимо принять во внима-
ние более древние обычаи, «неписаный мандат, носившийся в возду-
хе» 101. Неудивительно, что и в современной советской политике мы
находим отголоски этих народных чувств, переживших самого Сталина.
От редакции. Публикуя работу известного советолога Стивена Коэна, которую
он любезно предоставил журналу, мы прежде всего рассчитывали дать читателю
хотя бы общее представление о том, что думают и как пишут западные специалисты,
профессионально занимающиеся изучением настоящего и прошлого нашей страны.
Еще памятны времена, когда оценка их работ в отечественной печати была одно-
значно отрицательной. Сегодня мы меняем свое отношение к советологии. Мы стали
понимать, что крайне неразумно пренебрегать таким средством корректировки на-
шего знания о себе, каковым является «взгляд со стороны».
Разумеется, это не означает, что мы должны некритически воспринимать все,
что пишут о нас внешние наблюдатели. В частности, трудно согласиться с мнением
С. Коэна о свойственной «марксистам страсти к наклеиванию ярлыков и псевдонауч-
ному анализу», с оценками советской символики и, например, тем, что после 1935—
1939 годов «партия сохранила определенную роль и престиж, но в новом, сталини-
зированном виде она уступала полиции по политическому значению и государству
,.о официальному признанию».
Перечень «спорных цитат», конечно, можно было бы продолжить. Думаем, что
наш читатель сделает это вполне квалифицированно. Но, безусловно, надо со всей
серьезностью относиться к таким, интересным исследователям, как Стивен Коэн,—
благожелательным и добросовестным.
медников, подтверждающие правильность этого обобщения, содержатся в цитиро-
вавшихся выше произведениях мемуарной литературы (сноска 54).
,0'1 Медведев. Книга о социалистической демократии, с. 55. В другом месте
Медведев выступает против теории, согласно которой культ Сталина коренится
в религиозности деревни, и утверждает, что культ зародился в городе и получил
наиболее широкую поддержку среди рабочих, служащих и интеллигенции. Однако
вопрос о социальном происхождении этих групп городского населения остается
при этом открытым («К суду истории», сс. 854-56). Существует множество свиде-
тельств современников, подтверждающих религиозный характер культа и искрен-
ность поклонников Сталина (см., например, Г. Померанц. Неопубликованное.
Франкфурт, 1972, сс. 207-225. Советские исследования по вопросам религии часто
читаются как косвенный анализ сталинизма (см. Ю. А. Левада. Социальная при-
рода религии. Москва, 1965).
101 Померанц. Неопубликованное, с. 218, Культ Ленина исследуется в кн.:
Nina Tumarkin. Lenin Lives! Cambridge, Mass., 1983).
ФИЛОСОФИЯ И КУ ЛЫКУ РА
О синтезе искусств
Э. И. НЕИЗВЕСТНЫЙ
От редакции. Читателям журнала «Вопросы философии» будет безусловно инте-
ресно познакомиться с размышлениями о своем творчестве выдающегося скульптора
современности Эрнста Неизвестного. Эта статья была автору заказана журналом бо-
лее 20 лет назад. Но в то время она не могла быть опубликована. Ныне с согласия
автора и во исполнение нашего собственного долга мы предлагаем ее читателям.
1
Все, что вошло в эту статью, имеет отношение к моему внутреннему
опыту художника. Слова родились потом. Я не претендую на ценность
сказанного в слове. Это просто несколько мыслей-инструментов, помога-
ющих мне в работе.
Все чаще и чаще мы, художники, говорим о так называемом синтезе
искусств. Об этом приходится думать и мне, тем более что все, над чем
я работаю, будь то альбом рисунков, серия гравюр или отдельные скульп-
туры и группы, является частью целостного монументального замысла,
который принципиально полифоничен и вместе с тем един. Откинув мно-
жество причин, не имеющих прямого отношения к искусству, можно
сказать, что этим представлениям о синтезе искусств в первую очередь
мешает бытующее представление о четкой разграниченности их возмож-
ностей и законов. Живопись-де — живопись, скульптура-де — скульптура,
архитектура-де — архитектура, музыка-де — музыка и т. д. В тех терми-
нах, в каких эта мысль дошла до нас, она оформилась как антитеза по-
строденовскому, постимпрессионистскому распаду формальных признаков
искусств. Скульпторы, гонясь за внешней жизненностью, начали зло-
употреблять живописными приемами лепки. Свет и тень на поверхности
скульптуры начали разрушать тектонику объемов в пространстве. В экс-
прессионизме главным становится выражение психологического состояния
и игнорируются традиционные качества пластики и структура материала.
Часть скульпторов пытается прямолинейно соперничать с литературой,
и их скульптура становится салонной, жанровой и произвольной.
Именно эти и подобные им тенденции, как антитезу, породили целый
ряд теоретиков и практиков, пытавшихся предотвратить распад изобра-
зительного искусства путем установления границ и закономерностей от-
дельных видов искусства. И нужно отдать должное — эта, в своей основе
простенькая идея, конечно, была профессиональна, профессиональна в
узком цеховом смысле. Она действительно имела и имеет отношение к
школьному познанию и дисциплине профессии, я бы сказал, к телу
профессии. Конечно, стремление к слаженности, добросовестности и про-
фессионализму лучше бушующего и беспринципного международного са-
73
лона дилетантов. Поэтому оно дало, будучи принципиальным, плоды. Но
как человеческое сознание, как всякая мысль, стремящаяся к разобщению
единого целого, оно несет в себе печать скудности. Оно мне кажется убо-
гим и в своей основе неблагородным. Эта тенденция особенно провинци-
альна на том витке спирали, на котором мы находимся сейчас.
Сейчас самосознание человека, несмотря па бесконечное обилие и раз-
нообразие информации, а может быть, благодаря этому, стремится к все-
единству, нахождению начал. И художник мироощущает себя не только
ремесленником, производящим более или менее профессиональные пред-
меты, он неизбежно устремлен к тому, чтобы работа его рук была
внутренне необходимым событием. Поэтому наиболее крупные мастера
школ, стремящихся к доктринерской строгости сохранения границ ис-
кусств, часто самой своей практикой разрушали собственные теории.
Парадоксально то, что теперь теоретические разговоры о чистой пла-
стике ведут люди, работающие в форме по существу литературной. Это
не пластики, молитвенно относящиеся к пропорциям, весовым соотноше-
ниям, точному нахождению пространственных элементов скульптуры, ис-
поведующие виталистическую любовь к натуре, ее статуарности, очищен-
ной от мимолетных живописных случайностей; это не конструктивисты,
считающие, что только сама конструкция и ее ритм являются душой про-
странственного искусства; не пантеисты, видящие в подражании расти-
тельному и минеральному миру высшую форму пластического прозрения.
Нет, охранные разговоры о раздельности искусств ведут пе подлинные,
пусть и ограничившие свои задачи художники. Их ведут художники ли-
тературного анекдота, овеществляющие в вечных материалах мелкие
визуальные задачи. Разговор же о чистой пластической форме, бесконеч-
ное наукообразное построение там, где речь идет о вещах элементарных,
общеизвестных и обязательных для всех, имеющих хотя бы среднее ху-
дожественное образование,— есть просто фиговый листок, прикрывающий
отсутствие художественного мировоззрения, и борьба против извечных
функций искусства, стремящегося быть пе просто цеховым времяпрепро-
вождением, игрой в «плохого» или «хорошего» художника, а делом,
отражающим духовные запросы людей, борьба против метафизического и
философского содержания искусства. Отсюда групповой предрассудок, что
изобразительному искусству доступно только визуальное, а мировоззрен-
ческое, как не видимое в природе, не может быть изображено, ибо это
уже не изобразительное искусство, а отвлеченное умствование.
Сама жизнь требует масштабности замыслов, цельности, синтеза. К со-
жалению, синтез часто воспринимается следующим неприхотливым об-
разом: «как бы нам очень хорошую скульптуру поставить так, чтобы она
не мешала очень, очень хорошей живописной живопис^ около или внутри
архитектурной архитектуры». Но стремление к синтезу — это не узко-
профессиональная попытка подогнать различные виды искусств к некой
внешней гармонии, а совокупное мышление.
Синтез не эклектика, где собрано все волей случая. Синтез в искусст-
ве — это организм, где каждая часть выполняет принадлежащую ей функ-
цию, а в целом части составляют эстетическое единство, и чем сложнее
внутренняя жизнь произведения, чем больший круг явлений вбирает оно
в себя, чем симфоничнее переживания, тем больше'частей, больше раз-
нообразия. Но это разнообразие объединено первоэпергием замысла.
Поэтому хорошая книга, музыка или скульптурно-архитектурный ан-
самбль — есть микрокосмос.
В одном осколке египетской скульптуры лежат закономерности еги-
петского зодчества, в любой, самой малой, части бьется пульс масштаба
всего сооружения. Ибо древние имели свое целостное отношение к миру.
Художник не просто ремесленник, он всегда находился и находится в
средоточии духовной жизни. И взаимосвязь и взаимозависимость явлений
для него всегда была ясна, если не как научная истина, то как поэти-
74
ческое предчувствие ее. «звание сразу», чему свидетельство — века вели-
ких искусств прошлого.
Сейчас вскрываются объективные закономерности в построении вещей,
и это находит поддержку в психологических изысканиях познавательной
деятельности. Идет сравнительное изучение знаковых систем, от сигналов
до естественных языков и формализованных языков науки. Единство слов,
звуков, света, цвета, форм подтверждено исследованиями. Находятся тож-
дества между стихотворным размером и организацией кристаллических
структур. Мы имеем свидетельства о связях эстетического феномена с
формой «золотого сечения» даже в кино. Примеры взаимосвязей типоло-
гических и семантических можно приводить без конца. И ясно, что если
всерьез заняться структурным анализом пластических искусств, то сопо-
ставление различных систем изобразительной символики приведет нас к
мысли о связанности видов изобразительных искусств не только с мифом
и ритуалом (что очевидно), но и с музыкой, космогонией, математикой.
Более того, возможны те же закономерности, выходящие за пределы че-
ловеческих занятий и находящиеся в самой природе. Поэтому принципи-
альная раздельность условных признаков архитектуры, скульптуры, жи-
вописи и т. д. видится не только неплодотворной, но и неверной.
Говоря о синтезе, хочется думать не о более или менее удачном соче-
тании разрозненных элементов в искусстве — пх сложение не дает ре-
зультата, как в математике бесконечный ряд пулей все равно не даст
единицы. Наше время дало большое количество локальных открытий,
расширились технические возможности изобразительного искусства. Века
существования культуры и искусства показывают, что целостное ощуще-
ние мира примиряет противоположные признаки в едином, но многооб-
разном, то есть в синтезе. И антагонизм художников, связанный с эти-
ми частными и узкими средствами определения, бессмыслен, потому что
мы не создали еще искусства, подобного храму, где каждый исповедует
свое, но свое внутри всеобщего. Мы не можем умозрительно решать, как
должен произойти этот синтез, это соединение и создание, но стремиться
к этому мы можем. Именно поэтому терпимость по отношению к поискам,
индивидуальным открытиям работающего рядом является не просто нрав-
ственной нормой, но и признаком профессиональной и человеческой зре-
лости.
Археология дала нам не сравнимые с другими временами возможности
увидеть совершенные древнейшие искусства, увидеть, что форма каждого
из них не случайна, не произвольна, а есть мировоззрение. Отсутствие
перспективы в египетском искусстве, обратная перспектива икон, знак
нуля в восточной живописи, различные архитектурные сооружения от
Индии до Мексики— это не прихоть, не экзерсисы отдельного художника,
а овеществленные чувственно представления и знания древних об уст-
ройстве мира. При более внимательном исследовании внутри стилисти-
ческого искусства этих каменных летописей можно разглядеть страсть
индивидуальных усилий зодчего и художника. Чувственность и темпера-
мент, присущие искусству вообще, воздействуют непосредственно даже на
неискушенного и пе изучавшего герметическую символику и мифотвор-
чество древнего человека. Но мы, художники, чувствуем, знаем, что ар-
хитектурные формы, их строй и пропорции, так же, как и система про-
странства и способы изображения — есть знаки, без зйания которых
нельзя до конца понять всей глубины и величия замыслов древних.
Точно так же и мы создаем свою орфографию, свой синтаксис и свои
новые книги. Хотим мы этого или не хотим — это рождает вечно старый,
но все ж новый мир. Это так и иначе быть не может. Сейчас мир чело-
века — это не только природа, человек, земля и небо, не только зверье
и растения, представляющие собой друзей-врагов, тотемы или просто
предметы изображения. Человек уже овеществлен в делах своих, он по-
родил вторую природу, предметы, продолжающие его руки, мозг, глаза,
7в-
нервы и сердце. Мир человека — это не только пантеистическая космо-
гония, но, если можно так сказать, и техническая космография, и естест-
венный поиск символов и метафор, созвучных нашему времени (верней
было бы найти другие термины, потому что символы и метафоры не мо-
гут уже до конца выразить содержание той сложной задачи, которая
ставится).
В связи с этим мне хотелось бы сказать несколько слов о скульпту-
ре, условно назовем ее диалогической, или, вернее, о возможности разви-
тия синтеза, который в ней заложен. Говоря о диалогической скульптуре,
трудно думать о прекрасном, исходя только из монологических классиче-
ских представлений о человеческом теле. Скорее прекрасным в ней яв-
ляется проявленное в форме скульптуры состояние души человека, то
есть не безразличное — напряженное. Но не просто напряженное, как
физическая форма, а форма и пространство в своем взаимодействии как
выражение психологии, и больше, чем психологии,— духовной жизни че-
ловека. Скульптура в этом случае — не просто находящееся в простран-
стве количество окружающего физического материала, организованного
по подобию внешней формы человека, зверя или других природных или
геометрических форм, в этом случае скульптура внутри себя самой есть
диалог духа и плоти. Она едина, но не единородна.
Посмотрите, как у древних живут существа, воссоединившие в себе
разнородные элементы: звериного и человеческого (человек—рыба—ру-
салка, лев—человек—сфинкс, лошадь—человек—кентавр и т. д.). Созда-
ние таких образов вообще характерно для народной гротескной фантазии.
Но это не формотворчество, эти персонажи несут определенный нравствен-
ный смысл. Правда, эти сочетания, эти сведения пантеистичны, живое с
живым. Все элементы были зримы в природе, а природа жива, она не
драматична. И поэтому скульптура Родена «Кентавресса» — женский
торс, в отчаянии рвущейся из лошади,— несмотря на прекрасную лепку
и очень доходчивый литера^Зфййй'Ьймысел, не производит более сильного
впечатления, чем те скульптуры, где он обходится одним человеческим
телом. Потому что трагическая диалектика, антиномичность души чело-
века и дуализм для нас связаны с современным миром.
Вторая природа входит в мир человека, и связь с ней человека под-
линно драматична, потому что эта вторая природа мертва. Как бы она
ни имитировала и ни заменяла человека, техника более мертва, чем ми-
нерал, и бесконечно более мертва, чем дерево, и вместе с тем она
«неотделима» от человека. Мертвая и лишенная формы, она присвоила
функцию жизни. Она возвышает человека и уничтожает его, она — и
добро, она — и зло. И наша современная жизнь — бесконечный диалог
не только с живой природой, с землей, морем, небом и их обитателями,
но уже и с созданиями рук наших.	*
Естественно, это не может не повлиять на формирование изобрази-
тельного искусства. Появляется скульптура, в которой разнородные эле-
менты, реально существующие части составляют целое в борении, взаимо-
поглощеиии и содружестве многих начал, где каждая вещь как бы
чревата своей противоположностью в себе самой,— скульптура, захвачен-
ная гераклитовым током, форма которой выступает в пространство или
активно вбирает его, одна часть которой удерживает другую или вытал-
кивает ее. Металлическое и мягкое-оргапическое находятся в противо-
борстве и связи: мягкое вливается в жесткое, жесткое сжимает и нере-
трансформирует мягкое. Скульптура, ее объем, как бы сжата внешней
силой пространства со всех сторон, но сопротивляется этому или расши-
ряется от центра, как будто бы некто растаскивает ее извне, но центр-
ядро удерживает ее от окончательного разрыва.
Таким образом, драматичность скульптуры обусловлена присутствием
внутри ное разнородных начал и устремлений, а движение становится
не только позой или формой в пространстве, но, главным образом, дви-
76
жением внутри самой формы. Скульптура такого рода может содержать
в себе аполлоновское начало как законченность формы (человек) и дио-
нисийское как движение (разрушение человека). Она вселяет в своем
движении человека в человека, ребенка в старика и человека в камень.
Машинерии, имеющие в себе мужское и женское начало, и дерево содер-
жат в себе людей, как люди содержат в себе всю эволюцию земной тва-
ри и все сложнейшие предметы рук своих. Таким образом, создается
скульптурная композиция, в которой все вещи существуют всюду и ма-
лая часть так же велика и напряженна, как большая.
И только воля скульптора, поток ритма композиции увеличивают или
уменьшают масштаб изображенного. Но каждая часть изображения — за-
конченный в своей форме и рвущийся из своих малых размеров гигант,
пытающийся раздвинуться, расшириться и заполнить все. Такая скульп-
тура, разумеется, не укладывается в схемы эвклидо-кантовского прост-
ранства и не рассматривает вообще пространство как однородное. Таким
образом, части скульптуры составляют целое в борении, взаимопоглоще-
нии и отталкивании, и такая скульптура не статичный предмет, а пред-
мет противоречивого процесса бытия, где каждая вещь чревата своей
противоположностью и имеет уже не одно, а несколько значений.
Мы говорим — «атом» и одновременно думаем о мельчайшей частице,
величайшей силе энергии и мировой катастрофе. Нас это уже не смуща-
ет: ведь точно так же у древних Афина была сразу женщиной, морем,
змеей, совой, лошадью Скульптура в своей форме может быть принци-
пиально полифоничной, исходя из своей задачи свести внутри себя
внешне разнородные элементы: человеческую плоть и урбанистическую
конструкцию, конкретный предмет и кинетический объект, форму и цвет
и светотехнику. Но главным условием является органичность, содержа-
тельность этих сведений, чтобы они не были просто эстетствующей ком-
бинаторикой, а были содержательными и духовными реальностями.
Сведение внешне разнородных элементов дает бесконечные возмож-
ности для индивидуальных проявлений художника. Сам принцип исклю-
чает каноническое, неподвижное, закостенение. Поэтому возможно все —
от крайних форм абстракций до самых точных и иллюзорных изображе-
ний. Но лично для меня в моих композициях главным организующим на-
чалом всегда является живая природа, в центре всего — антропоморфизм,
начало и конец происходящего. Поэтому фантастическая машинерия ста-
новится только частями ритма, который развивается по законам анатоми-
ческих связей кровообращения, функций органов и роста. Как бы ни
была совершенна техническая конструкция, во сколько бы тысяч раз она
ни превосходила человеческие возможности, она всегда менее изощренна
и фантастична, чем человек. Кроме того, любой, самый современный по
очертанию аппарат, самая неожиданная и выразительная конструкция
рано или поздно стареют в нашем сознании. Форма же человека не ста-
реет так же, как форма дерева или цветка.
Поэтому мне кажется, что композиции, развивающиеся по подобию ор-
ганической материи, имеют больше возможностей. Я не исключаю и
даже уверен, что есть путь, где закономерности конструктора-математи-
ка могут быть основой. Но и пирамида, как и другие математические,
геометрические формы, так же, как и орнамент древних, исходили из ок-
культных, магических представлений, в центре внимания которых всегда
находился человек, его связь с жизнью и смертью, перевоплощение души,
ее странствования и ее окончательное соединение с Логосом.
Для зрелого классического искусства, как и для неоклассики, важны
были замкнутые конструкции тела, место, мера, которые занимают глаз
и нос на лице и голова по отношению к торсу, то есть пропорциональ-
ность. Перспектива. Канон. Возьмем, как пример, греческую классиче-
скую скульптуру периода расцвета. Это высочайший пример монологи-
ческого искусства. Обычно изображен человек в расцвете сил. Его
77
фигура говорит о жизни, а пе о разрушении и смерти. Объемы пропор-
циональны, конструктивны и замкнуты. Нет резких выходов формы и
глубинных впадин и дыр внутри объема. Это объем упорядоченный, за-
нимающий определенное пространство, и его жизнь в пространстве. Эта
скульптура изображает не человека, как мы его сейчас понимаем, а толь-
ко его плотское, физическое, тварное бытие. Это абстракция, потому что
целостный человек — это не только высокоорганизованная плоть, но и
сложные проблемы души. Монологический скульптурный человек —
прекрасный немой, я питаю к его создателям бесконечное уважение, но
люблю другого. Он не может ответить на мои проблемы. И для того,
чтобы так лепить, нужно ощущать человека как трехмерный закончен-
ный предмет.
Для искусства полифонического человек и пространство — не понятия,
изучаемые и изображаемые извне, они есть самореалыюстп. Экстатич-
пость и напряженность нс противоречат человеческому, они подчеркива-
ют антиномичность человеческой жизни, человеческой души, они разди-
рают внешнюю привычную форму, но они не уничтожают человека, а про-
сто дают возможность зримо изобразить бесконечность человеческого «Я».
2
Основная моя работа — это огромный памятник, который условно
мною называется «Древо жизни». Он содержит в себе проблемы дуали-
стического противоречия человека, человека и природы, человека и вто-
рой природы. Тема эта уже сама по себе полифоническая. Поэтому меня
так привлекает творчество Достоевского. Правда, до того, как присту-
пить к Достоевскому, я проиллюстрировал Данте, частично Платона и
частично Эмпедокла. Все эти рисунки являются как бы своего рода под-
готовкой к моему мопумепту'и найдут в нем свое воплощение.
Достоевский мне близок полифоничностыо своего искусства, его мно-
гоголосьем и борьбой противоречий, которая содержится в пем. Он яв-
ляется для меня вдохновляющим примером, так же, как и Данте, пото-
му что я вижу общность между ними. Да п сам Достоевский говорил
об этой общности. Общность эта заключается в том, что искусство и Дай-
те, и Достоевского — это искусство не монологическое, как, например,
искусство Тургенева или Генри Мура, а диалогическое, то есть их твор-
чество не замкнутое, а раскрытое и спроецированное в идею. Мировоз-
зрение у Достоевского является координированным, а форма выражения
подчиняется мировоззрению. Мне ближе художники, влекомые идеей.
У меня пет любимого произведения Достоевского. Я воспринимаю его
творчество в целом. Людей, подобных Белинскому, ко!орые разделяли его
произведения на хорошие и плохие, я не понимаю. Например, его книга
«Двойник», считавшаяся плохой, с моей точки зрения, является блестя-
щей и ключевой книгой для понимания всего творчества писателя. Дос-
тоевский не художник шедевра, то есть художник не одной книги, не
одной статьи, пе одного романа, а художник потока. Его творчество
подобно строительству храма, развивающегося свободно, но в едином по-
рыве.
Альбомы Достоевского у меня связаны с его внутренними темами. На-
пример, «Двойники», «Все дитя» и т. д. То есть намечена отдельная те-
ма, которую я нащупываю в разных романах, причем, если углубиться
в чтение Достоевского, то можно увидеть, что его героями являются не
персонажи, а идеи, которые насквозь проходят через все его романы, все
статьи, все дневники и все записные книжки. Поэтому его творчество
можно сравнить с творчеством Данте, у которого «Божественная коме-
дия» — это комплекс философских и религиозных идей, замкнутых в
данном случае в конструкцию одного произведения. Мы знаем, что и у
78
Достоевского тоже была подобная конструкция, но она не в одном рома-
не, а в его мировоззрении.
Вообще любить Достоевского и его героев нельзя. Ну, например, как
можно любить врача! Те, кто говорят, что любят Достоевского,— врут.
Достоевского можно уважать, бояться, переживать вместе с ним, страдать
за него, но я не вижу ни одного героя, которого можно было бы полю-
бить, даже среди самых прекрасных его героев.
Главную мысль, главную идею своего творчества Достоевский пигде
не формулирует. Он преподносит ее в форме тез и антитез. Каждый
человек сам выбирает то или другое. Из всех мыслей Достоевского мне
наиболее близка его мысль о том, что прежде чем стать человеком, нуж-
но выделаться в человека, то есть мысль о борьбе человека за себя са-
мого. Достоевский выражал это через религиозную символику. В отличие
от многих литературоведов, которые пытаются приспособить Достоевско-
го к нуждам момента, я считаю его все же гигантским реалистом, но и
религиозным мыслителем, а не просто стихийным диалектиком. Главная
мысль Достоевского — борьба и совершенствование человека через само-
го себя.
Человек Достоевского в отличие, например, от древнегреческой идеи
человека как явления замкнутого и заключенного в самом себе имеет
еще и как бы космические измерения внутри своей души. Он так же
бесконечен, как и космос. Мне близок Достоевский антропоморфным со-
знанием, то есть тем, что человек для него является началом и концом
всего.
Визуальное иллюстрирование Достоевского недостаточно. Достоев-
ский — художник идеи, темы, а не художник сюжета, фабулы. Она для
него является той средой, внутри которой он работает. У нас были пре-
красные иллюстрации Достоевского. Например, иллюстрации Шмарино-
ва, Добужинского и др. Это почтенная, серьезная работа. Однако эти
художники иллюстрировали ситуацию и визуальный дух. Мне же
хочется иллюстрировать внутренний дух, внутреннюю тому. Скорее, я не
иллюстрирую Достоевского, а отмечаю некоторые идеи, отмечаю их гра-
фическими средствами. Почему это сейчас стало возможным? Потому что
сейчас наша семантика в изобразительном искусстве дает возможность
иллюстрировать внутреннюю тему Достоевского. Это было невозможным
до того, как она воспринималась чисто визуально.
Мне нравится портрет Достоевского, написанный Перовым. Я тоже
сделал портрет Достоевского. Я старался сделать его без конкретных
психологических состояний, сделать его, как новую маску, тайну. Но это
тоже недостаточно. Дело в том, что через облик Достоевского очень
трудно изобразить его внутренний мир, так как Достоевский чрезвычайно
многогранен. Если Толстой, например, похож н# себя, то Достоевский
внешне достаточно не похож на себя. Я представляю себе целую серию
портретов Достоевского, например, Достоевский — «бабка» (ухмыляю-
щийся Достоевский). Можно представить себе Достоевского жестоко
ухмыляющегося, или плачущего, или задумчивого. Это были бы все
локальные портреты. Если говорить о глубоком проникновении во внут-
ренний мир Достоевского через портрет, то это мне кажется очень
сложным.
В свое время я занялся тем, что проанализировал пространство и
цвет Достоевского. И я берусь утверждать, особенно ваяв книгу «Пре-
ступление и наказание», что пространство у Достоевского метафизично.
Это не петербургский пейзаж, это пространство не трехмерно. Все, что
у него описано, носит определенный фантастический характер. Переход
из пространства в пространство носит глубоко идеологический характер,
а не визуальный. Не случайно в «Преступлении и наказании» природа
только один раз мощно врывается в произведение, в момент прозрения
Раскольникова, когда он бросается на колени перед Соней, па каторге.
79
Там есть пейзаж, пространство и воздух. До этого не было воздуха.
Были только две-трп степы, какие-то странные лестницы, странные
переулки. Все это метафизическое пространство, больное пространство,
пусть даже Петербург.
То же самое и с диалогом. Диалог Достоевского невозможно просто
перевести в сценическую среду, не перетрансформировав его кардиналь-
но. Потому что задыхающаяся фраза Достоевского как чтение содержит
в себе необычайное напряжение, которое при восприятии в зрительном
зале теряется. «Нетеатральность» Достоевского заключается в том, что,
начав читать его произведения, мы сразу попадаем в центр интриги, не
понимая, что там происходит, мы не знаем начала и конца. Здесь тайна
интеллектуальная.
Возьмем «Игрока». Генерал ждет возмездия, ждет смерти генераль-
ши. И вдруг она приезжает. Это кульминационный момент. И когда на
сцене стоит несколько персонажей и генеральша разоблачает генерала,
то того напряжения, которое есть у Достоевского в произносимых фра-
зах, не происходит. У Достоевского этот кульминационный момент —
сновиденческий момент, то есть момент того позора, который бывает
только во сне, когда человек оказывается в страшно гадком положении.
Возможно, здесь, для решения этой ситуации, в спектакле нужен прямо
нереалистический прием. Может, согнать весь театр, может быть, из всех
щелей должны выползать люди, может, часть зрителей должна встать
и стыдить этого генерала. Я не знаю, ибо я не режиссер.
То же самое связано с цветом. Достоевский очень скромен в цвете.
Какого цвета «Преступление и наказание»? Желтого, выжженного,
пепельно-желтого, как солнце,— там все время этот цвет. И в «Братьях
Карамазовых» нет такого многоцветья, как в экранизации этого романа.
Это многоцветье связано скорее с Островским. Достоевскому несвойствен-
ны такие пространственные пейзажи или перезвон колоколов, летающие
галки и т. д.
Сила Достоевского в том, что он беспощаден. Это как сон во сне.
Например, вам снится, что в окно лезет вор, убийца. Вы в ужасе про-
сыпаетесь, опускаете ноги на пол, а он продолжает лезть в окно.
Вы в ужасе еще раз просыпаетесь, а он все лезет. Вот метод ужаса,
который нагнетает на нас Достоевский. Мы читаем, и нам кажется, что
дальше уже невозможно выдержать, что даже можно умереть вместе с
героями, но в это время появляются новые лица, и позор продолжается
еще, еще и еще. В зрительном зале это невозможно восстановить с тем
же количеством персонажей, которые у Достоевского. Потому что словес-
пая ткань не может быть переведена в зрительно-звуковую. Здесь семан-
тическая связь глубокая и типологическая, по ни в коем случае не по-
верхностная, и не чисто внешняя.	»
3
Самым любимым моим произведением остается стихотворение Пуш-
кина «Пророк», а самым лучшим скульптором, которого я знаю, пожа-
луй, шестикрылый серафим из того же стихотворения.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,	t
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Так создается Пророк. В этом выражена идея сведения разнородных
элементов в природе в едином невидимом, но живом и сущностном.
Изобразительное искусство не есть просто отражение визуального инте-
реса к миру. Пластическое искусство есть некое отражение сущностных
проблем духовной жизни человека. Всякая попытка свести изобразитель-
80
ное искусство только к визуальным задачам является борьбой против ег©
извечных функций — быть метафизикой и мировоззрением.
В принципе я стою за создание нового полифонического языка.
Та языковая разнородность, которая существует в мире, есть явление,
глубоко противоречащее природе человека. Если ученых тревожит непро-
ницаемость перегородок, когда один математик уже перестает понимать
другого математика, то локальность открытий у художников, в самой
природе которых лежит знание истины как целостной книги бытия, мне
кажется духовно неверной. Художник должен стремиться к всеединству,
то есть мы должны создавать некую новую орфографию. Книги написа-
ны буквами, буквы составляют фразы, а мы растащили книги не только
на буквы, появились уже мастера запятых. Надо, видимо, складывать
новый синтез. Как будет происходить этот синтез, мы не знаем. Но это
живой организм. Видимо, синтез — это сочетание каких-то множествен-
ных духовных индивидуальных начал, которые постепенно, как бы в хра-
ме, создадут новое органическое живое единство.
Творчество есть противоречивый процесс бытия. Того, что сделано
художником, уже нет. Это неким образом опредмеченная медитация.
И чем больше и шире творческий поток и чем он быстрей, тем меньше
художник привязан к пледам своего труда. То есть как только это опред-
мечено, это уже не я, это вне меня.
Существуют две формы художественной скромности. Одна форма —
быть недовольным результатом своего труда, потому что он не достигает
тех высот, которые существуют как некий классический эталон. Но это
нескромная скромность. Скорее — это стремление быть великим. Суще-
ствует и другая скромность, когда художник как бы внутренне отчуж-
ден от тщеславия и от результатов. Он является только трансформатором
и проводником неких чувств, неких идей, которые складываются в нем.
Он как бы является их выпрямителем или усилителем. И он ни в коем
случае не считает себя единым и неповторимым производителем.
Художник обязан быть одиноким. Но это не значит, что он им будет.
Ибо, если он подлинно опредметил состояние, оно обязательно с кем-либо
адекватно. И это одиночество, по существу, только кажущееся. С другой
стороны, демократизм, возможно,— вещь отличная, но как форма со-
циального устройства, а ни в коем случае не как коллективная оценка
плодов творчества. Безусловно, надо считаться с мнением профессиона-
лов, но, к сожалению, если бы коллективный мозг сложить, все равно
нам не получить ни Микеланджело, ни Данте, ни Достоевского.
Они овеществляли коллективный опыт, но только индивидуальным спо-
собом.
Сам акт художественного творчества как акт духовный, направлен-
ный на разрешение непрагматических задач, есть акт действия в вере.
Без веры творчество невозможно. Без веры не может быть вообще ни-
какого творчества. Речь здесь не идет о смысле и символе веры. Но для
художника необходима вера в то, что человек не является просто живот-
ным, а есть существо сложное, в котором дуалистически соединяются
два начала: космическое и тварное. Именно внутреннее знание этого и
делает художника художником.
Вера есть чувство, а определить чувство в словах сложно. Приблизи-
тельно: вера есть стремление, попытка и способ преодолеть космическое
одиночество человека и предчувствие конечного ответа, находящегося
одновременно как внутри, так и вне тебя. Христианство — одна из самых
высоких форм религиозного самосознания, потому что в нем уже суще-
ствуют и героическое начало, и индивидуальная свобода выбора челове-
ческой личности, и понимание истории как эсхатологической Мистерии.
В этом смысле иудео-христианство как мировоззрение ближе мне, чем
«безличный» буддизм или другие религии, в которых нет антропологиче-
ского чувства бытия.
at
4 Водросы философии, 7
Роль изобразительного искусства в современном мире заключается
в стремлении создать некие всеединые символы и метафоры. Может быть,
здесь надо подобрать какие-то другие слова, потому что символ и мета-
фора, как я сказал, уже не вмещают семантически в себя те задачи,
которые стоят перед современным миром. Задачи, которые заключаются
в том, чтобы показать растерявшемуся от обилия информации человеку
ценность и беспредельность человеческого «Я». В этом смысл искусства.
Я думаю, что стремление к поискам синтетического, совокупного чело-
века и объединяет всякие человеческие акты.
Проблема эта, однако, настолько сложна, что очень часто здесь мож-
но встретиться с искажениями, недопониманием. Например, когда к ико-
не относятся как к предмету искусства или некоторому элементу архео-
логической экзотики, это неверно. Икона в принципе есть целостное
мировоззрение, связанное с культом. Очень хорошо это объяснено и рас-
крыто в труде отца Павла Флоренского «Иконостас».
С другой стороны, когда слишком уверенно ссылаются на традицию,
это часто оказывается прикрытием чего-то другого. Но все же какие-то
элементы традиции, видимо, есть в том, что я делаю. Будучи мальчиком,
я познакомился с пермской деревянной скульптурой, которая произвела
па меня достаточно большое впечатление. Я хотел бы сказать, что это
не прямые аналогии, а какие-то ассоциативные связи. Пермская скульп-
тура — это в какой-то степени уникальное явление в русском религиоз-
ном творчестве. Дело в том, что в пермской скульптуре есть определен-
ная система деформации, несколько необычная для нагрудных православ-
ных крестов. Эта деформация в известной мере похожа на то, что мне
хотелось бы делать. То есть в этой деформации присутствует не только
благостность, а и некий элемент драматизма, который сближает меня
с этими работами. Кроме того, там есть замечательные сидящие фигуры
Христа, фигуры скорбящей Богоматери. И они в какой-то степени напо-
минают нечто подобное в католических храмах. Для русской традиции
это весьма странное, но очень мощное явление.
У меня была мечта сделать распятие как некую форму мемориала.
То есть я представляю себе поле, которое уставлено такого вида
крестами, где, скажем, умирающий распятый человек умирает как бы
не один. Будто умирает целая человеческая ветвь. Поэтому у меня
в распятиях вместо одной головы много голов — от старухи до ребенка.
Умирает человек, и умирает в нем все прошлое, настоящее и будущее.
Это как бы лес разномасштабных распятий, стоящих, допустим, на месте
массовых захоронений войны. В данном случае эта скульптура рассмат-
ривается мною не как прямо религиозная, а скорее как светская
скульптура. И в таком акте была бы своя метафизика.
Все это так или иначе должно войти составными, частями в мой глав-
ный замысел — цикл скульптуры, графики и гравюр «Древо жизни»,
который я упоминал выше. Это проект монументального сооружения в
форме ленты Мебиуса, в которую включены различные элементы челове-
ческого «Я». Кроме пантеистической космогонии, в нее входит элемент
технической космографии как элемент, порожденный человеком. Рассе-
ченные, изувеченные, исковерканные люди — это не есть стремление
разъять человека, а просто стремление показать бесконечность человека.
Потому что меня интересует не столько скульптура как объем, брошен-
ный в пространство и взаимодействующий с ним, скольно скульптура
как процесс бытия во взаимосвязи, отталкивании, взаимопроникновении.
Биологическое и социальное
в эстетических реакциях
А. А. НУЙКИН
Обозначенная в заглавии статьи тема охватывает широкий круг во-
просов, в совокупности своей перерастающих в основополагающую для
эстетики тему «Сущность эстетического». Поэтому, не претендуя ни на
полноту, ни на системность, мы затронем в данной статье только от-
дельные аспекты темы — те, которые, будучи достаточно важными,
остаются до сих пор не до конца проясненными, вызывают споры и раз-
ночтения.
Ключ к пониманию любого сложного, не имеющего аналогов явле-
ния — изучение его генезиса, становления. К сожалению, наша эстетика
давно уже и небезуспешно закрывает себе этот наиболее продуктивный
путь. Чем несказанно гордится как проявлением верности марксизму.
1.	Зачем павлину хвост?
Следует ли считать удовольствие, испытываемое животльыи от тех
или иных звуковых, цветовых и т. д. сигналов, «если и не развитым
«чувством красоты», то хотя бы эмбрионом, зародышем такого чувств
ва?» — ставит вопрос М. Каган в «Лекциях по марксистско-ленинской
эстетике». «Решительно ответим на этот вопрос: нет, не следует...»1
И позже еще раз настойчиво подчеркивает эту же мысль, чтобы навсегда
отмежеваться от какого бы то ни было «биологизаторства» в сфере
эстетических явлений: «У нас нет научного права не только называть
реакцию животного на звуковые и цветовые раздражения эстетическим
чувством, но и усматривать какую-либо гепеплескую связь между эсте-
тическим отношением человека к миру и этими реакциями. И онтогенез,
и филогенез доказывают с полнейшей убедительностью, что изначально
ни индивидуум, ни человечество не обладают эстетической восприимчи-
востью... Эстетическое сознание формируется на сравнительно высокой
ступени родового и индивидуального развития человека, формируется
пбд влиянием социальных отношений...» г.
Автор, к сожалению, па последующих семистах страницах своего тру-
да так и не раскрыл, откуда же появилась и из чего именно состоит
плоть той социальности, которая вдруг возникла из ничего «на сравни-
тельйо высокой ступени» развития общества. А жаль, это было бы инте-
ресно не только для эстетики.
Декарт когда-то способность животных к сложным и точным дейст-
виям объяснил тем, что они связаны с анатомическим устройством их * 2
' Каган М. С. Лекций по марксистско-ленинской эстетике. Л., 1971, с. 77.
2 Т а м ж е, с. 80.
органов и осуществляются сугубо автоматически. Сознание — привилегия
человека. Животные же — только автоматы. Им присуща машинообраз-
ная рефлекторная деятельность, возникающая в ответ на внешние воз-
действия. Серьезных же доказательств того, что животные не больше как
сложные (пусть даже сверхсложные) автоматы, насколько мне известно,
наука с тех пор так и не получила. Наоборот, все более и более накапли-
вается фактов и соображений, говорящих о противном. В частности о на-
личии у многих животных рассудка. И речь идет не только о таких при-
знанных «интеллектуалах», как обезьяны, дельфины, собаки, лошади,
львы. Поразительные примеры сообразительности дают, к примеру ска-
зать, крысы. Но стоит ли забывать, что и чувства животных прошли за
миллиарды лет эволюции столь же длинный путь развития и дифферен-
циации?
Спектр оттенков эмоциональных реакций в процессе эволюции живот-
ных, степень их остроты, интенсивности, осознанности неисчерпаем.
Решающим фактором тут без сомнения выступает уровень организации
психики, место животного на лестнице эволюции, сложность нервной си-
стемы, мозга. Сложность при этом отнюдь не прямо пропорциональна
величине. Как отмечают Милны: «Вся нервная система бабочки данаиды
весит столько же, сколько просяное зернышко. Управляющие центры
фруктовой мухи вряд ли равны по величине точке в конце этого предло-
жения. Однако все эти животные способны производить сложные дей-
ствия. Они эволюционировали в течение такого же длительного периода,
как и человек, и выжили с таким же успехом, как и мы» 3.
И, характеризуя процесс развития и дифференциации чувств живот-
ных. мы должны (памятуя о конечной цели данного исследования)
вспомнить, что любая отражательная чувственная процедура, любой
объективно-познавательный (информационно-отражательный) акт с мо-
мента зарождения психики сопровождался членением их на две поляр-
ные и чувственно фиксируемые категории: одна сопровождалась чувст-
вом удовольствия, другая — неудовольствия. В зависимости от биологиче-
ской значимости информации, прежде всего полезности или вредности
фиксируемых психикой объектов, качеств, ситуаций. Смешно усматри-
вать в констатации этого очевидного факта какой-то недопустимый «ге-
донизм». У природы до возникновения логического мышления (достижи-
мого только на высоких ступенях эволюции, но и там неспособного
заменить эмоциональных форм познания) нет и не могло быть иных спо-
собов регулирования поведения животных, иных принципов аккумуля-
ции и передачи потомству жизненного опыта.
Признавая механизм членения на приятное и неприятное одним
из инструментов эволюции, столь же важным, что и сильные челюсти,
зоркие глаза, быстрые ноги, острые когти, М. Мыслободский правильно
отмечает: «Утрата ощущения приятного, отказ от удовольствий, достав-
ляемых жизнью, бывает равносильным отказу от самой жизни» 4.
Об этом не стоит забывать и эстетикам! На низших стадиях разви-
тия психики удовольствие—неудовольствие входит непосредственно в со-
держание тех элементарных ощущений, которые доступны животному
и связаны с осуществлением простейших биологических функций. При
том исключительно важно не забывать, что «гедонистическая» расчленен-
ность чувственных реакций с усложнением психического аппарата все
в большей и большей мере распространяется с самих биологически зна-
чимых объектов и качеств на те объекты и качества среды, которые,
будучи сами по себе биологически индифферентными, оказываются спо-
собными взять на себя функцию быть сигналом о полезности или вред-
ности. Не оценив по достоинству этого самого важного, может быть, для
3 Ми л н Д ж. и МилнМ. Чувства животных и человека. М., 1966, с. 295.
‘Мыслободский М. Удовольствие - инструмент эволюции.- «Наука и
жизнь», 1972, № 8, с. 39.
84
прогресса психики и сознания процесса, мы ровным счетом ничего не
сможем понять ни в сущности эмоций, ни в пресловутой «тайне» эсте-
тического, суть которого для многих испокон веку выражается именно
в парадоксальном (с их точки зрения) получении удовольствия или
неудовольствия от «чистой формы», от качеств, которые сами по себе
не имеют вроде бы никакой утилитарной ценности. На стадии перцеп-
тивной психики все эти разрозненные осколки удовольствия—неудоволь-
ствия интегрируются уже в целостную реакцию на объект. На стадии
интеллекта чувства оценивают уже весьма сложные по смыслу ситуа-
ции. Здесь же, судя по всему, появляется и способность оценивать мыс-
ленные, воображенные ситуации, представляемые последствия событий.
Вот одно только наблюдение знаменитой исследовательницы жизни
животных Джой Адамсон над поведением львицы: «Чувствуя близость
расставания, Эльза становится сдержаннее, не так льнет к нам. Ей очень
хочется быть с нами, но она понимает, что мы должны уехать, и своим
деликатным поведением облегчает нам расставание. Так повторяется вся-
кий раз, и вряд ли зто случайность» 5 *.
Такие же виды переживаний, как удовольствие и страдание, радость
и горе, подозрительность и доверчивость, гнев и благодушие, сострада-
ние и мстительность, торжество и отчаяние... доступны куда менее высо-
коорганизованным видам животных. В этом ряду вряд ли у нас есть
основания отрицать у животных наличие чувств, которые обычно осто-
рожно именуют «предэстетическими». Еще Дарвин, как известно, реши-
тельно выступал против подобной недооценки возможностей психики
животных.
«Чувство изящного также приписывается обыкновенно только одному
человеку,— писал он,— Однако, наблюдая, как самцы птиц стараются
подействовать на самок, выказывая перед ними яркие цветы своих
перьев, чего менее красивые не делают и что, видимо, приятно для
самок, мы не можем отказать последним в способности наслаждаться
красотою своих искателей. То же самое мы можем сказать и относи-
тельно пения самцов, музыкальность которого очевидно действует на
самок» в.
«Птиц можно считать самыми эстетическими из всех животных, за
исключением человека, и можно заметить у них же те вкусы к изящ-
ному, какими обладаем мы сами» 7.
Немало приводится Дарвином фактов «украшательства» у насекомых,
рыб, животных: от низших до высших. Но все они достаточно известны.
Чтобы оспорить эту точку зрения или, наоборот, согласиться с ней,
надо, видимо, решить вопрос: доставляют ли бескорыстное удовольствие
сами по себе элементы фигурирующей в описаниях поведения животных
формы? Давайте поразмышляем.
Длинные, пестрые хвосты, тяжелые, ярки£ гребни, свистящие перья,
громкие песни и т. д. приносят немало неудобств их обладателям: за-
трудняют передвижение, выдают хищникам... Птицы терпят неудобства,
даже гибнут, но сохраняют свои украшения. Почему? Какая тут логика?
Если бы форма и расцветка всех этих гребней, зобов и хвостов не
имели самостоятельной ценности, способной компенсировать потерю
животных из-за их демаскирующих и затрудняющих движение качеств,
они не закреплялись бы естественным отбором и быстро утратили бы
свою опасную привлекательность.	,
Красота ради красоты природе не нужна. Зарождается она там, где
появляется «просто биологический» рефлекс (в виде удовольствия)
на приметы чего-то полезшие, нужного, важного. Если бы животные
не испытывали «просто удовольствия» от самого по себе присутствия дру-
5 Адамсон Джой. Рожденная свободной. М., 1966, с. 89.
8 Дарвин Ч. Происхождение человека и половой подбор. СПб., 1871, с. 30.
’Там ж е, с. 228.
№
гих животных их вида, от присутствия особей другого ноль и детены-
шей, они не соединялись бы в семьи, не собирались бы в стаи, не устраи-
вали общих поселений. Ведь понять логически выгодность этих форм по-
ведения они пе могут. В итоге они рассыпались бы поодиночке, озабочен-
ные лишь поисками пищи, и вымерли.
Порой разницу чувств человеческих и животных видят в том, что
чувства животных выражают интересы биологической особи, эгоистиче-
ские, индивидуальные интересы, а человеческие — нет. Но разве половые
чувства или, допустим, чувство любви к детенышам отражают эгоисти-
ческие, индивидуальные интересы? Нет, они выражают интересы рода.
Животные часто жертвуют собой, защищая детей или борясь за самку.
Какие уж тут «эгоистические» интересы! Все эти чувства понуждают
особь выполнять ее обязанности перед родом. «Мудрость» природы? Нет.
Суровый закон естественного отбора. Те из них, у которых эти чувства
были недостаточно развиты, если даже сами и не погибали, то способст-
вовали гибели своих потомков (бросая их на произвол судьбы, отступаясь
от самок при малейшей опасности для себя). Такие ветви на родовом
дереве отмирали. Бескорыстная симпатия для животного может выра-
жаться лишь в одном — в удовольствии, получаемом от внешних форм,
раскраски, запаха, голоса объектов своей симпатии. Неудивительно, что
эти формы и качества они начинают оценивать положительно, как нечто
самостоятельное, везде, где бы они с ними ни столкнулись, в том числе
и вне связи с самками и детенышами. Формы, сигнализирующие о вред-
ности и неудобствах,— тоже. Это явные признаки «бескорыстных» эсте-
тических чувств, эстетических оценок и — заметьте — они служат не только
личным, но и родовым (иногда родовым — в первую очередь!) интере-
сам. Но почему же, если чувство красоты у животных вызывается при-
вычкой видеть те приметы, которые им полезно иметь вблизи, эти при-
меты начинают усиливаться и доходят до размеров, явно опасных? Ведь
для них вполне могла стать притягательной любая внешность. Вопрос:
воспринимается ли как красивая внешность животных, явно с нашей
точки зрения, безобразных, животными одного с ними вида — для объек-
тивного знания трудноразрешимый.
Обычно мы подозреваем у животных признаки эстетических чувств
только тогда, когда их «вкусы» хоть чем-то напоминают наши. Конеч-
но, при всем разнообразии и непохожести животного царства земли, на
каких-то доисторических этапах развития они восходят к общим корням,
общим предкам. И в этом рассуждении есть резон, но следует иметь в
виду и другое. Дарвин называет птиц «самыми эстетическими из всех
животных» только потому, что их «вкусы» по странным прихотям разви-
тия очень во многом соответствуют нашим (за редким исключением ме-
лодии их песен и расцветка оперения кажутся приятными и нам). Но
разве пе логично предположить, что у животных едждого вида должны
вырабатываться свои, особые критерии и вкусы и что даже те из них,
которые имеют отвратительную, с нашей точки зрения, внешность, могут
испытывать чувства, аналогичные чувству красоты, любуясь этой отвра-
тительной (для нас) внешностью?
Обезьяньи седалища для нас безобразны, но ведь они существуют
именно для обольщения, для украшения. Запах козла отвратителен, но,
надо полагать, их подругам он вполне приятен.
Но вернемся к вопросу о том, «зачем» животным опасные для жизнп
излишества в украшении своей внешности? В том-то и «дело, что не
«зачем», а «почему». Излишества эти ничего, кроме вреда, вроде бы
животным не приносят. И тем не менее великий прагматик — естествен-
ный отбор закрепляет этот «вред». Почему? У большинства животных,
птиц, насекомых самцам, как известно, право на брачную жизнь при-
ходится завоевывать. И решает тут не только сила и ловкость в борьбе
с соперником, но и благосклонность самки. Самец, у которого специфи-
86,
веские (видовые) внешние особенности выражены наиболее ярко, вызо-
вет большую симпатию и получит за счет этого преимущество в деле
продления рода. И так из поколения в поколение. Имея большее потом-
ство, самцы с более резко выраженными видовыми признаками усили-
вают их и закрепляют через наследственность. Так вот постепенно начи-
нают у самцов увеличиваться гребни, становиться ярче раскраска,
появляются зобы. И коль скоро какая-то часть тела начала доминиро-
вать, она обращается в видовой признак и обречена совершенствоваться
до предела, который устанавливается тоже естественным отбором. Коли-
чество животных, гибнувших из-за украшений, должно соответствовать
количеству животных, рожденных от украшенных самцов за счет преиму-
ществ их внешности. В противном случае менее украшенные самцы
произведут больше потомства и сбалансируют эти пропорции. Подобные
процессы наблюдаются только у тех видов животных, где существует
внутриполовая конкуренция. Как правило, конкурируют самцы, и поэтому
именно они наиболее украшенная часть животного мира. Так что, как
видим, дело тут не просто в «половых сигналах». Самки, не имеющие
яркой внешности, обойденными вниманием самцов не остаются, даже
наоборот, могут выступать в роли «разборчивых невест».
Определенная автономность чувства красоты доказывается и тем,
что оно проявляется вовсе пе только в сфере отношения полов.
Ян Дембовский рассказывает, что шимпанзе Иони почти не расста-
вался с подаренным ему мешочком, наполненным лоскутками, ленточка-
ми, шнурками, то и дело осматривая свои сокровища и навешивая себе
на шею самые длинные и яркие экспонаты. И он не исключение в своем
роде 8.
Разве объяснимо такое «щегольство» с точки зрения «половых сигна-
лов»? А как можно объяснить ноловым инстинктом ту же самую тягу
к украшению своих гнезд у некоторых видов птиц?
Многие животные проявляют явный интерес к музыке. Насколько
бескорыстно-эстетично их восприятие, судить трудно. Но очевидно, что
музыка глубоко будоражит их эмоции. Группа австралийских ученых
выявила, например, что акулы, как только им начинают «транслиро-
вать» под воду какую-нибудь мелодию, замирают. Одни начинают рит-
мично шевелить хвостами, другие впадают в транс. Океанолог Е. Попов
рассказал о том, как треск мотора мотобота зачаровал гигантского каша-
лота. Пока мотор работал, кашалот мирно плыл параллельным курсом,
но стоило мотор выключить, и морское чудище, нриходя в ярость, атако-
вало мотобот.
Чувство красоты — наиболее «простое», наиболее распространенное из
эстетических чувств. Не случайно именно о нем мы и говорим, знако-
мясь с эстетическими задатками животных. 1} тому же его гораздо легче
выявить, анализируя акты поведения. Ну, а как установить наличие
у животных зачатков чувства возвышенного, комического, трагического?
Хотя...
Известно, что высшие обезьяны не терпят насмешек над собой, зато
часто не прочь бывают «подшутить» над другими.
Большой знаток жизни горилл, американец Георг Шаллер, рассказы-
вает о молодой обезьяне Тото. Тото не лишена чувства юмора. Как-то
в ее спальную клетку вошел служитель. Она выскочила наружу и очень
быстро, ловко закрыла его на все запоры. Ликованию обезьяны не было
предела. Тото в экстазе исполняла все свои пляски, визжала и дразнила
пленника. Только через несколько часов она сжалилась над служителем,
самостоятельно открыла клетку и выпустила его.
Странное дело, мы в наш технический век очень горды, когда нас
сравнивают с арифмометром и пылесосом, а вот если кто-то попробует
8 Дембовский Я. Психология обезьян. М., 1963, с. ИЗ.
87
провести параллель между нами и львом или орлом, оскорбляемся. Но
ведь они (в отличие от арифмометров) хоть меньшие, но братья наши!
Даже простейшие, которых нам «братьями» все-таки трудно счесть, род-
ственники нам, притом кровные. Как справедливо подмечал академик
А. Опарин: «Какой бы сложностью и совершенством организации ни об-
ладала электронная вычислительная машина, она все же по своей при-
роде дальше отстоит от человека, чем, например, наиболее примитивная
бактерия, хотя последняя и не обладает той дифференцированной нерв-
ной системой, которую так удачно имитирует машина» 9 10.
2.	Грех биологизаторства
Но если мы так твердо стоим на позиции, что наши эстетические
эмоции базируются на эмоциональных механизмах и реакциях, сформи-
рованных и апробированных нашими братьями меньшими, то означает ли
это признание биологической их природы и сущности? Не означает. Грех
биологизаторства мира эстетического начинается отнюдь не там, где
признается очевидное для каждого не замордованного теоретическими
схемами ума наличие реакций эстетического характера у животных или
влияние природных факторов на их формирование, но там, где преврат-
но начинает трактоваться функция, смысл и содержание человеческих
эстетических эмоций. А случается это действительно гораздо чаще, чем
нам кажется.
Возьмем для примера повторяющиеся «От Ромула до наших дней»
утверждения, что красоту предметного мира составляют «сами по себе»
особенности формы: цвет, высота и тембр звука, размеры, симметрич-
ность, пропорциональность... Не будем провоцировать новых бесплодных
дискуссий на этот счет. Подойдем к гипотезе с еще не рассматривав-
шейся стороны. Способность улавливать «сами по себе» цветовые отли-
чия, геометрию формы, высоту звука, симметричность, размер и т. д.
определяется сугубо биологическими, даже физиологическими фактора-
ми. Ворона, четко отличающая круг от треугольника, в выявлении такого
рода «эстетических качеств» равна нам. Для нас круг не более круглый,
чем для нее.
Почему же тогда «природники» отрицают доступность красоты жи-
вотным, если элементы, из которых она складывается, им оказываются
вполне доступны? Ведь никто же вроде бы не считает красоту умо-
постигаемым качеством? К тому же высшее проявление человеческого
духа — чувство прекрасного, оказывается почти исчерпываемым на
самом первичном, низшем уровне восприятия, уровне даже не биологи-
ческом, а физиологическом. Это обескураживает. Тем не менее попытки
раскрыть тайну эстетических реакций на физиологическом уровне есть
основание считать первыми незашоренными идеологически, идущими
до конца (хотя до конца до сих пор не осмысленными) попытками
разобраться в причинах, почему что-то живому организму приятно,
а что-то неприятно и что значит вообще понятия «нравится» — «не нра-
вится»?
«...Если движение, воспринимаемое нервами от предметов, представ-
ляемых посредством глаз, способствует здоровью, то предметы, служащие
причиной этого движения, называются красивыми. В противном случае
они называются безобразными» ’°,— утверждал Спиноза.
Подобная схема в определенной мере объясняет полярность эстетиче-
ских оценок и соответствует тому факту, что положительные эмоции
влияют на организм благотворно, а отрицательные «вредят» ему. Но она
ничем не может объяснить многообразие и непохожесть эмоций внутри
9 Опарин А. И. Жизнь, ее природа, происхождение и развитие. М., 1968,
с. 19.
10 Спиноза Б. Этика, М., 1932, с. 35.
88
этих больших групп (положительные и отрицательные). К тому же опа
совершенно не дает ответа на вопрос, как это внешний вид предметов
приобретает возможность оказывать влияние на здоровье?
Правда, позднее попытки найти ответ на этот вопрос предпринима-
лись неоднократно.
Твердо рассматривал эстетику как раздел психофизиологии Г. Фех-
нер, проделавший огромную экспериментальную работу по выявлению,
какие именно свойства предметов внешнего мира вызывают у нас поло-
жительные или отрицательные эстетические реакции. Эксперимент —
очень убедительный способ выявления истины, но в сфере эстетики, как
выяснилось, и он способен приводить к заблуждениям. Опыты Г. Фехне-
ра, например, «доказали» на большом статистическом материале, что из
всех прямоугольников людям больше всего нравится тот, что соответст-
вует пропорциям «золотого сечения». Геометрическая фигура при этом
рассматривалась как феномен «чистой», не замутненной утилитарными
соображениями формы. Увы, более скрупулезная проверка позже показа-
ла, что прямоугольник определенных величин подсознательно отождеств-
ляется обычно с визитной карточкой, книжной страницей и т. д. В ре-
зультате чего начинает оцениваться отнюдь не как элемент «чистой»
формы. Стоило экспериментаторам ввести при опросах понятие цели, как
красота прямоугольников попала в определенную зависимость от их пред-
назначения. Да и сама математизация способов выявления предпочтений
отнюдь не всегда служила истине. Девяти испытуемым, как рассказывает
К. Валентайн, предложили членить линии в наиболее приятных для них
пропорциях. Каждый при этом представил 72 суждения. И в конечном
итоге только два из всех суждений приближенно соответствовали «золо-
тому сечению». Но... «Когда было взято среднее из всех разнообразных
делений, то оказалось, что оно почти совершенно совпадает с золотым
сечением» “.
Так вот и рождаются мистические реалии. А ведь если одной поло-
вине опрошенных нравится белый цвет, а вторая без ума от черного,
то из этого вовсе не следует, что любимый цвет человечества серый.
При всем при том экспериментальные методики Г. Фехнера обрели
популярность на долгие годы. Круг элементов, способных выступать пер-
вичным «атомом» эстетической формы, все расширялся. Исследовались
уже их сочетания, комбинации (геометрических фигур, цветов, звуков...).
В России это позитивистское направление связано с именами И. Догеля
(воздействие музыки на физиологию), В. Вельямовича, Л. Оболенского,
В. Савича и др. Представители этого направления не только определяли,
какие элементы формы порождают эстетическое удовольствие, но и пыта-
лись дать ему научное объяснение, в общих чертах идущее вслед за тем,
что мы видели у Б. Спинозы.	»
Л. Оболенский, к примеру, исходил из того, что «красота есть наи-
более экономная форма отдыха нервов' от этого-то, вероятно, она и до-
ставляет такое безотчетное наслаждение и удовольствие. Бессознатель-
ный элемент наслаждения художественпыми произведениями должен
быть отнесен к той же причине» 11 12.
Почему нам неприятны, к примеру, чрезмерно громкие и продолжи-
тельные звуки? Потому что они утомляют нерв, истощают его. То же
самое относится и к звукам неожиданным, прерывистым. (Неожидан-
ность ведет к неэкономному расходованию нервного вещества). Мы по-
стоянно окружены массой звуков, которых мы порой не замечаем, но
которые тем ве менее утомляют наши слуховые нервы. Появление среди
этого хаоса гармонических звуков — для нас как освобождение от зуб-
ной боли. Поэтому они и кажутся нам прекрасными.
11 Валентайн К. Психология красоты. М.— Л., 1926, с. 99.
14 Оболенский Л. Физиологическое объяснение некоторых элементов ччвст-
ва красоты. СПб., 1878, с. 70.	*
89
При зрительном восприятии красота зависит от того, насколько на-
блюдаемая нами линия удобна для следования глаза за ней. Поэтому
горизонтальные и вертикальные линии кажутся нам красивее наклон-
ных, а овальные, плавные — изломанных. Неправильная или резко ло-
маная линия неприятна нам, ибо глаз, созерцая ее, должен постоянно
менять направление...
Если согласиться с такой гипотезой, то она вполне объясняет, поче-
му негромкие, ритмичные и плавные элементы кажутся нам более кра-
сивыми, чем громкие, резкие, хаотичные; они действительно дают нер-
вам больше отдыха. Но ведь при этом придется признать, что наивыс-
шей красотой является просто отсутствие каких бы то ни было
раздражений.
К тому же факты показывают, что гром колоколов, гром победных
салютов, рев водопада и прочие громкие звуки могут быть для нас и
прекрасными, и возвышенными. То же самое можно сказать и о неожи-
данности, резкости, ломанности. В одних случаях они безобразны, в дру-
гих — прекрасны.
Кстати сказать, эксперименты показали, что, воспринимая контуры
фигуры или линию, глаз наш вовсе не «следует» за ними. Он может
вбирать форму целиком или, при больших размерах, двигаться по
маршрутам, далеко не совпадающим с контурами воспринимаемого пред-
мета.
И, наконец, последнее — объяснение красоты через экономию нерв-
ной энергии опять же совершенно не объясняет качественного разнооб-
разия наших оценок. Экономия может быть большей или меньшей и
только, соответствовать ей могли бы только удовольствие и неудовольст-
вие в их количественной градации. Специфичность возвышенного, тра-
гического, комического, низменного, ужасного, интересного, трогатель-
ного и т. д. принципом «экономии» не объясняется.
Современные представители психофизиологического направления в
эстетике опираются в основном на попытки вывести содержание эмоцио-
нальных реакций из особенностей их физиологической основы или из
некоторых сугубо биологических их функций.
То, что физиологическое является материальной основой психиче-
ского и находится с ним в неразрывной координации, доказывать нет
необходимости. Для любого материалиста — это аксиома. Речь идет о
другом — являются ли эстетические чувства явлением познавательным
по отношению к внешнему миру или они отражают изменения, происхо-
дящие в физиологическом аппарате организма?
Связь настроений с общим физиологическим состоянием организма
давно уже сомнений ни у кого не вызывает. Положительные эмоции по-
вышают работоспособность, снимают усталость, улучшают здоровье. От-
рицательные — снижают общий тонус, уменьшают сопротивление орга-
низма болезни, повышают кровяное давление и даже могут вызвать
стенокардию, инфаркт и прочие неприятные заболевания. О прямой
связи эмоций с определенными нейрофизиологическими процессами го-
ворят опыты по вживлению в мозг электродов. Стимулирование центров
удовольствия вызывает радость, но стоит затронуть центры неудовольст-
вия — и пациент начинает требовать скорейшего завершения экспери-
мента.
Отсюда сам собой напрашивался вывод; эмоции — это только выра-
жение физиологических процессов, происходящих в организме, а иссле-
дование соотношения этих процессов и субъективных ощущений, сопро-
вождающих их — путь, который откроет нам подлинное содержание
эмоций. В том числе и эстетических.
Связь между количеством адреналина в крови, ритмом дыхания
и т. д., с одной стороны, и эмоциями — с другой, несомненна. Появление
эмоции сопровождается обязательно изменениями физиологического по-
90
рядка. He раз сами по себе эти физиологические состояния эмоцией мо-
гут не сопровождаться, то логично сделать предположение: а не в об-
ратном ли порядке протекают в данном случае события? Не является ли
эмоция сигналом, вызывающим в организме требуемые внешней обста-
новкой физиологические изменения? Страх — отражение в сознании
опасности. Опасность требует или бегства, или борьбы. Бег, борьба
неизбежно сопровождаются увеличением сахара в крови, мобилизацией
всех сил организма, усилением мышечной деятельности. Причинно-след-
ственная цепь: обнаружение опасности, мышечная деятельность, соответ-
ствующие ей физиологические изменения во всех внутренних органах —
неизбежно должна была со временем преобразоваться в более короткую
цепь; обнаружение опасности, физиологические изменения внутренних
органов, облегчающие быстрый переход к активной мышечной деятель-
ности, мышечная деятельность. Короче говоря, «реакция кишечника»,
изменения ритма дыхания, биение сердца, деятельности желез внутрен-
ней секреции, химического состава крови, электропроводимости кожи
и т. д. суть явления сопровождающие, сопутствующие. Физиологиче-
ской основой эмоции они не являются, механизма эмоции не составляют.
Это не означает, само собой разумеется, что физиологических меха-
низмов у эмоций нет. Просто они в достаточной мере общие для всех
психических процессов вообще и определяются главным образом физио-
логией высшей нервной деятельности, физиологией сознания. Из особен-
ностей этой физиологии тоже не раз пробовали вывести и многообразие
эмоциональных состояний, и плоть идеального вообще. Можно сослаться
хотя бы на не раз уже критиковавшуюся у пас «рецепторную» концеп-
цию ощущений, согласно которой специфическое качество ощущения
определяется свойствами рецептора и проводящих нервных путей. Обо-
сновывается концепция тем, в частности, что любое ощущение может
вызываться не только внешними причинами, но и без них, состоянием
нервов; тем, что одна и та же внешняя причина в разных органах чувств
вызывает разные ощущения. Если простое раздражение центра удоволь-
ствия мозга вызывает те же чувства, которые возникают при восприятии
прекрасного, то не логично ли, действительно, предположить, что чувст-
во красоты — это и есть не что иное, как субъективное выражение воз-
буждения определенных нервных клеток?
Вопрос этот относится к категории предельно сложных, ибо является
частью вопроса о характере взаимоотношения материального и идеаль-
ного в единственном месте, где они взаимодействуют напрямую — в моз-
ге животного и человека.
Углубляться в него у нас нет возможности, просто хотелось бы на-
помнить старую истину: мозг не выделяет психику, как печень —
желчь. Сознание наше в восприятии окружающего мира предметно и
объективировано. Миллионы лет эволюции и естественного отбора сдела-
ли физиологию чувств и мысли «хрустально прозрачной», способной
«растворяться без следа» в объекте. Отражение — это отражение мира и
нас в нем, а не отражение процесса отражения.
К эмоциям это относится в полной мере. Раздражение эмоциональ-
ных центров в мозге электротоком очень много может дать для изуче-
ния нейрофизиологических проблем, но только запутывает (при поспеш-
ных интерпретациях) вопрос о сущности и смысле эмоциональных ре-
акций. Метод этот идет в обход всех естественных каралов взаимодей-
ствия сознании и внешнего мира. Нельзя понять, что такое комиче-
ское, если мы будем щекотать человека под мышкой. В лучах такой
методики смешным может показаться и ребенок, затравленный соба-
ками.
Говоря о биологи.зации эстетических чувств, нельзя обойти и попыт-
ки в той или иной форме свести их к чувствам половым. Такой разго-
вор тем более необходим, что у животных, о которых мы уже вели раз-
91
говор, эстетические реакции в большинстве своем исследуются именно
в сфере половых отношений. Ввиду обширности этого вопроса ограни-
чимся только беглым «обозначением» своей позиции по нему. Начнем с
животных.
Ч. Дарвин, как мы помним, тесно связывал предысторию эстетическо-
го со взаимоотношениями полов.
Но роли украшений в сфере половых отношений животных не от-
рицают и современные естествоиспытатели, разве что только расширив
несколько функции украшательства и уточнив методы исследований.
Но какое бы ни имели еще значение все эти цветастые хвосты, греб-
ни, броские, как флаг, цветовые узоры на теле, замысловатые рога,
переливчатые трели песен, «хореографические» программы и т. д., веду-
щая роль их в сердечно-сексуальной сфере бросается в глаза настолько,
что некоторые авторы без колебаний делают из этих фактов глубокие
гносеологические выводы, распространяя ведущую роль красоты в по-
ловой жизни животных и на людей.
С наибольшей прямотой это было выражено, пожалуй, известным
нашим ученым и писателем И. Ефремовым: «У птиц с их более разви-
тым, чем у пресмыкающихся, мозгом, красочный наряд самца зачаро-
вывает самку и покоряет ее. Чем выше интеллект, тем более сильные
средства надо применять, чтобы заставить особи разных полов, и глав-
ным образом самку, подчиниться требованиям природы. Определенная
гамма цветов просто гипнотизирует чувствительное к этому животное.
Пройдем выше по лестнице эволюции. У высших позвоночных —
млекопитающих, к которым принадлежим и мы, главным чувством стало
обоняние... Запах — вот главное средство привлечения и очарования
разных полов у зверей. Человек с его более слабым обонянием воз-
местил недостаток этого чувства предметным, бинокулярным зрением,
остро воспринимающим глубину и форму... Чувство формы стало у нас
очень важным ощущением, и это немедленно использовала природа для
той же великой задачи продолжения рода. Остро чувствуя форму, кроме
цветов, звуков и запахов, мы получили всю гамму ощущений, из кото-
рых складывается восприятие красоты...
Потом, когда мы стали мыслить, этот инстинктивный выбор, закоди-
рованный так, что он радует нас, и стал чувством красоты, эстетическим
наслаждением» 13.
Недоуменных вопросов в связи с предложенной схемой можно зада-
вать много. Как и почему половые реакции оказались распространен-
ными у человека на все мироздание — на небосвод, закаты, лесные ру-
чейки и автомашины?.. Почему зачатки интеллекта стали роковым
препятствием для того, чтобы особи подчинялись «требованиям приро-
ды»? Почему только в деле продолжения рода? Ведь чтобы заставить
есть, пить, спать, испражняться, «гипноза» вроде бы* никогда не требо-
валось!
Однако от самого факта многоканальной связи полового и эстетиче-
ского отмахнуться этими вопросами не удастся. Связь эта выявляется
отнюдь не только на уровне жуков и петухов.
Случайно ли расцвет благородных романтических социальных
чувств совпадает именно с юношескими годами — периодом полового
созревания? Случайно ли старость, равнодушие, пассивность, «биоло-
гизация психологии» следуют, как правило, за ослабленцем половой
активности, угасанием половых эмоций? То же самое наблюдается после
хирургического удаления половых желез. Недаром главными чертами
евнухов всегда были лень, бесстрастность, равнодушие к чужим бедам
и переживаниям. А любовь, половая любовь, в которой «корыстное» по-
13 Ефремов И. Лезвие бритвы. М, 1964, с. 103—104.
92
ловое чувство неотделимо от «бескорыстного» — эстетического? Не она
ли является главной вдохновительницей веет поэтов и художников?
«Художественный гений,— писал И. Мечников в «Этюдах оптимиз-
ма»,— и может быть гений вообще, очень связан с половым ощущени-
ем. Я считаю вполне справедливым высказанное Мебиусом мнение, по
которому «художественные склонности по всей вероятности не что
иное, как вторичные половые признаки... Поэтический гений несомненно
тесно связан с половым чувством» 14.
Да, связь половых чувств и эстетических бесспорна. Но тем не менее
выводы, которые делают сторонники полового происхождения эс-
тетических чувств, мы все же поддержать не можем. Хронологическое
совпадение расцвета половых чувств и эстетических ничего не доказы-
вает, Деятельность половых желез отражается, и очень ощутимо, на
любых наших эмоциях. То, что утрата половых потенций вызывает сни-
жение эстетической активности, доказательством их гносеологического
родства служить не может. В организме все взаимосвязано. И то, что
нарушение деятельности одного органа вызывает нарушение жизнедея-
тельности в каком-то другом участке, вполне естественно.
Но... По свидетельству многих людей, эмоциональная активность,
острота и глубина эстетических переживаний могут сохраняться до са-
мой глубокой старости. К. С. Станиславский в одной из частных бесед
говорил на склоне лет, что старость приносит человеку и свои радости,
делает его чувства более бескорыстными, позволяет целиком отдаваться
переживаниям художественно-эстетического порядка.
Очень ранняя (в 4—5 лет) музыкальная одаренность (что невозмож-
но без большой эстетической, эмоциональной впечатлительности) неко-
торых великих композиторов тоже говорит о том, что между чувствами
половыми и эстетическими мы не имеем права устанавливать причинно-
следственные отношения. Да и как можно вывести из полового влечения
все многообразие эстетических чувств! Если допустить даже, что в чув-
ство красоты трансформировалось половое влечение, то даже проис-
хождение антипода его — безобразия остается необъясненным. Отсутст-
вие полового влечения в безобразие перейти не могло, иначе весь мир,
кроме самки или самца того же вида, получил бы эту неоправданную
оценку. Ну, а как вывести из половых чувств чувство комического,
трагического, низменного? А эстетические оценки неживой природы?
В 99 случаях из ста даже при очень богатом воображении в них невоз-
можно найти каких-либо параллелей с сексуальными эмоциями.
Поиски генетического родства половых чувств и эстетических пред-
ставляются занятием достаточно бесплодным. Делаются попытки, на-
пример, доказать, что эстетические сигналы замыкаются в тех же цент-
рах удовольствия, что и половые. В связи с этим ищут сходство и в
содержании эстетического и сексуального возбуждения. И с точки зре-
ния физиологии это в какой-то мере подтверждается.
Но в том-то и дело, что с позиций физиологии вопросов идеоло-
гии не разрешить. Природа фантастически экономна и изобретательна.
Из одной «типовой» клетки она умеет произвести все неизмеримое мно-
гообразие живых тканей.
Маленькому кусочку протоплазмы она поручает столько самых раз-
личных функций, сколько в промышленности не в силах вытянуть це-
лый химический комбинат. И еще она не любит при црзникновении но-
вых задач создавать новые физиологические механизмы.
Сторонники полового происхождения эстетических чувств выдают
половые чувства за некий первоэлемент, а разве это так? Они столь же
не изначальны, не вечны и не просты, как и эстетические чувства (мы
имеем в виду, разумеется, не хронологический порядок их появления).
** Мечников И. Этюды оптимизма. ML, 1909, с. 202.
93
Организмам, размножающимся простым делением, не могут быть знако-
мы половые влечения.
Если уж говорить об «изначальных» чувствах, то чувства голода
и опасности более подходят для этой роли. Но и они — итог длитель-
ного естественного отбора, благоприобретенное свойство живого орга-
низма. Если подходить к проблеме с позиций физиологии, то с гораздо
большим основанием основой генеалогического дерева всех наших стра-
стей и эмоций можно было бы взять потребность в пище. Высказыва-
ются предположения, что раздражение центров приятного, которые воз-
буждаются при утолении голода, может служить источником всех ра-
достей и удовольствий, которые мы получаем. Очень возможно, что фи-
зиологи подтвердят и это, а может быть, они экспериментально устано-
вят, что при восприятии прекрасного мы бередим те же участки мозга,
в которых замыкаются и пищевые и половые эмоции удовольствия. Ну и
что? Будет ли это доказывать, что эстетическое — производное от пи-
щевого или полового? Абсолютно ничего это доказывать не будет.
Качественное многообразие удовольствий, испытываемых человеком при
утолении голода, половой потребности, от комфортабельности внешней
среды, при эстетическом восприятии столь бесконечно, что сам по себе
этот факт опровергает возможность существования особой самостоятель-
ной мозговой зоны для каждого удовольствия в отдельности. Из физио-
логического обеспечения познавательного процесса, открывающего нам
смыслы, самих смыслов не извлечь! Смыслы извлекаются из опыта и
характера взаимоотношений с миром.
3.	Природа социального, если ее не мистифицировать
А у человека эти взаимоотношения, бесспорно, носят социальный ха-
рактер, поскольку он даже в качестве индивида существо социальное.
Вот только понимать эту социальность упрощенно (в частности, отрывая
намертво от биологической «базы», внутри которой она возникала и об-
ретала особые свойства) не стоит. А в эстетике это случается. «Общест-
венники», в частности, потому и не сумели выработать убедительную
концепцию эстетического, что социальность для большинства из них со-
стояла из некоего безликого, не имеющего ни цвета, ни запаха «эфира
неприродности». Они отметали саму мысль о генетическом родстве че-
ловеческих эстетических реакций и аналогичных реакций животных.
Да и в самом содержании эстетических чувств не признавали какого бы
то ни было присутствия природности. Разумеется, не о том речь, что кто-то
отрицал возможность эстетической оценки природных объектов. Но
трактовка этого акта («природные объекты оцениваются социальным
существом, поэтому по своему характеру оценка эта является актом
социальным») оставалась обычно пусто декларативной. Дело в том, что
и понятие социальности, основывающееся только на ее противопостав-
лении природности, есть пустая абстрактная схема — плод метафизиче-
ского мышления. Раскрыть это понятие чисто онтологически, как дан-
ность, минуя генезис и не касаясь внутренней его противоречивости,
тоже невозможно. Истина в этом вопросе «конкретна» как нигде. Соци-
альность разных явлений обретает разное, подчас весьма непохожее одно
па другое выражение. Поэтому ее надо обнажать в каждом случае за-
ново, на живом материале.
Декларативная констатация социальной сущности человека без рас-
крытия реального смысла такого утверждения плоска и бессодержа-
тельна. Ничуть не более содержательны, однако, и вошедшие за послед-
нее время в моду псевдодиалектичные словесные «тандемы» тина «со-
циоприродная» сущность человека, «биосоциальное» существо и т. д.
94
Ни механическое отгораживание социального от природного в чело-
веке. ни их механическое сочленение не приближают нас к диалектиче-
скому пониманию проблемы.
Как известно, марксизм исходит из того, что нельзя законы биологи-
ческие распространять на сферу социальную. Но марксизм ведь исходит
и из того, что человек со всеми его качествами — продукт естественного
саморазвития, плод действия причин естественных, вершина биологиче-
ского развития. Вопиющее противоречие? Нет, продуктивное, диалекти-
ческое. Взаимоотношение социального и биологического подчиняется
общим законам взаимоотношения высших и низших форм движения ма-
терии. Высшее при этом представляет скачок в развитии низшего, оно
качественно отличается от низшего и не может быть сведено к низше-
му, понято через характеристики низшего, хотя без него, вне его, не
опираясь на механизмы и законы его, существовать не может.
Особенно важно об этой «обратной» зависимости не забывать, говоря
о происхождении (без чего нельзя понять их сущности) высших прояв-
лений человеческого духа: нравственных велений, эстетических вкусов,
идеалов и т. д. В анализе генезиса, естественно, выступает не противо-
положность социального и биологического (на которой можно сосредо-
точиться при онтологическом исследовании содержательной сущности
этих феноменов), а их единство. Стоит вспомнить при этом, что скачок,
дающий новое качество,— это не разрыв в цепи развития, а узел, проч-
но объединяющий разное в более широкой целостности; это не уничто-
жение, а снятие, включение низшего в высшее, подчинение низшего выс-
шему. Высшее, выделившись из низшего, использует тот же самый ис-
ходный материал, но для решения более сложных задач и уже поэтому
никак не может считаться независимым от низшего. Особенно это един-
ство очевидно на стадии становления, на стадии, когда старые средства,
старые закономерности формируют этот самый новый качественный уро-
вень с его новыми средствами, новыми закономерностями, которым сами
же постепенно начинают «подчиняться». Новое качество появляется как
вполне естественный продукт старых закономерностей, как один из
вполне равноправных (поначалу) оттенков, вариантов старого качества.
И только особые его практические преимущества в конкурентной борьбе
этих «оттенков» позволяют ему выделиться и подняться над ними.
Именно это и происходит в процессе возникновения феномена социаль-
ности. Социальное вышло из биологического, сформировано биологиче-
ским, и поначалу оно было просто одним из равноправных вариантов
биологического (вспомним о «социальных формах поведения животных»).
Ни одного из биологических законов социальное не отменяет. Оно толь-
ко вбирает их, опирается на них, использует их в особых, социальных
интересах и целях. Качество этих целей и превратило социальное в выс-
ший уровень бытия, где направление развития диктуется своими особы-
ми социальными законами. Иными словами, в социальной (в том числе
духовной) жизни человека на основе биологических концепций не ра-
зобраться, но и в генезисе человечности без понимания биологических за-
конов и механизмов разобраться научно невозможно.
И чтобы «вывести» социальность эстетического из биологизма пред-
эстетического, необходимо осознать, в чем состоит коренное отличие
чувственного (рецептивного, беспристрастно-информативпого) познания
от эмоционального (оценочного, пристрастного). Сеесорное отражение
совершенствовалось в ходе развития живого в сторону все более точно-
го, адекватного выявления свойств и качеств явлений объективной дей-
ствительности «самих по себе». Выявление этих качеств в их взаимодей-
ствии вело развитие по направлению к мышлению, к формированию по-
нятий- В понятиях же, как известно, схватывается сущность явлений.
Опять же «самих по себе». На этой линии развития пристрастность, за-
интересованность, будучи неизбежными в любом взаимодействии орга-
низма и среды, являются как бьг «помехами» затрудняющими истинность
познания, требующими преодоления. Но и сам этот процесс совершенст-
вования объективного, беспристрастного познания мог разворачиваться
только в той мере, в какой он был полезен организмам. Так что любое
отражение на биологической стадии развития сознания всегда было под-
чинено процессу, который можно назвать выявлением смыслов явлений.
Смыслы же — это не просто качества явлений «сами по себе», это их
биологическая значимость. Выявляется смысл в ходе практического вза-
имодействия (плод опыта!) и реализуется, закрепляется в форме более
или менее устойчивых эмоциональных реакций на явление, качество, си-
туацию.
Стереотипы инстинктивного поведения животных отнюдь не мертвы,
они могут существенно меняться в зависимости от корректив опыта.
Даже в жизни насекомых, поведение которых особенно часто трактуется
с позиций наследственно передаваемого механического автоматизма, ин-
дивидуальный опыт, научение, как показывают исследования, способны
играть весьма важную роль. Если яйца муравьев одного вида переме-
щаются в муравейник другого вида, то появившиеся из них муравьи
начинают себя вести в полном противоречии с заложенной в них гене-
тической программой, однако в полном соответствии с нормами вида,
в котором прошло их «детство».
Поэтому-то нельзя никак согласиться с толкованием рефлекса как
сугубо объективного физиологического явления, без указания на прин-
ципиальные отличия рефлекса автоматического, не требующего «размы-
кания» цепи: воздействие на организм — обусловленное им рациональное
ответное действие организма промежуточным актом психической оценки
воздействия, актом, означающим наличие субъекта поведения и свобо-
ды воли.
«Целесообразное» поведение животных — рефлекс, то есть механиче-
ский ответ, наступающий вследствие изменения окружающей среды, а не
в результате размышления» 15,— пишет венгерский биолог Карой Акош.
Он, как и ряд других авторов, почему-то убежден, что альтернативой
разуму может быть только механическая детерминированность, жесткий
машинный автоматизм.
Но в том-то и дело, что животный рефлекторный автоматизм — авто-
матизм особый, «одушевленный».
«Детальное изучение видового врожденного поведения (у одиночных
ос, пауков, раков, рыб и других животных) показывает, что оно отнюдь
не состоит из неизменяющихся, наследственно закрепленных цепей дви-
жений, отдельные звенья которых автоматически следуют друг за дру-
гом, но что каждое из этих звеньев вызывается определенными чувст-
венными сигналами^ вследствие чего поведение в целом всегда регули-
руется данными наличными условиями и может знаФттельно видоизме-
няться» ,6. Подчеркнув принципильную важность этого положения,
высказанного А. Леонтьевым, хотелось бы уточнить некоторые следую-
щие из него выводы.
Для того чтобы поведение регулировалось «данными наличными ус-
ловиями», психика не нужна. Жизнедеятельность любого растения регу-
лируется данными наличными условиями. А поведение животного регу-
лируется всей суммой родового и индивидуального опыта, который как
бы конденсируется в богатстве чувственных сигналов. Главным из вы-
являемых качеств остается при этом мера полезности или* вредности,
которые находят выражение в степени эмоционального приятия или не-
приятия объекта. Для зайца лиса — это не «хищное млекопитающее се-
мейства собачьих, которое» и т. д_, а рыжий клубок иго собственного
к Карой А. Думают ли животные? М., 1965, с. 17 (курсив мой.-Л. Я.).
,в Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. М., 1972, с. 230 С курсив
мой.—А. ЯД.
96
ужаса. Для лисы, в свою очередь, заяц тоже не «представитель подот-
ряда двупарнорезцовых грызунов, у которых...» — а ее голодная судорога
в желудке, прыгающий в кустах ее неудержимый аппетит.
Всякие попытки свести эмоции к явлениям физиологического плана
следует безоговорочно отвести хотя бы потому, что сущность их (и во-
обще идеального) познавательная!
, И голод, и жажда, и необходимость одежды, и половое влечение да-
ются сознанию не в форме познания процентного содержания сахара в
крови, жидкости в тканях, температуры тела в градусах и т. д., а в
форме переживаний, эмоций... Потребности проецируются на экране со-
знания в форме эмоций. Конечно, познание это своеобразное. Его никак
не сведешь к поискам объективной истины. Эмоции познают мир не
сам по себе, в его объективной сущности, а только в его отношении к
организму и в отношении организма к миру.
Речь идет, конечно, не о разумном абстрактном осознании этих
свойств, а о чувственно-рефлекторном познании, несравненно более
древнем. Познании, плоды которого выдаются не в форме логических
выводов и рекомендаций, а в форме своеобразных чувственных состоя-
ний, в котором оценка неотрывна от побуждения к нужному действию.
Конечно, это субъективная и отнюдь не беспристрастная форма позна-
ния. Но «корыстность», пристрастность, заинтересованность, когда мы
берем их не в частных проявлениях, а в их общей сущности, в широком
философском плане, не противоречат истинности. Наоборот, то, что
приобретенный организмом опыт дает ему возможность извлекать для
себя практическую пользу, лишь подтверждает истинность того, что
уловлено организмом. Из несуществующего корысти не извлечь! Да и к
тому же между бескорыстием и утилитаризмом в познании, взятых ши-
роко, векторно, больше гармонии, чем антагонизма. Даже апофеоз бес-
корыстия — человеческие эстетические чувства — есть наивысшая фор-
ма выражения человеческих родовых интересов. На биологической же
стадии граница между «бескорыстным» восприятием формы и практиче-
ской биологической значимостью еще более эфемерна.
Механизмы условнорефлекторного взаимодействия с миром букваль-
но на каждом шагу обращают биологически нейтральные элементы
внешней формы в приятные или наоборот — в неприятные. И такая спо-
собность «иметь отношение» к нейтральным явлениям — жизненно важ-
на для животных.
Когда косуля мчится прочь, увидев льва или услышав его рык, она
тоже реагирует вовсе не на то, что представляет для нее прямую опас-
ность.
«Ведь,— как говорил И. П. Павлов,— вид и звуки сильного зверя не
разрушают маленькое животное, но это делают его зубы и когти...» ”.
Однако не стоит упрекать косуль за нежелание проверять на практике,
насколько их субъективные эмоциональные оценки внешности льва
соответствуют его объективным качествам. Подобное недоверие к субъек-
тивности обернулось бы мигом полным истреблением косуль.
Так в ходе развития жизни возникали устойчивые представления о
приятном, притягательном, влекущем и наоборот — неприятном, оттал-
кивающем, пугающем. Какие-то из них, не подтвержденные дальнейшей
практикой, разрушались, какие-то намертво связывались с определенны-
ми «формами»: цветом, размером, запахом, силуэтом... .
Человеческие эстетические чувства сотканы не из «эфира» социаль-
ности, они столь же земны, телесны, полнокровны и жизненно необходи-
мы, что и былые «животные» чувства, которые не уничтожены, а «диа-
лектически сняты» высшей ступенью развития эмоций — человеческими
эстетическими чувствами. Это не означает, что принцип переживание
17 П а в л о в И. Поли. собр. соч., т. IV. М-Л., 1952, с. 30.
&
стал другим, что биология и физиология стала ни при чем, что роль ин-
дивида свелась на нет. И не в том дело, что чувства стали ярче, бога-
че, дифференцированней. Главное отличие в том, чему чувства служат,
чьи интересы отражают, какую эмпирию обобщают. Прекрасно сказано
об этом в «Основах общей психологии» С. Рубинштейна:
«Высшие чувства человека это определяемые идеальными — интел-
лектуальными, этическими, эстетическими — мотивами процессы, в ко-
торые включаются самые примитивные формы чувствительности, связан-
ные с основными органическими функциями.
Те же древние струны, которые вибрировали в связи с примитивны-
ми инстинктами животного, продолжают вибрировать и звучать, резони-
руя в самых глубинах органика, под воздействием подлинно человече-
ских потребностей и интересов» 18.
Опытный мастер умеет из нескольких элементов создавать бесчислен-
ное множество неповторимых и на первый взгляд совершенно ничего не
имеющих общего между собой творений. Природа именно такой мастер.
Короче говоря, для того, чтобы разобраться в специфике чувств и
эмоций, прежде всего надо разобраться в их содержании и назначении.
Это поможет точнее оценить и их внутренние чувственные характерис-
тики.
Мы уже отмечали, что «обвинения» половых и родительских чувств
у животных в «узком биологизме и корыстности» совершенно неоснова-
тельны. Эти чувства выражают интересы вида, рода. То же самое можно
сказать и о элементарных эстетических чувствах: чувстве бескорыстного
удовольствия от внешности животных того же вида (чувство красоты) и
чувстве бескорыстной привязанности, любви.
Мудрость природы, заставляющей особь, индивида вести себя в со-
ответствии с интересами вида, рода и вопреки своим индивидуальным
интересам, состоит в том, что эту родовую корыстность она делает лич-
ной внутренней потребностью индивидуума, его личным интимным удо-
вольствием.
И этот общий принцип полнейшей маскировки интересов развития,
интересов общества, обращение суровой необходимости в личную по-
требность, в удовольствие или неудовольствие для самого индивида гос-
подствует и на самом высоком уровне развития — в жизни людей.
Чем принципиально, с точки зрения психофизиологической, эмоции
человека отличаются от эмоций животного? В обоих случаях их суть в
автоматизации оценочных реакций организма на те или иные сигналы,
поступающие извне, разделение их на благоприятные и неблагоприятные,
определение степени благоприятности и неблагоприятности. В этих реак-
циях концентрируются жизненный опыт, знания, «разум» самого инди-
вида и опыт родовой — опыт поколений. Образ жизжи определяет харак-
тер этого опыта. У животных опыт складывается в основном биологиче-
ский. Эмоции их возбуждаются формальными приметами, олицетворяю-
щими биологический смысл явлений.
Эстетическое развитие человека — не плод биологического его взаимо-
действия с миром, это процесс усвоения общечеловеческого опыта, «за-
ражения» теми реакциями и эстетическими взглядами, которые ребенок
наблюдает у окружающих. Именно «заражения». Эстетические оценки
передаются людям не в виде логических оценок и не рождаются в ито-
ге логических умозаключений. С первых шагов ребенок впитывает от-
ношение близких ему людей к тем или иным явлениям, улавливая его в
интонациях, разговорной речи, жестах, мимике, поступках и реакции
окружающих на них, в сказках, песнях, рассказах и преданиях стари-
ков, а также в обычаях, традициях, обрядах... На достаточно раннем
этапе становления общества для целенаправленного (пусть и не всегда
18 Рубинштейн С. Основы общей психологии. М., 1946, с. 464.
98
осознанного) формирования этой «зараженности» опытом предков, их
отношением к явлениям жизни возникло искусство, специфической целью
которого не случайно признано именно эстетическое познание.
Стоит подчеркнуть, что механизмы эмоционального «заражения» иг-
рают решающую роль не просто в формировании «форм поведения»,
но и в выработке внутренних духовных структур: нравственных реакций,
идеалов, целей... Роль мышления, понимания, знаний, интеллекта мы,
разумеется, принижать этой констатацией не собираемся, но, как от-
мечал С. Рубрцщтецц: «Чувства человека- cajioe цр^ре выражение
«природы, ставшей человеком, и с этим связано то волнующее обаяние,
которое исходит от всякого подлинного чувства» ”.
Даже в восприятии простого природйй^о объекта мы остаемся людь-
ми. т. е. оцениваем его с позиций социальности, но это не значит, что
мы перестали быть частью природы, ведь социальность наша вобрала в
себя опыт всех наших животных предков, сформировавший механизмы
нашего мозга, нашей эмоциональности, вошедшей в плоть и кровь, в ре-
альную ткань наших чувствований. И этот «прах» нам с «ног» не от-
ряхнуть. Да и не понятно, зачем нам его отряхивать. Более того, не
очень ясно, с чем бы мы остались перед лицом социальных реалий, сде-
лав это?
9 Там ж е, с. 464.
Мы и марксисты Запада
М. Н. ГРЕЦКИЙ
Одно из следствий и проявлений застойных тенденций в культурной
жизни страны — самоизоляция от внешнего мира. Как и другие подоб-
ные следствия и проявления, она, в свою очередь, превратилась в
причину, поддерживавшую и усиливавшую застойные тенденции. В сло-
жившейся «диалектике застоя» самоизоляция была одним из главных
звеньев. Ее преодоление должно стать важным рычагом духовного об-
новления.
В общей форме эти идеи признаются и распространяются. Кое-что
делается и практически. Как не приветствовать снятие разных табу и
ограничений, как не поддержать ширящиеся культурные контакты и об-
мены, как не порадоваться всему этому, особенно философам, знающим
цену общению и диалогу с «другими»!
Но есть еще, помимо диалога с «другими», сфера необходимого, но
трудного общения, которую можно было бы назвать диалогом со «свои-
ми». Я имею в виду общение с зарубежными марксистами и, в частно-
сти, с философами-марксистами капиталистических стран. Нашим не-
многочисленным историкам философии, специализировавшимся на изуче-
нии зарубежного марксизма, не раз приходилось сталкиваться с таким
парадоксом: легче писать о немарксистских философах, чем о марксистах,
вследствие чего первые были у нас значительно лучше известны, нежели
последние. В самом деле, что взять с немарксистского философа, какие
могут быть к нему претензии, коль скоро он признан немарксистским?
Другое дело марксист. Как таковой, он должен удовлетворять определен-
ным критериям,— естественно, тем критериям, которые мы считаем пра-
вильными. И вот еще один парадокс: после того, как «Краткий курс исто-
рии ВКП(б)» и работы Сталина перестали считаться эталоном марксизма,
эти критерии у нас так и не были официально определены. Но они тем
не менее действовали, и притом по отношению к зарубежным марксистам
более жестко, чем к своим. Негласно установилась двойная мера, выра-
жаемая латинской поговоркой: что дозволено Юпитеру, не дозволено
быку.
Действительно, начиная с 60-х годов, наши философы, сосредоточен-
ные в центре (на периферии дело обстояло иначе), могли себе позволить
кое-что такое, что порой вызывало недоумение у посещавших нас зару-
бежных коллег. Конечно, смельчаки встречали трудности с публикацией,
их взгляды наталкивались на сопротивление и осуждение- И все же мож-
но было высказать такую, например, идею, как тождество мышления и
бытия, или усомниться во всеобщности закона отрицания отрицания, и дис-
куссии, которые завязывались по этим вопросам, считались идущими в
рамках марксизма. Но стоило что-нибудь подобное высказать зарубежному
марксисту, как он становился persona non grata. Как правило, с ним не
дискутировали,— просто его труды оказывались в спецхране, его имя не
упоминалось в литературе.
100
По почему, собственно, зарубежные марксисты должны были быть
«большими католиками, чем папа римский»? Не естественнее ли было бы
предположить, что в тех, весьма отличных от наших, условиях, в кото-
рых они работали, они обязательно должны были высказывать какие-то
непривычные для нас идеи, заслуживающие если не немедленной под-
держки, то по крайней мере «индульгенции»? Нежелание признать это,
казалось бы, естественное положение имеет, разумеется, свои причины,
связанные с действием командно-административной системы, с ее стрем-
лением к унификации и самоизоляции. В результате, чем больше непри-
вычных идей высказывали зарубежные марксисты, тем сильнее действо-
вал фильтр, пропускающий в нашу печать лишь привычное.
Любители статистики могли бы заняться таким элементарным под-
счетом: сколько статей, например, о французских философах-марксистах
или переводов их работ было опубликовано в «Вопросах философии» в
50-е годы и в последующие десятилетия? Этот подсчет показал бы рез-
кое падение количества подобных материалов — в 60-е годы раз в пять,
а в 70-е раз в десять. Похоже, опять парадокс: неужели в 50-е годы мы
были более «либеральными»? Нет, конечно. Изменились сами француз-
ские марксисты. Если в первые послевоенные годы акцент в их работах
делался на идеологическую борьбу и такие работы мы публиковали или
пересказывали весьма охотно (речь шла о критике экзистенциалистов,
западных марксологов, ревизионистов и т. п.), то в последующие десяти-
летия акцент смещается на самостоятельную творческую деятельность,
и эта, куда более интересная, деятельность для нас оказывается... не-
интересной. Нас не волнуют процессы преодоления догматизма, начав-
шиеся у зарубежных марксистов на рубеже 50—60-х годов, не привлека-
ют выдвинутые в ходе творческих поисков новаторские идеи, не интере-
суют вызванные ими теоретические дискуссии, охватившие многие стра-
ны. Зато на критику новых идей мы время от времени откликаемся,
подхватывая ее и все больше представая. перед всем миром в малопри-
влекательной роли угрюмых стражей ортодоксии.
Удивительно ли после этого, что соответственно менялось и отноше-
ние к нам со стороны зарубежных марксистов? Опять же простой ста-
тистический подсчет показывает: чем меньше мы писали о них, тем мень-
ше они ссылались на нас. Шел процесс взаимного отчуждения, и этот
процесс не объясняется, конечно, одними теоретическими или идеологи-
ческими мотивами. В основе его — политические и экономические факто-
ры, связанные с периодом застоя в нашей стране и с трудностями разви-
тия рабочего и коммунистического движения на Западе.
Нам еще предстоит осмыслить весь сложный комплекс возникших
здесь проблем и, в частности, оценить степень зависимости трудностей
западных марксистов от негативных явлений в развитии экономики, во
внутренней и внешней политике нашей страны. Разумеется, если подхо-
дить к делу всесторонне и строить целостную картину наших взаимоот-
ношений, то надо говорить о противоречивом — и позитивном, и нега-
тивном — нашем влиянии на рабочее и коммунистическое движение в
странах капитализма. Так, достаточно бегло просмотреть органы ком-
мунистической печати этих стран, чтобы увидеть, с каким энтузиазмом
встречалось каждое наше достижение, начиная с таких реальных, как
первый спутник, мирное использование атомной энергии, борьба за раз-
рядку в международных отношениях, и кончая рядом постановлений,
направленных на совершенствование нашей экономической и политиче-
ской системы, многие из которых оставались на бумаге.
Нет сомнения в том, что наши реальные достижения стимулировали
борьбу не только коммунистов, но и всех прогрессивных сил в капита-
листическом мире. И все же борьба эта шла далеко не так успешно, как
нам бы хотелось и как ее нередко представляла наша пропаганда, выда-
вая желаемое за действительное. Вот факты, широко известные на Запа-
101
де и мало известные у нас: за последние 40 лет происходило почти не-
прерывное падение силы и влияния практически всех западноевропейских
компартий (за исключением итальянской, влияние которой до середины
70-х годов все время росло) *; в середине этого сорокалетнего периода
большинство этих партий отказались от безоговорочной поддержки всех
политических актов Советского Союза и включили в свое отно-
шение к нашей стране критический элемент, который все больше на-
растал.
Нынче пришло наконец время трезво взглянуть на все эти явления и
попытаться разобраться в том, что здесь зависело от нас (отвлекаясь
при этом от внутренней логики развития западных компартий). Не будем
впадать в крайности и заявлять, как некоторые зарубежные критики,
что Советского Союза лучше вообще бы не было и лучше бы социализм
оставался прекрасной мечтой, чем такой «несовершенной» реальностью.
Не будем здесь ссылаться, как это делалось раньше, на неизбежную
разницу между идеалом и действительностью. Но вот что надо все же
отметить: момент идеализации долгое время играл немалую роль в отно-
шении к нам не только коммунистов, но и значительной части прогрес-
сивной общественности Запада. Многим хотелось видеть у нас только
хорошее и не видеть плохое. Симпатии к нашей стране были столь силь-
ны, что они выдержали даже такое испытание, как «московские про-
цессы» 1936—1938 годов. Их не смогли сколько-нибудь существенно по-
колебать ни публичные заверения Троцкого в невиновности своих реаль-
ных и мнимых сторонников, ни заключения международной комиссии
Дыои о фальсифицированном характере этих процессов. Большинство
симпатизирующих нашей стране этим опровержениям просто не повери-
ли. Они верили,— ибо страстно хотели верить,— в осуществление вековой
мечты о лучшем, справедливом обществе, в котором массовое осуждение
невинных было совершенно немыслимо.
Эта вера в социализм получила мощное подкрепление в результате
победы Советского Союза над фашизмом и освобождения ряда европей-
ских стран от тирании. Повсюду за этим доследовал резкий подъем ра-
бочего, коммунистического и демократического движения. В ряде запад-
ных стран сложился союз сил социализма и сил демократии, который
надо было закреплять и развивать. Однако процесс в этих страдах по-
шел в обратном направлении. Союз компартий с другими левыми сила-
ми распался, их влияние снизилось вдвое, втрое, а то и в десять раз.
Чья тут випа? Разумеется, были объективные причины, были субъектив-
ные слабости, были усилия правящих классов, заинтересованных в таком
ходе событий. Но нас сейчас интересует наш собственный «вклад» в
это дело, поскольку в дальнейшем он явился важнейшим фактором на-
чавшегося взаимного отчуждения, а вместе с тем и того явления, кото-
рое в западной литературе получило название «кризйс марксизма».
В конце 40-х годов из Советского Союза стали поступать тревожные
вести: новая волна репрессий, осуждение целых научных направлений,
сообщения о концлагерях. Реакцией на эти известия было развертывание
широкой антисоветской, антисоциалистической кампании в странах Запа-
да. Эта кампания затронула и часть левой интеллигенции. Другая же ее
часть терзалась сомнениями: кому верить, за кем идти? 2 Со своей сто-
роны, компартии прореагировали однозначно: раз кого-то или что-то осу-
дили, значит, так и надо, а сообщения о концлагерях — клевета. И вдруг,
как снег на голову,— XX съезд КПСС и «секретный» (ст’авший сразу * 8
1 См. конкретные данные в кн.: «Communist Parties in Western Europe. Decline
or Adaptation?». Oxford — N. Y., 1988.
8 Весьма выразительно эти терзания описаны в романе Симоны де Бовуар
«Мандарины» (Beauvoir S. de. Les mandarins. P„ 1954).
iq?
повсюду известным) доклад Н, С. Хрущева о культе личностиа. Горь-
кая правда — в докладе говорилось о миллионах безвинных жертв ста-
линских репрессий — превзошла самую «беспардонную клевету». Нам
сейчас трудно даже себе представить то шоковое впечатление, какое
доклад произвел на всёх наших сторонников на Западе. Все-таки мы не
в такой степени идеализировали нашу жизнь, кое-что знали и до XX
съезда. Тем же, кто судил о ней по западной коммунистической печати,
пришлось буквально «упасть с облаков» и больно ушибиться. В соеди-
нении с венгерскими событиями того же 1956 года это привело к резко-
му спаду и даже кризисным явлениям в коммунистическом движении
стран Запада. Там же, где это движение еще сохраняло связи с демок-
ратическими силами, оно их утратило и оказалось в изоляции. Так,
в Италии социалисты порвали пакт о единстве действий с коммунистами
и стали сближаться с буржуазными партиями.
Конечно, негативные последствия XX съезда были своего рода «пла-
той за прошлое». Сами же его решения стали важнейшим позитивным
фактором: освобождение от культовско-догматического подхода к теории,
признание многообразия путей к социализму, ориентация на предотвра-
щение мировой войны и на союз с левыми силами дали мощный толчок
марксистским исследованиям в области философии и поискам новых пу-
тей в политической области.
И все же поворот, начавшийся в 1956 г., носил половинчатый харак-
тер. Не получила развития и, более того, была заблокирована разработка
главной проблемы — проблемы реального социализма. Нашим руководст-
вом, а вслед за ним и руководством зарубежных компартий дело было
представлено так, что достаточно исправить нарушения социалистиче-
ской законности и ленинских норм партийной жизни,— и счеты с прош-
лым покончены, к нему можно больше не возвращаться, теперь все бу-
дет по-другому. Но то, что сравнительно легко принималось у нас, не
так-то просто проходило на Западе. Вопрос: где гарантия, что прошлое
не повторится,— прозвучал здесь гораздо более остро и настойчиво. Его
ставила не только буржуазная пропаганда, от которой тут нельзя было
отгородиться никаким занавесом. Его ставили и многие трудящиеся, ко-
торых компартии призывали к борьбе за социализм. Они, естественно,
хотели знать, на чем основывается уверенность коммунистов, что в за-
падных странах строительство социализма обойдется без культа личности
и связанных с ним уродливых явлений. Враги социализма твердили, что
все это неизбежно вытекает из самой сути социалистической системы.
В этих условиях необходимо было глубокое марксистское исследование
как исторического, так и теоретического характера, нацеленное на выяс-
нение причин происшедших событий, соотношения необходимых и слу-
чайных, объективных и субъективных факторов. Многие понимали, что
постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его послед-
ствий» от 30 июня 1956 г. не даст полного ответа на поставленные воп-
росы. Но лишь Пальмиро Тольятти, Генеральный секретарь ЦК ИКП,
решился высказать вслух свою — и не только свою — неудовлетворен-
ность данными объяснениями. В целом же коммунистическое движение
приняло «московскую» установку: не «копаться» в прошлом, а думать о
будущем; культ личности разоблачен и осужден, и тем самым гаранти-
руется его неповторение. Однако «тем самым» весь акцент выл сделан на
субъективную сторону дела, па которую, кстати, ориентировало и само
понятие «культ личности». Отсюда следовало, что, осудив «плохого» ру-
ководителя, надо было всемерно поддерживать «хорошего» — в данном
случае Н. С. Хрущева.
3 Перевод иа все основные языки и широкое распростраиение этого доклада
были организованы в том же 1956 г. госдепартаментом США.
103
В начале 60-х годов стало складываться и распространяться «культов-
ское» отношение к самому Хрущеву. Но едва только зарубежные ком-
партии развернули соответствующую пропаганду, как «грянул гром с
ясного неба» 4 5 — смещение Хрущева на пленуме ЦК КПСС в 1964 г.
Снова западные компартии очутились в весьма неловком положении, из
которого надо было как-то выпутываться.
С 1968 г. начинается новый этап в наших взаимоотношениях с за-
падноевропейскими компартиями. Все больше подчеркивая свою само-
стоятельность и независимость от КПСС, эти партии усиленно разраба-
тывают проблематику своих, национальных путей к социализму, ищут
возможности сближения с левыми, демократическими силами внутри
страны. При этом вставшая в 1956 г. проблема — как избежать повторе-
ния «культовского» пути — не только не снимается, но становится еще
более острой. Она осмысливается теперь как более или менее открытое
противопоставление подлинно демократического социализма (в проекте)
его недостаточно демократическим формам (в реальности).
Наблюдая теперь уже гораздо более трезвым взглядом за ходом со-
бытий в Советском Союзе, западноевропейские коммунисты не могли не
видеть свертывания «десталинизации», застойных явлений, попятных дви-
жений в различных областях жизни. Становилось все более ясно: ста-
линизм не преодолен, он лишь приобрел несколько иные формы, остав-
шись по существу все той же бесчеловечной, антидемократической си-
стемой. Естественно, этим не могла не воспользоваться буржуазная
пресса, развернувшая целый ряд антисоциалистических кампаний в 70-е
годы. Ее усилия не кропали даром. Вот лишь один из многих фактов,
свидетельствующих о происходившей дискредитации социализма. Вы-
ступая на XXIV съезде Французской коммунистической партии в февра-
ле 1982 г., ее Генеральный секретарь Жорж Марше, в частности, заявил:
«Отметим прежде всего, что социалистические страны — это отнюдь не
ад, как нас в том пытаются убедись», ,? Мыслима ли была такая защита
социализма в былые времена, когда коммунисты говорили о нем лишь в
восторженных тонах? Да, времена изменились. На критику социализма
коммунисты (во всяком случае, во Франции и в Италии) уже не отвеча-
ли одним словом «клевета». Гораздо раньше нас они признали наличие
в нашей жизни многих из тех отрицательных явлений, о которых мы
сами теперь говорим в полным голос. Не дождавшись от нас серьезного
исследования истоков и последствий сталинизма, они попытались само-
стоятельно в этом разобраться. Так, в 70-е годы во Франции и в Ита-
лии вышли марксистские работы на эту тему, вызвавшие с нашей сто-
роны лишь отрицательную реакцию6.
Для западноевропейских коммунистов было жизненно необходимо
дать убедительный ответ на главный тезис своих рротивников: хотите
социализма — получите сталинизм. Между тем с нашей стороны они не
только не имели помощи в этом деле, но наталкивались на прямые
препятствия, на стремление уйти от реальных проблем, от которых ухо-
дить никак было нельзя. Сейчас мы должны отдать себе ясный отчет в
том, что подобная политика, возобладавшая у нас в период застоя, не
только приносила ущерб в наших внутренних делах, но и вредила между-
народному коммунистическому движению. Фактически она стимулирова-
ла центробежные тенденции, выразившиеся в так называемом евроком-
мунизме второй половины 70-х годов, в расколах ряда компартий,
в усиливавшемся обособлении отдельных отрядов коммунистического
движения.
4 «Storia del marxismo», v. 3.11. Torino, 1981, p. 818.
5 «XXIV съезд Французской коммунистической партии». М., 1982, с. 63.
• См.: Е Hein stein J. Histoire du phenomene stalinien. P., 1974; «L’URSS et
nous». P., 1978; Natoli A. Sulle origini dello stalinismo. Firenze, 1979.
104
Весьма негативную роль сыграла здесь концепция «зрелого, развито-
го социализма», выдвинутая, можно сказать, в самое неподходящее вре-
мя — в период усилившихся диспропорций, дефицита, все более явного
отставания нашей страны от развитых капиталистических стран по ряду
важных качественных показателей. Те наши слабости, о которых хорошо
уже было известно на Западе, можно было в какой-то мере оправдать
незрелым характером нашего социализма. Обычно на этом и строилась
его защита в ходе идеологической борьбы: есть еще определенные не-
достатки, но они обусловлены конкретными обстоятельствами историче-
ского развития, не позволившими пока социализму развернуть все зало-
женные в нем преимущества, то есть стать зрелым... И вдруг оказывает-
ся, что он уже зрелый, не догнав капитализм ни по уровню
производительности труда, ни по уровню жизни основной массы населе-
ния. Какой подарок антисоциалистической пропаганде! Ей оставалось
только цитировать оптимистические заявления советских руководителей и
«иллюстрировать» их картинками из нашей жизни: вот ваш социалисти-
ческий идеал — урожаи втрое более низкие, чем на Западе, магазины без
мяса и мясных продуктов, километровые очереди за туалетной бумагой
в стране, самой богатой лесом.
В этих условиях сторонникам социализма оставался единственный
выход — отмежеваться от горе-теоретиков, провозгласивших концепцию
зрелого, развитого социализма крупнейшим достижением нашей партии.
Сошлемся еще раз на Жоржа Марше. Отметив, что уровень производст-
ва, уровень жизни, некоторые аспекты социальных отношений в СССР не
позволяют сказать: «Вот ваше будущее. Вам остается лишь скопировать
его»,— он добавляет: «Нужно ли в таком случае обозначать стадии, на-
пример, квалифицировать существующий социализм как «развитой со-
циализм», в то время как социализм повсюду только строится, социали-
стические страны достигли определенного уровня развития и в любом
случае речь идет о длительном процессе?»’ Можно сослаться и на дис-
куссии, организованные в 70-е годы итальянскими марксистами, в ходе
которых обсуждался вопрос: рассматривать ли достигнутую СССР и со-
циалистическими странами стадию как еще неразвитый, незрелый со-
циализм или как продолжающийся переходный период? И если верно
второе, то не следует ли признать существование особой переходной
формации между капитализмом и социализмом?7 8 Заметим, что такая
постановка вопроса противостояла не только официально принятой у
нас в то время концепции «развитого социализма», но и целому ряду
точек зрения, появившихся на Западе за пределами компартий,— о том,
что у нас вместо социализма — государственный капитализм или некий
«бюрократический способ производства», и т. п.
Таким образом, ситуация, сложившаяся в 70че годы в международном
коммунистическом движении и его взаимоотношениях с социалистически-
ми странами, характеризовалась противоречивыми тенденциями. С одной
стороны, пробивался трезвый, реалистический взгляд на социализм и его
проблемы; с другой — он наталкивался на глухое сопротивление, соче-
таемое с возрождением культовских установок и «триумфалистской» про-
пагандой, давно утратившей свою силу воздействия в капиталистическом
мире.
Сейчас, в связи с развертыванием перестройки, с утверждением глас-
ности, а следовательно, реалистического взгляда на со!?иализм в нашей
стране, ситуация радикально меняется. Теперь мы сами ставим проблему
социализма не только с точки зрения его реальной развитости или не-
развитости, но и с точки зрения его альтернативных или сменяющих друг
друга форм, или моделей (напомним, что в 60-е годы попытки поставить
7 «XXIV съезд Французской коммунистической партии», с. 64.
8 См. «Momenti е problem! della storia dell’URSS». Roma, 1978.
105
вопрос о разных моделях социализма были осуждены как «ревизионист-
ские»). Мы пересматриваем старые трактовки своей истории, ищем оп-
тимальные пути дальнейшего развития и хотим, чтобы эти поиски шли
не на ощупь, а с помощью науки, основывающейся на обобщении всего
накопленного практического и теоретического опыта. Но именно такой
самокритичный и трезвый подход вполне соответствует тем здоровым тен-
денциям, которые давно уже пробивались в мировом коммунистическом
движении. Это значит, что снимаются главные препятствия к взаимопо-
ниманию, приводившие к взаимному отчуждению и расхождению. Теперь
мы можем и должны решать проблему социализма все вместе, сопостав-
ляя разные концепции и подходы, взгляд изнутри и взгляд извне, наши
собственные интересы и интересы мирового развития.
Но если мы хотим на основе марксистской теории добиться серьезного
качественного сдвига в решении этой главнейшей проблемы, то нам при-
дется взглянуть на дело шире. Разблокирование проблемы социализма —
лишь первое условие ее успешной теоретической разработки. Второе ус-
ловие — наличие адекватного теоретического инструментария. И тут
встает вопрос: не застоялась ли наша теория в застойный период? Воп-
рос скорее риторический, ибо данных для утвердительного ответа на него
более чем достаточно.
В нашей печати уже немало было высказано критических и само-
критических соображений о состоянии наших марксистских и, в част-
ности, философских исследований ’. Но представляется полезным доба-
вить к ним еще следующее. Теоретический застой у нас проявлялся в
своеобразной форме ускоренного размножения разнообразных точек зре-
ния буквально по каждой категории диалектического и исторического ма-
териализма. В обобщающих работах можно найти их перечисление. Но
трудно или, пожалуй, невозможно найти такой случай, когда бы аргу-
ментация той или иной точки зрения была настолько убедительна, чтобы
заставить согласиться с ней ’сторонников других точек зрения. Каждый
остается при своем мнении. Сказанное вовсе не значит, что мы ратуем
за полную унификацию взглядов. Скорее наоборот: мы опасаемся того,
что нескончаемое столкновение бездоказательных мнений в конце концов
побудит осуществить такую унификацию авторитарным путем (как это
уже было в нашей истории).
Теоретический разнобой при отсутствии достаточно убедительной ар-
гументации обнаруживается и в работах марксистов капиталистических
стран. «Разброс» точек зрения здесь даже еще больше, затрагивая уже
не отдельные категории, а целые концептуальные построения. Последнее
обстоятельство дало повод ряду западных авторов — марксистов и не-
марксистов — говорить о «марксистском плюрализме», о наличии несколь-
ких «марксизмов», а вместе с тем и о «кризисе марксизма», о котором
надо будет сказать хотя бы несколько слов.
Выражение «кризис марксизма», начавшее распространяться в зару-
бежной литературе примерно десять лет тому назад, означало в его ши-
роком понимании три вещи: кризисные явления в мировой социалисти-
ческой системе (события в Венгрии, Чехословакии, Польше, предкризис-
ная ситуация в СССР), спад силы и влияния западноевропейского ком-
мунистического движения, сопровождаемый внутренними расколами и
расхождениями между партиями; наконец, кризисные моменты в разви-
тии марксистской теории, выражающиеся как в ее «плюрализации», так
и в обнаружившейся неспособности предвидеть и объяснить все те
«сюрпризы», которыми оказались столь богаты последние десятилетия.
Широкое понимание «кризиса марксизма» сразу же вызвало возражения,
но в его защиту было подчеркнуто, что марксистская теория настолько *
9 См. напр., «Философия и жизнь».- «Вопросы философии» 1987 № 7-12- 1988
№ 1, 2.	'
106
органично связана с практикой, что, рассматривая ее саму по себе, не-
возможно понять ее нынешнее состояние и развитие. Действительно,
упомянутые негативные явления тесно между собой взаимодействуют,
зависят друг от друга. Но именно поэтому развернувшаяся у нас пере-
стройка может и должна стать важнейшим (хотя и не единственным)
рычагом их преодоления.
Однако приемлемо ли само понятие «кризис марксизма»? На этот
счет мнения зарубежных марксистов разделились. Одни категорически
отвергали это понятие, другие, следуя нашему примеру, замалчивали,
третьи признавали, как правило, с теми или иными оговорками. Так, из-
вестный английский историк Э. Хобсбаум предложил говорить не о «кри-
зисе марксизма», а о «кризисе в марксизме», а западноберлинский фило-
соф П. Фурт подчеркнул, что речь идет о кризисе «плохо понятого»
марксизма ‘°. Если обратиться к истории марксизма, то мы там увидим
такой случай, когда самые авторитетные марксисты не признавали «кри-
зис марксизма», о котором писала буржуазная печать (в конце 90-х го-
дов XIX в.), и другой случай, когда такой марксист, как Ленин, сам пи-
сал о «кризисе марксизма» (в 1910 г.) н. Отсюда,— если мы не хотим
быть большими ленинцами, чем Ленин,— можно, по-видимому, заклю-
чить, что ничего «страшного» в употреблении этого выражения нет. Как
заявил известный французский марксист Л. Альтюсер, выступая на кон-
ференции в Венеции в 1977 г., надо обратить «кризис марксизма» на
пользу самому марксизму, осознав тот факт, что кризисная ситуация в
любой теории (и не только теории) — предвестник качественного скачка
в ее развитии 10 * 12 13.
Таким образом, сейчас надо уже не спорить о словах, а максимально
использовать создаваемую перестройкой благоприятную идеологическую
обстановку для того, чтобы объединить усилия теоретиков-марксистов
всех стран в решении многих накопившихся проблем. Слишком долго мы
«варились в собственном соку», слишкем-долко.отмежевывались от «ина-
комыслящих» в других странах, забывая о том, что сама наша теория
создавалась и развивалась Марксом, Энгельсом, Лениным путем обоб-
щения и осмысления широкого международного опыта. Тот теоретический
застой, который можно называть или не называть «кризисом марксиз-
ма»,— прямое следствие отхода от этой замечательной интернационали-
стской традиции марксистской мысли.
Возьмем на себя смелость предложить в связи с этим нечто вроде
наброска программы ближайших действий: с чего начать и что делать?
Поскольку осознание кризисных явлений в марксистской теории началось
на Западе раньше, чем у нас, и выражалось в более острых формах,
есть смысл прежде всего провести соответствующую «инвентаризацию».
В каком состоянии находится наша теория в меяадународных масшта-
бах? Каковы выявленные в ходе критики и самокритики марксистов сла-
бые пункты теории в ее нынешнем состоянии? Об этом говорится в
упомянутом выступлении Альтюсера, в итальянском сборнике «Кризис
марксизма как проблема марксизма» |3, в ряде других индивидуальных
и коллективных работ. Указывается на отставание в осмыслении важных
проблем современного капитализма, на недостаточную разработанность
марксистской концепции государства, на фактическое отсутствие теории
перехода к социализму и т. д. Многие авторы, не ограничиваясь крити-
кой, предлагают те или иные пути решения данных проблей. По некото-
10 См. «Round Table Discussion. Karl Marx: 100 Years Not Out».- «Marxism
Today», 1983, № 3, p 11; Fur th P. Lavoro e dialettica nella filosofia marxista.-
In: «Marx e i marxismi cent’anni dopo». Napoli, 1987, p. 136.
“ См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 20, с. 88.
12 См в английском переводе: Althusser L. The Crisis of Marxism.- «Marxism
Today», 1978, № 9.
13 «La crisi del marxismo come problema del marxismo». Milano, 1983.
W
рым из них развернулись дискуссии,— как, например, по проблеме госу-
дарства в Англии, ФРГ, Франции и Италии.
Все это важно и интересно. Но нам представляется, что попытки ре-
шить эти более или менее конкретные проблемы на нынешнем уровне
теории могут привести — да фактически и приводят — к дальнейшему
множению точек зрения без видимой надежды их какого-либо согласова-
ния. Отсутствие убедительной аргументации в обоснование той или иной
точки зрения, возможность по-разному истолковывать одно и то же яв-
ление, имевшие место попытки философски «обосновывать» самые разные
и даже взаимоисключающие конкретно-научные положения и политиче-
ские действия,— вот основная слабость теории, требующая первоочеред-
ного внимания.
Эта слабость может быть преодолена лишь повышением уровня тео-
ретической строгости марксизма, что уже давно осознали наиболее про-
ницательные умы среди зарубежных марксистов. К таковым, по нашему
мнению, следует отнести в первую очередь Антонио Грамши и Гальвано
делла Вольпе в Италии, Луи Альтюсера во Франции, Козо Уно в Япо-
нии, течение «аналитического марксизма» в Англии и США. Во всех
этих случаях речь идет не об одиночных мыслителях, а о целых на-
правлениях, или школах, вышедших за пределы своих стран.
Нам уже приходилось писать о Грамши и об Альтюсере “. С крити-
ческим анализом взглядов Козо Уно выступил недавно А. Ю. Чепурен-
ко ”. Здесь мы добавим несколько слов о Делла Вольпе и об «анали-
тическом марксизме».
Гальвано делла Вольпе (1895—1968) одним из первых среди филосо-
фов-марксистов обратил внимание на определенную методологическую
слабость диалектического материализма в том виде, в каком он сложил-
ся в 30—40-е годы, т. е. в его сталинском понимании. Это то, что впо-
следствии французские марксисты назвали «дедуктивизмом»: попытки
выводить конкретные явлений>'И,ндействия из всеобщих философских за-
конов. Как известно, такие попытки оборачивались философской аполо-
гетикой некоторых действий, которые вытекали вовсе не из философии,
а иной раз были глубоко ошибочными. В своем главном труде «Логика
как историческая наука» (первоначальное название — «Логика как по-
зитивная наука») Делла Вольпе, проследив различные варианты решения
проблемы общего и частного в истории философии от Платона до Марк-
са, сделал упор на те методологические выводы, которые Маркс сформу-
лировал в ходе своей критики гегелевской философии права в 1843 г.:
выведение частного из общего — это псевдодедукция, на самом деле между
ними нет «моста», а для понимания частных, конкретных явлений нуж-
но постигать «специфическую логику специфического предмета» ”. Та-
кая логика, уточняет Делла Вольпе, строится уже «не на всеобщих фило-
софских абстракциях, а на исторически определенных, действенных для
определенной предметной области, для определенного исторического
периода. Отсюда задача философии — разработать метод получения таких
определенных абстракций. Таким методом является движение от кон-
кретного к абстрактному и обратно ”.
Если Делла Вольпе был одним из первых борцов за методологическую
строгость и действенность марксистской теории, то «аналитические марк-
систы» — одни из последних. Сам термин «аналитический марксизм» по-
явился, насколько нам известно, лишь в 1986 г., хотя обозначаемое им * * * *
14 См.: Грецкий М. Н. Грамши и современность,- «Вопросы философии»,
1987, № 4; его же. Наука - философия - идеология (некоторые актуальные про-
блемы марксистской философии во Франции). М., 1978.
15 См.: Чепуренко А. Ю. Идейная борьба вокруг «Капитала» сегодня М
1988, с. 154-192.
18 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. I, с. 325.
17 См. также: «Современная марксистско-ленинская философия в зарубежных
странах». М., 1984, с. 433-434.	j--
108
течение начало складываться в конце 70-х годов, после выхода книги
английского философа Джеральда Коэна «Теория истории Карла Марк-
са. Защита» (1978). Заметим, что в отличие, скажем, от «фрейдомарксиз-
ма» или «феноменологического марксизма» данное течение не претенду-
ет на дополнение марксистской теории какими-либо положениями,
заимствованными из других философских концепций. Более того, «анали-
тические марксисты» — Дж. Коэн, Дж. Рёмер, Дж. Элстер, А. Вуд и др.—
во многом не согласны между собой, но их объединяет стремление при-
дать марксистской социальной теории более строгую, «современную»
форму, используя методы исследования и способы доказательства, раз-
вившиеся и усовершенствованные за сто лет, прошедших после смерти
Маркса. Зачем нужна новая форма? Во введении к сборнику «Аналити-
ческий марксизм» Джон Рёмер поясняет: два главных явления современ-
ной эпохи — «неуверенные успехи социализма и сомнительный крах ка-
питализма» — бросают «серьезный вызов марксизму в том виде, в каком
он был унаследован от XIX столетия» 18 19. Ответы на этот вызов могут
быть разные, вплоть до полного отказа от марксизма. Но нельзя, говорит
автор, отбрасывать хорошее орудие только потому, что оно не работает
в некоторых случаях, тем более, что лучшего орудия нет. Вместо этого
надо поставить вопрос, почему это орудие в одних случаях работает хо-
рошо, а в других не очень. Этот вопрос, по Дж. Рёмеру, и является ис-
ходным для «аналитического марксизма». Конечная же его задача —
«построить современную теорию социализма» ”.
В добрый час! — скажем мы. Коль скоро речь идет о таком социа-
лизме, который превосходил бы капитализм по всем статьям, мы можем
лишь приветствовать любые усилия, направленные на достижение этой
нашей общей цели.
Но тут нам кажется, что мы уже слышим возражения некоторых
читателей: надо ли приветствовать «любые» усилия? Мало ли кто декла-
рирует хорошую цель! А если он * заведет" 'нас не туда? Недаром ведь
все эти зарубежные течения там же за рубежом, а отчасти и у нас остро
критиковались. Да и как идти к единой цели столь разными, не согла-
суемыми друг с другом путями?
Нам такого рода возражения напоминают психологию зверька, забив-
шегося в свою нору и огрызающегося на всех, кто к ней приближается.
Более по-научному это можно назвать «комплекс изоляционизма». Ко-
нечно, дело не сводится к психологии. Для несогласий, для критики есть
и серьезные теоретические основания. Беда только в том, что соединение
теоретических оснований с психологическим комплексом делает критику
цо меньшей мере неконструктивной, а чаще всего гипертрофированной и
некорректной. В гуманитарной сфере, где связь теории с интересами са-
мая тесная, а способы доказательства самые шатйие, корректная критика
вообще скорее исключение, чем правило. Нас же десятилетия изоляцио-
низма буквально развратили легкостью односторонней, безответной кри-
тики. Вспомним хотя бы, сколько раз мы упрекали наших противников
в выдергивании цитат из контекста и сколько раз мы сами без зазрения
совести использовали по отношению к ним тот же прием.
Конечно, здесь под словом «мы» не следует понимать всех советских
философов до единого. В нашей философской продукции есть и работы
высокого качества, в частности по исследованию экзистенциализма, фено-
менологии, аналитической философии и других современных концепций.
В течение последних десятилетий критика с позиций непонимания все
больше уступала место вдумчивому анализу ходов мусли, аргументов,
тенденций развития немарксистской философии. Хуже) однако, обстояло
дело в отношении зарубежного марксизма. Его «неортодоксальные» вет-
18 «Analytical Marxism». Cambridge, а. о. 1986, р. 2.
19 Ibid.
W9
ви безжалостно отсекались или путем замалчивания, или путём разгроМ-
но-разоблачителыюй критики. Тем не менее эти ветви все больше
разрастались, выступая йод самыми разнообразными ярлыками: «нео-
марксизм», «западный марксизм», «университетский, академический
марксизм» и т. д. Теперь нам предстоит во всем этом серьезно разо-
браться.
Мы вполне допускаем, что кому-то придутся не по душе не только
конкретные выводы, но й сам способ рассуждения таких «неортодоксаль-
ных» философов, как Альтюсер, Делла Вольпе или «аналитические марк-
систы». Но не спешите отвергать и осуждать. Пусть в вашем сознаний
останется хотя бы червячок сомнения: а может, я чего-то не понял, чего-
то не оценил? Не зря ведь этих основателей марксистских школ даже их
противники признают крупными мыслителями. В чем же сила их мысли?
Что они увидели такое, чего не видели другие? Чему они научили сво-
их последователей? В общем, у крупных мыслителей всегда есть чему
поучиться.
С другой стороны, с ними может быть особенно интересно и поспо-
рить. Вот, например, некоторые «аналитические марксисты» предлагают
усовершенствовать марксистскую теорию общества с помощью логико-
математических моделей, применяя модальную логику, теорию игр
и т. п.20. Попытки формализации наверняка вызовут возражения у мно-
гих философов, привыкших к совсем другому подходу. Но пусть это бу-
дут дельные возражения, а не априорное «отметание с порога». Попро-
буйте убедительно опровергнуть сделанные «аналитиками» выводы, по-
своему решить поставленные ими конкретные проблемы или же доказать,
что речь идет о псевдопроблемах. Если такой способ критики Грамши
рекомендовал по отношению к буржуазным мыслителям, то тем более он
должен применяться к марксистам. Главное,— чтобы в ходе такой поле-
мики мы сами сделали какой-то шаг вперед, переходя от нигилистической
критики к конструктивной.
Изучение развития марксистской философии во Франции, Италии,
Англии показывает, что не только сторонники Грамши, Делла Вольпе
или Альтгосера, но и многие полемизировавшие с ними философы кое-
чему научились. Сама эта полемика способствовала преодолению застой-
ных тенденций и поднятию общего тонуса марксистской мысли на Запа-
де. Будем падеяться, что и начавшиеся дискуссии вокруг «аналитиче-
ского марксизма» (в частности, на XVIII Всемирном философском кон-
грессе в августе 1988 г. в Брайтоне) пойдут в том же направлении. И что
на сей раз мы не останемся в стороне.
Конечно, наряду с указанными лидерами марксистских течений мож-
но было бы назвать множество других Исследователей-марксистов, имена
которых достаточно известны на Западе. Это, например, живший во
Франции греческий философ Н. Пулантзас, работы которого о классах и
государстве переведены на многие языки, итальянский методолог науки
Л. Джеймонат, Написавший семитомную «Историю философской и науч-
ной мысли» (Милан, 1971—1976), уже упоминавшийся английский исто-
рик Э. Хобсбаум — один из авторов и вдохновителей коллективной четы-
рехтомной «Истории марксизма» (Турин, 1978—1982). Заслуги этих
ученых получили признание в виде специально посвященных им сборни-
ков научных работ, и только мы о них практически ничего не знаем.
Или взять йМена, наиболее часто встречающиеся в последнем, четвер-
том томе «Истории марксизма», озаглавленном «Марксизм сегодня». Здесь
после занимающих первые (после классиков) места А. Грамши и Л. Аль-
20 См.: напр., Elster J. Logic and Society. Chichester, 1978; idem. Making
Sense of Marx. Cambridge, 1985; Roemer J. Analytical Foundations of Marxian
Economic Theory. Cambridge, 1981; idem. A General Theory of Exploitation and
Class. Cambridge, 1982.
110
тюсёра фигурируют такие исследователи, кай К. Оффе, Э. Альтфатер,
Г. Ю. Краль, А. Зой-Ретёль (ФРГ), Ц. Суизи, П. Барэн, Э. О. Райт,
Г. Брэверман, И. Уоллерстейн (США), П. Андёрсон, Э. Томпсон, Р. Ми-
либэнд (Англия), Н. Бадалони, Ч. Лупорини (Италия), Г. Терборн (Шве-
ция) и др. А что мы знаем об этих ученых, выдвинувших оригинальные
концепции в области философии, политэкономии, в исследовании классо-
вой структуры, государства, идеологии и т. д.? Опять-таки ничего.
' Как уже отмечалось, кое-что мы знаем о зарубежных марксистах,
наиболее похожих на нас самих. Но в последнее время и у некоторых
из них появились работы, выходящие за рамки привычных для нас ка-
нонов. Стоит отметить книгу известного английского философа М. Корн-
форта «Коммунизм и философия» (Лондон, 1980), в которой предприни-
мается серьезный пересмотр устоявшихся взглядов на марксйстскую
философий). Весьма интересен солидный труд не менее известного фран-
цузского философа Л. Сэва «Введение в марксистскую философию» (Па-
риж, 1980), развивающий и углубляющий идеи, высказанные автором на
коллоквиуме «Ленин и научная практика» (Париж, 1974) 21. Советским
философам было бы полезно познакомиться и с книгой А. Тозеля «Прак-
тика» (Париж, 1984), и с работой К. Преве «Несовершенная философия.
Предложение по реконструкций современного марксизма» (Милан, 1984),
и коллективным «Критическим словарем марксизма» (Париж, 1982). Да
всего и не перечислишь. Сошлемся на № 1 за 1987 г. начавшего выхо-
дить во Франции журнала «Actuel Магх», в котором дается обзор совре-
менного состояния марксистской теорий на Западе. Более обстоятельное
представление об этом можно получить из материалов целого ряда кон-
ференций, прошедших в европейских странах в связи со 100-летием со
дня смерти К. Маркса 22.
Вся эта литература представляет немалый интерес для нас и во мно-
гом перекликается с нашими сегодняшними «перестроечными» заботами.
Нет сомнения, что наше ознакомление, наше сближение друг с другом
даст мощный толчок творческому развитию марксистской теории, которое
нам сейчас так необходимо.
Итак, мы призываем к преодолению изоляционизма и, стало быть,
к единению марксистов всех стран, разумеется, не только наших и
капиталистического Запада, но и марксистов социалистических стран и
стран развивающихся. Нам есть что сказать друг другу, есть чем обо-
гатиться. Нам надо налаживать организационные формы нашего обще-
ния — регулярные встречи, симпозиумы, совместные работы. Наконец,
сколько же может длиться такое ненормальное Положение, когда из всех
философских течений современности только марксисты не имеют своего
международного общества и не созывают своих международных конфе-
ренций?
И последнее. Международное единение марксистов нужно вовсе не
для того, чтобы замкнуться на «своих» и отмежеваться от «чужих».
Напротив, оно облегчит нам возможность выйти в «большой и грозный
мир» (выражение Грамши), позволит лучше понять его проблемы, будет
способствовать сближению с прогрессивными и демократическими сила-
ми разных стран и континентов. Ибо кто же нас поймет, кто нас будет
слушать, если мы сами друг друга плохо понимаем? И как нам в этом
случае понять других?	•
21 См: Грецкий М. Н. Марксистская философия в современной Франции.
М„ 1984, с. 147-150, 155-158.
22 Особенно много их было во Франции и Италии: См. «Les aventures du
marxisme». P., 1984; «L’oeuvre de Marx, un siecle apres». P,, 1985; «Marx en
perspective». P., 1985; «Etudier Marx». P., 1986; «Marx, un secolo». Roma, 1983;
«Attualita di Marx». Milano, 1986; «Marx e il mondo contemporaneo», 2 vol. Roma,
1986-1987; «Marx e i marxism! cent’anni dopo». Napoli, 1987.
НАШИ ИНТЕРВЬЮ
Сознание—это парадоксальность,
к которой невозможно привыкнуть
От редакции. Проблема сознания в последние годы находится в центре внимания
многих наук. Ею занимаются не только информатика, когитология, социобиология,
но и, казалось бы, столь строго естественнонаучные дисциплины, как физика и кос-
мология, в рамках которых обсуждаются квантовомеханические модели сознания и
антропный принцип. Вместе с тем существуют фундаментальные философские
утверждения о сознании, задающие границы естественнонаучного подхода.
Что это за границы? Что такое феномен сознания и как он связан с осново-
полагающими идеями и постулатами современной науки? Эти и другие вопросы об-
суждаются в интервью с М. К. Мамардашвили.
Как известно, еще 100—200 лет назад
сознание было предметом занятий
исключительно гуманитарных дисциплин,
и прежде всего философии. Сегодня си-
туация иная. Многие естественные нау-
ки - физиология, нейропсихология, пси-
хоэндокринология, кибернетика и даже
физика — тскже занимаются изучением
сознания и находят в нем некоторые за-
кономерности и регулярности. При этом
ученые опираются, естественно, на опре-
деленные фундаментальные представле-
ния о природе сознания. В какой степени
эти представления пересекаются с фило-
софским пониманием сознания? Не зани-
мается ли естественнонаучный подход
препарированием «трупа сознания», ибо
в силу своего объективно-предметного
характера он изучает только «мертвое»?
Традиционный, «внутренний» путь
естественнонаучного изучения сознания
идет от исследования мозга и его струк-
тур. Эти исследования все более утон-
чаются, и сегодня существуют электрон-
ные средства и методы анализа, о кото-
рых прежде и не мечтали. Но, может
быть, более эффективны другие, «внеш-
ние» пути анализа сознания с помощью
моделей. Специалисты по информатике,
когитологии и когнитивной психологии
пытаются моделировать или имитировать
некоторые функции мышления, исполь-
зуя для этого современный научный ин-
струментарий (микропроцессоры высо-
кого быстродействия. компьютерные
томографы, сверхчувствительные дат-
чики, новое поколение математических
программ и т. д.). Созданной сложные
М2
гибкие модели, по поведению которых,
в особенности, если оно неожиданно и не
предсказывалось при построении самой
модели, пытаются узнать что-то новое.
Для исследователей наиболее интересны
параметры модели, индуцируемые при
количестве связей и скоростях их соеди-
нения намного больших, чем те, что су-
ществуют в человеческом мозге.
Разумеется, существует обозримый пре-
дел как «внутреннего» подхода, так и
«внешнего» моделирования, за которым
даже в предсказуемом будущем — кстати,
предсказуемом с трудом, потому что тех-
нологический прогресс происходит очень
бурно,— мы не можем дать ответы на
вопросы, трг^иционные для философии
сознания. В этих вопросах, как мне
кажется, содержатся как бы в «упако-
ванном» виде все другие возможные
вопросы о сознании и картина предель-
ных возможностей самого человека. Эти
вопросы и картина есть своего рода
«сгущенная мысль» или - если восполь-
зоваться терминологией Вернадского —
живое вещество сознания, которое мы не
можем локализовать под черепной короб-
кой конкретной человеческой особи.
По обыденной привычке мы, как пра-
вило, вписываем акты сознания в гра-
ницы анатомического очертания чело-
века. Но, возможно, каким-то первичным
образом совнание находится вне инди-
вида как некое пространственно-подоб-
ное или полевое образование. И поэтому
метафоры и символы древности (в том
числе мифологические, религиозные) со-
держат в себе, если их расшифровать,
больше информации о свойствах созна-
ния, чем любая привязка наблюдаемого
поведения к изменениям характеристик
мозга. И в целом я считаю, что пересе-
чение гуманитарных и естественнонауч-
ных исследований сознания не является
чем-то внешним, напоминающим, к при-
меру, ритуальное приветствие двух сосе-
дей. Связь здесь пролегает в другом,
более существенном измерении, а имен-
но, в измерении места сознания в косми-
ческих процессах, во Вселенной.
Вы имеете в виду дискуссии вокруг
антропного принципа, обсуждаемого в
науке уже свыше десяти лет?
Несомненно. Кстати, этот принцип
давно сформулирован в философии. Са-
мая четкая формулировка его принад-
лежит Декарту, который подчеркивал
наличие в сознании особых непосредст-
венно данных знаний о целом, к которым
мы могли бы прийти, лишь проделав
бесконечно большое количество познава-
тельных шагов. А они каким-то образом
даны непосредственно. Но этого не
было бы, если бы мир не был устроен
определенным образом, т. е. если бы мир
был устроен по-другому, акт локальной
данности целого был бы невозможен.
Эта данность, хотя и совершается по
законам самого мира, одновременно со-
держит в себе неизменную тайну. Дело
в том, что мы не можем отделить от
себя и сделать объектом позитивного ис-
следования то, что осуществляется одно-
временно и неразрывно вместе с актом
выбора, решения или разрешения ка-
кой-то ситуации. Причем, слова «выбор»
или «решение» необязательно связывать
с сознательным волеуправляемым дейст-
вием. Чаще всего мы выбираем, ие зани-
маясь просчетом каких-то возможностей,
не совершая волеуправляемый акт вы-
бора. Здесь само слово «выбор» несколько
нас сбивает, но это общая при исследо-
вании сознания трудность, поскольку
из-за того, что сознание есть нечто вещ-
ное и в то же время невещное, возни-
кает фундаментальная двойственность
терминологии. Слова человеческого язы-
ка всегда предметны, они предполагают
референты. И о сознании мы можем го-
ворить только на каком-то языке, где
каждое слово соответствует какому-то
объекту или предмету. И поэтому в од-
ном смысле мы можем говорить «выбор»,
имея в виду разрешение сознательным
актом каких-то ситуаций в системах или
в органических целостностях. А в другом
смысле мы говорим «выбор», имея в иду
процессы, в которых человек в принципе
не может уловить точку, где что-то воз-
никает. Он всегда имеет дело с уже воз-
никшим.
Так вот, эти естественные процессы
появления, возникновения, характери-
зующие также и сознание, не улавли-
ваются в терминах выбора как созна-
тельно-волевого акта, но являются вы-
борами в том смысле, что кристаллизуют
после себя тот или иной мир. Рассмотре-
ние их ближе к естественному подходу
5 Вопросы философии, Л» 7
в следующем смысле. Физика, исследуя
обратимые процессы, исходит, как из-
вестно, из идеи необратимости. Ведь
время, знание п память в физике пред-
положены. Они пе введены ею в рамки
корпуса физических паук на основе
собственного исследования. Значит, уже
для исследования обратимых процессов
приходится использовать необратимые.
По линии «обратимость-необратимость»
обсуждается и проблема включенности
сознательных процессов в само содержа-
ние наблюдения. Ведь используя время,
мы тем самым предполагаем сознание
уже изначально данным в исследовании.
И в этом смысле не можем судить о том,
какой Вселенная была в «чистом виде».
Тр есть я хочу сказать, что обсуждение
этих проблем гораздо больше роднит
философию сознания с современной фи-
зикой, биологией, космологией и т. д.,
чем с традиционными подходами изуче-
ния сознания, скажем, с физиологией
мозга, его моделированием и т. д.
Но важно, что покажут такого рода ис-
следования. Возможно, что из них мы
узнаем, как вообще организовано поле
информации, в котором имеют место ка-
кие-то пульсации процессов, неотдели-
мых от сознания. Тут, очевидно, нам
понадобятся новые дерзкие абстракции и
представления.
Типа, например, гипотезы американ-
ского психолога Т. Лири о космогалакти-
ческом коде, задающем «поле сознания»,
пли голографической Вселенной англий-
ского физика Д. Вома?
Здесь как раз допустимы и даже нуж-
ны самые безумные фантазии при усло-
вии четкого понимания того, что мы
обсуждаем. А обсуждается все та же
роковая проблема необратимости, возник-
новения необратимых миров, внутри
которых мы помещены. Как я говорил, по-
нятия времени, памяти, знания физикой
предположены как готовые посылки.
Физика существует в определенным об-
разом установленной дофизической Все-
ленной, которая, однако, не исчерпыва-
ется причинно-следственными связями.
Здесь мы имеем дело с тайной, которая
всегда остаемся тайной. И она фундамен-
тальным образом содержит в себе фено-
мен свободы. Мы вообще бы не могли
иметь дело с миром, который полностью
исчерпывался своими причинно-следст-
венными связями. Если бы мир был та-
ковым, то с учетом того, что для «игры»
такого мира мы имеем бесконечность,
его информативность давным-давно ис-
черпалась бы. И нас сейчас просто не
было бы. Но этому противоречит антроп-
ный принцип: мы существуем. Если я
получил в результате исследования
такой мир, который явно исключает меня
самого, значит, исследование было не-
правильно.
Как известно, естественные науки —
и шире — все науки, устроенные по об-
разцу естественных (прежде всего фи-
зики), изучают объективные закономер-
ности. Однако сущностью феномена со-
143
знания является свобода. А свободу
нельзя определить внешним по отноше-
нию к ней образом, ибо это означало бы
подвести свободу под какой-то закон,
какую-то регулярность и определить то.
что в принципе неопределимо. Именно
в этом смысле философы говорили и
говорят, что свобода имеет причиной
саму себя и пе имеет причины вне себя.
Что — с учетом этого фундаментального
в никем не опровергнутого положения —
философ может сказать о принципиаль-
ной границе исследования сознания
объективными методами? Существует ла
она, и если да, то что же мы все-таки
можем знать о сознании несомненно и
объективно?
Принцициальная граница, конечно,
существует, но только в очень странном
смысле. Например, математик мог бы
сказать, что есть граница и есть то, что
очерчивается границей, и процессы, про-
исходящие в этих областях, радикально
отличны. При изучении сознания мы
фактически исследуем границу, очерчи-
ваемую и создающуюся взаимодействием
исследователя с сознанием. А что значит
исследовать? Это значит вводить некото-
рую определепность, проводить некото-
рую концептуальную, теоретическую гра-
ницу. А граница границы, как сказал бы
математик, равна пулю. Таким образом,
изучая сознание, мы исследуем гранич-
ные явления, то, что имеет в принципе
как бы нулевой характер. В этом процес-
се мы всегда исследуем возможное со-
знание. И что бы мы пи сказали о
сознании - не исчерпывает его всего,
п никогда не есть это сознание, а всегда
что-то еще. Сознание существует для
объективного наблюдателя, исследова-
теля только на границе, но в смысловом,
«внутреннем» аспекте оно предстает как
чистый нуль.
Эту аналогию можно расширить. Пред-
метом философии также является воз-
можный человек. После того, как воз-
никли спонтанные (свободные) продукты
духовных актов - это могут быть архе-
типические представления произведения
искусства или науки - у человека по-
являются определенные - именно эти,
а не другие - чувства, мысли и т. д.
И каждый раз, как только мы зафикси-
ровали какой-то процесс становления
сознания, оно уже не то, что мы зафик-
сировали. В этом смысле метафизика
сознания всегда есть отрицательная,
«нулевая» метафизика.
И мне кажется, физические поиски
идут тоже в этом направлении. Напри-
мер, здесь приходится иметь дело с не-
которым числом допущений о характери-
стиках вакуума, который не должен
был бы иметь никаких характеристик.
Однако оказывается, что в вакууме при
определенных условиях происходит рож-
дение частиц, ц поэтому он не абсолютно
пуст, но пуст лишь в смысле невозмож-
ности ухватить его в каком-то отстраняе-
мом от него объективном предмете, ибо
таких предметов (свойств) нет. Ухватить
114
его иевазмсжво, витому что пг~Д еттгм
мы уже ввели какую-то соразмерность:
предположение о том, что размерность
космических процессов близка к размер-
ности сознания, или размерность созна-
ния как некоторого «живого тела» близ-
ка к космическим размерностям. Поэтому
для теории информации и возникает
проблема того, как организованы «поля»
между человеческими головами, а не под
черепной коробкой. И любая удавшаяся
коммуникация: реализовавшаяся любовь,
акт понимании и многое другое — все
это предполагает некоторое слияние, вло-
жение одних состояний в другие. Все эти
явления, опыт которых имеет каждый
из нас, говорит о том, что какие-то свой-
ства существуют: сродственность, сона-
строенность, пересечение (каким образом
одно находит другое, родственное ему п
не проходит мимо, а иногда проходит
мимо,—это тоже интересная проблема).
В наше времи бурно развиваются ин-
формационно-компьютерная техника и
научные дисциплины, обеспечивающие
это развитие,- информатика, психология,
теория коммуникаций, теория hckvcct-
венного интеллекта и т. д. Что нового эти
дисциплины дали для понимания созна-
ния?
Быть может, проблемы, внесенные
компьютерной техникой, научат нас де-
лать выводы из одного простого факта,
который является следствием фундамен-
тальных законов устройства «полей»
сознания. Я имею в виду фантастическую
компактность упаковки информации, ее
всеобщую доступность и ничем не
стесняемую циркуляцию, подобную про-
хождению «токов жизни». И если ка-
кие-то социальные структуры мешают
концентрированному сбору информации
в доступных всем точках и ее мгновен-
ному распространению всем заинтересо-
ванным адресам, то эти структуры
должны перестраиваться, как несоответ-
ствующие природе человеческого созна-
ния.
Вот почему демократичное, цивили-
зованное поведение — не сентименталь-
ное требование гуманистов — выражает
саму суть* законов сознания и устройства
человеческого общежития в соответствии
с ними. А нарушение этих законов не-
удачной социальной формой, неудачным
способом общения людей, цензурой,
предрассудками, стереотипами, навязы-
ваемыми извне нормами, душащими че-
ловеческую свободу,— все это создает
зоны напряжения, роковые узлы, кото-
рые или развязываются драматическим
образом, или ведут человечество к вы-
рождению и гибели.
Согласно американскому футурологу
О. Тоффлеру, мы иаходимси сейчас на
«третьей волне» — в фазе информационно-
технологического общества, когда основ-
ной ресурс уже не капитал, а информа-
ция и технология. Возможно, в сле-
дующей фазе таким ресурсом станет
творчество. Однако, если обратиться к
ситуации в нашей стране, многое еще
препятствует интенсивному включению
в фазу информационно-технологического
общества. Отсюда новый ракурс, куда бы
хотелось направить нашу беседу. Сна-
чала следующий вопрос. Известно, что
в советской философской литературе
циркулирует наработанный аппарат фи-
лософских категорий, понятий, достав-
шихся нам в наследство от сталинской
версии марксизма. Что же теперь делать
со всем этим хозяйством предыдущей
эпохи?
Накопившийся аппарат неадекватных
представлений, понятий, стереотипов,
конечно, тормозит развитие философии.
На вопрос же «что с этим делать?» -
этот роковой российский вопрос — я бы
ответил: «ничего!» Что-либо делать с
этпм невозможно. Только начни - и тот-
час будешь вовлечен в определенные
правила игры, в реанимацию окоченев-
ших, отживших представлений, и ни во
что это не выльется, кроме очередной
схоластики и дробленпя костей. Речь же
о том, чтобы деблокировать ситуацию
простым способом. Не участвуй в этом ни
«за», ни «протпв» — само рассосется,
рассыплется. Делать же нужно свое дело,
а для этого следует признать право на
индивидуальные формы философствова-
ния. И чем больше появится людей с
личностным опытом философствования,
читающих свободные философские кур-
сы, тем скорее оздоровится атмосфера в
стране, долгое время испытывавшей дав-
ление унифицированных идеологических
структур.
Понимаете, проблема сознания действи-
тельно неотделима от проблемы свободы.
Сознание, по определению, есть мораль-
ное явление. Не случайно в ряде языков
слова «сознание» и «совесть» происходят
от одного корня. Ведь моральные фено-
мены указывают на способность человека
руководствоваться причинно ничем не
вызванной мотивацией, так называемой
идеальной мотивацией.
Мы, например, говорим: морально то,
что бескорыстно, беспричинно. Ведь со-
весть, она не «почему»? Опа, наоборот,
«обрубает» цепь причинных аргументов.
Ее не объяснишь логикой: «потому, что
испугался, потому и сделал то-то». Или:
«был в хорошем настроении и поэтому
сделал это или не сделал того-то». Когда
речь заходит о сознании, этическом по
своему содержанию, мы говорим пе «по-
чему», а «по совести». Это как бы конеч-
ный аргумент. Воплощение такого состоя-
ния в мысли к есть философия.
Фактически, в сознании выделена сфе-
ра. Это одновременно и сфера морали.
Любые аргументы, похожие на мораль-
ные. по теряющие качество «чистоты»,
т. е. непрагматичности, неутилитарности,
неприспособляемоста. выпадают автома-
тически из сферы морали, не являются
моральными суждениями по своей при-
роде. Например, когда говорят, «я делаю
это сегодня, чтобы завтра было то-то»
(и тем самым это завтрашнее оправды-
вает средства сегодняшние), то это рас-
суждение вообще не из области морали.
Не плохое илц хорошее, достаточно мо-
ральное или аморальное, а вообще не из
области морального существования, по-
тому что совесть внутри себя неразли-
чима во временной терминологии, она —
«всегда», это нечто вечное и вневремен-
ное,
Свойство неутилитарности одновремен-
но, конечно, и тавтологично, ибо, чтобы
стремиться к добру, нужно уже быть
добрым - другой причины пет. Именно
поэтому сенсуалистские, прагматические
обоснования морали или ее- обоснования
па биологических теориях естественного
отбора никогда не работали и никогда не
сработают. Первый признак морали и со-
стоит в том, что моральные явления —
причина самих себя. И тогда они мо-
ральны.
В последнее время усилились апока-
липтические настроения, связанные со
следующим предчувствием. За истекшие
века разогнана гигантская машина нала-
женного материального производства,
социальных автоматизмов, безмыслия —
действующая как бы сама по себе, раз-
рушены многие традиционные структуры
и культуры. Во всем этом можно усмот-
реть драматическое противоборство меж-
ду набравшей гигантскую инерцию ма-
шинно-техиократической цивилизацией,
которая стала почти неуправляемой,
и хрупким миром сознании. Как вы от-
носитесь к этим взглядам и видите ли
возможность позитивного выбора или
исхода?
Это очень трудный вопрос, очень труд-
ная область для оценки ситуации и точ-
ного прогноза. Обратите внимание, мы
опять употребляем слово «выбор» не в
первом, а во втором смысле, имея в виду
естественное органическое развитие, ко-
торое обладает собственной размер-
ностью. Этот процесс можно аналити-
чески разложить па части, повторить.
И этим, кстати, «компьютерный путь»
принципиально отличается от того, кото-
рым идет эволюция сознания, потому что
ои опирается на аналитическую картину
мира, раскладываемость на простейшие
операции ’и последовательпое (пошаго-
вое) сцепление этих операций. Правда,
в ЭВМ эти сцепления производятся с
чудовищной скоростью, что как бы ком-
пенсирует отсутствие времени у чело-
века. Но как быть с неапалитическими
образованиями? Ведь образ, который
сознательное существо имеет о каком-то
предмете, является частью определения
и сутью самого же предмета. Например,
то, что я думаю о деньгах, есть сущест-
венный элемент самой природы денег.
И этот элемент аналитически невыводим.
Нельзя из свойств золота однозначно и
непрерывным образом вывести тот факт,
что золото стало деньгами, Это сращение
мы должны принять как исходный факт.
Внутри пего уже содержится феномен
денег: явление, ставшее формой созна-
ния. Температуру же газа можно анали-
тически вывести из его свойств, И ш>-
5* .
этому в компьютерных исследованиях
ностоянно наталкиваются на проблему,
которая есть «хвостик» этой проблемы
образа, поскольку относительно созна-
ния природные процессы в принципе не
определяемы до конца; из их естествен-
ного описания нельзя получить их ха-
рактеристику.
На вопрос же кратко можно ответить
следующим образом. Так называемая тех-
ника - это, по существу, искусственные
органы и приспособления человека. Если
судить по истории техники, эти органы
в тенденции моделируются и строятся
как человекоподобные. Причем самыми
стойкими оказываются такие технические
структуры, которые в чем-то подражают
живым организмам. Не случайно в архи-
тектуре, например, совершенно мертвая,
казалось бы, вещь - купольный свод —
до сих пор сохраняется и остается часто
используемой формой.
На первый взгляд развитие техники и
технических систем действительно несет
большую угрозу для человека, который
эмпирически часто продолжает жить в
конечной размерности своих малых спо-
собностей, ограниченных сил, а при этом
создает технические системы, нарушаю-
щие и превосходящие его антропологи-
ческий масштаб. Однако изобретение,
развитие новой техники одновременно
предполагает фантастическую духовную
активность. Поэтому представления об
удушаемом технократической средой че-
ловеке не вполне соответствуют истине:
они несколько «сбиты», вне фокуса.
Такой человек не смог бы создавать то,
что его душит. В фундаментальном
смысле техника все же продукт духов-
ной деятельности, и, например, оказы-
вается, что для того, чтобы социально-
экономическая система была конку-
рентоспособной, нужно иметь в обще-
стве достаточное число людей, не
сидящих задумчиво, а ведущих себя
самостоятельно; людей, на которых
нельзя было бы поставить хозяйское
клеймо продукта коллективного труда,-
тавро хозяина, без которого ты не чело-
век.
Так вот, «системы с тавром» проигры-
вают - и в чем? — в создании той самой
высокой технологии и техники, которая
кажется такой страшной и опасной.
В своем экстремуме техника несет и спа-
сение, потому что она сама, как среда,
орган культуры, составлена из изобрете-
ний, которые требуют, однако, прогрес-
сивных социальных форм, максимально
высвобождающих человека в его капри-
зах, страхах и т. д. Я не представляю
себе, чтобы сенсуально безрадостный
человек, лишенный всего того, что уже
дано ему как человеку, смог бы действи-
тельно совладать с угрозой экспансии
техники. Но тот, кто помнит вкус травы,
прозрачность бездонного неба... У меня
надежда на этих людей, на то, что они
будут спасать небо от закопчения. Однако
эта надежда становится реальной, повто-
ряю, лишь там, где действительно высво-
116
бождается пространство для развития
определенных технических, «чудесных»
изобретений. И это высвобождение помо-
гает решать и экологические проблемы.
Ведь, обратите внимание, что эти проб-
лемы острее всего в тех странах, кото-
рые имеют индустрию вместе со всеми ее
негативными последствиями. И именно
эти социальные системы отстают в
вопросах техники, которые кажутся ней-
тральными, как будто бы не имеющими
отношения к общественному устройству.
Ничего подобного. Техника «питается»
живым человеческим творчеством, свобо-
дой. Ты не можешь быть в гражданской
жизни рабом и при этом быть свободным
в изобретательстве. Изобретательство тре-
бует интеллектуального мужества, опре-
деленной раскрепощенности. А сознание
едино. И нельзя иметь раскрепощенность
в одной точке и не иметь ее в другой.
Кто раб перед начальством, раб и перед
техническими проблемами. Он не может
проявить чудес изобретательности или
ответственности. А если и проявил, то
это постепенно выдохнется, как сегодня
уже почти иссяк запал технического
творчества, унаследованный нами на вол-
не революции от предшествующей эпохи.
Это видно даже по человеческому типу
изобретателей, инженеров, ученых и т. д.
И речь идет о том, чтобы высвобо-
дить пространство, в котором человек
мог бы распрямиться.
Таким образом, проблема сознания
снова оказывается «замкнутой», отражен-
ной на все другие - и технические, и со-
циальные. и экологические проблемы,
которые па первый взгляд выглядят
как бы изолированными?
Несомненно. Сознание - это как бы
«всепроникающий эфир» в мире. Или, как
сказал бы Вернадский, громадпое тело,
находящееся в пульсирующем равнове-
сии и порождающее новые формы. Твор-
чество новых форм опосредуется всегда
прохождением через хаос.
Если же вернуться к исследованиям
сознания, то прорыв в этой области
тесно связан с дальнейшим развитием
социальных структур, демократии, а не
просто с тем, что» какой-то гений-одиноч-
ка придумал бы нечто новое, как иногда
мыслится в фантастической литературе.
Коль скоро мы определили сознание как
нечто, что — между нашими головами,
то это определение имеет фундаменталь-
ное отношение к социальной форме,
благодаря которой люди способны жить
друг с другом, а фактически - пропускать
через себя ноток жизни. Правила обще-
ния и жизни обязательно должны быть
демократическими. Нужно воспитывать
в себе способность слушать другого, по-
скольку, как я говорил, мы вообще живы
только в тех точках, в которых проходит
ток коммуникации, происходит встреча
сродственного, слияние состояний, взаи-
моотождествление сознания у разных
людей, а не чисто логический акт.
Даже из нашего опыта мы знаем, что
другой человек понимает тебя, если уже
понимает. Понимание случается тогда,
когда помимо рнда словесно-зпаковых
форм присутствует дополнительный эф-
фект сосуществовании двух точек како-
го-то «поля». И тогда мы узнаем, что
если кто-то не понимал того, что ему
говорят, то уже не поймет, как бы ему
ни объяснили. Это исключительно инте-
ресный факт, и подходы к его изучению,
конечно же, должны быть междисципли-
нарными.
Хотелось бы задать вопрос, имеющий
несколько фантастический характер и
возвращающий к употребленной вами
метафоре о «космическом» измерении со-
знания, или к той метафоре, что в фило-
софском смысле сознание не только
едино и неделимо, но и одно. В фантасти-
ческих романах допускается, что разум,
сознание может существовать и в не-
человеческих биологических формах. Это
предположение также исходит из того,
что сознание, возможно, не только зем-
ной, но и космический феномен. Что вы
думаете об единственности (уникаль-
ности), либо множественности феномена
сознания во Вселенной? Если существует
сознание в негуманоидных формах, ио
при этом справедлив некий обобщенного
вида антропный принцип, и сознание
есть космический феномен, то тем самым
проблема контакта с нечеловеческим
(неземным) разумом уже предрешена;
встретившись, два разума, обитающих в
одной вселенной, безусловно, поймут
друг друга. В универсальных координа-
тах сознания будут преодолены любые
культурные различия.
Да, эта проблема решена, но в одном
простом смысле. Сознание, действи-
тельно, уникально. Это нечто, существую-
щее только в одном экземпляре, разуме-
ется, сознание в фундаментальном, онто-
логическом смысле, а не эмпирически-
психологическом. И вполне допустимо,
что сознание может реализовываться на
разных субстратных носителях, нервная
система которых организована не обя-
зательно по типу человеческой. И все
глубокие философские исследования
всегда строились так, что не исходили из
предположении о какой-то конкретной
природе субстрата сознания.
Но, может быть, все же существуют
некие глубинные антропологические
предпосылки всех философских исследо-
ваний?
Об этом очень трудно судить. Надо
соблюдать правило физического мышле-
нии, которое не допускает введения аргу-
ментов, идущих от догадок о внутрен-
нем состояния животного, растения, че-
ловека... Это запрещено. Однако в фило-
софской абстракции ничто не запрещает
того, что сознание может реализовы-
ваться и на ином, и непохожем на нас
биологическом субстрате. Но дело в том,
что если мы встречаемся с иносубстрат-
ным сознанием, мы его вообще не смо-
жем отличить от нашего. Это тоже созна-
ние и то же самое сознание. И тогда
как бы отпадает вопрос об условинх по-
нимания. Если мы понимаем другое со-
знание, оно неотличимо от нашего, если
же не понимаем, то оно полностью не-
проницаемо, «невидимо» для нас. Имен-
но поэтому я сомневаюсь, что земляне
встречались с инопланетным разумом.
И отсюда же следует возможность уни-
кальности человеческого сознания во Все-
ленной. Это тоже не исключено, если
принять во внимание к тому же огра-
ниченность наших возможностей сужде-
ния.
Как, в этом контексте, вы относитесь к
сообщениям о контактах то ли со снеж-
ным человеком, то ли с «зелеными чело-
вечками», то ли с «голубым гигантом»
или любыми другими инопланетянами?
Мпе кажется, все это сказки. Не в том
уничижительном смысле, когда говорит,
что все это ненаучно, но в глубинном и
фундаментальном: это проявление не-
отъемлемой духовной потребности чело-
века в фольклоре, мифе, легенде. И здесь
нет никакого смысла становиться в позу
научного снобизма. Можно лишь зани-
мать личностную позицию. Менн, напри-
мер, такого рода вещи не интересуют.
У менн нет потребности в такого рода
сказках. Возможно, мне нужна какан-то
друган сказка, но не эта.
Кто б рассказал эту сказку...
О да! (смеется). Мне мое философство-
вание кажется весьма серьезным, а в
действительности это может оказаться
потребностью в некоем «звуке», «фоль-
клорной звонкости бытия». А дли кого-то
«фольклорная звонкость бытии» есть
мечта о встрече со снежным человеком
или контакт с летающими тарелоч-
ками и т. д.
Другой взгляд на проблему НЛО исхо-
дит из того, что она — следствие неких
системных эффектов, связанных с интен-
сивным развитием цивилизации, обще-
ства, техники. С этой точки зрения, про-
исходит активация каких-то «голографи-
ческих» структур — быть может, новыми
системами коммуникаций, космическими
полетами, ядерпой энергетикой и т. д.—
что порождает «голографические фан-
томы», которые опознаются нами в ре-
зультат взаимодействия с ними, как
инопланетяне, снежный человек и т. п.
То есть эти эффекты связаны не с акти-
визацией архаичных или фольклорных
пластов психики — как утверждал, напри-
мер К. Юнг, объясняя НЛО актуализа-
цией архетипов коллективного бессозна-
тельного,— а с научно-техническим про-
грессом и эволюцией социальных струк-
тур.
Это интересная гипотеза. И чем боль-
ше будет такого*рода гипотез, обсуждае-
мых демократически, без маниакального
навязывании их другим, или, наоборот,
маниакального разоблачении, тем плодо-
творнее итоги. В рамках жизни как
игры, благожелательного отношении друг
к другу, люди должны иметь возмож-
ность исполняться и в игре, в том чис-
ле - с такими большими «космическими»
концепциямп. И если что-то потом кор-
117
релируется, т. е. если потом мы и само
«сумасшедшее объяснение» можем не-
прерывным путем получить и достичь
большей понятности эмпирических фак-
тов, известных независимо от этой гипо-
тезы. то концепция пока неплоха. Хотя
со временем она может смениться,
естёствеПЙО, и какой-то другой.
Чтобы как-то завершить эту линию,
задам еще один вопрос. О чем. по ва-
шему мнению, говорит феномен резерв-
ных возможностей человека и сознания?
Прежде всего об отсутствии предела.
Сказать «резервные возможности» - то же
самое, что ввести понятие нулевой точ-
ки, о Которой, как метафоре сознания,
я говорил вначале, точки, «ухватывае-
мой» лип!ь негативным образом, через
отрицание Того, чем она не является.
Держание между всеми возможными
отрицаниями И есть некоторое ее пости-
жение, Фактически и сознание, и мышле-
ние, й свободу мы можем определить
только рекурентно: сознание - есть воз-
можность большего сознания. Об этом и
говорят, по-моему, резервные возмож-
ности человека. В формальном же смыс-
ле эти резервы связаны с большим чис-
лом нейронов, нервных связей, не задей-
ствованных в каждом конкретном акте
сознания. А это, в свою очередь, означает
безразличие природы к тому, что ты вы-
думываешь, в том числе, что природа
никак ие ограничивает человека.
И поэтому в том, что сознание, мыш-
ление и свобода производят только самих
себя, и есть возможность большего созна-
ния, большего мышления п большей сво-
боды. Ничем другим они не ограничены.
Конечно, для выражения этого фундамен-
тального положения можно использовать
другие, более частные Языки, например,
говорить о резервных возможностях че-
ловека.
Все, что я сказал, это определенного
рода стилистика грамотного философ-
ского рассуждения о сознании и ее надо
удерживать в голове перед лицом любых
фантазий. Фантазии хороши, когда чело-
век не становится Их рабом.
По-видимому, для этого требуется ка-
кая-то «гигиена» философского мышле-
ния. школа мысли, чтобы ие попадать в
плен химерам.
Это предполагает, что за тобой есть
устойчивая традиция дисциплинирован-
ной мысли. Философ своей деятель-
ностью передает фактически «огонь бы-
тия» Не Случайно Прометей является
одним из Первичных символов философ-
ствования: удержания и передачи «оГйя
бытия». А разве можно удержать огонь?
Держать неудержимое — это символ неко-
торых первичных условий сознательной
жизни, когда в этой жизни совершаются
акты философствования. Удержать не-
удержимое можно попытаться в том
числе и через негативное определение:
«Не это я имел в виду, не это и не это».
И вот, слушая друг друга в такого рода
весьма напряженных отрицательных ут-
верждениях, люди могут впадать в ка-
кое-то состояние взаимопонимания, кото-
рое они в карман, естественно, положить
не могут, поскольку в него приходится
впадать и через секунду, и через пнть
лет. Его невозможно «держать в кар-
мане», про запас. Это и означает следо-
вать традиции философствования.
Традиция для философа в чем-то по-
добна театру. Театр — это тоже своеоб-
разное устройство для впадения в состоя-
ние сознания, которое невозможно иметь,
читая текст. Казалось бы, пьеса известна,
и ничего нового не происходит. Но в
действительности, Театр вызывает своим
динамическим действием, звуками, си-
туациями и т. д. то, чего иначе Достичь
невозможно.
Так вот. чтобы испытать это, люди
идут в театр, а я как философ обра-
щаюсь к традиции.
Как вы думаете, какие важнейшие
проблемы сознания будут решать наука
и философия в XXI веке? Предвидятся
ли какие-либо новые горизонты, проры-
вы в этой области?
Ну, я не вижу ни прорывов, ни прин-
ципиально новых подходов. Хорошо, если
в своей жизни все большее число людей
будет способно выполнять акты созна-
тельной жизни - мыслить.
На протяжении беседы вы определяли
сознание то как некий полевой косми-
ческий феномен, то как чистую потен-
циальность, то как точку нулевой раз-
мерности, то как возможность большего
сознания, как то, во что философ впа-
дает, Находясь в традиции. Скажите, так
что же такое сознание?
Не знаю, не знаю, пе знаю (смеется)...
Ваш ответ напомнил мне ситуацию на
одной конференции, посвященной роли
духовных традиций в жизни человека.
Председательствующий Аллан Уотс —
известный американский писатель и
автор многих книг по этой тематике —
задал участникам первый вопрос: «Что
должны мы делать для достижения про-
светления?» — «Ничего».- ответил буд-
дистский мыслитель Тартанг Тулку.
Удовлетворенный председатель объявил
конференцию закрытой.
Всякий, кто глубоко занимается созна-
нием, входит в сферу парадоксальности,
к которой невозможно привыкнуть...
Беседу вед к. ф. и. В. В. Майков
118
НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ
И ПУБЛИКАЦИИ
От редакции. Имя Эрнеста Геллнера хорошо известно читателю по вышедшей
у нас в 1962 г. книге «Слова и вещи», посвященной критике лингвистической фи-
лософии. В 1983 г. в Англии вышла книга Э. Геллнера «Нации и национализм», вы-
державшая с тех пор пять изданий и получившая широкий отклик среди специа-
листов', она переведена на несколько языков; в настоящее время готовится к печати
издательством «Прогресс». Ниже мы публикуем первую главу из этой книги.
Но мнению Э. Геллнера, национализм может быть основой политики любых
массовых социальных движений — как крайне правых, так и крайне левых ориента-
ций— от национально освободительной борьбы в колониях до национал-социалистской
экспансии, непосредственно смыкаясь в этом случае с идеологией расизма.
Публикуемая глава позволяет яснее увидеть исторические корни национализма
как политической практики в эпоху распада колониальных империй и углубления
научно-технического прогресса. Именно неравномерность индустриального развития
в ‘различных регионах мира, считает автор, делает национализм одной из самых за-
метных констант политической реальности последних двух столетий.
В плане понимания национализма как социального феномена — главного предме-
та книги Э. Геллнера — характерно обращение его внимания на идеологию на-
ционализма с ее акцентом на приоритет национальных (этнических) ценностей перед
личностными; на приоритет (хотя бы в каких-то отношениях) одной национальной
культуры перед другими культурами; приоритет государственности над иными фор-
мами социальной самоорганизации этноса; приоритет национального прошлого и чае-
мого будущего перед настоящим; приоритет «народной» жизни и культурной самобыт-
ности перед жизненными установками якобы «бездуховной» и «бескорневой» интел-
лектуальной элиты (см. раздел «Культура в аграрном обществе»).
Как «идолопоклонство относительно своего народа» (Вл. Соловьев), национализм
не терпит статики и мирного сосуществования с другими идейными системами, пре-
тендуя на господство в массовом сознании и препятствуя консолидации сил, объеди-
няющих народы на началах всечеловеческой солидарности. Наличие пропагандист-
ских программ-прикрытий обычно лишь камуфлирует в этом случае национализм
под культурно-просветительскую, демократическую и для всех приемлемую идеоло-
гию; ее антигуманизм проявляется, как правило, на очень поздней стадии развития.
Для обыденного сознания слово «национализм» отнюдь не нейтрально; оно воспри-
нимается либо как бранное, либо — хвалебное. Э. Геллнер же, используя его для ана-
лиза и описания политической практики, идеологии и социально-психологической
ориентации личности, придерживается скорее нейтральной позиции, в силу чего что-
то в его рассуждениях может показаться спорным или даже неприемлемым. Однако
сами проблемы, которые он ставит: нация как определенный тип социальной органи-
заций, имеющей свои подъемы и спады; понимание сложной диалектики взаимодейст-
вия нации и государства; влияние фактора этничности на политику и общественную
жизнь и др., без сомнения, будут с интересом восприняты научной общественностью
нашей страны.
Нации и национализм
Э. ГЕЛЛНЕР
Определения
Национализм — это прежде всего политический принцип, суть кото-
рого состоит в том, что политическая и национальная единицы должны
совпадать.
Национализм как чувство, или как движение, проще всего объяснить
( исходя из этого принципа. Националистическое чувство — это чувство не-
годования, вызванное нарушением этого принципа, или чувство "удовлет-
ворения, вызванное его осуществлением. Националистическое движение —
это движение, вдохновленное чувством подобного рода.
Националистический принцип может нарушаться разными способами.
Политическая граница определенного государства может не охватить всех
представителей соответствующей нации; или, охватив их всех, также
включить инородцев; или и то, и другое одновременно: не охватить всех
представителей данной нации и включить представителей другой. Кроме
того, нация может жить, не смешиваясь с иноплеменниками, во мно-
жестве государств, не имея собственного национального государства.
Но есть одна форма нарушения националистического принципа, на
которую особенно болезненно реагирует националистическое чувство:
националисты считают совершенно недопустимым с точки зрения полити-
ческих норм, если правители политической единицы принадлежат не к
той нации, к какой принадлежит большинство населения. Это может быть
либо результатом присоединения национальной территории к большему
государству, либо результатом захвата власти кучкой иноземцев.
Короче говоря, национализм — это теория политической законности,
которая стоит на том, что этнические границы не должны переЬекаться
с политическими и, в частности, что этнические границы внутри госу-
дарства — вероятность, формально исключающаяся самим принципом в
его общей формулировке,— не должны отделять правителей от основного
населения.
Националистический принцип может иметь этический, «универсалист-
ский» характер. Могут существовать, и существуют, абстрактные нацио-
налисты, не склоняющиеся на сторону какой-нибудь одной, своей нацио-
нальности и великодушно проповедующие общую для всех доктрину:
дать всем нациям возможность жить под собственными политическими
крышами и дать им волю не принимать под ними инородцев. В утверж-
дении такого не-эгоистического национализма формально нет ничего не-
сообразного. В пользу его, как доктрины, можно выставить довольно вес-
кие аргументы, такие, как желательность сохранения культурной само-
бытности, разнообразия мировых политических схем, ослабление напря-
женности внутри государства.
В действительности же национализм почти никогда не был ни столь
отрадно благоразумен, ни столь рассчитанно уравновешен. Вполне вероят-
но, что, как считал Иммануил Кант, пристрастность, склонность во всем
делать себе исключение — основная человеческая слабость, из которой
проистекают все остальные; и что она, наряду со всем прочим, поражает
и националистическое чувство, пробуждая то, что итальянцы во времена
120
Муссолини называли sacro egoismo ’ национализма. И вероятно, полити-
ческие проявления националистического чувства стали бы гораздо умерен-
нее, если бы националисты так же остро чувствовали несправедливости,
совершенные их нацией, как они чувствуют несправедливости, совершен-
ные по отношению к ним.
Но есть и другие, гораздо более существенные соображения, связанные
со специфической природой того мира, в котором нам довелось жить и
который восстает против всякого беспристрастного, общечеловеческого,
благоразумного национализма. Можно представить это самым элементар-
ным образом. На земле существует огромное количество потенциальных
наций. На нашей планете есть также место для определенного количест-
ва независимых или автономных государств. Всякий разумный подсчет
покажет, что первое число (потенциальных наций), по всей видимости,
намного, намного больше, чем число возможных жизнеспособных госу-
дарств. Если этот аргумент или расчет верен, то не все националистиче-
ские интересы могут быть в равной степени соблюдены, во всяком случае
одновременно. Удовлетворение одних приводит к ущемлению других. Ве-
сомым подкреплением этого аргумента является и тот факт, что очень
многие из потенциальных наций не живут, или до недавнего времени не
жили, территориально сплоченными группами, а перемешаны друг с дру-
гом в самых сложных соотношениях. Отсюда следует, что территориаль-
ная политическая единица может стать этнически однородной только в
том случае, если будут истреблены, изгнаны или ассимилированы все
инородцы. Их нежелание мириться с подобной участью может сильно за-
труднить мирное осуществление националистического принципа.
Конечно, к этим определениям, как и к большинству определений,
следует подходить со здравым смыслом. Националистический принцип,
как он определяется выше, не нарушается проживанием в стране не-
большого числа иностранцев или единичными случаями появления ино-
странцев, скажем, в правящей национальной фамилии. Сколько именно
инородцев должно оказаться в стране или среди представителей правя-
щей верхушки, чтобы этот принцип можно было действительно считать
нарушенным, трудно установить с точностью. Нет такого рокового числа,
которое отделяло бы момент, когда с присутствием иностранца еще
смиряются, от момента, когда к нему начинают относиться враждебно и
его жизнь оказывается в опасности. Нет сомнения, что это число меняет-
ся в зависимости от обстоятельств. Однако невозможность назвать приме-
нимую ко всем случаям и точную цифру не умаляет полезности опреде-
ления.
Государство и нация
Наше определение национализма базировалось tia двух еще не разъ-
ясненных терминах: государство и нация.
Обсуждение государства можно начать со знаменитого определения
Макса Вебера: это такая организация внутри общества, которая владеет
монополией на законное насилие. Заключающаяся в нем идея проста и
притягательна: в хорошо организованных обществах, в каких большин-
ство из нас живет или стремится жить, частное или групповое насилие
считается беззаконием. Сам по себе конфликт не беззаконен, но его ре-
шение при помощи частного или группового насилия не, допускается.
Насилие может применяться только центральной политической властью
и теми, кому она дает такое право. Из различных мер поддержания по-
рядка крайняя мера — сила — может применяться только одной специ-
ально созданной, четко обозначенной, строго централизованной дисцип-
линированной организацией внутри общества. Эта организация или со-
вокупность организаций и есть государство.
Святым эгоизмом (ит.).
J2H
Идея, вложенная в это определение, очепь созвучна нравственному
ощущению многих, возможно, большинства членов современного общест-
ва. Однако она не совсем удовлетворительна. Существуют ^государства» —
или по крайней мере объединения, которые естественно было бы так на-
зывать,— не пользующиеся исключительным правом на законное насилие
на территории, которую они более или менее успешно контролируют.
Феодальное государство зачастую ничего не имеет против междоусоб-
ных войн вассалов, если они при этом не забывают о своих обязанностях
перед сюзереном; или же государство, где сосуществуют разные кланы,
зачастую ничего не имеет против кровной мести, пока враждующие сто-
роны не становятся угрозой для мирных людей' на больших дорогах или
в общественных местах. Иракское государство, находившееся после пер-
вой мировой войны под британской опекой, мирилось со стычками племен
при условии, что их участники послушно сообщали в ближайший поли-
цейский участок об их начале и завершении и составляли подробный
бюрократический отчет о количестве убитых и захваченных трофеях.
Короче говоря, есть государства, которые либо не желают, либо не могут
обеспечить соблюдение своей монополии на законное насилие и которые
при этом бесспорно остаются во многих отношениях «государствами».
Однако основной принцип Вебера может иметь применение именно в
наше время, несмотря на его невероятный для обобщающего определения
этноцентризм, совершенно очевидно берущий за образец централизован-
ное западное государство. Государство является исключительно своеоб-
разным и важным продуктом социального разделения труда. Там, где нет
разделения труда, не может быть и речи о государстве. Но далеко не
каждая и не всякая специализация создает государство: государство —
это специализированная и концентрированная сила поддержания поряд-
ка. Государство — это институт или ряд институтов, основная задача ко-
торых (независимо от всех прочих задач) — охрана порядка. Государство
существует там, где из стихии социальной жизни выделились специали-
зированные органы охраны порядка, такие, как полиция и суд. Они и
есть государство.
Не все общества оформлены государственно. Из этого со всей очевид-
ностью следует, что в таких обществах проблема национализма не возни-
кает. Если нет государства, естественно, снимается вопрос о совпадении
государственной границы с этнографической. А если нет государства, нет
и правителей, а значит, вопрос р их национальности тоже сам собой от-
падает. Когда нет ни государства, ни правительства, не от кого требо-
вать соблюдения принципа национализма. Такое негосударственное уст-
ройство общества может, наверное, вызывать недовольство, по это уже
другая проблема.
Националисты, как правило, возмущались распространецдем полити-
ческой власти и установлением политических гранйц, но они едва ли име-
ли случай посетовать на полное отсутствие и границ, и власти. Нацио-
налистические настроения обычно возникали не тогда, когда государство
как таковое либо вообще не существовало, либо его существование ока-
зывалось под серьезным сомнением. Они возникали тогда, когда наличие
государства становилось слишком ощутимым. Обычно это касалось его
границ и/или распределения власти и, возможно, других установлений,
которые могли вызывать недовольство.
Это в высшей степени важный момент. Не только наще определение
национализма невозможно без исходного, взятого как данность определе-
ния государства, дело еще и в том, что национализм проявляется только
в среде, где государство уже воспринимается как нечто само собой разу-
меющееся. Существование политически централизованных единиц и мо-
рально-политического климата, в котором такие централизованные едини-
цы принимаются как безусловная реальность и считаются нормой,—
необходимое, но ни в коем случае не достаточное условие национализма.
122
Здесь следует, несколько забегая вперед, дать некоторые общеистори-
ческие сведения о государстве. Человечество в своем историческом раз-
витии прошло через три основные стадии; до-аграрпую, аграрную и ин-
дустриальную. Племена, живущие охотой и собирательством, были и
остаются слишком малочисленными, чтобы у них развился тот тип поли-
тического разделения труда, продуктом которого является государство;
поэтому вопрос о государстве, постоянном специализированном институте
охраны порядка для них не существует. Напротив, аграрные общества,
хотя и не все, но в большинстве своем оформлены государственно. Не-
которые из этих государств сильны, некоторые слабы, одни деспотичны,
другие строго законны. Они очень различны по форме. Аграрный период
человеческой истории — это период, в который как бы само существова-
ние государства — предмет выбора. Более того, форма каждого государст-
ва крайне изменчива. В эпоху охоты и собирательства такой выбор был
еще невозможен.
В послеаграрный, индустриальный век этого выбора опять-такп нет;
но теперь уже наличие, а не отсутствие государства обязательно. Пере-
фразируя Гегеля скажем, что сначала ни у кого не было государства,
затем оно появилош, у некоторых и в цонце концов оказалось у- всех.
Форма, которую оно принимает, конечно же, остается по-прежнему из-
менчивой. Есть некоторые направления социальной мысли — анархизм,
марксизм,— которые утверждают, что даже или особенно на индустри-
альном уровне развития государство необязательно, во всяком случае,
при благоприятных условиях или при условиях, которые со временем
неизбежно сложатся. Есть очевидные и веские основания в этом усом-
ниться: индустриальные общества огромны, и уровень жизни, который
стал для них привычен (или который они всеми силами стремятся сде-
лать привычным) зависит от невероятно сложного всеобщего разделения
труда и от кооперации. Некоторые виды кооперации могут при благо-
приятных условиях складываться стихийно, без каких-либо указаний
сверху. Но идея о том, что кооперация может всегда и во всех случаях
осуществляться, таким образом, без всякого принуждения и контроля, вы-
зывает очень большое недоверие.
Таким образом, проблема национализма не возникает, когда нет госу-
дарства. Из этого не следует, что эта проблема встает перед каждым
государством. Напротив, она встает только перрд некоторыми государст-
вами. Остается разобраться, перед какими.
Нация
Определение нации связано с гораздо более серьезными трудностями,
чем определение государства. Хотя современный человек склонен воспри-
нимать централизованное государство (и, в частности, централизованное
национальное государство) как нечто само собой разумеющееся, однако
он без особого труда может уяснить себе его случайный характер и во-
образить социальную ситуацию, при которой государство отсутствует.
Он вполне способен представить себе «первобытное состояние». Антропо-
лог может объяснить ему, что племя — это не всегда уменьшенное госу-
дарство, что существуют формы племенной организации, црторые можно
считать негосударственными. Напротив, представление о человеке без
нации с трудом укладывается в современном сознании. Шамиссо, фран-
цуз. эмигрировавший в Германию в наполеоновский период, написал яр-
кий прото-кафкианский роман о человеке, потерявшем свою тень; хотя
воздействие этого романа во многом основывается на умышленной двой-
ственности иносказания, нельзя не догадаться, что для автора Человек
без Тени — это Человек без Нации. Когда его приверженцы и друзья
замечают это ненормальное отсутствие тени, они отворачиваются от Пе-
123
тера Шлемиля, несмотря на его прочие преимущества. Человек без нации
бросает вызов общепринятым нормам и потому вызывает отвращение.
Точка зрения Шамиссо — если это и в самом деле то, что он хотел
выразить — была .вполне обоснованной, но обоснованной лишь для' оп-
ределенного состояния человеческого общества, а не для человеческого
общества вообще в любом месте и в любой момент. У человека должна
быть национальность, как у него должны быть нос и два уха; в любом
из этих случаев их отсутствие не исключено, и иногда такое встречается,
но это всегда результат несчастного случая и само по себе уже несчастье.
Все это кажется самоочевидным, хотя, увы, это не так. Но то, что это
поневоле внедрилось в сознание как самоочевидная истина, представляет
собой важнейший аспект илп даже суть проблемы национализма. Нацио-
нальная принадлежность — ре врожденное человеческое свойство, но те-
перь оно воспринимается именно таковым.
Фактически нации, как и государства,— всего лишь случайность, а не
всеобщая необходимость. Ни нации, ни государства не существуют во все
времена и при любых условиях. Более того, нации и государства —
случайность не одного и того же свойства. Национализм стоит на том,
что они предназначены друг для друга; что одно без другого^ неполно,
что их несоответствие оборачивается трагедией. Но прежде чем они ста-
ли предназначены друг для друга, они должны были возникнуть, и их
возникновение было' независимым и случайным. Государство безусловно
возникло без помощи нации. Некоторые нации безусловно сложились без
благословения своего собственного государства. Более спорным является
вопрос; предполагает ли нормативная идея- нации в ее современном
смысле априорное существование государства.
Что же в таком случае представляет из себя эта случайная, но в наш
век, по-видимому, универсальная и нормативная идея нации. Обсуждение
двух очень приблизительных, временных определений поможет добраться
до сути этого расплывчатого понятия.
1. Два человека принадлежат к одной нации, если, и только если, их
объединяет одна культура, которая, в свою очередь, понимается как си-
стема идей, условных обозначений, связей, способов поведения и общения.
2. Два человека принадлежат к одной нации, если, и только если, они
признают принадлежность друг друга к этой нации. Иными словами,
нации создает человек-, нации — это продукт человеческих убеждений,
пристрастий и наклонностей. Обычная группа людей (скажем, жителей
определенной территории, носителей определенного языка) становится
нацией, если и когда члены этой группы твердо признают определенные
общие права и обязанности по отношению друг к другу в силу объеди-
няющего их членства. Именно взаимное признание такого товарищества и
превращает их в нацию, а не другие общие качества, какими бы они ни
были, которые отделяют эту группу от всех стоящих вне ее.
Каждое из этих предварительных определений и по принципу куль-
турной общности, и по принципу добровольности яо-своему ценно.
Каждое из них выделяет элемент, который действительно важен для по-
нимания национализма. Но ни одно из них недостаточно. Определения
культуры, подразумеваемые в первом случае, явно сложны и неудовлет-
ворительны скорее в этнографическом, нежели в нормативном смысле. По-
видимому, лучше всего подойти к этой проблеме, не слишком стараясь дать
формальное определение зтому термину, а рассмотрев, что делает культура.
Культура в аграрном обществе
В аграрный период истории человечества произошло событие, срав-
нимое по своей значимости разве что с возникновением государства; это
появление письменности и выделение особого класса или сословия гра-
124
мотных людей — ученого сословия. Не все аграрные общества овладевают
письменностью: еще раз перефразируя Гегеля, можно сказать, что пона-
чалу никто не мог читать; затем немногие могли читать; и в конце кон-
цов читать могли все. Таким по крайней мере видится путь, проделанный
письменностью за три великих эпохи существования человечества. В се-
редине аграрной эпохи грамотой владеют немногие. Только некоторые
общества создают свою письменность; и внутри тех обществ, которые ее
создали, всегда лишь малая часть, а не все население действительно мо-
жет читать.
По-видимому, письменное слово входит в историю с казначеем и сбор-
щиком налогов: древнейшие письменные знаки свидетельствуют прежде
всего о необходимости вести учет. Однако, развиваясь, письменное слово
проникает и в другие сферы; правовую, торговую, административную.
В конце концов сам господь бог свои заветы и заповеди преподносит
собственному творению в письменной форме. Теология, законодательство,
судопроизводство, делопроизводство, врачевание порождают класс гра-
мотных специалистов, тесно связанных или чаще всего конкурирующих с
самостоятельными неграмотными знахарями. В аграрном обществе гра-
мотность углубляет пропасть между большой и малой традициями (или
культами). Принципы и формы организации ученых, представителей ве-
ликих, создавших свою письменность, культур, многообразны, и глубина
пропасти между большой и малой традициями может быть очень разной.
То же можно сказать о взаимоотношениях ученого сословия с государ-
ством и о его собственной внутренней организации: оно может быть цент-
рализованным или достаточно свободным, оно может быть наследствен-
ным или, напротив, представлять собой открытый союз и т. д.
Грамотность, установление более или менее- твердой письменной нормы
в конце концов приводит к возможности накопления и централизации
культуры и знаний. Централизация и кодификация знаний, осуществляе-
мая ученым сословием, и политическая централизация не обязательно
должны идти рука об руку. Часто они конкурируют; иногда одна подми-
нает под себя другую; но все же чаще всего Красное и Черное, специа-
листы по части насилия и специалисты по части веры соперничают,
никак не соприкасаясь друг с другом, и даже области их взаимодействия
не совпадают во времени и пространстве.
Власть и культура в агро-грамотном государстве
Эти две важнейшие и характернейшие формы разделения труда —
централизация власти и централизация культуры знаний — имеют тесные
и специфические связи с типичной социальной структурой агро-грамотно-
го государства. Эти связи лучше всего рассматривать в совокупности,
и представить их можно следующим образом, как это показано
на схеме I.
В типичном агро-грамотном государстве правящий класс составляет
малую часть населения, четко отделенную от подавляющего большинства
непосредственных сельскохозяйственных производителей, или крестьян.
Его идеология, в общем, скорее подчеркивает, нежели сглаживает нера-
венство классов и степень изоляции правящего слоя. Этот слой, в свою
очередь, может быть подразделен на ряд более специализированных сло-
ев: .воинов, священнослужителей, чиновников, горожан. Иногда эти слои
(напризйер, христианское духовенство) могут быть не династическими,
а избираемыми в каждом новом поколении, хотя это избрание может це-
ликом зависеть от представителей другого династического слоя. Но самое
важное заключается в следующем: как для правящего слоя в целом, так
и для слоев внутри него гораздо существеннее культурная дифференциа-
ция, нежели 'общность. Чем больше отличаются друг от друга во всех
отношениях разпые слои, тем меньше трений и недоразумений возникает
 1-25
Военный, административный, духовный и иногда
торговый слои правящего класса, разделенные по
горизонтали.
Г
Соседствующие сообщества сельскохозяйственных
производителей. •
___________________
I. Типичная социальная структура аграрных обществ.
между ними. Система в целом благоприятствует культурному расслоению
по горизонтали и может изобретать и поддерживать его в случае его
отсутствия. Генетические и культурные отличпя приписываются тому,
что фактически отличалось по назначению, с тем чтобы подчеркнуть это
отличие и сделать его непререкаемым и незыблемым. Например, в Туни-
се начала XIX века правящая верхушка кичилась своей турецкой кро-
вью, хотя не знала турецкого языка и в действительности была совер-
шенно разнородна и постоянно пополнялась из низов.
Под расположенным наверху горизонтально расслоенным меньшинст-
вом существует другой мир. мир соседствующих мелких сообществ про-
стых членов общества. Здесь опять очень заметна культурная дифферен-
циация, хотя причины ее совсем иные. Маленькие крестьянские общины
обычно живут очень замкнуто, привязанные к своему месту если не по-
литическим предписанием, то экономической нуждой. Даже если населе-
ние данной области имеет общий языковой корень — а это не всегда
так,— что-то вроде культурного сдвига очень скоро приводит к диалект-
ным и другим различиям. Никто, или почти никто, не заинтересован в
сохранении культурного единства на этом социальном уровне. Государст-
во озабочено взиманием налогов, поддержанием мира и почти ничем
больше и нисколько не печется о сохранении соседских связей между
подвластными ему общинами.
Конечно, ученое сословие до некоторой степени заинтересовано в том,
чтобы внедрить определенные общекультурные нормы. Иногда оно с
презрением или равнодушием относится к народным обычаям, иногда
же, стремясь присвоить себе исключительное право на доступ в высшие
духовные сферы, к вечному блажеству, па врачевание и тому подобное,
оно всячески преследует и чернит народную культуру и вышедших из
нее свободных знахарей. Но при тех условиях, которые обычно сущест-
вуют во всех агро-грамотных государствах, оно не может реально в этом
преуспеть. Такие общества просто не имеют средств для того, чтобы до-
биться почти поголовной грамотности и приобщить широкие массы на-
селения к высокой культуре, воплотив таким образом идеалы ученого
сословия. Самое большее, чего оно может достичь,— это уверенности, что
его идеалы утвердились в душах людей как законная, но недостижимая
норма, уважаемая или даже почитаемая, а во времена особого подъема
превозносимая до небес, но чтимая больше тогда, когда она попирается,
нежели когда она соблюдается.
Но, возможно, основная, самая важная особенность агро-грамотного
государства заключается в следующему все в нем противится приведению
политических границ в соответствие с культурными.
Иными Словами, если бы национализм был изобретен на этом этапе,
вероятность его распространения была бы минимальной. Можно выразить
126
это так: из двух потенциальных партнеров (культуры и власти) ни один
не имеет тяготения к другому в условиях аграрной эпохи. Давайте рас-
смотрим их по отдельности.
Культура
Высшему слою агро-грамотного общества бесспорно выгодно всячески
выделять, заострять и подчеркивать все отличительные, особенные и иск-
лючительные черты привилегированных групп. Очень сильна тенденция
церковных языков к расхождению с разговорными, как будто бы уже са-
ма по себе грамотность не создала достаточного барьера между духовен-
ством и мирянами, и эту пропасть следовало еще углубить, не только
переведя язык в мудреные письмена, но и сделав его непонятным для
слуха.
Установление горизонтальных культурных границ не только заманчи-
во, поскольку оно отвечает интересам привилегированных сословий и
властей предержащих; оно также осуществимо и довольно просто. Бла-
годаря относительной стабильности агро-грамотных обществ четкое раз-
деление населения на сословия, касты или секты может осуществляться
и поддерживаться, не вызывая серьезных трений. Напротив, конкретизи-
руя, абсолютизируя и узаконивая неравенство, государство усиливает его
и делает привлекательным, окружив ореолом неизбежности, незыблемо-
сти и естественности. То, что заключено в природе вещей и потому веч-
но, не может быть оскорбительным для отдельного человека.
Наоборот, в сравнительно подвижном и неустойчивом обществе под-
держивать эти социальные перегородки между различными уровнями
невероятно трудно. Мощные течения все время размывают их. Вопреки
тому, что предсказывал марксизм, к горизонтальной дифференциации
склонно до-индустриальное общество, в то время как индустриальное
общество скорее укрепляет границы между нациями, нежели между
классами.
То же самое, только в несколько иной форме, наблюдается и на бо-
лее низкой ступени социальной лестницы. Даже там роль кастовых, ча-
сто незначительных, но важных для данной местности различий может
быть велика. Но даже если локальная группа более или менее однородна,
было бы в высшей степени неуместно связывать ее собственную самобыт-
ную культуру с каким-либо политическим принципом и говорить о соблю-
дении политической законности применительно к локальной культуре.
По множеству очевидных причин подобная мысль была бы в тех усло-
виях совершенно неестественна и показалась бы несуразной носителям
этой культуры, будь опа им растолкована. Локальная культура почти не-
ощутима. Замкнутая община обычно пользуется языком, имеющим смысл
лишь в определенном контексте, в противополоньность относительно сво-
бодному от контекста догматизму писцов. Но деревенский говор не пре-
тендует ни на нормативность, ни на политическую значимость; совсем
наоборот. С его помощью разве что можно определить место рождения
всякого, кто открывает рот на местном рынке.
Если говорить коротко, это мир, порождающий множество культур,
но условия этого мира обычно не благоприятствуют тому, что можно на-
звать культурным империализмом, то есть попыткой той или иной куль-
туры занять главенствующее положение и заполнить собой всю полити-
ческую единицу. Культура имеет тенденцию либо к £оризонтальиому
сечению (по социальным кастам), либо к вертикальному, разделяющему
очень мелкие локальные общины. Факторы, определяющие политические
границы, не имеют ничего общего с факторами, определяющими пределы
культуры. Ученые сословия иногда пытаются расширить зону влияния
своей культуры, или вернее веры, в которую они облекли эту культуру;
государство иногда поощряет крестовые походы, борьбу с «неверными».
Но это не нормальные, распространенные явления в аграрных обществах^
Важно добавить, что в таком мире культуры находятся в очень слож-
ных взаимоотношениях: во многих случаях совсем не просто бывает оп-
ределить «культурные корни» данного индивидуума. Например, гима-
лайский крестьянин в разное время года и в зависимости от ситуации
может вступать в отношения со священниками, монахами и ведунами
различных религий. Профессиональная каста, род и язык могут связывать
человека с различными сообществами. Например, носители языка данного
племени могут не признаваться сородичами, если они занимаются другой
деятельностью. Образ жизни, занятия, язык, ритуалы могут не соответ-
ствовать друг другу. Экономическое и политическое выживание семьи мо-
жет полностью зависеть от ловкого использования и поощрения этой не-
определенности, от сохранения свободы выбора и связей. Ее члены могут
не иметь ни малейшего интереса или склонности к четкому, категорично-
му самоопределению, которое теперь связывается с предполагаемой на-
цией, стремящейся к внутренней однородности и внешней автономии.
В этой традиционной среде идеал всеохватывающей культурной общности
не имеет смысла. Непальские горные крестьяне часто связаны с самыми
разными религиозными культами и в зависимости от обстоятельств об-
щаются на языке касты, рода или деревни (но не нации). Едва ли про-
поведь единства могла бы найти у них отклик.
Государство в аграрном обществе
В этих обстоятельствах мало стимулов или возможностей для того,
чтобы культуры стремились к, так сказать, монохромной однородности и
к политической экспансии и господству, за которые позже, с приходом
века национализма, они в конечном счете начинают бороться. Но как де-
ло обстоит с точки зрения государства или, более обобщенно, политиче-
ской единицы?
Политические единицы в аграрную эпоху очень различаются по
величине и по типу. Йо их можно приблизительно разделить на два вида
или скорее полюса: локальные самоуправляющиеся сообщества и большие
империи. С одной стороны, существуют города-государства, остатки ро-
довых общин, крестьянские общины и так далее, ведущие свои собствен-
ные дела, с очень высоким коэффициентом политического участия (по
удачному выражению С. Андрески) и с неярко выраженным неравенст-
вом; и с другой стороны, огромные территории, контролируемые скон-
центрированной в одном месте силой. Очень характерна политическая
форма, соединяющая два эти принципа: господствующая центральная
власть сосуществует с местными полуавтономными общинами.
Нас занимает вопрос, есть ли в таком мире, где сосуществуют эти
виды сообществ, силы, способствующие такому ^лиянию культуры и го-
сударства, которое составляет сущность национализма. Мы должны отве-
тить: нет. Местные общины строят свою деятельность в основном на лич-
ных контактах и не могут существенно увеличиваться в размерах, не ме-
няясь при этом до неузнаваемости. И потому эти взаимодополняющие
общины редко исчерпывают собой культуру, частью которой они являют-
ся; у них может быть свой местный говор и обычаи, но чаще всего это
лишь варианты более широкой всепроникающей культуры, включающей
множество других подобных общин. Города-государства, например, редко
имеют собственный язык. Древние греки бесспорно были достаточно ти-
пичны в этом отношении. Несмотря на острое ощущение своей культуры
и контраста между ней и культурой варварской (между прочим, при до-
вольно слабой горизонтальной культурной дифференциации между элли-
нами), они не выразили это чувство единства политически даже в стрем-
лениях, не говоря уже о достижениях. Но когда под македонским влады-
чеством создалось все эллинское государство, оно очень быстро переросло
в империю, далеко вышедшую за пределы эллинизма. В Древней Греции,
128
несмотря на своеобразный греческий шовинизм, нет ничего подобного
лозунгу: Ein Reich, ein Folk, ein Fuhrer2.
Виды аграрных правителей
Агро-грамотное государство — зто тип общества, просуществовавший
около пяти тысячелетий и, несмотря на разнообразие форм, имеющий оп-
ределенные характерные черты. Подавляющее большинство его граж-
дан — сельскохозяйственные производители, живущие замкнутыми об-
щинами, и над ними стоит меньшинство, главные отличительные свойст-
ва которого — осуществление^насилия, поддержание порядка и контроль
над официальным знанием/мировоззрением общества, в конце концов
воплощенным в письменности. Правящие сословия воинов/ученых можно
упрощенно классифицировать следующим образом:
1 Централизованные
2 Оскопленные
3 Замкнутые
4 Объединенные
Нецентрализованные
Производители
Открытые
Специализированные
1.	И ученое и военное сословие может быть и централизованным, и
нецентрализованным. Средневековая католическая церковь — великолеп-
ный йример продуманно централизованного ученого сословия, которое
успешно определяет моральный климат цивилизации. Исламские улемы
достигли того же, но почти при полном отсутствии какой-либо централизо-
ванной организации и внутренней иерархии, являясь теоретически откры-
тым классом. Брамины были не только учеными, но и замкнутой эндо-
гаммной группой; китайская бюрократия занималась и вопросами пись-
менности, и вопросами управления.
2.	С точки зрения централизованного государства основная опасность,
как подметил еще Платон, заключается в установлении или сохранении
связей между военными и духовными должностными лицами и определен-
ными кланами, чьи интересы и в случае наличия таких связей побуж-
дают несущих службу людей отклоняться от сурового пути долга и чья
поддержка к тому же способна порой давать им слишком большую
власть. Способы противодействия этой распространенной опасности от-
личаются в деталях, но в целом они могут быть охарактеризованы как
оскопление. Идея заключается в том, чтобы оборвать кровную связь,
лишив будущего воина/чиновника/служителя церкви или предков, или
потомства, или того и другого сразу. С этой целью использовались евну-
хи, физически не способные к воспроизведению потомства; священники,
чье привилегированное положение обеспечивалось обетом безбрачия, ли-
шавшего их возможности признавать свое потомство; иностранцы, чьи
родственные связи можно было считать разорванными; или члены иным
образом обделенных или обособленных групп, которые оказались бы бес-
помощными без поддержки пользующегося их услугами государства.
Еще один путь — это наем «рабов», людей, которые, хотя привилегирова-
ны и могущественны, тем не менее, являясь «собственностью» государ-
ства, формально не имеют никаких других законных связей и их состоя-
ние и положение может в любой момент быть отнято государством, не
оставляющим за ними даже видимости права на защиту и таким обра-
зом избавляющимся от всяких претензий со стороны сородичей устранен-
ного лица.
Настоящие евнухи использовались очень часто3. Принявшие обет
безбрачия священники безусловно играли заметную роль в христианском
мире. Военные бюрократы рабского типа выделились в исламских госу-
дарствах после падения халифата. Из иностранцев большей частью со-
2 Один рейх, один народ, один фюрер (иел.).
3 См.: Hopkins К. Conquerors and Slaves, ch. 4. Cambridge, 1978.
129
стояли отборные дворцовые охраны и финансовые секретариаты им-
перий.
Но оскопление не было универсальным. Китайская бюрократия наби-
ралась из мелких земельных собственников; европейский класс феодалов
быстро сумел принцип наделения землей за службу подменить принци-
пом наследственного права на нее. Элитарные сословия, которым законом
позволено воспроизводить себя социально и передавать свои привилегии
по наследству, могут быть названы в противоположность оскопленным
производителями.
3.	И в открытости, и в замкнутости ученого, бюрократического и воен-
ного сословий есть свои преимущества. Европейское духовенстве и ки-
тайская бюрократия формально были открытыми системами (как му-
сульманская улема), хотя они в основном пополнялись представителями
очень узкого слоя. В индуизме жреческая и военно-правящая касты и
замкнуты, и обособлены и их взаимная (теоретическая) непроницаемость,
по-видимому, необходима для функционирования системы. Они и замкну-
ты, и изолированы, обособлены. В исламских странах (исключая времена
мамлюков и янычаров) ни ученое, ни военное сословия не оскопляются.
4.	И, наконец, правящий класс может объединять военную и духов-
ную (и, возможно, иные) функции или четко разделять их между специа-
лизированными группами. Индуизм формально их разделил. Европейский
феодализм иногда их объединял, например, в рыцарских орденах.
Было бы любопытно на конкретных Исторических примерах рассмот-
реть различные возможные комбинации, обусловленные выбором выше-
названных альтернатив. Однако для нашего настоящего исследования го-
раздо важнее то общее, что есть во всех этих вариантах. Все правители
оказываются в своеобразном поле напряжения между локальными общи-
нами, которые по своему уровню субнациональны, и горизонтально рас-
сеченным сословием, или кастой, Которое более чем национально. Они
преданы тому слою, который гораздо больше заинтересован в отмежева-
нии от тех, кто внизу, нежели в насаждении у них своей собственной
культуры, и который довольно часто выходит за пределы данной полити-
ческой единицы, является над-политическим и конкурирует с государствен-
ной властью. Лишь иногда (как в случае с китайской бюрократией) он сов-
падает с государством (и тогда ему не чужд своеобразный национализм).
Единственное сословие, которое, можно считать, проводит определен-
ную культурную политику,— это ученое сословие. Иногда, как в случае
с браминами, эта политика имеет целью сделать свою и все остальные
касты взаимодополняющими и взаимозависимыми. Опи пытаются укре-
пить собственное положение, став незаменимыми, и взаимодополняющие
роли, которые они отводят себе и непосвященным, отнюдь не претендуя
на то, чтобы всех приобщить к своему знанию, формально препятствуют
этом}' приобщению. Хотя они считают себя единственными авторитетами
в отправлении культа, они не желают иметь подражателей. Им неугодна
самая искренняя форма лести, подражание, хотя они его вызывают.
В других местах, например, в исламских странах, ученое сословие со
всей серьезностью берется за исполнение своих миссионерских обязанно-
стей по отношению к недостаточно стойким братьям по вере. Здесь нет
обычая, предписывающего одним молиться, другим сражаться, а третьим
работать й не допускающего смешивания этих сфер деятельности. Что
касается религии, то она каждому разрешает совмещать все1 три занятия,
если позволяют способности и силы. (Этот скрытый эгалитаризм играет
очень существенную роль в успешном приспособлении ислама к современ-
ному мйру.) Таким образом, пи с формальной, ни с политической точки
зрения здесь ничто не мешает проводить религиозно-миссионерскую куль-
турную политику a entrance *. Но на деле все же остается проблема: если
‘ До последнего {фр.).
130
каждому будет дозволено полностью отдаться занятиям теологией, кто
будет смотреть за овцами, козами и верблюдами? В некоторых областях
Сахары есть племена, по межплеменному соглашению признанные Наро-
дом Корана. Но на практике это означает только, что служители культа
традиционно избираются из их числа. Это не зпачит, что все они на са-
мом деле посвящают себя религии. Большинство продолжает работать и
воевать. Единственными сообществами, в которых очень значительная
часть мужчин действительно занималась изучением Канона, были неко-
торые европейские сообщества в Восточной Европе. Но это особый и иск-
лючительный случай, к тому же эти сообщества всегда были лишь частью
более обширного и более сложного общесхвд.
Итак, по ряду очень глубоких, веских и неустранимых причин ученые
сословия в агро-грамотных государствах не могут полностью подчинить
себе и поглотить все общество. Иногда их собственные законы запрещают
это, иногда этому мешают внешние обстоятельства; но последнее уже
само по себе является достаточно непреодолимым препятствием, даже ес-
ли законы поддерживают это стремление.
При аграрном строе пытаться на всех уровнях общества насадить еди-
ное ученое сословие и однородную культуру с заданными нормами, за-
крепленными на письме, было бы пустой затеей. Даже если такая про-
грамма содержится в некоторых теологических доктринах, она не может
быть выполнена и никогда не выполняется. Она просто невыполнима.
Для этого нет возможностей.
Но что случится, если ученое сословие в один прекрасный день ста-
нет всеобъемлющим, то есть эквивалентным всему обществу, не в ре-
зультате его собственных усилий, не с помощью какого-ппбудь героиче-
ского или мистического внутреннего джихада, но при содействии гораздо
более эффективной, глубоко укорененной социальной силы, а именно
полного перерождения всей природы разделения труда и производитель-
ных и познавательных процессов? Ответ на этот вопрос п определение
характера этого перерождения подведут нас' к пониманию национализма.
Заметим также, что при аграрном строе лишь некоторые элитарные
слои в некоторых обществах систематически оскоплялись тем или
иным из вышеописанных способов. Но, как и предвидел Платон, даже
когда оскопление имеет место, трудно поддерживать этот обычай беско-
нечно. Охранники, будь то мамлюки или янычары, бюрократы или по-
лучатели пребенды коррумпируются, приобретают интересы, связи и
последователей или поддаются соблазнам почета, богатства и славы. Че-
ловек аграрной эпохи кажется сделанным из нестойкого металла.
Его потомок, человек индустриального века, по-видимому, сделан из
более благородного, хотя и не совсем благородного металла. Что же про-
исходит, когда вдруг устанавливается тайой социальный строй, при
котором ученое сословие становится наконец всеобъемлющим, когда само
по себе владение грамотой является уже не особым видом деятельности,
а непременным условием существования всех прочих видов деятельности,
которые фактически перестают быть наследственными? Что происходит,
когда всеобщим и очень эффективным становится оскопление, когда лю-
бой из нас, самый обыкновенный человек — это мамлюк de Robe5, ста-
вящий служебный долг выше семейных обязанностей? В век всеобщей уче-
ности и своего рода мамлюкства- отношения культуры и государства в
корне меняются. Высокая культура пронизывает все общество, определя-
ет его и нуждается в поддержке государства. В этом секрет национализма.
Пер. с англ. М. Тюнькиной
5 По чиву (д5р.).
ИЗ ИСТОРИИ СОВЕТСКОЙ ФИЛОСОФСКОЙ НАУКИ
Ранний Лосев
Л. А. гоготишвили
Первая работа Алексея Федоровича Лосева вышла в 1916 году, его
последние работы продолжают выходить до сих пор. Семьдесят с лишним
лет активной научной деятельности не могли не содержать в себе суще-
ственных сдвигов, не могли не распасться на периоды, как не могли они
вместе с тем и превратиться в череду абсолютно не связанных между
собой этапов, обособленных историко-биографическими обстоятельствами
и смысловой замкнутостью. Ниже мы предлагаем очерк начального перио-
да творчества Лосева, сопроводив его краткими биографическими сведе-
ниями и пунктирными указателями в содержательные и стилистические
пласты последующих периодов. Излишне говорить, что этот очерк ни в
коей мере не претендует на цельный портрет Лосева, но, с другой сто-
роны, без анализа начального периода его деятельности невозможно по-
ставить вопрос и об общих основаниях лосевской мысли.
Ранний Лосев формировался как представитель последнего поколения
серебряного века русской культуры — в той ее традиции, которая связана
с именами Вл. Соловьева, Вяч. Иванова и П. Флоренского. Следующего
поколения как открыто преемственного и отчетливо выраженного направ-
ления у этой традиции внутри страны практически не было: причитаю-
щаяся ему доля исторического времени была поглощена когда-то парал-
лельно развивавшимися, а затем и господствующими философскими те-
чениями. Лосев, более полувека деятельно погруженный в это изменив-
шееся, неизначальное для него философское время, пересек, «покорный
общему закону», не только временные, но и содержательные, терминоло-
гические и стилевые границы своей начальной .традиции, однако именно
эта традиция всегда продолжала определять собой духовный стержень
всего, написанного Лосевым, его исторический фон и его историческую
перспективу.
* #
*
А. Ф. Лосев родился в 1893 году в г. Новочеркасске в семье гимна-
зического преподавателя физики и математики, ставшего впоследствии
благодаря своей страстной привязанности к музыке дирижером и скрипа-
чом-солистом различных губернских оркестров. Мать*Лосева по проис-
хождению принадлежала к среде духовенства, и это сочетание математи-
ки, музыки и религии в духовной атмосфере семьи, безусловно, отразилось
на Лосеве, хотя отец рано оставил семью, и сына очень бережно и обду-
манно воспитывала мать. С другой стороны, интерес к языческой антич-
ности сформировался у Лосева под влиянием его гимназического учителя,
выпускника Лейпцигского университета чеха И. А. Микша. Достаточно
сильным оказался и весь состав гимназических преподавателей в целом,
132
сразу же выделивших Лосева в общем потоке гимназистов. Так, директор
гимназии Ф. К. Фролов, наблюдая духовное развитие Лосева в течение
нескольких лет, с некоей долей глубокого предвидения подарил ему при
переходе в восьмой класс гимназии собрание сочинений Вл. Соловьева
(Платон был подарен Лосеву Микшем еще раньше). Таким образом, уже
в эти годы практически определились все значимые лосевские темы.
В 1915 году Лосев оканчивает историко-филологический факультет
Московского университета одновременно по двум отделениям: классиче-
ской филологии и философскому. Среди преподавателей Лосева —
Л. М. Лопатин, Г. И. Челпанов, Н. В. Самсонов, Г. Г. Шпет, среди ока-
завших влияние — Н. И. Новосадский и П. П. Блонский, о работе кото-
рого «Философия Плотина» (1918) Лосев впоследствии скажет, что она
наравне с публикациями П. Флоренского открыла эпоху нового понима-
ния Платона. По окончании университета Лосева оставляют на кафедре
классической филологии для подготовки к профессорскому званию.
В 1919 году на всероссийском конкурсе Лосев избирается профессором
классической филологии Нижегородского университета, а также начинает
выступать с публичными лекциями, в основном на музыкальные темы,
пишет статьи, тоже в основном о музыке (Вагнер и Скрябин). В начале
20-х годов Лосев избирается действительным членом Государственной
Академии художественных наук и профессором Государственного инсти-
тута музыкальной науки (для занятий античностью и религиозно-фило-
софскими исследованиями времена были крайне неблагоприятные).
Однако параллельно этому внешнему, официально-академическому те-
чению жизни на протяжении десятых и в начале двадцатых годов идет
формирование внутренней, интеллектуально-жизненной позиции ученого,
сопровождавшееся, по его собственным словам, «необычайно бурными и
страстными событиями философской мысли» ‘. В это время Лосев связан
с работой двух, казалось бы, диаметрально противоположных по своим
установкам обществ: Психологического общества при Московском уни-
верситете, где в целом преобладала струя академической абстрактной ме-
тафизики (руководители — Г. Й. Челпанов и Л. М. Лопатин), и Рели-
гиозно-Философского общества им. Вл. Соловьева, в котором участвовали
Вяч. Иванов (оказавший, по признанию Лосева, на него серьезное духов-
ное влияние), П. А. Флоренский, Е. Н. Трубецкой, Н. А. Бердяев (под-
державший первые выступления Лосева), Л. И. Шестов и др. В 1916 году
выходит первая статья Лосева «Эрос у Платона», в которой отчетливо
прозвучала общая трагически напряженная настроенность Лосева в эти
годы и в которой главенствуют соловьевские мотивы в отношении к Пла-
тону (впоследствии из «биографического» подхода Вл. Соловьева к Пла-
тону Лосев сохранит установку на синтетизм и общую бескомпромиссную
оценку платонизма как язычества, дополнив ях академическим и мифоло-
гическим пониманием). С самого начала и до конца жизни Платон будет
для Лосева своеобразной призмой, через которую ученый мог рассматри-
вать внутреннее содержание любой исторической эпохи, не исключая и ду-
ховные катаклизмы XX века. Лосевская концепция платонизма активно
поддерживалась С. Л. Франком и до и после его эмиграции.
Среди круга непосредственного общения Лосева в это время —
В. О. Нилендер, С. М. Соловьев, А. Белый, Б. Л. Пастернак («товарищ
по университету»). Среди круга чтения следует выделить, помимо, ко-
нечно, Ф. М. Достоевского, Вл. Соловьева и Вяч.* Иванова, также и
европейцев, и прежде всего Шеллинга, Гегеля, Ницше, Бергсона, Касси-
рера и Наторпа. Особое влияние оказали на Лосева, по его собственному
признанию, новейшие физические теории Лоренца и Эйнштейна (и их фи-
лософская интерпретация П. Флоренским), а также общемировоззренче-
1 «В поисках смысла». Беседа В. Ерофеева с А. Ф. Лосевым.- «Вопросы лите-
ратуры», 1985, № 10, с. 208.
133
ские настроения Вагнера и Скрябина, которые формулировали для Лосева
то «глубочайшее настроение, которое сводилось к чувству надвигаю-
щейся мировой катастрофу.-, и чего-то действительно вроде мирового по-
жара» г.
В 20-е годы интеллектуальные формы общественной жизни 10-х годов
затухают. Меняются организационно-научные структуры, определяющие
формы индивидуальной научной деятельности. Философские общества
распались; выпадают из вузовских курсов, теряя статус академических
дисциплин, многие устоявшиеся разделы пауки, в частности, классиче-
ские языки — предмет преподавательской деятельности Лосева. В этих
«скудных» условиях Лосев принимает приглашение Консерватории и с
20-го по 30-й год преподает в ней эстетику. Удается поддерживать кон-
такты лишь с П. Флоренским, другие связи по Религиозно-Философскому
обществу обрываются, уступив место новым: музыканты и музыкове-
ды — Г. Э. Кощос, М. Ф. Гнесин, А. Б. Гольденвейзер, Г. Г. Нейгауз,
С. С. Скребков, М. В. Юдина; математики — Н. Н. Лузин, Д. Ф. Егоров
и С. П. Фиников, с которыми знакомит Лосева его первая жена Вален-
тина Михайловна Лосева (1898—1954), астроном и математик. Венчал
Лосева с Валентиной Михайловной П. А. Флоренский.
Именно в 20-е годы складывается общетеоретическая и общемировоз-
зренческая позиция Лосева, нашедшая выражение в его знаменитом цик-
ле трудов: «Античный космос и современная наука», «Музыка как пред-
мет логики», «Философия имени», «Диалектика числа у Плотина»,
«Диалектика художественной формы», «Критика платонизма у Аристо-
теля», «Очерки античного символизма и мифологии», «Диалектика мифа».
Некритическое, по его собственному признанию, поглощение различных
философских направлений сменилось здесь их сознательным, специфиче-
ски лосевским синтезом, а общетрагедийное восприятие культуры переш-
ло в уверенный и даже жесткий анализ, не только освещающий прошлое,
но и просматривающий ближайшие перспективы культурного развития.
Конец этого насыщенного периода приходится на 30-й год, причем
эта граница твердо определена прежде всего внешними событиями. Уже-
сточение идеологической ситуации резко сказалось на судьбе Лосева.
В апреле 30-го года ученого арестовывают, формально предъявив претен-
зии к публикации тех фрагментов из «Диалектики мифа», которые не
были пропущены цензурой. Однако, по существу, речь шла о лосевской
позиции в целом, и прежде всего о его религиозной позиции. Пока шло
следствие (а оно продолжалось больше полутора лет, четыре с половиной
месяца из которых ученый провел в одиночном заключении), в печати и
на различных трибунах разворачивается широкая кампания против учено-
го, что во многом способствовало вынесению сурового по тем временам
приговора (десять лет лагерей). Рецензия на khhiji Лосева помещается
в «Правде»; Каганович в своем докладе на XVI съезде ВКП(б) посвя-
щает лосевской «Диалектике мифа» специальный пассаж, в котором на-
зывает его «философом-мракобесом», «реакционером и черносотенцем»,
«наглейшим нашим классовым врагом», говорит о «все еще недостаточной
бдительности» и о необходимости надеть «узду пролетарской диктатуры»
на частные издания. В прениях по докладу квалификацию Лосева как
«идеалиста-реакционера» и «мракобеса» поддерживает Стецкий, а Кир-
шон добавляет ярлык «монархиста» и, рассказав, что коммунист, сотруд-
ник Главлита, пропустивший «Диалектику мифа», мотивировал свой по-
ступок тем, что это, мол. «оттенок философской мысли», заключает:
«А я думаю, нам не мешает за подобные оттенки ставить к стенке»
(Аплодисменты. Смех)»3. В резолюции общего собрания ячейки ИКП
философии и естествознания позиция Лосева квалифицируется как «од- * 8
2 Т а м ж е, с. 210.
8 «XVI съезд ВКП(б), Стенографический отчет». М.- Л., 1930, с. 75, 271, 279.
134
кровенно поповский реакционный идеализм» ‘. Выступил против Лосева
в печати и Горький.
Книга Лосева действительно несла в себе сознательный и мощный
заряд, направленный против грубого материализма и пародийно заост-
рившихся в это время форм идеологии, и мы коснемся этого в дальней-
шем, но абсурд ситуации заключается в том, что участниками развернув-
шейся кампании затрагивались отнюдь не эти собственно философские
места, не эти прямые и академические по форме возражения эпохе, но
совсем другие смысловые компоненты книги, которые призваны были
отразить не лосевскую мысль как таковую, но состав мифологических
представлений того или иного типа мифологического сознания * 5. По по-
воду такого рода вменяемых Лосеву в вину отрывков ученый заранее пи-
сал в предисловии к книге; «...если будут считать, что факты мистиче-
ского и мифического сознания, которые я привожу в пример, суть испо-
ведуемые мною самим факты... то лучше им не вникать в мой анализ
мифа... Я беру миф так, как он есть... как он мыслит сам свою чудес-
ную и сказочную природу. Но я прошу не навязывать мне несвойствен-
ных мне точек зрения и прошу брать от меня только то, что я даю,
т. е. одну только диалектику мифа» 6. Высказав целый набор философски
отточенных и академически тщательно разработанных упреков социаль-
ной действительности 20-х годов, философ столкнулся не с философской
реакцией, но с идеологическим фарсом, как будто прямо сошедшим с тех
страниц его «Диалектики мифа», где он оценивает символы сложившейся
в те годы массовой мифологии, согласно которым «не только призрак хо-
дит по Европе, «призрак коммунизма»... др при этом «копошатся гады
контр-революции», «воют шакалы империализма», «оскаливает зубы гид-
ра буржуазии», «зияют пастью финансовые акулы»... Тут же снуют такие
фигуры, как «бандиты во фраках», «разбойники с моноклем», «венценос-
ные кровопускатели», «людоеды в митрах», «рясофорные скулодробите-
ли»... Кроме того, везде тут «темные силы», «мрачная реакция», «черная
рать мракобесов», и в этой тьме — «красная заря мирового пожара»,
«красное знамя» восстаний. Картинка! И после этого говорят, что тут
нет никакой мифологии» 7.
В соответствии с приговором А. Ф. Лосев в течение восемнадцати
месяцев подвергается «трудовому перевоспитанию» па Беломорканале,
где серьезно заболевает. Последовавшему в 1933 году освобождению за-
болевшего Лосева и его жены способствовали М. И. Ульянова и
Е. В. Пешкова. У ученого навсегда нарушается зрение.
С момепта освобождения начинается новый период в творчестве Ло-
сева. продолжавшийся более двадцати лет,— период практически полного
отсутствия публикаций (не считая двух-трех переводов с краткими ком-
ментариями) . Молчание было вынужденным, хФгя в середине тридцатых
годов Лосеву было полуофициально разрешено заниматься античной мп-
‘ «Правда», 26.01.1931.
5 См., напр., пассаж, приведенный Кагановичем: «Говорили: идите к нам,
у нас - полный реализм, живая жизнь; вместо ваших мечтании откроем живые
глаза и будем телесно ощущать все окружающее, весь подлинный реальный мир.
И что же? Вот мы пришли, бросили «фантазии» и «мечтания», открыли глаза.
Оказывается,- полный обман и подлог. Оказывается: на горизонт не смотри, это -
наша фантазия, на небо не смотри,- никакого неба нет; границы мира не ищи,-
никакой Гранины тоже нет; глазам не верь, ушам не верь, осязанию не верь...
Батюшки мои, куда же это мы попали? Какая нелегкая занесла нас в этот бедлам,
где чудятся одни только пустые дыры и мертвые точки? Нет, цядепька, пе обма-
нешь.' Ты, дяденька, хотел с меня шкуру спустить, а не реалистом меня сделать.
Ты. дяденька, вор и разбойник». (Лосев А. Ф. Диалектика мифа. М„ 1930, с. 255-
256). О психологической стороне дела, об эмоциональном подтексте «Диалектики
мифа» см. публикуемые в этом же номере журнала отрывки из нескольких цисе.м
Лосева к его ясене: из лагеря - в лагерь.
6 Т а м ж е, с. 3-4.
’Там ж е, с. 123.
135
фологией без всяких ассоциаций с современностью и без религиозных
выводов. Были даже заключены договоры с издательствами, но по цело-
му ряду причин, связанных с характером времени, эти работы, подготов-
ленные Лосевым, так и не удалось напечатать. Когда в середине тридца-
тых годов классическая филология начала постепенно возвращаться в
вузы, Лосев уходит в преподавательскую деятельность, сначала в
периферийных, а затем (с 1942 г.) и в московских вузах. В 1943 году
Лосеву по совокупности работ присваивается звание доктора филологиче-
ских наук.
Последний период в деятельности Лосева начинается в пятидесятые
годы, когда он с трудом и с разными затяжками, но все же получает
возможность публиковаться. Мы не будем касаться сложных, насыщен-
ных драматическими событиями 40-х годов и дальнейшей биографичес-
кой канвы жизни Лосева (из которой отметим только смерть первой же-
ны Лосева и его второй брак с Азой Алибековной Тахо-Годи в начале
пятидесятых) и остановимся на научной деятельности. Если библиогра-
фия первого периода насчитывает чуть более десяти наименований (из
них, правда, восемь монографий), то на последнее тридцатилетие жизни
Лосева приходится около четырехсот различных работ, в том числе более
двадцати монографий (Лосев издал многое из написанного в период
двадцатилетнего вынужденного молчания). В этих работах Лосев про-
должил практически все заявленные им еще в 20-е годы темы; о проис-
шедших модификациях мы скажем ниже. Самым значительным трудом
является восьмитомная «История античной эстетики». Работа над этим
фундаментальным исследованием шла более тридцати лет; первый том
вышел в 1963 году, последний — восьмой — том, законченный Лосевым
за несколько месяцев до смерти, готовится к изданию в ближайшее время.
А. Ф. Лосев умер в мае 1988 года на девяносто пятом году жизни.
* *
Традиция, к которой восходит Лосев, достаточно очевидна: это
Ф. М. Достоевский и Вл. Соловьев с его учением о всеединстве, общей
установкой на синтетизм религиозно-философского знания и неприятием
языческих элементов в христианстве (будь то даже платонизм, т. е.
течение, которое всегда ставилось Лосевым выше почти всех других фи-
лософских систем, но которое он чуть ли не настойчивее всех называет
языческим); это трансцендентная диалектика Гегеля и Шеллинг с его
пониманием мифологии как символического бытия идеального в реальном,
но минус его протестантские корни; это феноменологическая техника в
обращении с категориями (например, с эйдосом Платона) и поздний
Наторп, особенно там, где он, по мнению Лосева, преодолевает остатки
кантианского дуализма; это русский символизм Вяч. Иванова с его фе-
номенологическими описаниями процесса выразительного оформления
сущности через понятия предмета, актуальной формы и метода символи-
ческой деятельности человека (деление это относилось самим Вяч. Ива-
новым к театру, но Лосев готов был видеть здесь нечто большее); и это,
конечно, символически-мистическое учение о народном мифе и о живом
лике идей П. Флоренского. Очевидно и то, что объемлющей силой для
этого достаточно разнородного состава идей служит у Лосева диалектика,
прежде всего неоплатонического происхождения, хотя Гегель всегда упо-
минается Лосевым в этом вопросе наряду с Плотином.
Труднее восстановить в соответствующих времени терминах существо
оригинального лика лосевской философии и локализовать ее в каком-ли-
бо замкнутом мыслительном пространстве. Это тем более сложно, что
оригинальные стороны лосевской мысли восстанавливаются в своей
цельности и полноте лишь при осмыслении всех его работ 20-х годов, яв-
ляющцхся, по существу, как бы отдельными частями единого замысла и
136
ничуть не уступающих сейчас — по своей недоступности широкому чита-
телю — работам Бердяева или Карсавина s. Здесь неизбежно применение
условных интеллектуальных приемов, с тем чтобы найти какую-нибудь
частную тему-символ, которая, как Вергилий, могла бы сопровождать чи-
тателя по напряженной, иногда — укачивающей спирали лосевской мыс-
ли. Мы предложим такой условный магический ключ (хотя условность
всегда, в свою очередь, тоже условна) к работам Лосева 20-х годов, ключ,
который вместе с тем подойдет и к его текстам 60—80-х годов, но здесь
его придется поворачивать в замке дважды: сначала осуществить отсыл-
ку к двадцатым годам, и только затем можно непосредственно подойти к
реальному смысловому наполнению этих текстов.
Ключ этот — проблема соотношения сущности и энергии. Эта, каза-
лось бы, абстрактно-диалектическая проблема, имевшая свои разнообраз-
ные толкования уже в античности, неизменным образом сопровождает в
лосевских текстах все центральные для него темы: и православную дог-
матику, и теорию мифологии, и диалектику музыки, и философию имени,
и учение о художественной форме, и принципы историзма, и классифи-
кацию основных социальных типов мифологии, начиная с античности,
кончая самими двадцатыми годами. С этой же антиномией так или иначе
связаны все специфические лосевские термины, отражающие своеобраз-
ный ракурс его видения мира: выражение и становление, личность и лик,
символ и миф, чудо и таинство, диалектика и реализм.
В максимально обобщенной форме лосевское разрешение антиномии
сущности и энергии может быть редуцировано до следующей формулы:
энергия причастна сущности, но сущность не есть энергия. Дело, конеч-
но, не в самой этой формуле, но в том, как она разворачивается, напол-
няясь конкретной смысловой плотью, в той или иной области человече-
ского знания. Так. например, для православной догматики эта формула
преобразуется в «Имя Божие есть Бог, но сам Бог не есть ни имя Бо-
жие, ни имя вообще»; для философии языка эта формула приобретает
вид: «Слово несет в себе энергию своей предметной сущности, но не
отождествляется с нею ни в словаре, ни тем более в своих субъективных
употреблениях, где энергия сущности встречается с энергией субъекта»;
а для теории познания в целом эта формула звучит следующим образом:
«Все, что ни познается в сущности, есть ее энергия, хотя через энергию
мы утверждаем и саму сущность» 8 9. Список таких трансформированных
соответственно каждому интеллектуальному запросу формул можно было
бы продолжить (у Лосева аналоги этих формул присутствуют практиче-
ски в каждой затрагиваемой теме), но важнее установить первопричину
всех этих формулировок.
Эта формула у Лосева не просто удачная иллюстрация, скажем, воз-
можностей диалектики и не просто аббревиатура выбранного им интел-
лектуального метода. Первотолчком для развернутого обоснования всех
сторон этой антиномии было стремление Лосева к диалектическому обо-
гащению православной догматики с тем, чтобы на этой основе точнее вы-
разить свое отношение к истории культуры и к современной действитель-
ности. Тема эта, как видим, настолько обширна и серьезна, что мы
можем лишь буквально скользнуть по ней мысленным взором, пе
больше.
Одним из событий в ориентированной на православие» русской фило-
софии начала века был развернувшийся спор между сторонниками, с од-
ной стороны, учения имяславия, а с другой стороны — имяборческих
8 В ближайшем будущем ситуация должна измениться: в разных издатель-
ствах сейчас ведется работа по изданию практически всех трудов 20-х годов,
в том числе работы «Диалектика мифа», «Философия имени» и «Музыка как пред-
мет логики» готовятся к изданию в приложении к журналу «Вопросы философии».
’ Л о с е в А. Ф. Диалектика художественной формы. М., 1927, с. 156.
137
^ейдейцпй. Лосев, как и П. Флоренский, был сторонником имяславия,
причем разрабатывал его не только в научно-философском плане, но ctpe-
мился в целях уточнения имяславской позиции сформулировать ее в виде
собственно религиозных тезисов (эти тезисы сохранились в письме Лосе-
ва к П. Флоренскому от 1923 г.). Учение это, однако, еще в предрево-
люционные йщы официальная Церковь сочла еретическим и даже удали-
ла его сторонйиков из русских монастырей Св. Афона (позволив им,
впрочем, отправлять религиозные культы в других приходах), но для
Лосева в имяславии как совокупности различных уже не только религи-
озных, но и историко-культурных идей продолжало сохраняться ядро его
философской позиции в целом, распространенной впоследствии на анализ
общекультурной истории человечества.
Так, приводя в своей работе, посвященной установлению исторической
классификации социальных типов мифологии, Акты Константинопольско-
го Собора 1351 года ‘°, Лосев предваряет каждый из них собственными
краткими формулами ”, которые почти текстуально совпадают с составлен-
ными им и сохранившимися в письме к II. Флоренскому тезисами имя-
славия, и — что еще более показательно для иллюстрации широты тс го
культурного пространства, к которому Лосев прилагает потенции имя-
славского учения,— эти тезисы, а с ними й сами Акты Собора оказыва-
ются при ближайшем рассмотрении логически тождественными со струк-
турой развития лосевских рассуждений уже в сугубо специальных
исследованиях, например, в «Философии имени» и в «Диалектике худо-
жественной формы», а во мпогом и в «Музыке как предмете логики».
Само появление книг о музыке и языке предстанет перед нами по-осо-
бому закономерным, если мы вспомним, что к числу своих основных вы-
водов о сущности православной духовности Лосев относит вывод о ее
«музыкально-словесном» характере в отличие от «скульптурности» католи-
чества и античного язычества 10 11 12 13 14. Отзвук учения паламитов и вся пробле-
матика православного энергетизма' в' целом пронизывает и все другие
сочинения Лосева 20-х годов, и — пе столь явно, но не менее отчетли-
во — более поздние работы Лосева (например, статьи посвященные раз-
работке аксйоматики знака ”, не говоря уж о той глубинной позиции,
с которой Лосев скрупулезно рассматривает античность в своей восьми-
томной «Истории античной эстетики»). Если учитывать это обстоятель-
ство, то замечание С. С. Хоружего о том, что православный энергетизм,
искони составляющий глубинную основу православной духовности, до
сих пор не получил своего адекватного философского выражения и что
русская мысль «должна была неминуемо подойти к этой кардинальной
задаче, однако не успела этого сделать, ибо ее путь был оборван»
звучит слишком пессимистично.
По каким же логическим тропам антиномия сущности и энергии вхо-
дит у Лосева в столь разнообразные области культурного и научного
знания? «Сущность» получает ряд аналогов — таких, как «Бог-Отец»,
плотиповское Единое, соловьевское «всеединство», просто «Одно»,
10 Имяславское учение имеет долгую традицию, и в наиболее отчетливом виде
оно отразилось, по мнению его сторонников, в спорах XIV века между Варлаамом
и исихастами во главе с Григорием Паламой, архиепископом Фессалоникийским,
победа которого и была закреплена в Актах этого собора. Паламиты - предтечи имя-
славия, и именно паламитские взгляды рассматривались Лосевым рак наиболее
точное воспроизведение специфики православной духовности. В более широком тер-
минологическом контексте проблематика имяславия входит в ту область, которую
иногда называют «православным энергетизмом» и которая восходит в своей цельно-
сти к разделению Церкви на католичество и православие.
11 См.: Лосев А. Ф. Очепки античного символизма и мифологии, т. 1. М., 1930,
с. 877-879.
12 См. там ж е, с. 868.
13 См.: Лосев А. Ф. Знак, символ, миф. М., 1982.
14 Хоружий С. С. Карсавин и де Местр,- «Вопросы философии», 1988, Л» 3.
с. 87.
138
а «энергия», соответственно, коррелирует со «Святым Духом», с «многим»,
с «эндосом», с Мировой Душой. Иначе говоря, православный энергетизм
вполне традиционно соприкасается у Лосева со всей совокупностью про-
блем, дискутируемых около католического принципа Filioque. На втором
этапе рассуждений здесь возникает во всей своей напряженности и про-
блема соотношения уже не только сущности и энергии, но соотношение
энергии (как явления божественного) и, с другой стороны, тварного,
меойального (материального) мира, т. е. мы приближаемся здесь к по-
становке вопроса о соотношении идеального и материального. А именно:
идеальное коррелирует здесь с энергией (но не с сущностью), материя
же занимает место тварного мира. Сущность, божественное, выпадает в
этой лосевской системе понятий из компетенции антиномии идеального и
материального, превышая своим смысловым объемом возможности этой
пары категорий. Сущность выражается в энергии (идее), а через нее — и
в материи (в меоне). Выражение сущности, по Лосеву, иерархийно: сущ-
ность явлена в эйдосе (энергия), эйдос явлен в мифе, миф — в символе,
символ — в личности, личность явлена в энергии сущности15 * 17, т. е.
иерархия, как видим, замкнута не на сущность, но на энергию сущности.
Можно сформулировать эту лосевскую позицию и иным образом:
человек может причаститься Богу, но только по энергии, по благодати,
в таинстве, но никак не по субстанции, не по бытию, не по сущности.
Это очень важный момент: здесь отрицается и кантовский — в лосевском
понимании — дуализм, и обе — материалистическая и идеалистиче-
ская — разновидности монизма.
Лосев высказывается в своих ранних трудах со всей определен-
ностью: материя и идея суть правомерные и равноправные категории
диалектики, между которыми нет никаких оснований устанавливать
субординационные отношения. Ни одна из этих категорий не может
быть поставлена во главу философской системы. Если же такая операция
производится, независимо от того, что — идея или материя — ставится
на вершину категориальной системы, то тем самым эти категории пре-
вращаются, по Лосеву, из правомерных диалектических понятий в право-
мерные же религиозно организованные мифы, которые — как и всегда в
таких случаях — требуют сначала акта веры, а затем могут подверг-
нуться догматической обработке, нередко — с тонким применением диа-
лектики ”.
Это не было какой бы то ни было идеалистической агрессией. Если
прислушаться к лосевскому голосу в его спорах с «идеалистическими»
течениями века, постоянно подчеркивающему телесный, вещественный й
вообще «явленный» момент во всех реально-жизненных категориях,
и даже в самой диалектике, то оказывается, что Лосев буквально отстаи-
вает материю, либо придавая ей (в области чистой диалектики) равно-
значную весомость с идеально-смысловым миром, либо выдвигая ее на
первый план в области конкретных культурно-исторических исследо-
ваний.
Лосев не приемлет ни материализма, деградирующего до позитивизма,
ни символизма (идеализма), деградирующего до декадентства. Эта пози-
ция часто именуется реализмом, в том смысле этого понятия, в котором
существо этой позиции афористически емко выражено у П. Флоренского:
«Я хотел видеть душу, но я хотел видеть ее, воплощенной» ”. Подыски-
вая уже в семидесятые годы термин для определения существа аналогич-
ной (мы отвлекаемся здесь от деталей) позиции Вл. Соловьева, термин,
который бы «звучал» как можно ближе к аудитории, Лосев находит
15 См.: Лосев А. Ф. Диалектика худджественной формы, с. 29.
” См.: Лосев А. Ф. Диалектика мифа, с. 147-157.
17 Флоренский П. А. Воспоминания,-«Литературная учеба», 1988, № 6,
с. 118.
139
такое оксюморонное определение, как «материалистический идеа-
лизм» 18.
Истоки этой позиции Лосева находятся в той же диалектике сущ-
ности и энергии, согласно которой, как мы видели, материя энергийно при-
общена к Богу. Здесь есть, однако, один существенный момент, который
необходимо иметь в виду, чтобы не свести эту православную лосевскую
установку к языческому пантеизму. Лосев затрачивает много усилий на
то, чтобы всесторонне обосновать сугубо энергийное приобщение мате-
рии Божеству в христианстве в отличие от субстанциального тождества
между ними в язычестве и в платонизме. Он приходит к следующей
формуле: хотя и в язычестве, и в христианстве символ является тождест-
вом идеального и материального, но в язычестве это тождество дано ма-
териально, а в христианстве — идеально. В язычестве и платонизме —
вещь, тело, в христианстве — личность.
Стремится ли Лосев примирить платонизм и православие? Это вопрос
очень сложный и, действительно, краеугольный для понимания лосевской
позиции. Для Вл. Соловьева Платон был язычником, а для П. Флорен-
ского не было никакого затруднения в том, чтобы отождествить имясла-
вие и платонизм. Сам Лосев, с одной стороны, хотя и скороговоркой,
как бы условно, но все же называет паламитов «византийским платониз-
мом» на том необычном основании, что здесь дан «полновесный ответ
на платонизм», т. е. «свой, так сказать, платонизм» 19 20, но, с другой сто-
роны, П. Флоренский для него слишком христианизирует платонизм 2“.
Решение вопроса о соотношении движения паламитов, предавших на
Константинопольском Соборе платонические идеи и эллинские мифы ана-
феме, и платонизма как цельного диалектически обоснованного мифа,
шло у Лосева по подробно разработанному им пути: да, в диалектике
Платон предвосхитил христианство, но по своей реальной мифологии, по
своему живому чувству Платон был не просто язычником, но максималь-
но концентрированным язычником. , Последнее утверждение — стержень
того «нового» понимания платонизма, к которому стремился Лосев. Само
толкование категории мифологии в столь расширенном для философии
и религии смысле и было у Лосева специально подготовленной платфор-
мой для того, чтобы проиллюстрировать невозможность примирения здесь
платонизма и православия. Если, по Лосеву, нет никаких оснований для
объединения платонизма и православия на уровне мифологии, то это не
мешает им во многом совпадать в области чистой диалектики. Точно
такую же логическую процедуру Лосев осуществляет и по отношению
к протестантскому, по его мнению, романтизму Шеллинга, не видя
к этому никаких серьезных препятствий, кроме одного: диалектическое
примирение учений, реально живущих в принципиально несовместимых
мифологических системах, должно производиться «сознательно, с откры-
тыми глазами на его частный, периферийный характер.
Если вернуться теперь к лосевскому «реализму», к его точке зрения,
что предметом философского знания должно быть не мифологическое по
своей природе выяснение субординационных отношений между выдви-
гаемыми в центр категориальной системы понятиями, но — анализ раз-
личных форм энергийного проявления сущности в их иерархии, то ста-
новится понятным, почему Лосев сосредоточивается в дальнейшем на,
во-первых, самой категории «выражение», и, во-вторых, на символе, поня-
тии и мифе как высших формах выражения сущности. Это понимание
предмета философского знания относится не только к 20-м годам в твор-
честве Лосева, но и ко всем последующим периодам. Так, свой основной
18 Л о с е в А. Ф. Владимир Соловьев и его ближайшее литературное окруже-
ние.— «Литературная учеба», 1987, № 3, с. 163.
19 Л о с е в А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии, т. I. М., 1930,
с. 849.
20 См. там ж е, с. 691,
140
восьмитомный труд Лосев назовет «Историей античной эстетики», а не
истерией философии, отнюдь не по причинам внешнего характера, свя-
занным с необходимостью терминологического ограничения области
своих исследований, но — в полном соответствии с выработанным в
20-е годы кредо. Уже в работах 20-х годов можно найти тезис, который
ляжет впоследствии в замысел этого глобального труда: «...принципиаль-
но не может быть у греков такой философии, которая не была бы эсте-
тикой» 2l, а «эстетика» и есть, в лосевском понимании, теория таких
форм выражения сущности, которые ориентированы на телесно-космиче-
скую, вещественную воплощенность (в отличие от идеально-личностной
воплощенности сущности в религии).
Мифология, наряду с искусством и религией, рассматривается Лосе-
вым как особая форма энергийного воплощения сущности, как универ-
сальное качество культуры, как объективно существующий срез любого
и каждого социально-исторического типа мышления. Миф — это диалек-
тически необходимая категория сознания и бытия вообще. В отличие от
распространенного в этнографии подхода к мифам, при котором прокла-
мируется необходимость смотреть на миф «совсем иными глазами, чем
люди, мышление которых отражается в этих мифах» (Леви-Брюль),
Лосев говорит о необходимости рассматривать миф «с точки зрения само-
го мифического сознания» 22, для которого миф есть наивысшая по своей
конкретности и максимальной напряженности реальность.
Элементы мифа неизбежны в каждом нашем ментальном акте. Как
бы ни относиться к мифологии,— пишет Лосев,— всякая критика ее есть
всегда только проповедь иной, новой мифологии23. Есть свой мифиче-
ский подтекст и в диалектике Гегеля, и в ньютоновском научном миро-
воззрении, и в фидеизме, и в рационализме, и во всех вариантах мате-
риализма, не говоря уже о различных типах религиозного сознания.
Мифологична, по Лосеву, и сама теория мифологии. Так, предлагая
новое прочтение платонизма. Лосев предваряет его указанием на мифо-
логическую основу этого нового прочтения, не видя в этом никакой опас-
ности релятивизма, но напротив, считая сознательную ступень мифоло-
гичности единственно возможной установкой разума24. Возникающие
при этом различные прочтения Платона равно необходимы и объектив-
ны, как объективны породившие их исторические типы мифологического
сознания.
В соответствии с этой установкой Лосев предлагает классификацию
основных типов мифологического сознания, выстраивая ее на социально-
исторических критериях, дополненных чисто диалектическими дистинк-
циями. Мы уже частично затрагивали этот вопрос при рассмотрении
лосевской позиции в проблеме соотношения платонизма, язычества и
христианства, но теперь дадим его в полной форме. Логика построения
типологии мифологий здесь такова: исходя из того, что миф проявляется
в символе, а символ — это равновесие между внутренним и внешним,
идеальным и реальным, а также из того, что само социальное тоже пони-
мается как вид символического бытия 25, Лосев предлагает классифици-
ровать исторические типы мифологии в зависимости от того, как в них
дан символ. Используя гегелевское разделение формы на классическую,
романтическую и символическую, но наполняя их своим — мифологиче-
ским — смыслом, Лосев выводит три вида данности символа: материаль-
ный, идеальный и символический. Материальная данность символа ха-
рактеризует, по Лосеву, восточные религии и философию; идеальная дан-
ность символа свойственна средним векам христианства, а символическое
21 Т а м ж е, с. 84.
22 Лосев А. Ф. Диалектика мифа, с. 8.
23 См.: Лосев А. Ф. Философия имени. М., 1927, с. 214.
24 См.: Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии, с. 671-674.
26 См. там ж е, с. 883.
141
проявление символа было реализовано в античной Греции. Средние века,
в свою очередь, и с помощью той же гегелевской триады также распа-
даются у Лосева на три разновидности: материальная данность символа
преобладает в протестантизме, идеальпо-личностная данность символа
усматривается в Византийской духовности, а символическая — в латинст-
ве. Нечего и говорить, что эта типология лежит в основе всех лосевских
работ последующих периодов.
Своему учению о мифологии Лосев придавал первостепенное значе-
ние. Он излагал его в 20-е годы в разных книгах в расчете на разное
восприятие, предвосхищая ориентацию будущего читателя на ту или
ипую привычную ему установку в отношении к мифологии в целом.
Естественным контекстом для лосевской теории мифологии при ее за-
рождении была собственно философская традиция в этом вопросе, но
Лосев ориентирует свою теорию и в «чужих» контекстах.
К родной для Лосева философской традиции относятся прежде всего
Прокл, Шеллинг п Кассирер, а также религиозно-православное учение,
как оно было зафиксировано к этому времени у П. Флоренского. Если
вкратце затронуть вопрос об оригинальных сторонах лосевской теории
мифологии, то они сводятся к следующему. В отличие от пантеистиче-
ских устремлений Прокла Лосев считает мифологию не субстанциаль-
ным, но только энергийным воплощением Единого; в отличие от Шеллин-
га он не рассматривает в качестве высшего мифического бытия искус-
ство, ставя па это место миф per se; в отличие от Кассирера отрпцает
в мифе антитетизм (противопоставление кажущегося и мнимого, внут-
реннего и внешнего, образа вещи и самой вещи), утверждая, что в мифе
все эти антитезы диалектически погашаются. Что же касается П. Фло-
ренского, то, помимо уже упоминавшегося различия в толковании соот-
ношения языческого, по Лосеву, платонизма и христианства, Лосев оспа-
ривает пренебрежительное отношение П. Флоренского к логико-диалек-
тическим процедурам при исследовании мифа 26.
«Чужие» контексты для лосевской теории мифологии — это этногра-
фическая традиция, в которой миф рассматривается как начальная, наив-
но-варварская стадия культуры (Ф. Мюллер, Э. Тейлор, Ш. Летурно,
В. Богораз, Э. Пекарский и др.), и традиционно богословская традиция,
в которой мифология понимается как первобытная религия истинного
богопозиапия, а сами мифы — как искажение чистой прарслигии, проис-
шедшее после грехопадения человека (Я. Гримм, Хр. Гейне, Фр. Шле-
гель и др.). Ни то, ни другое понимание не принималось Лосевым: миф,
с его точки зрения, не низший этап культурного бытия, но естественная
и необходимая форма сознания на любом этапе культуры, а в чем-то
даже и высшая форма, если человеку удастся достичь уровня абсолют-
ной мифологии; с другой стороны, миф не црть религия, хотя между
этими формами и существуют сложные отношения взаимозависимости.
Книга «Диалектика мифа» в отличие от других лосевских работ была
рассчитана не на профессионально-философски мыслящего читателя, но
на обыденные представления о мифе и религии и на возможное знание
современных споров по этому поводу между этнографической и богослов-
ской ветвями в теории мифологии. Дело в том, что в научной и популяр-
ной литературе двадцатых годов содержались многочисленные отклики
на возникшие в это время в западной науке споры о мифологии. Споры
шли вокруг, в частности, Леви-Брюля, предложившего свою известную
теорию «пралогического» мышления первобытных пародов, т. е. мышле-
ния, «безразличного к противоречиям» в отличие от строго логического
(«концептуального») мышления современных народов, основанного не на
мифах, но на понятиях. Естественно, что эта теория встретила возраже-
ния со стороны богословской традиции в понимании мифов как в ее ка-
26 См. там ж е, с. 692.
142
топической, так а в протестантской ветви (Леруа, Шмидт, Аллье). Уча-
ствовали в дискуссии и этнографы (Малиновский, Боас).
Обсуждали эту проблему и у нас. В основном Леви-Брюля поддер-
живали (А. Богданов, Н. Бухарин, Н. Марр, считавший, что концепция
пралогического мышления удачно иллюстрирует его яфетическую теорию
языка), но были среди марксистов и противники этой концепции (Каут-
ский, Месин). Теория Леви-Брюля, действительно, затрагивала какие-то
существенные моменты в марксистской этнографии, внося некоторые
неудобства в марксистскую идеологию, как опа сложилась к тому вре-
мени. С одной стороны, теория пралогизма соответствовала эволюцион-
ной социально-экономической доктрине — и в этом плане обособление и
сниженная оценка первобытного мышления были притягательными, но с
другой стороны, отрицаемый в этой теории тезис о связи мифологии
и зрелой религии, за что Леви-Брюль подвергся критике со стороны
богословской этнографии, принадлежал к числу фундаментальных тези-
сов и атеистической этнографии, в которой мифология понималась как
«зачаточная ступень религии».
Благодаря этим развернувшимся спорам мифологическая проблема-
тика была в это время «на слуху», и поэтому в лосевской «Диалектике
мифа» обычные для него диалектически-философские рассуждения,
оставлявшие широкого читателя холодным, вдруг стали сопровождаться
чем-то узнаваемым, известным из популярных споров, касающимся само-
го существа идеологических проблем. В «Диалектике мифа» критически
затрагиваются, хотя по большей части без именных ссылок, все дискути-
руемые и противостоящие в популярной науке подходы к мифологии,
в том числе — и атеистической (атеизм толкуется здесь как разновид-
ность религиозного сознания),—естественно, поэтому, что «Диалектика
мифа» вызвала уже известную нам быструю и резкую реакцию.
Лосевская теория мифологии сохранилась в его работах 50—80-х го-
дов, хотя п ушла с авансцены в глубь историко-философских рассуж-
дений. Достаточно указать в этом отношении хотя бы на VI том «Исто-
рии античной эстетики», где обосновывается совмещение диалектики и
мифологии в неоплатонизме с приведением параллельных мест из тех же
Гегеля и Шеллинга и где фактически воспроизводится сама структура
рассуждений о мифе, как она была выработана в 20-е годы. В VIII томе
«Эстетики» Лосев возвращается и к темам христианской догматики в их
отношении к идеям православного энергетизма, хотя эти темы и даются
здесь через призму генезиса христианства. Логико-диалектический кар-
кас теории мифологии с незначительными отклонениями воспроизведен
Лосевым в книге «Проблема символа и реалистическое искусство»
(М., 1976) и специально в связи с языком в книге «Знак, символ,
миф» (М., 1982), причем здесь тоже, как и й «Диалектике мифа», хотя
и в более осторожном виде, содержится попытка описать мифологиче-
скую символику современного мышления.
Описанный выше принцип классификации исторических типоа мифо-
логического сознания трансформировался в 70-х годах в принцип по-
строения исторического знания в целом. Так, Лосев выводит три типа
научно-исторического мышления, когда общественное развитие берется
либо 1) в своей объективной, природной стороне; либо 2) изнутри жизни
личности; либо, наконец, 3) синтетически, когда объективные и субъек-
тивные моменты общественного бытия даются совместно ”. Очевидно,
что это — применение к новым целям основанной на Гегеле схемы
20-х годов о материальном, идеальном и символическом типе данности
в культуре ее символического пласта.
Оказалась адаптированной к новым условиям и основанная на дли-
тельной традиции, в частности — общая с П. Флоренским, оценка эпохи
21 См.: Лосев А. Ф. Античная философия истории. М,, 1977, с. 3—10.
143
Возрождения. В терминах П. Флоренского эта оценка заключена в его
гипотезе о ритмической сменяемости в истории средневековой и возрож-
денческой духовности, когда на смену органичности и объективности
первой приходят раздробленность и субъективность второй28 29. По Ло-
севу, Возрождение вместо цельной личностной интуиции христианства в
его освобожденном от элементов язычества виде «выдвинуло на первый
план отдельные дифференцированные субъективные способности или
всего субъекта, напрягая все это до противоестественных размеров» 2Э.
В рассчитанных на широкого читателя трудах 20-х годов Лосев искус-
ственно воссоздает как бы внутренний монолог различных типов мифо-
логического сознания, в том числе и возрожденческого, интонируя его
с позиций средневекового православия30. В восьмидесятых годах
в «Эстетике Возрождения» Лосев ищет иные стилистические приемы
для выражения сущности возрожденчества, которые были бы формаль-
но . и терминологически адаптированы ко времени, но даже и в этом
почти нейтральном по сравнению с 20-ми годами варианте идея о траги-
ческой обреченности не опирающегося на христианский онтологизм воз-
рожденческого индивидуализма, а с ним вместе и всех порожденных им
мифов (например, мифа об абсолютной и благостной силе науки), была
довольно болезненно воспринята академическими кругами.
Вопрос о тех изменениях, которые претерпели лосевские тексты после
того, как они пересекли границы серебряного века культуры, сложен и
многоаспектен. После ареста и лагеря он встал в полный рост. Об эми-
грации речи для Лосева быть не могло, о какой бы то ни было ломке
позиции или о прекращении работы — тоже. Ситуация должна была
решиться изнутри самой лосевской философии. Лосев прибегает к новым
для себя выразительным формам в полном соответствии со своей же тео-
рией иерархийности процесса выражения, согласно которой сущность
может получать неполное или ущербное выражение, но тем не менее она,
если эти формы выражения имеют реальную питательную почву, будет
в них энергийно проявляться. В качестве одной из таких форм Лосев
использует, в частности, и символико-выразительные потенции материа-
листической философии. Это был для него естественный шаг: материа-
лизм, по Лосеву, согласно его взглядам раннего периода, это одна из
наиболее устойчивых и жизнеспособных мировых мифологий, обладаю-
щих не только непосредственной, но и диалектически разработанной вы-
разительной силой. Еще в «Диалектике мифа» происходившая в 20-е годы
известная борьба материалистов-«механистов» и материалистов-диалек-
тиков со всей серьезностью, как подчеркивал сам Лосев, ассоциировалась
им с борьбой католической (механицизм) мифологии с мифологией пра-
вославной (диалектика) 31. И в этом плане, коль скоро возможность вне-
мифологического — прямого — выражения не признавалась Лосевым вооб-
ще, причем не считалось даже нужным искать такого выражения, то
язык объединенной с диалектикой материалистической мифологии был
Лосеву исходно ближе, чем, скажем, язык идеалистической мифологии,
объединенной с позитивизмом. Исходя из некоторых косвенных дан-
ных 32, можно предположить, что Лосев воспринял диалектический ва-
риант материализма из впервые вышедшей в СССР в 1925 году на рус-
ском языке «Диалектики природы» Ф. Энгельса. И совсем иначе звучат
в таком контексте лосевские слова о том, что начиная с 30-х годов он
легко и свободно стал применять марксистские методы, хотя, конечно,
в его собственном понимании.
28 См.: Флоренский П. А. Автореферат.-«Вопросы философии», 1988, № 12,
с. 114.
29 Л о с е в А. Ф. Диалектика мифа, с. 140,
30 См. там ж е, с. 19-20.
31 См. там ж е, с. 157.
32 См. «В поисках смысла». Беседа В. Ерофеева с А. ф. Лосевым, с. 211.
Ж
Здесь нельзя не затронуть вопрос о лосевской оценке событий
20-х годов, хотя материала для восстановления этой оценки почти нет,
за исключением нескольких разрозненных высказываний (имеется в виду
непосредственная, прямая оценка, зафиксированная в текстах). Лосев
был готов увидеть в русской революции определенный исторический
смысл, но реалии 20-х годов, нарастающий догматизм, сопровождающий-
ся разгулом надзирающих властей, вызывал у него непримиримую оппо-
зицию. По некоторым намекам из «Диалектики мифа», Лосев резко
критически отнесся и к легализованному властью совещанию архиепис-
копов, на котором митрополит Сергий (кстати, один из главных против-
ников имяславия) стал местоблюстителем пустующего патриаршего
престола, и к его напечатанной в официальной прессе «Декларации».
Не в одних только академических или религиозных целях разрабатывает
Лосев новое понимание Платона: в его толкованиях социальных взгля-
дов Платона многое было рассчитано на современность, на знание дейст-
вительности 20-х годов (полное поглощение личного общим, отвлеченная
диктатура общей формальной идеи над живой личностью, наличие обще-
ственного класса — носителя этой идеи, разделение общества па филосо-
фов-монахов, стражей и рабоче-крестьянское население, диалектическая
необходимость полиции наряду с монахами идеи, запрет говорить
о «богах» как об изменяющихся субстанциях и об их взаимной борьбе,
миф о всемогуществе науки и т. д. и т. д.) 33. Все эти качества плато-
новской социологии связываются Лосевым с ее языческой природой,
а отсюда предполагается вывод, что там, где появляются отзвуки плато-
нической мифологии, там возможны и даже неизбежны рецидивы поли-
тического язычества (будь то средние века с их инквизицией или двад-
цатые годы).
Что касается лосевского объяснения событий, то он видит причину
происходящего в конце двадцатых годов в хаотичном смешении в единое
целое различных, в здоровом состоянии несовместимых мифологий: като-
личества, деградировавшего до казуистики, инквизиции и истерии; пра-
вославия, деградировавшего до анархизма и бандитизма; соединившего
их возрожденческого протестантизма с его самолюбующимся индивидом,
уверенном в своем праве на экспериментальный перебор различных со-
циально-политических рецептов 34. Естественно, что выход здесь мыслит-
ся один: выправление мифологического пласта культуры, его оцельнение.
Вспомним, что аналогично расценивал свою «жизненную задачу»
и П. Флоренский, видевший ее в «проложении путей к будущему цель-
ному мировоззрению» 3S. Однако лосевские усилия по адаптации его
взглядов и общемировоззренческой позиции к духовной ситуации второй
половины века, питающиеся его стремлением к преодолению мифологи-
ческого хаоса, отличаются по формам от деятельности П. Флоренского.
Оценивая П. Флоренского в последний год своей жизни, Лосев назвал
его фигурой «переходной» между культурой нового времени и зарож-
дающимся новым мировоззрением. Сам же Лосев находился уже в не-
сколько иной ситуации: если Флоренский писал о себе, что он был взра-
щен и рос как человек новоевропейской культуры, а потому «ощутил
себя пределом и концом этого времени, его «последним» человеком и по-
тому — «первым» наступающего будущего» 36, то Лосев, представитель
последнего поколения «серебряного века», уже рос в предчувствии нового
мышления, и потому его целью было не просто формулировать это пред-
чувствие, но прямо работать на него, соединяя несоединимое ранее,
выпрямляя запутанные культурные лабиринты, осознавая историческое
33 См.: Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии, с. 759-844.
34 См. там ж е, с. 874-875.
33 Флоренский П. А. Автореферат, с. 114.
36 Ф л о р е н с к и й П. А. Воспоминания, с. 147.
6 Вопросы философии, .Xi 7
145
й‘рёдчуЧст)айё далёкого будущего й Постепенно проступающем лине Дейст-
вйтедьаостй.
Эта пЬзиция — вне непосредственного бытия, но при страстной заин-
тересованности в творимом будущем — требовала от Лосева совершенно
особых стилистических Приемов научного творчества. Вобравшие в себя
разпыё мйфоДогичёсние стили, тексты Лосева (особенно последних перио-
дов) обгЛчПо стройтся йа таком авторском образе, который одновременно
как бы максимально, почти интимно откровенен, но вместе с том столь
Жё отчетливо для читателя отстранен, причем авторский образ разных
речевых и смысловых фрагментов текста часто сменяется один на дру-
гой, то — Подготовлено, то — неожиданно резко. Лосев чередует перио-
ды, поданные с разных мифологических позиций, входящих в хаос совре-
менного сознания, стремится заставить эти позиции давать отсвет Друг
на друга, чтобы читатель увидел их совместимость или противоречивость.
Читатель может при этом даже испытать некоторый шок, если контраст
слишком разителен ”, или по неискушенности принять эти сопоставляе-
мые манеры за Прямое авторское слово (как и случилось с фрагментами
«Диалектики мифа»), но при продолжительном чтении обманчивые Пер-
вичные вПейатлепия сменяются па обратный эффект: читатель как бы
выходит за Пределы своего обычного языкового мышления, теряет ощу-
щение безусловности какой-либо одпой речевой манеры и тем самым
впускает в себя такие информацПонно-смысловые потоки, которые вряд
ли проникли бы в него при нерастревоженном языковом, а знаЧйт,
и мифологическом, сознании.
Непосредственно связана с этим и появившаяся еще в 20-е годы осо-
бая философская ирония Лосева, это трудно уловимое при обычном чте-
нии качество философских текстов. Лосев постоянно беспокоился об
успешности своих языковых экспериментов. Характерно, что в одном из
последних свойх текстов о Вл. Соловьеве Лосев обнажает этот необычай-
но сложный для философских текстов прием отрешающей иронии, отме-
чая, что нередко соловьевские тексты, касающиеся даже самых важных
для этого философа вопросов, тем не менее представляют собой «сплош-
ную иронию» и как бы «насмешку над самим собой». «На самом деле
это не ирония,— продолжает Лосев ц далее высказывает положение,
вероятно, характерное для его собственного языкового мышления,—
а просто свободное и беззаботное самочувствие на основе достигнутой
и непоколебимой истины» 37 38.
Эта лосевская установка йа отсутствие абсолютных философских
языков, на возможность их свободного и совместного использования
отнюдь не ведет к какому бы то ни было релятивизму,— это немыслимо
для имяславца. Максимальная свобода и текучесть выразительных форм
лосевского языка основывается им па использовании разных иерархий-
ных форм энергетического Проявления сущности. Между означаемым и
означающим в языке лежит, по Лосеву, многослойное пространство, на-
полненное понятийными, символическими, образными и мифологически-
ми зеркалами, создающими сложные смысловые эффекты при прохожде-
нии через них человеческого слова. Начиная с «Философии имени»,
37 См., напр., сочленение концовки абзаца, поданного с позиции ориентирован-
ной на материализм новоевропейской мифологии, с началом следующего абзаца,
где идет продолжение непосредственно категориальной, дистинктивно-теоретической
мысли: «...разве это пе затаенная мечта нашей культуры, разве мы .можем умереть,
мы, новая Европа, не положивши свои кости ради торжества материализма?... и лег-
ко вам, идеалистам, не пострадавшим за материю, «критиковать материализм»!
Нет, вы пойдите-ка пострадайте вместе с нами, а потом мы посмотрим, повернется
ли язык у вас критиковать пас и нашу материю. (Абзац,- Л. Г.) д) Итак, мифоло-
гия есть первая и основная, первая, если не по простоте, то по сложности, наука
о бытии, вскрывающая в понятиях бытие с его наиболее интимной и живой сто-
ооны. Миф есть вещная определенность предмета...» (Лосев А. Ф. Философия
имени, с. 17).
38 Лосев А. Ф. Вл. Соловьев. М., 1983, с. 28.
146
Лосев постоянно, вновь й йййвь. Ябзйращайтся к языковой проблематике,
как в ее Категориально-диалектической стороне, так й в ее Непосредст-
венно речевой данности. В частности, отнюдь не только по академиче-
ским сообраягениям им написана в 60—80-х годах целая серия статей
по теории стиля, в которых устанавливаются различные формы соответ-
ствия между Языком и символико-мифологическим составом мышления.
Языковая теория Лосева противопоставлялась им как различным фор-
мам наивного языкового сознания, так и, с другой стороны, речевому
релятивизму. Эта тема, нередко отноеймая у нас либо к сугубому профес-
сионализму филологов, либо к периферии философии (причем во многом
именно из-за боязни впасть в релятивизм), уже в 20-е годы и, конечно,
в связи с имяславием квалифицировалась Лосевым следующим образом:
«...философия имейи есть просто философия, та единственно возможная
и нужная Теоретическая философия, которая только и заслуживает на-
звания философии» 39 40. В этой целенаправленной гиперболе заключен
тот смысл, что именно в языке проявляются все основные формы ЗНер-
гийного выражения сущности, т. е. именно здесь мы обладаем устойчи-
выми мостками к воссоединению с нервосуЩим, с истиной — если хоти-
те. «Субъект чистого ощущения есть абсолютно бессознательный субъ-
ект... Субъект подлинно чистой мысли пе может иметь фйзйческого
тела», поэтому человеческое слово не есть сплошь субъёктнвпо-смЫсЛо-
вая данность, а с другой стороны, оно не есть также и слово чистой,
внесубъективной, «объективной» мысЛй. Слово, по ЛОсеВу, Всегда «Пере-
сыпано блестками ноэзиса и размыто чувственным меОйоМ» “.
Итак, слово — одновременно мост й преграда к постйженйю сущно-
сти. Но это не значит у Лосева, что человеческое мыЩЛёнйе всегда и
обязательно словесно, что оно ограничено й свойх возможностях мате-
риальной стороной языка. Человек может, По Лосеву, ВремеНаМп дохо-
дить до «чистого ноэзиса И даже до гйпер-НОэтическОй мысли»41
и вступать тем самым в более теснЫй кОНТакт с Эйергйёй сущности
(как, например, в момёнт непосредственного видения Света Фаворско-
го) , однако такие экстатические моменты, продолжая так или иначе ре-
гулироваться телом, райо или поздно возвращаются к «заполненному
мышлению». Как видим, и здесь у Лосёйа действует доктрина энерге-
тизма.
Можно было бы продлить ряд такого рода акЦйдёнтальнЫх следствий
из применения идей энергетизма к фйлоСОфии Языка, Но Нам Здё'сь важ-
нее другое — определение адреса лосевской Концепции в современных
науках о языке. Если пользоваться специальными терминами, то лосев-
ская философия языка обращена прежде всего к семантике и когНитоло-
гии, т. е. к взаимоотношению между словом и миром и к учению о мыш-
лении, поставленному в связь с философией язы^а. Эта сторона лосев-
ской философии языка 20-х годов резко выделяет ее из других лингви-
стических направлений того времени, в которых язык еще брался
по преимуществу в традициях кантовского дуализма и потому рассмат-
ривался либо как внешний технический момепт по отношению к смыслу
(отсюда в целом критическое отношение Лосева в этот период к рус-
скому формализму, хотя впоследствии он признал проделанную ими
работу «полезной»42), либо, наоборот, языковая проблематика тяготела
к выявлению прежде всего субъективных моментов речевых выражений
с разной степенью обобщенности этой субъективности вплоть до классо-
вой. Несмотря на формальную близость к мифологическому подходу
самого Лосева, эти последние направления оспаривались им как пози-
тивистские на том основании, что в них не находил отчетливого решения
39 Лосев А. Ф. Философия имени, с. 181.
40 Т а м ж е, с. 184.
41 Т а м ж е.
42 «В поисках смысла». Беседа В. Ерофеева с А. Ф. Лосевым, с. 218.
М7
6*
центральный для имяславия вопрос о доказательствах самой возможности
выражения на языке сущностных моментов бытия и что поэтому за точ-
ку отсчета в них неизбежно брался все тот же разросшийся до противо-
естественных размеров возрожденческий субъект, пусть и в своих типо-
логически обобщенных формах. Когда впоследствии — во многом, видимо,
в связи с возникшими перед Лосевым трудностями адаптации к речевой
практике общества — сам Лосев начинает перестраивать свои лингвофи-
лософские исследования ₽ том направлении, которое мы сегодня назвали
бы «прагматическим» («конкретные грамматические категории суть кате-
гории понимания, а не мышления»13), это последнее обстоятельство
дало Лосеву очевидные преимущества. За счет имевшегося у него изна-
чально имяславского по своему происхождению решения всех возникаю-
щих перед прагматическими направлениями частных проблем, связанных
с опасностью релятивизма, Лосев на несколько десятилетий опередил по-
ворот лингвистики в сторону коммуникативно-прагматических аспектов
языка.
По своей масштабности, а в чем-то и по смысловой направленности,
хотя параллелей здесь будет все же меньше, чем расхождений, лингво-
философская концепция Лосева может быть сопоставлена лишь с тео-
рией языка у М. М. Бахтина. Сопоставление было бы тем более интерес-
ным, что оно неизбежно вышло бы на проблемы языкового релятивизма.
Несмотря на глубокий стилистический перепад, вызванный историче-
скими обстоятельствами, А. Ф. Лосев в отличие от многих представите-
лей русской культуры, начавших свою деятельность в начале века, не
испытал на своем пути какого-либо серьезного внутреннего — духов-
ного или интеллектуального — кризиса. Эта бескризисность обеспечива-
лась тем, что сам Лосев называл своим «объективизмом» и что обычно
в истории обозначалось иначе. Восприятие всеединства, первосущности
или — в другой терминологии — абсолютной истины сопровождается
для этой духовной установки такой уверенностью и неопровержимостью,
«что в этом смысле даже человеческий субъект гораздо менее очевиден и
достоверен... Я еще не знаю,— писал Лосев,— существую ли я сам; но я
уже знаю, что существует абсолютная истина» 43 44 45. Мысль, движущаяся
по этому руслу, может разочароваться лишь в самой себе, но не в пред-
мете мышления. Мир еще не совершился, но это лишь обязывает нас
«всем своим существом содействовать его свершению... готовить... себя
самих и окружающий мир подвигом нашей воли» 1S.
К Лосеву рано относиться как к истории.
43 Л о с е в А. Ф. Знак, символ, миф, с. 356.
44 Лосев А. Ф. Вл. Соловьев, с. 77.
45 Т а м ж е, с. 199—200.
Три письма А. Ф. Лосева
В «Вопросах философии» печатаются три письма Алексея Федоровича
Лосева (1893-1988) к его супруге Валентине Михайловне (1898-1954), посланные
из лагеря на строительстве Беломоро-Балтийского канала в лагерь на Алтае. Это
лишь частица топ пачки ппсем (их более 60), которая чудом сохранилась в ту
самую ночь с 11 на 12 августа 1941 г., когда фугасной бомбой был уничтожен дом,
где с 1917 г. жил Алексей Федорович. Это произошло на Воздвиженке, 13 (нынеш-
ний Калининский пр.),- дом Арманд, вблизи храма Воздвиженья Креста Господня
(давно снесен), где Алексей Федорович, бывало, управлял левым хором или звонил
в колокола (за что и называли его Алексей Звонарь), уже будучи профессором и
автором солидных трудов. О конце целого периода своего бытия и начале нового
(с 1941 и по 1988 г. он жил в старом доме на Арбате, что напротив театра Вах-
тангова) Лосев узнал на следующий день. На дачу в Кратово приехала с печаль-
ным известием С. А. Анциферова, жена Н. И. Анциферова,- оба ближайшие друзья
семьи Лосевых *. Так погибал в третий раз богатейший архив Алексея Федоровича,
переживший уничтожение еще и раньше, в 1930 г., при аресте Алексея Федоро-
вича и Валентины Михайловны. Первый же раз пришелся на революцию и граж-
данскую войну на юге России, на Дону, откуда был родом Алексей Федорович.
Вот почему Алексей Федорович никогда не интересовался архивными наход-
ками, связанными с его биографией. Когда жизнь человека разбита, то о каких ее
осколках может идти речь? Не любил Алексей Федорович и вспоминать свое прош-
лое. Оно было слишком дорого, интимно, чтобы рассказывать о нем другим (и я
не уверена, что печатание писем ему понравится). Оно таило в себе такие тя-
гостные события, заглядывать в которые еще раз было невмоготу, как и в пещеру
Трофония (см. письмо от 11/III-1932 г.). Поэтому, когда после кончины Вален-
тины Михайловны я нашла в ее бумагах связку писем и взволнованно поделилась
с ним своей находкой, было решено - положить их на место и прошлого не тре-
вожить. Но времена изменились, и ряд писем теперь готовится к печати в разных
изданиях.
Перед нами не только документы драматических событий двух человеческих
жизней, спаянных воедино, но и образец эпистолярного жанра, в наше время поч-
ти забытого, ибо мы ие любим писать письма, разучились их писать, разучились
размышлять в них и разучились их хранить (это ли не свидетельство эпохи, ког-
да собственные мысли опасно было и предавать бумаге, и тем более хранить ее).
Письма А. Ф. Лосева — диалог с близким человеком, единомышленником, по-
нимающим с полуслова. Оба живут одной жизнью, одной болью. Оба — ученые,
для обоих философия, музыка, математика, астрономия, миф, число — печто еди-
ное, целостное незабвенное (не забудем, что Валентина Михайловна сама мате-
матик, астроном, ученица В. П. Фесенкова и Н. Д. Моисеева). •-
Алексей Федорович и Валентина Михайловна не расставались с 1922 щ когда
их в Сергиевом Посаде повенчал о. П. Флоренский. Свою разлуку они понимали
как испытание, через которое надо пройти, так как их жизнь вдвоем была слиш-
ком совершенна в своей духовности.
1 Записки Н. П. Анциферова сейчас напечатаны в «Звезде» (там есть упоми-
нание о Лосевых). См. «Звезда», 1988, №4. Намечено переиздание ею книг «Душа
Петербурга» и «Петербург Достоевского».
14Я
Причиной разлуки послужил арест Алексея Федоровича 18 апреля и Валенти-
ны Михайловны - 5 июня (в годовщину венчания) 1930 г. Предлогом же для аре-
ста послужило печатание Алексеем Федоровичем «Диалектики мифа» со вставками
выброшенных цензурой мест. К этому году Лосев был уже очень известным авто-
ром. напечатавшим восемь томов по античной философии и культуре (см. статью
Л. Гэготишвили), теории слова, музыки, художественной формы, пронизанные па-
фосом диалектического исследования «Очерки античного символизма и мифологии»
(1930) и, наконец, «Диалектика мифа» (1930) были последними, самыми острыми
и свободно написанными книгами.
А. Ф. Лосев в 20-е годы работал в полном одиночестве. Его духовные учителя,
философы, с которыми он общался в Религиозно-Философском обществе имени
Владимира Соловьева и в Вольной Академии Духовной Культуры, были высланы
за пределы России в 1922 г. С тоской он писал в 1930 г., что предстоит сделать
массу отдельных исследований - философских, филологических, исторических,-
«а я одинок и не имею (и даже лишен возможности иметь) учеников и даже
просто сотрудников» («Очерки античного символизма и мифологии», с. 4). Ему
было больно, что его методология «могла бы быть нашей чисто русской заслугой»,
так как на Западе она только зарождается. Немцы очень скоро станут работать
в предлагаемом им направлении и «русские люди будут читать немцев, не пони-
мая и пе зная, что это было у нас гораздо раньше и притом гораздо значительнее
и богаче» (там же). «Разные условия» спокон веков мешают нам быть самими
собой» (там же), печально резюмирует Лосев.
А «условия» к этому времени были приблизительно такие. Шла борьба со ста-
рой наукой, а, значит, с Академией наук, которую решено было реорганизовать.
Новый устав АН вырабатывала комиссия, назначенная Коммунистической Акаде-
мией. Поскольку же науки без научных кадров, то их надо было «орабочить»,
но так как на 100% это сделать было нельзя, предлагалось принимать в аспирантуру
70% рабочих и 95% членов ВКП(б). Шла установка на «исчезновение грани между
умственным и физическим трудом», «между учеными и неучеными», на «снятие
религиозных пут», которые «сковывают европейскую науку» («Вестник Коммуни-
стической Академии», кн. 37-38. М., 1930, с. 16, 18, 19). Большие надежды возла-
гались на разложение буржуазного общества, па «завершение культурной рево-
люции» (там же, с. 19), на XVI партсъезд, который должен был принять ответст-
венные решения по «вопросам революционной борьбы и социалистического строи-
тельства» (там же, с. 14), на деятельность Сталина, «лучшего знатока Ленина»,
«самого последовательного ученика и проводника его идей» (там же, с. 135).
И в это время Лосев, занимавшийся не политикой, а своими философскими
трудами, поднял свой голос. Условия, в которых Алексей Федорович работал, ока-
зались столь жестокими (книги нещадно сокращали, цензурировали, калечили, де-
лали нарочито непонятными), что оп, сознавая свой рост как философа, задыхался
от невозможности выразить себя и высказаться. Здесь отступали вспять соображе-
ния об опасности. А опасность была рядом. А. Ф. Лосев был приговорен к 10 го-
дам лагерей, В. М. Лосева - к 5 годам.	*
Все начиналось с Лубянки, с Внутренней тюрьмы, где Алексей Федорович еще
умудрился читать заключенным лекции по истории философии, эстетике, логике
и диалектике. Затем пересыльная тюрьма - Бутырская, о которой многие в лагере
вспомпнайй со вздохом - там было тепло и кормили лучше. После приговора -
этап па Свирстрой, в одну из зон Белбалтлага. К счастью, его не отправили
в Кемь, а посылали йз Свири на лесоразработки за 40 км.
Затем, после тяжелого заболевания, отозвали в поселок Свирстроя под назва-
нием Важины, где Алексей Федорович работал сторожем на лесной бирже. Жили
там в промерзших мокрых палатках; тесные нары в несколько рядов служили и
постелью, и столом. Плохо было с теплой одеждой - часть выдало начальство,
частью помогли заключенные, простой люд, многим из которых Алексей Федорович
помогал осваивать русскую грамоту и арифметику. Уже впоследствии Лосева пере-
вели в канцелярию проектного отдела. Но и здесь беда - стал лишаться зрения,
видел одним глазом. Хлопотал о соединении с женой. Политический Красный Крест
возглавляла замечательная женщина Е. К. Пешкова, жена А. М. Горького, который
160
не снискал себе славы злыми и грубыми «обличениями» уже арестованного про-
фессора (в «Известиях» и в «Правде» статья «О борьбе с природой»),
В. М. Лосеву после долгих хлопот перевели из Воровлянки (на Алтае) в Пре-
делы Белбалтлага, хотя супруги были все еще разлучены огромными лагерными
пространствами. Наконец Алексей Федорович и Валентина Михайловна объедини-
лись на Медвежьей Горе, в так называемом Арнольдовом поселке, где имели право
жить на квартире. Осенью 1933 г, освободили досрочно Валентину Михайловну,
а затем, тоже досрочно, Алексея Федоровича, причем за ударный труд они по-
лучили право жить в Москве, вернуться в свой дом на Воздвиженке, хотя их
комнаты были заняты сотрудником ОГПУ, а библиотека выброшена из квар-
тиры.
С резолюцией «Привлекался органами ОГПУ, но судимости не имею» профессор
Лосев и его жена В. М. Лосева начали новую жпзнь.
Однако жить й заниматься наукой было не так-то просто. Всюду А. Ф. Лосева
сопровождало эхо проклятий Л. М. Кагановича на XVI съезде ВКП(б) или «фи-
лософских» инвектив X. Гарбера в Комакадемии. И если еЩе в 1929 г. Мосгублит
запретил безобидную брошюру профессора Московской Консерватории «Принципы
построения курса Истории эстетических учений» из-за «несовместимости с марк-
систским мировоззрением», то после 1930 г. Лосев работает только для будущего,
так как его первая печатная работа появится через 23 года, а именно в 1953 г.
Хотя Алексею Федоровичу было разрешено печатать труды по эстетике и ан-
тичной мифологии, но помимо объективных Обстоятельств военного времени все
40-е годы шло преследование ученого. Его изгнали в 1944 г. из МГУ (он работал
там с 1942 г., так как началось преподавание логики) за «Идеализм» и «пропаган-
ду» Гегеля. Запрещен был к печати замечательный труд (более 60 печ. л.) «Античная
мифология. Собрание текстов, статьи и комментарии», уже подготовленный к сдаче
в набор и размеченный техредом. В запретительном заключении признано, что сделать
оценку переводов Лосева «не представляется возможным», но зато в предисловии
были найдейы «объективистский буржуазный йоДход» и «надклассовое, надпартийное
Творчество античных мыслителей», а, значит, ценнейший труд (до сих пор не напе-
чатанный!) был объявлен «зредпым».
Труд, положивший начало будущему корпусу «Истории античной эстетики»,
тоже не был напечатан, хотя и готов к сдаче, так как испуганный ответственный
редактор отказался от него. «Эстетическая терминология ранней греческой литера-
туры» увидела свет в 1954 г., поскольку еще в 1948 г. кафедра классической фи-
лологии МГПИ имени Лепина (туда перевели «в ссылку» Алексея Федоровича из
МГУ в 1944 г.) принимала усиленные меры против этой работы, хотя положитель-
ных отзывов было четыре (ироф. А. И. Белецкого, проф. В. Ф. Асмуса, к. ф, н. из
АОН И. А. Ильипа, М. Ф. Овсянникова) и только один отрицательный. Кафедра
даже (цитирую по выписке из протокола заседания кафедры № 8 от 14/ХП-1948 г.)
готова была «помочь проф. Лосеву перестроиться», так д:ак ему не всегда удается
избавиться от формализма и идеалистических концепций, и в «процессе перестрой-
ки у него появляются ошибки».
Да что там долго перечислять все чинимые А. Ф. Лосеву препятствия и из-
девательства, если всем известны были слова декана филологического факультета:
«Кто возьмет на себя смелость при создавшихся обстоятельствах дать положитель-
ный отзыв о Лосеве?»
Нужна была смерть Сталина и решительный поворот в отношении к культу
личности, чтобы А. Ф. Лосев стал не только регулярно печататься с 1953 г., но бук-
вально завалил издательства своими работами, число которых «теперь уже пере-
ходит за пятьсот.
А. Ф. Лосев больше всего ценил, как это Можно увидеть из печатающихся
писем, светоносный ум и способность мыслить (даже в час смерти). Он постоянно
искал смысл в бессмыслице жизни; обладая не только «тайным мужеством», но от-
крыто поднимая свой голос за право творить вместе с людьми, с народом, созда-
вать жизнь для себя и для других. Он не отказывался от страдания, нет. Но оно
должно было вести к подъему, к обновлению так, чтобы «расцветала душа».
161
Он сознавал себя писателем, «ведущим за собой общество», «гражданином»,
«ученым», «педагогом», вырабатывал в себе «мудрое обладание жизнью», то «внут-
реннее равновесие», когда дороги и малые радости (вроде блинов) как символ мир-
ного устроения и ласки жизни.
Его охватывала ненависть к «хлестаковщине» и «мещанству», «мареву мертвых
душ», болоту, трясине, хаосу, успокоительному «авось», ободряющему «ура», всем
этим «потугам бездарности стать гением» (проницательный читатель может уви-
деть здесь обобщение целых эпох в истории нашей страны). Однако и здесь
А. Ф. Лосев остается философом ума. Он понимает, что «темные стороны совре-
менного строительства не затемнят зрения до полной темноты». Позтому-то он и
в заключении, даже в самые трудные моменты одиночества и слез отвергает «вме-
шательство внешних сил, стремившихся обмануть, запутать, утопить». Философ
чувствует себя «на манер беременной женщины», его охватывают мысли и чувст-
ва, «жаждущие родиться и стать живыми организмами» (вспомним платоновский
«Пир», рассуждения о вынашивании идеи, а также майевтику, «повивальное искус-
ство» Сократа). Страшно, если дитя не родится, что философ не сможет написать
своих книг, так как погубил зрение, а если напишет, то не сможет их издать по
слепой злобе людей. Его охватывает жажда жизни и ужас от, может быть, близ-
кого расставания с ее смыслом, с нею самой, с беспокойным умом, трепетным
сердцем. Но здесь же приходит и утешение.
Если Боэция (о нем в VIII т. ИАЭ - блестящее исследование), ввергнутого в
темницу, утешала явившаяся ему величественная дама Философия, то А. Ф. Ло-
сева утешала и спасала в тюрьме и лагере в минуты отчаяния не менее вели-
чественная и спасительная диалектика, та самая из труднейшего и любимейшего
Алексеем Федоровичем платоновского «Парменида» — диалектика одного и иного.
Вслушайтесь: «Если есть что-нибудь одно, то все иное (слышишь? именно всё
иное) тоже есть (или возможно)». Так нисходит спокойствие и «равный помысел
ко всему».
А. Ф. Лосев никогда не печатался в «Вопросах философии» и этот журнал
никогда ничего не печатал о нем, «яко же и не быти» ему. Что же дало возмож-
ность для этого печатания? Смерть философа? Или, может быть, новые условия,
которые, наконец, не будут мешать нам быть самими собой «и разрабатывать свои
же собственные, своим жизненным опытом выношенные, идеи» («Очерки античного
символизма и мифологии», с. 4).
А. А. ТАХО-ГОДИ
ПИСЬМА .
А. Ф. ЛОСЕВ
Важины, 23 февр. 1932. № 7.
Хотя писал тебе всего третьего дня, но сегодня тоже необходимо писать. Во-
первых, сегодня — день твоего Ангела. Поздравляю и молюсь. Во-вторых, вчера
получил от тебя открытку от 25 янв. и шесть страниц письма 14 от 31 дек.
Из полученных писем узнал, что ты наконец получила хоть пбрвых три моих
письма. Я же послал тебе кроме этих трех еще три последние, впрочем, только
третьего дня. /.../ По поводу твоего описания жизни в Сиблаге и я и старики
проявляем довольно глубокий скептицизм. /.../ Пока не увижу тебя целой и хотя
бы относительно здоровой - ничему не верю. Письмо твое содержит много драго-
ценных для меня фактов и новостей. Перечислю по порядку. Твоя работа в Гор-
ной Академии - отрадна для меня и утешает меня. Ты же знаешь, как для меня
всегда был нриятен и дорог твой маленький усаех в науке или педагогике. Да и
152
подзубрить науку самой было бы полезно,- в особенности такую, как интеграль-
ное исчисление, в которой (я ведь туда же: куда конь с копытом, туда и рак
с клешней) масса искусственных приемов и мало внутренней диалектики. У меня
есть своя собственная классификация материала, относящегося к интегр. исчисл.,
продуманная как цельная система (вопреки обычной разбросанности в руководст-
вах) и, думаю, полезная чисто педагогически, для запоминания. То обстоятельство,
что ты арестована как преподавательница вуза,- еще более удручает, так как пе-
ред тобою открывались некоторые ценные общественно-научные возможности. /.../
Твое сообщение о том, что ты была старостихой в камере, вызывает во мне
веселье и какие-то хорошие чувства. Что-то в этом мне нравится. Меня тоже ула-
мывали много раз, но я всегда имел мужество сопротивляться. От чего пе мог от-
бояриться, это - чтение лекций. Во Внутренней тюрьме за 17 месяцев я прочитал
несколько дельных курсов по истории философии, по эстетике, логике и диалекти-
ке. В общей сложности - несколько десятков лекций. Имел огромный успех и даже
часто читал с увлечением, хотя сдвинуться с места и начинать было труднее все-
го. До того ли? /.../
В моем мировоззрении синтезируется античный космос с его конечным про-
странством и — Эйнштейн, схоластика и неокантианство, монастырь и брак, утон-
чение западного субъективизма с его математической и музыкальной стихией и —
восточный паламитский онтологизм и т. д., и т. д. Эта широта мыслителя дает
нам возможность и в теперешней жизни находить то положительное, что можно
отвергать только в слепой и глухой ненависти и что, однако, приходится призна-
вать философу как благо или путь к благу. Мы - выше отдельных типов культуры
и внутренне не связываем себя ни с одним из них, ибо разве есть что-нибудь
на земле такое, что могло бы удовлетворить философа целиком? Но зато ни от
одного типа культуры мы и не отказываемся целиком; и если язычество и идоло-
поклонство Плотица не мешает нам учиться у него, то и темные стороны совре-
менного строительства не должны затемнять нашего зрения до полной темноты.
Есть, наир., тут люди, и очень солидные, которые саркастически высмеивают меня
за то, что я принял предложение быть преподавателем арифметики в здешнем
ликбезе; и, замечая явные успехи моего преподавания, начинают говорить о несов-
местимости ликбеза с моим мировоззрением. Я не знаю, о каком моем мировоз-
зрении они говорят, но я знаю, что это - действительно мракобесы и безнадежно
мрачно-озлобленные на всю жизнь люди. С этим мертвым отношением к жизни
мы никогда не были с тобой согласны, и так могут только бараны упираться лбом
в новые ворота. Мы с тобой имеем совершенно иное философско-историческое
чутье. /.../
25 февраля
Заниматься мне очень трудно; обстановка совсем не подходящая. Темно, сыро,
сплошные нары, которые являются сразу и кроватью, и столовой, и письменным
столом. Только урывками заглядываю в книгу, так как не могу, не могу жить без
мысли и без науки. Борьбой за физическое существование, Невозможностью рабо-
тать научно и литературно и этим страшнейшим ударом, извещением о гибели
нашей верхушки [библиотека в комнате на антресолях,-А. Т.—Г.} и вызвано
письмо № 6, за которое прошу у тебя прощения. Это - исповедь страждущей
души философа, вызванная доверием дружбы, и дикому я так не исповедовался,
да едва ли буду исповедоваться. Это только для тебя, «pour vous seule», ибо толь-
ко ты поймешь.- Затруднять Соколовых просьбой о книгах не решаюсь, так как
у них и так много забот о пас и трат. А прошу оставшихся знакомых, но - пока
почти безуспешно. Мне будет приятно, если ты не забудешь математику и астро-
номию и будешь находить время для повторения более трудных отделов из этих
наук и для изучения новых. /.../ Сделай для меня подарок - изучи какой-нибудь
отдел математики и астрономии (преимущественно из анализа и неб. механики)
по общим и специальным руководствам и, когда сойдемся, будь в состоянии сказать
мне: «экзаменуй хоть сейчас!». Тут легко зубрится всякая наука. Во всяком случае,
анализ в объеме Гурса (трех томов) изволь знать назубок. И сначала я тебе сдам
экзамен по дифференциальному и интегральному исчислению, а уже затем стану
я экзаменовать тебя. Тогда берегись! /„/
s
153
Забыл у тебя спросить, получила ли ты от меня статью Горького с цитатами
из моих сочинений и с руганью против меня. Если получила, то напиши свое
мнение,— Вчера получил сообщение от стариков, что дом окружен загородкой вви-
ду перестройки и что весь дом будут, вероятно, выселять. Знаешь, мне от этого
легче стало. Если погибла наша верхушка, то уже ничего не жаль. Пустили бы
по ветру и нас, и нашу обитель.- Вчера ночью была новая врачебная комиссия
с подозрительно-усиленным составом, специально для пересмотра Ш категории.
Я опять оставлен в III кат. и опять признан полным инвалидом. Одни говорят,
что это — перед отправкой; другие — что перед отправкой, но только - не на сво-
боду, а в другие командировки. Никто ничего толком не знает.
Сегодня впал в лирическое и музыкальное настроение, и в течение целых че-
тырех часов (первая половина моего рабочего дня) вспоминал и напевал, путешест-
вуя вокруг своих сараев, десятки разных мелодий из большой симфонической му-
зыки и из мелких романсов и арпй. Не могу сказать, чтобы настроение не было
«мещанским» и «мелкобуржуазным», так как не скроешь ни от себя, ни от тебя,
что сердцу дороги именно мелкие прелести и жаль именно простых житейских
вещей, и тяжелы именно житейские и жизненные утраты,— вопреки философскому
равнодушию к жизненной текучести. Вспомнил и пропел почти все наши любимые
с тобою музыкальные вещи, и даже сентиментализм слабой и колеблющейся души,
которой отличается Чайковский, волнует и тянет к тебе.
«Ни слова, о друг мой, ни звука!
Мы будем, с тобой молчаливы.
Видишь, над камнем могильным
Склоняются грустные ивы.
И молча склонившись, читают,
Как в в твоем сердце усталом,
Что были дни ясного счастья,
И этого счастья пе стало!»
Боюсь, что это не просто истерика. Боюсь, что твой казак, литпснпый копя
и оружия, прикованный цепями за руки и за поги, основательно изнемог в нерав-
ной борьбе. /.../
Важины, 11 марта 1932.
№ 9
Радость моя, друг мой единственный! Продолжаю прошлое письмо № 8, пре-
рванное внешними обстоятельствами. /.../ Сидя в тюрьме, я, как человек, волно-
вался и занимался тысячью всяких вопросов о себе, о тебе, о родителях, о своей
научной деятельности, о своей библиотеке; и это — при полном отсутствии всяких
материалов по этим вопросам, в условиях строжайшей изоляции, да еще при ак-
тивном вмешательстве внешних сил, стремившихся на каждом шагу обмануть, за-
путать и утопить. В течение первых месяцев одиночки я, как уже тебе писал,
испытывал тяжелые состоянии угнетения и покинутости, сопровождавшиеся по-
стоянными слезами, расшатывавшими нервную систему. В этих состояниях почти
все было для меня ново, и н почти совсем не мог отличить в них хорошего от
дурного. Это было повым уравнением, которое волей-неволей, чпсто^ насильственно
пришлось решать, и решать немедленно и неотложно, но уравнение это явно было
неразрешимо, так как оно состояло только из одних неизвестных. Наконец, и те-
перь я все время плаваю в стихии слухов, сплетен, догадок и предположений, бла-
гонамеренных или злонамеренных мнений, из которых волей-неволей (ибо больше
неоткуда) приходится составлять и свое собственное мнение о происходящем,-
в то время, как, собственно говоря, никто ничего не знает достоверно, все сущест-
венное (да и несущественное) скрыто и засекречено, и темная толпа живет смут-
ными ожиданиями и надеждами, большею частью глупыми и тем не менее наивно
154
проецированными вовне. Ты сама знаешь, как все это нагло противоречит пе нам
(что такое леы?!), а свету разума, спокойному и ясному обладанию истиной и
мудрой уравновешенности сознания, опирающегося только на достоверное. Мы при-
выкли с тобой жить очевидными п достоверными фактами разума, И душа наша
тщательно избегала всякого нецеломудренного погружения до трму недосррверцрго
сознания, живущего нервами, сплетнями, истерикой, преждевременными выводами,
всяческими преувеличениями и необоснованными обобщениями. Даже среди посе-
щавших нас друзей мы ие переваривали и как бы инстинктивно избегали тех,
у кого разум жил на поводу у слепых фактов и кто вносил первцое рдздра-.кецпр
и истерию туда, где должно царить величавое спокойствие мудро-уравповецтецногр
духа. Был же у тебя какой-то инстинкт достоверного ума, когда ты, незрелой гим-
назисткой выбрала своей специальностью математические ндуди. Едва ли ты мно-
го в этом понимала,- вероятно, не больше, чем в том возрасте, от которого оста-
лась твоя, любимая мною, фотография (личико, подпертое руками). И все-таки
какой-то внутренний инстинкт привел тебя имеппо к математике. Обо мне также
тебе все известно. В религии я всегда был апологетом ума, и в мцстически-духов-
ном и в научно-рациональном смысле; в богослрвир - максимальный интерес я
имел всегда почти исключительно д догматике, как той области, которая для богр-
словствующего христианина есть и нечто максимально разработанное в Церкдц Я
максимально достоверное (помнишь, как еще в J917 году ты обратила свое духов-
ное и сердечное внимание на внутренне-разумную стихию догмата о пресв. Трои-
це); в философии я - логик и диалектик, «философ чцсла», из наук любимей-
шая - опять-таки математика; и. наконец, фрлрдогиещт0 я занимался почти исклю-
чительно классической, в области которой в науке дортигнута наибольшая
разработанность и четкость. И вот, после цсего этого цоустапного и многолетнего
славословия разуму, после того, как мы с тобой научились прекрасно понимать
всю внутреннюю пустоту и мещанство хулителей разумц н их побеждать, после
того, как мы обрели последнее единство всего сущего в разуме, в пцотиновском
Нусе (помнишь?), уходящем в бездну пррвр-единрго Света, после врего этого -
темный лер и невылазное бесконечное бодрто каких-то ненужных, часто мелких,
но болезненных и напряженных исканий, это вечное болтание в атмосфере не-
проверенного, недостоверного, смутного, предположительного, беспросветное блуж-
дание по разным топким трясинам субъективных чувств, случайных (ибо где же
достоверность?) настроений и объективного харса, неразберихи и путаницы реаль-
но-происходящего. Молчит догматика, ибо никому и ни для чего не нужны тон-
чайшие методы, разработанные мною в этой области. Молчит логика и диалекти-
ка - за недостатком для них всякого материала, за полной, безобразно-наглой И
вопиющей их ненужностью ни для чего и ни для кого и за полной, постоянно
нервирующей невозможностью, физической невозможностью что-нибудь системати-
чески продумать и записать. В значительной мере умолкла и математика, кото-
рой я так усердно и успешно занимался в тюрьме,- за недостатком литературы
и опять-таки за полной физической невозможностью что-нибудь систематически
продумать и записать. Я уж не говорю об истррии Античной философии, своей
ближайшей и университетской специальности для которой нужны столичные биб-
лиотеки и которой гут нельзя заниматься, даже если бы физические условии и
благоприятствовали этим занятиям. Я уже писал тебе в прошлом письме, что луч-
ше я не могу охарактеризовать свое отношение ко всему этому, кдк назвавши
все это неимоверно скучным и пустым, не страшным и пе ужасным, не беспокой-
ным и даже не опасным, а просто только блевртно скучным и пустым. Есть что-то
мелкое и бездарное во всех этих угрозах смерти, которые я пережид, во всей этой
жесточайшрр, но в сущности наивной и пустой изоляции, в этдм мареве мертвых
дущ и безнадежной зацутаннрсти мозгрв, в бестолковости и азиатчине распоряже-
ний, порядков, «обычаев» ц «устоев». Все это как-то брздарнр, внутренне бессо-
держательно. В этой неимоверной жестокости и озлобленности чупртвуется что-то
пассивное, безнадежное духовное мещанство, отсутствие размаха, глубины, мысди,
какие-то тщетные потуги бездарности стать гением. А хочется чрго-то красивого,
сильного, умного, даровитого. Хоцртся общении с возвышенным, мудрым, гениаль-
ным, духовно-радостным, просветленным и величавым, великим. Боже црй, сколько
155
же в жизни грубого, топорного, духовно-нетонкого и бессодержательного, сколько
всякой хлестаковщины, неподлинного, глупого и неуравновешенного, сколько всего
делается на «авось», на «ура», сколько этой мелкости и немощности, животной
и осатанелой борьбы за существование, в которой люди не умеют сохранить эле-
ментарного достоинства и обнажают всю свою пустоту, плоскость, отчаянную ду-
рость и бездарность до конца! И в этом болоте и вертепе пе только живешь,
но что-то делаешь, куда-то стремишься, имеешь какие-то чувства любви и нена-
висти, на что-то тратишь свой ум и способности... Была какая-то идея в нашей
с тобой жизни и какая-то мысль воплощалась же в пашей любви, в пашей молит-
ве, в нашей науке,- где она, эта идея и мысль, где эти чудное и прекрасное,
ликующее солнце и праздничный, вечно юный небосвод, осенявший и благослов-
лявший нашу жизнь и наши души? Что за сумерки и сырой погреб нас окру-
жают, и что это за незнакомые нам, чуждые нам, бездарные и нерельефные кар-
тины вокруг нас, эти серые, несолнечные, скучные и нудные поверхности, эта
бескрасочная, подчеркнуто будничная и лишенная всякой светлой мысли жизнь
и участь? Вот и опять все снится: лезу-лезу на высокую колокольню, и никак не
долезу,- так высока колокольня; и богослужение уже кончилось, и народ разо-
шелся, а я все лезу и лезу звонить, поднимаюсь по бесконечным лестницам и
никак не могу добраться до колокольни. Что это? Это ли философ Л., и звонарь
А.? Это ли профессор, мастер своей науки, и писатель, ведущий за собою общест-
во? Это ли гражданин, нужный обществу, ученый, ценный для науки, педагог,
увлекающий молодые души к истинному, прекрасному, подлинно человеческому и
гениальному? Или вот еще: стою на клиросе, должна начаться Херувимская; До-
сифей стоит рядом и толкает: «задавай тон!» Задаю тон «ре-си-соль», но никто
меня не слышит, так как голоса у меня нет (как бывает во время простуды гор-
ла, когда говоришь хриплым шепотом). Тогда я начинаю петь сам и один, но—
и сам своего голоса не слышу. Усиливаюсь петь, ио никто меня не слышит,
и сам я ничего не слышу, и - богослужение останавливается. Так путаюсь я сей-
час в жизненном лесу, забытый Богом и людьми, и — чего, скажи пожалуйста,
ждать? Бог требует отдать всякое, хотя бы простейшее понимание происходящего,
и волей-неволей приходится его отдавать, ибо Христос выше и дороже и понима-
ния жизни, и самой жизни. Но, Боже мой, как все это безрадостно! Как Ты,
Господи, отнял у меня всю ласку жизни, как лишил радости подвига и утешения
в молитве? Как презрел всю мою многолетнюю службу Тебе в разуме и в покло-
нении святыя славы!
Сейчас Масленица, блины. Мы никогда не были с тобой любителями этого
рода «удовольствий», и часто, бывало, блины эти ешь только для того, чтобы не
выразить пренебрежения к столу наших родителей и оказать необходимую тон-
кость и уважение к старикам-родителям. Но вот теперь, когда я лишен не только
этих самых блинов, но и всего прочего в этом роде,— каким утешением и миром
веет от этого быта, который, как ни далек от интересов чистого духа, таил в себе
столько источников внутреннего равновесия и столько nyreg к мудрому обладанию
жизнью! Блины и хороший стол, это — ласка жизни, начало мирного устроения,
наивная и беспечная радостность самого бытия. Блины, это звучит как-то празднично,
даровито, устойчиво и крепко, и — как это обоснованнее, разумнее, духовнее моего
теперешнего нищенства, не только ведь физического, но и духовного! Жизнь чи-
стого духа выше, конечно, блинов. Но блины, этот внутренне оправданный и ра-
зумно сформированный быт, безусловно, духовнее, содержательнее, гениальнее
этой вопиющей бессмыслицы и жесточайшей тупости и бездарности моего тепе-
решнего бытия. Вот до чего, родная, приходится доходить в своих размышлениях
о «сущности вещей». Терпеть не мог я радио. И мы считали духовным рассея-
нием провести радио в нашу тихую келию уединенного умственного труда, люб-
ви, мира. Но вот, на днях, у нас провели тут в Красном уголке радио. Боже мой,
с какой жадностью я прослушал, за несколько лет идиотизма и азиатчины своей
жизни, симфонический концерт из питерской Филармонии, где один неизвестный
мне немецкий скрипач прекрасно исполнил скрипичный концерт Глазунова (мне
хорошо известный). Насколько духовнее, даровитее, глубже, нужнее и красочнее
эта концертная жизнь, чем то дурацкое, безнадежно тупое, бездарное и скучное
13в
существование, которое я сейчас веду. Вот до чего дошел и вот что смею теперь
выговаривать, мой дорогой и единственный друт!
Переходя к твоему письму, отмечаю и в нем эту потребность в «совете».
Боже мой, сколько раз мы, значит, взывали заочно: «Посоветуй что-нибудь». И —
встречали неумолимую, глухую и тупую, неприступную стену. Но ты умеешь этот
кошмар объединять с радостью, а я — увы! — потерял радость надолго,— не на-
всегда ли? Было в Древней Греции предание о некоей «пещере Трофония», раз
заглянувши в которую человек терял способность смеяться на всю жизнь. Ко мне,
вероятно, это неприменимо. Но пещера, в которую я заглянул, все же отняла
смех на многие годы,— Ты пишешь о своей посылке и просишь не сообщать о ней
старикам. Вот это и значит, что ты присылаешь мне то, что прислано ими тебе
и, значит, себе отказываешь. Это ужасно! Сразу чувствую разом и умиление от
дара твоих рук и обиду на твое самопожертвование. И не знаю, какое чувство
сильнее. Но лучше все-таки не присылай больше. Не доставляй мне лишнюю
скорбь (и радость?..) Ну, Бог с тобой /.../ Твое сообщение о том, что от работы
у тебя болели глаза и что вообще много уходит времени на службу, несколько
останавливает меня от совета (вернее, просьбы) изучить что-нибудь из математи-
ки и астрономии (как я писал раньше). При таких условиях, конечно, трудно
заниматься. Нельзя ли как-нибудь сократить службу, и уж тогда заняться наукой.
А так едва ли что выйдет. Да и здоровье твое для меня, конечно, несравненно
дороже всякой твоей науки. Если будет возможность, то - займись математикой
систематически для меня. Не для себя, а для меня. /.../
Относительно спотыкания в темноте мог бы очень многое тебе сказать,- вплоть
до ночевок в глухом лесу на снегу, сбившись с пути и потерявши всю ориенти-
ровку на местности. Но сейчас об этом нельзя, да и не стоит писать. Потом
узнаешь. Каким-то чудом всегда избавлялся от ужасов. Думаю, что не всегда же,
в самом деле, будут твориться такие чудеса. И что тогда? - заявления пиши во
все три места, о которых я тебе писал. Сам я послал пока только прокурору.
Второпях не вложил я копию этого заявления в свое предыдущее письмо к тебе.
Прилагаю теперь.- То, что ты пишешь по поводу «Мифа», м. б. и правильно,
но хочется к этому еще кое-что прибавить. Конечно, там много интимного и со-
кровенного из нашей дружбы и жизни. Но ведь не называл же я тебя там по
имени. Речь идет там в общей форме, как стихи у поэта. И потому интимность
тут достаточно прикрыта. Главное же, будучи поставлен в жесточайшие цензор-
ные условия, я и без того в течение многих лет не выражал на бумаге ничего
не только интимного, но и просто жизненного. Для философа, строящего филосо-
фию не абстрактных форм, а жизненных явлений бытия, это было все более и
более нестерпимо. Я задыхался от невозможности выразиться и высказаться.
Этим и объясняются контрабандные вставки в мои сочинения после цензуры, и в
том числе (и в особенности) в «Диалектику мифа». Я знал, что это опасно, но же-
лание выразить себя, свою расцветающую индивидуальность для философа и пи-
сателя превозмогает всякие соображения об опасности. В те годы я стихийно
рос как философ, и трудно было (да и нужно ли?) держать себя в железных
обручах советской цензуры. Этим объясняются и те многочисленные выпады про-
тив моих врагов из разных лагерей, которые я допускал в своих книгах. В усло-
виях нормальной общественности, где деятель литературы имеет возможность вы-
ражать идеи, которые у него созрели, не могло бы быть этого, часто нервного и
резкого полемического тона, который я допускал и в печати, и в устных выступ-
лениях Все это надо понять. И ты понимаешь. /.../
Мгора, 14 сентября 1933.
/.../Хожу-хожу по Медвежке,- сплошное испытание! Мутно борется в душе от-
чаяние с верой, конченность и обреченность с надеждой на тебя, на жизнь с тобою,
с верою в твои молитвы. /„./ Глаза болят, и правым глазом совсем нельзя читать.
157
В бане холод и сырость. Начались опять сплошные дожди, доводящие до исступ-
ления своей монотонностью и серостью. В довершение всего и единственное свое
утешение - Рыжего - встречаю очень редко, так как не имею постоянного места
на службе и нигде не бываю определенно./.../
Одна радость остается и одного еще не отнял Бог. это - думать о тебе и писать
тебе. Пока видит левый гдаз, пишу тебе почти каждый день, хотя и буквально
некуда приткнуться. И пишу мало, ничтожно, невыразительно, тысячную долю из
того, что волнуется в душе и что хочется писать. Как все это жестоко, как все
это неуютно, коряво, шершаво, эта наша теперешняя с тобою жизнь! Как много
всего ненужного, суетного, мелко-болезненного, этих бесплодных ожиданий и слепых
порывов! Но ты не думай, что я унываю. Нет, довольно уныния! Три года скита-
ний и лишений - не шутка; и теперь уж я не тот наивный младенец, каким меня
взяли от моего письменного стола. Но только чувствуется, что уныние, это - одно,
а другое, это - безнадежность и бессмысленность. Можно не унывать, но можно
в то же время чувствовать полную бессмысленность своего положения. Все бес-
смысленно, ио - я спокоен! Пусть спокойно и мужественно встречу смерть, хотя
бы даже и ту, которую я тебе всегда напоминаю, собачью смерть под забором.
И никому не пошлю никакого осуждения, никакой даже тени недоброго чувства.
Как ни тоскливы и как ни мучительны эти дни для меня, сырые, холодные, бес-
смысленные дни одиночества, и физического и духовного одиночества (ибо где
друзья мои и кому расскажу душу свою?), все-таки как раз в эти дни чувствую
на глубине души ровное и тихое спокойствие и тайное мужество перед всеми бе-
дами, окружающими меня и каждую минуту готовыми растерзать меня, и перед
нарочитым бессмыслием жизни. Хотелось бы иначе устроить жизнь; и хотелось
бы прежде всего жить, жить,— все равно как, но лишь бы с каким-нибудь малень-
ким смыслом, религиозным, философским, научным, художественным, обществен-
ным, каким угодно, каким-нибудь маленьким и ощутимым смыслом. Но если этого
нет или, что вернее, если этого не дано видеть и ощущать, то - что ж! — пусть
будет так! Я согласен и на это! Я на все согласен! В конце концов надо же
когда-нибудь будет умирать, и надо же будет когда-нибудь расставаться не только
со смыслом жизни, но и самой жизнью. Надо же будет когда-нибудь прекратиться
беспокойному и жаждущему уму, вечно любопытному и трепетному сердцу! Так
не все ли равно, в конце концов, для философа, когда умирать, и пе те же ли
вопросы приходится решать о смерти через 20 или 30 лет, что и сейчас, вот.
примерно 14 сентября 1933 г.? Почему хочется мыслить и писать, и говорить дру-
гим, общаться? Потому что я чувствую себя на манер беременной женщины, ко
торой остается до родов несколько часов. Меня схватывают спазмы мыслей и
чувств, бурлящих и кипящих в душе н ищущих себе выхода вовне, жаждущих
родиться и стать живыми организмами, продолжающими свою сильную и бурную
жизнь вне меня, объективно, на людях, в истории. Но если уж заранее становит-
ся известным, что этих родов не будет, что своих книг я не могу написать, таг:
как погубил зрение на истязании глаз всякими Андреяновскими капризами, а,
если напишу, то не смогу их издать по невежеств^ и слепой злобе людей.-
спрашивается: что делать дальше и куда девать свои породившиеся детища, как
осмыслить явную бессмыслицу — для меня — такого существоваия? Ответ один:
пусть его осмысливается само как хочет! Философ должен сохранить спокойствие,
ибо - «если есть что-нибудь одно, то все иное (слышишь? именно все иное) тоже
есть (или возможно)». Вот и хватаюсь теперь за то одно единственное, что уже
действительно никто не может отнять, если сам не отдашь - это - за спокойствие
и «равный помысел» ко всему. Пусть его «оформляется», как хочет!
Невесело-? Но и нет уныния! Смерть-пе уныние. Все равно умирать когда
нибудь надо. И все равно эти мысли должны прийти, не сегодня, но в час кон-
чины (если только он случится не сегодня).
Что-то я сейчас зафилософствовался. Прости. Это я сам себе наставления чи-
таю. Не с кем ведь поделиться, и не у кого наставиться. Вот и поучаю сам себя
о спокойствии. Если все так безнадежно зыбко и упорно не хочет приходить в
норму (как у нас сейчас с тобою), то ведь посуди сама: что же и остается кро-
ме упования на спокойствие?
158
Одно только еще прибавлю: куда мне без тебя, и худо нам расставаться. Без
тебя я теряю голову, теряю почву под ногами, всегда чем-нибудь заболеваю или
томлюсь, Что-нибудь невеселое думаю. Бев тебя приходится, действительно, махать
на все рукой и забиваться в свою скорлупу, ища спокойствия в глубине, без упора
на действительность. Ты знаешь, что я вполне способен и на резкое, суровое и
неприступное спокойствие. Но все думается, что это и не так обязательно, что
можно спастись и радостью, что мы богаче и глубже, когда нет такого «солнцу
заходящу».
Эх, жить хочется, родная! Самое главное - жить хочется, мыслить, чувство-
вать, творить вместе с людьми, с народом, создавать жизнь для себя и для дру-
гих, жизнь хорошую, глубокую, веселую и богатую, жизнь и мысль - чистую, ухо-
дящую в таинственные глубины, но и ярко плещущую здесь снаружи, красивую,
радостную, духовно-сладкую, сильную! И страдать хочется, но так, чтобы от этого
расцветала душа, оплодотворялась жизнь и твоя собственная и окружающих, что-
бы страдание вело не к гниению и отупению, но к расцвету, к подъему, к обнов-
лению!
Милая, пойми страдающую душу твоего родного человека. И опять скажу:
Господи, как хочется жить! Как безумно и слепо хочется жить!
А уже 40 лет! И все еще собираюсь жить! Смешно и глупо! Как опереточный
ловелас.
Пиши. Ради самого Господа что-нибудь делай и пиши!
Твой вечно
.	- ,	' ’	А.
Публикации А. А. ТАХО-ГОДИ
ИЗ РЕДАКЦИОННОЙ ПОЧТЫ
Ответ рецензенту
В «Вопросах философии» (1988, № 5)
напечатана рецензия Л. В. Полякова на
мою книгу «Философская мысль в сред-
невековой Руси (XI-XVI вв.)». Мне, ра-
зумеется, лестно внимание столь автори-
тетного журнала, тем более что оно ока-
зывается не впервые (см. «Вопросы фи-
лософии», 1981, № 12; 1986, № 2).
Вместе с тем, прочитав рецензию Л. В.
Полякова, я не могу избавиться от ощу-
щения непонятной нарочитости, искусст-
венности выставленных в ней против
меня обвинений. Прежде всего удивляет
то, что автор не счел нужным изложить
содержание книги в целом, ее историко-
философскую концепцию. Вместо этого
он приписывает мне примитивную «сверх-
задачу» — «превратить в антихристиап в
антиклерикалов» древнерусских право-
славных иерархов, чтобы, как он пишет,
разделить «христианизацию и генезис
философской мысли в средневековой
Руси».
Естественно, что невероятность сфор-
мулированной «сверхзадачи» потребова-
ла от рецензента и невероятных аргумен-
тов для ее обоснования. Так, ничтоже
сумняшеся, он объявляет, что «христиа-
низация Киевской Руси расценивается
им (т. е. мной,— А. 3.) как негативный
процесс», ссылаясь при этом на мою фра-
зу, что «православие действительно ока-
зывало глубоко отрицательное влияние
на общественные отношения и идеологию
древнерусского государства...». Однако
ведь это разные вещи, хотя и связанные
между собой. Христианизация Руси -
явление более широкого порядка, неже-
ли русское православие. В своей книге
я показываю, что Русь, приннв по ини-
циативе централизованной великокняже-
ской власти христианство, не только
возвысилась политически, но и получила
доступ к богатейшей культуре народов
Средиземноморья. Благодаря этому ста-
ло возможным и формирование древне-
русской философии, которая в своих исто-
ках восходит к миросозерцанию славян-
ского язычества.
Но христианизация способствовала по-
явлению на Руси и церковной организа-
ции, причем наиболее интенсивно про-
цесс ее образования протекал в пери-
W0
од социально-экономического дробления
страны, упрочения удельных отношений.
«Последнее и взято было под покрови-
тельство церковью...» отмечал еще
Б. А. Романов. Тем самым она оказалась
в политической оппозиции к светскому
единодержавству, что обусловило их
идеологическое размежевание. На Руси,
с середины XI в., складываются два
идеологических центра: «софийский»,
выступавший за всемерное укрепление
светской централизации, и «печерский»,
представлявший интересы церкви, выс-
шего духовенства. Их характеризовало
также различное отношение к византий-
скому наследию, ориентация на разные
традиции восточно-христианской мысли.
Если сторонники «софийского» направ-
ления брали на вооружение умеренно
рационалистические схемы раннецерков-
поп классики, то «печерские» книжники
руководствовались исключительно мисти-
ко-аскетическими идеалами византий-
ского монашества. Они-то и легли в ос-
нование древнерусского православия, ко-
торое просуществовало вплоть до цер-
ковных реформ Петра I и под влиянием
которого, согласно убедительному при-
знанию митрополита Никодима /Ротова/,
«воспитывались и вырастали целые по-
коления узких фанатиков с изуродован-
ным представлением о христианстве» * 2.
Древерусское православие не могло со-
действовать ни прогрессу науки, ни ус-
пехам философии, ибо, говоря словами
другого современного иерарха, в его
«представлении о национальном идеале
на первом месте стоит не «образован-
ность», а «святость» 3. Оттого становле-
ние древнерусской философии связано
главным образом с «софийским» направ-
лением, что, на мой взгляд, и делало ее
по существу «антихристианской, антире-
лигиозной».
'Романов Б. А. Люди и нравы
Древней Руси. Историко-бытовые очерки
Х1-ХШ вв. М.- Л, 1966, с. 120,
2 «Журнал Московской патриархии»,
1963, № 1, с. 41.
3 «Журнал Московской патриархии»,
1987, № 8, с. 71.
Именно это мое заключение подверга-
ет критической экзекуции Л. В. Поляков,
почему-то не беря в расчет содержащееся
в книге авторское пояснение: «В данном
случае речь идет не вообще о христиан-
стве, а о православии, которое, в отли-
чие от католицизма, объявлявшего фи-
лософию служанкой богословия, реши-
тельно ограничивало пределы допущения
разума в дела веры. Поэтому всякая опо-
ра на рассуждение, всякое мышление
воспринимались православной церковью
как отклонение от евангельских запове-
дей, как посягательство на апостольские
предания. Естественно, что зарождавшая-
ся на Руси философия с самого начала
должна была войти в конфликт с офи-
циальной идеологией, стать ее антипо-
дом — ересью. Стало быть, будучи рели-
гиозной по форме, оперируя общехри-
стианскими мыслительно-мировоззренче-
скими схемами, она в то же время со-
действовала сужению сферы влияния
христианства, подготавливала уничтоже-
ние религии» (с. 239-240). Из цитаты,
таким образом, ясно, что мой анализ
древнерусской философии учитывает два
момента: во-первых, ее связь с мировоз-
зрением и понятийной системой христи-
анства как целостного вероучения и, во-
вторых, ее принципиальную противопо-
ложность, несовместимость с мистико-
аскетической доктриной русского право-
славия. Возможно, мне не совсем уда-
лась мысль с точки зрения стилистики,
но, думаю, меня трудно упрекнуть в
отождествлении собственно христиани-
зации Руси с формированием православ-
ной идеологии. Это, повторяю, явления
разного порядка, и их оценка не может
быть однозначной, чего, судя по всему,
не понял Л. В. Поляков.
В связи со сказанным, как теперь ясно,
я не мог и «поставить вопрос о древне-
русской философии как разновидности
христианской», о чем так сожалеет ре-
цензент. Ему кажется, будто я это де-
лаю намеренно, желая достичь «главной
цели — не допустить «оцерковления»
древнерусской философии». Между тем
причина отнюдь не столь прозаич-
на; просто я глубоко убежден, что фило-
софия в средние века развивалась лишь
постольку, поскольку она противостоя-
ла религии. Поэтому неправомерно рас-
суждать о христианской философии (.рав-
но как об иудейской, мусульманской
и т. д.). Философия представляет собой
целостное мировоззрение, и оиа не мо-
жет стать обычной разновидностью рели-
гиозного сознания. Она слишком универ-
сальна и всеобща, чтобы ее могла погло-
тить какая бы то ни было религия.
Напротив, религия, проникаясь философ-
скими началами, утрачивает свое само-
стоятельное бытие и приходит к само-
разрушению.
Такова моя позиция в данном вопросе,
и если она не устраивала рецензента,
ему следовало доказательно оспорить ее.
Л. В. Поляков же предпочитает другой
способ: он обвиняет меня в придумыва-
нии «условной» философии и на этом ос-
новании отказывается «детально опровер-
гать попытки автора превратить Иларио-
на в последователя арианской ереси,
Владимира Мономаха — в «гуманиста» и
свободомыслящего апологета язычества
и «арианца», Климента Смолятича и Ки-
рилла Туровского — в «пантеистических
рационалистов» и проводников «схола-
стической методологии на Руси». Словом,
читателю предлагается поверить рецен-
зенту, что автор невероятно глуп, а кни-
га его - сплошное недоразумение. Но,
может, читателю как раз было бы гораз-
до интересней вместо менторской пате-
тики и нотаций послушать именно эти
«детальные опровержения»?..
Впрочем, надо отдать должное Л. В.
Полякову: он созпает возможный упрек
и, пе особенно утруждаясь, обнаружива-
ет у мепя «несколько (хорошо, хоть так!)
«свободное» обращение... с источниками».
Так, касаясь моей оценки Владимира Мо-
номаха, рецензент находит, что я наме-
ренно сократил фразу из его «Поучения»,
чтобы убедительнее продемонстрировать
его приверженность к язычеству. Он при-
водит полную цитату, не замечая, что и
в конце ее Мономах восхваляет бога
за то, что он «дал ми еси светъ твой
красный». А ведь это и есть самое на-
стоящее язычество! Я не знаю, какого
взгляда на него придерживается Л. В.
Поляков, но для всякого философа су-
щественно различение язычества п хри-
стианства, данное Л. Фейербахом. «В хри-
стианстве человек,- писал немецкий мыс-
литель,- сосредоточивался только на
себе... Он пе считал себя существом, при-
надлежащим миру; он порывал всякую
связь с ним... Язычники, наоборот, не
замыкались в себе самих и не удалялись
от природы и потому ограничивали свою
субъективность созерцанием мира» 4. Это
высказывание, которое рецензент мог
найти на с. 68 моей книги, имеет ключе-
вое значение для понимания проблемы
языческого наследия в духовной куль-
туре средневековой Руси.
Что же еще? О «черпо-белом» принци-
пе, якобы свойственном моему подходу
к прошлАгу... Однако на это мне как-то
не хочется отвечать. Несомненно одно:
рецензент предпочитает видеть в прош-
лом одно только «светлое», поэтому лю-
бой критический ракурс воспринимается
им как попытка наведения на него «чер-
ного». Но, увы, история не знает одного
цвета.
О древнерусской философии споры
будут продолжаться еще долго. Она толь-
ко входит в орбиту научных исследова-
ний. И в интересах дела научиться пра-
вильно понимать не только своих пред-
шественников, но и коллег. Без этого
невозможно никакое продвджевпе к ис-
тине.
А. Ф. ЗАМАЛЕЕВ
(Ленинград)
• Фейербах Л. Сущность хрпстиав-
ства. М., 1965, с. 182—183.
161
Письмо в редакцию
3 Л.» 7 «Запросов философии» за
1988 г, опубликована рецензия Е. Е. Со-
коловой на мою книгу «Проблема созна-
ния. Философский и сцециально-научцый
аспекты». Поскольку рецензия необъек-
тивна и тенденциозна, я вынужден обра-
титься с данным письмом в редакцию
журнала с настоятельной просьбой опуб-
ликовать его.
Автор рецензии фактически вводит в
заблуждение читателя относительно мЬей
концепции сознания и к тому же сам до-
пускает явно ошибочные суждения. Не
заметив подлинных недостатков моно-
графии (наличие некоторых повторов,
Отсутствие необходимости приводить схе-
му математических и логических пара-
доксов на с. 194, недостаточная связь с
Жизнью и др.), рецензент критикует
меня, как правило, за недостатки мни-
мые.
Главный недостаток он усматривает в
том, что в книге пе учитываются прин-
ципиальные различия между собственно
философским и специально-научными
подходами к освещению проблемы созна-
ния. Такой вывод он делает потому, что
категория «идеальное» в специальных
науках якобы «не имеет объяснительной
силы». Рецензент пытается тем самым
навязать свою ошибочную точку зрения,
согласно которой об идеальности можно
говорить только «со стороны основного
вопроса философии». Отсюда и надуман-
ный упргк мпе в смешении философско-
го и специально-научного подходов при
освещении проблемы сознания. По в том-
то и дело, что философские понятия,
в том числе и категория «идеальное»,
могут и должны использоваться во всех
остальных науках, если мы не хотим про-
тивопоставить философию специальным
наукам (вспомним давно преодоленную
ошибочную попытку различать естествен-
нонаучное и философское понятия мате-
рии). Если бы рецензент более внима-
тельно читал книгу, то он бы увидел, что
моя концепция трех уровней идеального
ломает установившийся в пашей фило-
софии стереотип об идеальности только
сознания: приходится учитывать два зна-
чения термина «идеальное» — традицион-
ное, узкое (идея, словом, понятийное
мышление) и широкое, когда под идеаль-
ным понимаются нее без исключения
психические процессы, в том числе и
животного. Думается, что за недостаток
рецензент выдает достоинство концепции,
согласно которой не может, не должно
быть противопоставления философского
и специально-научного подходов, кото-
рые, конечно же, тем не менее должны
различаться.
Не лучше обстоит дело с другими за-
мечаниями рецензента. Так, например,
он упрекает меня в том, что в книге не
показано различие между материаль-
на
ним и идеальным, между «материальны-
ми и идеальными информационными
процессами». На самом деле такое раз-
личение доказывается, проводится (с. 57
И далее), когда, в частности, речь идет
об идеальности всякого психического об-
раза. Последний идеален, ибо совпада-
ет по содержанию с отображаемым и
только потому служит регулятором дея-
тельности животного в конкретной си-
туации (на допсихических уровнях отра-
жения и регуляции такого образа не
Возникает).
Бьет мимо цели и замечание по пово-
ду того, что органами чувств пе воспри-
нимаются не только идеальное, по и
производственные отношения: в пашем
случае речь шла о свойствах, а не об
отношениях, которые с помощью орга-
нов чувств никогда не воспринимаются.
Рецензент, далее, пишет о «несостоя-
тельности» моих аргументов в защиту
идеальности сознапия в онтологическом
аспекте. Первый аргумент (наличие са-
мосознания у человека) он считает не-
состоятельным потому, что тот пе имеет
отношения к животной психике. Но ведь
речь идет о сознании человека, а не о
животной психике. Кстати, и психиче-
ская деятельность животного не исчер-
пывается формированием психических
образец, обладает значительной самостоя-
тельностью, особенно когда оно «думает».
Второй аргумент (о служебной роли пси-
хики как высшего регулятора деятель-
ности организма) состоятелен даже по
отношению к животному, о чем было
сказано мною в предыдущем абзаце. Со-
стоятельность третьего аргумента тоже
обосновала, поскольку психические про-
цессы развертываются по законам внеш-
него мира прежде всего (являются «про-
изводными от внешнепредметпой дея-
тельности», отмечает рецензент) и пото-
му пе могут быть частью, стороной фи-
зиологических* оказываются в связи с
этим нематериальными (идеальными).
Следующая передержка. Рецепзепт ин-
криминирует мне мысль о недоступно-
сти чужого сознания (сознапия других
людей), опустив при этом последнюю
часть фразы — «если мысль не объекти-
вирована в слове и предметах духовной
культуры» (см. с. 129 монографии).
А это добавление в высшей степени
принципиально: сознание других людей
мною не переживается, по о содержании
их созпапия я могу судить по их по-
ступкам, по тому, что они говорит пли
пишут.
В рецензии подвергается сомпепию и
очевидный факт регулятивного воздей-
ствия идеального на материальное, мыс-
ли на физиологические процессы мозга,
о котором знал еще Гиппократ. Как же
тогда понимать природу идеального? -
испуганно восклицает Е. Е. Соколова, ко-
торую, похоже, страшит сама необходи-
мость выяснения «интимного механизма»
воздействия психического на физиологи-
ческое, идеального на материальное.
И уж совсем странно выглядит ее сом-
нение относительно идеальности созна-
ния, наличия у сознания «свойств, от-
личных от свойств процессов материаль-
ного мира»,- тезис, который «опроверга-
ется (?!) долгим и трудным развитием
паук» (с. 167).
Все сказанное позволяет сделать вы-
вод, что рецензия составлена небрежно,
без должной компетентности и даже
необходимой профессиональной подго-
товки. Ни одно существенное замечание
рецензента н не могу принять и потому
не согласен с общей негативной оценкой
моей книги.
Н. И. ЖУКОВ (Минск)
’ 1 i । 
От редакции. Публикуя «Ответ рецензенту» и «Письмо в редакцию», мы исходим
из того, что каждый автор имеет право ответить на критику в свой адрес. Критиче-
ская рецензия, естественно, может вызвать у;,автора книги желание возразить ре-
цензенту, поспорить с ним. Что ж. такой спор одржно только приветствовать, если он
способствует выяснению истпны, реальному продвижению в разработке той или иной,
особенно малоисследованной проблемы - такой, например, как характер древнерус-
ской философии (кстати, редакции намерена продолжить обсуждение этой проблемы).
На наш взгляд, обе опубликованные в журнале рецензии написаны отнюдь не в
духе разноса и навешивании ярлыков, а вполне корректно по топу и достаточно до-
казательно. Поэтому мы не можем согласиться, когда автор книги видит в критиче-
ской рецензии лишь тенденциозность и нарочитость, заведомую необъективность.
Нам всем надо учиться уважать иную точку зрения, воспитывать объективность,
самокритичность и непредвзятость прежде всего в отношении самих себя.
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Современная западная социологи* науки. Критический анализ. Отв. ред.
В. Ж. Келле, Е. 3. Мирская, А. А. Игнатьев. М., «Наука», 1988, 254 с.
Если раньше изучение западной со-
циологии науки у нас осуществлялось
хотя и достаточно активно, но фрагмен-
тарно, преимущественно в рамках отдель-
ных статей, то данная книга впервые да-
ет целостное представление о логике ста-
новления, тенденциях развития и совре-
менном состоянии этой области знаний.
Основная задача монографии — просле-
дить изменения в концептуальных осно-
ваниях, предмете и методе западной со-
циологии науки второй половины XX ве-
ка, когда она приобретает современный
дисциплинарный характер. Логика тако-
го рассмотрения, взятая за основу авто-
рами книги, соответствует основным тен-
денциям в осознании и понимании со-
циальности науки. Изначальная группа
проблем относится к взаимосвязи науки
как социального института с другими со-
циальными институтами и обществом в
целом. Другой уровень понимания со-
циальности науки охватывает круг проб-
лем, связанных с внутренними механиз-
мами деятельности научного сообщества.
Рассмотрение проблем, связанных с со-
циальным характером продукта научной
деятельности — научного знания, отно-
сится к третьему уровню проявления со-
циальности в науке. Эти уровни соци-
альности и определяют структуру ра-
боты.
Несомненная заслуга авторов — это
стремление выявить инвариантные осно-
вания и их изменения в системе социо-
логии науки. Фактически авторами вы-
являются две тенденции. И если А. П.
Огурцов показывает, как идет процесс
создания предпосылок для отпочкования
социологии науки от социологии знания,
выявляет богатейший спектр идей и
подходов в рамках социологии знания,
которые не только заложили основы со-
циологии науки, ни и предварили даль-
нейшее ее развитие (например, исполь-
зование в 80-е годы социологических ме-
тодов для анализа самого содержания
научного знания), то Е. 3. Мирская
четко прослеживает процесс создания
институционного ядра современной со-
циологии науки в результате деятель-
ности группы американских социологов,
сплотившихся вокруг Роберта Кинга
Мортона. Именно он разработал теорети-
ческую концепцию социологии науки,
анализ становления и развития которой
осуществляется во второй и третьей гла-
вах. Такое пристальное внимание к шко-
ле и парадигме Р. Мертона обосновано
тем, что, вырастая на основе традиции
структурно - функционального анализа,
мертоновская социология науки становит-
ся новым направлением. Концептуаль-
ной основой этой единственной институ-
ционально оформленной группы социо-
логов служило рассмотрение науки как
социального института с характерным
этосом, включающим в себя комплекс
познавательных и моральных регуляти-
вов научной деятельности. Самодвиже-
ние науки рассматривалось как резуль-
тат деятельности отдельных ученых, осу-
ществляющих выбор в сфере нравствен-
ных регулятивов.
Е. 3. Мирская очень удачно, на наш
взгляд, проводит различение собственных
взглядов Р. Мертона и сложившейся на
их основе парадигмы. Автор справедли-
во считает, что интересы и взгляды Мер-
тона как исследователя сложнее и шире
его парадигмы и неправомерно полное
отождествление парадигмы 60-х годов с
его собственными научными позициями.
Несмотря на то, что становление мерто-
новской парадигмы означало превраще-
ние социологий науки в научную спе-
циальность, она не могла служить осно-
вой для всех дальнейших исследований
в этой области.
Рассматривая эволюцию мертоновской
программы, Э. М. Мирский показывает
смещение акцентов в оценке наиболее
перспективных ее сторон. Центр иссле-
дований перемещается с проблем науч-
ных норм, амбивалентности, централь-
ных для мертонианцев, на специфику
организационных форм 'научной деятель-
ности как деятельности профессиональ-
ной. Он подмечает существенную сторо-
ну поворота — использование представ-
лений об информации позволило рассмат-
ривать отношения между учеными не
через продукты их деятельности, а через
обмен деятельностью, когда ее резуль-
тат еще не гарантирован. Это было важ-
ным шагом в рассмотрении производ-
ства научного знания как необходимого
коллективного процесса. Такой подход
противостоял исходным атомистическим
установкам мертоновской концепции.
Он позволил перейти к исследованию
научной деятельности как системы, об-
ладающей собственными особенностями
организации, функционирования и внут-
реннего развития.
Итак, первый раздел анализа западной
социологии науки усилиями авторов соз-
дает представление о тенденции к пони-
манию науки как системного саморазви-
вающегося целого, все более и более
замыкающегося на своих внутренних
механизмах функционирования. Но од-
новременно с фиксацией наличия такой
тенденции в рамках социологии науки
авторы обнаруживают другой процесс,
альтернативный первому. Вначале наме-
чается, а затем и довольно активно
начинает осуществляться поворот к -"f-
пирическим основаниям научного иссле-
дования. Методологически обоснованные
гипотезы и теоретическое осмысление
результатов вытесняются правдоподоб-
ными объяснениями, применимыми лишь
для конкретной ситуации. Это ветет к
утере концептуального каркаса. Авторы
фиксируют новое состояние западной
социологии науки — фактически происхо-
дит формирование нового предмета ис-
следования, автономного по отношению
к мертоновской парадигме.
Становлению новой тенденции на ос-
нове концептуальных программ, опреде-
ливших развитие прикладных исследо-
ваний в социологии науки, посвящен вто-
рой раздел книги. Здесь фактически сос-
редоточено внимание на тех направле-
ниях социологии науки, которые пошли
не по пути модернизации мертоновской
концепции, а по пути радикального из-
менения основных представлений.
Значительное место уделяется анали-
зу количественных методов в социологии
науки (С. Д. Хайтун, И. В. Маршакова),
эволюции проблем и методов полевых
наблюдений в исследовательском труде
ученого (А. А. Игнатьев). Авторы зафик-
сировали внимание на том, что исследо-
вательский труд стал рассматриваться
как форма межличностных и межгруп-
повых отношений внутри ограниченного
контингента научных работников. Изме-
нение социологической традиции, связан-
ное с ориентацией на исследование лич-
ной и групповой мотивации к установ-
лению, поддержанию и прекращению со-
циальных отношений в рамках опреде-
ленного научного сообщества, повлекло
весьма существенные изменения в трак-
товке социальных отношений, обеспечи-
вающих получение и утилизацию зна-
ния. Введение У. Хэгстромом представ-
ления о множественности научных со-
обществ, интегрированных собственными
нравственными и правовыми императи-
вами исследовательского труда, позволи-
ло акцентировать внимание на феномене
социальной опосредованности критериев,
используемых при оценке научных
вкладов. Так постепенно создаются под-
ходы для создания новой исследователь-
ской программы.
К началу 70-х годов четко проявляется
тенденция к выработке нового концеп-
туального каркаса социологии науки,
способного освоить накопившийся фак-
тический материал. В третьем разделе
монографии авторы сосредоточили вни-
мание на направлениях социологии на-
уки, радикально пересматривающих ос-
новные представления, в русле которых
нормативная социология была заменена
когнитивной социологией науки, включав-
шей в социологический анализ само со-
держание научного знания, что детально
анализируется Б. Г. Юдиным.
Когнитивная социология науки вклю-
чает в свою проблематику как контекст
открытия, являющийся традиционной те-
мой социологического анализа, так и
контекст обоснования, ранее относив-
шийся исключительно к сфере логики и
методологии науки. Под обоснованием по-
нимается процесс принятия утверждений
научным сообществом. Таким образом,
научная деятельность рассматривается
не как процесс получения истины, а как
процесс принятия и отвержения веро-
ваний.
Можно согласиться и с Л. А. Марковой,
что современная ситуация в социологии
науки, проявляющаяся в кризисе кон-
цептуальных оснований, требует перес-
мотра самого понятия социальности, бо-
лее корректного, добавили бы мы, выра-
жения его содержания.
К' йЦёе 'этнометодологического подхода
в социологии науки, которую анализи-
рует А. П. Огурцов, также надо отнестись
осторожно. Тезис о социальной констру-
ируемое™ реальности нельзя превра-
щать в парадигму философско-социоло-
гического анализа - с этим можно сог-
ласиться. Но и отбрасывать идею о со-
циальной конструируемое™ как началь-
ном этапе научного поиска тоже не
следует.
На наш взгляд, само по себе содержа-
ние когнитивной социологии (проблема
интересов в научной деятельности, субъ-
ективизм, релятивизм) возникло как
реакция на неполноту глобальных схем
мертоновского подхода в отражении ре-
альных процессов научно-исследователь-
ской деятельности ученого и научных
сообществ. Такая реакция сопровожда-
лась сознательным обращением западной
социологии науки к строго фиксируемым
полевым наблюдениям профессиональ-
ной деятельности ученых и их комму-
никаций. Однако сам по себе положи-
тельный сдвиг, выразившийся в поворо-
те от макросоциологических схем, дале-
ко отстоящих от современной ситуации
в науке, к микроанализу социальных
групп внутри науки привел, как заме-
чает А. П. Огурцов, к абсолютизации
описательных в ущерб объяснительным
моделям и методам исследования. Кро-
ме того, социологов ожидала и другая
крайность. Если стандартная концепция
.165
давала одномерное изображение науки
в результате абстрагирования от социо-
культурного контекста, то одномерность
когнитивной социологии науки проявля-
лась в абсолютизации социологического
аспекта деятельности. Попытки же соз-
дать теоретически обоснованную концеп-
цию эмпирических исследований не уда-
лись.
Анализируемая монография заставля-
ет задуматься над проблемой возможно-
стей критического анализа. Перед нами
встает вопрос: с какой целью критико-
вать, из каких критериев при этом ис-
ходить? Из априорной установки преи-
муществ марксистского подхода или же
попытаться выявить как слабости, так
и сильные эвристичные аспекты иссле-
дуемой области? Возникает и другой
вопрос - каким образом критиковать ин-
ституционально оформленное мощное те-
чение западной социологии науки с по-
зиций марксистского подхода, обладаю-
щего несомненным приоритетом в раз-
работке теоретических принципов соци-
альной обусловленности процесса позна-
ния и получаемого знания, но не сопро-
вождающегося инстптуциализацией и вы-
делением в особую сферу профессиональ-
ной деятельности марксистской социоло-
гии иаукц, в рамках которой можно
было бы разрабатывать марксистскую
парадигму исследования сложных про-
цессов развития современной яауки.
Ведь одно дело эвристичность и разра-
ботанность марксистского подхода в рам-
ках теории, и несколько особое - дости-
жения и трудности базирующиеся . ца
его основе эмпирических социологичес-
ких исследований науки. А в таком слу-
чае при критическом анализе мы можем
руководствоваться не логикой собствен-
ного пути исследования, а логикой дви-
жения западных социологических ис-
следований, которым порой бывает не-
корректно просто противопоставить тео-
ретическое положение марксизма. В
связи с этим критика западной социоло-
гии науки оказывается делом куда бо-
лее сложным, чем это кажется на пер-
вый взгляд. И здесь хотелось бы отме-
тить глубокий исследовательский анализ
состояния западной социологии науки,
предпринятый авторами монографии.
Ими фактически фиксируются две про-
тивоположные тенденции в понимании
оснований концептуальной структуры со-
циологии науки. Сама постановка проб-
лемы поиска концептуальных основа-
ний и необходимости выработки нового
интегративного подхода является важ-
ным условием следующего этапа разви-
тия социологии науки. С этой точки зре-
ния критический анализ, предпринятый
авторами монографии, является своеоб-
разным «снятием» мирового опыта социо-
логических исследований, осуществля-
емым с целью активизации усилий оте-
чественной социологии. Это - безусловное
достоинство работы, дающей импульс не
только к дальнейшему изучению столь
сложного и многообразного феномена,
каким является современная западная
социология науки, но и к поиску подхо-
дов в рещении поставленных проблем
отечественной социологией с позиций
марксистского подхрда.
Однако, поставив проблемы, авторы не
делают попыток синтеза двух выявлен-
ных тенденций. Такое синтезирование, на
наш взгляд, вполне возможно, если вый-
ти за пределы внутренних механизмов
движения науки, рассмотреть ее место
в системе общечеловеческой деятельно-
сти. В этом случае возможно определить
подходы в создании концептуальной
схемы, объединяющей во всей полноте
содержание и процесс научно-исследова-
тельской деятельности, а также ее мес-
то в системе общечеловеческих ценнос-
тей.
Н. Б. МИРОНОВА
Х.-Г. Г АД АМЕР. Истина и метод. Основы философской герменевтики.
Перевод с немецкого. М., «Прогресс», 1988, 7QQ с.
Не прошло и тридцати лет, как кни-
га, выдержавшая у себя на родине пять
изданий и переведенная на многие язы-
ки *, вышла и на русском. Явление от-
радное. За «Истиной и методом» Гада-
мера давно и прочно укрепилась репу-
тация основополагающего сочинения по
философской герменевтике - одному из
наиболее влиятельных направлений сов-
ременной западной философии. Широкий
1 На сегодня существуют английский,
французский, итальянский, сербохорват-
ский, венгерский, польский и яподскир
перероды «Истины и метода».
круг читателей получил наконец воз-
можность непосредственно ознакомиться
с комплексом идей, сведения о которых
он до сих пор черпал из критической ли-
тературы 2.
Однако говорить о сочинении Гадаме-
ра как таковом примемительпо к том
книге, что мы получили теперь в распо-
ряжение, было бы не совсем корректно.
Перевод преобразует текст настолько
серьезно и, я бы сказал, смело, что ха-
г О том, что первое изданцр ррбрть)
относится к 1960 году,
ры стыдливо умалчивают, J11	’
рактеризовать гадамеровский труд мож-
но не иначе как с постоянной оглядкой
на произошедшую трансформацию.
Необходимо с самого начала огово-
риться, что название гадамеровской ра-
боты носит провоцирующий характер:
оно наводит на мысль, что перед нами
очередное изготовленное в Германии ру-
ководство к постижению мира. Заглавие
как буддр обещает, что по прочтении не
останется сомнений, каков тот метод,
который позволит нам знать истину. Меж-
ду тем автор книги стремился показать
не взаимосвязь познанид и его методоло-
гии, а скорее необеспеченность наших
познавательных усилий со стороны тео-
ретически рукозрдств, ско.дь бы стро-
гими и 1Жодичрсдп выверенными они пи
были.
Одним из важнейших понятий гада-
меровской философии становится поэто
му «опыт» (Erfahrung) - в том смысле,
в каком Гегель называл свою «Феноме-
нологию» наукой об «опыте сознания»
и в каком мы говорим о «жизненном опы-
те» или опыте эстетическом, об истори-
ческом опыте поколений и т. д. Человек
узнает о мире не только и не столько в
процессе теоретического его познания,
сколько в процессе жизненно-практичес-
кого его освоения. Универсальность это-
го освоения и есть то, что Гадамер на-
зывает «опытом мира» 3. Одной из важ-
нейших форм такого опыта выступает
искусство (здесь гадамеровские рассуж-
дения вполне вписываются в традицию,
идущую от Шеллинга п немецких роман-
тиков, считавших искусство более важ-
ным органом постижения мира, чем нау-
ка, религия или философия). Искусство
было вовлечено в круг философского
рассуждения Хайдеггером в работе 1930 г.
«Исток художественного творения» (русск.
перев. 1986). В полном соответствии
с этим положением своего учителя
Гадамер озаглавил первый раздел своей
книги «Распространение (буквально -
обнажение, высвобождение) вопроса об
истине на опыт искусства». В переводе
этот заголовок предстает как «Изложе-
ние проблемы истины применительно к
познанцю искусства». Смысл в итоге ме-
няется на прямо противоположный; из
«местопребывания» истины, пз источни-
ка познания искусство превращается в
«объект» познания 4.
Первый раздел книги Гадамера пред-
ставляет собой своего рода «критику эс-
тетического сознания» (для полноты ал-
люзии ее можно было бы назвать «крп-
3 Welterfahrung. В переводе этот тер-
мин то и дело превращается в «мировой
опыт».
4 Добавим, что мир у Гадамера не
столько «познается» (erkennt wird), сколь-
ко «испытуется», переживается (erfahrt
wird). Пренебрегая этим важным разли-
чием и в девяти случаях из десяти пе-
реводя Erfahrung как «познание», пере-
водчики попросту подменяют мысль ори-
гинала.
такой эстетического разума»), Гадамер
стремится показать недостаточность
«лишь эстетической» постановки вопро-
са применительно к сфере искусства. Он
подробно останавливается на предыстр-
рии современного эстетического созна-
ния, продуктом которого было появле-
ние особой дисциплины по изучению фе-
номена прекрасного - эстетики. Особую
роль в становлении ограниченного пони-
мания сущности искусства сыграл, по
мнению автора, Капт. Хотя у Канта еще
сохраняется примат «прекрасного в при-
роде» над «прекрасным в искусстве»,
тем не менее основу прекрасного Кант
усмотрел в априорной структуре субъ-
ективности, что привелэ в дальнейшем
к перевесу идеи «гёниц» над идеей «вку-
са» и ко вес большому крену от бытий-
ных параметров худогкественного произ-
ведения в сторону «творческой субъек-
тивности». Противовес субъективизаций
феномена искусства Гадамер находит' ц
философии Гегеля. «Иден» художника,
по Гегелю, заключается не в том, что
сказал художник, а в том, что сказалась
в цем. Эта гегелевская мысль становится
определяющей для гадамеровской герме-
невтики. Смысл трапецендентен мысля-
щему субъекту. Понимая произведение
искусства, мы имеем дело' с реальностью,
не умещающейся в субъективность ху-
дожника.
Наряду с искусством Гадамер выделяет
два других измерения «опыта истины»,
соответствующие двум другим разделам
его труда: «историческое» и «языковое»;
Оба ЭТИ'1 раздела выступают соответст-
венно как анализ «исторического» р
«лингвистического» сознаний, как кри-
тика позитивистской методологии изучен
ния истории и номиналистически-инстру-
менталцстской трактовки языка, возобла-
давшей в англо-американской «филосо-
фии анализа».
На протяжении всего исследования
Гадамер последовательно противостоит
тому, что он называет «методологизмом»,-
сппентпстским претензиям установить
способ отношения познающего к своему
предмету, превратив при этом последний
в объект, в»нечто внеположное субъек-
ту. Однако в сфере, традиционно назы-
ваемой сферой духа (и осмысляемой
гуманитарными науками, «науками Q
духе»), познающий с самого начала нахо-
дится внутри той реальности, которую он
должен познать. Поэтому попытки приме1
нить к такому предмету «объективизи-
рующие» методы обречены па неудачу,
полагает Гадамер. Разбирая герменевти-
ческие теории своих предшественников,
автор отмечает заслуги Дильтея в прео-
долении позитивистски ориентированной
исторической науки (выстуцающей в
книге под именами «историзма» и «объ-
ективизма»), Однако предложенный Дцль-
теем подход к осмыслению феноменов
прошлого Гадамер считает недостаточ-
ным. Важнейшими процедурами герме-
невтики Дильтея были вживание интер-
претатора в духовный мир автора и вое
167
произведение, реконструкция этого ми-
ра. Но герменевтическая проблема тем
самым еще не решается, полагает Гада-
мер: для понимания недостаточно пере-
мещения в горизонт автора (оно к тому
же в высшей степени проблематично),
необходимо переплавление, слияние их
горизонтов. Но последнее может произой-
ти только благодаря чему-то третьему,
в чем смогут примириться позиции
обоих. Таким третьим в концепции Гада-
мера является язык.
Язык при этом рассматривается как
особая реальность, внутри которой че-
ловек себя застает и которая не может
быть схвачена внешними по отношению
к ней средствами. Реальность мысли у
Гадамера фактически совпадает с дей-
ствительностью языка. В стихии послед-
него осуществляется как понимание че-
ловеком мира и его самопонимание, так
и понимание людьми друг друга. Автор,
однако, не довольствуется демонстрацией
языка как условия возможности че-
ловеческого бытия, а стремится проде-
монстрировать, что «бытие, которое мо-
жет быть понято, есть язык». Как несу-
щая основа передачи опыта от поколе-
ния к поколению язык обеспечивает
возможность традиции, а диалог между
различными традициями реализуется как
поиск общего языка.
Такова, в весьма огрубленном выра-
жении, конструкция гадамеровского тру-
да. Разумеется, содержание его значи-
тельно богаче. Разработка в онтологичес-
ком ключе понятия «игра», радикализа-
ция герменевтического круга до утверж-
дения неразрывности понимания, истол-
кования и применения, логика «диалога»
как противовес монологизму гегелевской
диалектики, проект герменевтической
онтологии как языковой онтологии — об
этих темах в небольшой рецензии под-
робно говорить нет возможности.
Конечно, книга утратила многое от
той прелести новизны, какую она, несом-
ненно, имела бы, опубликуй ее изда-
тельство «Прогресс» хотя бы в середине
70-х годов. За последние полтора деся-
тилетия прошло немало дискуссий, в ко-
торых гадамеровские идеи так или ина-
че присутствовали (я имею в виду ожив-
ленное обсуждение проблемы понима-
ния, проблемы специфики гуманитарного
познания, соотношения научных и вне-
научных форм познания). Поэтому мно-
гие страницы пятисот- (а в русском из-
дании семисот-) страничной монографии
выглядят сегодня не столь эффектно.
Однако значимость публикации тем са-
мым не отменяется: теперь мы имеем
дело со всем составом аргументации ли-
дера герменевтической философии, а не
с вырванными из контекста фрагмента-
ми — это во-первых. Во-вторых, книга
Гадамера вводит в научный оборот не-
мало историко - культурной и историко-
философской информации, у нас прак-
тически неизвестной (-немецкая «истори-
ческая школа» и, в частности, патриарх
германской историографии Леопольд фон
1£8
Ранке, переписка В. Дильтея с графом
Йорком фон Вартенбургом, философско-
исторические взгляды Й. Дройзена и
многое другое). Наконец, в-третьих, в
русскоязычной литературе крайне скуд-
но представлена традиция современной
западной мысли, к которой примыкает
Гадамер. Если не считать дореволюци-
онных публикаций Гуссерля и несколь-
ких статей Хайдеггера, вышедших на
русском языке за последние несколько лет,
у нас до сих пор нет переводов, позво-
ливших бы широкой читающей общест-
венности составить представление о фе-
номенологически - экзистенциальном нап-
равлении современного философствова-
ния 5. Можно ли считать, что такое пред-
ставление появится благодаря русскому
изданию «Истины и метода»? Не берусь
ответить. Боюсь только, что если соста-
вить представление на основе вышедшей
книги и удастся, то получится оно край-
не искаженным. Язык перевода местами
настолько смутен и приблизителен, что
стоит приложить немало усилий для
того, чтобы догадаться, что же имелось в
виду в оригинале. Не сразу, например,
приходит голову, что «возвышенный
опыт» — это превосходящий нас опыт
(uberlegende Erfahrung), что «правиль-
ные науки» — это точные науки, что
«смысловая антиципация» - это антици-
пация смысла (или, что то же самое,
его предвосхищение). Правда, о том,
что «осуществление эпохи» — это «осу-
ществление эпохе»,— догадаться нетруд-
но, но не слишком ли вольно обошлись
переводчики с первоисточником? Ряд
фрагментов вышедшей книги откровенно
невнятен (по причине неадекватной лек-
сики) и бессвязен (по причине неудобо-
варимого синтаксиса — настолько неудач-
ного порядка слов в предложении, что
сколько его ни перечитывай, все равно
ничего не поймешь) 6.
Неточная, а порой и содержательно не-
верная передача смысла концептуально
нагруженных терминов гадамеровской
герменевтики то и дело дезориентирует
читателя. «Uherlieferung», например, в
самом деле имеет одним из своих зна-
чений «предание», но если исходить не
из буквального значения употребляемых
в тексте понятий, а из их значения как
элементов достаточно строгой концепту-
альной структуры, то ясно, что речь в
5 Речь идет прежде всего о немецком
феноменологическом движении. Но и с
французским дело обстоит не лучше. Го-
меопатическими дозами публикуемый
Сартр, фрагменты из Г.. Марселя с гри-
фом «для служебного пользования»...
6 Что такое, например, «выгороженная
интегральность мнения» (с. 296)? «Ре-
конструкция сознательности» (с. 295)?
Подобными несообразностями текст пере-
вода буквально пестрит. Возникающие
недоумения, кстати, часто разрешаются
при сверке с оригиналом. Загадочная
«сознательность», например, есть не что
иное, как «сознание» (Bewusstsein).
книге идет о традиции. Она образует, по
Гадамеру, и условие понимания, и уни-
версальную среду его развертывания.
Гадамер говорит в этой связи о «свер-
шении традиции», имеющем двоякий
смысл: с одной стороны, понимающий ин-
дивид предопределен той традицией, в
которую он с самого начала встроен; с
другой стороны, каждый акт понимания
традиции — это момент ее осуществления,
необходимая форма ее нынешней и бу-
дущей жизни. Но стоит поставить на
место этого понятия «свершение преда-
ния» (с. 345 и др. стр. перевода), как
термин уже не «работает» на концепцию,
а, напротив, затемняет ее.
Другой пример искажения понятийно-
го строя герменевтической феноменоло-
гии - перевод гуссерлевского Sache как
«факта» (с. 318) ’.
7 Sache, к которой отсылает цитируе-
мый Гадамером Хайдеггер (а к этому
пассажу из «Бытия и времени» Гадамер
возвращается неоднократно) — это то
же, к чему апеллировал Гуссерль, выд-
вигая свой лозунг «К самим вещам!»
(zur Sache selbst). Этот термин феноме-
нологической философии может быть
также передан как «предмет», «дело»
или «суть дела» (в отличие от «беспред-
метного» или «не имеющего отношения
Что касается стиля автора, то, если
судить по переводу, Гадамер (как, впро-
чем, и часто цитируемые им Хайдеггер,
Дильтей и Гуссерль) не очень заботился
об изяществе слога. Иначе он не позво-
лил бы себе оборотов вроде: «Применение
перспективы с высоты современности на
все происшедшее» (с. 607) и не перегру-
жал бы свое письмо выражениями, ка-
кие подстать представителю философии
науки, но никак не наследнику немецкой
«духовно-исторической» традиции («дан-
ный анализ», «социальная релевантность»
и т. д.). Для строя гадамеровской мыс-
ли характерна сбалансированность соче-
тания академической ясности Гуссерля
с поэтической метафорикой Хайдеггера.
Разумеется, передача этого стиля по-рус-
ски — сверхзадача, и ее вряд ли можно
решить бесспорным образом. Но ждать
от перевода хотя бы того, чтобы автор не
выглядел в нем столь тяжеловесно-неук-
люжим,- этого права у читателя пока
никто не отнимал.
В. С. МАЛАХОВ
к делу»). Переводить же Sache с помощью
термина, взятого из позитивистского лек-
сикона,—значит, грубо искажать его
смысл.
Сумерки богов. Сборник переводов. М., Политиздат, 1989, 398 с. (Б-ка
атеистической литературы).
В рецензируемую книгу включены про-
изведения таких крупнейших мыслите-
лей, как Ф. Ницше, 3. Фрейд, Э. Фромм,
А. Камю, Ж.-П. Сартр. Объединение этих
блестящих имен под одной обложкой оп-
равданно, поскольку все они в той или
иной мере являются критиками религи-
озного сознания — это своего рода образ-
цы философской критики религии.
Книга начинается новым переводом
«Антихристианина» Фридриха Ницше.
В дореволюционный период было нес-
колько переводов этого произведения,
принадлежащего к позднему периоду
творчества немецкого мыслителя, одна-
ко качество их было невысоким. Новый
перевод - фактически первый перевод
Ницше на русский язык за последние 80
лет и, будем надеяться, не последний.
Ясность стиля, парадоксальность мысли,
неожиданность выражаемых идей - все
эти характерные черты ницшевского
творчества повлияли на современную за-
падную философию, как известно, многое
взявшую от этого философа.
«Будущее одной иллюзии» 3. Фрейда-
также «классика»: по некоторым оцен-
кам, это одно из самых ярких произве-
дений основателя психоанализа, посвя-
щенных критике современной культуры.
С начала 30-х гг. сочинения Фрейда в
нашей стране были полузапретны, силь-
ная советская психоаналитическая шко-
ла была «разогнана», и до сих пор «фрей-
дизмом» пугают студентов в курсе об-
ществоведческих дисциплин. Публикация
в «Вопросах Зутлософии» (1988, № 8)
этой большой статьи ученого, воспроиз-
водимой в «Сумерках богов», прорвала
заговор молчания, и в ближайшее вре-
мя читатель сможет ознакомиться с ос-
новными психологическими и психотера-
певтическими идеями этого австрийского
мыслителя, оказавшего, по-видимому,
сильнейшее влияние на развитие наук о
человеке в XX столетии. Перевод пере-
1ает своеобразную «рационалистическую»,
порой даже подчеркнута строгую «на-
учную» стилистику языка 3. Фрейда.
С творчеством Э. Фромма читатель уже
знаком по изданной в издательстве
«Прогресс» книге «Иметь или быть»
(М., 1986). Однако книга эта вышла под
грифом «Для научных библиотек» не-
большим тиражом. (В связи с этим хоте-
лось бы спросить: до каких пор будет
существовать эта довольно-таки нелепая
«полусекретность» некоторых наших из-
169
Йайий?) Фромм известей не только как
йригиаальный мыслитель, но и как по-
пуляризатор иДёй своего учителя - Фрей-
да. В переводе его ранней работы «Пси-
хоанализ и религия» популяризаторский
характер его творчества отчетливо ви-
ден. Заметпо также и стремление выра-
зить гуманистический характер психо-
анализа как попытки индивидуальной и
социальной «терапии дуШи». В этом со-
чинении проводится резкая критика ав-
Торитарно-репрессивпых сторон религии в
целом, показывается, насколько тесно
Некоторые формы религиозной практики
связаны с невротическими явлениями.
Логично также включение в сборник
перевода известнейшей работы А. Камю
«Миф о Сизифе», этого, как ее в свое
Время называли, «манифеста атеисти-
ческого экзистенциализма». Конечно, с
творчеством Камю мы знакомы прежде
всего по его художественным произве-
дениям: «Постороннему». «Чуме», рас-
сказам - все это выходило в конце 60-х
гг., а совсем недавно появился сборник,
расширивший наши представления о его
творчестве (А. Камю. Избранное, М„
«Прогресс», 1989). Но Камю - отнюдь не
только писатель, но и философ, один из
видных представителей экзистенциализ-
ма. Достаточно четкое представление о
его взглядах дает работа «Миф о Сизи-
фе», впервые появившаяся на русском
языке в переводе.
И последнее включенное в сборник
произведение - статья Ж.-П. Сартра «Эк-
зистенциализм — это гуманизм»,. Эта ра-
бота, как известно, была опубликована в
переводе М. Н. Грецкого в 1953 г., но в
силу того, что издание было малотираж-
ным, распространялось затем в маши-
нописных копиях. По этим листочкам
долгое время студенты-философы знако-
мились с творчеством Сартра, хотя, надо
признать, статья «Экзистенциализм - это
гуманизм» - лпшь один небольшой фраг-
м«н! системы взглядов французского
мыслителя. Требуют перевода и изда-
ния фундаментальные работы, такие,
как «Бытие и ничто», «Критика диалек-
тического разума». Перевод, включенный
в сборник, во многом следует переводу
М. Н. Грецкого, но есть немало сущест-
венных уточнений, например, иначе пе-
реведены важные для экзистенциализма
термины («заброшенность», «аутентич-
ность», «проект» и целый ряд других -
вместо «покинутость», «достоверность»,
«замысел» и других в старом переводе),
в стилистическом отношении текст бо-
лее динамичен.
К книге приложены довольно подроб-
ные, хотя и популярные — что обусловли-
вается характером серии («Библиотека
атеистической литературы») - примеча-
ния, указатель имен, в кратком предис-
ловии охарактеризованы публикуемые
работы, дано также сжатое изложе-
ние взглядов К. Маркса на религию и
атеизм.
Есть, разумеется, и некоторые недора-
ботки, особенно явные сегодня, когда
общество, вся наша культурная жизнь,
наше сознание значительно больше рас-
крепощены, чем год-два тому назад, ког-
да, по-видимому, и задумывалась и го-
товилась книга. Скажем, совершенно не-
понятно, исходя из каких сображений
религиозные термины, как говорится,
«понижены» па всем протяжении текста.
Западная (да и русская дореволюцион-
ная) традиция однозначно пишет «Вог»
с заглавной буквы, логично было бы при
переводе оставлять такое написание, но
стереотип сильнее - написание строчное
«бог» (видимо, когда-то было «решено»,
что понижение вносит свой вклад в борь-
бу с религией). Тем более странно, что
цитаты из Библии даются с таким пони-
жением, ведь тем самым искажается
один из самых классических и известных
текстов истории и культуры. Но это
вопрос, общий для многих наших изда-
ний.
Можно было бы указать и на некото-
рые неточности в переводе, впрочем,
немногочисленные.
В целом же книга будет полезна всем,
кто интересуется историей атеизма и
свободомыслия, историей современной за-
падной философии и всеми теми много-
образными проблемами философии рели-
гии, которых в свое время касались круп-
нейшие умы XX столетия.
*
В. И. КЕРИМОВ
А. Ф. ЗОТОВ, Ю. К. МЕЛЬВИЛЬ. Буржуазная философия конца XIX —
начала XX века. М., «Высшая школа», 1988, 519 с.
Книга издааа в качестве учебного по-
собия к курсу истории современной фи-
лософии, который читается на фи-
лософских факультетах университетов,
а также в меньшем объеме в педагоги-
ческих и некоторых других вузах. Но,
учитывая немалый интерес к философ-
ской культуре, прежде всего к тем ее раз-
делам, которые, если говорить о перво-
источниках, и сегодня еще труднодоступ-
ны для нашего читателя, аудитория этой
книги вовсе не ограничена студентами,
которым предстоит «сдавать» соответст-
вующий экзамен.	«
Трудная, зачастую болезненная пере-
стройка в наших общественных пауках
коснулась — пусть в меньшей мере, чем
других,- и истории философии. По-раз-
ному, конечно. Что касается истории рус-
ской философии, то это происходит преж-
де всего в виде извлечения из мрака на-
сильственного забвения трудов вы-
дающихся мыслителей — В. Соловьева,
П. Флоренского, Г. Шпета и др. В зару-
170
бежной - по пути более глубокого анали-
за, сопровождаемого смещением акцен-
тов, реже — переоценками. Рецензируе-
мая книга готовилась к изданию почти
2 года назад - а в нашей теперешней ис-
тории год в сфере общественного созна-
пия, пожалуй, вполне соизмерим по зна-
чимости перемен с истекшим полувеком.
Этим я бы объяснил жесткую фразу ан-
нотации относительно «апологетической
роли» зарубежной философии рассмат-
риваемого периода в отйойгении капита-
лизма. Ради справедливости следует ска-
зать. что в тексте кппгп эта «програм-
мная установка» вовсе не доминирует.
Так что будем рассматривать эту работу
как момент процесса, пусть п «отлитый»
в текст печатного издания с некиюрым
запозданием, но все же демонстрирую-
щий очевидную тенденцию перемен.
Книга представляет собою третий ва-
риант (не третье издание!) пособия по
современной буржуазной философии. По
сравнению с предыдущим, выпущенным
более десяти лет назад, в 1977 г. («Бур-
жуазная философия кануна и начала
империализма», под редакцией А. С. Бо-
гомолова, Ю. К. Мельвиля, И. С. Карско-
го), она более цельная, в ней значитель-
но менее заметна разностильность.
Структура этого издания во многом от-
лична от предыдущего. Нет в нем, напрп-
мер, неогегельянства и «реалистических»
теорий, но зато добавлены главы о Кьер-
кегоре, Шопенгауэре, естественнонаучном
(«вульгарном») материализме и Шпенг-
лере. Значительно больше внимания уде-
лено Дильтею. Более подробно - и су-
щественно иначе, чем прежде — представ-
лены концепции Ницше и Бергсона. Но
вот разделы о философии Пирса и
Джемса остались практически без изме-
нений.
В целом авторы придерживаются тра-
диционной схемы исторического (хроно-
логического) изложения, изредка откло-
няясь от строгого временного порядка,
коль скоро речь заходит об эволюции
философских школ, существовавших
«синхронно» друг другу, но влиятельных
на разных времепкых интервалах. Но
нельзя не заметить более сильно, чем
прежде, выраженного момента историче-
ской «диахронности»: авторы постоянно
выявляют не только связи определенных
комплексов идей, существенных для фи-
лософа или школы, с предыдущим со-
стоянием философской мысли («идейные
истоки»), но и будущие их интенции -
когда и где эти идеи найдут своих про-
должателей и пропагандистов. Тем самым
историко-философский процесс предста-
ет не только и не столько как «река вре-
мени», по и как картина целостной фи-
лософской культуры. Думается, что этот
важный момент можно было бы даже
усилить, подчеркнув противоречивое
единство тематики философской мысли
всего рассматриваемого периода, при
всей непохожести, скажем, идей «перво-
го» позитивизма и неокантианства или
«философии жизни». На мой взгляд, ав-
торам еще не удалось преодолеть старую
«парадигму» представления о «раздроб-
ленности» буржуазной философии как
одном из свидетельств ее «кризисного
состояния».
Буржуазная философия XIX - начала
XX века в целом охарактеризована как
важный этап в развитии мировой фило-
софской мысли, на котором мировоззрен-
ческая проблематика была раскрыта не
то.лько иначе, чем в Новое время, но п
глубже, и разностороннее.
Авторы уделили много внимания той
критике, которой подвергали представи-
тели зарубежной философии современ-
ную им науку, и в еще большей степе-
ни - общественные отношения (см., на-
пример, главы о Шпенглере и Ницше).
Отмечено, что критика - подчас весьма
острая - становится одной из существен-
ных черт философского мышления, при-
обретая к тому же своеобразный «само-
критичный» характер.
Исследуя этические концепции (напри-
мер, Ницше и Шпенглера), авторы дале-
ки от того, чтобы «клеймить» нх как про-
поведников аморализма пли пессимиз-
ма, поскольку история дает достаточно
оснований и для попыток «переоценки
ценностей», и для социального (не гово-
ря уже о личном) иесепмизма. Может
бйТь'/'Цравда, несколько односторонне
выглядит попытка «выводить» шопен-
гауэровский вариант пессимизма из осо-
знания иллюзорности оптимистических
надежд, рожденных «веком Просвещения»
и в значительной мере опровергнутых
итогами Французской революции 1789 г.
На мой взгляд, авторов можно было
бы упрекнуть в известной привержен-
ности к «социологизму» при объяснении
корней некоторых философских учений
(таких, как позитивизм, неокантианство,
абсолютный идеализм).
Трудно объяснить, почему столь необ-
ходимое учебйое пособие издано столь
малым тиражом - 16 тысяч (тираж пре-
дыдущего - 26 тысяч экземпляров). Биб-
лиотеки, видимо, будут обеспечены, но
все студенты, пе говоря уже о других
читателях, желающих познакомиться с
неклассической западной философией,
едва ли смогут приобрести эту книгу.
Остается пожелать, чтобы издательство
«Высшая школа» поскорее обеспечило вы-
ход аналогичной книги по западной фи-
лософии XX века и издало ее большим
тиражом.
Б. Т. ГРИГОРЬЯН
Об итогах VII Всесоюзного
конкурса молодых ученых
Подведены итоги VII Всесоюзного конкурса молодых ученых-филосо-
фов, проводимого Советом молодых философов при Президиуме Фило-
софского общества СССР в 1988—89 гг.
Всесоюзный оргкомитет конкурса рассмотрел работы, представленные
оргкомитетами отделений, организаций Общества, назвал лауреатов кон-
курса.
1-е место присуждено М. Е. Котельникову (г. Рудный Кустанай-
ской обл.) за работу «Теория коммунистической формации: структура,
генезис, проблемы методологии», которую отличает высокая философская
культура, глубина анализа и творческий подход.
Специальным постановлением Всесоюзный оргкомитет принял реше-
ние не присуждать предусмотренные Положением о конкурсе два
2-х места, но присудить четыре 3-х места вместо предусмотренных трех:
Л. Л. Алавердовой (г. Баку) за работу «К вопросу о нравственном
творчестве»;
С. М. Дударенок (г. Владивосток) за монографию «Атеизм в социа-
листическом обществе: проблемы теории и методологии»;
С. Д. Лобанову (г. Пермь) за работу «Философская проблема»;
В. Г. Полякову (г. Луцк) за работу «Марксово понимание личности
и некоторые трактовки личности в современной психологии».
Лауреаты конкурса награждаются дипломами Президиума Философ-
ского общества СССР.
Всесоюзный оргкомитет поздравляет лауреатов и приглашает их па
Всесоюзные чтения молодых ученых-философов 1989 года.
Ученый секретарь Всесоюзного оргкомитета
конкурса .молодых философов
''	М. Д. Г у с ь к о в
Вниманию молодых философов
На проходившей в г. Москве Всесоюзной конференции молодых фило-
софов, в работе которой приняли участие делегаты из 44 городов страны,
было припято решение реорганизовать Совет молодых философов при
Президиуме Философского общества СССР в Ассоциацию молодых, фило-
софов СССР.
Основные задачи Ассоциации;
172
—	содействие творческому росту и повышению профессиональной
квалификации молодых философов;
—	создание молодежных творческих коллективов по исследованию
наиболее актуальных проблем современности;
—	содействие подготовке, публикации и практической реализации ре-
зультатов исследований молодых ученых;
—	сотрудничество с Международной ассоциацией молодых философов
и установление творческих контактов с молодежными философскими
организациями других стран.
На конференции обсуждены и одобрены основные положения Устава
новой общественной организации, избраны ее руководящие органы —
Совет и Бюро Совета Ассоциации. Председателем Совета Ассоциации
избрана кандидат философских наук Гаман О. В.
Соучредителями Ассоциации молодых философов являются Всесоюз-
ный Совет молодых ученых и специалистов при ЦК ВЛКСМ и Фило-
софское общество СССР.
Адрес Ассоциации: 121002, г. Москва, Смоленский бульвар, д. 20.
Новые книги за рубежом
по общественным наукам
В ежемесячном бюллетене, выходящем с 1957 года, публикуются ре-
цензии на зарубежные книги предыдущего и текущего годов по актуаль-
ным проблемам экономики, философии, социологии, экологии, а также по
наиболее злободневным вопросам международных отношений и истории.
Рецензенты — известные советские ученые и специалисты-общество-
веды.
Материалы бюллетеня дают возможность читателю получить необхо-
димую информацию о состоянии общественной мысли за рубежом.
Бюллетень содержит раздел «Философия и социология», где представ-
лены рецензии на работы по глобальным проблемам современности, фу-
турологии, а также анализ общенаучных, мировоззренческих, философ-
ских и социально-философских концепций видных ученых мира и мало-
известных в нашей стране авторов.
На бюллетень «Новые книги за рубежом по общественным наукам»
можно подписаться в отделениях «Союзпечати» без ограничения. Стои-
мость одного номера — 30 коп. Индекс — 70634.
SUMMARIES
N. A. SIMONIA. Stalinism versus Socialism.
Few people nowadays will doubt the necessity of a thorough revision of methodolo-
gical approaches and theoretical attitudes on many major branches of social science. The
more actual is the question: what heritage are we going to give up? It is on this question
that the author of the paper focuses his attention. He points to the intention of certain
authors to blur the fundamental difference between the basic tenets of Marxism-Leninism
and those of Stalinism and to discard, on these grounds, many of the true values of scien-
tific socialism, whicb does not help to develop the present-day conception of socialism.
The author undertakes to restore the true marxist ideas on the natural-historical
character of the process of emergence of socialism out of capitalism and on the nature
of the period of transition to communism in the backward peasant Russia. Reinterpreted
in terms of stalinist ..Principles of Leninism", these ideas were distorted, and the author
dwells on the character of these distortions. Much attention is given to the problems of
interaction between relations of production and productive forces; of differences between
relations ol production and legal property relations; of economic and legal relations; of
relations between plan and plaimedhood, market and centralized regulation, etc.
M. N. GRETSKY. Western Marxists and We
Relations between Soviet philosophers and Western marxists for the last forty years
have left much to be desired. The process of mutual alienation that was going on was
one of the factors that brought thu, Marxist .theory to stagnation and crisis. However, the
new view on socialism associated with perestroika (restructuring) in this country, seems
to be removing the obstacles that have hindered mutual understanding and caused
schisms in the Marxist movement. A new ideological situation arises whicb should be ta-
ken advantage of in the overcoming of isolationism qnd the combining of efforts with the
aim of developing the Marxist theory at a higher qualitative level. The author suggests
that a serious study be undertaken of various trends in non-orthodox Marxism, with a
further revision of the attitudes toward them.
E. GELLNER. Nations and Nationalism
Nationalism is seen by the author as a political principle according to which ethnic
and political boundaries coincide. The author inquires into the nature of the relationship
between state and statelessness, into their economic foundations and into the problems
of cultural diversity. This investigation enables him to develop a theory of emergence
of nationalism and to account for its popularity. Industrial economy requires universal
literacy as well as occupational mobility. Mobile individuals, dependent on their formal
education for their employability and social participation, tend to identify very strongly
with the culture which has been the medium of their education and on which is depen-
dent their professional and civic fulfilment. The state becomes thus the protector of the
culture, by which role it is made legitimate. In this context, ethnicity turns out to have
a greater political role than it ever had in pre-industrial societies.
A. A. NUYKIN. The Biological and the Social in the Aesthetical Reactions
It is only through its genesis that we may come Io understand any integral and
dialectically contradictory phenomenon that has no analogues, and aesthetic phenomena
obviously belong to this type. The author regards the aesthetic as the result of the evo-
lution of sensual, emotional reactions and searches for the loots of „disinterested pleasu-
re" in the sensations of pleasure and discontent that characterize sense contacts of ani-
mals with the environment. At first a mere signal of a biologically helpful or harmful
object, these sensations have gradually come to be associated with properties that, biolo-
174
gically indifferent as they may be, become a kind of marks that consistently attend use-
fulness or harmfulness and signal of them. That higher animals are capable of giving
complex aesthetic reactions is quite obvious; however, human aesthetic reactions are re-
garded by the author as a new qualitative stage, where it is not only biological, but so-
cial experience, too, that matters. The complex and multifarious character of social rea-
lity has its counterpart in niultifariousness and subtle differentiation of man’s aesthetic
judgements. Being one of the realities that constitute human spirituality, man’s aesthe-
tic feelings are essentially irreplaceable. At the same time they arc a very sensitive and
almost infallible indicator of a biological and social significance of phenomena of objec-
tive reality as well as of a subjective realm of human psyche.
CONTENTS
COMMUNICATION: A ROUND-TABLE DISCUSSION (Concluded). N. A. SIMONIA.
Stalinism versus Socialism. S. COHEN. Bolshevism and Stalinism. M. N. GRETSKY. Wes-
tern Marxists and We. E. NEIZVESTNY. About the Synthesis of Arts. A. A. NUYKIN. The
Social and the Biological in the Aesthetical Reactions. E. GELLNER. Nations and Na-
tionalism. M. K. MAMARDASHVILI. Consciousness is Like a Paradox, to which We Can-
not Habituate Ourselves. L. A. G0G0T1SHVILI. The Young Losev. A. F. LOSEV. Letters.
A. A. TAKHO-GODY. Three Letters of A. F. Losev. LETTERS TO THE EDITORS; BOOK
REVIEWS; ENGLISH SUMMARIES.
S О M M A I R E
COMMUNICATION: LES MATERIAUX DE LA TABLE RONDE. N. A. SIMONIA. Sta-
linisme versus socialisms. S. COI1EN. Bolchevisme et stalinisme. M. N. GRETSK1. Les
marxistes de 1'Occident et nous. Ё. NEIZVESTNY. De la synthese arts. A. A. NOUTKI-
NE. Le sociale et le biologique dans les reactions esthetiques. M. K. MAMARDACHVJLI.
Conscience c’est le caractere paradoxale a qui on ne peut pas de s'habiluer. E. GELLNElt.
Nations et nationalisme. L. A. GOGOTICIIVILI. Le jeune Lossev. A. F. LOSSEV. Lettres.
A. A. TACHO-GODI, Trois lettres de A. F. Lossev. LETTRES A LA REDACTION; NOTES
CRITIQUES; RESUME EN ANGLAIS.
INHALT
KOMMUNIKATION: EINE RUNDTISCHD1SKUSSI0N (SchluB). N. A. SIMONIA. Sta-
linismus versus Sozialismus. S. COHEN. Bolschewismus und Stalinismus. M. N. GREZKIJ.
Die VVestmarxisten und wir. E. NEISWESTNY. Von der Synthese der Kiinste. A. A. NCI-
KIN. Das Soziale und das Biologische in den iisthetischen Reaktioneri. M. K. MAMAR-
DASCHWILI. BewuBtsein ist paradoxaler Natur, woran man sich nichl gewohnen kann.
E. GELLNER. Nationen und der Nationalismus. L. A. GOGOTISCHWILI. Der Junge Lossew.
A. F. LOSSEW. Briefe. A. A. TACHO-GODI. Drei Briefe von A. F. Lossew. BRIERE AN
DIE REDAKTION; REZENSIONEN; ENGLISCHE KL’RZFASSUNGEN.
SII MAR IO
COMUNICACION: DISCUSION A LA MESA REDONDA (Conclusion). N. A. SIMO-
NIA. Stalini=mo versus socialismo. S. COHEN. Bolchevismo у stalinismo. M. N. GRETSKL
Nosotros у los marxistas del Oeste. E. NEIZVESTNY. Sobre el sintesis de los artes.
A. A. NUIK1N. El social у el biologico en las reacciones esteticas. M. K. MAMARDASHVI-
LI. La conciencia сото paradojalidad, con que no es posible familiarizarse. E. GELLNER.
Naciones у el nacionalismo. L. A. GOGOTISHVILI. El primer periodo de la actividad filoso-
fica de A. F. Losev. A. F. LOSEV. Cartas. A. A. TAJO-GODI. Tres cartas de A. F. Losev.
CARTAS RECIBIDAS EN LA REDACCION; CRITICA Y BIBLIOGRAFIA; RESUMEN EN
INGLES.
Наши авторы
симония
Нодари Александрович
КОЭН .	, ,
Стивен
НЕИЗВЕСТНЫЙ
Эрнст Иосифович
НУЙКИН
Андрей Александрович
ГРЕЦКИЙ
Милий Николаевич
МАМАРДАШВИЛИ
Мераб Константинович
ГЕЛЛНЕР
Эрнест
ГОГОТИШВИЛИ
Людмила Арчиловна
ТАХО-ГОД И Х
Аза Алибековна
—	доктор исторических наук, профессор, заместитель ди-
ректора Института мировой экономики и международных
отношений АН СССР
-	профессор Принстонского университета /США/
—	член Американской академии наук и искусств, член
Шведской королевской академии наук, профессор Колум-
бийского университета
—	кандидат искусствоведения, заместитель директора Все-
союзного научно-исследовательского института киноискус-
ства
—	доктор философских наук, профессор, ведущий научный
сотрудник Института философии АН СССР
—	доктор философских наук, профессор, главный научный
сотрудник Института философии АН ГрузССР
—	член Британской академии наук, почетный член Аме-
риканской академии наук и искусств, профессор Кемб-
риджского университета
-	кандидат филологических наук, научный сотрудник Ин-
ститута философии АН СССР
-	доктор филологических наук, профессор МГУ им.
М. В. Ломоносова
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
В. А. Лекторский (главный редактор), Г. С. Арефьева, А. И. Володин, П. П. Гайденко,
Б. Т. Григорьян, В. П. Зинченко, А. Ф. Зотов, В. Ж. Келле, Л. И. Митрохин. Н. И. Мо-
исеев, Н. В. Мотрошплова, В. И. Мудрагей (заместитель главного редактора),
Т. И. Ойзермап, В. А. Смирнов, В. С. Степин, В. С. Швырев, А. А. Яковлев (ответствен-
ный секретарь).
Технический редактор Е. А. Колесникова
Сдано в набор .31.05.89.	Подписано к печати 04.07.89	Формат 70x1087,,
Печать высокая	Усл. печ. л. 15,40	Усл- кр.-отт. 15,75	Учетпо-изд. л. 17,31
Тираж 52 000 окз.	Заказ .М 3043	Цена 80 коп.
Адрес редакции: 121002, Москва, Г-2, Смоленский бульвар, 20.	Телефон 201-56-86.
2-я типография издательства «Наука», 121099, Москва, Г-99, Шубинский дер., 6