Автор: Королева С.Б.  

Теги: сравнительно-исторические литературоведческие исследования   теория литературы   монография   русская литература   история литературы   филология   культура россии   английская литература  

ISBN: 978-5-4499-1581-8

Год: 2020

Похожие

Английский акцент. Английское искусство и национальный характер

Англо-русский - русско-английский историко-археологический словарь

Русско-английский энциклопедический словарь искусств и художественных ремёсел. Том 1

Вы уже знаете английский язык. Англо-русский словарь для запоминания

Текст 
                    С. Б. Королева
Встречное течение
Русское и английское в литературном
взаимодействии
Монография
Москва
Берлин
2020


УДК 82.091(47/410)
ББК 83.002 .18
К68
Королева, С. Б .
К68 Встречное течение: русское и английское в литературном
взаимодействии : монография / С. Б . Королева. — Москва ;
Берлин : Директ-Медиа, 2020. — 156 с.
ISBN 978-5-4499-1581-8
Монография посвящена вопросам восприятия России и русской
культуры в английской литературе, а также аспектам воздействия
английской культуры на русскую литературу. Книга состоит из двух
частей: часть первая — «Английские писатели в диалоге с Росси-
ей» — включает в себя статьи разных лет об образах России и русских
в произведениях английских писателей XX и начала XXI веков; часть
вторая — «Русские писатели в диалоге с западноевропейской культу-
рой» — освещает вопросы рецепции творчества Байрона в контексте
западноевропейского протестантизма, романтизма и ницшеанства.
Книга адресована всем, кто интересуется вопросами имагологии,
историей русской литературы и англо-русскими взаимосвязями.
УДК 82.091(47/410)
ББК 83.002.18
ISBN 978-5 -4499 -1581-8
© Королева С. Б., текст, 2020
© Издательство «Директ-Медиа», оформление, 2020


3
Английские писатели в диалоге с Россией
Россия в творчестве Д. Г. Лоуренса:
борьба за настоящее и будущее
Отношения
выдающегося
английского
писателя-
модерниста Д. Г. Лоуренса с русским миром представляют
собой большую и отчасти разработанную тему 1. На многие
вопросы, связанные с воздействием русских писателей на
творчество британского писателя-модерниста, ответы найде-
ны. Однако вопрос о восприятии, об изображении Лоуренсом
России как особого мира остается открытым. Его постановка
представляется своевременной в свете современного научного
интереса к имагологической проблематике.
Лоуренс никогда не был в России. Но, как и другие ан-
глийские писатели этого времени, он много и увлеченно читал
русскую классику и следил за происходящими в России собы-
тиями. Знакомство с русской литературой началось для него
около 1908 г. с чтения романов Л. Н . Толстого «Война и мир» и
«Анна Каренина». Русского писателя, наравне с Ибсеном и
Бальзаком, он сразу признал великим человеком 2.
В 1909 г. он прочел роман Достоевского «Преступление и
наказание» и неодобрительно назвал его «трактатом», «пам-
флетом» (a tract, a treatise, a pamphlet)3. В 1912 г. он упоминает
в письмах «чрезвычайно интересные» (exceedingly interesting)
пьесы Чехова; в 1913 г. —
рассказы Горького, «Крейцерову
сонату» Толстого, несколько позднее — отдельные романы
Тургенева и романы Достоевского «Бесы» и «Идиот» 4.
С помощью С. С . Котелянского — политэмигранта из Рос-
сии, постепенно, с 1914 г., сблизившегося с Лоуренсом, а затем
1 Михальская Н. П . Английские писатели о значении творческого насле-
дия русских классиков // Проблемы истории, филологии, культуры. 2008.
No 19. С. 171–182; Zytaruck. D.H. Lawrenceʹs Response to Russian Literature. Paris,
the Hague: Mouton, 1971. 193 p.; Williams R. Tolstoy, Lawrence and Tragedy //
Kenyon Review. XXV, Autumn. 1963. P. 633 –650.
2 Zytaruck. D.H . Lawrenceʹs Response to Russian Literature. P. 16 .
3 Lawrence D. H. Complete Letters: in 2 vols. / ed. by Harry Moore. New York:
The Viking Press, 1962. Vol. 1. P . 54.
4 Zytaruck D. H . Lawrenceʹs Response to Russian Literature. PP. 17, 21, 22, 26, 27.


4
и со многими представителями кружка «Блумсбери», — он
знакомится с более широким кругом произведений русских
писателей: с рассказами Бунина и Куприна, с романами Арцы-
башева и Мережковского, с работами Льва Шестова, Владимира
Соловьева, Василия Розанова.
Самыми значимыми для английского писателя стали три
русских автора — Достоевский, Толстой и Розанов. Ни перед
одним он не преклонялся и отрицал всякое свое «ученичество»
по отношению к ним. Эта позиция была принципиальной: и в
1914 г. он заявлял о том, что не согласен с «тупой, старой,
мертвой» «нравственной схемой» (a certain moral scheme; dull,
old, dead), под которую подпадают все герои Тургенева, Тол-
стого и Достоевского 5. И в 1916 г. он клеймил Тургенева, Тол-
стого, Достоевского, а заодно и Мопассана с Флобером как
художников, чье мастерство «неуклюже» (clumsy), чересчур
«очевидно», «понятно» (obvious) и «грубо» (coarse) 6.
В 1925 г. он так же убежденно доказывал, что если автор и
«может иметь какую-либо дидактическую «цель»», как, напри-
мер, Толстой с его «безнравственным» «христианским социализ-
мом» или Флобер с его «интеллектуальной безысходностью», то
это только портит роман, хотя и не может его убить 7.
C работами Василия Розанова — совершенно неизвестно-
го тогда в Англии русского мыслителя — Лоуренс познакомил-
ся, будучи уже зрелым писателем. Рецензии на книги Розанова
написаны Лоуренсом по выходу в свет переводов розановских
работ («Опавшие листья», фрагменты из «Апокалипсиса» и
«Уединенное»), сделанных Котелянским в 1927 и 1929 годах.
Лоуренс говорит о двух Розановых, или о двух сторонах его
творчества: той, которой он тесно соприкасается с русскими
романистами XIX века, и той, в которой он проявляет себя
оригинальным мыслителем.
Все, что относится к «первому» Розанову, Лоуренс резко
критикует: он иронично называет его «еще одним омерзи-
тельно интроспективным», профанно-религиозным, раздер-
5 Lawrence D. H . Complete Letters: in 2 vols. Vol. 1. P . 281 .
6 Ibid.P.488.
7 Lawrence D. H . The Novel // Lawrence D. H. Study of Thomas Hardy and
Other Essays / ed. by Bruce Steele. Cambridge, London, New York, etc.: CUP, 1985.
322p.P.179–190.P.179.


5
ганным русским, который, как герои Достоевского, то ненави-
дит «цивилизацию, Европу, христианство, государство и все
остальное», то «ноет, унижается, ищет несказанного унижения
и называет это уподоблением Христу» 8.
Все, что относится ко второму Розанову, — «цельному»,
страстному, «живому» «язычнику»-«пророку», знающему мисте-
рию плоти, мистерию фаллоса, — отзывается в Лоуренсе востор-
гом: «Он — первый из русских <...>, который сказал что-то
значимое для меня. Он первый увидел бессмертие в яркости
жизни <...> возможно, <...> он первый русский, который родился»9.
Очевидно, что восприятие Лоуренсом книг Розанова,
произведений Достоевского и Толстого неоднозначно. Вполне
понятно, что эту неоднозначность следует связывать с особой,
лоуренсовкой системой координат: положительный полюс —
плоть: цельное, природно-дикое, интуитивно-инстинктивное,
кровное, здоровое, живое, телесное, половое; отрицательный
полюс — дух: раздвоенное, интеллектуальное (умственное),
привитое культурой и цивилизацией, неестественно страдающее,
самосознающее, надуманное, неорганичное, бесполое, мертвое.
Эту основу своего творчества Лоуренс сформулировал
еще в сентябре 1914 г.: «<...> мы не можем достичь никакого
видения <...> без оплодотворения наших душ женщиной <...>
Потому что жизнь разделяется на два потока, мужской и
женский <...> Необходимо осознать эту жуткую нечеловеческую
суть жизни <...> Во всех нас скрываются незнаемые жизненные
силы» 10. С позиций следования инстинкту, чувству — в проти-
вовес механизирующему воспитанию и образованию11; ощу-
щения в себе жизни, особенно сексуальной жизни, как
пламени, сжигающего эго и объединяющего со Вселенной 12;
стремления к «совершенному союзу» между Мужчиной и
8 Lawrence D. H . Review of Solitaria, by V.V . Rozanov // Lawrence D. H . In-
troductions and Reviews / ed. by N.H . Reeve and J. Worthen. Cambridge: CUP,
2005. 616 p. P. 315–321. P . 315. Здесь и далее перевод мой. — С. К.
9 Lawrence D. H . Review of Solitaria, by V.V . Rozanov PP. 317 –318 .
10 Ibid.P.80.
11 Lawrence D. J. Enslaved by Civilization // Lawrence D. H . Late Essays and
Articles / ed. by James T. Boulton. Cambridge: CUP, 2004. 425 p. P. 156–159. P. 156.
12 Lawrence D. H . The Novel // Lawrence D. H. Study of Thomas Hardy and
Other Essays / ed. by Bruce Steele. Cambridge, L., N.Y., etc.: CUP, 1985. 322 p.
P. 179–190. P . 189 .


6
Женщиной как осуществления космического Закона 13, —
Лоуренс воспринимает и содержание и форму произведений
русских писателей, и выражающиеся в них духовные основы
русской культуры, и события, происходящие в России.
Для Лоуренса «русскость» и русские писатели не совсем
взаимосвязанные вещи. Он ясно говорит об этом в предисло-
вии к «Апофеозу беспочвенности» Льва Шестова (другой рус-
ской книги, переведенной С. С. Котелянским). Ссылаясь на
Шестова, но по-своему истолковывая слова русского мыслителя
(о том, что «к нам, в Россию, цивилизация явилась вдруг, <...> и
сразу стала в позиции укротительницы <...>. Мы поддались
быстро и в короткое время огромными дозами проглотили то,
что европейцы принимали в течение столетий <...>») 14, Ло-
уренс утверждает: русские романы XIX века — это не органич-
ное явление русской ментальности, но последствие
«заражения» русского человека европейской культурой: «Рус-
ским был только привит вирус европейской культуры и этики.
Этот вирус развивается в них как болезнь. И воспаление и раз-
дражение выходят наружу в виде литературы. <...> Русское
искусство, русская литература <...> не самопроизвольное вы-
сказывание. <...> Россия не выражала и не выражает ничего
действительно русского»15.
Итак, страдания, раскаяния, духовность, мучительный
путь к Христу, развитость самосознания, самоуглублен-
ность, — все это отметается Лоуренсом как неорганичное и
даже нерусское. В чем же и где же тогда русскость? Лоуренс
дает интригующий ответ: великая, живая Россия (ʺa great na-
tion like Russia; the greatness of Russia; There is life in the
Russiansʺ) еще себя не выразила, и только будущее услышит ее
настоящий голос (ʺWhat she has really to utter the coming centu-
ries will hearʺ)16.
13 Lawrence D. H. A Study of Thomas Hardy // Study of Thomas Hardy and Other
Essays / ed. by Bruce Steele. Cambridge, L., N.Y., etc.: CUP, 1985. 322 p. P. 7 –128 . P. 127 .
14 Шестов Л. Апофеоз беспочвенности. М .: Litres, 2013. 279 с. С. 22 .
15 Lawrence D. H . Foreword to ʺAll Things Are Possibleʺ, by Leo Shestov //
Lawrence D. H. Introductions and Reviews. / ed. by N.H . Reeve and J. Worthen.
Cambridge: CUP, 2005. 616 p. P . 5–8 . P. 5 .
16 Ibid.


7
Но две вещи об этом проявлении подлинного «русского»
в будущем Лоуренс знает наверняка: он уверен в том, что «Рос-
сия, конечно, наследует будущее» (ʺRussia will certainly inherit
the futureʺ) и что большевистская Россия, охваченная идеоло-
гией «социальных масс», представляющая собой «машину
христианского братства, которая превращает людей в колбас-
ный фарш» (ʺthe machine of Christian-brotherhood, that hashes
men up into social sausage-meatʺ), есть только «странно-жуткое»,
временное «превращение» (ʺweird transmogrification into Bolshe-
vistsʺ)17 народа в процессе действительного рождения 18.
В контексте публицистических высказываний Лоуренса о
русскости понятно, почему внутренним сюжетом его «русских»
стихотворений является судьба России — страны, борющейся
за себя настоящую с разъедающим, раздробляющим влиянием
русской интеллигенции, с одной стороны, и с марксисткой
идеологией обездушивания человека, с другой. Русские образы
возникают многократно в лоуренсовских стихотворениях, объ-
единенных в один сборник под названием «Мысли» (Pansies,
1929) и отмеченных горькой ироничностью, сатиричностью.
Обратимся к самим текстам. Название объемного стихо-
творения «Теперь это случилось» (Now Itʹs Happened) одно-
значно отсылает читателя к революционным событиям
1917 г 19. В тексте стихотворения они названы «кризисом» (her
crisis). Это состояние представляется автору устрашающим:
«большая, витиеватая» (big, flamboyant), «неуклюжая» и «недо-
умевающая» Россия (ʺthe clumsy, bewildered Russiaʺ) принимает
под руководством Ленина «догматы Маркса» (Marxian tenets),
начинает «ненавидеть чувство как таковое» (ʺthey loathe all
feeling as suchʺ) и пытается быть «холодной и дьявольски твер-
дой, как машина» (ʺcold and devellish hard like machinesʺ). Вину
за это автор возлагает на бесконечный гнет политического
17 Lawrence D. H . The Novel // Lawrence D. H. Study of Thomas Hardy and
Other Essays / ed. by Bruce Steele. Cambridge, L., N.Y., etc.: CUP, 1985. 322 p.
P. 179–190. PP. 184, 187.
18 Lawrence D. H . Foreword to ʺAll Things Are Possibleʺ, by Leo Shestov //
Lawrence D. H. Introductions and Reviews. / ed. by N.H . Reeve and J. Worthen.
Cambridge: CUP, 2005. 616 p. P . 5–8 . P. 5 .
19 Lawrence D. H. Complete Poems: in 3 vols. L.: Heinemann, 1957. Vol. 2 .
PP. 271–272.


8
режима (spy-government everywhere) и на великих русских —
дворянство (the Russian nobility), чей образ воплотился для
всего мира в Анне Карениной и Вронском, и на творческую
интеллигенцию (our goody-good men; our sainty-saints).
В первую очередь, на Толстого, Достоевского и Чехова, кото-
рые, имея способность воздействовать, не показали России, как
прийти к самой себе. Более того, они, как лживые предатели
(ʺBut Tolstoi was a traitor; Dostoevsky, the Judas; So our goody-
good men betray usʺ), направили народ по двум ложным путям:
Толстой — по пути ничего не решающего (для народа!) опро-
щения и хождения в народ (ʺHe shifted his job on to the
peasantsʺ); Достоевский — по пути «поддельного христиан-
ства» (sham christianity), мистицизма, приводящего к потере
здравого смысла (ʺruined the last bit of sanityʺ). Вместо того
чтобы спасти Россию смелым, мудрым и активным примером
отстаивания своего счастья в любви и в жизни, они «разруши-
ли народную силу духа» (ʺyouʹve ruined a nationʹs fibreʺ):
Too much of the humble Willy wet-leg
and the holy canʹt-help-it touch,
till youʹve ruined a nationʹs fibre
and they loathe all feeling as such,
<...>
Особый интерес в этом прямолинейном памфлете-сатире
представляют собой два момента: позиция автора и образы Анны
Карениной и Вронского. Анна и Вронский встают в стихотворе-
нии рядом с Толстым, Достоевским, Чеховым и Лениным как
реальные люди, которые творят русскую историю. По всей види-
мости, эту приравненность литературных образов к историче-
ским фигурам можно пронимать двояко: Анна и Вронский, с
одной стороны, воплощают в себе типичных русских дворян и,
соответственно, «замещают» собой все русское дворянство.
С другой, Анна и Вронский как величайшие образы-создания
гениального автора в художественном произведении показы-
вают путь, которому в реальности начинают следовать другие.
Оба смысла соотносятся с художественным миром стихотворе-
ния и с философией творчества Лоуренса и углубляют прочте-
ние произведения.


9
На углубление прочтения работает и изменение положения
автора: сначала он объединяется неопределенным ʺoneʺ со всеми
европейцами, извне наблюдающими за событиями в России:
One cannot now help thinking
How much better it would have been
<...>
Затем он становится одним из русских — тех, кого «пре-
дали» Толстой, Достоевский и Чехов. Автор объединяется с
русским народом местоимениями «мы» и «наше»:
So our goody-good men betray us
And our sainty-saints let us down,
And a sickly people will slay us
If we touch the sob-stuff crown
<...>
Наконец, в последней строфе он занимает позицию обви-
нителя и обращается к великим русским писателям с диало-
гичным «вы»: «<...> youʹve ruined a nationʹs fibre /<...>/ — < ...>
and you canʹt wonder muchʺ.
Таким образом, игрой точками зрения в стихотворении
создается ощущение объективности созданной картины. В то
же время, произведение с разных точек зрения вытесняет
«великих русских» за пределы «своего» мира: они оказываются
чужаками и для европейцев, и для автора, и для своего народа.
В стихотворении «Судьба и молодое поколение» (Fate and
the Younger Generation) герои романов Толстого и Достоевского
и пьес и рассказов Чехова снова становятся в один ряд с сами-
ми авторами 20. Таким образом, они опять предстают «образца-
ми», порождающими определенный тип мышления и
поведения, и в то же время воплощениями того типа людей,
которые уже существуют. И в том, и в другом случае для автора
они — «судьбы» и «типы», которые уже «смыты», стерты с
лица настоящего: ʺthe Annas, the Vronskys, the Pierres, all the
Tolstoyan lotʺ, также как ʺthe Alyoshas and Dmitris and Myshkins
and Stavrogins, the Dostoevsky lotʺ и ʺthe Tchekov wimbly-wambly
wet-legsʺ — ʺall wiped outʺ.
20 Lawrence D. H. Complete Poems: in 3 vols. L.: Heinemann, 1957. Vol. 2 .
PP. 268–269.


10
На скрытый вопрос «Почему?» Лоуренс дает четкий от-
вет: они сами отказались от жизни. «Толстовский тип сам
искал уничтожения» (ʺsimply asked for extinctionʺ); «тип Досто-
евского» желал через грех и покаяние прийти к небесному —
неземному — Христу (ʺLet me sin my way to Jesus! — So they
sinned themselves off the face of the earthʺ); наконец, «чеховский
тип» ощущал, что слишком слаб и нежен для жизни (ʺIʹm too
weak and lovable to live! — So they wentʺ).
Не указывая напрямую, таким образом, на революцион-
ные события в России 1917 г., Лоуренс снова отсылает к ним
как к настоящему, которое навсегда порвало с прошлым и
выбросило его из своей памяти. Сатирическое, гротескное,
пренебрежительно-ироничное описание этого прошлого одно-
значно раскрывает позицию автора: Судьба сделала то, что
должна была сделать с теми, кто мешал свободной и живой
пульсации жизни.
«Те» — это, конечно, не великие русские писатели, но
русское дворянство и интеллигенция, дух, мировоззрение
которых зафиксировано в их произведениях. Словом «интел-
лигенция» Лоуренс широко обозначает весь интеллектуаль-
ный, образованный, «ненародный» слой нации. Через это слово
он движется от темы настоящего современной России к теме
будущего Европы и Англии:
Will the Proustian lot go next?
And then our English imitation intelligentsia?
За словами ʺimitation intelligentsiaʺ, также как за сатири-
ческим описание реальных ценностей французской (Proustian
lot) и английской интеллигенции (для французской, соответ-
ственно: ʺDear darling death, let me wriggle my way towards
you <...>»; для английской: ʺI donʹt want to die, but by Jingo if I do!ʺ)
стоит обвинение интеллектуальной и творческой элиты Евро-
пы в неверном выборе ориентиров — в подражательности
русской интеллигенции, несмотря на ее духовное упадниче-
ство. Это также обвинение в отказе от жизни, в неспособности
бороться, в добровольном отказе от будущего.
Усеченная латинская фраза ʺQuos vult perdere Deusʺ, под-
разумевающая древнюю античную мудрость: ʺQuos deus
perdere vult, dementat priusʺ («Кого Бог хочет погубить, того он


11
прежде всего лишает разума»), расширяет возможности пони-
мания общей ситуации кризиса в Европе (и России): духовное
упадничество, дезориентированность творческой элиты пред-
стает свершением воли Божией — и одним из кругов такого
свершения в истории человечества. Однако это расширение не
снимает ответственности и вины с тех, о ком пишет Лоуренс:
рассуждение о Божьей воле — всего лишь предположение,
недоверчивый вопрос (ʺIs it the Quos vult perdere Deus
business?ʺ).
Русская революция как гигантское событие вписывается
в мировую историю — точнее, в историю Европы — в стихо-
творении «Когда Ты научишь людей — ?» (When Wilt Thou
Teach the People?)21. Стихотворение открывается вопросом к
Богу: «Когда Ты научишь людей <...> самим спасаться?» (ʺWhen
wilt thou teach the people <... to save themselves — ?ʺ). Вопрос
поясняется рассуждением: «Их спасали так часто — и продава-
ли» (ʺThey have been saved so often and soldʺ). Этот тезис дока-
зывается обращением к важнейшим эпизодам человеческой
истории. Первый эпизод — учение Христа и распространение
христианства в Европе. В стихотворении он подается как спа-
сение-выкуп и (пере)продажа людей Христом Богу-отцу.
Эта радикальная интерпретация напрямую соотносится с
написанным примерно в этот же период вступлением к «Вели-
кому инквизитору» Достоевского. В нем Лоуренс, «досказывая»
Достоевского, утверждает, что Достоевский предъявил «ко-
нечное обвинение» Христу — в том, что тот показал человече-
ству неправильный путь, — путь, по которому может пройти
только избранный. Только избранный может отказаться от
хлеба, власти, кумира. Человечеству в целом это не под силу:
ему надо есть, поклоняться авторитету и верить в чудеса. Из
этого рассуждения становится понятной логика образов спасе-
ния (выкупа) — продажи в отношении учения Христа (в стихо-
творении): спасая и любя человечество, он спасает его с
определенной целью — для того, чтобы они (через него) при-
шли к Богу-отцу. Для Лоуренса это означает искажение, из-
вращение человеческой телесной природы как таковой.
21 Lawrence D. H. Complete Poems: in 3 vols. L.: Heinemann, 1957. Vol. 2 .
PP. 172–173.


12
В стихотворении эти смыслы оформлены как диалог «куплен-
ного» человечества и Христа:
They say: Canʹt we have a loaf of common bread?
He says: No, you must go to heaven, and eat the most
marvelous cake. —
Следующий эпизод спасения и продажи человечества —
Великая французская революция и переход к новым буржуазно-
промышленным ценностям. Здесь роль псевдоспасителей игра-
ют Наполеон и «республиканцы». За ними, конечно, встает вся
система буржуазно-капиталистических отношений. Избавив
народ от власти короля и дворянства (ci-devants), буржуа теперь
считают его своей собственностью (my property), своим капита-
лом (our savings, our capital), которым можно распоряжаться по
своему усмотрению для того, чтобы получить прибыль (ʺwith
which we shall do businessʺ).
Такой взгляд на историю Европы XVIII–XIX веков несет на
себе явные следы влияния Маркса и его «Капитала». Для твор-
чества Лоуренса проявление этих следов не есть что-то неожи-
данное, экстраординарное: в романе «Любовник леди
Чаттерлей» (Lady Chatterleyʹs Lover, опубликован в 1928 г.) о
классовой борьбе и порабощении рабочего класса буржуазией
сказано много. В письмах 1925 — 1929 гг. Лоуренс часто касает-
ся темы «гнилого» (rotten) социального устройства современно-
го общества, денег как «болезни» (disease), «грязного» (beastly)
«стремления обладать» (possessive spirit) и — «мертвого мате-
риализма» (dead materialism) идей Маркса22.
Русская революция предстает следующим и последним
этапом разворачивания мировой (европейской) истории: те-
перь псевдоспасителем народа становится Ленин. Спасая лю-
дей от системы капитализма, он приводит их в новую систему
«советского государства» (soviet state) — в систему «мертвого
материализма». Эта система не только не превращает народ в
людей, но делает их бездушными «элементами» (items) в госу-
дарственной машине:
22 Lawrence D. H . Letters: in 8 vols. / edited by J.T. Boulton. Cambridge:
CUP, 1979–2000 . Vol. 7 . PP . 98 –99; Lawrence D. H. A Study of Thomas Hardy //
Study of Thomas Hardy and Other Essays / ed. by Bruce Steele. Cambridge, L., N.Y.,
etc.: CUP, 1985. 322 p. P. 7 –128 .


13
The items are all of small importance,
The state having saved them all.
Так в очередной раз круг замыкается. В финальном об-
ращении автора к Богу с теми же словами, которые звучат в
названии и в начале стихотворения, читатель, «пройдя испы-
тание» текстом, должен услышать призыв стать человеком,
научиться чувствовать, жить, выпав, наконец, из всякой госу-
дарственной или идеологической системы. Этот призыв, столь
характерный для зрелого Лоуренса, в статье «Состояние де-
прессии» (The State of Funk, 1929) имеет форму пожелания:
«Именно это я хочу восстановить в человеческой жизни: есте-
ственное теплое строение взаимопонимания между мужчиной
и мужчиной, мужчиной и женщиной» 23. В письме к Гордону
Кемпбеллу Лоуренс поясняет свое видение действительного и
действенного спасения человечества: «Я хочу спасения <...>
через знание того, что твой сосед — ты сам» 24.
Стихотворение-размышление Лоуренса о революции
(«Разумная революция» (A Sane Revolution)) имеет также от-
сылки к России. Но это отсылки неявные: они прочитываются
в призывах-«советах», построенных на отрицании: «не совер-
шайте революцию с отвратительной серьезностью» (ʺdonʹt
make it in ghastly seriousnessʺ); «не делайте этого из-за ненави-
сти к людям» (ʺDonʹt do it because you hate peopleʺ); «Не делайте
это во имя рабочего класса» (ʺDonʹt do it for working classesʺ) 25.
Понятно, что «не» подразумевает минус-опору на реальное
историческое событие, и естественным «кандидатом» на это
событие является единственная на веку Лоуренса революция
«во имя рабочего класса» — большевистская. То, что автор
критикует не саму идею революции, но ее цели (money,
equality, working classes, Labour), средства (seriousness, earnest)
и причину (ʺbecause you hate peopleʺ), для творчества Лоуренса
23 Lawrence D. H . The State of Funk // Lawrence D. H. Late Essays and Arti-
cles / ed. by James T. Boulton. Cambridge: CUP, 2004. 425 p. P . 218 –224 .
PP. 222 –223 .
24 Lawrence D. H . Letters: in 8 vols. / edited by J.T. Boulton. Cambridge:
CUP, 1979–2000. Vol. 2. P. 301.
25 Lawrence D. H. Complete Poems: in 3 vols. L.: Heinemann, 1957. Vol. 2 .
PP. 181–182.


14
характерно и логично: он все зрелое творчество призывал
людей к возрождению, обновлению, духовной революции 26.
Как видим, в поэтических «мыслях» Лоуренса русская об-
разность связана с темой судьбы России и Европы, с путями
развития (или деградации), которые выбирает современный
человек. Россия, русская нация в художественном мире сбор-
ника отталкивается от лживой духовности чрезмерно анали-
тичного, натужно мистичного, пассивного мировоззрения
русской интеллектуальной и творческой элиты и приходит к
бездушному, пугающе материалистичному, уравнивающему
марксизму, в основании которого лежит ненависть к имущим.
В этом, можно сказать, беспутном пути книга Лоуренса откры-
вает то очередное заблуждение человечества, то ложные ори-
ентиры современной Европы, то кризисность эпохи как
таковой.
В позднем романе Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей»
русская образность прочитывается в том же сложносоставном
социально-политическом и философском плане. Она либо
напрямую соотносится с революцией 1917 г. и «Советами»,
либо связана с темой большевизма как большого социального,
политического и философски-мировоззренческого явления
современности. Взаимодействие русской образности с важ-
нейшими мотивами текста — механизации человека, вклю-
ченного в отношения «купли-продажи», классовой ненависти-
борьбы, борьбы человека за плоть, за живое тело и душу в
схватке с цивилизацией — снова, как и в случае с поэтической
книгой «Мыслей», позволяет говорить о включенности темы
судьбы России в художественном мире романа Лоуренса в тему
судьбы Европы, европейской цивилизации.
Эпизодически упоминание о русской революции появля-
ется в описании спальни Меллорса, рассматриваемой Конни:
среди книг, находящихся там, она обнаруживает «книги о
большевистской России» (упоминаются первыми!), книги
путешествий, несколько романов и т. д. 27
26 Lawrence D. H . The Real Thing // Lawrence D. H . Late Essays and
Articles / ed. by James T. Boulton. Cambridge: CUP, 2004. 425 p. P . 304 –310 . P. 310.
27 Lawrence D. H . Lady Chatterleyʹs Lover. London, New York, Toronto, etc.:
Penguin Books, 2010. 338 p. P. 210.


15
Эпизодичен с точки зрения формального упоминания, но
глубоко связан со всей семантической структурой письма Мелл-
орса к Конни, завершающего роман, рассказ Меллорса о том, как
некоторые молодые шахтеры «разглагольствуют о Советах»
(spout about a Soviet), но при этом сами «мало убеждены в них»
(ʺthereʹs not much conviction in themʺ)28. Этот рассказ продолжает-
ся размышлениями Меллорса о том, что «и при Советах прихо-
дится продавать уголь — в этом вся проблема». В целом, письмо
Меллорса озвучивает идеи, очень схожие с теми, которые сам
Лоуренс высказывает в письмах и эссе. «Вот наша цивилизация и
наше воспитание», — говорит Меллорс. Они «растят массы, кото-
рые полностью зависят от денег, а потом деньги их подводят».
И продолжает: «Если бы только показать им, что существование и
трата денег не одно и то же» 29.
Наиболее значимый и объемный эпизод, касающийся в
романе русской революции, — диалог гостей о жизни, сексе,
женщинах, мировоззрении современного цивилизованного
человечества в доме Клиффорда и Конни. Тема большевизма
в диалоге всплывает, на первый взгляд, совершенно неожи-
данно: «Браво! — проревел Чарли Мэй. — А что ты думаешь
о большевизме?» 30. Однако в ходе обсуждения обнаружива-
ется органичная внутренняя связь темы большевизма как
социально-политического явления и, одновременно, способа
мироощущения, идеологии с глобальной проблемой механи-
зации воцивилизованного человека. Сначала Чарли гротеск-
но характеризует большевизм как «высочайшую степень
ненависти ко всему буржуазному» (ʺa superlative hatred of the
thing they call the bourgeoisʺ) и поясняет, что «буржуазное» —
это и капитализм, и чувства и эмоции, и индивидуальность,
личность человека. Все это, обобщает Чарли, в большевист-
ском идеале должно быть уничтожено и подчинено совет-
ской социалистической системе: «Любрй человек есть
только часть машины, и движущая сила этой машины —
ненависть <...>»31
.
28 Lawrence D. H. Lady Chatterleyʹs Lover. P. 287 .
29 Lawrence D. H. Lady Chatterleyʹs Lover. P. 297 .
30 Ibid.P.36.
31 Ibid.


16
Развивая тему большевизма, Томми Дьюкс говорит о пол-
ном соответствии этой характеристики «индустриальному идеа-
лу» (the industrial ideal) в целом — идеалу «владельца фабрики»
(the factory-ownerʹs ideal), в котором ненависть к живой жизни
сочетается с жизнью чистого сознания (hate of life itself; the life of
the mind). Более того, он обнаруживает в самой цивилизации, в
самой идее «управлять» жизнью «в соответствии с идеями»
(ʺforcing ideas on to lifeʺ), «формулами» (formula), «логическим
мышлением» (the logical mind) большевистскую идеологию меха-
низации человека (like a machine) и большевистское отрицание
жизни: «Мы все большевики, хотя мы лицемерно скрываем это.
Русские — большевики без ханжества <...> Но мы все — лишь
холодные кретины; мы бесстрастны, как идиоты <...> Чтобы быть
человеком, мужчиной, надо иметь сердце и пенис»32.
Образ России в прозе Д. Г . Лоуренса, таким образом, в
первую очередь связывается с темой большевизма — большого
явления, в котором прочитывается не чисто русское, замкнутое в
себе социально-политическое явление современной истории, но
победа ненависти к жизни, механистичной логики и безликой
массовости современного цивилизованного человечества над
телесным, эмоциональным, чувственным, индивидуальным
человеком-личностью.
Обобщая, необходимо заметить, что судьба России в твор-
честве английского писателя-модерниста являет собой пример
исключительно напряженной борьбы плоти нации, ее родового
темперамента с искусом высокоумия и всевластия воцивилизо-
ванного человека; борьбы, накалившейся до предела с установ-
лением власти большевиков; борьбы, которая приведет к
непременному торжеству русского духа: «Россия <...> наследует
будущее».
В поисках настоящей России
(сложный выбор Мориса Бэринга)
Морис Бэринг — журналист, переводчик, поэт, писатель,
драматург, эссеист начала XX века — был одним из первых
32 Lawrence D. H. Lady Chatterleyʹs Lover. P. 37 .


17
русофилов, деятельность которых задала новое направление
пониманию «русского» в Британии.
Знакомство Бэринга с Россией началось в Копенгагене
в 1904 году. Здесь он, будучи уже зрелым тридцатилетним
человеком и секретарем английского посольства, сблизился
с семьей графа Бенкендорфа; в том же году посетил имение
Бенкендорфов в селе Сосновка (Тамбовской области). В 1905
году он приехал на русский Дальний Восток в качестве кор-
респондента лондонской газеты «Морнинг пост» (Morning
Post), чтобы освещать события русско-японской войны.
Однако, как оказалось, главный интерес для него представ-
ляли задушевные беседы с русскими солдатами и офицера-
ми, романы великих русских писателей, столичные
спектакли 33. Вплоть до 1912 года Бэринг остается русским
корреспондентом «Морнинг пост», освещая театральную
жизнь Москвы и Петербурга, а также революционные собы-
тия 1905 г. Он регулярно приезжает и в Сосновку к Бенкен-
дорфам, а в 1914 году, накануне Первой мировой войны,
привозит сюда Герберта Уэллса.
Свои взгляды на Россию и русский национальный ха-
рактер Морис Бэринг выразил в книгах «С русскими в Мань-
чжурии» (With Russians in Manchuria, 1905), «Год в России» (A
Year in Russia, 1907), «Русский народ» (The Russian People,
1911), «Истоки России» (The Mainsprings of Russia, 1914); его
авторству также принадлежат две книги о русской литера-
туре: «Вехи русской литературы» (Landmarks of Russian litera-
ture, 1910) и «Очерк истории русской литературы» (An
Outline of Russian Literature, 1914).
Итоги опыту общения Мориса Бэринга с русским миром
подводит самая поздняя из его публицистических трудов о
России — книга «Истоки России». Ее стоит рассмотреть по-
дробно. Замечательно уже открывающее книгу «Посвяще-
ние»: «Я знаю <...>, что между русскими и англичанами
существуют интересные возможности взаимной симпатии,
33 Супрун Т. Н . Английские русофилы на рубеже XIX–XX веков. Англичане с
русской душой // Виноград. Журнал для родителей. 2007. No 1 (17). Электронный
ресурс: URL: http://www.vinograd.su/education/detail.php?id=42954.


18
любопытные аналогии и еще более любопытные различия,
которые дополняют друг друга» 34.
Доброжелательным и чутким вниманием к русскому ми-
ру окрашены все наблюдения и размышления, изложенные в
книге Бэринга. Кратко, но совершенно определенно Бэринг
характеризует особенности русской природы: Россия у него
предстает совершенно «плоской страной, без изрезанного
побережья» (a flat country, without an indented seacoast) и без
«резко выделяющихся горных цепей» (without sharp mountain
ranges) 35. В описании отрицательные конструкции указывают
на существование в подтексте второго образа, с которым сопо-
ставляется русский — Британия. В этом сопоставлении за
русской природой закреплено «чужое», но притягательное
«простое». В русской природной простоте Бэринг видит необъ-
яснимое очарование; о красоте русской природе он говорит в
конце книги; ей он посвящает отдельную статью в академиче-
ском журнале «Рашн Ревью» чуть ранее, в 1913 году. Простота
и очарование русской природы в этой статье связывается
с простором, бескрайностью и пространственной пустотой 36.
Следующие несколько страниц в книге отведены очень
краткому и тоже весьма определенному изложению вех рус-
ской истории. Среди них Бэринг указывает монголо-татарское
нашествие, эпоху Петра I, войну с Наполеоном. Прямо называя
русских «буфером» 37, на протяжении веков защищавшим Евро-
пу от воинственных восточных полчищ, силой, «разбившей»
Наполеона, народом, вошедшим в период правления Петра I в
число европейских, Бэринг очерчивает русскую историю лини-
ями героической защиты и больших культурных прорывов.
Большая же часть книги отведена описанию менталите-
та русского человека. И здесь Бэринг отталкивается от сло-
жившихся в сознании англичан стереотипов разного
происхождения: о том, что русские — «рабы» (slaves) по свое-
му характеру, как это можно понять из английской литерату-
34 Baring M. The Mainsprings of Russia. L .: Thomas Nelson and Sons, 1914.
328p.P. v. Перевод мой. — С.К.
35 Ibid.P.16.
36 Baring M. The Fascination of Russia // The Russian Review. 1913 . Vol. 3,
No1.P.12.
37 Baring M. The Mainsprings of Russia. P. 19 .


19
ры XIX века38; о том, что они постоянно пребывают в состоянии
мрачной меланхолии (gloom, melancholy), как представляется
англичанам, познакомившимся с романами Тургенева, Толсто-
го и Достоевского39; о том, что Россия состоит исключительно
из нигилистов и полицейских, или революционеров и провока-
торов из тайной полиции, как это вырисовывается из сообще-
ний в английских газетах40. Для автора очевидно другое: что,
напротив, русские «никогда не были рабами» (ʺnever have been
slavesʺ), несмотря на крепостное право; что русский народ —
это, прежде всего, крестьяне; что для русского крестьянина
характерен здравый смысл (common sense), жизнерадостность
(cheerfulness) и чувство юмора (good humour). К портрету
«среднего русского» Бэринг также добавляет «мистицизм»
(mystic), «веру в Бога» и в божественное Провидение, склон-
ность к крайностям (ʺthe Russian goes easily to extremesʺ), об-
щительность и чрезмерную разговорчивость (sociable,
talkative), терпимость (tolerant), искренность (lack of hypocrisy)
и доброту (kind)41. Эти располагающие к себе черты русского
характера, вместе с волшебно-простой красотой русской при-
роды, исполнены для Бэринга неотразимого очарования, и
словами об «уникальном волшебном очаровании России»
оканчивается эта книга (ʺunique magic of Russiaʺ) 42.
Бэринга нельзя назвать первым распространителем но-
вых идей о России в Англии и — шире — в Европе. Он во мно-
гом опирался на труд французского мыслителя Э. -М. де Вогюэ
«Русский роман» (Le Roman Russe, 1886), получивший широкую
известность в западных странах, переведенный на английский
язык в 1913 году и к этому году переизданный во Франции уже
одиннадцать раз 43. В рецензии журнала «Рашн Ревью» (Russian
Revue) на изданный перевод этой книги говорится о том, что
Вогюэ «очень много сделал для закрепления славы русских
романистов», а его исследованию даются характеристики
38 Baring M. The Mainsprings of Russia. P. 42 .
39 Ibid. P. 157–159.
40 Ibid. P. 155.
41 Ibid. P. 47, 60, 159, 160, 161, 162.
42 Ibid. P. 301.
43 Vogüé E.- M. le Vicomte de. The Russian Novel / tr. from the eleventh French
edition by Colonel H. A . Sawyer. London: Chapman and Hall Ltd, 1913. 324 p.


20
«восхитительное», «проницательное» и «очень убедитель-
ное» 44. О связи книги Бэринга с этим трудом можно судить,
в частности, по тому списку исключительно французских имен,
которым Бэринг иллюстрирует свой тезис о европейской из-
вестности Тургенева — Флобер, Жорж Санд, И. Тэн.
Действительно, Вогюэ едва ли не первым ясно озвучил
общую мысль об утрате западным человеком христианской
веры и вместе с ней цельности и человечности в эпоху всеоб-
щего позитивизма и механизации. «Религиозность» при этом
Вогюэ связал с «душой», душевностью и одушевленностью;
противостоящую ей «научность» — с «механистичностью»,
«атомарностью» мышления и душевным омертвением. На
положительном полюсе этого вектора у Вогюэ оказывается
Россия и русский роман (а также, хотя и в меньшей степени,
роман английский); на отрицательном — Франция и француз-
ский роман, а также вся современная западная цивилизация.
Вогюэ прославляет «сочувствие», освященное «духом Нового
Завета» как ключевой момент русского романа. В то же время,
он говорит о «библейском духе», которым «пропитан»
и английский роман 45.
В этом отношении Морис Бэринг — и вместе с ним ученый,
историк Бэрнард Пэрс, писатель и журналист Стивен Грэм, уче-
ный-литературовед и культуролог, историк Чарльз Сароли
и многие другие — следовали не только за Вогюэ, но за личными
и, одновременно, общими переживаниями недостаточности,
ложности, нечеловеческой механистичности, антихристианско-
сти современной им английской действительности. Ведь именно
в это время — на рубеже XIX–XX веков — в английскую литерату-
ру и общественную мысль входят темы агрессивной бездушно-
сти, «коммерциализации и индустриализации» (Дж. Конрад, эссе
«Автократия и война» (Autocracy and War) 1905), хрупкости
европейской культуры (Т. С. Элиот, поэма «Бесплодная земля»
(Waste Land), 1922), угрозы, которую массы — «гунны»
и «вандалы» западной цивилизации — несут высокой культуре
44 Review of The Russian Novel, by Vicomte E. m. de Vogüé / Notes on Cur-
rent Books // Russian Review, 1913. Vol. 3, No 1. P . 206 –207 .
45 Vogüé E. -M . le Vicomte de. The Russian Novel / tr. from the eleventh
French edition by Colonel H. A. Sawyer. London: Chapman and Hall Ltd, 1913.
324 p. P. 18, 15.


21
(Г. Джеймс, письма, 1886)46. В этой атмосфере закономерно
возникает новое прочтение русской религиозности не как
«средневековых предрассудков», но как истинной (естествен-
ной) христианской веры, и особенностей поведения и быта
русских не как «варварства» и «невежества», но как «естествен-
ной простоты». Более того, эти черты видятся близкими под-
линным чертам британского национального характера.
О первоначальном движении к провидению в современ-
ном «русском» «своего» британского можно судить по попу-
лярной среди интеллектуальных читателей книге журналиста
и писателя,
проведшего
в России около
шести
лет,
Д. М . Уоллеса «Россия» (Russia, первое издание вышло
в 1877 году, всего книга выдержала десять изданий). В статье,
открывающей первый выпуск журнала «Славоник ревью»
(Slavonic Review) говорится об этой книге Уоллеса как
о «первом
очерке»
«современного
россиеведения»
в Британии 47. Написанная в жанре записок путешественника,
она делает попытку беспристрастного описания современной
писателю российской действительности. И уже в первой части
ее появляется характерное наблюдение: «Я <...> всегда бывал
поражен в русском крестьянине его здравым смыслом, добро-
душием,
полуфаталистической
самоотверженностью
и сильным желанием узнать что-нибудь о другой стране» 48.
Как видим, Уоллес видит в русском простом человеке те черты
«здравого смысла» и «добродушия», которые традиционно
признавались закрепленными за английской ментальностью.
Примечательны попытки Уоллеса сблизить современное
«русское» с древним (кельтским) «британским». Так, описывая
невольную «фаталистичность» русского крестьянина, надею-
щегося на судьбу, Бога, волю Провидения тогда, когда он
встречается с непредвиденной трудностью, Уоллес вспоминает
ирландскую фразеологию и отношение к ней британцев.
В частности, он говорит о фразе «мост, разделяющий два бере-
46 Raskin J. The Mythology of Imperialism: a revolutionary critique of British
culture and society in modern age. New York: Monthly Review Press, 2009. 331 p.
47 Pares B. The Objectives of Russian Study in England // The Slavonic
Review. Vol. 1, No 1 (June, 1922). P. 59.
48 Wallace D. M. Russia: in 2 vols. London: Cassell, 1905. Vol. 1 . P. 5. Перевод
мой. — С.К.


22
га» (ʺthe bridge that separates the two banksʺ) и общепринятое
насмешливое неприятие англичанами точки зрения, стоящей
за ней49. Справедливость этой точки зрения, однако, Уоллес
подтверждает личным опытом российской действительности,
в которой мосты зачастую находятся в настолько запущенном
состоянии, что пересечь их представляет большую опасность.
Схожим образом, более поздние работы С. Грэма последо-
вательно проводят мысли о естественной устремленности
русского человека к Богу, о сохранении той живой религиозно-
сти, которая была свойственна западному раннему христиан-
ству50. В его книге «Путь Марфы и путь Марии» (The Way of
Martha and the Way of Mary, 1916) читаем: «Русские всегда ищут
место, где они могут узнать что-нибудь о Боге. Любая вещь для
них наполнена смыслом. Это — истинный источник русского
духа и того гения, который характерен для русской литерату-
ры и искусства <...> Россия — страна сущностно живая. [Рус-
ские] обладают тем религиозным пылом, который был
характерен для раннего христианства. < .. .> У русских детская
душа, и русский крестьянин может попасть на небо тогда,
когда мы не можем. Потому что они "как дети”»51
.
Проникновенно о призыве русской души «в мире, разры-
вающемся от страданий», «понять и принять страдающих рядом
с нами <...> всем сердцем» писала Вирджиния Вулф в эссе «Рус-
ская точка зрения» (Russian Point of View) в 1925 году... 52
Удивительно контрастными, по сравнению с публици-
стическими книгами Бэринга, оказываются по общей окра-
шенности русских образов, персонажей, сюжетов его
рассказы и пьесы, связанные с русской тематикой. Если в его
публицистике, в целом, создается новый положительный ду-
ховно-мистический образ России и русского человека, то в его
художественной прозе этот образ сталкивается, по всей види-
мости, с литературным каноном изображения «русского» как
49 Wallace D. M . Russia: in 2 vols. London: Cassell, 1905. Vol. 1 . P. 13 .
50 Graham S. Undiscovered Russia. London: John Lane, the Bodley Head,
New York: John Lane Co, 1915. 332 p.
51 Graham S. The Way of Martha and the Way of Mary. London: Macmillan
and Co., 1916. 291 p. P. 53–74. Перевод мой. — С. К.
52 Woolf V. Russian Point of View // Woolf V. Collected Essays: in 4 vols.
London: Hogarth Press, 1966. Vol. I. P. 238 –246 . Перевод мой. — С . К .


23
отрицательного «чужого» и — во многих случаях — изменяет-
ся, начинает работать на «отрицательный» образ или отходит
на второй план.
Морис Бэринг работает в традициях классического реа-
лизма, но предпочитает романной форме жанр короткого
рассказа. В рассказе «Офицер полиции» (Police Officer, из сбор-
ника 1908 года) изображается Россия 1905 года как страна,
наполненная беспорядками, страхом и скептическим недове-
рием к любым действиям правительства. Не только взрослый
мир охвачен неподконтрольным желанием убивать, но и дети
играют
в социал-революционеров,
бросающих бомбу
в полицейских. В конце концов, за героем — офицером поли-
ции Александром Петровичем — приходит «летучая колонна»
социал-революционеров, чтобы выполнить «приказ». Они
убивают его тут же, в его собственном саду53.
В рассказе «Аморфисты» (The Amorphists) рассказчик-
англичанин обнаруживает, что не только большие города, но
и провинция, самое захолустье охвачено эпидемией абстракт-
ных идей, ради которых люди готовы разрушать все возмож-
ные границы, социальный порядок и убивать друг друга.
Хозяин гостиницы, объясняющий приезжему положение
в городе, так описывает «аморфистов»: «<...> Аморфисты — это
крайне левое крыло партии Свободного Закона. <. ..> Никто из
тех, кто признает какие-либо законы или правила, не может
быть аморфистом <...> У них нет вождя, потому что каждый из
них вождь. Их девиз —
“смерть буржуазии, покончить
с интеллектуалами, студентами и евреями; Жизнь, Воля, Анар-
хия, Смерть”»54
.
Положение представляется катастрофическим тем более,
что ни хозяин гостиницы, ни полиция не хотят ничего проти-
вопоставить этим идеям; напротив, выказывая странное ува-
жением к ним, они невольно признают себя носителями той же
философии. В рассказе «Племянница губернатора» (The Gover-
norʹs Niece) юная аристократка Ирина Андреевна оказывается,
как и все, «пораженной вирусом» общего «возбуждения», пред-
53 Baring M. A Police Officer // Baring M. Russian Essays and Stories. Lon-
don: Methuen and Co, 1908. 295 p. P . 243 –253.
54 Baring M. The Amorphists // Ibid. P. 254–263 . P. 256. Перевод мой. — С . К.


24
чувствия и жажды новых порядков и втянутой в деятельность
социал-революционеров. Ей поручается убить дядю, она со-
глашается и едва не делает этого, но, поговорив с ним, понима-
ет глубину своего заблуждения и взрывает бомбу на себе на
пустой улице55.
Схожие темы и мотивы разрабатываются и в пьесе
М. Бэринга «Двойная игра» (The Double Game, опубликовано
в 1912 году). Здесь в одном доме живут или встречаются люди
самого разного социального положения, образования, профес-
сии, возраста. Однако все они говорят о революционно-
анархической деятельности, взрывах и убийствах как о само
собой разумеющихся вещах и положительных приметах вре-
мени социально-политических перемен. Центральными персо-
нажами пьесы оказываются молодые люди, непосредственно
вовлеченные в социал-революционную «партию» — писатель
Ракинт, аристократка Мария Андреевна и студент Ромодин.
Ракинт, однако, работает на полицию с тех пор, как убедился
в нечестности и беспринципности руководителей «партии»,
и пытается предотвратить кровавые убийства; Ромодин не
является активным участником деятельности «партии»,
и только Мария Андреевна готова выполнять любые ее пору-
чения. Дело осложняется «любовными треугольником»: вза-
имной
влюбленностью
Ракинта
и Марии Андреевны
и влюбленностью в нее Ромодина, а также усугубляющимся
неверием Ракинта в возможность «побороть революционеров»
и «спасти страну». Единственная его вера — это вера в любовь,
однако она не может осуществиться. Узнав о двойной игре
Ракинта, Мария Андреевна стреляется.
Русский мир в «Двойной игре» Бэринга предстает до конца
расшатанным, раскачанным, потерявшим опору и скатывающим-
ся в бездну анархического хаоса и нечеловеческих убийств во имя
идей нового — преображенного — политического строя, соци-
альной свободы и справедливости. Расшатанность русского мира
предстает, прежде всего, этической проблемой, следствием дис-
кредитации человеческих (в основе своей христианских) ценно-
стей. Ключевым моментом здесь, конечно, является контрастная
55 Baring M. The Governorʹs Niece // Baring M. Russian Essays and Stories.
P. 233–242 .


25
позиция единственного иностранного персонажа пьесы — ан-
гличанина Джеймсона. Он ужасается всеобщему приятию рево-
люционно-анархических методов воздействия на государство.
«Я думаю, вы все каннибалы <...> Вы обсуждаете это [покушение]
так, как будто кто-то пропустил очко на теннисной площадке» 56.
В этом мире не место человеческим чувствам, и жизнь человече-
ская обесценена. Бэринг в этом смысле очень близко сходится
в разработке образа России с Джозефом Конрадом57. В то же
время он не ставит проблему в метафизически-философском
плане и релятивирует понимание политических процессов,
происходящих в России, тем, что влагает в уста своих русских
героев историческое и ментально-психологическое объяснение
их отношения. Димитриев противопоставляет британскому
«хладнокровию» Джеймсона «искренность» и «сердечность»
русских, поясняя свою живую реакцию на сообщение о покуше-
нии на высокопоставленное лицо. Елизавета Ивановна говорит
о своих смешанных чувствах — недовольстве именно этим
лицом, ужасе от всего происходящего и понимании закономер-
ности анархического движения в стране, так долго находив-
шейся под давлением авторитарного режима.
Другая его пьеса — «Серый чулок» (The Grey Stocking)
вводит в связи с политической тематикой семантический узел
русского характера 58. В него входят характеристики стерео-
типные, устно воспроизводимые нецентральными персонажа-
ми пьесы, и черты живого образа — Петра Величковского.
В отношении стереотипных представлений симптоматична
реакция миссис Симпсон — одного из второстепенных персо-
нажей пьесы — на реплику героини, Сайбил, о русском соседе:
«Он анархист?» Дальнейшие предположения о нем также со-
56 Baring M. The Double Game // Baring M. The Grey Stocking and Other
Plays. Boston and New York: Houghton Miffun Company, 1911. 366 p. P. 267 –366 .
P. 280. Перевод мой. — С. К .
57 Имеются в виду романы Дж. Конрада «Тайный агент» (1907) и «На
взгляд Запада» (1911), в которых за русским миром, помимо акцента на
социально-политической нестабильности и торжества энергий разрушения,
закрепляются такие человеческие черты как любовь к абстрактным идеям,
беспринципность и способность подавлять свои чувства.
58 Baring M. The Grey Stoking // Baring M. The Grey Stocking and Other
Plays. P . 1–128.


26
стоят из ряда стереотипов, получивших распространение
в английском социокультурном сознании в это время. В этот
ряд входит стереотип о хороших лингвистических способно-
стях русских, о трудности их языка, о том, что русские любят
«все английское — политику, торговые объединения, книги».
Петр — «преувеличенный» русский эмигрант, причем
русский только наполовину. Выглядящий вполне англичани-
ном, говорящий на «почти безупречном» английском, он опре-
деляет себя сам как человек без корней, не принадлежащий ни
одному национальному миру, много размышляющий и не
способный действовать. В глубине души он — действитель-
но — анархист и готов бросать бомбы, но, по его собственным
словам, ему не хватает решимости и энергии. По ходу действия
выясняется, что Петр проницателен и искренен, может глубоко
чувствовать «другого». Он, в частности, вспоминает свои
и всеобщие надежды на революцию 1905 года и глубокое разо-
чарование в ее итогах. Он понимает скрытые страдания Сай-
бил, двойственность ее стремлений жить глубокой,
интересной жизнью и быть вовлеченной в жизнь окружающих
ее людей.
Пьеса дает контрастную картину искреннего, глубоко ду-
мающего и чувствующего русского и многочисленных англий-
ских друзей героини, отличающихся «узостью мышления»,
«перекультивированностью»,
«лицемерием»
и «притворной
нравственностью». В связи с этим и социализм предстает здесь
модным «увлечением», означающим в целом идеологически
политическую оппозиционность и неопределенную «борьбу»
с несправедливостью общественного устройства. Сам Петр Ве-
личковский прямо противопоставляет русскую интеллигенцию
английским интеллектуалам по параметрам искренность —
притворство, естественность — претенциозность59.
Петр в то же время не единственный выделяющийся
и противопоставленный другим герой. Стремления к есте-
ственно глубокой, искренней жизни отличают героиню пьесы
Сайбил и одного из ее друзей Томми. Для них, так же как и для
Петра характерна неудовлетворенность своей жизнью, жела-
ние что-то в ней изменить и неспособность решительно дей-
59 Baring M. The Grey Stocking. P. 41.


27
ствовать. Такое взаимоотражение черт русского и английских
героев делает относительным представление о национальном
характере в пьесе и указывает на принципиальное сходство
в современном состоянии русского общества с британским. Это
внутреннее сходство закрепляется внешне во влиянии «русско-
го» и «английского» друг на друга: русское анархическое
и социалистическое движение, породившее революцию, вызы-
вает в английском обществе социалистические настроения (для
Томми это убеждение, для других персонажей пьесы мода);
русский персонаж Петр «любит все английское» и старается
выглядеть как настоящий англичанин.
В творчестве Мориса Бэринга публицистический образ
России — мистической, религиозной, открытой, чарующей,
веселой, здравомыслящей, болтливой, человечной — сущностно
сталкивается и резко контрастирует с художественными обра-
зами русского мира, созданными в прозе и драматургии. Россия
в пьесах и рассказах Бэринга представлена в основном полити-
ческим планом и отражает анархически-революционные
настроения и события современной автору русской действи-
тельности. Очевидно, что внутри этого изображения работает
английский литературный канон изображения русского мира.
Этот канон можно коротко описать как традицию демонизации
социально-политического облика России, формировавшуюся в
английской литературе на протяжении всего XIX века, начиная
с полубурлескных образов Екатерины Великой, Суворова и его
казаков у Байрона и заканчивая глубоко инфернальными
образами «Белого царя» и его царства в поэзии Суинберна.
Именно эта традиция подталкивает автора проникновенной,
исполненной сочувствия и восторга публицистической книги
«Истоки России» в своих художественных произведениях неиз-
менно муссировать темы русского нигилизма, анархизма, соци-
альной несправедливости и социально-политического хаоса.
В то же время, следы того нового понимания русских и Рос-
сии, которое сформировалось в Англии на рубеже XIX–XX веков и
которое так ярко выразилось в публицистике Бэринга, как бы
потаенно проникают в его драматургические психолого-
бытовые зарисовки. Они проявляются (помимо авторских
эстетических установок; в соответствии с его личным опытом
и общими исканиями эпохи) в изображении отдельных русских


28
героев его пьес как людей искренних, сердечных, готовых к
самопожертвованию и способных глубоко думать и любить.
Остается пожелать, чтобы современная Россия могла
оценить эту нелегкую борьбу Бэринга-человека с Бэрингом-
писателем и оправдать веру удивительного англичанина в
способность русского человека проявлять «щедрость», «тер-
пимость», «доброту» и «любовь к людям» из полноты своего
мистического единства с Богом 60.
Тьма и свет: Россия и русские в художественном
мире Джозефа Конрада
Образ России в творчестве Джозефа Конрада исследовал-
ся не единожды и не только в отечественной науке. Отсчет
следует начинать с отдельных замечаний в воспоминаниях
Бертрана Рассела (середина XX века) 61 и, необходимо отметив
содержательные статьи Льюиса Мэджилла (Великобритания,
1971 г.) 62, Даниэля Мелника (США, 2001)63, Марка Амусина
(Россия, 2007 г.) 64 и Рафала Копковски (Польша, 2009 г.) 65, со
всем возможным вниманием отнестись к подробной моногра-
фии Елены Соловьевой «Джозеф Конрад и Россия» (2012 г.) 66.
В то же время, тему России в конрадовском художественном
мире нельзя признать полностью раскрытой. Остается мало-
изученной «русская» повесть Конрада «Душа воина» (The War-
riorʹs Soul). Вопросы отношений русского и западного, места
национального русского в мире общечеловеческой цивилиза-
ции, основных философско-эстетических импульсов автора и
русских «ответов» на них в произведениях Конрада также
60 Baring M. The Mainsprings of Russia. P. 162, 332.
61 Рассел Б. Джозеф Конрад / пер. М. Красновского // Иностранная ли-
тература. 2000. No 7. С. 251–254.
62 Magill L. M . Joseph Conrad: Russia and England // A Quarterly Journal
Concerned with British Studies. 1971 . Vol. 3. No 1. P. 3 –8.
63 Melnick D. C. Under Western Eyes and Silence // The Slavic and East Euro-
pean Journal. 2001 . Vol. 45. No 2. P. 231 –242 .
64 Амусин М. Русская страда Джозефа Конрада // Нева. 2007. No 2.
С. 170 –182 .
65 Kopkowski R. The Stereotype or Russia in the Works of Joseph Conrad //
Ruch Literacki (Literary Movement). 2009 . No 2 (295). P . 155–170 .
66 Соловьева Е. Е . Джозеф Конрад и Россия. Череповец: ЧГУ, 2012. 228 с.


29
требуют дальнейшего исследования. Подробному рассмотре-
нию этих проблем и посвящена настоящая статья.
Поляк по происхождению и воспитанию, сын польского
дворянина Аполло Коженевского, сосланного за участие
в антироссийском освободительном движении в глухую про-
винцию, Джозеф Конрад имел личные причины для неприязни
по отношению к русскому миру. Свое неприятие России он не
раз высказывал публично. В известном эссе «Самодержавие и
война» (Autocracy and War, 1905) он исключительно тенденци-
озно характеризует Российскую империю как чудовищное
автократическое государство, созданное Петром I для удуше-
ния своего народа и других наций 67. В авторском «Коммента-
рии» (Authorʹs Note) к роману «На взгляд Запада» (Under
Western Eyes) он категорично задает не менее однобокую ли-
нию прочтения своего произведения, указывая не только на то,
что «жестокость и тупоумие» царского режима необходимо
порождает столь же «зверскую» (atrocious) и бессмысленную
реакцию фанатиков-революционеров, но и на то, что вся Рос-
сия — это «угнетатели и угнетенные» (the oppressor and the
oppressed)68.
В то же время, известен и факт углубленного внимания
Конрада к русской литературе, постоянное его обращение
к романам Толстого, Достоевского и Тургенева. Последний
был одним из его любимейших авторов и оказал несомнен-
ное влияние на стиль конрадовской художественной про-
зы 69. «Заинтересованным и личным» оказывается и его
отношение к Достоевскому 70: в эстетической и идеологиче-
ской полемике с ним написан роман о русских революционе-
рах «На взгляд Запада».
Можно было бы предположить, что именно историко-
биографический контекст, вплетенный в диалог с русскими
писателями, выстраивает стержневую линию «русской темы» в
произведениях Конрада. Однако, как показывает материал
67 Conrad J. Autocracy and War // Conrad J. Notes on Life and Letters. Lon-
don: J.M.Dent,1921.276p.P.83–114.P.86.
68 Conrad J. Under Western Eyes. New York: Harper, 1911. 377 p. P. 7 .
69 Феклин М. Б . The Beautiful Genius. Тургенев в Англии: первые полве-
ка. М .: МПГУ, Oxford: Perspective Publications, 2005. 240 c. С. 188 –203 .
70 Амусин М. Русская страда. С. 177 .


30
самих текстов, ключом к пониманию его русских образов сле-
дует считать не личную или даже общепольскую неприязнь к
царской России, не живое восприятие романов «великих рус-
ских», но то удивление перед тьмой нечеловеческого, зверино-
го в человеке, которое неизменно выстраивает глубинное
содержание его художественного мира 71.
В предисловии к одному из своих «русских» произведе-
ний, шпионскому роману «Тайный агент» (The Secret Agent: a
Simple Tale, 1907), Конрад прямо указывает на необходимость
широкого понимания основной идеи произведения. Он пишет,
что его мучает «преступная поверхностность» доктрины анар-
хизма и, одновременно, ее глубинная укорененность в траги-
ческой тяге «человечества» к
«саморазрушению» и
уничтожению себе подобных72. Исходя из этой авторской уста-
новки, проблематику романа следует прочитывать в русле
неразрешимых противоречий между внешней цивилизованно-
стью и внутренней тьмой современного человека.
В романе рассказывается об англичанине Адольфе Верлоке,
который является одновременно членом террористическо-
анархической организации под названием «Будущее пролетари-
ата» и агентом русского посольства. Пытаясь обеспечить «ма-
ленький» мир своей семьи всем необходимым и оградить его
от разрушительного вторжения «больших» миров, мистер
Верлок забывает о внутреннем содержании этого «маленько-
го» мира. Перед читателем этот частный мир предстает таким
же внутренне опустошенным, как и «большой». Это несчастная
семья, члены которой общаются друг с другом односложными
словами и стереотипными фразами, не понимая, не слыша и не
любя друг друга. Единственная искренняя привязанность, суще-
ствующая в ней, — это привязанность между Винни Верлок и ее
братом. Однако и она (со стороны Винни) объясняется, скорее,
не любовью, но жалостью к несчастному, умственно неполно-
ценному существу.
71 Хьюитт К. Джозеф Конрад: проблема двойственности / пер.
Д. А. Иванова // Иностранная литература. 2000, No 7. С. 169 –178.
72 Conrad J. Preface to The Secret Agent // Conrad J. The Secret Agent. A Simple
Tale (with the Authorʹs Preface). London: Penguin Сlassics, 1963. 268 p. P. 247–256.


31
Между тем, мистер Верлок пытается удержать форму
этого мира. Для этого он снабжает посольство информацией о
деятельности террористически-анархической организации, в
которой состоит. На этот раз, однако, посольство хочет
нейтрализовать напряженную ситуацию в России с помощью
непрямого подключения репрессивных сил Англии. Первый
секретарь русского посольства мистер Владимир дает агенту
задание взорвать обсерваторию в Гринвиче и тем самым вы-
звать протест английской общественности против русских
анархистов, проживающих на территории Англии. Этот план
вовлекает в анархически-разрушительные действия против
общества и человека не только мистера Верлока, но и посоль-
ство, отдающее приказ, и, в целом, государство, представляе-
мое посольством. Более того, анархизм оказывается одним из
общественных институтов, с существованием которого согла-
шается британское правительство и британская полиция (в
лице инспектора Хита) для того, чтобы держать анархические
настроения в своей стране под контролем.
Энергия разрушения и политический гнет, таким образом,
совсем не исключительно связываются в романе с русским ми-
ром. Показательно в этом отношении, в частности, то, что один из
основных персонажей романа русский эмигрант товарищ Осси-
пон, скорее, говорит, чем действует, склонен к ипохондрии и
постепенно — бездействуя — сходит с ума. Показательно и то,
что, напротив, некий Профессор, по всей видимости, англича-
нин — человек, который больше, чем о чем-либо другом, думает о
«совершенном детонаторе», действительно отрицает все и, ка-
жется, хочет разрушить весь мир.
Воистину заряженной разрушительной энергией оказы-
ваются, однако, не анархисты, но жена мистера Верлока Винни,
эмоционально жившая только чувством к брату и потерявшая
вместе с ним (случайно погибшим от бомбы, которую должен
был взорвать мистер Верлок) все. Убийство мужа и ее само-
убийство — закономерное разрушение человеческой формы в
условиях, когда содержание (любовь, человечность, сочув-
ствие, стремление понять другого человека) опустошено и не
может быть восстановлено.
Как видим, в романе английский и русский миры не про-
тивопоставлены, а сопоставлены по принципу силы внутрен-


32
них и внешних разрушительных энергий. Эти энергии равно
наполняют и русских, и англичан, и обе государственные си-
стемы. Разница заключается в том, что государственный аппа-
рат Российской империи пытается подавить все политические
проявления этих энергий, тогда как англичане стремятся взять
их под контроль. Различны и направления, индивидуально
выбираемые для разрушительного удара: непрактично-
нерешительный русский анархист Оссипон разрушает свое
сознание, тогда как устремляющие силы вовне англичане
Адольф и Винни Верлок выбирают, в первую очередь, разру-
шение «другого».
Амбивалентно оценивается состояние «русского» и «за-
падного» и в более позднем романе Дж. Конрада «На взгляд
Запада» (Under Western Eyes, 1911)73. В первую очередь, это
связано с тем, что «На взгляд Запада» задуман автором не как
политический роман, но как произведение, соединяющее по-
литический облик страны с ее национальным и природно-
культурным образом. Уже в процессе работы над романом
писатель утверждал, что пытается «схватить самую душу всего
русского» (ʺI am trying to capture the very soul of things
Russianʺ)74. В авторском «Комментарии» к роману указывается,
что своей задачей автор видел «не столько передать состояние
политической жизни в России, сколько раскрыть психологию
самой страны» (ʺan attempt to render not so much the political
state as the psychology of Russia itselfʺ)75.
Психология «русскости» могла представлять для Конрада
особый интерес в связи с глубокими антагонизмами, пронизы-
вающими русское общество: противоречия утверждаются
единственным законным источником искусства в его письме в
газету «Ньюйорк Таймс» 1901 г76. Русские «антагонизмы», как
73 Об этом, в частности, см.: Melnick D. C. Under Western Eyes and Silence //
The Slavic and East European Journal. 2001. Vol. 45. No 2. P . 231 –242; Амусин М.
Русская страда Джозефа Конрада // Нева. 2007. No 2 . С. 170–182. Роман далее
цитируется по следующему изданию: Conrad J. Under Western Eyes. New York:
Harper, 1911. 377 p.
74 Conrad J. Letters: in 9 vols. / ed. by F.R . Karl and L. Davies. Cambridge:
CUP,1983–2007.Vol.4.P.8.
75 Conrad J. Authorʹs Note / Conrad J. Under Western Eyes. Middlesex:
Penguin Books, 1971. P. 7 .
76 Conrad J. Letters: in 9 vols. Vol. 2 . P. 348–349.


33
мы видели, в «Комментарии» к роману «На взгляд Запада»
представлены в традиционных образах политических угнета-
телей и угнетенных. В то же время, в сложной структуре рома-
на вырастает более полифоничный образ России, включающий
в себя не только социально-политический облик страны, но и
ее типически-психологическое, культурно-историческое и
вневременно-природное измерение. В несовпадении деструк-
тивно-тиранической «политической жизни» России и ее слож-
ной «психологии» следует искать ключ к пониманию
«русскости» в этом произведении.
Произведение Конрада в именах и образах героев, про-
блематике и теме имеет явные отсылки к «Преступлению
и наказанию» и «Бесам» Ф. М. Достоевского77. Тем очевиднее
предстает отрицание в романе закрепившихся в английском
сознании этого времени представлений о таких чертах «рус-
скости» как душевность, одухотворенность, религиозность,
которые вошли в английский культурно-литературный миф,
в первую очередь, через романы Достоевского. В прямой
эстетической
полемике
с Достоевским
Конрад дает
овнешненную характеристику героям и их действиям через
восприятие рассказчика как стороннего наблюдателя. Его
роль играет англичанин — учитель английского языка, жи-
вущий в Женеве и «отнюдь» не обладающий «великим даром
творческой фантазии и изобретательности» 78. Однако рас-
сказчик не только описывает, но дает вполне определенные
оценки тому, что видит, тем самым соединяя политическое
и национальное, английское и русское. Из реакции рассказчи-
ка, наложенной на авторские обобщения и авторские харак-
теристики самого рассказчика, вырастает отношение
художественного автора к России и русским.
77 Это отмечено и во многих других работах, например: См.: Curle R. The
Last Twelve Years of Joseph Conrad. 1928; Михальская Н. П . Английские писатели
о значении творческого наследия русских классиков // Проблемы истории,
филологии, культуры. 2008 . No 19 . С. 171–182; Гениева Е. Ю. Конрад // История
всемирной литературы: в 8 т. / АН СССР; Ин-т мировой лит. им. А . М. Горького.
М.: Наука, 1983–1994. Т .8 . С. 378 –381. С . 380.
78 Конрад Дж. На взгляд Запада // Конрад Дж. Собрание сочинений /
под ред. Е. Ланна / пер. А. В. Кривцовой: в 4 т. М., Л.: Земля и Фабрика, 1925.
Т.4.503с.С.5.


34
Уже в начале романа рассказчик признается, что не по-
нимает и не принимает Россию и русских. Позиция непонима-
ния вырастает из неприятия рассказчиком не только
государственного режима, но и нелогичного, непринципиаль-
ного поведения русских, предвзятости их суждений, их любви
к словам и нелюбви к жизни: Россия прямо характеризуется им
как страна «многословных говорунов» (exuberant talkers),
народ — как исключительно нелогичный, переменчивый в
суждениях (ʺThe illogicality of their attitude, the arbitrariness of
their conclusionsʺ), горделивый, циничный, ненавидящий жизнь
(pride, pretensions, cynicism; they detest life) а главный герой
романа — как человек, обуреваемый «сумятицей мыслей» (tu-
mult of thought), которые «покажутся странными, несоответ-
ственными, <...> непристойными» «западно-европейскому
читателю» (ʺto the Western reader they appear shocking, inappro-
priate, <...> improperʺ)79.
При этом лейтмотивом проходящая мысль об отврати-
тельности, преступности «гнетущего деспотизма» (uneasy
despotism), который превращает «благороднейшие челове-
ческие устремления» (the noblest aspirations of humanity) «в
порывы ненависти и страха» (the lusts of hate and fear) и
рождает «моральную испорченность угнетенного населе-
ния» (ʺthe moral corruption of an oppressed societyʺ) 80, дает
ясно понять, что острие иронии и осуждения рассказчика
направлено не на русский народ в целом, а на государствен-
ную машину.
В то же время, неприятие рассказчиком поведения рус-
ских революционеров, раскрытие через его наблюдения
нелицеприятных сторон в их характере и деятельности
создает неоднозначную, сложную картину вины — преступ-
ления — невиновности. Убийства государственных деяте-
лей, бросание бомб, заговоры, так же как слежка, избиение,
тюремное заключение, пытки, ссылки, — насилие и жесто-
кость как таковые, во всех проявлениях, не оправданы ни
79 Конрад Дж. На взгляд Запада. СС. 9, 34; Conrad J. Under Western Eyes.
PP. 4, 5, 24, 65, 103.
80 Там же. С. 10; Ibid. P. 7.


35
давлением государства, ни ненавистью к революции и рево-
люционерам.
Эта мысль, роднящая пафос этого романа Конрада с
пафосом его другого «русского» романа «Секретный агент»,
прослеживается и в кратком описании невинных жертв
взрыва Халдина, и в злобной, но справедливой критике Хал-
дина Разумовым, и в описании злобы и неутолимой ненависти
Разумова к Халдину, к своему положению и жуткого избиения
им в этом состоянии бесчувственного Земяныча.
Как видим, в оценках рассказчика и героя неприятие
политического облика России с неприятием «странностей»
характера русских сходятся в точке «ненависть» (hatred).
Действительно, в романе разрушительная ненависть стано-
вится едва ли не ведущей характеристикой не только рос-
сийской государственной системы, но и народа, народного
характера. Мысль о том, что деспотизм, превращает благо-
роднейшие человеческие устремления в порывы ненависти
и страха, не только озвучена, но и многократно художе-
ственно осуществлена в романе в образной, мотивной, сю-
жетной системах.
На первый взгляд, отрицательное отношение к России
и русским окрашивает собой все повествование. Многие
русские герои в романе некрасивы: у «великого» революци-
онера Петра Ивановича лицо «расплывчатое» (without
shape), «как будто лишь из волос и мяса» (a mere appearance
of flesh and hair); «ни в одной черте» «нет ничего характер-
ного» (ʺnot a single feature having any sort of characterʺ) 81,
Разумов, казалось бы, имеет красивые черты лица, но все
они как будто подтаяли, потеряли остроту линий. Есть оче-
видная связь между тем, что рассказчик говорит в начале
текста о нелогичности русских и их любви к словам, с одной
стороны, и неопределенностью черт лица Разумова и Петра
Ивановича. Нерешительность, отсутствие четкой моральной
позиции приводит главного героя, студента Разумова
к предательству: почти против воли он становится агентом
полиции. Схожим образом, и «решительный» студент Хал-
дин, который, бросая бомбу в некое высокое лицо, убивает
81 Конрад Дж. На взгляд Запада. С. 164; Conrad J. Under Western Eyes. P. 118 .


36
его и потом прячется у Разумова, предстает человеком
с сомнительными принципами и нечистой совестью.
«Сам» Петр Иванович изображен деспотическим само-
влюбленным «честолюбцем, позером и краснобаем» 82. Он
громогласно и очевидно глупо, излишне прямолинейно
пророчествует гибель Европы, примитивно называет причи-
ной этой гибели борьбу с пролетариатом и в элементарных,
гиперболичных, категоричных образах описывает русское
общество:
ʺIn Russia we have no classes to combat each other <...> We have only
an unclean bureaucracy in the face of a people as great and as incorruptible
as the oceanʺ83
.
Гротескно ужасен Никита (Некатор), убивший больше
жандармов, чем кто-либо из русских революционеров, с его
«шарообразным животом» (like a baloon), «безжизненно по-
висшими руками» (the lifeless hanging hands), «жирной» склад-
кой шеи (the fat nape of the neck), «жидкими прядями» волос
(thin wisps of hair) и «визгливым» голосом (squeaks) 84. Догма-
тична и узколобо патриотична Миссис Халдина: ее уверенность
в том, что русские найдут «какую-то иную форму националь-
ной свободы, лучше, нежели искусственный конфликт партий»
(ʺWe Russians shall find some better form of national freedom than
an artificial conflict of partiesʺ) 85, вызывает удивление и непони-
мание рассказчика и подразумевает ироничное отношение
автора.
В то же время, в словах рассказчика и автора совсем
неоднозначно вырисован и мир западных ценностей — комфор-
та и упорядоченности. Женева предстает пространством «оце-
пенелой респектабельности», воплощением «мещанской
упорядоченности, благообразности и скуки» 86. Искусственно
комфортен совсем не романтичный швейцарский пейзаж с его
82 Амусин М. Русская страда. С. 180 .
83 Conrad J. Under Western Eyes. P. 118 . Ср.: «У нас нет классов,
борющихся друг с другом <...> У нас есть только бесчестная бюрократия и
народ, великий и чистый, как океан». Конрад Дж. На взгляд Запада. С. 163 .
84 Конрад Дж. На взгляд Запада. С. 163; Conrad J. Under Western Eyes. P. 263.
85 Там же. С. 145; Ibid. P. 104 .
86 Амусин М. Русская страда. С. 181 .


37
аккуратными зелеными склонами и столь же аккуратными
пирсами и улицами. Тихая, спокойная, размеренная, усреднен-
ная жизнь, чей маршрут обеспечен «совершенными демокра-
тическими институтами» (perfected mechanisms of democratic
institutions), не кажется идеалом даже рассказчику — убежден-
ному защитнику Запада.
Швейцарскому чистому, окультуренному, оформленному
пейзажу композиционно и содержательно противопоставлен
стихийный русский мир с его бескрайними просторами и бес-
счетными миллионами людей, «бесконечными» (endless) леса-
ми, «безмерным» небом (immensity of the sky), «лучезарной
чистотой снега» (resplendent purity of the snows)87. Подобно
этому
сопоставлению-противопоставлению,
британскому
спокойному прагматизму, здравому смыслу, деловитости,
прослеживаемых в характере рассказчика, в романе противо-
стоит «безумный» русский национальный характер, очерчива-
емый страстностью и эмоциональной отзывчивостью,
неопределенностью, любовью к абстрактным идеям, отсут-
ствием твердых принципов и моральных устоев.
Готовность русского человека отозваться на голос перво-
бытной, «инертной», «холодной», «трагической матери» (ʺcold,
inert, like a sullen and tragic motherʺ) 88 — родной земли предста-
ет одновременно отрицательной чертой впитывания этой
инертности, вовлеченности в священную инертность огром-
ных пространств — и чертой положительного чистого состоя-
ния возможности. Снег, засыпающий «пассивную страну с
бесчисленным количеством людей, подобных Земянычу,
и горсточкой агитаторов, подобных Халдину, — в безумии
убивающих» (the passive land with its lives of countless people like
Ziemianitch and its handful of agitators like this Haldin — murder-
ing foolishly), делающей землю похожей на «чудовищный неис-
писанный лист, ожидающий каких-то непостижимых записей»
(monstrous blank page awaiting the record of an inconceivable
87 Конрад Дж. На взгляд Запада. С. 45; Conrad J. Under Western Eyes.
P. 32 . См. подробнее об образе русской природы в этом романе: Соловье-
ва Е. Е . Образ русской природы в творчестве Джозефа Конрада // Вестник
Челябинского государственного университета. 2009. No 10 (148). Филология.
Искусствоведение. Вып. 30. С. 138 –142 .
88 Конрад Дж. На взгляд Запада. С. 45; Conrad J. Under Western Eyes. P. 32.


38
history), становится символом чистой возможности нового
культурного и политического оформления на новом (свобод-
ном, недеспотическом) основании 89.
В романе создается многомерный образ очевидно неев-
ропейской (или даже антиевропейской) страны, соединяющей
в себе чистую стихийность (воплощенную в бескрайних
неокультуренных пространствах и страстном, «безумном»
русском характере) и социально-политическую мертвящую
извращенность (воплощенную в деспотическом, удушающем
царском режиме и бессмысленно-разрушительном революци-
онном движении). Неоднозначность его оценки складывается
из несовпадения авторского голоса и голоса рассказчика: если
в повествовании рассказчика акцент ставится на внешней
социально-политической жизни России и русских революцио-
неров, то авторские описания выводят роман из политическо-
го измерения в культурно-природное и национальное.
Отрицательные оценки рассказчика в контексте авторских
описаний не только русского, но и европейского мира пред-
стают неконечными, относительными. Парадоксальным обра-
зом взаимоосвещенные миры европейского «рая» и русского
«ада» подразумевают завершенность и конец для европейского
мира и распад и начало для русского. Этот «русский» роман
Конрада соединяет политический смысловой узел с нацио-
нальным и подобно роману «Тайный агент», соотносит «рус-
ское» с «европейским», так что они предстают двумя разными
путями человеческой цивилизации, подошедшей к границе
«конца».
В период Первой мировой войны Джозеф Конрад пишет
еще одно «русское» произведение — повесть «Душа воина»
(The Warriorʹs Soul, 1915–1916, опубликована в 1917 г.) . Это
повесть о единстве духовно-нравственного облика людей,
находящихся по разные стороны баррикад; о нравственном
основании войны прошлого века, войны между наступающей
армией Наполеона и защищающимся русским народом. В своей
обращенности в прошлое повесть максимально развернута к
современнику Конрада — свидетелю и участнику новой, небы-
валой по размаху войны в Европе, — к человеку, испытываю-
89 Конрад Дж. На взгляд Запада. С . 45; Conrad J. Under Western Eyes. P. 32 .


39
щему «моральное уничтожение» (moral annihilation) 90, потерю
своего лица, потерю нравственных ориентиров 91.
Повесть ведется от лица безымянного русского офицера-
кавалериста, рассказывающего о своем далеком прошлом —
участии в Отечественной войне 1812 г., в отдельных стычках и
в главном сражении — битве под Бородином. Россия в этом
рассказе обрисована трояко: как мир природный, человече-
ский и исторический. Природный облик России в повести
стереотипен, особенно в соотнесенности с темой поражения
армии Наполеона: это огромные холодные пространства,
страшные для человека, враждебные по отношению к нему.
В то же время, он работает на индивидуальную конрадовскую
тему — тему слабости человека перед природой, в первую
очередь, перед природой в самом себе — в его слабом теле, в
его сильных страстях. Образ усилен тем, что представлен с
русской точки зрения и фабульно и исторически строго обу-
словлен: рассказчик, повествуя о своем участии в войне с Напо-
леоном, особенно в битве под Бородином, описывает «пустые
пространства» (empty spaces), которые должны были преодоле-
вать французы, «мороз, способный расколоть скалы» (frost fit to
split rocks) и «буйный северный ветер, который заносил землю
снегом и бешено мчал огромные массы туч по небу»
(ʺtempestuous north wind which drove the snow on earth and the
great masses of clouds in the sky at a terrific paceʺ)92. Более того,
рассказчик подчеркивает, что перед этой мертвящей стихией
русские и французы, практически, равны: «И наши люди в своих
страданиях дошли почти до предела своих сил. Русских сил!»93.
Холодные пустые пространства легко побеждают слабую
человеческую плоть. Об этом офицер-рассказчик говорит прямо:
«Тело слабо. К лучшему это или к худшему, человечество должно
90 Conrad J. First News // Conrad J. Works : in 18 vols. L.: Dent, 1923–1928 .
Vol. 18 . Notes on Life and Letters. P. 178.
91 О «моральном уничтожении человека» войной и произведениях Ко-
нрада см.: Kingsbury C. M. The ʺMoral Annihilationʺ of War: Conradʹs The Tale and
The Warriorʹs Soul // Conradiana. 2010 . Vol. 42 . No 1–2 . P. 155–168. P . 155.
92 Conrad J. The Warriorʹs Soul // Conrad J. Tales of Hearsay. N . -Y.: Double-
day,Page andCo, 1926.120p.P.1–26.P.1,2.
93 Conrad J. The Warriorʹs Soul // Conrad J. Tales of Hearsay. N . -Y.: Double-
day, Page and Co, 1926. 120 p. P. 2 . Перевод здесь и далее мой (С. К .).


40
платить за это»94. Это же он видит в сломленном, страшном,
истерзанном облике «Великой армии» Наполеона на Бородин-
ском поле: «Это было поразительное, ужасное зрелище. <...>
Ползущая, спотыкающаяся, оголодавшая, полусумасшедшая
толпа. <...> Она не оказывала сопротивления. < ...> Казалось, даже
их чувства были заморожены» 95.
Конрад рисует историческое событие Бородинского
сражения как серию атак русской кавалерии на ряды полу-
обмороженных, голодных и уже внутренне проигравших и
сдавшихся французов, — людей, побежденных не только
природным холодом, но слабостью своей плоти. И не только
слабостью плоти, но безжалостным роком: «Эта зима мести и
судьбы зажала в железный кулак и беглецов, и преследова-
телей. Сочувствие стало пустым словом перед безжалостным
роком» 96.
Из трагической картины этого обесчеловечивания
рождается контртема конрадовской повести — тема чело-
вечности и внутреннего сопротивления процессам обесчело-
вечивания. Эта тема связана с образом молодого русского
офицера Томасова (Tomassov) — юноши с чистой, благород-
ной душой, живущего возвышенными, романтическими
чувствами. Офицер-рассказчик упоминает о его жизни в
Париже, его влюбленности во французскую аристократку,
хозяйку известного парижского салона, о его «долге чести»
французскому офицеру де Гастелу, который предупредил его
о возможном аресте накануне войны. Упоминается и его
патриотизм как чувство долга перед родиной, и его чувство
воинской чести, и прозвище «человечный Томасов», которое
юный офицер получил за сочувственное отношение к любым
формам человеческого несчастья и которое некоторыми его
знакомыми произносится иронично.
После атаки на «Великую армию» Томасов, сочувству-
ющий страданиям французов, долго остается молчаливым.
А ночью он случайно наталкивается на полубезумного, по-
94 Conrad J. The Warriorʹs Soul // Conrad J. Tales of Hearsay. N.-Y.: Double-
day, Page and Co, 1926. 120 p. P. 3.
95 Ibid.P.4.
96 Ibid.P.24.


41
луобмороженного де Гастела, приводит его в свой лагерь и,
уступая просьбе француза, застреливает его. Тем самым, как
объясняет свою просьбу француз и как понимает ее рассказ-
чик и сам Томасов, он выполняет и долг человечности перед
страдающим человеком, и долг воинской чести перед спас-
шим его когда-то офицером: он избавляет достойного чело-
века от состояния полной потери мужества и веры:
ʺOne warriorʹs soul paying its debt <...> to another warriorʹs soul by re-
leasing it from the fate worse than death — the loss of all faith and courageʺ97
.
За свою человечность, понимание, за поступок «воина»
Томасов расплачивается грязными подозрениями и слухами —
но сохраняет свою совесть чистой и свое состояние духа спо-
койным. Он сохраняет свою человечность.
Как видим, в этой повести Конрада «русское» показано
изнутри: это взгляд русского офицера на события Отечествен-
ной войны 1812 г. и на внутреннюю жизнь его соратника —
юного офицера Томасова. Русское природное пространство,
соотносящееся с хронотопом войны, с хронотопом Бородин-
ского сражения, при этом оказывается мифологизированным:
оно выступает в своих предельных ипостасях холода, пустоты,
ветра; за ними просматривается печать тяжелой длани Судьбы.
Интерпретация исторического события кажется в повести
весьма стереотипной: войну выиграли не русские, а русская
зима; исход событий предрешил Рок. Однако основной акцент
падает не на историческое событие как таковое, а на тему
испытания людей историей, войной: на грани жизни и смерти,
за гранью возможностей человеческого духа и тела лишь еди-
ницы могут сохранить свою человечность — «душу воина» и
чистую совесть. И эти единицы принадлежат не нации, а
человечеству — в повести равно Франции (Де Гастел) и Рос-
сии (Томасов).
Национально-психологический поворот «русской темы»
просматривается и в самом раннем произведении Джозефа Ко-
нрада, затрагивающем русскую образность, — романе «Сердце
тьмы» (Heart of Darkness, 1899 (главы в периодике) и 1902 г. (от-
97 Conrad J. The Warriorʹs Soul. P. 26 . Ср. перевод: «Одна душа воина, ко-
торая возвращает свой долг <...> душе другого воина, освобождая ее от
состояния худшего, чем смерть — потери всякой отваги и веры».


42
дельной книгой))98. Герой-англичанин этого романа по имени
Чарльз Марлоу на своем долгом пути — погружении во тьму
африканского континента и поисков «легендарного» «великого»
Куртца — уже достигнув самой цели своего пути, встречает рус-
ского. Это, без сомнения, кульминационный момент романа,
сталкивающий три «цивилизованных» национальных и личност-
ных мира при общем их столкновении с незнаемым диким афри-
канским миром.
Герой-британец прозаически-реалистически оценивает
сумасшествие немца (Куртца), охваченного манией величия,
и поражается «феномену» фанатически-простодушного рус-
ского. Во внешности русского персонажа подчеркивается
«арлекинство», циркачество одежды, состоящей почти цели-
ком из заплат, мальчишеская юность, неопределенность в
чертах и выражении лица:
ʺHe looked like a harlequin. His clothes had been made of some staff <...>,
but it was covered with patches all over <...>. A beardless, boyish face, <...> no
feature to speak of, <...> smiles and frowns chasing each other <...>ʺ99
.
Дальнейшее описание его поведения обнаруживает
чрезмерную живость его реакций на состояние собеседника,
подразумевающую приниженно-заискивающее желание нра-
виться другим:
ʺ„You English?‟ he asked, all smiles. „Are you?‟ I shouted from the wheel.
The smile vanished, and he shook his head as if sorry for my disappointment.
Then he brightened upʺ100
.
К этой неопределенности добавляется еще одна: не-
определенность его поведения и его объяснений. Он то уве-
98 Цит. по изд.: Conrad J. Heart of Darkness. New York: Dover Publications, Inc.
1990. 72 p.
99 Ibid. P. 48. Ср. в переводе: «Арлекин» имел «безбородое мальчишеское
лицо» («ни одной резкой черты»), «маленькие голубые глазки»; «нос, с которого
почти облупилась кожа»; «улыбки и гримасы, гонявшиеся друг за другом». Цит.
по изд.: Конрад Дж. Сердце тьмы и другие повести / пер. с англ. А. Кривцовой.
СПб.: Издательский дом «Азбука-классика», 2007. 352 c. С. 94.
100 Ibid. P. 48 . Ср. перевод: «– Вы англичанин? — крикнул он, расплываясь
в улыбке. — А вы? — откликнулся я, стоя у штурвала. Улыбка сбежала с его лица,
и он покачал головой, как бы огорченный моим разочарованием; потом снова
просиял». См.: Конрад Дж. Сердце тьмы <...>. C . 94.


43
ряет героя, что все спокойно и благополучно, то убеждает
поддерживать пар в котле, чтобы в случае тревоги дать сви-
сток. Из дальнейшего разговора о Куртце выясняется, что
русский испытывает восторг и благоговение перед ним —
чувства опасные, по мнению Чарльза, своим страстным фата-
лизмом. Он одержим идеей расширения кругозора, для чего
готов бежать куда угодно. В целом он производит впечатле-
ние не оформившегося еще юноши, без внутренней опреде-
ленности, принципов, ответственности за свою судьбу, но
с младенческой открытостью, энергией и «чистым, беско-
рыстным, непрактичным духом авантюризма» (pure, uncalcu-
lating, unpractical spirit of adventure). Младенчество его
проявляется и в той преувеличенной восторженности,
с которой он готов видеть учителя жизни в сумасшедшем
Куртце.
Образ восторженного,
фантастического
русского
в целом повисает загадкой в сознании Чарльза:
ʺHis very existence was improbable, inexplicable, and all together be-
wildering. He was an insoluble problem. It was inconceivable how he had
existed, how he had succeeded in getting so far, how he had managed to
remain, why he did not instantly disappearʺ101
.
В романе Конрада своеобразно преломляется новый
одухотворенно-мистический образ России, который вошел в
британскую культуру в начале XX века. Фанатичность, от-
крытость, бескорыстный авантюризм, эмоционально-
этическая неоформленность русского в романе связывается
с личностными характеристиками героя. В то же время его
образ
невозможно
не
прочитывать
символически
и типически в структуре символически-мифологического
романа, повествующего о столкновении разных культурных
миров, о многозначно темных глубинах дикой Африки
и «просвещенной» европейской цивилизации. Черты «рус-
скости» в этом контексте связаны со смысловой основой
101 Conrad J. Heart of Darkness. P. 50. Ср. в переводе: «Самое его
существование казалось невероятным, необъяснимым, сбивающим с толку. Он
был загадкой, не поддающейся разрешению. Непонятно, чем он жил, как удалось
ему забраться так далеко, как ухитрился он остаться здесь и почему не погиб».
Конрад Дж. Сердце тьмы <...>. C. 97.


44
«младенческой юности» русской культуры и страстности,
импульсивной эмоциональности (доходящей до фанатизма)
русского национального характера. Их оценка в романе от-
нюдь не однозначна. Открытость миру и чистая энергия
любознательности, казалось бы, позволяют многое узнать.
Однако безответственно-доверчивый взгляд на мир ограни-
чивает возможности оценки происходящего и создает иллю-
зорную картину мира, в котором каждый моряк — брат,
а сумасшедший Куртц — учитель человечества. Он может
легко поставить человека в опасно зависимое положение
и позволить манипулировать им. О такой опасности прямо
говорит Чарльз в связи с фанатичным обожанием русским
Куртца.
Таким образом, «русское» в романе Конрада «Сердце
тьмы» — это наивно-доверчивый и страстно-импульсивный
русский национальный характер, представляющийся герою-
рассказчику однозначно «чужим» и противопоставленный
положительному британскому национальному «своему» как
детски-наивное — взросло-реалистичному, безответствен-
ное — ответственному, безотчетно переменчивое — строго
принципиальному, идеалистично-фанатичное — прагматич-
ному и рациональному.
Как видим, в художественном творчестве Джозефа Ко-
нрада образы России и русских многомерны и неоднознач-
ны. Социально-политическая деспотия и жестокость
революционеров в нем предстают временной моделью суще-
ствования национального характера и пространства, кото-
рое, в свою очередь, при всех своих особенностях (таких как
страстность, импульсивность, этическая неоформленность,
безответственность), отражает общее состояние современ-
ного человечества, скользящего в бездну злобы, насилия,
предательства, разрушения. Его удерживает на краю лишь
нравственный подвиг тех, кто в любых обстоятельствах
выбирает свет милосердия, понимания, человечности. Таких
людей всегда единицы, и они, в какой бы стране ни были
рождены (а рождаются они и в России, равно как в Европе),
принадлежат человечеству.


45
Русская литература
в издательской политике «Хогарт пресс»
1
«Хогарт пресс» — издательство, знаковое для эпохи бри-
танского модернизма. История основания, преобразований,
развития этого совместного «предприятия» Леонарда и Вир-
джинии Вульф исследована в двух основательных монографиях:
«Леонард и Вирджиния Вульф как издатели: «Хогарт Пресс»,
1917–1941» (1992)102 и «Леонард и Вирджиния Вульф, «Хогарт
Пресс» и сети модернизма» (2010)103. Описаны отдельные мо-
менты обращения издательства к переводам с русского в пери-
од 1920-х — 1930-х годов [4; 5; 6; 7]. При этом, однако,
малоосвещенными остаются вопросы перевода и издания «рус-
ских текстов» в «Хогарт Пресс» как целостной истории про-
читывания русской (и английской) литературы; ее связи с
творчеством Вирджинии Вулф, с ее эстетическими и фило-
софскими поисками и через них — с поисками британских
модернистов.
В связи с этими вопросами обращают на себя внимание
следующие факты:
—
первый «русский текст», изданный «Хогарт Пресс»,
был первым текстом — «аутсайдером» в ряду преимуществен-
но художественных текстов современных английских писате-
лей строго своего для Вульфов круга — произведений
К. Мэнсфилд, Э. М. Форстера, Х. Миррлиз, Клайва Белла, самих
Вульфов;
102 Willis J. H. Leonard and Virginia Woolf as Publishers: the Hogarth Press,
1917–1941 . Virginia: University Press of Virginia, 1992. 451 p. Глава «Переводы с
русского» (Russian Translations) в монографии содержит описание истории
появления переводов с русского в ограниченный период — с 1920 г. по 1923 г.,
с основным акцентом на личности переводчиков и популярности изданий у
английского читателя. Более ранняя книга Дж. Вулмера «Список изданий
"Хогарт пресс”» (Woolmer J. H. A Checklist of the Hogarth Press 1917–1946 . Revere:
Woolmer/Brotherson, 1986. 250 p.) не является, в строгом смысле, исследова-
тельской монографией.
103 Leonard and Virginia Woolf, the Hogarth Press and the Networks of
Modernism / ed. by H. Southworth. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2010.
722 p. Книга содержит одну главу, посвященную русским изданиям «Хогарт
Пресс», а имен но: изданию «Жития протопопа Аввакума».


46
—
все русские книги «Хогарт Пресс» были первыми в
Англии изданиями соответствующих текстов и были переве-
дены с русского специально для издательства;
—
в переводе многих из них участвовал Леонард или
Вирджиния Вульф;
—
большая часть «русских текстов» в издательстве
«Хогарт Пресс» приходится на период с 1920 по 1923 годы;
—
с 1922 года «русские тексты» (биографического и ху-
дожественного характера) сосуществуют в «Хогарт Пресс» с
западноевропейскими текстами психоаналитического харак-
тера. С 1924 года задачи Международной библиотеки психо-
анализа, издавать которую приняло на себя обязательство
«Хогарт Пресс», как бы вытесняют «русские тексты»;
—
к 1933 году книги социально-политического содержа-
ния, издаваемые «Хогарт Пресс», количественно превосходят
все прочие, при этом русскими писателями, художественные
произведения которых «Хогарт Пресс» издает в 1930-е годы,
оказываются И. А . Бунин и Ю. Олеша.
Опираясь на эти факты, попытаемся очертить историю
«русских текстов» «Хогарт Пресс» как особый сюжет издатель-
ской политики четы Вульф, отражающий эстетические и ду-
ховные поиски британских модернистов — в первую очередь,
Вирджинии Вульф.
2
Первым «русским текстом» «Хогарт Пресс» был перевод
«Воспоминаний о Льве Николаевиче Толстом» Максима Горь-
кого; он появился в 1920 году. До времени его появления «Хо-
гарт Пресс» было небольшой частной типографией,
одновременно похожей и непохожей на другие английские
частные типографии. Схожесть выражалась в малых тиражах
изданий, их частом распространении «по подписке», а также во
внимании, уделяемом внешнему виду книг 104.
О несхожести свидетельствуют автобиографические за-
писи Леонарда Вульфа. Задумывая при покупке ручного печат-
ного станка в 1917 году «физическое занятие» для того, чтобы
104 Southworth H. Introduction // Leonard and Virginia Woolf, the Hogarth
Press and the Networks of Modernism. P. 1 –28 . P. 2 –5.


47
отвлечь Вирджинию от напряженного литературного труда,
чета Вульф быстро обрела некоторые издательские ориенти-
ры. В отличие от других частных типографий, издатели
«Хогарт Пресс» решили печатать такие книги, в которых «не-
материальное внутреннее содержание» превалировало бы над
внешней формой и в которых искусство, литература не скры-
вались бы под покровом «слащавой утонченности» 105. Перво-
начально это означало, что «Хогарт Пресс» не будет «красиво»
печатать известные книги, которые традиционно пользова-
лись спросом, но будет издавать новую английскую литерату-
ру. Так за период 1917–1920 годов «Хогарт Пресс» выпустил
книги Леонарда и Вирджинии Вульф, К. Мэнсфилд, Т. С . Элиота,
Э. М. Форстера. За этим решением, конечно, стояло убеждение
В. Вульф в том, что в 1910 году «человек изменился» (ʺhuman
character changedʺ)106, что необходимо поставить в центре
современного искусства этого нового, всегда разного и слож-
ного человека и что необходимо отказаться от «материализма»
в современном искусстве в пользу «духа» (ʺspiritʺ), «души»
(ʺsoulʺ),
«сознания»
(ʺconsciousnessʺ),
«психологии»
(ʺpsychologyʺ) 107.
То, что в 1920 году «Хогарт Пресс» выпускает «Воспоми-
нания о Л. Н . Толстом» М. Горького, да еще тиражом в 1000
экземпляров, в этом контексте кажется неожиданным. Игрой
случая этот факт, действительно, объясняется, но только отча-
сти: а именно в том стечении обстоятельств, которое побудило
С. С . Котелянского, их приятеля — еврея-бухгалтера и мигран-
та из России, наделенного недюжинными переводческими
способностями и любовью к литературе, — взяться в 1919 году
105 Woolf L. Beginning Again. An Autobiography of the Years 1911–1918 .
L.: Hogarth Press, 1965. 260 p. P. 233; Woolf L. Downhill All the Way. An
Autobiography of the years 1919–1939. L .: Hogarth Press, 1967. 259 p. P. 80 .
Здесьидалее перевод мой. — С. К.
106 Woolf V. Mr Bennet and Mrs Brown // Woolf V. Collected Essays: in 2 vols. L.:
Hogarth Press, 1966. Vol. 1. P. 319–337. P. 320.
107 Woolf V. Modern Novels (опубликовано в Times Literary Supplement
10 апреля 1919 г.). URL: http://xroads.virginia.edu/~class/workshop97/gribbin/
modern.html. Следует, конечно, иметь в виду, что «духовными» (ʺspiritualʺ) для
Вульф являлись, кроме книг русских писателей, книги, в частности, Джеймса
Джойса и что под словом «душа» в ее эссе подразумеваются, в первую очередь,
мельчайшие движения человеческих чувств, мыслей, желаний.


48
за перевод только что вышедших в Москве «Воспоминаний»
Горького и предложить совместную работу над ним и после-
дующее его издание Леонарду Вульфу108. Предложенный так
неожиданно переводческо-издательский проект оказался
востребованным, конечно, благодаря «встречному течению»,
ясно проявившемуся как в творческой жизни четы Вульф, так и
в духовных поисках британского модернизма, в целом. В этом
смысле издание первого, а затем и последующих «русских
текстов» в «Хогарт Пресс» было неслучайным.
К 1920 году Вирджинией Вульф, интенсивно ищущей эс-
тетическую и философскую опору в произведениях «великих
русских» — в первую очередь, Толстого, Достоевского, Чехова,
уже опубликовано три работы о творчестве Достоевского (More
Dostoevsky (1917); A Minor Dostoevsky (1917); Dostoevsky in Cran-
ford (1919)), эссе о Чехове и рецензия на его рассказы в перево-
де К. Гарнетт (Tchehovʹs Questions (1918) и The Russian
Background (1919)), рецензия на «Казаков» Л. Н . Толстого
(1917). В ее эссе 1918 года «Перечитывая Мередит» (On Re-
reading Meredith) и 1919 года «Современные романы» (Modern
Novels) и «Современная литература» (Modern Fiction, опублико-
вано позже, в 1925 г.) уже намечены мысли о русской литера-
туре, о том, что в ней следует искать современному
английскому читателю, о том, чему можно и нужно учиться у
русских художников слова современному английскому писате-
лю. Это мысли, которые чуть позже, в 1925 году, блестяще
будут озвучены в обобщающем эссе «Русская точка зрения»
(The Russian Point of View).
В эссе «Перечитывая Мередит» В. Вульф сравнивает
творчество английского классика с великими русскими рома-
108 Woolf L. Beginning Again. P. 247 . В книге (на этой же странице) дает-
ся подробный рассказ об этом эпизоде: «The publication of Maxim Gorkyʹs
Reminiscences of Leo Nicolayevitch Tolstoi in 1920 was also another mile stone on
the road of the press towards ordinal, commercial publishing <...> In 1919 he came
to us with a copy of Reminiscences, just published in Moscow, which Gorky had sent
to him, giving him the English rights. Kot suggested that he and I Should translate it
and the Hogarth Press publish it. We agreed to do this and thus began a collabora-
tion between Kot and Virginia and me in translating Russian booksʺ . Интересно и
продолжение, касающееся неожиданной популярности издания (на с. 248):
«Gorkyʹs book was a great success. We <...> had to reprint it almost immediately,
and in the first year we sold about1, 700 copiesʺ.


49
нами и подчеркивает то важное, что находит только в по-
следних: русские писатели «принимают безобразие» челове-
ческих эмоций, желаний, переживаний (ʺaccept uglinessʺ) и
«непрерывно внимая им, проникают все глубже и глубже в
человеческую душу» (ʺpenetrate further and further into the
human soulʺ).
В эссе следующего года проникновение в человеческую
душу декларируется Вульф не только подлинным открытием
русской литературы, но и важнейшей задачей современного
романа. «Душа» при этом трактуется с модернистской пози-
ции (в том числе, под влиянием идей А. Бергсона и
З. Фрейда) — как «темная область психологии» (ʺdark region
of psychologyʺ). Именно в точке этой психологии — психоло-
гии бессознательного — в эссе «Современные романы» обо-
значен
фокус
интереса
современного
писателя.
В подтверждение своего утверждения Вульф размышляет над
чеховским рассказом «Гусев» и, обобщая, говорит о «глубине»
«понимания души и сердца» (ʺprofundityʺ of ʺunderstanding of
the soul and heartʺ) русскими писателями 109. Более того, она
идет дальше и предлагает современным английским писате-
лям соединить внимание к мельчайшим движениям челове-
ческого сознания и бессознательного с традиционными для
«древней» британской «цивилизации» (ʺancient civilizationʺ)
духовными опорами — с любованием красотой, восторгом
борьбы, радостью физической и интеллектуальной деятель-
ности (ʺdelight in humour and comedy, in the beauty of earth, in
the activities of the intellect, and in the splendour of the bodyʺ). По
этому «рецепту» написан ее первый модернистский роман
«Комната Джейкоба» (Jacobʹs Room). Сплавивший «останов-
109 Woolf V. Modern Novels (опубликовано в Times Literary Supplement
10 апреля 1919 г.) . URL: http://xroads.virginia.edu/~class/workshop97/gribbin/
modern.html. Ср.: в рецензии More Dostoevsky В. Вульф выделяет в качестве
важнейших особенностей романов Достоевского способность отразить «стре-
мительно меняющиеся сложнейшие состояния психики» (ʺthose most swift and
complicated states of mindʺ), то «темное и многолюдное подземелье сознания,
где желания и другие импульсы движутся вслепую» (ʺthe dim and populous
underworld of mindʹs consciousness where desires and impulses are moving blind-
lyʺ) . См.: Woolf V. More Dostoevsky // Woolf V. Essays: in 4 vols. Oxford: Clarendon
Press, 1986–1994. Vol. 2. P. 82 –86 . P. 85.


50
ленные в слове моменты бытия» со «вспышками
ощущений»110, он был задуман в 1920 году и издан двумя
годами позднее.
Таким образом, издание перевода «Воспоминаний»
М. Горького в «Хогарт Пресс» предстает закономерным в кон-
тексте глубокого профессионального интереса В. Вульф к
творчеству Чехова, Достоевского, Толстого. Этот интерес свое-
образно преломил общее увлечение английских (и европей-
ских) интеллектуалов в 1910-х — 1920-х годах русской
классической литературой. Особенность этого увлечения была
связана с тем, что писатели-модернисты прочитывали «вели-
ких русских» заново; что «мода на все русское», начавшись в
Англии еще в 1890-х годах, получила новое направление как в
свете общей атмосферы «слома эпохи» и поисков адекватного
отражения ощущений «нового века»111 в искусстве, так и в
свете нового понимания психологии человека (ясно проявив-
шегося в трудах А. Бергсона и З. Фрейда, некоторые из которых
к 1910-м годам были хорошо известны британским интеллек-
туалам) 112.
Обращают на себя внимание, в частности, публицистиче-
ские выступления писателей из ближайшего окружения Вуль-
фов: как и в критических работах Вирджинии Вульф, в эссе
Литтона Стречи и Э. М. Форстера обнаруживается потребность
человека «нового искусства» опереться на дальнее и «новое»
слово «великих русских» о человеке и мире. Так, в эссе Литтона
Стрэчи 1912 года говорится о «том ... громадном и мощном
вдохновении, которое мы найдем в поэтах Ренессансной Ан-
глии, с их импульсивным и могучим воображением», — о том,
что это вдохновение «дышит и горит в романах современных
русских писателей» (о Толстом и Достоевском) 113. «Ни один
110 Гениева Е. Вирджиния Вулф. Комната Джейкоба // Иностранная
литература. 1991.No9.С.29–31.C.30.
111 Cр.: слова Вульф о «чудовищных, смешанных, неконтролируемых
эмоциях» (ʺmonstrous, hybrid, unmanageable emotionsʺ) как примете времени
в эссе 1927 года «Узкий путь искусства» (The Narrow Bridge of Art).
112 Davison C. Translation as Collaboration: Virginia Woolf, Katherine Mansfield
and S. S . Koteliansky. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2014. 256 p. P. 3 –6.
113 Strachey L. Dostoyevsky // Strachey L. Spectatorial Essays. L.: Chatto
and Windus, 1964. 217 p. P. 174–179. P . 176 .


51
английский писатель не <...> дал такой полной картины чело-
веческой жизни, с ее бытовой и героической стороны [как
Толстой]. Ни один английский писатель не исследовал чело-
веческую душу так глубоко, как Достоевский», — полемиче-
ски заостренно утверждает в знаменитом эссе 1927 года
Э. М . Форстер 114. И продолжает, связывая творчество Толстого
с его русскостью: «После того, как почитаешь «Войну и мир»
хотя бы немного, [в твоей голове] начинают звучать велико-
лепные аккорды <...> Они возникают из необъятных просто-
ров России, по которым как бы разбросаны эпизоды и персо-
персонажи [романа]» 115.
Цитируя целые страницы «Братьев Карамазовых»,
Форстер прямо называет Достоевского «пророком» и, указы-
вая, что его «характеры и ситуации всегда обозначают нечто
большее, чем заключено в них самих, что «в них присутствует
вечность» и видение Бога, снова связывает это с русскостью 116.
3
Перевод «Воспоминаний» М. Горького не только своеоб-
разно воплотил постижение русской литературы английскими
модернистами. С него начался новый виток развития взаимо-
отношений Леонарда и Вирджинии Вульф с русской литерату-
рой. Совместная работа С. С . Котелянского и Л. Вульфа над
переводом книги М. Горького предполагала непосредственный
перевод Котелянским текста с русского на английский и по-
следующую редактуру Л. Вульфом «сырого» английского пере-
вода. Чета Вульф, однако, подошла к вопросу творчески и
принялась изучать русский язык 117.
То, что в период 1921–1922 гг. Вирджиния Вульф брала
регулярные уроки русского языка у С. С . Котелянского, имело
важные последствия для ее творчества. Во-первых, Вульф
114 Forster E. M . Aspects of the Novel. L .: Penguin Classics, 2000. 204 p. P. 5 .
115 Ibid. P. 35.
116 Ibid. P. 120 –121 .
117 В «Автобиографии» Л. Вульфа об это рассказывается следующее:
«Kot did the first draft <...> and we then turned his extremely queer version into
English. In order to make this easier and more accurate, we started to learn Russian
and at one moment I had learnt enough to be able to stumble through a newspaper
or even Aksakovʺ .


52
овладела русским в достаточной степени, чтобы читать по-
русски и вникать в трудности перевода с русского. Во-вторых,
ситуация перевода как интерпретации, как понимания и
сотворчества привела Вульф к осознанию непроходимой
границы между разными культурными мирами, что, по всей
видимости, сыграло важную роль в формировании представ-
ления о конечной непознаваемости не только «иного», но и
«своего», личности как таковой (ʺWe do not know our own
souls — let alone the souls of othersʺ, — известная ее сентенция
из эссе 1926 г.)118.
Свидетельство этому находим в знаменитом эссе
В. Вульф «Русская точка зрения» (The Russian Point of View,
1925). Оно открывается словами о неполноте и возможной
неправильности представлений англичан о русской литерату-
ре: «Мы часто сомневаемся в том, что французы или американ-
цы <...> могут действительно понять английскую литературу;
мы должны испытывать еще более серьезные сомнения отно-
сительно того, что англичане, несмотря на весь их энтузиазм,
могут понять русскую литературу»119.
Это предположение подтверждается рассуждением о не-
переводимости первоначального сплава слово-стиль-смысл, об
отчужденности английского читателя от произведений рус-
ских классиков другим языком и условностями перевода, ко-
торые, как обнаруживается в тексте, автор прочувствовал на
своем опыте: «Наша оценка их качеств была сформирована
критиками, которые <...> вынуждены полагаться <...> на рабо-
ту переводчиков <...> (но) Когда вы заменяете все русские
слова в предложении на английские, <...> не остается ничего,
кроме упрощенной и огрубленной версии смысла» 120.
В контексте этого высказывания образ русской героини в
романе «Орландо», ее загадочность, несводимость к представ-
лениям героя ни о нормах женского, ни о нормах аристократи-
ческого поведения, необъяснимость ее слов, жестов, манер
представлениями англичан о России предстает продолжением
118 Woolf V. On Being Ill // Woolf V. The Common Reader. Second Series. L.:
Hogarth Press, 1974. 270 p. P. 16–24. P. 17.
119 Woolf V. The Russian Point of View// Woolf V. Common Reader. L.: Ho-
garth Press, 1948. 305 p. P. 219 –231 . P. 220 .
120 Ibid.


53
творческого осмысления Вирджинией Вульф глубинного ощу-
щения неравенства своего (и английского) представления о
русской литературе — самой русской литературе, неравенства
оригинала — переводу, в конечном итоге, неравенства лично-
сти — впечатлениям от нее.
4
С перевода «Воспоминаний» М. Горького началась и но-
вая жизнь «Хогарт Пресс»: издательство вступило в очень
личный и, одновременно, публичный диалог с современной
европейской культурой. С этого момента в «Хогарт Пресс»
стали издаваться, наряду со «своими», «иные» тексты, имею-
щие прямое отношение к важнейшим явлениям культуры
современной Европы, — важнейшим, конечно, не только с
точки зрения Вульфов. Так в 1930-х «Хогарт Пресс» «открыл»
для английского читателя поэзию и прозу Р. М. Рильке. При
этом, расширяя свои издательские взгляды, Вульфы сохранили
принцип новизны: все издания «Хогарт Пресс» впервые пред-
ставляли текст на английском языке английской публике.
Большая часть «русских текстов» «Хогарт Пресс» прихо-
дится на период 1920–1923 годов — время, когда окончатель-
но определялись, оформлялись эстетические и философские
опоры творчества Вирджинии Вульф. За этот период было
издано 8 русских книг, что составило приблизительно третью
часть от общего количества изданий — 27. Ряд русских книг,
вышедших в «Хогарт пресс» в этот период, составили, помимо
«Воспоминаний о Толстом» М. Горького, в 1921 году его же —
«Воспоминания об А. П . Чехове» (под одной обложкой с «Запис-
ными книжками» А. П . Чехова); в 1922 году — «Автобиография»
С. А . Толстой, «Исповедь Ставрогина» — исключенный из ан-
глийских изданий фрагмент романа Ф. М . Достоевского «Бесы»,
изданный вместе с планом «Жития Великого грешника» из
«Дневника писателя» (совместная работа С. С. Котелянского и
В. Вульф), «Тьма» Л. Андреева и сборник рассказов И. Бунина под
общим названием «Господин из Сан-Франциско»; в 1923 году —
«Беседы с Л. Н. Толстым» А. Б . Гольденвейзера и «Любовные
письма Л. Н. Толстого» (также совместная работа С. С. Котелян-
ского и В. Вульф).


54
Как видим, издания, имеющие отношение к творчеству
«великих русских», имели биографический и автобиографиче-
ский характер. Это объясняется как тем, что произведения
Толстого, Достоевского и Чехова уже были изданы на тот мо-
мент в прекрасных переводах К. Гарнетт и С. С . Котелянского
(совместно с Дж. М. Марри), так и профессиональным интере-
сом четы Вульф к жанрам биографии и автобиографии 121.
Издание Л. Андреева представляло неизвестную английскому
читателю повесть русского автора, три книги которого были
переведены и изданы в Англии ранее (в 1910 вышел сборник
Silence and Other Stories, в 1915 — The Little Angel and Other Sto-
ries и The Life of Man). Издание же рассказов И. А . Бунина впер-
вые вводило произведения русского автора в круг чтения
английских интеллектуалов (если не считать хвалебной ре-
цензии Дж. М. Марри на французский перевод его рассказа
«Господин из Сан-Франциско», опубликованной чуть ранее в
том же 1922 году в The Times Literary Supplement).
Как и в случае с «Воспоминаниями» М. Горького о Толстом
и Чехове, предложение о совместной работе над переводом
книги И. А . Бунина исходило от С. С. Котелянского, причем к
работе над переводом «Господина из Сан-Франциско» был при-
влечен Д. Г . Лоуренс. В случае же с Л. Андреевым известно толь-
ко, что опубликовать свой перевод предложил чете Вульф
(совестно с Карлом Уолтером) переводчик с русского
Л. А . Магнус 122. «Случай» (предложение Котелянского и Магнуса-
Уолтера) и «встречное течение» (согласие четы Вульф) снова
совпали, но теперь издательский взгляд «Хогарт Пресс» пере-
двинулся с творчества «великих русских» на переводы таких
книг, которые расширяли представление английских интеллек-
туалов, в первую очередь, самих супругов Вульф, о русской ли-
тературе.
Несмотря на эти публикации, имена Л. Андреева и
И. А . Бунина не появляются ни в одном эссе Вирджинии
Вульф. Более того, если в эссе В. Вульф 1920-х годов непре-
121 См., например, автобиографии Л. Вульфа и биографию «Роджер
Фрай» В. Вульф.
122 Davies R., Rogachevki A. Grouping in the Dark: Leonid Andreev and the
Hogarth Press // Toronto Slavic Quarterly. No 3 . Spring 2011. P. 66 –90 . P. 73 –77 .


55
станно упоминаются имена трех «великих русских» как имена
писателей, давших высочайшие образцы современного искус-
ства, то к 1930-м годам в списке имен, безусловно, вершинных
для нее писателей остается (из русских) только Л. Н. Толстой 123.
Можно утверждать, что к концу 1920-х — 1930 -м годам —
ко времени определения эстетических и духовных опор и
расцвета творчества самой Вирджинии Вульф, — ее интерес к
«великим русским» закономерно начинает терять прежнюю
интенсивность. Остается интерес к русской литературе, в це-
лом, который проявится позже в новых, уже очень эпизодиче-
ских «расширениях» представлений о ней через издания
переводов «Жития протопопа Аввакума» (предложен и осу-
ществлен лингвистом, переводчицей, хорошей знакомой Вуль-
фов Дж. Харрисон, издан «Хогарт Пресс» в 1924 г. с подробным
предисловием Д. П. Святополк-Мирского), романа И. А . Бунина
«Жизнь Арсеньева» (предложен самим автором, осуществлен
Глебом Струве и переводчиком Х. Майлзом, издан «Хогарт
Пресс» в 1933 г.) и нового сборника рассказов И. А. Бунина под
общим заголовком «Грамматика любви» (предложен американ-
ским издательством, осуществлен Дж. Курносом, издан «Хогарт
Пресс» в 1935 г.)
. Кстати, интерес именно к Бунину был под-
креплен вручением ему Нобелевской премии в 1933 году.
В то же время, были и другие факторы, влиявшие на
постепенное вытеснение «русских текстов» из издательской
политики «Хогарт Пресс». Это и разрыв отношений с
С. С . Котелянским, и обязательства по изданию так называе-
мой Международной библиотеки психоанализа, и перенос
внимания на живые процессы в современной европейской
литературе, и сложность ситуации с литературой русской
эмиграции и нарождающейся советской литературой, и
естественная интенсификация интереса к политическим вопро-
сам в свете последствий русской революции 124 в 1920-е годы и
123 Имеются в виду упоминания о Толстом в эссе 1929 года «Своя ком-
ната» (A Room of Oneʹs Own), а также критику романов Достоевского и восхи-
щение романом Толстого «Война и мир» в эссе того же 1929 года «Этапы
литературы» (Phases of Fiction).
124 Очень важного события для Леонарда Вульфа, выступившего од-
ним из инициаторов создания «Клуба 1917», заседания которого часто
посещала и Вирджиния Вульф.


56
установления фашистских режимов в Германии, Испании, Ита-
лии в 1930-е .
Самым важным фактором, видимо, можно считать поли-
тический 125. Политические вопросы, вопросы колониализма и
империализма, социально-политического неравенства разных
слоев английского общества, перспектив построения социали-
стического общества в Британии в разное время поднимались
в научно-публицистических работах Леонарда Вульфа (правда,
публиковавшихся не в «Хогарт Пресс»). Русская революция
стала для него «гигантским событием», вызвавшим чувство
«освобождения и восторга», ведь «царский режим» для него,
как и для многих других англичан его времени, означал «же-
стокую, безнравственную и некомпетентную» власть126. По его
инициативе был создан «Клуб 1917» (1917 Club), в заседаниях
которого участвовали самые разные британские интеллектуалы,
объединенные сочувствием социалистическим идеям и русской
революции, —
среди них Олдос Хаксли, Герберт Уэллс,
Э. М. Форстер, Литтон Стрэчи, Вирджиния Вульф. В «Дневниках»
самой В. Вульф русская революция не упоминается. В них можно
найти только запись от 10 октября 1917 года о «Клубе 1917»:
«Прямо сейчас Л.[Леонард] вызывает к жизни «Клуб 17»127.
В 1925 году интерес Леонарда и Вирджинии Вульф к поли-
тическим и экономическим процессам в России (несомненно,
отражавший общее внимание англичан к ситуации в СССР в
период 1920-х — 1930-х гг .) проявился в издании «Хогарт Пресс»
публицистической книги их друга, члена блумсберийского круж-
ка и влиятельного экономиста Дж. М . Кейнса «Короткий обзор
ситуации в России» (A Short View of Russia), написанной по следам
его короткого путешествия в Ленинград и Москву с женой Лиди-
ей Лопуховой.
В 1930-м году «Хогарт Пресс» запустил новый издательский
проект — публикацию «своевременных памфлетов» (Day to Day
Pamphlets), коротко и емко освещавших социально-политические
125 Ср.: В своей автобиографии Л. Вульф отмечает, что конец 1920-х —
1940-е годы — это период, когда «в наши жизни и в жизнь каждого человека
вторглась политика — и стала доминировать».
126 Woolf L. Beginning Again. P. 207–209.
127 Woolf V. The Diary: in 4 vols. L .: Hogarth Press, 1977. Vol. 1
(1915–1919). P. 57.


57
проблемы внутри страны и за рубежом. Среди них первым но-
мером шла брошюра «Россия сегодня и завтра» (Russia Today
and Tomorrow) марксиста и защитника русской революции
Мориса Добба, четвертым — «Что мы увидели в России»
(What We Saw in Russia) лейбристов Анерина Бевана и Джона
Стрэчи, седьмым — «Русские заметки» (Russian Notes) журна-
листа, социалиста Чарльза Ллойда Мостина (ряд может быть
продолжен) 128.
В этом ряду выход в свет перевода публицистической
книги Л. Н . Толстого «О социализме» в «Хогарт Пресс» в 1936
году — продолжение интереса, скорее, к политической про-
блематике, чем к русской литературе. То же отчасти можно
сказать и о публикации последнего «русского текста» в изда-
тельстве Леонарда и Вирджинии Вульф. Им стал роман
Ю. Олеши «Зависть», переведенный (с большим количеством
неточностей) молодым и неизвестным на тот момент писате-
лем, переводчиком Р. Пейном и, по всей видимости, предло-
женный им «Хогарт Пресс». Экспериментаторский по форме и
неоднозначный по содержанию, роман, несомненно, мог при-
влечь чету Вульф как образец нового искусства. Не менее
важным, однако, является и контекст коммунистической
России, интерес к которой, как мы видели, моделирует изда-
тельскую деятельность «Хогарт Пресс» в 1930-е годы129.
По мере приближения Второй мировой войны политика
вторгается и в публицистику Вирджинии Вульф. Так появля-
ются эссе «Художник и политика» (The Artist and Politics, 1936)
и «Падающая башня» (The Leaning Tower, 1940), в которых
политические вопросы необходимо определяются как важ-
нейшие темы современного искусства: «поэт вводит комму-
низм и фашизм в свою лирику; романист <...> обращается к
128 В автобиографии Л. Вульфа отмечается, что «отличная, хотя и черес-
чур радужная» книга Добба о России, наравне с памфлетом Муссолини «Полити-
ческие и социальные доктрины фашизма», была бестселлером, и справедливо
указывает на то, что это являлось признаком эпохи (1930-х годов).
129 Ср.: О самой Вирджинии Вульф в «Автобиографии» ее супруга гово-
рится следующее: «Она была [...] совсем не тем человеком, который мог
игнорировать те политические угрозы, с ощущением которых мы все жили».
См.: Woolf L. Downhill All the Way. P. 27 .


58
социальному окружению и политическим мнениям» 130, потому
что меняется «вся цивилизация, все общество» и «невозможно
<...> не интересоваться политикой», когда «везде революция»
и даже дома «слышен голос Гитлера» 131.
Таким образом, история «русских текстов» в издатель-
ской политике «Хогарт Пресс» представляет собой отдельный
исследовательский сюжет, связанный многими нитями как с
творчеством Вирджнии Вульф и британских модернистов, в
целом, так и с политическими, социальными, духовными мо-
ментами бытия переломного, драматического периода евро-
пейской истории 10-х — 30-х годов XX века.
«Московский текст»
в романе Э. Миллера «Подснежники»132
Роман Э. Миллера «Подснежники» (A. D. Miller, Snowdrops),
опубликованный в 2011 г., получил высокие оценки крити-
ков 133 и вошел в шорт-лист книг, номинированных на Букеров-
скую премию. Произведение имеет смешанную жанровую
природу: это криминальный и, одновременно, психологиче-
ский роман с акцентом на внутреннем пути героя — пути по-
знания и самопознания. С жанровой природой романа (как и с
собственно биографическим контекстом — длительным пре-
быванием автора в Москве (2004–2007) в качестве корреспон-
дента The Economist) связана локализация его действия в
России, его сюжетно-фабульная основа — испытание жизнен-
ной позиции героя русским миром, а также общая разработка
его образов и мотивов. Иными словами, русские образы, русский
хронотоп и мотивы, связанные с длительно формирующимся в
британской культуре мифом о России, непосредственно соотне-
130 Woolf V. The Artist and Politics // Woolf V. Collected Essays: in 2 vols.
Vol. 2. P. 230 –232 . P. 230.
131 Woolf V. The Leaning Tower // Woolf V. Collected Essays: in 2 vols. Vol. 2.
P. 162 –181. P . 170, 172, 164.
132 В соавторстве с М. Николой и Е. Черноземовой.
133 Johnstone D. Snowdrops, by A.D. Miller: An Englishman abroad
succumbs to temptation // The Independent. 2011. URL: https://
www.independent.co.uk/artsentertainment/books/reviews/snowdrops-by -ad-miller-
2176838.html; OʹConnell J. Snowdrops by A.D. Miller // The Guardian. 2011 . URL:
https://www.theguardian.com/books/2011/jan/01/snowdrops-a-d-miller-review.


59
сены с каноном британского криминального романа, который
подсказывает и регламентирует путь погружения героя-
британца в русский мир.
Об этом, собственно, говорит сам Э. Миллер в статье
Why Western authors are in love with Mother Russia, опублико-
ванной в газете The Guardian 19 декабря 2010 г.: «Романисты,
начиная с Ле Карре и заканчивая Эмисом, без ума от России.
Ничего удивительного: она дает богатую почву для вообра-
жения»134. Миллер приводит и целый список имен, выстраи-
вающих канон активного включения русского элемента в
орбиту британского криминального романа, среди них —
Мартин Эмис (Martin Amis), Джон Ле Карре (John le Carré), Том
Роб Смит (Tom Rob Smith). Этот список, безусловно, можно
было бы продолжить, начиная с таких имен как Генри Мер-
риман (Henry Seton Merriman) и Иэн Флеминг (Ian Fleming) и
заканчивая именами Дика Фрэнсиса (Dick Francis) и Алекса
Драйдена (Alex Dryden). Всех их объединяет, кроме внимания
к «русской теме» в созданных ими текстах, жанр криминаль-
ного романа.
Роман Э. Миллера с точки зрения разработки «русской
темы» продолжает длительную традицию погружения героя в
русское пространство, столь характерную для британского
криминального романа. Проблема заключается в том, что эта
длительная традиция, в ее общих чертах, не принадлежит
собственно литературному жанру и не замыкается в рамках
художественной литературы как таковой, но тесно связана с
историей существования британского мифа о России, то есть с
историей развития «устойчивого ментального образования
коллективного сознания нации, исходящего из константы
«национальное / культурное свое», порождаемого сознанием
в процессе схождения с другой культурой <...>, выражаемого в
виде образов, стереотипов, имиджей и других способов ре-
цепции и репрезентации другой культуры, <...> и способного,
134 Перевод мой. — С. К. Ср.: «Novelists from Le Carré to Amis have an ob-
session with Russia. Small wonder: itʹs fertile territory for fictionʺ . См.: Miller A. D .
Why western authors are in love with Mother Russia // The Guardian. Dec. 19,
2010. URL: https://www.theguardian.com/books/2010/dec/19/andrew-miller-
books-aboutrussia.


60
не «забывая» свое прошлое, обрастать новыми интерпрета-
тивными слоями» 135.
Таким образом, проблема, которая затрагивается в
этом исследовании, состоит в определении способов взаи-
модействия имагологического мифа (в нашем случае —
мифа о России) с традициями литературного жанра (здесь —
жанра криминального романа) и в выделении индивидуаль-
ных черт этого взаимодействия в конкретном художествен-
ном произведении (романе Э. Миллера «Подснежники»).
Более конкретная формулировка задач, которые стре-
мится решить настоящее исследование, может быть озвуче-
на следующим образом:
—
проанализировать роман Э. Миллера «Подснежники» в
аспектах образной системы и системы мотивов, фабулы и
сюжета с точки зрения рецепции русского мира;
—
соотнести результаты анализа с известными данными
относительно содержания и структуры различных слоев бри-
танского мифа о России;
—
сопоставить результаты анализа произведения Мил-
лера с имеющимися данными о каноне погружения героя в
русский мир в британском шпионском романе (на примере
романа Иэна Флеминга);
—
сопоставить результаты анализа произведения Мил-
лера с результатами анализа отдельных произведений других
поджанров британского криминального романа (на материале
романов Р. Харриса и А. Драйдена);
—
выявить рамки, в соответствии с которыми «москов-
ский текст» в романе Э. Миллера продолжает канон погруже-
ния героя в русский мир в британском шпионском — и,
шире, — криминальном романе;
—
определить специфику погружения героя в русский
мир в роман «Подснежники»: выявить возможные индивиду-
альные черты использования литературного канона и рецеп-
ции русского мира в нем.
В отечественном литературоведении исследования в об-
ласти имагологической проблематики проводятся в русле
135 Королева С. Б . Миф о России в британской культуре и литературе
(до 1920-х годов). М.: Direct Media, 2014. С. 27 –28 .


61
одной из двух основных методик: методики дискурс-
анализа — с опорой на принципы «нереференциальности»,
«субъективной множественности» и «дискурсивности» евро-
пейской имагологии — и методики имагопоэтики — с опорой
на принципы историзма, объективной истинности и ориенти-
рованности на художественность формы сравнительно-
исторического метода в отечественном литературоведении 136.
В настоящей работе анализ художественного произведения и
сопоставление результатов этого анализа с имеющимися дан-
ными сравнительно-исторического и поэтологического харак-
тера проводятся с опорой на методику имагопоэтики, в
соответствии с принципами исторической поэтики и сравни-
тельно-исторического метода в литературоведении.
Роман Э. Миллера «Подснежники» повествует о том, как
англичанин, представитель одного из английских банков в
России, во время своего четвертого и последнего года пребы-
вания в Москве в начале 2000-х случайно знакомится с двумя
русскими девушками в метро, влюбляется в одну из них и,
будучи ими обманутым, становится одной из ключевых фигур
в их мошеннической операции по продаже чужой элитной
квартиры в центре Москвы. О том, что он — жертва циничного
обмана, Ник начинает подозревать еще до того, как продажа
совершена и девушки внезапно обрывают с ним всякую связь,
но окончательное прозрение наступает именно в этот момент.
Фабула произведения вполне вписывается в канон бри-
танского криминального романа — в том виде, в котором он
воспроизводится в получивших широкую известность шпион-
ских романах Иэна Флеминга «Из России с любовью» (From
Russia with Love, 1957) и Джона Ле Карре «Русский дом» (The
Russia House, 1989), а также в таких массовых остросюжетных
триллерах как романы Б. Старлинга «Водка» (Boris Starling,
Vodka, 2004) и Р. Харриса «Архангел» (Robert Harris, Archangel,
2009)137. Фабульно роман Миллера погружает интеллектуаль-
136 Трыков В. П. Имагология и имагопоэтика // Знание. Понимание.
Умение. 2015. No 3 . С. 120–129.
137 Красавченко Т. Н. Восприятие России и русских в английской литера-
туре
на
рубеже XX–XXI
веков.
Эл.
доступ:
URL: http://
www.nrgumis.ru/articles/134/; Хабибуллина Л. Ф. Миф России в современной
английской литературе. Казань: Казанский университет, 2010. 205 с.


62
ного героя-британца в современный русский хронотоп, так что
герой не только оказывается втянут в чуждое себе и западному
читателю культурное, историческое, ментальное пространство,
но и вынужден вступать с ним в рискованное для его жизни и
жизненных устоев взаимодействие с криминальными или подо-
зрительными с точки зрения официальных властей кругами.
Не менее каноничным для жанра британского крими-
нального романа является испытание героя любовью к рус-
ской героине (ср.: сюжет «Русского дома» Ле Карре)138: в
романе Э. Миллера «Подснежники» Ник влюбляется в красави-
цу Машу и, вступая с ней в любовную связь, предполагает, что
его чувства взаимны. Маша поддерживает в нем эту иллюзию,
пока ей это выгодно, а затем исчезает из его жизни. Для Ника
это не становится, однако, чертой, за которой он перестает
думать о ней: и уехав из России навсегда, он продолжает вспо-
минать счастливые мгновения, проведенные с русской девуш-
кой, и мечтать и тосковать и о ней, и о Москве. Неожиданность
этого финального аккорда его исповеди (книга написана в
форме исповеди, обращенной к английской девушке, которая,
возможно, станет его женой) становится ключом к пониманию
того, каким образом типичное для жанра британского крими-
нального романа обращение к русскому миру перерастает в
индивидуально-авторское, выходящее за рамки канона.
Границы, отделяющие жанровый канон разработки «рус-
ской темы», которому Миллер следует в романе, от индивиду-
ально-авторского ее воплощения, проходит по линии
«своего — чужого». Действительно, в рамках жанрового канона
«русское», в целом, оценивается как однозначно «чужое»: это
чуждый герою и британскому, европейскому сознанию анти-
мир, лежащий «на другом конце этического спектра» (ʺthe
other end of the ethical spectrumʺ) 139. Именно на такое понима-
ние русского мира работает, в целом, система русских образов
и мотивов в классическом шпионском романе Иэна Флеминга.
С. 172–175; Королева С. «Просветленное понимание в награду»: Россия в
британском шпионском романе XX века // Вопросы литературы. 2014. No 2
(март — апрель). С. 310–331 .
138 Хабибуллина Л. Ф. Миф России <...> С. 182 –185.
139 Miller A. D. Why western authors are in love with Mother Russia // The
Guardian. Dec. 19, 2010.


63
Русский мир у Флеминга — преимущественно мир КГБ и
Смерша. С этими образами жестко увязаны мотивы смерти, стра-
ха, опасности, механичности и жестокости системы, хитрости и
лживости задействованных в них людей, жесткой пропаганды и
агрессивных экспансионистских намерений государства: харак-
терны повторяющиеся слова-характеристики
«убийство»
(murder), «зверство» (brutality), «коварство» (guile); «грубая не-
пристойность»; «механистичные» (mechanical), «холодные» (cold)
и «адски скучные» (infernally dull) люди 140. В эту канву вплетает-
ся описание русского народа, в целом, как полудиких людей с
рабским менталитетом, неспособных к творчеству и тупо ис-
полняющих приказы. Так, запах роз и духов, пронизывающий
русский воздух, скрывает «звериное зловоние», исходящее от
людей (ʺconcealing animal odoursʺ)141; подчиненные генерала,
получившие выговор, названы «мужиками», выпоротыми
«кнутом» (ʺThe moujiks had received the knoutʺ) 142; по словам
одного из протагонистов, русские «<...> мазохисты. Они любят
кнут. Именно поэтому они любили власть Сталина <...>» (ʺ<...>
masochists. They love the knout. Thatʹs why they were so happy
under Stalin <...>ʺ) 143.
В этой системе мотивов находит отражение сразу не-
сколько слоев британского мифа о России. В первую очередь,
это слой, сформированный в записках английских путеше-
ственников в период между серединой и концом XVI в. и свя-
занный с восприятием России-Московии (выделенного
пространства в ряду других «открываемых» английским про-
тестантским миром «туземных», экзотических стран) как мира
варварского, дикого, псевдохристианского и даже иммораль-
ного, богатого природными ресурсами и при этом заснеженно-
го, ужасающе холодного 144. Этот ряд ассоциаций с русским
миром оказывается востребованным в разных жанрах англий-
ской литературы в самое разное время. Уже в одном из сонетов
Филипа Сидни из цикла «Астрофил и Стелла» (впервые изд.
140 Fleming I. From Russia with Love. London: Vintage Books, 2012. 356 p.
PP. 13, 22, 206.
141 Ibid. P. 103 .
142 Ibid. P. 48.
143 Ibid. P. 240 .
144 Королева С. Б. Миф о России <...> С. 92–108.


64
полностью в 1598 г.) поэт, описывая состояние страстной
влюбленности, сравнивает его с рабством «московита» (ʺlike
slave-born Muscoviteʺ) 145. В комедии Шекспира «Напрасные
усилия любви» (впервые изд. в 1598 г.) Фердинанд Наваррский
и его придворные одеваются «как московиты или русские»
(ʺlike Muscovites or Russiansʺ), что рождает во французской
принцессе ассоциацию с дикарями (ʺsavagesʺ) и холодом (ʺmy
frozen Muscovitesʺ) 146.
Спустя более века память мифа воскрешает образ «Моск-
вы-Московии», практически, в неизменном виде в романе
Д. Дефо «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо» (1719).
Описывая Российскую империю времен Петра I, роман говорит
о «московских владениях» и крепостях, «принадлежащих мос-
ковскому царю», о «набожных» «московитах», которые «едва
ли заслуживают названия христиан», о долгой (восьмимесяч-
ной!) суровой зиме, и огромных пустынных пространствах 147.
Отсылки к тому же имагологическому канону встречаем и в
литературе XIX в.
—
в частности, в поэме Байрона «Бронзовый
век» (впервые изд. в 1823) важнейшие составляющие образа
России — мертвящий холод и снег (ʺThou other Element!/ <...>
Whose icy wing flapped oʹer the faltering foe, / Till fell a hero with
each flake of snowʺ) и царь как варвар-тиран (ʺbarbarianʺ
ʺAutocratʺ — ʺthe king of serfsʺ) 148. У Флеминга с этим слоем
британского мифа соотносятся мотивы дикости, грубости,
коварства и зверства русского народа.
Не менее значимы связи мотивов, характеризующих рус-
ский мир в романе Флеминга, с другим слоем британского
мифа о России — слоем, сформированным в период второй
половины XVIII — начала XIX вв. В ситуации столкновения
военно-политических интересов Британии с интересами Рос-
145 Sidney Ph., Sir. Astrophel and Stella. London: Vid Stott, 1888. 233 p. P. 3 .
146 Shakespeare W. Loveʹs Labourʹs Lost // Shakespeare W. Complete
Works: in one volume. New York: P.F. Collier, 1925. P . 191 –221 . P. 212.
147 Defoe D. The Farther Adventures of Robinson Crusoe: being the second
and last part of his life, and strange surprizing accounts of his travels round three
parts of the globe: to which is added a map of the world, in which is delineated the
voyages of Robinson Crusoe. W .Taylor. 380 p. PP. 302, 305.
148 Byron, Lord. The Works / ed. by E.H. Coleridge: in 7 vols. L., N.Y .: John
Murray, John Scribnerʹs Sons, 1903–1904 . Vol. V . P. 558.


65
сийской империи в структуре мифа формируется новый ряд
ассоциаций с образом России: она начинает восприниматься
как мощный политический враг и соперник, стремящийся к
захвату территорий и характеризуемый деспотическим (во-
сточным) внутренним устройством, рабством народа, извра-
щенностью его характера. Именно такой образ России находим
в одном из сонетов А. Теннисона (Poland, 1872): здесь все рос-
сийское государство названо угнетателем (oppressor) и «вар-
варом-переростком на Востоке» (ʺovergrown Barbarian in the
Eastʺ), наделенным «ледяным сердцем» и «животной» силой
(ʺicehearted Muscovite; brute Powerʺ). Русские в стихотворе-
нии — это и самая молодая, и самая недостойная нация (ʺthe last
and least of menʺ); а Россия — это страна, грозящая поглотить
весь мир (ʺtransgress his ample bound to some new crownʺ) 149.
В романе Флеминга этот слой мифа явственно воплощен
в мотивах внутреннего и внешнего рабства русских людей, их
извращенной склонности к тому, чтобы становиться жертвой
грубого насилия. Отзвуки этого слоя можно найти и в мотивах
смерти и страха, агрессивных экспансионистских намерений
государства.
Наконец, в этой системе мотивов отразился и актуальный
для Флеминга слой британского мифа о России — слой, сформи-
рованный в период второй половины 1930-х
—
1940-е гг. и
отображающий восприятие СССР в Британии как страшного
тоталитарного государства и советского народа как серой мас-
сы, механической совокупности «винтиков» в его механизме.
Именно это восприятие советской России подвергается осмея-
нию в романе Энтони Берджесса «Клюква для медведей»
(Anthony Burgess, Honey for the Bears, 1963) и его мемуарах.
В последних он отмечает, что, ожидая увидеть «спаянное желез-
ной дисциплиной «полицейское государство»» и «обезличенные
массы», он был сильно удивлен неожиданной чрезмерной сво-
бодой, «бедностью, грязью, добродушным пьяным разгильдяй-
ством» и «идиотизмом советской идеологии»150. С «советским»
149 Tennyson A., Lord. Poland // Tennyson A., Lord. Complete poetical
works. Cambridge, Boston: The Riverside Cambridge, Houghton Mifflin Co, 1898.
887 p. P. 25.
150 Мельников Н. Рецензия на кн.: Энтони Берджесс. Клюква для мед-
ведей // Знамя. 2003. No 4. С. 228–231.


66
слоем британского мифа о России в романе Флеминга соотносят-
ся мотивы механичной холодности и людей, и государственной
машины, жестокости власти, жесткости пропаганды.
В то же время, в образе главной героини романа «Из Рос-
сии с любовью» Татьяны Романовой воплощается принципи-
ально положительный слой британского мифа о России, сфор-
сформированный в период рубежа XIX–XX вв. когда Британия
открыла в русском романе, русской культуре и русском мисти-
ческом сознании интуитивную религиозность, чувствитель-
ность, естественную наивность и искушенность, в том числе, в
искусстве151. Интересно, что Флеминг обрисовывает эти черты
Татьяны в определенно сниженном, профанном тоне: тяга к
культуре проявляется в том, что любимым словом девушки
является «культурный» (ʺkulturnyʺ). Интуитивная религиоз-
ность — в том, что в трудную минуту она вспоминает оставши-
еся в детстве слова молитвы. Чувствительность и
естественность — в том, что она сразу и бесповоротно влюбля-
ется в Бонда.
В британском криминальном романе эта соотнесенность
«русских» мотивов с определенными слоями британского мифа
о России встраивается в канон жанра: не только у Флеминга, но
и у Ле Карре, и у Ф. Форсайта (F. Forsyth, Icon, 1996), и у
Р. Харриса (R. Harris, Archangel, 1998), и у А. Драйдена
(A. Dryden, Moscow Sting, 2009) образ современной России акту-
ализует мотивы неокультуренности и варварства, вневремен-
ной деспотичности режима, необъяснимой склонности народа
к рабству и унижению, азиатчины, цинизма, агрессии и, с дру-
гой стороны, на уровне отдельных выделенных русских персо-
нажей, — мотивы душевности, сердечности, искушенности.
В романах, написанных в 1990-е — 2000-е, на эти кано-
нические мотивы накладываются новые, порожденные соци-
ально-политическим хаосом в постперестроечной России и
его восприятием в Британии. Россия в романе Харриса «Ар-
хангел» предстает пространством современной экономиче-
ской и духовной разрухи, и в то же время — пространством
151 Cross A. By Way of Introduction: British Reception, Perception and
Recognition of Russian Culture // A People Passing Ruse: British Responses to
Russian Culture. Cambridge: OpenBook Publishers, 2012. 330 p. P. 1 –36 . P . 28 –31 .


67
дикости природы и человека, сталинских кровавых репрессий
и жестокого царского режима; деспотизм и рабство рисуется в
нем не только как элемент русской истории, но как порочная
склонность русского человека. В романе Драйдена «Жало
Москвы» создается образ циничного государства спецслужб и
криминализованной верхушки; с другой стороны, Россия
здесь — и нецивилизованное, дикое, порочное большинство,
народ с рабским мышлением, который не умеет распорядить-
ся сказочным богатством своей страны.
«Русское» при этом в британском криминальном романе
расценивается не всегда как абсолютно чужое и чуждое, как
тот самый «противоположный полюс этического спектра», о
котором говорит Миллер в своей статье. Эту линию в оценке
«русского» утверждает массовый мейнстрим криминального
романа, воплощенный в романах Флеминга, Форсайта, Харриса,
Драйдена. Пройдя погружение в русский антимир, герои этих
романов возвращаются в Британию с более полным понимани-
ем той бездны, в которой лежит Россия, и с чувством выпол-
ненного долга — или по противостоянию русскому злу
(Флеминг, Драйден), или по спасению России от окончательно-
го падения (Форсайт, Харрис).
Совсем не столь однозначны оценки «русского» на фоне
сюжетно-фабульной неоднозначности в романах, которые в
меньшей степени вписываются в канон криминального жанра.
В произведениях Ле Карре («Русский дом») и Грэма Грина
(«Человеческий фактор» / The Human Factor, 1978) главные
герои исходят из одного идейного посыла: что социальные
идеи-стереотипы, в том числе, идеи цивилизации, английско-
сти, русскости, патриотизма и т. д . ложны, что государственная
машина везде механистична и жестока, что ценны только
человеческие чувства и теплые отношения и что только чув-
ствами и отношениями «свое» отделяется от «чужого» 152.
В контексте жанрового канона очевидными становятся
моменты типичной и индивидуальной интерпретаций «рус-
ской темы» в романе Миллера «Подснежники». Так же, как во
многих современных британских криминальных романах, в
произведении Миллера образ России создается с опорой на
152 См. подробнее: Королева С. «Просветленное понимание в награду» <...> .


68
разные слои британского мифа о России, многие из них рабо-
тают на создание сгущенной атмосферы насилия и порока.
Однако русский мир в романе Миллера совсем не однозначен.
Наиболее ярко представлен в его системе мотивов слой, кото-
рый исторически наиболее близок и автору, и времени дей-
ствия романа: в тексте Россия (в основном Москва, но также
Петербург, Одесса, Мурманск) изображается как криминаль-
ное, опасное и беспутно-порочное пространство (ʺwildʺ, ʺthe
monstrous cityʺ — это о Москве), в котором хорошо себя чув-
ствуют олигархи, крупные банкиры и их «телки», неплохо —
проститутки, мошенники, банковские служащие, отвратитель-
но — интеллигенты и простые работяги. Это мир, в котором
постоянно пьют водку, тусуются в ночных клубах, совершают
крупные сделки, связанные с несуществующими производ-
ственными проектами, и пытаются убить или ограбить слабых
и беззащитных.
Целый ряд мотивов в романе соотносится и со слоем,
сформированным в XVI в. Особенно ясно выделен в структуре
романа мотив зимнего холода, непереносимого мороза и снега;
в частности, герой с огромным удивлением отмечает:
I knew this was the real thing: the big chill, the ice in the air that stays
till April.
А ниже обобщает:
<...> the snow is part of what makes them them and nobody else 153.
Снег и холод являются базовыми образами в москов-
ском хронотопе романа. Москва, да и вся Россия, только на
поверхности, в своем современном существовании, — про-
странство неона и шансона, скоростного движения и ночных
клубов, порока, криминала, денежных потоков, нефти и
«длинноногих девчонок». Во вневременном существовании —
это пространство непереносимой, наводящей ужас своей
длительностью и суровостью зимы; пространство снега и
мороза, как бы доминирующих над человеком. Излишне гово-
рить, что этот акцент (но, естественно, не сам мотив) индиви-
дуален у Миллера.
153 Miller A. D . Snowdrops. London: Atlantic Books, 2011. 273 p. PP. 77, 43.


69
Многие другие мотивы этого ряда, существенные для
внутреннего продвижения действия романа по вектору пони-
мания Другого — русского мира — и через него себя, есте-
ственным образом проистекают из этого доминирования.
Первобытная дикость, иррациональность в поведении, способ-
ность делать невозможное (для цивилизованного западного
человека), — все это оказывается глубинно связанным с вла-
стью природной стихии. О главной героине Маше не случайно
сказано, что в ней, в отличие от того, что есть в англичанах,
была некая «первичная земная энергия» 154. О русских, в част-
ности, — что «они могли десятилетиями вязнуть в грязи и
водке, а затем за полдня возвести небоскреб или обезглавить
всю царскую семью» 155 и что, несмотря на всю свою тягу к
«насилию», «поглощенность земными заботами и страдания»,
они «просто дети»156.
Соединение современного и вневременного, изображе-
ние современного в свете вневременного в хронотопе романа,
также как сущностная аномальность, ненормальность всего
русского мира декларируется, собственно говоря, уже в его
заголовке и поясняющем его эпиграфе. Первой частью слова
ʺsnowdropsʺ является корень ʺsnowʺ (снег), внутренняя форма
слова, без учета его метафорического переноса, — «снежные
капли» или «капли снега». Эпиграф дает два толкования зна-
чения слова: стандартное, зафиксированное в словарях —
«раннецветущее луковичное растение», и сленговое — «труп,
который лежит <...> под снегом зимой, появляясь из-под него
только в оттепель» (ʺa corpse that lies <...> in the winter snows,
emerging only in the thawʺ). Причем о сленговом значении ска-
зано, буквально, что оно принадлежит «московскому сленгу».
Таким образом, эпиграф не только декодирует «двойное дно»
названия и готовит читателя к восприятию текста, но и резко
обозначает контраст «норма (общечеловеческая) — отклоне-
ние от нормы (московское)». При этом «московское», конечно,
154 ʺShe had a kind of basic earthy energyʺ . Ibid. P . 46 .
155 «They could wallow in mud and vodka for a decade, then conjure up a
skyscraper or execute a royal family in an afternoonʺ . Ibid. P. 96 .
156 «Theyʹre just babies, I thought, these Russians <...> All these adolescent
hints of violence <...> For all their worldliness and pain, I thought then, the Rus-
sians are just babiesʺ . Ibid. P. 127.


70
следует понимать расширительно как «русское», однако такое
сужение значимо не только с точки зрения предварительного
ввода читателя в хронотоп романа — Москву начала 2000-х, но
и с точки зрения соотнесенности базового мотива хронотопа с
образом Московии, а через него — с идеей вневременности
русского несовпадения с нормой.
Эта идея четко проводится, в частности, в мотивах об-
щей порочности, извращенной греховности русских людей (в
конце романа этот мотив получает афористическую форму-
лировку: «эти пламенеющие грехом славяне» (ʺthese
flamboyantly sinful Slavsʺ) 157 и раз и навсегда предрешенной
деспотичности власти. Последний мотив, в частности, про-
глядывает в отсылках к Ивану Грозному и в странно резком
обобщении героя относительно того, что все «русские
лидеры» являются «массовыми убийцами» (ʺa mass murderer,
like all Russian leadersʺ) 158.
Идея вневременной перевернутости русского простран-
ства, его изначальной вовлеченности в пространство нечело-
веческое, в мифологическом смысле чудовищное с особой
драматичностью воплощена в образе «доисторической ру-
ки»159. Она мерещится герою в эпизоде, о котором рассказыва-
ется в тринадцатой главе. Это окказиональный образ: он
больше не появляется в романе; но та живость, с которой герой
представляет, как эта покрытая шерстью рука (ʺa hairy
prehistoric armʺ) высовывается из-под снежно-грязевой мартов-
ской слякоти (ʺa nasty ooze — sliakotʺ) и пытается его утащить
(ʺto reach out and drag you underʺ), показательна: из-под много-
численных мотивов, связанных с разными слоями британского
мифа о России, проглядывает первоначальный архаический
образ — образ зооморфной и чудовищеморфной Руси 160.
Менее выражены, но все же озвучены в романе и мотивы,
связанные со слоем британского мифа, сформированным в
30-е — 40 -е годы XX в.: это мотивы неоправданной тотальной
тирании (следы которой герой находит в устрашающем вели-
колепии советских станций московского метро и сталинских
157 Miller A. D . Snowdrops. P. 224 .
158 Ibid.
159 Ibid. P. 188 .
160 Королева С. Б. Миф о России <...> С. 82–87 .


71
высотках) и бездушного государственного контроля («воспо-
минание» о котором герой усматривает в «бесчеловечно»
(inhuman) нагретом воздухе батареями центрального отопле-
ния). В том, что этот слой воплощен в системе мотивов рома-
на очень скудно, произведение, резко расходится с каноном
современного британского криминального романа.
В романе Миллера находим лишь отзвуки мотивов, со-
относимых со слоем мифа XVIII–XIX вв.: с ним связан, в част-
ности, псевдоним «казак» (Cossack) у одного из русских
персонажей, ассоциированных с жестокостью, беспринципно-
стью и лживостью; отсылки к пожару Москвы во время войны
с Наполеоном 161; ассоциирование русского характера с во-
сточностью, азиатчиной (о Кате, одной из русских героинь
романа, в одном эпизоде сказано, что она «улыбалась какой-
то другой улыбкой <...> азиатской улыбкой, которая ничего
не значит» 162.
Тонкой линией обозначены в романе мотивы, связанные
со слоем мифа, сформированным на рубеже XIX–XX вв. Так, в
образе русских людей лейтмотив порочности и греха оксюмо-
ронно совмещается с мотивом святости и религиозности.
Именно это наблюдаем, в частности, в эпизоде, в котором
герой удивленно взирает на «вереницу пожилых женщин» у
Храма Христа Спасителя, «поющих гимны» в ожидании своей
очереди, чтобы приложиться к какой-то святыне. Заключает
герой свои наблюдения резко выраженным недоумением:
«Они казались нереальными <...> там, в этом городе неоновой
похоти и безумного греха» 163.
Показательно и значимое обобщение героя относитель-
но сути «русскости»:
ʺItʹs a strange country, Russia, with its talented sinners and occasional
saints, bona fide saints that only a place of such accomplished cruelty could
produce, a crazy mix of filth and gloryʺ 164
.
161 Miller A. D . Snowdrops. P. 105.
162 «She smiled the other smile that they have, the Asiatic smile that means
nothingʺ . Ibid. P. 15.
163 ʺThey looked unreal <...> there in that city of neon lust and frenetic sinʺ .
Miller A. D. Snowdrops. P. 198.
164 «Это странная страна, Россия, с ее талантливыми грешниками и
редкими святыми, настоящими святыми, которые могут рождаться именно


72
В образе главной героини Маши значима роль характери-
стик, также связанных с этим слоем мифа: она, в конечном
итоге, оказывается абсолютной загадкой, «благородным зло-
деем» в юбке, организующей мошенническую схему для того,
чтобы (хотя это остается не совсем ясным) раздобыть деньги
на воспитание своего малолетнего сына; образ ее складывает-
ся, конечно, не только из отрицательных черт лжи и мошенни-
чества, не только из черты «земной энергии» (о которой гово-
говорилось выше), но и из красоты, искусности, талантливости
и даже широкой эрудированности. Она прекрасно танцует и
отлично катается на лыжах, она умеет владеть собой и талант-
ливо изображает то, что хочет изобразить. Более того, когда
Маша ведет Николаса в Третьяковскую галерею, то он обнару-
живает, что она знает имена всех святых и может прокоммен-
тировать все эпизоды русской истории, к которым апеллируют
сюжеты картин165.
Как видим, «русское» обретает в романе Миллера поли-
фоничное звучание и с точки зрения оценки, и с точки зрения
интерпретации русскости. Структуру образа Москвы-России
составляет ряд самых разных мотивов, от базового в хронотопе
романа мотива зимнего холода и снега до мотива земной энер-
гии; от ведущего в фабуле мотива порока и преступления до
мотива красоты, искусности и святости. При этом, несмотря на
укорененность и фабулы, и образов, и мотивов романа в жан-
ровом каноне (о чем говорилось выше), роман совсем не впи-
сывается в этот канон ни в полифоничности системы русских
мотивов, ни в особых акцентах в ней (в частности, на мотиве
снега и холода), ни во введении образа, связанного с архаиче-
ским средневековым образом России.
При этом на протяжении большей части романа «рус-
ское» ощущается героем-британцем как нечто принципиально
чуждое — как этический, эстетический и климатически-
пространственный антимир. Но постепенно, замещая внешний
взгляд на Москву, Россию, русских взглядом «изнутри», порож-
денным любовью к русской девушке, герой начинает видеть в
на такой земле, полной подлинной жестокости, — бредовая смесь грязи и
света». Ibid. P. 98.
165 Miller A. D . The Snowdrops. P. 211 .


73
русском мире положительные черты и, более того, совершенно
выходя за рамки жанрового и имагологического канона,
осмысливать его отрицательные черты как внутренне близкое,
отчасти индивидуально «свое», отчасти общечеловеческое.
Об этом осмыслении-оценке «русского», во всем сумасше-
ствии его снега, неоновых огней и глобальных противоречий,
как индивидуально «своего» герой говорит в самом финале
исповеди: «Я скучаю по Маше. Я скучаю по Москве» 166. Еще
более удивительным выходом за рамки жанрового канона
становится осмысление русского мира как особого мифологи-
ческого пространства, которое раскрывает в человеке все
плохое, что в нем спрятано, что живет в глубине его души и о
чем он до поры до времени не подозревает. В конце романа
слово «подснежник» в его сленговом значении становится ме-
тафорой погребенного в глубинах человеческой психики зла:
ʺThatʹs what I learned when my last Russian winter thawed. The les-
son wasnʹt about Russia. <...> You learn about yourself. <...> My snowdrop
was meʺ167
.
Таким образом, разработка «русской темы» в романе
Э. Миллера «Подснежники» твердо опирается на жанровый
канон британского криминального романа. В соответствии с
этим каноном выстроена фабула романа, погружающая героя в
современный русский криминальный хронотоп и проводящая
его через испытание любовью к русской героине. Соответствует
жанровому канону, в целом, и система мотивов и образов рома-
на, замешанная на идее антимира, этического минус-
пространства и связанная с воспроизведением базовых семан-
тических элементов разных слоев британского мифа о России.
Сюжет романа, однако, так же как отдельные акценты в системе
мотивов и общая оценка «русского», выходят за рамки жанрово-
го канона. Основу сюжета составляет постепенная переоценка
героем себя, осознание своей глубинной причастности тому злу,
которое так легко обнаруживается в России, и, в то же время,
переоценка самого принципа деления мира на «свое» и «чужое».
166 Miller A. D . The Snowdrops. P.273 .
167 «Вот что я узнал, когда моя последняя весна растаяла. Этот урок не
был о России <...> Ты узнаешь о себе <...> Мой «подснежник» бы я сам».
Miller A. D. The Snowdrops. P . 259.


«Русское», в той головокружительной легкости, с которой порок
соединяется в нем с добродетелью и даже святостью, в конце
романа начинает ощущаться героем как индивидуальное «свое».
Откровенный же имморализм современного русского мира
только разоблачает то скрытое зло, которое герой обнаружива-
ет и в самом себе и, в целом, в человечестве. Иными словами,
чуждое «русское» постепенно осознается героем во многом как
подлинное «свое» — индивидуальное или общечеловеческое.


75
Русская литература в диалоге с Байроном
Байрон, Пушкин и русские Дон Жуаны
«Что за чудо Д.<он> Ж.<уан>! я знаю только 5 перв.<ых>
песен; прочитав первые 2, я сказал тотчас Раевскому, что это
Chef — dʹoeuvre Байрона...» 168
, — во второй половине ноября
1825 года написал Пушкин о байроновской поэме.
Эти слова были не первым и не последним его отзывом
на бурлескно-травестийное произведение английского поэта.
Впервые познакомившись с «Дон Жуаном» в период между
июнем 1821 г. и декабрем 1822 г. 169
, в ноябре 1823 г. Пушкин
охарактеризовал начатый в мае «роман в стихах» «Евгений
Онегин» в письме к Вяземскому как нечто «в роде Дон Жуана»
(4 ноября 1823. Одесса).
В самом «Онегине» Байрон назван «певцом Гяура и Жуа-
на»; глава VII, в строфе XXII которой фигурирует эта перифраза,
создавалась в период 1827–1828 годов. Упоминания Пушки-
ным байроновского «Дон Жуана» в публицистике относятся
также к 1827–1828 годам: в заметках «О драмах Байрона» и
«О трагедии В. Н. Олина «Корсер»» Пушкин соответственно
говорит об «оригинальности» поэмы Байрона и о ее «удиви-
тельном шекспировском разнообразии» 170.
К 1825 году, с которого начинается и эта статья, история
восприятия произведений и личности английского поэта в
России насчитывала уже десять лет. Впервые его имя было
упомянуто в российской прессе в 1815-м: в журнале «Россий-
ский музеум» «карамзинист» В. В . Измайлов писал о его «рас-
тущей славе» — славе автора «Корсара». Связь имени автора с
168 Пушкин А. С. Письмо П. А . Вяземскому, вторая половина ноября
1825 г. Михайловское // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. М.; Л.:
Изд-во АН СССР, 1937—1959. Т. 13. Переписка, 1815–1827. 1937 . С. 243. В даль-
нейшем все произведения А. С. Пушкина цитируются по этому изданию.
169 Рак В. Д. Заметки к теме «Пушкин и Байрон» // РакВ. Д. Пушкин,
Достоевский и другие: вопросы текстологии, материалы к комментариям. Сб.
ст. СПб.: Академический проект, 2003. С. 97.
170 См.: Пушкин А. С. <О драмах Байрона >. Т . 11. Критика и публици-
стика, 1819–1834. 1949 . С. 51; Пушкин А. С. «О трагедии Олина "Корсер"».
Т.11.С.64–65.


76
названием этого произведения (а затем и всего ряда «восточ-
ных повестей») оказалась для «русского» Байрона ключевой.
С момента первого знакомства и на протяжении всей ис-
тории русского байронизма Байрон для России оставался авто-
ром «восточных повестей», «Паломничества Чайльд-Гарольда»
и «метафизических» драм «Манфред» и «Каин», но не «Дон
Жуана». В . Любич-Романович, отважившийся в 1847 году впер-
вые перевести всю бурлескную поэму Байрона, в предисловии
«От переводчика» сетовал: «...один ʺДон Жуанʺ не удостоился
быть вполне переведенным на русский язык; даже прозою! <...>
[публика] даже смешивает Байронова Дон Жуана — с тем,
которого на сцене похищают черти!»171
Разумеется, были в пушкинские времена и те, кто оцени-
ли поэму, как это сделал К. Рылеев, в том же 1825 году (12 мая)
писавший Пушкину:
Как велик Байрон в следующих песнях Дон-Жуана! Сколько пора-
зительных идей, какие чувства, какие краски. Тут Байрон вознесся до
невероятной степени: он стал тут и выше пороков и выше доброде-
телей...172
И в то же время, едва ли не единственным русским ху-
дожником, не только по достоинству оценившим «комическую
поэму» Байрона, но и творчески «присвоившим» элементы ее
поэтики и стилистики, оказался сам Пушкин. Влияние байро-
новского «Дон Жуана», а также «Беппо», несомненно в «Евге-
нии Онегине», «Домике в Коломне» и «Графе Нулине». Влияние
это подробно исследовалось В. Жирмунским 173, Л. Вольперт 174,
А. Долининым 175, М. Шапиром 176 и Л. Штильманом 177.
171 Любич-Романович В. Предисловие от переводчика // Байрон, лорд.
Дон Жуан, поэма: в 2 т. СПб.: тип. Е . Фишера, 1847. С. VIII–IX .
172 Рылеев К. Ф. Письмо А. С. Пушкину от 12 мая 1825 г. (Петербург).
Т.13.С.173.
173 Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Пушкин и западные литерату-
ры: Избр. тр. Л.: Наука, 1978. 423 с.
174 Вольперт Л. И . Пушкин и психологическая традиция во
французской литературе (К проблеме русско-французских литературных
связей конца XVIII — нач . XIX вв.) . Таллин: Ээсти раамат, 1980. 218 с.
175 Долинин А. Пушкин и Англия. Цикл статей. М .: Новое литературное
обозрение, 2007. 280 с.


77
Исследователями установлена «мера» байроновского
влияния: Пушкин, как и Байрон, создает образ современности,
наследуя байроновскую «болтливость» автора, многообразие
его интонаций и установку на прозаизацию «высокого», но при
этом отказывается от байроновского тотального сатирическо-
го осмеяния всех общественных институтов, конкретизирует
образы героев и автора через их социально-бытовую и психо-
логическую обрисовку и хронотопически предельно прибли-
жается к читателю178. В «Евгении Онегине» он уходит от
авантюрно-эротической фабулы и акцента на сниженности
образов и стиля, характерных для байроновских «Дон Жуана»
и «Беппо», а также замещает байроновскую октаву «онегин-
ской строфой». В то же время, сниженность фабулы, образов и
стиля, вместе с обыгрыванием высоких эпических коннотаций
октавы, становится движущим ядром пушкинских «шутливых
поэм» «Домик в Коломне» и «Граф Нулин».
Улавливаемую читателем «меру» этого восприятия под-
разумевал и сам Пушкин, заявляя попеременно о близости
своего «романа в стихах» байроновской поэме («в роде Дон
Жуана») 179 и его принципиальном несходстве с последней («в
нем [Дон Жуане] ничего нет общего с Онег.<иным>»)180. Не
случайно Пушкин открещивается от «родственности» «Евге-
ния Онегина» «Дон Жуану» именно тогда, когда от него «тре-
буют» сатиры: «Ты говоришь о сатире англичанина Байрона и
сравниваешь ее с моею, и требуешь от меня таковой же! Нет,
моя душа, много хочешь» 181. Байроновский «Дон Жуан», пять
176 Шапир М. И . Семантические лейтмотивы ирои-комической октавы
(Байрон — Пушкин — Тимур Кибиров) // Philologica, 2003–2005. Т. 8, No 19.
С.91–170.
177 Штильман Л. Н . Проблемы литературных жанров и традиций в «Ев-
гении Онегине» А. С. Пушкина // American Contributions to the Fourth Interna-
tional Congress of Slavicists. Moutonʹs-Gravenhage, 1958. С. 12 –23 .
178 А. Долинин в книге «Пушкин и Англия» дает основательный анали-
тический очерк научной (отечественной и зарубежной) полемики по этому
вопросу. См.: Долинин А. Цит. изд. С. 28–29 .
179 Пушкин А. С. Цит. письмо П. А. Вяземскому.
180 Пушкин А. С. Письмо А. А . Бестужеву. От 24 марта 1825 г. (Михай-
ловское). Т. 13, С. 155–156. С. 155.
181 Пушкин А. С. Там же. Ср.: И. М. Нусинов о пушкинском письме Бес-
тужеву замечает, что «Пушкин подчеркивает сатирический характер «Дон


78
глав которого стали известны Пушкину к началу создания его
«романа в стихах», несомненно был воспринят русским авто-
ром творчески. Байроновскую сатиру Пушкин в «Евгении Оне-
гине» преобразует в шутливость, экзотику Испании и Турции —
в понятные читателю локусы русской деревни и Петербурга,
множественность статичных, схожих друг с другом и скорее
внешне, чем внутренне, обрисованных героинь — единственно-
стью психологически сложной и меняющейся героини, внена-
циональный и тоже статичный по своей сути образ
современного человека — образом глубоко национальным,
развивающимся и сложно соотносящимся со своим временем.
В то же время, и в «Евгении Онегине», и в «шутливых по-
эмах» Пушкин наследует многие существенные поэтологиче-
ские черты байроновских поэм ʺottava rimaʺ.
М. Шапир
выделяет такие «семантические лейтмотивы», усвоенные
Пушкиным у Байрона, как «ничтожество сюжета», болтливость
автора, антиграмматизм строфы, недосказанность, травестий-
ность поэтической мифологии, пародийность эпической тема-
тики,
совмещение
стилистически
и
эмоционально
несовместимого. А . Долинин справедливо утверждает, что «к
манере «Дон Жуана» <...> восходят важные особенности поэти-
ки «Евгения Онегина»: деление текста на нумерованные стро-
фы, стилевое многоголосье, <...> автометаописательные
комментарии, <...> игра с «чужой речью»» 182.
Однако влияние байроновского «Дон Жуана» на Пушкина
и через него на русскую традицию жанра «шутливой поэмы», с
одной стороны, и на русскую традицию образа Дон Жуана, с
другой, не исчерпывается описанной системой «семантических
лейтмотивов» и композиционных особенностей. Тема донжу-
анства, «схваченная» Пушкиным в травестийном ее перевора-
чивании у Байрона, прочерчивается у русского поэта двумя
разными, но одновременными линиями: в «шутливых поэмах» (и
Жуана» Байрона и в этом плане отвергает сравнение с «Евгением Онеги-
ным»». Далее, однако, исследователь несколько тенденциозно объясняет
позицию Пушкина невозможностью издать подлинную сатиру в царской
России. См.: Нусинов И. М. История литературного героя. М .: Художественная
литература, 1958. С. 381 .
182 Долинин А. Цит. изд. С. 29 .


79
отчасти в «Евгении Онегине»), с одной стороны, и в «Каменном
госте», с другой.
Проблема мифа о Дон Жуане и архетипического образа
Дон Жуана не относится к числу мало разработанных в миро-
вом литературоведении. И это неудивительно: замечание
Б. Кисина о том, что «ему посвящено до 140 произведений»,
дискуссионно 183, но заявленное число показательно. История
западноевропейского образа была исследована, в частности, в
статье Алексея Веселовского «Легенда о Доне Жуане»
(1887)184,
в «Истории образа Дон Жуана» (1958)
И. М. Нусинова185, а в недавнее время — во вступительной
статье В. Е. Багно «Расплата за своеволие, или воля к жизни» к
книге «Миф о Дон Жуане» (2000)186, в очерке И. Бабанова
«Апология Дон Жуана» (1996)187 и в диссертаионном исследо-
вании Я. В . Погребной «О закономерностях возникновения и
специфике литературныъх интерпретаций мифемы Дон Жуа-
на» (1996) 188. Зарубежная библиография представлена, в
частности, монографиями Л. Вайнштайна «Метаморфозы Дон
Жуана» 189, Ж. Сен-Польйена «Дон Жуан. Миф и реальность» 190
и Дж. Мэндрелла «Дон Жуан и дело чести: анархия, общество и
литературная
традиция»191.
Изучены
ритуально-
мифологический, фольклорный и литературный генезис обра-
за и общие сюжетные повороты мифа, его социальное,
183 Кисин Б. Дон-Жуан // Литературная энциклопедия: В 11 т. М .: Ком.
Акад., 1929–1939. Т. 3, 1930. С. 349–364. С. 349.
184 Веселовский Ал. Легенда о Доне Жуане // Веселовский Ал. Этюды и
характеристики. М .: Тов-во И. Н . Кушнерев и Ко, 1894. С. 47 –85.
185 Нусинов И. М. История образа Дон Жуана // Нусинов И. М. История
литературного героя. М.: Художественная литература, 1958. 550 с. С. 325–441 .
186 Багно В. Е. Расплата за своеволие, или воля к жизни // Миф о Дон
Жуане. СПб: Terra Fantastica, Corvus, 2000. С. 7 –22.
187 Бабанов И. Апология Дон Жуана // Звезда. 1996 . No 10 . С. 162 –178 .
188 Погребная Я. В . О закономерностях возникновения и специфике
литературных интерпретаций мифемы Дон Жуана». Дисс...канд. филол. наук.
М., 1996. 302 с.
189 Weinstein L. The metamorphoses of Don Juan. Stanford: Stanford Uni-
versity Press, 1959. 248 p.
190 Saint-Paulien J. Don Juan. Mythe et réalité. Paris: Plon, 1967. 343 p.
191 Mandrell J. Don Juan and the Point of Honour: seduction, patriarchal socie-
ty, and literary tradition. University Park, Pa: Pennsylvania State Un., 1992. 310 p.


80
философское и нравственное звучание, важнейшие его транс-
формации и интерпретации.
Вопросы истории и особенностей русского образа Дон
Жуана затрагиваются в уже названных работах Нусинова и
Багно, в предисловии А. В . Парина «Дон Жуан на русских доро-
гах» к книге «Дон Жуан русский» 192 и подробно исследуются в
диссертациях Н. В . Веселовской «Дон Жуан русской классиче-
ской литературы» 193 и С. А. Михиенко «Эволюция образа Дон
Жуана в русской литературе XIX–XX вв.» 194
.
Отдельно следует сказать о статье И. А . Бунина «Русский
Дон Жуан», в которой содержится важная мысль о синтезе
творчества и любви как ведущих «линий» поведения пушкин-
ского Дон Гуана 195.
Исследователи, однако, или обходят вопрос о воздей-
ствии байроновской поэмы «Дон Жуан» на пушкинского «Ка-
менного
гостя»
(в частности,
Б. В. Томашевский
и
ссылающаяся на него С. А . Михиенко; И. М . Нусинов проводит
некоторые параллели исключительно типологически) 196, или
же однозначно утверждают, что «поэмы Байрона не оказала
прямого влияния на драму Пушкина» 197. При этом из исто-
рии русского Дон Жуана оказывается полностью изъят во-
прос о восприятии русским автором (и опосредованно
многими русскими авторами) неоднозначности байронов-
192 Парин А. В . Дон Жуан на русских дорогах // Дон Жуан русский.
М.: Аграф, 2000. С. 5–14.
193 Веселовская Н. В . Дон Жуан русской классической литературы.
Дисс...канд.филол. наук. М .: Литинститут, 2000.135 с.
194 Михиенко С. А . Эволюция образа Дон Жуана в русской литературе
XIX–XX веков. Дисс...канд.филол. наук. Пятигорск: ПГЛУ. 2001 . 166 с.
195 Бунин И. А. Русский Дон Жуан / Русская литература, No 4, 1991.
С. 184 –192 . С. 189.
196 В исследовании С. А. Михиенко о связи пушкинского Дон Гуана с
байроновским Дон Жуаном говорится только, что «весьма проблематично
говорить о влиянии на пушкинский замысел неоконченной поэмы Байрона».
См.: Михиенко С. А. Цит. соч. С. 37. Далее автор отсылает к известному — и
тоже весьма обтекаемому — утверждению Б. В . Томашевского о том, что
«трактовка Дон Жуана вне рамок рациональной морализации <...> дана
Пушкиным не без влияния Байрона». См.: Томашевский Б. В . Комментарии к
«Каменному гостю»// Пушкин А. С. Т . 7. С. 553–578. С. 571.
197 Веселовская Н. В . Дон Жуан русской классической литературы. Ав-
тореф... канд. филол. наук. М .: Литинститут, 2000. 16 с. С. 8.


81
ского образа и о своеобразии русского воплощения оппози-
ции «жизненный факт — норма», для Пушкина прямо свя-
занной с поэмой Байрона.
Как известно, свои «шутливые поэмы» и «Повести Белки-
на» Пушкин пишет в Болдино осенью 1830 г. Там же он окан-
чивает работу над VIII и IX главами «Евгения Онегина» и чуть
позже (конец октября — начало ноября 1830 г.) создает «Ма-
ленькие трагедии». Таким образом, две линии восприятия
Пушкиным поэмы «Дон Жуан» Байрона (в «шутливых поэмах»
и в «Каменном госте») сближены единством времени и места
создания жанрово разнородных произведений.
Содержательно-смысловое сближение этих линий проис-
ходит через оппозицию «жизненный факт — норма», или «пе-
ременное — Вечное». Эта оппозиция была публицистически
сформулирована Пушкиным в статье об Альфреде Мюссе,
написанной 26 октября 1830 года и содержащей размышления
над «тоном» Байрона и цитатой из Горация ʺDifficile est propriè
communia dicereʺ — эпиграфом к байроновскому «Дон Жуану».
Пушкин в тексте статьи говорит об особом понимании Байро-
ном этих слов и соглашается с этим пониманием: «<...> Трудно
прилично выражать обыкновенные предметы...»198
.
В приме-
чании же Пушкин спорит с английским поэтом, настаивая на
том, что у Горация речь идет не об «обыкновенных», но «об-
щих», то есть «трагических» предметах.
«Общие» предметы, как явствует из контекста, понимают-
ся Пушкиным совсем не как «литературные идеи, мотивы, обра-
зы и легенды» 199. В понимании «общего» как «трагического»,
высокого и общечеловеческого Пушкин движется к классиче-
ской поэзии, в вечных образах прозревая и запечатлевая веч-
ный — классический — конфликт
между высшей и
человеческой реальностью. Вниманием к «общему», трагично-
му, вечному Пушкин объединяет себя с Горацием в перспективе
«Каменного гостя» и «Маленьких трагедий». Вниманием к
«обыкновенному», частному он «присоединяется» к Байрону в
198 Пушкин А. С. «Об Альфреде Мюссе» // Цит изд. Т. 11 . Критика и
публицистика, 1819–1834 . 1949 . С. 175–176 . С. 176 .
199 Так трактует пушкинский пассаж И. М. Нусинов, размышляя над
своеобразием его «Каменного гостя». См.: Нусинов И. М. Цит. соч . С. 382.


82
ретроспективе «шутливых поэм» и «Евгения Онегнина». В то же
время, параллельное (полифоничное) звучание двух трактовок
в главном тексте и в примечании намекает на сосуществование
полюсов «обыкновенного» и «общего» как в трагедийно решен-
ной драме, так и в бурлескно-реалистических «шутливых
поэмах».
Действительно, на оппозиции «обыкновенное (част-
ное) — общее» или «жизненный факт — норма» построена
знаменитая «мораль» пушкинской шутливой поэмы «Домик
в Коломне». Здесь «обыкновенное» — это «даром» нанятая
«кухарка», которая оказывается ряженым «в юбку» мужчи-
ной; «общее» же — естественная необходимость оплаты
труда и естественная же разница природы «дамской» и муж-
ской. Соответствие человека своей мужской или женской
природе предстает здесь важнейшим проявлением нормы,
что совсем не случайно с точки зрения разработки в поэме
темы «донжуанства». 200 Шутливость и прозаичность «мора-
ли» соответствует прозаичной анекдотичности фабулы
поэмы. В то же время, за шутливостью скрывается совсем не
шутливый диалог Пушкина с Байроном о жизненном факте и
высокой норме (здесь поданной как соответствие приро-
де), — диалог, продолжением которого стала пушкинская
трагедия «Каменный гость».
«Каменный гость» — первая русская версия европейского
мифа. Он восходит отнюдь не единственно к поэме Байрона.
Европейский архетипический образ и миф о нем в пушкинскую
эпоху был хорошо известен. В первую очередь, через комедию
«Дон Жуан или Каменный гость» Мольера, произведения кото-
рого Пушкин «едва ли не наизусть знал» 201 и мог видеть на
русской сцене неоднократно (в постановках 1816 и 1818 гг.)202, а
200 Это понимание нормы является структурно значимой как для бай-
роновского «Дон Жуана», так и для пушкинского «Каменного гостя».
201 Пушкин А. С. Болдинская осень. Стихотворения, поэмы, маленькие
трагедии, повести, сказки, письма, критич. ст., напис. А. С. Пушкиным в селе
Болдине Лукоянов. уезда Нижегор. губ. осенью 1830 г. / сопроводит. текст
В. И . Порудоминского и Я. Эйдельмана. Горький: Волговятское кн. изд-во,
1990. С. 329 .
202 Томашевский Б. В. Комментарии к «Каменному гостю» // Цит. изд.
Т.7.С.557.


83
также через одноименную оперу Моцарта, которая «была пред-
ставлена на русской сцене впервые 21 апреля 1828 и вошла в
репертуар; до этого и позже она неоднократно исполнялась
итальянской труппой, а также на немецком языке»203.
Б. В . Томашевский отмечает существенное влияние на
замысел «Каменного гостя» именно мольеровского «Дон Жуа-
на» 204. Оно, в частности, сказалось в сжатости действия (Ко-
мандор в обеих драмах убит еще до начала действия), в
трактовке эпизода приглашения статуи, в начальной удален-
ности героя от родных мест и его возвращении, а также в вы-
боре названия, которое восходит к пьесе Тирсо де Молина
«Севильский озорник или Каменный гость» (ʺEl burlador de
Sevilla y convidado de piedraʺ, 1619–1623, издана в 1630). Пьеса
де Молина была известна Пушкину опосредованно: через ком-
ментарии к Мольеру и пересказы Вольтера, Ж.-Ф . де Лагарпа и
А.В . Шлегеля. Б. В . Томашевский справедливо акцентирует
принципиальные различия между пушкинской психологиче-
ски неоднозначной характеристикой героев и трагедийностью
конфликта в его произведении и комедийной карикатурно-
стью сатирически заостренной комедии Мольера. Действи-
тельно, Пушкин полностью уходит от традиционной — и
сохраненной у Мольера — морализаторской однозначности
образа Дон Жуана. Отказывается он и от мольеровской «изоб-
личительной» роли слуги Дон Жуана, от безликости женских
образов, от своеобразно разработанной у Мольера сюжетной
линии, связанной с отцом героя. В то же время, для Пушкина
очевидно значимой является традиционная, усвоенная им, в
первую очередь, через Мольера обрисовка пограничного суще-
ствования героя, сознательно нарушающего социальные нор-
мы и преступающего онтологические границы. Ведущим, как и
для комедии Мольера, для пушкинской трагедии остается
мотив возмездия-расплаты.
203 Багно В. Е . Дон Жуан // Пушкин: Исследования и материалы / РАН.
Ин-т рус. лит . (Пушкин. Дом). СПб.: Наука, 2004. — Т. XVIII / XIX: Пушкин и
мировая литература. Материалы к «Пушкинской энциклопедии».
С. 132–138. С. 135.
204 Томашевский Б. В. Комментарии к «Каменному гостю» // Цит. изд.
Т. 7 . С. 547–578.


84
Очевидна значимость для Пушкина и другого источни-
ка — оперы Моцарта ʺDon Giovanniʺ («Дон Жуан или Наказан-
ный развратник»), о чем свидетельствует, среди прочего,
пушкинский эпиграф, «заимствованное» из либретто Да Понте
имя слуги Лепорелло, краткость развязки трагедии. О наследо-
вании и развитии Пушкиным традиции моцартовского «Дон
Жуана» как в высвечивании трагедийной сути образа героя,
стремящегося к счастью и обреченного на смерть, так и в
утверждении его «великого жизнелюбия» справедливо пишет
И. М. Нусинов 205.
Однако связь между байроновской поэмой и пушкинской
трагедией не менее очевидна. Биографический план этой связи
включает в себя два основных факта. Во-первых, как уже было
сказано, за десять дней до окончания «Каменного гостя» Пуш-
кин размышляет над «тоном» Байрона и эпиграфом к байронов-
скому «Дон Жуану» в статье об Альфреде Мюссе206. Во-вторых,
замысел его трагедии о Дон Гуане относится к 1826–1828 го-
дам — периоду, когда Пушкин работает над созданием «Евгения
Онегина» и размышляет над трагедиями Байрона и его «Дон
Жуаном» 207.
Между байроновского поэмой и пушкинской трагедией
прослеживаются связи и тектологические, и поэтологические.
Пушкинский текст содержит три детали, отсылающие к байро-
новской поэме. Это имя умершей возлюбленной Дон Гуана
Инезы, связанное, по всей видимости, с именем матери байро-
новского Дон Жуана Доны Инезы; ревность как важнейшая
характеристика Командора («Недаром же покойник был рев-
нив» — реплика Дон Гуана; ʺYet he was jealousʺ — говорится у
Байрона о Доне Альфонсо); а также краткая обрисовка отноше-
ний между Доной Анной и ее погибшем мужем:
205 Нусинов И. М. Цит. соч . СС. 372, 438.
206 Как полагают авторы «сопроводительного текста» к сборнику
«Болдинская осень», Пушкин в это время, «наверное, уже обдумывал свою
трагедию, а может быть, и приступил к ней». См.: Пушкин А. С. Болдинская
осень. Стихотворения, поэмы, маленькие трагедии, повести, сказки, письма,
критич. ст. <...>. С.329.
207 «Дон Жуан» (с традиционной трактовкой имени) включен в так
называемый «перечень драматических замыслов», приблизительно датиру-
емый периодом 1826–1828 гг. См.: Там же. С. 194.


85
Дон Гуан
Я не должен ревновать.
Он вами выбран был.
Дона Анна
Нет, мать моя
Велела мне дать руку Дон Альвару,
Мы были бедны, Дон Альвар богат.
(Сцена IV: 16–20)
В поэме Байрона схожим образом охарактеризованы от-
ношения между Доной Джулией и ее мужем:
Alfonso was the name of Juliaʹs lord,
A man well looking for his years, and who
Was neither much beloved nor yet
abhorrʹd...
<...>
And then of Don Alfonsoʹs fifty years:
I wish these last had not occurrʹd, in sooth,
Because that number rarely much
endears,
And through all climes, the snowy and
the sunny,
Sounds ill in love, whateʹer it may
in money.
Муж Джулии звался Альфонсо,
Для лет своих он выглядел прилично,
И был ни страстно он любим, ни
ненавидим.
Что Дону Альфонсу было пятьдесят,
Мне бы хотелось, право, умолчать,
Ведь нежности число то не внушает,
И в странах всех — как северных, так
южных
С любовью (хоть и не с деньгами!)
не совместно208.
(Canto I, LXV: 1–3; CVII: 4–8)209
На генетическую связь «Каменного гостя» с байронов-
ской поэмой, между прочим, указывает и стихотворение «Ноч-
ной зефир...», написанное в ноябре 1824 года. Ритмика,
звучание и романическая поэтичность стихотворения во мно-
гом исходят из повторяющегося экзотического и чарующего
для русского читателя названия испанской реки Гвадалквивир.
«Благородство» и экзотичность этого названия трижды обыг-
рывается и в байроновской поэме: впервые упоминается в
первой песне для обрисовки места рождения и жизни Дон
Жуана (ʺa noble streamʺ, I, VIII: 64), затем во второй песне, когда
Дон Жуан прощается с родиной (II, XVIII: 171), и, наконец, еще
208 Перевод здесь и дальше дается подстрочный как максимально по-
следовательный в передаче семантических элементов оригинала.
209 Здесь и в дальнейшем цит. по изд.: Byron Lord. Don Juan // Byron
Lord. Complete Poetical Works: in 7 vols. Oxford: Clarendon Press, 1980–1993 .
Vol. V (Don Juan).


86
раз во второй песне, когда автор дает объяснение умению
Жуана хорошо плавать (II, CX: 873). Сближает двух поэтов
явная очарованность названием испанской реки и донжуан-
ские реминисценции, с ней связанные.
Поэтологическое схождение пушкинской трагедии с поэ-
мой Байрона, в первую очередь, обеспечено образами их геро-
ев — Дон Гуана и Дон Жуана, их определенным
автобиографизмом. Так, пушкинисты отмечают тесную связь
образа героя «маленькой трагедии» и некоторых обстоятельств
его жизни с жизнью и личностью автора. В частности, Анна
Ахматова отмечает, что «сама ситуация завязки трагедии очень
близка Пушкину. Тайное возвращение из ссылки — мучитель-
ная мечта Пушкина 20-х годов» 210. Не случайно Пушкин, как
известно, отказывался печатать «Каменного гостя», и трагедия
оставалась единственным неопубликованным произведением
из цикла «маленьких трагедий» 211. Автобиографичность байро-
новской поэмы также несомненна 212. Помимо явных аллюзий,
содержащихся в образах поэмы на близких людей из окружения
автора (например, прослеживаются явные параллели между
образом Доны Инезы и его прототипом — женой Байрона, в
девичестве Анабеллой Милбэнк), Питер Кохран справедливо
подчеркивает факт временной сопряженности
поэмы
«Дон Жуан» и «Мемуаров» Байрона213. И хотя образы и судьбы
Дон Гуана и Дон Жуана сущностно различаются, как различа-
ются личности и судьбы русского и английского поэтов, они
объединены одной важной чертой — «шекспировской» неод-
нозначностью. Неслучайность такого сходства подтверждается
известным наблюдением Пушкина о «шекспировском разно-
образии» поэмы Байрона в уже упомянутой статье 1828 года
«О трагедии В. Н. Олина «Корсер»».
210 Ахматова А. «Каменный гость» Пушкина / / Ахматова А. О Пушкине.
Статьи и заметки. Горький: Волго-Вятское книжное изд-во, 1984. С . 95.
211 Пушкин А. С. Болдинская осень. Стихотворения, поэмы, маленькие тра-
гедии, повести, сказки, письма, критич. ст., <...> . С. 329.
212 Lang Cecil Y. Narcissus Jilted: Byron, Don Juan, and the Biographical Impera-
tive // Historical Studies and Literary Criticism, ed. Jerome J. McGann. Madison, 1985.
P. 143–79 .
213 Cochran P. Don Juan. An Introduction. URL: http:// peter-
cochran.files.wordpress.com/2009/03/don_juan_introduction2.pdf


87
Образ байроновского Дон Жуана, при всем травестийном
переворачивании мифа о Злодее-Обольстителе и Святотатце-
Насмешнике в поэме, рисуется разносторонне и оценивается
неоднозначно. Он красив и смел, для него важны (правда, не-
сколько размытые чтением «метафизических» книг в духе
Вордсворта) понятия дворянской чести и любви. Во время
страшной бури он не бросается в панику, но со шпагой в руке
отстаивает мысль о мужестве человека перед лицом смерти
(песнь II, эпизод кораблекрушения). Во время штиля, под угро-
зой голодной смерти, он не превращается в каннибала и отка-
зывается есть человеческое мясо; перед лицом новой
опасности — быть убитым Ламбро — отказывается сдаться
(правда, только сначала); в битве за Измаил он храбро сража-
ется, упоенный «жаждой славы» (ʺthirst of gloryʺ). Отосланный
из Севильи, он с тоской перечитывает письмо своей возлюблен-
ной Джулии. Проданный в рабство и попавший во дворец султа-
на, он со слезами вспоминает свою вторую возлюбленную Гайдэ.
В то же время, он лишен напора, решительности, четкости
представлений о себе и жизни и главной характеристики бай-
ронического героя — самостояния. В песне восьмой он двой-
ственно охарактеризован как «благородное создание, столь же
горячее сердцем, сколь женственное внешне» (ʺ...a generous
creature, / As warm in heart as feminine in featureʺ), как «хороший
парень», который сражается, «не зная зачем» (ʺa fine young lad,
who fought / He knew not whyʺ) 214. Судьба — или Жизнь — эта
главная Женщина байроновской поэмы — главенствует над его
характером и, лишая его возможности самоопределиться, несет
его в общем потоке истории, фактов, общественной жизни 215.
214 В связи с этой неоформленностью ни морально-этической позиции, ни
характера, ни воли, ни внешности героя невозможно, на мой взгляд, однозначно
говорить об «уме и отваге». «героизме и великодушии» байроновского Дон
Жуана, как это делает И. М . Нусинов. Общая же трактовка исследователем основ-
ной движущей силы байроновской фабулы и сюжета как протеста против «обу-
реваемого мелкими страстями общества» и противостояния ему (о чем
говорится и в исследовании о метаморфозах архетипического образа В. Е . Багно,
и в диссертации Н. В . Веселовской) уводит читателя в сторону от эстетико-
философского новаторства поэмы. См.: Нусинов И. М. Цит соч. С. 387. Багно В. Е .
Цит. соч. С. 12. Веселовская Н. В. Цит. соч. С. 33 .
215 См., в частности: Stabler J. Byron, Poetics and History. Cambridge:
CUP, 2002. 251 p.


88
Несомый этим потоком, Дон Жуан Байрона оказывается челове-
ком без определенного лица, воли (кроме воли к жизни!), наме-
рений и желаний:
But Juan was quite ʺa broth of a boyʺ,
A thing of impulse and a child of song;
Now swimming in the sentiment of joy,
Or the sensation (if that phrase seem
wrong),
And afterward, if he must needs destroy,
In such good company as always throng
To battles, sieges, and that kind of
pleasure,
No less delighted to employ his leisure...
Жуан был очень крепкий малый:
Дитя порывов и стихов поклонник;
То он купался в наслаждениях,
Точнее, в чувствованиях
(если вам угодно),
То — если нужно было разрушать —
В компании хорошей, что всегда
найдется
Для битв, осад и развлечений прочих,
С неменьшей радостью всем этим
занимался...216
(Canto VIII, XXIII–XXIII)
Ему приходится признать правоту повидавшего виды ан-
гличанина, попавшего вместе с ним невольничий базар:
...Fortune at your time of life,
Although a female moderately fickle,
Will hardly leave you (as sheʹs not
your wife)
For any length of days in such a pickle.
To strive, too, with our fate were such
a strife
As if the corn-sheaf should oppose
the sickle:
Men are the sport of circumstances...
...Фортуна в твои годы,
Хоть женщина капризная, но в меру,
Навряд ли тебя оставит (она ведь
не жена)
Надолго в щекотливом положеньи.
Борьба с судьбой же сходна с той
борьбой,
Которую с серпом повел бы колос:
Ведь люди — жертвы обстоятельств...
(Canto V, XVII)
Пушкинский Дон Гуан иной, хотя он столь же разносторо-
нен. В отличие от байроновского Дон Жуана, он полноценно
наделен словом и голосом как герой трагедии. Он смел, силен,
своеволен, страстен («Мой верный друг, мой ветреный любов-
ник», — характеризует его возлюбленная Лаура). Он хороший
поэт, в нем сильно воображенье: «...У вас воображенье / В минуту
216 Пушкин, как известно, был знаком только с первыми пятью песнями
«Дон Жуана» Байрона (во французском переводе) и, соответственно, этих строк
(из песни восьмой) не читал. Они приводятся как очевидно раскрывающие суть
байроновского персонажа, о которой Пушкин, безусловно, мог судить по прочи-
танным частям.


89
дорисует остальное...» — говорит ему Лепорелло; поклонники
Лауры восхищаются словами романса, не зная что их сочинил
Дон Гуан. Он любит полнокровную жизнь и женщин и знает, что
именно он любит: о «тамошних красавицах» места своей ссылки
он говорит:
Они сначала нравилися мне
Глазами синими да белизною
Да скромностью — а пуще новизною;
Да слава богу скоро догадался —
Увидел я, что с ними грех и знаться —
В них жизни нет, всё куклы восковые;
(Сцена I: 32–37)
Он пренебрегает законами (возвращается самовольно из
ссылки), и в этом, как в страстности, решительности и любви
к женщинам, он полностью вписывается в традицию мифа об
Обольстителе и Насмешнике. В то же время, Пушкин дает ей
новый импульс через черты творческой впечатлительности,
сострадания, способности любить и помнить. Пушкинский
герой помнит «бедную Инезу» и резвую Лауру. Лаура говорит
о нем как о «ветреном любовнике» и «верном друге», обозна-
чая тем самым одновременно перспективу его неспособности
хранить верность возлюбленной и перспективу его способно-
сти хранить душевную близость.
Необходимо заметить, однако, что в отечественном ли-
тературоведении вопрос о способности Дон Гуана помнить
является дискуссинным. Категорично о «безразличии» Гуана
к «воспоминаниям» говорится в интересном исследовании
Л. В. Жаравиной «Драматические опыты» А. С. Пушкина в
философском контексте» (1995)217. Напротив, в книге Нуси-
нова утверждается, что Гуан «долго помнит» своих возлюб-
ленных 218. Еще более развита полемика по поводу
«перерождения» героя, его истинной или притворной любви
к Доне Анне. Мысль о циничности и «извращенной сладо-
страстности» пушкинского Гуана была озвучена еще
217 Жаравина Л. В . «Драматические опыты» А. С. Пушкина в философ-
ском контексте. Учеб. пособие. Волгоград: ВГПУ, Перемена, 1995. 123 с.
218 Нусинов И. М. Цит соч. С. 426.


90
Д. Д. Благим 219. О «притворной любви героя» Пушкина писал
П. В . Анненков 220.
Об открытой двойственности финала, намекающего од-
новременно и на «истинную страсть» к женщине, и на исклю-
чительно себялюбивые замыслы, в XIX в. размышлял
В. Г . Белинский 221, а на пороге XXI века — А. В . Парин. Однако и
тот, и другой склоняются к мысли о подлинности любви пуш-
кинского героя к Доне Анне. Как несколько скептически заме-
чает А. В . Парин, «разве что само имя Доны Анны, звучащее в
финале трагедии из уст героя последним, очищающим словом
<...> позволяет не расставаться с иллюзией «раскаявшегося
грешника»» 222. Искренность любви и перерождения героя, в
частности, последовательно доказывается на художественном
и биографическом материале в статье А. Ахматовой 223, в иссле-
довании В. Н. Веселовской 224, утверждается в послесловии к
«Маленьким трагедиям» Л. А . Озерова 225.
Точка зрения, характеризующая пушкинского героя как
способного помнить и любить, представляется достаточно
обоснованной текстологически, эстетически, биографически.
В связи с этим можно утверждать, что спобность любить и
помнить объединяет пушкинского Дон Гуана с байроновским
Дон Жуаном 226. Это то новое, что Пушкин, вслед за Байроном,
привносит в архетипический миф. Однако у Байрона на протя-
жении всей поэмы, как через фабулу, так и через сюжет, прово-
дится мысль о принципиальной невозможности постоянства в
изменчивом мире — мире, который управляем непредсказуе-
мым, но всегда устремленным вперед потоком жизни. Любовь
219 Благой Д. Д . Социология творчества Пушкина. М .: Советский писа-
тель, 1929. С. 229. Ссылаясь на эту работу, спорит с Благим И. М . Нусинов.
См.: Нусинов И. М. Цит. соч . С. 435–436.
220 Анненков П. В . Материалы для биографии Пушкина. М .: Современ-
ник, 1985. С. 144 –150.
221 Белинский В. Г. Избранное: в 2 т. Т. 1. С. 566.
222 Парин А. Дон Жуан на русских дорогах // Дон Жуан русский. С. 9.
223 Ахматова А. Цит.изд. С. 101 –103 .
224 Веселовская В. Н. Дон Жуан русской классической литературы.
Дисс...канд. филол. наук: 10.01.01 . М.: Литинститут, 2000. 135 с. С. 66–73 .
225 Озеров Л. А . Послесловие // Пушкин А. С. Маленькие трагедии. С . 120 .
226 Сходство Дон Гуана Пушкина и Дон Жуана Байрона в способности
любить и помнить отмечает и И. М. Нусинов. См.: Нусинов И. М. Цит. соч . С. 425.


91
и память, несмотря на полуоформленные попытки современ-
ного человека, воспитанного, как байроновский Дон Жуан,
«туманными размышлениями» в духе Вордсворта, схоластиче-
скими науками и высокой «метафизикой» в стиле Кольриджа,
волей или неволей — но без особого сопротивления — отсту-
пают перед непреодолимой силой этого потока. Иными слова-
ми, «человеческая реальность», максимально воплощенная в
переменчивости Жизни, Судьбы, в мире Байрона растворяет в
себе, поглощает «реальность высокую». Желание следовать
высшим принципам оказывается неосуществимым; сопротив-
ление инстинктам и страстям — бесполезным. Вернее в связи с
этим говорить не о патетически звучащей «капитуляции» (как
результате осознанной борьбы) 227, а о непроизвольном подчи-
нении человека (с его принципами и представлениями) «без-
законной» Жизни. Сам Байрон в первой песне «Дон Жуана»
именно это состояние обозначил как присущее ему «женское»
по своей природе 228.
У Пушкина же, напротив, над сюжетом «парит» идея
сверх-жизенного и сверх-человеческого Закона, а над перемен-
чивостью человека и его страстей — идея величия Любви229.
Так по-разному решаются антиномии «жизненного факта» и
«нормы», переменного и вечного у английского и русского
поэтов. Идея «превозможения» Законом человеческого факта с
особой явственностью прослеживается в названии трагедии:
«Каменный гость» — это уже до-сюжетное присутствие Вечно-
сти в трагедии, а также в ее финале — явлении Статуи Коман-
дора и гибели героя. На идею величия Любви, преображения
ею жизненной прозы страсти, намекает неявное, оставляющее
отчасти открытым финал трагедии развитие образа героя. Наме-
ченное в (истинных или ложных?) репликах героя движение от
227 Нусинов И. М. Цит.соч . С. 383 .
228 См. комментарий к этому высказыванию.: McGann J. My brain is fem-
inine: Byron and the poetry of deception // McGann J. Byron and Romanticism.
Cambridge: CUP, 2002. P. 53–76 .
229 Ср.: В образе Доны Анны пушкинист С. М. Бонди усматривает «насто-
ящую любовь» Дон Гуана, в образе же статуи Командора — его «непреклонную
судьбу». См.: Бонди С. М. Комментарии: А. С. Пушкин. Каменный гость // Пуш-
кин А. С. Собрание сочинений: в 10 т. М.: Гослитиздат, 1959–1962. Т . 4. Евгений
Онегин. Драматургия, 1960. С. 543–544.


92
«разврата» к любви через пробуждение его «совести» тонко,
слегка уловимо утверждается, как первой подметила А. Ахматова,
последним восклицанием Дон Гуана перед лицом смерти:
Дон Гуан
Я гибну — кончено — о Дона Анна!
Как видим, в пушкинской трагедии «норма» встает над
«фактом», «вечное» над «переменным», в каком-то смысле
(очень важном для архетипического мифа именно о Дон Жуане)
мужское — над женским. Это осуществляется не только в образе
мужественного до конца образа главного героя, но в самой
трагедийной сущности сюжета. Отталкиваясь от традиционно
комедийного характера подачи конфликта и героя (в жанре
комедии
написаны
пьесы
Тирсо де Молины
и
Ж. -Б . Мольера, в жанре «веселой драмы» — опера В. А . Моцарта),
развивая то высокое, трагедийное, что проглядывает через
архетипический миф (отчасти у Моцарта), Пушкин в «Каменном
госте» приходит к теме борьбы Вечного и переменного, к теме
преодоления потока жизни Законом (времени — Вечностью).
Так выдерживается заданный в статье об Альфреде Мюссе век-
тор движения к «общему» (трагедийному) и продолжается
пушкинский диалог с байроновским «Дон Жуаном».
Понимание своеобразия связи пушкинского «Каменного
гостя» с байроновским «Дон Жуаном» дает новые ключи к трак-
товке образа пушкинского Дон Гуана и к пониманию «русского
звучания» этого образа — звучания, в той или иной мере харак-
терного и для других русских литературных Дон Жуанов. Пуш-
кинская
двойная
и
двойственная
линия
рецепции
байроновского «Дон Жуана» с большей или меньшей чистотой
воспроизводится в русской литературе на протяжении как XIX,
так и XX века.
С одной стороны, пушкинская «шутливая» поэма «Домик в
Коломне» «породила целое «семейство» повестей в стихах, их
коих многие писаны октавами» 230: «Аул Бастунджи» (1833–1834),
«Сашка» (1835–1839, опубликовано впервые в 1861 г.) и «Сказка
для детей» (1839–1840) Ю. Лермонтова; «Талисман» (1842),
230 Шапир М. И . Семантические лейтмотивы ирои-комической октавы
(Байрон — Пушкин — Тимур Кибиров). С. 124 .


93
«Сон» (1856), «Две липки» (1856) и «Студент» (1884) А. Фета;
«Параша» (1843) и «Андрей» (1845) И. Тургенева; «Сон Попова»
(1873) А. К . Толстого; «Деревья» (1918) Вяч. Иванова; «Домик в
Свердловске» (1928) Н. Панова; «Сортиры» (1991) Т. Кибирова
(список не полный). Для большинства из них характерен анек-
дотический любовно-адюльтерный сюжет, стилистическая и
тематическая сниженность, «болтливость» автора и макси-
мально приближенный к читателю хронотоп. Для поэм из
этого «семейства» продолжает оставаться сущностной оппози-
ция «жизненный факт — норма», однако прочитывается она
по-разному. Так, в «Сашке» Лермонтова акцент сдвигается на
тему «безбожной» и «безлучной» эпохи; в «Параше» Тургенева
автор с тоской вздыхает о несемейной, не прозаичной и не-
скучной «дороге» жизни, а в «Домике в Свердловске» «норма»
новой, большевистской идеологии борется с идеологическими
остатками «царского режима».
Большим единообразием содержания при разнообразии
вариаций отмечено развитие второй линии восприятия байро-
новского «Дон Жуана» — приближения к нему и ухода от него
в интерпретации вечного образа-мифа. Присмотримся к этим
интерпретациям. Вторым поэтическим и значимым для рус-
ской литературы обращением к вечному образу стала драма-
тическая поэма А. К . Толстого «Дон Жуан» (1862). Эпиграфом к
поэме послужил фрагмент из рассказа Э.- Т .-А . Гофмана «Дон
Жуан». Через эпиграф и всю систему образов и тем поэма раз-
вивает романтическую традицию интерпретации образа Дон
Жуана как исключительной, гордой, одаренной личности,
стремящейся к обретению идеала. С этой точки зрения Дон
Жуан Толстого наследует черты не относительно пассивного
Дон Жуана Байрона, но черты его ранних романтических геро-
ев (Гяура, Корсара, Манфреда). С байроновским «Манфредом»
«Дон Жуан» Толстого сближается и в жанровой природе, и в
открытой онтологичности системы образов и хронотопа, и в
системе мотивов (хаос, страдания человека, замутненность
земной жизни, противостояние души и плоти), и в таких сти-
листических приемах как ритмо-метрическое выделение слов
«хора» — Духов. Как «Манфред», толстовский «Дон Жуан»
имеет смешанную лиро-драматическую природу, и в ее дей-


94
ствие вовлечены потусторонние, неземные силы — Духи, Са-
тана, туманная Фигура, воплощающая земные силы.
Дон Жуан в первую очередь предстает в поэме воплоще-
нием трагического ощущения двоемирия — жажды совершен-
ства и невозможности его достижения. Однако такое
прочтение героя Толстого далеко не исчерпывающе. Неутоли-
мости духовной жажды Толстой дает несколько мотивировок,
в совокупности они звучат не совсем (или совсем не) романти-
чески. Первое — Дон Жуан разочарован в жизни и любви и
хочет отомстить миру за свое разочарование (погубить мир);
второе — он протестует против ханжества и общественной
лжи; третье — он не верит в Бога, потому что логика и опыт
подсказывают ему, что Бога нет. В этой третьей мотивировке
поведения героя Толстой снова парадоксально сближается с
Байроном. И снова — не с «Дон Жуаном», но с «Манфредом» и
другой «метафизической драмой» Байрона «Каином».
В то же время, спасение героя в финале поэмы через чудо
(явление Статуи), гибель Доны Анны, прозрение героя и обре-
тение им любви и веры указывает на глубинный пушкинский,
русский заряд «Дон Жуана» А. К. Толстого231. Эта индивидуаль-
но-авторская интерпретация мифа о Дон Жуане при всем не-
сходстве с пушкинским «Каменным гостем» имеет единый,
одновременно про — и антибайроновский, поворот: герой
раскрывается как выдающаяся, мужественная до конца лич-
ность; истинная любовь прорастает над разочарованием героя
и перерождает его; нарушение героем онтологических границ
необходимо влечет за собой наказание, определяемое личной
совестью и высшим Законом.
У Толстого, даже более чем у Пушкина, через жизненное,
временное, переменчивое, проступает Вечное, и недоверие к
земным страстям и законам преодолевается верой в высокую
любовь и высший смысл. Иными словами, оппозиция «жизнен-
ный факт — норма», для Пушкина в «Каменном госте» и «шут-
ливых поэмах» несомненно связанная с «Дон Жуаном»
231 Ср.: В книге Вал. Лукова и Вл. Лукова ««Маленькие трагедии»
А. С. Пушкина» говорится о буквальных совпадениях текста А. К . Толстого с
текстом Пушкина. По их мысли, «непосредственным источником Толстому
служил «Каменный гость»». См.: Луков Вал., Луков Вл. «Маленькие трагедии»
А. С. Пушкина: философия, композиция, стиль. М .: Изд-во МПГУ, 1999. С. 170.


95
Байрона, у Толстого решается в видоизмененном, но все-таки
пушкинском русле. Здесь «жизненный факт» получает двой-
ную перспективу человеческого произвола (борьбы с жизнен-
ной прозой) и — одновременно — Божьей испытующей воли,
Закон прорастает через жизненный факт и вливает его в себя;
Вечное превозмогает переменное, осуществляясь через это
переменное в человеке и тем самым преображая и спасая его.
Пушкинская (протобайроновская) оппозиция, таким образом,
предстает у А. К . Толстого не столько в противопоставленности и
разделенности, сколько в слитости двух полюсов. «Сильнейшим»,
в то же время, по-пушкински определяется полюс «нормы».
«Взрыв» интереса к мифу о Дон Жуане в России происходит
в начале XX века. Этот образ по-новому разрабатывается в симво-
листской и пост-символистской поэзии в стихотворениях
К. Бальмонта (1897), В. Брюсова (1900), Н. Гумилева (1910 и
1911), А. Блока (1910–1012), М. Цветаевой (1917).
Цикл стихотворений (преимущественно сонетов) о Дон
Жуане К. Бальмонта в целом продолжает традицию романти-
ческого толкования образа в духе А. К. Толстого. Оно стоит на
грани нового художественного открытия этого образа. Об
этом неоригинальном наследовании толстовской интерпре-
тации красноречиво свидетельствует и сам текст цикла (с
характерными мотивами «мечтательного сна», его потери и
разочарования, мести «враждебному небосводу» и редких
«проглядываний» «иного света» в жизни героя), и публичная
лекция Бальмонта «Тип Дон Жуана в мировой литературе»
(1903). В частности, в статье утверждается — с характерной
отсылкой к Гофману — вечность «символического лика» Дон
Жуана. Суть же этого «лика» — уже в перспективе исканий
«старших» символистов — описывается через вечное «горе-
ние» великой «бессмертной души», через порыв «во всем»
дойти «до последней грани» 232.
Стихотворения Брюсова, Гумилева и отчасти Блока напи-
саны от лица «лирической маски», позволяющей раскрыть
образ изнутри, поставить его в максимально «ударную» пози-
цию, сливая с образом автора, и, в то же время, противопоста-
232 Бальмонт К. Д. Тип Дон Жуана в мировой литературе / Иностран-
ная литература. 1999 . No 2 . С. 180–182. С. 181 .


96
вить читателю его целостный — другой — мир. «Лирическая
маска», иными словами, предполагает исключительность и
отъединенность личности, — в этом созданные тремя автора-
ми образы схожи. В то же время, они во многом расходятся.
У Брюсова «Дон Жуан» (1900) в духе характерных для по-
эта поисков вне-цивилизационной, вне-культурной человече-
ской реальности — «монолитный» дикарь, утверждающий в
таинственном, неизведанном мире свое бытие и самостояние
(«Да, я — моряк! Искатель островов,/ Скиталец дерзкий в
неоглядном море...»). Через новое «дикарское» в нем преломля-
ются характерные для европейской и — безусловно — русской
традиции мифа черты подчеркнутой мужественности и устрем-
ленности к неизвестному. Европейскость его определяется не
только именем, но и явной аллюзией на эпоху Великих откры-
тий («Да, я — моряк!», «Я жажду новых стран...»). Для брюсов-
ского образа характерна и монолитность времени: он живет в
повторяющемся настоящем, переходящем в настоящее вневре-
менное, циклически замыкающее его жизнь на активном, «ди-
карском» открытии все новых и новых миров. Однако, обобщая,
можно утверждать, что «русское звучание» образа Дон Жуана у
Брюсова можно уловить не только в этой черте подчеркнутой
мужественности. Для него важна своеобразно преломленная
тема Вечного и превозмогания им переменного в жизни челове-
ка. У Брюсова Вечной предстает Любовь как «пограничное»
состояние души — состояние, выводящее «душу» к «святой
глубине» — к Вечному. Именно в связи с этим приветствуется
любовь к любой женщине: ведь и у самого героя, и у них, отдав-
шихся этому чувству, «спадает с душ мучительный покров»:
В любви душа вскрывается до дна,
Яснеет в ней святая глубина,
Где все единственно и не случайно 233.
В этом приветствии любви как дионисийского состояния
страсти-прозрения (в характерном для русского Серебряного
века ключе экстатичности, экзальтации) синкретически вопло-
щаются ключевые для русской литературной темы донжуанства
233 Брюсов В. Дон Жуан // Брюсов В. Собрание сочинений в семи томах.
М.:
Художественная литература,
1973. Т. 1 . URL: https://
ruslit.traumlibrary.net/book/bryusov-ss07–01/bryusov-ss07–01.html#work006


97
линии безверия — веры, страсти — любви, временного — Вечно-
го. Здесь пушкинская оппозиция «жизненный факт — норма»
преобразуется в единый узел «экстатическая страсть — исти-
на — норма — жизнь», в котором снимается и конфликтность, и
трагедийность пушкинского сюжета и потенциального содержа-
ния вечного образа. Отсюда, кажется, произрастает и монолит-
ность брюсовского героя. В то же время, стержневым моментом,
формирующим все потенциальные сверх-возможности этого
«узла», остается (в своеобразном преломлении традиции Пушки-
на и Толстого) высшая «норма».
«Дон Жуан» (1910) Гумилева, напротив, отнюдь не моноли-
тен, как неоднородно и его время. Он нецелостен в том смысле,
что не живет, но «мечтает» и задает себе императивные требова-
ния — «поставить ногу в стремя», «обмануть медлительное вре-
мя». Он раздроблен между инстинктом стремления, движения,
победы, размышлением о себе настоящем и будущем и редкими
прозрениями («вдруг опомнюсь»), обнажающими пустоту и лож-
ную «наполненность» его бытия. Эти прозрения как бы замеща-
ют у Гумилева традиционного для мифа о Дон Жуане «агента»
вышнего мира — статую Командора, сдвигая акцент с «внешне-
го» носителя высшего Закона на его внутренний голос — совесть.
Эти прозрения лаконично воплощают «русскую» динамику раз-
вития характера героя от жажды обладания жизнью (женщина-
ми) к сочувствию «другому», от страсти к истинной любви, от
уверенности в ценности своих внешних действий к пробуждению
внутреннего голоса (совести, раскаяния, веры).
И лишь когда средь оргии победной
Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,
Испуганный в тиши своих путей,
Я вспоминаю, что, ненужный атом,
Я не имел от женщины детей
И никогда не звал мужчину братом234.
Своеобразие героя, созданного Гумилевым, связано с от-
казом от развития образа: он заменяет динамику характера
параллельностью существования двух Дон Жуанов —
234 Гумилев Н. Дон Жуан // Гумилев Н. Электронное собрание сочине-
ний. URL: https://gumilev.ru/verses/228/


98
«надменного» победителя (времени, пространства, женщин) и
«испуганного» своей ненужностью, отделенностью от мира
простого человека.
В стихотворении Гумилева, иными словами, в оппозиции
«жизненный факт — норма», имеющая пушкинские и через
него байроновские корни, «норма» сосуществует с жизненным
фактом как параллельная реальность, противопоставленная
первой как истинное (а значит, по-пушкински «сильнейшее»)
неистинному. К истинному стремится одна, истинная часть
героя, очевидно связанная с его подсознанием и душой. Созна-
тельно же, волей своей, он стремится к другому — к победе, к
овладеванию, к произволу, к тому, что архетипически суще-
ствует в мифе о Дон Жуане. Таким образом, оппозиция здесь
подразумевает исключительно внутренний конфликт героя и,
фактически, перестает быть оппозицией, перобразуясь в две
параллельные линии судьбы.
В одноактной пьесе Н. Гумилева «Дон Жуан в Египте» ге-
рой прочитывается более однозначно: это, прежде всего чело-
век, одаренный волей к жизни, поэтическим талантом,
талантом любви к женщинам и жизни.
Образ Дон Жуана в стихотворении Блока «Шаги коман-
дора» (1910–1912) следует рассматривать особенно присталь-
но в контексте творчества поэта. Включенное в цикл
«Возмездие», стихотворение в «вечном» образе Дон Жуана
рисует «вечный» образ изменника высокой Любви и веры —
изменника Прекрасной Дамы (Донны Анны — Девы Света):
Что изменнику блаженства звуки?
Миги жизни сочтены.
Донна Анна спит, скрестив на сердце руки,
Донна Анна видит сны...235
Для Блока так же, как для Гумилева, важным в мифе оказы-
вается мотив ложных ценностей — обмана размененной по ме-
лочам жизни («Жизнь пуста, безумна и бездонна!»). Однако
центральной темой, заявленной и в названии стихотворения, и в
названии цикла, становится тема возмездия — онтологического,
явленного и неизбежного возмездия за отступничество от
235 Блок А. Шаги командора // Блок А. Собрание сочинений: в 6 т. Л .:
Художественная литература, 1980. Т. 2 . С. 172 –173 .


99
Света, Мудрости и Любви. Как видим, смысловые акценты
русского мифа о Дон Жуане, в том числе, акцент на вере (без-
верии, здесь — измене Софии-Мудрости) у Блока сохраняются.
Своеобразно, однако, определяется характер связи между
героем и высшим Законом: в стихотворении Блока высший
Закон тройственно воплощен в жизни героя: над ним как гроз-
ный «рок», слышный в «шагах Командора», внутри него как
всепроникающий «страх» и вокруг него (и одновременно внут-
ри глубин его личности) как смерть возлюбленной, смерть
Света его души.
Можно с уверенностью утверждать, что в разработке те-
мы возмездия как осуществления над жизнью царящего выс-
шего Закона Блок близко следует традиции пушкинского
«Каменного гостя». Однако он дает свою, своеобразную обри-
совку сложных взаимопроникающих отношений между «фак-
том» и Законом, — обрисовку, созвучную и его «софиологии», и
«запороговым» исканиям эпохи.
О вечных поисках Любви и красоты — цикл стихотворе-
ний о Дон Жуане Марины Цветаевой. Здесь в основе мелькаю-
щих воплощений лежит образ «прекрасного и несчастного»
Дон Жуана, у которого нет настоящей любви — «Донны Анны».
Герой может обрести цельность («Ваш список — / Полон, Дон
Жуан!») при встрече с Единственной женщиной (Кармен), но
без нее он — «король воров», разжигающий «во встречном
взгляде» «печаль и блуд». У Цветаевой сам образ Дон Жуана
получает статус Вечного: им как нормой меряется «фактиче-
ская» эмоционально-духовная жизнь героини.
Примечательно в этом поэтическом ряду явление драма-
тического «Дон-Жуана» — пьесы Б. К . Зайцева, написанной
прозой и отчасти белым стихом в начале 1920-х гг . (издано в
1924 г. в Берлине). Герой пьесы Зайцева так же, как другие
русские Дон Жуаны, мужествен и активен, способен любить
сильно и страстно, любит жизнь и женщин. Более, однако, чем
другие русские Дон Жуаны, он склонен к философствованию,
поискам «грани бытия», попыткам заглянуть за эту грань.
В начале пьесы герой так описывает свое состояние и свою
жизнь:


100
Весь день какая-то раздумчивость. И страннее всего — иногда
грусть сходит в мое сердце. Может быть, и не напрасно. Но тебя нет,
великий, вечный покой. Я все ищу... по-прежнему. По-прежнему люблю,
испытываю и ищу... 236
Он смутно верит в то, что существует «по ту сторону»; и
сначала в любви, а потом в смерти надеется обрести счастье и
высший смысл своего существования. Счастье это в финале
даруется ему вместе со смертью и с любовью чистой, высокой и
преданной Богу души.
Пронизанная мистериальным чувствованием мира, ха-
рактерным для Серебряного века, драма Зайцева продолжает
одну из важнейших интерпретаций мифа о Дон Жуане как
мифа о мужском и женском. В его драме, так же как в произ-
ведениях его предшественников, над «жизненным фактом»
парит Закон, но Закон этот имеет женские лики — Смерти и
«Жены Предвечной, Светоносящей». Через софиологически
освещенные женские ипостаси вечного Закона человек полу-
чает не только воздаяние, но и просветление любовью.
Советские писатели в целом отказываются от пушкин-
ского трагедийного прочтения архетипического образа и
сюжета, уходят от темы возмездия и от мотива «погранично-
сти» бытия героя между временем и Вечностью, между яв-
ленным и неявленным. В том или ином виде, однако, они
сохраняют пушкинский (протобайроновский) стержень
«жизненный факт — норма». Этот стержень обнаруживается в
закрепленности мужского начала за мужчиной и женского —
за женщиной, а также в теме настоящей любви и сочувствия-
сострадания к «другому». Сострадание, любовь и (женская
или мужская) суть человеческой природы в советской разра-
ботке мифа, иными словами, подменяют собой вечный —
высший, надчеловеческий — Закон и сами по себе становятся
«нормой». Своеобразно устанавливаются отношения между
этой «нормой» и «фактом»: отношения оппозиции, противо-
стояния, двухполюсной борьбы замещаются отношениями
сосуществования, взаимодействия и взаимопроникновения. В
236 Зайцев Б. Дон Жуан (сцена вторая) // Зайцев Б. Собрание сочинений: в
8 т. М: Русская книга, 1996. Т. 8 . URL: http://az.lib.ru/z/zajcew_b_k/text_1922 _don-
juan.shtml


101
связи с этим «норма» не превозмогает, как у Пушкина и
А. К. Толстого, «жизненный факт», но (частично) осуществля-
ется через него и в этом мирном осуществлении «побежда-
ет» — в заданной Пушкиным перспективе.
С отказом от внутренней оппозиции в стержневом се-
мантическом узле связано и движение от трагедийного про-
чтения вечного образа и мифа к комедийному. Наметившееся
еще в XIX веке (сразу после Пушкина — уже у А. К. Толстого и
далее), это движение пришло в советское время к своему
логическому заключению — исключительно комедийному
драматургическому решению образа вечного героя и сюжета
о нем. Яркие примеры советских «Дон Жуанов» — комедия
Самуила Алешина «Тогда в Севилье» (1948) и пьеса Леонида
Жуховицкого «Последняя женщина сеньора Хуана» (1980–
1981)237.
На первый взгляд, образ Дон Жуана в комедии Алешина
близок байроновскому: он красив, женствен, не пытается
покорить женщин, напротив, женщины постоянно борются за
его внимание. Возможно, генетически этот советский образ
действительно связан с героем Байрона. Однако по ходу пье-
сы выясняется, что Дон Жуан — переодетая мужчиной жен-
щина, и благородный Командор, раскрывая эту тайну,
влюбляется в нее. Комедия заканчивается счастливой развяз-
кой: влюбленные Командор и «Дон Жуан» разыгрывают сцену
с ожившей статуей якобы погибшего Командора и сбегают от
его вздорной жены Доньи Анны. Пьеса оканчивается забавной
репликой слуги о неизбежной женственности женского пове-
дения, — репликой, исподволь вступающей в диалог не толь-
ко с пушкинским «Каменным гостем», но и с пушкинской
«моралью» «Домика в Коломне»:
[Из-за кустов появляется Флорестино и воровато оглядываясь,
берет шляпу Дон Жуана, забытую им на скамье.]
237 Комедия С. Алешина упоминается в статье «Дон Жуан» «Краткой
литературной энциклопедии» (1962–1978). Автор статьи М. А. Гольдман не
вполне точно указывает на «ироничную трактовку сюжета о Дон Жуане». См.:
Гольдман М. А . Дон Жуан // Краткая литературная энциклопедия. М.: Сов.
энциклопедия, 1962–1978. Т . 2, 1964. — Стб. 744 –746 .


102
Флорестино. Эх! А все-таки женщина остается женщиной. Про-
валивается в ад, а шляпу оставляет на земле! 238
Пьеса Жуховицкого изображает престарелого Дон Хуана:
ему 50, и он устал от вечных драк с мужчинами и побед над
женщинами. Он ищет не только телесного покоя, но и покоя
душевного и духовного. Он готов умереть, потому что, как ему
кажется, вместе со страстью он потерял смысл жизни. Однако
по ходу пьесы он предстает все тем же наделенным особым
даром исключительным человеком. Это дар, который женщи-
ны ценят в мужчине превыше всего — дар любви как дарения
женщине душевного тепла, как понимания ее красоты, как
внимания к ее потребности быть любимой. Эта готовность
отдать себя «другому», сделать «другого» счастливым особен-
но проявляется по отношению к женщинам, но она присут-
ствует и в его отношениях с мужчинами. Глубинной же
причиной его конфликта с окружающими вырисовывается
неспособность многих других к свободному дарению. В разго-
воре с Кончитой он прямо говорит:
<...> Я устал от того, что вот уже много лет каждый день ко
мне лезут разные люди — и все чего-то хотят! Мою славу, мою любовь,
мое время, мое раскаяние, мою жизнь... Тебе вот понадобилась тайна
прикосновения. Целые дни я только и слышу на разные голоса: «Дай, дай,
дай, дай, дай!» И хоть бы раз кто-нибудь пришел и сказал: «На»...239
В разговоре с женой, от которой сбежал еще двадцать лет
назад, он называет причиной своего ухода «эгоизм» и «лице-
мерие» их семейной жизни. Финал пьесы если не открытый, то
полуоткрытый: сеньор Хуан идет с подосланным «Испанией»
Исполнителем навстречу своей предрешенной «наверху» гибе-
ли. Он не пользуется возможностью бежать, потому что на кон
поставлены жизни двух женщин, связанных с ним: нелюбимой
им жены Эльвиры и его последней возлюбленной Кончиты.
Как в комедии Алешина, финальные реплики героев Жуховиц-
кого прочитываются в ключе продолжающегося диалога рус-
238 Алешин С. Тогда в Севилье (действие III, картина 6) // Алешин С. И .
Пьесы. М .: Советский писатель, 1972. 584 с. Цит. по: URL: http://www.theatre-
library.ru/authors/a/aleshin_samuil
239 Жуховицкий Л. Последняя женщина сеньора Хуана (действие I, кар-
тина 1). Цит. по: URL: http://www.theatre-library.ru/authors/zh/zhuhovickiy


103
ских писателей с Пушкиным о «переменном» и «Вечном»,
«факте» и «норме», «женском» и «мужском»:
Эльвира: Не кричи, бесполезно. Это мужские дела. Жить для нас
никто из них не станет, но умереть за нас — тут их не остановишь...
<...>
Хуан (ломая шпагу через колено, Исполнителю). Ну ты, слуга
всех господ! Пошли, где там твой ад? 240
Создание Пушкиным «шутливых поэм» и трагедии «Ка-
менный гость» положило начало русскому литературному
диалогу с Байроном о вечном и современном образе Дон Жуана
и через него о «жизненном факте» и «норме». Разумеется, это
далеко не единственный русско-европейский литературный
диалог, связанный с архетипическим образом Насмешника и
Соблазнителя. Однако, наравне с некоторыми другими (диалог
с Мольером, с Моцартом, с Гофманом) он является сущностно
важным для самоопределения вечного образа в отечественной
литературе и для исследовательского понимания загадки его
русского звучания. В целом, заданная Пушкиным основная
перспектива этого диалога — оппозиция «жизненный факт —
норма», в которой «норма», высший Закон и порядок превоз-
могает жизненный хаос, — выдерживается на протяжении как
XIX, так и XX веков русской литературы. Выдерживается она,
однако, при явственном движении к размыванию семантиче-
ских границ полярности, к уходу от отношений оппозиционно-
сти, к синтетическому примирению полюсов.
Байрон, Каин и Серебряный век (1900-е годы)
1. «Каин» Байрона: протестантский этос и пафос
Мистерия «Каин» была написана в июле — сентябре 1821
года. К этому времени Байрон был уже зрелым поэтом: автором
не только нашумевших «Восточных повестей», «Паломничества
Чайльд-Гарольда», «Манфреда», лирических стихотворений, но
и первых глав «Дон Жуана». В 1821 году он начал подводить
итоги своего духовного пути: наметил создание «словаря» своей
240 Жуховицкий Л. Последняя женщина сеньора Хуана (действие II,
картина 3). Цит. по: http://www.theatre-library.ru/authors/a/aleshin_samuil


104
жизни (My Dictionary, July 1821), оттолкнувшись от которого
перешел к записи важных мыслей и воспоминаний историко-
политического, философского, религиозного характера в «От-
дельных мыслях» (Detached Thoughts, October 1821 — November
1822). «Каин» в этом контексте предстает произведением,
художественно обобщающим религиозные и философские
поиски поэта.
На необходимость именно такого прочтения мистерии
указывают и другие факты: опубликованный под одной об-
ложкой с двумя «классицистическими» трагедиями — «Сар-
данапал» и «Марино Фальеро», «Каин» вписан автором в ряд
произведений для «закрытого» (Closet) или «внутреннего теат-
ра» (mental theatre of the reader)241. То, что пьесу (как итог серь-
езной «мыслительной работы» 242 автора) нужно внимательно
читать, декларировано и в «Предисловии» Байрона к ней 243.
В ноябре 1821 года, готовя «Каина» к публикации, Байрон
пояснил свой замысел в письме к издателю: «Каин — гордый
человек <...> он впадает в такое состояние, которое ведет к
катастрофе (братоубийству — С. К.) — < ...> из-за страстного,
яростного протеста против несоответствия его положения его
представлениям (о себе — С . К.) <...> <протеста,> скорее, против
Жизни — и создателя Жизни, чем против живого существа <...>
Его последующее раскаяние — естественное следствие пони-
мания неожиданно совершенного <...>»244
.
В авторской трактовке обнаруживаются прочные связи
мистерии с философско-религиозными обобщениями «От-
дельных мыслей». В первую очередь, с обобщениями о том, что
страсть всегда порочна, что она обусловлена телесной приро-
дой человека (passionate of body), что она есть неизбежно затя-
241 Понятия «закрытый» и «внутренний театр» впервые появляются у
Байрона в 1820 г. в переписке с издателем, в связи с созданием трагедии
«Марино Фальеро». См.: Byron Lord. Letters and Journals / ed. by Leslie A.
Marchand: in 13 vols. London: John Murray, 1973–1994. Vol. VII. PP. 195, 210.
Публично позиция художника была выражена в предисловии к трагедии в
1821 г.: ʺI have had no view to the stageʺ . См.: Byron Lord. Complete Poetical
Works: in 9 vols. Oxford: Oxford University Press, 1980–1993 . Vol. IV. P. 301 .
242 Byron Lord. Complete Poetical Works: in 9 vols. Vol. IV . P. 305.
243243 Ibid. Vol. VI. P . 228 .
244 Byron Lord. Letters and Journals: in 13 vols. L .: John Murray, 1973–1994 .
Vol. IX. PP . 53–54. Перевод здесь и далее по тексту мой. — С. К.


105
гивающий «водоворот» (whirlpool) и что только в самой глу-
бине человеческого разума существует противовес страсти —
таинственная тяга к добру (an innate though secret tendency to
the love of Good in his Mainspring of Mind)245. Очевидно, что
«неожиданно совершенное» Каином братоубийство, о котором
говорит Байрон в письме издателю, — это следствие тоталь-
ной подверженности человека страстным порывам тела (здесь:
страсти, ярости — rage, fury) и что описание поэтом «есте-
ственного» раскаяния героя связано с его идеей о врожденной
тяге человека к добру.
В разное время разным корреспондентам Байрон писал,
что он «жил деистом, но не знает, кем умрет» 246, что «ничего не
отрицает, но во всем сомневается»247, что он «никто» и скорее
будет «павликианцем, манихеем, спинозистом, <...> зоро-
астрийцем, чем одним из семидесяти двух подлых сект» хри-
стианства248, что он «не враг религии» и склоняется «к
католическим доктринам» 249. К источникам, повлиявшим на
формирование мировоззрения поэта, относят просветителей-
деистов (а именно: Вольтера и Бейля), манихейство, католиче-
ство, пресвитерианство (кальвинизм) и англиканство250.
В то же время, среди всех религиозно-философских
концепций следует выделить кальвинизм и деизм — две
важнейшие формы одного движения европейского сознания
к рационализации христианского вероучения с XVI в. Обе
оказали особое влияние на мировоззрение Байрона и худо-
245 В записи 75 читаем: «Passion is a whirlpool, which is not to be viewed
nearly without attraction from its Vortexʺ . В записи 96 говорится: «Man is born
passionate of body, but with. But God help us all! It is at present a sad jar of atomsʺ .
См.: Ibid. PP. 37, 46.
246 Ibid. Vol. I. P . 114 –115.
247 Ibid.Vol.II.P.136.
248 Ibid.Vol.II.P.89.
249 Ibid.Vol.IX.P.119.
250 См. об этом: Cochran P. (editor). Byronʹs Religion. Cambridge: Cam-
bridge Scholars Press, 2011. 376 p.; Hirst W. Z . (editor). Byron, the Bible, and
Religion: Essays from the Twelfth International Byron Conference. Newark: Uni-
versity of Delaware Press; London, Cranbury: Associated University Presses, 1991.
196 p.; Jones Ch. K. ʺI was bred a moderate Presbyterianʺ: Byron, Thomas Chalmers
and the Scottish Religious Heritage // Romanticism and Religion from Cowper to
Wallace Stevens. Ashgate: Ashgate Publishing Ltd., 2013. P. 107–119.


106
жественный мир его произведений. Деизм был воспринят
поэтом как из собственно английской деистической тради-
ции (в частности, через Юма и Гиббона) 251, так и из традиции
французского Просвещения 252. Кальвинизм, дух которого
«вбивали» в Байрона «первые десять лет» его жизни, оста-
вил не менее глубокий след в его творчестве253. Немало
сказано о роли пресвитерианства (кальвинизма) в формиро-
вании таких основополагающих идей художественного мира
его произведений как дуализм духа и плоти, недостижимость
подлинной индивидуальной свободы, трагическое существо-
вание героя вне социальных связей, вне закона, с ощущением
потери и проклятости254. Отдельный разговор ведется о про-
тестантски окрашенном влиянии поэзии Мильтона, особенно
же «тираноборческого истолкования библейского образа
Сатаны» на творчество Байрона и других английских романти-
ков 255.
При этом остаются малоосвещенными вопросы о формах
восприятия и проявления протестантских идей в конкретных
произведениях Байрона. Закономерен в этой связи и вопрос о
специфике восприятия и проявления протестантских идей в
мистерии «Каин». Это непраздный вопрос: он может прояснить
251 Эти имена присутствуют в его переписке как имена авторов, с чьи-
ми произведениями Байрон был хорошо знаком.
252 См.: Анисимов И. И . Байрон // Анисимов И. И . Классическое насле-
дие и современность. М.: Советский писатель, 1960. 328 с. С. 84 –108; Дьяконо-
ва Н. Я. Байрон // Дьяконова Н. Я . Английский романтизм. Проблемы
эстетики. М.: Наука, 1978. 208 с. С. 104 –131; Климова С. Б . Байрон, Библия и
французское Просвещение // Вопросы филологии. No2 (41), 2012. С. 69 –77;
Beatty B. Byron and the Eighteenth Century // Cambridge Companion to Byron.
Cambridge: CUP, 2004. P. 236 –249 .
253 Byron Lord. Letters and Journals. Vol. III. P. 63 –64 .
254 См.: Jones Ch.K . ʺ I was bred a moderate Presbyterianʺ: Byron, Thomas
Chalmers and the Scottish Religious Heritage // Romanticism and Religion from
Cowper to Wallace Stevens. Ashgate: Ashgate Publishing Ltd., 2013. P. 107 –119;
Ray S. H . ʺI am more fit to die than people thinkʺ: Byron on Immortality // Christi-
anity and Literature. Vol. 55, No 3. 2006. P. 333–367; Rawes A. Byronʹs Romantic
Calvinism // Byron Journal. 2012 . No 40, Issue 2. P. 129 –140; Ryan R. Byronʹs
ʺ Cainʺ: The Ironies of Belief // Wordsworth Circle. Vol. 21, No 1. 1990 . P. 41 –45.
255 См.: Чамеев А. А . Мильтон в творчестве Байрона // Великий роман-
тик. Байрон и мировая литература. М.: Наука, 1991. С. 61–72; Thorslev P. L . The
Byronic Hero: Types and Prototypes. Minneapolis: University of Minnesota Press,
1962. 240 p.


107
как общие особенности поэтики мистерии, так и специфику
стиля пьесы.
«Каин» жанрово определяется самим автором много-
гранно: и как мистерия (с пояснением в «Предисловии», что
это серьезная пьеса, написанная на библейский сюжет), и как
метафизическая драма (в переписке, с отсылкой к «Манфре-
ду») 256, и как трагедия (в переписке, в объяснении понимания
«мистерии» как «трагедии на священный сюжет») 257. С точки
зрения природы конфликта пьеса, действительно, представля-
ет собой фатальную трагедию осознания человеком неизбеж-
ности своей вечной устремленности к счастью и
недостижимости его в результате предопределенного устрой-
ства человека и мира, в результате внеположенности реально-
сти человеческому разуму. Сущность конфликта в мистерии
прямо связана со столкновением и разрывом в художествен-
ном мире произведения специфических идейных ориентиров
(связанных с настроениями позднего романтизма) и кальви-
нистских установок. Конфликт мистерии является драматиче-
ским проживанием идеи Кальвина о предопределенности
людей к падению или спасению с позиции познающего и «про-
клятого» человека 258.
Мистерия «Каин» открывается авторской ремаркой
«Земля снаружи (без) Рая» (ʺThe Land without Paradiseʺ). Она
становится ключевой для направления чувств и мыслей всех
персонажей драмы, за исключением Авеля. Все они охвачены
«неудовлетворенностью и любопытством» (акт I, сцена 1).
Состояние это в репликах Евы прямо увязывается с про-
шлым — с неудовлетворенностью, непослушанием, проявлен-
ными прародителями в Эдеме 259. Здесь намечается основная
256 ʺIt is in my very fiercest metaphysical manner — like Manfred and all
thatʺ, — пишет поэт Дугласу Киннэрду 11 сентября 1821 г. См.: Byron Lord.
Letters and Journals. Vol. IX. P . 32 .
257 «<...> I send you three packets containing ʺCainʺ, a Mystery (i.e. a trage-
dy on a sacred subject) <...>». См.: Byron Lord. Letters and Journals. Vol. VIII P. 205.
258 В характерном для эпохи романтизма духе Байрон не только не пе-
реносит внимание с метафизических проблем на социально-этические, как
это предлагает кальвинизм, но помещает проблему познания бытия в центр
сюжета пьесы.
259 ʺThe fruit of our forbidden tree begins to fallʺ, — скорбит Ева в ответ
на вопрос Каина «не должен ли я умереть?». ʺ Content thee with what is. Had we


108
линия конфликта: несоответствие положения героев-
изгнанников, лишенных первоначальной гармонии существо-
вания, их стремлению к полноте личного бытия — полноте
знания (thirst for knowledge) и естественного счастья (our
native and forbidden Paradise). Этот внутренний конфликт по-
степенно выражается в скрытом богоборчестве Адама, Евы и
Ады и в открытом — Каина.
Богоборчество Каина формируется исподволь и стано-
вится постепенно видимым в эпизоде путешествия Каина с
Люцифером в «бездну пространства». Так же как встреча Каина
с Люцифером, это путешествие есть байроновское дополнение
к ветхозаветной фабуле. Размеры, занимаемые им в мистерии,
указывают на его ключевую роль в развитии сюжета260. Ре-
зультатом этого путешествия становится для Каина осознание
своей ничтожности перед лицом грандиозной и непостижимой
Вселенной и усиление протеста против мироустройства и его
Создателя.
Внешне этот результат объясняется воздействием Лю-
цифера. Будучи очевидным двойником Каина, однако, Люци-
фер только обнажает те неразрешимые противоречия, которые
обнаруживает Каин в себе и мире 261. Неразрешимость этих
противоречий определяется как собственно романтическим
«бесконечным стремлением и становлением идеи» 262, так и
индивидуально-романтическим восприятием идей кальви-
низма, в том числе, через посредство просветительских идей. К
числу этих противоречий относятся: дуализм души и тела в
been so, / Thou now hadst been contentedʺ, — размышляет и советует она
Каину далее. Cм.: Byron Lord. Completer Poetical Works. Vol. VI P. 654.
260 Встреча Каина с Люцифером и первые диалоги между ними зани-
мают почти весь первый акт; их путешествие становится содержанием всего
второго акта.
261 Это озвучено в словах Каина, в частности, во фразе: «But we <...>/ Are
girt about by demons who <...>/ <...> tempt us with our own/ Dissatisfied and
curious thoughts... ʺ (Cain, Act 1. Lines 400–403). Подробнее об этом см.: Михай-
ленко Е. Н. О природе образа Люцифера в мистерии Д. Г. Байрона «Каин» //
Современные тенденции развития науки и технологий. 2017. No 3 –6. С . 47–49;
Beatty B. Byron and the Eighteenth Century; Gleckner R. F ., Beatty B. (editors). The
Plays of Lord Byron: Critical Essays. Liverpool: London University Press, 1997. 399 p.
262 Лосев А. Ф. Фр . Ницше // Ницше: pro et contra. СПб.: Изд-во Русского
Христианского Гуманитарного Института, 2001. С. 981–992. С. 990 –991 .


109
человеке; противоречие между врожденным стремлением
человека к счастью и зафиксированностью его места в космосе
(в том числе, в его проклятости); разрыв между бесконечным
стремлением человека к познанию и счастью и абсолютной
внеположенностью реальности (в том числе, реальности Со-
здателя) человеку; противоречие между деятельностным
восприятием действительности и невозможностью изменить
порядок вещей.
Кальвинистское по своему происхождению, теоретически
обоснованное Декартом и модифицированное в трудах Локка и
мыслителей эпохи Просвещения 263, представление о дуализме
тела и разума у Байрона романтично по своему трагедийному
накалу и направленности осмысления. Оно тесно связано с
разрывом между бесконечным стремлением человека к позна-
нию и счастью и абсолютной внеположенностью реальности
человеку.
Каин и (отчасти) его семья трагически переживают раз-
рыв между врожденным стремлением человека познать, ощу-
щением подвластности мира познавательным способностям
человеческого разума — и предельной ограниченностью этого
познания. Иными словами, ограниченность возможностей
разума предстает в пьесе связанной с разрывом между духом и
телом, разумом и миром. На это указывает, в частности, тесное
соседство глаголов эмпирического (телесного) и рационально-
го (умственного) познания в первом монологе Каина: здесь
ʺknowʺ, ʺjudgeʺ, ʺunderstandʺ соположены глаголам ʺseeʺ, ʺhearʺ,
ʺfeelʺ, ʺlookʺ (акт I, сцена I). Дух порождает образы (things),
«видения» (visions) и ощущение неограниченных возможно-
стей познания (master all things). Сознание оглядывает мир
(look around a world), всматривается и вслушивается (see, hear)
и делает умозаключения (reconcile, seem). Между работой духа
и сознания у Байрона существует трагический разрыв, кото-
рый проявляется в несовпадении истин, предлагаемых созна-
нием и духом. Дух говорит о том, что он может управлять всем,
сознание утверждает, что человек в мире — ничто.
263 Griffiths O. Religion and Learning: a Study in English Presbyterian
Thought from the Bartholomew Ejections to the Foundation of the Unitarian
Movement. Cambridge: Cambridge University Press, 1935. 202 p.


110
Частью внеположенной человеку реальности является в
мистерии реальность Создателя. Разрыв живых диалогических
отношений между Богом и человеком в европейской культуре
имеет несомненное протестантское происхождение: в учении
Кальвина «всякая тварь отделена от Бога непреодолимой
пропастью и обречена им на вечную смерть, разве только он
решит иначе во славу величия своего» 264. В мистерии «Каин»,
как и, в целом, в творчестве Байрона, эта концепция опосредо-
вана воздействием творчества Мильтона и романтическим
представлением о недостижимости истинного знания. Бого-
борчество у Байрона есть результат недовольства судьбой,
тиранство Высшего — результат восприятия Его мироустрой-
ства тварным миром.
Уже в самом начале мистерии в реплике Каина звучит
мотив богоборчества: ʺYe might have then defied himʺ. Люцифер
сознательно ведет Каина по пути ненависти, неприятия и
возмущения, создавая для себя и своей борьбы с Творцом
опору на земле. Он объявляет Создателя «неуловимым и не-
разрушимым Тираном», «жалким» в своем одиноком правле-
нии. Богоборчество Люцифера, основанное на его возмущении
Божеским порядком, на неприятии Божеского «добра», оформ-
ляет и углубляет настроения богоборчества у Каина, которые,
в свою очередь, в сконцентрированном виде отражают схожие
настроения всей первой семьи. Таким образом, противостоя-
ние творения Творцу в мистерии вырисовывается как много-
охватное, открытое и скрытое богоборчество, основанное на
непонимании и неприятии своего положения в мире, своего
существования.
Сюжетно оно развенчивается в мистерии как путь, ве-
дущий не к гармонии и счастью, не к установлению справедли-
вости, но к трагедии братоубийства. С этой точки зрения важна
соотнесенность внешнего наказания, накладываемого Созда-
телем, на осознание самим Каином своей виновности и своей
причастности к греху родителей: ʺIt burns / My brow, but nought
to that which is within it!ʺ (строки 500–501), а также: ʺAfter the fall
too soon was I begotten; Ere yet my motherʹs mind subsided from
264 Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Из-
бранные произведения. М .: Прогресс, 1990. 805 с. С. 44 –271 . С. 142–143.


111
The Serpent, and my sire still mourned for Edenʺ (строки 506–508).
Идейно же богоборчество предстает естественным следствием
двойственной природы человека и его положения в мире.
Другое основополагающее для мистерии (и всего творче-
ства Байрона) противоречие — между деятельным восприяти-
ем действительности и невозможностью изменить порядок
вещей — также своим происхождением связано с идеями каль-
винизма. А именно с догмами неутомимой мирской деятельно-
сти и абсолютного предопределения. Однако и здесь
протестантский импульс опосредуется воздействием просве-
тительских идей о «цепи Бытия», с одной стороны, и романти-
ческого акцента на деятельности человеческого духа и
стремления к свободе, с другой.
Свобода, к которой стремится герой мистерии, многоли-
ка: эта и свобода познания, и свобода определения своей судь-
бы, и свобода от навязываемых правил. Во всех трех формах
она оказывается недостижимой; его судьба замыкается в круг
противоречий: жажда познания — непостижимость мира,
ненависть к смерти — братоубийство, жажда справедливости,
света, добра — страдание и преступление. При этом само по-
мещение героя-бунтаря, героя-преступника в центр драмати-
ческого
действия,
сосредоточенное
изображение
формирования его «восстания» 265 против его окружения и
мироустройства утверждает ценность порыва к свободе как
такового. Идеал же свободного существования явлен герою в
природном мире. Путешествуя по Космосу, Каин восхищается
красотой мироздания (акт II, сцена I). В монологе даются две
точки зрения на природный мир — как на элемент мирозда-
ния, ограниченный его порядком (Is your course measured for
ye?), и как на абсолютно свободное бытие. Эта свобода харак-
теризуется «дикостью» (wilderness), «неограниченностью»
(unbounded, endless, expansion), цельностью (universe), посто-
янностью и быстротой движения (roll along, sweep on), вечно-
стью (eternity). Оформление обеих точек зрения в виде
вопросов указывает на невозможность однозначного ответа на
265 Белинский В. Г . Русская литература в 1840 году // Белинский В. Г .
Собрание сочинений: в 9 т. М .: Художественная литература, 1981. Т. 3 . С. 193.


112
них; особое внимание Каина к последней — на стремление
героя к неограниченно свободному бытию.
Мистерия Байрона «Каин» художественно зафиксиро-
вала глубинный поворот всей европейской культуры к дра-
матическому, личностному, деятельностному осмыслению
и проживанию реальности личной и человеческой истории.
Именно в ней оформился тот новый — протестантский —
тип образа Каина, который проходит через всю европейскую
культуру, с начала XIX века: это «модель преображенного
Каина», «начало» которой «положила поэтическая драма
Байрона» и которой «следуют другие произведения», в том
числе, «Тайный сообщник» Дж. Конрада, «Демиан» Г. Гессе,
отчасти «Авель и Каин» Ш. Бодлера266.
Байроновский «Каин» «взрывает» традицию, идущую
от библейского образа к Аврелию Августину и Данте, — ту
традицию, которая определяет понимание Каина как прооб-
раза падшего естества человеческого, как прообраза челове-
ка плотского, порабощенного своими страстями и в этом
смысле естественно выбирающего путь переступания через
Бога и жизнь ближнего своего: «Каин <...> жаждет благ зем-
ного мира; он завидует Авелю просто потому, что у того
чистая, безвинная душа; он является прототипом всех тех,
кто способен на преступление и убийство <...> Данте, как и
Августин, являет живой пример такого понимания обра-
за»267.
В мистерии Байрона представлен архетипический образ
нового европейского сознания: Каин становится рефлексиру-
ющей, вопрошающей, ищущей, самосознающей личностью;
он живет не интересами тела, но смятением духа. Теперь он
является не только центром драматического конфликта, но
и активной движущей силой сюжета. Теперь на его стороне
оказывается правда действия, страдания и поиска, правда
богоборчества.
266 Quinones R. J. The Changes of Cain: Violence and the Lost Brother in Cain
and Abel Literature. Princeton: Princeton University Press, 2014. 284 p. P. 88.
267 Ibid. P. 87.


113
2. «Каин» Байрона в диалоге Серебряного века
о каинстве и России
Воздействие мистерии Байрона «Каин» на культуру Се-
ребряного века многомерно. Общее внимание именно к этому
байроновскому произведению связано с формированием осо-
бого интереса к образу Каина и к теме каинства в кризисную
эпоху существования русской культуры. В начале XX столетия
образ Каина как культуртрегерского героя, Каина как архети-
па нового европейского сознания — сознания гордого, вопро-
шающего, познающего, созидающего и рефлексирующего —
глубоко входит в русскую литературу и литературно-
философскую публицистику 268. Интерес к нему неразрывно
связан с попытками так или иначе осмыслить историю челове-
чества и современную историю России через вечные образы.
Поворот к теме каинства в русской культуре в 1900-е го-
ды был связан с двумя основными факторами: внешним исто-
рическим — русской революцией 1905 года и всеми историко-
политическими событиями вокруг нее, и внутренним мировоз-
зренческим — формированием поля идей, включающих в себя
понимание мира как тайны и попытки приоткрыть ее; призыв
к «горению» и титанически-пророческому вождению толпы на
путях освобождения от всего мелкого, суетного; предчувствие
рождения «неведомого нового», стремление осмыслить рево-
люцию — и всю предыдущую человеческую историю.
Мотивы духовного горения, вождения толпы, жажды по-
знания и непостижимости загадок бытия сближают общую
атмосферу эпохи Серебряного века не только с мировосприя-
тием, характерным для западноевропейского романтизма, но с
рационально-индивидуалистическими основами всей проте-
стантской культуры Западной Европы. Отсюда — восприимчи-
вость русского Серебряного века к западноевропейской по
своим истокам разработке темы каинства. Контекст русской
традиции сказывается при этом в той особой неоднозначности,
которая не всегда, но зачастую характеризует каинов Серебря-
ного века.
268 Поскольку, как было показано, начало этого понимания образа Ка-
ина следует искать в мистерии Байрона, любое его прорастание в культуре
Серебряного века несет в себе байроновский отблеск.


114
В сфере художественного перевода интерес к теме каин-
ства в начале века проявился, в первую очередь, в аспекте
восприятия мистерии Байрона. В 1901 и в 1905 годах, соот-
ветственно, появилось сразу два перевода его «Каина»:
Е. Зарина и И. Бунина. Буквалистский перевод Е. Зарина, ко-
нечно, не мог соперничать с «эквивалентным» — Бунина. Но
дело не в этом. Гораздо важнее для исследования темы каинства
в культуре Серебряного века то, что бунинский перевод под-
толкнул К. С. Станиславского и В. М . Немировича-Данченко в
1907 году включить мистерию в репертуар МХТ, и только запрет
Священного Синода отодвинул этот режиссерский замысел до
послереволюционного 1919 года. Когда же в 1919 году Стани-
славский, готовясь к репетициям, рассуждал о «зерне» роли
Каина, он — в духе диалога Серебряного века о протестант-
ском Каине — сосредоточился на вопросе «Почему?», на «со-
мнении». И только в Люцифере режиссер увидел героя
собственно революционной переделки России: «Люцифер —
большевик–разрушитель. Как для Ленина, для него не важна
Россия, — а что будет дальше — ? . .. все равно» 269.
В литературно-поэтической сфере диалог о Каине в
1900-е вели И. Бунин, Н. С. Гумилев и Вяч. Иванов.
Стихотворение И. Бунина «Каин» (1906–1907 годы) бы-
ло очевидным продолжением рецепции им байроновской
мистерии, — рецепции-диалога. В своем «Каине» Бунин со-
здает первобытно-дикий образ «великана» — деятеля,
неустанно трудящегося над созданием «Башни Солнца» во
имя отмщения Создателю. В этом образе сливаются черты
благородного титана-вопрошателя, титана-деятеля и бого-
борца в традиции байроновского Каина и первобытно-дикого
героя «по ту сторону добра и зла». Бунин при этом очень
тонко высвечивает все противоречия байроновского образа:
Он — убийца, проклятый,
Но из рая он дерзко шагнул.
Страхом Смерти объятый,
Все же первый в лицо ей взглянул.
269 Станиславский К. С. Заметки о «Каине» // Станиславский репетиру-
ет. М.: Издательство МХТ, 2000. 520 с. С. 141–168. CC. 141, 142. URL:
http://library.mxat.ru/epub_epdf/9781620569610.pdf


115
Жадно ищущий бога,
Первый бросил проклятье ему.
И, достигнув порога,
Пал, сраженный, увидевши — тьму.
Но и в тьме он восславит
Только Знание, Разум и Свет <...>270
Подчеркнутая противоречивость образа связана с дерзо-
стью исканий Каина, в конечном итоге, с его гордым стремле-
нием сделать свое «Знание, Разум и Свет» мерилом правды и
справедливости. В этом Бунин близко следует Байрону, и од-
нако, определенно снижая мотив богоборчества (бунинский
Каин хочет лишь «отомстить» Творцу), Бунин закрепляет за
образом не столько положительную, сколько отрицательную
окраску. Более того, если байроновский Каин дан изнутри как
центр внутреннего действия, как близкий автору образ, то
бунинский Каин предельно отчужден и от читателя, и от автора,
и от истории человечества: «Род приходит, уходит, / <...>/ Нет,
он строит, возводит / Храм бессмертных племен — Баальбек»271.
Бунинский Каин существует как бы в параллельном про-
странстве по отношению к череде человеческих «родов», он
подчеркнуто мифологичен, поэтому его действия лишь отча-
сти лежат в области прошедшего, отчасти же — в области
настоящего и будущего. В этом смысле он — «чужое», и эта
тема мифологической чуждости героя углубляется восточны-
ми и дикарскими мотивами в его образе: «Из пустыни и зноя
литой, / Опоясан он шкурой, / Шкурой льва, золотой и густой»
и т. д272. И в то же время, именно мифологичность образа
позволяет воспринимать его как архетип, но не человеческой
истории, а человеческой природы. Каин в стихотворении Буни-
на, иными словами, — архетип внутренней сущности человека.
В бунинском Каине неизбывное человеческое, протестантски
и, одновременно, ницшеански звучащее «свое» (свойственное
человеку вообще) расценивается во многом как «чужое»: чуж-
дым гармонической красоте текста и лозунгу «только Знание,
270 Бунин И. А. Каин // Бунин И. А . Полное собрание сочинений: в 9 т.
М.: Терра, 2009.Т.1.С.197.
271 Там же.
272 Там же.


116
Разум и Свет» оказывается и то, что Каин безобразно «швыря-
ет», «громоздит» «скалу на скалу», и то, что он делает это во имя
одной низменной цели: «Он дрожит, умирает... / Но Творцу
отомстит, отомстит!» 273.
Основными чертами вневременной природы человека в
этом бунинском тексте предстают страстность вплоть до
звериного дикарства, дерзость вплоть до богоборчества и дея-
тельностность вплоть до титанического устроительства мира.
То, что этот образ не случаен для творчества Бунина, что он
выстрадан им не только в диалоге с Байроном и европейской
традицией, но и с русской историей, можно утверждать с опорой
на текст совершенно иного плана. Это бунинское публичное
обращение к мировой общественности с призывом честно по-
смотреть на русскую революцию через два года после ее свер-
шения. В статье «Не могу говорить» прямо и жестко ставится
вопрос о вневременной звериной природе человека и об узде
разума и нравственности, которые должны зверя в человеке
сдерживать: «Вот прошло тысячу, пятьсот лет и было тысячу
«великих революций» — разве не такой же зверь человек без
узды, как прежде <...>?» 274.
В творчестве Н. С. Гумилева 1900-х годов обращение к те-
ме каинства происходит, по крайней мере, дважды. Около 1909
года написано стихотворение «Потомки Каина», около 1910
года — «Адам». В обоих произведениях «отсчет» человеческой
истории ведется от первого грехопадения, однако освещается
она по-разному. В «Потомках Каина» нет однозначности: плоды
грехопадения — возможность труда, пути, творчества, познания
и самопознания — обрисованы утвердительно-положительно:
Для юношей открылись все дороги,
Для старцев — все запретные труды,
Для девушек — янтарные плоды
И белые, как снег, единороги 275.
273 БунинИ.А.Каин. С 198.
274 Бунин И. А. Не могу говорить // Бунин И. А . Полное собрание сочи-
нений.Т.9.С.201.
275 Гумилев Н. С. Потомки Каина // Гумилев Н. С. Сочинения: в 3 т. М.:
Художественная литература, 1991. Т. 1 . С. 83 .


117
Примечательна та прямота, с которой поэт заявляет о
своей причастности к первому соблазну и выбору человека:
«Он не солгал нам....» Однако заканчивается стихотворение
вопросом, соотносящим ощущение богооставленности с отка-
зом от Христа, от смирения перед Богом. Мотив каинства здесь
озвучен только в названии, но в соотнесенности с ним содер-
жания подразумевает осмысление всей человеческой культуры
как продолжения дела богоотступничества и мироустроения,
начатого Каином. За неоднозначной тональностью стихотво-
рения прочитывается совмещение традиций европейского и
русского восприятия образа Каина (в том числе, в литературе):
путь европейски понятого «гордого деятеля» (Лесков) отягчен
скрытыми мотивами
«неистовства»
и
переступания-
преступления, устойчиво сохранявшимися в русской культуре
на протяжении веков 276. Каин оказывается гордым и мятеж-
ным прародителем человечества, открывшим множество мир-
ских дорог и закрывшим дорогу в Вечность. Каин —
предельное, кровное «свое», в глубине которого бьется вопрос
о духовной чуждости.
В стихотворении «Адам» имя Каина не упоминается. Но
вся разработка образа прачеловека: мотивы «горения», «иска-
ния», «обмана», «суровой доли», даже описание его как «хмуро-
го» и «бледного», — связана с байроновским образом Каина (и
байроническим героем, в целом). Стихотворение выстраивает-
ся в форме лирического обращения поэта к Адаму (подразуме-
ваем: Каину и человечеству — потомкам Каина) и, начавшись с
вопросов, приходит к утверждениям, а затем к призывам, од-
нозначно выражающим авторскую оценку. На положительном
полюсе здесь оказывается «упрямое» «горение» и «искание»
Адама, на отрицательном — «презренные» плоды Эдема и
подразумеваемое ничтожество смирения («то, что не был ты
как труп») 277. Адам предстает в стихотворении гордым, дея-
тельностным пра-Каином и прачеловеком, охарактеризован-
276 См., например: отсылки к образу Каина в романе Кюхельбекера
«Последний Колонна» и в драме «Ижорский».
277 Гумилев Н. С. Адам // Гумилев Н. С. Собрание сочинений: в 10 т. М.:
Воскресенье, 1998–2006 . Т. 1 . С. 317 –318 .


118
ном в ключе протестантской традиции и воспринимаемом как
абсолютное «свое».
«Адамический миф» 278 в творчестве Н. С . Гумилева и
поэтов-акмеистов, конечно, выходит за рамки традиций
европейского образа Каина. Он включает в себя выдвижение
«адамизма» как нового направления в искусстве, с акцента-
ми на «мужественно твердом и ясном взгляде на жизнь»279,
на «звериное» — целостно-первобытное, природное — нача-
ло в человеке, на вещественность, предметность образов (у
Гумилева, Мандельштама, Ахматовой) вплоть до натурали-
стичности и примитивизма поэтики (у Городецкого, Зенке-
вича, Нарбута). Он включает в себя и большой ряд
произведений, объединенных так или иначе возникающим
образом Адама как «универсального мифологического про-
тотипа», «центрального элемента авторского адамического
мифа» (у Гумилева) 280.
Тем не менее, «адамический миф» происхождением
своим обязан европейскому, протестантскому каинству и
байроновской его закваске: из них вырастает и «мужественно
твердый» взгляд на жизнь, и апологетика деятельности, иска-
ния. Подтверждение этому находим в «Адаме» Н. С. Гумилева.
Что же касается ценностно-эстетического ориентира на перво-
бытную целостность, звериную дикость у «адамистов» — акме-
истов (а критически — и у Бунина в теме каинства),
несомненным источником его следует считать ту духовно-
эстетическую парадигму примитивизма, которую начало XX
века породило не только в России, но и на Западе 281.
В стихотворении Вяч. Иванова «Стены Каиновы» (1906)
направление осмыслению задает эпиграф из Книги Бытия и
иллюстрация И. Билибина — изображение мрачных тюремных
стен. Божье знамение, наложенное на Каина «еже не убити его
всякому обретающему его», прочитывается в стихотворении
278 Филатов А. В. Содержание понятия «адамизм» и состав адамическо-
го мифа Н. С. Гумилева // STEPHANOS. 2017 . No 3 (23). С. 117–125.
279 Гумилев Н. С. Собрание сочинений: в 10 т. Т. VII. С. 147.
280 См.: Филатов А. В . Содержание <...> . С. 120.
281 Федотова Н. Ф . Русский примитивизм и духовное христианство //
Ученые записки Казанского государственного университета. Гуманитарные
науки. 2009.Т.151, кн. 3.С.76–82.


119
как противоестественные государственные законы, которые
защищают «убийцу-судию» — государственную власть — от
мятежных попыток «людей-братьев» установить свободный
порядок без жестких общественных границ.
Стихотворение явилось своеобразной реакцией на собы-
тия 1905 года: революция осмысляется мифологически как
одна из попыток «племени Авеля» — народа восстать против
общественных порядков, установленных племенем Каина:
«Кто встал на Каина-убийцу, должен пасть!!»282. Особого вни-
мания заслуживает неожиданный по своему ракурсу синтез
русской традиции однозначного, отрицательного восприятия и
воспроизведения образа Каина и европейской традиции изоб-
ражения его тираноборчества. В стихотворении черты соци-
ально-политической тирании закрепляются именно за Каином
(и его племенем), и к первому его преступлению возводится
вся система государственного переступания человечности
(смерть, проклятье, плены, кровь, убийца). Политическое же
тираноборчество в смягченной форме (племя Авеля здесь, в
первую очередь, смиренная жертва: «Кровь Авеля размоет ваши
плены, / О братстве к небу вопия», и лишь во вторую — мятеж-
ник: «Кто встал ...») закрепляется за Авелем и его потомками.
В подтекст произведения входит сюжетно-смысловая ин-
версия стихотворения Ш. Бодлера «Авель и Каин». Переведен-
ное В. Брюсовым в 1907 году, оно вошло в культуру эпохи
Серебряного века, конечно, ранее. Стихотворение соединяет в
мифологемах «сыны Авеля» и «сыны Каина» социально-
политическое содержание с христианским, мифологическим.
«Сыны Авеля» здесь — люди, избранные Богом к богатству и
благополучию; «сыны Каина» — отверженные Богом и пред-
определенные обществом к нищете. Настоящий исторический
момент (для России — революционная эпоха начала века)
предстает как время установления человеческой справедливо-
сти, время правого восстания каинитов против общественного
и божественного порядка, против Создателя. Богоборческий
запал бодлеровских каинов, деятельностное начало, которое
исподволь закрепляется за ними, лежат, несомненно, в поле
282 Иванов В. И . Стены Каиновы // Иванов В. И . Собрание сочинений: в
4 т. Брюссель: Foyer Oriental Chrétien, 1971–1987 . Т. 2 . С. 256–257.


120
рецепции байроновского прочтения библейской истории о
Каине и Авеле.
Стихотворение Вяч. Иванова сохраняет двойную мифоло-
гически-политическую подкладку бодлеровских образов, но
при этом инверсирует роли каинов и авелей, — в целом, в
русле русской, библейской традиции. Социально-политически
прочитанный образ Каина в стихотворении Вяч. Иванова рас-
ценивается как абсолютное «чужое», но изображается как
абсолютное «свое»: это отпавший от Бога первоубийца, праро-
дитель всей несправедливой, жестокой системы государствен-
ного подавления несчастных жертв — народа-Авеля. В
историческом контексте ивановский образ Каина прямо ассо-
циируется с российским государством, Авель же — с русским
народом.
Русскому литературному диалогу о Каине в 1900-е годы
соответствовал диалог философско-публицистический. Глав-
ными его участниками стали Вяч. Иванов и Д. С . Мережковский.
В ивановской статье «О русской идее» (1909) Каин предстает
образом-символом «критической культуры» — культуры ра-
ционально-индивидуалистической и деятельностной, то есть,
по сути, протестантской: «Критическая культура», — пишет
Иванов, — есть «культура сынов Каиновых, ковщиков металла
и изобретателей мусикийских орудий» 283. Очевидно, что авто-
ру этот тип культуры представляется связанным не с про-
странством и народом, но со временем, поэтому «критическая
культура» необходимо соответствует «критической эпохе»:
«Критическая <...> эпоха — эпоха люциферианскаго мятежа
индивидуумов, пожелавших стать «как боги» <...> И ныне,
поскольку человеческая культура безбожна, она культура еще
только критическая, люциферианская, Каинова» 284.
«Каинова», как видим, не означает здесь «братоубий-
ственная» или «тираническая»; значение слова связано с мя-
тежностью, индивидуализмом и «пределом» богоборчества —
безбожностью. Русская культура в той ее части, которая созда-
на европеизированной русской «интеллигенцией», для Ивано-
283 Иванов Вяч. О русской идее // Иванов Вяч. По звездам. Статьи и
афоризмы. СПб: Изд-во «Оры», 1909. 426 с. С. 303 .
284 Иванов Вяч. О русской идее. С. 303 .


121
ва есть тоже культура «критическая». Исключительная же
особенность России состоит в том, что в ней соседствуют и
взывают друг к другу о единении «органическая» («примитив-
ная») и «критическая» культуры: «Россия выделила из себя
критическую культуру и, сохранив в низинах живые остатки
иной, примитивной культуры, не дает успокоиться нашим
сердцам в этом разъединении». Внешнее и внутреннее объеди-
нение и духовное возрастание России Иванов видит во «внесе-
нии <...> религиозного начала, не как отвлеченного допущения,
но как определяющей всю жизнь верховной нормы <...>» 285
.
Связь образа Каина и проблемы познающей личности с
восприятием творчества Байрона у Иванова несомненна. Соб-
ственно, байроничен весь ряд образов-понятий, определяющих
дух «Каиновой» культуры в статье: мятежность, индивидуа-
лизм, богоборчество. Еще более определенно связь образа евро-
пейской критической («Каиновой») культуры в творчестве
Иванова с байроновским воздействием обнаруживают две его
другие статьи. В первой — «Байрон и идея анархии» (написана в
том же 1909 г.), — в частности, говорится о «дерзновенной
независимости самодовлении полновластного я» в героях Бай-
рона; среди них упомянут и Каин 286. В более поздней статье
«Байронизм как событие в жизни русского духа» (1916)
Вяч. Иванов очерчивает сущность байронизма в емкой формуле:
«Байронизм — общественное откровение о личности» 287. Он
соединяет вопрос о личности с утверждением «достоинства»,
«божественности» и «личного бессмертия» человека, каковое
видит в «Каине» Байрона. Европейская идея о личности, с
такой силой выраженная Байроном и ставшая в творчестве
Достоевского русской идеей, по мысли Иванова, есть «религи-
озная идея человека — сына Божия» 288.
Как видим, художественный образ Каина и образ фило-
софско-публицистический у Вяч. Иванова не совпадают. Худо-
жественный образ абсолютно негативен и имеет то
285 Иванов Вяч. О русской идее. СС. 326, 327.
286 Иванов Вяч. Байрон и идея анархии // Иванов Вяч. По звездам. С. 127.
287 Иванов В. И. Байронизм как событие в жизни русского духа // Ива-
нов В. И. Собрание сочинений: в 4 т. Т. IV . С. 292 .
288 Иванов В. И. Байронизм как событие в жизни русского духа // Ива-
нов В. И. Собрание сочинений: в 4 т. Т. IV . СС. 193, 296.


122
своевременное политическое звучание, которое традиционно
закреплено за публицистикой. Философско-публицистический
же образ обладает метафизической и символической глубиной.
Он связывает воедино европейскую и русскую культуру, обна-
руживая в их современном антропоцентризме, индивидуализ-
ме и дерзновенности не только общую идею «человека — сына
Божия», но и насущность преображения через «религиозное
начало». Каин в философско-публицистических работах
Вяч. Иванова становится образом общего русско-европейского
пути индивидуализации и дерзновения, образом, который
рисуется исчерпанным на настоящий момент, требующим
рождения нового.
«Русская идея» Вяч. Иванова была подвергнута жесткой
критике в статье Д. С . Мережковского «Земля во рту» (1909).
Цитируя Иванова, Мережковский пишет: «ʺВо Христе умираем.
Духом Святым воскресаемʺ, — уверяет Вяч. Иванов. < ...> Что мы
вообще умираем, этому поверить легко: стоит лишь взглянуть
на все, что происходит сейчас в России. Но во Христе ли умира-
ем, — сомнительно». И далее утверждает: «<...> у нас в крови
<...> каинство, окаянство, люциферианство всякой вообще
воли к восхождению» 289. Сатирически упрощая мысль Иванова,
Мережковский сводит суть ивановских размышлению к проти-
вопоставлению «правого» русского народа — «Авеля» евро-
пейскому народу — «Каину», а затем доказывает верность
«обратного» противопоставления. Русский народ в статье
Мережковского — это народ-Каин, стремящийся к хаосу, раз-
рушению и саморазрушению; он от века противоположен
европейскому народу-Авелю, стремящемуся к человечности и
высоким достижениям. Примечательны в тексте Мережковско-
го две черты: соотнесенность общего содержания слов-
символов «Авель» и «Каин» исключительно с русской традици-
ей и проглядывание в изображении русского народа, деклари-
руемом им как вневременное, современного ему исторического
момента («все, что происходит сейчас в России») 290. В статье
Каин — символ разрушительного «своего» в русском народе;
289 Мережковский Д. С. Земля во рту // Мережковский Д. С. Не мир, но
меч. Харьков: Фолио; М.: Аст, 2000. С. 556–566. СС. 556, 557.
290 Мережковский Д. С. Земля во рту. СС. 566.


123
как образ всего злого, в то же время, он оказывается для писа-
теля «чужим».
Этой работе предшествовала другая статья Мережков-
ского, в которой образ Каина прямо увязывался с контекстом
байроновского творчества. В «Грядущем Хаме» (1905) Мереж-
ковский пишет о мещанстве как о вырождении европейской —
христианской, протестантской, революционной — цивилиза-
ции и, вспоминая вопрос Герцена: «Да и все на свете к че-
му?», — определяет: «Но ведь это Каинов ответ. Ведь это
байроновская Darkness, последняя «тьма», предел отчаяния» 291.
Отталкиваясь от этого «Каинова отчаяния», он указывает на
его глубинные истоки: «абсолютное мещанство человека без
Бога», и призывает идти к «благородству» и «свободе» «со
Христом». Противопоставление «Каин» — «Авель» работает в
подтексте статьи как сложно осмысливаемое «свое-чужое»
русской и европейской культуры. Выдвигаемое подлинное
основание свободы — Христос как «совершенная любовь» —
подразумевает отвержение отделенности человека от Бога.
Отделенности, характерной для «Каиновой» протестантской
культуры — как европейской, так и интеллектуальной русской.
Восприятие мистерии Байрона «Каин» в русской лите-
ратурной критике 1900-х годов отражало общие особенности
разработки темы каинства в русской культуре этого периода
и, в целом, имело три основные линии интерпретации. Пер-
вая — историко-литературная — дана в суждениях о «Каине»
Байрона в книге «Байрон» (1902 год) литературоведа Алексея
Веселовского. В ней Каин — воплощение не трагического, но
торжествующего духа протестантизма: это «олицетворение
пробудившейся человеческой мысли» («обреченной на вечное
искание истины, света, правды, свободы, и на мучительное
сознание безысходности зла»). Это, конечно, и романтический
герой-титан, «превышающий всех силой заступник и вождь»,
пробужденный «к сознательной жизни» Люцифером и «вопре-
ки всему» «протестующий и непокорный» 292.
291 Мережковский Д. С. Грядущий Хам // Критика русского символизма:
в 2 т. М.: Аст, Олимп, 2002.396 с. Т.1.С.62–93.С.72.
292 Веселовский А. Байрон. Биографический очерк. М .: Кушнерев
и К0, 1914.322 с. С.263.


124
В критической статье «Театральные впечатления»
(1905 год) А. В. Луначарского дается социально-историческая
трактовка байроновского образа. Герой байроновской мисте-
рии в его статье — бунтарь, отстаивающий идеи социальной
справедливости; революционер (едва ли не марксист), кото-
рый борется со злом и движет человечество вперед по пути
установления более справедливого социально-политического
порядка: «Путь Каина — путь бунта. Зло имеется налицо. < ...>
Преступник Каин постольку, поскольку нарушает установив-
шийся порядок. < ...> Каины — люди страсти и критики —
никогда не бывают удовлетворены: всякое лишение, ограни-
чение, неравенство, унижение вызывает с их стороны взрыв
гнева, готовность к отпору. < ...> Каин, исторический Каин
всех бурных эпох, ни разу до сих пор не выполнял своих обе-
щаний, но, найдя для своей энергии достаточный простор,
немедленно устанавливал свои порядки <...>»293
.
Третье направление осмысления байроновского Каи-
на—
расширительно-историческое
(символическое), —
намечено в работах Д. С. Мережковского и Вяч. Иванова. В
главе «Любовь к народу <...>» из книги «О причинах упадка и
о новых течениях современной русской литературы» (первое
издание в 1893 году) Мережковский, наравне с Фаустом Гете
и Манфредом самого Байрона, описывает Каина как «вечный
образ», выражающий основные чаяния человека и человече-
ства. Это образ человека-пророка, обращающегося к самому
Творцу: «Когда библейский патриарх на своем гноище, из
праха и пепла, когда Фауст Гёте, Манфред или Каин Байрона
обращаются с этим криком возмущенной совести к Верхов-
ному Судие, вы чувствуете, что они имеют право на голос. Как
высшие духи от лица человечества, от лица всего мира, долж-
ны предстоять они перед Невидимым» 294. Кажется очевидным,
что для Мережковского байроновский Каин связан не столько
с протестантской культурой Нового времени, сколько с боль-
293 Луначарский А. В . Театральные впечатления (часть: Скарнео в «Ка-
ине») // Луначарский А. В . Собрание сочинений: в 8 т. М .: Художественная
литература, 1963. Т. 6 . С. 371 –388 . С. 376–377.
294 Мережковский Д. С . О причинах упадка и о новых течениях современ-
ной русской литературы // Мережковский Д. С. Лев Толстой и Достоевский.
Вечные спутники. М .: Республика, 1995. 623 с. С. 552.


125
шим внеисторическим рядом явлений величия человеческого
духа. Однако весь строй мысли в цитированном отрывке имеет
явный романтически-протестантский пафос: он складывается
из «крика возмущенной совести», из «права на голос», из
«высших духов», из называния Творца «Верховным Судией» и
«Невидимым». Не случайно ряд этих «вечных образов» мятеж-
ных титанов состоит из двух байроновских героев, Фауста Гете
и — безымянного «библейского патриарха».
В статье Иванова «Кризис индивидуализма» (1905 год)
Каин также предстает одним из европейских «больших обра-
зов», которые (начиная с эпохи Возрождения) воплотили идею
индивидуализма как основу Новой европейской культуры:
««Макбет» — трагедия голода и нищеты, «Лир» — изобилия и
расточительности <...> Эти два пафоса — два основных траги-
ческих мотива индивидуализма: им ответят в веках голод
Байронова Каина и страдальный избыток «богача Заратуст-
ры» — богоборство обиды и богоборство исполнения»295. Ведя
линию индивидуализма от эпохи Возрождения до начала
XX века, Вяч. Иванов вписывает байроновского Каина в широ-
чайший контекст истории европейского духа. При этом, конеч-
но, он подразумевает индивидуализацию не только
европейского сознания, но и русского, — индивидуализацию,
которая подошла к своему завершению.
Таким образом, первое десятилетие XX века для культуры
Серебряного века явилось временем особого, обобщенно-
исторического и философско-мифологического осмысления
библейского образа Каина. Литературно-художественный,
философско-публицистический,
литературно-критический
диалог русских писателей и поэтов о Каине представлял собой
способ осмысления «русского» в сопоставлении с «европей-
ским» и общечеловеческим. В этом диалоге особую роль сыгра-
ла рецепция мистерии Байрона «Каин» с ее трагически-
романтическим «проживанием» кальвинистских догм. Столкно-
вение европейского, протестантского каинства с русской тради-
цией, строго ориентированной на библейский текст, порождало
многозначность трактовок. Каин представал символом то ис-
конно русского разрушительного народного начала («Земля...»
295 Иванов Вяч. Кризис индивидуализма // Иванов Вяч. По звездам. С. 93.


126
Д. С. Мережковского), то мощи человеческого духа («Любовь к
народу...» Д. С . Мережковского); образом жестокой системы
государственного подавления человека («Стены Каиновы»
Вяч. Иванова) и — героя-революционера, восстающего против
социально-политической несправедливости («Скарнео в «Ка-
ине»» А. В . Луначарского); воплощением как вневременного
страстно-мятежного звериного начала в человеке («Каин»
И. Бунина), так и исторически обусловленного трагического
ощущения
отделенности от
Бога
(«Грядущий Хам»
Д. С. Мережковского); ликом или архетипического человеческо-
го пути самосознания, борения, самоутверждения и мироустро-
ения («Адам» Н. Гумилева), или европейского и русского пути
утверждения человеческой самости (философская публицисти-
ка Вяч. Иванова). Следует подчеркнуть, что в поэзии вопрос о
«русском» и «европейском» не ставился: у Вяч. Иванова,
Н. Гумилева, И. Бунина Каин равно предстает архетипическим
образом — символом или неизбывно жестокой государственной
машины (при всей его связи с историко-политическим контек-
стом), или необходимого пути самоутверждения личности, или
вечного существования гордого «зверя» в человеке.
Открывая в Каине архетипическое «свое» (русское, евро-
пейское, общечеловеческое), русская культура 1900-х годов
обнаруживала в нем по разным причинам неизбывное, значи-
мое, но не достаточное основание будущего русской истории.
Можно с известной осторожностью утверждать, что и сам
интерес к образу Каина, и протестантский поворот темы каин-
ства в литературе и культуре 1900-х годов стал особым сигна-
лом революционного духа эпохи, духа общего, а не только
социально-политического протеста, замешанного на возвыше-
нии человеческого Я как в его гордом самосознании, так в его
инстинктивной телесности. В этом смысле «революция духа», о
которой грезили русские поэты-футуристы с середины 1910-х
годов, была естественным (в контексте эпохи) продолжением
того вхождения-вживания протестантского ассоциативно-
оценочного поля образа Каина в русскую культуру, которое
началось десятилетием раньше.
Сочиняя «уголовный роман» о Ваньке-Каине («Разбойник
Ванька-Каин и Сонька-маникюрщица» А. Крученых), уравнивая
Авеля с Каином (поэма «150 000 000» В. Маяковского) и Каина


127
со Христом (поэма «Человек» В. Маяковского), тотально бого-
борствуя и богохульствуя, возводя поэта на апостольский и
божественный престолы, проповедуя разрушение старой куль-
туры и создание на ее обломках новой, футуристы не только
упрощали до однозначности и доводили до предела то расшири-
тельно протестантское направление темы каинства, которое
оформилось в русской культуре в 1900-е годы, но и заглядыва-
ли за грань — русской духовной культуры.
Байронизм и ницшеанство
в русской литературе Серебряного века
В 1909 г. Евгений Браудо, в первом номере журнала
«Аполлон» писал: «Мы живем в эпоху глубокого перелома в
жизни человечества. Вся философская мысль, вся обществен-
ная жизнь современной Европы проникнуты мыслью о новом
человеке, ощутившем и познавшем свою внутреннюю идеаль-
ную сущность»296.
Во вступлении к этому номеру соотношение познания и
ощущения у современного человека определялось иначе: «Лик
грядущего Аполлона нельзя увидеть. Мы знаем только, что это
лик <...> современный, — всеми предчувствиями новой куль-
туры, нового человека овеянный лик»297.
Из ощущения всеобщности, тотальности «перелома», из
осознания недостаточности, «раздробленности» и «рассеянно-
сти» (Вяч. Иванов) современного культурного бытия, из пред-
чувствий новой культуры и нового, самотождественного,
гармонично соединяющего в себе ощущение и знание человека
в России на рубеже XIX–XX вв. рождался интерес к «тайне оте-
чества в аспекте единства и преемства» 298.
«Вы можете понять, кто вы, только тогда, когда увидите,
каковы другие», — утверждал в связи с общим желанием ху-
дожников Серебряного века объять «всю человеческую куль-
296 Браудо Е. Музыка после Вагнера// Аполлон. 1909. No 1. С. 55 .
297 Вступление // Там же. С. 3 –4 .
298 Иванов Вяч. Кризис индивидуализма // Иванов Вяч. По звездам.
Статьи и афоризмы. СПб.: Оры, 1909. 438 с. С. 87 .


128
туру» С. Дягилев 299. Это желание узнать себя в проявлениях
человеческого гения в разных эпохи, в свою очередь, происхо-
дило из предчувствия новой эпохи и стремления найти в себе
нового человека — того, который будет ей соответствовать.
Все это порождало такие характерные явления эпохи как
стилизаторские искания «модерна» в живописи и архитектуре,
опыты поэтов-символистов с традиционными жанровыми
формами, формалистские исследования ОПОЯЗа, формирова-
ние новой школы перевода как особого способа осмысления
творчества другого художника. Все это определяло и особую
притягательность творчества Байрона для русских художни-
ков на рубеже XIX–XX веков.
В своем биографическом очерке о Байроне, опубликован-
ном первоначально в 1902 и повторно в 1914 гг., академик
Алексей Веселовский отмечал «заметный с конца девятнадцатого
века и все усиливающийся поворот снова к Байрону» 300. Этот
поворот осуществлялся на разных уровнях и в различных сферах
культуры. Он непрямо проявился в оригинальных произведениях
русских поэтов и писателей, творчество которых испытывало на
себе опосредованное воздействие лиры Байрона.
В 80-х годах XIX в. темы тоски, одиночества, оторванно-
сти человека от мира и Бога, мотивы узничества, рабства, ти-
ранства и гражданского порыва к свободе зазвучали по-новому
остро в творчестве самых разных художников слова — в стихо-
творениях
Надсона,
Н. Минского,
Д. С . Мережковского,
Ф. Сологуба,
Ф. Анненского,
О. Чюминой; в рассказах
В. В . Вересаева, А. И . Куприна, А. Серафимовича и др. Пессимизм
оставил следы и в юношеских стихах Бунина: его муза в 80-е гг.
зачастую «тоскует и мучается», «не верит в счастье уж давно»,
«не знает, не любит людей» 301.
299 Дягилев С. Сложные вопросы. Поиски красоты // Мир искусства.
1899.Т.1;No3–4.С.59
300 Веселовский А. Байрон: Биогр. очерк. М.: И. Н . Кушнерев и К0, 1914.
322 с. С. 316 . Исследованию байронизма посвящена статья Алексея Веселов-
ского «Школа Байрона» («Вестник Европы», 1904, No 4) и его «Этюды о
байронизме» (там же, 1905, No 1, 4 и 11). «Этюды» были перепечатаны в его
«Этюдах и характеристиках».
301 Бунин И. А. За рекой луга зазеленели... // Бунин И. А. Полное собра-
ние соч.: в 2-х т . Калининград: Огонек, 2001. Т. 1 . С. 14 .


129
В романтически окрашенных образах, темах и мотивах
поэты и писатели передавали новое ощущение соскальзыва-
ния общества с тверди устоявшегося социально-политического
мироустройства и, одновременно, с тверди устоявшейся кар-
тины мира — научно-позитивистской, с одной стороны, и
религиозной, с другой. В стихотворении Н. Минского «Дума»
(1885) это ощущение описывается как «болезнь, сразившая
наш век»; ее характер раскрывается через образы порванной
связи между человеком и «вечностью», человеком и «вселен-
ной» и слияния «добра и зла» до состояния небожественного
«хаоса» в сознании людей.
На рубеже веков большее распространение получили
иные темы и образы — темы отчужденности от «других» и
возвышения над ними, демонические образы, образы стихии и
бури, мотивы рока, титанически-пророческого «вождения»
толпы, героических порывов к свободе (воле). Ими отмечены
стихотворения
Вяч. Иванова,
Скитальца,
К. Бальмонта,
В. Брюсова, А. Блока, стихотворные и прозаические произведе-
ния А. Белого, драмы Л. Андреева, стихи, проза и драмы
М. Горького (список можно продолжить). В пореволюционные
1905–1906 годы особое место в творчестве разных художников
заняли мотивы политической борьбы, свободы и тирании.
Острота звучания этих тем, мотивов и образов была связана не
только с общими апокалипсическими настроениями эпохи,
которые проявились ранее и лишь усилились в начале XX в. 302
,
но с поисками выхода из «омута» «преград» «между отдельны-
ми людьми» и «в каждой отдельной душе» 303. Эти поиски при-
вели, в частности, к «небывалому восторгу освобождения»
человеческой личности из-под ига всего того, что Горький
называл «мещанством» («Заметки о мещанстве», 1905) и о чем
302 Об апокалиптике Серебряного века см.,
в частности, статью
К. Г. Исупова «Катастрофический историзм серебряного века»: Исупов К. Г .
Катастрофический историзм Серебряного века // Социальный кризис и соци-
альная катастрофа. Сборник материалов конференции. СПб.: Санкт-
Петербургское философское общество, 2002. C. 226 –229. Ср.: В 1909 г. в статье
«Стихия и культура» А. Блок говорит о том, что «в сердцах людей последних
поколений залегло неотступное чувство катастрофы», об общем «чувстве болез-
ни, тревоги, катастрофы, разрыва». См.: Блок А. Стихия и культура // Блок А.
Собр. соч.: в 6 т. Ленинград: Художественная литература, 1982. Т . 4. С. 115–116.
303 Блок А. О театре // Там же. С. 76.


130
Блок писал как о «тяжком и смрадном невежестве» души
(«Записная книжка», 1902)304.
В этих романтически окрашенных темах, образах и моти-
вах прослеживается несомненное воздействие байроновского
творчества, его типа героя — титанической личности, «опер-
шейся на самое себя», его противоборствующего, освободи-
тельного пафоса и тотальной отчужденности от «других».
Однако, воздействие это не прямое, но опосредованное русской
поэтической и прозаической традицией, усвоившей отдельные
темы, мотивы, образы, стилистические элементы байронов-
ских произведений. Среди поэтов и писателей, у которых ху-
дожники Серебряного века наследовали видоизмененный,
«русский» байронизм были Пушкин, Лермонтов и Некрасов,
Тургенев, Гоголь, Чернышевский и Достоевский.
Так, в
раннем стихотворении поэта-символиста
Н. Минского «Последняя исповедь» (1879) следы влияния
Байрона обнаруживаются не только в теме и мотивах, но и в
стилистической и образной системах и форме стихотворения.
Однако, это именно русская «байрониана», отражающая совре-
менные поэту общественно-политические настроения и насле-
дующая традиционные для русской байронической традиции
отношения человека с миром и Богом. Стихотворение пред-
ставляет собой диалог между священником и осужденным,
наполненный политическим и философским звучанием. Испове-
дуясь перед смертью, последний говорит о том, что, «родившись
меж рабами», он умирает «свободным», что он «пылал священ-
ною враждой» к врагам свободы, что он «безумным воплем ме-
сти» смутил «пир святош» и т. д. —
в диалогической форме
исповеди, в мотивах рабства и свободы, борьбы и поражения,
страстной ненависти и мести Минский близок Байрону305.
В то же время, герой у него далеко не тотально противо-
поставлен «другим»: он признается в «священной вражде» к
сильными мира сего («врагам народа») — и в любви к «бедным
и голодным», в верности «родине несчастной». Мотивы брат-
304 См.: Горький М. Заметки о мещанстве/ Электронный ресурс. URL:
http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/articles/article-354.htm; Блок А. Из записных книжек //
БлокА.Собр. соч. Т.5.С.86.
305 Ср.: исповедь Гяура в «восточной повести» Байрона «Гяур» (The
Giaour, 1813).


131
ства с «униженными и оскорбленными», преданности родине и
друзьям, та конкретность направления и осуществления соци-
ально-политической борьбы, которая вырисовывается в словах
героя о том, что он «вырывал из лап злодеев невинные <...>
жертвы», «убийц казнил за их убийства» и т. п., — все это ука-
зывает на иные источники стихотворения 306. Это традиции
русской гражданской поэзии (Некрасов) и прозы Гоголя и
Достоевского, которые, в свою очередь, по-своему наследуют и
преобразуют байроновские идеи и образы. Обращает на себя
внимание в стихотворении и то, что, исповедуясь священнику,
осужденный в первую говорит очередь не с ним, но с Богом,
ища в Нем понимания и примирения (отсюда повторяющееся
обращение «Прости, господь»). В этих порывах героя к прими-
рению с Богом Минский, отступая от собственно байрониче-
ских смыслов, идет вслед за русской романтической
традицией.
Остро байронически, по первом прочтении, звучит и сти-
хотворение «Возвращение», написанное немного позже стихо-
творения Минского, в самом начале XX в. (в 1900 г.) другим
поэтом-символистом — Брюсовым. Его две начальные строчки
представляют собой реминисценцию начальных строф «Палом-
ничества Чайльд-Гарольда»: «Я убежал от пышных брашен, / От
плясок сладострастных дев...» 307
. Байроническими отзвуками —
отзвуками не только поэзии, но жизни Байрона — наполнены и
все последующие строки. Герой, «прельщения презрев», уходит
в «пустыню», которая своими «орлами», «скалами», ощущением
«свободы» и одиночества, рождающегося среди них в герое,
есть не что иное как новое воплощение Альпийской пустыни
Манфреда. Положение брюсовского героя среди «других» столь
же исключительное, как и положение байронического героя:
он, «гордый», — «царь» между ними. Его «вольная» любовь к
«одной» «царице» и его готовность покинуть свою любимую «в
миг заветный» напоминают не только отношения байрониче-
306 Минский Н. Последняя исповедь. Цит. по изд.: Поэты 1880–1890 -х
годов. Библиотека поэта. Большая серия. Л .: Советский писатель, 1972. 728 с.
URL: http://az.lib.ru/m/minskij_n _m/text_0170 .shtml
307 Брюсов В. Избранные стихотворения. М.: Московский рабочий,
1979. 288 с. URL: http://az.lib.ru/b/brjusow_w_j/text_0040.shtml


132
ского героя со своей избранницей (например, в «Корсаре»), но
и отношения самого Байрона с княгиней Терезой Гвиччиоли.
В то же время, Брюсов создает свое, оригинальное и в це-
лом небайроническое стихотворение, в котором романтиче-
ские мотивы отчуждения, титанизма, исключительной любви,
героичности вплетаются в символически-ницшеанский сюжет
возвращения. Герой Брюсова, как Заратустра, не просто уходит
от мира, но устремляется к «диким прозреньям» среди «довре-
менных стен». «Покорно преданный Мечте», он «прозревает»
нечто неназываемое, а затем слышит некий «глас» и возвраща-
ется в «суету», чтобы надеть «прежнюю порфиру» и быть про-
возглашенным «царем». Погруженный в «шум слов», он
«безвольно» предается ласкам любви, но готов снова «вы-
рваться» из этого круга — не для политической освободитель-
ной борьбы, однако, как это должно было быть в
байроническом произведении, но для новых прозрений (отсю-
да индивидуальный «мой трубный звук»).
Ницше и отчасти Шопенгауэр, Гартман, Ибсен, Бергсон
стали другими посредниками между Байроном и художниками
Серебряного века. Точнее, опосредующим звеном между ними
стала проповедь индивидуализма, силы и устремления к бу-
дущему, к новому, к «сверхчеловеческому» и стихийному
(в одном из значений — варварскому), уловленная русскими
писателями и поэтами в идеях этих художников-философов.
В России Ницше начали издавать в конце XIX в.: первые
переводы его произведений на русский язык появились в 1898
г., в 1905 г. в издательстве «Скорпион» вышло «Полное собра-
ние сочинений» Ницше в переводах Ю. И. Айхенвальда,
К. Д. Бальмонта, Ю. Балтрушайтиса и др. Однако еще раньше о
Ницше стали с восхищением писать русские философы
В. Соловьев («Идея сверхчеловека», впервые опубликована в
журнале «Мир искусства», 1899, No 9) и Л. Шестов («Добро в
учении гр. Толстого и Ф. Ницше»,1900), «Достоевский и Ницше»,
1902), поэт Н. Минский (статья «Фридрих Ницше», 1900) и др.
Минский приветствовал в Ницше «вечно освобождаю-
щуюся стихию». Отмечая его «болезненную» «ненасытную
страсть к самому себе, жажду сверхчеловеческого величия и
поклонения», он, несмотря на это, утверждал: «мы [русские


133
художники — С . К.] поняли страдания поэта и отождествили
себя с ним» 308.
Уже в 1899 г. на идеях Ницше основывался, прямо ссы-
лаясь на их источник, С. Дягилев в программной статье «Ос-
новы художественной оценки», напечатанной в первом
выпуске «Мира искусства»: «Мы, прежде всего жаждущее
красоты поколение. И мы находим ее всюду, и в добре, и в зле
<...> Мы должны каждый в себе носить свою красоту <...> «Я
ухожу один», — говорит Ницше словами сверхчеловека Зара-
тустры, — «и вы также идите одни...» < ...> Мы должны быть
свободны, как боги, чтобы сделаться достойными вкусить
этого плода от древа жизни» 309.
Идеи Ницше о необходимом отчуждении от «всеобще-
го», об индивидуальном, личностном вчувствовании в истину,
о внеэтической природе личной истины, которая, ни в какой
плоскости не пересекаясь с «добром», частично понимается
как «красота» и «сила», мгновенно нашли широчайший от-
клик в России. В 1908 г. в статье «Фридрих Ницше» А. Белый
отказывается «повторять общие места об индивидуализме,
имморализме, аморализме, морализме» Ницше, «указывать на
влияние Вагнера и Шопенгауэра», «вытаскивать архив по
вопросу о ссоре Ницше с Вагнером», поскольку все это, утвер-
ждает он, «известно мало-мальски интеллигентному человеку
из дешевеньких компиляций, журнальных статей» и т.п. 310
По утверждению А. Белого, Ницше, воссоздав «новую
породу гения, которую не видывала еще европейская цивили-
зация», стал «неисчерпаемым источником» «всей нашей эпо-
хи» 311. В то же время, уже в фундаментальном научном издании
«Русская литература XX века. 1890 –1910» (1914–1916) — первом
коллективном труде, осмысляющем литературные процессы
308 Минский Н. Фридрих Ницше. Электронный ресурс. URL:
http://az.lib.ru/m/minskij_n_m/text_0200.shtml
309 Дягилев С. Основы художественной оценки // Мир искусства.
Т.1.1899,No3–4.С.60.
310 Белый А. Фридрих Ницше // Белый А. Символизм как миропонима-
ние. М.: Республика, 1994. С. 177 –195.
311 См. подробнее об идеях Ницше в восприятии А. Белого: Аста-
хов О. Ю . Философия Ф. Ницше в содержании культуротворческих идей
А. Белого // Идеи и идеалы. 2015. No 1(23), Т. 2 . С. 22–29 .


134
Серебряного века, — ее редактор и автор вводной статьи
С. А. Венгеров проницательно отмечал: «Сверхчеловек Ницше
имеет своего прямого предшественника в титанических натурах
романтизма вообще и Байрона в частности» 312.
Примечательно, что сам Ницше не только пристально чи-
тал Байрона, но пытался дать новую, музыкальную жизнь
отдельным байроновским произведениям. Особенно привле-
кательными с этой точки зрения были для него драма «Ман-
фред» и некоторые стихотворения из цикла «Еврейские
мелодии». В декабре 1865 г. Ницше работал над музыкальными
оформлениями некоторых текстов из «Еврейских мелодий»
Байрона. Он так и не закончил их, и наброски пропали. Позже, в
1872 г. Ницше создал фортепианный дуэт «Манфред. Медита-
ция», который по мрачности, драматичности и героичности
колорита представляет собой неслучайную антитезу шуманов-
ской увертюре «Манфред» 313. Интерес композитора-философа
именно к «Манфреду» неслучаен: в этом байроновском произ-
ведении Ницше увидел яркое воплощение «сверхчеловека» и
всего того «сверхчеловеческого», пророчество о котором стало
его основной «строительной» идеей 314.
Сверхчеловеческое в байронизме открылась как очевид-
ная данность, но уже через восприятие творчества Ницше, и для
философа, поэта русского Серебряного века Вяч. Иванова. Когда
в статье 1916 г. он, обобщая свои многолетние размышления,
напишет о байронизме как об «общественном откровении о
личности», он будет иметь в виду, что в этом откровении
скрыта и антиномия: опасность полного обособления человека
(отсюда «пессимизм философский и общественный» в воспри-
ятии Байрона в Европе) и свободное объединение человека с
человеком на основе сверхчеловеческого выхода за пределы
312 Венгеров С. А. Этапы неоромантического движения // Русская ли-
тература XX века. 1890 –1910 (под ред. С. А . Венгерова): в 2 кн. М .: XXI век —
Согласие, 2000. Кн. 1 . С. 37.
313 Копию шумановской увертюры Ницше получил во время своей по-
ездки в Наумбург в 1863 г.
314 В докладе, прочитанном им в декабре 1861 г. в обществе «Герма-
ния»,
Манфред
назван
«сверхчеловеком»,
а
поэма
Байрона —
«сверхчеловеческим произведением». См.: Холинрэйк Р. Сжатость и концен-
трация. URL: http://www.nietzsche.ru/music_songs.php


135
себя (миссия «всечеловечества» возможно осуществить, по
мысли философа, только на почве байронизма как «религиоз-
ной идеи человека — сына Божия») 315.
В философской публицистике Иванова совсем не случай-
но в связи с Байроном проскальзывают слова «сверхчеловек» и
«богочеловечество»: Байрон с его титаническими героями и
освободительными порывами для русского художника есть
провозвестник не только современного индивидуализма, но и
современного устремления из «кризиса индивидуализма» к
«соборности». Ивановская более ранняя статья «Байрон и
анархия» (1909) утверждает существование глубинного и
сущностного противоречия между «народолюбцем-трибуном и
индивидуалистом-сверхчеловеком» в Байроне, — противоре-
чия всечеловеческого, коренящегося в «антиномии человеко-
божества и богочеловечества» 316.
«Едва нарождающуюся мысль о возможности примире-
ния личной воли и воли соборной в торжестве безвластия и
безначалия» прочитывает Вяч. Иванов в байроновском «Остро-
ве», указывая на «анархическую общину» как источник этого
примирения. Дальнейшее развитие этой «мысли» он находит в
современной любви к «сверхиндивидуальному», которая «пе-
ребрасывает мост от индивидуализма к принципу вселенской
соборности, совпадая в общественном плане с формулой анар-
хии» (статья «Предчувствия и предвестия», 1909)317.
Байроновское творчество в статье Иванова, таким обра-
зом, не только вписывается в основную парадигму развития
европейской культуры, но наделяется особой ролью провоз-
вестника кризиса индивидуализма и движения к религиозно-
му единству всех со всем. Идеи о байроновском
индивидуализме и «анархизме» необходимо прочитываются у
Иванова в контексте его религиозной идеи соборности 318.
315 Иванов Вяч. Байронизм как событие в жизни русского духа // Ива-
нов Вяч. Родное и вселенское. М .: Республика, 1994. С. 269 –273 .
316 Иванов Вяч. Байрон и анархия // Иванов Вяч. По звездам.
С. 127 –142.
317 Иванов Вяч. Предчувствия и предвестия // Иванов Вяч. По звез-
дам. С . 189–219 .
318 Об особенностях восприятия Ницше в философских исканиях
Серебряного века см.: Кондаков И. В., Корж Ю. В . Фридрих Ницше в рус-


136
Ярчайшей фигурой русской литературы рубежа веков,
впитавшей идеи и образы Байрона, с одной стороны, и Ницше,
с другой, своеобразно воплотившей и слившей их в своем
творчестве, является М. Горький. Романтичность, так же как
ницшеанские краски в творчестве Горького были сразу отме-
чены современными ему критиками. О «романтической искус-
ственности
фабулы»
его
ранних
рассказов
писал
В. Г . Короленко в 1893 г., о романтичности автора в связи с
лиричностью и гиперболичностью его образов, а также в связи
с темами отчуждения, свободы и непримиримой борьбы за нее
говорили в начале XX в. критики М. Протопопов, Андреевич и
др. В . В . Стасов в статье 1904 г., указывая на существование
непосредственной преемственности между идеалами Горького
и «лучшими идеалами Байрона и Гюго», назвал Горького
«настоящим Байроном» XX в. 319
Действительно, не только рассказы, но и «мемуарные
статьи» Горького и «воспоминания современников» «говорят о
его сильнейшем тяготении к романтизму в отроческие и юно-
шеские годы»320. Одним из любимейших авторов Горького на
протяжении всей его жизни оставался Байрон: в юности он
зачитывался преимущественно драматическими произведени-
ями Байрона (особенно «Манфредом»), в 1895 г. анонимно
напечатал в «Самарской газете» наполненное чайльдгароль-
довскими отзвуками стихотворение «Прощай! Я поднял пару-
са»; в 1905 г. в несколько измененном виде это же
стихотворение было вложено им в уста героя его рассказа
(«рассказ Филиппа Васильевича»). В 1909 г. Горький вступает в
общекультурный теоретический диалог о Байроне, имевший
первостепенное значение в осмыслении современного духов-
ного состояния и общественно-исторического движения. В
1915 г. Горький называет наследие Байрона рядом с Шелли и
Гюго «священным писанием гения деятельной жизни»; в 1925
ской культуре Серебряного века // Общественные науки и современ-
ность. 2000.No6.С.176–186.
319 Стасов В. В . Неизлечимый // Новости и биржевая газета, 1904,
2 окт, No 272. Цит. по изд.: Горький А. М . Полн. собр. соч . М.: Художественная
литература, 1973. Т . 18 . С . 36.
320 Михайловский Б. В . Творчество Горького и мировая литература. М .:
Науки, 1965. 48 с. С. 16 .


137
г. говорит о Шиньонском узнике как об упорном искателе
необходимой человечеству истины.
В то же время, читателями Горького в его ранних и зре-
лых рассказах и повестях были уловлены черты «крайнего
индивидуализма», внеэтичности, «философия тоски и жажда
воли», сближавшие его с Ницше (а также Ибсеном и др.), что в
1901 г. отметили, каждый по-своему, в статьях, посвященных
творчеству Горького, Н. Минский и Н. К . Михайловский 321. О
том, что Горький «подменил» веру в Бога — «бессмертную,
абсолютную личность» «суррогатом веры в будущего сверхче-
ловека» с явной аллюзией на Ницше писал почти десятью
годами позднее Д. В . Философов 322.
Теоретически-идеологически Горький отталкивается от
Ницше и «вообще» декадентов, однако, отталкивание это не
является абсолютным. В статье 1896 г. «Поль Верлен и дека-
денты» он называет декадентство «болезненно извращенной
литературной школой», «вредным», «антиобщественным»
явлением, «анархистами и отрицателями», которые ничего не
могут дать другим, потому что «нуждаются сами». В то же время,
Горький признает за декадентами правоту отчаяния и отверже-
ния законов «эгоистического» и «бесправного» общества 323.
В статье 1905 г. «Заметки о мещанстве» Горький, все так
же одобряя «протест» против общества, формулирует свою
идею «борьбы» в социалистическом ключе: бороться нужно с
конкретным противником — мещанством, бороться должен
«народ» против «командующего класса». Однако основные
характеристики «мещанства» и «народа» в статье переводят их
как понятия из области социальной в область духовную: ме-
321 Минский Н. Философия тоски и жажда воли // Критические статьи
о произведениях Максима Горького. СПб.: С. Гринберг, 1901. 254 с. С. 17 –26;
Михайловский Н. К . Еще о г. Горьком и его героях // Михайловский Н. К .
Литературная критика. Статьи о русской литературе XIX — начала XX века.
М.: Наука, 1989. С. 477 –515.
322 Философов Д. В . Горький о религии. 1907 . Цит. по работе
К. Г . Исупова «Философия и литература «серебряного века» (сближения и
перекрестки)». См.: Исупов К. Г . Философия и литература «серебряного века»
(сближения и перекрестки) // Русская литература рубежа веков (1890-е —
начало 1920-х годов): в 2 кн. М.: ИМЛИ РАН, 2001. Кн. 1 . С. 112.
323 Горький М. Поль Верлен и декаденты // Горький М. О литературе.
М.: Советская Россия, 1980. С. 124 –136 .


138
щанство описывается как «серая, мягкая и бессильная душа»,
«народ» — как тот, кто обладает «натиском энергии»324.
Эти характеристики и последующее размышление об
«индивидуализме мещанском» и «героическом» прочерчивают
линии от горьковской философии к идеям Ницше и Байрона:
как Байрон, Горький приветствует личность, героически, дей-
ственно борющуюся за себя и других, за идеалы человечности
(«правду», «свободу» и «честь»), как Ницше, он приветствует
то, что противостоит не «злу», но «серости», «мягкости» и
«бессилию» воцивилизованного человека — «натиск энергии»,
способный расшатать «равновесие души».
В статье «Разрушение личности» (1909) М. Горький пи-
шет о мещанстве как о «проклятии мира», как о болезни со-
временности. Ярчайшее воплощение духа мещанства (и
провозвестника торжества этого духа) Горький видит в Ман-
фреде — «выродившемся Прометее XIX века», «мещанина-
индивидуалиста, который навсегда лишен способности ощу-
щать в мире что-либо иное, кроме себя и смерти перед собою».
В то же время, он ставит создателя Манфреда высоко над сво-
им героем, провидя в Байроне «протест старой аристократиче-
ской культуры духа», «пламенный протест сильной личности
против мещанского безличия» 325.
Образы Манфреда-мещанина и Байрона-творца оказыва-
ются у Горького на разных полюсах человеческой культуры и в
таком соотношении-противоборстве вписываются в его кон-
цепцию кризиса культуры как закономерного разрушения
личности. Отделение «самосознания» личности от народа, от
массы есть для Горького «начало драмы индивидуализма»: «в
своем стремлении ко власти» личность была вынуждена
«убить бессмертного бога, опору свою и оправдание бытия
своего; с этого момента начинается быстрое крушение богопо-
добного, одинокого ʺяʺ»326
.
В понимании этого кризиса Горький оказывается близок
Ницше, с одной стороны и В. Соловьеву, с другой, а также мно-
324 Горький М. Заметки о мещанстве. Цит. по: URL : http://gorkiy-
lit.ru/gorkiy/articles/article-354.htm
325 Горький М. Разрушение личности // Горький М. О литературе.
М.: Советская Россия, 1980. 480 с. С. 58–66 .
326 Горький М. Разрушение личности. С. 58–66 .


139
гим другим художникам Серебряного века, в том числе,
А. Блоку (статьи «Безвременье», 1906, «Крушение гуманизма»,
1919), Д. Мережковскому («Грядущий Хам», 1906), Вяч. Иванову
(«Кризис индивидуализма», 1909). Столь же близким многим
другим творцам европейской культуры (и одновременно дале-
ким от них как художник, стоящий на позициях социализма и
позитивизма) он оказывается и в прозревании выхода из этого
кризиса в рассвобождении творческой стихии: «Бытие и твор-
чество — едины суть», говорит он в начале статьи; в конце же
торжественно утверждает в духе социалистических и комму-
нистических идей: «Жизнь человечества — творчество, стрем-
ление к победе над сопротивлением мертвой материи <...>
Задача данного исторического момента — развитие <...> запаса
энергии народов, превращение ее в активную силу <...>»327
.
Сходное сплетение байронических и ницшеанских идей,
своеобразно преломленных в художественном мире «босяче-
ства», «стихийной воли» и «жадности жизни», проявляется и в
художественных произведениях Горького рубежа веков.
Байроновское влияние прочитывается в самоотчужден-
ности горьковских персонажей, в их жажде свободы, в их вле-
чении к природной, стихийной силе и красоте и отрицании
общественной жизни для себя, в идеалах справедливости,
разумности и красоты общественной жизни как таковой. Вли-
яние Ницше — во внеморальном любовании красотой и силой
героев, в их обостренной противопоставленности всему «серо-
му» («воцивилизованному»), в подмене Бога человеком — вере
в «дальнейшее» торжество Человека.
Эти черты во всем своем комплексе выявляются не в от-
дельном произведении, но в поле произведений Горького
рубежа веков. Так, в раннем горьковском рассказе «Макар
Чудра» (1894) автор-рассказчик, описывая внешность старого
цыгана и его дочери и передавая его слова, акцентирует идеи
красоты, силы, гордости и воли (свободы). Идеи эти, байрони-
ческие по своему происхождению и пушкинские по своему
воплощению328, претерпевают у Горького своеобразные изме-
327 Горький М. Разрушение личности. С. 58–66 .
328 Имеется в виду байроническая поэма Пушкина «Цыгане», с которой у
Горького есть явные переклички в образной системе, в мотивах, в сюжете и т. д .


140
нения в связи со значением стихийности, природности. Значе-
ние стихийности-природности вводится в образ персонажей
через их национальную принадлежность (они цыгане), декла-
рируется в словах Макара о том, что нельзя «задумываться», но
нужно просто любить жизнь и «идти и идти», и усиливается в
рассказе природными образами моря, ветра, степи. Стихийно-
сти, оцениваемой положительно, противостоит не разумность,
но «рабство» человека, подчиненного цивилизационным зако-
нам общежития. На это противопоставление работают и черты
силы, красоты и гордости: они помогают горьковскому герою
не врастать в «серую» жизнь.
В этой положительной оценке стихийности, в подмене
романтического понятия «свободы» (в том числе, политиче-
ской) понятием безграничной, индивидуальной, стихийной
«воли», в отрицании разумности, а также в остром отталкива-
нии от всего социального Горький далеко отходит от Байрона
и приближается к Ницше. Однако приближение к Ницше у него
далеко не буквальное.
Магистральное ницшеанское чувствование опутанности
и опустошенности современного воцивилизованного человека
ведет Горького не к «дальнему» образу «сверхчеловека», но к
«ближним», реалистически обоснованным образам цыган, не к
прокламации необходимости равновесия между «дионисий-
ским» и «апполоническим», но к апофеозу стихийной, русской
и степной «удали», «воли», не к утверждению позиции «по ту
сторону добра и зла», но к неясному ощущению идеала чело-
вечности. Этот идеал намечается в характеристике Макаром
«удалого» Лойко как «бессребреника», у которого «не было
заветного — нужно тебе его сердце, он сам бы вырвал его из
груди, да тебе и отдал, только бы тебе от того хорошо было» 329.
В целом, рассказ Макара о Лойко и Радде, стоящий в цен-
тре горьковского повествования, усиливает все те же идеи сти-
хийной «исключительности» и «воли к жизни» В то же время, он
вносит трагический оттенок в повествование, который прочиты-
вается своеобразно-горьковски: его герой и героиня, одинаково
гордые и «жадные» к воле и жизни, погибают из-за невозможно-
329 Цит. по изд.: Горький М. Собрание сочинений: в 30 томах. М.: Госли-
тиздат, 1949. Т. 1 .


141
сти соединить две безграничные свободы, не ограничив одну из
них. Из-за своей жажды жизни и воли герои раннего Горького
обречены на одиночество. Однако для рассказчика не столь ва-
жен итог, сколько образы этих гордых и красивых людей, кото-
рым, как он говорит в конце рассказа, море распевает «мрачный и
торжественный гимн».
В более позднем символическом рассказе-стихотворении
«Человек» (1903) Горький рисует иной, гораздо более байрониче-
ски-романтический образ «гордого», «одинокого», «мятежного»
человека, «вооруженного только силой Мысли», «творящей и
яркой», идущего «сквозь жуткий мрак загадок бытия» «далеко
впереди людей». Он так же, как байронический герой, чувствует
себя вовлеченным в порочный круг страстей и отягощенным
всечеловеческой судьбой — смертью. В то же время, в отличие от
Гяура, Каина и др., он побеждает свои страсти — ненависть, лю-
бовь, надежду, гнев; и даже смерть не может его остановить: он в
«гордом сознании бессмертья» «изучает» ее и идет все дальше.
«Человек» Горького есть ницшеанский образ «дальнего», сверх-
человеческого в человеке, противопоставленного «грозному
хаосу настоящего». Он так же, как ницшеанский Заратустра, ощу-
щает себя «отравленным» «старыми истинами» и «предрассуд-
ками». Однако, в отличие от героя Ницше, он не останавливается
и не «возвращается», но вечно устремляется «все вперед! — вы -
ше!» — «по пути победы над всеми тайнами земли и неба».
В качестве краткого обобщения скажем, что после того, как
пушкинская линия восприятия байроновского творчества смяг-
чила русский байронизм и окрасила его в особые реалистические
и оптимистические тона330, вполне закономерно в публицистиче-
ском и художественном творчестве писателей Серебряного века
ницшеанские идеи, воспринятые на почве именно русского бай-
ронизма, отобразились как протест против мещанской обособ-
ленности людей и призыв к единению на основании
сверхчеловечески смелого самопожертвования.
330 См. об этом: Манн Ю. В . Заключение // Манн Ю. В . Динамика русско-
го романтизма. М.: Аспект-пресс, 1995. 384 с. С. 357–377.


142
Библиографический список
1. Алешин С. Тогда в Севилье (действие III, картина 6) //
Алешин С. И . Пьесы. М .: Советский писатель, 1972. 584 с.
2. Амусин М. Русская страда Джозефа Конрада // Нева.
2007. No 2. С. 170–182.
3. Анисимов И. И. Байрон // Анисимов И. И . Классическое
наследие и современность. М .: Советский писатель, 1960. 328 с.
С. 84–108 .
4. Анненков П. В . Материалы для биографии Пушкина.
М.: Современник, 1984. 476 c.
5. Астахов О. Ю . Философия Ф. Ницше в содержании куль-
туротворческих идей А. Белого // Идеи и идеалы. 2015. No 1 (23),
Т. 2. С. 22–29.
6. Ахматова А. «Каменный гость» Пушкина // Ахматова А.
О Пушкине. Статьи и заметки. Горький: Волго-Вятское книжное
изд-во, 1984. С . 95.
7. Бабанов И. Апология Дон Жуана // Звезда. 1996 . No 10.
С. 162–178.
8. Багно В. Е . Расплата за своеволие, или воля к жизни //
Миф о Дон Жуане. СПб: Terra Fantastica, Corvus, 2000. С. 7–22.
9. Багно В. Е . Дон Жуан // Пушкин: Исследования и мате-
риалы / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). СПб.: Наука, 2004. Т.
XVIII/XIX: Пушкин и мировая литература. Материалы к «Пуш-
кинской энциклопедии». С . 132–138.
10. Бальмонт К. Д . Тип Дон Жуана в мировой литературе /
Иностранная литература. 1999. No 2. С. 180–182.
11. Белинский В. Г . Избранное: в 2 т. М .: Художественная
литература, 1959.
12. Белинский В. Г . Русская литература в 1840 году // Бе-
линский В. Г. Собрание сочинений: в 9 т. М .: Художественная
литература, 1981. Т . 3. С . 193.
13. Белый А. Фридрих Ницше // Белый А. Символизм как
миропонимание. М .: Республика, 1994. С. 177–195.
14. Благой Д. Д . Социология
творчества
Пушкина.
М.: Советский писатель, 1929. 320 с.
15. Блок А. Собрание сочинений: в 6 т. Л.: Художественная
литература, 1980. Т. 2, 4, 5.


143
16. Бонди С. М. Комментарии: А. С. Пушкин. Каменный
гость // Пушкин А. С. Собрание сочинений: в 10 т. М .: Гослитиз-
дат, 1959–1962. Т . 4. Евгений Онегин. Драматургия, 1960.
С. 543–544.
17. Браудо Е. Музыка после Вагнера// Аполлон. 1909. No 1.
С. 54–72.
18. Брюсов В. Дон Жуан // Брюсов В. Собрание сочинений в
семи томах. М.: Художественная литература, 1973. Т. 1 . Электрон-
ный ресурс. URL: https://ruslit.traumlibrary.net/book/bryusov-ss07-
01/bryusov-ss07-01 .html#work006
19. Брюсов В. Избранные стихотворения. М .: Московский
рабочий, 1979. 288с.
20. Бунин И. А . Русский Дон Жуан / Русская литература,
No 4, 1991. С. 184–192.
21. Бунин И. А . Полное собрание сочинений: в 9 т.
М.: Терра, 2009.
22.Веселовский А. Байрон.
Биографический
очерк.
М.: Кушнерев и К, 1914. 322 с.
23. Дягилев С. Сложные вопросы. Поиски красоты //
Мир искусства. 1899. Т. 1, No 3–4 . С . 59.
24. Дягилев С. Основы художественной оценки //
Мир искусства. 1899. Т. 1, No 3–4. С . 50–61 .
25. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма
М.: Прогресс, 1990. 805с.
26. Веселовская Н. В. Дон Жуан русской классической ли-
тературы. Автореф... канд. филол. наук. М .: Литинститут, 2000.
16 с.
27. Веселовская Н. В. Дон Жуан русской классической ли-
тературы. Дисс... канд.филол. наук. М .: Литинститут, 2000.
135 с.
28. Веселовский Ал. Легенда о Доне Жуане // Веселовский
Ал. Этюды и характеристики. М.: Тов-во И. Н. Кушнерев и Ко,
1894. С. 47–85.
29. Вольперт Л. И. Пушкин и психологическая традиция во
французской литературе (К проблеме русско-французских ли-
тературных связей конца XVIII — нач. XIX вв.). Таллин: Ээсти
раамат, 1980. 218 с.
30. Гениева Е. Ю. Конрад // История всемирной литерату-
ры: в 8 т. М.: Наука, 1983–1994. Т.8. С. 378–381.


144
31. Гениева Е. Вирджиния Вулф. Комната Джейкоба //
Иностранная литература. 1991. No 9. С . 29–31 .
32. Гольдман М. А . Дон Жуан // Краткая литературная эн-
циклопедия. М .: Сов. энциклопедия, 1962–1978. Т. 2, 1964. Стб.
744–746.
33. Горький М. О литературе. М.: Советская Россия,
1980. 480 с.
34. Горький М. Заметки о мещанстве. Электронный ресурс.
URL: http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/articles/article-354.htm
35. Горький М. Собрание сочинений: в 30 томах.
М.: Гослитиздат, 1949.
36. Гумилев Н. С . Адам // Гумилев Н. С . Собрание сочине-
ний: в 10 т. М.: Воскресенье, 1998–2006. Т . 1. С . 317–318.
37. Гумилев Н. Дон Жуан // Гумилев Н. Электронное со-
брание сочинений. URL: https://gumilev.ru/verses/228/
38. Гумилев Н. С . Потомки Каина // Гумилев Н. С. Сочине-
ния: в 3 т. М .: Художественная литература, 1991.
Т.1.С.83.
39. Гумилев Н. С. Полное собрание сочинений: в 10 т.
М.: Воскресение.
40. Долинин А. Пушкин и Англия. Цикл статей. М .: Новое
литературное обозрение, 2007. 280 с.
41. Дьяконова Н. Я. Байрон // Дьяконова Н. Я. Английский
романтизм. Проблемы эстетики. М .: Наука, 1978. 208 с.
С. 104–131.
42. Жаравина Л. В . «Драматические опыты» А. С. Пушкина
в философском контексте. Учеб. пособие. Волгоград: ВГПУ, Пе-
ремена, 1995. 123 с.
43. Жирмунский В. М . Байрон и Пушкин. Пушкин и запад-
ные литературы: Избр. тр. Л .: Наука, 1978. 423 с.
44. Жуховицкий Л. Последняя женщина сеньора Хуана.
Электронный
ресурс.
URL:
http://www.theatre-
library.ru/authors/zh/zhuhovickiy
45. Зайцев Б. Дон Жуан // Зайцев Б. Собрание сочинений: в
8 т. М: Русская книга, 1996. Т. 8 . Электронный ресурс. URL:
http://az.lib.ru/z/zajcew_b_k/text_1922_don-juan.shtml
46. Иванов В. И . Стены Каиновы // Иванов В. И. Собрание
сочинений: в 4 т. Брюссель: Foyer Oriental Chrétien,
1971–1987. Т. 2. С. 256–257.


145
47. Иванов Вяч. По звездам. Статьи и афоризмы. СПб: Изд-
во «Оры», 1909. 426с.
48. Иванов В. И . Собрание сочинений: в 4 т. Брюссель: Foyer
Oriental Chrétien, 1971–1987.
49. Иванов Вяч. Байронизм как событие в жизни русского
духа // Иванов Вяч. Родное и вселенское. М .: Республика, 1994.
С. 269–273.
50. Исупов К. Г . Катастрофический историзм Серебряного
века // Социальный кризис и социальная катастрофа. Сборник
материалов конференции. СПб. : Санкт-Петербургское философ-
ское общество, 2002. C . 226–229.
51. Кисин Б. Дон-Жуан // Литературная энциклопедия:
В 11 т. М .: Ком. Акад., 1929–1939. Т . 3, 1930. С. 349–364 .
52. Климова С. Б . Байрон, Библия и французское Просве-
щение // Вопросы филологии. No2 (41), 2012. С. 69–77 .
53. Кондаков И. В ., Корж Ю. В . Фридрих Ницше в русской
культуре Серебряного века // Общественные науки и современ-
ность. 2000. No 6. С. 176–186.
54. Конрад Дж. На взгляд Запада // Конрад Дж. Собрание
сочинений / под ред. Е. Ланна / пер. А. В.Кривцовой: в 4 т. М., Л.:
Земля и Фабрика, 1925. Т. 4 . 503 с.
55. Конрад Дж. Сердце тьмы и другие повести / пер. с англ.
А. Кривцовой. СПб.: Издательский дом «Азбука-классика», 2007.
352 c.
56. Королева С. Б . Миф о России в британской культуре и
литературе (до 1920-х годов). М .: Direct Media, 2014. 314 c.
57. Королева С. «Просветленное понимание в награду»:
Россия в британском шпионском романе XX века // Вопросы
литературы. 2014. No 2 (март — апрель). С. 310–331.
58. Красавченко Т. Н. Восприятие России и русских в ан-
глийской литературе на рубеже XX–XXI веков. Эл. доступ: URL:
http://www.nrgumis.ru/articles/134/
59. Лосев А. Ф. Фр. Ницше // Ницше: pro et contra. СПб.: Изд-
во Русского Христианского Гуманитарного Института, 2001.
С. 981–992.
60. Луков Вал.,
Луков Вл. «Маленькие трагедии»
А. С. Пушкина: философия, композиция, стиль. М .: Изд-во МПГУ,
1999. 207 c.


146
61. Луначарский А. В . Театральные впечатления (часть:
Скарнео в «Каине») // Луначарский А. В . Собрание сочинений: в
8 т. М .: Художественная литература, 1963. Т. 6. С. 371–388.
62. Любич-Романович В. Предисловие от переводчика //
Байрон, лорд. Дон Жуан, поэма: в 2 т. СПб.: тип. Е . Фишера, 1847.
С. VIII–IX .
63. Манн Ю. В. Заключение // Манн Ю. В . Динамика русско-
го романтизма. М.: Аспект-пресс, 1995. 384 с. С. 357–377.
64. Мельников Н. Рецензия на кн.: Энтони Берджесс. Клюк-
ва для медведей // Знамя. 2003. No 4. С. 228–231.
65. Мережковский Д. С. Земля во рту // Мережковский Д. С.
Не мир, но меч. Харьков: Фолио; М.: Аст, 2000. С. 556–566.
66. Мережковский Д. С. Лев Толстой и Достоевский. Веч-
ные спутники. М .: Республика, 1995. 623 с. Мережковский Д. С.
Грядущий Хам // Критика русского символизма: в 2 т. М.: Аст,
Олимп, 2002. 396 с. Т . 1. С. 62–93 .
67. Минский Н. Философия тоски и жажда воли // Крити-
ческие статьи о произведениях Максима Горького. СПб.:
С. Гринберг, 1901. 254 с. С. 17–26 .
68. Минский Н. Фридрих Ницше. Электронный ресурс. URL:
http://az.lib.ru/m/minskij_n _m/text_0200 .shtml
69. Михайленко Е. Н. О природе образа Люцифера в мисте-
рии Д. Г . Байрона «Каин» // Современные тенденции развития
науки и технологий. 2017. No 3–6 . С. 47–49 .
70. Михайловский Б. В. Творчество Горького и мировая ли-
тература. М .: Науки, 1965. 48 с.
71. Михайловский Н. К. Еще о г. Горьком и его героях //
Михайловский Н. К . Литературная критика. Статьи о русской
литературе XIX — начала XX века. М .: Наука, 1989. С. 477–515.
72. Михальская Н. П. Английские писатели о значении
творческого наследия русских классиков // Проблемы истории,
филологии, культуры. 2008. No 19. С. 171–182.
73. Михиенко С. А . Эволюция образа Дон Жуана в русской
литературе XIX–XX веков. Дисс...канд.филол. наук. Пятигорск:
ПГЛУ. 2001. 166 с.
74. Нусинов И. М . История литературного героя. М.: Худо-
жественная литература, 1958. 550 c.
75. Парин А. В. Дон Жуан на русских дорогах // Дон Жуан
русский. М .: Аграф, 2000. С. 5–14 .


147
76. Погребная Я. В. О закономерностях возникновения и
специфике литературных интерпретаций мифемы Дон Жуана».
Дисс...канд. филол. наук. М ., 1996. 302 с.
77. Поэты 1880–1890-х годов. Библиотека поэта. Большая
серия. Л.: Советский писатель, 1972. 728 с.
78.Пушкин А. С . Полное собрание сочинений: В 16 т. М.; Л.:
Изд-во АН СССР, 1937—1959.
79. Пушкин А. С. Болдинская осень. Стихотворения, поэмы,
маленькие трагедии, повести, сказки, письма, критич. ст., напис.
А. С. Пушкиным в селе Болдине Лукоянов. уезда Нижегор. губ.
осенью 1830 г. / сопроводит. текст В. И. Порудоминского и
Я. Эйдельмана. Горький: Волговятское кн. изд-во, 1990. 384 с.
80. Рак В. Д. Пушкин, Достоевский и другие: вопросы тек-
стологии, материалы к комментариям. Сб. ст. СПб.: Академиче-
ский проект, 2003. 525 c.
81. Рассел Б. Джозеф Конрад / пер. М . Красновского // Ино-
странная литература. 2000. No 7. С . 251–254.
82. Русская литература XX века. 1890–1910 (под ред.
С. А . Венгерова): в 2 кн. М .: XXI век-Согласие, 2000.
83. Соловьева Е. Е . Образ русской природы в творчестве
Джозефа Конрада // Вестник Челябинского государственного
университета. 2009. No 10 (148). Филология. Искусствоведение.
Вып. 30. С . 138–142.
84. Соловьева Е. Е . Джозеф Конрад и Россия. Череповец:
ЧГУ, 2012. 228 с.
85.Станиславский К. С. Заметки о «Каине» // Стани-
славский репетирует. М .: Издательство МХТ, 2000. 520 с.
С.
141–168.
URL:http://library.mxat.ru/epub_epdf/
9781620569610.pdf
86. Стасов В. В . Неизлечимый // Новости и биржевая газе-
та, 1904, 2 окт, No 272.
87. Супрун Т. Н. Английские русофилы на рубеже XIX–XX
веков. Англичане с русской душой // Виноград. Журнал для
родителей. 2007. No 1 (17). Электронный ресурс. URL:
http://www.vinograd.su/education/detail.php?id=42954.
88. Томашевский Б. В . Комментарии
к
«Каменному
гостю» // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 7.
С. 553–578.


148
89. Трыков В. П . Имагология и имагопоэтика // Знание.
Понимание. Умение. 2015. No 3. С. 120–129 .
90. Федотова Н. Ф. Русский примитивизм и духовное хри-
стианство // Ученые записки Казанского государственного
университета. Гуманитарные науки. 2009. Т . 151, кн. 3. С. 76–82 .
91. Феклин М. Б . The Beautiful Genius. Тургенев в Ан-
глии: первые полвека. М .: МПГУ, Oxford: Perspective
Publications, 2005. 240 c.
92. Филатов А. В. Содержание понятия «адамизм» и состав
адамического мифа Н. С. Гумилева // STEPHANOS. 2017. No 3 (23).
С. 117–125.
93. Хабибуллина Л. Ф. Миф России в современной англий-
ской литературе. Казань: Казанский университет, 2010. 205 с.
94. Холинрэйк Р. Сжатость
и
концентрация.
URL:
http://www.nietzsche.ru/ music_songs.php
95. Хьюитт К. Джозеф Конрад: проблема двойственности /
пер. Д. А . Иванова // Иностранная литература. 2000, No 7.
С. 169–178.
96. Чамеев А. А . Мильтон в творчестве Байрона // Великий
романтик. Байрон и мировая литература. М .: Наука, 1991.
С. 61–72.
97. Шапир М. И . Семантические
лейтмотивы
ирои-
комической октавы (Байрон — Пушкин — Тимур Кибиров) //
Philologica, 2003–2005. Т . 8, No 19. С . 91–170.
98. Шестов Л. Апофеоз беспочвенности. М.: Litres, 2013. 279 с.
99. Штильман Л. Н. Проблемы литературных жанров и
традиций в «Евгении Онегине» А. С. Пушкина // American Con-
tributions to the Fourth International Congress of Slavicists. Mou-
tonʹs-Gravenhage, 1958. С. 12–23 .
100. Baring M. The Grey Stocking and Other Plays. Boston and
New York: Houghton Miffun Company, 1911. 366 p.
101. Baring M. The Fascination of Russia // The Russian Re-
view. 1913. Vol. 3, No 1. P. 11–25.
102. Baring M. The Mainsprings of Russia. L.: Thomas Nelson
and Sons, 1914. 328p.
103. Baring M. Russian Essays and Stories. London: Methuen
and Co, 1908. 295p.
104. Beatty B. Byron and the Eighteenth Century // Cam-
bridge Companion to Byron. Cambridge: CUP, 2004. P . 236–249.


149
105. Byron, Lord. The Works / ed. by E.H . Coleridge: in 7 vols.
L., N.Y .: John Murray, John Scribnerʹs Sons, 1903–1904.
106. Byron Lord. Complete Poetical Works: in 9 vols. Oxford:
Clarendon Press, 1980–1993.
107. Byron Lord. Letters and Journals / ed. by Leslie A.
Marchand: in 13 vols. London: John Murray, 1973–1994.
108. Cochran P. (editor). Byronʹs Religion. Cambridge: Cam-
bridge Scholars Press, 2011. 376 p.
109. Cochran P. Don Juan. An Introduction. URL:
http://petercochran.files.wordpress.com/2009/03/don_juan_introd
uction2.pdf
110. Conrad J. Notes on Life and Letters. London: J. M . Dent,
1921. 276 p.
111. Conrad J. Under Western Eyes. New York: Harper,
1911. 377 p.
112. Conrad J. The Secret Agent. A Simple Tale (with the Au-
thorʹs Preface). London: Penguin Сlassics, 1963. 268 p.
113. Conrad J. Letters: in 9 vols. / ed. by F.R . Karl and L. Da-
vies. Cambridge: CUP, 1983–2007.
114. Conrad J. The Warriorʹs Soul // Conrad J. Tales of Hear-
say. N .-Y .: Doubleday, Page and Co, 1926. 120 p. P. 1–26 .
115. Conrad J. Heart of Darkness. New York: Dover Publica-
tions, Inc. 1990. 72 p.
116. Conrad J. Works : in 18 vols. L.: Dent, 1923–1928 . Vol. 18 .
Notes on Life and Letters.
117. Cross A. By Way of Introduction: British Reception, Per-
ception and Recognition of Russian Culture // A People Passing Ruse:
British Responses to Russian Culture. Cambridge: OpenBook Publish-
ers, 2012.330p.P.1–36.
118. Curle R. The Last Twelve Years of Joseph Conrad. L.:
S.Low, Marston and Co, 1928. 236 p.
119. Davison C. Translation as Collaboration: Virginia Woolf,
Katherine Mansfield and S.S. Koteliansky. Edinburgh: Edinburgh
University Press, 2014. 256 p.
120. Davies R., Rogachevki A. Grouping in the Dark: Leonid
Andreev and the Hogarth Press // Toronto Slavic Quarterly. # 3.
Spring 2011. P . 66–90.
121. Defoe D. The Farther Adventures of Robinson Crusoe: be-
ing the second and last part of his life, and strange surprizing ac-


150
counts of his travels round three parts of the globe: to which is added
a map of the world, in which is delineated the voyages of Robinson
Crusoe. W .Taylor. 380 p.
122. Fleming I. From Russia with Love. London: Vintage
Books, 2012. 356p.
123. Forster E. M . Aspects of the Novel. L.: Penguin Classics,
2000. 204 p.
124. Gleckner R. F., Beatty B. (editors). The Plays of Lord By-
ron: Critical Essays. Liverpool: London University Press, 1997. 399 p.
125. Griffiths O. Religion and Learning: a Study in English
Presbyterian Thought from the Bartholomew Ejections to the Foun-
dation of the Unitarian Movement. Cambridge: Cambridge University
Press, 1935. 202 p.
126. Graham S. Undiscovered Russia. London: John Lane, the
Bodley Head, New York: John Lane Co, 1915. 332 p.
127. Graham S. The Way of Martha and the Way of Mary. Lon-
don: Macmillan and Co., 1916. 291 p.
128. Hirst W. Z. (editor). Byron, the Bible, and Religion: Essays
from the Twelfth International Byron Conference. Newark: University
of Delaware Press; London, Cranbury: Associated University Presses,
1991. 196 p.
129. Jones Ch. K. ʺI was bred a moderate Presbyterianʺ: Byron,
Thomas Chalmers and the Scottish Religious Heritage // Romanti-
cism and Religion from Cowper to Wallace Stevens. Ashgate: Ashgate
Publishing Ltd., 2013. P . 107–119 .
130. Johnstone D. Snowdrops, by A.D . Miller: An Englishman
abroad succumbs to temptation // The Independent. 2011. URL:
https://www.independent.co .uk/artsentertainment/books/reviews/
snowdrops-by-ad-miller-2176838.html.
131. Kingsbury C. M . The ʺMoral Annihilationʺ of War: Con-
radʹs The Tale and The Warriorʹs Soul // Conradiana. 2010 . Vol. 42 .
No. 1–2.P.155–168.
132. Kopkowski R. The Stereotype or Russia in the Works of
Joseph Conrad // Ruch Literacki (Literary Movement). 2009 . No. 2
(295). P. 155–170.
133. Lang Cecil Y. Narcissus Jilted: Byron, Don Juan, and the
Biographical Imperative // Historical Studies and Literary Criticism,
ed. Jerome J. McGann. Madison, 1985. P . 143–79.


151
134. Lawrence D. H. Complete Poems: in 3 vols. L.: Heine-
mann, 1957.
135. Lawrence D. H. Complete Letters: in 2 vols. / ed. by Harry
Moore. New York: The Viking Press, 1962.
136. Lawrence D. H. Study of Thomas Hardy and Other Es-
says / ed. by Bruce Steele. Cambridge, London, New York, etc.:
CUP, 1985. 322 p.
137. Lawrence D. H. Introductions and Reviews / ed. by
N. H. Reeve and J. Worthen. Cambridge: CUP, 2005. 616 p.
138. Lawrence D. H. Late Essays and Articles / ed. by James T.
Boulton. Cambridge: CUP, 2004. 425 p.
139. Lawrence D. H. Letters: in 8 vols. / edited by J.T. Boulton.
Cambridge: CUP, 1979–2000.
140. Lawrence D. H. Lady Chatterleyʹs Lover. London,
New York, Toronto, etc.: Penguin Books, 2010. 338 p.
141. Leonard and Virginia Woolf, the Hogarth Press and the
Networks of Modernism / ed. by H.Southworth. Edinburgh: Edin-
burgh University Press, 2010. 722 p.
142. Magill L. M . Joseph Conrad: Russia and England //
A Quarterly Journal Concerned with British Studies. 1971. Vol. 3.
No. 1. P. 3–8.
143. Mandrell J. Don Juan and the Point of Honour: seduction,
patriarchal society, and literary tradition. University Park, Pa: Penn-
sylvania State Un., 1992. 310 p.
144. McGann J. Byron and Romanticism. Cambridge: CUP,
2002. 326 p.
145. Melnick D. C. Under Western Eyes and Silence // The
Slavic and East European Journal. 2001. Vol. 45. No. 2. P . 231–242.
146. Miller A. D. Snowdrops. London: Atlantic Books,
2011. 273 p.
147. Miller A. D . Why western authors are in love with Mother
Russia // The Guardian.
Dec.
19, 2010. URL:
https://www.theguardian.com/books/2010/dec/19/andrew-miller-
books-aboutrussia
148. OʹConnell J. Snowdrops by A.D. Miller // The Guardian.
2011. URL: https://www.theguardian.com/books/2011/jan/01/
snowdrops-a-d-miller-review.
149. Pares B. The Objectives of Russian Study in England //
The Slavonic Review. Vol. 1, No. 1 (June, 1922). P. 59–72.


152
150. Quinones R. J. The Changes of Cain: Violence and the Lost
Brother in Cain and Abel Literature. Princeton: Princeton University
Press, 2014. 284 p.
151. Raskin J. The Mythology of Imperialism: a revolutionary
critique of British culture and society in modern age. New York:
Monthly Review Press, 2009. 331 p.
152. Ray S. H. ʺI am more fit to die than people thinkʺ: Byron
on Immortality // Christianity and Literature. Vol. 55, No 3. 2006.
P. 333–367.
153. Rawes A. Byronʹs Romantic Calvinism // Byron Journal.
2012. No 40, Issue 2. P . 129–140 .
154. Review of The Russian Novel, by Vicomte E. m . de
Vogüé / Notes on Current Books // Russian Review, 1913. Vol. 3,
No 1. P . 206–207.
155. Ryan R. Byronʹs ʺCainʺ: The Ironies of Belief // Words-
worth Circle. Vol. 21, No 1. 1990 . P. 41 –45.
156. Saint-Paulien J. Don Juan. Mythe et réalité. Paris: Plon,
1967. 343 p.
157. Sidney Ph., Sir. Astrophel and Stella. London: Vid Stott,
1888. 233 p.
158. Shakespeare W. Loveʹs Labourʹs Lost // Shakespeare W.
Complete Works: in one volume. New York: P.F. Collier, 1925.
P. 191–221.
159. Stabler J. Byron, Poetics and History. Cambridge: CUP,
2002. 251 p.
160. Strachey L. Dostoyevsky // Strachey L. Spectatorial Es-
says. L.: Chatto and Windus, 1964. 217 p. P . 174–179.
161. Tennyson A., Lord. Complete poetical works. Cambridge,
Boston: The Riverside Cambridge, Houghton Mifflin Co, 1898. 887 p.
162. Thorslev P. L . The Byronic Hero: Types and Prototypes.
Minneapolis: University of Minnesota Press, 1962. 240 p.
163. Vogüé E. -M. le Vicomte de. The Russian Novel / tr. from
the eleventh French edition by Colonel H.A . Sawyer. London: Chap-
man and Hall Ltd, 1913. 324 p.
164. Zytaruck D. H. Lawrenceʹs Response to Russian Litera-
ture. Paris, the Hague: Mouton, 1971. 193 p.
165. Wallace D. M . Russia: in 2 vols. London: Cassell, 1905.
166. Weinstein L. The metamorphoses of Don Juan. Stanford:
Stanford University Press, 1959. 248 p.


167. Williams R. Tolstoy, Lawrence and Tragedy // Kenyon
Review. XXV, Autumn. 1963. P . 633–650.
168. Willis J. H. Leonard and Virginia Woolf as Publishers: the
Hogarth Press, 1917–1941 . Virginia: University Press of Virginia,
1992. 451 p.
169. Woolf V. Collected Essays: in 4 vols. London: Hogarth
Press, 1966.
170. Woolf L. Beginning Again. An Autobiography of the Years
1911–1918. L.: Hogarth Press, 1965. 260 p.
171. Woolf L. Downhill All the Way. An Autobiography of the
years 1919–1939. L.: Hogarth Press, 1967. 259 p.
172. Woolf V. Collected Essays: in 2 vols. L.: Hogarth
Press, 1966.
173. Woolf V. Essays: in 4 vols. Oxford: Clarendon Press,
1986–1994.
174. Woolf V. On Being Ill // Woolf V. The Common Reader.
Second Series. L.: Hogarth Press, 1974. 270 p. P. 16–24 .
175. Woolf V. The Diary: in 4 vols. L.: Hogarth Press, 1977.
176. Woolmer J. H. A Checklist of the Hogarth Press 1917–
1946. Revere: Woolmer/Brotherson, 1986. 250 p.


Содержание
Английские писатели в диалоге с Россией.................................................3
Россия в творчестве Д. Г . Лоуренса: борьба за настоящее
и будущее.................................................................................................................... 3
В поисках настоящей России (сложный выбор
Мориса Бэринга)...................................................................................................16
Тьма и свет: Россия и русские в художественном
мире Джозефа Конрада .....................................................................................28
Русская литература в издательской политике
«Хогарт пресс»........................................................................................................45
«Московский текст» в романе Э. Миллера «Подснежники» ........58
Русская литература в диалоге с Байроном...............................................75
Байрон, Пушкин и русские Дон Жуаны ...................................................75
Байрон, Каин и Серебряный век (1900-е годы)...............................103
Байронизм и ницшеанство в русской литературе
Серебряного века ..............................................................................................127
Библиографический список......................................................................142


Научное издание
Светлана Борисовна Королева
Встречное течение
Русское и английское в литературном
взаимодействии
Монография
Текст приводится в авторской редакции.
Ответственный редактор Ю. Барабанщикова
Верстальщик Е. Лаптева
Подписано в печать 09.10 .2020
Формат 60x90/16. Усл. печ. л. 13,75
Тираж 500. Заказ No 20-10 -09
Издательство «Директ-Медиа»
117342, Москва, ул. Обручева, 34/63, стр. 1
Тел/факс + 7 (495) 334-72-11
E-mail: manager@directmedia.ru
www.biblioclub.ru
www.directmedia.ru
Отпечатано в ООО «МЭЙЛ ТЕКНОЛОДЖИ»
142172, г. Москва, г. Щербинка,
ул. Космонавтов, д. 16


Издайте свою книгу у нас!
Издательство «Директ-Медиа» публикует учебники, монографии,
литературу NON-FICTION, аудиокниги, новые издания и те, что с годами не
утратили своей актуальности, коллективные научные сборники.
Наше издательство берет свои корни в книгоиздательских традициях и
технологиях Германии. Мы – лидеры современного книгоиздательского
процесса, охватывающего цифровые образовательные платформы для
школ и вузов, издание электронных и печатных книг. Нашу продукцию
отличает высокое полиграфическое качество и высокотехнологичный
процесс продвижения книги.
Наши авторы – ведущие ученые и преподаватели страны. За 20 лет работы в
России нами издано более 10 000 изданий учебной, академической и
научно-популярной литературы.
Приобрести наши книги можно в интернет-магазине DIRECTMEDIA.RU и в
ЭБС «Университетская библиотека онлайн» (BIBLIOCLUB.RU), в книжных и в
интернет-магазинах страны.
Хотите приобрести книгу издательства «Директ-Медиа»
или издать свое произведение?
Мы ждем Вас!
www.directmedia.ru
Email: manager@directmedia.ru
Tel.: 8-800 -333 -6845 (звонок бесплатный)