/
Автор: Гнедич П.П.
Теги: художественная литература словесность разсказы русская словесность
Год: 1898
Текст
Ш УСПОКОЕНІЯ НЕРВОВЪ,
слъпыши
и
ДРУГІЕ РАЗСКАЗА
(1896-1897).
------.
С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Твпографія Высочайше утвѳр Товарищ. „Общоствеэтая Подэра*,
Большая Подъяч., 30.
1898.
ДЛЯ УСПОКОЕНІЯ НЕРВОВЪ
И ДРУГІЕ РАЗСКАЗЫ.
ТОГО-ЖЕ АВТОРА:
Ноша міра сею, романъ Спб. 1898 г. Цѣна
і р 50 к.
Китайскія тѣни, романъ. Спб.. 1895 г.
Цѣна і р. 50 к.
За рампой, повѣсть. Спб. 1893 г. Цѣна і р.
50 к.
Семнадцать разсказовъ, изд 2-е. Спб. 1893 г.
Цѣна, і р.
«Мгновенье» и другіе разсказы. Спб. 1896 г.
Цѣна і р.
Кавказскіе разсказы, съ рис. Далькевича.
Спб. 1894 г. Ц. і р. 50 к.
Черезъ Черное море на Босфоръ, путевые
очерки, съ 6о рис. Далькевича- Спб. 1896 г.
Цѣна 2 р.
Второй томъ комедій. Спб. 1894 г. Ц. 2 р.
П. П. Гнѣдичъ
ДЛЯ УСПОКОЕНІЯ НЕРВОВЪ,
слъпыши
и
ДРУГІЕ РАЗСКАЗЫ.
(1896—1897).
С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія Высочайше утвер Товариіц. „Общественная Польза*.
Большая Подъяч., 39.
1898.
2007084239
ОГЛАВЛЕНІЕ.
СТР.
Для успокоенія нервовъ..................... 1
Слѣпыши...................................137
Вдовы артистовъ...........................254
Изъ альбома туриста:
I. Франсуаза............................283
II. Каролинхенъ..........................299
III. Христофоръ Венусти...................315
IV. Шкиперъ Адамъ........................335
V. Ингушъ и Кануко......................349
VI. Ужибси...............................363
VII. Изъ записокъ несчастнаго пассажира. . . 381
Божественный глаголъ......................391
Передъ Сикстинской Мадонной...............413
Какъ я ставилъ свою первую пьесу..........423
Для успокоенія нервовъ.
Изъ записокъ одного очень почтеннаго человѣка.
I.
Сегодня у меня консиліумъ.
Консиліумъ собранъ спеціально для меня, по
настоянію моей жены. Очевидно, я боленъ —
и серьезно: иначе зачѣмъ же платить тремъ
докторамъ за разъ? Когда, два дня тому на-
задъ, меня убѣдили въ необходимости созыва
этого ареопага, я почувствовалъ впервые, что
вѣдь въ самомъ дѣлѣ наступилъ кризисъ, и
такъ или иначе, а надо выйти изъ того гнус-
наго положенія, въ которое поставила меня
жизнь. Я согласился,—пусть пріѣзжаютъ трое,
четверо, цѣлый факультетъ, цѣлая академія,—
чѣмъ больше, тѣмъ лучше.
Въ сущности, я совершенно здоровъ, — го-
раздо болѣе здоровъ, чѣмъ сотни тысячъ лю-
дей. Но я самъ знаю, что въ послѣднее время
у меня развилась раздражительность и нерв-
ность, свойственныя людямъ, перевалившимъ
за сорокъ лѣтъ, обезпеченнымъ, хорошо по-
ставленнымъ, но живущимъ напряженною моз-
говой работой. Мнѣ многіе завидуютъ: гово-
рятъ, что я слишкомъ рано получилъ «дѣй-
ствительнаго» и звѣзду. А знаютъ ли они, ка-
1
кой работой досталась мнѣ и звѣзда, и «дѣй-
ствительный»? Безсонныя ночи наканунѣ до-
кладовъ у министра, редактированіе каждой
вздорной бумаги, идущей изъ моего департа-
мента, непріятности и подкопы со стороны
товарищей, газетныя статьи съ намеками и
попреками. А впрочемъ, дѣло не въ министер-
ствѣ й не въ моемъ положеніи.
Женѣ теперь подъ-сорокъ лѣтъ. Она черно-
глазая, полная, еще красивая женщина,—изъ
тѣхъ женщинъ, которыя въ ея года могутъ
нравиться лицеистамъ и правовѣдамъ, не кон-
чившимъ курса. У насъ есть дочка шестнадцати
лѣтъ, но почему-то съ голубыми глазами, хотя
я лично обладаю сѣрыми. Жену мою зовутъ
Людмилой Павловной, а дочку «Натой», что,
въ переводѣ на православный календарь, должно
обозначать Наталью. ЛюдмилаПавловна превос-
ходно воспитана, т. е. владѣетъ языками, скверно
играетъ на фортепіано, знаетъ, когда въ театръ
надо надѣвать въ ложу шляпку, когда не
надѣвать, принимаетъ въ гостиной атташэ
изъ посольствъ разныхъ національностей и
весьма серьезно слѣдитъ за воспитаніемъ Наты.
Ната несомнѣнно пойдетъ по стопамъ мамаши.
Натѣ внушено, что она должна непремѣнно
кончить курсъ въ частной гимназіи Борзенко-
вой, и если она хорошо кончитъ, то черезъ
годъ выйдетъ замужъ за отличнаго мужа,—и
тогда будетъ самостоятельной женщиной, т. е.
будетъ ѣздить не въ отцовской каретѣ, а въ
своей собственной или, вѣрнѣе, въ мужниной,
и будетъ имѣть своихъ собственныхъ дѣтей,
изъ которыхъ можно впослѣдствіи сдѣлать
атташэ при русскомъ посольствѣ въ Константи-
нополѣ, или даже въ Парижѣ. Ната, я это
чувствую, получитъ нынче весною если не зо-
лотую, то серебряную медаль, — она усердно
занимается и алгеброй, и исторіей, сознавая
всю пользу отъ ученія, т. е. возможность по-
лучить, благодаря своему воспитанію, хорошаго
мужа,—слѣдовательно, хорошую карету и хо-
рошихъ дѣтей.
Недѣлю тому назадъ, сонная Ната прости-
лась со мной и съ матерью, чмокнувъ насъ по
очереди въ губы, и пошла, натыкаясь на ме-
бель, къ себѣ въ спальню. Мы сидѣли еще за
самоваромъ. Жена, проводивъ ее глазами, ска-
зала:
— Бѣдная дѣвочка—какъ занимается.
Въ отвѣтъ, я изложилъ ей устно все то, что
только-что изложено здѣсь письменно. Жена
посмотрѣла на меня большими, удивленными
глазами.
— Ты преувеличиваешь,—сказала она.—Но
если бы даже это и было такъ,—въ чемъ же
ложь положенія Наты? Неужели же ты хо-
тѣлъ бы, чтобъ она осталась въ дѣвкахъ и не
вышла замужъ? Я понимаю, что нельзя выда-
вать за перваго встрѣчнаго, но нельзя же ей
не выйти замужъ совсѣмъ?
Мнѣ все это показалось настолько против-
нымъ, что даже лѣнь было отвѣчать ей. Я
допилъ чай, ушелъ къ себѣ въ кабинетъ и
засѣлъ за свои бумаги. Но Людмила Павлов-
на явилась и сюда, успѣвъ перемѣнить дневное
платье на пестрый турецкій капотъ.
— Не сердись, я только на минуту,—заго-
ворила она, останавливаясь у стола и облока-
чиваясь на него локтями.—Милый, ты ужасно
4
раздражителенъ. Тебя эти бумаги окончательно
уморятъ. Я не могу этого дальше допустить.
Ты такъ сталъ относиться за послѣднее время
ко мнѣ и къ Натѣ, что я не знаю...
Въ это время ей понадобился платокъ, такъ
какъ, по смыслу діалога, надо было заплакать.
И она достала платокъ изъ кармана, чистый,
сложенный, еще пахнущій саше, вытерла глаза
и высморкалась. Потомъ она поправила на рукѣ
браслетъ, — мой предсвадебный подарокъ, съ
которымъ она никогда не разставалась,— и
опять стала говорить.
— Нельзя такъ продолжать, я не допущу...
Ты разстраиваешь свое здоровье, разстраива-
ешь меня, портишь дочь. Она боится тебя,
твоихъ замѣчаній. Ты требуешь отъ шест-
надцатилѣтней дѣвочки философскаго пони-
манія жизни...
Я хотѣлъ сказать: «А ты требуешь отъ
Наты опытности сорокалѣтней кокетки», — но
воздержался, и, перевернувъ страницу, началъ
читать:
«Въ отношеніи отъ двадцать второго марта,
губернаторъ —ской губерніи, сообщая...»
Платокъ снова припалъ къ глазамъ, и на
этотъ разъ еще съ большей паузой и съ лег-
кими подергиваніями плечъ.
— Какъ хочешь, — вдругъ заговорила она
настолько громко, точно дѣло происходило на
сценѣ, а не въ комнатѣ, гдѣ былъ одинъ слу-
шатель, которому было достаточно самаго лег-
каго шопота,—какъ хочешь, но я не могу до-
пускать подобнаго отношенія къ семьѣ. Еслибъ
у насъ не было дочери, — я бы не говорила.
А то я обязана, какъ мать...
Мнѣ такъ хотѣлось сказать ей, что она мнѣ
мѣшаетъ, что все это она говоритъ вздоръ и
наборъ словъ; но я былъ тоже вѣдь человѣкъ
воспитанный, и потому долженъ былъ скрыть
свое недовольство. II я сунулъ носъ вт> бумаги
и продолжалъ читать: «... на означенное хо-
датайство, послѣдовало...»
Моя вѣжливость была понята въ другую
сторону: супруга вдругъ разразилась рыданіями,
воскликнула:—«Нѣтъ, это ужасно, ужасно!»—
и выбѣжала изъ кабинета.
Тогда я заперъ дверь на ключъ, и продол-
жалъ читать: «а потому министерство находитъ
необходимымъ...» и читалъ эту дребедень до
четырехъ часовъ ночи.
II.
Послѣдствіемъ только что-разсказанной теп-
лой семейной сцены было два новыхъ семей-
ныхъ разговора, въ которыхъ приняла участіе
спеціально выписанная съ Васильевскаго остро-
ва моя теща, веселая черноглазая старушка,
чрезвычайно заботливая относительно всего,
что ея не касается. Она говорила скоро, за-
хлебываясь и очень убѣдительно. Она меня
просила «не запускать», увѣряя, что иначе
окончится дѣло плохо; она умоляла меня со-
звать консиліумъ, если не для себя, то для
успокоенія семьи. Если принять во вниманіе, что
при этомъ жена сидѣла съ грустнымъ выра-
женіемъ лица на диванѣ, а дочь задумчиво
смотрѣла въ окно и думала о томъ, какія зна-
6
комства будутъ у ея мужа,—то картина полу-
чалась во всѣхъ отношеніяхъ трогательная. И
я растрогался, поцѣловалъ у старушки руку
и сказалъ:
Очень радъ сдѣлать вамъ что - нибудь
пріятное.
Отъ моего рѣшенія всѣ повеселѣли и стали
ко мнѣ еше болѣе предупредительны. Черезъ
день теша увѣдомила, что консиліумъ назна-
ченъ на завтра въ два часа, и что она поэтому
проситъ не ѣздить раньше трехъ въ министер-
ство. Я въ отвѣтъ ей написалъ, что надѣюсь
видѣть и ее въ числѣ консультантовъ.
И вотъ, они сегодня всѣ собрались: три из-
вѣстныхъ доктора Брунстъ, Мельвиль и Лапо-
тяги нъ.
Брунста я давно знаю: онъ нашъ домашній
докторъ. Онъ кругленькій, толстый, съ розо-
вымъ, сплюснутымъ лицомъ,—точно на этомъ
лицѣ кто-нибудь просидѣлъ цѣлый вечеръ и
примялъ его. Онъ спеціалистъ по внутреннимъ
и особенно желудочнымъ болѣзнямъ. Гдѣ-то
что-то читаетъ съ каѳедры, имѣетъ огромную
практику, и шпанскую мушку прописываетъ
отъ всѣхъ болѣзней. Меня онъ знаетъ отлично,
знаетъ, что лечить меня не надо, и смотритъ
окомъ авгура на своихъ товарищей—такихъ же
гаруспиціевъ.
Мельвиль еше мололъ; онъ быстръ, подви-
женъ, носитъ черепаховыя очки и держится
съ военной выправкой. Еврей онъ или амери-
канецъ—не знаю, но знаю, что онъ очень ско-
ро себѣ составилъ репутацію блестящаго діа-
гноста: его опредѣленія отличаются необычай-
ной проницательностью. Онъ даже не лечитъ,
7
а только опредѣляетъ степень и качество бо-
лѣзни,— .какъ купоръ при розливѣ винъ про-
буетъ вино на языкъ, но даже не глотаетъ, а
только пишетъ цифру продажной цѣны. По-
этому Мельвиля усиленно приглашаютъ на
консиліумы, и онъ противъ этого рѣшительно
ничего не имѣетъ. Къ паціенту онъ очень
внимателенъ, и при осмотрѣ у него отъ на-
туги потѣетъ лобъ. Встрѣчался я съ нимъ и
раньше, но не лечился у него никогода.
Лапотягина я никогда не видалъ, только
слышалъ о немъ. Еслибъ увидѣлъ хоть разъ—
никогда не забылъ бы его облика. Онъ пріѣ-
халъ первый и еле прошелъ въ обѣ раскры-
тыя половинки дверей. Это была огромная
куча мяса, костей и жира, уложенная въ ши-
рокій форменный сюртукъ, какъ въ мѣшокъ
съ пуговицами. Изъ мѣшка сверху высовыва-
лась небольшая головка съ умными, проница-
тельными глазами и оттопыренными отъ вѣч-
ной одышки губами. Лапотягинъ былъ пси-
хіатръ и, несмотря на свою тучность, работалъ
непрерывно. Онъ, кажется, менѣе всѣхъ вѣ-
рилъ въ необходимость консиліума, и только
нашелъ единственную пріятную вещь сказать
мнѣ сразу какъ вошелъ:
— Хорошо, что вы живете въ нижнемъ
этажѣ.
Когда я спросилъ у него, почему «хорошо»,
онъ шлепнулъ себя по животу и сказалъ:
— А эти потроха каково таскать по лѣстницѣ!
Въ четверть третьяго всѣ были въ сборѣ.
Двери въ кабинетъ заперли. Трое одѣтыхъ
въ сюртуки мужчинъ стали осматривать чет-
вертаго, совершенно раздѣтаго, поворачивая
8
его изъ стороны въ сторону, заставляя дышать
и не дышать, кашлять и подымать руки. По-
явились плессиметры и началось постукиванье.
Брунстъ вытащилъ какую-то вновь изобрѣтен-
ную трубку съ кишкой, которая присасыва-
лась къ тѣлу, и чрезъ кишку прослушивались
легкія. Наконецъ, раздѣтому человѣку стало
холодно, и онъ попросилъ позволенія одѣться.
Тогда Лапотягинъ, мало принимавшій участія
въ осмотрѣ, внезапно такъ надавилъ два по-
звонка на спинѣ, что голый человѣкъ какъ-то
хрюкнулъ отъ боли, чѣмъ доставилъ Лапотя-
гину искреннее удовольствіе.
Потомъ они отправились въ гостиную и
тамъ стали говорить хотя и тихо, но по-рус-
ски. Мельвиль на минуту еще разъ зашелъ ко
мнѣ, засталъ меня объ одномъ сапогѣ, и пред-
ложилъ весьма неожиданный и странный во-
просъ, на который я сразу даже не отвѣтилъ.
— Да вы не конфузьтесь, я вѣдь докторъ,—
подбодрилъ онъ меня.
— Чего мнѣ васъ конфузиться, возразилъ
я.—А только еслибъ меня теща спросила объ
этомъ—еще я понялъ бы причину вопроса, а
замъ-то какое дѣло?
— Ну, какъ хотите,—сказалъ онъ, обидѣв-
шись, и ушелъ назадъ къ своимъ товарищамъ.
Теща оказалась легкой напоминѣ, и тоже
явилась. Я надѣлъ форменный фракъ, чтобы
ѣхать въ министерство, какъ только кончится
консиліумъ, и велѣлъ подавать лошадь. Док-
тора заявили, что тайнъ никакихъ нѣтъ, и они
готовы предъ всѣми открыто дать свои вы-
воды. Теща и жена усѣлись въ кресла, я къ
письменному столу, эскулапы по стульямъ, а
9
Лапотягинъ на турецкомъ диванѣ. Брунсту по-
ручили, какъ домашнему врачу, все резюми-
ровать. Брунстъ сдѣлалъ масляные глаза и на-
чалъ, не торопясь, объяснять, какъ обстоятъ
дѣла моего организма.
Въ сущности, опасности нѣтъ. Комплекція
моя здорова, даже удивительно здорова. Но
нѣтъ такого механизма, который не требо-
валъ бы ремонта. Ремонтъ необходимъ. Послѣ
сорока лѣтъ, организмъ уже не столь энер-
гиченъ, какъ въ молодости, иногда къ нему
надо приходить на помощь. Сердце, напримѣръ,
работаетъ слабовато, — имѣется ожирѣньице.
Печень увеличена и при прощупываніи болѣз-
ненна, есть запущенный бронхитъ. Нервы воз-
буждены и подняты. Нервная система возбуж-
дена вообще настолько, что надо на этотъ
счетъ кое-что предпринять.
То-есть что же?—спросилъ я.
А хоть на время снять вашъ вицмундир-
чикъ,—мягко замѣтилъ Брунстъ.—То-есть не
въ смыслѣ отставки, ну, а скажемъ — двухмѣ-
сячнаго отпуска.
— И куда-нибудь отсюда подальше, — вне-
запно заговорилъ Лапотягинъ такимъ басомъ,
какъ будто захрипѣлъ органъ въ католи-
ческой церкви, — куда-нибудь къ портикамъ
на кулички. Въ Испанію, напримѣръ. Хоро-
шее мѣсто. Матадоры, пикадоры, кастаньеты,
донны Инезильи! Тамъ теперь лимономъ и
лавромъ пахнетъ. А здѣсь—снѣжище прокля-
тый.
Мельвиль посмотрѣлъ на него не то съ со-
жалѣніемъ, не то съ упрекомъ: онъ никакъ не
могъ себѣ представить такой способъ разго-
ІО
вора съ паціентомъ. Поэтому онъ поспѣшилъ
прервать своего коллегу.
— Словомъ, — сказалъ онъ, отчеканивая
каждый слогъ,—вамъ надо хотя на время оста-
вить прежній образъ жизни, свои занятія, при-
вычки и уйти въ иную сферу. Какимъ путемъ
это сдѣлать—рѣшать не намъ,—это дѣло ва-
шего вкуса и средствъ. Но чѣмъ скорѣе вы
это сдѣлаете, тѣмъ скорѣе сбросите съ себя
хандру и удрученное состояніе. Вы почув-
ствуете, что съ васъ свалилось нѣсколько лѣтъ,
что вы помолодѣли и окрѣпли.
— Барашкомъ запрыгаете, — прибавилъ Ла-
потягинъ, — хвостъ кренделькомъ подымете и
пируэтцами такими, пируэтцами.
III.
Въ концѣ концовъ, вѣроятно, не желая по-
лучать даромъ деньги, почтенные медики доси-
дѣли у меня до четырехъ часовъ. Когда они от-
кланялись, мнѣ оставалось только, по совѣту
Брунста, снять вицмундиръ, хотя бы на время.
— Ну, куда же вы ѣдете? — спросила меня
теша.
— Да въ министерство ужъ поздно, — воз-
разилъ я.
— Нѣтъ, я про совѣтъ профессоровъ —
уѣхать на время изъ города? .
Я задумался.
— Въ Пунка-Харью, скорѣй всего.
Теша безсмысленно посмотрѣла на меня и
переспросила названіе.
II
— Пунка-Харью—это сосновый лѣсъ на бе-
регу озера въ Финляндіи. Тамъ имѣніе моего
вице-директора. Теперь тамъ никого нѣтъ, раз-
долье,—вотъ туда и отправлюсь.
— Богъ съ вами!—завопила старушка,—да
вы тамъ на стѣны полѣзете съ тоски. Вы слы-
шали, васъ въ Испанію посылаютъ.
— Ну, это Лапотягинъ сказалъ только при
васъ, чтобы сказать что-нибудь смѣшное. Что
я буду въ февралѣ мѣсяцѣ тамъ дѣлать, по-
добающее моему чину? Еще если бы меня
министерство послало осмотрѣть что-нибудь
по казенной надобности,—да у испанокъ ни-
чего такого нѣтъ, по спеціальности нашего
министерства.
Въ пятомѣ часу пришла изъ гимназіи Ната.
— Папу посылаютъ отдохнуть на два мѣ-
сяца за границу,—сказала ей жена такимъ то-
номъ. словно я находился при послѣднемъ
издыханіи.
Ната, какъ дѣвочка хорошо воспитанная, не
удивилась, а только спросила:
— Куда же ты, папа, думаешь?
— А я, моя душа, совсѣмъ объ этомъ не
думаю.
Оказалось, что заговоръ противъ меня былъ
составленъ гораздо хитрѣе, чѣмъ я думалъ.
Когда передъ обѣдомъ я вошелъ въ гостиную,
съ женою и тещей сидѣлъ мой пріятель Иванъ
Ивановичъ Обьюшинъ. Я зналъ его лѣтъ трид-
цать,— съ третьяго класса гимназіи. Когда я
вошелъ, разговоръ сразу оборвался: очевидно,-
говорили обо мнѣ. Обьюшинъ поднялся ко мнѣ
навстрѣчу, протянулъ обѣ руки и радостно
проговорилъ:
12
— Какъ я радъ, — слышалъ, что ты ѣдешь
за границу. Я ѣду на первой недѣлѣ поста,—
ѣдемъ вмѣстѣ.
— Это жена ѣдетъ съ своей мамашей, а не я.
Теща даже взвизгнула.
— Какъ жена съ мамашей! Мы и не думали
ѣхать. Вѣдь для васъ былъ собранъ консиліумъ.
— Да вѣдь я вамъ надоѣлъ своею нерв-
ностью.—началъ объяснять я.—Вы хотите отъ
меня избавиться? Такъ не проще ли вмѣсто
того, чтобы посылать меня, куда я совсѣмъ не
желаю ѣхать, отправиться самимъ въ Парижъ?
Чудесно было бы. Я бы денегъ далъ.
Все это проговорилъ я самымъ мягкимъ го-
лосомъ, съ самой убѣдительной лаской, на ка-
кую только былъ способенъ. Но жена въ по-
слѣднее время такъ привыкла плакать по три
раза въ день, что ей не составило никакого
труда заплакать и на этотъ разъ, повторяя •
изъ-за платка:
— Это безбожно,—думать, что я хочу отъ
него отдѣлаться, и насильно посылаю его за
границу!
Доложили, что обѣдъ готовъ. Я взялъ подъ
руку Ивана Ивановича и-повелъ въ столовую.
Иванъ Ивановичъ года на полтора старше
меня. Лицо у него самое пріятное: такія лица
образуются послѣ сорока лѣтъ у старыхъ хо-
лостяковъ, которые ѣздять ежегодно въ Па-
рижъ и носятъ галстуки по самой послѣдней
модѣ. Мнѣ кажется, они и подбородокъ бреютъ
затѣмъ, чтобы борола не закрывала галстука.
Но, правду сказать, подбородокъ у Ивана Ива-
новича самый пріятный—съ ямочкой посрединѣ.
Усы онъ причесываетъ кверху, но не закручи-
,13
вая въ одинъ кончикъ, а распуская волоски
въ разныя стороны, какъ носятъ обыкновенно
коты. Вообще онъ похожъ на кота, на хоро-
шаго сѣраго кота изъ приличнаго купеческаго
дома. Послѣ обѣда онъ такъ же щурится, какъ
коты послѣ мыши, и такъ же пріятно мурлы-
читъ, если съ нимъ заговорить о пріятныхъ
вещахъ. Его всѣ любятъ, вездѣ принимаютъ,
и онъ вездѣ домашній человѣкъ, хотя совер-
шенно самостоятеленъ и ни въ комъ ненуж-
дается, а службу имѣетъ такую пріятную, что
обрѣтается болѣе шести мѣсяцевъ въ отпуску
каждый годъ. Я убѣжденъ, что онъ искренно
обрадовался вѣсти о томъ, что я ѣду за гра-
ницу, и очень радъ былъ мысли ѣхать вмѣстѣ.
Тѣмъ больнѣе было его разочарованіе.
— Скажи, да что тебя удерживаетъ здѣсь?—
удивлялся онъ, нѣжно прижимая мой локоть
къ своему боку.—Отчего тебѣ, въ самомъ дѣлѣ,
не проѣхаться со мной по Франціи и Италіи?
— Зачѣмъ?
— Какъ зачѣмъ? Зачѣмъ всѣ ѣздятъ!
Онъ налилъ доппель-кюммеля пополамъ съ
англійской горькой, выпилъ, закусилъ анчоу-
сомъ, вытеръ усы, сказалъ женѣ комплиментъ
по поводу сливочнаго масла,—какъ будто по-
рядочное масло—ископаемая рѣдкость,—и сно-
ва обратился ко мнѣ съ вопросомъ:
— Зачѣмъ всѣ ѣздятъ за границу?
— Купцы—за товаромъ, больные—лечиться,
барыни—за модами, ты—изучать парижанокъ
средняго разбора...
-г- Позволь, позволь, — перебилъ онъ,—во-
первыхъ, всѣ ѣдутъ путешествовать; понима-
ешь—путешествовать.
м
— Ну, этого я не понимаю. Я понимаю,
когда путешествуетъ Ливингстонъ, Стенли,
Пржевальскій. Но когда путешествуетъ Иванъ
Ивановичъ и Марья Сидоровна,—мнѣ это не-
понятно.
— Все это, мой другъ, парадоксы.
Въ это время подали бульйонъ; вошла Ната,
которая, по мнѣнію матери, не должна была
участвовать въ истребленіи закусокъ: она была
слишкомъ молода для анчоусовъ и паштета.
Увидя неожиданно Ивана Ивановича, она чу-
точку вспыхнула, чтб она считала нужнымъ
дѣлать при видѣ каждаго мужчины. Конечно,
это была краска неожиданности: какъ, молъ,
это я вышла, не посмотрѣвшись въ зеркало,
можетъ-быть, у меня что-нибудь не въ порядкѣ,
а у Ивана Ивановича большое знакомство, и
онъ достанетъ мнѣ хорошаго мужа. Иванъ
Ивановичъ и ей сказалъ комплиментъ по по-
воду ея красоты, отчего она уже покраснѣла
какъ надо.
— Ну, вотъ мы спросимъ Наталью Сергѣе-
вну,— заговорилъ онъ, засовывая уголъ сал-
фетки за шею, и обратился къ дочери:—Ска-
жите, Наталья Сергѣевна, какъ по-вашему, за-
чѣмъ люди ѣздятъ за границу?
Ната ожидала всякаго вопроса, но не такого.
Она слегка даже разинула ротикъ, — что въ
сущности было верхомъ неприличія. Но потомъ
оправилась и сказала:
— Да вѣдь надо же куда-нибудь ѣхать.
— Почему же надо?—спросилъ я.
— Все одно и то же вѣдь скучно. А впро-
чемъ, мы писали въ прошломъ году сочине-
ніе,—вдругъ припомнила она,—о путешествіяхъ
___15___
съ образовательной и религіозной цѣлью... По
поводу «Писемъ» Карамзина и «Хожденія Да-
ніила Паломника». Значитъ, можно ѣздить съ
образовательной цѣлью и съ религіозной.
— Ты бывалъ когда-нибудь за границей?—
спросилъ строго Иванъ Ивановичъ.
Мнѣ вдругъ захотѣлось соврать, такъ-таки
ни съ того, ни съ сего, безо всякаго злого умы-
сла, какъ вретъ большинство людей. Я утаилъ,
что во дни своей юности ѣздилъ за границу съ
«образовательной» цѣлью. Съ женой я, ка-
жется, никогда не говорилъ объ этомъ. Помню,
долженъ я былъ объѣхать Германію, Швейца-
рію и закончилъ дорогу Парижемъ. Но я по-
чему-то попалъ тотчасъ же въ Парижъ, и
чрезъ мѣсяцъ вернулся прямо домой, такъ какъ
денегъ у меня еле-еле хватило на обратный
проѣздъ. Впрочемъ, образованіе мое за мѣсяцъ
было значительно пополнено. И я рѣшился
утаить объ этомъ путешествіи, и отвѣтилъ:
— Нѣтъ, я никогда за границей не былъ.
IV.
— О, тогда ты не можешь себѣ представить
и вообразить, что тебя ожидаетъ. Довѣрься
мнѣ. Я знаю Европу, какъ свои пять пальцевъ.
Гы не будешь скучать ни минуты. Поѣдемъ
прямо въ Парижъ. Теперь всюду по Европѣ
81ееріп§-Саг’ы, а въ Германіи Сагтопішп-Хид’и.
Ты поѣдешь какъ въ люлькѣ и не почувству-
ешь, какъ черезъ два дня будешь на берегахъ
Сены. Возьми маленькій чемоданъ и осеннее
пальто,—ѣдемъ налегкѣ. Походимъ по театрамъ,
іб
я свезу тебя на разныя таинственныя предста-
вленія, гдѣ ты увидишь истлѣвающихъ и ожи-
вающихъ покойниковъ...
— Господи, что вы говорите! — замѣтила
теща.
— Потомъ, если захочешь на югъ,—поѣдемъ
въ Ниццу, въ Монако, хочешь — въ Неаполь,
въ Сицилію.
— Ахъ, папа, какъ тамъ хорошо теперь, я
думаю!—сказала Ната.
Хочешь поѣхать?—предложилъ я.
— А гимназія?—съ испугомъ спросила она. .
Зачѣмъ тебѣ гимназія, — вѣдь можно ”
не кончать. Я, покрайней мѣрѣ, ничего г
тивъ не имѣю.
— Это ужасно, что вы всегда . говорите
Натѣ,—покачивая головой, сказала теща.—Хо-
рошо, что она дѣвочка благоразумная. А дру-
гая въ самомъ дѣлѣ перестала бы учиться...
— Ну, и слава Богу,—отвѣтилъ я.
Теща — добрѣйшая старуха, но никакъ не
можетъ стать ни на одну мою точку зрѣнія.
Ей кажется, что я все порчу: внучку ея порчу,
дочь—порчу, желудокъ—порчу. За послѣдніе
года она была только разъ вполнѣ довольна
мною, когда я получилъ «дѣйствительнаго», и
даже у швейцара про меня недѣли двѣ спра-
шивала: «генералъ дома?» Одинъ изъ пунктовъ
вѣчнаго нашего пререканія—Ната. Она утвер-
ждаетъ, что при дѣвочкѣ нельзя говорить по-
человѣчески, то-есть называть бѣлое—бѣлымъ,
а черное—чернымъ, что это портитъ женщину
и пріучаетъ ее смотрѣть на вещи слишкомъ
прямо. Сама старушка смотритъ на все косо, и
такъ все и принимаетъ подъ угломъ. Всему,
чему ее научили въ дѣтствѣ, она повѣрила. Ей
сказали, что Швейцарія—восхитительная стра-
на,—она повѣрила; сказали, что Рафаэль вели-
кій художникъ,—она говоритъ то же; сказали,
что итальянская опера лучшая въ мірѣ,—и она
на стѣну лѣзетъ изъ-за итальянской оперы. То
же она старается внушить и внучкѣ, но Ната
умнѣе ея, — она даже умнѣе матери и потому
не сразу поддается на увѣщанія. Ната готова
признать Рафаэля геніемъ, но подъ условіемъ,
чтобы ей его показали; а если покажутъ, она
скажетъ: «можетъ, онъ и геній, только я этого
понимаю». — А бабушка, та не сознается,
не понимаетъ, а будетъ восхищаться: «А!
Рафаэль! У! Рафаэль!» Мать—переходная сту-
пень къ дочери. Она въ трудныхъ вопросахъ
молчитъ или, какъ «женщина семидесятыхъ
годовъ», отвѣчаетъ такъ, что ничего нельзя
понять: оно какъ будто и такъ, а можетъ-быть
и не такъ. Но она всегда соблюдаетъ достоин-
ство, и со стороны можно подумать, что она
и не-вѣсть какъ умна. Впрочемъ, семнадцать
лѣтъ назадъ она мнѣ казалась очень умной, и
я ей не разъ высказывалъ это въ лицо, а она
на это мнѣ говорила:
— Ахъ, до чего я счастлива!
Всѣ эти мысли вертуномъ шли у меня въ
головѣ, пока ѣли супъ, подавали какую-то
разварную рыбу съ разварнымъ картофелемъ.
Иванъ Ивановичъ говорилъ этимъ временемъ,
что парижскіе бульвары «поражаютъ,—прямо-
таки поражаютъ». Онъ увѣрялъ, что человѣкъ,
попавшій въ круговоротъ парижской жизни,
съ перваго раза обалдѣваетъ и просыпается отъ
своего обалдѣнія только черезъ недѣлю, и
і8
тутъ только начинаетъ различать, какъ черезъ
туманъ, Тюильри, Лувръ, Елисейскія поля и
Итальянскій бульваръ. Когда онъ это говорилъ,
передо мной пронеслись смутной фантасма-
горіей черные глазки УѵеНе—которые и были
причиной, что я не видѣлъ ни Монблана, ни
дрезденской Мадонны. Гдѣ эта УѵеНе теперь?
Сорокалѣтняя толстая прачка? Или, быть-мЬ-
жетъ, еще красивая, во вкусѣ французскихъ
гвардейцевъ, полная женщина, — она катается
теперь, развалясь въ коляскѣ, по аллеямъ Бу-
лонскаго лѣса и приводитъ въ трепетъ посѣ-
дѣвшихъ защитниковъ Парижа? Ахъ, что это
была за красота, за живость, за прелесть, за
остроуміе! Привезти бы ее тогда въ Петер-
бургъ и подарить папашу черноглазой не-
вѣсткой!..
— Главный городъ Германіи—Франкфуртъ-
на-Майнѣ,—внезапно выстрѣливаетъ теща.
Всѣ хохочутъ. Хохотъ этотъ выводитъ меня
изъ глубокихъ размышленій и заставляетъ при-
соединиться къ присутствующимъ за столомъ.
Ната, краснѣя отъ волненія и радости, что ба-
бушка сказала невозможную глупость, начи-
наетъ разсказывать насчетъ объединенія Герма-
ніи послѣ войны, и все прочее, что имъ го-
ворилъ учитель сверхъ программы.
— Ну, Берлинъ тотъ самъ по себѣ, — со-
глашается бабушка,— но и Франкфуртъ-на-
Майнѣ, это тоже столица,—первопрестольная,
какъ у насъ Москва.
Всѣ опять смѣются.
Красное вино очень удачной выписки за-
ставляетъ Ивана Ивановича особенно масля-
но щурить глаза. Онъ, послѣ ростбифа съ
19
томатнымъ соусомъ, похлопываетъ меня по
рукѣ.
— Поѣдемъ, милый другъ, поѣдемъ. Пока-
таемся въ венеціанскихъ гондолахъ, слазимъ
на Везувій, посмотримъ римскаго Петра. Ну,
что здѣсь киснуть,—ну, скажи ради Бога? Въ
департаментѣ ты всѣмъ надоѣлъ,—они съ та-
кимъ удовольствіемъ примутъ извѣстіе о тво-
емъ отпускѣ, что ты и представить себѣ не
можешь.
И онъ ласково жметъ мою руку и ласково,
какъ только, что накормленный котъ, смотритъ
мнѣ въ глаза.
V.
Кофе подали намъ въ кабинетъ. Мы лежа-
ли на диванѣ. Иванъ Ивановичъ выпускалъ изо
рта кверху дымъ тоненькой-тоненькрй струй-
кой и любовался, какъ онъ переходилъ въ
облако, точно дымъ какой нибудь огнедыша-
щей горы. Въ столовой бренчали ножы, ложки
и посуда Лампа горѣла ярко, на знакомыхъ
картинахъ, какъ всегда, проступала заря надъ
Невою, лился какой-то тирольскій водопадъ,
бѣлѣла зима. Книги въ шкапахъ привѣтно зо-
лотились своими корешками. Часы тикали такъ
задушевно. И бросить это все, и скакать за
тридевять земель, чортъ знаетъ ради чего!
— Ты мнѣ скажи заранѣе,—соннымъ голо-
сомъ сказалъ Иванъ Ивановичъ,—скажи общій
планъ маршрута и назначь день выѣзда. Я по-
ѣду въ контору 81ееріп§-Саг и распоряжусь
всѣмъ, чтобъ не было какой задержки. Мы и
20
билеты всѣ здѣсь получимъ въ Петербургѣ,
и постели, понимаешь—все, что надо.
— Я подумаю,—еще болѣе соннымъ голо-
сомъ сказалъ я, и въ тотъ же самый моментъ
рѣшилъ, не знаю почему, что надо ѣхать, и
что я поѣду во всякомъ случаѣ Въ смутныхъ
мысляхъ, вереницей несшихся въ головѣ, со-
вершенно ясно проступало сознаніе необходи-
мости этой поѣздки Вся нелѣпость и глупость
безцѣльной толкотни человѣка, попавшаго безо
всякой надобности въ чужой край, совершен-
но опредѣленно рисовашаяся полчаса назадъ,
теперь уже не казалась нелѣпостью. Передо
мною слабымъ воспоминаніемъ мелькнули баш-
ни Нотръ-Дамъ и фонтаны у Египетскаго обе-
лиска, малькнулъ жирный подбородокъ Ивана
Ивановича, слегка всхрапывавшаго во снѣ,—
и все сокрылось въ безпросвѣтный мракъ по-
слѣобѣденнаго сна.
Черезъ полчаса я услышалъ какое-то буль-
канье. Это Иванъ Ивановичъ потребовалъ си-
фонъ, и теперь съ жадностью поглощалъ ки-
пучую влагу, покрякивая и обсасывая усы.
— Оттого и печень жирѣетъ, что мы спимъ
послѣ обѣда,—философскимъ тономъ прогово-
рилъ онъ.—Вотъ ужъ за границей этого не
будетъ.
— Регреіииш тоЬіІе?—спросилъ я
— Регреіишп тоЬіІе
— И отъ этого я выздоровѣю, если я толь-
ко боленъ?
— Выздоровѣешь.
— Хорошо.
Иванъ Ивановичъ совсѣмъ проснулся.
21
— Душечка, дай тебя обить. Ты не можешь
себѣ представить, въ какомъ я восторгѣ.
Черезъ пять минутъ весь домъ уже зналъ
о моемъ рѣшеніи, и чудесной гирляндой си-
дѣли передо мной мамаша, дочка и теша.
— Я такъ вамъ благодарна, Иванъ Ивано-
вичъ, что вы уговорили его,—объяснила моя
супруга.—Его здоровье меня такъ безпокоитъ.
Иванъ Ивановичь принялъ эту благодарность
настолько серьезно, точно онъ дѣйствительно
уговорилъ меня ѣхать.
— Жребій брошенъ,—говорилъ онъ уже
въ прихожей,—возврата нѣтъ Завтра я зака-
зываю билеты на Францію и Италію, и черезъ
недѣлю—ѣдемъ.
И вотъ, съ тѣхъ поръ, какъ онъ мнѣ ска-
залъ: «жребій брошенъ», я потерялъ свой по-
кой, потерялъ аппетитъ, потерялъ сонъ. Какіе-
то кошмары стали наползать на меня по но-
чамъ. Внутри—какое-то безпокойство, голов-
ныя боли. Не знаю, отчего все это произошло,
но я чувствую наростаніе внутри себя чего-
то нехорошаго, посторонняго.
Отпускъ мнѣ тотчасъ же дали, я пересталъ
ходить на службу. Дома я не находилъ себѣ
занятія. Курить бросилъ совсѣмъ: дымъ былъ
ѣдокъ и противенъ. Квартира, мебель, жена,
—все это было очень хорошо, но въ то же
время невыносимо Мнѣ требовалось сдѣлать
надъ собою большое усиліе, чтобы не волно-
ваться отъ каждаго слова, сдерживаться въ
границахъ, не быть рѣзкимъ съ прислугой
Сдерживался я, насколько могъ, и чувство-
валъ, что болѣе сдерживаться не могу, и то-
ропилъ самъ съ отъѣздомъ. Но у Ивана Ива-
новича скопились свои дѣла, и ранѣе начала
февраля онъ не могъ выѣхать.
Рѣшилъ купить записную книжку и зано-
сить туда все, что будетъ меня удивлять, пора-
жать и восхищать.
Изъ записной книжки.
Петербургъ... февраля 1896 года.
Сегодня получилъ на шесть мѣсяцевъ зеле-
ный паспортъ съ обычнымъ обозначеніемъ,
что, молъ, такой-то «геізі іп’з Аизіапсі», «зе
тепсі а Гёігапдег» и прочее. Одновременно съ
полученіемъ паспорта, занялся покупкой книгъ
для дороги. Купилъ путеводитель Бедекера,
семь томовъ, набранныхъ такой мелкой пе-
четью, что читать ихъ во всякомъ случаѣ
невозможно, а разсматривать карты тѣмъ паче.
Но книжки во всякомъ случаѣ красивыя: въ
красненькихъ переплетахъ съ пестренькими
обрѣзами. Не знаю, оставлять-ли ихь дома
или брать съ собой? Затѣмъ я захватилъ
«Письма русскаго путешественника)) Карам-
зина, въ видѣ путеводителя по Парижу, для
сравненія —насколько русскому путешествен-
нику черезъ сто лѣтъ Парижъ покажется
въ иномъ свѣтѣ. Затѣмъ я пріобрѣлъ желу-
дочныхъ капель и -чемоданъ съ несессеромъ.
Женѣ на память о себѣ купилъ корзину
съ гіацинтами, которые она такъ любитъ, какъ
любятъ ихъ только голландки. Дочери я ку-
пилъ брелокъ на часы съ хорошенькими бриль-
янтиками. Словомъ—всѣмъ будетъ весело,
когда я уѣду. День отъѣзда назначенъ. Въ
23
домѣ всѣ озабочены. Теша бываетъ каждый
день и привезла мнѣ на дорогу фуфайку,
такую толстую, что въ ней только можно ло-
вить треску въ Нѣмецкомъ морѣ, а ужъ ни-
какъ не сидѣть въ ней въ вагонѣ. Озабоченъ
кучеръ, — два раза спрашивалъ меня насчетъ
того, что «ежели безъ вашей милосги дорога
распустится, какъ поступить въ разсужденіи
дрожекъ, у которыхъ резина на переднихъ
колесахъ пообилась?» Кухарка стала все пере-
саливать, горничныя усиленно забили посуду.
Дочь считаетъ необходимымъ сидѣть возлѣ
меня по получасу послѣ обѣда въ виду близ-
кой разлуки. Она, въ самомъ дѣлѣ, хорошѣетъ,
даже я начинаю замѣчать. Рѣсницы у нея вздра-
гиваютъ чаще чѣмъ нужно. Руки и ноги не ка-
жутся утиными, какъ два года назадъ. Жалко,
что она близорука; щурится и тычется носомъ,
если хочетъ что видѣть. Шейка у нея чудес-
ная, бѣленькая, особенно сзади, съ затылка.
И такъ—я ѣду. Зачѣмъ? Я здоровъ, дѣла
у меня ни какого заграницей нѣтъ. Отдохнуть?
Но почему же это называется отдыхомъ? Вста-
вать я долженъ не тогда, когда болѣе не хо-
чется спать, а когда поѣздъ придетъ на тамо-
жню. Чаю я не могу порядочнаго напиться, по-
тому что почти вездѣ за границей чай сквер-
ный, да и кофе тоже скверный. Обѣдать при-
дется или по звонку, съ англичанами, или бѣ-
гать на угадъ и искать порядочныхъ рестора-
новъ. Наводилъ справки у опытныхъ людей и
заносилъ ихъ свѣдѣнія въ памятную книжку.
Справки касались того,, гдѣ и въ какихъ го-
стинницахъ останавливаться. Выписываю стра-
ницу изъ отдѣла «Италія».
24
Гостинницы въ Неаполѣ.
Перекусихинъ (бывшій семь разъ въ Помпеѣ)
совѣтуетъ: единственный хорошій отель —
«Бристоль». Полный комфортъ, дивная кухня.
Васюкановъ, Петръ Ѳедоровичъ, говоритъ,
что Перекусихинъ вретъ: въ «Бристолѣ» до-
роговизна, помѣщается онъ въ какомъ то пере-
улкѣ, наверху, и изъ него нѣтъ никакого ви-
да. Единственное мѣсто—«Сгапсі Нбіеі»: на
самомъ берегу моря, съ очаровательнымъ ви-
домъ, на самую «Рготепаіе», противъ Везувія.
Въ остальныхъ отеляхъ нѣтъ воздуха и мало
озона.
Теререщенко; Василій Петровичъ, исколесив-
шій всю Европу, говоритъ, что въ «Сгаші-Но-
Іеі» можно умереть отъ сырости въ февралѣ
мѣсяцѣ, такъ какъ онъ окутанъ морскими ис-
пареніями. Въ «Вгібіоі», кромѣ англичанъ, ни-
кто не выдерживаетъ строгости режима, а ужъ
если поселятся гдѣ, такъ въ «Ѵісіогіа» или
«Ноіеі Вгііаппіцие», потому что, во і-хъ,—ну,
и т. д.
Всѣ остальныя страницы въ этомъ же родѣ,
Интересное всего Парижъ Изъ восемнадцати
мнѣній нѣтъ ни одного сходнаго: всѣ увѣря-
ютъ, что та гостиница, въ которой они оста-
навливаются, лучшая, и что тотъ кабачекъ, въ
которомъ они ѣдятъ,—идеаленъ. Иванъ Ива-
новичъ говоритъ, что надо обойти въ Парижѣ
всѣ ресторанчики, какіе только существуютъ.
Я энергично протестую.
— Да вѣдь это интересно!—настаиваетъ онъ.
— Мы будемъ обѣдать у Дюрана, у Маргериттъ,
въ Ришелье, на Пуасоньерѣ.
25
— Не лучше ли намъ обѣдать дома?—про-
бую я привести его въ естественное состояніе.
— Скука, мой ангелъ. А тамъ народъ, дви-
женіе, жизнь.
И опять та же мысль неотвязно преслѣдуетъ
меня. Зачѣмъ же мы, праздные, откормленные
петербуржцы, будемъ занимать въ ресторанчи-
кахъ мѣста у стола и мѣшать голоднымъ,
только-что окончившимъ свой трудовой день,
парижанамъ прибѣжавшимъ сюда въ силу не-
обходимости— подкрѣпиться, перехватить ку-
сочекъ. Да и зачѣмъ каждый день носиться
изъ стороны въ сторону и мѣнять кухню, если
порядочно будутъ кормить въ той гостиницѣ,
гдѣ мы остановимся? Наконецъ, я не понимаю
всей важности этого вопроса: что ѣсть, какъ
ѣсть, гдѣ ѣсть. Процессъ ѣды для меня всегда
былъ самымъ противнымъ. Я всегда стараюсь
отобѣдать какъ можно скорѣе, и терпѣть не
могу обѣдать въ гостяхъ, гдѣ приходится си-
дѣть по два часа за столомъ. Ну, еше вопросъ
о спокойномъ номерѣ является для меня имѣю-
щимъ значеніе: тонкая стѣна или дверь къ со-
сѣду, котораго всю ночь мучаетъ кашель или
морская болѣзнь, способная довести человѣка
до изступленія и проклясть всѣ гостиницы въ
мірѣ. Тэзда съ ранняго утра по улицѣ или крики
во дворѣ —тоже представляютъ изъ себя не мало
наслажденій. Всѣ эти мерзости надо предотвра-
щать. Но заботиться о томъ, буду ли я завтра-
кать у Дюваля или у Дюрана,—да не все ли
это равно!
Я съ самаго ранняго дѣтства не выношу ни-
какого движенія, кромѣ ходьбы пѣшкомъ. Съ
семи лѣтъ дѣдъ меня сажалъ на лошадь, и я
26
гарцовалъ по нашему двору. Послѣ этого мнѣ
приходилось по разнымъ обстоятельствамъ изъ-
ѣздить верхомъ многія сотни верстъ, и я тер-
пѣть не могу лошади. При видѣ петербургскаго
извощика я чувствую дрожь въ спинѣ. Отъваго-
ная прихожу въ самое изступленное состояніе,
въ какомъ бы чудесномъ, настроеніи ни былъ.
Пароходъ я выношу скорѣе, даже во время
качки, хотя ничего не имѣю противъ хорошей
погоды. Я и лошадей держу только затѣмъ,
чтобъ по возможности скорѣе и короче про-
ѣзжать тѣ разстоянія, которыя проѣхать не-
обходимо. Экипажи я заказываю самые узкіе
и легкіе, чтобы не слышать отъ кучера разго-
вора о томъ, что лошади тяжело и нельзя
скоро ѣздить. И кучеровъ держу молодыхъ;
они ѣздятъ бойчѣе и всегда торопятся домой,
потому что влюблены или въ горничную, или
въ прачку. При всѣхъ подобныхъ моихъ, недо-
статкахъ, вообразите, какое удовольствіе я дол-
женъ получить отъ предполагаемаго путеше-
ствія!
А впрочемъ чортъ его знаетъ, можетъ, оно
и развлечетъ меня!
VI.
. . . февраля г.
Кісеіііпк-Саг Варш. дор.
Записываю протокольно свои впечатлѣнія.
Всталъ рано. Началась окончательная укладка.
Посрединѣ кабинета мой чемодамъ Прислуга
мечется какъ на пожарѣ. Пересчитываю деньги,
кладу въ карманъ паспортъ, запираю столы и
?7
шкапы, пишу послѣднія записки. Дочь ушла
въ гимназію. Теша и жена считаютъ своимъ
долгомъ проводить меня на вокзалъ, хотя я
умоляю ихъ не продѣлывать этой собачьей ко-
медіи. Но вмѣсто выраженія «собачья комедія» я
мягко говорю: «дальніе проводы—лишнія слезы».
Убѣжденія мои сводятси къ нулю. Жена, для
доказательства искренности чувствъ, плачетъ.
Приходитъ старшій дворникъ, человѣкъ сте-
пенный, въ отличномъ драповомъ пальто съ
бархатнымъ воротникомъ. Я не держу лакея,—
терпѣть не могу мужской прислуги, и поэтому
отправляю вещи на вокзалъ со старшимъ двор-
никомъ. Онъ забираетъ два чемодана и свер-
токъ съ пледами, получаетъ должное внушеніе,
что надо ѣхать на варшавскій вокзалъ, а не на
финляндскій, и исчезаетъ.
Наступаетъ моментъ отъѣзда. Швейцаръ
позвонилъ на кухню три раза: знакъ, что ку-
черъ у подъѣзда. Часы показываютъ, что до
отхода остался только часъ. Пора! Но теща не
пускаетъ: говоритъ, передъ отъѣздомъ надо
присѣсть.
Мы присѣли. Затѣмъ прощанія и поцѣлуи,
точно мы не ѣдемъ на вокзалъ, гдѣ можно все
это продѣлать. Вырвавшись изъ объятій, бѣгу
на лѣстницу. Обѣ дамы за мной.
День морозный, солнечный, веселый. Резины
мягко шуршатъ по снѣгу, а не визжатъ, какъ
желѣзные ободы. Кучеръ везетъ съ необыкно-
венной быстротой, надѣясь, что, по случаю отъ-
ѣзда, я дамъ ему трехрублевку. Удобство про-
водовъ заключается въ томъ, что я долженъ
сидѣть на переднемъ мѣстѣ и смотрѣть на гу-
стыя какъ у алмеи брови тещи и на сложенный
28
бантикомъ ротикъ жены. Мнѣ внезапно прихо-
дитъ на мысль: а что если меня гдѣ-нибудь за
границей на смерть придавитъ, и я больше не
увижу ни Московской каланчи, мимо которой
мы ѣдемъ, ни церкви Введенія, ни Обуховской
больницы? Строго говоря, и часть, и церковь,
и больница—довольно-таки жалкой архитекту-
ры и никто ничего не потеряетъ, если никогда
въ жизни ихъ не увидитъ. Но, тѣмъ не менѣе,
внутри подымается и растетъ какое-то стран-
ное чувство сожалѣнія. Вдругъ вспоминается
дѣтство и то, что я съ матерью гулялъ какъ
разъ по Загородному проспекту...
— Все ли взялъ?—спрашиваетъ жена, какъ
будто есть возможность возвратиться домой,
если что забыто. Я знаю, что забылъ дорож-
ный револьверъ, хотя, въ сущности, онъ ни на
что не нуженъ.
— Ты откуда напишешь?—не отстаетъ жена.
— Изъ Парижа,—говорю я.
— Пиши подробно.
— О чемъ?
— Обо всемъ.
— Да вѣдь мнѣ доктора запретили зани-
маться письменными дѣлами. Я предложу тебѣ
вотъ что. Я совсѣмъ не буду тебѣ ни писать,
ни телеграфировать. Но даю слово, если что
случится,—получишь депешу немедленно.
— Какой вы странный!—удивляется теща.
— А тебѣ можно писать?—спрашиваетъ же-
на, и въ ея голосѣ звенитъ нотка оскорбленія.
— Сколько хочешь.
— А ты будешь читать?
— О, да, постараюсь. Только пиши раз-
борчивѣе.
29
Я тоскливо озираюсь. Ѣдемъ мимо памят-
ника Славы. Теперь ужъ скоро.
— Не потерялъ ли дворникъ вашихъ ве-
щей?—дѣлаетъ предположеніе теща.
— Весьма возможно.
— Отчего же вы такъ хладнокровны? Съ
вами трудно разговаривать.
Я и съ этимъ соглашаюсь. Наконецъ, вотъ
и Обводный каналъ, и башня вокзала. У подъ-
ѣзда дворникъ насъ дожидается и почтительно
высаживаетъ подъ руку.
Иванъ Ивановичъ уже на вокзалѣ; усы по-
бѣдоносно торчатъ поверхъ боброваго ворот-
ника. На лицѣ оживленіе.
— Поѣхали!—говоритъ онъ радостно, хотя
мы совсѣмъ не поѣхали, а стоимъ на сквоз-
номъ вѣтру. Я предлагаю итти въ буфетъ.
Чтобы какъ-нибудь скоротать остающіяся со-
рокъ минутъ, я рѣшаюсь спросить ветчины и
начинаю ѣсть, увѣряя себя, что это необхо-
димо.
За сосѣднимъ столомъ проводы: сидитъ ма-
маша съ непозволительно толстымъ носомъ и
дочка съ пронзительными глазками, недурнень-
кая, но не первой молодости. Ихъ провожаетъ
коллекція молодыхъ офицеровъ и молодыхъ
людей въ цилиндрахъ и шинеляхъ съ мѣхо-
выми лацканами. Дочка оживлена и болтаетъ
безъ умолку. Мать иногда ее останавливаетъ,
но на лицѣ у нея остается выраженіе безгра-
ничной любви къ своему созданію:
— Ангелъ, а не дѣвушка!
Ангелъ особенно заигрываетъ съ кавалер-
гардомъ, очень молоденькимъ, но хорошень-
кимъ. Мамаша все что-то говоритъ съ госпо-
30
диномъ, обладающимъ сѣдою бородкой и зо-
лотымъ пенснэ. Тотъ ходитъ за билетами, рас-
поряжается багажомъ и фамильярно обходится
съ дочкой, хотя мамаша говоритъ ему «вы» и
называетъ Иванъ Антоновичемъ.
Когда подаютъ шампанское, мамаша трясетъ
носомъ, говоритъ, что она никогда не допу-
ститъ, чтобы въ такое время, въ полдень, пили
шампанское, и сама выпиваетъ два бокала.
Дочка, незамѣтно отъ мамаши, выпиваетъ три,
глазки ея разгораются еще больше, и она от-
кровенно говоритъ:
— Мнѣ, право, господа, очень жалко, что
наша компанія разстраивается. Какіе вы всѣ
глупые, что не можете ѣхать съ нами.
— Рита!—останавливаетъ ее съ притворнымъ
ужасомъ мать, - развѣ это можно...
Раздается первый звонокъ. Теща спраши-
ваетъ, гдѣ моя дорожная сумка. Я говорю,
что ѣзжу всегда безъ дорожной сумки. Она
спрашиваетъ, что же у меня въ рукахъ? Я
говорю: «ничего4).
— Вы странный человѣкъ,—опять повторяетъ
она, хотя лично я нахожу странными тѣхъ
людей, которые ѣдутъ въ дорогу нагружен-
ные всякой дрянью.
Второй звонокъ; поцѣлуи, объятія, воскли-
цанія; третій—поѣздъ трогается, и платформа
съ женой, тещей, кавалергардами и шинелями
уходитъ назадъ.
Направляюсь въ купэ.
— Что же, мы здѣсь будемъ висѣть одинъ
надъ другимъ?—спрашиваю я.—Вѣдь это оди-
ночное заключеніе, а сюда сажаютъ двоихъ.
— Прекрасное купэ! — восхищается Иванъ
31
Ивановичъ.—Посмотри, какой бархатъ на обив-
кѣ, какая политура стѣнъ: вѣдь это палисан-
дровое дерево. Вотъ звонки къ кондуктору,
вотъ столъ.
— Постой. Кто же будетъ висѣть наверху
и рисковать тѣмъ, что можетъ рухнуть внизъ?
И кто будетъ внизу, рискуя, что его на-смерть
задавитъ верхняя кровать?
Иванъ Ивановичъ смущается.
— Какъ хочешь, я готовъ и наверху и вни-
зу. Какъ тебѣ удобнѣе.
— Мнѣ удобнѣе всего быть внизу, подъ
условіемъ, чтобы никого наверху не было.
Иванъ Ивановичъ разводитъ руками.
— Но это невозможно.
Отправляюсь къ кондуктору. Черезъ десять
минутъ мы водворены въ просторномъ боль-
шомъ купэ. У каждаго свой широкій диванъ.
Я плачу за лишнія Два спальныя мѣста и рас-
тягиваюсь на своемъ диванѣ.
— Вотъ теперь удобно,—говорю я, развер-
тывая записную книжку и заношу въ нее все,
что только-что написано.
VII.
... февраля 1Н96 г.
Въ нѣмецкой гармоники
Россія осталась за рубежомъ. Мы сидимъ въ
нѣмецкой гармоникѣ.
Рано утромъ насъ подняли. Прусскіе жан-
дармы, ежась отъ холода и морщась отъ фо-
нарей, вѣжливо перетрясли наши чемоданы.
Офицеры всѣ суровы. Но когда дочка Ри-
З2
точка запустила глазки, одинъ усачъ улыб-
нулся.
— Саппопіит-2и§? — спрашиваетъ Иванъ
Ивановичъ.
— ОЬ, )а! — такимъ тономъ отвѣчаетъ но-
сильщикъ, какъ будто кромѣ гармоніумъ-цу-
говъ ничего другого по Пруссіи ходить не
можетъ.
Пьемъ кафе-о-ле (сливки пропадаютъ!). Эйд-
куненъ мраченъ и заспанъ. Подаютъ «гармо-
ники». Это поѣздъ, гдѣ каждый вагонъ свя-
занъ кожанымъ переходомъ съ сосѣднимъ ва-
гономъ. Кожа сложена гармоникой. Переходы
широкіе: можно гулять по всему поѣзду.
Трогаемся безъ звонка. Ѣдемъ скоро, тря-
сетъ мало. Кондукторъ помимо билетовъ взы-
скиваетъ за право сидѣть на своемъ мѣстѣ и
и выдаетъ желтые билеты на каждаго. Моло-
денькій кельнеръ раздаетъ карточки, съ пред-
ложеніемъ завтракать и обѣдать въ вагонѣ,
такъ какъ кухня и погребъ помѣщаются на
поѣздѣ. Въ нашемъ купэ и мамаша съ дочкой.
Знакомство съ Иваномъ Ивановичемъ затѣ-
вается немедленно. Я вытаскиваю Карамзина
и весь ухожу въ «Письма русскаго путеше-
ственника».
— Мы каждый годъ ѣздимъ за границу,—
говоритъ мамаша, стараясь пытливымъ окомъ
разглядѣть, есть ли у насъ подъ перчатками
обручальныя кольца.—Мы такъ привыкли, что
для насъ постъ не въ постъ, если мы остаемся
въ Петербургѣ.
«Прекрасный лужокъ,—читаю я,—прекрасная
рощица, прекрасная женщина, — однимъ сло-
вомъ, все прекрасное меня радуетъ, гдѣ бы и
33
въ какомъ бы видѣ ни находилъ его. Образъ
милой саксонки остался въ моихъ мысляхъ къ
украшенію картинной галлереи моего вообра-
женія...»
Смотрю на говорящую мамашу и думаю объ
украшеніи картинной галлереи моего вообра-
женія. Носъ у нея необычайно мясистый и съ
насморкомъ, отчего она его часто доитъ въ
платокъ не первой свѣжести. Дочка тоже не
первой свѣжести: ей должно-быть не удалось
сегодня подмазаться, и она блѣднѣе и туск-
лѣе, чѣмъ вчера. Но она не хуже сотенъ
другихъ барышенъ и даже представляетъ нѣ-
который интересъ.
— Мы цѣлые вороха платьевъ увозимъ изъ
Парижа, говоритъ мамаша.—У насъ на та-
можнѣ цѣлая исторія. Это очень выгодно...
«Утро было прекрасное; птички пѣли и мо-
лодые олени играли на дорогѣ»,—читалъ я, и
глаза мои смыкались отъ ранняго вставанья.
Постепенно все путается, уходитъ изъ глазъ,
и на нѣсколько минутъ я переношусь въ свой
департаментъ и вижу вице-директора съ порт-
фелемъ, у котораго нѣтъ Ріаіг-кагіе и потому
онъ никуда не можетъ сѣсть на мѣсто и на-
чать докладъ.
Когда мысли снова проясняются, я слышу
глухо, точно черезъ ватную повязку, объясне-
ніе старухи:
Кормятъ здѣсь въ вагонахъ скверно: вотъ
вы увидите. Рита, хочешь чего-нибуть покушать?
Рита такъ воздушна, что не можетъ пи-
таться ничѣмъ, кромѣ кофе. Кельнеръ прино-
ситъ ей огромную суповую чашку съ кофеемъ,
хлѣба и масла. Воздушное существо накиды-
3
34
вается на снѣдь, и черезъ десять минутъ на
столѣ остаются только крошки.
Я звоню въ крохотную пуговку розетки.
Кельнеръ, запыхавшійся, съ тремя бутылками
пива въ рукахъ, показывается въ двери. Я
требую себѣ КаІЬз-СоіеІеПе.
— Проголодались? — со снисходительной
улыбкой спрашиваетъ мать. А дочь смотритъ
на меня такъ, точно она ничего не ѣла.
Но я снова, въ ожиданіи котлетки, ухожу
въ Карамзина:
«Нельзя взирать безъ нѣкотораго ужаса на
сіи концы земного творенія, гдѣ нѣтъ ника-
кихъ слѣдовъ жизни, гдѣ меланхолическая пу-
стота искони царствуетъ...»
Иванъ Ивановичъ совсѣмъ разошелся:
Я васъ сведу въ Парижѣ въ одинъ ре-
сторанъ,—говоритъ онъ, въ которомъ, я убѣж-
денъ, вы никогда не были. Это удивительно...
Обѣ дамы чавкаютъ губами въ предвкуше-
ніи удивительнаго ресторана.
Вотъ и котлета. Полбутылки рислинга золо-
тится на прусскомъ солнцѣ. Я ѣмъ съ аппе-
титомъ.
— Неужели хорошо?—спрашиваетъ мамаша.
— Чудесно, -отвѣчаю я и пробую рейнвейнъ.
Котлета съѣдена, я хочу еще ѣсть. Кель-
неръ предлагаетъ Рааг \ѵагше ХѴипйсЬеп. Че-
резъ пять минутъ ароматъ капусты и сосисокъ
распространяется по купэ. Всѣ смотрятъ мнѣ
въ ротъ. Я не стѣсняюсь и ѣмъ.
Рейнвейнъ выпитъ, кофе выпито, столъ уб-
ранъ. Въ купэ молчаніе.
Вдругъ Иванъ Ивановичъ не выдерживаетъ
и тянется къ звонку.
Мнѣ тоже рейнскаго, сконфуженно го-
воритъ онъ,—и филе, только хорошо прожа-
ренный.
«Пріятно, весело, друзья мои, переѣзжать
изъ одной земли въ другую,—читалъ я,—ви-
дѣть новые предметы, съ которыми, кажется,
самая душа наша обновляется, и чувствовать
неоцѣненную свободу человѣка, по которой
онъ подлинно можетъ назваться царемъ зем-
ного творенія?»
Ты говоришь, сосиски хороши? спра-
шиваетъ Иванъ Ивановичъ.
— Чудесныя, говорю я, не поднимая глазъ.
Иванъ Ивановичъ съѣдаетъ и филе, и со-
сиски, и выпиваетъ цѣлую бутылку рейнскаго.
Его аппетитъ окончательно выводитъ изъ себя
дамъ.
— Кельнеръ,—дрожащимъ голосомъ гово-
ритъ мамаша,—дайте намъ сейчасъ же завтра-
кать. Сперва приготовьте яичницу...
Кельнеръ, мокрый, запыхавшійся, киваетъ въ
•Тактъ головой и все повторяетъ:
— Ла, )а!
Я опять засыпаю. Еще рано, только один-
надцатый часъ. Засыпаю солидно и просыпаюсь
въ три. Иванъ Ивановичъ пьетъ чай съ пе-
ченьемъ. Смотрю въ окна —направо и налѣво:
изъ купэ въ корридоръ выходятъ широкія зер-
кальныя окна, такъ что можно смотрѣть въ
обѣ стороны. Мы несемся по унылой мѣстно-
сти, плоской, какъ билльярдъ, симметрично
усаженной подстриженными деревьями. Мель-
каютъ колоколенки съ пѣтухомъ вмѣсто кре-
ста. Чувствую аппетитъ. Звоню.
З6
У кельнера картузикъ съѣхалъ на затылокъ,
глаза стали мутные.
- У васъ какой бульйонъ? спрашиваю я,
хотя терпѣть не могу какихъ бы то ни было
бульйоновъ.
Словомъ, я обѣдаю; черезъ полчаса обѣдаетъ
Иванъ Ивановичъ; еще черезъ полчаса—бары-
ни. Въ купэ пахнетъ виномъ, капустой, пер-
цемъ, ветчиной. Солнце закатывается. Я читаю:
«Всѣ прочія животныя, будучи привязаны
къ нѣкоторымъ климатамъ, не могутъ выйти
изъ предѣловъ, начертанныхъ имъ натурою, и
умираютъ гдѣ родятся; но человѣкъ, силою
могущественной воли своей, шагаетъ изъ кли-
мата въ климатъ, ищетъ вездѣ наслажденій и
находитъ ихъ, вездѣ бываетъ любимымъ го-
стемъ природы, повсюду отверзающей для него
новые источники удовольствія, вездѣ радуется
бытіемъ своимъ и благословляетъ свое чело-
вѣчество...»
Иванъ Ивановичъ тихонько вызываетъ меня
въ коридоръ.
— Слушай: спальнаго вагона въ этомъ по-
ѣздѣ за Берлиномъ не будетъ. Переночуемъ
въ гостиницѣ.
А что я буду дѣлать съ восьми часовъ
въ Берлинѣ?
Пойдешь въ театръ.
— А развѣ барыни выходятъ въ Берлинѣ?—
ставлю я рискованный вопросъ.
Онъ смущается.
— Да. Онѣ, видишь ли, на три дня. А мы
только переночуемъ.
Я машу рукой.
— Дѣлай какъ хочешь.
37
Подъ Берлиномъ получаемъ счетъ съѣден-
наго: вчетверомъ съѣли на пятьдесятъ марокъ.
Мамаша удивляется:
— Боже мой, неужели это все мы?
ѴІП.
На другой день. Суббота.
Гармоника.
Полдень. Опять гармоника. Вчера успѣлъ
съѣздить въ театръ и въ одиннадцать былъ
ужъ дома и спалъ на чудесномъ нѣмецкомъ
пуховикѣ. Иванъ Ивановичъ что-то долго во-
зился, долго горѣла электрическая люстра по-
серединѣ залы, которую отвели намъ подъ ви-
домъ номера. Въ театрѣ я былъ безъ спутника.
Публика дисциплинирована удивительно: во
время дѣйствія не только не чихаетъ, но и не
дышитъ. Утромъ Иванъ Ивановичъ тащилъ въ
Національную галлерею и еще въ какой-то му-
зей, но я уперся и запросился въ гармонику.
Иванъ Ивановичъ провелъ вечеръ съ нашими
ламами, которыхъ фамилія была Левкой-Бруси-
ловы, и ему хотѣлось еще вечерокъ пробыть
съ ними. Впрочемъ, дамы окружены были не-
большой стаей молодыхъ людей, встрѣтившихъ
ихъ на вокзалѣ Фридрихштрассе съ букетами.
Очевидно, въ каждомъ городѣ находились ин-
тересовавшіе ихъ выводки, которыхъ приручала
дочка. Даже номеръ имъ былъ уже занятъ и,
я думаю, оплаченъ. Номеръ былъ рядомъ съ
нашимъ. Мамаша все ходила по корридору,
какъ сомнамбулистка, въ бѣломъ пеньюарѣ, и
38
бранилась съ прислугой, хотя прислуга была
премилая. Въ Парижъ онѣ обѣщали пріѣхать
въ среду, а Иванъ Ивановичъ клялся ихъ встрѣ-
тить.
— Быть въ Берлинѣ и не видѣть знамени-
таго берлинскаго музея! Удивительно!
Это говоритъ Иванъ Ивановичъ, сидя въ
гармоникѣ.
— Вѣдь я, душенька, ничего не понимаю ни
въ статуяхъ, ни въ картинахъ,—объясняю я.
— Но все-таки.
— Что все-таки?
— Для порядка надо.
Мы опять ѣдимъ, какъ папуасы. Кельнеръ
постарше вчерашняго и помедлительнѣе. Чи-
таю Карамзина и заношу въ записную книжку
пришедшую мнѣ философскую мысль:
«Путешествіе не было бы столь пріятно,
если бы воображеніе не ласкалось мыслію ран-
няго или поздняго возвращенія въ отчизну».
Иванъ Ивановичъ киснетъ безъ дамскаго
общества и потому спитъ, какъ котъ, весь день.
Поспитъ, поѣстъ, прогуляется по коридору и
опять спитъ. Я слѣдую его примѣру. Кромѣ
насъ никого въ купэ нѣтъ. Вагонъ сегодня
трясетъ больше вчерашняго, писать неловко.
Впечатлѣнія въ головѣ путаются по своей быс-
тротѣ. Третьяго дня, въ полдень, жена мочила
слезами мой галстукъ; вчера вечеръ я провелъ
въ ЭеиізсЬез ТЬеаіег, спалъ на чудесныхъ пу-
ховикахъ, а теперь вотъ подъѣзжаю къ Кёльну.
У Ивана Ивановича голова болтается во всѣ
стороны, какъ у фарфоровато зайца, но спитъ
онъ непробудно. Горитъ въ купэ четыре га-
зовыхъ рожка. Вотъ и Рейнъ. Вереница огней,
39
рѣшетка моста. Надо собираться: три часа
остановки.
— Иванъ Ивановичъ, перейди въ живую
дѣйствительность!—бужу я его.
Онъ открываетъ глаза, тупо смотритъ на
меня и наконецъ узнаётъ.
— А я сейчасъ былъ въ нашемъ клубѣ,—
говоритъ онъ.—и что-то много проигралъ въ
безикъ.
♦ *
И ч. ночи. Кельнъ.
Гуляли сейчасъ по площади. Весь городъ
торгуетъ однимъ одеколономъ. Кёльнскій со-
боръ окруженъ цѣпью одеколонныхъ магази-
новъ. Обошли кругомъ соборъ. Башни такъ
высоки, что когда на нихъ смотришь снизу,
съ площади, кажется, что онѣ загибаются за-
витушками и падаютъ на тебя. Собаки бѣгаютъ
и лаютъ какъ вездѣ. Станція умопомрачающая
по величинѣ: въ ней умѣстятся три уѣздныхъ
города. Ѣли опять съ тоски: какую-то рейн-
скую рыбу съ какимъ-то рейнскимъ виномъ.
Кельнеръ уже полугарсонъ—эльзасенъ.
Четыре часа спустя.
КІееріпр-Саг. Гдѣ-то въ Бельгіи.
Вишу въ воздухѣ. Иванъ Ивановичъ спитъ
внизу въ пропасти подо мной. Человѣкъ —
эгоистъ. Мнѣ предоставленъ былъ выборъ: что
я хочу быть раздавленнымъ, или самому раз-
давить Ивана Ивановича. Я предпочелъ по-
слѣднее, и теперь подвѣшенъ подъ самый по-
толокъ. какъ снѣгирь въ клѣткѣ.
40
Очевидно, я пользуюсь послѣднимъ словомъ
комфорта и цивилизаціи. Днемъ я отоспался,
спать не хочу. Видъ, представляющійся мнѣ, съ
моей точки зрѣнія таковъ. Потолокъ орѣхо-
ваго цвѣта. По немъ разбросаны букеты и ле-
таютъ птички. Ниже я вижу свои собствен-
ныя ноги, упирающіяся въ верхнюю часть окон-
ной шторы. Если лечь на правый бокъ, то
передо мной окажется зеркало вмѣсто стѣны,
и тогда кажется, будто рядомъ лежитъ другой
дѣйствительный статскій совѣтникъ. Фонарь
горитъ уже не такъ ярко, какъ у нѣмцевъ, по-
тому что въ немъ два рожка вмѣсто четырехъ.
Съ одной стороны фонарь задернутъ зеленой
шторкой и разливаетъ полумракъ. Другая
стѣнка зато ярко освѣщена, и на ней изобра-
жены виды гостиницы въ Египтѣ, хотя туда
никто, кажется, не собирается ѣхать. Рядомъ
съ гостиницей, какъ два висѣльника, мотаются
на вѣшалкѣ наши пальто. Еще ниже, если за-
глянуть, перегнувшись, за край постели, въ
пропасти виднѣется содовая вода на столикѣ
и слышится сопѣніе Ивана Ивановича.
Вагонъ жестоко швыряетъ изъ стороны въ
сторону, я катаюсь все время. Отъ безсонницы
соображаю: если меня сброситъ отъ толчка
внизъ, то обо что я попаду бокомъ? Оказы-
вается, какъ разъ объ уголъ стола. Это меня
начинаетъ безпокоить. Я рѣшаю его передви-
нуть. Начинаю осторожно спускаться: попадаю
ногой прямо на локоть Ивана Ивановича. Тотъ,
со сна, вцѣпляется въ меня обѣими руками.
Пріятное недоразумѣніе, которое вскорѣ разъ-
ясняется.
41
Начинаю какъ будто засыпать. Осторожный
стукъ во дверь.
— Французская таможня. Надо выходить.
— У меня насморкъ,—заявляю я черезъ дверь.
— Надо выходить, — раздается за дверью
настойчивый голосъ.
Бужу Ивана Ивановича. Тотъ съ остерве-
нѣніемъ садится на своемъ ложѣ.
— Да что мы, контрабандисты, что ли? —
спрашиваетъ онъ.—Чего насъ осматривать?
— Не философствуй, а вылѣзай,—совѣтую я.
На станціи горятъ огни. Льетъ дождь. Во-
кругъ грязно и тускло.
Мы въ прекрасной Франціи.
IX.
Прекрасная Франція.
Воскресеніе, 11 вечера.
Пріѣхали сегодня утромъ въ Парижъ. Дождь
лилъ съ утра. Подъѣзжая, не видѣли даже
башни Эйфеля, которая торчитъ бѣльмомъ
надо всѣмъ городомъ.
Какъ много значитъ иллюзія! Вспоминаю
себя двадцать лѣтъ назадъ, когда впервые по-
'палъ я сюда. Мнѣ сразу показалось, что я очу-
тился въ волшебномъ царствѣ. Было это вече-
ромъ, ужъ горѣли огни, и бульвары свѣтились
сплошною иллюминаціей. Потомъ, когда на
другой день я вышелъ на Ріасе Ле Іа Сопсопіе,
увидѣлъ Луксорскій обелискъ и чудесные фон-
таны, я чуть не плакалъ отъ восторга Я ахалъ
на все, какъ моя теща: «Ой. СЬатрз-ЕІузёез!
Ой, Масіеіаіпе! Ой, Соигз Іа Кеіпе!» На буль-
42
варахъ я готовъ былъ цѣловать если не камни
мостовой, то газетные кіоски.
Какое разочарованіе теперь, — когда уже
идетъ человѣку пятый десятокъ!
Поѣздъ останавливается въ мрачномъ дебар-
кадерѣ. Послѣ кёльнскаго и берлинскаго во-
кзаловъ, противно взглянуть на Саге гіи Хопі.
Грязь копоть, всюду наваленный мусоръ, гряз-
ные блузники, какое-то пасмурное уныніе на
всемъ. Площадь еще грязнѣе вокзала. Тощая
лошадь тянетъ насъ двоихъ, весь нашъ ба-
гажъ и карету. Хлыстъ то и дѣло прогули-
вается по ея бокамъ, и она силится бѣжать
рысью. Я сижу, прижавшись въ уголъ каретки,
и смотрю сквозь заплаканныя стекла на посуд-
ныя лавки Кие (1е Іа РауеКе, на огромные омни-
бусы, съ утра переполненные народомъ, на
мансарды, безъ которыхъ немыслимъ ни одинъ
домъ Парижа, и мнѣ дѣлается невыразимо
грустно. Даже Опера- какъ-то почернѣла, по-
тускнѣла, состарилась. Еще одинъ заворотъ, и
мы во дворѣ гостиницы.
Заняли два номера рядомъ. Изъ моего окна
я вижу пузатый выступъ бокового крыла Оперы,
мокрую площадь и мокрыя каретки, точно по-
крытыя лакомъ. Въ комнатѣ сыро и холодно. Я
распоряжаюсь затопить каминъ. Гарсонъ вѣж-
ливо предупреждаетъ, что охапка дровъ стоитъ
три франка, и при помощи прутиковъ и «Еі&аго»
растапливаетъ каминъ. Еще вѣжливѣе преду-
преждаютъ меня, что за электричество надо
платить отдѣльно, и за прислугу отдѣльно.
Дождь пріостановился. Какъ будто хочетъ
выглянуть солнце. Иванъ Ивановичъ, вымытый
и душистый, является ко мнѣ.
43
— Пойдемъ гулять!
— По грязи?
— Ну, что такое грязь! Пріѣхали, такъ не-
чего сидѣть.
— Куда же мы идемъ?
’— На бульвары.
— Зачѣмъ?
— Это пульсъ, нервъ Парижа.
Одѣваюсь. Спускаемся внизъ по широчай-
шимъ лѣстницамъ. Иванъ Ивановичъ начи-
наетъ выхвалять гостиницу.
— Внизу, въ конторѣ, — говоритъ онъ, —
размѣнная касса, желѣзнодорожные билеты и
спальные вагоны, телеграфъ, телефонъ, почта,
театральные билеты, русскія газеты; словомъ—
всѣ удобства.
Мнѣ не нужно ни телеграфовъ, ни телефо-
новъ, ни почты. Выходимъ на бульвары, пере-
ходимъ площадь.
Неужели это тѣ парижскіе бульвары, кото-
рые мнѣ рисовались эдемомъ? Всѣ деревья,
вмѣсто листвы, покрыты цвѣтными лентами
серпантиновъ. Мокрыя бумажки облѣпили
сплошь голые сучья, и по нимъ скатываются
на прохожихъ струйки дождя. Нѣтъ ни одно-
го дерева, не увитаго этой гадостью. Теперь
бульвары похожи на чухонское кладбище, гдѣ
на черныхъ желѣзныхъ крестахъ всегда навѣ-
шаны пестрыя ленточки. Тротуары кажутся
возмутительно неопрятными отъ массы мелкихъ
рѣзаныхъ бумажекъ, прилипшихъ плотно къ
камнямъ, отъ окурковъ и апельсинныхъ корокъ.
Мальчишки-газетчики визжатъ во весь голосъ,
выкрикивая названіе только - что вышедшихъ
газетъ. Разносчики рекламъ вопятъ басомъ.
44
Омнибусы съ грохотомъ катятся по мостовой.
По тротуарамъ снуютъ какіе то декаденты и
сутенеры. Дамы подобрали платье съ боковъ
и до колѣнъ показываютъ ноги, не то отъ
грязи, не то въ силу какихъ-нибудь другихъ
побужденій. Дѣвочки-цвѣточницы, съ синевой
подъ глазами, продаютъ букетики ландышей и
фіалокъ. Половина магазиновъ закрыта. Иванъ
Ивановичъ ведетъ меня куда-то въ «идеаль-
ный» ресторанъ.
На окнахъ лежатъ вареные лангусты. Вхо-
димъ. Еще нѣтъ никого. За мраморными сто-
ликами сидятъ гарсоны и не встаютъ при входѣ.
— Ты понимаешь — республика, равенство,
братство!— шепчетъ мнѣ Иванъ Ивановичъ.
Мы садимся за столикъ. Одинъ изъ гарсо-
новъ нехотя оставляетъ товарищей и лѣниво
подходитъ къ намъ съ карточкой. Иванъ Ива-
новичъ, который всегда въ Петербургѣ гово-
ритъ ресторанному татарину «ты» и обходится
съ нимъ фамильярно, здѣсь дѣлается до не-
узнаваемости вѣжливымъ.
— Вы будете добры,?—говоритъ онъ, — дать
наъ «соль нормандъ» и бутылку бѣлаго «орди-
неръ».
Пробую бѣлое ординеръ.
— Душа моя,—заявляю Ивану Ивановичу,—
вѣдь это препорядочная скверность.
Онъ тоже пробуетъ, снисходительно смотря
въ стаканчикъ.
— Нѣтъ, это не очень дурно, — умиротво-
ряющимъ тономъ говоритъ онъ. — Ты не за-
будь—всего полтора франка бутылка.
— Но согласись, что наше бессарабское за
эту цѣну лучше!
45
— Да вѣдь у насъ есть прекрасныя бесса-
рабскія вина, — вдругъ съ видомъ глубокаго
патріота замѣчаетъ онъ. — Дешевыя вина во
Франціи, конечно, хуже нашихъ. Здѣсь уди-
вительныя вина, которыя свыше пяти франковъ,
особенно красныя.
Кое-какъ позавтракали. Иванъ Ивановичъ
все хвалитъ.
— Я сюда больше не пойду,—говорю я.
— Отчего? — изумляется Иванъ Ивановичъ.
— Оттого, что у насъ въ гостиницѣ буфетъ
лучше.
Онъ, по своей привычкѣ, пожимаетъ плечами:
— Не понимаю, что за охота обѣдать съ ан-
гличанами и надѣвать для этого сюртукъ!
— Сюртука я надѣвать не стану, а приду въ
чемъ буду. Какое мнѣ дѣло до англичанъ и ихъ
туалетовъ?
— Хорошо. Ну, а теперь пойдемъ въ малень-
кій кафе-шантанчикъ. Здѣсь есть чудесный на
бульварѣ. Можно пить кофе, курить и смотрѣть
въ то же время на сцену.
Отъ кафе-шантанчика я отказался наотрѣзъ
и отправился шататься по улицамъ.
Но, Боже, какъ я жестоко былъ наказанъ,
оставшись обѣдать въ нашемъ отелѣ!
Я ни слова не говорю объ обѣдѣ: все было
сносно—и вино, и кушанья. Всѣ сидѣли за от-
дѣльными маленькими столиками, люстры сіяли,
лакеи съ утонченной вѣжливостью разносили
блюда,—но при этомъ... играла музыка.
46
Тутъ нужна нѣкоторая объяснительная за-
писка. Съ самаго нѣжнаго дѣтства я не выношу
этой отрасли изящныхъ искусствъ, поставив-
шей своей цѣлью воздѣйствіе на барабанную
перепонку. Я самъ терпѣть не могъ свистулекъ,
дудокъ и бубновъ, которые въ изобиліи дари-
лись намъ родителями. Я нарочно протыкалъ
барабаны братьевъ, чтобы скорѣе ихъ заброси-
ли на чердакъ, а изъ трубъ ухитрялся выковы-
ривать какую-то дудѣлку, въ которой и былъ
весь секретъ. Не мало способствовала дальнѣй-
шему развитію моего паническаго ужаса къ зву-
камъ наша старшая кузина Мери, окончившая
какую-то музыкальную школу съ дипломомъ.
Она истязала рояль по цѣлымъ днямъ, такъ что
настройщикъ Фрюхте всегда говорилъ:
— У ш-11е очень много силы на пальцахъ!
Наша собачонка Бубся обыкновенно забива-
лась въ минуты игры Мери подъ кровать и тамъ
слезливо мигала, зная, что если она завоетъ, то
ее выдерутъ. Я ложился на кровать и сверху
накрывался двумя подушками. Мать много разъ
меня уговаривала не ломаться и не уходить изъ
залы во время музыки. Но чѣмъ же я былъ ви-
новатъ, когда отъ звуковъ воющаго рояля у ме-
ня разливался зудъ отъ уха по всему боку и,
подкатываясь подъ ложечку, производилъ не-
возможную тоску?
Впослѣдствіи я, укрѣпивъ нервы, переносилъ
игру разныхъ маэстро, хотя послѣ двухъ-трехъ
номеровъ приходилось нѣсколько дней прини-
мать бромистый калій, чтобы успокоить вибра-
ціи организма, который у меня продолжалъ дро-
жать въ унисонъ сыграннаго концерта. Разъ,
впрочемъ, меня заинтересовала игра покойнаго
47
Антона Григорьевича. Онъ игралъ въ залѣ ка-
кую-то «Бурю». Зала была небольшая, и буко-
вый стулъ, стоявшій передо мной на паркетѣ,
подпрыгивалъ на полвершка каждый разъ, когда
мощные пальцы композитора касались ревѣвшей
клавіатуры. За время пьесы стулъ переѣхалъ
вбокъ на аршинъ. Когда я сообщилъ объ этомъ
пѣвцу, стоявшему возлѣ, онъ посмотрѣлъ на
стулъ равнодушно и ничего даже не сказалъ.
А я понялъ, почему музыкой можно двигать
камни, и со многимъ примирился.
Но съ однимъ я не могъ примириться: съ му-
зыкой во время ѣды. Мнѣ кажется, музыка мѣ-
шаетъ правильной циркуляціи крови, поэтому
при музыкѣ желудокъ долженъ варить скверно.
Оркестръ, игравшій сегодня, былъ, вѣроятно,
превосходный,—но чего бы я не далъ, чтобы
его не было и чтобы съ высокихъ мраморныхъ
хоръ не неслись эти проникающіе до мозга ко-
стей звуки!
Тотчасъ послѣ обѣда явился Иванъ Ивано-
вичъ съ билетами.
— Идемъ въ театръ. У тебя серьезное напра-
вленіе, поэтому я взялъ мѣста въ Сушпазе.
— Какъ? Опять слушать увертюру?
— Нѣтъ, вѣдь у французовъ нѣтъ оркестра.
Я вспомнилъ, что оба культурные народа—
и нѣмцы, и французы—изгнали оркестръ изъ
драмы. Вотъ истинные плоды истинной цивили-
заціи!
Мы развернули зонтики и зашагали въ Суш-
пазе. Въ театрѣ мнѣ больше всего понравилось
отсутствіе оркестра, хотя и играли очень усерд-
но. Послѣ второго акта я сталъ просить объ
отпускѣ.
48
— Какъ? Тебя не интересуетъ Сушпазе?
— Голубчикъ, да вѣдь это то же что нашъ
Михайловскій театръ. И актеровъ этихъ я де-
сятки разъ въ Петербургѣ видѣлъ.
Иванъ Иваноиичъ окончательно разсердился.
— Иди, куда хочешь,—я остаюсь.
На бульварѣ хоть и было сыро, но все же
больше воздуха, чѣмъ въ театрѣ. Теперь, при
блескѣ электричества, деревья съ серпантинами
казались еще пошлѣе. У кофеенъ сидѣли муж-
чины въ цилиндрахъ и нагло смотрѣли на не-
красивыхъ, накрашенныхъ женщинъ, скромно
сидѣвшихъ за столиками. Вся толпа, двигав-
шаяся по грязи, говорившая, смѣявшаяся, на-
поминала мнѣ маскарадную толпу дрянного клу-
ба. Кафе, сквозившія черезъ стекла, были тоже
въ клубномъ стилѣ: расписаны пестро, съ золо-
чеными колонками и фресками. У одного окна
стояла толпа: за стекломъ поставленъ былъман-
кенъ человѣческой руки, которая то сгибала,
то разгибала указательный паленъ, какъ будто
говорила толпѣ: «вотъ вамъ, бродяги, вотъ
вамъ!»
Въ гостиницѣ у насъ было лучше. Я просмо-
трѣлъ русскія газеты, появившіяся на другой
день послѣ моего отъѣзда, и вышелъ посидѣть
на главный дворъ, Соиг сГЬоппеиг, какъ назы-
вали его въ отелѣ. Терраса уставлена цвѣтами.
Въ плетеныхъ креслахъ сидятъ англичане съ
сигарами въ зубахъ. Дворъ покрытъ сверху
хрустальнымъ колпакомъ. По-серединѣ бьетъ
фонтанъ, мѣняя постоянно цвѣта. Иногда слы-
шится звонкій бой подковъ о камни, изъ трой-
ной арки воротъ показывается фіакръ и, опи-
савъ полукругъ, останавливается у террасы.
49
Изъ-него вылѣзаютъ англичанинъ и англичан-
ка. Онъ — снисходительно молчаливый, она—
снисходительно улыбающаяся. Англичанинъ
даетъ кучеру два франка, тотъ дѣлаетъ подъ
козырекъ и отъѣзжаетъ.
Въ половинѣ двѣнадцатаго пришелъ Иванъ
Ивановичъ.
— Что ты здѣсь сидишь?
— А что же, здѣсь лучше, чѣмъ въ Супіпазе.
— Пойдемъ спать.
Мы сѣли въ каретку, напоминающую портъ-
шезъ эпохи Людовиковъ, и понеслись во вто-
рой этажъ. Иванъ Ивановичъ хотѣлъ спать и
и клевалъ носомъ.
— Если ты не любишь спать впотьмахъ,—
сказалъ онъ, — спроси ѵеіііеизе, — тебѣ пода-
дутъ.
Но я спросилъ вмѣсто ѵеіііеизе содовой воды.
XI.
Вотъ ужъ два дня, какъ мы въ Парижѣ. Я
много хожу, смотрю, изучаю.
Гдѣ же парижане?
Я вижу на улицахъ женщинъ, одѣтыхъ пе-
стро и безвкусно. Я вижу мужчинъ—комми
изъ магазиновъ. Я вижу въ театрахъ раскра-
шенныхъ женщинъ, безусыхъ пью-пью, какихъ-
то странныхъ молодыхъ людей съ цилиндрами
и въ длинныхъ сюртукахъ.
Пошелъ въ оперу, спеціально чтобъ смотрѣть,
а не слушать. Дирижоръ безъ перчатокъ. Пер-
вые ряды во фракахъ, задніе—въ тужуркахъ.
Въ бельэтажѣ—размалеванная старуха деколь-
4
5°
те. Въ бенуарѣ—красивая женщина, настолько
открывшая плечи, что весь театръ смотритъ на
нее, а не на сцену, гдѣ воютъ «Аиду».
Гдѣ же парижане? Гдѣ общество?
— Поѣзжайте въ Булонскій лѣсъ,—говоритъ
мнѣ .одинъ русскій парижанинъ.—Тамъ около
пяти теперь разгаръ катаній. Вы тамъ увидите
настоящихъ парижанокъ.
Взялъ ладно и Ивана Ивановича. Дѣйстви-
тельно, ѣздятъ въ каретахъ съ желтыми и крас-
ными колесами, довольно плохой работы, скром-
ныя дамы съ умными глазами и открытыми чи-
стыми лбами. Онѣ выходятъ изъ каретъ, гу-
ляютъ по дорожкамъ, садятся на скамейки.
Онѣ одѣты въ темныя платья: ни одного ру-
кава пузырями. Шляпки не тѣ, что на улицахъ
Парижа: нѣтъ вздернутыхъ кверху бантовъ и
пучковъ перьевъ. Теперь, ранней весной, сюда
ѣздятъ мало, и потому гуляютъ непринужден-
но и свободно. Со стороны можно принять
ихъ по костюму за скромныхъ гувернантокъ,
если бы не многотысячные золотистые рысаки
въ шорахъ, на черныхъ мускулистыхъ ногахъ,
танцующіе на возжахъ у толстаго грума.
— Наши русскія барыни,—разсказывалъ мнѣ
потомъ тотъ же русскій парижанинъ, — по-
бывавъ здѣсь, привозятъ въ Россію бульвар-
ныя моды, воображая, что это мода париж-
ская. Онѣ думаютъ, что въ театрѣ Раіаіз Коуаі
самая отборная публика и подражаютъ швей-
камъ и конторщицамъ. А парижскіе приказчи-
ки, зная вкусъ русскихъ барынь, всегда имъ
навяжутъ самаго дрянного залежалаго това-
ра:—это, дескать, самая послѣдняя новость. Въ
Парижѣ ни одна жена депутата не надѣнетъ
того, что у васъ надѣваютъ въ театры и со-
бранія. Истая парижанка всегда одѣта скромно
и никогда не слѣдуетъ модному журналу. Же-
на одного изъ здѣшнихъ министровъ остро-
умно сказала про сі^е платье:—«это самая по-
слѣдняя мода, потому, что платье на мнѣ я/г-
перъ».
Я хожу по улицамъ Парижа и утромъ, и
вечеромъ, и днемъ. Иногда захожу въ магази-
ны. Меня поражаетъ— чѣмъ существуютъ юве-
лиры на Аѵепие 4е ГОрёга и на Кие Зе Іа Раіх?
Одинъ проситъ за ривьеру семьдесятъ тысячъ
франковъ и говоритъ, что хорошую ривьеру
можно достать только за двѣсти тысячъ. Дру-
гой, лукаво улыбаясь, говоритъ, что истинные
капиталисты покупаютъ фальшивые камни. Ихъ
никто не заподозритъ въ подложности, а меж-
ду тѣмъ они избавляютъ себя этимъ отъ мерт-
ваго безпроцентнаго капитала, какимъ являют-
ся камни.
— Знаете, такъ теперь дѣлаютъ фальшивые
алмазы, — говоритъ старичокъ-ювелиръ, — что
мы сами на первый взглядъ обманываемся. Уди-
вительно!
Я никогда не могъ понять, почему крупный
брильянтъ стоитъ сумасшедшихъ денегъ. Я
понимаю, что это красивое украшеніе и что
за него можно дать даже нѣсколько сотенъ
рублей. Но почему камень можетъ стоить мил-
ліонъ,—то-есть то же, что огромный домъ,'что
цѣлая тысяча экипажей, нѣсколько тысячъ лоша-
дей? Люди условились считать кусокъ блестя-
щаго камня дороже всѣхъ этихъ предметовъ,
и изъ поколѣнія въ поколѣніе переходитъ,
какъ святое преданіе, это вздорное положеніе,
и никому въ голову не приходитъ крикнуть:
кого вы обманываете? Самихъ себя? Какъ вамъ
не стыдно увѣрять себя, что осколокъ, совер-
шенно безполезный, камня можетъ стоить ко-
лоссальныхъ суммъ?
Поддѣлка брильянтовъ совершенствуется съ
каждымъ годомъ. Это чудесно. Поддѣлывате-
ли доказываютъ этимъ самымъ, что въ сущно-
сти чудовищная цѣна алмазовъ—вздоръ что
если весь вопросъ объ извѣстномъ преломле-
ніи свѣтовыхъ лучей, то можно этого добить-
ся и другимъ путемъ. Настанетъ день, когда
поддѣлка сравнится совершенно съ оригина-
ломъ. Тогда спадетъ повязка съ глазъ, и мы
не будемъ играть въ жмурки.
Въ аркадахъ Лувра, у модныхъ выставокъ
такая же толкотня дамъ, какъ у насъ въ Гос-
тиномъ дворѣ. Женщина, идущая мимо мод-
ныхъ магазиновъ, преображается. Куда пропа-
даетъ ея кокетство! Глаза ея расширяются и
впиваются въ стекла магазиновъ; она ничего
не видитъ и не слышитъ. Если она встрѣтитъ
знакомаго —она не узнаетъ его; она толкается,
къ ней можно лѣзть въ сумку, она не почув-
ствуетъ, что у нея крадутъ деньги: она загипно-
тизирована. Стоитъ только выйти ей изъ-подъ
аркадъ—совершается неожиданное преображе-
ніе: платье ловко подобрано, глазки осмысле-
ны,—она внимательна ко всѣмъ и ко всему:
гипнозъ конченъ.
Обелискъ и фонтаны прелестны попрежнему.
Въ Тюильрійскомъ саду, который русскими ту-
ристами называется <тюльерійскимъ», уже зеле-
нѣетъ трава, а хорошенькіе мальчики въ кокет-
ливыхъ беретахъ играютъ въ мячъ. Почтенный
53
аббе съ толстымъ брюшкомъ, въ черной ряскѣ,
безъ шляпы, коротко стриженый, съ бѣленькой
слюнявочкой подъ бритымъ подбородкомъ, суе-
тится больше всѣхъ. Онъ красенъ отъ постоян-
ныхъ прыжковъ и бѣготни: онъ душа всей игры.
Когда летитъ мячъ, онъ еще издали бочкомъ
и въ припрыжку мчится къ нему навстрѣчу и,
прежде чѣмъ тотъ коснется земли, ловкимъ уда-
ромъ носка вскидываетъ его кверху на десятокъ
метровъ. Ребята визжатъ отъ восторга, визжитъ
и аббе,—и всѣхъ ихъ золотитъ и грѣетъ весен-
нее солнце, ласково сіяя изъ-за Сены.
Я сижу подолгу на стульяхъ у рѣшётки, про-
тивъ обеликса и фонтановъ, и смотрю на жи-
вую, кипучую жизнь. Катятся мимо трамваи,
каретки, коляски, велосипеды. Французъ и
француженка залѣзли въ самоѣдскія шкуры,
поставили самоѣдскія сани на колесики, обвѣ-
сили себя рекламами о танцклассахъ, и тутъ же
катаются на сѣверныхъ оленяхъ. Иногда прока-
тывается колоссальный возъ на колоссальныхъ
колесахъ, запряженный парой колоссальныхъ
першероновъ. Вдаль убѣгаетъ прямая аллея Ели-
сейскихъ полей и вѣнчается далекой «Аркой
звѣзды». Лѣвѣе, изъ-за садовъ и домовъ, кажетъ
свою вершину Эйфелева башня. Мнѣ она пред-
ставляется безобразнымъ скелетомъ, царящимъ
надъ Парижемъ, какъ тешепіо тогі. Еще лѣ-
вѣе— Сена, съ своимъ зеленоватымъ, точно мор-
скимъ, цвѣтомъ воды. Сзади—огромные двор-
цы, площади, памятники, тріумфальныя арки и
музеи. И все это, какъ муравейникъ, кипитъ,
движется, живетъ, радуется, любитъ и плачетъ...
54
XII.
Во имя чего вся эта гигантская работа Па-
рижа?
Я вижу, какъ голодные, усталые комми въ
шесть часовъ жадно ѣдятъ въ маленькихъ ресто-
ранахъ Дюваля. Я вижу, какъ усталые рабочіе
спѣшатъ домой или въ кабарэ послѣ дневной
работы. Я вижу усталыхъ, измученныхъ лоша-
дей, я вижу поломанные отъ усиленной ѣзды
экипажи. Я вступаю въ разговоры съ блузни-
ками, съ сосѣдями по столамъ въ ресторанчи-
кахъ, — и странный кругозоръ открывается
передо мною.
— Я служу помощникомъ машиниста въ те-
атрѣ,—говоритъ одинъ.
— И довольны своей службй?
— Я сижу за сценой, подъ сценой, и надъ
сценой. Я изъ тѣхъ дѣятелей, которые никогда
не бываютъ на сценѣ. Докторъ говоритъ, что
пыль мнѣ вредно дѣйствуетъ на легкія, но у
меня нѣтъ другой спеціальности. Если мнѣ
удастся взять привилегію за вновь изобрѣтен-
ные полеты,—тогда я буду богатый человѣкъ
и не буду сидѣть подъ сценой.
Черезъ часъ другая бесѣда.
— Цѣлые дни я показываю дамамъ матеріи.
О, люпзіеиг, много значитъ умѣть показать!
Вотъ за что мнѣ платитъ хозяинъ: я заставляю
покупательницъ брать товаръ, я умѣю ихъ убѣ-
ждать. Это очень трудно.
И онъ усталый отъ трудной работы, ѣстъ
баранье рагу съ картофелемъ и запиваетъ ки-
слымъ ординеромъ.
55
Слесарь, чинившій замокъ въ моемъ чемода-
нѣ, жаловался, что у него большая семья, но
что, къ счастью, онъ получилъ заказъ на огром-
ные бронзовые замки въ новомъ отелѣ. Онъ не
знаетъ, чей это отель и зачѣмъ его строятъ,
но заказъ несомнѣнно выгодный.
Когда около часа ночи лифтъ поднимаетъ
меня наверхъ, я вижу соннаго, усталаго де-
журнаго, терпѣливо то подымающагося, то спу-
скающагося по огромному зданію въ плотно
закупоренной кареткѣ. Онъ вѣжливо всѣмъ
дѣлаетъ подъ козырекъ, выпуская на площадку,
и ему кажется совершенно нормальнымъ все
это скопище иностранцевъ, ничего не дѣлаю-
щее, лѣнивое, которое не можетъ пройти нѣ-
сколько шаговъ по лѣстницамъ, а ѣздитъ на
подъемной машинѣ. Если я даю ему полфранка,
онъ не удивляется, считая это долгомъ съ моей
стороны, считая это обмѣномъ труда и капи-
тала.
Всѣ трудятся, но во имя чего — никто не
знаетъ. Цѣль работы не ясна. Комми не вполнѣ
сознаетъ необходимость продавать какъ можно
дороже шелковыя матеріи глупымъ иностран-
камъ. Слесарь даже не знаетъ, зачѣмъ нужны
роскошные замки въ какой-то отель. Маши-
нистъ даже не интересуется знать, какое со-
держаніе той пьесы, для которой онъ изобрѣ-
таетъ усовершенствованные полеты.
И всѣ хотятъ получить больше денегъ. Боль-
ше денегъ нужно за тѣмъ, чтобы вечеромъ по-
сидѣть на улицѣ съ кружкой пива или пойти
съ знакомой наверхъ въ театръ, гдѣ играютъ
пошлую и скабрезную пьесу. Съ одной сторо-
ны — нелѣпый трудъ, съ другой — нелѣпый
?6
отдыхъ. Фабриканты стараются выдѣлывать
эксцентричныя матеріи для опереточныхъ пѣ-
вицъ: рабочій, корпяшій за паровымъ станкомъ,
отдаетъ заработанныя деньги за право видѣть
эту матерію на пѣвицѣ. Пѣвица, путемъ позора
и униженія, достаетъ деньги, на которыя дѣ-
лаетъ платье, нужное ей для того, чтобы по-
нравиться и вынести новый позоръ и новое
униженіе. И такъ идетъ этотъ круговоротъ,
вѣковѣчный и безтолковый!
Я встрѣтилъ инженера, который изобрѣлъ
какіе-то новые золотники въ паровозахъ и еще
что-то увеличивающее скорость хода поѣзда.
Онъ былъ синяго цвѣта—такъ заработался въ
своихъ мастерскихъ, Результатъ этого изобрѣ-
тенія будетъ тотъ, что «Тгаіп сіе Іихе ЬеЬсІо-
тасіаіге», идущій спеціально для однихъ англи-
чанъ по понедѣльникамъ, будетъ ходить на три
часа скорѣе, чѣмъ теперь. Англичане считаютъ
такое изобрѣтеніе геніальнымъ, но не сознаютъ,
почему имъ надо ѣхать какъ можно скорѣе ту-
да, куда имъ совсѣмъ не надо ѣздить, куда
ѣздятъ только для развлеченія.
Я встрѣтилъ драматурга, который поставилъ
на маленькомъ театрикѣ пьесу, выдержавшую
сотню представленій. Онъ ставилъ новую пье-
су, для которой было заказано сорокъ манке-
новъ-лошадей и панорамный видъ Средиземна-
го моря. Цѣль всего этого писанія—устроить
литературный салонъ съ обѣдами, при чемъ
толстая арлезіанка, его жена, должна была ра-
зыгрывать роль литературной дамы. Къ чему
все это дѣлалось—неизвѣстно, и зачѣмъ этому
юркому человѣчку нуженъ былъ салонъ, а не
* просторная дѣтская для полудюжины черно-
57
мазыхъ ребятишекъ, ютившихся гдѣ-то наверху,
въ мансардѣ, — этого никто не могъ рѣшить.
Жена жаловалась, что старшій сынъ крадетъ
у нея булки, предназначенныя для гостей. Оче-
видно, онъ былъ голоденъ.
При этомъ всѣ притворяются, что несутъ
міровую работу и заслуживаютъ поклоненія. У
насъ на этотъ счетъ проще. Чиновники въ
моемъ департаментѣ открыто говорятъ, что хо-
тятъ работать какъ можно меньше и получать
какъ можно больше. Мнѣ, конечно, они этого
не говорятъ, но показываютъ это всею своею
дѣятельностью. По крайней мѣрѣ откровенно.
XIII.
Мамаша съ дочкой пріѣхали. Иванъ Ивано-
вичъ моментально отъ меня отлипъ и отвалил-
ся. Онъ ѣздилъ утромъ на грязный вокзалъ
встрѣчать ихъ, взялъ для нихъ номеръ и по-
велъ ихъ куда-то завтракать.
Начались тотчасъ восклицанія:
— Наконецъ, мы въ нашемъ миломъ Па-
рижѣ!
— Я въ восторгѣ, только здѣсь и дышу!
— Боже мой, бульвары!
Я ожидалъ отъ нихъ всякой глупости. Но
то, что произошло въ первый день, превысило
всѣ мои ожиданія.
— Первымъ дѣломъ,—объяснила мамаша,—
надо пойти въ собачій магазинъ.
Я наивно думалъ, что мамаша хочетъ прі-
обрѣсти себѣ собачку. Поэтому я сказалъ:
58
— Собачьи магазины на правомъ берегу Се-
ны, за Лувромъ.
Она стала отъ души смѣяться и махать ру-
ками.
— Маіз поп: намъ надо, гдѣ приданое для
собачекъ. Здѣсь есть магазинъ собачьихъ
модъ.
У насъ дома,—подхватила дочка, — два
пёсика: Бьюти и Бомсъ. Имъ надо пріобрѣсти
туалеты.
Должно-быть, лицо мое было очень глупо,
потому что обѣ барыни такъ и покатились отъ
смѣха.
— Ну, да! Вѣдь здѣсь центръ Европы. Вы
знаете, собаки—это друзья человѣчества. Онѣ
нечистоплотны. Задача цивилизаціи — сдѣлать
ихъ чистоплотными. Поэтому открыли для нихъ
магазинъ.
Это все сообщила дочка. Мамаша прибавила:
Болѣе того: на англійскомъ языкѣ издается
журналъ собачьихъ модъ. Даже къ «Тііе Кеѵѵ-
}огк Нега1(і> прилагаются раскрашенныя кар-
тинки попонъ для собачекъ.
Онѣ пошли разыскивать магазинъ. Мнѣ сдѣ-
лалось противно, и я отказался имъ сопутство-
вать.
За обѣдомъ я увидѣлъ обѣихъ дамъ въ во-
сторгѣ.
— Ахъ, что это за магазинъ! Представьте,
даже есть калоши для собакъ. Собаки пачкаютъ
лапки въ грязи. Потомъ ласкаются, дѣлаютъ
ласы на дорогомъ платьѣ. Для предупрежденія
этого, есть такія калоши. Премилыя!
Послѣ обѣда мнѣ показали покупки. Два
59
браслета на заднія лапки Бьюти и Бомса. Бра-
слеты никелированные, изъ шариковъ, соеди-
ненныхъ цѣпочкой. Потомъ, четыре попонки
съ кармашками для конфетъ и мѣховой ото-
рочкой возлѣ горлышка. Одна попонка была
бѣлая съ букетикомъ флёръ-д’оранжа. Ошей-
ники съ бантиками и безъ бантиковъ. Былъ
мнѣ показанъ и англійскій журналъ съ изобра-
женіемъ собачьихъ туалетовъ для морскихъ
путешествій, для горныхъ прогулокъ для зим-
нихъ, снѣжныхъ дней. Я разсмотрѣлъ все это
внимательно и почему-то сказалъ:
— Какой яркій признакъ вырожденія чело-
вѣчества!
Дамы посмотрѣли на меня, но ничего не
сказали.
Вечеромъ онѣ должны были отправиться къ
своимъ знакомымъ. Иванъ Ивановичъ загру-
стилъ и сталъ звать меня въ театры.
— Не пойду.
— Пойдемъ въ Ѵагіёіёз. Тамъ ревю, и пре-
интересное. Хорошенькія статистки.
— Не пойду.
— Ну, въ Раіаіз КоуаІ: тамъ идетъ «Индюкъ»,
должно-быть смѣшно.
Я наотрѣзъ отказался.
— Ну, такъ я знаю куда тебя повезти: или
или въ СЬаі Хоіг, или еще... У меня есть на
примѣтѣ одинъ кабарэ. Ты вѣдь любишь все
мистическое?
— Почему ты думаешь?
— Теперь, въ концѣ вѣка, всѣ предались
мистицизму. Я знаю, куда тебя повезти.
— Я не люблю сюрпризовъ.
— Вообрази — подземелье, гробы, среди
6о
нихъ —представленіе. Пойдемъ, душечка. Я для
тебя много дѣлаю,—сдѣлай и мнѣ удовольствіе.
— Но зачѣмъ же намъ туда ѣхать?
— Изъ любопытства. Все надо испытать, все
испробовать,—это мой девизъ.
— Не знаю, зачѣмъ же пробовать всякую
гадость?
— Такъ ты не хочешь ѣхать?
— Напротивъ, съ удовольствіемъ. Меня на-
чинаетъ тяготить парижская жизнь. Можетъ-
быть, это меня встряхнетъ.
— Въ такомъ случаѣ, ѣдемъ вечеромъ, въ
половинѣ десятаго. Ты увидишь нѣчто ори-
гинальное, не поддающееся описанію.
Но я, все-таки, попробую все это описать.
XIV.
Толстобрюхій извозчикъ запихалъ насъ въ
скверный фіакръ и, постегивая бичомъ, пока-
тилъ по мокрымъ мостовымъ куда-то въ мо-
крую темень, еле освѣщенную газовыми фона-
рями. Стекла каретки дребезжали и плакали
крупными дождевыми слезами. Сквозь слезы
расползаясь лучистыми звѣздами, мелькали огни
магазиновъ и тощія деревья бульваровъ. Пари-
жанки сновали какъ тѣни, такъ высоко по-
днявъ платья надъ своими тощими икрами, что
казалось, будто идутъ не женщины, а птицы
на длинныхъ, худыхъ лапахъ съ перьями, какъ
у драхвы, и съ пѣтушинымъ гребнемъ на го-
ловѣ. Дилижансы плыли какъ ковчегъ Ноя во
время потопа. Даже внутри кареты было сыро,
мокро и скверно. "Ёхали мы узкими улицами
бі
и довольно долго. Голова кружилась, мысль
работала толчками, неувѣренно. Я молчалъ.
Молчалъ и Иванъ Ивановичъ, и только одинъ
разъ повторилъ:
— Быть-можетъ, это тебя развлечетъ!
Наконецъ, гражданинъ великой республики
остановился. Мы полѣзли снова на дождь. Фі-
акръ стоялъ передъ мрачнымъ домомъ. Надъ
дверью горѣлъ большой зеленый фонарь, раз-
ливая кругомъ мертвенный свѣтъ. Какой-то
блѣдный, худой подростокъ дребезжащимъ го-
лосомъ быстро что-то заговорилъ, засмѣялся
и подвелъ насъ ко входу. Но дверей не было.
Прямо на улицѣ висѣла суконная толстая за-
вѣса, которая отдѣляла комнату отъ тротуара.
Въ комнатѣ пахло выпитымъ пивомъ и стоялъ
какой-то землистый запахъ. Было темнѣе, чѣмъ
на улицѣ. Первое, что кинулось мнѣ въ глаза —
двѣ тоненькія восковыя свѣчи. Онѣ были при-
лѣплены къ черному деревянному гробу, сто-
явшему на низкомъ катафалкѣ. По бокамъ гро-
ба были скамьи и на одной сидѣли два какихъ-
то длинныхъ господина. Передъ ними стояло
по кружкѣ пива у самыхъ свѣчекъ. Они мол-
чали и какъ-то странно озирались.
— Вотъ еще двое желающихъ околѣть при-
были сюда,—раздался глухой голосъ изъ тем-
наго угла комнаты, и къ намъ медленно при-
близился человѣкъ, очень похожій лицомъ на
факельщика. Онъ осмотрѣлъ насъ внимательно
и спросилъ нараспѣвъ:
— Чувствуете ли вы искреннее желаніе из-
дохнуть сегодня? Если да, то клянусь костями
моихъ дѣтей—вы увидите себя издохшими.
Иванъ Ивановичъ повернулъ ко мнѣ свое
62
изумленное лицо: я понялъ, что онъ этого не
ожидалъ. На лицѣ было написано желаніе
удрать отсюда немедленно. Но было уже поз-
дно. Факельщикъ взялъ его за плечи и поса-
дилъ у свободнаго гроба, а меня заставилъ
сѣсть возлѣ. У двери помѣстился дюжій гро-
бокопатель, повидимому, способный придушить
всякаго непокорнаго посѣтителя.
— Что это за вертепъ?—спросилъ я.
— Чортъ знаетъ что, — сконфуженно про-
бормоталъ мой другъ.
— Вотъ вамъ свѣчи,—продолжалъ факель-
щикъ, зажигая ихъ и прилѣпляя на гробъ
передъ нами.—А теперь я вамъ предложу чу-
деснаго пивца изъ одного гробика.
Онъ повернулся куда то къ стѣнѣ и крикнулъ:
— Эй! Дайте двѣ кружки пива изъ бочки
съ микробами. Есть посѣтители, желающіе ви-
дѣть себя нынче же околѣвшими.
Кружки явились. На блюдечкахъ подъ ними
была сдѣлана надпись: «съ микробами».
— Пейте! — предложилъ факельщикъ, — но
предварительво заплатите мнѣ по полтора фран-
ка, а то, вѣдь, что съ васъ возьмешь, съ из-
дохшихъ!
Въ это время занавѣска откинулась, и двѣ
барыни съ нѣсколькими мужчинами появились
на порогѣ. Ихъ должно-быть настолько изу-
мила увидѣнная картина, что одна взвизгнула.
— Вотъ и барыни съ своими прихвостнями!—
обрадовался факельщикъ. — Милости про-
симъ,— свободные гробики найдутся, милости
просимъ.
Швейцаръ проталкивалъ вошедшихъ отъ
входа, помахивая вмѣсто булавы берцовою
костью. Вошедшіе были, какъ и мы, смущены
привѣтствіемъ, а факельщмкъ все кланялся.
— Милости просимъ, милости просимъ. —
говорилъ онъ, — еще сегодня привезли двухъ
холерныхъ покойничковъ. Угостимъ васъ на
славу. Эй, пивка этимъ дѣвицамъ! Знаешь, съ
бациллами которое...
Между тѣмъ «эти дѣвицы», оказавшіяся
двумя очень почтенными замужними дамами,
держали за пальто своихъ мужей и говорили:
— Уйдемъ, уйдемъ отсюда!
— Ха-ха-ха! — заговорилъ трагически фа-
кельщикъ. — Теперь на попятный? Нѣтъ! Отъ
смерти назадъ не уходятъ.
И онъ поставилъ передъ каждымъ по свѣчкѣ
и по стакану съ пивомъ, и, похлопывая по гро-
бу рукой, сказалъ:
— Да, вотъ здѣсь лежитъ пара оспенныхъ
старушекъ. Если бы, милостивые государи, ваши
дѣвицы или ваши лэди захотѣли ихъ посмо-
трѣть ..
— Какъ вы смѣете такъ обращаться съ на-
ми?! — вдругъ заревѣлъ одинъ изъ мужей и
треснулъ кулакомъ по гробу такъ, что одна
свѣчка упала и разлила вокругъ пламени вос-
ковую лужицу. — Я научу васъ вѣжливому
обращенію!
— Передъ лицомъ смерти кричать непри-
лично,— послышался невозмутимый голосъ изъ
глубины. — И великолѣпная лэди, и уличная
дрянь — равно истлѣютъ и изъ красоты обра-
тятся въ прахъ.
На порогѣ, противъ входной двери, стоялъ
сѣдой монахъ, весь въ землѣ, съ черными на-
висшими бровями.
64
— Смотрите, — продолжалъ онъ, — видите
вы эту люстру изъ человѣческихъ череповъ?
Такіе же черепа у всѣхъ васъ. И когда душа
ваша переселится въ горнія страны, вы можете
по завѣщанію подарить нашему заведенію ске-
леты, и мы будемъ гордиться вашими пустыми
головами, въ которыхъ, наконецъ, явится про-
блескъ свѣта. А пока онѣ еще темны, не бу-
демъ. братія обижаться и ссориться, будемъ
жить въ мирѣ. Эти дѣвицы обидѣлись, что ихъ
назвали лэди,—или, наоборотъ,—этилэди оби-
дѣлись, что ихъ назвали этими дѣвицами. Такое
тонкое самолюбіе здѣсь, въ домѣ смерти, неу-
мѣстно. Выпейте по нѣскольку стаканчиковъ
нашего пива, и вы поймете, что не далеки отъ
вѣчнаго блаженства...
XV.
Кабарэ сталъ все больше и больше напол-
няться посѣтителями. Всѣ гробы были заняты,
теплилось множество свѣчей, но въ воздухѣ
было что-то жуткое, тяжелое. Если это заба-
ва—это пошло. Если это театральное предста-
вленіе— оно плохо. Я всталъ и сдѣлалъ два
шага къ выходу. Факельщикъ загородилъ мнѣ
дорогу.
— Единственный разъ въ жизни вы попали
на истинный путь, — пѣвучимъ голосомъ заго-
ворилъ онъ, растягивая гласныя, - и какъ разъ
хотите съ него свернуть въ сторону.
Его лицо было такъ возмутительно глупо,
что я не выдержалъ и разсмѣялся.
65
— Въ сосѣдней залѣ, — шопотомъ загово-
рилъ онъ,—будетъ преинтересно, не уходите.
Между тѣмъ монахъ, потряхивая сѣдой бо-
родою, протягивалъ руку по направленію къ
картинѣ, висѣвшей рядомъ съ входной дверью.
— Милыя дѣвицы, почтенные посѣтители на-
шего дома! Взгляните на эту картину. Вы ви-
дите здѣсь миннезингера, поющаго при свѣтѣ
луны. Какой любовью горитъ его взглядъ, ка-
кой нѣгой звучитъ его пѣсня! Какъ улыбается
мѣсяцъ! Но вы думаете вѣчна эта поэзія любви?
Нѣтъ! Смотрите, что ожидаетъ пѣвца.
Старикъ махнулъ рукой. Комната погрузи-
лась въ мракъ, только наши маленькія свѣчи
догорали на гробахъ. Картина измѣнилась. Луна
не улыбалась больше, а смотрѣла на пѣвца съ
ужасомъ; а вмѣсто трубадура сидѣлъ скелетъ,
игравшій на лютнѣ и оскалившій свой черепъ
по направленію неба.
— Теперь смотрите сюда,—продолжалъ ста-
рикъ, постучавъ костью, отчего опять стало
свѣтло. — Видите вы эту огромную картину,
изображающую «Моиііп гои§е»—этотъ вертепъ
парижской вакханаліи? Видите вы, какъ несутся
въ вихрѣ вакхическаго танца присутствующіе?
Смотрите, сколько правды и жизни придалъ
имъ талантливый художникъ. Несомнѣнно, во
всей этой шушерѣ, танцующей и кутящей, мои
почтенные посѣтители узнаютъ своихъ знако-
мыхъ, родственниковъ, самихъ себя, наконецъ.
На первомъ планѣ изображенъ полицейскій,
который допускаетъ веселіе въ предѣлахъ при-
личія. Но посмотрите съ другой стороны на
этотъ праздникъ.
Опять мракъ. Во французской кадрили тан-
5
66
цуютъ и кривляются одни скелеты среди шум-
ной залы: музыканты, капельмейстеръ, — все
обратилось въ бѣлые костяки, только полицей-
скій неизмѣнно стоитъ въ прежнемъ видѣ.
— Такъ все погибаетъ, все уничтожается,
кромѣ вѣчно бодрствующаго ока полиціи! —
заключаетъ старецъ.
— Пусть каждый возьметъ въ руки свой
свѣтильникъ,—поетъ факельщикъ, — и посмо-
тритъ, какимъ онъ будетъ лежать на вѣчномъ
одрѣ смерти.
Всѣ берутъ въ руки свѣчи. По очереди спу-
скаемся въ темное низкое подземелье. Тамъ
старикъ отбираетъ свѣчи, и предлагаетъ за-
глянуть въ отверстіе, сдѣланное въ стѣнкѣ. Въ
трехъ шагахъ отъ себя каждый видитъ отра-
женіе собственнаго лица, но какого-то зеле-
новатаго цвѣта. Лицо помѣщается въ отверстіи
савана, которымъ укутано все тѣло, и вся фи-
гура втиснута въ стоймя-стоящій гробъ. Дамы
снова взвизгиваютъ и отворачиваются.
— Но это еще не все, господа! — продол-
жаетъ монахъ, протягивая руки за деньгами.
Интересно посмотрѣть постепенную степень
измѣненія, которое мы будемъ претерпѣвать
послѣ смерти Благородныя лэди, — ваши сія-
тельства,—милости просимъ въ слѣдующій залъ.
Въ слѣдующемъ залѣ устроенъ альковъ, за-
драпированный чернымъ сукномъ съ серебря-
нымъ глазетомъ. Въ глубинѣ стоитъ ярко
освѣщенный, тоже стоймя поставленный гробъ.
— Господа, — поетъ факельщикъ,—не най-
дется ли среди вашей банды какой-нибудь ба-
ронессы или графа, которые пожелали бы по-
мѣститься въ этомъ послѣднемъ жилищѣ?
___^7
— Графъ, не хотите ли!—громко говорю я
Ивану Ивановичу. Иванъ Ивановичъ конфу-
зится и толкаетъ меня локтемъ.
— Графъ желаетъ помѣрить свое послѣднее
жилище?- продолжаетъ факельщикъ.—Мило-
сти просимъ, графъ, вы окажете честь нашему
гробу.
Но мой графъ кусаетъ губы и упрямится.
Тогда вылѣзаетъ изъ заднихъ рядовъ какой-
то румяный, толстый буржуа, отъ котораго
такъ и несетъ краснымъ ординеромъ.
— Дѣлайте со мной, что хотите,—говоритъ
онъ, и лѣзетъ самъ въ «послѣднее жилище».
Его укутываетъ какой-то палачъ, весь въ
красномъ, бѣлой простыней, затыкая ее за гал-
стукъ. Получается комическая фигурка съ
краснымъ носомъ, красными щеками и большой
всклоченной шевелюрой. Веселіе дополняется
тѣмъ, что почтенный мужъ высовываетъ пала-
чу языкъ и говоритъ:
— Осторожнѣе, я боюсь щекотки.
Но вотъ онъ одинъ стоитъ неподвижно,
какъ мумія, передъ всею компаніей. Лицо его
блѣднѣетъ. Подъ глазами появляются пятна.
Ротъ бѣлѣетъ, проваливается, глаза дѣлаются
широкими, синими, кожа отпадаетъ, и остается
одинъ голый, безглазый черепъ. Скверный
органъ играетъ «Ос ргоЕипііз»,—дамы смотрятъ
съ жадностью.
— Теперь, господа, обратное явленіе! Полная
матеріализація. Музыка! пожалуйста что-нибудь
веселенькое.
Музыка играетъ шестую фигуру кадрили.
Подъ эти звуки буржуа постепенно оживаетъ.
Мертвенныя краски сбѣгаютъ съ лица, крас-
68
ненькій носъ выступаетъ снова, и лукавые
глазки смотрятъ такъ-же хитро и весело.
— Ну, что вы чувствовали?—спрашиваютъ
у него, когда онъ появляется среди насъ.
— Легкое желаніе чихнуть, и то потому, что
отъ этого палача пахнетъ камфорой и гвоздикой.
— А что же вы видѣли въ это время?
— Васъ видѣлъ!
— А когда ваша голова пропадала? Буржуа
щупаетъ шею.
— Даю вамъ слово, она никуда отсюда не
отлучалась. Если же вамъ это казалось, такъ
вѣдь нынче такъ усовершенствованы эти
фантасмагоріи. Вотъ на бульварѣ Капуциновъ
показываютъ кинематографъ,—тамъ люди хо-
дятъ, играютъ, поливаютъ цвѣты, пьютъ, ѣз-
дятъ на велосипедахъ.
— Не желаете-ли, джентльмены и милэди,
перейти въ сосѣдній залъ? снова предлагаетъ
монахъ, и вся толпа валитъ въ сосѣднюю ко-
мнату
Здѣсь уже настоящая сцена. Всѣ, шумя, то-
пая ногами, весело переговариваясь, усажива-
ются по скамейкамъ. Представленіе дѣлается
балаганнымъ: только не ѣдятъ горящую поклю.
Нѣкоторые аксессуары бутафоріи и откровен-
ные костюмы носятъ такой характеръ, что да-
мы отворачиваются, но, впрочемъ, не уходятъ.
Въ заднихъ рядахъ вдругъ я замѣчаю нашу
барышню съ мамашей и фалангой молодыхъ
людей. Онѣ хихикаютъ мамаша снисходитель-
но улыбается и думаетъ:
«Дастъ Богъ, хоть теперь выйдетъ замужъ».
Наконецъ, мнѣ дѣлается невыразимо скверно
отъ всей этой пошлости. Я встаю.
69
— Вы желаете, шопзіеиг, пойти на сцену и
изобразить спирита?—спрашиваетъ монахъ.
Я сую ему франкъ въ руку и совѣтую ему
провалиться въ преисподнюю.
— А мы собираемся въ Мопііп гои§е,—
громко говоритъ мнѣ дѣвица.
— Хорошее мѣсто,—отвѣчаю я.
— Вы ѣдете съ нами?
— Я думаю, мнѣ неприлично.
Дѣвица вспыхиваетъ и отворачивается.
Мамаша старается поправить выходку до-
чери:
— Сколько мы сегодня церквей осмотрѣли,
—говоритъ она,—даже въ Магдалинѣ были.
— А теперь собираетесь въ танцклассъ?
Иванъ Ивановичъ по обыкновенію не по-
шелъ со мной. Онъ хотѣлъ все узнать, все
испытать, а я хотѣлъ остатся въ хорошемъ
настроеніи духа, и отправился домой пѣш-
комъ.
XVI.
Сегодня пришли отъ жены и отъ дочери
письма. Письма написаны такъ, что ихъ мож-
но было заготовить за пять лѣтъ до моей по-
ѣздки. Жена пишетъ:
«Какъ ты поживаешь, другъ мой, въ Пари-
жѣ? Успокоились ли твои нервы? Желаю тебѣ
полнаго выздоровленія. Ходи больше по теа-
трамъ, больше гуляй. У насъ оттепель и грязь
на улицѣ страшная. Ната безъ тебя скучаетъ.
Воспользовавшись твоимъ отсутствіемъ, она
очень занимается музыкой. Вчера былъ квар-
тетъ: віолончель, флейта, скрипка и Ната на
7°
фортепіанахъ; она сдѣлала огромные успѣхи
въ техникѣ. Мамаша очень тебѣ кланяетея и
желаетъ всего хорошаго. Ждала отъ тебя
письма, но я знаю твои воззрѣнія на письма.
Дай о себѣ, вѣсточку и не забывай всей ду-
шой любящую тебя женку».
Ната пишетъ:
«Какъ я скучаю безъ тебя, дорогой папочка.
Въ гимназіи все хорошо, и. надѣюсь, ты мною
будешь доволенъ. Вчера мы были въ театрѣ,
смотрѣли нѣмцевъ, и вспоминали тебя: что-то
ты вчера смотрѣлъ въ Парижѣ? Пишу мало:
много занятій къ завтрему. Цѣлую крѣпко-
крѣпко тебя. Твоя Ната».
Я на это сейчасъ же отправилъ телеграмму.
«У насъ слава Богу, дождикъ, чего и вамъ
желаю. Натѣ совѣтую играть въ квинтетахъ
и секстетахъ. Для собакъ здѣсь продаютъ по-
поны».
Не знаю, глупѣе ли моя телеграмма ихъ
писемъ?
*
* *
... февраля.
Сегодня проходилъ мимо галлереи Лувра
и зашелъ взглянуть на безрукую Венеру. На-
роду много, больше блузники. Мнѣ хотѣлось
еще посмотреть на портретъ Деннера, о ко-
торомъ писалъ покойный Ипполитъ Тэнъ какъ
о вещи необычайной законченности въ техниче-
скомъ отношеніи. Пошелъ въ залу, обозна-
ченную въ каталогѣ—въ конецъ той безко-
нечной галлереи, что тянется безъ перерыва
черезъ все зданіе Лувра. Поискалъ поискалъ
—нѣть. Обращаюсь къ смотрителю.
Онъ, первымъ дѣломъ, исковеркалъ фамилію
71
Деннера,назвавъ его по французски—Эеппаіг,
потомъ сказалъ, что отлично знаетъ эту ра-
боту—рогігай сі’ип Гіпі дие пиі аиіге агіізіе
п’а 5и (іёраззег—началъ искать, и не нашелъ.
Пришелъ другой смотритель въ треуголкѣ.
Заглянули въ мой каталогъ, увидѣли номеръ
2706,—и всетаки ничего не могли сдѣлать.
Такъ я и не видѣлъ Деннера.
* #
... февраля.
Разговорился въ Булонскомъ лѣсу съ по-
чтеннымъ сѣдобородымъ парижаниномъ.
— Вы ждете выставки 1900 года съ не-
терпѣніемъ?
Лицо его выразило не нетерпѣніе, а негодо-
ваніе.
— О, топзіеиг! Мы перебили эту выставку
у императора Вильгельма, а сами теперь не
знаемъ, что дѣлать.
— Вотъ какъ!
— Каждая наша всемірная выставка пор-
титъ Парижъ на нѣсколько лѣтъ. Она пор-
титъ наши улицы, наши мостовыя, мѣшаетъ
свободному проѣзду по улицамъ, портитъ
цѣны. Выгодно тѣмъ, кто сдаетъ свои квар-
тиры и домі въ наемъ. Но кто остается жить
тамъ, гдѣ жилъ, тотъ несетъ убытки. Все до-
рожаетъ. Парижъ теряетъ свой характеръ и
обращается въ одинъ огромный караванъ-са-
рай. Но главная бѣда не въ этомъ. Экономи-
ческое положеніе провинцій во время выставки
дѣлается очень печальнымъ.
— Почему?
— Центръ торговли переносится въ Парижъ.
Представители фирмъ и наиболѣе выгодные
72
покупатели уѣзжаютъ туда. Города пустѣютъ.
Наживаются парижане, особенно гостиницы.
Наживаются желѣзныя дороги. Наживаются
тѣ, кто вообще хорошо торгуетъ. Городъ
обезображивается такими возмутительными по-
стройками, какъ Эйфелева башня... Нѣтъ, из-
бавьте насъ отъ всемірныхъ выставокъ, и мы
скажемъ вамъ спасибо. Отчего у васъ, въ
Россіи, не устаивается всемірныхъ выставокъ?
— Говорятъ, мѣста нѣтъ,—отвѣтилъ я.
Французъ такъ расхохотался, что даже рас •
кашлялся.
— Въ Россіи нѣтъ мѣста для выставки!
Какъ это остроумно. Ахъ, какъ это остроумно!
Это надо запомнить!
* *
... фѳираля.
Не пора ли отсюда?
Я не принадлежу къ числу тѣхъ людей,
которые, пріѣхавъ въ Парижъ, находятъ, что
все превосходно. Помоему, очень скверно, что
въ театрахъ нѣтъ фойэ и приходится въ ан-
трактахъ выходить на улицу. По-моему, очень
скверно, что за мѣста дерутъ вдвое больше
нашего. Глупо, что закулисами стучатъ дуби-
ной. точно выбиваютъ ворота, и это служитъ
сигналомъ начала представленія. Я не могу со-
гласиться, что зала Оперы—верхъ изящества.
Она очень аляповата, и въ ней очень много
золота. Я не могу согласиться, что тамъ по-
ютъ хорошо, и въ хорахъ есть ансамбли. Я не
могу восхищаться бульварами, магазинами,
дамскими модами. Я все пересмотрѣлъ, что
меня интересовало, и долѣе жить здѣсь не
хочу. Иванъ Ивановичъ тоже былъ послѣд-
ніе дни какъ-то не вдухѣ, и тотчасъ согла-
сился на отъѣздъ.
Билеты у насъ уже были куплены на кру-
говую поѣздку. Оставалось только взять спаль-
ныя мѣста, на одну ночь до итальянской гра-
ницы.
Посылаю внизъ, въ контору, человѣка съ
деньгами взять два мѣста. Черезъ нѣсколько
минуть возвращается назадъ.
— Мопзіеиг, пятьдесятъ франковъ мало.
— Вотъ тебѣ разъ! За спальное мѣсто?
Даю еще пятьдесятъ. Вскорѣ является съ
квитанціей.
— Мопзіеиг, съ васъ слѣдуетъ дополучить
за спальныя мѣста шестьдесятъ девять фран-
ковъ.
— Какъ, за одну ночь?
— По восемьдесятъ четыре франка пятьде-
сятъ сантимовъ за постель.
— Что же, намъ дадутъ салонъ.
— Нѣтъ: двѣ койки одна надъ другой.
— Опять висѣть?
— Всѣ висятъ, топзіеиг.
И я повисъ на узкой койкѣ, на жесткихъ
подушкахъ, сдѣлавъ «незначительную при-
плату къ проѣздной цѣнѣ», какъ публикуютъ
$1ееріп§-Саг’ы въ своихъ рекламахъ.
XVII.
Ж
Мы въ Генуѣ. Вчера вечеромъ выѣхали изъ
Парижа. Сегодня утромъ проѣхали родиной
Тартарена, мимо Тараскона, смотрѣли на бѣ-
лесоватыя домики и желтые городскія ворота.
74
Останавливались въ Арлѣ — гнѣздѣ самыхъ
красивыхъ французскихъ женщинъ, но ни
одной не видали. Потомъ засинѣло и зазеле-
нѣло Средиземное море, и мы пріѣхали въ
Марсель. Потомъ въ Тулонъ. Въ Вентимилью
пріѣхали обѣдать. Здѣсь поѣзда приходилось
ждать часа два. Противъ насъ за столомъ въ
вокзалѣ помѣстилась пара: небольшого роста
лысый человѣкъ, съ отпяченными губами и
черной сѣдѣющей бородкой, и тощая, высокая,
похожая на него дама. Едва Иванъ Ивановичъ
сказалъ нѣсколько словъ по русски, какъ онъ
заговорилъ хриплымъ голосомъ:
— Позвольте представиться: археологъ
Травкинъ. Сестра моя Клавдія Ивановна.
Клавдія Ивановна, желая ближе познако-
комиться, показала намъ большіе желтые зубы.
— Заканчиваемъ туръ,—продолжалъ онъ.
— 'Ѣдемъ въ Неаполь, хотимъ посмотрѣть на
послѣднія раскопки Помпеи. Мы не надолго:
недѣли на три.
— Однако!—замѣтилъ я.
— Вамъ кажется много? Отнюдь не много.
Всего три недѣли. Я разъ уже выжилъ тутъ
мѣсяцъ. Если хотите, я буду вашимъ спутни-
комъ.
Иванъ Ивановичъ началъ говорить, что ему
очень пріятно, или что-то въ этомъ родѣ, но
я поспѣшилъ перебить его.
— Мы ѣдемъ въ Римъ.
— Вотъ въ Римѣ,—замѣтилъ онъ,<-менѣе
двухъ мѣсяцевъ нельзя оставаться.
— Нѣтъ мы денька на два.
Ротъ археолога обратился въ нуликъ, глаза
расширились.
75
— Только на два дня!—изумился онъ.
— Только на два дня!—повторила Клавдія
Ивановна.
- Да что жъ тамъ дѣлать? Ватиканъ меня
не интересуетъ.
Ватиканъ не интересуетъ! — взвигнула
Клавдія Ивановна.--Что же васъ послѣ этого
интересуетъ.
Да вотъ солдаты итальянскіе. Меня вой-
на въ Африкѣ интересуетъ. Интересуютъ
уличныя манифестаціи. Вчера въ Римѣ, гово-
рятъ, на площади стрѣляли.
— Да вѣдь это безпорядки? — спросилъ
Травкинъ.
— Что жъ изъ этого?
— Вы любите безпорядки?
Очевидно, онъ былъ глупъ, какъ тыква.
И лицо у него было похоже на тыкву.
Все-таки для меня уличное движеніе
Рима въ десять разъ интереснѣе Апполона
Бельведерскаго.
— Вы варваръ?
— Нѣтъ, я даже ношу нѣкоторый чинъ.
И я назвалъ себя.
Археологъ еще разъ развелъ руками.
— Какъ же, ваше превосходительство, вы
такъ презираете искусство?
— Полагаю, это не искусство, а рухлядь.
Такая же, какъ въ Луврѣ, въ Эрмитажѣ, въ
Берлинѣ. Вообще я долженъ сознаться, тер-
пѣть не могу двухъ отраслей искусства: му-
зыки и скульптуры.
Клавдія Ивановна пошла на примиреніе.
— Въ такомъ случаѣ, васъ должна заин-
тересовать Помпея: тамъ восхитительная жи-
76
вопись. Я вотъ теперь въ лихорадкѣ отъ ожи-
данія, отъ мысли, что черезъ два дня ее увижу.
— Я люблю древность,—говорилъ архео-
логъ —и сестрица моя тоже любитъ. Мы въ
Греціи жили съ ней въ прошломъ году боль-
ше мѣсяца.
Вотъ тоска-то! вырвалось у меня.
— Въ Греціи тоска!—завопила сестрица.—
Да вы тамъ были?
— Ни за какія коврижки не поѣду. Солно-
пекъ и старая ветошь.
— Ай-ай-ай! Какъ это грустно такое отно-
шеніе къ реликвіямъ древности. Вѣдь это на-
слѣдство, оставленное намъ предками.
— Я отказываюсь отъ утвержденія въ пра-
вахъ этого наслѣдства и готовъ все передать
вамъ. Ну, скажите, пожалуйста, какую пользу
приноситъ это изученіе портиковъ и фронтоновъ
Что общаго между старой Греціей и нынѣшней
Европой? Посмотрите, у насъ, въ Россіи, одно
время строили казармы и церкви въ античномъ
стилѣ,—что за чепуха получалась! У насъ
есть и готика, и Византія, и нашъ старый
московскій стиль—за коимъ чортомъ намъ
лѣзть въ Грецію и Римъ? А впрочемъ, я во
всемъ этомъ ничего не понимаю и готовъ въ
этомъ сознаться.
Скоро мы разстались: они сѣли во второй
классъ, мы—въ скверное купэ перваго класса.
Поѣздъ шелъ по Ривьерѣ, такой же сладкой,
приторной и прилизанной, какъ и нашъ Крымъ.
Только здѣсь въ февралѣ все сплошь залито
созрѣвшими апельсинами, и огромныя пальмы
тихо качаютъ своими перистыми вѣтвями
надъ игольчатыми кактусами. Морской прибой
77
шумитъ у самаго поѣзда. Я съ грустью вспо-
минаю, сколько русскихъ денегъ погибло
здѣсь, на этомъ модномъ побережьѣ: сколько
золота проиграно въ рулетку: сколько пере-
стрѣлялось и переотравилось народу! Со всего
міра сюда стекается праздный, безшабашный
людъ и восторгается моремъ, небомъ и рулет-
кой. Какъ все можно опошлить: и море, и бе-
рега, и темносинее небо!
Въѣхали въ Геную. Застучали колеса омни-
буса по мостовой, мелькнулъ памятникъ. Видны
были крохотные переулки съ газовыми фона-
рями.
— Не забудьте посмотрѣть Кампо - Санто!
Кладбище!—доносился изъ окна вагона голосъ
археолога. — Здѣсь вы въ недѣлю все осмотрите,
успѣете?
XVIII.
Къ счастью, мы все осмотрѣли въ одно утро.
Я уже объяснилъ, что въ скульптурѣ ничего
не понимаю: поэтому я никакъ не могъ оцѣ-
нить прелестей Кампо-Санто. Вообразите себѣ
огромную галлерею, идущую квадратомъ, въ ко-
торой помѣщено нѣсколько сотенъ надгроб-
ныхъ памятниковъ. Тутъ есть толстыя плачу-
щія вдовы въ перетянутыхъ платкахъ, старич-
ки съ эспаньолками въ длиннѣйшихъ рединго-
тахъ, пузатые амуры, чахоточные ангелы смер-
ти. Можетъ-быть, все это сдѣлано превосход-
но, особенно кружева и складки на юбкахъ; но
ни въ одномъ лицѣ я не могъ подмѣтить и
признака какого-нибудь выраженія или, какъ
теперь принято говорить, экспрессіи Вся экс-
78
прессія выражается въ слезахъ, которыя изо-
бражены въ видѣ небольшихъ бородавокъ на
щекахъ. Въ композиціи монументовъ несо-
мнѣнно болѣе принимали участія родственники
умершихъ, чѣмъ художникъ. Художникъ толь-
ко исполнялъ прихотливыя желанія заказчи-
ковъ. Нѣкоторые изъ памятниковъ прямо-та-
ки безобразны. Но все это опять-таки на мой
взглядъ профана. Быть-можетъ, это велико-
лѣпно, но у меня нѣтъ органа, которымъ я
могъ бы воспринять это великолѣпіе.
Потомъ мы колесили по игрушечному город-
ку, съ игрушечными площадями, игрушечными
монументами и игрушечнымъ городскимъ са-
домъ. Мимо насъ бѣгали вагоны электрической
дороги, такой, какая есть теперь въ Кіевѣ, но
какой нѣтъ ни въ Москвѣ, ни въ Петербургѣ.
Иные изъ переулковъ и улицъ имѣли празднич-
ный видъ: изъ оконъ одного дома къ противо-
положному перекидывались веревки по всѣмъ
этажамъ и на нихъ разлѣзались разноцвѣтные
флаги. Ихъ были сотни всякихъ цвѣтовъ и
формъ. По ближайшемъ разсмотрѣніи оказы-
валось, что это выстиранное бѣлье, и хитрые
зубцы флаговъ—не болѣе, какъ обыкновенныя
рубашки и панталоны. Иванъ Ивановичъ та-
скалъ меня въ какой-то Палаццо-Дураццо, гдѣ
была мраморная лѣстница, которую всѣ смо-
трятъ, но которая рѣшительно ничѣмъ не за-
мѣчательна.
Никакихъ тревогъ и волненій по случаю
абиссинской войны въ городѣ не замѣчалось.
За обѣдомъ я спросилъ у гарсона:
— А скажите, много вашихъ побито?
— Въ Миланѣ много, мосье,—отвѣчалъ онъ,
' 79
и прибавилъ въ поясненіе:—Полиція арестовы-
вала за манифестаціи и многихъ побила.
Въ концѣ обѣда я спросилъ счетъ. На мою
долю пришлось девять лиръ. Лира—то же. что
франкъ. Я далъ размѣнять сто франковъ фран-
цузскихъ. Лакей сконфузился, принесъ сто лиръ
и еще три лиры и сказалъ, что за обѣдъ полу-
чено сполна. Что значитъ курсъ во время войны!
Вечеромъ опять мы понеслись по туннелямъ,
а на зарѣ уже подъѣзжали къ Риму, окружен-
ному вѣнцомъ развалившихся зданій и акведу-
ковъ. Иванъ Ивановичъ волновался и говорилъ:
— Кота! Кота! О, Кота!
* *
*
Ну, разумѣется, поѣхали въ храмъ Петра и
Ватиканъ. Извозчики, съ великолѣпными цѣ-
пями на жилетахъ, похожи на поваровъ изъ
кондитерскихъ. Лошаденки тощія, надрываю-
щіяся изъ послѣднииъ силъ. Площадь передъ
соборомъ цѣлая пустыня. Посрединѣ — тумба
съ крестомъ, по бокамъ — два плохенькихъ
фонтана.
Иванъ Ивановичъ не вытерпѣлъ:
— Чтобы судить о величинѣ собора, нужно
отъѣхать за десять верстъ отъ Рима,—сказалъ
онъ.
— Я не поѣду,—отвѣтилъ я.
На растрескавшихся, покоробленныхь, пере-
монтированныхъ лѣтъ двѣсти ступеняхъ собо-
ра насъ встрѣтилъ рябой итальянецъ въ корот-
кихъ клѣтчатыхъ панталонахъ и съ грязными
руками. Онъ заявилъ, что за ничтожное воз-
награжденіе готовъ показать все великолѣпіе
Ватикана. Иванъ Ивановичъ началъ увѣрять,
8о
что все найдетъ по Бедекеру, но я предпочелъ
итальянца съ ничтожнымъ вознагражденіемъ.
И только что мы согласились, какъ сдѣла-
лись тотчасъ же добровольными мучениками.
Чичероне, заговоривъ безъ четверти одиннад-
цать, говорилъ безъ умолку до половины пя-
таго. заведя насъ въ такія трущобы Ватикана,
откуда свѣжему человѣку никогда не выбрать-
ся. Онъ намъ показывалъ производство какихъ-
то мозаикъ, ложи, капеллы, дворы, проходы,
галлереи, бельведеры. Мы видѣли статуи съ но-
сами, статуи безъ носовъ, съ одной головой,
съ двумя головами, совсѣмъ безъ головы. Одинъ
античный чурбанъ былъ лишенъ не только го-
ловы, но обѣихъ ногъ и обѣихъ рукъ, и пото-
му считался лучшимъ произведеніемъ Ватикана.
Видѣли мы каретные сараи папы и осматривали
экипажи. Видѣли облупленныя стѣны и обва-
лившуюся штукатурку зданій.
Повторяю, я ничего не понимаю въ искус-
ствѣ. но въ экипажахъ толкъ знаю, и скажу,
что выѣздное ландо папы могло быть и лучшей
работы. Что же касается скульптурнаго и жи-
вописнаго музея Ватикана, то меня удивляетъ
одно: почему въ самомъ архикатолическомъ
центрѣ Западной Европы, рядомъ съ огром-
нымъ сборомъ, въ самомъ домѣ, гдѣ живетъ
земной намѣстникъ Христа, должны нахо-
диться тысячи обнаженныхъ греческихъ бо-
гинь и тысячи картинъ самаго игриваго содер-
жанія, прикрытаго прозрачной маской миѳо-
логіи?
Я не знаю также, почему такъ ругалъ нашъ
чичероне Наполеона за то, что онъ увезъ изъ
Ватикана Венеру Милосскую. Теперь итальянцы
8і
показываютъ только то мѣсто, тщательно ого-
роженное рѣшеткой, гдѣ стояла дивная ста-
туя. Власть папы не настолько сильна, чтобы
достать обратно изъ всемірнаго Вавилона это
величайшее созданіе человѣческаго рѣзца: ему
легче освободить изъ ада любого нераскаян-
наго грѣшника. Французы знаютъ цѣну своей
Венеры и не отдадутъ ее ни за какіе милліоны.
Да и лучше ей стоять въ маленькой комнаткѣ
Лувра, чѣмъ подъ святымъ крыломъ Рима вѣчно
слушать колокольный звонъ, призывающій къ
молитвѣ. И, по моему, эта огороженная пу-
стая площадка съ воспоминаніемъ о милосской
статуѣ—лучшее мѣсто Ватикана.
До носатыхъ и безносыхъ римскихъ импе-
раторовъ мнѣ нѣтъ никакого дѣла, и, по-мо-
ему, это ненужный хламъ. Чтобъ восхищаться
Микель-Анджело, нужно сперва знать анато-
мію, а ей я не учился. Что же касается Ра-
фаэля, то я у него рѣшительно не могу найти
того чувства, которымъ согрѣта начальная
итальянской живописи, когда рисовали въ де-
сять разъ хуже Рафаэля. Моей душѣ Рафаэль
чуждъ. Мнѣ рѣшительно все равно, что по-
думаютъ обо мнѣ и о моемъ мнѣніи знатоки
и цѣнители: католическій мистицизмъ Рафа-
эля мнѣ непонятенъ. Ему какъ разъ мѣсто въ
Ватиканѣ, въ домѣ его святѣйшества. Рафа-
элемъ пускай восхищается теща.
Тутъ же папы сохраняютъ сидячую ванну
римскихъ матронъ. Это прекрасное изобрѣте-
ніе: я непремѣнно, по возвращеніи въ Петер-
бургъ, сдѣлаю модель и возьму привилегію.
Чистоплотность и остроуміе римскихъ дамъ
просто трогательно.
6
82
Когда мы уже были совершенно измучены
и концы усовъ Ивана Ивановича повисли до-
лу, проводникъ вывелъ насъ на отвратитель-
ный дворъ и повелъ къ храму Петра. Сквозь
грязную, тяжелую цыновку мы кое-какъ про-
брались въ папскую усыпальницу, въ этотъ
апоѳеозъ папской власти.
Куда ни взглянешь, со всѣхъ сторонъ смот-
рятъ во весь ростъ роскошныя статуи папъ.
Подъ великолѣпной золотой сѣнью, гдѣ по-
коятся мощи апостола, молится мраморный па-
па. Вокругъ сѣни—мраморныя лица женщинъ,
изображающихъ на лицѣ страданія. Чичероне
говоритъ, что это сдѣлано на текстъ: «и въ
мукахъ будешь рождать чадъ своихъ». Для
изображенія большихъ страданій, сдѣлано у
каждой дамы по три огромныхъ пчелы, поѣда-
ющихъ ея тѣло. %
Всюду свѣтъ, мраморныя статуи, золото.
— А вѣдь это очень похоже на Сгаті Орё-
га,—говорю я Ивану Ивановичу.
— Я только-что самъ объ этомъ думалъ,—
отвѣчаетъ онъ.
Чичероне вдругъ начинаетъ разсказывать про
императора Николая I.
Мнѣ вспомнилось кое-что. Наверху, въ ку-
полѣ собора, говорятъ, есть собственноручная
надпись: «здѣсь молился за благоденствіе Рос-
сіи Николай». А пониже другая:
«Еі пюі аи55І. Раиі Кохіохѵ».
Чичероне былъ недоволенъ выраженіями на-
шихъ лицъ.
— Я по вашимъ лицамъ вижу, что вы не
вполнѣ восторгаетесь геніальнымъ произведе-
ніемъ Буонаротти?
83
— Не вполнѣ,—отвѣтилъ я.
— Да, созерцаніе такихъ красотъ недо-
ступно многимъ!— вздохнувъ, сказалъ италья-
нецъ.
Въ маленькомъ кіоскѣ сидѣлъ жирный па-
теръ съ длинной удочкой и читалъ черезъ очки
какую-то маленькую книжку. Повидимому, онъ
читалъ весьма внимательно, но чтеніе это не
мѣшало ему продѣлывать удивительныя прести-
дижитаторскія штуки. Возлѣ его будочки па-
слось стадо маленькихъ дѣвочекъ въ черныхъ
платьицахъ, подъ руководствомъ опытной мона-
хини. Одна изъ дѣвочекъ выдѣлялась отъ сво-
ихъ подругъ, быстро подбѣгала на нѣкоторое
разстояніе къ патеру и присѣдала. Патеръ, не
поднимая глазъ, ударялъ своей удочкой по дѣ-
вочкѣ и всегда попадалъ ей по темени. Тогда
дѣвочка вскакивала и бѣжала къ другимъ, а
на смѣну ей выбѣгала новая. Такая игра, оче-
видно, доставляла всѣмъ не малое удовольствіе
и въ то же время являлась обрядомъ индуль-
генціи.
Сходство съ парижской Оперой еще болѣе
увеличивалось тѣмъ, что внезапно запѣлъ ор-
ганъ, и довольно весело. Даже сумрачные ли-
ки иконъ какъ будто прояснились, и женщи-
ны, которымъ суждено было въ мукахъ родить
чадъ, не такъ уже страшно корчились, какъ
во время сумеречной тишины собора.
Когда Иванъ Ивановичъ далъ десять лиръ
рябому итальянцу, онъ какъ будто обидѣлся,
но приподнялъ шляпу и сказалъ:
— Мы еще не все посмотрѣли, — быть-
можетъ, вы захотите еще разъ вернуться сюда
завтра?
* *
Вотъ что я занесъ въ свою записную
книжку:
«. .Отличительной чертой римскихъ улицъ
является то, что экипажи держатся лѣвой сто-
роны, а пѣшеходы не держатся ни правой,
ни лѣвой, и толкаясь, не извиняются. Тамъ,
гдѣ ѣзда невелика, ходятъ посрединѣ улицы.
Развалины содержатся плохо. Слѣдовало бы
устроить еще три-четыре форума и нѣсколько
храмовъ,—это привлекло бы еще больше англи-
чанъ. Для простоты, развалины даже можно
было бы сдѣлать изъ папьемашэ и оградить
рѣшетками, чтобы не дотрогивались пальцами.
Въ настоящее время, самыя интересныя руины—
Коллизея, гдѣ ежедневно бываетъ травля ту-
ристовъ голодными проводниками. По улицамъ
нѣтъ прохода отъ патеровъ, они расхаживаютъ
генералами, и имъ даже уступаютъ дорогу.
Поговорку, «быть въ Римѣ и не видѣть па-
пы»,—осуществить весьма легко, такъ какъ его
никто не видитъ. Онъ даже катается въ экипа-
жѣ только по собственному садику, но, во избѣ
жаніе превратныхъ толкованій, далѣе не выѣз-
жаетъ. Макаронъ на улицахъ руками не ѣдятъ
тарантеллы не танцуютъ. Да и волосъ итальян-
ки не прилизываютъ по вискамъ, какъ это ри-
суютъ на всѣхъ картинкахъ; не вѣрьте, милыя
дѣти, художникамъ: всѣ прачки и зеленщицы
причесаны по модѣ, волосы назадъ, и даже
національныхъ костюмовъ никто не носитъ».
Къ вечеру мнѣ городъ до того опротивѣлъ,
что. сидя за длиннымъ табльд’отнымъ столомъ
и слушая гнусный оркестръ, я началъ просить-
ся у Ивана Ивановича въ Неаполь.
85
— Да что тебѣ за сласть Неаполь? — спро-
силъ онъ.
— Ну, все-таки — Везувій, Помпея и все
прочее.
— Поѣдемъ. Только сегодня не стоитъ, хотя
въ полночь есть поѣздъ.
— Поѣдемъ, мамочка, ночью, все равно.
Но ночью потому не пришлось ѣхать, что не
оказалось спальныхъ мѣстъ. Въ номерѣ холодъ
чертовскій. Спросилъ дровъ, растопилъ огром-
ный каминъ, какъ разъ возлѣ самой кровати,
спросилъ себѣ горячаго грога, покрылся тремя
одѣялами и пледомъ и. желая доставить удо-
вольствіе Ивану Ивановичу, который спалъ въ
той же комнатѣ, все повторялъ:
— О, Коша! О, сіоісе Коша!
На утро все-таки мы загромыхали въ огром-
номъ дилижансѣ, туго набитомъ англичанами,
на вокзалъ.
Мы ѣхали ио тѣмъ самымъ площадямъ, гдѣ
два дня назадъ были стычки у народа съ жан-
дармами, и гдѣ теперь мирно разгуливали козлы,
ослы и муллы. Какая-то дѣвочка лѣтъ десяти
танцовала на церковной паперти, и единствен-
нымъ ея зрителемъ былъ вислоухій щенокъ,
изрѣдка на нее тявкавшій. Возлѣ меня, при-
тиснувъ совсѣмъ мое бѣдное тѣло къ двери,
сидѣла красноволосая англичанка въ шляпѣ съ
лиловыми фіалками. Отъ нея было очень жар-
ко и пахло «испанской» кожей. Противъ меня,
щелкая своими колѣнями объ мои, сидѣлъ про-
свѣщенный мореплаватель, совершенно безбро-
вый, съ канареечнымъ пухомъ на головѣ. Хотя
отъ встряхиванья мы метались по дилижансу и
колотились то о потолокъ, то другъ о друга,
86
тѣмъ не менѣе, онъ ухитрялся читать Бедекера
въ красномъ переплетѣ, держа его руками въ
красныхъ перчаткахъ. Когда насъ выгрузили на
вокзалѣ, я былъ мокръ, какъ устрица, отъ тако-
го получасового и усерднаго взбалтыванья.
XIX.
Въ купэ повторилась та же исторія. И ан-
гличанъ, и насъ запаковали въ маленъкое от-
дѣленьице, похожее на прежнія купэ въ до-
рожныхъ дилижансахъ. Съ двухъ сторонъ
по бокамъ двери заперли. Никакихъ сообще-
ній съ остальнымъ міромъ не имѣлось и вы-
ходить изъ вагона въ теченіе шести часовъ не
дозволялось, такъ какъ остановки были ми-
нутныя, и поѣздъ трогали безъ звонковъ.
Англичане переносили это заключеніе не толь-
ко равнодушно, но даже съ удовольствіемъ,
пожравъ впятеромъ полтора десятка апельси-
новъ и фунта два шоколада. Между собой
они не разговаривали, а только изрѣдка улы-
бались. Бѣлясый сэръ читалъ Бедекера, не
отрываясь, и дѣлалъ карандашемъ отмѣтки.
Мы сѣли въ купэ первыми. Иванъ Ивано-
вичъ настоялъ, чтобы мы выбрали мѣста на
правой сторонѣ поѣзда, такъ какъ, по его
словамъ, верстъ за сто мы увидимъ Везувій,
а видно его только справа. Перевалили мы
черезъ Аппенины, проѣхали и половину пути,
и три четверти, осталось, наконецъ, полчаса
до прихода въ Неаполь, а никакого Везувія
87
не показывалось: шли мелкія поросли лѣса,
въ родѣ того, что растетъ въ Ингерманландіи,
—и больше ничего. Иванъ Ивановичъ волно-
вался, вертѣлъ, какъ попугай, во всѣ сторо-
ны головою и все повторялъ:
— Да, гдѣ же, наконецъ Везувій, гдѣ?
За пять минутъ до остановки, англичанинъ
съ Бедекеромъ поднялъ глаза на Ивана Ива-
вича и сквернымъ французскимъ языкомъ, но
очень вразумительно сказалъ:
— Везувій все время былъ съ лѣвой стороны.
Съ правой его никогда не было.
Иванъ Ивановичъ сконфузился и сталъ мнѣ
говорить по-русски, что онъ узналъ про такой
удивительный отель, какого я еще никогда не
видывалъ, и что тамъ мои нервы навѣрно
успокоятся и отъ дивнаго вида, и отъ чудна-
го воздуха.
Багажъ мы сдали швейцару удивительнаго
отеля, сами взяли коляску и поѣхали по го-
роду, освѣщенному довольно-таки скудно.
Сперва мы спустились съ горы къ морю. Здѣсь
запахло тухлой рыбой и всякими отбросами.
Затѣмъ мы поѣхали рыночными площадями,
гдѣ пахло тухлымъ мясомъ и всякой разлагаю-
щейся зеленью. Потомъ мы въѣхали въ вели-
колѣпно освѣщенную улицу, но до того уз-
кую, что пѣшеходамъ приходилось иногда
заходить въ лавочку, чтобы не быть раздавлен-
ными нашимъ экипажемъ. Потомъ, мы въѣха-
ли на большую площадь, гдѣ былъ памятникъ,
электрическое освѣщеніе и по тротуарамъ бро-
дили козы. Далѣе, мы поѣхали мимо велико-
лѣпныхъ палаццо. Изъ садовъ смотрѣли огром-
ныя пальмы, и здѣсь уже ничѣмъ не пахло*
88
а просто было пыльно. Дорога пошла въ гору.
Лошаденка выбилась изъ силъ. Вотъ и
гостиница.
Мы голодны, какъ звѣри въ зоологическомъ
саду: съ одиннадцати часовъ у насъ ничего
не было во рту; оказывается, табльд’отный
обѣдъ только-что начался. Чувствую совер-
шенно животное настроеніе, челюсти щелка-
ютъ. Иванъ Ивановичъ говоритъ, что кор-
мятъ здѣсь образцово. Спускаемся по мрамор-
ной лѣстницѣ, которая ничуть не хуже Па-
лаццо-Дураццо, потому что тоже идетъ безъ
всякихъ поддержекъ,—и вдругъ слухъ мой
поражается музыкой. Какой-то отчаянный те-
норъ выводитъ:
2и1 шаге Іиссіса
Ь’изіго <Гаг$епІо,
Ріасіба ё Гоікіа,
Ргозрего ё іі ѵепіо...
Это «Запіа Ьисіа», которая навязла у всѣхъ
если не въ зубахъ, то въ ушахъ. Музыканты
столпились у входа въ залу,—ихъ человѣкъ
пять,—да еще съ ними нарумяненная дама.
Продираюсь сквозь нихъ, какъ разъ въ тотъ
моментъ, когда теноръ беретъ необычайно вы-
сокую ноту.
Залъ переполненъ голодными англичанами.
Передъ каждымъ стоятъ наполовину отпитыя
бутылки позилиппо, везувіо, капри. Отъ шипу-
чаго кіанти, которое также плохо, какъ наши
донскія вина. —сыны Альбіона воздерживаются.
Насъ сажаютъ противъ англичанки, напомина-
ющей лицомъ какую-то амфибію. Подаютъ
89
жареныхъ голубей. А пѣвецъ въ дверяхъ над^
рывается:
О (Іоісе Короіі,
О зиоі Ьеаіо.-.
XX.
Я былъ бы доволенъ обѣдомъ, если бы не
эти надрывающіе душу звуки. Гарсонъ меня
успокоилъ, сказавши, что это только сегодня и
цѣлую недѣлю пѣть не будутъ. Я съ удоволь-
ствіемъ пѣвцамъ отдалъ лиру, удостовѣрив-
шись, что они дѣйствительно пѣли только по
случаю какого-то праздника,
Не безъ чувства наслажденія поднялся я
наверхъ къ себѣ въ номеръ. Пѣніе смолкло; по-
стель была самая привлекательная, съ изобра-
женіемъ мурильевскаго «Зачатія» на спинкѣ
изголовья. Я отворилъ дверь на балконъ. Те-
плый ночной воздухъ. Наверху, надъ городомъ,
свѣтится Везувій и ползетъ изъ кратера огнен-
ная струйка лавы. Въ городѣ тишина. Я стою
недвижно на балконѣ. И вдругъ изъ тьмы
долетаетъ треньканье мандолины и другой
дребезжащій теноръ выводитъ:
Ка-ро-Іі ЬеІ-Іо ші-о,
Хоп іѳ ѵейга^іо сЪіи!
Захлопываю балконъ, закрываю ставни, а
все-таки слышу отчаянное, изъ послѣднихъ
силъ, восклицаніе:
Ха-ро-Іі тіо зі іа!
90
Тѣмъ не менѣе, ночь проходитъ въ тиши-
нѣ и спокойствіи Утромъ съ шести часовъ
сосѣдка - англичанка начинаетъ мыться за
дверью. Она полошится, какъ утка, и фыр-
каетъ. какъ пудель. Спать нельзя. Я отворяю
ставни. Съ Везувія клубится легкій бѣлый паръ.
Заливъ прозрачный, перламутровый. Въ розо-
вомъ туманѣ плаваютъ бѣлые паруса. Вдали
голубой полоской синѣетъ Сорренто. Внизу,
подъ балкономъ—кактусы и пальмы.
— Ѣдемъ кататься, — предлагаетъ Иванъ
Ивановичъ.
Я безропотно соглашаюсь. Спускаемся внизъ
съ горы,—и сразу охватываемся неаполитанскою
грязью и вонью. Дома не оштукатурены, не
окрашены, все разваливается, вездѣ провѣтри-
вается бѣлье. Кое-гдѣ ходятъ голыя дѣти и
полуголые взрослые. Макароны сушатся на
солнцѣ, и ихъ обсыпаетъ липкая бѣлая пыль.
Извозчики кричатъ, какъ птицы, рѣзкими гор-
танными звуками и понукаютъ лошадь, говоря
«а-а!» такимъ тономъ, точно радостно изум-
ляются тому, что у ней сзади растетъ хвостъ.
Патеры ходятъ въ плюшевыхъ черныхъ шапкахъ,
съ завернутыми по опереточному краями. За-
ѣзжаемъ въ акваріумъ. Особенно хорошъ
одинъ изъ осьминоговъ: въ немъ замѣчается
удивительное сходство съ нашей ѵі$-а-ѵіз по
табль-д’оту: бѣлясой англичанкой. Англичане,
для возбужденія аппетита, заставляютъ осьми-
нога глотать крабовъ, что тотъ продѣлываетъ
съ большимъ стараніемъ. Слѣпые, хромые, без-
ногіе нищіе кричатъ и просятъ милостыню. А
надо всѣмъ надъ этимъ—пыль, солнце и сѣро-
пепельная вершина Везувія. Въ одно утро объ-
9і
ѣздили все, что можно было объѣздить, смо-
трѣли въ трубу на все, на что только можно
было смотрѣть. Иванъ Ивановичъ собирается
вечеромъ въ театръ Санъ-Карло; а я сажусь
писать записки.
Изъ записной книжки.
Неаполь ... марта 1896 г.
Осматривалъ городъ. Осматривалъ его вни-
мательно, какъ осматриваютъ только англичане.
Рѣшилъ издать собственный учебникъ геогра-
фіи: всѣ наши изъ рукъ вонъ плохи. Въ су-
ществующихъ учебникахъ даются совершенно
превратныя понятія дѣтямъ. Происходитъ это
потому, что ихъ составители сочиняютъ гео-
графію на Пескахъ, на Плющихѣ, на Креща-
тикѣ. А я бы ихъ отправилъ изучать страну на
мѣстѣ: на Сахалинъ, на Вандименову землю, на
Попокатепетль. Какъ образецъ изложенія, по-
пробовалъ представить въ общепонятной фор-
мѣ для милыхъ дѣтей описаніе Неаполя.
«Неаполь—главный городъ области того же
названія, нѣкогда столица неаполитанскаго ко-
ролевства. Въ немъ насчитывается 505 тысячъ
жителей, изъ которыхъ болѣе трехъ четвер-
тей— пріѣзжіе англичане со складными бино-
клями. Коренное населеніе занимается разными
промыслами, отъ которыхъ очень дурно пах-
нетъ,—по крайней мѣрѣ, по набережной нельзя
пройти—такъ несетъ саломъ, дегтемъ, ворванью,
кожей и еще чѣмъ-то. Сложилась извѣстная
поговорка: «ѴеФ Хароіі е роі пшогі»,—это въ
прямомъ отношеніи къ ароматамъ города: бы-
92
вали случаи, что пріѣзжіе падали замертво,
понюхавъ неаполитанскаго воздуха. Близъ Не-
аполя есть пещера, гдѣ даже собаки дохнутъ
отъ живительнаго аромата побережья. Про-
мышленность Неаполя заключается: а) въ тор-
говлѣ кораллами, которыми надуваютъ англи-
чанъ, б) въ содержаніи гостиницъ для англи-
чанъ и в) въ извозномъ промыслѣ, такъ какъ
англичане ѣздятъ безъ перерыва двадцать че-
тыре часа въ сутки. Какъ на особенно замѣ-
чательныя постройки Неаполя, можно указать
на развалины Помпеи, которыя расширяются и
улучшаются съ каждымъ годомъ,—а также на
гору Везувій, гдѣ дѣятельно поддерживается
изверженіе, а когда съѣзжается много тури-
стовъ, то даже устраиваются землетрясенія и
затопленіе лавой виноградниковъ».
Надѣюсь, образно и понятно? Мелочныя де-
тали я опускаю, хотя онѣ и интересны. Сего-
дня, напримѣръ, я попалъ въ мрачный туннель,
который принято считать тридцать третьимъ
чудомъ свѣта. Во мракѣ, слабо озаренномъ
газовыми огнями, мелькали толпы вонючихъ
итальянцевъ, ревѣли отчаянно ослы, блеяли ба-
раны и козы, которыхъ гнали куда-то въ не-
проглядную темь. На огромныхъ колесахъ ка-
тились огромные возы, шарабаны сцѣплялись
осями, щелкали бичи, ругались кучера, кричали
прохожіе, — и весь этотъ гвалтъ покрывался
громомъ поѣзда, проносившагося тутъ же и
наполнявшаго эту чортову дыру дымомъ и па-
ромъ. На языкѣ культурнаго человѣка такое
мѣсто называется однимъ изъ высшихъ про-
явленій цивилизаціи.
У ословъ преумныя физіономіи. Ослы несо-
93
мнѣнно понимаютъ и думаютъ больше насъ.
Они флегматики, но иногда ихъ характеръ дѣ-
лается холеричнымъ — они брыкаются и орутъ
во всю мочь. Сегодня я видѣлъ осла ростомъ
съ меделянскую собаку. Онъ посмотрѣлъ на
меня внимательно и вдругъ, оскаливъ зубы, за-
ревѣлъ благимъ матомъ. Потомъ онъ поднялъ
одну изъ заднихъ ногъ и сталъ брыкать ею въ
воздухѣ, какъ дѣлаютъ это капризныя дѣти.
Изъ лавки въ это время выпрыгнулъ мальчишка,
покрытый корою грязи, точно его выкопали
изъ помпейской лавы, схватилъ огромную палку
и треснулъ осла по спинѣ. Я думалъ, что онъ
развалится пополамъ отъ такого удара, но
вмѣсто этого онъ повеселѣлъ, сейчасъ же
смолкъ и началъ не безъ удовольствія помахи-
вать хвостикомъ.
Вообще, здѣсь всѣ ослы избиты и изранены.
Но чѣмъ оселъ болѣе избитъ, тѣмъ онъ ве-
селѣе и жизнерадостнѣе. Особеннаго ослонена-
вистничества у неаполитанцевъ я не замѣтилъ,
но странно было бы удивляться, что ослики
исполосованы отъ ударовъ, когда хозяева испо-
лосованы не менѣе: у всѣхъ у нихъ шрамы на
физіяхъ, выколоченные зубы, разбитые глаза и
проч. На все это смотрятъ какъ на естествен-
ныя украшенія природы, какъ на потоки лавы,
нанесенные Везувіемъ.
Сегодня вспомнилъ анекдотъ про знаменитую
итальянку-танцовщицу. Пріѣхала она въ Петер-
бургъ, танцовала съ огромнымъ успѣхомъ.
Черезъ мѣсяцъ спрашиваютъ ее, привыкаетъ
ли она къ нашимъ обычаямъ.
— О, да, — говоритъ, — теперь я каждый
день мою мыломъ руки и шею.
94
Вспомнилъ я это, глядя на дамъ въ зеленыхъ
бархатныхъ платьяхъ съ кружевами. Ѣдутъ,
развалясь въ ландо. Руки въ длинныхъ кир-
пичныхъ перчаткахъ. А что подъ перчатками?
XXI.
Вечеромъ радостная встрѣча: археологъ съ
сестрипей насъ разыскали.
— Въ Римѣ не были?
— Были, все видѣли.
— Виллу Боргезе?
— Зачѣмъ? Рафаэль въ Ватиканѣ такой же,
какъ въ Боргезе. Варіаціи на ту же тему.
— Ужасно! Ужасно! Что вы говорите! От-
даете ли вы себѣ въ этомъ отчетъ?
— Вполнѣ. По тремъ картинамъ Рѣпина—я
чувствую всѣ остальныя его работы. По одному
разсказу Мопассана — я знаю дальнѣйшія его
веши.
У археолога какъ-то волнуется животъ. Цѣ-
почка у него на жилетѣ вздрагиваетъ, какъ
отъ землетрясенія.
— Когда же въ Помпею?
— Завтра.
— И мы завтра. Я вамъ покажу массу* инте-
реснаго.
— Зачѣмъ же вамъ безпокоиться? Я возьму
гида.
— Гиды врутъ.
— Это ничего. Если врутъ интересно, то
Господь съ ними.
— Вы никогда въ Помпеѣ не были?
— Никогда.
95
— Васъ ждутъ неизвѣданныя наслажденія.
Вы увидите трупы помпеянцевъ въ тѣхъ кор-
чахъ, какъ ихъ захватило изверженіе.
— Я трепещу, я трепещу отъ восторга,—
говоритъ сестрица.
— А я изнываю отъ жары,—говорю я, по-
тому что у меня ватное пальто.
Условливаемся пріѣхать въ Помпею на томъ
поѣздѣ, который приходитъ туда въ первомъ
часу. Я соглашаюсь тѣмъ охотнѣе, что надѣюсь
уговорить Ивана Ивановича не ѣздить по же-
лѣзной дорогѣ.
* *
*
Мы поѣхали на лошадяхъ. Гостиница отпу-
стила намъ отличное ландо въ шорной за-
кладкѣ. Сейчасъ же запахло рыбой и мясомъ.
Когда мы миновали центръ Неаполя, къ этимъ
запахамъ еще присоединился запахъ свѣжихъ
кожъ, которыя сушились на солнцѣ. По бо-
камъ экипажа скакали чумазыя дѣвчонки и
хватали насъ за руки, прося подаянія. Городъ
не кончался. Когда проѣхали Неаполь, начался
Портичи, потомъ Резина, потомъ Торре-дель-
Греко; и все это по одинаково скверной мо-
стовой. Прошелъ часъ, и другой, а мы все
ѣхали,—то мимо виллъ съ пальмовыми лѣсами,
то по грязнѣйшимъ улицамъ съ уродливыми
статуями мадоннъ и Гарибальди, которыхъ
чтутъ итальянцы съ одинаковымъ почтеніемъ.
У меня заболѣли спина и бока отъ безпрестан-
ныхъ толчковъ, да и лицо Ивана Ивановича
отчасти утратило всякую пріятность. Солнце
поджаривало все сильнѣе, пыль становилась
все гуще, пейзажъ —все сѣрѣе и печальнѣе.
9&
Наконецъ, мелькнулъ вдали гостепріимный
кровъ гостиницы. И швейцаръ, и лакей, и самъ
управляющій въ синихъ очкахъ встрѣтили насъ
съ такой предупредительностью, такъ осматри-
вали, точно имѣли противъ насъ давно затаен-
ные виды. Первое впечатлѣніе, — что какъ-ни-
будь, да ужъ оберутъ насъ здѣсь,—оказалось
впослѣдствіи пророческимъ.
Пока мы завтракали—ѣли полусырые мака-
роны съ томатомъ,—пришелъ поѣздъ. Первы-
ми влетѣли археологъ съ сестрицей: точно ими
выпалили изъ пушки. Увидя насъ, они пришли
въ изумленіе.
— Какъ? Вы уже здѣсь?
— Такъ, мы уже здѣсь.
— На какомъ же поѣздѣ?
— На лошадяхъ.
Братъ съ сестрой посмотрѣли другъ другу
въ глаза долгимъ взглядомъ и тяжело вздохнули.
— Ну, завтракать не будемъ и двинемся.
— Я ужъ нанялъ гида,—объяснилъ я.
— И все-таки я съ вами пойду.
II все-таки они съ нами пошли. У входа,
итальянскія монахини собирали на бѣдныхъ.
Травкинъ такъ разсердился при видѣ ихъ, что
чуть не замахнулся на нихъ палкой.
— У насъ своихъ много бѣдныхъ, своихъ!—
крикнулъ онъ одной изъ нихъ въ лицо, такъ
что она попятилась и пробормотала что-то,
должно-быть, мало соотвѣтствующее ея поло-
женію.
Въ самыхъ воротахъ, онъ было остановился
и началъ разсказывать ихъ исторію. Но я вѣ-
жливо приподнялъ шляпу и просилъ все это
разсказать сестрицѣ, а не мнѣ. Мнѣ ничего не
97
надо разсказывать. Я прошу только гида вести
меня туда, гдѣ я хочу быть, показывать мнѣ
только то, что я хочу смотрѣть.
И я смотрѣлъ Помпею, смотрѣлъ вниматель-
но, долго смотрѣлъ. И предо мною оживали
и проносились образы давно минувшаго. II
возставали они совсѣмъ не такими, какъ изо-
бражаютъ ихъ на картинкахъ наши преслову-
тые художники, а такими, какими они глядѣли
на меня со стѣнъ Помпеи. Передо мной вста-
вала ихъ жизнь, не театральная, нелѣпая, при-
думанная, а такая, какой она была въ самомъ
дѣлѣ, тутъ, среди этихъ самыхъ стѣнъ стараго
города.
Я хочу здѣсь изложить все то, что я по-
чувствовалъ, чѣмъ я проникся въ Помпеѣ.
Огромное пространство города. Городъ былъ
провинціальный, довольно далеко расположен-
ный отъ Рима. Даже не приморскій портъ, а
просто городъ, съ тридцатью тысячами насе-
ленія. Отношеніе его къ Риму несомнѣнно бы-
ло такое же, какъ, напримѣръ, отношеніе Ко-
ломны или Торжка къ Москвѣ. Насколько мы
можемъ по жизни Торжка судить о Москвѣ,
настолько же мы можемъ судить по домамъ
Помпеи о Римѣ. Ученые рѣшили, что въ Римѣ
живопицы были слабѣе скульпторовъ, потому
что живопись стѣнъ Помпеи слабѣе ея скуль-
птурныхъ работъ. Очень можетъ быть. Но
пусть мнѣ ученые докажутъ, что столовыя въ
Помпеѣ расписывались не малярами-рабами, а
дѣйствительными художниками, а статуи не
были привезены изъ Рима. Вѣдь стѣну нельзя
было привезти ни откуда, поэтому слѣдовало
довольствоваться мѣстными живописцами, какъ
-98
Торжокъ довольствуется своими малярами. А
статуи привозились въ сохранности даже изъ
Греціи. Ученые утверждаютъ, что бюсты въ
помпейскихъ домахъ представляютъ портреты
домовладѣльцевъ, а я заявляю, что это пор-
треты ихъ дядей-сенаторовъ Когда я сказалъ
это Травкину, онъ, по обыкновенію, изумился,
поднялъ брови и сказалъ:
— Почему же дядей?
— А почему же нѣтъ? Можете вы утвер-
ждать, что это не дядя домовладѣльца, не
старшій представитель рода? Вѣдь вашъ домо-
владѣлецъ былъ прямымъ наслѣдникомъ его,
потому что онъ былъ бездѣтнымъ.
— Бездѣтнымъ?—машинально, но серьезно
повторилъ археологъ.
— Да, бездѣтнымъ. Онъ аккуратно, три раза
въ годъ, ѣздилъ поздравлять дядю съ праздни-
ками и съ наградами по службѣ. Особенно
когда онъ получилъ за редактированіе зако-
новъ объ уравненіи денежныхъ знаковъ долж-
ность управляющаго государственнымъ монет-
нымъ дворомъ. Вы знаете, гдѣ былъ монетный
дворъ въ Римѣ?
— Не знаю.
— И я не знаю. Но знаю, что онъ былъ, по-
тому что монеты чеканились. Вѣдь онѣ чека-
нились?
— Чеканились, — уныло отвѣтилъ онъ, и
стеръ потъ съ затылка.
XXII.
Въ римлянахъ, какъ и въ грекахъ, чувство
красоты жило гораздо болѣе, чѣмъ въ насъ.
Каждая шпилька, каждое зеркальце предста-
вляетъ изъ себя вещь несравненно болѣе ху-
дожественную, чѣмъ все наше теперешнее про-
изводство въ этомъ родѣ. Римлянинъ любилъ
пестроту, яркость красокъ. Не вѣрьте, что
блѣдныя мраморныя стѣны служили его обста-
новкой. Посмотрите Помпею. Каждый уголокъ
на стѣнѣ расписанъ цвѣтисто и ярко. Даже
колонны двухцвѣтныя — наполовину красныя,
наполовину желтоватыя. Полъ пестрый, да и
потолки расписные. А тамъ, гдѣ вмѣсто по-
толка было отверстіе,—оно задергивалось цвѣ-
тною занавѣсью или покрывалось фонаремъ со
стеклами. Посрединѣ дома былъ разведенъ
садъ, били фонтаны, стояли скамейки. Все это
было миніатюрно: велики были только форумы
да театры, но жилось тамъ хорошо и уютно.
Художники очень любятъ рисовать римлянъ
босикомъ или въ сандаліяхъ съ открытыми
пальцами. А античные художники изображали
такъ только боговъ. Посмотрите на фрески
Помпеи. Играютъ двое голыхъ ребятъ, мать
на нихъ смотритъ,—мать въ башмакахъ, въ
обыкновенныхъ глухихъ башмакахъ. Даже ле-
тящія въ небѣ фигуры, и тѣ носятъ довольно
высокіе сапоги и вообще одѣты не очень эѳир-
но. Аполлонъ, играющій на лирѣ, какъ и над-
лежитъ Аполлону, совсѣмъ раздѣлся, но на
голову, тѣмъ не менѣе, надѣлъ шапку: на
солнцѣ безъ шапки нельзя. Еще дома сидятъ
ІОО
въ легкой обуви, а чуть на улицу полуса-
пожки.
Первое, что мнѣ кинулось въ глаза,—водо-
проводъ. Всюду вода, всюду трубы, всюду
фонтаны. Я не буду говорить о Торжкѣ и его
водопроводахъ, — кстати, я тамъ никогда не
былъ,—но я знаю навѣрно, что Парижъ дале-
ко не во всѣхъ своихъ частяхъ снабженъ во-
дою.
Посмотрите ихъ бани. Баня для бѣдныхъ;
термы для мужчинъ съ холодной и теплой во-
дой; бассейнъ, для плаванія; отдѣльно—такія
же женскія бани. Совершенно особое отдѣле-
ніе для лицъ, отъ которыхъ можно было за-
разиться болѣзнью: они изолированы глухой
стѣной.
Я уже не хочу упоминать о Торжкѣ и Па-
рижѣ,—въ обоихъ городахъ бани плохи. Но
въ Москвѣ такъ ли оно раціонально?
Травкинъ кувыркался отъ восторга въ этихъ
баняхъ. Сестрица только шептала:
— Боже мой, Боже мой!
И всплескивала руками.
— Мозаика, мозаика!—кричалъ Травкинъ и
нюхалъ мозаику.—Какой подборъ цвѣтовъ?
А? А?
Храмъ Изиды и всего сонма боговъ меня
мало интересовалъ. Я ясно не представляю се-
бѣ этихъ храмовъ, потому что не знаю самаго
культа, да и никто не знаетъ. Правда, Трав-
кинъ увѣрялъ, что онъ отлично знаетъ, но я
не повѣрилъ. Но то, что восхищало и удивля-
ло его, мнѣ казалось простымъ. Меня удивля-
ло раціональное устройство всего того, о чемъ
мы теперь хлопочемъ и чего не можемъ до-
ІОІ
стигнуть. Если сравнить домъ Помпеи съ до-
момъ любого неаполитанскаго жителя, совре-
меннаго намъ, если показать эти дома какому-
нибудь археологу съ какой-нибудь планеты, я
убѣжденъ, что онъ признаетъ древнихъ рим-
лянъ преемниками нынѣшнихъ итальянцевъ, а
не наоборотъ.
Я стоялъ надъ огромнымъ театромъ и ду-
малъ: «удивительное дѣло: въ Сотёсііе Егапсаізе
до сихъ поръ дурно видно изъ третьяго ряда
креселъ, а въ помпейскомъ театрѣ до Рождества
Христова было видно одинаково хорошо изо
всѣхъ мѣстъ. Въ Театрѣ Санъ-Карло душно,
а здѣсь всегда было прохладно, потому что
вмѣсто потолка висѣли наметы изъ ткани,
прикрывавшей отъ солнца, но дававшей про-
сторъ естественной вентиляціи. И мнѣ пред-
ставилась итальянская толпа, съ ея нервнымъ,
сангвиническимъ темпераментомъ, пестрѣвшая
здѣсь по ступенькамъ амфитеатра, покупавшая
апельсины и воду у продавцовъ, награждавшая
аплодисментами артистовъ, вмѣсто вечернихъ
газетъ выслушивающая извѣстія, привезенныя
изъ Рима вечернимъ вѣстникомъ.
Я шелъ по улицамъ, по тѣмъ мостовымъ,
на которыхъ явственно остались глубокія ко-
леи отъ ѣхавшихъ колесницъ,—точно сейчасъ
онѣ только прокатились и глубоко вдавили
разрыхленные камни. Мнѣ казалось, я вижу
этотъ день; когда лава нахлынула на городъ,
засыпанный пепельнымъ дождемъ, и обняла сво-
ими сѣрыми потоками всѣ улицы, переулки, до-
ма, мельчайшіе закоулки. Эта скорченная отъ
боли собака, съ вытянутыми лапами, старикъ
съ оскаленными зубами, двѣ женщины, найден-
102
ныя на одной постели,—всѣ эти трупы, сне-
сенные въ одну залу,— мнѣ были ясны, жалки
и понятны. Но мнѣ вспомнился «Послѣдній день
Помпеи», и я не узналъ ни одной детали Брюл-
лова во всей панорамѣ Помпеи. Тутъ я вижу
реальную жизнь, тамъ дѣланную и театраль-
ную.
Гидъ съ археологомъ стали сразу въ самыя
натянутыя отношенія. Сестрина до того возне-
навидѣла итальянца, что, казалось, хотѣла его
поглотить, какъ лава. Но гидъ лукаво улыбался
и, подтрунивая надъ знаніемъ «синьйора русса»,
вдругъ спросилъ:
— А* какой, по-вашему, домъ, наиболѣе со-
хранившійся въ Помпеѣ?
Травкинъ нахмурилъ брови и сказалъ, что
въ Россіи каждый ребенокъ знаетъ, что вотъ
такой-то.
Тогда гидъ хлопнулъ въ ладоши и захохо-
талъ.
— Синьйоръ руссо плохой археологъ,—ска-
залъ онъ,—я совѣтую ему довѣриться спеці-
альному проводнику. Самая интересная вешь
Саза пиоѵа.
Саза пиоѵа? Какая Саза пиоѵа?
А-а! вотъ вы даже не слыхали.
— Онъ лжецъ, наглый лжецъ!— заявила се-
стрица.
Но наглый лжецъ пригласилъ всѣхъ слѣдо-
вать за собою. Онъ привелъ насъ туда, гдѣ
только-что были окончены раскопки и откуда
еше не было взято вещей въ неаполитанскій
музей. Травкинъ до того былъ пораженъ, что
растерялъ свой зонтикъ и платокъ.
— Это что-то новое, новое...—бормоталъ
онъ.
іоЗ
— Точно вчера здѣсь жили, посмотрите,—
говорилъ проводникъ.—Вотъ ихъ садикъ, вотъ
фонтаны, вотъ гермы. Здѣсь, за колоннами,
дверь. На верандѣ столики и стулья. Посмо-
трите, какъ отдѣланы комнаты. Тутъ все воен-
ныя сцены, тутъ морскія битвы, тутъ миѳоло-
гія. Это домъ Веттіевъ, — очень богатыхъ и
знатныхъ помпеянъ.
Травкинъ тыкается изъ угла въ уголъ. Онъ
смотритъ статуэтки, стѣнную живопись, моза-
ику, колонны. За нимъ неотступно бѣгаетъ се-
стрина. Проводникъ разсказываетъ что-то о
триклиніумахъ и пріемныхъ комнатахъ, а мнѣ
почему-то кажется, что здѣсь былъ шахматный
клубъ или что-нибудь въ этомъ родѣ. Много
комнатъ-кабинетовъ, гдѣ можно посидѣть, по-
говорить, закусить и выпить. Въ садикѣ тоже
столики. Отлично устроенная кухня подъ бо-
комъ. Нигдѣ не замѣтно спаленъ, пріемныхъ
комнатъ, большихъ триклиніумовъ
Гидъ торжествуетъ—онъ побѣдилъ!
XXIII.
Мы идемъ назадъ. Травкинъ идетъ безъ
шляпы. У сестрицы шляпа съѣхала на заты-
локъ. Къ намъ пристаетъ собаченка, мохнатая,
веселая, которая тащитъ за лапу огромную зе-
леную ящерицу. Ящерица вполнѣ покорилась
своей участи и недвижно виситъ изъ собачья-
го рта, дожидаясь того момента, когда псу
благоугодно будетъ ее выпустить. Она знаетъ,
что непріятное путешествіе по развалинамъ
Ю4
только слѣдствіе веселаго характера песика, а
прихотямъ сильныхъ надо покоряться.
Я вынимаю пять лиръ для гида.
Повторяется римская сцена.
— Что?—восклицаетъ онъ.—Да развѣ пять
лиръ даютъ когда-нибудь проводникамъ? У
меня, милостивый государь, пять дочерей, я
ихъ всѣхъ долженъ содержать, а вы мнѣ
даете пять лиръ! Десять лиръ—это самое ни-
щенское вознагражденіе.
Чтобъ отъ него отвязаться, вынимаю десять
лиръ, онъ моментально ихъ выхватываетъ у
меня изъ рукъ и прячетъ вмѣстѣ съ прежними
деньгами въ жилетный карманъ.
— Искренно благодарю васъ,—говоритъ онъ,
и чтобъ у него не отняли ихъ, бѣгомъ ки-
дается впередъ.
Травкинъ обалдѣлъ. Онъ идетъ, ничего не
понимая. У выхода онъ уже не сердится на
монахинь, а внимательно смотритъ каждой въ
лицо и говоритъ:
— Да, это удивительно!
Лакей въ гостиницѣ заявляетъ, что нашъ
кучеръ завтракаетъ, и пока онъ не кончитъ,
ѣхать нельзя. Нечего дѣлать, приходится и
намъ завтракать, тѣмъ болѣе, что вязкіе ма-
кароны меня не удовлетворили.
— Вы знаете, — говорилъ Травнинъ, — что
еще осталось на семьдесятъ лѣтъ работы, для
того, чтобы открыть всю Помпею, — если ра-
боты будутъ вестись такъ же энергично и
безостановочно, какъ теперь. И черезъ семь-
десятъ лѣтъ весь городъ предстанетъ псредт.
нашими глазами.
— Ну, мы-то къ тому времени давно сгніемъ,
Ю5
сложивъ лапки и повернувшись кверхъ брюш-
комъ,—замѣтилъ я.
Этотъ аргументъ поразилъ братца съ сест-
рицей. Они посмотрѣли другъ на друга и рѣ-
шили, что еще семидесяти лѣтъ имъ, пожа-
луй, и не прожить.
— Знаете,—продолжалъ я,—если бы я былъ
художникомъ въ родѣ Альмы Тадема, Семи-
радскаго, Бакаловича — всѣхъ,тѣхъ, что ри-
суютъ античную жизнь, какихъ бы сюжетовъ
я повыбралъ изъ этой жизни?
— А ну-ка?
— Вы видѣли приборы для рванья зубовъ
въ неаполитанскомъ музеѣ? Очевидно, зубные
врачи имѣли пріемные часы. Вотъ бы я и
изобразилъ пріемную у такого врача. Чинов-
никъ съ флюсомъ, подвязавши теку, сидитъ
у двери. Мамаша съ дочкой пришли снять
винный камень съ зубовъ. Дочка строитъ глаз-
ки молодому офицеру, который сломалъ зубъ,
упавъ съ лошади, а потому желаетъ его или
вставить, или подпилить.
Сестрица возмутилась.
— Какая же это античная жизнь?
— Такая же, какъ наша. Вѣдь зубы у нихъ
тоже болѣли.
— Нѣтъ, — подтвердилъ братецъ, — это вы
такъ, шутите, конечно; это все благерство.
— Нѣтъ, позвольте. Затѣмъ—судъ у мѣст-
наго мирового судьи. Обвиняется сенатскій
чиновникъ, заѣзжій грекъ и какой-то восточ-
ный человѣкъ въ буйствѣ, произведенномъ въ
публичномъ мѣстѣ, съ разбитіемъ посуды и
прочаго. Судья приговариваетъ ихъ къ пенѣ
въ пользу пріюта дѣтей воиновъ, павшихъ во
іоб
второй карѳагенской войнѣ. Свидѣтели—очень
хорошенькія дѣвушки и дворники при увесе-
лительномъ заведеніи. Почему этотъ сюжетъ
менѣе жизнененъ, чѣмъ картина: «Ваза или
дѣвица?» Помните такую?
— Это, знаете, какъ-то того,—сказалъ Трав-
кинъ.
— Затѣмъ: возвращеніе изъ театра. Про-
ливной дождикъ. Дамы подобрали свои платья
насколько возможно. Зонтики промокли знаете,
эти восточные нескладные зонтики. Къ довер-
шенію всего, по улицѣ ѣдетъ колесница и
брызжетъ грязью.
— Да развѣ въ этомъ заключалась антич-
ная жизнь? — вдругъ закричалъ Травкинъ.—
Вѣдь это были великіе законодатели, мысли-
тели, политики!
— Да развѣ въ этомъ античная жизнь?
какъ эхо повторила сестрица.
— Прекрасно,—продолжалъ я.—Вотъ вамъ
еще мотивъ. Сенаторъ просматриваетъ бумаги,
принесенныя секретаремъ. Одну бумагу слѣ-
дуетъ переписать еще разъ. Въ секретарѣ дол-
женъ быть типъ человѣка просидѣвшаго три
кожаныхъ стула. Сенаторъ-дѣлецъ-админи-
страторъ. съ широкимъ свѣтлымъ взглядомъ
на законоположеніе. Его кабинетъ—огромная
библіотека, архивъ со всевозможными справ-
ками. Рабочій столъ, корзина для ненужныхъ
бумагъ, восточные ковры, статуи — вотъ что
нужно угадать художнику...
Травкинъ крутилъ головою и спрашивалъ:
— А гдѣ же красота?
— Красота въ правдѣ,—говорилъ я.
іо?
— Ой, нѣтъ, нѣтъ!—закричала сестрица и
замахала руками.—Правда—это ужасно.
— Вы предпочитаете ложь?—вставилъ свое
замѣчаніе Иванъ Ивановичъ, который былъ го-
лоденъ и ѣлъ безостановочно.
— Я называю ложью,—продолжалъ я,—про-
изведенія художниковъ, у которыхъ греки и
римляне изображены не желтыми и загорѣ-
лыми, а бѣлыми и румяными. Я считаю ложью
появленіе женщинъ въ обществѣ мужчинъ въ
полураздѣтомъ видѣ. Вонъ посмотрите въ
неаполитанскомъ музеѣ статую матроны. Она
такъ одѣта, что хоть сейчасъ въ любой нашъ
салонъ или на раутъ. Жизнь римлянъ гораздо
проще, чѣмъ думаютъ всѣ археологи, если
они вообще о чемъ-нибудь думаютъ. А впро-
чемъ, я постоянно говорю, что считаю себя
профаномъ и ничего не понимаю во всемъ
этомъ.
Кучеръ позавтракалъ. Мы должны были за-
платить за его ѣду. Ивану Ивановичу долго
не несли одачу; затѣмъ дали ему красную бу-
мажку въ двадцать пять лиръ, на которой былъ
изображенъ Данте и богиня, представляющая
Италію.
— А вѣдь это фальшивая бумажка, — ска-
залъ я.
Травкинъ, какъ археологъ, заявилъ, что онъ
помнитъ въ Италіи такія бумажки, и что онѣ
настоящія.
Черезъ четверть часа мы разстались. Трав-
кинъ, пожимая мнѣ руку, говорилъ:
— Я съ вами не согласенъ: античная ста-
рина—это красота.
— И я того же мнѣнія, — сказала сестра.
ю8
Очевидно, она подъ античной стариной разу-
мѣла себя и думала, что она красива.
Опять загромыхало ландо по античной мо-
стовой, опять пыль стала набиваться въ ноздри
и уши. Когда мы въѣхали въ Неаполь, Иванъ
Ивановичъ велѣлъ остановиться передъ боль-
шой аптекой:ему послѣ помпейскаго завтрака
понадобилось купить желудочныхъ капель.
— Ты размѣняй красную бумажку, — крик-
нулъ я ему вслѣдъ.
Возвратился онъ болѣе кислымъ, чѣмъ по-
шелъ.
— Бумажка не фальшивая,—замѣтилъ онъ,—
а только тосканскій банкъ давно уже прекра-
тилъ операціи, и бумажки его не ходятъ. Мнѣ
указали контору, которой принадлежитъ пом-
пейскій ресторанъ. Поѣдемъ туда ругаться.
— Поѣдемъ.
Пріѣхали. Вѣжливо объясняемъ: вотъ что
произошло три часа тому назадъ въ подвѣ-
домственномъ имъ учрежденіи.
Конторщикъ смотритъ на бумажку подо-
зрительно.
— Что же наша контора можетъ вамъ сдѣ-
лать?
Тогда я мягко намекаю на то, что вся эта
исторія называется мошенничествомъ и обира-
тельствомъ иностранцевъ.
Другой конторщикъ на англійскомъ языкѣ
говоритъ своему товарищу:
— Скажите, что кассиръ ушелъ и чтобъ они
зашли завтра.
Къ счастью, Иванъ Ивановичъ не забылъ
по-англійски и потому замѣчаетъ на томъ же
языкѣ:
Ю9
— У насъ нѣтъ времени таскаться по ва-
шимъ конторамъ изъ-за того, что ваши трак-
тирщики—мошенники. Потрудитесь размѣнять
сейчасъ же.
Оба конторщика краснѣютъ, и мѣняютъ
ассигнацію.
* *
*
Вопросъ: что же мои нервы? успокоились,
или нѣтъ. Не знаю. Мнѣ скучно, тоскливо.
Скучно по воскресеньямъ, когда звонятъ во
всѣхъ церквахъ, ни дать ни взять въ нашей
Москвѣ. Скучно сидѣть за табль-д’отнымъ сто-
ломъ и смотрѣть на англичанъ, которые даже
во время ѣды разсматриваютъ планы и карты.
Скучно спать. Намекаю Ивану Ивановичу, не
пора ли уѣзжать, но онъ не хочетъ. Зоветъ
меня на Капри. Что мнѣ дѣлать на Капри?
Красивые тамъ виды? Вѣрю я въ это, вполнѣ
вѣрю. Но почему нужно непремѣнно любо-
ваться этими видами? Зачѣмъ я поѣду въ го-
лубой гротъ, когда я вполнѣ вѣрю въ его
существованіе и ни на волосъ имъ не инте-
ресуюсь, хотя бы онъ былъ даже не голубой,
а всѣхъ цвѣтовъ спектра. А главное—мандо-
лины и гитары. Вѣдь и въ Помпеѣ, во время
завтрака, бродячіе рапсоды въ потертыхъ сюр-
тукахъ пѣли о Воісе Хароіі и о прочемъ.
XXIV.
Нѣтъ! Довольно! Больше я не могу этого
вынести!
Я не могу, просыпаясь каждый день, под-
ходить къ окну, видѣть божественный Неаполь
I ІО
и думать: «Ѵесіі Иароіі е роі іпиогі». Я нена-
вижу всѣми силами души этотъ лиловый за-
ливъ, эти бѣлые кубики игрушечныхъ домовъ,
вѣчный дымъ надъ Везувіемъ, вѣчное хлопанье
бичей, вѣчно безоблачное небо. Внизу, въ са-
дикѣ, подъ пальмой, всегда утромъ сидитъ
нянька съ полосатымъ синимъ зонтикомъ и
играютъ золотушныя англійскія дѣти. Ревъ осла
проникаетъ мнѣ въ самую душу, и въ его от-
чаянномъ воплѣ я чувствую тотъ же протестъ,
что живетъ во мнѣ и только не разрѣшается
такимъ гармоничнымъ, естественнымъ ревомъ.
Я уже не выхожу изъ отеля, потому что грязь,
вонь и гамъ улицъ выводятъ меня изъ себя.
Здѣсь, наверху, сравнительно тихо. Разъ въ
полчаса прокатится подъ окнами поѣздъ паро-
ваго трамвая, отчего задрожитъ весь домъ и за-
звенятъ стекла, и все опять смолкнетъ на пол-
часа. Къ счастью, у оконъ нашлись четырехствор-
чатыя ставни: я ими закупориваюсь снаружи, и
тогда вой шарманокъ, пѣсенъ про Маргариту и
крикъ ословъ кажутся болѣе отдаленными. За
англичанъ мнѣ дѣлается все стыднѣе,—а имъ
это все равно, — они попрежнему жрутъ за
завтракомъ свои тартинки и пьютъ терпкій
везувіо, думая, что это олимпійскій нектаръ.
Я ужъ пробовалъ дать имъ понять все непри-
личіе ихъ поведенія: спросилъ себѣ вмѣсто
завтрака бри, масла и бутылку шампанскаго.
Я все это уничтожилъ, глядя имъ прямо въ
глаза, пока они ѣли макароны, индѣйку съ
мускатнымъ орѣхомъ и жаренаго голубя. Но
они смотрѣли на меня невозмутимо. Только
рыжая англичанка осклабилась и сказала про
меня мужу:
111
— Онъ, вѣрно, сегодня лазилъ на Везувій.
Комната моя опротивѣла мнѣ болѣе всего.
>1 знаю, что въ ней двѣнадцать шаговъ отъ
балконной двери до входа, а поперегъ ходить
нельзя, потому что стоитъ кровать головой къ
стѣнѣ и хвостомъ къ серединѣ комнаты. Я
знаю, что отъ верхняго ящика комода пахнетъ
іодомъ,—вѣроятно, предыдущій постоялецъ- ма-
зался этимъ милымъ составомъ. Въ потолкѣ
два крючка для неизвѣстной надобности. Съ
каждымъ днемъ, впрочемъ, ихъ надобность все
болѣе выясняется: если закинуть на любой изъ
нихъ веревку, то можно повѣситься съ несо-
мнѣннымъ комфортомъ. Вдобавокъ въ нижнемъ
ящикѣ комода нашлось аршинъ пять хорошей,
крѣпкой бечевы: если выпустить стулъ изъ-подъ
ногъ постепенно, а не сразу, она выдержитъ, и
можно съ успѣхомъ повисѣть нѣсколько ча-
совъ. прежде чѣмъ соберутся выломать дверь.
Поймавъ себя въ третій разъ на этой мысли,
я вдругъ понялъ, что довольно,—и что путе-
шествіе произвело должное дѣйствіе на мою
нервную систему. И вотъ, подъ вліяніемъ этого
вывода, я внезапно вошелъ въ комнату Ивана
Ивановича.
Иванъ Ивановичъ спалъ на кровати съ вы-
сокимъ изголовьемъ, на которомъ было изоб-
ражено такое же мурильевское «Зачатіе», какъ
и на моей. При моемъ входѣ, онъ открылъ
глаза и спросилъ съ испугомъ:
— Что случилось?
— Я пришелъ тебѣ сказать,—началъ я, ста-
раясь говорить какъ можно спокойнѣе, но это
у меня не выходило,—я собрался уѣхать от-
сюда, и уѣду сегодня же.
I 12
— Куда?—еще болѣе изумился онъ.
— Въ Пунка-Харью, въ Петербургъ, въ Япо-
нію,—не знаю куда.
— Зачѣмъ?
— Затѣмъ, что я порядочный человѣкъ, или,
по крайней мѣрѣ, долженъ быть такимъ, и
потому не имѣю нрава, ни съ того ни съ сего,
жить въ Италіи, заставлять таскать меня раз-
нымъ животнымъ съ горы на гору, увѣрять,
что мнѣ необходимо видѣть Помпею, и про-
дѣлывать сотни другихъ пошлостей.
— Да вѣдь всѣ ихъ продѣлываютъ!
— Ну, и чортъ съ ними. Пусть продѣлы-
ваютъ, а мнѣ не надо.
— Да вѣдь тебѣ отдыхъ предписанъ!
— А здѣшній кофе съ молокомъ отдыхъ?
А рыжіе англичане отдыхъ? А шарманки и
«Маргарита»—отдыхъ? Ты поступай какъ зна-
ешь, но сегодня ночью я отсюда уѣзжаю.
Иванъ Ивановичъ спустилъ ноги съ кровати.
— Душенька, подождемъ только до зав-
тра,—молящимъ голосомъ заговорилъ онъ, —
только до завтра
— Я поѣду сегодня, оставь меня, ради Со-
здателя.
Иванъ Ивановичъ съ обидою опять подо-
бралъ подъ себя ноги.
— Въ такомъ случаѣ поѣзжай одинъ.
— Хорошо.
Иванъ Ивановичъ обидѣлся. Онъ молча на-
чалъ одѣваться. Съ грустью расчесалъ свои
усы, проговорилъ словно про себя: «сегодня
надо побриться», и надѣлъ свой неизмѣнный
цилиндръ.
— Твой характеръ, мой другъ, ужасенъ,—
заговорилъ онъ, такъ морщась, какъ будто по
ошибкѣ, вмѣсто своего кюммеля, хватилъ уксу-
су.— Я теперь вполнѣ понимаю, почему твоя
жена такъ настаивала на этомъ путешествіи.
Только зачѣмъ она меня обрекла на такую пытку?
Онъ ушелъ Я живо уложился, спросилъ
счетъ. Два раза для этого подымался на лиф-
тѣ. Позавтракалъ, переговорилъ съ хозяйкой
и, наконецъ, дождался того момента, когда
разные «факины» понесли мой багажъ. Но
тутъ я какъ разъ вспомнилъ, что мой паспортъ
у Ивана Ивановича. Впрочемъ, останавливаться
было поздно; я написалъ ему записку: «Уѣз-
жаю. Высылай паспортъ въ Венецію, до вос-
требованія».
Не знаю, какую физіономію скорчилъ онъ,
возвратившись домой, но я чувствовалъ себя
невообразимо хорошо, вырвавшись изъ закол-
дованнаго круга ревущихъ ословъ, вонючихъ
шкуръ и мандолинистовъ. Грязныя станціи,
могущія соперничать только съ Саге сіи Могсі
въ Парижѣ, промелькнули длинной вереницей.
Вечеромъ въ Римѣ я съѣлъ какой-то полухо-
лодный обѣдъ и дождался, наконецъ, того,
что весь буфетъ потушили, а на тотъ столъ,
за которымъ я сидѣлъ, навалили вѣнскихъ
стульеръ. Это хорошая предосторожность: я
самъ видѣлъ, какъ на одномъ московскомъ
вокзалѣ, съ одиннадцати часовъ вечера, ла-
кеи спятъ въ сообществѣ клоповъ на тѣхъ
самыхъ столахъ, на которыхъ мы ѣдимъ. По-
стель въ вагонѣ мнѣ была уже оставлена по
телеграммѣ, и я въ полночь спалъ тѣмъ сномъ
невинности, какимъ только можетъ спать чело-
вѣкъ, не имѣющій вида на жительство.
8
XXV.
Утромъ я проснулся среди крутыхъ горныхъ
вершинъ Аппениновъ. Поѣздъ несся надъ обла-
ками, то ныряя въ туннели, то вылетая на мо-
сты и віадуки, и снова окутываясь въ туманъ.
Горный воздухъ, несмотря на сырость, былъ
удивителенъ. Флоренція, куда такъ собирался
меня тащить Иванъ Ивановичъ, чтобы показать
дворецъ Уффици, къ счастію, осталась назади,
и мы уже были ближе къ Болоньѣ.
Наконецъ, и горы отошли назадъ, и мы по-
катились по влажной равнинѣ, за которой се-
ребрились неясной полосой лагуны Адріатики.
Облакй, уже морского характера, запестрѣли
и заносились въ воздухѣ. Вотъ дамба, мутно-
зеленая вода. Вотъ вокзалъ.
— Факино! Факино!
Факино воротятъ морду и не хотятъ слу-
шать. Какіе-то рослые блузники стоятъ, заложа
руки въ карманы штановъ, и сонно смотрятъ
на меня. Я показываю имъ «уну лиру», но ни-
кто не трогается съ мѣста; я беру тогда въ
руки свой багажъ и иду на подъѣздъ. Выби-
раю швейцара пожирнѣе, полагая, что чѣмъ
жирнѣе песъ, тѣмъ лучше ему живется. Швей-
царъ строго объявляетъ, что гостиница его пер-
ваго ранга и что лучшаго вида на большой
каналъ, какъ отъ нихъ, нѣтъ во всей Венеціи.
Подплываетъ длинная черная стерлядь съ
глупымъ носомъ крючкомъ, меня сажаютъ на
черную сафьянную подушку и обкладываютъ
чемоданами. Вокругъ, на такихъ же стерля-
дяхъ, сидятъ дамы, тоже съ чемоданами, и
И5
чему-то радуются. Изъ дверей сосѣдней цер-
кви выглядываетъ какой-то Плюшкинъ въ ха-
латѣ и недоброжелательно смотритъ и на стер-
лядей, и на дамъ, и на меня. Это, должно-
быть, ключарь или пономарь,—но во всякомъ
случаѣ съ необыкновенно скупой физіономіей.
Гондолы покачиваются, швейцары кричатъ, солн-
це паритъ и золотыми, огненными кружками
горитъ на водѣ. Въ воздухѣ виситъ желѣзный
мостъ. Небо голубое, хорошее. Отчего бы здѣсь
и не жить?
Ударъ весломъ, другой, третій. Слегка по-
качиваясь то вправо, то влѣво, гондола опи-
сываетъ полукругъ и врѣзается въ переулокъ,
гдѣ, очевидно, до сихъ поръ еще гніютъ тѣла-
жертвъ «Совѣта Десяти»: такая несуразная
вонь стоитъ въ воздухѣ. Даже послѣ Неаполя
чувствительно. 1 Іахнетъ «будущностью милой
отчизны», какъ выражался Гейне. Съ облуп-
ленныхъ стѣнъ дышетъ величіемъ былыхъ дней:
обвалившіеся фронтоны и гербы, обвалившіяся
рѣшётки. Передъ поворотомъ изъ канала въ
каналъ, гондольеръ кричитъ рѣзко, какъ дя-
телъ, и ныряетъ за уголъ, стукаясь бортомъ о
борта другихъ стерлядей. Въ запахахъ чув-
ствуются варіанты: иногда пахнетъ чеснокомъ,
и тогда мнѣ кажется, что мы плывемъ мимо
дома Шейлока, и черный глазъ Джессики
смотритъ на меня изъ окна. Не знаю, какъ
плавали здѣсь старые венеціанцы съ молодыми
венеціанками, но свѣжему человѣку конца де-
вятнадцатаго столѣтія трудно.
Вотъ и отель. Тутъ швейцаръ уже жи-
денькій, похожій на миногу; онъ ловитъ ловко
гондолу и помогаетъ мнѣ выйти на лѣстницу.
116
Но въ ту минуту, когда я становлюсь на сту-
пень, повидимому, свободную отъ воды, на-
бѣгаетъ волна, и покрываетъ мой сапогъ.
— О, топзіеиг, это отъ парохода, что про-
шелъ мимо,—успокоительно замѣчаетъ минога
и любуется на то, какъ сѣрые панталоны снизу
отъ воды сдѣлались темными.
— Вотъ чертовы ступеньки!—отъ души про-
изношу я.
— Моп ІЭіеи! С’езі—русскій! 8ег§е! $ег<*е!—
разлается надо мной.
Я замираю отъ удивленія. Почему эта дама,
крохотнаго роста и шепелявая, смотритъ на
меня черезъ лорнетъ, для чего вывернула свою
руку турьимъ рогомъ,— и называетъ меня по
имени.
— 8ег§е, иди сюда скорѣй, иди!—говоритъ
она —Смотри, нашъ компатріотъ въ замоченой
одеждѣ.
Сержъ, толстый, хромой на лѣвую ногу,
отдуваясь, ковыляетъ къ намъ и испуганно
смотритъ то мнѣ въ лицо, то на мокрую шта-
нину.
— Вы изъ Россіи?—спрашиваетъ онъ, и,
не дожидаясь отвѣта, продолжаетъ:—А вотъ
мы все попасть домой не можемъ. Фу!, фу!
Вотъ мы съ женой, фу! да!
— Ахъ, я такъ люблю отчизну, я такая па-
тріотическая,—говоритъ дама, не опуская лор-
нетки и съ удовольствіемъ разсматривая меня,
точно я не русскій путешественникъ, а рѣд-
кій экземпляръ мандрила—Я тѣломъ въ Ве-
неціи, а душой—въ стѣнахъ Россіи. Я воспи-
тана за границей, но родилась и выросла въ
самомъ центрѣ моего отечества.
И7
— Номеровъ нѣтъ, шопьіеиг,—вѣжливо зая-
вляетъ швейцаръ.
— Какъ нѣтъ?—возмущаюсь я.—Зачѣмъ же
вашъ швейцаръ не сказалъ мнѣ на дебаркадерѣ?
— Онъ самъ не зналъ, топзіеиг. Сейчасъ
только, передъ вашимъ прибытіемъ, все заняли.
— Вздоръ, вздоръ!—вступается за меня со-
отечественница, переходя на нѣмецкій языкъ,
которымъ она владѣетъ чудесно. Я буду сама
показывать моему компатріоту комнату; ему
надо одну маленькую комнату. Я знаю, на на-
шемъ корридорѣ есть такая комната. Дайте
намъ лифтъ, и мы поѣдемъ вмѣстѣ.
Совершенно неожиданно мы оказываемся въ
полутемномъ паланкинѣ лифта. Ея рукава пу-
зырями занимаютъ половину каретки и щеко-
тятъ мнѣ подбородокъ. Я прижимаю къ сердцу
свой зонтикъ, и только-что собираюсь сказать
нѣсколько соотвѣтствующихъ словъ, какъ она
пальцемъ дотрогивается до моей руки.
— Вы на меня не сердитесь, милый компа-
тріотъ, что я такъ нахально покровительствую
вамъ? Но мнѣ такъ хочется поговорить хоть
съ кѣмъ-нибудь о нашемъ далекомъ отечествѣ.
Въ этотъ моментъ карета останавливается,
встряхнувъ насъ со всѣми внутренностями.
— Какой странный механизмъ,—вопитъ она
и ломится въ двери, но кондукторъ вѣжливо
ей замѣчаетъ, что, не отворивъ крючка, нельзя
выйти.
Мы идемъ по корридору. Корридоръ ведетъ
то кверху, то книзу, — точно мы въ Семиба-
шенпомъ замкѣ. Кондукторъ даетъ звонки,
сбѣгается прислуга, за нами образуется хвостъ,
и мы идемъ длиннымъ кортежемъ.
118
— Въ ту ли сторону мы идемъ? — спраши-
ваетъ она, остановившись
Я, къ сожалѣнію, ничего не могу ей на это
отвѣтить.
— Гдѣ у васъ номеръ двѣсти двадцать пер-
вый?—спрашиваетъ она у прислуги.
Кельнеръ задумывается.
— У насъ только восемьдесятъ номеровъ,
та<іате, — сообразивъ, отвѣчаетъ, наконецъ,
онъ.
— Это странно, — замѣчаетъ она. — Я,
можетъ-быть, ошиблась піано? Вамъ все равно,
какое піано?
— Я терпѣть не могу музыки, мнѣ все рав-
но,—отвѣчаю я.
Она вдругъ разражается хохотомъ, такъ что
даже лорнетку не можетъ держать у глазъ.
— О, какой каламбуръ! — говоритъ она.—
Вы думали, піано—это инструментъ, но это по-
итальянски—ярусъ, рангъ, или,—какъ это по-
ру с ски —« этажъ «...
Вся челядь смотритъ на насъ и думаетъ: «если
бы не было этихъ полупомѣшанныхъ туристовъ,
не было бы и гостиницъ, значитъ, и насъ не
было бы. А такъ какъ мы живемъ и питаемся
насчетъ ихъ глупости, то и надо оказывать
имъ всякое уваженіе». Поэтому старшій кель-
неръ, показавъ рукою кверху, проговорилъ:
— Пожалуйте, княгиня, наверхъ.
XXVI.
Комната, куда меня водворила компатріотка,
была престранная: она обладала балкономъ, ко-
П9
торый выходилъ на крышу. За крышей внизу
росли пальмы, дальше шла муть Большого ка-
нала и какое-то зданіе, похожее на морскую
тюрьму. Крыша была покатая, но присутствіе
стульевъ показывало, что туристы были люди
храбрые и, подобно котамъ, проводили время
на крышахъ. Впрочемъ, чтобы не таскаться изъ
отеля въ отель, я радъ былъ и такому помѣ-
щенію.
— Кто эта дама?—спросилъ я гарсона, когда
компатріотка ушла.
— Русская, ітюпзіеиг.
— Какъ фамилья?
Онъ задумался и посмотрѣлъ на потолокъ, гдѣ
были нарисованы амуры и летающія ласточки.
— Я вамъ сейчасъ скажу, топзіеиг,—про-
изнесъ онъ, и, вильнувъ фалдочками, исчезъ.
Явился онъ назадъ съ бумажкой. На бумажкѣ
значилось:
— Ргіпсе КоЬу.
— Давно они живутъ?
— Недѣли двѣ.
Что это за Коби, да еще князья? Что-то ужъ
очень онъ не похожъ на князя.
Я умылся, переодѣлся и сталъ думать о томъ,
какъ бы проскочить мимо соотечественниковъ,
чтобы они меня не видали. Судьба мнѣ благо-
пріятствовала, я проскользнулъ на крыльцо,
подозвалъ первую попавшуюся стерлядь и по-
плылъ къ Пьяццѣ святого Марка.
Все оказалось на своихъ мѣстахъ, и совер-
шенно такъ, какъ рисуютъ на картинкахъ.
Строго говоря, на картинкахъ было даже кра-
сивѣе, потому что было все чище и наряднѣе.
Левъ Марка далеко спускалъ свой хвостъ внизъ,
120
что, по-моему, ему совсѣмъ не слѣдовало бы дѣ-
лать: гораздо лучше было-бы завить этотъ хвостъ
колечкомъ: онъ смотрѣлъ бы молодцоватѣе.
Безобразно раскрашенное зданіе «Л’орложъ»
напомнило мнѣ Москву и Красныя ворота,—
хотя Красныя ворота еще глупѣе и совершен-
но въ другомъ стилѣ. Но когда я оглянулся
на храмъ Марка,—я просто ахнулъ: это цѣли-
комъ кремлевскій соборъ, только обезображен-
ный какими-то готическими приставками и на-
ивными куполами.
— Синьйоръ русскій?—раздался вкрадчивый
голосъ надо мной.
Захлопываю отверстый ротъ изумленія и смо-
трю на чернаго господина съ форменнымъ зна-
комъ на лацканѣ пиджака.
— Офиціальный гидъ! — рекомендуется
онъ.—Осмотръ Марка всего пятьдесятъ сан-
тимовъ. Даже—тридцать!
Я иду, не отвѣчая, на паперть. Онъ идетъ
за мною и удерживаетъ за рукавъ пальто.
— Остановитесь, шопзіеиг; прежде чѣмъ
войти въ храмъ, поднимите ваши взоры кверху
и посмотрите на эти мозаики въ аркадахъ.
Ѵоііа с’езі 1е Іи^епіепі іегпіег (онъ произнесъ
«жужеманъ»), ехёсніё еп 1836...
Онъ держитъ меня крѣпко и не пускаетъ.
Осторожно поворачивая за плечи, онъ ставитъ
меня передъ какими-то желѣзными дверями,
напоминающими ту рухлядь, что продается на
Апраксиномъ рынкѣ, и увѣряетъ, что онѣ при-
везены изъ святой Софіи. Я пробую рвануть-
ся въ сторону храма, но онъ заступаетъ дорогу.
— Мопзіеиг: ѵоііа 5011$ Лез ЬаМациіпез—Лез
зіаіиез §иі зопі Ьіеп гёшагциаЫез...
121
Наконецъ, я кое-какъ успѣваю нырнуть въ
соборъ. Пестрая мгла собора охватываетъ меня,
и мнѣ кажется, что я попалъ въ самую русскую
церковь, гораздо болѣе православную, чѣмъ
нашъ Исаакій или московскій храмъ Спасителя.
— Ѵоііа 1е раѵё, топзіеиг,— звучитъ тотъ
же голосъ,—с’еяі: сіи ХІІ-те зіёсіе..
Я лѣзу въ карманъ, вынимаю сѣренькій не-
опрятный билетикъ, на которомъ обозначено,
что это двѣ лиры, и, сунувъ его въ руку ги-
ду, кидаюсь отъ него сломя голову. Онъ не
успѣваетъ меня поймать. Мгновеніе—и я на
пьяццѣ. Голуби въ страхѣ разбѣгаются изъ-
подъ моихъ ногъ. Левъ Марка хохочетъ на
своемъ столбѣ и точно говоритъ: «русскій, рус-
скій, русскій!». Навстрѣчу мнѣ бѣжитъ новый
усачъ, тоже со значкомъ, но не въ пиджакѣ,
а въ сюртукѣ.
— Если синьйоръ желаетъ осмотрѣть дворецъ
дожей,—предлагаетъ онъ,—то я могу неме-
дленно показать ему лѣстницу гигантовъ.
Я уже у пристани. По счастью, на водѣкачает-
какая-то стерлядь. Я хочу прыгнуть въ нее. Обо-
рванецъ-ниіцій съ палкой предупреждаетъ меня,
подсаживаетъ подъ локоть и протягиваетъ
шляпу за монетой, крѣпко держа багромъ гон-
долу, пока я не заплачу ему.
Опять начинается покачиванье справа налѣво.
— Синьйоръ, — говоритъ гондольеръ, за-
мѣтивъ, что я внимательно смотрю на желѣзную
нелѣпую тяпку, помѣщенную на носу лодки.
Синьйоръ, это ферро установлено для насъ за-
кономъ еще въ пятнадцатомъ столѣтіи, и мы не
имѣемъ права выѣхать на каналъ безъ этой але4
барды....
122
Синьйоръ, если вы не замолчите,- говорю
я,—я брошусь въ эту поганую зеленую воду, и
вы не получите вашей лиры, такъ какъ я пла-
ваю скверно и пойду ко дну, какъ гвоздь.
Гондольеръ испуганно умолкаетъ. Я чув-
ствую, что порою ему ужасно хочется сказать
что-нибудь, но опасенія за мою жизнь и за
свой карманъ заставляютъ его не разѣвать рта.
На первомъ удобномъ спускѣ я слѣзаю и,
заткнувши носъ, выхожу на набережную. Въ
тѣсномъ переулкѣ толпа. Дѣти визжатъ и
шныряютъ подъ ногами. Бѣдныя дѣти: они ни-
когда въ жизни не видали лошади, кромѣ тѣхъ
бронзовыхъ безобразныхъ таксъ, которыя вмѣ-
сто коней украшаютъ фасадъ храма Марка. Для
нихъ лошадь то же, что для нашихъ дѣтишекъ
левіаѳанъ. Зонтиковъ дамы въ Венеціи почти не
носятъ: улицы такъ узки, что въ нихъ солнце
не попадаетъ, а въ гондолахъ есть подъемные
кузовки, защищающіе отъ южныхъ лучей ихъ
головки. Мужчины—все народъ усатый, об-
вѣтренный, коренастый. Но видъ у нихъ стран-
ный: точно каждый изъ этихъ почтенныхъ
гражданъ наканунѣ показывалъ морскихъ сви-
нокъ и другой спеціальности не имѣлъ. Здѣсь
патеровъ мало: очевидно, они воды не любятъ
и близъ нея не водятся. Въ магазинахъ про-
даютъ самыя ненужныя вещи: раскрашенныя
фотографіи, бусы, мозаиковыя брошки,- -сло-
вомъ, все, безъ чего можно жить прекрасно.
Когда я останавливаюсь на минуту у витрины
окна, тотчасъ выскакиваетъ изъ двери приказ-
чикъ и заявляетъ, что будетъ безконечно сча-
стливъ, если я только посмотрю его товаръ.
Но я не имѣю ни малѣйшаго желанія иродѣ-
123
лать это и иду дальше. Дальше все то же.
Наконецъ, я запутываюсь въ улицахъ. Я не
знаю, гдѣ моя гостиница и, вдобавокъ, я за-
былъ ея названіе. Помню, что одинъ боковой
каналъ отдѣляетъ ее отъ Пьяццеты. Обращаюсь
къ серьезному человѣку съ бакенбардами ибар-
бишкой; онъ неопредѣленно машетъ рукой по
направленію къ дальнему западу и говоритъ
длинный монологъ на фріульскомъ нарѣчіи.
Но оно мнѣ чуждо, и я остаюсь опять одинъ
передъ своимъ сфинксомъ -площадью, кото-
рая, судя по запаху, построена налъ помойной
ямой.
Внезапно—проясненіе. Вспоминаю, какъ гос-
тиница называется. Нанимаю мальчишку-газет-
чика въ проводники. Онъ меня ведетъ какимъ-
то корридоромъ, двумя закоулками, и мы по-
падаемъ во дворъ моего отеля. Сумерки на-
ступаютъ быстро. Вездѣ зажглись огни. Въ
отелѣ звонитъ первый колоколъ, призывающій
къ обѣду.
XXVII.
Въ табль-д’отномъ залѣ, ярко озаренномъ
люстрами, уже толпился огромный табунъ го-
лодныхъ туристовъ. Дамы строили кислыя
улыбки, мужчины погружали свое вниманіе въ
карточки винъ. Крохотная соотечественница не
заставила себя ждать и колобкомъ подкатилась
ко мнѣ.
— А мы вамъ все приготовили съ мужемъ,—
заговорила она, взявъ меня подъ руку,—мы
заняли вамъ стулъ. И этотъ стулъ будетъ вашъ
обыкновенный.
124
Она сѣла между мужемъ и мной. Она была
въ визитномъ шелковомъ платьѣ, съ какимъ-
то необычайнымъ хитросплетеннымъ узломъ
волосъ на головѣ, при помощи котораго она,
очевидно, хотѣла увеличить свой ростъ. Она
была, пожалуй, даже недурна: глазки совсѣмъ
хорошенькіе. Но во всемъ лицѣ свѣтилась та-
кая безнадежная глупость, что все остальное
тонуло въ ней, какъ въ океанѣ.
— Вы довольны вашими бумажками?—спро-
сила она, обминая свое платье и развертывая
салфетку.
— Какими бумажками?
— Которыя положены у васъ въ номерѣ?
Никакихъ бумажекъ я не могъ припомнить
и не зналъ, кто ихъ положилъ. Супругъ вы-
велъ меня изъ недоумѣнія:
— Она говоритъ,—густымъ басомъ оповѣ-
стилъ онъ,—насчетъ обоевъ на стѣнахъ. Она
всегда слишкомъ буквально переводитъ съ
французскаго.
— Да, я всегда такъ буквально перевожу.
Я такъ люблю нашъ отечественный жаргонъ,
что не могу на немъ не говорить, а за четыре
года, что мы здѣсь вояжируемъ, мнѣ стало
трудно въ нѣкоторыхъ словахъ.
— А вы, княгиня, что же четыре года здѣсь
дѣлаете?
Она хихикнула и поднесла уголокъ салфет-
ки ко рту.
— Это все онъ, мой 8ег^е. 8ег§е нарочно
пишетъ ргіпсе, чтобы намъ больше кланялись
и уважали. А мы только столбные дворяне изъ
шестой книги. Паспортъ никто не хочетъ смо-
125
грѣть. Я даже на чемоданѣ велѣла сдѣлать
княгиньскую куронъ. Это очень пріятно.
Я осторожно спросилъ о фамиліи.
— О, у насъ ужасающая фамилія: это
мой кошмаръ, когда спишь. Кобылятниковы!
Говорятъ, это старая и древняя порода, но
очень не звучно. Я сдѣлала обыкновеніе кель-
нерамъ говорить другую фамилію. Я больше
всего люблю фамилію Коби. Это начало на-
шей. И даже такъ звучитъ, какъ музыка. Прав-
да, ргіпсе$$е КоЬу, это хорошо?
— Хорошо,—согласился я.
Лицо Кобылятникова вдругъ налилось кровью.
— 6ап;оп! — крикнулъ онъ такъ, что двѣ
англичанки, сидѣвшія напротивъ, поперхнулись
супомъ.
Гарсонъ, уже вѣроятно привычный къ воз-
гласамъ «синьйора руссо'), кубаремъ подлетѣлъ
къ нему.,
— \Ѵаз І8і (іаз? — спросилъ онъ, щелкая
пальцемъ по стакану съ краснымъ виномъ.
Лакей ткнулся носомъ въ стаканъ и заявилъ,
что отнесетъ бутылку метръ-д’отелю.
— Свиньи!—на весь столъ продолжалъ Кобы-
лятниковъ.—Дерутъ за обѣдъ шесть лиръ и
даютъ уксусъ, съ чернилами, увѣряя, что это
везувіо. Ахъ. подлецы!
— 8ег^е! — умоляла княгиня Коби, — ты
разговариваешь, какъ мебельный извозчикъ.
— Да они, шерочка, ни уха, ни рыла не
смыслятъ по-русски,—оправдывался онъ.
— А нашъ компатріотъ?
— Онъ, шерочка, если бы попробовалъ
этихъ помоевъ, поступилъ бы, какъ долженъ
поступить всякій порядочный русскій: онъ бы
126
взялъ скатерть за конецъ и сдернулъ бы все
на полъ.
Онъ обратился ко мнѣ:
— Знаете, сколько разъ мнѣ приходила въ
голову эта соблазнительная мысль. Англичанки
сидятъ чинно, прямо, точно шпагоглотатель-
ницы. И вдругъ, взять скатерть за край и
шваркъ объ полъ. Стаканы, вилки, бульйонъ,
вино,—все въ кашу. И потомъ вскочить на
столъ и тарантеллу съ кастаньетами отжарить.
Это мой дядя въ Ниццѣ когда-то, давно, продѣ-
лалъ. Давно, когда еще строже, чѣмъ теперь
было.
— Зачѣмъ же это надо?—спросилъ я, за-
мѣтивъ, что онъ успѣлъ напиться еще до обѣда.
— Зачѣмъ? Чтобы вызвать ихъ изъ косности.
Пусть онѣ не думаютъ, что жизнь такъ проста,
какъ кажется. Онѣ вотъ сѣли за столъ и пола-
гаютъ, что этимъ исчерпываются всѣ задачи
жизни. Нѣтъ,—надо быть готовымъ ко всему и
всегда, ко всякимъ случайностямъ.
— Онъ у меня философъ,—замѣтила су-
пруга.
— А что ты у меня, я этого не скажу,—про-
бурчалъ онъ, и налилъ себѣ стаканъ бѣлаго
вина.
— Я вамъ приготовила сюрпри,—заговорила
снова она,—которымъ, надѣюсь, вы будете до-
вольны. Теперь я не буду разговаривать, но
послѣ десерта мужъ будетъ пить свой коньякъ,
а вы будете съ сюрпри.
— Я терпѣть не могу сюрпризовъ,—замѣ-
тилъ я.
— Но если вамъ его дѣлаетъ дама!—возра-
зила она.—Дамѣ во всѣ вѣка подчинялись всѣ
мужчины. Вы мнѣ обязаны вокругъ. Если-бъ не
я, у васъ не было бы комнаты съ серебристыми
бумажками. Вы за это должны быть саѵаііег
"аіапі и сдѣлать то, что я вамъ прикажу, и
я сдѣлаю вамъ это приказаніе.
Обѣдъ былъ отвратительный. Единственнымъ
достоинствомъ его было то, что не играла
музыка. За это было можно много простить
повару, хотя его слѣдовало бы подвергнуть
двухнедѣльному тюремному заключенію за яв-
ное покушеніе на здоровье проѣзжающихъ.
Съ трепетомъ я ожидалъ сюрприза. Наконецъ,
все кончилось. Неизбѣжные мандарины съѣ-
дены, косточки выплюнуты на тарелки. Кобы-
лятниковъ перешелъ на диванъ, спросилъ себѣ
кофе и пьетъ шестую рюмку финь-шампань.
— Ну, одѣвайтесь! — говоритъ компатріот-
ка,—берите шляпу, перчатки и пальто. Будетъ
сюрпри.
Я одѣваюсь и иду за нею, катящейся ма-
ленькимъ шарикомъ, на крыльцо. Является
судно Соотечественница перекатывается туда
съ такою ловкостью, точно она родилась на
гондолѣ. Я шагаю за ней. Она показываетъ
мѣсто рядомъ съ собой и говоритъ:
— Дѣлайте балансъ, а то мы можемъ падать.
Я дѣлаю балансъ, отодвинувшись отъ нея:
несмотря на маленькій ростъ, она накреняетъ
лодку на сторону.
XXVIII.
Мы ныряемъ въ переулокъ. Теперь къ аро-
матамъ канала присоединилась тьма. Темно,
какъ въ желудкѣ у негра. Вдали блещетъ фо-
128
нарь, жалко помигивая хвостикомъ газоваго
рожка. Не только черна гондола, но черна
вода, черны стѣны домовъ, черны трубы, окна,
черно небо, черны мосты и прохожіе. Весло
шлепаетъ по водѣ. Гондольеръ—Харонъ, мы—
души, везомыя черезъ Стиксъ. Мимо сколь-
зятъ такіе же черные призраки траурныхъ гон-
долъ, закрытыхъ, напоминающихъ гробы. Со-
отечественница въ восторгѣ и лепечетъ:
- Рависантно! Вотъ такъ-же плавали дожъ
и догарессъ.
— Но мы съ вами не похожи на дожа и
догарессу,—спѣшу вставить я свое слово.
— Онѣ, какъ я, носили косынки, — оправ-
дывается она.—А вотъ вы не похожъ на до-
жа. Тотъ былъ въ чепчикѣ и фригійскомъ
колпакѣ, а вы въ цилиндрѣ.
На поворотѣ, когда мы протерлись между
двухъ гондолъ, она сказала:
Теперь я открываю мой сюрпри. Я васъ
веду въ театръ. Вы любите театръ?
— Отчего же, иногда...
— Мы брали два билета. Но мужъ просту-
дился. Онъ хочетъ выпить грогу и лечь спать.
А вы, вмѣсто моего мужа, проскучайте со мной
спектакль Вы довольны?
— Доволенъ, — отвѣчаю я и’думаю: — «от-
чего же, въ самомъ дѣлѣ, мнѣ не просидѣть
съ этимъ колобкомъ вечеръ въ театрѣ?»
— Я знаю впередъ, что вы будете доволь-
ны,—радостно говоритъ она,—тѣмъ болѣе, что
сегодня первое представленіе.
Вдали мелькаетъ какой-то свѣтъ. Чѣмъ бли-
же мы подходимъ, тѣмъ больше свѣта. Гон-
долы жмутся къ домамъ; подъ колоннами
129
большого зданія оживленіе. Пузатые фонари
горятъ газомъ и жидкой полосой огня от-
ражаются въ водѣ. На столбахъ наклеены
афиши.
— Это театръ Россини,—торжественно за-
являетъ княгиня Коби.
Опера!—восклицаю я настолько громко,
что съ крыльца, за нѣсколько саженъ, раз-
дается мнѣ чей-то отвѣтъ:
— 8і, зепіог, орега.
Отступленія нѣтъ. Очевидно, приходится
готовить уши къ воспринятію «Паяцовъ», о
которыхъ возвѣщаютъ желтыя афиши. Гон-
долы скрипятъ и на перебой торопятся при-
стать къ крыльцу. Выходимъ, и сразу попа-
даемъ въ тискотню. Соотечественница хочетъ
взять меня подъ руку, но ее оттираютъ. Она
такъ мала, что сверху не видно, — болтается
гдѣ-то подъ ногами. Я пробую ее поймать, но
тщетно: пучина толпы поглотила ее.
Однако, что жъ мнѣ дѣлать? У меня нѣтъ
билетовъ. Я не знаю даже, гдѣ наши мѣста: въ
«паркэ»,—какъ называютъ нѣмцы партеръ,—
или въ ложѣ. Безъ билета меня не пускаютъ.
Коби пропала: или ее затоптали ногами, или
она проскочила въ двери.
Стою въ недоумѣніи. Меня толкаютъ, кри-
чатъ, показываютъ пальцемъ на кассу. Но я
вдругъ рѣшаю, что таково велѣнье судьбы,
впрыгиваю въ гондолу и приказываю везти
себя обратно.
На Большомъ каналѣ музыка. Огромная бар-
ка иллюминована; на кормѣ — контрабасъ и
флейта, на носу—скрипки и віолончели Поютъ
что-то забирательное. Бумсъ! раздается чуть
9
*3<>
не надъ ухомъ выстрѣлъ изъ пушки. Это удо-
вольствіе уже въ родѣ опернаго.
— Что это такое?—спрашиваю я швейцара.
— Начало весны, первый весенній день. 2і
марта. До сихъ поръ была зима.
Кобылятниковъ все еще сидитъ на диванѣ.
Бутылка наполовину отпита.
— Кончилась опера? — слабо ворочая язы-
комъ, спрашиваетъ онъ.
— Нѣтъ, я потерялъ вашу жену.
Онъ относится къ этому извѣстію весьма
хладнокровно и смотритъ на меня оловянными
глазами.
— Какія у васъ были на сегодня куплены
мѣста?—спрашиваю я.
Онъ машетъ рукой.
— А чортъ ихъ знаетъ: съ Липой разго-
варивайте. Она покупала.
Я хочу оправдаться въ его глазахъ.
— Мнѣ очень неловко, что такъ вышло.
Меня мучаютъ угрызенія совѣсти, я опять по-
ѣду, можетъ, найду ее.
— Не стоитъ.
— Вы думаете?
— Не стоитъ Пріѣдетъ одна. Выпьемъ финь-
шампань. Это лучше «Паяцевъ». Ну, что та-
кое «Паяцы»? Тру-ру-оу! Тру-ру-ру!—и больше
ничего. А іп ѵіпо—ѵегйаз.
Онъ налилъ двѣ рюмки.
— Вездѣ скверно,—заговорилъ онъ:—и здѣсь
скверно, и на Ривьерѣ скверно, и въ Вѣнѣ
скверно. Лучше еще въ Парижѣ. Нѣтъ лучше
Москвы. Ночью иногда «Славянскій Базаръ»
вижу.
— Кто же вамъ мѣшаетъ увидѣть его наяву?
і.П
— Нельзя.
— Отчего?
— Оттого. Кредиторы. Показаться нельзя.
Выгоднѣе жить за границей. Подолгу на од-
номъ мѣстѣ не живемъ. Да и что здѣсь взять?
Носильное бѣлье? Предусмотрѣно закономъ.
Онъ откинулся на диванъ и тяжело вздох-
нулъ.
— Жизнь—цѣпь страданіи, сказалъонъ.—
Какъ я проигрался въ Монако! Вотъ продулся!
Теперь жду, когда вышлютъ.
Я простился съ нимъ и пошелъ наверхъ.
Балконъ на крышу былъ раскрытъ, и съ ла-
гунъ долетало пѣніе. Я открылъ электричество,
раздѣлся и легъ подъ четыре одѣяла, пред-
упредительно положенныя на кровать. Груст-
ныя мысли о паспортѣ не оставляли меня: безъ
паспорта въ Вѣну не пустятъ, а сколько же
времени мнѣ жить здѣсь, пока Иванъ Ивано-
вичъ не соблаговолитъ прислать мнѣ мой до-
кументъ?
Спалъ я тяжелымъ, сквернымъ сномъ. Ви-
дѣлъ Совѣтъ Десяти, видѣлъ Совѣтъ Трехъ.
Меня судили за неимѣніемъ паспорта, и до-
жемъ была моя компатріотка. Потомъ стали
играть какую-то оперу Россини, которая для
меня была равносильна колесованію. Къ утру
мнѣ стало лучше, и на разсвѣтѣ я заснулъ
спокойно.
XXIX.
Утромъ, когда я вышелъ на крышу, лагуны
сіяли бирюзою. На небѣ ни облачка. Плаваютъ
гондолы, гдѣ-то слышна духовая музыка. Наяр-
132
комъ солнцѣ грѣются въ цвѣтникѣ пальмы и
кактусы.
Напился кофе, пошелъ на Пьяццу. Пестрая
толпа, праздничная, веселая, гремятъ трубы. На
площади передъ соборомъ вѣютъ огромные фла-
ги. Левъ Марка улыбается еще милѣе, чѣмъ вче-
ра, хотя хвостъ попрежнему спущенъ внизъ.
Даже безобразная башня собора сегодня кажет-
ся менѣе нелѣпа. Вулканы на башнѣ часовъ такъ
и сверкаютъ на солнцѣ. Мозаики Марка такъ
свѣжи, точно вчера сдѣланы.
— Пойдемте на дворъ дворца, — раздается
голосъ возлѣ меня.
Вчерашній колобокъ, подъ руку съ мужемъ.
На лицѣ—сплошной упрекъ.
— Такое бросаніе дамы на волю толпы—это
жестоко, — говоритъ она и грозитъ пальчикомъ.
Мною опять овладѣли. Иду во дворъ дожей.
Тамъ трубы и маршировка.
— Что такое за праздникъ? спрашиваю я.
— Это національный ихъ праздникъ,—отвѣ-
чаетъ компатріотка.—Тѣ, у кого положены на
голову красныя шапки, это старые гарибальдій-
цы. Видите, какіе они старые? Вотъ подержите
мой зонтикъ, я поправлю ботинку. Знаете, обувь
лучше у насъ, чѣмъ у иностранныхъ. Ужасно
скоро износится.
Она подала мнѣ маленькій красный зонтикъ
съ огромной перламутровой ручкой и наклони-
лась, выставивъ крохотную ножку. Сержъ отду-
вался и смотрѣлъ на голубей.
— За то, что вы покинули даму, вы должны
быть наказаны и носить за ней этотъ пупсовый
зонтикъ.—сказала она.
Опять загремѣли трубы. Мальчики какого-то
133
корпуса, въ форменныхъ шапкахъ и черныхъ
перчаткахъ, бойко отбивая шагъ, пошли черезъ
толпу. Завѣяли знамена, потянулись гарибаль-
дійцы. Потокъ зацѣпилъ меня и понесъ.
Я попалъ между двумя рослыми стариками въ
красныхъ шапкахъ. Они весело на меня посмо-
трѣли, сжали локтями и повлекли куда-то къ
воротамъ. Мы вышли на набережную и повер-
нули вправо. Трубы играли, а мы всѣ отбивали
ногами тактъ. Вокругъ шли граждане Венеціи и
тоже маршировали, весело улыбаясь. Съ Пьяццы
мы вышли на площадь Марка. Я чувствовалъ,
какъ музыка меня гипнотизируетъ, какъ нервы
подымаются и ноги идутъ сами. Я чувствовалъ
себя самъ венеціанцемъ, и мнѣ казалось, что я
участвую въ какой-нибудь манифестаціи. «Разъ,
два; разъ, два», — отбивалъ я по каменному
полу, и весь обливался пбтомъ. Иногда мы
останавливались, кто-то что-то говорилъ. По-
томъ опять махали знаменами, гремѣли трубами,
и шли вокругъ площади, и смѣялись, и радова-
лись, и кричали.
Въ одномъ мѣстѣ толпа зрителей скучилась
особенно тѣсно. И тутъ мы особенно весело
шли, махали руками и кричали. И вдругъ, сквозь
шумъ и суматоху, до меня долетѣлъ знакомый
окрикъ
То былъ Иванъ Ивановичъ!
Онъ былъ весь одно изумленіе. По его лицу
я видѣлъ, что онъ принимаетъ меня за сума-
сшедшаго. Онъ вытащилъ меня изъ толпы гари-
бальдійцевъ и сталъ осматривать.
— Мокрый, красный.—говорилъ онъ,—мар-
шируетъ среди солдатъ, съ дамскимъ зонти-
комъ въ рукахъ. Посмотрѣла бы тебя жена!
т34
Я былъ радъ встрѣчѣ. Радъ, потому что все-
таки превращался изъ бродяги въ дѣйстви-
тельнаго статскаго.
* *
*
На другой день мы уѣхали. Уѣхали поти-
хоньку отъ соотечественницы. Мы ѣхали по
снѣжнымъ горамъ Тироля, который славится
безподобными видами, а въ сущности предста-
вляетъ слабое подобіе нашей Военно-Грузин-
ской дороги. На австрійской границѣ намъ
прицѣпили вагонъ-столовую и соединили гар-
моникой съ нами. Мы пили венгерское, обѣ-
дали при свѣтѣ газа, а за окномъ мчались ми-
мо насъ снѣжныя пропасти и обрывы.
Я не знаю, зачѣмъ мы останавливались въ
Вѣнѣ, которая имѣетъ претензію сдѣлатьсяПа-
рижемъ, но безконечно хуже даже Берлина.
До сихъ поръ на Дунаѣ нѣтъ набережной:
берега поросли травой, и вмѣсто перилъ тор-
чатъ деревянные столбик і, какъ у насъ въ
Петербургѣ на Обводномъ каналѣ. Вѣнки —
самый здоровый и плотный народъ въ Европѣ.
Вѣнцы—всѣ тощіе, маленькіе, жиденькіе. Не
знаю, бьютъ ли ихъ очень сильно жены, или
есть этому другая причина, но жалко смотрѣть
на почтенныхъ австрійскихъ гражданъ,—такіе
они заморенные. Мрачная, точно изъ чугуна
отлитая, церковь Стефана мало гармонируетъ
съ Оперой,—а это единственныя два зданія
Вѣны, представляющія нѣкоторый интересъ.
Но встрѣтили насъ радушно. Особенно
мнѣ понравился чистильщикъ платья, который
заявилъ:
— О, я хорошо знаю русскихъ. Ихъ много
135
останавливается въ нашей гостиницѣ. Вотъ
еше недавно въ вашемъ номерѣ останавливая •
ся профессоръ Чудновскій и умеръ у меня на
глазахъ. Потомъ генералъ Пальмировъ остано-
вился и тоже умеръ въ номерѣ, напротивъ. А
рядомъ княгиня...
Иванъ Ивановичъ просилъ его не продол-
жать. Я вообще замѣтилъ, что Иванъ Ива-
новичъ нѣсколько суевѣренъ.
Потомъ мы поѣхали въ Варшаву. Такъ какъ
это была уже Россія, то отъ поѣзда до поѣзда
былъ промежутокъ въ четырнадцать часовъ. Мы
ходили по городу, который тоже претендуетъ,
но на красоту хотя-бы только Вѣны, и изъ этихъ
претензій рѣшительно ничего не выходитъ.
Въ Саксонскомъ саду, среди каштановъ, чири-
кали воробьи, въ костелахъ, по случаю Благо-
вѣщенія, служили мессы. Магазины были на-
половину отворены. Польки, хотя и были въ
глубокомъ траурѣ, тѣмъ не менѣе, вели со-
всѣмъ не траурные «разговоры со своими кава-
лерами. На улицѣ было жарче, чѣмъ въ Ве-
неціи.
Вотъ и русскіе спальные вагоны того же
международнаго общества. Подушки больше,
матрацы мягче, купэ шире, чай вкуснѣе. Но
въ фонаряхъ, вмѣсто газа, тусклыя стеарино-
выя свѣчи.
Островъ, Псковъ, Луга. Снѣгъ на поляхъ,
мохнатыя лошаденки, сани. Промелькнула Гат-
чина. Опять варшавскій вокзалъ.
Жена не рѣшилась меня встрѣчать, но ка-
рета ждетъ. Иванъ Ивановичъ торопится до-
мой и наскоро со мной прощается. Опять
электчриество, Вознесенскій проспектъ, Фоіі-
танка. Опять мягкія резины послѣ жесткихъ
европейскихъ шинъ. Опять мелькаютъ скверные
извозчики послѣ превосходныхъ западныхъ ко-
лясокъ и каретокъ. Быстро несутся мимо фона-
ри, мосты и дома. Вотъ и подъѣздъ, и швей-
царъ, со всѣхъ ногъ отворяющій дверцы ка-
реты...
Вотъ и теща, и дочь, и жена. Всѣ цѣлуютъ
и спрашиваютъ, какъ я съѣздилъ, а дочь, какъ
благовоспитанная дѣвочка, выражаетъ свою
радость въ такой формѣ:
— Какъ я рада, папочка, что наконецъ-то
наконецъ ты вернулся!
Фраза составлена такъ логично и правильно,
что я умиляюсь, сажусь въ кресло и, окружен-
ный своей семьею, представляю своей особой
какъ бы нѣкоторое подобіе патріарха, возвра-
тившагося изъ дальняго странствія.
— Ну, что-жъ, твои нервы успокоились?—
спрашиваетъ жена нѣсколько въ носъ, что у
нея всегда служитъ признакомъ внутренняго
чувства.
Я дѣлаю надъ собой усиліе, стараюсь улыб-
нуться, растянувъ ротъ до ушей, и сладень-
кимъ голосомъ отвѣчаю:
— О, да!
1896 г
СЛѢПЫШИ.
. I.
Въ ночь на 12 февраля 1862 года, помѣщикъ
Николай Львовичъ Лѣсницынъ, сидя въ каби-
нетѣ, вдругъ почувствовалъ себя дурно. Ша-
таясь поднялся онъ съ кресла и едва успѣлъ
дотянуться до колокольчика. На звонъ вбѣ-
жалъ казачекъ Никодимъ, тощій длинный па-
рень лѣтъ восемнадцати, и еле успѣлъ подхва-
тить грузное тѣло барина, колыхавшееся у
края стола, съ лицомъ, налитымъ кровью. Съ
трудомъ онъ дотащилъ его до широкаго ту-
рецкаго дивана, стоявшаго отъ стола въ двухъ
шагахъ, подсунулъ подъ голову подушку, и
сталъ осторожно, одну за другой, поднимать
свѣсившіяся ноги. Потомъ онъ наклонился надъ
краснымъ лицомъ и спросилъ:
— Не желаете-ли чего, ваше превосходи-
тельство?
Но въ отвѣтъ послышался только хрипъ. Ни-
кодимъ повторилъ вопросъ, и вдругъ нижняя
челюсть у него задрожала, онъ откинулся
всѣмъ тѣломъ назадъ и понялъ, что баринъ
умираетъ.
Нѣсколькими скачками онъ домчался до ком-
І40
наты экономки Аделаиды Петровны и, не стуча
въ двери, съ трескомъ растворилъ ихъ.
— Пожалуйте,—сдавленнымъ шепотомъ за-
говорилъ онъ:—несчастье случилось.
Аделаида Петровна стояла спиной къ двери
и разбирала какіе-то лоскутки. Оглянувшись
на казачка и увидавъ его искривленное лицо,
съ трясущейся нижней челюстью, она схвати-
лась за выдвинутый ящикъ комода въ какомъ-
то смутномъ предчувствіи.
— Съ ихъ превосходительствомъ дурно, —
продолжалъ шептать Никодимъ, — боюсь не
конецъ ли.
— Что ты врешь! — воскликнула Аделаида
Петровна и бросилась бѣгомъ по корридору,
слегка приподнявъ подолъ своего розоваго сит-
цеваго платья, плотно прилегавшаго къ ея здо-
ровой упругой груди и мягко обозначавшимся
лопаткамъ.
Въ кабинетѣ, увидѣвъ хрипѣвшаго Лѣсни-
цына, она кинулась къ нему и стала трясти
за плечо:
— Николай Львовичъ, что съ вами? Колечка,
очувствуйся! Что ты это? Воды, Никодимъ, да-
вай, полотенце и уксуса...
Начала сбѣгаться прислуга. Прибѣжала
Аѳимья, прибѣжала дѣвчонка Фроська. Уксусъ,
вода, полотенце, — все сейчасъ явилось. На
полу зачѣмъ-то оказалась оплывающая сальная
свѣчка, а на письменномъ столѣ - рукомойникъ.
— Кровь-бы бросить, —посовѣтовала Аѳимья.
— Ты бросишь, что-ли!—огрызнулась Аде-
лаида.
— Бабку позвать...— нерѣшительно настаи-
вала старуха.
Ч*
Но Аделаида разстегнула на Николаѣ Льво-
вичѣ шлафрокъ и не могла рукой найти сердце
на заплывшемъ жиромъ боку.
— Надо за Щепилинымъ съѣздить, за док-
торомъ,— рѣшила она. — Никодимъ, вели ку-
черу на лѣвой пристяжной скакать въ Хлобы-
стино, — сказать, чтобы сейчасъ-же онъ, какъ
можно скорѣе...
— Я лучше самъ, Аделаида Петровна, - вы-
звался казачекъ. — Нашъ Евсей какъ начнетъ
тихо торопиться, а я духомъ.
— Ну, скачи, Никодимушка. Скажи—удар-
ный припадокъ у барина, такой, какъ въ прошлое
Успенье былъ. И чтобъ сейчасъ,—понимаешь?
Тутъ всего пять верстъ... И не отставай, по-
куда его не вытащишь. Слышишь?
Но Никодимъ не слышалъ. Съ той-же тря-
сущейся челюстью, стуча сапогами, несся онъ
по комнатамъ, схватилъ мимоходомъ въ сѣняхъ
свою шапку, перелетѣлъ черезо всѣ ступени
крыльца, пробѣжалъ черезъ слегка подтаиваю-
щій дворъ къ конюшнѣ, просунулся въ полу-
отворенную дверь и увидѣлъ, что Евсей жуетъ
что-то, сидя на конникѣ при тускломъ свѣтѣ
загаженаго фонаря.
— Гдѣ у тебя потникъ-то? —спросилъ онъ,
рванувъ фонарь и освѣщая имъ пустое стой-
ло,—да уздечку давай скорѣе.
— На что-тѣ потникъ, такъ и дамъ! Чего
фонарь, собачій сынъ, сгробасталъ... Пошелъ
-прочь!
— Говорятъ тебѣ, потникъ и уздечку, да-
вай, рыжій ты чортъ!—вдругъ крикнулъ каза-
чекъ во весь голосъ, трясясь и сжимая кулаки.
Это совсѣмъ было новостью для кучера. Ни-
і42
кодимъ всегда былъ смиреннымъ тихоней и
никогда не возвышалъ голоса. А тутъ какъ
бѣшеный сталъ.
Евсей взялъ его за воротъ.
— Ты знаешь, какъ за дверь высаживаютъ,
ежели кто...
— Баринъ помираетъ!—бросилъ ему прямо
въ лицо Никодимъ.—Къ доктору скакать надо.
Понялъ?
Евсей отпустилъ воротъ казачка.
— Помираетъ? — повторилъ онъ и обвелъ
безсмысленно глазами конюшню. — Какъ-же
теперь быть?
— Давай пристяжную лѣвую... Сама велѣла.
Евсей молча взнуздалъ крѣпкаго воронень-
каго степнячка; Никодимъ набросилъ попонку,
перетянулъ подпругой, сказавъ — «я и безъ
сѣдла», перевалился животомъ черезъ лошадь
и сѣлъ на нее.
— Смотри не загони, небось мнѣ отвѣчать,—
пробурчалъ Евсей, отворяя дверь конюшни.
— Передъ кѣмъ отвѣчать-то? — крикнулъ
ему Никодимъ, и сдавивъ ногами лошадь, сей-
часъ-же исчезъ въ сырой вечерней мглѣ фе-
вральскаго вечера.
Евсей остался на порогѣ, почесался, задулъ
фонарь, надѣлъ картузъ и, медлительно шагая
по снѣгу, пошелъ къ дому, чтобы предложить
на всякій случай свои услуги, потому — все-
таки мужикъ: ежели что перенести или по-
днять тяжелое.
Но пока ничего отъ него не было нужно.
Николай Львовичъ лежалъ на диванѣ. Бѣлое
полотенце на его лбу еще болѣе оттѣняло по-
темнѣвшее лицо. Аделаида, поблѣднѣвшая, ко-
43
ротко дышавшая, стояла надъ нимъ, и рядъ
мыслей безпорядочно толокся въ ея головѣ. Она
чувствовала, что, кажется, пришелъ конецъ,
что третьяго удара не переживаютъ, и что вотъ
долгая четырнадцати-лѣтняя ея жизнь въ этомъ
домѣ сразу приходитъ къ концу и обрывается.
Пять послѣднихъ лѣтъ она даже не получала
жалованья и ничѣмъ доказать этого не мо-
жетъ. У нея нѣсколько десятковъ рублей въ
комодѣ, салопъ на чернобуромъ мѣху, да нѣ-
сколько шелковыхъ платьевъ, вотъ и все что
собрала она. Завѣщанья нѣтъ у Николая Льво-
вича. Сколько разъ она ни намекала ему о
послѣдней волѣ, онъ только взглядывалъ на нее
и отмалчивался. Родственниковъ и наслѣдни-
ковъ у него нѣтъ — насколько она знаетъ, по
крайней мѣрѣ. Кому-же пойдетъ это все, все
что собралъ онъ въ теченіе шестьдесяти лѣтъ,
все что онъ еще получилъ отъ своего отца? Ра-
стащутъ сосѣди и дворовые. А она, дѣлившая
съ нимъ столько лѣтъ жизнь, со всѣми ея радо-
стями и невзгодами, она заберетъ въ одинъ сун-
дукъ свою рухлядь и потрясется на пошевняхъ
въ сосѣдній городъ, искать мѣста гдѣ-нибудь
у тѣхъ, кто еще держитъ большое хозяйство.
Да и то еще не всякій возьметъ, всѣ будутъ
коситься: молъ, бывшая любовница Лѣсницына.
Есть одна наслѣдница, живетъ даже' въ
этомъ-же домѣ: — сумасшедшая его дочь, со-
роколѣтняя толстая дѣва, никогда не выходя-
щая изъ бани, гдѣ она имѣетъ свое постоянное
пребываніе. Но вѣдь ее теперь надо сдать въ
сумасшедшій домъ, или на попеченіе кому, по-
тому-что притти въ себя она болѣе не можетъ.
Аделаида отослала прислугу и осталась въ
144
комнатѣ одна съ умирающимъ. Слезы подсту-
пали къ горлу, но глаза были сухи. Она стояла
посреди кабинета, машинально глядя вокругъ.
Ей казалось, что она спитъ, что она заснула
тамъ, стоя у комода и разбирая свои тряпки,
что ея Количка бодрый, толстый, веселый си-
дитъ у стола и тянетъ свой «Жуковъ». Но
брошенная, неподнятая съ пола трубка и хри-
пѣнье на диванѣ говорили ей, что это не сонъ,
а дѣйствительность.
Взглядъ ея остановился на несгораемомъ
шкапѣ, стоявшемъ у окна. Онъ былъ полуот;
крытъ: связка ключей висѣла въ дверцѣ и обна-
руживала металлическую внутренность таин-
ственнаго хранилища.
Аделаида никогда не ходила въ этотъ шкапъ
и не знала секретъ замка. Но она знала, чтб
гдѣ лежитъ въ немъ, — ей не разъ Николай
Львовичъ показывалъ, какъ у него разсорти-
рованы бумаги, гдѣ лежатъ именные билеты,
гдѣ акціи, гдѣ пятипроцентные.
Она подошла. Тяжелая дверца плавно, без-
звучно отворилась совсѣмъ настежъ. Налѣво
лежатъ пятипроцентные билеты. Взять ихъ,
или нѣтъ?
II.
Аделаида была плохо-грамотна, и природная
смётка больше ей помогла, чѣмъ бѣглое чтеніе.
Но билеты именные отъ неименныхъ она отли-
чила сразу. Она протянула къ нимъ руку и
остановилась.
— Скажутъ, воровка!—промелькнуло у ней
45
въ головѣ.—А развѣ я не свое беру? Сколько
разъ онъ говорилъ: все твое, Аделаида: бери,
сколько хочешь. Дура я, дура, что не брала,
не была-бы я теперь нищей.
Она посмотрѣла на большую тушу лежавша-
го на диванѣ человѣка, и вдругъ почувствовала
озлобленіе.
— Заѣлъ ты меня, заѣлъ мою жизнь! —какъ-
то прошипѣла она. — Дѣвчонкой взялъ меня,
свободной мѣщанкой. Женюсь, говоритъ, же-
нюсь, погоди. Дождалась! Кому теперь нужна я?
Но и теперь Аделаида была красивой дебелой
бабой. Кто любитъ въ женщинѣ красоту самки —
бѣлую стройную гладкую шею, пышную грудь,
молочное безъ одной отмѣтины тѣло, нѣсколь-
ко полное,— но крѣпкое и упругое, какъ рези-
новый мячъ,—тотъ и теперь-бы ей залюбовался.
Правда, ея сѣрые глаза не горятъ тѣмъ тихимъ,
кроткимъ огнемъ, какъ четырнадцать лѣтъ
тому назадъ, когда привезъ въ тарантасѣ къ
себѣ изъ города совѣтникъ Лѣсницинъ мо-
лоденькую мѣщанку; теперь въ глазахъ иног-
да есть что-то безстыжее, сладострастное, го-
воритъ женщина. Но темнозолотая коса ея
густа, какъ и прежде, и сплошь, почти до ко-
лѣнъ закрываетъ спину. Зубы попрежнему бѣлы
и сверкаютъ изъ-за полныхъ чувственныхъ
ярко красныхъ маленькихъ губъ. Подбородокъ
сталъ двойной и покрылся какимъ то пуш-
комъ—мягкимъ, какъ кожица на персикѣ. Вся
она свѣжая, чистая,—и пахнетъ отъ нея осен-
ними яблоками — такимъ здоровымъ, живымъ
ароматомъ.
Лѣсницына нельзя было назвать бабникомъ.
Овдовѣлъ онъ давно, и года черезъ три послѣ
10
чб
смерти жены привезъ къ себѣ въ домъ Аде-
лаиду. Онъ привязался къ ней, — и нигдѣ на
сторонѣ иныхъ привязанностей не имѣлъ. Но
держалъ ее въ черномъ тѣлѣ: не только не
выучилъ ее ничему, но и читать-то она почти
разучилась. Впрочемъ, настолько писать, чтобы
составить полный списокъ домашняго инвен-
таря, она умѣла, а больше ничего и не требо-
валось. Лѣсницынъ ее любилъ, — но не какъ
подругу себѣ равную, а какъ хорошій кровяной
кусокъ мяса, который всегда былъ подъ рукой
и благоговѣйно смотрѣлъ ему въ глаза. Она
говорила ему глазъ-на-глазъ «ты», звала Ко-
лечкой, но этимъ и кончалась ея фамильярность.
Она ходила за нимъ, какъ нянька: надѣвала
ему носки, причесывала голову, подавала туфли,
обтирала губкой съ одеколономъ, поила чаемъ,
набивала трубки, и каждую минуту готова
была отдаваться его ласкамъ,—но сама никогда
не рѣшалась первая о нихъ напоминать. Онъ
любовался ею, какъ любуются хорошей ло-
шадью. Иногда онъ заставлялъ ее поворачи-
ваться передъ нимъ во всѣ стороны, поднимать
руки, упираться въ боки, поводить бровью;
смотрѣлъ онъ на нее внимательно, съ видомъ
знатока, и потомъ замѣчалъ:
— Тебѣ кораллы на шею надо. Хорошо
будетъ.
— Кораллы, Колечка, тѣмъ, которыя ежели
чернявыя,—тѣмъ идутъ, —замѣчала она.—А я
при своемъ среднемъ цвѣтѣ отъ коралловъ от-
тѣнка хорошаго не дамъ. Мнѣ гранатъ скорѣи
пойдетъ, или жемчугъ.
Онъ пускалъ клубъ дыма и, помолчавъ, го-
ворилъ:
47
— Что-жь, жемчуга у меня много. Поѣду
въ городъ, велю перенизать три нитки.
Но такъ время шло, въ городъ онъ ѣздилъ,
но ни коралловъ не покупалъ, ни жемчуга не
перенизывалъ. Да ей некуда было и надѣвать
уборовъ, развѣ въ церковь, да и то рѣдко, по-
тому что Николай Львовичъ ни самъ туда не
ходилъ, ни ее не пускалъ.
При гостяхъ она почти никогда не садилась.
Развѣ кто бывалъ изъ близкихъ знакомыхъ,
такъ она присаживалась за самоваръ или за
суповую чашку, чтобъ разлить гостямъ что надо.
Едва-ли есть православное имя Аделаида,—
можетъ быть ее такъ величалъ только для бла-
гозвучія тайный совѣтникъ, а въ сущности она
была Акулина, или что-нибудь въ этомъ родѣ.
Но такъ ее звали всѣ. — При случаѣ она го-
ворила, что родители ея старой вѣры и жи-
вутъ за Волгой, что мать ея и до сихъ поръ
жива, но она съ ней не видится, потому что
«отъ дома отбилась, и ужъ нѣтъ никакой воз-
можности въ прежнее положеніе войти».
Къ плодамъ цивилизаціи Аделаида относи-
лась довольно небрежно. Несмотря на четыр-
надцатилѣтнее общеніе съ тайнымъ совѣтни-
комъ, она осталась той-же мѣщанкой, и хотя
заимствовала въ свой лексиконъ рядъ болѣе
утонченныхъ выраженій, но неизмѣнно ихъ
коверкала. Въ будни изъ ситцевыхъ платьевъ
она не выходила и корсетовъ не признавала.
Лѣтомъ, когда было жарко, она ходила въ та-
тарскихъ туфляхъ безъ чулокъ, и никакіе уго-
воры Лѣсницына не могли въ этомъ отношеніи
на нее повліять. Она только говорила:
— И что это Колечка, — Богъ съ тобой, —
48
нѣшто это возможное, чтобъ въ такую жа-
рищу да еще чулки. Ужъ пусть это ваши бѣ-
локостныя носятъ, а мы къ тому не привыкли:
ноги горятъ и стѣсненіе дѣлается въ икрахъ.
Хозяйка она была хорошая: маринады, со-
ленья и печенья дѣлала такъ, что губернаторъ
два раза къ ней присылалъ повара-француза
учиться. Къ повару она отнеслась пренебре-
жительно и свысока, сказавъ:
— Ну, ты, тонконогій,—смотри.
Она стала показывать ему свои пріемы, и
объясненія перепутывала вставными фразами:
— Понялъ ты, красный носъ? Видѣлъ ты
это, стручекъ пустой?
Досталъ ее Лѣсницынъ отъ драгунскаго по-
ручика, который привезъ ее съ Волги, и Лѣсни-
цыну проигралъ въ карты. То-есть проигралъ
онъ не ее, потому что она была мѣщанка, а
проигралъ все, даже серебряныя шпоры, и
кормить ее было нечѣмъ. Ойъ посовѣтовалъ
ей перейти къ нему, сыгралъ на нее въ
трехъ тысячахъ, проигралъ, и сдалъ съ рукъ
на руки. Она не противилась, потому что по-
ручика очень боялась, — особенно когда онъ
стрѣлялъ изъ пистолета въ шестерку, попе-
ремѣнно забивая пулями червонныя сердца,
а совѣтникъ, несмотря на пятьдесятъ четы-
ре года, былъ еще молодецъ. У драгуна она
пробыла недолго — мѣсяца два, и все время
тряслась отъ страха. У Лѣсницына она попра-
вилась скоро и вошла въ тѣло. У поручика
и хозяйства никакого почти не было, и смо-
трѣть было не зачѣмъ: а у Лѣсницына былъ
цѣлый домъ, дворъ, садъ, — все, что должно
быть въ большомъ барскомъ помѣстьѣ. Сперва
49
Аделаида получила ключи, потомъ ей поручи-
ли садъ, потомъ всю дворню. Не отличаясь
сентиментальными манерами, Аделаида соб-
ственною пухлой ручкой била дѣвокъ по ще-
камъ и таскала ихъ за косы, — и даже иногда
распоряжалась выдрать того или другого му-
жика. Но при всемъ томъ ее не только терпѣли
дворовые, но и любили. Крестьянамъ она все-
гда помогала чѣмъ можно, дѣтишкамъ совала
гостинцы и подарки. Съ прислугой была груба
и требовательна, — но дарила къ праздникамъ
широко, и была передъ бариномъ заступницей.
«Волей» она не была довольна, и очень уди-
вилась, что помѣщики всѣ остались цѣлы. Но
обращенія съ людьми она не перемѣнила, толь-
ко по щекамъ не била. «Деньги получаютъ за
службу, — ну, и терпи,»—говорила она, когда
кто жаловался на ея ругань.
Она какъ-то не загадывала о будущемъ, и
ей казалось, что Колечка долженъ жить всегда,
что строй привычной жизни не можетъ и не
долженъ мѣняться. Даже когда его хватилъ
первый и потомъ второй ударъ, — ей все-же
казалось, что конецъ будетъ не скоро, — что
думать о немъ нечего, — да и грѣхъ думать о
смерти живого человѣка.
Но теперь, когда она увидѣла умирающаго
старика и почувствовала, что онъ не подни-
мется уже больше, — вдругъ ей стала ясна та
непроглядная яма, что открылась передъ ней.
Чувство самосохраненія заговорило. Она ма-
шинально отворила несгораемый шкапъ, ма-
шинально вынула билеты и тутъ-же стала пе-
ресчитывать ихъ. Она не слышала, какъ подъ
окномъ проскрипѣли полозья, не слышала ти-
I >0
хихъ шаговъ, не замѣчала, какъ кто-то оста-
новился возлѣ нея и смотритъ черезъ плечо
на бумаги. Только когда она почувствовала
прикосновеніе къ плечу,—тогда только вздро-
гнула и оглянулась.
III.
Передъ ней стоялъ человѣкъ лѣтъ тридцати
пяти, бѣлокурый, съ пробритымъ по тогдашней
модѣ подбородкомъ, въ офицерскомъ черномъ
сюртукѣ, и, потирая руки съ длинными тон-
кими пальцами, не то съ любопытствомъ, не то
подозрительно смотрѣлъ на нее.
Она слегка поблѣднѣла, оставила бумаги и
сдѣлала два шага по направленію дивана.
— Ау насъ-то стряслось... — сказала она,
показывая на диванъ.
— Да, я слышалъ,—заговорилъ вошедшій:—
я встрѣтилъ за околицей вашего мальчика, онъ
скакалъ къ доктору и сообщилъ мнѣ. Я по-
тому и заѣхалъ.
Онъ подошелъ къ умирающему, посмотрѣлъ
на него, тронулъ руку и лобъ, печально по-
качалъ головой и сказалъ:
— Ай-яй, какъ это грустно.
Потомъ онъ опять приблизился къ столу,
поглядѣлъ на открытый шкапъ, на бумаги, на
Аделаиду и сказалъ’
— Я счелъ своей обязанностью сейчасъ же
сюда заѣхать. Я зналъ, что при почтеннѣй-
шемъ Николаѣ Львовичѣ никого нѣтъ, и какъ
дворянинъ счелъ долгомъ быть здѣсь. Я пола-
151
галъ, что можетъ быть они изъявятъ послѣд-
нюю волю...
Она опять вздрогнула. Ее кольнуло выраже-
ніе «никого нѣтъ», она ничего хорошаго отъ
этого «дворянина» не ожидала.
— Что это вы говорите, — несмѣло начала
она.—Я вѣдь, слава тебѣ, Господи, не первый
годъ при нихъ. Вы, Александръ Георгіевичъ,
если и не такъ давно въ нашемъ краѣ, а все-
таки сами знаете.
Александръ Георгіевичъ отодвинулъ кресло,
не торопясь сѣлъ въ него и сложилъ на ко-
лѣняхъ руки, палецъ въ палецъ.
— Знаю, все знаю, любезнѣйшая,— отвѣтилъ
онъ.—Вотъ потому-то я и здѣсь.
Онъ въ упоръ посмотрѣлъ на нее, она на
него. Оба глазъ не опускали, точно вызывали
другъ друга на бой. Она хотѣла проникнуть,
какія мысли проходятъ въ его гладко приче-
санной головѣ, и что сказывается подъ его
размѣреннымъ тономъ. Онъ смотрѣлъ на нее,
ожидая, что она скажетъ, что сдѣлаетъ, вни-
мательно наблюдая за ея замѣшательствомъ.
— Не досмотри, — продолжалъ онъ, — все
растащутъ, пожалуй... Тѣмъ болѣе, что на-
слѣдница Николая Львовича невмѣняема... Вы
не смотрите, любезнѣйшая, на Николая Льво-
вича; они не услышатъ. Они остываютъ. По-
вѣрьте мнѣ, — я много разъ видалъ отходя-
щихъ... Это вѣрно. Жизнь еще быть можетъ
теплится,—но душа его теперь уже предъ пре-
столомъ Всевышняго.
Аделаида тронула руку Николая Львовича,
и ей, въ самомъ дѣлѣ, показалосъ, что онъ
остываетъ. Она постояла надъ нимъ, спиною
152
къ гостю, стараясь собрать разбѣгающіяся мыс-
ли и ища выхода. Знала она Александра Геор-
гіевича мало, хотя въ послѣднее время онъ
часто бывалъ у нихъ. Онъ получилъ маленькое
имѣніе въ ихъ уѣздѣ отъ какой-то дальней
тетки, и пользовался полугодовымъ отпускомъ.
Фамилья его была Гетнеръ. Былъ-ли онъ полу-
нѣмецъ, или русскій, этого никто не зналъ,
но онъ бывалъ въ православной церкви, чисто
говорилъ по русски и подходилъ даже къ
кресту. Въ его узко прорѣзанныхъ глазахъ свѣ-
тилось много настойчивости, ума и хитрой
проницательности. Въ движеніяхъ онъ былъ
мягокъ, и только иногда хрустѣлъ пальцами,
что, повидимому, доставляло ему большое удо-
вольствіе. Его лобъ, уши, носъ были до того
вычищены, точно все это было сдѣлано изъ
воска, да еще покрыто сверху лакомъ.
Онъ, пока стояла къ нему Аделаида спиною,
искоса, однимъ глазомъ смотрѣлъ на пачку
процентныхъ билетовъ, соображая, сколько ихъ
тутъ можетъ быть. Когда она къ нему повер-
нулась, онъ смотрѣлъ уже прямо на нее.
— Николая Львовича,—началъ онъ,—смерть
застала за житейской суетой;'провѣрялъ свои
капиталы.
Аделаида вдругъ набралась рѣшимости. Она
смѣло подошла къ столу и, стараясь ронять
небрежно слова, сказала:
— Нѣтъ, это мои деньги: Николай Львовичъ
ихъ провѣрялъ.
Она хотѣла-было взять, но Гетнеръ мягко
положилъ сверху свою руку и показалъ длин-
ные ногти лодочками.
— Виноватъ, — сказалъ онъ, — билеты если
не ошибаюсь, не именные, вы можете доказать,
что они ваши?
— Мнѣ ихъ Николай Львовичъ подарилъ,—
сказала она, задыхаясь.
— При свидѣтеляхъ?
— Да.
— При какомъ именно?
— При Кашинцевѣ.
— Кто такой Кашинневъ?
— Мировой посредникъ. Онъ года два какъ
померъ.
Гетнеръ вдругъ показалъ превосходные ма-
ленькіе бѣлые зубы, что должно было изобра-
жать улыбку.
— Почтеннѣйшая,—вы меня смѣшите. Кто-
же пойдетъ на тотъ свѣтъ справляться? Вы
мнѣ укажите на живыхъ свидѣтелей.
— Я и укажу,—совсѣмъ теряясь возражала
она, — а только вы не можете руку держать
на чужихъ деньгахъ.
— Я не отойду отъ нихъ, — строго загово-
рилъ, онъ,—пока не явятся въ комнату свидѣ-
тели, не пересчитаютъ ихъ и не сдадутъ ихъ
кому-либо на храненіе. Какъ дворянинъ, я не
могу допустить; атобъ совершилось расхищеніе.
— Глупыя все слова вы говорите,—сказала
она.
— Я бы совѣтовалъ вамъ быть болѣе сдер-
жанной въ выраженіяхъ,—замѣтилъ онъ, воз-
вышая голосъ.—Я не могу не напомнить вамъ,
что ограбленіе умершаго одно изъ уголовныхъ
преступленій, которое преслѣдуется закономъ.
— Мои это деньги!—почти крикнула она,—
пустите!
Она взялась обѣими руками за края бумагъ
154
и сильно тянула ихъ къ себѣ изъ подъ крѣпко
лежавшей сверху ладони Гетнера.
— Глупая ты баба,—вдругъ съ мягкой улыб-
кой заговорилъ онъ. — Ну, куда ты ихъ тя-
нешь?—Спрячешь что-ли куда? Все равно, бу-
детъ обыскъ, все у тебя отберутъ, да еще въ
тюрьму за воровство посадятъ.
Лицо ея искривилось. Красныя пятна высту-
пили на щекахъ и лбу.
— Что-же ты, доказывать что-ли на меня
будешь?—хрипло спросила она.
Онъ пожалъ плечами.
— Зачѣмъ-же доказывать? Я просто ска-
жу, что видѣлъ, какъ ты изъ шкапа вынула
деньги.
Она опустила голову на руки, оперлась ру-
ками о столъ, и вдругъ зарыдала горькими,
накопившимися рыданіями. Она плакала сле-
зами загнанной собаки, которой навязываютъ
камень на шею.
Гетнеръ сидѣлъ неподвижно, покачивая но-
гой. и даже руку снялъ съ билетовъ.
— Александръ Георгіевичъ, голубчикъ! —
заговорила она, открывая свое заплаканное
лицо. — Что-же вы со мною дѣлаете? Вѣдь я
четырнадцать лѣтъ здѣсь жила. Вѣдь нельзя
же меня, какъ старую рогожку, отсюда выбро-
сить. Имѣйте христіанское чувствованіе. Мнѣ
Колечка сколько разъ говорилъ: «Я тебя, Адель,
по самую смерть обезпечу».—Что-же, коли онъ
завѣщанія не успѣлъ написать?
Гетнеръ помолчалъ.
— То-есть,—заговорилъ онъ,—вы бы хотѣ-
ли, при моей помощи, скрыть эти деньги?
Ее передернуло.
155
— Да зачѣмъ-же скрыть? Вѣдь это мои день-
ги. вѣдь обѣщаны они мнѣ.
— Не знаю. Письменнаго документа нѣтъ.
— Словесное обѣщаніе было. При старухѣ
сколько разъ говорилъ. Вотъ услужающая у
насъ старуха.
— Жаль мнѣ васъ, почтеннѣйшая, но что-
же дѣлать.
Онъ задумался и протянулъ руку къ пачкѣ.
— Сколько тутъ? —спросилъ онъ, — и зрачки
его глазъ стали расширяться. Увидя пятиты-
сячный билетъ, онъ какъ-то вздрогнулъ и
быстро его перевернулъ Шестнадцать тысячъ.
— сказалъ онъ, — окончивъ счетъ. — Что же
«тамъ», — онъ кивнулъ на шкапъ, — больше
нѣтъ? •
— Кажись нѣтъ,—сказала она.—Да посмо-
тримъ вмѣстѣ.
Онъ не безъ любопытства подошелъ къ от-
крытой двери шкапа. Все было въ порядкѣ.
Лежали актовыя бумаги, гербовые листы, стоя-
ла склянка съ какой-то бѣлой жидкостью,
гербовая печать, лежалъ въ футлярѣ дипломъ
о дворянствѣ.
— Нѣтъ ли списка имѣющихся бумагъ? —
спросилъ Гетнеръ.—Вы не помните, не было ли
реестрика у него?
— Навѣрное даже не было. Потому когда
онъ считалъ, то у него каждый разъ всегда все
разное выходило: то на нѣсколько тысячъ боль-
ше, то меньше.
— Хорошее состояніе! точно про себя ска-
залъ Гетнеръ, смотря на именные билеты. —
Что-же, почтеннѣйшая, посмотримъ, нѣтъ-ли
еще гдѣ наличныхъ?
_15$
Она вынула бумаги изъ шкапа, бросила ихъ
на столъ и сказала:
— Смотрите, только скорѣе. А то войдетъ
кто,—нехорошо, пожалуй, будетъ.
IV.
Скоро весь шкапъ былъ просмотрѣнъ. Де-
негъ еще было найдено тысячъ на семь. Осталь-
ное было—именные билеты и акціи.
— Я думаю, почтеннѣйшая, сказалъ Гет-
неръ,— что всѣхъ денегъ брать вамъ нельзя.
Надо для проформы кое-что оставить въ кассѣ,
тысячи полторы—двѣ. А то при описи могутъ
быть подозрѣнія!
Она стояла опершись руками на столъ, близ
ко возлѣ него. Онъ чувствовалъ ея тепло, ви-
дѣлъ, какъ подъ тонкимъ розовымъ ситцемъ
колышется ея грудь. Онъ смотрѣлъ снизу на
ея круглый, мягкій подбородокъ, пушистыя
рѣсницы,—и вдругъ почувствовалъ къ ней ка-
кую-то отеческую жалость.
— А остальныя, деньги,—'еще мягче загово-
рилъ онъ, — я возьму къ себѣ, на сохраненіе.
У меня не найдутъ. Когда кончится опись,
когда утвердятъ въ правахъ наслѣдниковъ, будс
они найдутся, или имѣнье возьмутъ въ опеку,—
тогда я вамъ все возвращу до копейки.
— Да вы вѣдь не отдадите обратно. Какъ-
же безъ свидѣтелевъ. Вотъ я позову стару-
ху,—возьмите при ней.
— Голубушка! Развѣ въ такихъ дѣлахъ сви-
дѣтели мыслимы? Богъ съ вами! Вѣдь ужъ это
157
все таки, какъ тамъ хотите, а воровство. Вѣдь
ужъ нечего и говорить: грабимъ мы умираю-
щаго...
— Не дамъ!—рѣзко крикнула она и, сразу
выдернувъ бумаги, прижала ихъ къ груди.—
Лучше сожгу, чѣмъ дамъ вамъ пользоваться.
Но въ это время на дворѣ послышались го-
• лоса и шумъ, кто-то подъѣхалъ къ крыльцу,
и вдали заговорили колокольцы.
— Запирайте шкапъ, — торопливо сказалъ
онъ,—скорѣе запирайте. Застанутъ еще, уго-
ловщина поднимется.
И, видя, что она стоитъ неподвижно, онъ
самъ захлопнулъ дверцу, . которая щелкнула
замкомъ, вынулъ связку ключей и бросилъ на
столъ. Потомъ онъ сильнымъ движеніемъ по-
садилъ Аделаиду въ кресла, разжалъ ей паль-
цы, сдавилъ до синяковъ руки и вынулъ бу-
маги. Свернуть ихъ — было дѣломъ нѣсколь-
кихъ секундъ, и когда послышались торопли-
вые шаги въ сосѣдней комнатѣ, онъ застеги-
валъ уже нижнюю пуговицу своего сюртука.
Вошелъ Никодимъ, тяжело дыша,, красный
отъ вѣтра и пота.
— Докторъ пріѣхали! — сказалъ онъ и, по-
дойдя на ципочкахъ къ дивану, посмотрѣлъ съ
ужасомъ на барина.
Докторъ вошелъ почти вслѣдъ за нимъ. Этр
былъ еще молодой человѣкъ съ одутловатымъ
лицомъ, съ небольшой бородкой и въ очкахъ,
рѣзко выдававшихъ его близорукость. Волосы
у него на головѣ торчали во всѣ стороны ви-
храми, бровей не было совсѣмъ. Пожавъ руку
Аделаидѣ и Гетнеру, онъ молча подошелъ къ
^дивану, сѣлъ на край, и приникъ ухомъ къ
158
сердцу. Потомъ онъ велѣлъ Никодиму держать
свѣчку передъ лицомъ барина и, поднявъ его
верхнюю вѣку, посмотрѣлъ его глазъ.
Когда онъ поднялся съ дивана, Гетнеръ увѣ-
реннымъ тономъ спросилъ:
— Кончено?
Докторъ посмотрѣлъ на него поверхъ
очковъ.
— Нѣтъ.
Оба, и Аделаида и Гетнеръ, вздрогнули и
невольно переглянулись.
— Но помощь моя тутъ не нужна,— продол-
жалъ докторъ.—Пошлите за попомъ, если счи-
таете это нужнымъ.
Вдругъ у дивана послышались какіе-то страш-
ные, дикіе звуки, не человѣческіе.
Это плакалъ Никодимъ, припавъ къ рукѣ
барина. Онъ стоялъ на колѣняхъ, и спина его
вся тряслась отъ конвульсій.
— Пошелъ, — ты безпокоишь больного,—ска-
залъ Гетнеръ, толкая его колѣномъ.
— Онъ ничего не слышитъ, — отозвался
докторъ.
Никодимъ всталъ, отеръ глаза. Его худое,
вытянутое лицо повернулось къ Гетнеру.
— Ежели онъ баринъ мой былъ,—всхлипы-
вая началъ онъ.—Я какъ отца почиталъ ихъ,—
потому что съ малолѣтства при комнатахъ. Я
ни какъ другіе прочіе...
— Позови отца Ѳаддея, — сказала Адела-
ида.—И я-то тоже до сихъ поръ не послала.
— Отцу Ѳаддею уже сказано, — почти съ
грубостью отвѣтилъ Никодимъ.—Онъ дары за-
бираетъ и сейчасъ будетъ сюда.
Гетнеръ потрогалъ сквозь сукно формен-
г59
наго сюртука тутъ-ли бумаги, и снова обра-
тился къ доктору.
— А когда вы думаете конецъ?
Онъ кивнулъ головой на умирающаго.
— Скоро!—отвѣтилъ тотъ, и сѣлъ къ пись-
менному столу.
Взявъ листъ чистой бумаги, онъ выбралъ гу-
синое перо изъ пачки, лежавшей на черниль-
ницѣ, попробовалъ раскепъ на ногтѣ. обмак-
нулъ перо въ домашнія рыжія чернила, и скрипя
сталъ писать.
— Это что-же, рецептъ?—спросила Аделаида.
— Нѣтъ, — пробурчалъ онъ.
Въ комнатѣ наступила тишина. Часы про-
били половину двѣнадцатаго. Гдѣ-то на дворѣ
завыла собака.
— Почуяла!—замѣтилъ Никодимъ.
Докторъ все скрипѣлъ перомъ. Потомъ по-
додвинулъ къ себѣ свѣчку, взялъ со стола
палку сюргуча, снялъ съ себя часы съ цѣпочкой,
и сдѣлавъ неровную красную лепешку въ лѣ-
вомъ нижнемъ углу листа, припечаталъ ее про-
долговатымъ штемпелемъ, гдѣ криво и косо
губернскимъ граверомъ было вырѣзано: «Врачъ
Щепилинъ». Потомъ онъ полюбовался оттис-
комъ и сказалъ:
— Это свидѣтельство о смерти.
— Да вѣдь онъ живъ?—спросилъ Гетнеръ.
— Ну, такъ что-жъ? - точно удивившись его
вопросомъ, возразилъ Щепилинъ.
— А вдругъ онъ оправится?
— Да, какъ-же! — насмѣшливо отвѣтилъ
докторъ. — Кто изъ насъ лучше знаетъ меди-
цину,—вы или я?
Гетнеръ нахмурился.
ібо
— Вы очень рѣзки, докторъ,—замѣтилъ онъ.
— Изъ семинаристовъ, — отвѣтилъ онъ,
какъ-бы мимоходомъ, — и подалъ бумагу Аде-
лаидѣ.
— Если по начальству спросятъ, вотъ вамъ,—
сказалъ онъ. — А я засиживаться не буду,—
не спалъ съ этой оспой проклятой двѣ ночи,
рыскалъ по уѣзду.
Онъ сталъ прощаться.
— Я вамъ потомъ отдамъ. — сказала Аде-
лаида,—щупая у себя карманы.
— Нѣтъ, зачѣмъ-же,—возразилъ Гетнеръ,--
и доставъ бумажникъ вынулъ двадцати-пяти-
рублевку.
Щепилинъ посмотрѣлъ на него, какъ-то
усмѣхнулся, и сунулъ бумажку въ карманъ.
— А ежели имъ въ самомъ дѣлѣ лучше бу-
детъ?—спросила Аделаида, провожая врача до
двери.
— Тогда разорвите бумагу, — есть о чемъ
говорить, —морщась отвѣтилъ онъ. Да не без-
покойтесь, — онъ по всѣмъ правиламъ искус-
ства отходитъ Вотъ и духовный врачъ грядетъ.
Въ комнату входилъ черноволосый съ боль-
шой бородой и черными глазами лысый свя-
щенникъ лѣтъ сорока, приземистый крѣпышъ,—
отецъ Гениссаретскій. Онъ кивнулъ посторо-
нившемуся лекарю, но руки ему не подалъ.
Гетнеръ всталъ на встрѣчу священнику, подо-
шелъ подъ благословеніе, и хотя священникъ
отдернулъ руку, но все-же онъ успѣлъ поцѣ-
ловать кончики пальцевъ. Потомъ Гетнеръ про-
скользнулъ въ двери вслѣдъ за докторомъ, и
пока тотъ надѣвалъ волчью шубу и огромныя
калоши, распорядился, чтобъ его тройка была
161
готова, потому что онъ тоже сейчасъ уѣз-
жаетъ.
Когда онъ воротился въ кабинетъ,—священ-
никъ уже оканчивалъ глухую исповѣдь и дер-
жалъ крестъ улица умирающаго. Онъ покрылъ
воздухами его лобъ и, тихо ступая, отошелъ
къ Аделаидѣ.
— Укрѣпитесь, Аделаида Петровна, загово-
рилъ онъ, кладя ей руку на плечо. — Твердо
выдержите ударъ, ниспосланный вамъ отъ Все-
вышняго. Пути Промысла неисповѣдимы. Испы-
таніе вамъ ниспослано,—а послѣдствій его вы
знать не можете.
Гетнеръ посмотрѣлъ на него подозрительно:
ему показалась въ немъ излишняя предупреди-
тельность и даже искательство.—«Ужъ не ду-
маетъ-ли онъ взять у нея деньги на сохране-
ніе?» подумалъ онъ и, взявъ фуражку, сталъ
прощаться.
— Куда-жъ вы? — испуганно спросила она,
переводя глаза на его карманъ.
— Надо ѣхать,—уклончиво отвѣтилъ онъ и
опять подошелъ подъ благословенье священника.
— Послушайте, Александръ Георгіевичъ...:—
начала было она, идя за нимъ слѣдомъ къ двери.
— Нѣтъ, нѣтъ,—остановилъ онъ ее.—Вамъ
мѣсто здѣсь, при умирающемъ,—а меня прово-
жать не надо. Поговорите съ духовнымъ от-
цомъ—онъ васъ утѣшитъ.
И, повернувшись, онъ быстро пошелъ къ
выходу.
11
іб2
V.
Троііка малорослыхъ лошадей вывезла его
по расхлябанному снѣгу на большую дорогу,
проходившую саженяхъ въ тридцати отъ усадь-
бы Лѣсницына. Онъ распахнулъ сѣрую еното-
вую шинель и жадно дышалъ теплымъ, сырымъ
воздухомъ. Темными пятнами отошли назадъ
и деревенскіе дома, и колокольня сельской
церкви, и садикъ причта. Въ полѣ было смутно,
сѣро, но дорога была видна и тянулась грязной
лентой, среди талаго снѣга. Темныя тучи не-
слись по небу и порою моросили мелкой хо-
лодной пылью. Подковы лошадей звучно чмо-
кали по лужамъ, разбрызгивая во всѣ стороны
грязь. Гетнеру было безотчетно весело и легко.
Онъ даже улыбался. Точно что-то хорошее,
давно-жданное исполнилось, точно онъ всту-
пилъ, наконецъ, на настоящую дорогу, кото-
рую тшетно и долго искалъ.
— Только надо быть послѣдовательнымъ,
непремѣнно послѣдовательнымъ,—соображалъ
онъ.—Надо дѣйствовать прямолинейно и въ сто-
рону не сворачивать. Дѣйствовать тотчасъ-же,
не откладывая того до завтра, что можно сдѣ-
лать сегодня. Что-же можно сдѣлать сегодня?
Теперь самое начало перваго часа. Еще не поз-
дно.—что*же можно предпринять?
— До Охлобыстина далеко?—спросилъ онъ
внезапно кучера.
— Недалече,— отвѣчалъ онъ, нехотя и не
оборачиваясь.
Гетнеръ протянулъ изъ-подъ шубы руку,
взялъ его за воротъ, встряхнулъ и, больно
ібз
защипнувъ вмѣстѣ съ воротникомъ волосы,
повозилъ его изъ стороны въ сторону.
— Когда съ тобой говорятъ,—отвѣчай какъ
слѣдуетъ!—крикнулъ онъ.
Кучеръ поправилъ шапку и сѣлъ прямѣе.
Версты четыре, не больше,—отвѣтилъ онъ.
— Пошелъ туда скорѣе.
Тотъ вынулъ изъ передка кнутъ и началъ
«оглаживать» тройку. Видно, что чувствитель-
ность въ затылкѣ еще не прошла, и онъ хотѣлъ
вымѣстить на лошадяхъ свое непріятное ощу-
щеніе; а баринъ завернулся въ шубу, привалил-
ся къ боку кибитки и предался радужнымъ
мечтамъ.
Охлобыстевъ былъ предводитель. Пользовал-
ся онъ самой широкой популярностью въ гу-
берніи, потому что, не жалѣя своихъ помѣстій,
все проживалъ, желая поддержать умирающій
блескъ помѣщичьяго престижа. Онъ шелъ пря-
мой дорогой къ разоренію, но не сворачивалъ
съ нея и говорилъ:
— Горбатаго могила исправитъ.
Вся жизнь его была—сплошной праздникъ.
То онъ давалъ балы, то травилъ волковъ и зай-
цевъ, то ходилъ съ рогатиной на медвѣдя, то
принималъ министровъ,—и все это съ одинако-
вымъ упоеніемъ, съ охотой, съ радушной улыб-
кой. Онъ за всѣхъ хлопоталъ, всѣмъ все устраи-
валъ, былъ общій любимецъ,—и отвернулись
отъ него впослѣдствіи только тогда, когда все
у него продали съ аукціона. Дворянство ни-
когда не любило разоренныхъ дворянъ и всегда
совѣтовало имъ переселяться въ Москву или
Петербургъ и поступать на службу: терпѣть
среди себя нищихъ было невозможно.
164
Уже весь домъ спалъ, когда подъѣзжалъ къ
крыльцу Гетнеръ. Онъ добудился лакея и за-
явилъ, что ему необходимо сейчасъ-же видѣть
предводителя.
— Они только-что легли, сегодня въ отъѣз-
жемъ полѣ были,—сумрачно заявлялъ лакей; —
а завтра съ утра въ городъ ѣдутъ.
— Вотъ потомуто, что они съ утра въ
городъ ѣдутъ, я и долженъ ихъ сейчасъ ви-
дѣть. Поди, разбуди. Скажи, дѣло спѣшное.
Скажи, внезапно умеръ одинъ помѣщикъ.
Лакей зажегъ свѣчу, ввелъ его въ залу,
а самъ пошелъ въ спальню предводителя. От-
туда долго раздавались какія-то восклицанія,
гудѣлъ басъ и, какъ казалось Гетнеру, кто-то
усиленно ругался. Потомъ лакей вышелъ, пред-
ложилъ пожаловать въ кабинетъ и оставилъ
тамъ гостя одного.
Гетнеръ, не садясь, ходилъ по комнатѣ. Онъ
старался придать своему лицу выраженіе раз-
стройства и даже раза два посмотрѣлся въ
зеркало. Онъ уже обдумалъ, что и какъ онъ
скажетъ предводителю, и теперь только хотѣлъ
произвести чисто внѣшнее соотвѣтствующее
обстоятельствамъ впечатлѣніе.
Наконецъ, послышались грузные шаги, и въ
комнату вошелъ человѣкъ колоссальнаго роста,
съ сѣдѣющими усами, въ бисерныхъ туфляхъ
и бархатномъ халатѣ. Лицо его было устало,
сердито, брови сдвинуты. Очевидно, онъ былъ
очень недоволенъ, что его подняли съ постели.
— Что такое? Что случилось?—заговорилъ
онъ глубокимъ басомъ, какъ архіерейскій прото-
діаконъ.—Умеръ кто-то. Садитесь.
— Умеръ вашъ сосѣдъ, помѣщикъ Лѣсни-
165
цыпъ,—печальнымъ голосомъ заговорилъ Гет-
неръ.
— Ахъ, царство ему небесное!—сказалъ со-
вершенно спокойно предводитель и широко
перекрестился.
— Я сейчасъ только былъ тамъ: ему дана
была глухая исповѣдь, лѣкарь засвидѣтельство-
валъ смерть.—Какъ дворянинъ, я поспѣшилъ
къ вамъ: слѣдуетъ непремѣнно принять мѣры.
Наслѣдница его сумасшедшая...
— Ну, да, Анна Николавна въ банѣ живетъ.
Да вѣдь тамъ есть эта, какъ ее? Пульхерія,
Аделаида? Знаете- такая свѣжепропеченная.
Она вѣдь очень покойника любила,—она пока
все охранитъ.
Гетнеръ высоко поднялъ брови.
— Вотъ именно на ея-то счетъ я и пріѣхалъ
съ вами говорить, Вячеславъ Дмитріевичъ.—
Не имѣя еще чести принадлежать къ мѣстному
дворянству, я тѣмъ не менѣе всегда и вездѣ
готовъ охранять права русскаго дворянина. У
меня есть данныя, что эта женщина, Адела-
ида,—желаетъ скрыть капиталы покойнаго,
находящіеся не въ именныхъ бумагахъ.
Предводитель громко зѣвнулъ, такъ что да-
же стекло слегка задребезжало въ старинной
горкѣ краснаго дерева.
,— Откуда-же вы это выводите? Я давно ее
знаю, она хорошая баба.
— Я ничего не говорю о ней худого, Вяче-
славъ Дмитріевичъ, но во всякомъ случаѣ...
во всякомъ случаѣ, мнѣ кажется потворство-
вать расхищенію нельзя. Быть можетъ, най-
дутся родственники, которые потомъ заявятъ
претензію къ тому, что мѣстныя власти не
охранили ихъ правъ.
166
Вячеславъ Дмитріевичъ опять зѣвнулъ, еще
громче.
— Вы что-же желаете, собственно отъ ме-
ня?—спросилъ онъ.
— Мнѣ-бы казалось необходимымъ завтра
же опечатать имущество и приступить къ
его описи, назначивъ соотвѣтствующаго хра-
нителя.—Иначе все будетъ скрыто. Когда я
вошелъ сегодня въ кабинетъ умирающаго, Аде-
лаида держала въ рукахъ процентныя бумаги,—
очевидно желая ихъ себѣ присвоить.
— Родной мой,—заговорилъ предводитель,
— если даже она и позаимствуетъ нѣсколько
тысченокъ,—я, ей-Богу въ этомъ не вижу пре-
ступленія.
— То есть какъ-же это?—строго спросилъ
Гетнеръ.
— Я смотрю по существу. Вѣдь слѣдуетъ-
же ей что-нибудь получить? Была она много
лѣтъ его любовницей,—онъ даже одно время
жениться на ней хотѣлъ. Если завѣщанія нѣтъ,
такъ вѣдь надо-же ее какъ-нибудь вознаградить.
— Мнѣ кажется, такое разсужденіе неза-
конно,— еще строже замѣтилъ гость.
— Ну. батюшка, что намъ все о законахъ
говорить. Коли по закону всѣхъ судить, такъ
я думаю и васъ въ Сибирь можно закатать.
Вѣдь ужъ навѣрно вы, какъ и каждый чело-
вѣкъ. когда-нибудь прорвались. И меня, и васъ
-и каждаго. Закатать можно, была-бы охота.
Гетнеръ погладилъ себя по карману, ощу-
палъ свертокъ и сказалъ:
— Мнѣ кажутся очень странными ваши
взгляды.
Онъ всталъ съ мѣста.
167 _
— Мнѣ остается только извиниться за то,
что обезпокоилъ васъ ночью. Я обращусь не-
посредственно къ губернатору.
— Зачѣмъ эту балаболку тревожить! —
воскликнулъ предводитель, который былъ,
какъ всякій порядочный предводитель, съ гу-
бернаторомъ на ножахъ.—Вы не торопитесь,
сядьте. Мы все это безъ губернатора сдѣла-
емъ. Вы чего хотите?
— Я хочу наложенія печатей на имуще-
ство, и обыска въ комнатѣ Аделаиды. Я убѣж-
денъ, что у нея найдется много похищенныхъ
вещей. И я-бы просилъ взять меня непремѣн-
но понятымъ при описи. Все это надо дѣлать
скоро, дабы пріостановить возможное расхи-
щеніе
Вячеславъ Дмитріевичъ зѣвнулъ еще разъ.
Ему невыносимо хотѣлось спать.
— Хорошо, я распоряжусь завтра,—сказалъ
онъ.
— Быть можетъ, вы дали-бы записочку?—
спросилъ Гетнеръ,—я бы самъ сейчасъ увѣдо-
милъ 'чиновъ нашей полиціи, чѣмъ вамъ без-
покоиться.
— Да что вы такъ берете все это къ серд-
цу? — удивленно спросилъ предводитель.—
Извольте, я дамъ записку,—то есть не распо-
ряженіе, а выражу мнѣніе о необходимости
наложить арестъ на имущество.
— Больше ничего и не нужно,— подхва-
тилъ гость. Вы только черкните, ваше пре-
восходительство, а ужь я всѣмъ распоряжусь.
Предводитель взялъ большой почтовый листъ
и крупнымъ почеркомъ, съ рѣзкими граммати-
ческими ошибками, сталъ писать свое «мнѣ-
і68
ніе», а Гетнеръ только похрустывалъ длин-
ными пальцами и ласково смотрѣлъ на глупую
морду борзой, растянувшейся между хозяи-
номъ и гостемъ.
VI.
Дочь Лѣсницына. Анна Николаевна,—какъ
уже было упоминаемо объ этомъ выше, -про-
живала въ банѣ, стоявшей тутъ-же, за бере-
зами, въ глубинѣ огромнаго помѣщичьяго
двора. Помѣшалась она давно, когда еще была
восемнадцати-лѣтней дѣвушкой. Причина ея
сумасшествія оставалась для всѣхъ неизвѣстной,
такъ какъ началось оно въ Москвѣ; но гово-
рили, что тутъ замѣшана была исторія съ ка-
кимъ-то молодымъ человѣкомъ, который счи-
тался ея женихомъ, а потомъ отъ нея отка-
зался. Въ деревню привезли ее уже совсѣмъ тро-
нутой,—а въ виду ея привычки раздѣваться
и ходить голой по комнатамъ, ей и предоста-
вили баню. Предбанникъ въ этой банѣ былъ
двойной,—и когда приходили туда мыться,—
то барышню запирали въ отдѣльной комнатѣ
съ дѣвкой. Обыкновенно же ей предоставляли
все помѣщеніе, и она могла совершенно спо-
койно въ своемъ обычномъ видѣ —въ длинной
до пятъ рубашкѣ и босикомъ, цѣлый день хо-
дить изъ комнаты въ комнату. Спала она на
полу, на сѣнѣ —Дѣвки дежурили при ней по-
очереди и терпѣть не могли этихъ дежурствъ,
потому что барышня никогда ни о очейъ не
говорила, а разсердившись кусалась и царапа-
лась очень больно. У нея былъ огромный спе-
169
ленутый ребенокъ, сдѣланный изъ картоннаго
болвана, на которомъ въ тѣ времена распра-
вляли чепчики. —Болваны эти бывали крайне
безобразны, и безобразіе ихъ увеличивалось
тѣмъ, что Анна Николаевна ежедневно ихъ
мыла съ мыломъ и насухо вытирала полотен-
цемъ. Отъ этого они размякали, глаза, брови
и ротъ размазывались, а носъ проваливался
внутрь. Маляръ пробовалъ густо ихъ красить
масляной красской,—такіе держались дольше,
но Анна Николаевна ихъ не любила,—можетъ
быть потому, что отъ нихъ пахло подсолнеч-
нымъ масломъ, а она цѣловала ихъ постоян-
но. Болвана она аккуратно кормила кашей,
пеленала, укладывала спать, иногда била, но
рѣдко. Хорошихъ куколъ она не любила и,
когда однажды отецъ привезъ ей изъ загра-
ницы огромнаго бебе, она ему оторвала го-
лову, начинила ее кашей, обвернула сверху ло-
пухомъ, обвязала тесемкой и кормила такимъ
«капустникомъ» своего стараго болвана. Ноги-
же и руки бебе она раздарила деревенскимъ
ребятишкамъ, чѣмъ произвела не малый пере-
полохъ по деревнѣ.
Маленькія окошечки, выходившія между бе-
резокъ во дворъ, позволяли ей высовывать
сквозь, нихъ свое толстое и круглое какъ лупа
лино и подманивать ребятишекъ. Дѣтей она
любила, ласково имъ улыбалась, давала имъ
корочки хлѣба, пожевавъ ихъ предварительно,
иногда дразнила. Если платье, сдѣланное къ
празднику по чему-нибудь ей не нравилось, она,
при помощи зубовъ и крѣпкихъ пальцевъ, раз-
дирала его на большіе куски и просовывала въ
окна ребятишкамъ, бормоча:
І7°
— Богъ подастъ, Богъ подастъ!
Когда приходилъ къ ней отецъ, она улыба-
лась, присѣдала, опускала глаза внизъ и бор-
мотала:
— Очень рада, очень рада. Садитесь.
Она садилась, брала на колѣни болвана и
начинала его укачивать, или кормить кашей.
Отецъ гладилъ ее по головѣ, спрашивалъ:
— Ну, какъ ты, Аннушка, а?
Она кивала головой и говорила въ носъ:
— Да, да, ничего, ничего.
Людей она сторонилась. Но однажды, когда
Никодимъ, набожный и грамотный мальчикъ,
присѣлъ на заваленку у ея окошечка и сказалъ:
— Хотите, барышня, я евангеліе вамъ почи-
таю? Какъ-же возможно, вы въ церковь со-
всѣмъ не ходите.
Она высунула свою голову и сказала:
— Ну! ну!
Онъ началъ читать исторію изгнанія бѣсовъ
и потопленія свиней. Барышня слушала вни-
мательно. Когда онъ кончилъ, она сказала, по-
качавъ головой:
— Свиньи! Да, да! Такъ всегда бываетъ! Да!
Да! Еще. Ну еще.
Онъ опять началъ читать - о «Бракѣ въ Кан-
нахъ». Она до конца не дослушала, показала
ему кулакъ и сказала:
— Ахъ, ты холопъ! Какъ ты мнѣ это смѣешь...
Она опустила окно и долго ея глухіе воз-
гласы слышались изъ бани.
Однако, дня черезъ два, когда Никодимъ
шелъ мимо, она его поманила.
— Почитай,—ласково сказала она.
Онъ удивился.
— Теперь недосужно. А вотъ ввечеру удо-
сужусь.—забѣгу.
И онъ забѣжалъ,—и началъ читать Апока-
липсисъ. Барышня насторожилась, стала смот-
рѣть куда-то вдаль, и только когда онъ оста-
навливался, ударяла его по плечу и говорила:
— Ну, ну!
И заставляла читать дальше.
Когда стемнѣло и крупныхъ славянскихъ
буквъ стало не видно, она сказала:
— Погоди, я сейчасъ тебѣ... Я сейчасъ
тебѣ...
Она скрылась въ темноту. Затѣмъ показа-
лась опять въ окнѣ, протянула ему бѣлую пол-
ную руку, и сказала: «держи!»
Онъ почувствовалъ у себя на ладони что-то
завернутое въ комочекъ въ бумажку. Придя въ
сѣни и развернувъ ее, онъ увидѣлъ перламут-
ровую пуговицу отъ ея кофты. Пуговицу онъ
положилъ въ свой ящикъ, въ самую глубь, и
сталъ бережно хранить ее.
Съ этихъ поръ начались ихъ постоянныя
чтенія. Никодимъ каждый свободный часъ бѣ-
галъ съ евангеліемъ къ банѣ и садился на при-
ступокъ подъ окно. Круглое бѣлое лицо сума-
сшедшей ничего не выражало, глаза устав-
лялись неподвижно въ какую-нибудь отдален-
ную точку, и губы иногда шевелились. Нико-
димъ читалъ страстно, глаза его расширялись
и сверкали; худощавое лицо дѣлалось краси-
вымъ, озареннымъ какимъ-то внутреннимъ свѣ-
томъ, которымъ онъ проникался, несмотря на
то, что съ трудомъ понималъ текстъ, — а
текста апокалипсическаго и совсѣмъ не пони-
малъ. Онъ читалъ громко, внятно, оттѣняя
172
слова, стараясь съ какимъ-то страхомъ вник-
нуть въ смыслъ читаемаго. Иногда онъ подни-
малъ глаза на слушательницу, но она смотрѣла
на плывущія облака такъ-же безразлично и
спокойно.
Когда онъ уставалъ читать, они подолгу
молчали.
Порою Никодимъ говорилъ:
— А я, барышня, въ монахи пойду.
Она какъ попугай кивала головой и отвѣ
чала:
— Такъ, такъ!
— Что въ міру дѣлать? — говорилъ онъ.
Одинъ соблазнъ. Испьянствуешься, измерзишь-
ся. А въ обители — тишь, звонъ, пища подо-
бающая. Животныхъ не умерщвляютъ, многіе
на сухоѣденіи живутъ. Славословятъ Бога.
Она все качала головой и говорила:
— Вотъ, вотъ!
Свиданія ихъ бывали, когда ни барина, ни
ключницы не было дома. Но всѣ знали про
нихъ. Разъ даже Николай Львовичъ подсте-
регъ и послушалъ изъ-за угла его чтеніе.
Онъ Никодима любилъ, Никодиму вѣрилъ.
Въ тотъ же вечеръ онъ далъ ему три рубля
и сказалъ:
— Читай ей, читай, Никодимушка. Слуша-
етъ она,—понимаетъ, нѣтъ ли — и то хорошо.
Ты славный парень. Вотъ тебѣ...
Анна Николаевна даже привязалась къ нему;
она звала его «Дима», гладила изъ окна голой
полной рукой по головѣ и приговаривала:
— Вотъ хорошій, вотъ хорошій. Да. •_
173
VII.
Когда умеръ Лѣсницынъ, что произошло
какъ-то незамѣтно, очень скоро по отъѣздѣ
доктора, — Никодимъ заволновался тѣмъ, кто
и какъ сообщитъ о смерти отца барышнѣ. Онъ
выразилъ объ этомъ тревогу Аделаидѣ Пет-
ровнѣ.
— Дуракъ!—оборвала она его, сердито гля-
дя изъ-подъ напухшихъ отъ слезъ вѣкъ. —
Что она пойметъ, когда у нея все въ помѣша-
тельствѣ,—и говорить ей нечего.
Но Никодимъ пошелъ къ банѣ и постучалъ
въ окно. Она обрадовалась, закивала и под1
няла раму,—въ банѣ рамы на зиму не забива-
лись.
— Барышня,—заговорилъ онъ сухо и стро-
го.-—Баринъ Николай Львовичъ скончались.
Она выставила желтые зубы съ пустымъ мѣ-
стомъ спереди и сказала:
— Да, да. Какъ-же...
— Нѣшто вамъ говорилъ кто?—усомнился
онъ.— Откуда-жъ вы знаете?
— Знаю. Давно ужъ, давно,—залепетала она.
— Сегодня ночью, — вразумлялъ ее Нико-
димъ.—Вамъ бы одѣться, сударыня, да на па-
нихидку выйти.
— Хорошо, хорошо. У меня есть синее
платье.
— Черное надо.
Она засмѣялась.
— Охъ, ты все шутишь. Черное! Смѣшной ты!
Но къ ней пришли портнихи и стали мѣрить
черное платье. Она спросила:
174
— А гдѣ бантъ будетъ?
— Какой бантъ, барышня? — недоумѣвали
дѣвушки.
— Большой, желтый.
Когда она узнала, что желтаго банта нельзя
надѣть, то сперва заплакала, потомъ вцѣпилась
въ волосы мастерицѣ, такъ что ее еле отъ нея
отняли.
На панихиду она пришла спокойно, со сдви-
нутыми бровями. Ее подвела къ тѣлу Аделаида.
— Поцѣлуйте покойничка, поцѣлуйте руч-
ку,—сказала она.
Анна Николаевна посмотрѣла на отца рав-
нодушно, поцѣловала ему ручку и въ полголоса
сказала:
— Не надо обманывать, не надо.
Съѣхалось на панихиду много сосѣдей. Всѣ
здоровались съ ней, она подавая руку, улыба-
лась и говорила:
— Очень пріятно.
Во время службы она не молилась, а смот-
рѣла на пламя восковой свѣчки, которую ей
дали и что-то шепча покачивала головой.
Послѣ панихиды подошелъ къ ней поздоро-
ваться Гетнеръ, поклонился и почтительно по-
цѣловалъ у нея руку. Она удивилась, посмотрѣ-
ла на руку и обтерла ее о передъ платья. Гости
окружили ее. Она всѣмъ кивала и ласково
говорила:
— Очень рада! Повѣрьте, очень рада!
Подошелъ къ ней батюшка и сказалъ:
— Крѣпитесь, крѣпитесь.
— Вы сами крѣпитесь! —вдругъ воскликну-
ла она, повернулась, и отправилась въ свою
баню.
175
— Богатая невѣста!—сказалъ прищелкивая
языкомъ помѣщикъ Ивляковъ, чувствовавшій
особое расположеніе къ богатымъ невѣстамъ
вообще.
— Проку-то изъ того немного,—отвѣтилъ
Гымзинъ—старый холостякъ.—Если кто и охо-
той въ жены бы хотѣлъ ее взять — такъ не
позволили бы.
Аделаида держала себя скромно; плакала,
стоя не впереди, а въ уголку, молилась все
время на колѣняхъ, къ гостямъ не подходила,
а только издали кланялась. Большинство изъ
тѣхъ, кто былъ съ нею ласковъ при жизни
покойнаго, теперь не обращали даже вниманія
на нее.
Наканунѣ похоронъ пріѣхалъ въ домъ по-
лицейскій чиновникъ; онъ вызвалъ ее и зая-
вилъ, что съ самаго дня похоронъ начнется
опись имущества, что все здѣсь въ домѣ при-
надлежитъ покойному, и что она, какъ домо-
управительница, подъ строжайшей отвѣтствен-
ностью должна хранить каждую пылинку. И
чиновника она не узнала. Правда, онъ былъ
вѣжливъ, но смотрѣлъ такъ величаво, точно
онъ былъ по крайней мѣрѣ членъ палаты.
На одну изъ панихидъ пріѣхалъ Гетнеръ,—
на ту самую, когда онъ поцѣловалъ руку у
сумасшедшей. Онъ остался послѣ панихиды и
уѣхалъ послѣднимъ.
— Вы деньги-то мнѣ отдадите? — спросила
Аделаида, когда они вдвоемъ остались въ ком-
натѣ.
Онъ сдѣлалъ стеклянные глаза и посмот-
рѣлъ на нее съ удивленіемъ:
— Какія деньги?
Она позеленѣла.
— Что же вы, грабить меня хотите?
Онъ опять какъ будто не понялъ:
— Грабить?
— Да. Да и не меня, а покойника грабить!
А только можетъ вы напрасный разсчетъ дер-
жите. Почемъ вы знаете, можетъ старуха въ
дверную іцелку все видѣла и присягнуть на на-
лоѣ готова, что я изъ рукъ въ руки вамъ
деньги передала.
Гетнеръ улыбнулся и взялъ ее за руку.
— Успокойтесь, родная, успокойтесь. Неу-
жели вы думаете, что я осмѣлюсь удержать у
себя ваши деньги? Какъ дали вы мнѣ эти во-
семь тысячъ, такъ я ихъ сполна вамъ изъ ко-
пейки въ копейку и отдамъ.
У нея даже дыханье прервалось.
— Какъ восемь тысячъ?
— А сколько же?
— Да тамъ больше двадцати было.
— Развѣ? Вотъ не помню. >1, кажется, и счи-
талъ, да вотъ совсѣмъ вонъ изъ памяти. Про
восемь тысячъ я помню отчетливо. Если даже,
какъ говорите, старуха въ щелку видѣла, то и
она подтвердитъ, что бумагъ было повидимому
тысячъ на восемь.
— Что вы путаете.—какъ старуха это под-
твердить можетъ.
— Родная моя,—но едва-ли она будетъ въ
состояніи утверждать, что было больше. Да и
наконецъ, кому она подтверждать будетъ?
Кому вы пойдете жаловаться? Какъ вы жало-
ваться будете? Скажете: украла я у покойника
деньги, передала ихъ такому-то безъ росписки,
а онъ тоже укралъ. Вѣдь я, собственно гово-
Ц7
ря, по вашей просьбѣ могъ себѣ взять на хра-
неніе, и не думаю, чтобы тутъ было какое-
нибудь преступленіе.
— Такъ вы что же: восемь тысячъ лишь
только отдаете?
— Я пересчитаю. Можетъ быть вѣдь я оши-
баюсь. Можетъ быть, тамъ десять или двѣ-
надцать.
Она нахально посмотрѣла на него.
Откуда такіе жулики какъ вы на свѣтъ
родятся?—спросила она.
Онъ вдругъ протянулъ руку и похлопалъ ее
по мягкой спинѣ.
Ничего, Аделаидушка, все обойдется.
Замужъ выйдешь. Ты въ соку женщина; десять
тысячъ приданое хорошее,—много дворянъ на
него польстятся, и будешь дворянкой.
Она еще циничнѣе посмотрѣла на него:
Ужъ не хочешь-ли ты на мнѣ жениться?
Онъ отрицательно потрясъ головой.
— Нѣтъ, мой другъ, мнѣ этого мало. За де-
сять тысячъ взять тебя въ жены?.. Если хо-
чешь—въ ключницы ко мнѣ пойти.—пожалуй.
Отдашь мнѣ свои десять тысячъ, — я тебѣ за
нихъ проценты платить буду. Деньги подъ
росписку сохранную,—безъ этого нельзя.
Она вдругъ размахнулась, но онъ схватилъ
ее за куку и крѣпко стиснулъ.
Цыцъ! сказалъ онъ, злобно нахмурясь.—
Захочу, такъ вѣдь не дамъ ни копейки. А
вотъ что я тебѣ посовѣтую. Будетъ опись.
Кромѣ носильнаго платья, ничего тебѣ не от-
дадутъ. Если деньжонки есть, или что такое,
что припрятать можно, — зашей въ салопъ,—
иначе все отберемъ. Ты не плюй въ колодезь.
178
Я пригожусь тебѣ. Отъ тебя всѣ отверну-
лись,—а мнѣ тебя жалко.
— Жалко, какъ же!—проговорила она.
Онъ подошелъ къ ней; она сидѣла у стола,
опершись на него локтями.
Въ самой порѣ,—сказалъ онъ, взялъ ее
за подбородокъ и поднялъ голову, чтобъ по-
смотрѣть ей въ лицо.—А чтобъ десять тысячъ
съ меня получить, — сказалъ онъ почти шепо-
томъ,— ты пріѣдешь ко мнѣ, тамъ у меня и
получишь.
Она оттолкнула его локтемъ.
— Еще что?—сказала она.
— Да ничего больше.
Она стукнула кулакомъ по столу.
— Уйди ты, бѣсъ! Дай хоть покойника въ
землю зарыть.
— Зароемъ, зароемъ, Аделаидушка, — не
безпокойся. Все, родная, сдѣлаемъ.
Онъ похлопалъ опять ее по спинѣ, прошелъ
въ залу, гдѣ оставилъ фуражку, и гдѣ Нико-
димъ читалъ надъ тѣломъ псалтырь. Тамъ онъ
перекрестился и сдѣлалъ земной поклонъ. Ни-
кодимъ оставилъ книгу и разчувствовавшись
отогнулъ кисею.
— Можетъ проститься хотите? — спросилъ
онъ.
— Да, Никодимушка. да,—сказалъ онъ, и
нагнувшись поцѣловалъ темный образокъ, ле-
жавшій на груди покойнаго.
— Какой, Никодимушка, баринъ-то былъ,
а? — спросилъ онъ.
— Что говорить! — махнувъ рукою, сказалъ
Никодимъ. — Какъ оборвалось у меня внутри
послѣ всего этого, такъ до сихъ поръ и обо-
179
рвано.—Только когда псалтырь читаю, точно
легкость какая на меня сходитъ. А какъ пере-
стану опять тягота.
— Тягота. Никодимушка. тягота! подтвер-
дилъ Гетнеръ, и вздохнувъ уѣхалъ.
VIII.
Полиція и понятые въ день похоронъ при-
ступили къ описи имущества. Въ понятые и
оцѣнщики были приглашены — Гетнеръ, одно-
дворецъ Скудельниковъ и уѣздный землемѣръ
Кочерга.
Скудельниковъ былъ толстый, бритый чело-
вѣкъ вѣ фризовомъ сюртучкѣ, въ большихъ
серебряныхъ очкахъ, съ крохотнымъ носомъ
въ видѣ красной пуговки. Онъ былъ молча-
ливъ и все держалъ сложенныя ручки на
брюшкѣ. Когда-же говорилъ, то сильно карта-
вилъ, что выходило у него очень симпатично.
Кочерга, оправдывая свою фамилью, былъ со-
вершенно черный, заросшій волосами земле-
мѣръ, съ напухшими отъ чертежей глазами и
трясущимися отъ водки руками. Этотъ, напро-
тивъ, былъ очень разговорчивъ, любилъ анек-
доты, особенно съ фривольной подкладкой, и
хотя былъ женатъ, но во всѣхъ деревняхъ
имѣлъ, какъ онъ выражался, «филіальныя от-
дѣленіи», что онъ производилъ непосред-
ственно отъ слова «Іа Гіііе».
Когда всѣ они собрались въ залъ, и пись-
моводитель сталъ раскладывать свои письмен-
*
і8о
ныя принадлежности, явился вопросъ, съ чего
начинать опись.
— Обыкновенно, опись начинается съ та-
кихъ продуктовъ, которые могутъ портиться,
заявилъ Кочерга.- То-есть, съ съѣстныхъ
припасовъ и погребовъ.
— Вы все о погребѣ, замѣтилъ Скудельни-
ковъ и Засмѣялся раскатистымъ смѣхомъ —
точно каленые орѣхи просыпалъ.
-— Нѣтъ, господа, мое мнѣніе,—заговорилъ
Гетнеръ, опираясь, по своей привычкѣ, о
столъ.—надо начатъ опись съ имущества Аде-
лаиды. Весьма возможно, что многое она за-
хотѣла скрыть. Опись продолжится недѣлю,
можетъ быть больше. За это время можно
много концовъ схоронить.
— Прежде всего, — замѣтилъ представитель
власти,—надлежитъ узнать, нѣтъ-ли духовнаго
завѣщанія. —вскрыть столъ покойнаго и шкапъ
съ бумагами.
Всѣ согласились, что это необходимо. По-
звали Аделаиду. Она пришла въ черномъ
платьѣ, съ растрепанными волосами и опух-
шимъ отъ слезъ лицомъ.
— Что надо?—грубо сказала она.
— Ключи отъ всѣхъ шкаповъ и столовъ ка-
бинета, сказалъ ей полицейскій.
Она швырнула передъ ними связку ключей
и хотѣла итти.
Нѣтъ, ужь вы останьтесь, сказалъ по-
лицейскій, - вы потрудитесь, по нашему ука-
занію, отворять то, чтб надо, и давать нужныя
объясненія
Начали прямо съ несгораемаго шкапа. Но
Аделаида отпирать его не умѣла, такъ какъ
і8і
замокъ былъ съ секретомъ. И полиція, и Гет-
неръ, и оцѣнщики, всѣ пыхтѣли, — по ничего
не выходило.
— Надо за слесаремъ послать, — сказалъ
Кочерга. У васъ кажется есть слесарь Червя-
ковъ, онъ мнѣ всѣ замки дѣлалъ, -кривой
такой. Онъ долженъ умѣть открывать.
За слесаремъ послали. А пока принялись за
письменный столъ. Но бумагъ тамъ никакихъ
не было. Оказалось нѣсколько жестянокъ съ
бульдегомомъ, пластырь для заклейки порѣ-
зовъ, стереоскопныя карточки столь интерес-
снаго содержанія, что Кочерга не могъ отлип-
нуть отъ нихъ и все просилъ дать ему ихъ
на память о покойномъ; потомъ нашлись ко-
робки съ двумя орденами, о которыхъ при
похоронахъ забыли. Впрочемъ, это были мел-
кіе кресты изъ первыхъ наградъ. Валялось нѣ-
сколько писемъ, — и ни одной собственноруч-
ной записки.
Кривой Червяковъ пришелъ съ инструмен-
тами и принесъ съ собой запахъ, который
присущъ всѣмъ слесарямъ міра. Но тщетно онъ
ковырялъ во всѣ стороны ключемъ и отмычка-
ми, — даже дверцу разцарапалъ, а ящикъ не
открывался.
Тогда, по предложенію Гетнера, отправи-
лись въ комнату Аделаиды. Аделаида заявила,
что все, что имѣется въ ней, составляетъ ея
собственность и нажито четырнадцатилѣтней
службой.
Начали съ комода. Нашли двѣ дешевыя
броши, три браслета, цѣною не свыше тридца-
ти рублей за каждый, нѣсколько кусковъ ма-
терій и двѣнадцать собольихъ шкурокъ. На
і8з
счетъ послѣднихъ Гетнеръ возбудилъ сом-
нѣніе.
— А чѣмъ вы можете, почтеннѣйшая, дока-
зать,— спросилъ онъ, — что шкурки эти ваши
и подарены вамъ, а не взяты вами изъ кладовой
покойнаго?
— Да онѣ у меня ужь лѣтъ пять здѣсь ле-
жатъ,—кусая губы отозвалась она.
— Свидѣтелей можете представить? - спро •
силъ онъ.
— Оставьте — остановилъ его Кочерга. —
Ну, что вамъ эти шкурки! пусть себѣ владѣетъ.
Гетнеръ пожалъ плечами.
— Какъ хотите. Но по моему это не законно.
Еще болѣе сомнѣнія возбудили въ немъ се-
ребряныя ложки, находившіяся въ нижнемъ
комодѣ.
— А сіе?—спросилъ онъ.
— Это мнѣ подарокъ на Рождество отъ
Николая Львовича, — отвѣтила она.
— А вензельковъ вашихъ что-же нѣтъ?
— Не успѣла выставить.
— Такъ ихъ надо въ опись.
— Да и Николай Львовича вензелевъ тоже
нѣтъ, — возразила она, — и доказать, что это
его. разъ это въ моемъ камодѣ, нѣтъ никакой
возможности.
— Оставьте! повторилъ Кочерга. —Пусть
хлебаетъ Аделаида Петровна собственными
ложками.
Гетнеръ сдѣлалъ строгое лицо.
— Какъ дворянинъ, сказалъ онъ, — я счи-
таю своей священной обязанностью охранять
дворянское имущество.
— Что-же вы хотите сказать, — спросилъ
і83
Кочерга, вы хотите сказать, что я не дворя-
нинъ? Такъ извините, я не изъ выслужившихся:
мой отецъ въ двѣнадцатомъ году подъ Боро-
динымъ прапорщикомъ былъ.
— Оставьте, господа, что за споры, оста-
новилъ ихъ Скудельниковъ.—Всѣмъ извѣстно,
Петръ Анкудинычъ. что вы дворянинъ и это
неотъемлемое за вами право.
Вотъ эта вещь не моя. сказала Аделаида
и подала хрустальную кружку съ гербомъ
Лѣсницына. — Оно точно, я по ночамъ квасъ
изъ нея пила,—а только чужого мнѣ не надо.
— А я даже такъ полагаю, — подхватилъ
Кочерга.--что кружку эту надо подарить Аде-
лаидѣ Петровнѣ на память, и въ опись ее не
заносить.
— Вы очень щедры на чужое добро,—за-
мѣтилъ Гетнеръ.
— Я не изъ нѣмцевъ, чистокровный ру-
сакъ,—отрѣзалъ ему Кочерга.
— Милостивый государь.—заговорилъ, под-
нимаясь съ своего мѣста Гетнеръ.
Полицейскій началъ ихъ успокаивать. А Ску-
дельниковъ пробормоталъ:
— Оно точно: слѣдовало-бы опись начать
съ погреба.
Когда дѣло дошло до большого желтаго
шкапа, гдѣ висѣли шубы Аделаиды, Гетнеръ
встряхнулъ лисій салопъ съ куньимъ воротни-
комъ и взвѣсилъ въ рукѣ.
— Что-то тяжеловатъ?—сказалъ онъ, по-
сматривая на Алелаиду.
Онъ прощупалъ мѣхъ по подолу.
Что то жесткое. Можетъ зашито что тамъ?
Я-бы предложилъ взять ножницы и подпороть.
184
Аделаида схватилась за столъ руками.
— Вамъ-бы, Александръ Георгіевичъ, самое
мѣсто въ сыщикахъ служить, — сказала она
блѣднѣя.
— Нѣтъ право, что-то зашито, похрустываетъ.
Кочерга тоже пощупалъ.
— Это мяздра лисья,—сказалъ онъ,—У нея
мяздра сухая и ломкая, она всегда похрусты-
ваетъ.
Полицейскій вспарывать не согласился, на-
ходя это лишнимъ.
— Ну, Богъ съ вами, согласился Гетнеръ.
и взглянувъ на Аделаиду, прибавилъ. Изъ
любви и уваженія къ вамъ, Аделаида Петров-
на, .— на все смотрю сквозь пальцы. Надѣюсь
получить отъ васъ какую-нибудь награду.
— Знаю я ваше уваженіе, — пробормота-
ла она, и стала неторопясь вѣшать салопъ въ
шкапъ.
Пришелъ слесарь сказать, что съ несгорае-
мымъ шкапомъ ничего нельзя сдѣлать и чтб
даже если механикъ изъ губерніи пріѣдетъ, и
тотъ ничего не сможетъ.
— Пойдемте, господа, въ погребъ,—стоялъ
на своемъ Кочерга. —Здѣсь дѣлать нечего, хо-
зяюшку безпокоить больше не будемъ. Дастъ
она намъ стаканчиковъ, мы выпьемъ бутылочку-
другую винца и перепишемъ весь подвалъ. А
въ подвалѣ удивительныя вещи есть. 'Гамъ та-
кой икемецъ хранится,—ужъ лѣтъ двѣнад-
цать,—какого здѣсь на тысячу верстъ въ окру-
гѣ не найти.
— Ну, пойдемте,—сжалился представитель
полиціи, и велѣлъ секретарю собрать всѣ бу-
маги въ портфель.
і85
— Что, попугалъ? шутливо шепнулъ Гет-
неръ Аделаидѣ, выходя отъ нея послѣднимъ.
Ну васъ къ чорту! оборвала она его.
IX.
Проходя мимо кабинета, приставъ еше разъ
завернулъ въ него. ч
— Ну, Господи, благослови, попробуемъ еще
разъ отпереть, можетъ и отворимъ.
Брось!—посовѣтовалъ Кочерга.
— Не говорите, — иногда случается такое
чудо.
И чудо случилось. Вдругъ замокъ повернулся,
щелкнулъ и дверца открылась.
Всѣ даже ахнули.
Я говорю, что бываетъ, — подтвердилъ
приставъ. — Замокъ — это прекапризная вешь.
То его ничѣмъ не уломаешь, то щелкнетъ и
самъ отопрется. Точно бѣсъ шутитъ.
Да. это счастье вамъ,—подтвердилъ одно-
дворецъ.
— Ну, такъ приступимъ,—сказалъ приставъ,
и стал ь вынимать съ средней полки вещи.
Первое: носовой платокъ, — сказалъ онъ,
и повернувъ раза два углами къ свѣту, на-
шелъ мѣтку. Вотъ и буквы А. и Г... Это не
покойнаго. Это вашъ платочекъ то, Аделаида
Петровна? Ваша какъ фамилія будетъ?
Она взглянула на мѣтку.
— Нѣтъ,— отвѣтила она,—это платокъ Але-
ксандра Георгіевича.
1 отъ взглянулъ узналъ свой платокъ, и
слегка поблѣднѣлъ.
і86
— Вотъ тебѣ разъ.—сказалъ Кочерга. Да
развѣ вы ходили когда въ шкапъ?
— Вы вздоръ говорите, — рѣзко отвѣтилъ
Гетнеръ. — Какъ я могу попасть въ чужой
шкапъ?
— Какъ-же вашъ платокъ-то попалъ?
— Вы не можете этого объяснить, Аделаида
Петровна? — спросилъ приставъ.
Она сдѣлала паузу и посмотрѣла вниматель-
но на Гетнера.
Я даже очень удивлена,—сказала она,—
какъ Александръ Георгіевичъ того не помнитъ,
какъ платокъ его попалъ сюда.
Да откуда-же мнѣ помнить, пробормо-
талъ онъ.
Ну, такъ я вамъ припомню. Выли вы у
насъ передъ масляной, — и сидѣли здѣсь въ
кабинетѣ до пѣтуховъ и жульянъ пили. Вы
вѣдь приняты были какъ родственный чело-
вѣкъ, — и всегда васъ покойникъ съ распро-
стренными обнятіями принималъ. Ну, и послѣ
четвертой бутылки жульяна вы уѣхали и пла-
токъ оставили. А покойникъ спряталъ его въ
шкапъ, и сказалъ еще мнѣ: напомни, Аделюшка,
когда снова онъ пріѣдетъ отдать ему это. Еще
я сказала, — начала она увлекаться, входя въ
роль поэта, не отдать-ли его выстирать, а по-
койникъ отвѣтилъ: вотъ еще, чужія тряпки
стирать, хорошо и такъ.
— Совершенно вѣрно,—подтвердилъ Гет-
неръ, весь сіяя,— я домой безъ платка пріѣхалъ.
II онъ потянулся за своей собственностью,
посмотрѣлъ на мѣтку и спряталъ къ себѣ въ
карманъ.
— А мнѣ вотъ все это какъ-то сомнитель-
г87
но, съ загадочнымъ видомъ сказалъ Кочер-
га.- Почему это платокъ не Аделаидѣ Петровнѣ
былъ переданъ, а положенъ въ несгораемый
шкапъ.
Ну, господа, будетъ объ этомъ, сказалъ
приставъ,— давайте заниматься разборомъ бу-
магъ.
И они стали составлять опись именнымъ би-
летамъ и акціямъ.
Дѣло это требовало аккуратности. Всѣ вни-
мательно слѣдили другъ за другомъ. Скудель-
никовъ очень заинтересовался двадцатитысяч-
нымъ именнымъ билетомъ и просилъ дать ему
его подержать. Ему дали. Онъ прочелъ его,
взвѣсилъ на рукѣ, сложилъ, опять разложилъ
и сказалъ:
Тлѣнъ, бумага.—а между тѣмъ какая сила.
По описи оказалось всего денегъ на семьде-
сятъ тысячъ.
— Я думалъ у него больше,— сказалъ Ко-
черга.
А имѣнье то? — напомнилъ ему Скудель-
никовъ.—Имѣнье-то не заложено,—а вѣдь оно
бѣдно-бѣдно шестьдесятъ тысячъ стоитъ.
Все-таки я разсчитывалъ, что у него
больше,—стоялъ на своемъ землемѣръ.
— Ну, что-же,—спросилъ приставъ,—такъ
какъ завѣщанія нигдѣ нѣтъ, то, во всякомъ
случаѣ придется продолжать опись. Пойти, въ
самомъ дѣлѣ въ погребъ? Можетъ быть съ
общаго согласія, немного подкрѣпимся.
— Да. давно я объ этомъ говорю! — пѣву-
чимъ голосомъ сказалъ Кочерга. — Давайте,
хозяюшка, намъ фонариковъ, свѣчей поболь-
ше,—и мы пойдемъ въ вашу преисподнюю.
і88
Только ужъ вы тамъ не очень,—замѣтила
она, давая Никодиму ключъ.
— Зачѣмъ очень!—успокоилъ ее землемѣръ,
и прибавилъ:—А впрочемъ и то сказать: кому
хранить это все? Вѣдь Анна Николаевна далека
отъ всего этого.
На дворѣ совсѣмъ уже стемнѣло. Никодимъ
взялъ фонарь; другой фонарь взялъ Кочерга,—
и всѣ гуськомъ тронулись черезъ грязь къ
погребу. Аделаида Петровна не пошла и сказала:
— Смотрѣть противно, какъ они теперь на-
сосутся.
Я за ними присмотрю, — успокоилъ ее
Гетнеръ.
Изъ погреба пахнуло сыростью и спертымъ
воздухомъ. Но тамъ было теплѣе, чѣмъ на дво-
рѣ: толстый слой земли и кирпичная кладка
вокругъ толстой и дубовой двери охраняли
вина отъ замерзанія.
За этой дверью оказалась другая, такая-же
массивная, и съ новымъ ключомъ. Никодимъ
поставилъ фонарь на землю, отчего по стѣнѣ
пошли узкія тѣни: точно огромное насѣкомое
шевелило усиками. Дверь отворилась съ виз-
гомъ, и по широкой дубовой лѣстницѣ безъ
перилъ стали спускаться глубоко внизъ подъ
землю.
Покойникъ былъ большой любитель хоро-
шихъ винъ. Это явствовало изъ того, какъ онъ
устроилъ погребъ. Вокругъ стѣнъ шли въ три
яруса стойки съ гнѣздами для бутылокъ. На
стѣнкахъ были приклеены ярлыки изъ синей
сахарной бумаги, на которыхъ рыжими черни-
лами обозначался сортъ вина и годъ выписки.
— Красота, да и только!—умилялся Кочерга,
189
оглядываясь вокругъ. Вотъ что, Никодимка,—
принеси-ка ты намъ два стола, да нѣсколько
табуретокъ, да захвати свѣчи подъ желѣзнымъ
колпакомъ съ баринова стола, а то будетъ тру-
дно господину письмоводителю писать здѣсь.
Да рюмочекъ и стаканчиковъ захвати!—крик-
нулъ онъ ему уже вслѣдъ.
Вскорѣ явились и рюмочки и стаканчики, и
столы и табуретки. Кочерга былъ здѣсь какъ
дома, и заявилъ, что онъ будетъ диктовать на-
званіе винъ, а считать число бутылокъ предо-
ставляетъ другимъ. При этомъ, по его мнѣнію,
было слѣдующее затрудненіе: часть бутылокъ
была безъ этикетовъ,—очевидно, то было вино
выписанное бочками и разлитое домашними
средствами. Надписей надъ этими отдѣленіями
тоже не было. Слѣдовательно, необходимо
было всѣ такіе сорта винъ перепробовать и опре-
дѣлить ихъ цѣнность. Вотъ за эту-то трудную
миссію и брался Кочерга.
— Но предварительно, господа, — сказалъ
онъ,—я бы предложилъ вамъ выпить по рю-
мочкѣ старки. Старка вѣдь удивительная у по-
койника. Такую старку я пивалъ только въ
Кременчугѣ.
И онъ вытащилъ откуда-то изъ дальняго
угла бутылку съ желтой жидкостью.
По рюмочкѣ, господа, больше нельзя,—
предупредилъ онъ, наливая маслянистую густую
водку.—Иначе ноги подкосятся; голова будетъ
свѣжа какъ у младенца, а ноги, какъ у пара-
литика.
1 етнеръ отказался-было, но и его заставили
выпить рюмку, которая такъ и обожгла его
желудокъ.
190
— Не рюмками это надо было пить-то,—съ
видомъ знатока сказалъ Кочерга,—а чарками,
старыми дѣдовскими чарками.
Онъ отнесъ бутылку обратно и поставилъ на
полку, тщательно закупоривъ. Потомъ онъ ее
погладилъ по брюшку и сказалъ:
— Стой, голубушка, стой. Еще много тебѣ
службы впереди будетъ.
Потомъ онъ досталъ бѣлаго стекла бутылку
икема и осторожно, чтобъ не взболтать ее, по-
несъ къ столу. Тутъ, тихо поставивъ ее, онъ
вынулъ изъ кирмана ножъ со штопоромъ, акку-
ратно завинтилъ пробку, пока кончикъ винта
не вышелъ съ нижняго конца и, осторожно
раскаливая, потянулъ пробочникъ кверху. Дол-
го пробка не поддавалась, наконецъ вышла —
бѣлая, пухлая, безъ ноздрей. Кочерга накло-
нился и понюхалъ.
— Ароматъ-то какой, ароматъ! — восклик-
нулъ онъ, и зажмурился.
Стаканы были наполнены икемомъ. Приставь
отглотнулъ полстакана сразу и утерся ладонью.
— Ну, батюшка, — сказалъ Кочерга, вамъ
нельзя нектара пить: какъ-же можно такой ло-
шадиной порціей! Это пьютъ дамскими глот-
ками.
Письмоводителю онъ совсѣмъ не далъ, ска-
завъ, что это не по его ноздрямъ. А откупорилъ
онъ для него какого-то рислинга, который ока-
зался такимъ страннымъ, что, не смотря на
і9і
привычку, жрецъ Ѳемиды послѣ перваго-же
стакана отплюнулся.
— Скуловоротно!—сказалъ онъ.
— Такъ не пей,—посовѣтывалъ Кочерга.
— Нѣтъ, зачѣмъ-же.
II онъ подвинулъ къ себѣ бутылку по-
ближе.
Началась опись. Кочерга восхищался многими
сортами и, осторожно поднимая бутылки на
огонь, говорилъ:
— Знатокъ, знатокъ былъ покойникъ.
Скудельникова развезло сразу отъ старки.
Онъ блаженно улыбался и всѣмъ сообщилъ,
что у него шумитъ въ ушахъ, и онъ ничего не
слышитъ.
Опись подвигалась медленно, хотя выпита
была только бутылка икема, да откупоренъ ла-
фитъ. Гетнеръ торопилъ ихъ и напоминалъ о
священныхъ обязанностяхъ. Ему было скучно
въ этомъ погребѣ, и онъ совсѣмъ не того хо-
тѣлъ. Выдержанный, строгій, къ самому себѣ,
онъ презиралъ пьяныхъ людей и относился къ
нимъ брезглиѣо. Его подмывало пойти наверхъ
въ домъ, въ комнату Аделаиды. Ея теплая упру-
гая рука, которую онъ только-чго гладилъ,
дразнила его воображеніе. — «Вѣдь у нашихъ
барынь такого тѣла нѣтъ»—соображалъ онъ.
«Интересный бабецъ. Что она за престаркомъ-
то въ четырнадцать лѣтъ видѣла? Натура-то
небось кипитъ. Это видно: дотронешься, —
вздрогнетъ, точно иглой ее пронижетъ».
— Я пить больше не буду,—сказалъ онъ, и
всталъ изъ-за стола.
— Куда, не пущу, завопилъ Кочерга и
вцѣпился въ его фалду. Коли назвался свѣ-
дущимъ человѣкомъ, такъ сиди при описи.
192
Въ это время завизжала дверь, показался
сперва фонарь, потомъ Никодимъ.
Тамъ отецъ Ѳаддей васъ спрашиваетъ,—
доложилъ онъ.
— Кого?—спросилъ Гетнеръ.
Всѣхъ. Говоритъ, что по нужному дѣлу
всѣхъ желаетъ видѣть.
— Скажи отцу Ѳаддею, что мы здѣсь при
отправленіи служебныхъ обязанностей, — ска-
залъ Кочерга, — и выйти отсюда не можемъ,
а просимъ его пожаловать сюда. Пли постой,
ты перепутаешь,—ясамъ.
Онъ пошелъ къ выходу, оступился на пер-
вой-же ступенькѣ, но не смутился и бойко по-
бѣжалъ дальше.
Минуты три спустя, послышались голоса,
опять завизжала петля, и явился фонарь, и Ко-
черга однимъ махомъ слетѣлъ внизъ.
— Господа, новость, и очень крупная! загово-
рилъ онъ. Батюшка принесъ завѣщаніе.
Этого никто не ожидалъ. Отецъ Ѳаддей,
подобравъ полы бѣличьей шубенки, спускался
по лѣстницѣ, поддерживаемый Никодимомъ.
Всѣ встали ему на встрѣчу.
— Что же вы раньше, отецъ Ѳаддей, ничего
намъ не сообщили? спросилъ приставъ.
— Оттого, что воля покойнаго была вскрыть
завѣщаніе его послѣ похоронъ.
Кочерга предложилъ лафитцу, но батюшка
отказался, сказавъ, что прежде слѣдовало бы
вскрыть завѣщаніе.
И давно у васъ лежитъ оно? -спросилъ
Гетнеръ.
— Да ужь года два. Одинъ свидѣтель даже
померъ.
193
А вамъ содержаніе знакомо? — продол-
жалъ допросъ Александръ Георгіевичъ.
— Да вы сами сейчасъ изволите увидѣть,—
уклончиво отвѣтилъ онъ.
— Такъ можно вскрыть, господа?—спросилъ
приставь, осматривая печать.
Я полагаю. — сказалъ отецъ Ѳаддей, —
слѣдовало бы намъ позвать Аделаиду Петровну,
такъ какъ о ней тутъ упоминается.
Кочерга хотѣлъ было распорядиться послать
за ней, но Гетнеръ остановилъ его.
— Зачѣмъ, господа? Мы офиціальный органъ.
Мы собрались здѣсь какъ представители за-
кона. Прочтемъ, и потомъ передадимъ чтб
слѣдуетъ ей.
Какъ хотите,—сказалъ священникъ.
— Вотъ вы, батюшка, намъ и прочтите,—
предложилъ приставъ, передавая ему пакетъ.
— Печать, господа, въ цѣлости,— сказалъ
отецъ Ѳаддей, показывая всѣмъ конвертъ.—
Два года пролежало у меня это завѣщаніе на
престолѣ и освящено, такъ сказать, непрерыв-
ными таинствами.
— Не томите, батюшка,—сказалъ Кочерга,—
читайте.
Священникъ подвинулъ къ себѣ свѣчи, от-
кашлялся, взломилъ печать и раскрылъ жел-
товатую бумагу. Онъ перекрестился и началъ:
«Во имя Отца и Сына...
Перекрестился и Гетнеръ. Завѣщаніе было
писано по формѣ. Упоминалось о здравомъ
умѣ и полной памяти, говорилось о ниспо-
сланной свыше карѣ: помѣшательствѣ един-
ственной дочери Анны. Затѣмъ завѣщатель
говорилъ, что у него нѣтъ болѣе родствен-
13
194
никовъ, а что все имѣніе оставляетъ онъ Ан-
фусѣ ГІорфирьевнѣ Будной»...
— Это кто-жъ такая?—изумились всѣ.
Отецъ Ѳаддей обвелъ всѣхъ глазами.
— Это? Мѣщанская дѣвица, проживающая въ
семъ домѣ подъ именемъ Аделаиды Петровны.
Письмоводитель даже опрокинулъ свой ста-
канъ на опись, Гетнеръ широко открылъ глаза
и сдержаннымъ голосомъ проговорилъ:
— Продолжайте, батюшка.
Батюшка продолжалъ. Въ завѣщаніи восхва-
лялась кротость, незлобіе, честность и предан-
ность Анфусы. Ей предоставлялись всѣ деньги
и всѣ доходы съ имѣнія, но подъ непремѣн-
нымъ условіемъ, содержанія дочери его Анны
съ возможнымъ комфортомъ, и не иначе, какъ
въ этомъ домѣ, а отнюдь не гдѣ-либо въ боль-
ницѣ. При этомъ наслѣдодатель просилъ
въ отдѣльномъ, приложенномъ къ завѣщанію
письмѣ, на имя предводителя, назначенія опе-
куна надъ Анной Лѣсницыной, на обязанности
котораго лежалъ-бы строгій контроль надъ
исполненіемъ воли завѣщателя со стороны дѣ-
вицы Анфусы Будной...
По прочтеніи завѣщанія водворилось мол-
чаніе. Письмоводитель сталъ складывать бумаги
въ портфель.
— Ты что это? — нарушилъ молчаніе при-
ставъ, обращаясь къ нему.
— Да развѣ опись будемъ продолжать?’
— А отчего-же нѣтъ?
— Завѣщанье-то?
— Ну. такъ что-жъ. Намъ какое дѣло? При-
казано дѣлать опись, и будемъ дѣлать, пока
насъ не остановитъ начальство.
195
— Отчего-же, батюшка, вы насъ не преду-
предили, или хотя-бя госпожу Будную о томъ,
что она назначена наслѣдницей?— спросилъ
Гетнеръ.
Потому, что считалъ это тайной, довѣ-
ренной мнѣ какъ бы на духу. Ну-съ, а такъ-
какъ мы покончили съ офиціозными обстоя-
тельствами, то не соблаговолите-ли теперь мнѣ
стаканчикъ краснаго, господинъ архимагиръ-
Кочерга.
— Датеперьбы не лучше ли дернуть шипу-
чаго, да поздравить хозяюшку — отвѣтилъ
землемѣръ
Гетнеръ всталъ и, не говоря ни слова, тороп-
ливо пошелъ къ выходу.
Кочерга покрутилъ головой ему вслѣдъ.
— Хо хо! — сказалъ онъ,— побѣжалъ поз-
дравлять. Шельмецъ высокопробный, девяносто
градусовъ. Ну, поискать, гдѣ это самая шам-
панея...
А я не люблю ее,— замѣтилъ батюшка.
Въ носъ очень бьетъ угольными кислотами.
Красное вино всѣмъ инымъ предпочитаю, ужъ
по сану моему что-ли, но съ малолѣтства чув-
ствую особое пристрастіе къ когору и рогому.
XI.
Гетнеръ постучался въ дверь Аделаиды.
— Кто тамъ еще?— послышался ея недоволь-
ный голосъ.
— Мнѣ надо васъ видѣть,—сказалъ онъ. и,
не дожидаясь отвѣта, отворилъ дверь.
— Опять васъ принесло? - нервно сказала
она.
196
— Опять, и по важному дѣлу. Позвольте
мнѣ присѣсть, почтеннѣйшая Анфуса Пор-
фирьевна.
Она давно уже, много лѣтъ, не слыхала сво-
его имени. Оно рѣзнуло ей слухъ чѣмъ-то
недобрымъ.
— Откуда вы знаете?—начала она.
— Что васъ зовутъ Анфусой? Оченьпросто,
Анфуса Порфирьевна,— да я и не то знаю, а
еще много, что васъ касается, и что очень
интересно.
Безпокойство ея усилилось.
— Да чего вы мучаете меня,—вотъ дьяволъ,
прости Господи!—воскликнула она.
— Дьяволъ! что за слова,—возразилъ онъ.—-
Я къ вамъ съ пріятной вѣстью, не знаю чѣмъ
дарить будете. Завѣщаніе у покойничка на-
шлось.
— Въ погребѣ?—изумилась она.
— Ну, зачѣмъ въ погребѣ. Въ алтарѣ у отца
Ѳаддея. Лежало тамъ два года. Вскрыли сей-
чайсъ, и прочли. Все вамъ отказано,— все —
даже на придачу— полоумная дочка.
Она широко раскрыла глаза и недовѣрчиво
смотрѣла на него.
— Врете вы, издѣваетесь,— сказала она.
Онъ нашелъ глазами образъ и перекрестился.
— Богомъ клянусь, не вру,— а я, Анфуса
Порфирьевна,—вѣрующій.
Она встала.
— Нѣтъ, другъ мой, вы сядьте. Завѣщаніе
посмотрѣть успѣете,— дѣло не въ завѣщаніи.
Я васъ пять минутъ всего задержу.
Она машинально сѣла.
— Пока никого нѣтъ, мнѣ надо рѣшить
197
очень важное для насъ дѣло: хотите замужъ
за меня?
Опа засмѣялась:
— Видно много денегъ въ завѣщаніи остав-
лено?
— Много. То-есть, съ меня достаточно.
— А какая мнѣ корысть за васъ замужъ
выходить?
— Большая.
— А ну-ка, скажи, я послушаю.
— Я—дворянинъ.
— Невидаль! скажите!
— Ты помолчи. Я молодъ, красивъ...
— Скажите,— туда-же.
— Я знаю, что я красивъ, что я могу нра-
виться. Я дѣятеленъ, уменъ, практиченъ. Какого
тебѣ еще мужа? Ты должна образъ мой вы-
мѣнить и молиться передъ нимъ ежедневно,
коли это случится.
— Довольно я помучилась подъ неволей,
мнѣ, батюшка, на свободу хочется.
— Да кто-жъ вамъ мѣшаетъ, Анфуса Пор-
фирьевна? Я васъ стѣснять не буду. Буду лю-
бить васъ.
Она встала.
— Никогда я не повѣрю, чтобы ты любилъ
меня, а не мои деньги. Очень тебѣ я нужна.
Самъ небось отказывался позавчера,— а сего-
дня любовь явилась. Захочу замужъ — выйду,
съ деньгами возьмутъ... Коли ты не врешь—
будетъ больше полутораста тысячъ,— я знаю.
— Да кромѣ... двадцати—или сколькихъ, я
ужъ забылъ?—улыбаясь спросилъ онъ.
— Ахъ. ты о своемъ жульничествѣ вспо-
мнилъ?—засмѣялась она.—Такъ я тебѣ вотъ что
198
скажу: коли въ правду получу я все, - такъ мнѣ
и не нужно того, что ты укралъ, я тебѣ дарю—
пользуйся. По крайности, всегда, кажную ми-
нуту могу тебѣ въ лицо плюнуть и подлецомъ
назвать. Большое мнѣ отъ этого будетъ удо-
вольствіе. Ты мнѣ за три дня столько крови
испортилъ, что я тебѣ это попомню.
— Ну, а я, Анфуса Порфирьевна. и этого
удовольствія вамъ не доставлю.
Онъ разстегнулъ сюртукъ, вынулъ изъ кар-
мана бумаги и бросилъ ихъ на столъ.
— Вотъ берите,— тутъ все, что я взялъ. Я
даже не помню, сколько, я и не разворачивалъ
ихъ.— Шутокъ вы не понимаете, вотъ что.
Она взглянула мелькомъ на бумаги, и сло-
жила ихъ снова.
— Хороши шутки,—сказала она, но уже
другимъ голосомъ.—Я сомкнуть глазъ не могла
три ночи.
— Жадны очень, Анфуса Порфирьевна.
— Не жадна,— воскликнула она,— а вѣдь
жрать-то, я думаю, надо что-нибудь. На что я
годна? Въ экономки итти? опять, послѣ холеной
жизни пятки трепать по кладовымъ да по ан-
тресолямъ? Поневолѣ рвешь кусокъ, особливо
какъ знаешь, что никто этимъ не обиженъ.
Вамъ хорошо со стороны говорить: крадетъ,
воруетъ! А нѣшто не долженъ оиъ былъ-бы
мнѣ за всѣ мои хлопоты капиталъ оставить?
— Ну, будетъ, Анфуса Порфирьевна, бу-
детъ.— Скажите мнѣ лучше: пойдете за меня
или нѣтъ.
— Да вы опять шутите?
— Накажи меня Богъ.
— Что вамъ за корысть на мнѣ жениться?
199
Вѣдь васъ ваши однополченпы заклюютъ за
меня?
— Выйду изъ полка.
— Ну, и здѣсь вокругъ будутъ говорить:
польстился на деньги, —а и деньги-то чѣмъ она
добыла.
— Это все вздоръ,— спокойно отвѣтилъ
онъ.—Добро-бы вы были какая-нибудь — а то
вѣдь вы, какъ законная жена, четырнадцать
лѣтъ съ нимъ были Такъ не все-ли равно, вѣн-
чаны вы были съ нимъ, или нѣтъ? Передъ Бо-
гомъ такой же вы женой были. А теперь, вый-
дете за меня - сразу потомственной дворянкой
будете. Отсюда, можетъ, мы и уѣдемъ, въ
другой губерніи имѣнье купимъ... По рукамъ,
Анфуса?
— И довольно это низко, въ самый день по-
хоронъ объ этомъ разговаривать.
— Мертвые—на кладбищѣ, а живые—въ мірѣ.
Вынесли его, закопали и все кончено. И насъ
съ тобою такъ-же закопаютъ. И времени те-
рять нечего, а надо жить.
— Любить ты меня не будешь, вотъ что! —
съ какой-то истомой воскликнула она.— Ну,
гдѣ тебѣ, офицеру, да еще изъ нѣмцевъ, меня,
простую бабу, любить!
— Да вѣдь любилъ-же тебя генералъ?
— Ну, моложе я была: шестнадцати лѣтъ
ему въ руки попалась. Загублены года даромъ.
А теперь ужь не то.
— То, Анфиса Порфирьевна. Теперь лучше.
I огда почка была, — теперь цвѣтокъ.
Она не слушала его. Передъ ней длинной
вереницей проходили минувшіе годы: одинъ
какъ другой, другой какъ третій. Промелькнули
200
эти четырнадцать лѣтъ, какъ недѣля Она даже
въ городъ ни разу не выѣхала: все сидѣла здѣсь,
за печкой, ругалась съ людьми, смотрѣла за хо-
зяйствомъ, ѣздила въ лѣсъ за грибами, солила
и пекла, да думала о Коленькѣ. Правда, нѣтъ
еще ни морщинъ, ни сѣдинъ. Жизнь спокой-
ная была, да и Коленька былъ ужъ послѣднія
пять лѣтъ совсѣмъ слабоватъ. Впереди еще
много жизни, а все-же жалко промелькнув-
шихъ, безцѣльно завядшихъ лѣтъ. Передъ ней
возстали и образъ ея матери.— въ черномъ
платкѣ, повязанномъ по уставу, и сѣдая борода
суроваго раскольника-отна; и того офицера,
что увезъ ее, пятнадцатилѣтнюю дуру, съ Волги
сюда, въ городъ, и заставлялъ ее пить «дри-
мадеру» въ кружкѣ полковыхъ гулякъ.
—- Везетъ мнѣ на офицеровъ!—усмѣхнулась
она.
— Что?—переспросилъ Гетнеръ.
Она подняла на него глаза, и точно опомни-
лась. Онъ и правду красивъ: — такой тонкій,
вылощенный, аккуратный.—Мерзавецъ?..—да и
то сказать —кто не мерзавецъ!
— Что вы сказали^ —переспросилъ онъ.
— Что я сказала? медленно отвѣтила она. —
Я думала — очень вы подлы или нѣтъ? Думаю,
что не больше другихъ.
— Не больше, родная.
— А очень хочется деньги-то заполучить?
— Очень. Я хочу стать крупнымъ помѣщи-
комъ.
— А за жену стыдно не будетъ?
— Не будетъ. Сюда-же всѣ пріѣдутъ. Я
заискивать не буду. Сами придутъ.
20 I
Полъ окномъ послышались голоса. Это воз-
вращались «свѣдущіе люди» изъ погреба.
— Ну, такъ какъ-же? — продолжалъ онъ и.
вставши, протянулъ къ ней руки.— Можетъ,
задатокъ позволите получить?
Она задорно прищурилась.
— Цѣловаться хочешь? Рано еще! А бери
ты въ задатокъ вотъ эти деньги, что привезъ
мнѣ. Дарю я ихъ тебѣ. Посмотрю тебя поближе,
какой-ты человѣкъ,—тогда и скажу тебѣ от-
вѣтъ.
— Вотъ теперь я возьму ихъ, —сказалъ онъ,
и протянулъ ей руку. - Ну, хоть въ щеку?
— Да цѣлуй, спокойно сказала она.
Онъ крѣпко прижался губами къ ея полной
мягкой щекѣ. Онъ чувствовалъ, какъ кровь
залила ей лицо, и грудь колыхнулась.
— Идутъ! — проговорила она, прислуши-
ваясь къ шагамъ въ корридорѣ, и оттолкнула
его.
XII.
Прошло два мѣсяца.
Еще на Пасхѣ распространился слухъ, что
Гетнеръ женится на Анфусѣ. Слуху этому не
то что не повѣрили, а отнеслись къ нему какъ-
то мимоходомъ не придали ему значенія, і
Гетнера появилась довѣренность отъ Анфусы;
и съ этой довѣренностью онъ ѣздилъ по раз-
нымъ правительственнымъ учрежденіямъ и
утверждалъ ее въ правахъ наслѣдства. Потомъ
онъ ѣздилъ зачѣмъ-то въ Москву и Петерб-
бургъ; затѣмъ возвратился назадъ въ статскомъ
202
платьѣ, и въ маѣ мѣсяцѣ развезъ по сосѣдямъ
и по губернскимъ властямъ приглашеніе на
свадьбу.
Приглашеніе это всполошило городъ. Ока-
залось, по наведеннымъ справкамъ, что, благо-
даря настоянію какого-то чрезвычайно влія-
тельнаго лица, не только Анфуса, но и самъ
Гетнеръ утверждены опекунами Анны Нико-
лаевны. Взбѣсился больше всего на это предво-
дитель.
Какъ же это такъ помимо насъ? - вопилъ
онъ по всѣмъ кабинетамъ города. Что это за
шахеръ махерство. Ну, да не пройдетъ ему это.
Я доберусь до него.
— Да что же вы сдѣлаете? — спрашивали у
него.
— Доѣду. Выходецъ, нѣмецъ.
Но выхоленъ и къ нему пріѣхалъ съ при-
глашеніемъ; онъ сказалъ, что будетъ непре-
мѣнно, но. конечно, не поѣхалъ.
— Много чести къ такимъ на свадьбы
ѣздить, —говорилъ онъ,—Сперва пусть въ ко-
тлѣ покипятъ, да просолятся. А къ недопече-
нымъ не рука мнѣ ѣздить.
Свадьба вышла довольно торжественная, хо-
тя изъ сосѣдей никто почти не пріѣхалъ. Но
изъ Москвы былъ привезенъ какой-то гене-
ралъ, который благословлялъ Гетнера. Въ по-
саженые отцы Анфусы выписали какого-то по-
четнаго опекуна, который два раза заснулъ за
ужиномъ и облилъ сосѣду колѣна краснымъ
виномъ. Матери тоже были какія-то привозныя.
Вмѣстѣ съ ними пріѣхало и нѣсколько стран-
ныхъ московскихъ знакомыхъ Гетнера: какія-
то вдовыя профессорши, интенданты, разбога-
203
тѣвшіе послѣ Севастополя, вслѣдствіе необы-
чайно удачнаго распространенія среди солдатъ
тифа и холерины; какіе-то откупщики съ ко-
лыхающимися чревами; какіе-то изящные чи-
новники особыхъ порученій въ новенькихъ съ
иголочки видъ-мундирахъ. Всѣ они были очень
любезны, хорошо другъ съ другомъ знакомы,—
и даже изъявляли удовольствіе по поводу то-
го, что провинціальные гости не пріѣхали. И
потомъ, когда послѣ свадьбы Гетнеръ встрѣ-
чался съ кѣмъ нибудь изъ сосѣдей, онъ го-
ворилъ:
— Жаль, очень жаль, что вы не сдѣлали
чести. А былъ почетный опекунъ Вымпеловъ,
сенаторъ Берейщиковъ, генералъ Сотейниковъ,
вдова профессора Вальбецъ-Кострица. Но, ко-
нечно, — прибавляіъ онъ какъ бы мимохо-
домъ,- вамъ всѣ они совершенно незнакомы...
Анфуса была, какъ въ туманѣ. Она не знала,
почему она выходитъ замужъ за Гетнера, какъ
не знала — честный онъ человѣкъ, или нѣтъ.
Онъ былъ къ ней ласковъ и даже почтителенъ,
денегъ не просилъ, переводить на свое имя
ничего не хотѣлъ. Онъ ей сталъ нравиться,
какъ мужчина: выхоленный, бѣлый, какой то
сквозной. Покойный Николай Львовичъ былъ
крупный рослый мужчина, часто потѣлъ, ваннъ
никогда не бралъ, только лѣтомъ купался,
бѣлье мѣнялъ разъ въ недѣлю Гетнеръ при-
везъ изъ Москвы ванну, и бралъ ее черезъ
день, да и Анфусѣ предложилъ черезъ день
купаться, пока еще въ рѣкѣ вода холодная.
Рубашки у него были тонкія, на туалетномъ
столѣ стоялъ огромный ассортиментъ о де-
колоновъ, уксусовъ, духовъ и душистыхъ водъ.
;о4
Вязанныя фуфайки онъ вывезъ откуда-то изъ
заграницы и онѣ приводили Анфусу въ нема-
лое умиленіе своими разноцвѣтными полосами.
Неразъ она говорила, цѣлуя его въ щеку:
— Ужъ и чистъ же ты, ахъ, какъ чистъ!
Пушинки — пылинки нѣтъ. Люблю опрят-
ность.
Послѣ свадьбы, Ьнъ остался такъ-же милъ
и деликатенъ, какъ и прежде. Она не могла
понять: можно-ли ей на него положиться, и не
подводитъ-ли онъ эту ласку за тѣмъ, чтобъ
обобрать ее. Разъ даже она его спросила:
— Скажи, Шура, правду: хотѣлъ ты обол-
ванить меня тогда съ бумагами?
— Шутокъ ты, Фуся, не понимаешь,—возра-
жалъ онъ, не отвѣчая на вопросъ.
— Да, шутки-шутки! Хороши шутки, отъ
которыхъ у меня цѣлыя ночи колыханіе внутри
было.
Однако я тебѣ деньги отдалъ!
— Да я ужъ и раскинуть умомъ ничего не
могу. Богъ тебя знаетъ, — можетъ ты шельма,
а можетъ ужъ такъ уменъ, что всякаго жида
проведешь.
— Насъ Богъ соединилъ навѣки,—говорилъ
онъ,—и разъединить насъ никакія силы не мо-
гутъ. Мы прилѣпились два плоть во-едину, и
тайну эту разорвать нельзя.
Она чувствовала, что незамѣтно поддается
его вліянію. Она подчинилась ему сразу, несо-
мнѣнно болѣе, чѣмъ покойному Николаю Льво-
вичу. Онъ какъ-то подчинилъ ее себѣ, не воз-
высивъ голоса, и ничего отъ нея не потребовавъ.
Гораздо труднѣе было совершить побѣду
надъ сумасшедшей. Когда онъ, утвержденный
205
ея опекуномъ, явился къ ней въ баню, и галан-
тно поцѣловавъ руку, сказалъ:
— Я вашъ опекунъ, Анна Николаевна;
всегда — что-бы вамъ ни понадобилось, —
обращайтесь ко мнѣ: вы во мнѣ найдете вто-
рого отца.
Она вдругъ закатилась смѣхомъ. Она хохо-
тала до слезъ и до икоты.
— Чему же вы смѣетесь Анна Николаевна?—
спрашивалъ онъ.
— Ай, какой смѣшной, ай, какой смѣш-
ной!—повторяла она. Вотъ смѣшной, вотъ-то!
Потомъ она присмирѣла и стала серьезна.
Онъ ей началъ говорить о томъ, что къ зимѣ
надо баню передѣлать, и потому надо перейти
ей въ домъ. Она поняла, должно быть, и сказала:
— Нѣтъ, нѣтъ! Да вотъ, да вотъ. Нѣтъ, нѣтъ!
— Я вамъ хорошую комнату отведу, — го-
ворилъ онъ.
Нѣтъ. Сказала, нѣтъ. И будетъ.
Она пеленала болвана и все повторяла:
— Нѣтъ, нѣтъ и не будетъ.
Когда внизу заскреблось подъ поломъ, она
замахала рукой и закричала:
Не выживешь! Кишъ, кишъ!
Гетнеръ быстро всталъ.
— Это'мышь? — спросилъ онъ.
— Мышь! Мышь!.. Ко мнѣ ходитъ. Кормъ
кушаетъ. Мышь, мышь.
— Къ барышнѣ мышь каждый день ужи-
нать приходитъ, съ одной тарелки ѣдятъ. —
сказала дѣвушка, ходившая за ней.
Гетнеръ сморщился.
— Фу, какая мерзость, — сказалъ онъ,— и,
брезгливо озираясь, пошелъ къ выходу.
206
Съ тѣхъ поръ, когда онъ проходилъ мимо
бани, Анна Николаевна всегда кричала ему:
— Мышь! Мышь!
Онъ каждый разъ вздрагивалъ и торопливо
проходилъ мимо.
XIII.
И было еще существо, съ которымъ онъ не
поладилъ:—это Никодимъ.
Мальчикъ сталъ какъ-то особенно грустнымъ
со времени свадьбы, служилъ какъ-то неохотно,
не бѣгалъ, какъ прежде, исполняя порученія
барина, а ходилъ задумчиво и не торопясь.
Разъ онъ сказалъ барину:
— Александръ Георгіевичъ, позвольте на
богомолье сходить.
— Зачѣмъ?—спросилъ строго Гетнеръ.
Никодимъ какъ будто даже запнулся на
отвѣтъ.
— Извѣстно, зачѣмъ. Зачѣмъ итти на бо-
гомолье? Барина покойничка помянуть хо-
тѣлъ.
— Насколько же времени ты пойдешь?
— Да дней на пять.
- Иди. Только я за пять дней изъ жало-
ванья вычту. Это блажь. Подумай сперва.
— Какъ угодно.—сказалъ Никодимъ и, по-
молчавъ, прибавилъ: — Въ такомъ разѣ доз-
вольте завтра.
Да иди,—много отъ тебя добра въ домѣ.
Только не опаздывать. За каждый день двой-
ной вычетъ. Слыхалъ?
Слыхалъ.
207
На утро Никодима ужъ не было. Въ назна-
ченный срокъ онъ не пришелъ, не пришелъ и
на другой день.
— Не стащилъ-ли онъ чего? — спрашивалъ
Гетнеръ. — Въ такомъ случаѣ, онъ совсѣмъ не
явится.
Но Никодимъ явился.
Когда утромъ Гетнеру доложили, что Нико-
димъ дома, онъ велѣлъ его позвать къ себѣ.
Никодимъ вошелъ къ нему въ кабинетъ об-
вѣтренный, загорѣлый, но съ такимъ-же ти-
химъ и яснымъ сіяньемъ въ глазахъ, какъ и
прежде. Онъ низко поклонился, и въ этомъ
поклонѣ было не любовь, не уваженіе, не подо-
бострастіе, а точно исполненіе какого-то долга.
— Ты что же это пропадалъ десять дней?—
спросилъ Гетнеръ, хмуря брови и запахиваясь
въ бухарскій халатъ, купленный къ свадьбѣ.
— Виноватъ, — отвѣтилъ Никодимъ, но въ
голосѣ его не звучала нота извиненія.
-- Гдѣ гы шлялся?—еше строже переспро-
силъ баринъ.
— Сами изволите знать, гдѣ я былъ.
— Почемъ я знаю? Ты говорилъ, что идешь
въ монастырь, а былъ-ли ты тамъ или въ дру-
гомъ мѣстѣ тебя черти носили, ты вѣдь не
скажешь.
Зубы у Никодима стиснулись и тѣнь пробѣ-
жала по лицу. Но сейчасъ-же оно приняло
прежнее выраженіе. Онъ пересилилъ себя, и
прежнимъ голосомъ сказалъ:
— Я въ монастырѣ былъ.
— Я съ тебя сдѣлаю вычетъ за десять дней,
и въ другой разъ не пущу шататься. Если не
хочешь служить — проваливай.
208
Какъ вамъ будетъ угодно,—послышалось
въ отвѣтъ.
— Ну, пошелъ на свое мѣсто.
Никодимъ слегка поклонился и пошелъ.
Выйдя на крыльцо, онъ только потрясъ голо-
вой и усмѣхнулся
Во дворѣ онъ встрѣтилъ хозяйку. Она сто-
яла избоченясь и, похлопывая по плечу толстую
краснощекую скотницу, говорила ей что-то
очень смѣшное, потому что та стыдилась и
закрывалась фартукомъ. Увидя Никодима, она
махнула ему рукой.
— Богомолецъ!—крикнула она.—-Ну-ка пѣ-
шешествуй сюда. .Много лбомъ поклоновъ
набилъ?
Онъ поклонился и молча сталъ передъ ней.
Она посмотрѣла на него и опять засмѣялась,
показавъ бѣлые, ровные зубы. Потомъ глянула
ему прямо въ голубые глаза своими искрящи-
мися безстыжими глазами и прибавила:
Женить тебя совсѣмъ время.
Онъ вдругъ весь зардѣлся и отвернулся.
— Хочешь — женю на скотницѣ Ленкѣ? —
продолжала она.—Смотри, какая она тѣльная.
— Я жениться не могу, пробормоталъ онъ,
чувствуя, что у него загораются и уши и скулы.
— Чего-жь ты такой отворотъ отъ женска-
го пола имѣешь?
— Соблюдаю себя. Какъ до сихъ поръ со-
блюлъ, такъ и впередъ полагаю, что соблю-
дать буду.
— Ахъ ты, соблюденый! Напустить развѣ
на тебя Ленку, ишь вѣдь какъ она тебя глаза-
ми-то ѣстъ?
— Это все одно, кого не напускать. Ежели
209
я рѣшилъ, что въ чистотѣ должонъ остаться,
то такъ тому и быть должно, и силы нѣтъ
для того, чтобъ меня сдвинуть.
— Это кто-жь тебя такъ настрочилъ? Вотъ-
такъ схимникъ какой выискался! Съ чистой
душой носится!
Никодимъ опять потрясъ головой, пошелъ на
кухню, взялъ горбушку хлѣба и щепоть круп-
ной соли, вытянулъ на огородѣ изъ грядки лу-
ковку и сталъ жевать ея ѣдкіе зеленые, сочные
листья. Съѣлъ одну, другую, третью, выпилъ
ковшъ квасу, утерся, перекрестился и присѣлъ
на скамейку.
— И какъ это люди въ такомъ незрячемъ
видѣ живутъ! — вдругъ сказалъ онъ. — Даже
удивительно это, и довольно странно.
Но веселье, которое онъ чувствовалъ сего-
дня, начиная съ самаго ранняго утра, у него не
проходило. Онъ чувствовалъ какую-то легкость
во всемъ тѣлѣ. Все, что онъ дѣлалъ, было со-
всѣмъ легко, гораздо легче, чѣмъ всегда. Онъ
чувствовалъ, что всѣхъ любитъ. И это ощуще-
ніе передалось животнымъ. Къ нему подошла
старая кошка Анфусы и замурлыкала, онъ по-
гладилъ ее по пушистой спинѣ, отчего она за-
крутила хвостомъ и стала тереться о его ногу.
— Любишь, когда гладятъ?—спросилъ онъ.
Кошка посмотрѣла ему въ глаза и отвѣтила
своими зелеными глазами:
— Люблю.
На заборѣ, совсѣмъ низко, сидѣли воробьи,
вздрагивали всѣмъ тѣломъ и искоса погляды-
вали на человѣка и на кошку. Но человѣкъ не
собирался дѣлать изъ нихъ паштетъ, а кошка
видѣла ихъ. но думала:
14
210
«Очень вы мнѣ нужны. У меня вонъ цѣлый
поддоникъ сливокъ, и тѣхъ не ѣмъ. Скачи
тутъ еще за вами».
Больше всѣхъ Никодиму обрадовались со-
баки. Онѣ съ аппетитомъ нюхали его сапоги,
которыми онъ на зарѣ отмѣрилъ двадцать
верстъ и которые носили на себѣ смѣшеніе
разнообразныхъ запаховъ, а къ тонкой ихъ гам-
мѣ такъ чутокъ собачій носъ. Никодимъ хо-
дилъ по двору радостный и приподнятый; онъ
чувствовалъ престранную вещь: брань хозяевъ
соскользнула съ него нечувствительно, онъ
не чувствовалъ никакой горечи осадка. Онъ
радъ былъ, что его бранили, онъ хотѣлъ-бы,
чтобъ его били, все-бы вынесъ съ той улыбкой,
съ тѣмъ радостнымъ сознаніемъ своей правоты,
которое не покидало его вотъ уже всю недѣ-
лю. Все для него было чисто и ясно, какъ это
зеленовато-голубое небо, точно глубокое сте-
кло, синѣвшее на верху.
Когда онъ проходилъ мимо бани, оконце
поднялось, мелькнула бѣлая рука и круглое
лицо сумасшедшей. Онъ снялъ шапку, она по-
манила его. Онъ подошелъ, она подала руку;
онъ поцѣловалъ эту руку, какъ цѣловалъ ее у
духовника, что его исповѣдывалъ въ монастырѣ.
Барышня кивала головой и говорила:
— Рада, рада!
— Хорошо мнѣ было, барышня, — сказалъ
онъ.—Хорошо. Монастырь тихій, въ озерѣ вода
не плеснетъ. Монашки идутъ, какъ плывутъ, чер-
ненькіе всѣ, тихіе, и кипарисомъ духъ отъ нихъ
идетъ. Уйду я къ нимъ, барышня. На самую
черную работу уйду, дрова рубить да воду носить.
— Уйдешь? —спросила она, и глаза съ не-
доумѣніемъ остановились на немъ.
— Мнѣ только васъ жалко. Не отошелъ-
бы отъ васъ. А то я давно-бы. Что-жь, я воль-
ная птица. А въ монастырѣ ждутъ меня, самъ
игуменъ благословилъ. Братецъ тамъ у меня
послушничествуетъ. Рады они мнѣ. Чистенько
такъ въ келейкахъ, бузина подъ окнами ра-
стетъ, калина. Вечеромъ паръ съ рѣчки идетъ
и до утра стоить; только кресты на зарѣ го-
рятъ, а все прочее въ туманѣ; колоколъ сере-
бряный у нихъ. Иконы есть древняго письма,
трогательныя. Хороню совсѣмъ...
— Ну, еще, —- сказала она, когда онъ оста-
новился.
— Просто все. Братецъ меня поучалъ, —все
просто. Живутъ и работаютъ. Помолятся и за
работу. Кто грядки копаетъ, кто цвѣточки под-
вязываетъ, поливаетъ, кто на кирпичномъ за-
водѣ за мужиками наблюдаетъ, кто хлѣбъ пе-
четъ, кто богомольцевъ лѣчитъ. Деньги въ
кружку идутъ въ общую. И строго такъ: ни
тебѣ вина, ни табаку, ни яствъ какихъ. Все
самое нужное и больше ничего. Ужь очень
разница замѣчательная. Вотъ здѣсь у насъ ба-
ринъ: «дай трубку, подай туфли!» И все день-
ги беретъ, и все въ скрынку, или въ банкъ.
Ѣдетъ на бѣговыхъ дрожкахъ и такія слова
кричитъ, что развѣ перевозчики на Клязьмѣ
такъ ругаются отборно. За обѣдомъ мелкую
лѣсную птаху ѣдятъ на сухаряхъ. И чего ѣсть-
то въ этой птахѣ! Молоденькаго, чуть не птен-
чика, въ силки словятъ, ножки, крылышки
вывернутъ, напхаютъ въ торбу, принесутъ на
кухню: половина передохнетъ. Кто живъ, клю-
викъ открываетъ, глазенками хлопаетъ: что,
молъ, со мной дѣлаютъ, за что, зачѣмъ меня
212
изъ родного лѣса отъ родныхъ на муку взяли?
А поваръ ножемъ имъ по горлышку. И крови-
то въ нихъ съ наперстокъ. А нѣтъ, прямо ру-
кой головенки отрываетъ, тѣ только тѣльцемъ
трепыхаются. А потомъ чуть не живьемъ ихъ
ощиплетъ, иной пищитъ еще не прирѣзанный
и на блюдцѣ маленькихъ покойничковъ ряд-
комъ уложить. Пососетъ ихъ баринъ, пожуетъ,
запьетъ виномъ и доволенъ. Смотрѣть не могу.
Стою въ углу, потъ прошибаетъ.
Сумасшедшая посмотрѣла ему въ глаза и
сказала:
— Да.
— Барышня, вы не ѣшьте птичекъ, когда
ежели вамъ подадутъ. Ну чего ихъ ѣсть? На
хорошо, грѣхъ!
— Не надо, да, не надо, —сказала она.
— Я зайду вечеркомъ,—шепнулъ онъ, уви-
дѣвъ издали Анфусу съ ключницей; не торопясь
всталъ, обошелъ кругомъ баню и по задвор-
камъ вышелъ къ кухнѣ.
— И не видятъ люди, и не хотятъ видѣть!
Закрыли глаза, изъ зрячихъ въ слѣпышей пре-
творились,—повторилъ онъ,—и медленно по-
шелъ къ крыльцу—посмотрѣть, не нужпо-ли
чего барину.
XIV.
Вечеромъ Гетнеръ съ женой поѣхали къ
Кочергѣ за десять верстъ. Легкій фаэтонъ,
выписанный изъ Москвы, такъ и сверкалъ крас-
ными колесами, ярко вычищенными фонарями.
Гетнеръ съ видомъ знатока обошелъ лошадей,
поправилъ имъ чолки, сѣлъ слѣва отъ Анфусы
и сказалъ:
— Трогай, Ѳетюкъ!
Онъ отвалился на задокъ, почти легъ, и съ
наслажденіемъ сталъ покачиваться на мягкихъ
рессорахъ.
Никодимъ, подсадивъ барина и подождавъ
нѣсколько минутъ, на случай, чтобъ не верну-
лись господа за чѣмъ-нибудь забытымъ, по-
шелъ къ банѣ.
Барышня сидѣла ужъ у окна. Когда онъ по-
дошелъ, она подала ему двѣ черносливины.
— Не буду, барышня,—сказалъ онъ.
— Ѣшь!—настаивала она.
— Зачѣмъ, барышня? Вѣдь безъ этого обой-
тись можно. Зачѣмъ понапрасну ѣсть? Вы ку-
шайте, а мнѣ не надо.
Она нахмурилась.
— Ѣшь, повторила она, и въ ея голосѣ
чувствовалась и просьба и мольба.
— Ну, ужъ коли вамъ желательно,—сказалъ
онъ, и сталъ жевать сухія черныя ягоды.
Сквозь березы розовѣлъ закатъ, слышался
запахъ сѣна, что скосилъ кучеръ вокругъ бани
и оставилъ лежать до завтра. Вдали на скот-
номъ дворѣ звенѣли бубенцы, это стадо воз-
вращалось домой.
— Былъ я, барышня, на двухъ озерахъ: на
озерѣ-Плавунѣ, и на озерѣ-Поганомъ. Видѣлъ
я короба плавучіе, гдѣ убійцы святаго князя
зашиты,—разсказывалъ Никодимъ,—и видѣлъ
чудо: какъ короба эти островами сдѣлались,—
и два раза въ день на молитву подплываютъ.
— Короба? съ удивленіемъ спросила она.
214
Я вамъ, барышня, все могу доподлинно
разсказать, потому въ монастырѣ при мпѣ все
это старецъ древній разсказывалъ, и потомъ
я пошелъ и собственными глазами все видѣлъ.
Онъ передохнулъ, уставился на небо, точно
вдохновлялся на разсказъ, и началъ.
— Было здѣсь, сударыня, княжество Суз-
дальское,— и былъ тутъ въ великомъ княже-
ніи князь Андрей. Мощи его и теперь въ ракѣ
во Владимирѣ почиваютъ. И женился онъ на
второй женѣ,—а жена была молодая, красивая
молдаванка. Въ тѣ поры много изъ Молдавіи
народа было. А самъ князь уже въ старческое
положеніе началъ приходить и за своими чи-
новниками не смотрѣть. И начали чиновники
тѣснить народъ.—и стали брать подати и на-
логи чрезъ мѣру,—такъ что нельзя было жить,
и наступило безъ татаръ крайнее разореніе. И
досталъ себѣ князь епископа Ѳеодора, въ ко-
торомъ сидѣло много бѣсовъ. И ѣздилъ епи-
скопъ Ѳеодоръ по епархіи и творилъ неистов-
ства. Былъ онъ лихоимецъ, и присваивалъ иму-
щество поповское и монашеское себѣ. Пріѣдетъ
въ монастырь, и начнетъ казни. Съ приспѣш-
никами своими онъ то творилъ, что о немъ
до сихъ поръ поминаютъ. Пріѣдетъ и начнетъ
у монаховъ глаза выжигать и распинать ихъ
на доскахъ; бороды, головы брѣетъ или палитъ,
языки рѣжетъ. Многихъ въ ангельскій чинъ
своими неистовствами онъ привелъ, такъ что
праведниковъ преумножилъ. Знатныхъ боярынь
въ котлахъ варилъ, носы и уши отрѣзалъ.
Боялись его, трепетали и звали лже-пастырь.
Во Владимирѣ онъ всѣ соборы позапиралъ, и
молиться никому не позволялъ — хотѣлъ, чтобы,
какъ псы, безъ вѣры всѣ жили. И всѣ боялись
его, а князь его терпѣлъ, а онъ окружающихъ
князя которыхъ—и тѣхъ поджаривалъ, и всѣхъ
грабилъ и притѣснялъ, и все пріумножалъ
казну, все тянулъ къ себѣ въ кошель. Нако-
нецъ, такъ всѣ изнемогли, что стали требо-
вать отъ князя, чтобъ судить епископа. II по-
везли его въ Кіевъ на судъ митрополичій. На
судѣ оказалось, что нетолько людей онъ изво-
дилъ, но и на матушку Богородицу взводилъ
злословіе. 11 митрополитъ разсудилъ его по
суду строгому. Выжгли ему глаза, отрѣзали
языкъ,—и сослали на островъ Псій, на море.
Тамъ жорповъна шею ему надѣли и потопили
въ морѣ.
— Хорошо, засмѣялась барышня.
Никодимъ искоса посмотрѣлъ на нее.
Что жъ, барышня, вѣдь не самъ онъ, а
бѣсъ, сидѣвшій въ немъ, все это дѣлалъ. Коли
изгнать бы его, и Ѳеодоръ человѣкомъ-бы
сталъ...
Оба задумались и помолчали.
— А только князь Андрей,— продолжалъ
Никодимъ,—очень былъ къ народу милостивъ.
Всегда милостину подавалъ, посѣщалъ тюрьмы,
кормилъ голодныхъ. И князя всѣ любили. Но
не любили судей его, притѣснителей. И рѣ-
шили князя убить. И сама жена его молда-
ванка тоже пристала къ убивцамъ и сказала,
что она имъ поможетъ. Ну, и собралось нѣ-
сколько бояръ важныхъ, напились сперва,—
потому что пьяный человѣкъ онъ не въ себѣ,
и на все идетъ,— и ворвались къ князю съ
топорами. Тотъ хвать за мечъ, чтб въ изго-
ловьяхъ всегда висѣлъ,— анъ онъ украденъ.
2і6
Сцѣпился онъ съ первымъ въ темнотѣ, под-
мялъ его подъ себя. А товарищи кричатъ, ду-
маютъ, что это ихній сверху: «хорошенько
его,— вотъ мы прикончить его помджемъ»,—
и убили своего-же. Потомъ увидѣли, что князь
живъ, кинулись на него,—рубили и колотили,
и упалъ онъ. Они отнесли товарища изъ ком-
наты. Потомъ ворочаются за княземъ,— а его
нѣтъ въ спаленкѣ. Туда, сюда — нѣтъ! Смо-
трятъ: кровяная дорожка идетъ: уползъ князь
куда-то. Пошли, а онъ притулился за столби-
комъ, плачетъ, руки къ нимъ протягиваетъ:
«за что, говоритъ, вы меня,—мой вѣдь хлѣбъ
ѣли». А его по рукѣ мечомъ, рука такъ и от-
валилась Ну, тутъ ужъ совсѣмъ зарубили и
бросили въ огородъ, не прикрытаго, какъ
послѣдняго разбойника. И былъ у него слуга,
вѣрный Кузьма, который увидѣлъ, что князь
между грядокъ лежитъ совсѣмъ въ позорѣ,
началъ плакать, а мимо проходилъ ключникъ
молдаванинъ и говоритъ: «Что ты плачешь,
по комъ?» Ему Кузьма и сказалъ: «ты въ бар-
хатѣ и золотѣ ходишь,— а получилъ все это
отъ князя; а князь, ничѣмъ не прикровенный, ле-
житъ на сырой землѣ. Дай хоть коврикъ ста-
рый— прикрыть его наготу».—Ну, и бросилъ
ему молдаванинъ коверъ, Кузьма и при-
крылъ князя, и молитвы надъ нимъ читаетъ.—
А дворецъ-то его народъ грабить сталъ: все
тащутъ, обрадовались, озвѣрѣли, значитъ.—Ле-
жалъ такъ князь и день, и другой, и третій,
и никто не подумалъ о его погребеніи. Очи-
щалась этимъ самымъ уничиженіемъ душа Кня-
зева. Чѣмъ хуже тѣлу было, тѣмъ душа больше
радовалась.
217
Никодимъ опять поднялъ глаза къ небу, и
радость сіяла въ нихъ: ужъ очень ему пріятно
было, что очистилась отъ грѣховъ душа князя.
— Ну, вотъ только, барышня, не въ этомъ
дѣло. А всегда такъ бываетъ, что одно зло за
собою другое ведетъ. Началъ народъ бунто-
ваться, и за-мѣсто того, чтобъ все въ смирен-
ную общую любовь привести, пуще убивать
стали. Стали судить, что съ тѣми убивцами
дѣлать,— и рѣшили имъ казнь мученическую.
Взяли короба,—а въ прежнее время, барышня,
завсегда въ коробахъ хоронили,—да безъ по-
каянія туда въ коробъ и зашили,— а короба
пустили на озеро, и строго запретили, чтобъ
никто ихъ трогать не смѣлъ. Короба прочные,
сосновые, поплыли,—и прямо сами на середину
озера ушли и остановились тамъ. II жену-мол-
даванку судили тоже. Камень навязали на шею
и въ сосѣднее озеро бросили, такъ она тамъ
въ водѣ и захлебнулась и утопленицей стала.
— Да, да! — радостно сказала барышня,—и
дала ему еще черносливенку.
— Народъ все началъ собираться па то самое
Плавунъ-озеро,—смотрѣть на короба. И видятъ
вдругъ, что какъ вечеръ, какъ только колоколъ
ударитъ къ вечернѣ,— такъ короба тихо такъ
повернутъ къ берегу, и плывутъ, и плывутъ
подъ самый монастырь. Пристанутъ къ бережку,
ровно прилипнутъ, и пока служба идетъ,—
стоятъ на мѣстѣ. А какъ отойдетъ служба,
такъ они тронутся и опять на середину самую
поплывутъ. Утромъ, какъ только звонъ къ
заутрени начнется,— глядишь, а они снова и
плывутъ къ обители.
Въ голосѣ Никодима звенѣла дрожащая
2і8
нотка. Онъ чувствовалъ что-то сверхъесте-
ственное, великое въ своемъ разсказѣ, и самъ
наслаждался своимъ трепетомъ.
— Съ тѣхъ поръ,—продолжалъ онъ,—вре-
мени прошло много. Тысячу лѣтъ не прошло,
но всетаки много,— а короба, барышня, до сихъ
поръ цѣлы и самъ я ихъ третьяго дня видѣлъ.
Она посмотрѣла на него внимательно, но
ничего не сказала.
— Стали они, короба эти, обростать отъ
времени мохомъ. Больше да больше: травка
завелась на нихъ, землицы откуда-то,—можетъ
съ пылью вѣтромъ нанесло,— и стали рости
короба и стали они, какъ островки цѣлые пла-
вучіе. И выросла на нихъ клюква,— столько
клюквы, что они, какъ кровью, всѣ ею по-
крыты. Бабы, что вокругъ озера живутъ,— тѣ
и не боятся: начали рвать клюкву, ѣсть ее. Съ
вечера взойдутъ на острова и поплывутъ съ
ними далеко,— еле ихъ видно, наберутъ пол-
ные кузовки, наѣдятся ея, воды изъ озера по-
пьютъ, и ждутъ, когда ударятъ къ утрени. И
съ первымъ ударомъ,—такъ короба подъ ними
и задрожатъ. Задрожатъ, и потомъ тихохонько,
чуть—видать, и пойдутъ, и пойдутъ по водѣ,
прямо въ ту сторону, гдѣ обитель. А бабы си-
дятъ, толкуютъ промежъ себя, зубы скалятъ..—
Я не пошелъ на короба Все-таки прахъ чело-
вѣческій тамъ лежитъ, и топтать его не надо.
А вотъ глазами своими видѣлъ, какъ одинъ
звонъ ихъ пригоняетъ, другой угоняетъ. И
ничего тамъ не слышно, въ коробахъ-то этихъ...
Никодимъ запнулся, какъ будто хотѣлъ онъ
что-то досказать, да не рѣшался.
— А только разъ въ году,— началъ онъ
219
глуше,— наканунѣ Петрова дня,— ни одинъ
человѣкъ не подойдетъ къ Плавунъ-озеру.—
Потому—это какъ-разъ годовщина, какъ князь
убитъ.— И въ эту ночь воютъ въ коробахъ
убивцы. И такъ они воютъ, что ни одинъ че-
ловѣкъ слышать того не можетъ. Былъ одинъ
старецъ — схиму принявшій Іеронимъ,— тотъ
святой водой окропить короба хотѣлъ въ эту
ночь. Вышелъ съ кропильницей и съ молит-
вой,—подошелъ къ берегу,—и слышитъ, какъ
стонутъ тамъ, и скрежещутъ зубами, и кор-
чатся, головой бьются о стѣнки. Захотѣлъ
этотъ схимникъ поднять руку съ кропиломъ,—
а она—какъ отсохла у него,—виситъ и не ше-
велится. Тутъ и понялъ старецъ, что запретъ
положенъ на короба, и никто помочь тѣмъ
убивцамъ не можетъ.
Онъ замолчалъ. Сумасшедшая ничего не
говорила и смотрѣла, подперши рукой тол-
стую шеку, на далекія звѣзды.
— А вотъ, барышня,— сказалъ онъ. тоже
смотря наверхъ, — когда свѣтопреставленіе бу-
детъ, это самое небо свернется въ трубку и
улетитъ.
Она кивнула головой и сказала.
— Разумѣется.
XV.
Гетнеръ рѣшилъ дать торжественный обѣдъ
—праздникъ.
Для этого онъ объѣхалъ всѣхъ высокопо-
ставленныхъ особъ города и дворянство. При-
220
нимали его болѣе вѣжливо, чѣмъ радушно,
обѣщали, какъ-то сквозь зубы, быть непремѣн-
но, и особенно крѣпко жали руку, когда онъ
начиналъ прощаться. Онъ держалъ себя съ
достоинствомъ; когда спрашивали его о здо-
ровьѣ жены, — иногда съ притворно подчерк-
нутымъ участіемъ, — онъ съ полу небрежной
улыбкой отвѣчалъ:
— Здорова.
Въ этомъ тонѣ такъ и звучало: «вы спра-
шиваете совсѣмъ не то, что нужно,— это не
относится къ дѣлу; важно то, что я богатый
помѣщикъ, а что она—Анфуса—глупая, не-
образованная баба,—это знаютъ всѣ, - и по-
минать о ней нечего».
Но онъ смотрѣлъ такъ твердо и спокойно
всѣмъ въ глаза, что никто не рѣшался ему
сказать какую-нибудь дерзость, сдѣлать на
это какой-нибудь намекъ. Онъ зналъ, что
люди падки на роскошь, на широкое госте-
пріимство,—и хотѣлъ показать, какъ надо при-
нимать въ порядочномъ домѣ.
Предводитель наотрѣзъ отказался пріѣхать,
—сказавъ что на другой день ѣдетъ въ Мос-
кву, гдѣ у него дѣла семейныя. У губернатора
оказалась подагра. Но остальные представи-
тели губерніи, съ вице-губернаторомъ во главѣ
—обѣщались, быть.
Гетнеръ готовился къ пиру систематически.
Обреченные на закланіе телята, индѣйки, ку-
ры и гуси усердно откармливались; привозный
поваръ нѣсколько разъ готовилъ мороженое,
показывая свое искусство въ приготовленіи его
изъ фисташекъ и орѣховъ. Рыбакамъ строго-
на-строго было заказано выловить къ назна-
221
ченному дню извѣстное число водяныхъ тва-
рей. Мебель была покрыта лакомъ. На стѣнахъ
появились великолѣпныя англійскія гравюры,
изображающія Мазепу, въ видѣ молодого
обнаженнаго красавца, привязаннаго къ спинѣ
степнаго скакуна, который летѣлъ, поднявъ
на воздухъ всѣ четыре ноги, по лѣсной чащѣ.
На другой гравюрѣ, конь, превратившійся изъ
сѣраго въ бѣлаго, лежалъ околѣвающій на
землѣ, придавивъ ногу молодого человѣка,
болѣе похожаго на Байрона, чѣмъ на Мазепу.
Вокругъ него толпились дикія лошади и съ
ужасомъ глядѣли человѣчьими глазами на
упавшихъ. Въ кабинетѣ появилось черкесское
оружіе и кавказскіе ковры,—даже кальянъ
пріютился возлѣ окна на столикѣ. Надъ дива-
номъ, поставленномъ вмѣсто прежняго оттома-
на, висѣла картина изображающая спящую дѣви-
цу съ необычайно развитымъ бюстомъ, который
словно дѣйствіемъ скрытыхъ вулканическихъ
силъ выпирался изъ - подъ батиста наружу.
Такія картины въ то время составляли необ-
ходимую принадлежность обиталища холостя-
ковъ, но женатые ихъ избѣгали,—и обыкно-
венно новобрачные дарили ихъ своимъ шафе-
рамъ. Но Гетнеръ оставилъ свою холостую
обстановку, какъ бы желая показать, что же-
нитьба была только проформа, и что онъ
остался тѣмъ-же свободнымъ человѣкомъ,
какимъ былъ до свадьбы.
Желая блеснуть передъ гостями, онъ, поль-
зуясь лѣтнимъ затишьемъ, досталъ изъ Москвы
изъ англійскаго клуба на недѣлю повара и
шесть лакеевъ. Старшій обладалъ такими вѣеро-
образными бакенбардами, какія въ то время
носили только англійскіе министры. Досталъ
онъ и превосходный сервизъ, но не на про-
катъ, а купилъ его на аукціонѣ у раззорив-
шагося помѣщика въ его подмосковной. Это
былъ старый саксъ, почти полный ассорти-
ментъ на пятьдесятъ человѣкъ. Благодаря тому
обстоятельству, что за каждую разбитую та-
релку драли у помѣщика безпощадно,—все
было въ исправности. Гетнеръ перекупилъ
сервизъ у маклака, и заплатилъ въ пятеро де-
шевле его стоимости.
Но когда отъ обѣда отказались губерна-
торъ и предводитель,—чувство щемящаго не-
довольства охватило Гетнера.—«За какимъ же
чортомъ я выписалъ изъ Москвы хамовъ?-
разсуждалъ онъ. Да стоитъ ли этимъ гостямъ
подавать на саксѣ? 14 на фаянсѣ рады будутъ
трескать».
Но если не губернскій предводитель, то
мѣстный уѣздный всетаки пріѣхалъ. Пріѣхалъ
вице-губернаторъ — удивительно либеральный
правовѣдъ, мечтавшій о конституціи, и въ
концѣ концовъ открывшій пивоваренный за-
водъ гдѣ-то на югѣ. Пріѣхалъ жандармскій
полковникъ по фамиліи Бромъ, обладавшій
рѣдкой способностью занимать у всѣхъ деньги.
Пріѣхалъ докторъ изъ семинаристовъ, пріѣ-
халъ архіерей, все люди почтенные. Дамъ
Гетнеръ не звалъ, но Кочерга тѣмъ не менѣе
привезъ подругу своей жизни, пухлую, малень-
кую женщину съ микроскопическимъ носи-
комъ, поставленнымъ на ея лицѣ болѣе для
украшенія, чѣмъ для естественныхъ надобно-
стей. Она нисколько не стѣснялась ни тѣмъ,
что она, кромѣ хозяйки, единственная дама,
22 і
ни тѣмъ, что органъ пятаго чувства находился
у нея въ столь зачаточной формѣ; она сѣла
рядомъ съ жандармскимъ полковникомъ и такъ
стала съ нимъ кокетничать, что уѣздный пред-
водитель шепнулъ архіерею:
Ужъ увидите, что въ концѣ обѣда онъ
займетъ у нея рублей пятьдесятъ.
Къ удивленію гостей, на столѣ вина не стояло
Правда, за закусками выпито было водокъ
весьма достаточное количество, но Кочерга,
тѣмъ не менѣе безпокойно озирался. Послѣ
супа, лакеи налили по рюмочкѣ душистой ма-
деры, и бутылку унесли. Тутъ уже Кочерга
не выдержалъ и шепнулъ лакею:
— У меня, братецъ, жажда.
— Сейчасъ откупориваютъ, успокоительно
отвѣтилъ тотъ.
И, въ самомъ дѣлѣ,—съ двухъ концовъ
стали наливать шампанское изъ бутылокъ,
плотно обвернутыхъ салфетками.
— Господа,—сказалъ хозяинъ, слегка при-
подымаясь и стараясь какъ можно менѣе при-
дать значенія тому, что онъ говоритъ: изви-
няюсь—другого вина нѣтъ. У насъ въ городѣ
всѣ выписныя вина ужасны,—а за это, по
крайней мѣрѣ, можно ручаться. Я и рѣшилъ
начать его прямо съ супа.
— Блестящая мысль! сказалъ вице-губерна-
торъ.
— Что вы на Бога клеплете, Александръ
Георгіевичъ! возмутился Кочерга.—У васъ въ
погребѣ есть такой икемецъ и такой лафи-
тецъ, что къ царскому столу подать не стыдно.
— Это справедливо,—подтвердилъ архіерей.
— Господа,—возвысивъ голосъ сказалъ хо-
% 224
зяинъ.—Погребъ этотъ, вопервыхъ, не уменя,
а у моей жены: имѣніе принадлежитъ ей, а
не мнѣ. Обѣдъ дѣлаю я,—а ея погребъ до
меня не касается. А, наконецъ, весь почти по-
гребъ она продала въ клубъ въ Москву, и
очень выгодно. Вино лежалое пошло въ очень
значительную сумму.
Кочерга схватился за виски.
— И икемъ продали? съ ужасомъ спросилъ
онъ.
— Продали.
Безпощадно! Варварски поступили. Вѣдь
этотъ-съ двадцать пять рублей бутылка.
Ну, можетъ быть тамъ дали и по пятиде-
сяти,—точно мимоходомъ замѣтилъ хозяинъ.
— Да... ну, это другое дѣло,—оторопѣвши
возразилъ Кочерга.
Обѣдъ былъ изготовленъ чудесно. Лакеи
тихо, безъ шума, подавали и снимали тарелки.
Передъ жаркимъ, хозяинъ поднялся съ мѣста,
взявъ въ руки бокалъ.
— Милостивые государи,—сказалъ онъ,—
позвольте, во-первыхъ, поблагодарить васъ за
честь, которую вы мнѣ оказали, пріѣхавъ въ
имѣнье жены и принявъ мою посильную тра-
пезу. Моимъ скромнымъ праздникомъ я хо-
тѣлъ только выразить вамъ то уваженіе, что
питаю къ вамъ. >1 бы считалъ за счастіе войти
въ вашу среду какъ полноправный членъ—и
баллотироваться...
— И выбаллотируемъ.—вполголоса сказалъ
уѣздный предводитель.
— Браво!—буркнулъ Кочерга, но ему шик-
нули.
— Почелъ бы за счастье,—продолжалъ хо-
225
зяинъ,—но обстоятельства жизни слагаются
такъ, что, вѣроятно, мнѣ придетея пересе-
литься въ Петербургъ. Мѣсто, предлагаемое
мнѣ въ одномъ изъ министерствъ, во много
разъ выгоднѣе сельскаго хозяйства, и было бы
безуміемъ отъ него отказаться...
- Не уѣзжайте, не уѣзжайте, Александръ
Георгіевичъ,—раздались голоса.
Александръ Георгіевичъ низко поклонился.
— Благодарю васъ,—всѣмъ сердцемъ бла-
годарю, всею душею. Если будетъ возмож-
ность — послужу вамъ, насколько хватитъ
силъ, проговорилъ онъ.
— Господа! За здравіе хозяина!—перебилъ
архіерей и, поднявшись со стула, чекнулся съ
нимъ и трижды поцѣловался изъ щеки въ
щеку.
XVI.
Потомъ говорилъ вице-губернаторъ. Онъ
говорилъ о путеводной звѣздѣ, которая засі-
яла, подобно звѣздѣ виѳлеемской ночи, еще
въ прошломъ году, 19 февраля. Онъ говорилъ,
что какъ мореплаватели по полярной звѣздѣ
опредѣляютъ свой путь,—такъ и русскій на-
родъ можетъ теперь и т. д.
Жандармскій полковникъ, при упоминаніи
о полярной звѣздѣ, только дрогнулъ усомъ II
прищурился, — остальные пропустили мимо
ушей.
Дотомъ всталъ Кочерга и началъ говорить
что-то совсѣмъ несуразное. Онъ вспомнилъ,
какъ его двоюродный братъ стоялъ съ пол-
15
226
комъ въ Варшавѣ, какъ онъ получилъ орденъ
въ петлицу,—и какой сквозной вѣтеръ у нихъ
въ губерніи, потому что всѣ города построены
на горкахъ. Неизвѣстно, когда бы онъ кончилъ
свою рѣчь, если бы тутъ не произошелъ не-
ожиданный эпизодъ, совершенно разстроившій
весь праздникъ.
Въ залу вошелъ Никодимъ; у него въ ру-
кахъ былъ небольшой свертокъ, перевязан-
ный грязной розовой лентой. Онъ подошелъ
къ Гетнеру и сунулъ ему свертокъ въ руку,
сказавъ что-то на ухо.
Всѣмъ уже достаточно надоѣла рѣчь Ко-
черги, и многіе стали разговаривать между
собою очень громко. Кочерга въ упоръ смо-
трѣлъ на доктора и почему-то разсказывалъ
именно ему о сквозномъ вѣтрѣ,—на хозяина
и не глядя. Поэтому хозяинъ повернулся къ
Никодиму и спросилъ:
— Что такое?
— Отъ барышни,—шепнулъ тотъ.
— Отъ барышни? Отъ какой барышни?
— Отъ нашей барышни, изъ бани.
— Что это такое?
— Не знаю-съ. Онѣ меня поманили, велѣли
вамъ передать. Можетъ подарокъ-съ?
Въ это время какъ разъ Кочерга кончилъ и
провозгласилъ тостъ. Всѣ закричали и подняли
бокалы.
Когда успокоилось все, затихло шарканье
ногъ, двиганье стульевъ, звонъ стекла, и опять
застучали о тарелки ножи и вилки, Гетнеръ,
не торопясь, сталъ развязывать посылку. Пере-
говариваясь съ вице-губернаторомъ, онъ от-
крылъ коробку, и нашелъ тамъ, среди мелко
22-
нащипаной корпіи, другую коробку, запечатан-
ную облатками. Это его удивило; долго не могъ
онъ открыть крышки, наконецъ открылъ,— и
тутъ произошло что-то невозможное. Онъ
вдругъ дико закричалъ, швырнулъ все, что
было въ рукахъ прямо въ тарелку съ теля-
тиной, вскочилъ со стула, опрокинулъ его,
глаза его выпятились, ротъ скривился, лицо
поблѣднѣло и онъ только издавалъ какіе-то
заячьи крики:
— А! А! А!
Къ нему кинулась Анфуса и докторъ. У
него спрашивали, что случилось, но онъ ни-
чего не могъ отвѣтить, только дрожалъ всѣмъ
тѣломъ и ловилъ ртомъ воздухъ. Ему дали
бокалъ шампанскаго. Онъ съ трудомъ выпилъ,
опустился на стулъ и, тяжело дыша, сталъ
обтирать со лба крупными каплями выступив-
шій потъ.
— Мы... Мышь,—выговорилъ онъ, наконецъ.
Только передохнувъ, сказалъ онъ, что въ
коробкѣ была мышь, и что онъ ни чего въ
мірѣ такъ не боится, какъ этихъ звѣрьковъ.
Докторъ поднялъ брови, растянулъ ротъ въ
улыбку и сказалъ:
— Стоитъ, того!
Онъ нагнулся, и посмотрѣлъ подъ столъ,
нѣтъ-ли тамъ виновницы переполоха.
— Говорятъ—слонъ боится мыши! успоко-
ительно замѣтилъ правовѣдъ.
— Что, сударь мой, слонъ! возразилъ ему
ему архіерей.—Слонъ толстокожее четверо-
ногое, отъ него и не требуется обуздыванія
тѣхъ или другихъ движеній души. А вотъ-съ
я имѣю счастье знать двухъ генераловъ,—
228
славныхъ защитниковъ Севастополя,—храбре-
цовъ беззавѣтныхъ, контуженныхъ, раненыхъ,
которые въ огонь ходили, какъ на прогулку.
Такъ вотъ при мнѣ, на обѣдѣ въ память го-
довщины севастопольской обороны, въ Москвѣ,
—оба почтенные старца сидѣли другъ съ
другомъ, пили пуншъ и вспоминали былыя
дѣла. И вдругъ одинъ въ ужасѣ подбираетъ
ноги и вскакиваетъ съ крикомъ на стулъ.
Тогда другой, въ перепугѣ, вспрыгиваетъ на
столъ, весь трясется и спрашиваетъ: «Что,
что, что?»—А тотъ, вотъ такъ-же, какъ поч-
тенный мой Александръ Георгіевичъ, отвѣча-
етъ: «мы... мы... мышь». Тогда разсердился
генералъ: «фу. говоритъ, какъ вы меня напу-
гали,—я вѣдь думалъ, что, по крайней мѣрѣ,
тараканъ!»
Анекдотъ этотъ, разсказанный владыкой во-
время, нѣсколько успокоилъ общество и со-
ставилъ незамѣтный переходъ отъ печальнаго
эпизода къ прежнему радостному настроенію.
Но Гетнеръ долго не могъ притти въ себя,
и все повторялъ:
— Что вы станете дѣлать,—сумасшедшая!
— А я не знала, что ты боишся мышей—за-
мѣтила ему жена.—Откуда она узнала?
— Ни откуда не узнала, — сердито отвѣ-
тилъ онъ.- У этихъ помѣшанныхъ есть спо-
собность ясновидѣнія. Она хотѣла мнѣ сдѣ-
лать гадость—и сдѣлала.
Онъ силился развеселиться, но не могъ.
Онъ вздрагивалъ, поводилъ глазами, морщилъ
брови и закусывалъ губу. Онъ много пилъ,
но вино не отзывалось на немъ. Докторъ из-
рѣдка на него взглядывалъ, и не отставая отъ
229
него въ питьѣ, спрашивалъ время отъ вре-
мени:
— Что-же мышиный родимчикъ прошелъ?
— Вы пьяны,—поэтому я вамъ, не буду от-
вѣчать,—сказалъ наконецъ Гетнеръ, отходя
въ сторону.
— О-го-го! пустилъ ему вслѣдъ докторъ.
Гости, замѣчая что хозяинъ сталъ молча-
ливъ, начали собираться по домамъ. Онъ удер-
живалъ ихъ, но и любезность эта была напу-
скная. Первымъ удралъ архіерей,—сказавъ, что
онъ противъ своего обыкновенія выпилъ че-
тыре бокала вина, что это «невозможно». Онъ
тщательно спряталъ отъ хозяина руку, заста-
вивъ поцѣловать вмѣсто ея панагію. Его вышли
всѣ провожать, и онъ, весело усаживаясь въ
калымагу, говрилъ:
— Грѣхи-то какіе! въ Быковѣ завтра пре-
стольный праздникъ,—всенощная идетъ, а мы
занимаемся чревонеистовствомъ. Слышь, благо-
вѣстятъ какъ?
Слѣдомъ за нимъ уѣхалъ вице-губернаторъ.
Начали разъѣзжаться и другіе. Докторъ со-
всѣмъ напился и говорилъ:
— Какъ это поговорка: ужъ и храбра тетка
Ѳекла, одна съ цѣпомъ на мышь ходитъ...
Дольше всѣхъ оставался Кочерга. Онъ дол-
го цѣловалъ мокрыми губами и хозяина, и хо-
зяйку, и жену, и все увѣрялъ, что день этотъ
у него запечатлѣлся.
— Глубоко запечатлѣлся, глубоко: ничѣмъ
не выбить его. Образъ вашъ и Анфусы Нор-
фирьевны запечатлѣлись. Рѣдкое гостепріим-
ство.
Жена звала его домой, увѣряя, что хозяе-
230
вамъ надо дать покой, но Кочерга за нее изви-
нялся:
— Вы ужь извините ее: она у меня не да-
лекая; добрая, хорошая, но неда... неда... лекая.
Она не понимаетъ, что оскорбляетъ васъ отъ-
ѣздомъ... Она хорошая, вѣрная жена. Что го-
ворили насчетъ нея и уѣзднаго землемѣра,—это
вздоръ... Какъ мужъ говорю—вздоръ.
Наконецъ и они уѣхали. Огни стали тушить.
Гетнеръ прошелъ въ кабинетъ и позвалъ туда
жену.
— Это что же такое? спросилъ онъ ее.
— Что съ нея, дуры, взять,—отвѣтила она.
— Но, однако, что-же, —такъ это и оста-
вить? На дняхъ она, когда я шелъ мимо, по-
грозила мнѣ кулакомъ. Вѣдь она опять возьмется
за старое: вонъ, говорятъ, нѣсколько лѣтъ на-
задъ баню поджигала,—спалитъ насъ всѣхъ.
— Я завтра съ ней поговорю, сказала Ан-
фуса.—Ее въ распущенность большую привели
Вонъ у насъ по деревнямъ такихъ, какъ она,
на цѣпи держали. А тутъ чтб:—ходитъ цѣлые
дни по банѣ, да болвановъ моетъ. Нѣшто это
порядокъ.
— И какъ она узнала про мою болѣзнь, про
страхъ къ мышамъ?
— Да отчего ты боишься ихъ?...
— Напугали въ дѣтствѣ, за шею пустили..
Да все это вздоръ. А какъ она рѣшилась?
Онъ взялся за голову.
— Не Никодимка-ли это придумалъ? Онъ
звѣренышемъ смотритъ на тебя? сказала Ан-
Фуса.
Гетнеръ задумался.
— Позови его сюда Да вели коньяку дать.
231
Она вышла изъ комнаты. Онъ прошелся нѣ-
сколько разъ взадъ и впередъ по кабинету,
держась за голову Ему было стыдно за свой
испугъ при гостяхъ, противно своей нервно-
сти, и невыразимая злоба поднималась въ немъ.
— На цѣпь, да, на цѣпь посадить,—повто-
рялъ онъ.
Никодимъ внесъ на подносѣ коньякъ, по-
ставилъ на столъ, и хотѣлъ уйти.
— Останься,—сказалъ Гетнеръ.
Тотъ сталъ у дверей. Гетнеръ налилъ рюмку,
выпилъ ее, подошелъ къ Никодиму и сраз-
маху ударилъ его по лицу. Никодимъ пошат-
нулся и схватился за щеку.
XVII.
— Это ты? твои штуки? спросилъ Гетнеръ.
Никодимъ молчалъ
— Отвѣчай, мерзавецъ. Ты мнѣ подарокъ
этотъ съ барышней вмѣстѣ къ столу поднесъ?
Раздался новый ударъ. Мальчикъ опять по-
шатнулся, но отъ удара уклоняться не сталъ.
— Я не зналъ, что въ коробкѣ,—тихо от-
вѣтилъ онъ:—что мнѣ барышня дала, то я и
передалъ.
Помѣщикъ смотрѣлъ ему въ упоръ въ глаза.
Никодимъ смотрѣлъ на него, не опуская глазъ.
Гетнеръ отвернулся и сказалъ:
— I Іошелъ вонъ!
Никодимъ вышелъ въ двери. Гетнеръ вы-
пилъ еще рюмку и опять взялся за голову.
Такъ просидѣлъ онъ долго. Потомъ дернулъ
за сонетку и опять заходилъ.
232
Дверь стукнула, вошелъ Никодимъ. Вошелъ
съ такимъ видомъ, точно ничего и не случи-
лось.
— Возьми вонъ на столѣ трехрублевку,—
сказалъ Гетнеръ.
Никодимъ взялъ.
— Это тебѣ. За то, что я тебя ударилъ.
Глаза у Никодима вспыхнули. Онъ поло-
жилъ ассигнацію на мѣсто.
— Не надо мнѣ. Что-жь ударили—ваше
дѣло.
— Бери. Коли даю, такъ бери.
— Зачѣмъ мнѣ? Я сытъ, обутъ,— мнѣ не
надо.
Гетнеръ заскрипѣлъ зубами, но сдержался.
— Ну, отдай кому. На свой монастырь,
что-ли. Нищему калѣкѣ отдай. Что я разъ даю,
то назадъ не беру.
Никодимъ снова взялъ бумажку, но не по-
благодарилъ, а какъ-то тускло посмотрѣлъ на
большіе зеленые кружки, которыми обрамли-
вались тогдашнія ассигнаціи.
Гетнеръ подошелъ къ нему и положилъ руки
ему на плечи.
— Извини, не сердись! сказалъ онъ и по-
трепалъ его по плечу.
Никодимъ потупился.
— Богъ проститъ,—сказалъ онъ.
. — А вѣдь ты злой, Никодимъ? вдругъ про-
говорилъ Гетнеръ.
— Я не злой, Александръ Георгіевичъ.
И онъ поднялъ глаза. И Александръ Геор-
гіевичъ увидѣлъ, что злобы никакой въ гла-
захъ его нѣтъ.
Онъ сѣлъ и велѣлъ разсказать подробно,
__233__
какъ Анна Николаевна его послала. Но ничего
онъ не могъ сообщить интереснаго. У барышни
все ужь было приготовлено, протянула она
свертокъ черезъ окно и сказала: «самому этому,
ему».—А когда Никодимъ переспросилъ: «ба-
рину Александру Георгіевичу?»—такъ она ска-
зала: «да, да!»—онъ и пошелъ.
— Она вѣдь меня не любитъ, Никодимъ?
спросилъ помѣщикъ.
— За что-жь ей васъ любить то? просто-
душно возразилъ Никодимъ.— Да и что съ
нея, убогонькой, спрашивать,— нѣшто она въ
себѣ.
— Ты святъ, или глупъ? воскликнулъ Але-
ксандръ Георгіевичъ,—я что-то тебя не разберу!
Глупъ, должно быть.
Гетнеръ опять посмотрѣлъ на него.
— Глупъ-то ты не глупъ,— сказалъ онъ,—
а или фальшивъ весь насквозь, или тебя старцы
въ монастырѣ испортили, и изъ человѣка въ
постный кисель превратили.
Онъ помолчалъ. Никодимъ стоялъ недвижно.
Ты видѣлъ барышню послѣ стола? спро-
силъ Гетнеръ.
Видѣлъ, онѣ меня звали.
— Ну, и разспрашивала, какъ ты исполнилъ
порученіе?
— Разспрашивали.
— Ты что-жъ сказалъ?
— Сказалъ, что испугъ съ вами большой
сдѣлался, не своимъ голосомъ кричали.
— Дуракъ ты!
— Потомъ сказали: «я ему и еще такой по-
дарокъ пошлю».
— И ты опять мнѣ понесешь его?
234
— Нѣтъ, не понесу. Зачѣмъ носить? Вѣдь
это сумасшедшая глупость. Кабы я зналъ, чтб
тамъ внутри, нѣшто я понесъ-бы, да еше за
столъ, при гостяхъ.
Гетнеръ остановился противъ Никодима.
— А все-таки,—сказалъ онъ,—кабы это было
года два назадъ, я бы тебя отпоролъ на ко-
нюшнѣ.
— Что-жъ. воля ваша! отвѣтилъ Никодимъ,—
Вы и такъ меня заушили.
— Небось радъ, что воля дана?
— Радъ.
— Чему-жъ ты радъ?
— Много легче стало. Зла меньше будетъ.
Господа добрѣе станутъ. Не почто имъ гнѣвъ
будетъ точить.
— Философъ!
Онъ опять налилъ коньяку. Ему уже было
противно его пить: но онъ все пилъ.
- Ступай дрыхнуть, философъ! А барышню
твою я проучу, будетъ помнить.
Тѣнь пробѣжала по лицу Никодима.
— Этого никакъ нельзя.
— Чего? — удивленно переспросилъ Але-
ксандръ Георгіевичъ.
— Барышню трогать. Она вѣдь какъ мало-
лѣтокъ самый жалконькій. Нѣшто можно до
нихъ пальцемъ коснуться? Ихъ только въ
теплѣ держать и въ спокоѣ, и ничего имъ
больше не надо.
— Ну, вотъ, я покажу ей тепло и покой.
Пошелъ вонъ.
— А что-бъ наказать ихъ или что,—этого,
воля ваша, допустить нельзя,— продолжалъ
упрямо Никодимъ.
235
— Чтожъ-жъ, ты заступишься, что-ли?
— Богъ заступится. Мнѣ гдѣ-же.
— Ну, пошелъ! Мнѣ противно съ тобой
говорить. Маршъ!
Никодимъ повернулся и вышелъ.
Александръ Георгіевичъ легъ на диванъ, по-
лежалъ, набилъ трубку и закурилъ, но ему
было отъ нея тошно и онъ сунулъ ее опять
въ станокъ.
Смутныя, какъ облака табачнаго дыма, мысли
тяжело ходили въ его головѣ. Онѣ то сво-
рачивались клубами, то растягивались въ длин-
ныя нити. Онъ чувствовалъ какое-то злобное,
животное чувство. Ему хотѣлось мучить, истя-
зать эту помѣшанную дуру. Она мѣшала ему
жить, дышать, отравляла его существованіе.
Такая злоба и раньше, еще въ дѣтствѣ про-
являлась въ немъ. Онъ вспомнилъ, какъ онъ
мучилъ маленькаго бѣлоголоваго худенькаго
мальчика, сына какого-то мелкаго чиновника,
ихъ сосѣда. Онъ привязывалъ его за ногу къ
забору и заставлялъ стоять цѣлыми часами на
четверенькахъ, увѣряя, что онъ ручной тигръ,
а самъ въ это время, лежа на травѣ, наслаж-
дался чтеніемъ американскихъ охотничьихъ раз-
сказовъ. Иногда онъ и самъ становился на
четвереньки, говорилъ, что онъ левъ, а Пав-
лушка зебра, и что тотъ долженъ отъ него
бѣжать. Павлушка быстро прыгалъ на четве-
ренькахъ, а онъ его догонялъ въ нѣсколько
прыжковъ, подминалъ его подъ себя и начи-
налъ зубами и ногтями рвать на немъ ветхое
платьишко. И Павлушка, боясь его, какъ огня,
не смѣлъ на него жаловаться, но шелъ къ нему
ежедневно, точно очарованный какой силой.
2.?6
И теперь такъ ясно представился ему бѣле-
соватый Павлушка, весь дрожащій, жалкій,—
и то чувство животнаго наслажденія, которое
наполняло его, когда онъ видѣлъ его расте-
рянное испуганное лицо, съ глазами, плачущими
отъ боли, и рвалъ, и билъ его, и впивался въ
его плечи зубами.
Жена раза два входила къ нему и спраши-
вала, что онъ не ложится «Оставь меня»! —
говорилъ онъ, и она опять уходила.
Пробило четыре часа. Онъ посмотрѣлъ въ
окна. На дворѣ было свѣтло. Опъ подошелъ
къ столу, погасилъ свѣчи. Въ головѣ шумѣло,
но спать не хотѣлось. Онъ допилъ остатки
коньяку и пошелъ на крыльцо.
Солнце еще не вставало. Онъ вздохнулъ пол-
ною грудью. Но уставшее, обезсиленное ви-
номъ тѣло точно не могло захватить въ себя
воздуха. Онъ пошелъ по росистой травѣ. Въ
банѣ стукнула дверь, мелькнуло лицо Анны
Николаевны и послышался ея хохотъ. Гетнеръ
зашагалъ прямо къ ней.
— Ты это что-же вздумала за шутки шу-
тить?—спросилъ онъ.
Она его поманила.
Онъ вошелъ въ передбанникъ
— Слушай ты! — сказалъ онъ, грозя паль-
цемъ у самаго ея носа.—Если ты осмѣлишься
еше разъ прислать мнѣ такую мерзость,— я ве-
лю тебя выдрать крапивой. Поняла ты?
Она захохотала, вдругъ схватила его за гор-
ло, повалила на сѣно и придавила колѣнкой
его грудь, потомъ схватила съ полки коробку,
гдѣ что-то забилось и засуетилось живое, вы-
скочило, юркнуло по немъ и скрылось. Силь-
нымъ толчкомъ онъ соросилъ сумасшедшую
съ себя и выскочилъ на дворъ.
Онъ разбудилъ жену.
- Пойдемъ, пойдемъ скорѣй! накинь что-
нибудь!— задыхаясь говорилъ онъ. — Я этого
выносить не могу больше.
— Что у тебя съ глазомъ?—спросила она,—
увидѣвъ у него на щекѣ кровь.
— Это она меня сейчасъ... IІойдемъ, пойдемъ.
Она накинула капотъ, и опять они пошли
черезъ дворъ.
Надо ее, шельму, проучить, — говорила
она, хлопая заспанными вѣками и поднимая
отъ росы платье.—Я ее приструню.
— Гдѣ ты тутъ! — крикнула она, входя въ
баню.
Анна Николаевна сидѣла на полкѣ и терла
мочалкой болвана.
Ты что дерешься?—крикнула она.—Сходи
сейчасъ внизъ, мерзкая. Оставь куклу.
Анна бросила болвана, и шлепая бѣлыми бо-
сыми ногами, пугливо озираясь, спустилась внизъ.
— Ты это что-жь? спросила у нея Анфуса,
упирая руки въ боки.
Сумасшедшая ничего не отвѣчала и разсѣян-
но смотрѣла на нее.
— Ты драться начала?—такъ ты у меня смо-
три. Я съ тобой такъ распоряжусь, что ты и
не ожидаешь. Ты вѣдь часто дурой прикиды-
ваешься, я тебя знаю. Вотъ возьму тебя за
косы...
Она протянула руку къ ея чернымъ распу-
щеннымъ волосамъ.
Анна испуганно прижалась къ стѣнѣ.
— Оставь! проговорила она.—Оставь, хамка.
238
— Кто, я хамка? взвизгнула Анфуса, и сроз-
маха вцѣпилась въ ея шеки ногтями.
— Нельзя трогать! вдругъ раздалось неждан-
но сзади ихъ. — Нельзя. Нѣшто можно убо-
генькую!
Никодимъ, блѣдный, весь трясся. Онъ про-
скользнулъ мимо Гетнера и схватилъ хозяйку
за руки.
— На кого вы, сударыня,—на божьяго че-
ловѣка! Вѣдь это-жь все одно, что противъ
Бога итти!
— Пошелъ вонъ!—заревѣлъ Гетнеръ.
— Не пойду! дрожа, крикнулъ ему Нико-
димъ. — Духъ здѣсь испущу, а съ мѣста не
тронусь...
Онъ былъ точно ростомъ выше, стоялъ весь
вытянувшись и разставивъ руки. Анфуса, встрѣ-
тившись съ его взглядомъ, сдѣлала шагъ назадъ.
— Да что ты, очумѣлъ что-ли?
— Я не очумѣлъ, — а не могу того снести,
чтобъ били божьяго человѣка. Коли она безъ
понятій, какъ ребенокъ, какъ-же можно ее...
— Такъ ты не уйдешь добромъ! крикнулъ
Гетнеръ, схватывая его за воротъ. Ветхій во-
ротникъ треснулъ и оторвался. Онъ швырнулъ
его въ сторону, схватилъ Никодима за шею, и
согнулъ его кольцомъ. Все, что накипѣло у
него за ночь, вдругъ поднялось и вылилось въ
этомъ судорожномъ движеніи. Онъ вытащилъ
его полупридушеннаго, хрипѣвшаго чрезъ две-
ри на дворъ, и тамъ бросилъ на откосъ ста-
раго пруда.
-39
XVIII.
Открылъ глаза Никодимъ и увидѣлъ голу-
бое небо. Шея и виски болѣли. Онъ сталъ со-
ображать, что случилось. Потомъ вспомнилъ.
Онъ хотѣлъ крикнуть, но голоса не было. Онъ
хотѣлъ сообразить, сколько времени такъ ле-
житъ онъ. Должно быть недолго.
Щека была мокра. Онъ обтеръ ее и увидѣлъ
на ладони кровь. Но больно не было. Зато
болѣла шея, особенно спереди, гдѣ кадыкъ.
И вдругъ донесся до него крикъ, протяжный,
жалкій, полуподавленный. Это барышня кри-
читъ,—душатъ ее,—все одно, какъ къ князю
тому, убійцы къ ней пришли...
Онъ вскочилъ. Ноги дрожали, онъ не чув-
ствовалъ ихъ. Онъ бросился бѣжать, добѣжалъ
до кухни. Тамъ стряпуха возилась съ посудой.
— Барышню убиваютъ!—крикнулъ онъ ей.
Она испуганно посмотрѣла на него.
— Кричи, Мавра Игнатьевна, задыхался онъ!
—кричи, бѣги въ баню. Вотъ и кучеру... и ку-
черъ идетъ... Барышню убили!..
Онъ опять выбѣжалъ во дворъ, постоялъ на
одномъ мѣстѣ, тяжело дыша, и вдругъ ки-
нулся за ворота.
Онъ былъ безъ шапки. Волосы его трепа-
лись по вѣтру. Онъ бѣжалъ по пыльной до-
рогѣ; потомъ свернулъ всторону, перелѣзъ
черезъ заборъ и сталъ, спотыкаясь и тяжело
переводя духъ, пробираться черезъ гречиху,
спугивая воробьевъ и ласточекъ.
— Слѣпыши! Слѣпыши! повторялъ онъ.—
Не видятъ свѣта. Сами на себя глаза закрыли.
240
Убогого человѣка бить. Чѣмъ она провинилась,
что разумѣніе Богъ у нея отнялъ! Нельзя того
потерпѣть, нельзя!...
И еше попался ему одинъ заборъ,—онъ пе-
репрыгнулъ черезъ него, оборвалъ полу, и опять
побѣжалъ по маленькой тропкѣ, пока она не
вышла на дорогу.
— Сзади показалось облако пыли. — «Го-
нятся?» подумалъ онъ. — Но нѣтъ, никто не
гнался, а ѣхалъ мужикъ въ высокой мужицкой
шляпѣ на пѣгомъ меринѣ и курилъ трубку на
мѣдной цѣпи. Никодимъ узналъ: это былъ Ва-
силій Стелькинъ изъ Быкова. Онъ присѣлъ на
камень и перевелъ духъ.
7— Подвези, Василій Никитичъ, попросился
онъ,—когда меринъ поровнялся съ нимъ.
Василій Никитичъ, не отвѣчая, потянулъ
возжи и остановилъ роспуски. Никодимъ по-
чти повалился на нихъ.
— Что ты? спросилъ Стелькинъ. Ровно ты
не въ себѣ. Боленъ?
— Боленъ,—отвѣтилъ Никодимъ.
Къ дохтуру идешь?
— Къ доктору. Поскорѣй-бы, дядя Василій.
— Что-жь,—по дорогѣ.
Онъ пустилъ пѣгаго рысью, и они закута-
лись облакомъ пыли Роспуски трясло и коло-
тило; Никодимъ лежалъ, крѣпко уцѣпившись.
«Свѣтъ такой ниспосланъ, — бормоталъ
онъ, — и вдругъ,— словно и нѣтъ ничего: не
хотятъ его видѣть. Сидятъ слѣпышами, не хо-
тятъ... А вѣдь учили-же его,—учили...»
И онъ чувствовалъ, какъ сердце тоскуетъ
въ немъ, какъ весь Божій міръ сталъ такимъ
тусклымъ, и онъ не зналъ, что дѣлать, и
24І
даже смутно сознавалъ, куда и зачѣмъ теперь
ѣдетъ.
Проѣхали березовую рощу, — черезъ поле
зазеленѣлъ старый садъ съ большимъ домомъ.
Ставни еще были закрыты: весь домъ спалъ.
Никодимъ спрыгнулъ на ходу съ роспусковъ
и крикнулъ:
— Спасибо!
Но, дойдя до усадьбы, онъ не повернулъ къ
доктору, который помѣщался во флигелѣ, а
пошелъ въ господскій домъ, гдѣ жилъ предво-
дитель. Предводитель былъ уже вставши и пла-
валъ въ рѣчонкѣ, что протекала подъ горою.
Никодимъ спустился къ водѣ и увидѣлъ огром-
ное бѣлое, красивое тѣло, облитое золотымъ
свѣтомъ солнца. Его обтиралъ съ ногъ до го-
ловы усатый лакей и особенно усердно теръ
икры. Предводитель только крякалъ и говорилъ:
На-сухо, Петрушенька, на-сухо.
Никодимъ вдругъ повалился ему въ ноги, и
сталъ несвязно что-то разсказывать. Предво-
дитель поднялъ брови и, повидимому, слушалъ
его, но въ то-же время говорилъ лакею:
— Подъ мышкой еще потри, Петрушенька.
Потомъ ему дали широкіе шаровары, вродѣ
тѣхъ, что.носятъ цыгане. Потомъ онъ надѣлъ
рубашку и стянулъ ее тонкимъ кавказскимъ
поясомъ.
— Пойдемъ! сказалъ онъ Никодиму.
Когда они пришли на балконъ и предводи-
телю подали большую высокую чашку чая и
трубку, онъ затянулся раза два, посмотрѣлъ
на Никодима и сказалъ:
— Ну, начинай опять сначала, я ничего не
понялъ
16
2 4 2
По мѣрѣ того, какъ И и кодимъ разсказывалъ,
лицо предводителя дѣлалось все свѣтлѣе. Исто-
рія съ мышью, повлекшая за собой послѣд-
ствія совершенно неожиданныя, была ему на
РУКУ-
— Не только теперь баллотироваться, а и
духа твоего въ нашемъ уѣздѣ не будетъ, —
думалъ онъ, съ наслажденіемъ прихлебывая
чай.
— Ужъ не знаю, что теперь тамъ, — гово-
рилъ Никодимъ,— и слезы текли по его ще-
камъ. Самъ я видѣлъ, какъ Александръ
Георгіевичъ съ вѣника листья срывалъ, чтобы
сѣчь... Этакое дѣло ..
Предводитель послалъ за докторомъ. Скоро
пришли и сказали, что онъ спитъ.
— Разбудить! крикнулъ онъ и это «разбу-
дить!» отозвалось въ березовой рощѣ.
Докторъ пришелъ нѣсколько опухшій послѣ
вчерашней пирушки. Голова у него болѣла,
онъ былъ зеленъ, и просилъ налить чая по-
крѣпче.
И въ третій разъ Никодимъ долженъ былъ
повторять свой разсказъ, пока предводитель
одѣвался у себя въ спальнѣ Докторъ тоже
оживился и кривилъ ротъ въ улыбку.
— Неосторожно!- сказалъ онъ, выслушавъ
все. — За это по шапкѣ бываетъ Мы ему та-
кое очистительное пропишемъ...
Выхоленный четверикъ подкатилъ къ крыль-
цу: предводитель любилъ блестящій выѣздъ и
подобралъ коней, коляску и кучера на загля-
дѣнье.
— Нѣмецъ-то, кажется, вляпался,— сказалъ
онъ, надѣвая шляпу.—Велите, почтеннѣйшій,
243
положить въ коляску ваши докторскіе при-
пасы, и ѣдемъ.
Докторъ не безъ удовольствія потеръ руки.
Онъ вспомнилъ вчерашній тонъ Гетнера и рѣ-
шился употребить съ своей стороны все, чтобъ
начать дѣло.
— Жаль, новые суды еще не скоро .у насъ
откроются, — сказалъ онъ, уже сидя въ коляскѣ.
Предводитель посмотрѣлъ на него съ со-
жалѣніемъ.
— Есть на счетъ чего сокрушаться! — про-
говорилъ онъ. — Еще по новымъ судамъ не-
извѣстно, что будетъ, а тутъ—слава тебѣ Го-
споди,—всѣ люди знакомые.
XIX.
Минутъ двадцать спустя, четверикъ подъ-
ѣзжалъ уже къ дому Гетнера. Кучеръ много
разъ бывалъ здѣсь при покойномъ баринѣ, и
потому увѣренно и смѣло вкатилъ въ широкія
ворота, сдѣлалъ крутой заворотъ и со звономъ
веселыхъ бубенцевъ подъѣхалъ къ широкому
крыльцу Никодимъ соскочилъ съ козелъ.
Какая-то смутная неловкость охватила его: ему
не хотѣлось-бы, чтобъ кто-нибудь его видѣлъ.
— Барыня вонъ у бани стоитъ, — шепнулъ
онъ, помогая выходить изъ экипажа пріѣхав-
шимъ.
— Вы идите къ ней,—сказалъ доктору пред-
водитель,—а я пойду въ домъ
Гетнеръ увидѣлъ его изъ окна. Онъ почув-
*
^44
ствовалъ, что визитъ этотъ не къ добру, и
ждалъ въ залѣ гостя.
Но гость вошелъ съ открытымъ, веселымъ
лицомъ и, какъ всегда, съ добродушной улыб-
кой.
— Извините, что такъ рано, — заговорилъ
онъ.—Пріѣхалъ просить прощенія за вчераш-
нее: задержали дѣла, не могъ имѣть удоволь-
ствія быть у васъ. Сейчасъ мнѣ докторъ раз-
сказывалъ про этотъ эпизодъ съ мышью... Какъ
это непріятно. Я просилъ доктора пріѣхать со
мной. Анну Николаевну непремѣнно надо осви-
дѣтельствовать, нельзя-же допускать такіе вы-
ходки.
— То есть какъ это освидѣтельствовать?—
спросилъ Гетнеръ, закусывая усъ.
- Быть можетъ, у нея начинается острая
форма помѣшательства? Надо будетъ принять
мѣры Докторъ пошелъ уже къ ней.
— Это очень кстати,—замѣтилъ Гетнеръ,—
у Анны Николаевны сегодня обморочное со-
стояніе. Ее никакъ не могутъ привести въ себя.
Пріятная улыбка вдругъ сбѣжала съ лица
предводителя.
— Отчего-же вы не послали за врачемъ? —
спросилъ онъ.
— Только-что собирался.
— Вамъ, какъ опекуну, слѣдовало-бы дер-
жать здѣсь постояннаго доктора,—возразилъ
предводитель.
— До сихъ поръ она въ этомъ не нужда-
лась,—уклончиво отвѣтилъ Гетнеръ
Вы говорите, она въ обморокѣ? — спро-
силъ предводитель. — Тогда позвольте мнѣ
взглянуть на нее.
245
Онъ поднялся съ мѣста Гетнеръ неохотно
поднялся вслѣдъ за нимъ.
— Къ вамъ прибѣгалъ съ доносомъ Нико-
димъ?—спросилъ онъ, косо усмѣхаясь.
— Нѣтъ ничего подлѣе ложныхъ доно-
совъ,—отвѣтилъ ему предводитель.
На крыльцѣ они встрѣтили Анфусу Она
была блѣднѣе, чѣмъ въ день смерти Николая
Львовича. Она была непричесана и неодѣта.
Лицо ея было смято и испуганно Ея неряшли-
вая растрепанная фигура отзывала мѣщанской
распущенностью.
— Не пришла въ себя? — спросилъ у нея
мужъ.
—- Нѣтъ, — отвѣтила она и, поклонившись
на поклонъ предводителя, который руки ей
не подалъ, взбѣжала на крыльцо.
Гетнеръ замѣтилъ маневръ предводителя и
злоба опять стала душить его.
— Все-таки, ваше превосходительство, къ
доносамъ слѣдуетъ относиться осторожно, —
проговорилъ онъ сквозь зубы.
Кто-жъ вамъ сказалъ, что я отношусь
къ нимъ иначе?—возразилъ предводитель.
На встрѣчу имъ быстро приближался док-
торъ.
— Она мертва, — сказалъ онъ, и все лицо
его выражало торжество.
Гетнеръ пошатнулся.
— Мертва?—машинально проговорилъ онъ.—
Но отчего-же?
— Не знаю,—отвѣтилъ докторъ. Можетъ-
быть ее засѣкли до смерти.
— То-есть кто-же это засѣкъ? спросилъ рѣз-
ко I етнеръ, глядя доктору прямо въ глаза.
246
- ’ Не знаю, можетъ-быть вы,—смотря на
него въ упоръ, сказалъ докторъ.
— Какъ вы смѣете это говорить? —крикнулъ
Гетнеръ.—Вы мнѣ отвѣтите за это.
Онъ хотѣлъ войти въ баню, но предводитель
остановилъ его.
— Я попрошу васъ до прибытія властей не
входить туда,—сказалъ онъ. Мы поставимъ
сюда сторожа, вотъ хотя-бы Никодима, а сами
дадимъ знать.
— Это ложь, ложь!—говорилъ сжимая себѣ
голову Гетнеръ.—Не допушу, чтобы такъ без-
наказанно...
— Успокойтесь, — сказалъ предводитель.—
Докторъ шутитъ. Мы дѣло поведемъ офиціаль-
но, и все выяснится въ настоящемъ свѣтѣ.
И предводитель тотчасъ-же началъ дѣйство-
вать. Двое верховыхъ поскали съ его записками
въ разныя стороны. Анфуса не показывалась.
Гетнеръ былъ строгъ и сосредоточенъ. Онъ ве-
лѣлъ собрать холодный завтракъ, что было не
трудно послѣ вчерашняго пиршества. Докторъ
уѣхалъ на предводительскихъ лошадяхъ за ин-
струментами. Предводитель сидѣлъ неподвиж-
но въ креслахъ и сосредоточенно курилъ, ни-
чего не выражая на своемъ лицѣ. Изрѣдка онъ
взглядывалъ на Гетнера, но не подмѣчалъ въ
немъ страха и тревоги. Въ лицѣ его виднѣлась
какая-то тоскливая досада,—и только. Гетнеръ
ходилъ по комнатѣ Изъ оконъ онъ видѣлъ за
березками сѣренькую баню, и Никодима, кото-
рый, какъ привидѣніе, неподвижно стоялъ у
двери. Два раза онъ заглядывалъ къ Анфусѣ.
У нея были зажжены передъ образомъ свѣчи,
и она молилась.
247
Онъ яе могъ понять причины смерти Анны,
но зналъ, что онъ причина ея смерти. Живот-
ная злоба теперь смѣнилась тупою озлоблен-
ностью «Ну, и пусть ее и пусть; кому она была
нужна»,—думалъ онъ.—«А если они начинаютъ
цѣлую исторію, такъ только за тѣмъ, чтобы сдѣ-
лать мнѣ гадость. Они всѣ ненавидятъ меня. Но
я все-таки восторжествую, и они меня не за-
давятъ».
— Вы мнѣ ничего не имѣете сказать, пока
никого нѣтъ?—спросилъ предводитель.
Александръ Георгіевичъ остановился противъ
него.
— Ваше превосходительство, - сказалъ онъ.—
Вы серьезно, повидимому, думаете, что я яв-
ляюсь преступникомъ въ какомъ-то скорбномъ
дѣяніи. Увѣряю васъ, что вы въ глубокомъ за-
блужденіи; вамъ это докажетъ ближайшее бу-
дущее.
Власти собрались очень скоро. Пріѣхалъ и
докторъ съ своимъ наборомъ.
— Ваше высокородіе,—дрожащимъ голосомъ
спросилъ Никодимъ у доктора,—неужто рѣзать
будутъ барышню нашу?
— Ну такъ что-жъ, тебѣ жалко, что-ли?—
сказалъ ему въ отвѣтъ докторъ, смѣясь и надѣ-
вая на себя фартукъ.
— Не показано это,—чуть слышно возразилъ
казачекъ.
— Тебѣ не показано, а мнѣ показано,—ска-
залъ онъ —Я еще тебя заставлю ножи держать.
Вскрытіе продолжалось долго. Предводитель
не подходилъ даже близка къ банѣ. Онъ бро-
дилъ по двору и по саду, дожидаясь результа-
та. Наконецъ, его попросили къ доктору.
248
Трупъ уже былъ вымытъ и прпкрьи'ъ; окна
открыты. Въ воздухѣ стоялъ тотъ острый специ-
фическій запахъ, которымъ всегда сопровож-
дается вскрытіе. Докторъ вытиралъ чистыя ру-
ки полотенцемъ.
— Знаковъ насилія на трупѣ не найдено,—
сказалъ онъ.—Смерть же несомнѣнно послѣдо-
вала отъ разрыва сердца.
Предводитель нахмурился: онъ этого не ждалъ
и этого не хотѣлъ.
— По моему, все-таки надо снять показаніе
съ доносчика,—сказалъ онъ.—Быть можетъ, его
показаніемъ выяснится, кто былъ прпчинойея
кончины.
Никодимъ до боли сжалъ челюсти.
«Я доносчикъ! Я доносчикъ!—повторялъ онъ
про себя.—Развѣ то значитъ доносчикъ?»
Предводитель предложилъ ему повторить пе-
редъ начальствомъ все то, что онъ говорилъ имъ.
Никодимъ колебался.
— Ну, что-жъ ты!
— Я ничего не знаю,—сказалъ онъ.
Предводитель этого никакъ не ожидалъ
— Какъ не знаешь? А съ чѣмъ же ты, мер-
завецъ, прибѣгалъ ко мнѣ?
— Я ничего не знаю.—повторилъ онъ.—Про
то, что сѣчь барышню собирались, я и не слы-
шалъ и не видѣлъ.
Предводитель даже позеленѣлъ. •
— И прохвостъ же ты!- сказалъ онъ.
— Какъ угодно!—отвѣтилъ Никодимъ и по-
тупился.
Никакихъ другихъ показаній относительно
насильственной смерти дѣвушки собрать не
могли.
249
XX.
Къ вечеру власти уѣхали.
Никодимъ, убравъ чай, тихо вошелъ въ каби-
нетъ Гетнера. Гетнеръ посмотрѣлъ на него ла-
сково.
— Что ты?—спросилъ онъ.
— Извините, Александръ Георгіевичъ. Осмѣ-
люсь просить объ отпускѣ.
— О какомъ отпускѣ?
— Отойти отъ васъ. Служить не могу.
— Жалованье мало? Прибавлю.
— Жалованье —что!
— Ты куда-же?
— Удалиться совсѣмъ желаю. Какъ высказы-
валъ и раньше. Неодолимо тянетъ къ обители.
. — Рано, братецъ, еще.
— Раньше лучше. Потомъ обростешь очень,
ослѣпнешь.
— Съ чего ослѣпнешь?
Никодимъ нахмурился.
— Съ жизни ослѣпнешь. Жизнь на міру
слѣпитъ человѣка.
— Это кто жь тебѣ сказалъ?
— Самъ вижу, что мнѣ говорить.
Лѣнтяй ты, отъ работы уходишь.
— Да, нѣшто здѣсь, Александръ Георгіевичъ,
работа? Полы мести, да сапоги чистить,—это
всякая дѣвочка сумѣетъ.
— А поклоны класть, да только жрать,—это
будетъ твое дѣло?
— Зачѣмъ-же? Тамъ и косить, и дрова ру-
бить, и по воду,—все возможно.
250
— Такъ это и здѣсь можешь.
Никодимъ покачалъ головой.
— Невозможно, Александръ Георгіевичъ.
— Почему?
— Здѣсь работа за плату.
— Ну, такъ что-жь?
— А тамъ безъ вознагражденія, сама по се-
бѣ. Какъ-же сравнить можно! Здѣсь, если я
деньги получаю, долженъ урокъ дѣлать. Отра-
боталъ, что нужно, ті кончено дѣло. А тамъ
совсѣмъ другое. Тамъ цѣлый день отдыха нѣтъ.
Съ утра до ночи все работай. Какъ-же мож-
но! Тамъ для Бога работаешь, - тамъ мѣры
нѣтъ. Потому и возгражденія нѣтъ.
— Такъ это лучше по-твоему?
— А еше-бы!
— Заговорили тебя мнихи и чернцы.
— Можетъ и заговорили.
Оба помолчали.
— А я бы тебѣ хорошее жалованье далъ,—
сказалъ Гетнеръ.
— Не желаю, Александръ Георгіевичъ.
— Я съ женою въ Петербургъ поѣду, тебя
возьму.
— Что-жь Петербургъ. Богъ вездѣ одинъ.
Еще здѣсь-то онъ ближе, чѣмъ въ городѣ.
— Такъ уходишь совсѣмъ?
— Такъ точно.
Онъ внезапно отпустился на колѣни и стук-
нулъ лбомъ объ полъ.
— Простите, коли согрѣшилъ въ чемъ.
Что-то дрогнуло въ горлѣ Гетнера. Онъ
сжалъ брови и махнулъ рукою.
— Иди! Я ничего противъ тебя. Ты прости,
коли...
Никодимъ поднялся и вышелъ. Онъ на-
правился въ спальню, гдѣ Анфуса сшивала
кисею на покрышку покойницы. И тамъ онъ
поклонился въ ноги и сообшилъ о томъ, что
онъ окончательно уходитъ.
Анфуса прослезилась; она подняла его, по-
цѣловала и сказала:
— Молись, Никодимушка, молись за насъ
грѣшныхъ. И я бы въ монастырь пошла, да
грѣхи не пускаютъ.
— Ничего, пустятъ. Ежели только вмѣстить...
— Молодъ ты, Никодимушка Не говоритъ
въ тебѣ еще кровь. А поживи съ мое—узна-
ешь, когда сила рвется въ человѣкѣ...
— Что-жь эту силу придавить можно,—
увѣренно сказалъ онъ.
— Ну, а вотъ на это силушки и нѣтъ, род-
ной. Нѣтъ уже, помолись ты за насъ,—а тамъ
видать будетъ, что дальше. Дамъ я тебѣ де-
сять рублей на сапоги, а ты помолись за меня
и за душеньку юродивой боярышни Анны.
— Я и безъ денегъ помолюсь, сказалъ
онъ:—что мнѣ въ нихъ. А дойти и безъ
сапогъ даже легче.
Онъ обошелъ всю дворню, и всѣмъ кланял-
ся въ ноги и просилъ прощенія, и всѣ его
цѣловали. И деньги онъ ото всѣхъ бралъ. Про-
стился онъ и съ покойницей, которая все еще
стояла въ передбанникѣ, и долго смотрѣлъ на
ея странное лицо, по которому ходили тѣни
отъ двухъ восковыхъ свѣчей, горѣвшихъ у
изголовья, гдѣ читалъ дьячекъ. Потомъ онъ
попросилъ дьячка дать ему почитать. Тотъ
уступилъ ему мѣсто съ удовольствіемъ, и по-
шелъ прикурнуть на сѣнѣ. Никодимъ пере-
252
двинулъ аналой такъ, чтобы видѣть лицо мер-
твой. II въ паузахъ взглядывалъ на нее. Онъ
не узнавалъ «юродивую боярышню». Сквозь
мертвенную блѣдность проступило новое, стран-
ное выраженіе. Точно изумилась она чему-то
несказанно, увидѣвъ нѣчто нежданное, непо-
нятное.
Онъ смотрѣлъ на нее, и по щекамъ его ка-
тились слезы. И странныя это были слезы. Онъ
не жалѣлъ ея,—ему казалось, что очень хоро-
шо все такъ вышло, что она умерла,—потому
что ей теперь легко и свободно, - а здѣсь бы
ло тяжело, и была она сдавлена гнетомъ зем-
ного, и была совсѣмъ слѣпышемъ. И не о себѣ
онъ плакалъ,—что-же ему была она? А пла-
калъ онъ о чемъ-то хорошемъ, тепломъ, что
полосою прошло пр немъ. Плакалъ онъ о лѣт-
нихъ вечерахъ, о заваленкѣ, о стукѣ окна,
о бѣлой рукѣ, протягивавшейся къ нему. Онъ
вспоминалъ ея черные, странные глаза, блу-
ждавшіе по небу, вспоминалъ ея голосъ, ея улы-
бку и то, какъ кивала она ему, и часами сидѣ-
ла у окна и ждала его, когда онъ подойдетъ.
Почему-то онъ ясно вспомнилъ розовую поло-
су заката, противъ которой они сидѣли подъ
окномъ, и звѣзды, зажигавшіяся позднѣе надъ
ними. И жалко ему стало всего этого, всего,
/ что дѣлили они пополамъ.
Онъ подошелъ къ окну. Звѣзды смотрѣли
сверху и дрожали. Кузнечики стрекотали безъ
умолка. Онъ видѣлъ звѣзды, слушалъ кузне-
чиковъ и думалъ:
— И она слышитъ, и она видитъ. Она тутъ
надо мною. Ей лучше видно и слышно,
чѣмъ мнѣ.
253
А то, что осталось отъ юродивой боярышни,
было такое странное, такъ неподвижно и без-
помощно лежало на столѣ, сложивъ руки и
сжавъ губы, которыя, казалось, только-что го-
ворили:
Такъ, Никодимушка: ну, ну!
Утромъ, когда собирался Никодимъ въ свой
дальній путь, его позвали къ барину. Але-
ксандръ Георгіевичъ былъ торжествененъ и
важенъ.
— Никодимъ, сказалъ онъ:—ты идешь, куда
влечетъ тебя сердце и духъ. Иди, и будь чело-
вѣкомъ.
Никодимъ ничего не сказалъ, только пере-
ступилъ съ ноги на ногу.
----Возьми,—еще торжественнѣе продол-
жалъ онъ:—вотъ тебѣ сто рублей.
И онъ протянулъ ему радужную бумажку: не
такую, какъ теперь—съ портретомъ императри-
цы,—но все-таки красивую, волнистаго рисунка.
— Я вчера отъ барыни не взялъ,—сказалъ
онъ,—онѣ десять рублей мнѣ давали. А те-
перь— какъ-же я отъ васъ столь большую сум-
му возьму, да и съ какихъ статей?
— Опять безсребренника ломаешь..
— Ежели вамъ желательно эти деньги по-
жертвовать, такъ безъ меня много такихъ са-
мыхъ найдется, кому нужны онѣ. А я что-же,—
мнѣ зачѣмъ! Ежели я все стряхнуть хочу,—
зачѣмъ-же я такую тяготу возьму на себя?
Гетнеръ сердито швырнулъ деньги въ столъ,
хотѣлъ что-то сказать, но .одумался.
254
— Прощай, сказалъ онъ,—и поцѣловалъ его
въ лобъ.
Съ послѣдней Никодимъ простился съ по-
койницей. Потомъ онъ вышелъ на дорогу,
радостно улыбнулся, вздохнулъ всей грудью и
сказалъ:
— Ишь ты, тишь какая!
И подпираясь вырѣзанной наканунѣ палоч-
кой, онъ побрелъ по дорогѣ, весь охваченный
блескомъ яснаго дня, съ радостнымъ сознаніемъ
того, что онъ теперь не слѣпышъ, и отъ слѣпы-
шей ушелъ навсегда.
1897 г.
ВДОВЫ АРТИСТОВЪ.
Какъ-то лѣтомъ попались мнѣ подъ руку
«Ьез Ееттез сі’агізіез», Ваиіеі. Перечелъ я
ихъ—и совершенно невольно вспомнилась мнѣ
пѣлая вереница женъ и вдовъ нашихъ худож-
никовъ. Онѣ не лишены нѣкоторой типич-
ности. Беру, на первый разъ, изъ моихъ вос-
поминаній четыре фигуры и предлогаю ихъ
благосклонному вниманію читателя.
I.
Анна Алексѣевна.
Художникъ Тимерязевъ умеръ внезапно отъ
грудной жабы. Жена его Анна Алексѣевна
прибѣжала ко мнѣ въ два часа ночи, расте-
рянная, блѣдная, расплаканная, въ сдвинувшей-
ся на-бокъ шляпкѣ и съ распустившейся ко-
сой. Губы ея дрожали и всю ее дергало.
— Что-же это онъ сдѣлалъ такое? безсвязно
повторяла она. - Развѣ можно такъ умирать?
1 оворила ему: брось работу, ѣдемъ на югъ.
Вотъ теперь поѣхали!
И она падала ничкомъ на диванъ и билась
отъ судорожныхъ рыданій. Я поилъ ее водой,
просилъ успокоиться.
17
258
Поймите, у меня никого нѣтъ, никого, —
продолжала она жаловаться —Я не знаю, есть-
ли дома хоть грошъ денегъ. Я ничего не знаю.
Я не знаю, какъ надо хоронить, какъ я буду
жить, что со мною будетъ... Я вѣдь совсѣмъ,
совсѣмъ одинока.
Ей было очень жалко самое себя. И въ
самомъ дѣлѣ,—она казалась такой беззащитной.
Лѣтъ ей было двадцать- пять. Роста она была
небол ьшого, пухлая, съ малиновыми выпуклыми
губами. Когда она плакала — глаза и носъ
краснѣли, все лицо дурнѣло. Она тогда дѣла-
лась похожей на еврейку; особенно этому сход-
ству помогали волосы на вискахъ, которые
густо крутились въ настоящіе пейсики. Но,
сколько я зналъ, по отцу она была совсѣмъ
русская: онъ былъ капитанъ-артиллеристъ и
служилъ гдѣ-то въ провинціи.
Она упросила меня тутъ-же, ночью, ѣхать
къ нимъ. Когда мы пріѣхали, Тимерязевъ ле-
ждалъ уже обмытый, скрестивъ руки и вытя-
нувшись. Кухарка и горничная тихо суетились
вокругъ, обряжая покойника. Въ домѣ, какъ
всегда въ такихъ случаяхъ, была сутолока и *
безпорядокъ. Любимый котъ Тимерязева-гні
тотъ не спалъ и взволнованно ходилъ подъ
стульями маленькой гостиной. Начались опять
рыданія, плачъ и безсвязныя восклицанія о
беззащитности.
Въ мастерской стоялъ большой, только-что
оконченный пейзажъ, изображавшій восходъ
луны надъ снѣжнымъ полемъ. Тимерязевъ
былъ мастеръ писать такія вещи. Картина эта
была куплена извѣстнымъ московскимъ кол-
лекціонеромъ и весною должна была появить
259
ся на выставкѣ. Вокругъ по стѣнамъ, пестрѣло
множество этюдовъ. При слабомъ свѣтѣ вися-
чей лампы смутно проступали цѣлыя панорамы
балтійскихъ и черноморскихъ побережій, зака-
ты и восходы, эскизы горной. Финляндіи этю-
ды дубоваго лѣса. Все это было сочно,
пріятно, талантливо, даже несравненно выше
тѣхъ картинъ, что были нѣкогда написаны съ
этихъ эскизовъ.
— Вотъ все. что осталось отъ него,—гово-
рила Анна Алексѣевна. —Одна конченная кар-
тина — и больше ничего... И я—брошенная,
беззащитная ..
* *
*
Похоронили Тимерязева. Прошло недѣли
двѣ. Получаю отъ вдовы записку; «Ради Бога,
приходите: очень надо видѣть)).
Прихожу. Вижу, похудѣла, — но глаза
блестятъ какимъ-то довольнымъ огонькомъ.
— Вы видѣли, — спрашиваетъ, — картину
мужа днемъ? Не видѣли? Посмотрите.
Пошли въ мастерскую. Картина прекрасная,
— Видите,—заговорила она,—я писала въ
Москву Четверикову, который ее купилъ,—не
найдетъ-ли онъ возможнымъ, въ виду моего
положенія, прибавить за картину еще тысячу...
Онъ согласился... Такъ вотъ видите, — я
позвала васъ, чтобы спросить: не стыдно за
нее взять прибавку? Хороша-ли она?
Я подтвердилъ, что хороша. Вижу, глаза ея
лукаво смѣются.
— Ну, а подите-ка сюда.
Ведетъ меня въ гостиную. А тамъ точно
такая же картина, — и рама, и колоритъ, и
мазокъ,—точь-въ-точь.
2б0
— Хорошо?—спрашиваетъ.
Скопировано было удивительно: даже поста-
вивъ рядомъ картины, нельзя распознать: кото-
рая—оригиналъ, которая—копія.
— Это, видите-ли, — объясняетъ вдова,—
пріѣхалъ изъ .Мюнхена нѣмецъ— художникъ,
реставраторъ и копіистъ. Сидитъ здѣсь безъ
денегъ. Я за шестьдесятъ рублей уговорилась
съ нимъ насчетъ копіи. И очень хорошо. Я
думаю, не заказать-ли еще копіи двѣ-три съ
этой картины?
Я сразу не понялъ ея мысль.
— Зачѣмъ?
—Продать съ выгодою. Вы сами говорите,
что съ трудомъ можно копію отличать отъ
оригинала... Какъ-же этимъ не воспользоваться!
Вѣдь жить надо-же чѣмъ-нибудь. Я безо
всякихъ средствъ. Конечно, — быстро приба-
вила она, замѣтивъ съ моей стороны движе-
ніе,—я такъ и буду продавать ихъ за копіи,
а не за оригиналы. Вы не думайте, чтобъ я
позволила себѣ это... Если мнѣ дадутъ двѣсти-
триста рублей за холстъ,—я буду счастлива.
* *
Вскорѣ пришла мнѣ въ голову счастливая
идея. Я пересмотрѣлъ внимательно всѣ папки
съ этюдами—Тимерязева и предложилъ Аннѣ
Алексѣевнѣ устроить въ «Обществѣ поощ-
ренія» выставку ихъ.
— Вы можете выручить хорошую за нихъ
цѣну. У насъ эскизы цѣнятся очень высоко.
Попробуйте,—вы ничѣмъ не рискуете.
Въ нѣсколько дней мы выставку устроили.
Анна Алексѣевна сдѣлала модное траурное
2бі
платье, даже, быть можетъ, слишкомъ роскош-
ное. Она сама контролировала кассу, сама
разговаривала съ покупателями, сама выдавала
имъ квитанціи, не снимая длинныхъ черныхъ
перчатокъ, вся пропитанная запахомъ «ирисъ».
Цѣны на этюды были назначены недорогія,—
но ихъ было много — номеровъ до трехсотъ.
— Вчера заѣзжалъ ко мнѣ Четвериковъ,—
таинственно сообщала мнѣ она, взявъ подъ
руку и уводя подальше отъ художниковъ,—и
вышла очень непріятная для меня вещь: пред-
ставьте, я перепутала «Лунную ночь» не знаю,
которая—оригиналъ, которая копія. Сегодня
пришли отъ него артельщики, взяли картину,—
но что у меня осталось—не знаю. Вѣдь если
у меня теперь оригиналъ,—такъ нельзя-же
продавать его за триста?
— Нельзя,—согласился я и посмотрѣлъ на
нее сбоку. Она отвернулась.
Вѣдь вотъ вы теперь подозрѣваете, что
это я нарочно сдѣлала,—улыбаясь заговорила
она. — Но, увѣряю васъ, это вышло какъ-то
нечаянно. Пока онѣ были въ разныхъ комна-
тахъ, я ихъ различала. А какъ вы поставили
рядомъ, онѣ и спутались. Вдобавокъ, мой нѣ-
мецъ еще двѣ копіи написалъ, и всѣ такъ по-
хожи другъ на друга, что нѣтъ никакой воз-
можности ихъ разобрать. Я еще изъ академіи
взяла два оригинала: хочу тоже скопировать.
Да и Четвериковъ обѣщалъ мнѣ позволить
снять копію въ его галереѣ: пошлю туда нѣм-
ца, что-же дѣлать! Я вамъ такъ благодарна
за эту выставку: такъ хорошо продажа идетъ,
какъ я и не ожидала.
Къ Рождеству она продала всѣ эскизы... и
2б2
получила около восьми тысячъ. Въ подарокъ
и на память о мужѣ, она мнѣ прислала холстъ,
изображающій старую калитку въ саду,-—един-
ственную вещь, оставшуюся не проданной,
быть можетъ потому, что на правомъ планѣ
были изображены куры ярко пунцоваго цвѣта.
* *
*
Нѣмецъ-копіистъ былъ прямо-таки талант-
ливъ. Въ незначительный срокъ времени онъ
сдѣлалъ копій двадцать съ Тимерязева,—и всѣ
одинаковаго достоинства. Копіи съ картинъ,
написанныхъ много лѣтъ назадъ.— онъ и писалъ
потемнѣвшими и почернѣвшими, и вдобавокъ
покрывалъ какимъ то совсѣмъ особымъ жел -
тымъ лакомъ. Когда я заговаривалъ съ Анной
Алексѣевной о томъ, кому она сбываетъ эти
произведенія, она отдѣлывалась шуткой или
перемѣняла разговоръ, — но на судьбу свою
больше не жаловалась.
То тамъ, то тутъ стали появляться Тимеря-
зевскія работы, — всѣ въ великолѣпныхъ ра-
махъ. Когда спросишь, откуда пріобрѣтены,—
владѣльцы таинственно сообщаютъ, что вдова
покойнаго продала имъ послѣднюю изъ его
картинъ, и очень дешево—всего за полторы
тысячи. Что оригиналъ былъ несомнѣнный—
объ этомъ свидѣтельствовала подпись худож-
ника. Я не разувѣрялъ владѣльца въ подлин-
ности покупки, но Анна Алексѣевна стала
меня избѣгать, опасаясь меня какъ человѣка,
случайно завладѣвшаго ея тайной.
Разъ, въ срединѣ мая, въ теплый весенній
вечеръ поѣхалъ я на Острова. Море—глубокое,
прозрачное, тучки — алыя, хрустальныя. Гуляю
263
я по дорожкѣ, вижу,—подъѣзжаетъ коляска,
выходитъ изъ нея Анна Алексѣевна, съ какой-
то красивой высокой дамой. Увидѣла меня,
сперва какъ-будто сморщилась, а потомъ пер-
вая подошла:
— А я здѣсь живу, на Островахъ. Заѣз-
жайте. Хорошенькая лачка на Каменномъ.
Разговорились. Оказывается - съ ней ея по-
друга, богатая барыня въ разводѣ, живутъ
вмѣстѣ. Просятъ заѣхать къ нимъ сегодня-
же.—Пріѣзжаю: дачка въ русскомъ стилѣ съ
венеціанскими окнами и итальянской верандой.
Барыни очень дружны: даже спятъ въ одной
комнатѣ.
— А что у васъ тамъ, наверху?
— А тамъ мой нѣмецъ. У него свѣтло, хо-
рошо. Знаете, я рѣшила его на жалованьѣ
держать: это выгоднѣе. Онъ получаетъ отъ
меня двѣсти рублей на всемъ готовомъ и ра-
ботаетъ съ утра до ночи.
Я хотѣлъ-было подняться наверхъ, но меня
подъ какимъ-то предлогомъ не пустили.
* *
• *
Потомъ мы нѣсколько лѣтъ не встрѣчались.
Недавно заѣзжаю я въ одну «артистическую
печатню», гдѣ дѣлаются олеографіи. Вижу,
бесѣдуетъ такъ серьезно съ конторщикомъ
Анна Алексѣевна. Увидала меня, обрадовалась.
— Вотъ,—говоритъ,— хочу издать еще три
картины мужа.—Я ужь пять издала. Продажа
такіе результаты блестящіе дала, что невоз-
можно останавливаться. Вдобавокъ, я открыла
фабрику рамъ изъ папье-маше. Удивительно
практично: красиво, легко, пересылка стоитъ
264
гроши. А теперь у меня новая мысль: я наклеи-
ваю олеографіи на доски, отдѣлываю ихъ въ
плюшъ и дерево,—получаются экраны, пано,—
понимаете? Потомъ мой нѣмецъ слегка прохо-
дитъ красками тѣ мѣста отпечатка, которыя
должны особенно играть. Это придаетъ такой
видъ, какъ-будто все писано масломъ: даже
знатоки ошибаются. И я за экранъ беру очень-
очень дорого: вы даже представить не можете
сколько. У меня большая теперь квартира, цѣ-
лый этажъ. Заѣзжайте какъ-нибудь ..
— А замужъ не собираетесь?
Она даже отмахнулась.
— Сохрани Богъ! Да зачѣмъ мнѣ! Я свято
чту память Володи и останусь ей вѣрна... Дѣла
мои блестящи—чего-же еще надо!
II.
Госпожа Орленева.
Редакторы повременныхъ изданій вѣроятно
хорошо помнятъ беллетриста Орленева, оби-
вавшаго, лѣтъ восемь тому назадъ, пороги
всѣхъ редакцій. Являлся онъ всегда въ не-
пріемные часы, настаивалъ, чтобы его неме-
дленно допустили къ редактору, и если кон-
торщикъ не пропускалъ его, онъ шолъ въ
прихожую и разсматривалъ стоявшія тамъ ка-
лоши, какъ вещественное доказательство при-
сутствія или отсутствія хозяина. Уличивъ кон-
торщика во лжи, онъ вѣшалъ свое пальто на
крюкъ — и тогда никакія силы не могли его
26$
выжить изъ конторы. Бѣлье на немъ всегда
было не только не первой, но даже не второй
свѣжести; зато въ галстукахъ чувствовалось
влеченіе къ самой послѣдней модѣ. Голова у
него была рыжая, нерѣдко подвитая, бородка
клинушкомъ, глаза оловянные, и всегда отъ
него нѣсколько припахивало водкой, хотя пья-
нымъ его никто не видѣлъ. Въ рукахъ у него
постоянно была свернутая въ трубочку тетрадь,
тщательно исписанная и заключавшая неболь-
шой разсказикъ. Чистота бумаги и почерка
шла совсѣмъ въ разрѣзъ съ бѣльемъ и ногтями
Орленева. Да и слогъ, и языкъ, и замыселъ
произведенія, — все это было гораздо лучше,
чѣмъ можно было этого ожидать. Разсказы
были недурны, иногда прямо талантливы, а —
главное—очень коротки, что представляетъ не
малое достоинство при сшивкѣ и склейкѣ но-
мера. Портилъ ихъ болѣе всего конецъ. Все
идетъ хорошо, — а вдругъ, смотришь, герой
либо повѣсится, либо въ воду упадетъ, либо
на каторгу его отправятъ. Сколько разъ мнѣ
доводилось, принимая рукопись, говорить ему:
— Леонидъ Михайловичъ, зачѣмъ - же это
вы?
Онъ дѣлалъ грустное лицо и пожималъ
плечами.
— Читающая публика! Безъ бенгалки нельзя.
Любитъ вѣдь, чтобъ ей въ апоѳеозъ краснень-
кимъ огонькомъ.
И потомъ обижается, когда поставишь не-
премѣннымъ условіемъ уничтоженіе мелодра-
матическихъ финаловъ.
— Я,—говоритъ,—въ душѣ, подъ сердцемъ
выносилъ мое дѣтище, а вы такъ прямо съ но-
266
жомъ ампутируете. Эхъ, господа, нѣтъ у насъ
личной свободы для писателя!
Однажды подаютъ мнѣ карточку—написано:
«Орленева». Прошу войти. Входитъ маленькая
худенькая блондинка, глазки голубенькіе, типъ
дѣвочки только-что вышедшей изъ подрост-
ковъ, и хорошей дѣвочки: взглядъ такой чи
стый, прямой, свѣжій. Сконфузилась немножко,
вспыхнула.
— Вотъ,—говоритъ, тутъ рукопись мужа.
Онъ боленъ, самъ не можетъ, просилъ меня.
Само собою разумѣется —намеки: нельзя-ли
скорѣе гонораръ, и прочее. Я смотрю на нее.
— Вы давно замужемъ? спрашиваю.
-- Четыре года.
— Сколько-же вамъ лѣтъ?
— Девятнадцать. Мнѣ полныхъ шестнадцати
лѣтъ не было, когда я вышла.
Разговорились. Я спросилъ, не пишетъ-ли
она сама что-нибудь. Она опять вспыхнулакакъ
ребенокъ.
— Нѣсъ-съ. Я пробовала. Но Леня говоритъ
что у меня никакого таланта. Въ гимназіи учи-
теля хвалили,—но то гимназія...
Ушла она Прочелъ я рукопись. Разсказъ
маленькій, но психоза взята ярко, просто. И
даже мелодрамы нѣтъ въ концѣ. Дня черезъ
два, когда она явилась узнать результатъ моего
чтенія, я ей сказалъ:
— Увѣряю васъ,—это лучшій разсказъ ва-
шего мужа. Болѣзнь на него въ этомъ отно-
шеніи вліяетъ благопріятно.
Она потупилась и ничего не отвѣтила: толь-
ко уходя, съ глазами полными слезъ, почти
прошептала:
. — Ленѣ очень плохо, очень.
Черезъ недѣлю онъ умеръ. Въ иллюстриро-
ванныхъ изданіяхъ появились его портретики,
правда, маленькіе, на той же страницѣ, гдѣ и
шахматныя задачи,—но все-же портреты. Мнѣ
тоже довелось написать небольшой его некро-
логъ, гдѣ я упоминалъ, что его послѣдній,
только-что напечатанный разсказъ«Ландышъ»—
лучше всего имъ прежде написаннаго, что да-
рованіе его хотя и было не изъ крупныхъ, но
весьма симпатичное. Отпѣли его въ Новодѣ-
вичьемъ монастырѣ, поставили крестъ и собра-
лись уже немедленно забыть о его существо-
ваніи, — какъ произошло слѣдующее обстоя-
тельство.
Вскорѣ послѣ похоронъ является ко мнѣ
вдова, похудѣвшая, съ темными кругами въ
глазныхъ впадинахъ, вуаль по полу слегка ме-
тетъ, волосы, на лбу припечены крѣпко щип-
цами. Блондинкамъ вообще идетъ трауръ,—
и госпожа Орленева какъ-будто это чувство-
вала. Принесла она мнѣ рукопись, говоритъ,
что нѣсколько разсказовъ осталось послѣ мужа,
что она безъ средствъ, съ годовой дѣвочкой.
Рѣшилась переписать разсказъ и принести:
можетъ быть, и пригодится.
Смотрю,—въ одномъ, въ другомъ, въ треть-
емъ журналѣ — все начинается «Орленевъ».
«Орленевъ», «Орленевъ».
— Зинаида Васильевна,—спрашиваю,—развѣ
такъ много черновыхъ осталось?
Она потупилась по обыкновенію.
— Много. Очень много.
— Принесите мнѣ все, я выберу, что го-
дится.
268
— Ахъ, нѣтъ, я сама. Вы не разберете—та-
кая у него рука.
Наконецъ однажды я догадался.
— Зинаида Васильевна,—скажите мнѣ пра-
вду вѣдь это все ваши разсказы?
Она такъ покраснѣла, что у нея въ горлѣ
даже спазмъ сдѣлался: хочетъ сказать—и не
можетъ.
— Что вы, я только переписываю!
— Сознайтесь. Вѣть это гораздо лучше того,
что писалъ вашъ мужъ. Да и написать это
можетъ только женщина.
Она схватила меня за руку и крѣпко сжала.
— Ради Бога, заговорила она,—ради моей
дѣвочки, не выдавайте меня. Вѣдь я содержу
ее этимъ.
— Да что-же мнѣ выдавать васъ! Вашъ
мужъ былъ посредственность, а вы — дарови-
тая женщина. Объ этомъ открыто на площади
можно кричать. Чего-же тутъ совѣститься?
— Ахъ, нѣтъ, нѣтъ, не надо. Я такъ рада,
что теперь начали признавать его талантомъ.
Мнѣ такъ больно было всегда видѣть его не-
успѣхъ. когда онъ былъ живъ,—а теперь хоть
немного его память возстановлена.
Она говорила это искренно. Я видѣлъ, что
она работаетъ много, серьезно, строго. По
странной прихоти, она всѣ свои успѣхи пере-
носила на память своего мужа, и всѣ такъ
привыкли къ этой вѣчной лжи, что даже за-
были о бездарности Орленева, а читатели —
тѣ прямо считали его за одного изъ самыхъ
даровитыхъ беллетристовъ. Я предупреждалъ
ее, — что вѣдь рано-ли, поздно-ли эта ложь
откроется, и вѣдь придется сбросить съ себя
269
маску. Она удивленно вскидывала на меня свои
голубые глаза и спрашивала наивно:
— Да зачѣмъ-же?
* *
Такъ тянулось года два-три. Пріѣзжаетъ
она однажды ко мнѣ въ алой плюшевой шляп-
кѣ,— траура она давно уже не носила,—отъ
нея отъ всей такъ и пышетъ жизнью и счасть-
емъ.
— Проститься пріѣхала, поблагодарить за
участіе. Уѣзжаю совсѣмъ, далеко, далеко,—
въ Азію.
— Зачѣмъ?
— Замужъ выхожу. Женихъ мой — полко-
вникъ, получилъ назначеніе за Уралъ.
— Ну что-жь: новыя страны, новые типы.
Наблюдайте, учитесь, пишите.
— Никогда! У него дивное состояніе. Онъ
потому и мѣсто принялъ, что у него что-то
тамъ вродѣ розсыпей...
— Значитъ всю литературу по-боку?
Она засмѣялась.
— Всѣ рукописи Леонида изсякли! А я сама
что-же могу? Я рада, что составила ему имя.
Я совершила свою миссію, сыграла данную мнѣ
свыше роль и схожу съ подмостокъ.
Она посмотрѣлась въ зеркало и опять раз-
смѣялась: ей было весело, потому-что полко-
вникъ, по всѣмъ вѣроятіямъ, былъ здоровый и
красивый мужчина, не сочинявшій разсказовъ,
и она хотѣла его любить со всѣмъ огнемъ мо-
лоденькой женщины, не растратившей своихъ
силъ за два года вдовства. Ей было весело
тому, что она бросала литературу, какъ сред-
Д-70
ство къ жизни, и замѣняла срочный нервный
трудъ спокойнымъ ничего недѣланіемъ.
— Я ужь вамъ открою секретъ,—говорила
она, стоя въ полъ-оборота ко мнѣ и все по-
сматривая на себя въ зеркало. Вѣдь и первые-
то всѣ разсказы, что таскалъ по редакціямъ
Леонидъ, — и тѣ были мои. Онъ только пор-
тилъ ихъ своими вставками и глупымъ мело-
драматизмомъ. Вообще вѣдь онъ былъ очень
недалекъ, да и со всѣхъ сторонъ — гаденькій
человѣкъ Вся женитьба его на мнѣ была га-
дость. Я хорошую школу съ нимъ прошла,—
теперь ужь не ошибусь въ замужествѣ...
Она до сихъ поръ гдѣ-то въ Сибири. Руко-
писи Леонида въ самомъ дѣлѣ изсякли. А,
можетъ быть, она еще и найдетъ гдѣ-нибудь
завалявшуюся тетрадку... съ картиной сибир-
скаго быта.
III.
Аделаида Ѳедоровна.
Аделаида Ѳедоровна была, должно быть, изъ
нѣмокъ. Это была жирная, лоснящаяся, поте-
рявшая всякій цвѣтъ женщина, ставшая какой-
то пѣгой. Но по русски она говорила чисто,
и кто-то изъ знакомыхъ даже увѣрялъ, что
она дочь протопопа. Какъ-бы то ни было, была?
ли она поповна или дочь берлинскаго фабри
канта булавочныхъ издѣлій, но ее зналъ «весь
Петербургъ», — такъ-какъ она была женою
извѣстнаго ученаго Пехтерева. Пехтеревъ былъ
зоологъ, занималъ двѣ каѳедры и пользовался
2"1
репутаціей глубокаго ученаго. Дѣйствительно,
говорятъ, его открытія въ этой области имѣютъ
большое значеніе, — особенно его наблюденія
надъ рыбными солитерами и пруссаками. Какъ
всѣ ученые, онъ былъ преисполненъ величія и
каждый разъ, когда встрѣчалъ свое имя на
страницахъ иностранныхъ изданій, — какой-то
сладостный трепетъ охватывалъ его Аделаида
Ѳедоровна была еше болѣе мужа заражена
величіемъ. Особенно ей нравилось, что онъ
былъ дѣйствительный статскій совѣтникъ. Она
заставляла горничныхъ не иначе звать себя,
какъ «ваше превосходительство», а въ лавкахъ
дѣлая закупки, обыкновенно говорила:
- Пошлите на имя генеральши Пехтеревой,
на Моховую.
Домъ Пехтеревыхъ былъ артистическій. Пех-
теревъ говорилъ всегда, что его духъ не до-
вольствуется одной матеріей, — и потому онъ
игралъ на фортепіано. Контрапунктъ имъ былъ
изученъ съ такой-же тщательностью, какъ и
сравнительная анатомія, и онъ въ музыкаль-
ныхъ композиціяхъ сдѣлалъ не менѣе успѣ-
ховъ, чѣмъ въ зоологическихъ изысканіяхъ.
Уже въ врзрастѣ почтенномъ — около пятиде-
сяти лѣтъ отъ рожденія,—имъ была написана
ораторія, сопровождавшаяся длинной объясни-
тельной запиской, гдѣ подробно развивалась
теорія происхожденія грѣха отъ дьявола, со
времени райскаго состоянія Евы и вплоть до
нашихъ дней. Знатоки находили удивитель-
нымъ походъ ассирійскаго паря и французскую
революцію, — главные боевые пункты ораторіи
Пехтерева. Къ сожалѣнію, онъ никакъ не могъ
добиться, чтобъ его произведеніе было испол-
нено въ концертахъ Дворянскаго собранія,—
это составляло главное несчастіе всей его
жизни. Незадолго до смерти онъ сумѣлъ упро-
сить одного капельмейстера, отличавшагося
мягкосердечіемъ, исполнить ораторію въ одномъ
загородномъ вокзалѣ, на серьезномъ симфони-
ческомъ вечерѣ. Но неупѣхъ этого произве-
денія былъ настолько великъ, что именно онъ,
быть можетъ, и былъ главной причиной без-
временнаго конца ученаго.
Я думаю, что главной приманкой въ домѣ
Пехтеревыхъ была не музыкальность собирав-
шагося тамъ общества, а чудесные ужины, ко-
торые удивительно подавались Аделаидой Ѳе-
доровной. На ужины съѣзжались и художни-
ки, и писатели, и артисты. Художники даже
съ удовольствіемъ писали масляными красками
растрепанную шевелюру хозяина и потомъ вы-
ставляли его портретъ въ академіи и на «пе-
редвижной». Писатели, впрочемъ, все были
кружковые,—«самые идейные», какъ говорила
Аделаида Ѳедоровна; всѣ они случайно подо-
брались изъ случайныхъ встрѣчъ и знакомствъ
Пехтерева и представляли собою довольно
смѣшанную пеструю фалангу разнообразныхъ
представителей печати. Здѣсь вообще было
больше журналистовъ, чѣмъ литераторовъ.
Пехтеревъ терпѣлъ ихъ хамство и заносчи-
вость—даже неуваженіе къ его таланту—ради
того, чтобы черезъ день въ газетѣ появилось
сообщеніе, что вотъ, молъ — «У профессора
П*** такого-то числа былъ музыкальный ве-
черъ, отличавшійся необычайнымъ оживленіемъ;
за роскошный ужинъ гости сѣли въ два ча-
са»,—и т. д. Трудно сказать, для чего Пехте-
273
реву нужны были рекламы уличныхъ лист-
ковъ,—во всякомъ случаѣ не для студентовъ,
которые безъ всякаго удовольствія читали въ
газетахъ эти сообщенія и старались въ лек-
ціяхъ профессора найти мотивы того—зачѣмъ
нужно кормить художниковъ такимъ ужиномъ,
о которомъ стоило-бы писать въ газетахъ.
Разъ даже произошло у него изъ-за-этого
весьма грустное столкновеніе съ однимъ изъ
студентовъ, державшимъ переходный экзаменъ.
— Вы, профессоръ, — говорилъ студентъ,
получившій «поп 5ийск»,—кажется, болѣе за-
нимаетесь музыкой и ужинами, чѣмъ зоологіей.
Сами вы небрежно относитесь къ дѣлу, къ
своему дѣлу, а отъ насъ требуете точности и
пунктуальности въ отвѣтахъ по наукѣ, не
имѣющей непосредственнаго значенія въ об-
щемъ направленіи.
Сказано это было довольно тихо. И Пехте-
ревъ зачеркнулъ «поп» и поставилъ удовлетво-
рительную отмѣтку. Двѣ ночи потомъ онъ не
спалъ, и, ворочаясь, все повторялъ:
— Къ чорту эту музыку, къ чорту!
Умеръ онъ достаточно разочарованный въ
своемъ музыкальномъ талантѣ. Но зато, нака-
нунѣ смерти изъ Лондона прислали ему какой-
то очень хорошій дипломъ, которымъ устана-
вливалось его крупное значеніе въ зоологіи. И
Пехтеревъ умеръ утѣшенный; въ послѣднія ми-
нуты, когда смутно гасло его сознаніе, —
передъ нимъ, какъ въ туманѣ, носился и пла-
валъ кусокъ пергамента съ англійскими крюч-
коватыми подписями, и онъ радостно хватался
костенѣющими руками за грудь, вспоминалъ
что-то хорошее, радостное, и умеръ съ бла-
18
274
женной улыбкой, полный сознаніемъ того, что
имъ «совершено въ предѣлахъ земныхъ все
земное».
Несмотря на наружную любовь и согласіе
между супругами (впрочемъ, дѣтей у нихъ не
было), Пехтеревъ держалъ свою жену въ боль-
шой субординаціи и при гостяхъ не позво-
лялъ ей много разговаривать. У нея была
способность сказать внезапно за столомъ со-
ображеніе, идущее совершенно въ разрѣзъ съ
общимъ разговоромъ. Тогда Пехтеревъ сту-
чалъ ножомъ по тарелкѣ и говорилъ:
— Адель, Адель, не суйся, когда говорятъ
старшіе.
Аделаида Ѳедоровна на это не обижалась.
Иногда онъ осаживалъ ее еще строже:
— Помолчи, Адель! Не твоего ума дѣло!
Послѣ смерти мужа Аделаида Ѳодоровна
вдругъ поумнѣла. Она отправилась, тотчасъ
послѣ погребенія, представляться по начальству
и отовсюду достукалась пенсій и пособій. Важ-
ности прибавилось въ ней значительно. Въ
гостиной она повѣсила портретъ мужа, пи-
санный въ весь ростъ, и освѣтила его рефлек-
торами съ двухъ сторонъ. Гости по воскре-
сеньямъ собирались какъ разъ у подножія
этого портрета, и Аделаида Ѳедоровна съ гор-
достью говорила:
— Вотъ, вѣдь какъ живой онъ присут-
ствуетъ между нами. Ежели не онъ. то духъ
его.
Но этотъ духъ не помѣшалъ ей черезъ годъ
выйти замужъ. Вышла она за интендантскаго
чиновника, очень худого, замореннаго, съ чер-
ненькими жесткими усами, которые росли
не сверху внизъ, а вбокъ. Трудно сказать, ка-
кими качествами плѣнилъ онъ Адель,—но, вѣ-
роятно» въ немъ были какія нибудь скрытыя
достоинства. Воскресенья у нихъ продолжались
попрежнему, и гости бывали, хотя и менѣе
избранные. Но роли хозяевъ перемѣнились:
интендантскій чиновникъ робко молчалъ и ше-
велилъ усами, а Аделаида Ѳедоровна говорила
безъ умолку. Когда-же онъ разѣвалъ ротъ,
она его обрывала:
— Ну, ужь ты, —не срамись, не разговаривай!
# э|с
Къ мужу она была ещё болѣе строга безъ
гостей. Трудно представить, что заставляло
'его такъ подчиняться женѣ. Аделаида Ѳедо-
ровна все время попрекала его прежнимъ му-
жемъ.
— Ты не забывай, за кѣмъ я была заму-
жемъ! говорила она. Вѣдь это былъ геніаль-
ный ученый, геніальный композиторъ. Какая
честь тебѣ, что ты живешь хозяиномъ въ той-
же квартирѣ, гдѣ жилъ онъ!
— Но вѣдь я къ нему въ кабинетъ даже не
вхожу! несмѣло возражалъ интендантскій чи-
новникъ,
— Еще-бы ты входилъ. Это святилище! Это
музей. Ты на цыпочкахъ долженъ мимо про-
ходить. Съ тебя довольно и спальной: работай
тамъ,—я тебѣ поставила туда столъ краснаго
дерева, за которымъ онъ занимался микроско-
пическими препаратами.
— Я и не претендую...
— Да на что-же претендовать? Я тебя ввела
въ кругъ великихъ ученыхъ и художниковъ.
Ты долженъ молчать въ ихъ обществѣ, чув-
276
ствовать свою ничтожность. Я —другое дѣло,—
я носительница традицій покойнаго Александра
Владимировича. На меня такъ и смотрятъ какъ
на традицію.
Иногда она заставляла его подолгу смотрѣть
на портретъ Пехтерева, — и тогда зажигались
оба рефлектора.
— Смотри,—говорила она,— смотри, сколько
ума, сколько энергіи свѣтится въ его глазахъ.
А посмотрись на себя въ зеркало. Да, такіе,
какъ онъ, геціи не могутъ долго жить: они
самосгораютъ. Ты долго проживешь,—ты меня
похоронишь, потому-что ты мелкое и ничтож-
ное существо.
Интендантъ выносилъ все съ покорностью.
Онъ даже не пытался узнать, сколько состоя-
нія оставилъ покойный профессоръ. Да и тру-
дно было это сказать, потому что Аделаида
Ѳедоровна вела денежныя дѣла въ глубочай-
шей тайнѣ и несомнѣнно давала деньги въ
ростъ по два процента въ мѣсяцъ, или по двѣ-
надцати годовыхъ, если представлялось вѣр-
ное обезпеченіе. Кромѣ того, какъ дама прак-
тичная, она умѣла какъ-то отовсюду выпраши-
вать пособія.
— По глупости, лично по своей глупости,—
говорила она ближайшему начальнику покой-
наго мужа,—вышла во второй разь замужъ и
лишила сама себя пенсіи. А посмотрите, что
теперешній мой мужъ получаетъ! Я потому
только и рискую просить, что вѣдь сама-же
освободила правительство отъ пенсіи.
Она ухитрялась получать ежегодно пособія
изъ трехъ вѣдомствъ и, кромѣ того, изъ со-
вершенно посторонняго четвертаго вѣдомства,
откуда выдаютъ воспомоществованіе только
тѣмъ, кто не имѣетъ на него никакого права.
Смотришь—въ годъ тысченки двѣ и наклюетъ.
Зато, когда наступала годовщина смерти Але-
ксандра Владимировича, въ газетахъ появлялись
широкія объявленія о томъ, что вотъ на та-
комъ-то кладбищѣ будетъ отслужена литургія,
а затѣмъ панихида по умершемъ профессорѣ
и композиторѣ. Въ этотъ день нанимался хоръ
архіерейскихъ пѣвчихъ, и служить приглаша-
ли архіерея. Всю обѣдню Аделаида Ѳедоровна
стояла на колѣняхъ на самомъ видномъ мѣстѣ
и горько плакала, качая головой и шевеля гу-
бами. Интендантскій чиновникъ хотя и не пла-
калъ, но долженъ былъ быть грустнымъ и въ
торжественные моменты тоже становиться на
колѣна.
Когда возвращались оба супруга съ клад-
бища домой. Аделаида Ѳедоровна нравоучи-
тельно замѣчала:
— Видишь, что значитъ искреннее уваже-
ніе къ памяти мужа? Онъ былъ великій чело-
вѣкъ,—и я обязана его чтить. Духъ мой овдо-
вѣлъ съ его смертью. Тамъ юна показала на
сѣрое петербургское небо)—мы вновь съ нимъ
соединимся,—я тебя предупреждаю.
Интендантскій чиновникъ трясъ головой и,
повидимому, ничего не имѣлъ противъ такого
соединенія.
278
IV.
Татьяна Клещъ.
Помощникъ декоратора. Иванъ Клещъ, про-
валился въ трюмъ, разбилъ себѣ грудь и умеръ.
Иванъ Клещъ былъ просто маляръ, но считалъ
себя художникомъ, такъ-какъ онъ и краску
варилъ, и холстъ грунтовалъ. Онъ поэтому,
подъ воротничками блузы, носилъ косынку,
такую, какъ носятъ настоящіе художники. Пи-
талъ онъ особенную любовь къ мавританскому
стилю и каждую декорацію, которая ему осо-
бенно нравилась, называлъ мавританской. Упалъ
онъ по собственной неосторожности; никто,
кромѣ его самого, виноватъ въ этомъ не былъ,
и никому отвѣчать за его смерть не пришлось.
Упалъ онъ утромъ на репетиціи. А вече-
ромъ на спектаклѣ стало извѣстнымъ, что у
него была жена и трое ребятишекъ. Актеры
народъ добрый и отзывчивый, особливо въ пер-
вую недѣлю послѣ получки жалованья. Собра-
ли вдовѣ Татьянѣ тридцать рублей. Она на
эти деньги мужа похоронила. Въ день похо-
ронъ вечеромъ является она ко мнѣ.
— Сдѣлайте милость,—помогите.
— Пособіе выхлопотать?
Что мнѣ пособіе! Много на него просу-
ществуешь!
— Да вѣдь изъ Общества тебѣ выдадутъ?
— Да хоть и изъ Общества. Охота развѣ по-
бираться!
— Ну, такъ что-же?
279
— Ребятишекъ по пріютамъ разсовать надо.
— А развѣ не жалко?
— Извѣстно, жалко. Да вѣдь что-же дѣ-
лать-то?
Глаза у нея сухіе,—ужь переплакала за эти
три дня.
— Все-же черезъ Общество хлопотать надо.
— Да это мнѣ все одно. А только ничего
больше не подѣлать, какъ итти въ судомойки.
— Зачѣмъ-же въ судомойки?
— Желаніе къ кухарскому дѣлу имѣю. Же-
лаю быть возлѣ брата, который въ графскихъ
поварахъ. Выучусь въ полгода всему нужно-
му—и къ купцамъ на мѣсто. До сей поры мы
двадцать-пять рублей жалованья мужнина про-
живали, привыкли къ теплу да къ сахару.
Ужь коли такъ Богъ судилъ, чтобъ не жить
съ ребятами,—ужь ничего не подѣлаешь. Все
были вмѣстѣ, а теперь врознь и жрать не-
чего.
— Да вѣдь сразу въ пріютъ не возьмутъ,
объясняю я ей:—чего добраго мѣсяцъ прой-
детъ.
А она такъ спокойно возражаетъ:
— И очень просто. Я даже полагаю, что и
два пройдетъ.
— Ау тебя есть на что жить-то?
— Ни синь-пороха. Гладко.
— Да что-жь ты отъ пособія-то отказы-
ваешься?
— Не желаю. Потому я не бродяга и не
нищая. Я ужь билетъ взяла.
— Какой билетъ?
— Обыкновенный, на торговлю. Торговать
буду.
З8о
— Чѣмъ-же торговать?
— На лоткѣ: бумагой, конвертами, очками.
На полтинникъ въ день, ежели который пло-
хой, и то выторговать можно.
— Холода теперь.
— Да ужь безъ валенокъ куда-же! Полу-
шубокъ и валенки, это ужь безпремѣнно. А
то зазнобишься.
— А дѣти какъ-же?
— А къ дѣтямъ старуха приставлена, со-
сѣдка. Тоже ужь мы съ ней все это какъ
слѣдъ быть обмозговали. Два рубля въ мѣсяцъ,
и чтобъ глазъ не спустить. Хорошая старуха.
Она тоже на Сѣнной очками торговала,— а
теперь резматическими колотьями страдаетъ,
и потому въ морозы изъ горницы не выходитъ.
До сумерекъ съ разсвѣта торговать буду. По-
пляшешь на морозѣ-то. Ужь такая линія вышла.
Я обѣшалъ ей похлопотать. Ребятишекъ
двоихъ взяли скоро, а старшаго, семилѣтняго,
никуда не берутъ.
— Можетъ, онъ проклятый? спрашиваетъ
она у меня разъ.
— Это еше что за вздоръ?
— Да вѣдь отецъ его художникъ былъ.
Иной разъ такое загнетъ слово, что и не по-
вторить. Можетъ, онъ его въ день рожденія
проклялъ? Съ чего-же иначе его не берутъ?
Ужь кому, кажется, четырехлѣтнія дѣвчонки
нужны,—а и тѣхъ разобрали. А изъ-за этого
поскудника никуда приткнуться не могу. Дол-
жна-же я его, какъ родная мать, поить-кор-
мить.
Прошло еше нѣсколько дней. Является
опять она ко мнѣ—веселая.
281
Услышалъ меня великомученикъ Егорій.
услышалъ батюшка. Вмѣстѣ съ сынкомъ на
мѣсто взяли. Не даромъ я ему по субботамъ
свѣчки пятачковыя ставила.
— Почему-же Егорій?
— А Егорка—сынишка-то мой. Меня жи-
лица научила, чтобъ и коню Егорьеву покла-
няться. Оно, точно, дьяконъ нашъ сказывалъ,
что совсѣмъ это противъ положенія. Однако
его змій язвить не можетъ, коня то Егорьева.
Змій его жалилъ, а онъ его копытомъ. Жи-
лица и говоритъ: ты все-же поклонись ему,
скажи—«конь преподобный, батюшка, укланяй
ты за меня Егорія». — Такъ оно и вышло.
Егорка въ графскіе кульеры взятъ.
— Семилѣтній-то?
Графиня сама вышла и говоритъ: «Кра-
сивенькій мальчикъ, сдѣлать ему куртку и
штаники, чтобъ онъ газеты по утрамъ графу
подавалъ, на манеръ кульера, — и положить
ему рубль жалованья». И очень графиня смѣя-
лась, когда я сказала, что евоный отецъ въ
художникахъ жилъ. «Вотъ, говоритъ, и онъ
у меня въ художникахъ будетъ жить».
— Ну, а. младшія что^
— Дѣвчонки-то? Ничего дѣвчонки. Въ прію-
тѣ—шить учатся. Въ теплѣ да сыты,—чего-жь
еще! Слава-те, Господи! Отецъ померъ. Богъ
взялъ, Богъ и призрѣлъ. Это и предуставлено,
и никакихъ не должно быть разговоровъ...
т АЛЬБОМА ТУРИСТА
I.
ФРАНСУАЗА.
При переѣздѣ изъ Довра къ берегамъ
Франціи, со мной случилась непріятность.
Довольно скверные пароходы, переплывающіе
Па-де-Кале, качаются съ боку на бокъ са-
мымъ немилосерднымъ образомъ, и волны
пѣннымъ водопадомъ перекатываются черезъ
палубу. Я спускался внизъ по чугунной
лѣстницѣ, обитой мѣдными пластинками, когда
на меня внезапно свалился девяти-пудовый
англичанинъ, оборвавшись на первой ступень-
кѣ. Въ результатѣ, я сыгралъ для него роль
матраца, но, самъ оступившись,вывернулъ себѣ
ногу у ступни. Въ числѣ пассажировъ ока-
зался французскій хирургъ, который прово-
зился со мной на берегу до глубокой ночи,
наложилъ стекляную повязку и сдалъ меня на
руки своему товарищу-врачу, зачѣмъ-то про-
живавшему- въ скучнѣйшемъ городкѣ, предва-
ривъ меня, чтобъ я отнесся какъ можно осто-
рожнѣе къ своей болѣзни.
Новый врачъ оказался психіатромъ, что не
помѣшало ему мѣнять мнѣ перевязки. Мы
играли по вечерамъ въ шахматы, а днемъ я
читалъ довольно скучные романы, доставляв-
шіеся мнѣ тѣмъ-же психіатромъ. Когда мнѣ
стало лучше, меня вывозили на креслахъ на
веранду двора, гдѣ было прохладно и гдѣ ще-
286
бетало множество дѣтей, возясь въ пескѣ и
носясь съ серсо вокругъ галлерей. Скоро я
узналъ, какъ кого зовутъ, кто капризенъ, кто
нѣтъ, кто что любить,—и симпатіи всѣхъ ихъ
мнѣ удалось пріобрѣсти при помощи сомни-
тельныхъ конфетъ, производившихся въ со-
сѣдней булочной.
Но особенно меня заинтересовала одна дѣ-
вочка. Ей было лѣтъ семь. Голубоглазая, съ
золотисто-бѣлыми волосами, часто босоногая,
въ старенькомъ платьѣ до колѣнъ, она вѣчно
смотрѣла какъ-то исподлобья, но не дичилась,
охотно улыбалась, брала конфеты, ѣла и ни-
когда за нихъ не благодарила. Зналъ я только
одно, что ее зовутъ Франсуаза. Когда одинъ
разъ, подозвавши ее, я спросилъ:
— Кто твои родители, дѣтка?
Она прямо посмотрѣла мнѣ въ глаза и от-
вѣтила:
— У меня здѣсь нѣтъ родителей.
— Гдѣ же они?
Она показала головой наверхъ.
— Тамъ, на небѣ.
14 тотчасъ, повернувшись, отошла въ сто-
рону.
*
Моя хозяйка была толстая, неопрятная фран-
цуженка, съ бретонскимъ говоромъ, съ при-
ческой на боку; у нея всегда не хватало двухъ-
трехъ пуговицъ на лифѣ, лицо всегда было
румяно, а сама она всегда вносила съ собой
запахъ дешеваго краснаго вина. Она считала
своею обязанностью хоть часъ посидѣть возлѣ
меня, чтобъ занять больного постояльца. Я
рѣшилъ спросить у нея о Франсуазѣ.
287
Дѣвочка-сирота, —объяснила мнѣ она. Ея
мать умерла на Рождествѣ. Крестная-старуха—
единственная ея родственница. Она привезла
ее сюда изъ Парижа. Но такъ-какъ сама она
прачка и служитъ отсюда въ трехъ километ-
рахъ на фабрикѣ, такъ я и взяла ее пока къ
себѣ, потому что сестра крестной—моя ку-
харка.
Все это было совершенно неинтересно, и шло
какъ-то въ разрѣзъ съ задумчиво-милымъ ли-
чикомъ Франсуазы Но внезапно, послѣ нѣко-
тораго молчанія, хозяйка прибавила.
— Она странный ребенокъ. Ее здѣсь боятся.
Она или галлюцинатка, или... что-то въ родѣ
Жанны д’Аркъ.
Тутъ опять мое вниманіе возбудилось, и я
насторожилъ уши.
— Она утверждаетъ, что жила при Христѣ.
Видѣла Его, говорила съ Нимъ, что Онъ дер-
жалъ ее на рукахъ. Когда я говорю, что она
все видѣла это во снѣ, она сердится. И очень
странно она говоритъ. Тутъ не разсказъ чей-
нибудь, а личное впечатлѣніе ребенка. Она го-
воритъ, что это было очень давно, когда она
еще была маленькой, и что если-бъ покойная
мать ея была жива, то она подтвердила-бы ея
слова.
— Что-жъ, ее надо показать топзіеиг Дю-
понъ,—сказалъ я.—Онъ психіатръ и уяснитъ
намъ, въ чемъ дѣло.
Она покачала головой.
— Не думаю. Тутъ что-то сверхъестествен-
ное. А, впрочемъ, поговорите съ нимъ.
288
Послѣ обѣда, когда меня вывезли на галле-
рею, я кликнулъ дѣвочку.
— Ты гдѣ жила въ Парижѣ? — началъ я
издалека.
— Я жила на самомъ верху дома—въ ше-
стомъ этажѣ. Было такъ хорошо, такъ вы-
соко, что, кромѣ трубъ на крышахъ, ничего не
было видно.
— Сколько тебѣ лѣтъ?
— Восьмой годъ.
— Какъ же такъ случилось, что ты жила
при Іисусѣ Христѣ?
Она не удивилась моему вопросу и спокойно
посмотрѣла на меня.
— Да, я жила при Іисусѣ Христѣ,—отвѣ-
тила она.
— Какой-же Онъ?
— Добрый.
— Ну, а видъ какой-же у Него?
— Бѣлое длинное платье; и сзади бѣлое.
Онъ съ бородою, длинные волосы.
— Гдѣ же ты Его видѣла? Въ Парижѣ?
Она засмѣялась.
— Нѣтъ, это было не въ Парижѣ. Тамъ
пальмы росли. Много народу къ нему ходило.
— Какой-же это народъ?
— Всѣ въ длинныхъ платьяхъ, съ палками,
съ бородами, черные. Многіе босикомъ. Я тоже
босикомъ была, и мама босикомъ.
— Что-же вы дѣлали?
— Мы слушали Его, сидѣли на землѣ Онъ
говорилъ.
— И ты хорошо это помнишь?
Она опять засмѣялась.
289
— Ну, вотъ! Какъ-же мнѣ не помнить, когда
мы много-много разъ у Него были.
* #
*
Когда пришелъ Дюпонъ, я разсказалъ ему
о дѣвочкѣ. Онъ заинтересовался.
— Это съ дѣтьми бываетъ, —сказалъ онъ,
разставляя шахматы.—Я зналъ одного маль-
чика, который пресерьезно утверждалъ, что
былъ въ Римѣ,—а между тѣмъ его никуда изъ
Бордо не увозили. Онъ описывалъ въ подроб-
ностяхъ городъ съ Палатинскаго холма. Его
съѣзжались слушать. Потомъ оказалось, что
онъ видѣлъ такую картину въ школѣ у своего
воспитателя,—и вралъ о ней напропалую. Въ
концѣ-концовъ. онъ самъ сталъ вѣрить въ
свое вранье. Быть можетъ, и здѣсь то-же са-
мое?
Онъ подвинулъ пѣшку королевы, и игра на-
чалась.
Проигравъ двѣ партіи, я послалъ за Фран-
суазой. Она пришла, какъ всегда, охотно, но
не выказывая особеннаго удовольствія Дю-
понъ отлично умѣлъ ладить съ дѣтьми. Черезъ
пять минутъ, Франсуаза сидѣла за печопымъ
яблокомъ, облитымъ теплымъ виномъ съ во-
дой и сахаромъ.
— Ну, Франсуазочка, — говорилъ психі-
атръ,—разскажи ты намъ, какъ ты жила въ
Палестинѣ.
— Гдѣ?—удивленно переспросила она.
— Въ Палестинѣ.
Она покачала головой.
— Я тамъ никогда не жила.
А какъ-же ты видѣла Христа?
19
90
— Я видѣла его близъ Сихема.
— Ага! Ну, это все равно въ Палестинѣ. Что-
же, тамъ красиво?
— Да. Тамъ двѣ большія горы. Между ними
городъ. За городомъ, направо, колодецъ Іакова.
Мы туда и ходили.
Брови у Дюпона задвигались.
— Что же тамъ, ходятъ омнибусы, ѣздятъ
фіакры?—спросилъ онъ.
Она недовѣрчиво улыбнулась его вопросу.
Такъ улыбаются дѣти, когда понимаютъ, что
взрослые съ ними шутятъ.
— Тамъ нѣтъ ни фіакровъ, ни омнибусовъ,—
сказала она.—Тамъ только ослы.
— А газетъ тамъ не продаютъ?
— Нѣтъ. Тамъ на площади продаютъ хлѣбъ,
зелень, разныя матеріи. Мама всегда покупала
лепешекъ и давала одну мнѣ.
— И весело жили тамъ?
Весело. Когда рано утромъ шли изъ го
рода молиться,—вотъ-то было хорошо! Впере-
ди мальчики въ бѣломъ съ музыкой, а потомъ
пѣвчіе.
— И ты пѣла?
Нѣтъ, я не умѣю. А мама иногда подпѣ-
вала. Мама носила вотъ такія большія серьги въ
ушахъ. У крестной серьги до сихъ поръ оста-
лись. А на головѣ полосатый платокъ. Я теперь
покрываюсь имъ вмѣсто одѣяла.
— А ты можешь намъ показать его?
— Онъ старый и грязный
— Это ничего. Покажи.
Она побѣжала, топая босыми загорѣлыми
ножонками по полу, и воротилась назадъ, таща
большую шаль.
291
Психіатръ внимательно взглянулъ на матерію.
— А вѣдь это хорошая восточная ткань, ска-
залъ онъ, развертывая ее. - И скроено восточ-
нымъ плащемъ. Не на швейной-ли машинкѣ ра-
ботано? Нѣтъ, отъ руки...
— Что-же вы скажете?—спросилъ я, когда
Франсуаза ушла.
Онъ пожалъ плечами.
— Говорить что бы то ни было теперь прежде-
временно, сказалъ онъ.
* *
*
Франсуаза постепенно привыкала ко мнѣ. Она
чаще и чаще стала забѣгать въ комнату и иногда
подолгу недвижно сидѣла въ креслахъ, стуча
одной ножонкой о другую и задумчиво глядя
въ пространство. Говорила она мало: ее надо
было вызывать на разсказы.
Разъ какъ-то я сдѣлалъ рѣзкое замѣчаніе
старухѣ-горничной за то, что она, неловкости-
рая пыль, опрокинула чернильницу и залила всѣ
мои бумаги и книги. Когда она вьшіла, Франсу-
аза вдругъ спросила меня:
— Какъ вы думаете, Іисухъ Христосъ могъ-
бы разсердиться на служанку, какъ вы?
Я объяснилъ ей, что такіе идеалы для про-
стыхъ смертныхъ недостижимы. Она полувнима-
тельно слушала меня.
— Онъ никогда не сердился.—сколько разъ
я ни видѣла Его,—никогда,—проговорила почти
шепотомъ она.
Потомъ, долго помолчавъ, прибавила:
— Да, никогда не надо ни на кого сердиться.
Никогда.
Въ другой разъ она сидѣла на диванѣ, и,
292
вымывъ предварительно у меня въ тазу руки,
разсматривала книгу съ картинками копій испан-
ской школы живописи.
— А вотъ ни Мадонны, ни ангеловъ я никогда
не видѣла,—замѣтила она.
Разглядывая фигуры апостоловъ (она читать
не умѣла, но отлично угадывала сразу евангель-
скій сюжетъ).—она воскликнула:
г— Петръ и Іоаннъ похожи,—но Іуды нѣтъ.
Ахъ, какой Іуда противный. Онъ много разъ
говорилъ съ мамой и всегда показывалъ ей длин-
ные-длинные зубы. Здѣсь его совсѣмъ нѣтъ.
Онъ ходилъ въ бѣломъ съ желтыми полосами,
и вотъ здѣсь, на поясѣ, сумочка для денегъ...
Всѣ мои бесѣды съ дѣвочкой я передавалъ
психіатру. Тотъ крутилъ головою, и обыгрывалъ
меня въ шахматы, сокрушаясь о томъ, что я не
курю, и что поэтому у меня нѣтъ русскихъ па-
пиросъ, которыя онъ находилъ очаровательны-
ми. Но сумочка Іуды для денегъ заинтересо-
вала его. Онъ позвалъ Франсуазу.
— Разскажи, Франсуаза, какой кошелекъ
съ деньгами былъ у Іуды изъ Керріота?
Она начала разсказывать съ оживленіемъ и
очень подробно.
— Когда онъ приходилъ къ намъ въ го-
родъ,—говорила она,—онъ всегда платилъ за
всѣхъ. Апостолы забирали хлѣба и уносили за
городъ. У него всегда было много денегъ съ
собой.
Дюпонъ потеръ лобъ и заворочался на
креслѣ.
293
— Скажи, Франсуаза, а что-же ты сама, ты
говорила съ Христомъ?
— Онъ держалъ меня на рукахъ. Іуда не
пускалъ меня подходить близко и отгонялъ
меня. А Христосъ ему говорилъ: «пустите ко
Мнѣ дѣтей!» Онъ бралъ меня на руки, клалъ
мнѣ руку на голову.
— Гдѣ это было? —быстро спросилъ онъ.
— У самаго колодца. Тамъ пальма такая
высокая росла. II колесо было надъ колодцемъ.
Дюпонъ отеръ лысину платкомъ.
— Что-же ты чувствовала, когда съ тобой
говорилъ Христосъ?—спросилъ я.
— Мнѣ было хорошо.
* #
*
На другой день, Дюпонъ разбудилъ меня въ
восемь часовъ.
— Я не спалъ ночь,—объяснилъ онъ, усажи-
ваясь на мою кровать.—Надо разрѣшить это
явленіе. Несомнѣнно, тутъ непосредственное
впечатлѣніе дѣвочки, а не вліяніе какого-нибудь
посторонняго разсказа. Но откуда эти мелочи
и детали? Дѣвочка сжилась съ ними. Я спро-
силъ ее. проходя по двору, много-ли разъ она
видала Христа,—она сказала: «разъ сто». Ко-
нечно, эта цифра преувеличена и въ сущно-
сти ничего не говоритъ: но тѣмъ не менѣе и
съ этимъ надо считаться. Вы какъ на это смот-
рите?
— Для меня несомнѣнно, —сказалъ я,—что
дѣвочка, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, жила
въ какой-то странной обстановкѣ. Я вижу, что
дѣвочка искренно вѣруетъ во Христа, и сча-
стлива тѣмъ, что Онъ ее гладилъ по головѣ.
^94
Она какъ-то мнѣ сказала, что считаетъ себя
гораздо выше прочихъ дѣтей. «Что изъ того,
что они въ башмакахъ, а никто изъ нихъ Хри-
ста не видѣлъ».
Мы опять взялись за старую француженку.
Но та снова заявила, что для нея нѣтъ ника-
кого сомнѣнія, что такое Франсуаза. Это но-
вая Жанна д’Аркъ и, конечно, со временемъ
спасетъ отечество, особенно, если надвинутся
на него враги,—разумѣется, не русскіе, а прус-
саки. Насчетъ прежней жизни Франсуазы, она
могла только установить одно, что жила ея
мать въ грязной мансардѣ и, имѣя хорошій
почеркъ, много переписывала. Въ томъ, что
Франсуаза знала Христа, она не видѣла ни-
чего удивительнаго и опять выставляла при-
мѣромъ Жанну.
— Вѣдь она была простая крестьянка,—
пояснила она,— а теперь въ Парижѣ постав-
ленъ ей памятникъ, я видѣла сама. Она въ ки-
расѣ, на великолѣпномъ конѣ ѣдетъ со знаме-
немъ, и на знамени удивительно сдѣланы„лен-
точки. Вѣроятно, это бронза, а между тѣмъ,
онѣ такъ и вьются по вѣтру. И я даже помню,
что это не знамя, а орифлама. Кто знаетъ,
можетъ-быть, и нашу Франсуазу сожгутъ на
кострѣ, а потомъ воздвигнутъ ей памятникъ.
Говорила хозяйка безъ конца. Психіатръ нѣ-
сколько разъ пытался ее перебить, но это оказы-
валось невозможнымъ. Въ концѣ концовъ, онъ
взялся за шляпу и сказалъ мнѣ:
Я не знаю, здорова-ли Франсуаза, но хо-
зяйка ваша субъектъ неизлечимый.
-295-
Нога моя поправлялась. Дюпонъ тоже соби-
рался въ Парижъ, и мы рѣшились ѣхать вмѣ-
стѣ. Въ одинъ прекрасный день онъ мнѣ ска-
залъ:
— Вѣдь Франсуаза сирота? Знаете что мнѣ
пришло въ голову я возьму ее съ собой въ Па-
рижъ. Или изъ нея выйдетъ удивительно нерв-
ное существо, поддающееся на какіе угодно
эксперименты, или она окажется здоровой. И
въ томъ, и въ другомъ случаѣ ей у меня лучше
будетъ чѣмъ здѣсь.
— Что жъ, возьмите, —посовѣтовалъ я: она
премилый ребенокъ.
Позвали хозяйку и сообщили ей о новомъ
предположеніи.
— Я не могу вамъ ее отдать безъ согласія
крёстной, — сказала она. А крёстная очень
строптивая старуха.
— Такъ что же,—спросите у нея.
— Для этого ее нужно вызвать сюда. Ранѣе
воскресенья она не придетъ.
— Хорошо, мы подождемъ до воскресенья.
Дюпонъ былъ увѣренъ въ томъ, что крёст-
ная ее отпуститъ, и въ ожиданіи отъѣзда за-
казалъ два платьица для Франсуазы, купилъ ей
чулокъ и башмаковъ. Одѣтая въ приличное
платье и въ чулкахъ, она отчасти потеряла
свою прелесть, но глазки ея смотрѣли такъ же
чисто и ясно, какъ всегда.
Случилось, однако, совсѣмъ не такъ, какъ
предполагалъ Дюпонъ.
Если бы мы уѣхали не повидавъ старухи,
такъ бы для насъ и осталась Франсуаза не-
296
разгаданнымъ феноменомъ Весьма возможно,
что Дюпонъ привелъ бы гдѣ-нибудь въ своемъ
сочиненіи удивительный примѣръ детальнаго
разсказа семилѣтняго ребенка о Христѣ. Но
свиданіе съ крёстной поставило всѣ наши пред-
положенія вверхъ ногами.
Пришла она въ воскресенье въ третьемъ ча-
су, уже значительно подвыпивши. Это была
плотная женщина лѣтъ за пятьдесятъ, съ боль-
шими усами, въ чистомъ накрахмаленномъ чеп-
цѣ и въ полосатомъ платьѣ. Когда Дюпонъ съ
покровительственнымъ видомъ изложилъ ей
свое предположеніе, она совершенно неожи-
данно залилась хохотомъ.
— Вы хотите крошку въ Парижъ? Ха-ха-ха!
Ее въ Парижъ? Да зачѣмъ? Ха-ха! Неужели
вы думаете, что я вамъ отдамъ ее? Я понимаю
ваши намѣренія. Я едва вошла во дворъ и уви-
дала Франсуазу, какъ поняла все. Она ужъ и
теперь одѣта, какъ содержанка.
Вы. тетка, пьяны, —. сказалъ психіатръ,
ударяя ладонью по столу, — я совѣтывалъ бы
вамъ такъ со мной не разговаривать. Если я
хочу сдѣлать добро для Франсуазы...
— Ха ха! добро! Зачѣмъ посторонній муж-
чина будетъ дѣлать добро для хорошенькой дѣ-
вочки. Вотъ я ей сдѣлаю добро,—это такъ. Ког-
да ей минетъ одиннадцать лѣтъ, я возьму ее
къ себѣ въ мастерскую, и потомъ передамъ ей
послѣ моей смерти все прачечное заведеніе,
которое приноситъ въ годъ чистаго дохода
триста франковъ. Вотъ это 'добро.
— Ну, а вы знаете, что она нездорова?
спросилъ докторъ.
— Не знаю, и не вѣрю. Она здорова, какъ
297
кошка. Ея мать была двѣ капли, какъ она: все
время жаловалась на чахотку, однако, прожила
до тридцати-пяти лѣтъ, умирая съ семнадцати.
— Франсуаза больной ребенокъ. Вы знаете,
что она галлюцинируетъ?
— Въ первый разъ слышу.
Она даже какъ будто сдѣлалась безпокой-
ной.
Дюпонъ не безъ торжественности началъ
свой разсказъ.
* ♦
*
По мѣрѣ того, какъ онъ разсказывалъ, лицо
крёстной все болѣе расползалось въ улыбку.
Она кивала головой, крутила свои усы, трясла
накрахмаленными концами чепчика и, повиди-
мому. одобряла разсказъ.
— Малышъ правъ! — сказала она. — Фран-
суаза должна хорошо помнить Христа, она
видѣла его разъ сорокъ.
Психіатръ устремилъ изумленные глаза на
старуху.
— Какъ, и вы утверждаете?
— Ну, конечно. Ничего удивительнаго нѣтъ.
Сорокъ разъ подъ-рядъ шла на какомъ-то буль-
варномъ театрѣ евангельская драма, гдѣ Хри-
стосъ благословлялъ дѣтей. Франсуаза хоро-
шенькій ребенокъ,—ее брали вмѣстѣ съ ма-
терью, какъ статистку. О, я сама была разъ
на представленіи и видѣла все. Это была чу-
десная драма. Христосъ говорилъ все о любви
къ ближнему, и кбгда дѣти обступали его, то
онъ гладилъ Франсуазу по головкѣ. Чтобы ре-
бенокъ лучше игралъ, мать ей все время гово-
рила: «Видишь, Франсуаза, этотъ человѣкъ въ
298
бѣломъ—Богъ. Онъ пришелъ на землю спасти
весь міръ. Подойди къ нему, онъ положитъ
руку тебѣ на головку». И Франсуаза, вся дрожа,
подходила къ актеру, и онъ клалъ ей руку на
голову, и такъ хорошо говорилъ, все стихами
и подъ риѳму. Дѣвочка думала, что въ самомъ
дѣлѣ она видѣла Христа; теперь подросла, и
до сихъ поръ все имъ бредитъ. А такъ она со-
всѣмъ здорова, и въ Парижъ ей ѣхать, изви-
ните, не зачѣмъ. Если хотите, я вамъ заплачу
за платья и чулки. Только напрасно вы это ей
дѣлали. Она должна сызмала привыкать къ
лишеніямъ, — тогда и въ жизни будетъ до-
вольствоваться немногимъ...
* #
*
Когда мы сидѣли съ докторомъ въ купэ ва-
гона и поѣздъ насъ мчалъ въ Парижъ,—онъ
какъ-бы про себя недовольно проговорилъ:
— Придется вынуть изъ набора всю статью
для «Медицинскаго Вѣстника»... и дать что-
нибудь другое.
II.
КАРОЛИНХЕНЪ.
Въ Неаполѣ я остановился въ одномъ семей-
номъ отелѣ, который мнѣ усиленно рекомен-
довали. «Семейственность» его заключалась не
только въ томъ, что утромъ къ чаю подавали
чудесный медъ съ чернымъ хлѣбомъ, а за обѣ-
домъ девять блюдъ, и, въ концѣ-концовъ, ман-
дарины, но и въ томъ, что стѣны между ну-
мерами были такъ тонки, что отъ сосѣдей
было слышно все, отъ слова до слова. Поэто-
му я, черезъ полчаса по прибытіи зналъ, что
дѣвицѣ-англичанкѣ, живущей отъ меня слѣва,
каждый день передъ обѣдомъ дѣлаютъ мас-
сажъ, и она отъ этого чувствуетъ себя крѣпче.
Направо—оказалось нѣмецкое семейство. Муж-
ской голосъ звучалъ превосходнымъ барито-
номъ: женскій—былъ нѣсколько скрипучій, но
достаточно, пріятный. Пока я раскладывалъ
свои вещи, я узналъ, что обладатель баритона
отправляется завтра на Везувій.
— Я тебѣ удивляюсь, Каролинхенъ,— гово-
рилъ онъ. Какъ ты можешь сидѣть цѣлыми
днями въ этой душной, наполненной солнцемъ
и пылью гостиницѣ. Вчера ты не поѣхала на
Искію.
Рудольфъ, —запѣлъ скрипучій голосъ,
но ты знаешь, какое ужасающее дѣйствіе про-
изводитъ на меня пакеботъ. Я при малѣйшемъ
302
волненіи начинаю страдать, и мнѣ кажется,
что изъ меня вынимаютъ душу.
— Да, Каролинхенъ, я знаю, что ты зыби
не выносишь, и у тебя начинается тикъ и мор-
скіе припадки. Ну, да я тебя готовъ оправдать
въ томъ, что ты избѣгаешь пакебота. Но вѣдь
на Везувій ѣдутъ не на иакеботѣ, а въ пре-
красномъ экипажѣ, который обѣщала намъ дать
хозяйка здѣшней гостиницы.
— Рудольфъ, — я не выношу итальянскаго
солнца. Я не промѣняю нашей Саксоніи на
твою Италію. На Везувіѣ пахнетъ сѣрой, мнѣ
говорилъ объ этомъ докторъ. Когда я смотрю
въ твой морской бинокль на его вершину съ
этого балкона и вижу эти бурые холмы на-
верху, и бѣлый паръ, поднимающійся изъ раз-
щелинъ, мнѣ даже здѣсь дѣлается тяжело и
чувствуется головокруженіе.
— О, да, ты патріотка, Каролинхенъ! Я знаю.
И я слышалъ, какъ Рудольфъ нѣжно тре-
палъ, должно быть по спинѣ, Каролинхенъ.
Нѣсколько минутъ они молчали. Рудольфъ хо-
дилъ по комнатѣ.
— Нѣтъ, Каролинхенъ, — заговорилъ онъ
снова,—мнѣ бы очень хотѣлось, чтобъ ты ѣха-
ла завтра на вулканъ.
Каролинхенъ ничего не отвѣчала.
— Тутъ много причинъ, — продолжалъ
онъ.—Во-первыхъ, мнѣ безъ тебя очень скучно
ѣздить, потому что приходится дѣлиться впе-
чатлѣніями съ случайными спутниками. Во-
вторыхъ, всякое путешествіе имѣетъ образова-
тельную сторону. А что ты скажешь, возвра-
тившись домой? Что ты совсѣмъ не хотѣла
ѣздить по дивнымъ окрестностямъ Неаполя?
ЗрЗ__
Ты ничего не видала въ божественной Ита-
ліи.
II слышно было, какъ опять трепали Каро-
линхенъ. Даже послышался поцѣлуй.
— Нѣтъ, Рудольфъ, я не поѣду,—раздался
рѣшительный голосъ.
— Да, ты упряма, я это знаю, я это знаю
уже тридцать лѣтъ. Я пойду въ свою комнату
и лягу, такъ какъ завтра мнѣ вставать въ
шесть часовъ.
Иди, Рудольфъ, спи, мой дорогой!
И Рудольфъ ушелъ, оставивъ Каролинхенъ
одну.
* *
Завтракъ полагался ровно въ часъ. Когда я
на другой день помѣстился на отведенномъ мнѣ
стулѣ, знакомые голоса раздались какъ разъ
противъ меня черезъ столъ. Я поднялъ глаза.
Передо мной сидѣла чудесная пара. Онъ—
сѣдой красавецъ-старикъ въ шелковой черной
шапочкѣ, съ превосходной сѣдой бородою;
она—черноглазая, пышная женщина лѣтъ пяти-
десяти, въ кружевномъ платьѣ. Онъ съ ожи-
вленіемъ разсказывалъ о своемъ восхожденіи.
— Но сѣрой тамъ не пахнетъ?—спрашивала
она.
— О, да, сѣрой очень пахнетъ,—соглашался
онъ.
Ну, я рада, что не была. Ты голоденъ,
Рудольфъ. Кушай больше. Сейчасъ подадутъ
ростбифъ: возьми два кусочка вмѣсто одного.
Рудольфъ понизилъ голосъ.
— Здѣсь не принято брать по два куска!—
съ сожалѣніемъ сказалъ онъ.
3°4
— Но ты утомился, Рудольфъ. Я, напротивъ
не имѣю аппетита и охотно отдамъ тебѣ свою
порцію.
Онъ внимательно посмотрѣлъ на нее.
— У тебя опять тикъ, Каролинхенъ; это
очень дурно, твое поведеніе мнѣ не нравится.
Когда подали ростбифъ, онъ строго сказалъ
лакею:
— Я беру три куска: два для себя, потому-
что не буду ѣсть рыбы, и одинъ потому, что
барыня не будетъ кушать говядинѣ.
Лакей серьезно мотнулъ головою.
Каролинхенъ однимъ глазомъ смотрѣла на
сочные, мягкіе, кровавые куски ростбифа.
— Ты не хочешь-ли горчицы, Рудольфъ?—
спросила она.
— Но ты будешь голодна?—сказалъ онъ.
— Я поѣмъ рыбы и дичи, съ меня совер-
шенно будетъ достаточно, возразила она.
— У тебя всегда былъ прекрасный аппе-
титъ,— проговорилъ онъ,—и меня удивляетъ,
что ты мало кушаешь.
Она выпила полстакана позилиппо и стала
смотрѣть мнѣ въ ротъ, изрѣдка утираясь сал-
феткой.
# *
*
Послѣ завтрака, я услышалъ стукъ въ дверь
сосѣдняго нумера и возгласъ Каролинхенъ:
« войдите! л
— А. господинъ докторъ,—воскликнула она
понѣмецки.— Извините, я знала, что вы тутъ
будете, и просила зайти. Пока Рудольфъ спитъ,
у меня есть къ вамъ маленькое дѣло.
Въ отвѣтъ господинъ докторъ громко вы-
305
сморкался: точно фаготъ попробовали въ ор-
кестрѣ.
— Салитесь, господинъ докторъ. Я насчетъ
Рудольфа. Вы знаете, какъ я люблю его. Трид-
цать лѣтъ.какъ мы женаты, и ни одна туча не
помрачила нашего небосвода. Вы знаете, что
доктора послали его изъ Лейпцига сюда от-
дохнуть отъ переутомленія: онъ такъ занятъ
своей каѳедрой. Ему предписали какъ можно
болѣе движенія. И вотъ онъ все время дви-
жется и проситъ меня двигаться. Но я слаба,
у меня мигрень, —я не могу за нимъ угнаться;
хотя онъ старше меня на цѣлыхъ шесть лѣтъ.
Я очень рада, что онъ двигается. При этомъ
профессоръ Мейеръ говорилъ, что онъ не
долженъ меня часто видѣть, что онъ дол-
женъ разговаривать съ другими дамами, что
это ему очень здорово. Рудольфъ любитъ го-
ворить съ другими дамами. Двадцать лѣтъ тому
назадъ изъ-за этого были у насъ даже непрі-
ятные разговоры. Ну, и я поэтому стараюсь,
чтобъ Рудольфъ былъ одинъ. Онъ одинъ был ь
и на Капри, и на Везувіи — онъ всегда такъ
милъ и очарователенъ, что спутники въ вос-
торгѣ отъ него.
Господинъ докторъ еще разъ высморкался
и сказалъ:
— О, да... Господинъ профессоръ очень
интересный человѣкъ...
— Конечно, эти прогулки его утомляютъ,—
продолжала Каролинхенъ,— и онъ хочетъ мно-
го кушать. Онъ особенно любитъ говядину,
но здѣсь даютъ мало говядины. Тогда, видя,
что ему мала его порція, я рѣшилась уступать
свою. Мнѣ тоже нужно мясо, но менѣе, чѣмъ
3°6
ему. Я уступаю ему свое мясо, и думаю, что
этимъ приношу ему пользу.
— Господину профессору необходимо мя-
со,—сказалъ докторъ фальцетомъ, совершенно
несоотвѣтствующимъ его густому предыдущему
басу.
— Но дѣло въ томъ, что онъ какъ будтр
начинаетъ мнѣ не вѣрить въ моемъ желаніи
отказываться отъ моей порціи. Я говорю, что
у меня мигрень, но не можетъ-же мигрень про-
должатся пять недѣль? Вотъ, по этому поводу
я и хотѣла съ вами говорить...
— О, я къ вашимъ услугамъ,—сказалъ док-
торъ такимъ тономъ, какъ будто готовъ былъ
сейчасъ-же прописать лѣкарство, отъ котораго
мигрень не прошла-бы въ теченіе пяти недѣль.
— Тутъ нужна маленькая ложь.
Ложь?—ужаснулся, или, по крайней мѣрѣ,
мнѣ показалось, что ужаснулся докторъ.
— Да. Дѣло въ томъ, что вы должны увѣ-
рить Рудольфа, что мнѣ вредно ѣсть мясо,—
тогда я свою порцію могу ему уступить на со-
вершенно законномъ основаніи, и онъ не бу-
детъ меня спрашивать, почему я отказываюсь
отъ нея.
Наступило продолжительное молчаніе.
— Это можно сдѣлать, сказалъ господинъ
докторъ, очевидно взвѣсивъ со всѣхъ сторонъ
предложеніе старушки. — Но я полагаю, вамъ
самимъ полезно мясо.
— О, былъ-бы Рудольфъ здоровъ, а обо
мнѣ не думайте,—дрогнувшимъ отъ слезъ го-
лосомъ сказала она.—Онъ мужчина, ему надо,
больше, чѣмъ мнѣ. Я готова всю себя отдать
до послѣдней капли крови. Я знаю, какъ онъ
307
любитъ говядину, телятину и баранину. Ну, я
лишу себя наслажденія, не буду кушать этихъ
вкусныхъ блюдъ, особенно баранину, которую
здѣсь превосходно готовятъ. Я вообще выно-
шу дурное впечатлѣніе объ Италіи,—пусть оно
усилится голодомъ, лишь-бы мой Рудольфъ
былъ счастливъ.
Докторъ былъ тоже, повидимому, тронутъ
самоотверженіемъ вѣрной подруги, въ его го-
лосѣ тоже послышалась дрогнувшая горловая
нотка.
— Хорошо, — сказалъ онъ. — Я найду для
васъ такое страданіе, выздоровленіе отъ кото-
раго будетъ обусловлено отсутствіемъ мясной
пищи.
— Но птицъ вы мнѣ оставьте, докторъ, —
спохватилась Каролинхенъ.
— Птицъ я вамъ оставлю. Могу сказать:
вотъ истинный примѣръ супружеской привя-
занности. Способны-ли на это молодыя поко-
лѣнія, идущія намъ на смѣну?
— Но я такъ люблю дорогого Рудольфа,—
послышалось въ отвѣтъ, и мнѣ даже почуди-
лись сдержанныя рыданія.
* *
*
За обѣдомъ Рудольфъ былъ обезпокоенъ
Онъ внимательно вглядывался въ лицо жены
и находилъ, что она блѣдна. Его нѣсколько
оживилъ видъ баранины, и онъ прямо заявилъ
лакею что съ этихъ поръ онъ будетъ брать
двойную порцію, такъ какъ барынѣ запрещена
мясная пиша.
— Вы ей и не подавайте совсѣмъ блюдо и
за завтракомъ, и за обѣдомъ, внушалъ онъ.
*
308
накладывая на тарелку три самые большіе ку-
ска баранины.
Для Каролинхенъ это были муки Тантала.
Ароматъ мяса пріятно дразнилъ органъ обоня-
нія. Рудольфъ ѣлъ съ необычайнымъ аппети-
томъ, красиво разрѣзая куски, обмакивая ихъ
въ соусъ и отправляя въ ротъ. Онъ чавкалъ
на весь столъ, сопѣлъ, поворачивался, запивалъ
стаканомъ позилиппо и говорилъ:
— Чудесное мясо Сочное, мягкое, и соусъ
прекрасный. Ты, Каролинхенъ, теряешь очень
много, что тебѣ оно запрещено. Я думаю даже
посовѣтоваться съ другимъ докторомъ, — не
ошибается-ли этотъ господинъ Шмидтъ.
Каролинхенъ вертѣлась, какъ на вертелѣ.
Наконецъ она не выдержала, и мягкимъ голо-
сомъ сказала:
— Дай мнѣ попробовать кусочекъ.
Рудольфъ даже прикрылъ рукой тарелку.
— Ни за что, Каролинхенъ! Ни одного са-
маго маленькаго кусочка. Если лѣчиться, то
лѣчиться какъ надо. Какъ-бы ты меня ни про-
сила, я не дамъ.
Бѣдной жертвѣ супружеской самоотвержен-
ности приходилось покориться. Она рѣшила
отвести душу на какихъ-то перепелахъ, обѣ-
щанныхъ длиннымъ спискомъ меню. Но когда
подали ихъ, Рудольфъ задумчиво спросилъ:
— А что. если бы не кушать тебѣ и дичи?
Лицо Каролинхенъ побѣлѣло отъ испуга.
— Напротивъ. Рудольфъ, докторъ особенно
совѣтовалъ мнѣ кушать больше дичи.
— Въ самомъ дѣлѣ, въ такомъ случаѣ ты
должна скушать мою порцію.
Это сказано было такимъ рѣшительнымъ
309
тономъ, что ей оставалось только повиноваться
и уничтожить двухъ перепелокъ.
* #
Такъ прошло дней шесть. Каролинхенъ, ви-
димо, тосковала. Когда однажды Рудольфъ
уѣхалъ на цѣлый день съ какими-то золотуш-
ными англичанами въ Амальфи, она съ такой
жадностью накинулась за обѣдомъ на мясо
что лакей съ безпокойствомъ посмотрѣлъ на
блюдо и счелъ глазами оставшихся обѣдаю-
щихъ: хватитъ-ли, дескать, всѣмъ. Я слышалъ,
какъ она жаловалась за дверью доктору:
— У меня такая появилась потребность къ
мясу, господинъ докторъ, что за обѣдомъ,
когда всѣ кушаютъ, а я не кушаю, мнѣ ка-
жется, я отдала-бы полцарства за добрый ку-
сокъ бифштекса.
Ея терпѣніе было награждено.
Однажды я слышалъ, какъ постучали къ ней
въ дверь, и вошелъ, по обыкновенію, докторъ.
— Я долго думалъ. — сказалъ онъ, — да, я
долго думалъ о васъ. Вамъ непремѣнно надо
кушать мясо. Это хорошо, что мы вмѣстѣ
обманываемъ вашего супруга, но тѣмъ не ме-
нѣе, я настаиваю, что мясная пиша вамъ не-
обходима.
— Но что-же дѣлать?— плаксиво возразила
‘она,—здѣсь по порціямъ не подаютъ, вѣдь вы
не можете-же отказаться отъ вашего діагноза.
— О, пфуй! Я никогда не отказывался и,
не взирая на послѣдствія, всегда лѣчилъ бо-
лѣзнь въ извѣстномъ направленіи. Нѣтъ, я
предлагаю иное. Я бы предложилъ вамъ ровно
въ пять часовъ приходить ко мнѣ,—я живу
_ 310_
такъ недалеко отсюда. Это часъ моего обѣда.
Я скажу, что вамъ необходимо электричество,
и господинъ профессоръ будетъ этому очень
радъ. Между тѣмъ, вы будете кушать пре-
красный кусокъ жареной говядины съ сала-
томъ. Я скажу вашему супругу, что беру за
электризованіе десять лиръ въ недѣлю, и за
эти пустяшныя деньги дамъ вамъ семь превос-
ходныхъ кусковъ мяса. Это будетъ для васъ
чрезвычайно здорово и супругъ вашъ будетъ
очень радъ.
—Ахъ, докторъ, какой вы добрый! —послы-
шалось ея восклицаніе, и въ голосѣ звучали
ноты благодарности.
* *
*
Каролинхенъ повеселѣла. За завтракомъ и
обѣдомъ она болтала безъ умолку и съ равно-
душіемъ взирала на куски мяса. Рудольфъ
уписывалъ за обѣ теки жаркое и повторялъ:
— Тебѣ очень полезно не кушать мясо,
очень. Ты стала такая крѣпенькая и румянень-
кая, какъ персикъ. Я очень доволенъ.
Но сама Каролинхенъ не совсѣмъ еще была
довольна. Слышу я, разъ она говоритъ док-
тору.
— Докторъ, что я подумала. У васъ выши-
ваютъ потихоньку это великолѣпное одѣяло
ко дню рожденія вашей маменьки. Мнѣ всегда
говорила ваша супруга, что, къ сожалѣнію,
оно не будетъ готово въ этомъ мѣсяцѣ, и она
принуждена будетъ взять поденно мастерицу,
которая помогала-бы ей и вашей прелестной
дочкѣ въ работѣ. Мастерица вчера уже была.
Она беретъ двѣ лиры въ день и работаетъ не
311
особенно чисто. Когда я исполнила одинъ ле-
пестокъ, супруга ваша пришла въ полный во-
сторгъ, - я вѣдь спеціалистка по этимъ руко-
дѣльямъ и работаю чрезвычайно быстро. Такъ
вотъ я и хотѣла вамъ предложить: отпустите
мастерицу, я буду работать вмѣсто нея, и ру-
чаюсь вамъ, что къ сроку одѣяло будетъ го-
тово. А вы за это не будете съ меня брать де-
сять лиръ въ недѣлю за бифштексы.
Докторъ отвѣчалъ не сразу. Очевидно, онъ
обдумывалъ серьезное предложеніе.
— Опасіі§е Ггаи,—сказалъ онъ, наконецъ:—
я долженъ просить васъ подождать съ отвѣ-
томъ. Я не могу отвѣтить не переговоривши
съ женой. Она цѣликомъ ведетъ мой домъ и
хозяйство, и я, не посовѣтовавшись съ ней,
не могу вамъ ничего отвѣтить.
— Хорошо, вы съ ней посовѣтуетесь,—со-
гласилась она.
*
*
Часа черезъ два опять раздался знакомый
стукъ, и опять послышался голосъ доктора:
«можно?»
— Ну; я говорилъ съ Амаліей, — сказалъ
онъ,— и, къ сожалѣнію, долженъ вамъ отка-
зать. Она въ разсчетѣ на лишнія десять лиръ
въ недѣлю повела все хозяйство, и теперь но-
вая смѣта ее окончательно собьетъ. Она рѣ-
шительно отказываетъ.
— 8о! печально протянула Каролинхенъ.
— Но она —вы сами знаете—женщина очень
умная,—продолжалъ онъ.—Она-же мнѣ и пред-
ложила новую комбинацію, на которую, быть
можетъ, вы согласитесь.
1
Ну, ну? съ любопытствомъ спросила она.
— Она предлагаетъ слѣдующее. Вы будете
попрежнему кутать мясо за обѣдомъ, вы бу-
дете платить попрежнему десять лиръ въ не-
дѣлю, и, сверхъ того, вы будете вышивать для
моей маменьки одѣяло.
А-а! съ недоумѣніемъ протянула она.—
Но зачѣмъ-же я буду вышивать одѣяло?
— Вы будете вышивать одѣяло,—продол-
жалъ докторъ,—и за этотъ трудъ будете по-
лучать въ двѣнадцать часовъ еще превосход-
ный кусокъ мяса и чашку прекраснаго, кофе.
Кромѣ того, къ мясу будутъ подавать мари-
надъ и послѣ кофе кусочекъ, сыра. Въ празд-
ничные дни будетъ подаваться ликеръ домаш-
няго приготовленія. У насъ всегда по празд-
никамъ подается ликеръ. Мнѣ кажется, вы
должны согласиться на такое радушное и ис-
креннее предложеніе
— Я должна подумать,—сказала она: вече-
ромъ я дамъ отвѣтъ.
♦ *
*
Вечеромъ она согласилась. И общее невоз-
мутимое счастіе воцарилось подъ неаполитан-
скимъ небомъ. Рудольфъ, довольный, что его
жена расцвѣтаетъ, весело ѣздилъ то въ Амаль-
фи, то на Позилиппо, то въ Сорренто. Каро-
линхенъ кушала вдосталь докторскіе биф-
штексы и семейные завтраки побѣды въ отелѣ.
Докторъ радостно поглядывалъ на своихъ па-
ціентовъ. Амалія радовалась за хозяйство и за
то, что не надо брать поденщицу-мастерицу.
Вѣроятно, была счастлива и престарѣлая роди-
тельница доктора, получивъ въ день своего
3^3
рожденія чудесное вышитое одѣяло, которымъ
она, должно быть, будетъ укрываться только
по праздникамъ, когда послѣ кофе подаютъ
домашніе ликеры.
Такъ то люди умѣютъ быть счастливыми и
довольными, и сѣять вокругъ себя счастье!
III.
ХРИСТОФОРЪ ВЕНУСТИ.
По дорогѣ въ Константинополь я позна-
комился на пароходѣ съ Христофоромъ Ве-
ну сти. Это былъ удивительно приличный че-
ловѣкъ, среднихъ лѣтъ, одѣтый по послѣдней
модѣ города Одессы, съ небесно-серебри-
стымъ галстукомъ, заткнутымъ подковой съ
такими крупными бриліантами, что въ ихъ
поддѣльности никакого сомнѣнія не остава-
лось. Познакомились мы за первымъ же обѣ-
домъ, какъ только вышли изъ Карантинной
гавани. Онъ очень вѣжливо извинился и ска-
залъ:
— Мы съ вами помѣщены вдвоемъ въ ше-
стимѣстной каютѣ. Но вы ничего не будете
имѣть, если я протяну веревки и повѣшу на
нихъ, вокругъ своей кровати, простыни? Ночью
очень душно, и необходимо раздѣваться, а
безъ перегородокъ это непріятно.
Такая стыдливость меня очень порадовала,
и мы провели двѣ ночи, раздѣленные просты-
нями. Я никакъ не могъ опредѣлить его про-
фессіи: купенъ не купецъ, ученый не ученый,
какъ будто и «рантье», а, можетъ быть, и не
«рантье». Уже совсѣмъ подходя къ Босфору,
онъ объяснилъ, что у него есть домъ подъ
Константинополемъ и сады въ Одессѣ, что
преждѣ онъ былъ гидомъ въ Константинополѣ,
а теперь эту профессію оставилъ, такъ какъ,
Зі8
благодаря своему уму и находчивости, однаж-
ды пріобрѣлъ хорошее состояніе. Онъ, видимо,
даже хотѣлъ разсказать, какъ это ему удалось,
и только изъ вѣжливости ждалъ моего во-
проса. Я ему доставилъ это удовольствіе. Онъ
пошлепалъ себя по колѣнкамъ и началъ раз-
сказывать тѣмъ страннымъ русскимъ говоромъ,
на которомъ очень бойко говорятъ долго жив-
шіе въ Россіи итальянцы.
* *
*
Онъ началъ съ своей родословной. Мать его
была гречанка, удивительная красавица. «Носъ
у нея, знаете, былъ такой большой, длинный,
такъ много носа», — убѣдительно объяснялъ
онъ. Отецъ былъ итальянецъ, чуть-ли не графъ,
и занимался торговлею фруктовъ съ кораблей.
Свои-ли это были корабли или чужіе, объ
этомъ Христофоръ Ивановичъ благоразумно
умалчивалъ. Зато онъ особенно подробно раз-
сказалъ, какое дивное воспитаніе давали въ
домѣ его отца.
— Вы знаете, пюпзіеиг, только въ высшихъ
аристократическихъ слояхъ у васъ даютъ такое
образованіе. Мы съ трехъ лѣтъ такъ болтали
по англійски, какъ вотъ теперь говоримъ по
русски. Я до сихъ поръ Шекспира читаю такъ
же свободно, какъ «Одесскій Листокъ». Фран-
цузскій, нѣмецкій языкъ для насъ былъ, какъ
родной. Съ лакеемъ туркомъ я говорилъ по
турецки. Совершенно космополитическій былъ
домъ. Къ несчастію, когда мнѣ было шестнад-
цать лѣтъ, папаша умеръ, скушавши много
дыни. Съ нимъ случилась холера, и такая же-
стокая, что доктора отказались лѣчить. «Та-
319
кой холеры мы, говорятъ, лѣчить не будемъ»,—
и ничего за визитъ не взяли и уѣхали. Папаша
такъ кричалъ, что передъ домомъ собиралась
толпа, думая, что это преступленіе. Почернѣлъ
папаша, какъ эта пароходная труба. Потомъ
его вскрывали, и, дѣйствительно, оказалось,
что дыня была недозрѣлая, и отъ нея онъ
скончался. Вотъ какъ надо быть осторожнымъ
съ зелеными плодами.
*- *
. * * *
— Послѣ смерти папаши у меня осталась на
рукахъ мамаша и сестра Агнеса, такая краса-
вица, что въ Одессѣ даромъ ей предлагали
фотографы снимать карточки. Потомъ въ нее
влюбился одинъ помѣщикъ, увезъ въ Египетъ,
тамъ женился, и теперь у нея большой дво-
рецъ, и на цѣпи во дворцѣ ручной левъ. Но
тогда мы остались безо всякихъ средствъ, и я,
шестнадцати-лѣтній юноша, вмѣсто того, что-
бы готовиться къ университету, принужденъ
былъ трудами рукъ поддерживать сиротъ. И
я такъ и сдѣлалъ.
Онъ вынулъ серебряный портсигаръ съ жел-
тымъ фитилемъ и золотой монограммой, заку-
рилъ одесскую папироску, заложилъ нога на
ногу, поправилъ на головѣ пуховую шляпу и
продолжалъ:
Вы знаете, шопзіеиг, какъ трудно въ Рос-
сіи заработать честный кусокъ хлѣба. Въ кон-
торахъ всѣ мѣста заняты, наконецъ, тамъ тре-
буется бухгалтерія, а въ домѣ папаши никогда
бухгалтеріей я не занимался. Мы заложили
всѣ наши драгоцѣнности, золото, бриліанты,
экипажъ, и на это кое-какъ прожили три мѣ-
320
сяца. Но деньги были на исходѣ, мѣста не
было, я былъ въ полномъ отчаяніи. Я готовъ
былъ на преступленіе. Я готовъ былъ застрѣ-
лить собственное семейство и самого себя,
чтобы спастись отъ позора. Агнеса уже соби-
ралась повѣситься и приготовила себѣ веревку,
потому что нечего было больше дѣлать. Однаж-
ды я грустный бродилъ по берегу гавани.
Пришелъ александрійскій пароходъ; я подо-
шелъ, чтобы помочь кому-нибудь нанять извоз-
чика и заработать этимъ двадцать копеекъ, и
вотъ тутъ-то мнѣ пришла въ голову чудная
мысль.
Я продалъ заложенныя квитанціи фактору,
заложилъ фаевое платье мамаши, купилъ себѣ
хорошій лиловый костюмъ, поцѣловалъ крѣпко
сиротъ и съ первымъ пароходомъ поѣхалъ въ
Константинополь.
* *
*
— Представьте себѣ бѣднаго молодого че-
ловѣка, съ одиннадцатью рублями въ карманѣ,
безъ знакомыхъ, безъ протекціи, но съ энер-
гіей. У меня была папашина энергія. На паро-
ходѣ я выучилъ наизусть путеводитель по
Константинополю, два раза начертилъ себѣ
планъ мѣстности. Когда нога моя ступила на
набережную Перы,я былъ уже, какъ дома.
Я заявился въ лучшій отель. Я вызвалъ ди-
ректора и заговорилъ съ нимъ по англійски,
по турецки, по французски, по нѣмецки, по
гречески и по русски. Онъ сдѣлалъ большіе
глаза и сказалъ: «это пришелъ профессоръ»,—
но прибавилъ, что въ гиды меня не возьметъ,
потому что ему неизвѣстна моя репутація.
321
Тогда я отправился въ русское посольство и
заявилъ, что я пріѣхалъ изъ Россіи и у меня
нѣтъ мѣста, чтобъ преклонить голову. Потомъ
я пошелъ въ итальянское посольство, сказалъ,
что я итальянецъ, и что умираю съ голоду.
Оттуда я пошелъ въ греческое посольство,
заговорилъ по гречески и сказалъ, что моя
мамаша была гречанка. Въ каждомъ посольствѣ
я бывалъ по три раза въ день въ теченіе
двухъ недѣль, пока не добился рекомендатель-
ныхъ писемъ. Въ свободное время я бѣгалъ по
Стамбулу, изучалъ, разспрашивалъ, высматри-
валъ. Наконецъ, меня взяли въ отель гидомъ,
когда я пообѣщалъ директору, что буду брать
себѣ только пять франковъ изъ десяти, кото-
рые полагаются проводнику, а остальные от-
давать ему. На послѣднія копейки я заказалъ
офиціальныя визитныя карточки и поѣхалъ
на первый заграничный пароходъ.
Чрезъ полгода я былъ первымъ гидомъ въ
Константинополѣ. Я узналъ вкусы англичанъ,
русскихъ, французовъ: я возилъ ихъ туда,
куда они любятъ, чтобъ ихъ возили, и иногда
я получалъ по пятидесяти франковъ въ день
дохода. Я отсылалъ мамашѣ въ Одессу по
триста франковъ въ мѣсяцъ, и она думала, что
меня сдѣлали первымъ министромъ султана.
И я думаю, что, въ самомъ дѣлѣ, была
ошибка съ стороны султана, что меня не сдѣ-
лали министромъ иностранныхъ дѣлъ: тогда,
быть можетъ, политическая миссія Турція была
бы разрѣшена иначе.
* *
*
21
— Я началъ съ того, что изучилъ потреб-
ности англичанъ. Англичанинъ, вы знаете,
тогда только ѣдетъ за границу, особенно въ
Константинополь, когда у него въ карманѣ со-
лидный фундаментъ Если увѣрить англичани-
на, что интересна такая-то вещь, онъ непре-
мѣнно повѣритъ и заплатитъ на два фунта до-
роже. И я сразу ихъ понялъ, я понялъ, что
для нихъ нужно. Я только ждалъ времени,
когда у меня соберется нужный капиталъ.
Нужный капиталъ, наконецъ, явился. Я съѣз-
дилъ въ Одессу, разцѣловался съ мамашей.
Сестра къ этому времени убѣжала въ Египетъ,
но не была еще вѣнчана, поэтому мамаша очень
плакала. Я законтрактовалъ, кого мнѣ было
нужно, и вернулся въ Константинополь. Тамъ
я нанялъ домъ. Весь его обставилъ такъ, какъ
будто молодой паша получилъ наслѣдство и
зажилъ своимъ домомъ. Изъ Одессы я при-
везъ трехъ дѣвицъ. Красивыя, одна даже по
турецки говорила. Одѣлъ ихъ въ турецкія
платья, — хотя теперь вездѣ въ гаремахъ па-
рижскія моды носятъ. — ну, да англичанамъ
гдѣ-же знать. Домъ я нанялъ въ Стамбулѣ, не-
далеко отъ стараго моста. Прислугу нанялъ
все негритянокъ, онѣ даже лучше нашихъ,
работницы чудесныя и не воруютъ. Ну, вотъ
какъ англичанинъ пріѣдетъ, осмотритъ все,
что всѣ смотрятъ,— ему таинственно и предла-
гаешь: «желаете въ гаремъ попасть? Одинъ
паша въ Трапезундъ поѣхалъ, — у меня его
экономка знакома,—можно будетъ проникнуть.
Только заплатить надо. Сто франковъ эко-
номкѣ, сто—мнѣ; а если къ вамъ будетъ бла-
госклонна одна изъ женъ паши, такъ ей не
3-3
менѣе двухсотъ франковъ».—И вы не повѣ-
рите: рѣдкій англичанинъ не пользовался. И,
знаете, строго говоря, никакого обмана тутъ
не было!
— Какъ такъ?—удивился я.
— Не было. Все было устроено точь въ точь
какъ въ настоящемъ гаремѣ. Вѣдь и жены изъ
Одессы — часто бываютъ въ гаремахъ. Вообще,
англичане очень довольны бывали. Русскихъ
тоже нѣсколько разъ возилъ. Но русскіе (вѣдь
это удивительно!) сразу какъ-то догадывались,
что это фальшивое, но не сердились,—а такія
выпивки устраивали, что потомъ дня на два
приходилось торговлю закрывать и комнаты
чистить. Очень трудно только моимъ дѣви-
цамъ было, чтобы удержаться и по русски при
нихъ не говорить.
* *
*
Года два у меня была нанята эта квартира.
Много народу тамъ перебывало. Фотографіи
съ моего помѣщенія снимали, и съ барышень
моихъ Потомъ въ «СгарЬіс’ѣ» напечатаны были
виды и типы, — самъ видѣлъ; — я все боялся,
что автографъ напечатаютъ. Одна Лиза такая
была—веселая,—она карточку англичанину по-
дарила и написала по русски: «Не уѣзжай, го-
лубчикъ мой»,—а онъ повѣрилъ, что это по
турецки,—почеркъ у нея такой, что и на ки-
тайскій очень похожъ. Ну, печатали въ «Сга-
ріііс’ѣ», и описывали подробно турецкіе гаре-
мы. Въ текстѣ такъ и писали: съ большимъ
трудомъ намъ удалось проникнуть въ домъ
одного изъ приближенныхъ султана. — Ахъ,
какіе мошенники эти англичане, ахъ, какіе
мошенники! *
324
— Такъ вы этимъ учрежденіемъ и нажи-
лись?—спросилъ я у Венусти.
Онъ замахалъ руками.
— Нѣтъ, что съ вами! Я бы до сихъ поръ
держалъ его, кабы только промышлялъ имъ,
да получалъ какъ гидъ, по пятнадцати-двадца-
ти франковъ въ день Нѣтъ—я сдѣлалъ одну
очень умную вещь и этимъ составилъ себѣ
счастье. Теперь я ни отъ кого не зависимъ,
ни въ комъ не нуждаюсь, имѣю собственность
и въ Россіи, и въ Турціи, и доходъ получаю,
и считаю себя самымъ счастливымъ человѣкомъ
на земномъ шарѣ. Даже живописью сталъ за-
ниматься. У меня прирожденный талантъ.
Еслибъ вы видѣли, какъ я хорошо пишу ма-
рины. Айвазовскій видѣлъ и хвалилъ, очень
хвалилъ. Вѣдь всѣ итальянцы родятся художни-
ками, или пѣвцами. Я въ Вѣну свои вещи во-
зилъ: тамъ въ магазинъ за стекломъ ихъ вы-
ставляли. У меня былъ предокъ — знаменитый
художникъ Венусти. Вы не слыхали про такого,
но онъ навѣрно былъ. Его очень любилъ Ми-
кель Анджело. Большія картины писалъ.
— Вы все уклоняетесь отъ темы,—замѣтилъ я.
— Это ничего, —сказалъ онъ,—вѣдь вы ни-
куда не торопитесь. Да вамъ и итти некуда,—
вокругъ вода. Теперь часовъ черезъ пять и въ
Босфоръ придемъ.
Противъ такаго аргумента и возражать не-
чего было.
* #
* і
— Пріѣзжаютъ однажды въ Константино-
поль,—началъ онъ,—трое молодыхъ англичанъ.
Если совсѣмъ молодые англичане путешеству-
ютъ, значитъ это очень богатые люди. Встрѣ-
тилъ я ихъ на пароходѣ. По чемоданамъ вижу,
что въ первыхъ гостиницахъ останавливаются.
Знаете, есть такая система наклейки ярлыковъ
на чемоданахъ, — условная система, что сразу
видно по мѣсту наклейки- -богатый-ли, скупой,
и какъ на чай даетъ Вижу, на самомъ почет-
номъ мѣстѣ этикеты отелей: наизусть я знаю,
изъ какого города какой. Подхожу къ нимъ,
рекомендуюсь. Младшій посмотрѣлъ на меня
и въ книжку справился «Такъ, говоритъ, вы
тотъ самый и есть. Потрудитесь все сейчасъ-
же доставить вмѣстѣ съ нами въ отель».
Сѣли мы въ каикъ. Ихъ трое. Спрашиваютъ
меня, гдѣ Ая-Софія. Я показываю: «вотъ, го-
ворю, на самомъ концѣ Стамбула». Они вдругъ
начинаютъ хохотать. Одинъ говоритъ: «ну,
Чарльзъ, если ты не выиграешь пари,—плохо
будетъ». А Чарльзъ, длинный такой, какъ
червь, — говоритъ: «Ужъ если я сказалъ, то
сдѣлаю»,—и опять всѣ захохотали.
Я помѣстилъ ихъ въ превосходномъ номерѣ.
Вся нижняя Пера и Стамбулъ какъ на ладони.
Салонъ, понимаете, въ стилѣ Людовика шест-
надцатаго: ширмы, козетки, пуфы. Очень до-
вольны они,—и торговаться не стали. Я спра-
шиваю: «прикажете въ Ая-Софію?» — А они
говорятъ: «нѣтъ: въ Ая-Софію только черезъ
недѣлю поѣдемъ». Меня это удивило. Обык-
новенно англичане первымъ долгомъ отпра-
вляются въ Софію, а потомъ ужъ въ другія
мѣста. Думаю, ухо востро надо держать. Такъ
оно и вышло.
3’6
Поѣхали мы по разнымъ достопримѣчатель-
ностямъ. Они все странные вопросы задаютъ,
и все хохочутъ. Особенно младшій.
— Скажите, мистеръ, спрашиваетъ, — гдѣ
Байронъ переплывалъ Босфоръ?
— Сэръ,— говорю я, — это глупая легенда:
Байронъ никогда не переплывалъ Босфора.
— А если я сейчасъ раздѣнусь, спрыгну въ
воду и поплыву въ Скутари? Что изъ этого
выйдетъ?
— Тутъ очень глубоко, сэръ. Но, быть
можетъ, вы и переплывете.
— А если я раздѣнусь здѣсь на площади,
меня возьмутъ въ полицію?
— Несомнѣнно, сэръ.
— А полиція здѣсь строгая?
— Нѣтъ, полиція здѣсь мягкая.
— Это очень важно.
Въ другой разъ осматривали мы тюрбэ сул-
тановъ. Почтенное, тихое такое помѣщеніе.
Гробница Абдъ-Улъ-Азиса покрыта шитымъ
бархатомъ. Никого въ тюрбэ не было, кромѣ
привратника. И всѣ англичане были серьезны,
вдругъ Чарльзъ какъ подпрыгнетъ, - и запѣлъ:
Дэинъ-ла-ла,
Дзипъ-ла-ла!
Привратникъ былъ парень знакомый, и тотъ
испугался. Но я его успокоилъ, сказавъ, что
пьяныхъ привезъ И въ самомъ дѣлѣ—они
очень много пили: все портеръ и шампанское.
За завтракомъ столько выпьютъ, что имъ спать
надо, а не тюрбэ смотрѣть
* *
— Мнѣ даже непріятно стало. Идемъ черезъ
площадь базарную. Собакъ въ Константинопо-
лѣ много. Чарльзъ передъ каждой расклани-
вается, говоритъ, что хочетъ поддержать ту-
земный обычай—ласковое обращеніе съ соба-
ками. Турки такъ нехорошо на все это смотрятъ.
Я очень боялся, чтобы драки не было. Всѣ трое
они были страсть какіе сильные. Каждое утро
боксировали и фехтовались.—Ходили съ револь-
верами и кинжалами. Разъ ночью потребовали
они, чтобы я ихъ свелъ въ самый скверный при-
тонъ, гдѣ лодочники съ каиковъ пьянствуютъ.
Я отговаривалъ, отговаривалъ, но они стоятъ
на своемъ. Привелъ я ихъ. Они сейчасъ-же съ
барышнями танновать начали. Съ одной Чарльзъ
цѣловаться сталъ. Одинъ левантинецъ разсер-
дился, кинулся на Чарльза: ростомъ въ сажень,
кулакъ какъ арбузъ. А Чарльзъ только сдѣлалъ
боксъ, онъ такъ въ растяжку и легъ. Насилу
мы ушли.
Жилъ я съ ними, все ожидая какой-нибудь
непріятности. И Чарльзъ меня подготовлялъ.
— Скажите, мистеръ, если я въ мечети за-
курю папиросу, что будетъ?
Васъ, весьма возможно, что убьютъ, сэръ.
— Вы думаете, убьютъ? А если мы пустимъ
въ ходъ боксъ?
— Не надо оскорблять религіознаго чувства
народа. Вѣдь вы, сэръ, не станете курить въ ва-
шемъ Вестминстерѣ?
— Я объ этомъ не думалъ, почтеннѣйшій.
— Тогда не думайте и о мечетяхъ.
— Ну, а если я закричу пѣтухомъ въ музеѣ?
— Тоже будетъ не хорошо, сэръ.
.328
— И танцовать. по вашему, нельзя въ этихъ
музеяхъ?
— Нельзя, сэръ.
— А если я могу этимъ выиграть большое
пари?
— Это ваше дѣло, сэръ, но вы можете очень
дорого за это поплатиться.
♦ *
*
Словомъ, я все время жилъ подъ страхомъ
какой-нибудь невозможной выходки. Я навелъ
справки. Оказалось дѣти милліонеровъ—отцы
люди почтенные. Они чуть-ли не Оксфордъ
окончили, понимаете, что-то въ этомъ родѣ, и
теперь путешествуютъ съ образовательной
цѣлью. Пили они, какъ бочки,—и были всегда
насосавшись, какъ губка. Поѣхали на Принцевы
острова,—тамъ колесомъ по лѣсу ходили. Ну,
совсѣмъ Кунавинскіе купцы. Вы знаете, когда
англичанинъ разойдется, онъ хуже вашего куп-
пца. Имъ даже ничего нельзя было разсказывать.
Я какъ-то разсказалъ восточную легенду, какъ
на широкомъ рукавѣ Магомета спалъ котенокъ,
и пророкъ, чтобъ не разбудить его, вставая,
отрѣзалъ рукавъ, по этому магометане никогда
не бьютъ кошку. Разсказалъ и самъ не радъ.
1>демъ въ тотъ же день по Стамбулу. Увидѣли
на улицѣ препаршиваго котенка. Остановили
экипажъ, вышли, сѣли вокругъ него на мосто-
вой, а Чарльзъ рѣчь говорилъ, выразивши пол-
ную зависть къ общественному положенію ту-
рецкой кошки.
Англичане—они всегда серьезны. Но если
ужъ начнутъ корчить шута,—такъ ихъ не удер-
жать ничѣмъ. Куда ни поѣдутъ,—народъ соби-
329
раютъ. Турки очень добродушны, и пока все
шло благополучно,—вотъ вплоть до посѣщенія
Ая-Софіи. Такое это посѣщеніе было, что у ме-
ня до сихъ поръ по тѣлу мурашки бѣгаютъ,
какъ я только вспомню.
* *
*
— Съ утра они стали такъ ажитироваться.
Одинъ, старшій, все на головѣ ходитъ. Боксиро-
валъ дольше обыкновеннаго. Потомъ говорятъ:
ѣдемъ въ Ая-Софію.
Тутъ я постарался набраться присутствіемъ
духа. Вотъ мнѣ какъ разъ и пришла геніальная
мысль. Думаю гарантировать себя нужно отъ
всѣхъ случайностей—мало-ли чему могутъ под-
вергнуть и меня эти головорѣзы.
— Въ чемъ-же ваша геніальная мысль заклю-
чалась? перебилъ я Христофора Ивановича.
Но Христофоръ Ивановичъ былъ опытный
разсказчикъ. Онъ только прищурилъ лѣвый
глазъ и показалъ кончикъ языка.
— Вы очень торопитесь, шопзіеиг, до всего
мы дойдемъ по порядку.
Онъ опять закурилъ и, думая, что я горю не-
терпѣніемъ. обратилъ мое вниманіе на гаснущій
западъ, сказавъ, что еслибъ были съ нимъ кра-
ски, то онъ превосходно могъ бы изобразить
этотъ закатъ.
— Ну-съ, продолжалъ онъ, сѣли мы въ
четырехмѣстный экипажъ, ѣдемъ. На мосту они
раскланиваются со сборщиками пени; Чарльзъ
даже руку жметъ,—такой забавникъ. Купили
турецкихъ газетъ по дорогѣ и дѣлаютъ видъ,
что читаютъ, а сами по турецки ни бельмеса.
Наконецъ, подъѣзжаемъ къ Софіи. Я преду-
330
преждаю, что надо будетъ на ноги надѣть ба-
буши, что безъ бабушъ нельзя: осквернятся
святыя циновки. Чарльзъ серьезно киваетъ голо-
вой, а у самого, вижу, топырится что-то въ кар-
манѣ.
При входѣ стоитъ знакомый мулла. Вотъ я
тутъ съ нимъ и объяснился. Отвелъ въ сто-
рону, сунулъ ему золотую монету и предупре-
дилъ. Онъ нахмурился, посмотрѣлъ на англи-
чанъ внимательно, и велѣлъ подать бабуши.
Англичане въ бабушахъ очень смѣшны. У
нихъ ноги жиденькія, а бабуши огромныя,
шаркаютъ такъ. Вошли въ соборъ. Чарльзъ
вынулъ огромный бинокль и сталъ смотрѣть на
куполъ. Я повелъ ихъ вокругъ. Довелъ до зна-
менитой колонны, гдѣ Магометъ II намочилъ
въ крови руку и приложилъ пятерню къ мра-
мору. Чарльзъ спрашиваетъ у меня, какими
красками подкрашиваютъ этотъ слѣдъ. Я не
обращаю вниманія.—Вотъ, говорю, здѣсь онъ
въѣхалъ на конѣ по грудѣ труповъ и ударилъ
саблей по колоннѣ, для того, чтобъ показать
на какой высотѣ онъ былъ,—вотъ и зарубка».—
Чарльзъ спрашиваетъ, отчего-же они на ко-
няхъ не въѣхали, и ножъ вынулъ, чтобъ за-
рубку сдѣлать. А у него такой большой склад-
ной ножъ со штопоромъ.
Я его остановилъ за руку. Онъ тотчасъ
успокоился и говоритъ:
— Теперь ведите насъ на середину мечети.
Повелъ я ихъ на середину, а самъ мигнулъ
муллѣ,—молъ что-нибудь такое сейчасъ слу-
чится. Дошли мы до середины. Вдругъ что то
такое хлопнуло, точно изъ пистолета выстрѣ-
лили. Я не успѣлъ мигнуть: смотрю—стоитъ
331
Чарльзъ въ бабушахъ, разставилъ свои длин-
ныя ноги и изъ полубутылки тянетъ чрезъ гор-
лышко шампанское; а два товарища стоятъ съ
кулаками наготовѣ для бокса.
Ну, тутъ со всѣхъ сторонъ правовѣрные.
Какъ на грѣхъ народу много. Вы понимаете,
шопзіеиг, чѣмъ это пахнетъ? На клочки могли
разорвать. Турокъ терпѣливъ и вѣжливъ, но
онъ фанатикъ въ своей религіи. Шумъ по
всей мечети. Бѣгутъ. Все рослый народъ, здо-
ровый. Ну, уложили бы полдесятка британцы,
а остальныхъ еще много бы осталось. Я со-
всѣмъ струсилъ. Но тутъ мой мулла помогъ.
Сталъ передъ нами,—и толпѣ три слова ска-
залъ. Только три слова. И вдругъ чудо совер-
шилось. Сразу все стихло. Толпа разступилась,
и насъ повели съ такимъ почетомъ къ выходу.
Я сунулъ муллѣ еще пару золотыхъ, не помня
какъ подсадилъ англичанъ въ экипажъ, какъ
самъ сѣлъ, и велѣлъ во весь духъ гнать до-
мой. Поскакали. Они тоже струсили, сидятъ
блѣдные такіе. Довезъ я ихъ до подъѣзда,
спустилъ, и въ британское посольство. Вызвалъ
перваго секретаря, объяснилъ въ чемъ дѣло.
Онъ поблагодарилъ меня и просилъ немедлен-
но пригласить сюда господъ туристовъ.
* *
*
Черезъ часъ они вернулись красные и спра-
шиваютъ: какой пароходъ стоитъ въ Золотомъ
Рогѣ на очереди. Я говорю, нашъ русскій
завтра утромъ снимается въ Александрію—«Ну,
вотъ, говорятъ, мы и поѣдемъ. Только на
пароходъ мы хотимъ переѣхать сейчасъ».—
Живо сложилъ я имъ вещи, перевезъ ихъ. Они
какъ ступили на бортъ, позвали буфетчика и за-
явили чрезъ меня, чтобъ каждый день было имъ
по полдюжинѣ редереру, чтобъ онъ сейчасъ же
сдѣлалъ запасъ.
На другой день, передъ отходомъ парохода,
пріѣзжаю къ нимъ считаться. Подаю счетъ. Они
сейчасъ же отсыпаютъ золото. Я указываю имъ
на послѣднюю строку. А тамъ написано: «За
Ая-Софію—?»—То есть, сколько дать заблаго-
разсудитъ.
— Да вѣдь тутъ, говоритъ Чарльзъ, поста-
влено восемьдесятъ франковъ муллѣ за осмотръ.
Я думаю довольно.
— Да, говорю, это я далъ муллѣ изъ своихъ
денегъ три турецкихъ золотыхъ. Но я полагаю,
если бы не я, то едва-ли вы, милорды, были-
бы живы.
Они пошептались между собой, вынимаютъ
триста франковъ и подаютъ мнѣ
Я засмѣялся, отстранилъ деньги.
— Нѣтъ, говорю, —это я не возьму.
Тѣ удивились.—Отчего же такъ?
— Если-бъ, говорю, вы были люди средняго
достатка,—другое дѣло,—а я знаю вы милліоне-
ры. За три вашихъ головы—триста франковъ
мало.
Вокругъ насъ начала даже толпа собираться.
Они опять пошептались.
— Ну, говорятъ, мы вамъ, такъ и быть, да-
димъ тысячу франковъ.
Но я не хотѣлъ потерять такого случая и
потому, покачавъ головой, сказалъ: «Тысячи
франковъ я съ васъ не возьму» и гордо спу-
стился съ парохода въ каикъ. Взялъ только
сколько мнѣ причиталось какъ проводнику.
333
— Черезъ день взялъ я удостовѣреніе въ
британскомъ посольствѣ обо всемъ случившим-
ся, сѣлъ въ вагонъ,— а чрезъ три дня былъ
уже въ Лондонѣ. Разыскалъ самого отца
Чарльза, былъ и въ его Котеджѣ по сѣверной
дорогѣ. Объяснилъ ему серьезно и подробно
все дѣло. Онъ попросилъ подождать нѣсколь-
ко дней, пока онъ будетъ телеграфировать въ
Алжиръ Чарльзу и переговоритъ съ родителя-
ми его спутниковъ. А черезъ недѣлю, я ѣхалъ
обратно съ переводомъ на банкъ въ Перѣ
трехъ тысячъ фунтовъ. Я воротился богатымъ
человѣкомъ, купилъ два имѣньица, а теперь
удвоилъ мое состояніе.
— Но что-же вы сказали муллѣ въ мечети?
спросилъ я.
О, это было геніально! въ третій разъ
повторилъ онъ и лукаво прищурился.—Я ска-
залъ ему, что это люди тихаго помѣшатель-
ства, которые путешествуютъ по приказанію
доктора по Европѣ. А, вы знаете, шопзіеиг,—
помѣшанный въ Турціи—лицо священное, его
никто не смѣетъ тронуть пальцемъ; оскорбить
его—высочайшее преступленіе: онъ все можетъ
дѣлать безнаказанно. Вотъ на этой ноткѣ я и
сыгралъ. Каково? Не даромъ я заработалъ три
тысячи фунтовъ?
Я похвалилъ его геніальность, но прибавилъ,
что смѣлая поѣздка въ Лондонъ не менѣе гені-
альна.
— О! сказалъ онъ со всѣмъ по итальянски,
молодецки обдернулся и, показавъ на синѣющую
вдали въ вечернемъ туманѣ полосу прибреж-
ныхъ горъ, сказалъ:
— Турція.
IV.
ШКИПЕРЪ АДАМЪ.
Я близко зналъ Адама Юмаляйнена.
Я жилъ тогда лѣто въ Финляндіи. Хозяинъ
дачи, почтенный финляндецъ, уѣзжая съ
семьей заграницу, весело сказалъ мнѣ:
— Вотъ оставляю вамъ чудесную дачу, на
чудесномъ озерѣ, съ чудеснымъ лѣсомъ, фер-
мой и лодкой. Безъ лодки жить у насъ въ
Суоми немыслимо. Но я вамъ хочу предложить
еще большее. У меня есть паровой катеръ, пре-
красной шведской работы. Управляетъ этимъ
катеромъ превосходный человѣкъ, шкиперъ
Адамъ ІОмаляйненъ. Въ теченіе двухъ мѣся-
цевъ мнѣ катеръ не нуженъ. Если вы возьмете
на себя его топку, будете платить Адаму отъ
себя, ну, рублей двадцать въ мѣсяцъ, то я
предоставляю его въ вашу собственность. Вы
можете взять подъ навѣсъ запасовъ и объ-
ѣхать всю Финляндію по каналамъ. Сайма —
озеро безконечное. Это самая идеальная въ
мірѣ прогулка. Какой воздухъ! Какая природа!
Какая вода! Мой совѣтъ: воспользуйтесь.
И онъ уѣхалъ заграницу.
Я позвалъ къ себѣ Адама. Въ кабинетъ ко
мнѣ вошелъ гладко причесанный старикъ съ
толстымъ носомъ, маленькими щуреными гла-
зами, бородой-бахромой вокругъ щекъ и подъ
подбородкомъ, съ большимъ блестящимъ про-
странствомъ между носомъ и верхней губой
22
33^
и въ клеенчатой короткой курткѣ. Сапоги у
него были какіе-то фіолетово-рыжіе, выше ко-
лѣнъ, и скрывали въ себѣ концы столь же не-
опредѣленнаго цвѣта панталонъ. Въ рукахъ
онъ держалъ маленькую синюю фуражку съ
прямымъ козырькомъ, въ родѣ кэпи.
— Вы Адамъ?
— Та, Адамъ.
— По русски говорите!
— Та, коворю.
— Хотите получать отъ меня двадцать руб-
лей жалованья?
Онъ задумался.
— Ну, что-же, Адамъ?
— Мнѣ козяинъ коворилъ.
— Значитъ, вы согласны?
— Которомъ сасу пары разводить?
По крайней мѣрѣ, съ этимъ человѣкомъ
легко было разговаривать: онъ не любилъ тра-
тить по-пусту словъ. Я сказалъ ему, когда мы
поѣдемъ. Онъ повернулся, чтобы итти.
— Хотите сигарку, Адамъ?
Онъ, вдругъ, совершенно неожиданно улыб-
нулся. Лицо его приняло престранное выра-
женіе. Отъ носа, какъ отъ солнца, пошли во
всѣ стороны лучи.
— Тайте цыкарку!
Я ему далъ. Онъ посмотрѣлъ на нее однимъ
глазомъ, скусилъ конецъ, вынулъ спички, но
положилъ обратно ихъ въ карманъ и сказалъ:
— Пасибо. Развету пары во-время.
Онъ развелъ пары во-время. Катеръ былъ
крохотный: такіе катера называются самова-
рами. Содержался онъ въ самой трогательной
чистотѣ: всѣ мѣдныя части были начищены до
339
невѣроятнаго блеска. Подъ маленькимъ тен-
томъ былъ ящикъ для провизіи, два тюфячка
для отдыха и два весла на случай порчи ма-
шины. У Адама былъ помощникъ—бѣлоголо-
вый мальчикъ лѣтъ четырнадцати, исправлявшій
обязанности кочегара и матроса.
Я разложилъ передъ собой карту.
— А я безъ карты все наю,—сказалъ Адамъ.—
Мнѣ не нато карты. Я Сайму, какъ латонь,
наю. Касдый камень наю.
— Ну, молодецъ вы, Адамъ,—сказалъ я.—
А вы давно плаваете?
— Ребенокъ маленькой былъ, такъ лавалъ!
Теперь мнѣ пятьдесятъ девять лѣтъ, — я се
лаваю. На большихъ судахъ лавалъ, на лод-
кахъ лавалъ. Въ Стокгольмъ лавалъ, въ Пе-
тербургъ лавалъ.
— А вы женаты, Адамъ?
Онъ внезапно сплюнулъ и прищурился.
Я повторилъ вопросъ.
— Не сенатъ. Я не люплю бабъ. Пароходъ
луши, сѣмъ баба.
Мастеръ онъ былъ большой своего дѣла.
Несчастная скорлупка стрѣлой летѣла между
камнями, то по каналамъ, то по озерамъ. Всюду
его знали, всѣ ему кланялись, и онъ всѣхъ
зналъ и у всѣхъ что-то разспрашивалъ инте-
ресное.
— Адамъ, отчего въ Суоми нѣтъ собакъ?
— Сопакъ? Засѣмъ въ Суоми сопаки? Со-
паку дерсать не выгодно.
— Отчего?
— Кормить надо.
Съ этимъ нельзя было не согласиться.
— А насчетъ воровъ?
*
34°
— Воровъ нѣтъ въ Суоми. Воры въ Петер-
пургѣ сивутъ. Въ Суоми нѣтъ воровъ. У насъ
ресде, коли кто воровалъ, пальцы опрупали,
руку опрупали. Потому въ Суоми и не во-
руютъ.
- Вы любите, Адамъ, Суоми?
Онъ равнодушно посмотрѣлъ вокругъ, на
огромный водный просторъ.
— Та.
— Не хотѣли-бы отсюда уѣхать?
— Засѣмъ? Засѣмъ мнѣ ѣхать?
— Ну, если-бъ вамъ предложили мѣсто въ
Россіи?
— Нѣтъ, я въ Суоми ротился и умру въ
Суоми. У меня сегда бутутъ деньги, — я хо-
росій киперъ.
* «
*
Мы съ нимъ катались частенько, иногда су-
токъ на двое уѣзжали, если барометръ пред-
сказывалъ хорошую погоду. Приставали мы къ
безлюдному берегу, разводили костеръ, и
Адамъ отлично пекъ картофель. Я спеціально
для него возилъ въ ящикѣ бутылку такъ на-
зываемаго кухоннаго рома; это—довольно ядо-
витое снадобье, хотя и составляющееся подъ
наблюденіемъ извѣстнаго профессора химіи,
но тѣмъ не менѣе съ трудомъ воспринимаемое
обыкновеннымъ человѣческимъ организмомъ.
Но адамовская натура требовала его въ изо-
биліи, и бутылки на ночь еле ему хватало.
— Каросій ромъ, — говорилъ онъ, смотря
на свѣтъ пустую бутылку.—Лусе, сѣмъ свед-
скій пунсъ. Это моряки дѣлаютъ — ромъ. Ка-
росій ромъ.
34і
Подъ вліяніемъ морского напитка онъ дѣ-
лался разговорчивѣе, чаще улыбался и ча-
ще сплевывалъ на сторону, покуривая свою
трубку.
Разъ сидѣли мы у костра Сѣверная ночь,
прозрачная, безлунная, серебристо-алая, дро-
жала матовымъ блескомъ вокругъ. Великанами
стояли въ чистомъ воздухѣ тонкіе силуэты
деревьевъ; какъ сказочные звѣри, свернувшіеся
въ клубокъ, лежали колоссальные, обросшіе
мохомъ, какъ шерстью, гранитные камни. Вода
тихая, уснувшая, какъ и воздухъ, держала въ
своемъ зеркалѣ и небо, и деревья, и камни.
Сухое дерево горѣло бездымно и только тре-
щало сотнями искръ, которыя взрывались бу-
раками и уносились какъ огненныя пчелы въ
лиловую ночную высоту Островъ былъ не-
большой весь саженъ въ пятнадцать. Разва-
лины избушки сѣрѣли и чернѣли въ чащѣ
елей, березокъ и сосенъ.
Я наю этотъ островъ, силъ здѣсь зи-
мой, — сказалъ внезапно Адамъ, выливая въ
оловянную кружку остатки рома.
— Здѣсь? Зачѣмъ-же вы здѣсь жили зимою?
— Такъ.
— Такъ, Адамъ, ничего не дѣлается.
— Сертился осень и жилъ.
— На кого-же вы сердились?
— На сенсину сердился. Давно это было.
Онъ выпилъ все изъ кружки, охватилъ ру-
ками свои колѣна и уставилъ сѣрые глаза въ
огонь.
— Разскажите, Адамъ, почему вы разсерди-
лись на женщину, и кто такая была эта жен-
щина?
342
Но онъ молчалъ и все смотрѣлъ въ самую
середину огня.
— Юлій,—крикнулъ я мальчику.—Достань
тамъ въ ящикѣ есть еще бутылка рома.
Адамъ какъ-то вздрогнулъ при извѣстіи о
новой бутылкѣ. — Мальчикъ закопошился на
пароходѣ и скоро принесъ ромъ.
— Закуримъ, Адамъ по сигарѣ, — предло-
жилъ я ему.
Отъ сигары онъ никогда не отказывался.
Молча протянулъ руку къ моему портсигару
и взялъ.
# *
Я не настаивалъ на разсказѣ, но зналъ, что
Адамъ не выдержитъ и разскажетъ.
— Тутъ сила, у Тали одна дѣвуска-сукон-
ка.—началъ онъ.—Така-то расива, та толста,
та расна...
Да позволитъ мнѣ читатель оставить акцентъ
почтеннаго финна и передавать самое содер-
жаніе его разсказа, придерживаясь только обо-
ротовъ рѣчи.
— Такая красивая, да красная!—повторилъ
онъ.—Ну, я пришелъ къ ней и говорю: Анна-
Марія, хочешь, я на тебѣ женюсь. Я хорошій
шкиперъ, и ты будешь жена шкипера. А она
говоритъ: «вотъ-то, очень мнѣ надо быть же-
ною шкипера. Шкипера, говоритъ, никогда
дома нѣтъ, мнѣ скучно будетъ. Я хочу, чтобъ
мужъ все время при мнѣ былъ».
— Я говорю ей: ты слушай, Анна-Марія, я
могу получить мѣсто шкипера на пароходѣ отъ
Або до Стокгольма. И я достану тебѣ мѣсто
женской прислугой при каютахъ перваго клас-
343
са. Мы будемъ вмѣстѣ.—А она говоритъ: «Я,
говоритъ, не люблю воды, я не рыба, что мнѣ
плавать все время, я на землѣ хочу быть, а не
на водѣ>. Я говорю, — ну хочешь я на виль-
мандстранскомъ пароходѣ буду служить и
каждый вечеръ домой пріѣзжать? — Тутъ она
вдругъ говоритъ: «И носъ у тебя толстый, и
весь ты не бѣлый, а сѣрый. Я хочу, чтобъ мужъ
у меня бѣлый былъ».
— Ну, я пошелъ на камень. Сѣлъ на камень,
два дня сидѣлъ. Осень была: листья желтые
падали, по озеру плыли. Она за водой прихо-
дитъ. «Что, говоритъ, сидишь какъ лягушка?»
Я спрашиваю: «Хочешь за меня замужъ пой-
ти?»—«Нѣтъ, говоритъ, не хочу». Поѣхалъ я
въ Выборгъ. Нанялся на зиму на заводъ. Опять
назадъ въ Тали пріѣхалъ: «Замужъ хочешь
за меня итти». Она ругается: «Что ты при-
сталъ ко мнѣ,—кабы хотѣла такъ вышла. По-
шелъ вонъ отъ меня, и не хочу съ тобой раз-
говаривать».—А я ей говорю: «Я, Анна-Марія,
знаю, кто тебя щиплетъ. Хозяйскій сынъ щи-
плетъ». А она говоритъ: «Ну, а ты меня щи-
пать не будешь никогда».
— Вотъ я тутъ и разсердился. Взялъ лодку,
пріѣхалъ въ Выборгъ, отказался отъ мѣста,
сюда пріѣхалъ на островъ. Такъ всю зиму
здѣсь и прожилъ. Одинъ прожилъ. Всю зиму
молчалъ.
# *
*
— А чѣмъ-же вы питались, Адамъ?
— А я совсѣмъ ничего не ѣлъ. Шишки ело-
выя ѣлъ.
— Развѣ можно ѣсть еловыя шишки?
344
— Я ѣлъ. И рыбу ѣлъ. Рыба протухла со-
всѣмъ. Когда озеро замерзло,—пѣшкомъ хо-
дилъ въ Выборгъ,—водки купилъ, опять при-
шелъ назадъ. Такъ и до весны жилъ. Сталъ,
какъ треска, сухой и желтый такой. Точно съ
кладбища изъ гроба вылѣзъ. Длинный сталъ,
большой.
— Такъ вы сильно очень любили Анну-Ма-
рію?—спросилъ я, желая вызвать его на поло-
жительный отвѣтъ.
— Я очень разсердился,—объяснилъ онъ.
Такъ разсердился, такъ разсердился, что хотѣлъ
отъ голода подохнуть.
— Ну, а дальше, что было, когда зима кон-
чилась?
— А таять начало.
— Я знаю, что таять начало. Но что съ Ан-
ной-Маріей было?
— Да я-жъ и разсказываю, что таять начало.
И солнце стало грѣть, и ледъ сталъ мягкій, какъ
снѣгъ. Тутъ я ѣсть захотѣлъ. 'Гакъ захотѣлъ
ѣсть, что силъ нѣтъ. И вдругъ приходитъ ко мнѣ
Анна-Марія. Такая худая, да блѣдная, да длин-
ная такая-же, какъ я—«Насилу,* говоритъ, на-
шла тебя. Я, говоритъ, хочу за тебя замужъ.
Послѣ Новаго года захотѣла. Пойдемъ, гово-
ритъ, вѣнчаться».
Адамъ остановился, налилъ изъ чайника го-
рячей воды, положилъ кусокъ сахару и осталь-
ную половину кружки долилъ ромомъ. Лицо его
стало улыбаться, но нехорошей улыбкой.
* *
*
— Что-же вы ей отвѣтили, Адамъ? — спро-
силъ я послѣ добрыхъ пяти минутъ молчанія.
345
— Я засмѣялся. Такъ я смѣялся, такъ я смѣял-
ся! «Ахъ, говорю, ты хочешь, Анна-Марія, за-
мужъ? Ну, а почему ты думаешь, что я хочу?»
Она вся, какъ осина, стала трястись отъ злости.
Тряслась, тряслась, на полъ упала и колотится,
кричитъ на полу, а я курю трубку и говорю: «Я
раздумалъ жениться,—одна обуза. Мало-ли дря-
ни всякой въ каждомъ городѣ найти можно. Это
лучше, чѣмъ на тебѣ жениться». Она встала и
говоритъ: «А, такъ ты меня съ дрянью сравни-
ваешь? Хорошо, и я тогда дрянью буду. Тогда,
можетъ, ты меня полюбишь?»—Сама стала смѣ-
яться, сѣла въ лодку и уѣхала. Мнѣ опять пере-
стало хотѣться ѣсть. Гакъ еще недѣли двѣ про-
сидѣлъ. Потомъ пошелъ въ Тали. Гдѣ, спра-
шиваю, Анна-Марія? Она въ Петербургъ по-
ѣхала. Тутъ я радъ сталъ.
— Чему-же вы такъ обрадовались?
— А я не хотѣлъ ее встрѣчать.
— Отчего-же вы не женились на ней?
— Она осенью не захотѣла, а я весной не
захотѣлъ.
# *
♦
— И вы больше никогда ее невидали, Адамъ?
— Нѣтъ, я ее видѣлъ. Два раза видѣлъ.
Будетъ она помнить меня.
— Ну, и объ этомъ разскажите.
— Шкиперомъ я былъ на выборгскомъ паро-
ходѣ. Идемъ отъ Кронштадта, вижу, знакомая
барыня въ первомъ классѣ. Шляпа больше ея,
и перо бѣлое, какъ хвостъ у бѣлки. На меня
смотритъ, что-то хочетъ вспомнить, не можетъ.
Потомъ пришла на мостикъ и говоритъ по
фински: «Здравствуй, Адамъ». А я ей но рус-
346
ски: «Тутъ нельзя сюзимъ: потите». Она гово-
ритъ: «Ты не узнаешь меня, Адамъ, я Анна-
Марія». А я говорю по русски: «Я матросовъ
позову и велю васъ убрать подъ руски». Она
повернулась и пошла.
— Отчего-же она была хорошо одѣта?
— Оттого, что съ офицерами ѣхала и
коньякъ съ’ ними пила. Но это еше ничего. Въ
другой разъ еще веселѣе была встрѣча. Это
всего лѣтъ двадцать назадъ было. Я временно
по Саймѣ плавалъ. Она опять тутъ, хвостомъ
вертитъ: дачу нанимать пріѣхала. Перчатки, и
зонтикъ, и часы. И какъ будто не узнаетъ ме-
ня. А я ворочаю колесо и какъ будто про се-
бя говорю:
— Хорошо, когда кто слово держитъ: обѣ-
щала дрянью стать, и стала.
Она такъ задрожала, задрожала, сѣла па
скамейкѣ, смотритъ, какъ будто въ сторону,
и говоритъ:
— А, можетъ быть, я совсѣмъ не дрянь
и кто такъ говоритъ, тотъ первый подлецъ во
всей Суоми.
А я головы не поворачиваю и говорю:
— А коли ты не дрянь, такъ откуда-же у
тебя золотые часы и перчатки?
Она говоритъ:
— Да, быть можетъ, я замужемъ, и мужъ
у меня богатый.
Вотъ этому, говорю, никогда не повѣрю.
— А если, говоритъ, и дрянь, такъ ты-же
виноватъ,—отчего ты не женился, когда я те-
бѣ предлагала?
Мнѣ очень смѣшно стало. Я началъ воро-
чать руль совсѣмъ въ другую сторону и говорю:
347
— Мнѣ смѣшно, мнѣ очень смѣшно, что ты
такъ говоришь. II твои слова все-равно, что
вода: пока ѣдешь—пѣна есть, проѣдешь —опять
ничего. Ты мнѣ скажи лучше, зачѣмъ ты въ
Соуми ѣздишь?
Тутъ она, вдругъ, заплакала.
— Ты не повѣришь, Адамъ, какъ меня тя-
нетъ въ Суоми. Я ни одного лѣта не могу
прожить, чтобы сюда не ѣхать. Очень я Сай-
му люблю. Нѣтъ лучше Саймы.
— Такъ не надо было и уѣзжать, говорю.
— Что было, того не вернуть—говоритъ.
Я подумалъ немножко и говорю:
— А хочешь, пріѣзжай. У меня домъ есть
на Боксѣ. Живи.
Она опять заплакала.
— Ты, говоритъ, развѣ не женатъ?
— Зачѣмъ, говорю, мнѣ жениться?
Она повернулась ко мнѣ.
— Поздно, говоритъ, теперь, поздно. Не
могу ужь я больше.
— Ну, говорю, а коли не можешь, такъ по-
шла къ чорту, и разговаривать больше нечего.
И она пошла и все плакала, все плакала...
* *
*
— Та,—все лакала, все лакала!—закончилъ
онъ. И такъ я больсе ее и не видѣлъ. Издохла
гдѣ-нибудь, должно быть. Вотъ я и не люблю
такъ женщинъ. Иные любятъ, я не люблю. Безъ
нихъ лучше. Если-бъ ихъ совсѣмъ не было,—
лучше было-бы.
— Тогда-бы и людей не было,—сказалъ я.
— Да и лучше!—согласился онъ.—Вода бы-
348
ла-бы, Суоми была-бы,—небо, камни, лѣсъ—
все было-бы.
— А кто-бы любовался на это?
— Рыба,—нисколько не смущаясь, отвѣтилъ
онъ на вопросъ и посмотрѣлъ на свѣтъ бу-
тылку.
Тамъ оставалось немного.
— Я допью,—сказалъ онъ.
И допилъ.
V.
ИНГУШЪ И КАНУКО.
Мнѣ надо было изъ Батума подняться на сѣ-
веръ до Новороссійска. ІІароходъ отходилъ
послѣ полуночи. Іюльская безлунная ночь свер-
кала огромными звѣздами, берегъ курился
опьяняющими ароматами юга. Что за воздухъ
на этомъ побережьѣ—между Поти и Батумомъ!
Дыханіе травъ и деревьевъ смѣшано съ влаж-
ной солью теплаго моря, и грудь дышетъ ёмко
и полно, точно жизнь вливается въ нее пол-
ными чашами.
Не смотря на глухую ночь, на пароходѣ кипѣ-
ло оживленіе. Прибывали пассажиры, лязгали
цѣпи, шипѣли въ цилиндрахъ пары. Берегъ,—
еще недавно турецкій, — теперь застроенный
европейскими гостинницами и засаженный бо-
таническими садами, чернѣлъ своими церквами
и минаретами и сіялъ гирляндами позднихъ
огней. Вокругъ сновали челноки и слышался
турецкій говоръ откуда-то снизу, изъ водной
пучины.
Я рѣшилъ не ложиться спать, а дождаться
на палубѣ солнечнаго восхода,—пароходъ дол-
женъ былъ проходить мимо устьевъ Ріона —
той деревней Колхиды, куда нѣкогда прине-
сли треугольныя вѣтрила семью аргонантовъ.
Да и вообще жалко было-бы пропустить слу-
чай полюбоваться разсвѣтомъ надъ покойнымъ
зеркаломъ моря съ такого чудеснаго пункта,
352
откуда видны одновременно и Эльборусъ и
Араратъ — двѣ священныя горныя вершины
Кавказа. Вдобавокъ мнѣ попался «Михаилъ»—
типъ стараго морского колеснаго парохода;
его обыкновенно обѣгаютъ, увѣряя, что это
судно «отсталое отъ вѣка», но мнѣ почему-то
всегда кажется, что въ колесномъ пароходѣ
больше поэзіи, чѣмъ въ винтовомъ чудовищѣ,
напоминающемъ скорѣй какой-то черный фут-
ляръ, чѣмъ пассажирское судно. Я велѣлъ
отнести мои вещи въ каюту, а самъ располо-
жился поудобнѣе на самой кормѣ, въ ожида-
ніи отплытія.
И вотъ, послѣ третьяго гулкаго свистка,
«Михаилъ», медленно вспѣнивая воду, началъ
отходить отъ пристани. Огни на берегу стали
перемѣщаться. Суда, недвижно стоявшія на
якоряхъ, забились отъ набѣжавшей на нихъ
-волны, и мы, сдѣлавъ плавный полукругъ, дви-
нулись впередъ, держа курсъ нѣсколько за-
паднѣе Полярной звѣзды.
№ *
Первыя сѣроватыя волны разсвѣта заставили
потускнѣть фосфорическія созвѣздія. Бѣло-
вато-сизый туманъ поползъ по вершинамъ горъ.
Ихъ снѣжныя вершины казались сѣдыми го-
ловами мертвецовъ, окутанныхъ въ саваны.
Потомъ кое-гдѣ показались розовыя пятна. За-
играли на небѣ обрывки золотистыхъ обла-
ковъ. Снѣгъ вспыхнулъ, какъ-будто подъ нимъ
потекла раскаленная лава, и острой ледяной
струйкой набѣжалъ утренній вѣтерокъ.
. Я переходилъ съ мѣста на мѣсто, разсма-
тривая въ трубу далекія’ горы. Палуба была
353
почти пуста,—на лавкахъ спали неприхотливые
пассажиры, забравшіеся сюда изъ третьяго
класса. У самаго борта, опершись на него лок-
тями, стоялъ горецъ въ широкой буркѣ и ни-
зенькой шапкѣ кабардинскаго образца. Онъ
смотрѣлъ на воду, застывши въ одномъ поло-
женіи, погруженный въ глубокую луму.
Когда я въ третій разъ проходилъ мимо
него, онъ повернулъ ко мнѣ свое лицо, блѣд-
ное, не смотря на загаръ, съ острымъ носомъ
и кудрявой бородою.
— Кануко! Вы? воскликнулъ я.
— Здравствуйте! отвѣтилъ онъ, показывая
изъ-подъ черныхъ усовъ сверкающіе зубы и
протягивая мнѣ грубую, волосатую руку.
Онъ, какъ всегда при привѣтствіи, вѣжливо
улыбался, но въ улыбкѣ было что-то болѣз-
ненное. Особенно бросился мнѣ въ глаза его
землистый цвѣтъ щекъ, — или, быть можетъ,
сѣровато-зеленый отсвѣтъ неба такъ игралъ
на его кожѣ?
— Вы нездоровы, Кануко? спросилъ я.
— Я здоровъ! Что мнѣ! Я совсѣмъ здо-
ровъ...
Онъ не договорилъ и круто оборвалъ рѣчь.
Я понялъ, что съ нимъ случилось что-то не-
ладное, но продолжать распросы было нелов-
ко, — надо было ждать, пока онъ самъ захо-
четъ говорить.
— Одинъ сталъ, теперь совсѣмъ одинъ
сталъ! заговорилъ онъ, покачивая головой. Въ
глазахъ даже какъ-будто засверкали слезы.
Мнѣ вспомнилась его жена, Нешху,—краси-
вая, молодая женщина, на которой онъ всего
три года былъ женатъ. Неужели-же она?
23
354
— Когда-же это, давно? осторожно спро-
силъ я.
— Двѣ недѣли назадъ. Ногу сломалъ... И
шелъ шагомъ. Вдругъ перекувырнулся—и въ
оврагъ. Гляжу, нога сломана. Самъ пристрѣ-
лилъ Двѣнадцати лѣтъ не было.
Теперь я понялъ, о комъ онъ говоритъ. Онъ
былъ владѣлецъ Ингуша,—лучшей лошади во
всемъ окрутѣ, которая обобрала всѣ призы въ
послѣднія шесть лѣтъ. Конь, дѣйствительно,
былъ красавецъ.
— Двѣнадцати лѣтъ не было! сокрушенно
повторилъ онъ. — Одно мнѣ остается: тоже
умирать.
♦ *
*
— А Нешху здорова? спросилъ я.
Онъ махнулъ рукой.
— Что ей дѣлается!
— Куда-же вы ѣздили?
— Въ Сочи былъ, въ Кутаисѣ былъ. Ло-
шадей мнѣ рекомендовали. Какія это лошади!
Телята. Ничего не купилъ, одинъ ѣду. Совсѣмъ
не могу лошади видѣть, сѣдла видѣть не
могу,—все внутри рвется. Думалъ по военно-
грузинской дорогѣ ѣхать, — потомъ рѣшилъ:
давай пароходомъ поѣду, легче будетъ. Только
совсѣмъ не легче.
Онъ присѣлъ на скамью и понурился.
Я невольно вспомнилъ Казбича съ Караге-
зомъ. Только разница здѣсь была та, что у
Кануко не было шумной печали абрека, а вну-
три его сидѣла тяжелая, непреоборимая, гры-
зущая тоска.
— А ноги надъ бабками какія у него были!
вдругъ заговорилъ онъ, обуреваемый воспо-
минаніями. — Жена могла двумя пальцами
обхватить. Стоитъ, подъ сѣдломъ, не шевель-
нется, пока на него не вскочишь, только гла-
зомъ поводитъ да бѣлокъ кровью наливаетъ.
Я такъ любилъ его, что самъ на немъ рѣдко
ѣздилъ: Пшемахо, табунщикъ на немъ ска-
калъ,—онъ вѣсомъ на пудъ меня меньше. Ахъ,
какъ Ингушъ скакалъ! Ингушъ, Ингушъ мой!
Ахъ, что ты съ собой и со мной сдѣлалъ!
Кануко оперся локтями въ колѣни и закрылъ
ладонями лицо.
Такъ онъ просидѣлъ довольно долго. Когда
онъ поднялъ голову, лицо было мокро отъ
слезъ.
— Не я одинъ плакалъ, сказалъ онъ: — и
Нешху плакала, и братъ ея плакалъ, и конюхъ
мой плакалъ. Услыхалъ про его смерть Пше-
махо, прискакалъ изъ табуна какъ сумасшед-
шій, подбородокъ трясется, говорить не мо-
жетъ, упалъ на Ингуша, голову его держитъ,
обнялъ...
Кануко точно подавился слезами, всталъ,
подошелъ къ борту и опять началъ смотрѣть
на бѣжавшую мимо воду.
* *
Солнце вырѣзалось огромнымъ шаромъ на
востокѣ. Море стало голубымъ, только слѣдъ
отъ «Михаила» былъ ярко-зеленый, и по немъ
расплывались на нѣсколько верстъ въ длину
правильными фестонами розовые узоры пѣны.
— Ужь вотъ цѣлую недѣлю, началъ снова
Кануко,—я ничего не ѣлъ. Смотрѣть на ѣду
не могу. Только воду пью,—холодной все хо-
35 6.
чется, со льдомъ. Жжетъ внутри, точно
костеръ горитъ. И въ головѣ такъ все точно
возится и стучится. Совсѣмъ силы никакой
нѣтъ...
— Вамъ лѣчиться надо, Кануко, сказалъ я.—
Я видѣлъ здѣсь на пароходѣ военнаго докто-
ра. Какъ онъ встанетъ, обратитесь къ нему.
— Ваши доктора только рѣжутъ хорошо,
а больше ничего не умѣютъ. У насъ лучше
лѣчатъ. Въ прошломъ годѣ пастуха моего
убить хотѣли. Совсѣмъ черепъ на-двое разби-
ли. Доктору показали. Онъ говоритъ — до
завтра умретъ. Свезли его въ аулъ, — тутъ
есть у насъ одинъ такой человѣкъ—тоже какъ
вашъ докторъ. «Зачѣмъ, говоритъ, ему уми-
рать! Не надо умирать». Теперь у меня онъ
барановъ пасетъ,— совсѣмъ хорошій пастухъ.
Только всю свою жизнь забылъ. Что теперь—
все помнить, а что прежде, до раны было,—
все это забылъ. Ничего не знаетъ. Только до-
роги въ горахъ помнитъ, а то ничего не пом-
нитъ. И это такъ всегда бываетъ послѣ нашего
лѣченья. Нѣтъ, я у вашего доктора лѣчиться
не буду. Домой вернусь, въ аулъ пойду.
Онъ хотѣлъ отойти отъ борта и пошатнулся.
— Совсѣмъ какъ ребенка качаетъ, сказалъ
онъ.—Пойду, лягу подъ бурку, можетъ, лучше
будетъ.
Я протянулъ ему руку, взглянулъ въ по-
слѣдній разъ на горы, залитыя огненнымъ за-
ревомъ утра, и спустился въ мою каюту.
* *
*
Уставъ отъ безсонной ночи, я скоро за-
снулъ—и проснулся передъ самымъ парОход-
357
нымъ завтракомъ отъ громкаго звонка буфет-
чика. Въ первый разъ при дневномъ свѣтѣ
увидали пассажиры другъ друга,—встрѣтились
старые знакомые, завязались новыя знакомства.
Мое кресло пришлось какъ-разъ рядомъ съ
докторомъ, котораго я замѣтилъ еще вчера.
Я спросилъ у него, не обращался-ли къ нему
утромъ за совѣтомъ горецъ. Онъ сказалъ, что
нѣтъ, но вызвался съ охотой его посмотрѣть.
Докторъ былъ толстый, добродушный, уже
лѣтъ десять служившій на Кавказѣ, въ сѣ-
ренькомъ кителѣ, сплошь закапанномъ соусами
и супами. Я разсказалъ ему, въ чемъ дѣло.
Онъ посвистѣлъ.
— Ну, батенька, — ежели горецъ заберетъ
что въ голову, никакимъ рожномъ оттуда ни-
чего не выбьешь. Посмотрѣть—посмотримъ, а
за успѣхъ не поручусь.
Мы пошли искать Кануко. Онъ лежалъ
на нарахъ, неподалеку отъ пароходнаго котла,
накаленнаго топкой, весь до подбородка за-
крытый буркой. Вокругъ него на разномъ
тряпьѣ сидѣли женщины, похожія на цыга-
нокъ, кормившія смуглыми грудями чернома-
зыхъ, совсѣмъ голыхъ ребятишекъ. Кануко
было совсѣмъ плохо; но все-жь онъ улыбнулся,
протянулъ мнѣ руку.
— Вотъ я доктора вамъ привелъ, сказалъ я.
Онъ посмотрѣлъ на доктора и ничего не
отвѣтилъ.
Докторъ пощупалъ ему лобъ и пульсъ, по-
смотрѣлъ языкъ.
— Льду-бы вамъ на темя, что-ли, сказалъ
онъ.
Кануко Отрицательно покачалъ головой.
358
— Я-бы вамъ, почтеннѣйшій, продолжалъ
докторъ,—посовѣтовалъ при первой-же оста-
новкѣ сойти съ парохода. Лучше всего — въ
Новомъ Аѳонѣ. Монахи тамъ по христіанскому
человѣколюбію въ больницу васъ положатъ.
Кануко опять потрясъ головой.
— Я лучше въ воду прыгну, сказалъ онъ.
На это докторъ не нашелся даже возразить.
* ♦
*
Я присѣлъ на лавку возлѣ Кануко.
— Ахъ, Ингушъ, Ингушъ, что ты со мной
сдѣлалъ! проговорилъ онъ. — Еще-бы ты года
четыре могъ скакать и всѣхъ обскакивать...
— А какъ ваша годовая дочка, Кануко?
спросилъ я, чтобы отвлечь разговоръ въ дру-
і ую сторону.—Вѣдь ее тоже, кажется, зовутъ
Нешху?
— Три года назадъ, продолжалъ онъ свое,—
была проба лошадей на девяносто верстъ по
горамъ. Девяносто верстъ безъ передышки.
Начали Ингуша сѣдлать. Онъ чувствуетъ, все
понимаетъ, дрожитъ, мокрый весь. Вывели ло-
шадь, судья не вѣритъ: «Ингушъ былъ гнѣдой,
а это вороной сталъ», потъ такъ и каплетъ.
Пшемахо сѣлъ на него. Пошелъ съ мѣста хо-
дой. Чѣмъ дальше бѣжитъ, тѣмъ больше сох-
нетъ. На двѣнадцатой верстѣ совсѣмъ сухой бѣ-
житъ, только фыркаетъ да хвостомъ виляетъ.
Сдѣлалъ безъ отдыха девяносто верстъ, при-
шелъ въ другой аулъ за девяносто верстъ.
Судья ахнулъ: «Что такое! Сухая лошадь, —
хоть сейчасъ назадъ поѣзжай». Ахъ, Ингушъ,
Ингушъ,— что ты такое сдѣлалъ!
359
Кануко откинулся головой назадъ и помол-
чалъ.
— А что было пять лѣтъ назадъ! снова на-
чалъ онъ.—На праздникъ Байрамъ собрались
всѣ, джигитовать начали. Съ земли подымаютъ
бутылку, стрѣляютъ, на головѣ ѣздятъ, ноги
торчатъ кверху. Мнѣ говорятъ: «Отчего, Ка-
нуко, не хочешь показать Ингуша? Покажи
Ингуша». Сѣлъ я на него. Бревно лежитъ на
площади: пять вершковъ шириной все бревно.
Подъѣхалъ я къ нему. Посмотрѣлъ Ингушъ, по-
нюхалъ, сталъ тихонько на него однимъ копы-
томъ, другимъ,—заднія ноги поднялъ, сталъ на
бревно и пошелъ по немъ. Я сижу, шапкой
махаю, ногу черезъ шею перекинулъ, бокомъ
какъ курсовая дама ѣду, а старики охаютъ:
«Ахъ, скажи, пожалуйста,—что такое!» За сто
лѣтъ такой лошади не запомнятъ...
* #
Въ Новомъ Аѳонѣ докторъ снова предло-
жилъ Кануко выйти,—но онъ лежалъ, смотря
передъ, собой мутными глазами, и все повто-
рялъ:
— Ахъ, Ингушъ, Ингушъ!
Пароходъ долго стоялъ и покачивался передъ
Ново-Аѳонской бухтой. Кутаисскій помѣщикъ
съ длиннымъ носомъ началъ увѣрять, что Но-
вый Аѳонъ — это турецкая колонія, что въ
Ново-Аѳонской школѣ учатъ только по-турец-
ки и по-гречески, и что русскаго языка здѣсь
почти не понимаютъ. Онъ преехидно указы-
валъ на какія-то каменныя стѣны, воздвигаемыя
надъ монастыремъ, и увѣрялъ, что это турец-
Збо
кія укрѣпленія, и что въ случаѣ войны, Новый
Аѳонъ окажется чудеснымъ пунктомъ для
стоянки турецкихъ судовъ. Онъ увѣрялъ, что
что ни исправникъ, ни жандармы, ни даже
русскій архіерей не допускаются въ стѣны
монастыря для слѣдствія, въ случаѣ какихъ-
нибудь недоразумѣній, а что недоразумѣнія
здѣсь ежегодно бываютъ десятками. Пассажи-
ровъ это волновало, и они даже обращались
съ запросами по этому поводу къ капитану.
Но капитанъ равнодушно заявлялъ, что все
это давно всѣмъ черноморцамъ извѣстно...
Монахи на лодкахъ ѣздили вокругъ паро-
хода, но на самое судно не поднимались. Мо-
настырь бѣлѣлъ на круглыхъ холмахъ, въ глу-
бинѣ полукруглаго залива. Вокругъ амфи-
театромъ подымались лѣсистые холмы, и въ
самомъ дѣлѣ, въ общемъ было что-то похожее
на настоящій Аѳонъ.
— И отчего онъ сойти здѣсь не хочетъ! сѣ-
товалъ докторъ.
— Да что у него такое? полюбопытство-
валъ я.
— А кто его знаетъ! Нето тифъ, нето ти-
фоидъ какой-то. Только все это очень скверно.
Да и аптеки вѣдь нѣтъ подъ рукой: чѣмъ его
лѣчить.
Когда якорная цѣпь поднялась со звономъ
кверху, я опять пошелъ къ Кануко. Онъ ле-
жалъ спокойно навзничъ, сложивъ руки сверхъ
бурки, но губы его шевелились и шеп-
тали:
— Ингушъ, Ингушъ, Ингушъ!
збі
Пароходъ все шелъ къ сѣверу; стало вече-
рѣть. Опять надвинулись сумерки, и опять
зажглись на пароходѣ огни. Я распорядился,
чтобы изъ буфета носили ледъ и приклады-
вали къ головѣ Кануко. Его это облегчало. Я
заходилъ къ нему черезъ каждый часъ по-
смотрѣть, не нужно-ли ему чего. Цыганка съ
голой дѣвочкой передвинулась отъ него по-
дальше, — и долго говорила мнѣ что-то про
него, показывая въ его сторону пальцемъ.
Должно быть, она хотѣла сказать, что онъ
бредитъ и пугаетъ ее. А онъ въ самомъ дѣлѣ
бредилъ. То онъ говорилъ на своемъ гор-
номъ нарѣчіи, то по-русски, — и все про Ин-
гуша.
— Не обтирай сразу спину: поводи въ по-
тникѣ, говорилъ онъ, — заболѣетъ, — голову
сниму...
Иногда онъ какъ-будто приходилъ въ себя,
слегка поворачивался, смотрѣлъ на меня и го-
ворилъ:
— Еще, пожалуйста, льду.
Разъ онъ поднялся на локоть.
— Теперь хорошо въ горахъ лежать на снѣ-
гу, сказалъ онъ.—Холодно такъ чтобъ было...
Потомъ онъ замолкъ и сталъ дышать тихо
и ровно. Докторъ опять навѣдался и пожалъ
плечами.
— Какъ высадитесь затра въ Новороссійскѣ,
шепнулъ онъ мнѣ,—позаботьтесь о немъ, что-
бы сейчасъ-же свезли въ пріемный покой. Впро-
чемъ, я самъ все сдѣлаю, — пароходъ часовъ
пять простоитъ. А ночью пока присмотрю за
нимъ.
* *
*
3&2
Проснулся я чѣмъ свѣтъ и отправился прямо
къ нарамъ. Меня поразилъ запахъ карболки,
обильно политой въ проходѣ между машиной
и нарами.
— Ау насъ покойникъ, сказалъ старшій
офицеръ.
Кануко лежалъ на своей буркѣ и былъ при-
крытъ другою свободной полою. Я хотѣлъ
отогнуть полу и посмотрѣть его, но матросъ,
дежурившій у тѣла, не позволилъ.
— Не велѣно. Въ Новороссійскѣ полиція
осмотритъ.
Въ Новороссійскѣ полиція его осмотрѣла.
Нашли въ кошелькѣ нѣсколько сотенъ рублей,
составили актъ Потомъ тѣло вынесли и по-
везли на ручной платформѣ по рельсамъ съ
пристани въ городъ. Его бурка чорнымъ длин-
нымъ мѣшкомъ долго виднѣлась межь пестрѣю-
щихъ рабочихъ, — потомъ они ее заслонили
своими разноцвѣтными спинами, тѣло исче-
зло, — и осталась живая, кипучая толпа, на-
сквозь пронизанная жгучими лучами полуден-
наго южнаго солнца.
VI.
У Ж И Б С И.
I.
Я хочу познакомить читателя съ моимъ дру-
гомъ — кавказскимъ горцемъ Ужибси, — онъ,
право, заслуживаетъ нѣкотораго вниманія.
Мы сидимъ съ нимъ за завтракомъ въ боль-
шой полутемной столовой. Внаружѣ солнце
паритъ: градусовъ тридцать въ тѣни; а здѣсь
прохладно и свѣжо. Сидимъ мы втроемъ: я,
Ужибси и художникъ Сороченко, только-что
окончившій его акварельный портретъ. Передъ
художникомъ и мною стоитъ бутылка кахе-
тинскаго; передъ Ужибси — графинчикъ съ
водкой. Ужибси магометанинъ: онъ не имѣетъ
права пить вина, строго воспрещеннаго въ Ко-
ранѣ. Но про водку въ Коранѣ ничего не ска-
зано, и поэтому Ужибси напивается при каж-
домъ удобномъ случаѣ, хотя для этого нуженъ
не одинъ графинчикъ, а по крайней мѣрѣ три.
Ѣсть съ нами мяса онъ тоже не можетъ, и
потому ѣстъ яйца въ крутую, густо ихъ под-
саливая. На Ужибси новая черкеска и шелко-
вый бешметъ. Кинжалъ неважный, но носитъ
онъ его картинно, туго перетянувшись ремнемъ
въ поясѣ. Лицо у него—ярко-краснаго цвѣта,
все опаленное и обвѣтренное. Когда онъ улы-
бается, по щекамъ расползается многое мно-
жество сборокъ, и онъ начинаетъ напоминать
З66
гуттаперчевыя куклы. Онъ еще молодъ: ему
нѣтъ и сорока лѣтъ, но на видъ можно смѣло
накинуть десятокъ. Онъ недавно женатъ на
хорошенькой кабардинкѣ, которую зовутъ
Диснёхо,—что значитъ «моя милая», или что-
то въ этомъ родѣ. У него четырехлѣтній сы-
нишка какъ двѣ капли на него похожій. Жи-
ветъ онъ въ аулѣ, верстъ за восемьдесятъ отъ
меня, и теперь пріѣхалъ, привезя мнѣ отъ Ди-
снехо подарокъ: сумочку для часовъ, которая
надѣвается на серебряномъ шнуркѣ черезъ
голову, и сдѣлана изъ бархата и вышита ка-
нителью. Это отвѣтъ на мой подарокъ: я былъ
прошлымъ лѣтомъ въ аулѣ и свезъ ей шелко-
вую шаль.
Художника Сороченка мучаетъ одинъ во-
просъ, — ему любопытно провѣрить разсказы
про Ужибси. Но ему неловко спросить его,
потому что вопросъ весьма рискованный, а
Сороченко удивительно вѣжливый и обходи-
тельный человѣкъ.—Наконецъ, онъ рѣшается.
— Простите, Ужибси,—мнѣ хочется задать
вамъ одинъ вопросъ.
Ужибси утираетъ ротъ широкимъ рукавомъ
черкески, взглядываетъ на Сороченка и го-
воритъ:
— Но!
«Но» обозначаетъ поощреніе къ дальнѣй-
шему; Ужибси всегда говоритъ своей лошади
«но», когда хочетъ, чтобъ она тронулась.
— Скажите, Ужибси, — сколько вы убили
человѣкъ на своемъ вѣку?
А67
И.
Лицо Ужибси вдругъ распускается въ улыб-
ку. Появляется несчетное количество морщинъ,
глаза исчезаютъ, изъ-подъ черныхъ усовъ вы-
ставляются два ряда чудесныхъ бѣлыхъ зубовъ.
Онъ не хохочетъ, а только улыбается, но такъ
блаженно, точно Сороченко напомнилъ ему о
чемъ-то удивительно пріятномъ.
— Въ самомъ дѣлѣ, скажите намъ,—здѣсь
никого нѣтъ,—не отстаетъ художникъ.
Ужибси тянется къ графинчику, наливаетъ
себѣ шестую рюмку, выпиваетъ, вытирается
рукавомъ и говоритъ:
— Не будемъ, пожалуйста объ этомъ го-
ворить.
— Отчего?
— Ну, что такое за разговоръ.
— Вы мнѣ только число скажите, Ужибси:
сколькихъ. — Мнѣ очень хочется знать. Пяте-
рыхъ? Восьмерыхъ? Больше?
— Зачѣмъ восьмерыхъ? Почему восьме-
рыхъ? — спрашиваетъ горецъ, и ему дѣлается
снова смѣшно, и опять улыбка расползается
по его лицу.
— Вѣдь вы были абрекомъ прежде? Вы раз-
бойничали на Терекѣ?
— Зачѣмъ на Терекѣ? Зачѣмъ разбойни-
чалъ? Кто говоритъ, тотъ не знаетъ.
Онъ набиваетъ себѣ ротъ яйцомъ и, пови-
димому, не желаетъ продолжать бесѣды въ
этомъ неправленіи. Однако, художникъ не уни-
мается.
368
— Простите, Ужибси,—но вѣдь вы въ тюрь-
мѣ сидѣли?
Ужибси смѣется, жуетъ и киваетъ утверди-
тельно головой съ самымъ довольнымъ видомъ.
— Вы нѣсколько разъ сидѣли?
— Пять разъ сидѣлъ.
Лакей, подающій намъ завтракъ, безпокойно
перекладываетъ салфетку изъ руки въ руку и
считаетъ глазами, всѣ ли на столѣ ложки.
— Ну, вотъ!—совершенно удовлетворенный
восклицаетъ Сороченко.—Я слышалъ, что вы
за воровство сидѣли.
— За воровство, — спокойно отвѣчаетъ
Ужибси, опроставъ свой ротъ глоткомъ.
Лакей изображаетъ на своемъ лицѣ негодо-
ваніе: зачѣмъ я посадилъ съ собой за столъ
такого проходимца. Ну тутъ проходимецъ еще
болѣе спокойно добавляетъ:
— А только никогда я не воровалъ. Зачѣмъ
я воровать буду?
— За что же васъ посадили?
— Вашъ маровой совсѣмъ неумный. За то,
что онъ неумный, за то и сидѣлъ.
— Разскажите, Ужибси.
III.
— Первый разъ сидѣлъ за то, что гостей
принималъ. Я не ждалъ. Хозяйства не было:
•лошадь пропилъ, сѣдло пропилъ, барановъ
пропилъ: женатъ еще не былъ. Съ сосѣдями
въ ссорѣ былъ, — у кого взять угощенья? А
надо гостей принять. Хорошіе гости пріѣхали.
Зб9
На заборѣ у Псыбиды сѣдло виситъ,—взялъ я
сѣдло. Гляжу: лошадь Хабдыша пасется за са-
клей, взялъ лошадь. Поѣхалъ въ стадо, на-
шелъ барана, везу домой. А тутъ меня словили:
зачѣмъ бралъ чужую лошадь? зачѣмъ чужое
сѣдло бралъ? зачѣмъ чужой баранъ бралъ? Я
кинжалъ вынулъ — направо ударилъ, налѣво
ударилъ, домой пріѣхалъ, зажарилъ барана,
гостей угостилъ.—Пришли ко мнѣ во дворъ,
ругаются, вязать хотятъ. Гость хорошій былъ
у меня, московскій докторъ. Сейчасъ за водкой
послалъ, всѣхъ напоилъ. Хорошо было. Со
всѣми помирился. Вдругъ маровой къ себѣ вы-
звалъ и въ тюрьму посадилъ. За что, скажи
пожалуйста,—а!
— Простите, но вѣдь вы взяли чужаго ба-
рана?—осторожно замѣтилъ художникъ.
— Я отдалъ барана. Черезъ три недѣли от-
далъ. Маровой говоритъ: ты кралъ?—Когда я
кралъ? Я взялъ барана, пастухъ видѣлъ. —
«Зачѣмъ ты кинжалъ махалъ?»—Я шутилъ, у
меня хотѣли барана отнять, я и шутилъ.
Онъ покачалъ головой, очевидно не одобряя
дѣйствій мироваго судьи.
— А какихъ вы краденыхъ воловъ продали,
Ужибси? — подбодрилъ его на этотъ разъ
уже я.
Это оказалось самымъ желаннымъ воспоми-
наніемъ Ужибси. Онъ изобразилъ на лицѣ
полный восторгъ,—не столько потому, что си-
дѣлъ въ тюрьмѣ, сколько потому, что *маро-
вой» въ этомъ эпизодѣ былъ уже совсѣмъ
«не умный».
— Ѣду я степью, — началъ онъ. Карачаи
воловъ гонятъ. Кричатъ мнѣ. Я подъѣхалъ,
24
37»
они говорятъ: «Помогай продать».—Карачаи
глупые: сами ни продать, ни купить не умѣютъ.
Я говорю: «давай продавать». Поѣхалъ на ба-
заръ. продавать началъ, а меня связали и по-
садили.
— За что-же?
— Волы краденые. Карачаи украли, а про-
дать не могутъ. Глупые карачаи. Тогда я со-
всѣмъ долго сидѣлъ. За что сидѣлъ? Что такое?
Онъ выпилъ еще рюмку и утерся рукавомъ.
IV.
— Но ужь лошадей, Ужибси, простите —
вы угоняли,—сказалъ Сороченко.
Ужибси отъ смѣха замахалъ только рука-
вомъ: даже говорить не могъ.
— Два табуна угналъ. Хорошія лошади
были. Неуковъ ') много.
— Что же, продали потомъ?
— Зачѣмъ продавать! Подарки дарилъ.
Много дарилъ, всѣмъ дарилъ. Хорошія лоша-
ди. Себѣ одну оставилъ — остальныя на по-
дарки пошли.
— А за это васъ не судили.
Не судили. За это не судили. — Много
потомъ судили за другое. У насъ въ аулѣ всѣхъ
судили. Всѣ сидѣли.
— Кажется, вашего шибзухо 2) судятъ те-
перь,—вспомнилъ я, — старика высокаго?
— Его каждое лѣто два раза судятъ,—спо-
койно замѣтилъ онъ.
1) Необъѣзженныхъ коней.
э) Табунщикъ.
37і
Я спросилъ Ужибси про табунщика потому,
что встрѣтилъ его дня два тому назадъ въ
степи. Вышелъ я погулять передъ закатомъ:
вечеръ былъ чудесный, душистый, —цвѣты такъ
и курятся благоуханіемъ. Никого вокругъ —
только вдали ползутъ какія-то подводы. Эль-
брусъ за сто верстъ виденъ огромной раска-
ленной массой: подумаешь, что это не снѣгъ,
а кованая мѣдь. Вижу, скачетъ по травѣ ка-
бардинецъ, шапка на затылкѣ, бешметъ гряз-
ный, бурка въ клочьяхъ. Подъѣхалъ, поздоро-
вался, поѣхалъ рядомъ. Возлѣ его сѣрой ко-
былки бѣжитъ шустрый жеребенокъ, — меня
боится, на другую сторону перебѣжалъ. Ка-
бардинецъ заговариваетъ,—нѣтъ ли папироски,
предлагаетъ жеребенка купить. Чувствую, что
дѣло не въ жеребенкѣ и не въ папиросахъ, а
въ чемъ-то другомъ. Вдругъ лѣзетъ іа пазуху,
вынимаетъ бумагу: «Почитай, пожалуйста».
Беру: повѣстка къ мировому. «Что же читать?»
«Когда меня зовутъ?» «Двадцать втораго». «Не
знаю, когда двадцать второе?» «Въ субботу».
«Такъ жеребенка не купишь?» «Нѣтъ». «Хо-
чешь, подарю?* «Не хочу». «Ну, какъ хочешь.
А если захочешь, спроси шибзухо, что съ
Ужибси живетъ».
V.
Ужибси выпилъ весь графинчикъ, но не хме-
лѣетъ. Онъ очень крѣпокъ на водку. Его дви-
женія дѣлаются только болѣе медлительными
и соразмѣрными. Въ немъ болѣе замѣчается
важности и степенства. Что онъ можетъ вы-
*
пить много, это я узналъ за время моего пре-
быванія у нихъ въ аулѣ. Когда я покупалъ
для Диснехо шелковый платокъ, хотѣлось мнѣ
что-нибудь привезти и Ужибси. Тогда мнѣ
посовѣтовалъ одинъ горецъ свезти... четверть
водки.
— Верхомъ, за восемьдесятъ верстъ?—уди-
вился я.
Дайте мнѣ,—въ сохранности доставлю,—
возразилъ онъ.—И, дѣйствительно, доставилъ
въ сохранности.
Когда Ужибси узналъ, что на гнѣдой лоша-
ди въ мѣшкѣ помѣщается бутыль, онъ сдви-
нулъ шапку на затылокъ, осторожно подошелъ
къ сѣдлу, снялъ ее бережно и понесъ въ саклю,
какъ больнаго ребенка. — Къ вечеру отъ бу-
тыли ничего не осталось, хотя пившихъ было
человѣка четыре. Пришлось послать за другою
четвертью, чтобы сдѣлать одолженіе хозяину.
Но и послѣ другой четверти ничего похожаго
на опьяненіе не было, только Ужибси сталъ
тннцовать подъ музыку, да выдѣлывать необы-
чайныя па въ «сандаракѣ»—чисто восточномъ
танцѣ, что танцовали на площадкѣ передъ его
саклей. Ужь потомъ, когда онъ прибавилъ къ
выпитой водкѣ еще доброе количество бузы,
такъ его стало мутить, и онъ почему-то отпра-
вился спать на крышу.
Мнѣ припомнился одинъ его партнеръ по
питью: старикъ съ сѣденькой жидкой бород-
кой, безконечно веселый, котораго встрѣчали
восклицаніями радости, когда онъ входилъ на
пирушку. Я спросилъ Ужибси, живъ ли онъ.
Ибрагимъ? Померъ. Недѣлю назадъ по-
меръ. Счастливый человѣкъ былъ. — Знаешь,
еще двѣ недѣли назадъ шутки дѣлалъ. Что,
бывало, дѣлаетъ! Соберутся въ праздникъ наши
дѣвушки на площадь. Ѣдетъ мимо съ кислымъ
молокомъ кто-нибудь—непремѣнно попроситъ
напиться. Развяжетъ бурдюкъ, попьетъ, гово-
ритъ: «кисло;—зажми, пожалуйста этотъ бур-
дюкъ, другой попробую». Развяжетъ другой,
попробуетъ: «Еще кислѣе — держи, пожалуй-
ста и этотъ». Сидитъ дуракъ на лошади, ру-
ками зажалъ бурдюки,—править не можетъ; а
Ибрагимъ поставитъ лошадь передъ дѣвушка-
ми, да нагайкой — хлысть! Лошадь на дѣву-
шекъ, изъ бурдюковъ молоко льется! Весь аулъ
смѣется, такъ смѣшно!
VI.
Ибрагимъ пользовался большимъ почетомъ
въ аулѣ, онъ разстратилъ нѣсколько тысячъ
общественныхъ денегъ — что-то тысячъ двѣ-
надцать, но растратилъ съ точки зрѣнія горца
такъ умно, что на него даже не жаловались и
наказанію не подвергали.
Ибрагимъ прежде былъ богатъ, но все про-
ѣлъ, пропилъ, на женъ потратилъ. Подъ ста-
рость ему стало не въ мочь держать нѣсколько
женъ, и жилъ онъ съ одной старухой. Дали
ему разъ порученіе: свезти въ Ставрополь
деньги, — ужь не знаю, какія повинности, но
только куда-то въ казенное мѣсто. Поѣхалъ
онъ, довезъ благополучно, остановился въ ка-
комъ-то духанѣ и встрѣтился тамъ съ ростов-
скимъ мѣщаниномъ, съ которымъ въ первый
же вечеръ напился. Сталъ Ибрагимъ хвастать-
374
ся, какой онъ былъ богатый, сколько у него
женъ было, и какъ онъ въ упадокъ пришелъ.
Больше всего онъ сокрушался, что не можетъ
женъ держать,—соблюдать законъ, указанный
самимъ пророкомъ. Потомъ забылъ, что только-
что про свою бѣдность разсказывалъ, началъ
хвалиться капиталомъ и показываетъ общест-
венныя тысячи. Ростовецъ говоритъ, что при
такомъ капиталѣ самая красивая женщина изъ
всего города за него замужъ пойдетъ,—и свелъ
его къ какой то полькѣ, которая тотчасъ же
за него замужъ выйти согласилась. На другой
день привелъ ему новый знакомый еще двухъ
женъ, и поѣхали они всѣ или въ Ростовъ-
Донской или во Владикавказъ, хорошенько
сказать не умѣю.
Въ большомъ городѣ женъ для Ибрагима
нашлось сколько угодно. Мулла даже вѣнчалъ
его съ каждой. Зажилъ Ибрагимъ совсѣмъ
султаномъ. И ярославки у него жены, и ка-
зачки, и армянки, и жидовки. Только вотъ
смотрѣть за ними некому,— все изъ дома бѣ-
гали, а мѣщанинъ имъ какъ-будто потакаетъ
въ этомъ. И въ такой трущобѣ Ибрагимъ
жилъ съ своимъ гаремомъ, что никто его цѣ-
лый годъ найти не могъ. Да не нашли бы и
дольше, еслибы деньги не пришли къ концу.
Ухитрился онъ въ годъ пропить и проѣсть
всѣ тысячи. Какъ только деньги вышли,—такъ
всѣ жены тотчасъ же и разбѣжались, и мѣ-
щанинъ съ ними Остался Ибрагимъ одинъ
въ большомъ городѣ. Продалъ свои ковры и
мутаки, сѣлъ въ вагонъ и поѣхалъ къ себѣ
обратно.
Пришелъ онъ въ аулъ тощій, запыленный:
375
точно изъ Мекки. Встрѣтили его. какъ изъ
гроба вставшаго. О растратѣ ужь всѣ знали, и
деньги куда надо внесли,—а о немъ ни слуху,
ни духу не было.
— Ибрагимъ, ограбили тебя на дорогѣ? -
спрашиваютъ.
Молчитъ, только, вздыхаетъ.
— Потерялъ ты деньги, Ибрагимъ?
Ничего не говоритъ. Такъ съ недѣлю мол-
чалъ Наконецъ рѣшился. Собралъ всю аристо-
кратію аула и началъ разсказывать свою эпопею.
А разсказывать онъ былъ мастеръ. По вос-
точному образно, ярко. Слушаютъ его стар-
шины, только языкомъ пощелкиваютъ. И такой
онъ имъ рай Магометовъ нарисовалъ, что у
нихъ слюнки потекли. И о деньгахъ забыли, и
о растратѣ,—только спрашиваютъ:
— Хорошія жены были,—скажи пожалуйста?
Его простили. Только требовали, чтобъ онъ
каждый праздникъ разсказывалъ, какъ въ го-
родѣ гаремъ держалъ. И когда онъ кончалъ,
то говорили съ завистью:
— Какой счастливый человѣкъ этотъ Ибра-
гимъ!
VII.
Ибрагимъ очень высоко ставилъ Ужибси,
такъ какъ онъ въ важныхъ случаяхъ бывалъ
рѣшающимъ судьею, своего рода Соломономъ.
Долго держатъ Ужибси въ тюрьмѣ, а кабар-
динцы жалуются:
Не отпускаютъ его,—а у насъ дѣла су-
дить надо.—Хоть бы скорѣй отпустили!
376
Разсказывали мнѣ такой судъ—совсѣмъ со-
ломоновскаго пошиба. Зарѣзалъ кто-то луч-
шаго барана въ стадѣ у своего сосѣда, изъ
зависти. Тотъ пошелъ жаловаться въ свой
судъ. Судьи присудили такъ: зарѣзавшій ба-
рана долженъ отдать потерпѣвшему двухъ
барановъ изъ своего стада: самаго лучшаго, и
самаго плохаго. Обѣ стороны остались доволь-
ны,—но никакъ не могли сойтись на выборѣ
барановъ. Выберутъ лучшаго — истецъ не со-
гласенъ, говоритъ, что этотъ не лучшій; выбе-
рутъ плохаго, хозяинъ кричитъ, что это ба-
ранъ хорошій. Пришлось отложить дѣло до
появленія изъ тюрьмы Ужибси.
Возвратился онъ. Пришли къ нему, всѣ сѣли
на корточки, курятъ коротенькія трубки. Раз-
сказываютъ, въ чемъ дѣло. Ужибси ухмыляется
себѣ подъ носъ.
— Чего жь труднаго,—говоритъ:—это вся-
кій недоумокъ пойметъ, какъ поступить надо.—
Кто барана получаетъ, тотъ пускай себѣ на
вкусъ и выбираетъ самаго лучшаго. По его
лучшій—ну, и кончено дѣло.
— А плохаго?
— А плохаго долженъ самъ хозяинъ от-
дать. — Каждый хозяинъ знаетъ, что у него
самое плохое.
Ужибси уважали далеко за предѣлами аула,
даже гейгуако, и тѣ къ нему, за его смётку,
чувствовали нѣкоторое почтеніе. А гейгуако
на Кавказѣ первый человѣкъ. .
Гейгуако — народный пѣвецъ, — желанный
гость въ каждомъ аулѣ. Ѣздитъ онъ съ одними
ножнами: кинжала нѣтъ, — кинжалъ ему не
нуженъ, его личность священна. Гейгуако —
377
поэтъ, гейгуако—публицистъ, гейгуако —сати-
рикъ. Онъ поетъ про горцевъ и аулы,—и коли
гдѣ подмѣтилъ слабыя или смѣшныя стороны,
такъ ужь въ пѣсню вставитъ. И когда гей-
гуако въѣзжаетъ въ аулъ,—всѣ подтягиваются.
Молодежь гарцуетъ и выказываетъ ловкость,
старики дѣлаются серьезными. Заслужить по-
хвалу гейгуако—первое дѣло.
Такъ вотъ и гейгуако хвалили Ужибси.
VIII.
Хвалили и любили его за то, что, бывало,
поѣдетъ онъ, одѣтый какъ надо, на хорошей
лошади, а вернется назадъ безъ всего, въ ста-
ромъ бешметѣ. Все раздастъ — и лошадь, и
сѣдло, и бурку, и черкеску. Заляжетъ въ чу-
жую арбу и трясется на ней до дому. — Со
всѣми всегда онъ былъ ласковъ,—лошадь уви-
дитъ— лошадь погладитъ; ребенка — такъ ре-
бенка. На женщинъ онъ мало обращалъ вни-
манія и любилъ только свою Диснехо, — а
больше никого.
Старыхъ обычаевъ онъ не придерживался и
соблюдалъ ихъ только для виду. Когда я былъ
у него въ аулѣ, онъ пришелъ передъ самымъ
моимъ отъѣздомъ и говоритъ мнѣ:
— Диснехо хочетъ сама поблагодарить васъ
за шаль.
Я понялъ, что мнѣ оказывается великая честь:
кабардинскія женщины для европейца неви-
димы.
— Такъ можио къ пей пройти?
Нѣтъ. Старики уйдутъ, тогда. Не хоро-
378
то при старикахъ ругаться будутъ. А когда
никого не будетъ, тогда все можно.
Старики ушли. Ужибси поманилъ меня въ
кунацкую. Тамъ въ переднемъ углу, разодѣтая,
въ полномъ уборѣ, стояла Диснехо. Она была
молода и недурна — еслибъ не грудь, уничто-
женная по кабардинскому обычаю. У кабар-
динцевъ зашиваютъ семилѣтнимъ дѣвочкамъ
грудь въ баранью кожу, и поэтому она совсѣмъ
не растетъ и дѣлается плоской. Шкуру сни-
маетъ женихъ въ ночь свадьбы, распарывая ее
кинжаломъ. Диснехо улыбалась и крѣпко жала
мнѣ руку, что-то говоря по-своему, должно
быть хорошее, потому что Ужибси кивалъ
одобрительно головой.
Когда я уѣзжалъ и заворачивалъ лошадь со
двора, Диснехо вышла на порогъ сакли и за-
махала платкомъ, моимъ подаркомъ. Это было
удивительно мило и элегантно съ точки зрѣ-
нія азіатовъ.
IX.
Она меня отдарила, какъ я разсказалъ уже,
кошелькомъ для часовъ, который привезъ
Ужибси
— А что вашъ сынокъ, Ужибси?—спросилъ
Сороченко.
Ужибси издалъ радостное клокотаніе,—что
у него обозначало смѣхъ.
— Хорошій мальчикъ. Чуть не померъ на-
дняхъ.
— Ай-яй-яй! — заволновался и затосковалъ
художникъ.—Отчего же это,—разскажите.
379
— Онъ верхомъ поѣхалъ...
— Да вѣдь ему только четыре года?
— Четыре года. Одинъ поѣхалъ. Я туго его
къ спинѣ привязалъ, чтобъ не свалился. По-
водья далъ въ руки. Я ворота заперъ, онъ во-
кругъ двора такъ и скачетъ, такъ и скачетъ.
Диснехо смѣется, и я смѣюсь. Потомъ лошади
надоѣло по двору бѣгать и побѣжала въ ко-
нюшню.
Лицо Ужибси стало вдругъ серьезнымъ.
— Вы знаете, у насъ дверь въ конюшню ве-
детъ низенькая, и лошадь въ нее черезъ по-
рогъ прыгаетъ. Ну, прыгнула она, а мальчикъ
не прошелъ: дверь низенькая.
— Постойте, Ужибси, какъ же это?..
Да такъ: я его ремнемъ провязалъ. Кабы
не привязалъ ремнемъ—совсѣмъ хорошо было
бы. Его бы сбросило внизъ съ лошади — со-
всѣмъ бы здоровъ былъ. А тутъ нехорошо
вышло.
Да вы разскажите какъ надо.
Ужибси даже шапку снялъ, такъ ему тяжело
было это вспомнить.
— Къ спинѣ лошади его пригнуло: совсѣмъ,
какъ баранъ ободранный: лежалъ въ крови и
не кричитъ даже. Нога вывихнулъ, рука вы-
вихнулъ...
Онъ надѣлъ шапку и сдвинулъ ее на лобъ.
— Вы испугались, Ужибси? — поинтересо-
вался художникъ.
— Очень испугался,—сознался Ужибси.—
Жена еще больше испугалась.
— Ну и что же теперь?
— Совсѣмъ хорошо.
— То-есть, какъ это?
З8о
— По двору бѣгаетъ.
— А нога вывихнутая?
— Ногу на мѣсто поставили. Руку поста-
вили. Только еще все лино синее, подживаетъ,
и ноздря одна разорвана,—на гвоздь, должно,
попалъ. Заживетъ все: веселый мальчикъ!
— Однако, у васъ порода, Ужибси!
Онъ сдвинулъ шапку совсѣмъ на затылокъ,
чтб обозначало самое лучшее настроеніе духа,
и такъ открылъ ротъ, что показалъ всѣ трид-
цать два зуба.
— Совсѣмъ онъ на меня похожъ, заклю-
чилъ онъ. — Я три раза съ лошадью въ про-
пасть падалъ, лошадь убьется, — а я черезъ
мѣсяцъ опять въ сѣдло сажусь...
Вотъ каловъ мой пріятель Ужибси.
VII.
ИЗЪ ЗАПИСОКЪ НЕСЧАСТНАГО ПАССАЖИРА.
Наконецъ, желанный моментъ насталъ. Я
въ вагонѣ. Вмѣсто того, чтобы, какъ прежде^
плутать въ кибиткѣ по снѣжной степи, испы-
тывать всѣ прелести ночной вьюги и выслу-
шивать ворчаніе пьянаго ямщика, — вмѣсто
этого—я въ уютномъ купэ. Правда, купэ ма-
ленькое, тѣсное, вдобавокъ противъ меня
помѣстилась какая-то линючая дѣвица съ под-
вязанной щекой, но все-таки это во сто разъ
удобнѣе, чѣмъ ѣзда по этой проклятой степи,
особенно въ такую вьюгу. Девяносто верстъ
не шутка. А тутъ, какіе-нибудь четыре часа, и
я на мѣстѣ: у тетушки, у именинницы, у
Варвары Пантелеевны.
* *
Однако-, для чего они такъ топятъ? Я ду-
маю, градусовъ двадцать пять. Дѣвицѣ съ ея
флюсомъ это, очевидно, какъ разъ впору. Но
каково мнѣ? Снимаю шубу, и вѣшаю на крю-
чекъ. Мѣховая шапка помѣщается туда-же.
Совокупность двухъ этихъ одеждъ даетъ на
стѣнѣ фигуру домоваго, или лѣшаго. Калоши
ставлю подъ диванъ и смотрю на часы: черезъ
пять минутъ поѣздъ долженъ двинуться.
Вотъ послѣдній звонокъ, свистокъ паровоза.
Кто-то бѣжитъ по платформѣ. Почему-то
всегда послѣ свитка кто-то бѣжитъ и отчаянно
384
машетъ руками. Дѣвица лежитъ неподвижно,
какъ мумія, и стонетъ, весьма тщательно соб-
людая темпъ. Если она такъ будетъ продол-
жать, пожалуй, это скучно.
На стыкахъ рельсовъ насъ потряхиваетъ.
Мягкія пружины дивановъ эластично подбра-
сываютъ меня, и тогда я слегка уподобляюсь
резиновому мячу.
За окномъ вьюга разыгрывается все больше.
Вмѣстѣ съ тѣмъ внутри вагона жара увели-
чивается. Я начинаю вспоминать про пещь
Навуходоноссора, но мнѣ отъ этого не легче.
"Ёзды мнѣ осталось три часа и сорокъ двѣ
минуты съ небольшимъ Разсчитываю: —можно-
ли умереть за это время или нѣтъ.
♦ #
Въ дверь просовываются усы кондуктора.
Я очень люблю кондукторовъ въ первомъ
классѣ: они такъ пріятно улыбаются, спраши-
вая билеты, точно отъ этого зависитъ все
счастіе ихъ дѣтей. Прошу кондуктора, нельзя-
ли ослабить топку. Онъ улыбается еще нѣж-
нѣе и предлагаетъ отворить дверь въ кор-
ридоръ: будетъ гораздо легче.
Дверь отверзта. Правда, какъ будто легче.
Вдругъ барышня впадаетъ въ истерику.
— Вы видите, я страдаю, изъ двери дуетъ,
у меня глазной зубъ, мнѣ всю половину дер-
гаетъ...
Нечего дѣлать, задвигаю дверь. Моментально
дѣлается жарко, какъ на полкѣ. Злобно при-
валиваюсь въ уголъ и принуждаю себя за-
снуть. Дѣвица стонетъ протяжно, и все съ
паузами. Это дѣйствуетъ на меня гипноти-
3*5
чески. Закрываю глаза и впадаю въ трансъ.
Сперва вижу передъ собой тетушку въ лило-
вомъ чепцѣ, потомъ усы кондуктора, потомъ
Навуходоноссора. Кругозоръ мой постепенно
расширяется, и я ясно ощущаю, что попалъ
въ Египетъ. Солнце паритъ до сумасшествія.
Сфинксы лежатъ, широко открывши пасти и
щурясь. Пирамиды стоятъ:—имъ хоть бы что.
Я иду по раскаленному песку и чувствую,
что ноги мои растопились до колѣнъ. Вздра-
гиваю и просыпаюсь. На ногахъ у меня ле-
житъ свалившаяся съ вѣшалки шуба. Дѣвица
стонетъ по прежнему. Водворяю шубу на
прежнее мѣсто и снова закрываю глаза.
Ибисы, ибисы, ибисы. И папирусъ растетъ...
Вотъ и фараоны, и крокодилы. Крокодилы
стонутъ—ни дать ни взять какъ дѣвица. Не
могу отдать себѣ отчета, съ чего-бы это они
стонали? Въ глазахъ желтые круги—и опять
сфинксы...
* *
#
Трахъ! лежу на полу. Надъ ухомъ слышу
крикъ. Поѣздъ стоитъ на мѣстѣ.
— Боже мой, — аварія!—кричитъ дѣвица
съ глазнымъ зубомъ.
— Что такое, что случилось? —кидаюсь я
къ кондуктору.
— Не извольте безпокоится, ваше прево-
сходительство. Автоматическій тормазъ. Стан-
ція «Гнилые Пруды».
У дѣвицы опять истерика. Предлагаю ей
мятныхъ лепешекъ—не ѣстъ. Смотрю на часы,
не могу понять, чего мы стоимъ. Хочу выйти
въ коридоръ; въ этотъ моментъ вагонъ рветъ
25
386
съ мѣста, точно имъ выпалили изъ пушки.
Ударяюсь вискомъ о косякъ. Очевидно, бу-
детъ шишка. Но все-таки сохраняю хладно-
кровіе.
Дѣвица стихла. Не лечь-ли опять? Читаю
на стѣнкѣ объявленія:—«Во избѣжаніе не-
счастныхъ случаевъ отъ несвоевременнаго вы-
прыгиванія пассажировъ изъ вагоновъ и увѣчій
вслѣдствіе предписанія начальства строго вос-
прещается». Рядомъ прейсъ-курантъ: «За раз-
рывъ обивки на потолкѣ 2 р. 50 к.» Смотрю
на потолокъ и думаю, чѣмъ бы достать до
обивки. Мысли путаются. Снова дремота.
* *
*
Просыпаюсь. Стоимъ на мѣстѣ. Смотрю на
часы. Два часа! Какъ разъ на моей «Заби-
раловкѣ». Торопливо напяливаю шубу. Не
попадаю рукой въ рукавъ и задѣваю дѣвицу.
Слышу протестъ, но не обращаю вниманія.
Лѣзу въ калоши, беру коробку съ конфе-
тами, приготовленными для тетушки, и мчусь
къ выходу. Дверь не поддается усиліямъ. Я
ее почти вышибаю. Вижу, поѣздъ стоитъ въ
степи.
— Кондукторъ,—что это?
— Шатунъ лопнулъ, ваше сіятельство, на
паровозѣ.
— До «Забираловки» далеко?
— Верстъ еще шестьдесятъ...
Стою съ открытымъ ртомъ. Потомъ закры-
ваю его и иду назадъ, въ Африку. Конфеты
отъ жары растаяли и текутъ сквозь коробку.
Отворяю дверь. Отчаяннный визгъ. Барышня
начала переодѣваться, рѣшивъ, что я больше
3&7
не вернусь. Стою десять минутъ въ коридорѣ
и облизываю сладкіе пальцы, чувствуя, что и
шуба, и пальцы—все липкое. Иду въ «умы-
вальникъ» мыться.
Мертвое молчаніе. Ни звука. Мы въ купэ,
какъ Робинзонъ съ Пятницей. Начинаю чув-
ствовать голодъ. Въ это время поѣздъ тихо
и плавно начинаетъ двигаться. Очевидно, съ
поломаннымъ шатуномъ ѣздить пріятнѣе. Но
отчего такъ медленно? Версты три въ часъ,
не больше. Но все-таки впередъ, а не назадъ.
Дѣвица внезапно начинаетъ ѣсть пирогъ.
Или у нея прошелъ зубъ, или она голодна.
У меня нѣтъ даже пирога. Голодъ все мучи-
тельнѣе. Дѣвица чавкаетъ. Начинаю ее ненави-
дѣть. С ь чѣмъ пирогъ? Кажется, съ говядиной.
Къ обѣду я, очевидно, поспѣю, но завтракъ—
тю-тю! Засыпаю. Во снѣ вижу бараній бокъ
съ кашей. Мучительно начинаю стонать. Дѣ-
вица толкаетъ меня въ плечо и проситъ ее
не пугать.
Смотрю ей въ корзину и думаю, не оста-
лось-ли тамъ пирога? Приходитъ въ голову
нелѣпая мысль: если она заснетъ, запустить
руку въ корзинку, вытащить кусокъ и съѣсть
въ корридорѣ...
ж
* *
Опять стали. Темнѣетъ. Мой желудокъ на-
чинаетъ ворчать, какъ цѣпная собака. Кон-
дуктора что-то кричатъ и бѣгаютъ по снѣгу.
Четвертый часъ на исходѣ. Боже мой. какъ
же обѣдъ у тетушки?
*
388
Барышня храпитъ, какъ дворникъ. Корзинка
полуоткрыта. Протягиваю руку. А если про-
снется? Приподнимаю крышку. Лежатъ туфли
и пудренница. Неужто все, все до послѣдней
крошки?.. Внезапно развязываю коробку съ
конфетами и начинаю жевать ананасъ. Не
умирать-же мнѣ съ голоду!
Около фунта съѣдено. Ложусь на диванъ.
Начинаютъ ползать крокодилы. Имъ хорошо,
потому что они дома и кромѣ конфетъ, пи-
таются еще чѣмъ-нибудъ. Одинъ внезапно
хватаетъ меня за ногу и держитъ. Вскрикиваю
и просыпаюсь.
Меня трясетъ за ногу кондукторъ съ фона-
ремъ. Спрашиваю, который часъ?—половина
пятаго!
— Мы, ваше сіятельство, дальше не поѣ-
демъ. Мостъ сломанъ.
Барышня взвизгиваетъ и стращаетъ кондук-
тора: ее крестила сама баронесса Шпицбубе.
Кондуктору все равно.
— До станціи далеко?
— Никакъ нѣтъ, три версты
Озаряетъ геніальная мысль: дойти до нея
пѣшкомъ и тамъ съѣсть яичницу. Лѣзу въ
калоши и шубу и даю кондуктору за это дву-
гривенный. На прощанье отдаю дѣвицѣ кон-
феты. Та беретъ коробку и навѣки къ ней
прилипаетъ. Лѣзу вонъ.
Вьюга, снѣгъ, метель и пятнадцать граду-
совъ мороза. Представляю себѣ, что въ Соло-
вецкомъ монастырѣ теперь еще холоднѣе, и иду.
В^«и мелькаютъ огни. Черезъ мостъ сто-
рожъ не пускаетъ. Даю двугривенный. Ведетъ
меня съ фонаремъ и проситъ не оступится.
389
Два раза упалъ. Расшибленъ носъ, ушиб-
лена нога. Шуба разорвана. Пришелъ на стан-
цію все-таки. Мнѣ всѣ очень обрадовались.
Яичницы нѣтъ, куры не несутся. Выпилъ три
рюмки водки и бутылку молока. Стало легче.
Спрашиваю лошадей. Лошадей не держатъ.
Спрашиваю, нѣтъ-ли деревни по близости,—
говорятъ: нѣтъ.—Какъ-же у васъ ѣздятъ? <Да
у насъ не ѣздятъ».
Обѣщалъ рубль сторожу за экипажъ. При-
водитъ проѣзжаго хохла. — Забираловку
знаешь? — Эге! — Свезешь меня? — Эге!—Что
возмешь?—Десять карбованцевъ.—Эге!—Да ты
съ чѣмъ?—Возъ съ сѣномъ—Чудесно!
Одно скверно—оказалось, что онъ на во-
лахъ. Влѣзъ на верхъ.—А бури не боишься?
Ни! Цобъ, цобъ!—и поѣхали.
*
Къ тетушкѣ пріѣхалъ къ вечеру на другой
день. Старушка обидѣлась. Къ утру заболѣлъ
лихорадкой.’ Натерли меня ромомъ и дали его-
же внутрь. Черезъ сутки полегчало.
А еще черезъ сутки пришелъ въ Забира-
ловку и поѣздъ, на которомъ я ѣхалъ.
Въ другой разъ поѣду въ кибиткѣ.
божественный глаголъ.
I.
Старшій врачъ нашего города, Бларамбер-
говъ, былъ поставленъ въ ужасно непріятное
положеніе пріѣхавшимъ на гастроли артистомъ
Плющъ - Арзамазскимъ. Губернаторъ Клингъ,
очень милый генералъ, съ тонкимъ острымъ
носомъ, и пробритыми усами надъ сѣдѣющей
бородой, совершенно справедливо говорилъ,
что Бларамбергову это урокъ, и что онъ самъ
во всемъ былъ виноватъ. Нельзя-же въ самомъ
дѣлѣ, при томъ солидномъ положеніи, кото-
рое завоевалъ докторъ въ городѣ, нельзя-же
было вѣчно составлять вокругъ себя кружокъ
изъ актеровъ и актрисъ? Положимъ, къ нему,
какъ къ врачу, имѣли доступъ паціенты все-
возможныхъ слоевъ общества; но зачѣмъ-же
онъ допускалъ въ дни торжественные, како-
выми были его именины, напримѣръ,—зачѣмъ
онъ допускалъ къ пирогу съ нельмой на ряду
съ дивизіоннымъ командиромъ какихъ-то )еипе-
ргетіега въ синихъ смокингахъ? Зачѣмъ онъ
допускалъ появленіе на своихъ вечерахъ раз-
ныхъ благородныхъ матерей, іп^ёппез и §гап<1-
сіашез? Губернаторъ всегда говорилъ, что до
добра это не доведетъ, и теперь событія под-
тверждали его пророчества.
Дѣло въ томъ, что Плющъ-Арзамазскій оста-
394
новился въ его домѣ. Они лѣтъ пятнадцать
не видались. Знакомы были въ Москвѣ еще
тогда, когда одинъ былъ студентомъ, другой —
начинающимъ актерикомъ частной сцены. Те-
перь они оба были полноправными гражданами:
одинъ—первый докторъ по губерніи, другой—
двухсотрублевый гастролеръ съ классическимъ
репертуаромъ. Жена Бларамбергова, по случаю
лѣтняго времени, была въ деревнѣ и докторъ, по
врожденной склонности къ гостепріимству, на-
писалъ Плющу въ Ростовъ, гдѣ тотъ гастроли-
ровалъ, что «не остановиться у него на дому—
значитъ нанести ему кровную обиду». Плющъ
отвѣтилъ телеграммой: «благодарю, обнимаю,
воспользуюсь». — И вотъ, дѣйствительно, онъ
пріѣхалъ.—въ широкой шляпѣ во вкусѣ Се-
зара де-Базана, въ гороховомъ пальто съ пе-
леринкой на необычайно пестрой подкладкѣ,
съ двумя огромными сундуками и тростью, на
наболдашникѣ которой была выточена изъ
слоновой кости дріада въ объятіяхъ Фавна.
Онъ пріѣхалъ съ лицомъ опухшимъ отъ про-
щальныхъ обѣдовъ и ужиновъ, съ больною
головой, красными глазами и хриплымъ голо-
сомъ. Въ день пріѣзда онъ долженъ былъ
играть, пошелъ на репетицію, получилъ теле-
грамму о болѣзни сына, и возвратившись, на-
пился за обѣдомъ до того, что Бларамберговъ
совсѣмъ растерялся.
II.
И было отчего растеряться. Бларамберговъ,
повѣривъ газетнымъ сообщеніямъ, кричалъ по
395
всему городу, что Плющъ—изъ школы Саль-
вини. Мѣста на всѣ четыре спектакля были
распроданы - и вдругъ сегодняшній Донъ-
Жуанъ—съ помутившимися посоловѣлыми гла-
зами сидитъ передъ докторомъ и заплетаю-
щимся языкомъ повѣряетъ ему свою любовь
къ сыну.
Бларамберговъ мечталъ поговорить со ста-
рымъ пріятелемъ о Шекспирѣ, затѣять люби-
мый споръ: долженъ-ли быть Отелло черенъ,
носилъ-ли принцъ Гамлетъ бородку и на до-
ли измѣнять конецъ «Ромео т!\Д.жульетты»,
какъ это дѣлается итальянскими трагиками.
А вмѣсо этого, Плющъ грустно поматывая го-
ловой говоритъ:
Если вы, (^ергѣй Ивановичъ, не были ни-
когда отцомъ, хотя-бы незаконнаго сына,—
вы не поймете этихъ Чувствъ. Понимаете:
скрытый вулканъ. Все клокочетъ внутри. Двѣ
недѣли назадъ, —вы только подумайте: еще двѣ
недѣли назадъ эта несчастная телеграмма была
получена въ театрѣ на мое имя, — и теперь я
не знаю выздоровѣлъ мой сынишка, или нѣтъ.
Сначала Сергѣй Ивановичъ очень сочувство-
валъ его горю и спеціально для поднятія нер-
вовъ прибавилъ къ обѣденному столу два сорта
мадеры и какой-то рислингъ. Онъ старался
объяснить Плюшу, что если-бы ребенку стало
хуже, такъ за двѣ недѣли дали-бы знать. По-
давая ему рюмку «зубровки», онъ даже про-
декламировалъ:
Всиойии матерь Ніобею -
Что извѣдала она*?... •
Но обиліе возліяній «доброму Вакху» кото-
рыя совершалъ Плющъ съ удивительной си-
э?6
схематичностью, подъ конецъ нѣсколько смути-
ли доктора, и онъ началъ жалобно помаргивать
изъ подъ своихъ очковъ.
— Вѣдь это необычайный ребенокъ,—объ-
яснялъ Плющъ, —вѣдь онъ у меня изъ «Мак-
бета» всю сцену съ кинжаломъ играетъ. Это
въ семь лѣтъ! На взрыдъ плакать надо, — до
тайниковъ души доходитъ. — Что изъ него
будетъ? Понимаете—вѣдь вотъ вы докторъ,
у него развитіе свыше нормы. Мозгъ растетъ,
а черепъ за нимъ не поспѣваетъ. Между че-
репомъ и мозгомъ, на переферіи дѣлается сгу-
щеніе... II вотъ отсюда болѣзнь...
— Позвольте, — замѣтилъ Сергѣй Ивано-
вичъ,—при чемъ-же тутъ периферія, если въ
телеграммѣ говорится на счету скарлатины?
— О! мой др^»ъ,—возразилъ Плюшъ, пожи-
мая ему локоть,—вы—врачъ, лѣкарь—и спра-
шиваете: это рефлекторныя страданія...
— Рефлектортыя? — удивился Бларамбер-
говъ.
— Ну, да.—Я тоже кое-что читалъ...
Въ другомъ случаѣ, Плющъ сказалъ-бы: «я
вѣдь тоже прошелъ университетъ»—но тутъ
при «другѣ юныхъ лѣтъ» и свидѣтелѣ прош-
лаго, онъ на это не посягнулъ. — Впрочемъ и
другіе ему въ этомъ не совсѣмъ довѣряли, а
одинъ изъ его товарищей по сценѣ даже
острилъ: «я самъ видѣлъ какъ онъ прошелъ
московскій университетъ: тамъ вѣдь два выхо*
да—дворъ проходной».
397
III.
— Я тоже кое-что читалъ, кое-что видѣлъ,—
повторилъ Плющъ.—Вѣдь вотъ вы врачъ, а я
васъ могъ-бы наставить по вашей спеціально-
сти. Знаете-ли вы, напримѣръ, отчего въ Си-
бири никогда не бываетъ холеры? Знаете чѣмъ
ее предупреждаютъ? Это фактъ. При первыхъ
симптомахъ,—полфунта паюсной икры Всякіе
холерическіе припадки момента;Що пропада-
ютъ. Икра вѣдь это рыбій клей,—она все тамъ
свяжетъ... Вы слышаликогда-нибудь объ этомъ?
— Нѣтъ, — отвѣтилъ докторъ, безпомощно
посматривая на собесѣдника.
— Ну-съ, а чэтЕотка? Радикальное излеченіе.
и знаете чѣмъ? — спиртомъ! гаск^ленныя та-
релки—какъ для ростбифа или бобовъ—и де-
вяностоградусный спиртъ. —•'Вѵе это вокругъ
кровати насыщаетъ атмосферу; двадцать—двад-
цать пять тарелокъ! Въ комнатѣ теплынь, все
это испаряется — и черезъ шесть недѣль у
больнаго легкія какъ у Патти: — всѣ октавы
сразу можетъ брать. И, знаете, кто лѣчитъ
этимъ! Одинъ акцизный чиновникъ.—Дошелъ
до этого путемъ дедуктивной философіи; на
винокуренныхъ заводахъ чахотки среди рабо-
чихъ нелбываетъ отчего? Дышутъ испареніями.
Геніально^
Бларам^ёрговъ налилъ стаканъ мадеры.
— Давайте дышать испареніями, — сказалъ
онъ.
Плющъ поднялъ рюмку и посмотрѣлъ на
свѣтъ. е
39$
— Я люблю философію, — сказалъ онъ. —
Вино! что такое вино! Какое колоссальное дѣло
сыграло оно въ исторіи. Что такое Наполеонъ.
Муцій Сцевола, Тамерланъ и Спиноза...
— Фу, какія странныя сопоставленія, — по-
думалъ Сергѣй Ивановичъ, силясь соединить
Тамерлана со Спинозой. Рислингъ былъ вы-
держаный и крѣпкій. Кухарка, наскучивъ лѣт-
нимъ бездѣліемъ, приготовила чудесный обѣдъ.
Сергѣй Ивановичъ чувствовалъ, что хотя онъ
съѣлъ немного, но желудокъ его переполненъ,
и ѣсть онъ не хочетъ, а только готовъ пить.
Онъ такъ устроился, что на сегодня у него
визитовъ не было, и онъ, сдержанный по на-
турѣ всегда готовый къ «отправленію долга»
сегодня готовъ былъ пить сколько угодно съ
этимъ бритымъ, актеромъ.
Вино говоритъ актеръ, —открыто пра-
отцемъ Ноемъ. Я въ Тифлисѣ видѣлъ карти-
ну, въ музеѣ, какъ насаждаетъ онъ лозу.
Пріятное лицо—открытое такое. И возлѣ него
кто-то изъ сыновей усердствуетъ. Не знаю ко-
торый - Хамъ должно быть,—есть въ выраже-
ніи, что-то подобострастное. Да, это огромное
открытіе: это выше Колумба, Шарко и Бер-
тольда Шварца...
Опять Сергѣй Ивановичъ заморгалъ гла-
зами: онъ хотѣлъ слить въ одно Шарко и Ко-
лумба, и не могъ. Колумбъ всегда рисовался
ему такимъ, какъ онъ видѣлъ на картинахъ
въ дѣтствѣ: сидящимъ въ цѣпяхъ на ко-
раблѣ, а Шарко онъ самъ видѣлъ въ Парижѣ
въ длинномъ черномъ сюртукѣ, и нисколько
на Колумба не похожимъ.
399
IV.
— Швейная машина, — тоже великое изо-
брѣтеніе, — продолжалъ Плющъ. — Какова
строчка на рубашкѣ? — Вотъ только одно:
прежнее ручное кружево стоитъ выше машин-
наго труда. Но все это ничто передъ изобрѣ-
теніемъ вина. Шекспиръ пилъ какъ и Ной,
навѣрно,—иначе какъ-бы онъ измыслилъ свои
созданія! Гейне напивался и ставилъ ноги въ
ледъ, что-бы слетала къ нему муза. Байронъ
пилъ, какъ сапожникъ. А Бербеджъ? А Пуш-
кинъ? А Скобелевъ?
«Бербеджъ, Пушкинъ, Скобелевъ»,—мыслен-
но повторялъ про себя Сергѣй Ивановичъ.
— Вотъ что, — проговорилъ онъ, чувствуя,
что рислингъ, въ самомъ дѣлѣ сдѣланъ крѣп-
кимъ, и что поэтому языкъ его поворачи-
вается не такъ, какъ надо, а онъ сказалъ «во
што», — и поймалъ собственную ошибку
ухомъ. —‘Скажите, вы пьете всегда передъ
спектаклемъ?
— Никогда! — воскликнулъ Плющъ съ та-
кимъ убѣжденіемъ, точно онъ и не собирался
сегодня, вечеромъ, выступить на сценѣ. — Но
во время спектакля—да! Я говорю вамъ: вино
даетъ жизнь человѣку, — переноситъ насъ въ
иную среду. Есть роли, которыя можно играть
только въ-пьяномъ видѣ.—Ахъ, какой коньякѣ
въ Николаевѣ держалъ для меня буфетчикъ! —
внезапно прибавилъ онъ, оживленный пріят-
ными воспоминаніями. — Никогда я такъ не
игралъ Отелло, какъ тамъ!
400
Онъ вдохновленными глазами посмотрѣлъ
въ пространство, какъ-бы вспоминая вкусъ ни-
колаевскаго коньяка, и Меланхолически произ-
несъ:
Простите вы пернатыя войска,
И звукъ трубы, и грохотъ барабана...
Онъ опустилъ голову на грудь и задумался.
— А Шейлока вы играете?—Спросилъ по-
чему-то Сергѣй Ивановичъ.
— Играю, — отчего-же мнѣ его не играть?
удивился Плющъ.
— Какъ тамъ дивно хорошъ послѣдній
актъ,—умиленно произнесъ Сергѣй Ивановичъ.
— Развѣ?—недовѣрчиво спросилъ его собе-
сѣдникъ.—Послѣдній актъ, у насъ въ провин-
ціи, всегда выпускается.—Онъ лишній...
— Какъ лишній?—заволновался докторъ,—
какъ лишній? Да это такой лирическій фи-
налъ! Правда тамъ, нѣтъ Шейлока...
— А интересъ всегда сосредоточивается на
гастролерѣ,—небрежно замѣтилъ актеръ.—Вы
судите съ точки зрѣнія знатока,—а публика—
это панургово стадо, куда ведетъ ихъ баранъ-
вожакъ: какой - нибудь мѣстный старожилъ
критикъ, или выжившій изъ ума меценатъ,
всегда помнящій Ольриджа и Ристори. Нашу
публику можно только стричь, а прислуши-
ваться можно къ мнѣніямъ, какъ къ блеянію
стада.
Бларамберговъ повернулся на стулѣ.
Ну, вы слишкомъ строги,- сказалъ онъ.
Вотъ меня возмущаетъ всегда бенефисъ. Та-
лантливый актеръ унижается, заискиваетъ, кла-
няется, прижимаетъ руку къ сердцу, поль-
зуется подачкой со стороны прохвостовъ, что
4оі
сидятъ въ первомъ ряду... Засылаетъ ложи...
Противно!
Прежде зрители на сцену метали ко-
шельки съ деньгами, — задумчиво произнесъ
Плющъ.
— Да и актеры-то были изъ крѣпостныхъ,—
прибавилъ докторъ.
— А прежде куда было легче играть,—про-
должалъ думать Плющъ. — Декламаціонная
школа была: «спи стая псовъ, спи непробуд-
нымъ сномъ!» — Тутъ только Несчастливцевы
и нужны были. А теперь развѣ то? Вонъ прежде
Гамлета какъ играли? Первое дѣло, что-бы
былъ пяти вершковъ росту и басъ зычный:
«о, для чего ты не растаешь, ты не распадешься
прахомъ; о—для чего ты крѣпко тѣло чело-
вѣка!» — Еще какъ играли-то: при словахъ:
<. .. онъ такъ походитъ на отца,
Великаго Гамлета, короля.
Какъ я на Геркулеса >...
— каждый порядочный актеръ пускалъ гу-
стой октавой: «ха, ха, ха!» — Знай, молъ, на-
шихъ,—и аплодировали, рады были. А теперь
вѣдь этого нельзя: сейчасъ попрекнутъ Герви-
нусомъ и Люисомъ. Опять-же образованіе: въ
прежнее время кромѣ гостиничныхъ счетовъ
актеръ ничего не читалъ, а теперь ежели ко-
торый съ Доуденомъ не знакомъ, не знаетъ
записокъ Коклена, или Лессинговскую дра-
матургію—такъ его прямо въ «Лабетъ» запи-
сываютъ.
Онъ задумался и внезапно вынулъ бумаж-
никъ.
26
402
V.
— Позвольте мнѣ, — коснѣющимъ языкомъ
заговорилъ онъ,—отплатить вамъ за ваше го-
степріимство. Вы позволите?
— То есть это какъ-же?—съ недоумѣніемъ
пролепеталъ Сергѣй Ивановичъ, отирая вспо-
тѣвшій лобъ.
— Я привыкъ... позвольте послать за двумя
бутылочками редерерцу. Не могу безъ реде-
рера...
Сергѣй Ивановичъ остановилъ его движе-
ніемъ руки.
— Позвольте, бъ моемъ домѣ?.. Да развѣ я
допущу?..
Онъ распорядился и вернулся къ столу ка-
кой-то подпрыгивающей походкой.
— А только не довольно-ли?—несмѣло за-
мѣтилъ онъ. — Вѣдь вы говорите, что передъ
представленіемъ не пьете...
— Пушкинскій Донъ - Жуанъ не требуетъ
усилій,—возразилъ Плющъ, дѣлая значитель-
ное усиліе, что-бы составить эту фразу. -
«Дождемся ночи здѣсь... фу!., наконецъ, до-
стигли мы»...
Это и «фу!» вышло у него очень естественно
по отношенію къ только-что съѣденному. -
«Но если такимъ тономъ Донъ-Жуанъ заго-
воритъ, — сообразилъ Бларамберговъ, — такъ
это пожалуй будетъ не того»...
«Скоро я полечу по улицамъ знакомымъ»,
продолжалъ актеръ, и засмѣявшись, ударилъ
по столу кулакомъ. А вѣдь я только одинъ,
403
одинъ, (въ доказательство онъ поднялъ палецъ
кверху), — во всей Россіи одинъ, который
играетъ второй актъ «Каменнаго Гостя». —
Помните, — пиръ у Лауры:— «ночь лимономъ
пахнетъ, сторожа кричатъ протяжно, ясно!»
И потомъ поединокъ: вотъ вы увидите, какъ
я владѣю шпагой... Только какая къ чорту это
Лаура—ваша Фетисова?—Вся бѣлясая, точно
изъ молока выползла. И при этомъ безъ го-
лоса, пѣть не можетъ, а еще съ предводите-
лемъ здѣшнимъ живетъ...
Въ это время подали шампанское. Плющъ
взялъ бокалъ и расплескивая поставилъ его на
тарелку. .
— Благородный напитокъ.—сказалъ онъ.—
Оживляетъ, ахъ, какъ оживляетъ. Ну, за здо-
ровье чи... чи... чистаго искусства! Мы съ вами
рыцари чи... чистаго искусства. Чертъ, вѣдь
вотъ какое трудное слово чи—истый, сразу
не выговоришь. Выпьемъ, за молодость, за
прежнее, за былое. Позвольте облобызать...
Сергѣй Ивановичъ всегда былъ очень брез-
гливъ и чистоплотенъ. Когда Плющъ коснулся
его своими мокрыми отъ вина губами и сочно
поцѣловалъ, ему сдѣлалось до того противно,
что онъ еле удержался, что-бы не оттолкнуть
его. Но актеръ не былъ уже способенъ ни-
чего замѣчать. Онъ долго его цѣловалъ, по-
томъ отпустилъ и въ грустномъ раздумьѣ
облокотился на столъ.
— Ахъ бѣдный мой сынишка: бѣдный! —
лепеталъ онъ.
404
VI.
Бутылка была выпита. Плющъ хотѣлъ встать
со стула, но почувствовалъ непреодолимую
слабость.
— А вѣдь я пьянъ!—внезапно сказалъ онъ,
и началъ вытаскивать часы. Процедура выта-
скиванья длилась невѣроятно долго. Наконецъ
появился хронометръ необыкновенной вели-
чины, съ рубинами и борюзой. Но стрѣлки на
циферблатѣ рѣшительно показывали вздоръ.
Плющъ возмутился.
— Ничего разобрать нельзя. А еще женевскіе!
Сергѣй Ивановичъ справился съ своими ча-
сами и сказалъ, что уже пятый часъ. Плющъ
собрался сдѣлать непремѣнно испуганное лицо,
но это оказалось невозможнымъ, и совокуп-
ность личныхъ мускуловъ скорѣе изобразила
чувство томительной изжоги.
— Вы извините, но я долженъ отдохнуть,—
сказалъ онъ, и вставъ сдѣлалъ шага три до
дивана.
— Я сейчасъ подушку, — поспѣшилъ хо-
зяинъ.
Но гость ничего не отвѣтилъ, онъ только
вздохнулъ такъ тягостно, точно душа его раз-
ставалась съ тѣломъ, и закрылъ глаза.
Бларамберговъ сидѣлъ передъ нимъ на стулѣ
и созерцалъ его. Худенькая фигурка доктора
выражала смущеніе и растерянность. Брови
все выше вздымались на лобъ, а съ ними и
очки. Жиденькая бородка его вздрагивала, —
онъ самъ не чувствовалъ, что говорилъ вслухъ
— Какое невоздержаніе!—Говорилъ онъ,—
такъ играть своей репутаціей, своей славой.
Что-же дѣлать? Отмѣнять спектакль^ Какое
отвратительное животное человѣкъ, когда онъ
напьется. Пьяный заяцъ—тотъ веселъ,—кувыр-
кается. А этотъ! Избранная натура—артистъ!
Въ это время ему доложили о внезапномъ
пріѣздѣ губернатора. Онъ просилъ его прово-
дить въ кабинетъ, а самъ подошелъ къ зеркалу.
— Боже мой,—съ укоризной замѣтилъ онъ
самъ себѣ, разсмотрѣвъ себя внимательно. —
Ужасно глупое лицо, ужасно!
Онъ прошелъ къ себѣ въ уборную, намо-
чилъ голову и причесался.
— Главное, положеніе ужасно глупое, про-
должалъ онъ разговаривать самъ съ собою.
Сказать обо всемъ губернатору, посовѣтоваться?
Выпустить контръ-афиши? Что дѣлать?
VII.
Губернаторъ, пріѣхавшій спеціально погово-
рить о губернаторшѣ, которая страдала су-
хостью въ горлѣ, взамѣнъ совѣта долженъ
былъ выслушать отъ доктора всю исторію съ
гастролеромъ.
— Это вамъ урокъ, драгоцѣнный мой, —
сказалъ онъ улыбаясь, показывая гнилые зубы,
и не безъ удовольствія пошлепывая себя по
лысинѣ.—Нельзя водиться съ этимъ народомъ.
Я глубоко уважаю вашу супругу, — но изви-
ните, благо пришлось къ слову, она изъ-за
васъ принуждена иногда терпѣть... Ну, какъ
это выразиться... Ну, оскорбленіе, что-ли... То
есть, иногда, несмотря на все желаніе быть у
406
васъ или у почтеннѣйшей Евгеніи Ивановны,
моя жена и дочь, напримѣръ, онѣ просто не
рискуютъ... Онѣ вѣдь у васъ могутъ встрѣ-
титься съ артисткой... Вы на меня не серди-
тесь, любезнѣйшій,—но, согласитесь сами, не
могу-же я отпускать мою дочь, дѣвушку, въ
общество, гдѣ находится женщина, продаю-
щая толпѣ за деньги свои слезы и смѣхъ...
Сергѣй Ивановичъ сидѣлъ, виновато помар-
гивая, и только слабо возразилъ:
— Но, Петръ Николаевичъ, вѣдь иныя ар-
тистки приняты въ лучшемъ столичномъ кругу:
мужья ихъ занимаютъ видное положеніе.
— Ахъ, милѣйшій!—дернувъ плечами, про-
должалъ генералъ,—мужъ-мужемъ, жена-же-
ной. Мужу я, чертъ его возьми, всегда подамъ
руку, и въ винтъ готовъ съ нимъ играть... Да
и съ нею, если она хорошенькая, я съ радостью
готовъ поврать всякій вздоръ, ручку поцѣло-
вать. . Но согласитесь, когда у васъ выростаетъ
дочь, — пустите вы ее сидѣть за столомъ ря-
домъ съ «знаменитой» артисткой, которой со-
сѣдъ съ другой стороны будетъ нести всякую
околесную?.. Вы меня извините, но какъ пред-
ставитель стараго дворянскаго рода, я имѣю
свое воззрѣніе на всѣхъ этихъ Дузе, Саръ —
и прочихъ жидовокъ. Талантливости я отъ нихъ
не отнимаю,—но—быть можетъ это взглядъ и
устарѣлый —семью буду держать отъ нихъ по-
дальше.
Въ эту минуту, внезапно растворилась дверь
и на порогѣ показался всклокоченный и раз-
стегнутый Плющъ, онъ даже не замѣтилъ
генерала, а только хриплымъ голосомъ ска-
залъ:
407
— Душечка, ванну ради Бога скорѣе,—я не
могу... нашатырю...
Докторъ сконфузился и притворилъ двери,
шепнувъ Плющу, кто у него. Тотъ махнулъ
рукой и прошепталъ:
— Пускай сидитъ,—я его не трону...Только
ванночку-бы.
Когда Сергѣй Ивановичъ воротился къ
гостю, тотъ съ иронической улыбкой разста-
вилъ руки:
— Жоржъ Данденъ, — ты самъ этого хо-
тѣлъ,—смѣясь сказалъ онъ.
VIII.
Сергѣй Ивановичъ велѣлъ сейчасъ-же при-
готовить ванну и пошелъ къ Плющу говорить
объ отмѣнѣ спектакля.
Гастролеръ выпучилъ на него глаза.
— Какъ отмѣнять, зачѣмъ?
— Но вѣдь вы чувствуете себя дурно?
— Я?—наивно переспросилъ Плющъ: — Я
превосходно. Я пьянъ, какъ послѣдній бро-
дяга,—но это пройдетъ. Только, извините, я
самъ себя лѣчить буду... Оно точно за обѣдомъ
я перехватилъ,— но это съ горя... сынъ... Вы мнѣ
четыре капли нашатырю въ водѣ, внутрь... Я
привыкъ къ этому. А главное ванночку поте-
плѣе... Градуса тридцать два...
Онъ взялся за голову:
— Бр! тяжело! Бр!. «И межъ дѣтей ни-
чтожныхъ міра, быть можетъ, всѣхъ ничтож-
нѣй онъ!»...
Бларамберговъ рѣшилъ, что Плющъ всене-
408
премѣнно заснетъ въ ваннѣ, если не сварится
сразу въ кипяткѣ, и потому самъ отправился,
по своему добродушію, наблюдать за нимъ. Но
къ его изумленію, Плющъ влѣзши въ ванну
оживился и, радостно потягиваясь деклами-
ровалъ:
«Бѣжитъ онъ дикій и суровый.
«II звуковъ, и смятенья полнъ...»
Тѣло его было красно, но зато краснота и
опухоль съ лица начали слѣзать.
— Благодѣтель,—говорилъ онъ доктору,—
выпьемъ брудершафтъ.
— Не здѣсь-же въ ваннѣ?
— Натурально: мы за ужиномъ. Винца спро-
симъ. Съ вами чѣмъ хотите пить буду, хоть
скипидаромъ.
Сергѣй Ивановичъ нѣсколько успокоился,
хотя его смушало распоряженіе Плюща приго-
товить въ театральной уборной заморожен-
наго шампанскаго. Да еще смущало его, что
онъ все подбавлялъ кипятку въ ванну и крас-
нѣлъ все больше и больше.
У театра который былъ на площади какъ
разъ противъ оконъ доктора, стали зажигаться
огни и подъѣзжать фаэтоны. Полицейскіе въ
бѣлыхъ кителяхъ и въ чистыхъ перчаткахъ
старались внушить извозчикамъ любовь къ
симетріи и порядку. Съ далекихъ окраинъ шли
любители театралы и любительницы, засучивъ
панталоны, и завернувъ юбки платьевъ отъ на-
крапывавшаго дождя. А изъ сосѣдней ком-
наты все раздавалось:
«... И межъ дѣтей ничтожныхъ міра.
Быть можетъ всѣхъ ничтожнѣй онъ>...
409
IX.
Но когда, часъ спустя, Сергѣй Ивановичъ
вошелъ въ уборную Плюща, онъ увидѣлъ его
въ роскошномъ черномъ костюмѣ эпохи Фи-
липпа втораго. Темные усы задорно были за-
кручены, эспаніолка рѣзко оттѣняла характер-
ное лицо — точно живьемъ сошедшее съ по-
лотна Веласкеса * »
— Откуда у васъ такой гриммъ? — не вы-
державъ, удивился Бларамберговъ.
— У меня гравюра такая есть старая,—от-
вѣтилъ Плющъ, внимательно вглядываясь въ
зеркало.—Долго искалъ. Хорошо?
- Хорошо,—подтвердилъ докторъ.—Очень
хорошо. Удивительно.
Плющъ отступилъ шагъ назадъ и сдвинулъ
на глаза шляпу.
«... Я полечу по улицамъ знакомымъ»,
г
Началъ онъ тихо, всматриваясь въ общій
характеръ фигуры.
«... Усы плацемъ закрывъ, а брови шляпой...
«Какъ думаешь, узнать меня нельзя?
— Нельзя!—отвѣтилъ докторъ.
Плющъ машинально перевелъ на него глаза,
но принялъ его восклицаніе какъ должное, —
и опять обратился къ зеркалу:
«... Что за бѣда, хоть и узнаютъ. Только-бъ
Не встрѣтился мнѣ самъ король»...
Онъ открылъ плащъ и стоялъ, вперивъ въ
пространство горящій взглядъ, слегка прищу-
4іо
рясь и сдвинувъ брови. Рука его свободно ле-
жала на эфесѣ шпаги. И Сергѣй Ивановичъ
почувствовалъ, что передъ нимъ совершилось
нѣчто странное: пьяный человѣкъ, сидѣвшій у
него въ ваннѣ, внезапно превратился въ испан-
ца, и превратился не при помощи бархата,
атласа и этой шпаги, а потому самому, почему
Пушкинъ обратился въ писателя испанца, когда
создавалъ «Каменнаго гостя».
«—... Да, я не промѣняю -
«Послѣдней въ Андалузіи крестьянки
«На первыхъ тамошнихъ красавицъ»,
сказалъ Плющъ. И опять Сергѣй Ивановичъ
почувствовалъ, что это человѣкъ въ шляпѣ
въ самомъ дѣлѣ говоритъ объ Андалузіи. На
столѣ стояла бутылка на половину выпитаго
шампанскаго. Но отчсго-жс и Донъ-Жуанъ
на послѣднемъ переѣздѣ передъ Мадридомъ,
не выпилъ бутылку вина? — Да и это оружье
въ углу, и свѣчи передъ зеркаломъ — отчего-
же это не Испанія?
— Слушайте, Плющъ,—началъ докторъ,—
вы сами не знаете...
Но Плющъ не слышалъ. Онъ все смотрѣлъ
въ зеркало,—и видѣлъ не себя, а кого-то дру-
гаго, и Плюща никакого не зналъ и не пом-
нилъ.
Помощникъ режиссера почтительно просу-
нулъ въ уборную свое бритое лино.
— Позволите начинать?—спросилъ онъ.
— Начинайте,—отвѣтилъ гастролеръ.
— Такъ пожалуйте.
Плющъ пошелъ позвякивая шпорами. Плав-
нымъ красивымъ жестомъ отбросивъ плащъ,
онъ подалъ руку доктору.
4**
— сИ межъ дѣтей ничтожныхъ міра,
Быть можетъ всѣхъ ничтожнѣй онъ..>
проговорилъ онъ смѣясь, и этотъ смѣхъ от-
дался какой-то ироніей надъ безсильнымъ
ничтожествомъ...
Бларамберговъ пришелъ на свое мѣсто. За-
навѣсъ поднялся. И вотъ, изъ туманныхъ
сумерекъ жгучаго южнаго вечера, изъ глубины
сада стала выдѣляться закутанная въ плащъ
фигура Донъ-Жуана. Онъ шелъ быстрой увѣ-
ренной походкой, не унижаясь до торопли-
вости и не оглядываясь по сторонамъ. Пере-
катный громъ апплодисментовъ встрѣтилъ его.
Онъ выждалъ конца рукоплесканій и, не-
брежно оглянувшись, сказалъ тощему Лепо-
релло
— Дождемся ночи здѣсь...
О, это гогорилъ не Плющъ, выпившій три
бутылки мадеры и рислинга, — это говорилъ
кто-то другой, издалека, изъ-за Пиринеевъ,—
это не былъ «ничтожный сынъ міра».
II Сергѣю Ивановичу вспомнилось:
Но лишь божественный глаголъ
До слуха чуткаго коснется...
Очевидно, «божественный глаголъ» овла-
дѣлъ Плющемъ-Арзамазскимъ.
’•
*
г
ПРЕДЪ СИКСТИНСКОЙ МАДОННОЙ.
Кому не извѣстно то чувство, которое вол-
нуетъ человѣка, когда онъ подъѣзжаетъ къ
новому, огромному, незнакомому городѣ? Это
чувство какое-то болѣзненное, щемящее, это
нервное ожиданіе чего-то неизвѣданнаго, му-
чительно-загадочнаго... Я ощущалъ его, подъ-
ѣзжая къ Парижу, Лондону, Риму, Констан-
тинополю. Но еще мучительнѣе, еще больнѣе
я ощутилъ его въ себѣ, когда подъѣзжалъ къ
Дрездену. И, конечно, тутъ дѣло было не въ
этомъ выглаженномъ и подкрахмаленномъ сак-
сонскомъ городкѣ, а въ картинѣ Рафаэля, ради
которой только и посѣщаютъ Дрезденъ.
Чѣмъ ближе подкатывался вагонъ къ городу,
тѣмъ сильнѣе натягивались нервы. Еще какой-
нибудь часъ, полтора—и я увижу Сикстинскую
Мадонну. — предметъ паломничества и покло-
ненія всей Европы. Еще ученикомъ академіи я
скупалъ по магазинамъ фотографіи и гравюры
съ нея, и старался проникнуть въ ту глубину
очарованія, которая всѣхъ такъ влекла къ себѣ.
Потомъ жизнь какъ-то заслонила отъ меня и
Рафаэля, и всѣхъ его Мадоннъ. Но вотъ не-
давно одинъ достоуважаемый профессоръ ака-
деміи, тихонько наклонившись ко мнѣ за ужи-
номъ у одного почтеннаго издателя, шепнулъ:
— Откровенно говоря, Сикстинская Мадон-
на написана прескверно въ техническомъ отно-
4і 6
шеніи. Или, можетъ быть, реставраторы все
изгадили.
Сильнѣе всякихъ восторженныхъ воскли-
цаній теперь влекло меня въ Дрезденъ это
мнѣніе. Надо же составить собственное, твердое
убѣжденіе относительно этого чуда, и рѣ-
шить — что это такое: чудо, или печальное
недоразумѣніе?
♦
Со мной въ купэ семья англичанъ: папаша,
мамаша и дочка. Всѣ близоруки—всѣ въ очкахъ
Папаша — маленькій, рыженькій, въ фланеле-
вомъ костюмѣ, съ шотландскимъ плэдомъ и
новой дорожной сумочкой. Мамаша — фено-
менальнаго роста, сухая, съ зубами, напоми-
нающими клавиши фортепіано. Дочка — ры-
женькая, вся въ веснушкахъ, безъ бровей. Ей,
очевидно, показываютъ Европу. Не знаю, инте-
ресуется ли она Европой, но что Европа ею не
интересуется — это несомнѣнно. Папаша чи-
таетъ вслухъ «Путеводитель». Англичане въ
вагонахъ не стѣсняются и ведутъ себя какъ
дома. Они не знаютъ ни одного языка, и по-
этому думаютъ, что никто не понимаетъ по
англійски. Онъ читаетъ дочкѣ, которая вмѣсто
того, чтобъ смотрѣть въ окно, выпучивъ глаза
слушаетъ его, — читаетъ о томъ, какъ и гдѣ
висѣла прежде Мадонна, за сколько ее купили,
куда ее вновь повѣсили, — и все это такимъ
тономъ, точно онъ доказываетъ равенство тре-
угольниковъ. Его монотонный, дробный голосъ
звучитъ надъ самымъ ухомъ, точно дѣтскій
подмоченный барабанъ, и заставляетъ нервы на-
тягиваться все сильнѣе и сильнѣе.
4*7
Наконецъ, вотъ и городъ, и «трегеръ» й
«кучеръ», и узкія, трогательно-выметенныя ули-
цы, и разряженная толпа дамъ, и флаги, рѣю-
щіе у всѣхъ домовъ. Спрашиваю у кучера о
причинѣ торжества. Онъ съ самодовольнымъ
видомъ несетъ какую-то околесную, изъ ко-
торой ясно только то, что чей-то день рожде-
нія. Но мнѣ до этого нѣтъ никакого дѣла, и я
его прошу только ѣхать скорѣе.
Когда подъѣзжаешь къ большому водопаду,
издали слышишь его далекій гулъ. Когда подъ-
ѣзжаешь къ большой горѣ, заранѣе встрѣ-
чаются холмы и пригорки. Такъ и здѣсь: по
мѣрѣ приближенія къ Дрездену, чувствуешь
Мадонну. Она все чаще встрѣчается на стѣ-
нахъ, въ окнахъ магазиновъ, въ фотографіяхъ,
на крышкахъ альбомовъ. Въ Дрезденѣ она
смотритъ отовсюду—направо, налѣво, съ оконъ,
витринъ, прилавковъ: то одна съ младенцемъ,
то со всѣмъ антуражемъ; то одинъ ангелъ си-
дитъ, подпершись, и смотритъ въ небо; то лысая
голова Сикста улыбается профилемъ вправо; то
кокетливая Варвара опускаетъ игриво глазки.
* *
Подковы стучатъ объ асфальтъ. Старыя во-
рота, узкій переулокъ. Вотъ и площадь, и кон-
ная статуя, и музей, и театръ, и гостиница.
Наскоро моюсь, переодѣваюсь. На площадь
прибываютъ войска. Зловѣщая мысль прихо-
дитъ мнѣ въ голову: а вдругъ, по случаю
праздника, галлерея заперта? Звоню—никого.
Выхожу въ корридоръ — хоть шаромъ покати
по всей гостиницѣ. Опять звоню. Является
кельнеръ нѣсколько изумленный.
27
418
— Галлерея открыта?
— О, да.
Это «о, да» говорится такимъ заспаннымъ
тономъ, какъ-будто онъ хочетъ сказать: «что
ей дѣлается»! Но сейчасъ же онъ оживляется
и прибавляетъ:
— Не хотите ли, сударь, посмотрѣть парадъ?
Вся гостиница смотритъ. Отъ насъ отлично
видно.
Но я его благодарю и торопливо доканчи-
ваю туалетъ. Спускаюсь внизъ, на подъѣздѣ—
толпа.
— Теперь никуда не пройдете, — говоритъ
предупредительно швейцаръ.
— Мнѣ только въ Галлерею.
— Именно въ Галлерею и не пройдете. Чрезъ
площадь нельзя пройти.
Но я рѣшаюсь. На счастье, крупный, частый
дождикъ начинаетъ мочить и дамскія шляпки,
и мундиры. Первыя пугливо прячутся подъ
зонтики и подъѣзды; послѣдніе, доказывая,
что они оплотъ отечества, храбро маршируютъ
подъ отчаянныя потуги трубачей. Я кое-какъ,
кругомъ Оперы, пробираюсь среди перемочен-
ной толпы, достигаю грядокъ съ гіацинтами,
которыя, по мнѣнію нѣмцевъ, украшаютъ очень
мило городскую площадь, протискиваюсь въ
ворота музея, расталкиваю толпу у дверей и
храбро втискиваюсь въ двери. Всего какихъ-
нибудь четверть часа усилій—и я почти у цѣли.
Правда, я совершенно мокрый. Зонтикъ мой
цѣплялся за чужіе зонтики, и мѣшалъ мнѣ
пройти; поэтому я его закрылъ. Но не все ли
равно: какое кому до меня и до моего платья
дѣло? И я торопливо вздымаюсь по лѣстницѣ,
419
отворяю двери, сую сторожу какія-то длин-
ныя красненькія ленточки, купленныя внизу у
швейцара, и спрашиваю у форменнаго саксонца,
какъ пройти къ Мадоннѣ. Онъ показываетъ
рукой: прямо въ конецъ и налѣво. Иду. Еще
нѣсколько шаговъ, и я ее увижу! Вотъ и угло-
вая комната. Вхожу.
*
Предо мной—Гольбейновская Мадонна.
Я небольшой поклонникъ этого произведе-
нія. Заказчикъ бургомистръ Мейеръ, довольно
смѣло подрядилъ художника написать на ру-
кахъ Богоматери вмѣсто Іисуса маленькаго
Мейера, что Гольбейнъ и исполнилъ, получивъ
за это должное число гульденовъ. И потому
я, рѣшивъ оставить осмотръ Мейеровъ до дру-
гого раза, направился вонъ изъ этой залы,
ища Рафаэля.
Наконецъ, почтенный старичокъ-смотритель
даетъ мнѣ правильное направленіе. Но при
этомъ прибавляетъ:
— Оставайтесь лучше въ этой залѣ. Тамъ
много народа, отсюда виднѣе.
Я оглядываюсь, но Мадонны отсюда не вижу.
О чемъ же говоритъ почтенный саксонецъ^
Нѣтъ, придется итти въ самое святилище. Вхожи
Справа, со стѣны, изъ аляповатой золотой
рамы смотритъ воздушная фигура Мадонны.
Голубоватосѣрыя облака клубятся. Прямо предо
мной — рядъ спинъ. Въ самомъ дѣлѣ — толпа.
Толпа застывшая волнующаяся, восхищающаяся:
она смотритъ въ окна на солдатскій парадъ...
Между мною и Рафаэлемъ —никого. Сажусь
на диванъ. Стараюсь сосредоточиться. Первое,
420
что кидается въ глаза,—воспаленный, загадоч-
ный взоръ Христа. Эти приподнятыя вьющіяся
кудри, сжатыя губы, дѣтская припухлость
щекъ и какая-то не дѣтская мысль, просту-
пающая изъ всего облика,—все это сливается
въ странную фантастическую гармонію...
— Ахъ, какъ онъ сидитъ на лошади!—раз-
дается возлѣ самаго моего уха восклицаніе
нѣмки въ митенькахъ и съ жиденькой косицей
на затылкѣ. Очевидно, она поражена кото-
рымъ-нибудь изъ саксонскихъ предводителей.
* #
*
Среди смотрящихъ и мои англичане. Папа-
ша стоитъ на цыпочкахъ и, вытянувъ шею, на-
сколько позволяютъ позвонки, глядитъ черезъ
плечо нѣмки въ окно. Ему было бы гораздо
удобнѣе сѣсть рядомъ со мной на диванъ и
смотрѣть на Рафаэля. Но Рафаэль не медвѣдь—
въ лѣсъ не уйдетъ, а парады у нѣмцевъ не
каждый день.
— А!.. А!.. —доносится чрезъ окно какая-то
команда и раздается веселый маршъ. Въ зрите-
ляхъ оживленіе, всѣ волною прилипаютъ къ
стекламъ.
Сосредоточиваюсь на Рафаэлѣ. О, я согла-
сенъ съ профессоромъ, что въ техническомъ
отношеніи и драпировки, и облака — все это
написано слабо Я увѣренъ, что торсъ ребенка
переписанъ скверными реставраторами, потому
что Рафаэль такъ писать не могъ. Дѣло не въ
этомъ. Дѣло въ лицѣ Мадонны,—этомъ стран-
номъ, больномъ лицѣ. Это лицо всечеловѣ-
ческое. Это не Форнарина, не итальянка, не
нѣмка, не русская, не голландка. Это дѣвушка,
421
пораженная чѣмъ-то необычайнымъ, что она
видѣла, но о чемъ она говорить не можетъ.
Она точно оглушена громомъ, и съ трудомъ
понимаетъ, что происходитъ вокругъ нея.
Ту-ру-ту-ту! Ту-ру-ту ту! ревутъ трубы на
площади. Солдаты маршируютъ отчаянно. Они
идутъ смѣло и гордо, точно на приступъ Па-
рижа. Сердці зрителей бьются патріотическимъ
боемъ. Англичанинъ досталъ красную запис-
ную книжку и пишетъ:
«22 апрѣля 1897 гола, въ 2 часа дня, видѣ-
ли парадъ на площади въ Дрезденѣ, по случаю
дня рожденія...»
* *
*
Однако, надо сосредоточиться серьезно. Что
Мадонна идетъ и движется на васъ,—это не-
сомнѣнно. Глаза ея, и глаза младенца, — это
главное, что притягиваетъ къ себѣ, притяги-
ваетъ совершенно гипнотически. Тутъ дѣло
не въ католическомъ образѣ и даже не въ сю-
жетѣ...
Трахъ, трахъ, трахъ!—неистово трещатъ ли-
тавры. Я даже съ дивана вскакиваю...
— Да скоро-ли они кончатъ, наконецъ!
Нижній ангелъ, что подперъ себѣ кулачкомъ
подбородокъ, и правая рука Сикста, опять-
таки помимо того, какъ они написаны, стоютъ
иной цѣлой школы живописи. Все это было
написано другими красками, все это выцвѣло,
вылиняло. Зеленый цвѣтъ напоминаетъ какую-
то подносную краску. Ну, и Богъ съ ней,—
не надо на нее смотрѣть Да и на стыдливую
Варвару, которая такъ нравилась Жуковскому,
тоже лучше не смотрѣть.
422
Шумъ, топотъ, бѣготня. Вваливается въ ком-
нату цѣлый ураганъ туристовъ. Все это мокро,
и все лѣзетъ въ окна. Между мною и Рафаэ-
лемъ становится дама съ рукавами въ видѣ
огромныхъ пузырей, и такимъ же бюстомъ.
«Не зайти ли черезъ полчаса?» думаю я и ти-
хонько выбираюсь изъ комнаты.
*
Черезъ полчаса заглядываю опять въ святи-
лище. Трубы дудятъ немилосердно,—очевидно,
парадъ кончается Въ зрителяхъ оживленіе.
Нѣтъ, надо подождать...
Хожу по галлереѣ, смотрю на удивительную
«Саскію» Рембрандта, и на «Егермейстера Фи-
липпа IV» Веласкеса,—на эти лучшіе два пор-
трета въ мірѣ
Трубы утихаютъ, удаляются, замолкаютъ...
Иду къ Рафаэлю. Зрители насытились пара-
домъ, смотрятъ Мадонну. Толпа густѣйшая.
— По-моему, у нея тонки щиколодки, — го-
воритъ англичанинъ.
— Я такія разъ видѣлъ, — возражаетъ ему
спутникъ.
/ *
И мои нервы слабнутъ, настроеніе улетучи-
вается; золотая рама мѣшаетъ смотрѣть, я на-
чинаю ощущать голодъ и ненавидѣть англичанъ.
Я ненавижу швейцара, подающаго мнѣ пальто,
и его помощницу; я съ ненавистью даю имъ
полмарки, и иду мимо гіацинтовъ домой, рѣ-
шивъ завтра съ ранняго утра быть въ музеѣ.
Такъ всегда разлетаются прахомъ человѣ-
ческія иллюзіи...
КАКЪ Я-СТАВИЛЪ СВОЮ ПЕШІО ПЬЕСУ.
I.
Ко мнѣ очень часто приходятъ авторы съ
пьесами. Начали они ходить съ тѣхъ поръ,
какъ я былъ назначенъ членомъ литературнаго
комитета при казенныхъ театрахъ, и ходятъ до
сихъ поръ. Это все по большей части народъ
молодой, мечтающіе о постановкѣ на сцену
своихъ произведеній какъ о какомъ-то высшемъ
блаженствѣ. Они бываютъ крайне удивлены,
что пьесы ихъ не ставятся тотчасъ же по на-
писаніи, и жалуются не только на предвзятыя
отношенія къ нимъ со стороны смертныхъ лю-
дей, но и на жестокрсть самого рокіг. Они не
знаютъ, что драматическое произведеніе—это
литературное дѣтище совершенно особаго
порядка, не свободно-рожденное, какъ всѣ
остальныя отрасли искуствъ, но еше до своего
рожденія обреченное на мытарство. «Мытар-
ства же сіи суть многи»,—и пока они не будутъ
пройдены — водвориться на сценѣ и увидѣть
свѣта рампы пьеса не можетъ. Она своею судь-
бою нѣсколько напоминаетъ арестанта, кото-
раго таскаютъ по пересыльнымъ тюрьмамъ до
тѣхъ поръ, покуда не выяснится его граждан-
ское положеніе: и тогда либо водворяютъ его
на мѣсто родины, т.-е. возвращаютъ автору,
либо признаютъ правоспособность появляться
426
во всѣхъ городахъ нашего обширнаго отече-
чества, отъ Привислянскаго края до Сахалина
включительно. Въ назиданіе молодымъ авто-
рамъ я и хочу разсказать о томъ, какъ сем-
надцать лѣтъ тому назадъ я поставилъ свою
первую пьесу.
II.
Вышла она у меня въ трехъ актахъ и была
названа «Затишье», но впослѣдствіи, по при-
чинамъ, о которыхъ будетъ сказано ниже, пе-
ремѣнила заглавіе и получила наименованіе
«На хуторѣ». Просидѣлъ я надъ ней все лѣто,
выправилъ, перечелъ, бросилъ въ печку и на-
писалъ сызнова. Геніальнымъ произведеніемъ
она мнѣ не казалась: такъ, пьеска, какъ пьеска,
отчего бы ее и не сыграть въ Алексан’дрин-
скомъ театрѣ. Ни съ кѣмъ изъ «казенныхъ»
актеровъ я почти не был ь знакомь, кромѣ
тогдашней ^гапсіе (Іате А. М. Читау, поэтому
къ ней и пошелъ со своей тетрадкой.
Фортуна — измѣнчивѣе женщины. Первые
мои шаги были настолько удачны, что я, не
предвидя и не ожидая дальнѣйшихъ опасно-
стей, счелъ себя счастливѣйшимъ если не изъ
смертныхь, то изъ начинающихъ авторовъ,
когда по окончаніи чтенія почтенная Алексан-
дра Матвѣевна заявила:
— У меня въ ноябрѣ бенефисъ — я беру
ваше «Затишье».
И тутъ же распредѣлили роли.
Дѣло казалось настолько рѣшеннымъ, что,
возвращаясь домой, я считалъ себя настоящимъ
427
драматургомъ и совершенно ясно представлялъ
себѣ двадцатое представленіе въ концѣ сезона,
чувствовалъ себя засыпаннымъ золотомъ и за-
несеннымъ въ апогей славы.
Фортуна меня «раздражала око свѣтомъ
ложнымъ». Одинъ добродушнѣйшій драма-
тическій писатель, или какъ его называлъ
покойный А. Н. Островскій — «театральный
сочинитель», — пугнулъ было меня цензурой,
сказавъ, что пьесу не пропустятъ. Мнѣ, при-
знаться, и въ голову не приходило, что суще-
ствуетъ на дорогѣ столь серьезное препятствіе.
— Да за что же? спросилъ я, какъ-то по-
давившись вопросомъ.
— А что это у васъ за свободное отношеніе
къ браку? Да и студентъ почему-то уѣзжаетъ
въ Одессу неизвѣстно къ кому, — городъ по
нынѣшнимъ временамъ такой сомнительный.
Но театральный сочинитель оказался боль-
шимъ роялистомъ чѣмъ самъ король: съ самы-
ми малыми помарками пьеса прошла. А это, по
тѣмъ временамъ, была не шутка.
Быть можетъ, читатель меня спроситъ не
безъ изумленія: «какъ по тѣмъ временамъ?
вѣдь вы говорите о томъ, что было всего восем-
надцать лѣтъ назадъ?»
— Боже мой! Восемнадцать лѣтъ: Да знаете-
ли вы, какой огромный срокъ для насъ восем-
надцать лѣтъ? Теперь немыслимо ничего по-
добнаго тому, что тогда было. Большая часть
запрещенныхъ въ то время пьесъ теперь разрѣ-
шена. Драматическіе цензора, стоявшіе тогда
во главѣ дѣла, не только сошли со сцены, но
и совсѣмъ покинули этотъ міръ. Мнѣ дово-
дилось съ ними впослѣдствіи, когда я принялся
428
за дальнѣйшее писаніе для сцены, имѣть по-
стоянно личныя сношенія,—и чего только не
доводилось выслушивать! Былъ, напримѣръ,
старшій цензоръ Ф., который вычеркнулъ у ме-
ня въ спискѣ дѣйствующихъ лицъ слово «воль-
ноопредѣляющійся» и написалъ «молодой чи-
новникъ». Я отправился къ нему за объясненіемъ.
— Къ чему затрагивать почтенное сословіе
будущихъ защитниковъ отечества? спросилъ
онъ у меня, ласково глядя прямо въ глаза.—
Много ли на всю Россію вольноопредѣляю-
щихся? Могутъ обидѣться.
— Откуда же, ваше превосходительство,
здѣсь появился молодой чиновникъ?
— А это я вамъ замѣнилъ. Видите, чиновни-
ковъ очень много у насъ, гораздо больше чѣмъ
вольноопредѣляющихся.
— Но вѣдь, теперь все это множество чи-
новниковъ обидится?
— Ничего. Молодые чиновники—это ничего.
Пусть обидятся.
Я, однако, сталъ настаивать, чтобы онъ вы-
черкнулъ свое опредѣленіе. Онъ не соглашался.
Тогда я предложилъ поставить на афишѣ двѣ
фамиліи: мою и его, какъ сотрудника. Онъ
посмотрѣлъ на меня, на этотъ разъ сухо, и
вычеркнулъ то. что вписалъ.
Вообще Ф. чувствовалъ влеченіе къ моло-
дымъ чиновникамъ. Въ одной пьесѣ у одного
извѣстнаго автора Б*** онъ вмѣсто фразы:
«видѣлъ я вчера въ Аркадіи «Морского каде-
та»,—написалъ: «видѣлъ я въ Аркадіи моло-
дого чиновника». Когда авторъ попросилъ
объясненія, Ф. сказалъ:
Тутъ вѣдь у васъ намекъ, что по недо-
429
смотру полиціи въ увеселительномъ заведеніи
оказался воспитанникъ закрытаго училища?
Авторъ объяснилъ, что «Морской кадетъ»—
оперетка и что поэтому названіе поставлено
въ ковычкахъ.
Ф. засмѣялся.
— Какъ же это актеръ-то будетъ говорить
въ ковычкахъ со сцены? Нѣтъ, батюшка, меня
не обойдете.
Съ тѣмъ же Ф. у меня, нѣсколько позднѣе,
было пререканіе по поводу того, что героиня
пьесы снимаетъ шляпку, — на что указываетъ
моя ремарка. Его превосходительство рѣши-
тельно воспротивился.
— Молодая женщина. — говорилъ снъ, —
пріѣхала къ своему любовнику и вдругъ сни-
маетъ шляпку! Положимъ она разводится съ
мужемъ и должна выйти замужъ за этого
доктора. Но вѣдь она еще не развелась. Спра-
шивается, сколько времени она останется у док-
тора, и зачѣмъ понадобилось ей снять шляпку?
Я пропущу пьесу только подъ тѣмъ условіемъ,
чтобы не только актриса шляпы не снимала,
но передъ опусканіемъ занавѣса уходила бы
въ тѣ двери, откуда пришла, и докторъ ухо-
дилъ бы тоже, провожая ее.
Я не спорилъ, такъ какъ пьеса была уже
назйачена къ постановкѣ на Императорской
сценѣ. Ф. прислалъ предъ представленіемъ на-
поминаніе о строгомъ исполненіи его измѣне-
нія. Поэтому исполнительница (М. Г. Савина)
должна была уходить въ ту дверь, откуда вы-
шла—въ спальню доктора, въ сопровожденіи его
самого. Такой финалъ оказался стольэфект-
нымъ, что актъ имѣлъ значительный успѣхъ...
430
Главное несчастье наше, авторское, заключа-
лось въ томъ, что цензура не судила по су-
ществу. Въ моей комедіи «Перекати-поле» цен-
зоръ К. вычеркнулъ разсказъ станового о томъ,
что крестьяне дали зарокъ не пить.
— Мнѣ все равно,—говорилъ онъ,—что по-
становили крестьяне: зарѣзать своего упра-
вляющаго или закрыть кабаки. По существу я
на это не могу смотрѣть, но знаю, что дѣйствія
скопомъ запрещены.
— Все это анекдотъ какой-то! — восклик-
нетъ читатель,—оставьте эти побасенки ..
Но отъ этихъ побасенокъ много дурныхъ
часовъ пережилъ авторъ.
III.
Какъ бы то ни было, «Затишье» черезъ цен-
зуру прошло благополучно. Театральный сочи-
нитель такъ меня настращалъ, что еще нака-
нунѣ пропуска пьеска мнѣ казалась архилибе-
ральной. Зато получивъ ее заштемпелеванную
въ началѣ и въ концѣ синими двухголовыми
орлами и перечтя снова,— я ее нашелъ, принявъ
во вниманіе вычеркнутыя фразы, самой благона-
мѣренной. Но тутъ и кончилось мое благопо-
лучіе. Все, что произошло потомъ, было столь
же неожиданно, какъ и непріятно для автора:
фортуна повернулась къ нему спиною.
Пьесу слѣдовало подать въ театрально-лите-
ратурный комитетъ. Пошла она туда прямо
отъ лица бенефиціантки. Тотъ же «сочини-
тель», игравшій при мнѣ роль Аѳины, превра-
тившійся въ Ментора, посовѣтовалъ:
43і
— Вамъ бы съ визитами съѣздить.
— Къ кому?
— Да къ членамъ. Все люди почтенные. На-
дѣньте сюртукъ, да и отправляйтесь. Отчего
же не расположить къ себѣ.
Я наотрѣзъ отказался отъ «расположенія».
Менторъ пожалъ плечами:
— Напрасно. Смотрите, препона будетъ.
Это былъ воронъ, каркавшій бѣду. Въ поло-
винѣ октября ко мнѣ прибѣжалъ швейцаръ
отъ бенефиціантки:
— Пожалуйте,—несчастье случилось!
Я съ темнымъ предчувствіемъ отправился въ
Разъѣзжую улицу и засталъ артистку внѣ
себя отъ гнѣва. Она встрѣтила меня въ при-
хожей.
— Поздравляю! Не пропустили вашу ко-
медію.
Я такъ опѣшилъ, что вошелъ въ столовую
въ калошахъ.
— Что же, нашли плохой?
— Не плохой, а не цен зур-ной. Поѣзжайте
сейчасъ же ко всѣмъ членамъ и до слѣдую-
щаго засѣданія, когда они будутъ подписывать
протоколъ, добейтесь пропуска.
Изъ «членовъ» я зналъ двоихъ,—обоихъ те-
перь уже покойныхъ: Аполлона Николаевича
Майкова и Александра Петровича Милюкова.
Маститаго поэта я не хотѣлъ тревожить по
пустякамъ, а рѣшилъ отправиться къ Милюкову.
Александръ Петровичъ встрѣтилъ меня какъ
всегда съ добродушной серьезностью и, по-
дрыгивая густыми бровями подъ лысымъ че-
репомъ, усѣлся съ неизмѣнной короткой тру-
бочкой противъ меня.
43
— Читали, читали, — сказалъ онъ. —Совре-
менная пьеса. Но очень противъ нее возставалъ
нашъ сочленъ — Ипполитъ Александровичъ
Маннъ. Для провинціи эта пьеса возможная,
но для Императорской сцены направленіе ее
слишкомъ радикально. Выходитъ насколько
неприлично. Съ литературной стороны мы воз-
дали вамъ должное и панегирикъ въ нѣкото-
ромъ родѣ пропѣли,—что и записано будетъ
въ протоколѣ; но, отдавая должное литера-
турности и сценичности, тѣмъ не менѣе при-
знали ее «несвоевременной и неумѣстной».
— То есть какъ же это? — недоумѣвалъ я7
чувствуя, что передъ моимъ кругозоромъ съ
каждымъ днемъ развертываются новые гори-
зонты.
— А такъ съ. Ипполитъ Александровичъ
даже такого мнѣнія, что публика можетъ про-
извести въ театрѣ нежелательный протестъ
послѣ второго акта, и что принудить смотрѣть
такую пьесу можно только при помощи войска.
Конечно, онъ говоритъ это въ шутку, но по
моему, пьеса написана очень неосторожно.
— Но какъ же цензура?..—началъ было я.
— Цензура—это министерство внутреннихъ
дѣлъ,—это насъ не касается. Мы представляемъ
органъ министерства Двора. Да вы съѣздите
сами къ Ипполиту Александровичу, погово-
рите. Можетъ быть и сойдетесь на какихъ-
нибудь передѣлкахъ.
Нечего дѣлать, пришлось ѣхать къ Манну
(теперь тоже покойнику уже), котораго я не
зналъ, но пьесы котораго очень цѣнилъ. Звоню
къ нему съ крайне непріятнымъ ощущеніемъ:
ну, чего ради я врываюсь въ домъ къ незна-
433
комому человѣку? Вдобавокъ, въ залѣ оказался
большой обѣденный столъ, накрытый, очеви-
дно, по случаю какого-то торжества. Тѣмъ не
менѣе изъ закрытыхъ дверей, откуда неслись
голоса, тотчасъ же явился высокій старикъ со
срѣзанной нижней челюстью, и прежде чѣмъ я
заикнулся о цѣли моего посѣщенія, началъ торо*
пливо говорить, вертя въ рукахъ мою карточку.
— Знаю, знаю зачѣмъ. Нельзя, нельзя! Мы
должны охранить нашу сцену отъ непріятно-
стей. А непріятность съ вашей пьесою будетъ.
Вы знаете, какъ ее можно давать? Только за-
рядивши пушки картечью и направивъ ихъ
жерлами на публику! Такъ было съ моей
пьесой «Говоруны»: шикали еще до поднятія
занавѣса. Вообще ваша пьеса мнѣ нравится:
она очень похожа на «Говоруновъ»...
Я смутно помнилъ «Говоруновъ» и не могъ
сообразить, въ чемъ же заключается сходство.
Потомъ я перечелъ ее. и все-таки не могъ
найти ничего общаго.
— Немыслимъ пропускъ, немыслимъ. Я, по
крайней мѣрѣ, противъ.
Онъ подалъ мнѣ руку, и не давъ сказать
мнѣ ни одного слова, приказалъ слугѣ:
— Выпустите ихъ!
Такимъ образомъ, надъ пьесой былъ поста-
вленъ крестъ и, повидимому, навсегда.
IV.
Впослѣдствіи я привыкъ къ мысли о томъ,
что написанная пьеса должна появиться на
сценѣ только черезъ нѣсколько лѣтъ послѣ
28
434
написанія. Моя «Женя» удостоилась предста-
вленія только черезъ девять лѣтъ послѣ того,
какъ была написана: переводъ «Гамлета» ждалъ
своей очереди десять лѣтъ; «Перекати-поле» —
три года для Петербурга и пять для Москвы и
т. д. Происходила эта отсрочка по многимъ
причинамъ. Мнѣ какъ-то стыдно было всегда
предлагать свои пьесы, я все выжидалъ, когда
ко мнѣ обратятся, думая въ наивной простотѣ,
что онѣ кому-нибудь нужны. А никто не обра-
щался, и потому только благопріятный случай
выталкивалъ ихъ передъ рампу. Но ко всему
этому, повторяю, я привыкъ впослѣдствіи,—
тогда же, въ двадцать четыре года, созна-
юсь, мнѣ было обидно, и я, обезкураженный,
рѣшилъ, что писать для театра больше не
стбитъ.
Прошла зима, съ пьесами болѣе благонамѣ-
ренными, чѣмъ «Затишье». Произошла ката-
строфа і-го марта. Казенные театры закрылись
на полгода, частные же заиграли усиленно.
Это совпало какъ разъ съ зарожденіемъ со-
лиднаго театра въ Москвѣ — Пушкинскаго.
Поѣхавъ весною по дѣламъ въ Москву, я былъ
тамъ въ залѣ, имѣвшемъ видъ весьма при-
личный для частнаго театра. Но мысль о томъ,
чтобы предложить «Затишье» частной дирек-
ціи мнѣ и въ голову не приходила.
— Какъ? Вы не познакомились съ г-жей
Бренко? — съ ужасомъ меня спрашивалъ мой
пріятель «сочинитель». —Что у васъ за прокля-
тая хохлацкая натура!
Я самъ почувствовалъ, что моя хохлацкая
натура проклятая, но такъ какъ дѣло уже
было сдѣлано, то я ему и сказалъ:
435
— Ну, да вѣдь не ѣхать же мнѣ обратно въ
Москву?
— Я поѣду на дняхъ туда и вашу пьесу
возьму. И буду о ней говорить.
И вотъ, недѣли черезъ три начали мы сго-
вариваться съ г-жей Бренко телеграммами о
«единовременномъ вознагражденіи». Къ концу
лѣта договорились.
Труппу набрала она къ зимѣ прямо-таки чу-
десную. Служилъ у нея Кирѣевъ—прекрасный
актеръ, рано умершій. Служилъ покойный
Свободинъ, покойный Бурлакъ; Ивановъ-Ко-
зельскій — тоже теперь покойный; Писа-
ревъ, нынѣ здравствующій; два молодыхъ, по-
дающихъ большія надежды актера: одинъ,
постарше — Далматовъ, другой, помоложе —
Южинъ. Служила и Немирова-Ральфъ, и Рыб-
чинская, и Глама-Мѳщерская, и Волгина. Вы-
бирать было изъ чего.
И вотъ, получаю я вожделѣнную телеграмму
о томъ, что репетиціи начались, и меня просятъ
пріѣхать.
Я поѣхалъ въ какомъ-то чаду и упоеніи.
Неловко, точно совершившій преступленіе, вхо-
дилъ я на незнакомую сцену, гдѣ никого не
зналъ даже въ лицо, начиная съ директрисы
театра. Встрѣтили меня не то что подозри-
тельно, а общее выраженіе лицъ было такое:
«ну, братецъ, петербургскій авторъ—вотъ ты
каковъ, нутка, попробуй у насъ пьеску-то по-
ставить»’.
436
V.
Тутъ въ первый разъ увидѣлъ я «настоящія»
репетиціи. Многое странно поразило меня, и
отъ этого многаго я не могу отдѣлаться и до
сихъ поръ. Во-первыхъ, я не могу понять спо-
собъ изученія роли, который обыкновенно
практикуется артистами. Сколько ни всматри-
вался я впослѣдствіи въ ихъ пріемъ, никогда
не могъ съ нимъ примириться.
Актеръ получаетъ отъ режиссера тетрадку,
въ которой выписана его роль. Текстъ роли
испещренъ репликами, часто безсмысленными,
потому что переписчикъ выписываетъ послѣд-
нюю строку, не заботясь о смыслѣ, и даже
не обозначая, кому принадлежатъ эти слова.
Прочитанная подрядъ съ репликами роль —
представляетъ собой невозможную абракадабру.
Тѣмъ не менѣе, получивъ ее, артистъ отпра-
вляется на считку. Если обозначено въ повѣ-
сткѣ. что онъ участвуетъ только въ третьемъ
актѣ, то на первые два старается и не притти.
Если роль его въ данномъ дѣйствіи оканчи-
вается, то онъ никогда не дослушаетъ дѣй-
ствія до конца и уйдетъ по своимъ дѣламъ.
То же самое продолжается и на репетиціяхъ.
Артистъ является къ своему явленію и исче-
заетъ моментально по его окончаніи, такъ что
въ случаѣ повторенія сцены, всегда надо упо-
требить энергическія усилія, чтобы извлечь
откуда-то мгновенно изчезнувшаго исполнителя.
Словомъ, артистъ смотритъ на свою роль,
какъ слесарь, придѣлывающій ручку къ дверцѣ
кареты рыночнаго фабриканта, смотритъ на
437
свою работу.—Ему поручили сдѣлать ручку, и
онъ добросовѣстно ее выдѣлываетъ, нисколько
не заботясь о томъ, какое отношеніе къ дру-
гимъ частямъ экипажа, и въ какой гармоніи
съ остальной пропорціей линій находится ри-
сунокъ его ручки. Онъ даже удивится, если
ему скажутъ, что ручка тогда только будетъ
хороша, если она будетъ въ одномъ стилѣ съ
фонарями, съ вензелемъ владѣльца, съ ниж-
ними линіями кузова. Онъ не понимаетъ, что
произведеніе тогда только художественно, ког-
да помимо самостоятельной красоты, каждая
часть его находится въ гармоніи съ общимъ.
Артистъ можетъ хорошо играть свою роль,—
но этого еще очень мало, если онъ идетъ дис-
сонансомъ съ прочими исполнителями. Въ са-
мой плохой оперѣ никогда главныя партіи не
дисгармонируютъ такъ со всѣмъ окружающимъ,
какъ игра хорошаго драматическаго актера съ
его товарищами. У насъ каждый самъ по себѣ и
для себя. Точно никто не хочетъ понять, что
роль — только часть цѣлаго, и что никогда ни
одному автору, если онъ мало-мальски имѣетъ
право носить это наименованіе,—не приходило
въ голову, что онъ пишетъ роль, а не пьесу.—
Что можетъ-быть анти-художественнѣе появле-
нія гастролера? На лубочномъ фонѣ, жалкомъ
безцвѣтномъ, ярко, грубо выдѣляется фигура
сильнаго исполнителя. Чувство напряженнаго
вниманія со стороны зрителя ежеминутно па-
даетъ. восхищеніе смѣняется несноснымъ нетер-
пѣніемъ, когда артистъ перестаетъ говорить
и слушаетъ шепелявое бормотаніе его случай-
йыхъ товарищей Является нелѣпое желаніе,
чтобъ гастролеръ игралъ хуже, не выходя изъ
43^
общаго шаблона, сообщающаго общій колоритъ
представленію.
Какъ рѣдко,—только самые большіе арти-
сты это дѣлаютъ,—исполнители на репети-
ціяхъ вслушиваются въ тонъ и настроеніе тѣхъ
сценъ, въ которыхъ они не участвуютъ, чтобы
потомъ, при входѣ на сцену, не выйти изъ
общихъ рамокъ. Иногда они просятъ товари-
щей поднять тонъ явленія къ ихъ выходу,
иногда сами спускаютъ свой тонъ, чтобы войти
въ общую гармонію. Но какъ мало такихъ арти-
стовъ! У насъ обыкновенно съ каждымъ по-
явленіемъ на сценѣ новаго лица начинается
новая пьеса, въ новомъ тонѣ и съ новымъ на-
строеніемъ. Отсюда—та нестройность, громозд-
кая несуразность, съ какой громыхаетъ любая
пьеса на образцовой сценѣ.
Я не понимаю, какъ добросовѣстный артистъ
можетъ не знать ролей своихъ товарищей, хотя
бы въ тѣхъ явленіяхъ, гдѣ онъ участвуетъ.
Если его товарищъ читаетъ длинный монологъ,
то какъ же ему не разработать тотъ-же монологъ
въ деталяхъ: вѣдь на немъ лежитъ обязан-
ность чуть ли не болѣе трудная—не прочесть
его, а прослушать. И у насъ рѣдко кто умѣетъ
«слушать», развѣ на пятомъ-шестомъ представ-
леніи выработается соотвѣтствующая игра, отъ
перваго—нечего и ждать.—Но мыслимо ли
такое изученіе роли не по самой пьесѣ, а по
несчастной тетрадкѣ съ ролью?
Посмотрите вы исполнительницу Василисы
Мелентьевой во второй картинѣ перваго акта
драмы Островскаго: это сцена безмолвной встрѣ-
чи Василисы съ Грознымъ. У нея нѣтъ ни
одного слова, да словъ тутъ и не нужно. Что
439
же дѣлаютъ артистки изъ этой сцены?—да ни-
чего, хотя сами впослѣдствіи говорятъ царю:
Вчера я въ думѣ видѣла твой взглядъ,
И этотъ взглядъ прожегъ насквозь мнѣ сердце
То же самое, — возьмите вы исполнителя
Фамусова во время чтенія монолога Чацкаго—
«А судьи кто?» Это ли не блестящее поло-
женіе Для артиста,—и что же выходитъ: какое-
то водевильное недовольство строптиваго ста-
рика на болтовню пустоголоваго франта.
Еще болѣе рѣзкій примѣръ изъ роли того
же Фамусова. Авторъ даетъ очень ярко и на-
глядно тотъ темпъ и ритмъ, въ которомъ дол-
женъ начаться первый актъ «Горя отъ ума»:—
Фамусовъ «брюзгливъ, неугомоненъ, скоръ».
Онъ не входитъ, а вбѣгаетъ. Горничная «вер-
тится передъ нимъ, не помнитъ, что вретъ».
Когда онъ уводитъ Молчалина, посовѣтовавъ
дочери «повыкинуть вздоръ изъ головы», Лиза
говоритъ: «Въ глазахъ темно и замерла душа...
Сужу не по разсказамъ: запретъ онъ васъ,
добро еще со мной, а то, помилуй Богъ, какъ
разомъ: меня, Молчалина и всѣхъ съ двора до-
лой». II Софья подтверждаетъ: «Да, батюшка
задуматься принудитъ»..
Посмотрите теперь, что дѣлается на сценѣ:
Фамусовъ тянетъ клещами изъ себя слова, изо-
бражая медленно двигающагося важнаго бари-
на; Лиза кокетничаетъ и жеманится; Софья
точно не проснулась. Гдѣ вы видите деспоти-
ческаго самодура, который вечеромъ въ тотъ
же день ссылаетъ Лизу въ курную избу на пти-
чій дворъ, а Софью—въ глушь, въ Саратовъ?
А приходитъ это, главнѣйшимъ образомъ отто-
го, что играющіе Фамусова какъ будто и не
440
подозрѣваютъ, что говорятъ о немъ другія
дѣйствующія лица въ другихъ явленіяхъ.
VI.
Впрочемъ что же говорить о необходимости
каждому артисту изучить всѣ роли въ пьесѣ,—
когда, въ большинствѣ случаевъ они и своихъ-
то не знаютъ. Почтенное учрежденіе въ видѣ
суфлерской будки гарантируетъ имъ возмож-
ность выходить на сцену съ самымъ поверхно-
стнымъ знаніемъ роли. Вотъ уже восемнадцать
лѣтъ я воюю съ этимъ нахальнымъ явленіемъ,
свившимъ себѣ гнѣздо на самой авансценѣ те-
атра. Еше недавно я написалъ о немъ замѣтку
въ спеціально-театральномъ сборникѣ *),—но
сочувствія не встрѣтилъ почти ни въ комъ.
Мысль объ уничтоженіи будки приводитъ въ
ссвященный ужасъ артистовъ, не пріучивши*
себя къ серьезному изученію роли. Они мнѣ
напоминаютъ нѣкоторыхъ моихъ товарищей по
гимназіи, которые хорошо отвѣчали только въ
томъ случаѣ, если сосѣдъ не былъ боленъ и
искусно имъ подсказывалъ. Я зналъ артистовъ,
которые, подобно Крыловскому «Оракулу»
несли околесицу, если въ будкѣ былъ другой
суфлеръ, не тотъ, къ которому они привыкли.
Но я, конечно, не требую фактическаго уни-
чтоженія будки Я знаю, что суфлеръ необхо-
димъ на репетиціяхъ, въ случаѣ замѣны одного
артиста другимъ; въ случаѣ, наконецъ, случай-
*) «Призывъ»—театральный сборникъ, изданный въ
минувшемъ году въ Москвѣ съ благотворительной цѣлью.
441
ной запинки исполнителя, или путаницы на
сценѣ. Онъ долженъ чутко слѣдить за каж-
дымъ движеніемъ среди играющихъ, и прихо-
дить имъ на помощь во всякій моментъ. Но
если онъ будетъ ревѣть подъ-рядъ всю пьесу,
какъ это принято на всѣхъ театрахъ въ Россіи,
кромѣ Малаго московскаго,—то ничего пут-
наго изъ представленій выйти не можетъ.
Положеніе, которое я провожу, формули-
руется такъ: пьеса тогда только можетъ пред-
стать передъ публикой, когда идетъ на репе-
тиціяхъ безъ суфлера. Мнѣ возражаютъ, что
этого достигнуть нельзя Неправда. Я видѣлъ
первыя представленія шекспировскихъ вещей
въ казенныхъ берлинскихъ театрахъ, и они шли
такъ, какъ будто это было сотое представле-
ніе. О Сотёаіе Ргапсаізе я даже не говорю:
тамъ между пятидесятымъ и первымъ предста-
вленіемъ нѣтъ никакой разницы. Наконецъ, я
самъ видѣлъ представленіе своей пьесы на
сценѣ Малаго театра въ Москвѣ, когда «Ста-
рая сказка» шла послѣ пятнадцати репетицій
безъ благосклоннаго участія суфлера не толь-
ко на спектакляхъ, но и на генеральной репе-
тиціи.
У насъ идутъ много разъ игранныя пьесы
безъ суфлера. Въ частныхъ театрахъ закры-
ваютъ совсѣмъ на время ихъ исполненія будку,
и даже оповѣщаютъ объ этомъ важномъ со-
бытіи публику при помощи афишъ И не про-
исходитъ никакихъ недоразумѣній и путаницъ,
которыми пугаютъ сторонники будки ея про-
тивниковъ.
Московскій артистъ г. Гаринъ-Виндингъ изо-
брѣлъ такую суфлерскую будку, звуки изъ ко-
442
торой не слышны въ зрительной залѣ, хотя
бы суфлеръ кричалъ. На сценѣ же всюду слы-
шенъ самый легкій шепотъ. Я очень радъ
такому изобрѣтенію г. Гарина (который, кстати
сказать, всегда свои роли учитъ твердо),—но
боюсь, какъ бы благодаря ей артисты не стали
еще небрежнѣе относиться къ изученію своихъ
ролей. Мнѣ бы очень хотѣлось, чтобъ была
изобрѣтена такая будка, на которую не смот-
рѣли бы со сцены артисты съ безпомощнымъ
видомъ и не показывали бы суфлеру глазами,
что они роли не знаютъ. Но это, разумѣется,
дѣло режисера...
VII.
Я все отвлекаюсь въ сторону. Но, разска-
зывая о постановкѣ своей пьесы, я не могу
умолчать о тѣхъ сомнѣніяхъ, которыя волно-
вали меня на репетиціяхъ, шедшихъ вяло, без-
жизненно, скучно. Я готовъ былъ отказаться
совсѣмъ отъ постановки, потому что чувство-
валъ себя въ положеніи человѣка, готовяща-
гося на бой и не имѣющаго ни оружія, ни
боевыхъ припасовъ. Особенно возились съ
первымъ актомъ: всѣ ходили какъ осеннія
мухи, вялыя, злыя, безъ надежды на будущее.
Наконецъ, репетиціи совсѣмъ прекратились и
стали репетировать другую пьесу. Я уѣхалъ
обратно въ Петербургъ и въ первый же день
отправился къ моему добродушному «сочи-
нителю».
— Ничего, дядя, не выходитъ,—говорю ему.
— Да вы не хлопочите?
443
— Не хлопочу.
— Эхъ! Погодите, я напишу въ Москву.
Не знаю, кому ужъ онъ тамъ писалъ, но
приходитъ ко мнѣ черезъ нѣсколько дней
мрачный.
— Знаете, что я узналъ частнымъ образомъ?
Артисты отказались играть вашу пьесу. Оттого
ее и сняли съ репетицій.
— По какой же причинѣ?
— Тутъ въ письмѣ довольно рѣзко сказа-
но... Не желаемъ, молъ, играть... и все тутъ.
Говорятъ, не сценично...
— Ну, значить, опять все на смазку?
— Надо хлопотать.
Одновременно съ этимъ грустнымъ собы-
тіемъ, по совѣту моего ментора, названіе «За-
тишье» было переименовано въ новое—«На
хуторѣ», кое-что изъ болѣе рѣзкаго выбро-
шено, и онъ посовѣтовалъ мнѣ вторично обра-
титься въ театрально-литературный комитетъ,
съ предложеніемъ разсмотрѣть пьесу еще разъ
какъ новую. Но я все еще смутно надѣялся на
ея представленіе въ Москвѣ. Я зналъ, что
г-жа Бренко, вопреки желанію труппы, на-
стаивала на постановкѣ пьесы и послалъ ей
увѣдомленіе о томъ, что условіе наше будетъ
считаться нарушеннымъ, если до ю-го дека-
бря пьеса не пойдетъ.
8-го я получаю телеграмму: «Завтра идетъ
«На хуторѣ». Тотчасъ же выѣхалъ. Помню
утро пріѣзда въ Москву: зимнее, сѣрое—снѣ-
гу по колѣно. По улицамъ на всѣхъ столбахъ
огромныя афиши съ объявленіями о моей пьесѣ.
Какъ я ни торопился, а къ репетиціи перваго
акта опоздалъ. Прошу повторить. Свободинъ,
444
только-что вступившій въ обязанность режи-
сера, говоритъ:
— Помилуйте,—времени нѣтъ: у насъ осталь-
ные акты совсѣмъ не готовы.
Въ общемъ, настроеніе духа у исполните-
лей было болѣе приподнятое, чѣмъ во [время
моего перваго пребыванія въ Москвѣ. Даже
Ивановъ - Козельскій сталъ интересоваться...
моимъ переводомъ «Гамлета». Очевидно, гото-
вясь къ вечернему представленію, какъ къ бою,
который былъ неизбѣженъ, всѣ подтянулись и
рѣшили играть по мѣрѣ силъ.
Нѣкоторые исполнители теперь были замѣ-
нены новыми, отчего пьеса не пострадала. Ива-
новъ-Козельскій былъ въ сущности чудесный ко-
микъ,—гораздо лучшій чѣмъ трагическій актеръ
трагедіи, и особенно «Гамлета» онъ игралъ же-
манно и слащаво. Смутныя опасенія за вечеръ
были нѣсколько успокоены. Но безпокоилъ меня
больше всего, не видѣнный мною на репетиціи,
первый актъ. Опасенія мои оказались справе-
дливыми.
VIII.
Когда я вечеромъ пріѣхалъ въ театръ, Сво-
бодинъ встрѣтилъ меня съ кисловатой улыбкой.
— Сборъ-то плоховатъ, —сказалъ онъ.—
Я пошелъ посмотрѣть постановку, перваго
акта. Въ сущности, это все было очень хорошо,
но совсѣмъ не то: никогда, ни на одномъ
хуторѣ я не видалъ ни такихъ занавѣсей, ни
такой мебели, ни такихъ рѣшотокъ на бал-
445
конѣ. Традиціонныя три стѣны,—диванъ па-
раллельно рампы, для чего-то поставленный
посрединѣ комнаты, довольно странныя кар-
тины, какая-то статуетка,—все это обстановка,
въ которой можно одинаково играть любую
изъ пьесъ современнаго репертуара. Ни ма-
лѣйшаго слѣда, что дѣло происходитъ въ
южной полосѣ,—даже украинское солнце не
било сквозь кисейные драпировки оконъ.
Даже,—какъ всегда и до сихъ поръ это дѣ-
лается на образцовыхъ сценахъ,—за окномъ въ
саду было темнѣе чѣмъ въ комнатѣ. Каждый
смертный знаетъ, что въ комнатѣ днемъ самое
свѣтлое пятно—окно; на сценѣ — это самое
темное пятно. Называется это со стороны
заправилъ сцены—«сценическими условіями».
«Сценическія условія» проглядывали во всемъ:
въ актрисѣ, которая играла дивчину въ мало-
россійскомъ костюмѣ, но на французскихъ
каблукахъ; въ томъ, что ни у кого изъ дамъ
не было и признака украинскаго загара, а руки
даже поражали молочной бѣлизной; въ томъ,
что несомнѣнно на хуторѣ жилъ парикмахеръ,
по нѣскольку разъ въ день тщательно всѣхъ
причесывавшій. Въ поле ѣздили въ бальныхъ
башмачкахъ и пр., и пр.
Все это мелочи, но однако за эти мелочи
преслѣдуютъ художника, если онъ изобразитъ
ихъ на картинѣ. Сцена—та же картина, и
художественныя условія тѣ же. Допустите не-
естественную раскраску лица, выведенныя сер-
дечкомъ губки, намазанныя мѣломъ руки,—
сейчасъ пойдутъ другія уступки: будутъ играть
«Недоросля» въ обстановкѣ «жакобъ», какъ
это дѣлалось до сихъ поръ у насъ на образ-
44<>
новой сценѣ. Впрочемъ, до тѣхъ поръ, покуда
артисты освѣщены свѣтомъ рампы—этимъ таин-
ственнымъ адскимъ огнемъ изъ-подъ земли—
рано говорить о какихъ бы то ни было дру-
гихъ усовершенствованіяхъ. Этотъ ужасный
свѣтъ уродуетъ и старитъ самыя молодыя лица,
дѣлаетъ фигуры плоскими, даетъ отъ мебели
тѣни на стѣну. Вся сцена всегда освѣщена
равномѣрно: не берется во вниманіе та градація
свѣта въ комнатѣ, которой придерживается
каждый живописецъ. Между тѣмъ жизненна
и хороша можетъ быть только та картина, ко-
торая будетъ поставлена въ условія дневного
освѣщенія, гдѣ рампа играетъ только роль
рефлекса. Теперь, со введеніемъ во всѣхъ
театрахъ электричества, это легче исполнить,
чѣмъ когда-нибудь.
Тотъ театръ скажетъ свѣжее, здоровое
слово, который отрѣшится отъ всѣхъ тради-
ціонныхъ вздоровъ, наслоившихся десятками
лѣтъ. Заграницей всюду, и въ Германіи и во
Франціи,—убранъ оркестръ изъ драматическаго
театра, какъ мѣшающій, ненужный элементъ.
А у насъ самый захудалый театришка силится
обзавестись нѣсколькими скрипками и тру-
бами, потому что публикѣ въ антрактахъ скучно.
Чтобы не было скучно, надо сократить эти
антракты до двухъ, трехъ минутъ, и не растя-
гивать спектакля на пять часовъ, а начавъ въ
восемъ, надо кончать его въ одиннадцать. Му-
зыка только расхолаживаетъ впечатлѣніе, если
даже она спеціально написана для данной пьесы.
Приведу примѣръ: П. И. Чайковскій написалъ
музыку для «Гамлета». Передъ пятымъ актомъ
(передъ сценой на кладбищѣ) у него антр-
447
актъ — превосходный реквіемъ. Занавѣсь под-
нимается и.. начинается шутовская сцена мо-
гильщиковъ, которая, по замыслу автора, дол-
жна, возможно веселѣе настроивъ зрителя,
нѣсколько ослабить мрачное настроеніе погре-
бальнаго кортежа. Говорятъ, что актеровъ
хорошо настраиваетъ музыка антрактовъ. Я
знаю, что въ «домѣ Мольера» не настроив-
шіеся артисты играютъ гораздо лучше нашихъ
настроившихся, и потому думаю, что такое
положеніе невѣрно.
Оркестръ бываетъ иногда нуженъ за кулисами
и на сценѣ, и въ этихъ случаяхъ его употре-
бляютъ ивъ нѣмецкомъ и во французскомъ теа-
трахъ. У насъ, при печальномъ матеріальномъ
положеніи нашихъ провинціальныхъ театровъ,
держать оркестръ—ненужная роскошь. Задача
развлекать публику въ антрактахъ музыкою—
едва ли входитъ въ область задачъ драмати-
ческаго театра. И почему же тогда забавлять
ее музыкою, а не устраивать въ фойэ картин-
ныя выставки или не показывать въ залѣ экспе-
риментовъ профессоровъ престидижитаціи?
Между тѣмъ уничтоженіе оркестра даетъ двой-
ной доходъ: вычеркнетъ изъ графы расходовъ
его содержаніе и позволитъ на его . мѣстѣ
поставить 2—з ряда креселъ Увеличенная
артель плотниковъ, при помощи которой со-
кратятся антракты, не составитъ крупнаго
расхода.
448
IX.
Проходя за кулисами, а увидѣлъ режисера
съ огромнымъ листомъ желѣза. Въ томитель-
номъ предчувствіи, я спросилъ:
— Это громъ?
— Громъ. Барабана у насъ не устроено. Да
вы не безпокойтесь, я самъ гремѣть буду.
Предчувствіе смѣнилось печальною дѣйстви-
тельностью. «Что за идіотство писать пьесы
съ грозою!»—пришло мнѣ въ голову, и даже
мелькнула мысль: а не выкинуть ли совсѣмъ
сцену грозы? Но нельзя: она крѣпко й орга-
нически связана съ самымъ ходомъ пьесы.
Ощущеніе у меня было такое: точно на экза-
менѣ я внезапно вспомнилъ, что одинъ билетъ
остался не прочитаннымъ, а професоръ именно
къ нему и подбирается. Я вдругъ вспомнилъ
всю серьезность положенія. До сихъ поръ
были удачи и неудачи; пьеса пропускалась и
не пропускалась, ее ставили и не ставили. На-
конецъ, наступилъ рѣшительный моментъ,—
тотъ вечеръ, который смутно носился въ моемъ
представленіи въ теченіе полутора года. И въ
какомъ же видѣ являлась моя злосчастная
пьеса: не срепетованою, съ исполнителями, не
желающими играть. А между тѣмъ та пуб-
лика, что собралась въ залѣ театра,—публика,
взросшая и воспитанная на Маломъ театрѣ,
конечно, всѣ прорухи отнесетъ на счетъ автора.
Тупая, щемящая боль не оставляла меня и
тогда, когда я услышалъ приглашеніе сцена-
ріуса уйти съ авансцены. Я машинально жалъ
холодныя руки актеровъ, съ нервнымъ него-
449
дованіемь посматривающихъ, на меня изъ-подъ
насурмленныхъ рѣсницъ, какъ на виновника
всей непріятной исторіи, которая должна ра-
зыграться. Теперь всѣ ушли сами въ себя и
только съ умышленною небрежностью гово-
рили о плохомъ сборѣ.
Но бодрѣе всѣхъ была директриса. Она
продолжала вѣрить въ пьесу и весело мнѣ
предложила.
— Пойдемте въ директорскую ложу.
Я пошелъ машинально за нею. Все засти-
лалось какимъ-то туманомъ. Я золъ былъ на
себя, на то, что мнѣ пришло въ голову напи-
сать пьесу, на то, что я ее сюда отдалъ для
постановки. То, что я видѣлъ на сценѣ, не
только не уменьшало моего настроенія, но
увеличивало его. Я съ каждымъ явленіемъ все
глубже проваливался въ какую-то безпросвѣт-
ную пропасть. Я съ ужасомъ думалъ, неужели
это я написалъ такую непроходимую путаницу,
что преподносилась со сцены? Вдобавокъ, въ
залѣ пьесы не слушали: публика входила, каш-
ляла, сморкалась, разговаривала, шуршала афи-
шами и платьями.
Андерсенъ въ одной сказкѣ предлагаетъ
прекрасную мѣру противъ зрителей, опоздав-
шихъ къ поднятію занавѣса: привязывать ихъ
веревками къ колоннамъ подъѣзда до начала
антракта, чтобы они не мѣшали другимъ слу-
шать. Эту мѣру, къ сожалѣнію, у насъ не
ввели до сихъ поръ, а между тѣмь какъ было
бы она цѣлесообразна...
Итакъ, дѣйствіе шло; публика кашляла, чи-
хала и не понимала ничего. Сознаюсь, я тоже
понималъ очень мало: на сценѣ была какая-то
29
45°
каша. Всѣ что-то-о чемъ-то говорили, совер-
шенно никому ненужное, неинтересное, играли
въ крокетъ, ѣли ягоды, смотрѣли на суфлера.
Суфлеръ надрывался въ будкѣ, бился въ ней,
какъ ершъ въ ведрѣ.
Я забрался въ уголъ ложи, и мнѣ казалось,
что я смотрю на собственныя похороны. Я
ждалъ только одного: скорѣе бы проходили
общія сцены, совсѣмъ не срепетованныя. Изъ
перваго ряда я слышалъ чей-то голосъ, откро-
венно воскликнувшій:
— Солому какую-то жуютъ!
Но вотъ гости разъѣзжаются. Начинается
гроза. Громъ гремитъ жидко и печально,—
скорѣе можно предположить, что это прохо-
дитъ подъ окнами подмастерье отъ жестяника
и стучитъ въ пустое желѣзное ведро, а отнюдь
не проносится ураганъ. И какъ на грѣхъ, оба
дѣйствующихъ лица—г-жа Рыбчинская и г.
Южинъ—и роли знаютъ, и играютъ прекрасно.
Но имъ мѣшаетъ это ведро. Г-жа Рыбчин-
ская вздрагиваетъ и говоритъ! «какой ударъ!»—
и прячетъ лицо на груди г. Южина. Ведро сту-
читъ, публика хохочетъ,—съ меня льется холод-
ный потъ Занавѣсъ падаетъ. Тотъ же голосъ
изъ перваго ряда говоритъ среди смѣха сосѣдей:
— Ахъ, билиберда какая!
X.
— Что, хорошо?—спросилъ меня режиссеръ
когда я пришелъ за кулисы.
— Вы слышите — молчатъ, — отвѣтилъ я,
показывая на залъ.
45 х
— А вѣдь иногда шикаютъ,—успокоительно
замѣтилъ онъ.
На сцену пришли театральные завсегдатаи,
быть-можетъ, рецензенты, и начали перешепты-
ваться, издали смотря на меня. Одинъ, черно-
усенькій, съ носомъ, защипнутымъ, какъ у
булочнаго жаворонка, даже познакомился со
мною и не безъ ехиднаго участія спросилъ:
— Это, вѣроятно, первая ваша пьеса?
Но никогда не унывающая г-жа Бренко не
унывала и теперь. Она указала мнѣ на новень-
кій садъ, спускавшійся сверху арками, и съ
удовольствіемъ сказала:
— Только-что отъ декоратора, спеціально
для васъ. Смотрите, какая роскошь!
Садикъ былъ хоть куда. Мнѣ стало какъ-то
легче на душѣ, особенно когда я увидѣлъ
Иванова-Козельскаго, оживленнаго и веселаго.
Онъ вдругъ подошелъ ко мнѣ и сказалъ:
— Не безпокойтесь, у насъ это выйдетъ.
Онъ меня удивилъ еще передъ началомъ
пьесы гримомъ: это было двѣ капли то лицо,
котораго я имѣлъ въ виду, когда писалъ роль,
хотя, конечно, онъ никогда въ жизни этого
лица не видѣлъ. Даже пиджачекъ и панта-
лоны были того покроя и цвѣта, какіе носилъ
его прототипъ. Теперь онъ былъ въ ударѣ,—
неудача перваго акта подбодрила его.
. И вдругъ совершилась странная, необычай-
ная метаморфоза. Съ перваго явленія въ залѣ
послышался смѣхъ, со второго—раздались апло-
дисменты,—а затѣмъ вдругъ всепокатилось какъ
по маслу; съ каждой минутой этотъ успѣхъ
росъ и окончился такими вызовами и исполни-
телей, и автора, о какихъ и не снилось ему.
*
45 ~
Въ антрактѣ ко мнѣ пришли знакомиться
господа съ усами, безъ усовъ, съ бородами,
съ бакенбардами, совсѣмъ бритые, — и всѣ
смотрѣли на меня, какъ на новаго звѣря въ
зоологическомъ саду.
Директриса торжествовала.
— Ну, кто былъ правъ? Громко спросила
она у артистовъ.
Но ей ничего не отвѣтили.
Третій актъ имѣлъ такой же успѣхъ, какъ
и первый. Вызовы были шумные, насколько
могутъ быть они шумными при театрѣ, пустомъ
на половину.
Бренко показала мнѣ на объявленіе въ ре-
жисерской:
Свободинъ назначилъ на завтра репетицію
перваго акта.
— Теперь это будетъ пьесой сезона,—ска-
зала она.
И она не ошиблась
XI.
Рецензіи, вышедшія въ слѣдующіе дни, ока-
зались благопріятными. Признаться сказать, и
въ этой сферѣ я былъ неопытенъ. Я не зналъ,
что можетъ здѣсь ожидать автора. Опять-таки,
уже много лѣтъ спустя, я вынесъ на себѣ все
удовольствіе, доставляемое доносомъ изъ-за
угла. Одна московская газета сперва при-
слала ко мнѣ, «интервьюера», съ которымъ я
бесѣдовалъ очень мирно, а затѣмъ черезъ день
напечала передовую статью, въ которой меня
обвинила въ кощунствѣ, а министерства Двора
453
и внутреннихъ дѣлъ — въ небреженіи:—какъ,
молъ, попала на сцену такая возмущающая
каждую религіозную душу пьеса, какъ «Вене-
цейскій Истуканъ»! Въ рецензіи той же газеты
прямо заявлялось, что пьеса прошла при гро-
бовомъ молчаніи, и что публика была такъ
настроена, что если бы авторъ показался передъ
ней, то ему пришлось бы плохо (вѣроятно, его
бросили бы на растерзаніе черни). Помню, мнѣ
сперва стало смѣшно, но потомъ, когда экзем-
пляры почтенной газеты были отправлены къ
соотвѣтствующимъ министрамъ и даже митро-
политамъ, забандероленные и съ отмѣтками,—
пришлось выступить съ серьезной борьбою
противъ ради-Бога юродствующей редакціи.
Назначенъ былъ цензурный пересмотръ пьесы,—
ни одного слова при этомъ пересмотрѣ изъ
нея не было вычеркнуто, и «Истуканъ» про-
шелъ въ Москвѣ разъ тридцать.—Но хорошо,
что у меня были средства для борьбы, и врагъ
былъ посрамленъ, —а вѣдь могло это кончить-
ся, особенно въ прежнее время, весьма печально.
Вѣдь стригли же въ Москвѣ длинноволосыхъ
драматическихъ авторовъ на барабанѣ: ста-
рѣйшій и талантливѣйшій изъ русскихъ дра-
матурговъ, здравствующій до сихъ поръ, А.
А. П.—можетъ подтвердить, какъ ему предла-
гали въ недавнее сравнительно время или по-
стричься, или выѣхать изъ Москвы, и онъ
предпочелъ послѣднее.
Но при первомъ моемъ дебютѣ, московскіе
критики были снисходительны. Критики бы-
ваютъ двухъ родовъ: или они необычайно глу-
бокомысленны, или удивительно легкомыслен-
ны. Первые всегда роютъ артезіанскій коло-
454
дезь и хотятъ достигнуть той глубины, когда
начинаетъ чувствоваться внутренняя теплота
нашей планеты. Они почти никогда не пишутъ
о пьесѣ, а пишутъ по поводу ея. Они пишутъ
о состояніи англійской литературы при коро-
левѣ Елизаветѣ, объ этическихъ задачахъ че-
ловѣка, о значеніи норвежскихъ мыслителей
и о томъ, до чего обижены Господомъ Богомъ
русская мысль и русское творчество. Очевидно,
статья это очередная, высиженная гдѣ-нибудь
у Николы на Могильцахъ, и къ ней, для
сообщенія ей вида рецензіи, приписывается
строкъ десять о представленіи данной пьесы.
Выходитъ такъ, что пьеса дрянь и авторъ
плохъ, а критикъ вотъ какой умный человѣкъ,
и вотъ что можетъ написать.
Легкомысленный же рецензентъ имѣетъ
обыкновеніе держать у себя дома отпечанные на
гектографѣ рецензіи двухъ родовъ: хвалебныя
и хулительныя. Онъ вписываетъ только имена
автора и артистовъ и названіе пьесы, «конста-
тируетъ» сборъ и успѣхъ, а о содержаніи
обѣщаетъ поговорить впослѣдствіи.
Чтобы не обидѣть Москву, я долженъ при-
бавить, что въ Петербургѣ по преимуществу
водятся рецензенты только второго сорта, то-
есть, легкомысленные. Пишутъ они по стерео-
типу, но у нихъ есть оттѣнки, по которымъ
вы можете уловить—симпатизируетъ критикъ
театру или нѣтъ. Положимъ, въ театрѣ былъ
половинный сборъ. Симпатизирующій критикъ
пишетъ: «театръ былъ на половину полонъ»;
критикъ злобствующій пишетъ: «театръ былъ
на половину пустъ». Вы чувствуете оттѣнки:
первый замѣчаетъ только полноту, второй —
455
только пустоту. Но, впрочемъ, это въ лучшемъ
случаѣ, если оба придерживаются истины. А
то обыкновенно одинъ говоритъ: «театръ былъ
совершенно полонъ», а другой: «сборъ былъ
далеко не полонъ».
На минувшемъ сценическомъ съѣздѣ кто-то
требовалъ, чтобы рецензенты обладали уни-
верситетскимъ образованіемъ Къ сожалѣнію,
ни слова не было сказано о факультетѣ. По-
чему-то не настаивали на факультетѣ восточ-
ныхъ языковъ. А какъ же могутъ, напримѣръ,
юристы судить о красотахъ «Сакунталы» или
любой китайской пьесы, которая тянется со-
рокъ дней и сорокъ ночей? Мы вѣдь какъ разъ
наканунѣ индѣйскихъ и китайскихъ комедій
въ европейскомъ репертуарѣ
Если бы, впрочемъ, примѣнять это полицей-
ское правило къ опросамъ документовъ, то у
насъ, начиная съ Бѣлинскаго, всѣ бы лучшіе
критики театра выбыли изъ строя, и остались
бы только кандидаты университета. Не знаю,
хорошо бы это повліяло на театръ, или нѣтъ.
Но я знаю, что критики съ университетскимъ
образованіемъ могутъ обидѣть даже портного.
Пришлось мнѣ какъ-то ставить костюмную
пьесу. На репетиціи я говорю костюмеру:
— Что вы дали, что это за маскарадъ? Мнѣ
нужна уличная толпа, — загорѣлая, вылиняв-
шая,—а вы мнѣ поставляете костюмы съ иго-
лочки. Вѣдь у насъ не опера.
— Что-жъ,—отвѣчаетъ костюмеръ,—я вамъ
удовольствіе хотѣлъ сдѣлать—свѣженькіе ко-
стюмы привезъ, — а тамъ какъ желаете, — я
могу ихъ замѣнить несвѣжими.
Замѣнили «несвѣжими», все идетъ хорошо.
45 6
Вдругъ черезъ день послѣ спектакля тащитъ
мнѣ костюмеръ газету.
— Вотъ изъ-за васъ и досталось мнѣ!
Читаю, что пишетъ университетскій критикъ:
«Костюмы были разнокалиберные, набран-
ные-отовсюду, потасканные,—и только на пер-
выхъ персонажахъ блистали роскошью...»
Вотъ вы и подите съ критиками!
XII.
Какъ-то былъ поднятъ вопросъ: вліяетъ ли
критика на успѣхъ пьесы. Вліяетъ на послѣ-
дующіе два-три сбора и только; а затѣмъ,
дальнѣйшій успѣхъ представленій въ прямой
зависимости отъ того, какъ она играется. Ко-
ітгіпа зипі оНіоза,—но я бы назвалъ рядъ пьесъ
превознесенныхъ критикой и немедленно сня-
тыхъ съ репертуара, потому что публика ви-
дѣть ихъ пе желала; точно также я знаю не
мало пьесъ, встрѣченныхъ печатью недруже-
любно и тѣмъ не менѣе удержавшихся въ ре-
пертуарѣ на многіе года. Назову для примѣра
только два первыхъ представленія въ Петер-
бургѣ пьесъ Островскаго «Лѣсъ» и «Дикарка».
«Лѣсъ» былъ причисленъ къ слабѣйшимъ
пьесамъ нашего репертуара и на него указы-
валось какъ на признакъ глубокаго паденія та-
ланта Островскаго, а между тѣмъ и до сихъ
поръ это одна изъ лучшихъ пьесъ русской
сцены. Въ «Дикаркѣ» успѣхъ имѣла исполни-
тельница - г-жа Савина, авторамъ же (Остров-
скому и Н. Соловьеву) шикали при вызовахъ,
457
а печать почти единогласно высказалась про-
тивъ пьесы. А между тѣмъ «Дикарка» имѣетъ
самую широкую популярность и до сихъ поръ.
Съ легкой руки Ѳаддея Булгарина, которому
не понравился «Ревизоръ», наши критики
очень неудачно пророчествуютъ относительно
дальнѣйшаго успѣха пьесъ. Я думаю, что кто-
нибудь современемъ возьмется за интересный
трудъ—сопоставить рецензіи выдающихся на-
шихъ критиковъ между собою и съ дальнѣй-
шей судьбой пьесы, то-есть съ количествомъ
разъ ея постановки на казенныхъ и частныхъ
сценахъ, что сдѣлать не трудно, благодаря
«Ежегоднику Императорскихъ театровъ» и ар-
хивамъ «Общества русскихъ драматическихъ
писателей». При сопоставленіи статей разныхъ
критиковъ, они уже на половину будутъ по-
жраны другъ другомъ, а остальная ихъ поло-
вина будетъ уничтожена неудачнымъ проро-
чествомъ.
Но несомнѣнно, что на второмъ и третьемъ
представленіяхъ публика сидитъ заряженная и
начиненная чтеніемъ газетъ Вообще публика
второго и отчасти третьяго представленія въ
тетрахъ Петербурга и Москвы самая сухая и
непріятная и для артистовъ, и для автора.
Истинный, ярый любитель идетъ на первое
представленіе. Добродушный зритель идетъ
позднѣе, когда легче достать билетъ. На вто-
ромъ же представленіи сидятъ люди, которые
любятъ провѣрять газетные отзывы и притомъ
вѣрятъ этимъ отзывамъ безпредѣльно. Если,
напримѣръ, критикъ скажетъ, что такой-то
актеръ былъ въ короткихъ панталонахъ, то
если даже на второе представленіе актеръ на-
_____________________45§_
дѣнетъ длинныя невыразимыя, все же зритель,
при его выходѣ будетъ радостно настроенъ и
непремѣнно, толкнувъ локтемъ сосѣда скажетъ:
— Смотрите, какіе короткія штаны!
Второе представленіе никогда не имѣетъ
шумнаго успѣха. Если печать обругала пьесу,
публика будетъ хранить молчаніе или шикать.
Если пьеса похвалена, то зрители, ожидая
чего-то особеннаго, будутъ недовольны испол-
неніемъ. и удивятся: чего ужъ такъ очень хва-
лить. Вообще на второмъ представленіи и
артисты играютъ слабѣе, чѣмъ когда-нибудь.
Нервы, поднятые на первомъ спектаклѣ, па-
даютъ. Замѣчанія газетъ приводятъ исполни-
телей въ дурное настроеніе. Поправки, сдѣ-
ланныя послѣ перваго раза, путаютъ и мѣ-
шаютъ налаженному ходу. И только послѣ-
третьяго раза пьеса входитъ въ свою колею.
Одинъ изъ крупныхъ недостатковъ нашихъ-
критиковъ тотъ, что они, посмотрѣвъ первое
представленіе пьесы, болѣе къ ней не возвра-
щаются. Между тѣмъ, при нашихъ порядкахъ,
нерѣдко настоящее исполненіе пьесы начи-
нается только послѣ пятаго или шестого раза.
На рядовомъ представленіи гораздо легче от-
мѣтить достоинства и недостатки, чѣмъ на.
первомъ, когда артисты нервны, постоянно^
оговариваются и часто не знаютъ роль. Курь-
езно, что рецензенты нерѣдко со спокойной со-
вѣстью приписываютъ автору всѣ оговорки?
артиста и укоряютъ его въ «небрежности»
языка.
Съ третьяго представленія исчезаетъ уже
всякое впечатлѣніе отъ газетныхъ рецензій.
Роль газетной бумаги, вышедшей четыре-пять
459
дней назадъ, сыграна: въ нее завернуты нуж-
ныя веши, ею оклеены стѣны или она уже
пошла къ тряпичнику. Начинается между авто-
ромъ» артистами и театральнымъ заломъ обще-
ніе «безъ посредства комиссіонеровъ» и тутъ-
то высшій народный судъ и опредѣляетъ окон-
чательно, есть ли сценическіе элементы въ
пьесѣ или нѣтъ. Публика этихъ представленій
мирная, посвоему чуткая, любящая все доброе
и честное, плачущая надъ несчастіемъ, радую-
щаяся благополучію. У насъ эта черта—радо-
ваться чужому благополучію — прямо-таки на-
ціональная. Проѣдетъ по улицѣ красивая за-
кладка съ чистокровными рысаками—всѣ рады,
всѣ улыбаются: «ишь ты. какъ хорошо!» Вы-
играетъ просвирня двѣсти тысячъ—и такъ за
нее всѣ рады, точно она имъ наслѣдство оста-
вляетъ. Если веселятся у кухмистера на сва-
дебномъ вечерѣ—на противоположной сторонѣ
улицы цѣлая толпа смотритъ въ окна и ра-
дуется. Послѣдніе акты шекспировскихъ тра-
гедій у насъ потому не имѣютъ успѣха, что
въ нихъ, по своему жестокому обыкновенію,
авторъ всегда прикончитъ всѣхъ героевъ — и
съ высокими душами, и съ низменными страс-
тями. У насъ публика это ужъ и знаетъ, и
какъ только въ послѣдней картинѣ герой вы-
нетъ кинжалъ, такъ въ ложахъ и заговорятъ:
— Ну, Машенька, гдѣ твои калоши,—надѣ-
вай: тутъ ужъ пойдетъ неинтересное.
Вкусы гончаровской Марѳиньки у насъ еще
царствуютъ во всей силѣ. Поэтому зритель
безъ ума отъ конца комедіи «Правда хорошо,
а счастье лучше», — нужды нѣтъ, что солда-
тикъ шантажируетъ купчиху и этимъ путемъ
460
добивается «счастья», Поэтому у насъ комедію
любятъ больше драмы: въ комедіи все кон-
чается къ общему благополучію.
Но совсѣмъ не то являетъ изъ себя пуб-
лика первыхъ представленій. Эта публика счи-
таетъ себя интелигентной, считаетъ себя при-
званной произносить приговоры. Идетъ она
въ театръ съ сознаніемъ того, что если пьеса
или артистъ не понравятся, то тутъ же она
и расказнитъ виновнаго. Неуспѣхъ, шиканье,
свистъ, всякій скандалъ—праздникъ для пуб-
лики первыхъ представленій. Стадность, свой-
ственная толпѣ, проявляется здѣсь иногда въ
жестокой формѣ. Когда шикаютъ внизу и
подсвистываютъ наверху, мнѣ всегда это напо-
минаетъ тѣ издѣвательства что творила нѣ-
когда толпа, сбрасывая изъ оконъ бояръ и
спрашивая:
— Любо ли?
А снизу отвѣчали:
— Любо!
И спросите любого шикающаго интелигента:
— И чего ты это шикаешь?
Онъ отвѣтитъ:
— Да я ничего не понимаю.
Это видите ли, его оправданіе.
Замѣчательное явленіе: тотъ же «интели-
гентъ» сидитъ въ Парижѣ въ Сопіёсііе хоро-
шохонько и смирнехонько. Посмотрѣть на его
гладко прилизанную плѣшивую головенку, по-
думаешь, что онъ никогда неспособенъ на не-
приличное поведеніе, а между тѣмъ у себя
дома, въ Императорскихъ театрахъ, фыркаетъ.
461
XII.
Итакъ, и печать, и публика дальнѣйшихъ
представленій отнеслась къ моей пьесѣ бла-
госклонно. Второй сборъ былъ вдвое больше
перваго, третій —почти полный, а затѣмъ пьеса
дѣлала чуть ли не лучшіе сборы въ сезонѣ.
Играли послѣдніе акты прямо-таки хорошо, и
исполнители всегда имѣли успѣхъ.
Воротился я въ Петербургъ какъ бы нѣ-
сколько окрыленный. Театральный сочинитель
и говоритъ:
— Ну, теперь валяйте вторично въ театрально-
литературный комитетъ: сошлитесь на примѣръ
театра Бренко, объясните, что въ публику не
стрѣляли, и все-молъ прошло благополучно.
Все это я изложилъ письменно и опять от-
правился къ Манну. Но тотъ меня опять облилъ
ушатомъ холодной воды.
— Намъ не указъ частная сцена. На Импе-
раторской сценѣ пьеса, подобная вашей, непри-
лична. Она не достойна того направленія, ко-
торое долженъ держать офиціальный театръ.
— Но вѣдь вы сами говорили, что пьеса
имѣетъ сходство съ вашими «Говорунами?'»
— А идутъ мои «Говоруны?»
- Такъ какъ «Говоруны» не шли, то я могъ
только подтвердить этотъ фактъ.
— Ну, слѣдовательно, ваше ходатайство ни-
чѣмъ не кончится.
При этомъ, пожимая мнѣ руку, онъ приба-
вилъ:
— Я долженъ вамъ сказать, что мнѣ очень
4б2
нравится ваша пьеса, и я отъ души радуюсь
ея успѣху въ Москвѣ.
Я махнулъ рукою и бросилъ думать о поста-
новкѣ. Хотѣлъ писать новое что-нибудь для
сцены, но вся предыдущая возня была настолько
противна, что я потерялъ всякую охоту имѣть
какое-нибудь дѣло съ театромъ.
Но время шло. Былъ назначенъ новый ми-
нистръ двора. Съ появленіемъ его, старые те-
атральные порядки встряхнулись. Во главѣ
драматической сцены непосредственнымъ на-
чальникомъ явился писатель,—да не * театраль-
ный сочинитель», а настоящій драматургъ —
А. А. Потѣхинъ, который круто повернулъ все
дѣло. Мелодрамы и водевили въ родѣ «Фо-
фочки» и «Жильца съ тромбономъ» куда-то
исчезли. Хлопоты въ цензурѣ касательно «Дѣ-
ла» Сухово-Кобылина увѣнчались успѣхомъ, и
эта чудесная пьеса наконецъ появилась на сценѣ.
Самъ А. А. Потѣхинъ явилъ примѣръ такого
отношенія къ авторамъ, какого ни до него, ни
послѣ него не замѣчалось на казенной сценѣ.
Онъ не ждалъ, чтобъ къ нему шли съ покло-
номъ, а самъ обращался къ авторамъ еше съ
поста; разспрашивалъ о пьесахъ, подбодрялъ,
просилъ скорѣе писать, давалъ все возмож-
ное, чтобы поставить ихъ какъ можно лучше.
Но въ то же время, если почему-нибудь
пьеса ему не нравилась, такъ ужъ никакими
силами нельзя было убѣдить его къ постановкѣ.
Не прошло и года послѣ того, какъ «На
хуторѣ» было* сыграно въ Москвѣ, какъ А. А.
мнѣ сказалъ, что пьесу онъ прочелъ и непре-
мѣнно поставитъ.
— А какъ же комитетъ?—заикнулся я.
4&3
— А мы, матушка, комитетъ этотъ уберемъ,
и устроимъ новый.
И вышло все какъ по писаному. Старый ко-
митетъ получилъ подарки и былъ распушенъ,
а новый (просуществовавшій, впрочемъ, всего
только восемь лѣтъ) былъ собранъ къ январю
1883 года. Тутъ уже появились членами ко-
митета и Д. В. Григоровичъ, и Я. П. Полон-
скій, и А. Н. Плещеевъ, и профессора А. И.
Незеленовъ, и П. И. Вейнбергъ, и артисты, и
артистки. Авторы сами были допущены до чте-
нія своихъ произведеній. Я не знаю, необхо-
димо ли послѣднее положеніе: я думаю, что
оно стѣсняетъ и автора и комитетъ. Я помню,
мнѣ было такъ неловко воспользоваться въ
первый разъ моимъ правомъ, что я не пошелъ
въ комитетъ, а просилъ А. А. Потѣхина чи-
тать безъ меня. Впослѣдствіи мнѣ не разъ
доводилось читать пьесы передъ комитетомъ,
и всегда я чувствовалъ себя въ положеніи
экзаменующагося. Потомъ, когда въ 1891 году
былъ образованъ новый комитетъ изъ четы-
рехъ членовъ, и мнѣ довелось четыре года
засѣдать въ немъ, — я долженъ засвидѣтель-
ствовать, что отсутствіе авторовъ самымъ бла-
готворнымъ образомъ вліяло на чтеніе пьесъ.
На всякій существующій комитетъ всегда
сыпались нападки, — потому что всегда были
люди недовольные имъ. Много разъ подни-
мался вопросъ: почему пьесы, пропущенныя ко-
митетомъ, не ставятся на императорской сце-
нѣ,—и нуженъ ли комитетъ, санкція котораго
не вліяетъ на эту постановку? Но комитетъ,
по мысли дирекціи, представляетъ ие болѣе
какъ комиссію экспертовъ, опредѣляющихъ ли-
4*4
тературное достоинство пьесы и слѣдящихъ,
въ случаѣ надобности, за ходомъ ея испра-
вленій. Онъ нисколько не касается хозяйствен-
ныхъ распоряженій и удобства той или другой
постановки пьесъ на сценѣ. Представьте, что
пьеса хороша, но постановка ея стоитъ 20 ты-
сячъ. Комитетъ не знаетъ и не можетъ знать—
располагаетъ-ли дирекція такой суммой, и про-
пускаетъ пьесу. Точно также комитетъ не за-
думавшись пропуститъ о пьесъ, по его мнѣнію
удовлетворяющихъ требованіямъ постановки,—
хотя въ сезонѣ ихъ нельзя поставить болѣе
2О-ти, — а ужъ дѣло начальника труппы вы-
брать то, что, по его мнѣнію, пригодно для
репертуара.
Другой вопросъ—удовлетворяетъ-ли вообще
комитетъ съ двумя отдѣленіями: московскимъ
и петербургскимъ требованіямъ дирекціи и
авторовъ. Мнѣ казалось бы, что начальникъ
драматической труппы, или главный режиссеръ*
непремѣнно долженъ засѣдать въ театрально-
литературномъ комитетѣ, и голосъ его дол-
женъ имѣть важное значеніе въ вопросѣ: одо-
бряется-ли пьеса для постановки, или одо-
бряется вообще, какъ возможная пьеса въ
болѣе или менѣе отдаленномъ будущемъ. Пред-
ставьте, напримѣръ, что въ комитетъ посту-
паетъ «Фаустъ» въ хорошемъ переводѣ, коми-
тетъ тотчасъ пропуститъ обѣ его части и ска-
жетъ, что очень радъ за появленіе такой пьесы
на сценѣ. А режиссеръ на это отвѣтитъ: «А
гдѣ же у насѣ постановка? Оперная не подхо-
дитъ, а новая будетъ стоить тысячъ восемь».
Такимъ образомъ, пропускъ пьесы отклоняется,
и переводчикъ не обольщается ложной на-
деждой.
465
Два отдѣленія въ Москвѣ и Петербургѣ,
едва ли имѣютъ свой гаізоп сі’ёііге. Пьесъ не
настолько много поступаетъ въ годъ, чтобъ
съ ними не могли справиться два - три члена
комитета, засѣдая два, много три раза въ не-
дѣлю по четыре-пяти часовъ каждый разъ.
Члены комитета, по усмотрѣнію министра,
могутъ мѣняться постоянно, а несмѣняемымъ
членомъ долженъ быть только начальникъ
труппы, который отъ имени комитета и раз-
говариваетъ съ авторомъ. Тогда и съ него
снимется обвиненіе въ пристрастіи къ тому
или другому автору, и съ комитета обвиненія
въ томъ, что пропущенныя имъ пьесы не идутъ.
XIV.
Въ тотъ же день я получилъ увѣдомленіе,
что пьеса пропущена единогласно. Это была
первая оригинальная пьеса, пропущенная но-
вымъ комитетомъ.
Одновременно съ пропускомъ моей пьесы,
ее заявилъ въ свой бенефисъ г-нъ Сазоновъ.
Повидимому, болѣе не было никакихъ препят-
ствій для ея постановки. А между тѣмъ опять
явилось осложненіе.
До конца сезона оставалось всего двѣ не-
дѣли: масляница, и предшествующая, которая
почему-то называется «Недѣлей о блудномъ
сынѣ». Въ этотъ промежутокъ должны были
состояться два бенефиса: старѣйшей артистки
труппы, и прощальный бенефисъ актера, по-
кидающаго сцену. Втиснуть третій бенефисъ,
повидимому, не представлялось никакой воз-
30
466
ложности. Но его втиснули и назначили въ
субботу вечеромъ на масляницѣ. Репетировать
пьесу было рѣшительно некогда.
Между тѣмъ я серьезно думалъ о томъ, какъ
бы хорошо было поставить комедію не такъ,
какъ вообще все ставилось у насъ, а откинувъ
всѣ условности. Сдавъ всего за три года до
этого послѣдніе экзамены въ Академіи Худо-
жествъ, я еще былъ подъ впечатлѣніемъ реаль-
ныхъ композицій Кнауса, Мессонье, Вотье и
Менделя, и мнѣ казалось, что можно такъ же
просто компановать и на сценѣ группы, и въ
массахъ, и въ отдѣльныхъ фигурахъ. Мнѣ ка-
залось нелѣпостью вытягивать по одной линіи
на первомъ планѣ дѣйствующихъ лицъ. Мнѣ
казалось, что поворотъ спиною къ публикѣ
даже главнаго героя можетъ быть иногда инте-
реснѣе, чѣмъ его лицо. Мнѣ думалось, что
можно вести цѣлую сцену, сидя на третьемъ
планѣ. Я никакъ не могъ понять, какъ актеръ
можетъ вдругъ подойти къ рампѣ и начать
какой то рапортъ въ публику, съ подмигива-
ніями и подмаргиваніями залъ. А между тѣмъ
это дѣлали лучшіе наши актеры и не считали
непроходимою нелѣпостью разговаривать непо-
средственно со зрителями,—да и до сихъ поръ
они, въ большинствѣ случаевъ, продѣлываютъ
то же самое. Мнѣ казалось страннымъ, почему
въ живомъ разговорѣ артистъ не покрываетъ
своими словами реплику собесѣдника, — какъ
это почти всегда бываетъ въ жизни, а терпѣ-
ливо выдерживаетъ паузу.
Самыя декораціи смущали меня. Три стѣны
комнаты,—вѣчныя три стѣны, напоминали ка-
зенный фасадъ губернскаго правленія—-такъ
467
скучны были эти надоѣвшія всѣмъ линіи. Я
думалъ, что достаточно было бы и одного
угла въ декораціи—и въ двухъ стѣнахъ можно
отлично скомбинировать сцену. Если же ста-
вить три стѣны, — то одну дѣлать совсѣмъ
короткой, и комнату ставить накось.
Теперь мои мечты разлетались прахомъ. Ре-
петировать приходилось наскоро, урывками —
то въ Маріинскомъ театрѣ въ 9'/2 часовъ утра,
то въ залѣ, передъ утреннемъ спектаклемъ на
Александринской сценѣ. Нельзя было и тре-
бовать въ этой сутолокѣ что нибудь устроить
новое и интересное, хотя А. А. Потѣхинъ пре-
доставилъ мнѣ саііс ЫапсЬе — выбирать что
угодно изъ имѣющихся декорацій.
Но впослѣдствіи, когда мнѣ хотѣлось при-
мѣнять мои теоріи на практикѣ, я встрѣчалъ
всегда довольно крупныя противодѣйствія со
стороны лицъ, причастныхъ театру. Мнѣ гово-
рили, что теоріи эти—утопіи, что нельзя та-
кими нововведеніями мѣшать артистамъ. Осо-
бенно надрывался въ этихъ протестахъ одинъ
убѣленный сѣдинами режиссеръ. И мнѣ уже
самому начало казаться, что я заношусь въ
фантастическія сферы и хочу невозможнаго.
Нѣсколько лѣтъ спустя, предо мною развер-
нулась заграницей давно ожидаемая картина.
Я увидѣлъ на сценѣ группировку не театраль-
ную, а художественную. Никто монологовъ
публикѣ не докладываетъ, рѣчь льется плавно,
но безъ паузъ, на перебой, о суфлерѣ нѣтъ
и помина. Толпа иногда стоитъ спинами къ
зрителямъ на самой аванъ-сценѣ, и артистъ
играющій главную роль, иногда только слышенъ
изъ толпы, но не виденъ. Освѣщеніе не имѣетъ
*
468
ничего общаго съ нашимъ: всегда одна часть
сцены освѣщена сильнѣе другой—этимъ дается
свѣтовое пятно на сценѣ.
Обыкновенно у васъ принято восхищаться
французскими и нѣмецкими обстановками и
особенно декораціями. Но гдѣ дѣйствительно
надо учиться простотѣ и реальной красотѣ по-
становокъ—это въ Англіи. И декораціи тамъ
написаны не Богъ вѣсть какъ, и играютъ не-
многимъ лучше, а иногда и хуже нашего, но
что за лица и сцены, что за отсутствіе всякаго
сценическаго вздора. Лѣтъ шесть назадъ, Эр-
вингъ въ своемъ театрѣ (Ьѵсеит) поставилъ
шекспировскаго «Генриха VIII» и самъ игралъ
кардинала Вольсея. Тутъ не было пестраго
узора мейнингенцевъ. нерѣдко пересаливавшихъ
въ погонѣ за мелочами, но что за глубокая
вѣрность во всѣхъ деталяхъ чудесной исто-
рической пьесы? Самъ Эрвингъ въ превосход-
ной сценѣ въ ВІаскГгіагз не постѣснился поста-
вить свой тронъ на четвертый планъ, на два
плана дальше королевскаго престола. У насъ при-
шли бы наши бородатые режиссеры въ ужасъ
отъ первой сцены второго акта въ Виндзорѣ,
гдѣ вся толпа слушаетъ кардинала, отвернув-
шись отъ публики. И тамъ толпа не кричала и
не орала, какъ она почему-то оретъ на нашихъ
сценахъ, а вела себя сдержанно, истово, и не
играла, а жила на сценѣ.
И я понялъ, что мои мечты всѣ уже вопло-
щены и нашли себѣ примѣненіе въ западныхъ
театрахъ. А мы ‘только пугливо оглядываемся
и чего-то ждемъ.
469
XV.
II вотъ, репетуя кое-какъ, урывками, мы ста-
вили пьесу. Недѣля о блудномъ сынѣ прошла
и масленица была ужъ на исходѣ; появились
афиши, а намъ нечего и думать было о томъ,
что называется генеральной репетиціей. Не
знаю, когда артисты успѣли выучить роли, но
роли они знали. Пьеса ли имъ понравилась,
хотѣли ли они помочь бенефиціанту, но взя-
лись они за дѣло дружно и сыграли пьесу не
только не хуже, но лучше многихъ, для ко-
торыхъ дано было по нѣскольку настоящихъ
репетицій. Даже вторыя роли вышли выпуклы
и ярки. Да еще бы, когда за нихъ взялись
такія «черноземныя силы», какъ Варламовъ.
Пьеса прошла безъ помощи пушекъ: никто
картечью въ публику не стрѣлялъ, никто не
шикалъ. Встрѣтивъ Милюкова какъ-то въ
одной редакціи, я у него спросилъ:
Ну, какъ же такъ, Александръ Петро-
вичъ, предсказанія вашего комитета не оправ-
дались^
Онъ пожалъ плечами.
— Но зато вы насъ не можете упрекать въ
неосторожности,—шутливо сказалъ онъ.
Но другіе члены стараго комитета не отсту-
пались отъ своего мнѣнія, а одинъ говорилъ:
— Цыплятъ по осени считаютъ. Посмо-
тримъ, какъ отнесется публика къ послѣдую-
щимъ представленіямъ.
Однако, страшный студентъ, пугавшій и ко-
митетъ, и театральнаго сочинителя, преблаго-
470
получно многіе сотни разъ выходилъ въ про-
винціи на сцену и, сколько мнѣ извѣстно, ни-
какихъ превратныхъ толкованій не возбуждалъ,
хотя иные исполнители подбавляли иногда
отъ себя намеки, которыхъ авторъ и въ виду
не имѣлъ.
Помню, играетъ разъ его покойный Андреевъ-
Бурлакъ. Въ послѣднемъ актѣ, при прощаніи
предъ отъѣздомъ, онъ ляпнулъ такую фразу
о причинахъ, почему онъ спѣшить въ Одессу,
что по театру гулъ пошелъ. Потомъ иду къ
нему въ антрактѣ въ уборную.
— Это, спрашиваю, зачѣмъ же вы?
— Сорвалось, говоритъ. Но вѣдь совре-
менно-то зато какъ?
— Современно-то оно современно, а только
впередъ больше этого не говорите.
— Запрещаете?
— Не запрещаю, а прошу.
— Ничего, вы за здѣшняго пристава не опа-
сайтесь, на этотъ счетъ не тронетъ: вегета-
ріанецъ.
— Я-то не опасаюсь, а вотъ вы о себѣ ду-
майте.
— Я и не то говорилъ; потомъ скажу «сор-
валось!» что-жь подѣлать?
Я, впрочемъ, не знаю, что лучше —прибавки
или урѣзки. Пожалуй, послѣднее горше пер-
ваго. Есть города, спеціально играющіе всякую
пьесу съ урѣзками, да вѣдь съ какими! четырех-
актная вешь идетъ меньше часа. Большая по-
ловина ролей йычеркнута, а оставшіяся сокра-
щены. И зрители недовольны: «ну ужъ и пьесы
стали писать нынче!» Я знаю, что въ одномъ
городѣ шелъ «Гамлетъ» безъ Офеліи и безъ
471
Духа короля, и исполнитель увѣрялъ, что это
лучше, потому что романъ съ Офеліей при-
стегнутъ какъ-то неловко, сбоку, а галлюцина-
ціи ничего не прибавляютъ къ характеру прин-
ца. А такъ какъ публика купюръ не замѣтила,
то все кончилось благополучно.
Конечно, такія сокращенія контролировать
очень трудно, но все же какой - нибудь кон-
троль дать необходимо. Контроль этотъ слѣ-
довало бы установить и для вставокъ, вродѣ
классической вставки появленія дочери могиль-
щика въ томъ же «Гамлетѣ», которая прино-
ситъ обѣдъ отцу, поетъ «Ахъ, вы сѣни, мои
сѣни» и пляшетъ казачка. Болѣе безвредныя
вставки, вродѣ того, что афиша расцвѣчается
названіями каждаго дѣйствія, остроумно при-
думанными режиссерами, — быть можетъ и
нужны въ провинціи для сбора *)• Но едва ли
удобно оканчивать каждую комедію моноло-
гомъ изъ роли Городничаго: «Чего смѣетесь,
надъ собой смѣетесь» и проч., какъ всегда
продѣлывалъ одинъ артистъ.
На «съѣздѣ» вопросовъ объ этомъ не подни-
малось, потому что драматическіе авторы ника-
кихъ вопросовъ по поводу своихъ отношеній
къ сценѣ артистамъ не ставили.
Однако, пора кончить. Развернувъ свою за-
писную книжку, я хотѣлъ подѣлиться съ чи-
тателями, помимо воспоминаній, и кой-какими
соображеніями. Дальнѣйшимъ воспоминаніямъ
*) Напримѣръ, второй актъ «Тяжелыхъ дней» назы-
вается — «Ведите меня въ тарантасъ» Предпослѣдній
актъ «Гражданскаго брака»— «Наканунѣ дѣла», а по-
слѣдній—«Въ дѣлѣ».
472
еще не насталъ чередъ,—это еще когда-нибудь
въ будущемъ. А кое надъ чѣмъ подумать, кое-
что сообразить не мѣшало бы и теперь. Въ
теченіе восемнадцати лѣтъ сцена у насъ сильно
двинулась впередъ, и со стороны репертуара,
и съ точки зрѣнія новыхъ условій сцены, и съ
внѣшней стороны. Но многое остается еще
сдѣлать, только надо дѣйствовать энергично
и сразу, а не исподволь, все чего-то ожидая.
Я помню, въ какое негодованіе приходили
артисты, когда имъ запретили во время дѣй-
ствія выходить на вызовы публики; публика
тоже «протестовала» противъ этого правила и
неистовствовала по нѣскольку минутъ послѣ
ухода любимицы. Но стоило выдержать харак-
теръ, все-таки на аплодисменты не выпустить
актера.—и черезъ какой-нибудь годъ всѣ от-
лично освоились съ новымъ порядкомъ, и ста-
ли съ большимъ вниманіемъ слушать пьесу.
Также можно упразднить будку, заставить
барынь сидѣть безъ шляпокъ въ партерѣ, а не
ахать и не охать надъ этимъ цѣлыми годами.
Напечатано же на билетахъ «СошёсііеНгап^аізе»,
что дамы допускаютъ въ кресла только подъ
условіемъ отсутствія шляпки и даже высокой
прически. И дамы, заключая офиціально при
покупкѣ билета такой договоръ, поневолѣ ему
повинуются.
Когда закончилось благополучно первое
представленіе «На хуторѣ», и успѣхъ въ пе-
чати назвали «выдающимся», мой добрый теа-
тральный сочинитель пришелъ ко мнѣ.
— Вы довольны?
— Очень.
— Молоды вы еще.
473
— А что?
— Да вотъ, что довольны. Пьеса-то вѣдь
больше не пойдетъ: въ посту спектакли не раз-
рѣшаютъ. Только оперетка и французскіе во-
девили.
— А на Пасхѣ?
— Лучше просите, чтобъ и не ставили. Вы
знаете, у насъ публика такая, что только че-
тыре мѣсяца въ году въ театръ ходитъ. А
послѣ Пасхи она считаетъ это занятіе непри-
личнымъ.
— Значитъ, до осени?
— До осени. Хотя тамъ лягутъ явиться при-
чины характера метеорологическаго. Въ дурную
погоду съ Петербургской стороны и Измай-
ловскаго полка не поѣдутъ, и три верхніе яру-
са будутъ пусты. Вы будете ходить по началь-
ству, просить, чтобъ пьесу въ праздникъ по-
ставили?
— Нѣтъ, не буду.
— Это вы по молодости говорите. Потомъ
пойдете. А то вѣдь буднями придется ограни-
читься. ч
Онъ сказалъ правду: мои пьесы вообще по
праздникамъ не шли. А «На хуторѣ» попала
подъ причины «метеорологическія» и давалась
глубокой осенью, когда дожди лили какъ изъ
ведра.
1897 г.
о