Автор: Наумова Н.Н.  

Теги: философия   политика   философия истории   марксизм   марксизм-ленинизм   издательство книга  

Год: 1978

Похожие

Роман Н.Г. Чернышевского «Что делать?»

Из равелина. О судьбе романа Н.Г.Чернышевского Что делать?

«Что делать» Н.Г. Чернышевского. Историко-функциональное исследование

Что делать?

Текст 
                    Почему Н. Г . Чернышев­
ский обратился к форме
романа? Личные чувства —
причастны ли они к делу
революции? Как соотносятся
аналитическая мысль и худо­
жественный образ в романе
«Что делать?» В чем ориги­
нальность этого произведе­
ния? На эти и ряд других
вопросов стремится отве­
тить
автор
предлагаемой
книги


*J V /лссовля
ИСТОРИКОВ
ЛНТЕРДТУРНАЯ
БИБЛИОТЕКА


В
. Наумова
ГОМАН
Ш
Е
Ш
Ш
Ш
Ш
О
«ВТОДЕЛАТЬ!»
Ленинград
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
Ленинградское отделение
1978


8Р1
Н34
Издание
второе,
дополненное
Оформление художника
А.
ДУРАНДИНА
70202-081
Н
028(01)-78
269-78
© Издательство
«Худож ественная литература»,
1978 г.


Чернышевскому
шел
тридцать
пятый
год,
когда
он
приступил
к
созданию
романа
«Что делать?». Т ру д был
заверш ен
за
три
с
половиной
месяца
(с 14 декабря
1862 года до 4
апреля
1863 года) .
Почему
Николай
Гаврилович
Чернышевский,
рево­
люционер,
философ,
публицист
и
критик,
стал
рома­
нистом?
Существует
представление,
будто
ав тор
«Что де ­
л а т ь ?» обратился к художественному творчеству по ­
тому,
что
царское
правительство
лишило
его
возмож­
ности
заниматься
публицистикой.
Чернышевский
писал
св ой
роман
в
каземате
Петропавловской
крепо­
сти,
куда
он
был
заключен
без
суда
и
следствия,
а
за­
тем
без
каких
бы
то
ни
было
юридических
оснований
объявлен
«государственным преступником»
и
сослан
в
Сибирь.
Правительство
пошло
на
эту
постыдную
меру,
чтобы,
по
выражению
Герцена, «избавиться
от
искусного,
страстного
противника».
Эти
исключительные
обстоятельства
дали
повод
рассматривать
работу
над
«Что делать?» как своеоб ­
разный
об ходн ый
маневр.
Автор,
м ол,
избрал
«безобид ­
ную»
форму
романа
для
того,
чтоб ы
под
ее
покровом
вновь
и
вновь
провозгласить
идею
революции.
Однако
если
бы
форма
романа
была
избрана
писателем
лишь
в
качестве
камуфляжа,
маскировки,
есл и
бы
автору
важен
был
не
сто ль ко
роман
как
цельный
идейно-ху­
дожественный
организм,
сколько
заключенные
в
нем
мысли,
то
навряд
ли
такое
литературное
произведение
заслуживало
бы
серьезного
внимания.
Предположение,
НЕ
РАДИ
ЦЕНЗУРЫ
5


что
этот
роман
написан
Чернышевским
из-за
невоз­
можности
писать
что-либо
другое,
способно
лишь
(вольно или невольно)
скомпрометировать
это
произ­
ведение.
Вполне
естественно,
что
такой
взгляд
на
вещи
был
прежде
всего
высказан
критикой,
чуждой
как
идеям
Чернышевского,
так
и
его
художественной
манере.
«Северная пчела»
писала
в
мае
1863 года: «Но г.
Чер­
нышевский
не
беллетрист;
на
изготовление
романа
его
вызвали
обстоятельства,
от
нег о
нѳ
зависящие:
потреб­
нос ть
деятельности
и
невозможность
ее
в
другой
фор­
ме».
Сказано
как
нельзя
боле е
ясно:
приш лось
«изго­
тови ть»
роман,
потому
что
ничего
другого
не
остава­
лос ь
делать.
Конечно,
и
тюремное
заключение,
и
цензура
сыг­
рал и
св ою
рол ь
в
работе
автора
над
э тим
произведе­
нием.
Возможно,
что,
не
бу дь
этих
обстоятельств,
Чер­
нышевский
приступил
бы
к
роману
позднее,
но
невоз­
можно
предположить,
что
он
совсем
не
стал
бы
его
писать.
Этот
роман
склады вался
в
его
сознании
не
ме­
нее
тринадцати-четырнадцати
лет.
Поэтому
и
написан
он
был
в
такой
короткий
срок.
Проблема
освобождения
женщины
от
семейного
и
общественного
гнета
постоянно
занимала
Чернышев­
ского
и
как
художника,
и
как
политика,
и
как
чело­
века.
Еще
в
юности
он
подумывал
жениться
на
моло­
дой
вдове
А
.
Г.
Клиентовой,
чтоб ы
избавить
ее
от
невыносимого
положения
в
родительском
доме.
Эта
ситуация
породила
замысел
повести
«Отрезанный ло­
моть», над которой работал Чернышевский-студент.
В
университетские
годы
формируются
революцион­
ные
убеждения
Чернышевского.
В
декабре
1848 года
он
записал
в
дневнике: «...я
нисколько
не
подорожу
жизнью
для
торжества
своих
убеждений,
для
торже­
ства
свободы,
равенства,
братства
и
довольства,
уни­
чтожения
нищеты
и
порока...» (I,193)*.
Политика
и
этика
для
него
тес но
связаны.
И
он
сурово
проверяет
самого
себя.
Как
согласовать
теорию
и
практику,
1
Здесь
и
далее
в
тексте
в
скобках
указаны
том
и
страница
Полного
собрания
сочинений
Н.
Г.
Чернышевского
в
15-ти
т.,
М.,
1939— 1953.
Роман
«Что делать?» цитируется по изданию:
Чернышевский
Н.
Г.
Что
делать?
Из
рассказов
о
новых
людях.
Л ., 1975.
Серия
«Литературные памятники» (сокращен ­
ное
обозначение
—
Л
П
).
6


нравственные
идеалы
и
повседневные
поступки?
Чер­
нышевский
обращается
к
работе
над
повестью
под
на­
званием
«Теория и практика» .
Это
незаконченное
юношеское
произведение
во
мно­
гом
может
считаться
ранним
этю дом
к
роману
«Что
делать?».
Герой
с ост оит
в
тесной
дружбе
с
чиновни­
чьим
семейством,
где
есть
молодая
девушка,
которая
«одарена умом и сердцем не совсем обыкновенными».
Семье
грозит
нищета.
Он
знает,
что
не
сможет
брос и ть
осиротелых
мать
и
дочь
на
произвол
судьбы,
и
в
то
же
время
боится,
что
на
его
плечи
ляжет
забота
о
них,
тогда
как
он
сам
беден.
В
конце
концов
он
решает,
не
щадя
себя,
спасти
молодую
девушку.
Здесь
намеча­
ется
тот
конфликт
двух
стремлений,
в
котором
счастье
самоотверженного
поступка
—
«радость,
которую
вну­
шало
мне
мое
намерение
отказаться
от
своего
эгоисти­
ческого
плана,
внутреннее
довольство
собою,
котор ое
возбудила
во
мне
мысль,
что...
я
поступлю
благо­
родно»,—
побеждает
узколичные
расчеты
(XI, 681).
Выраженные
в
повести
отвращение
к
филантропии
(XI, 652),
утверждение,
что
для
женщины
«лучше
жить
бедно,
чем
в
довольстве,
но
в
зависимости...»(XI,
682), строгая система доказательств того,
что
с вою
мо­
раль
нельзя
навязывать
насильно
(«всякий сам судья
в
своем
деле»), убеждают в том,
что
замысел
романа
«Что делать?» не родился внезапно в конце 1862
года.
Сюжетный
и
б ытов ой
материал
«Теории и практики»
показывает,
что
в
крепости
Чернышевский
разрабаты­
вал
давно
вынашиваемые
художественные
планы.
В
дневнике
и
письмах
Чернышевского
есть
свиде­
тельства
того,
что
его
взгляд
на
людей
был
взглядом
психолога
и
художника.
Писатель
оценивал
их,
по­
мимо
всего
прочего,
как
возможных
прототипов,
как
жизненный
материал
искусства.
Еще
в
юности
он
об­
думывал
повесть
о
своем
университетском
товарище
Лободовском.
Интересно
одно
из
писем
Чернышевского
Д обролюбову: «Николай Александрович,
я
боюсь
и
по­
сылать
Вам
эту
книгу,
опасаясь,
что
Вы
об рати те
на
нее
желчь,
кот ор ой
преисполнены.
Это
убьет
меня.
Пощадите
мою
жизнь
—
она
нужна
для
то го,
что бы
я
написал
ту
повесть,
в
которой
хочу
изобразить
Вас»
(XIV , 384).
Действительно,
добролюбовский
тип
характера
находим
в
«Что делать?»,
а
по том
в
«Прологе» .
7


Со
времени
окончания
университета
и
до
своего
ареста
Чернышевский
не
писал
художественных
про­
изведений.
«Я,—
заявлял
он
в
своих
показаниях
след­
ственной
комиссии,—
издавна
готовился
быть,
между
прочим,
и
писателем
беллетристическим.
Но
я
имею
убеждение,
что
люди
моего
характера
должны
зани­
маться
беллетристикою
только
уже
в
немолодых
го­
дах,—
рано
им
не
получить
успеха...
Руссо
ждал
до
старости,
Годвин
тоже.
Роман
—
вещь,
назначенная
для
массы
публики,
де ло
самое
серьезное,
самое
стари­
ковское
из
литературных
занятий» (XIV, 760).
Впо­
следствии
в
каторжной
тюрьме
Чернышевский
читал
товарищам
произведения,
кот оры е
они
слушали
с
на­
пряженным
вниманием,
а
когда
взяли
в
руки
тетрадь,
по
к от орой
он
читал,
то
увидели,
что
ее
страницы
пу­
сты.
В
его
сознании
за
предыдущие
г оды
складывались
и
откладывались
огромные
запасы
художественного
материала.
Потом,
в
Вилюйске,
он
писал
необычайно
много
и
быстро.
Ночью
писал,
а
утром
сжигал,
чт обы
не
досталось
жандармам.
И
все
однажды
написанное
помнил
наизусть.
Это
было
особым
образом
организо­
ванное
сознание:
научные
открытия,
политическая
борьба,
познание
жизни
—
все
подспудно
трансформи­
ровалось
в
нем
в
художественные
образы.
Однако
представление
о
том,
будто
Чернышевский
взялся
за
роман
только
под
давлением
обстоятельств,
неблагоприятны х
для
его
публицистики,
оказалось
очень
живучим.
В
частности,
широко
бытует
мнение,
что
форма
романа
избрана
им
якобы
лишь
для
того,
чт обы
обмануть
цензуру.
Иногда
царская
цензура
фигурирует
в
качестве
чуть
ли
не
основной
при­
чины
создания
вс ей
романической
линии
«Что де ­
лать?».
Решительным
противником
такого
ро да
представ­
лений
был
А
.
В.
Луначарский.
Считая
Чернышевского
«одним из замечательнейших в нашей литературе пи -
сателей-беллетристов»,
он
высмеивал
мысль,
бу дто
«беллетристические его произведения
—
нечт о
в роде
басни,
в
них
важна
мораль», будто «идеям,
высказан­
ным
в
романе
«Что делать?»,
Чернышевский
придал
беллетристическую
форму,
потому
что
он
хотел
обма­
нуть
«черного медведя», хотел,
чтоб ы
цензура
пропу­
стила
эти
мысли
в
печати».
Такую
«точку зрения»
Лу­
8


начарский
называет
«в корне неверной» ’ .
Тем
не
ме­
нее
она
оказалась
достаточно
живучей.
Да,
все,
что
печатал
Чернышевский,
свидетельст­
вует
о
том ,
что
он
действительно
всегда
«обходил»
и
«обманывал»
цензуру.
Но
он
никогда
ей
не
уступал.
По
словам
Ленина,
Чернышевский
«умел влиять на все
политические
события
его
эпохи
в
революционном
духе,
проводя
—
через
препоны
и
рогатки
цензуры
—
идею
крестьянской
революции,
иде ю
б орьбы
масс
за
сверже­
ние
всех
старых
властей»*2.
Необходимость
борьб ы
с
цензурой
не
ослабляла,
а
оттачивала
мастерство
Чер-
нышевского-публициста
и
Чернышевского-романиста.
«Великий русский писатель», «действительно великий
русский
писатель»—
так
называл
его
Ленин3.
Так
же
отзывался
о
нем
Маркс.
М.
Е.
Салтыков-Щедрин
говорил
о
своей
манере
как
о
«рабьей»; цензура вынуждала его писать эзоповским
языком;
но
от
этог о
его
сатира
не
становилась
туман­
ной
и
вялой,
а,
наоборот,
приобретала
особую
ос троту
и
глубину
обобщения.
Так
бы ло
и
с
Чернышевским.
Свойственные
ему
простота,
ясность,
убийственная
ло­
гика
становились
все
боле е
разящими.
В
тех
случаях,
когда
приходилось
прибегать
к
намеку
или
иносказа­
нию,
сами
эти
отступления
углубляли
проблематику
произведения,
усиливали
его
воздействие
и
никогда
не
бывали
отступлениями
от
цели.
Автор
«Что делать?» написал свой роман потому,
что
такова
была
его
цель
и
задача.
И
все,
что
содер­
жится
в
нем,
подчинено
этой
цели.
Д.
И.
Писарев
со­
вершенно
справедливо
заметил,
что
«направление»,
выразившееся
в
романе
«Что делать?», «никогда еще ...
не
заявляло
себя
на
русской
почве
так
решительно
и
прямо,
никогда
еще
не
представлялось
оно
взорам
всех
ненавидящих
его
так
рельефно,
так
наглядно
и
ясно»4.
Как
же
получилось,
что
роман,
утверждающий
на­
родную
революцию
как
необходимость
и
неизбежность,
был
пропущен
в
печать?
На
этот
сч ет
существует
следующая
версия.
'Луначарский
А.
В.
Статьи
о
Чернышевском.
М.,
1958, с .
54.
2ЛенинВ.
И.
Поли.
собр.
соч.,
т.
20, с.
175.
3Там же,
т.
15, с.
152; т.
18, с.
381, 384.
4 Писарев Д .
И.
Соч.
в
4-х
т.,
т.
4.
М ., 1956, с.
8.
9


По
м ере
написания
«Что делать?» автор передавал
его
следственной
комиссии
для
получения
разрешения
на
вынос
из
крепости;
оттуда
рукопись
поступала
в
ре­
дакцию
«Современника» .
Дальше
она
шла
к
цензору,
от
него
—
в
печать.
Есть
предположение,
что
эти
две
инстанции
(следственная комиссия и цензура)
поло­
жились
о дна
на
другую,
и
таким
образом
роман
попал
в
печать
по
счастливой
случайности.
Происхождение
свое
эта
версия
*ведет от самого
цензора
Бекетова,
к оторы й
был
уволен
за
пропуск
в
печать
романа
«Что делать?».
Вот
как
он
объяснял
свой
«недосмотр»: «Чернышевский писал роман « Ч т о
д е л а т ь ?», сидя в Петропавловской крепости,
и
посылал
рукописи
частями
через
I I I отделение.
Там
просмат­
ривали
ее
односторонне,
б олее
с
точ ки
зрения
своей
специальности,
а
остальное
предоставляли
Комитету
петербургских
цензоров.
Роман
цензуровали
Бекетов
и
Фед.
Ив.
Рахманинов,
которые,
будучи
покойны
тем,
что
рукопись
прошла
через
фильтру
I I I отделения,
просмотрели
ее
поверхностно
и
слепо
подписали,
не
исключив
ни
слова.
Так
он
и
явился
на
свет»1.
Такое
объяснение
давно
уже
вызывает
справедли­
вые
сомнения1
2.
Вполне
понятно,
что
цензор
использо­
вал
ег о,
чт обы
оправдаться
перед
своим
начальством
(кстати ,
роман
цензуровал
оди н
Бекетов). «Оплош­
ность»
цензуры
была
бы
еще
понятна,
если
бы
роман
был
представлен
в
цензуру
полностью.
Но
он
печатал­
ся
частями,
а
власти
спохватились
только
тогда,
когда
печатание
в
«Современнике» (No 3, 4 и 5
за
1863 год)
было
закончено.
Некоторый
св ет
на
это
дело
проливают
отзы вы
О.
А
.
Пржецлавского,
который
был
тог да
членом
ново­
образованного
Совета
по
делам
книгопечатания
при
министерстве
внутренних
дел
и
осуществлял
общее
наблюдение
за
«Современником».
Пржецлавский
дважды
писал
секретные
отзывы
о
романе,
и
бросается
1См.:
Бушканец
Е.
Царская
цензура
и
«Ч то дел ать?»
Чернышевского.
— «О гонек»,1951,No39, с.
24.
2 «Это объяснение представляется нам несколько наив ­
ным»,—писалВ.
Е.
Евгеньев-Максимов.
—
«Звезда», 1939, No 12,
с.
170. «В
журнале
следственной
комиссии
16 января 1863
г.
ясно
написано,
что
роман
передается
„для напечатания с соблю­
дением
установленных
правил
для
цензуры1
1»,— напоминает
С.
А.
Рейсер
(ЛП , 784).
10


в
глаза
их
разительная
противоположность.
О
первых
частях,
напечатанных
в
«Современнике» No 3, .он
пи­
сал,
что
«содержание романа вообще не предосуди ­
те ль но»
и
даже
«утешительно», счел,
что
«нигилисты»
Чернышевского
могут
оказать
примиряющее,
успокаи­
вающее
влияние
на
революционную
молодежь.
Неуди­
вительно,
что
после
этог о
продолжение
романа
было
пропущено
в
печать.
Зато
дальнейшая
публикация
(в «Современнике» No 4)сновымразрешениемсемей­
н ого
конфликта
и
появлением
Рахметова
вызвала
в
Пржецлавском
громадную
злобу,
и
второй
его
отзыв
дышит
ненавистью
к
роману: «...Сочинение,
пропове­
дующее
такие
принципы
и
воззрения,
в
высшей
сте­
пени
вредно
и
опасно».
Теперь
он
начал
понимать,
в
чем
смысл
произведения,
но,
видимо,
только
начал,
потому
что
обрушился
главным
об раз ом
на
«безнрав ­
ственность»
героев,
ниспровергающих
по
взаимному
соглаш ению
святыню
б р а к а : «На место христианской
ид еи
брака
проповедуется
чистый
разврат,
коммунизм
женщин
и
мужчин...»
Обвинения
Пржецлавского
но­
сили
не
сто ль ко
политический,
сколько
этический
ха­
рактер;
к
тому
же
он
предполагал,
что
рецензирует
конец
романа
—
его
отзыв
начинается
словами:
«По выходе в апреле текущего года второй (и,
кажется,
последней)
части
романа
«Что делать?»...» 1 Т ак полу ­
чилось,
что
Пржецлавский
не
поспешил
предотвратить
дальнейшую
публикацию.
Его
отзыв
датирован
15 мая
1863 года,
а
цензурное
разрешение
на
выход
«Совре ­
менника» No5 с окончанием романа было получено
27 апреля 1863
года.
Сам
Пржецлавский
впоследствии
воспользовался
для
объяснения
дела
версией
Бекетова,
но
он
говорит
о
«странном недоразумении»
только
в
от­
ношении
последних
частей1
2.
А
как
раз
в
отношении
них
слепой
недосмотр
наименее
вероятен.
Получилось
так,
что,
не
усмотрев
ничего
страшного
в
начале
романа,
цензура
пропустила
его
в
печать.
По­
хвалив
эту
первую
публикацию,
высшая
цензурная
ин­
станция
при
министерстве
внутренних
дел
открыла
дорогу
последующим
частям.
На
вторую
публикацию
она
обрушилась
главным
об ра зом
с
позиций
офици­
альной
«нравственности», еще не уловив действнтель -
1 «Каторга и ссылка», 1928, No 7, с.
44, 50, 45.
2 См .: «Русская старина», 1875, No 9, с.
154.
11


ного
революционного
смысла
произведения.
Вместе
с
обманчивым
ощущением
концовки
романа
это
при­
ве ло
к
тому,
что
особой
трев ог и
все-таки
не
было
и
по­
следнюю
публикацию
не
успели
задержать.
Идея
романа
раскрывается
постепенно.
Ответ
на
во­
прос
«что делать?» становится полностью ясен только
тогда,
когда
дочитана
последняя
строка.
В
э том
смысле
произведение
Чернышевского
напоминает
процесс
вы­
в ода
теоремы,
когда
искомое
окончательно
и
несо­
мненно
определяется
лишь
в
конце,
как
результат
всех
предыдущих
рассуждений.
Даже
часть,
посвященная
Рахметову,
сама
по
себе
еще
не
имела
тог о
смысла,
ко­
торы й
она
приобрела
с
появлением
главы
«Перемена
декораций» (независимо от того,
Рахметов
или
не
Рах­
метов
подразумевается
в
этой
последней
главе).
И
только
когда
печатание
было
закончено,
власти
ужаснулись.
По
свидетельству
Бекетова,
лишь
тол ько
весь
роман
вышел
в
све т, «поднялся по поводу его со­
дом,
когда
увидели,
что
не что
необыкновенное
совер­
шается
между
молодежью
обоег о
пола
под
впечатле­
нием
э того
произведения,
то
принялись
отыскивать
виновных
в
пропуске»*.
Таким
образом,
композиция
романа
помогла
обма­
нуть
цензуру.
Означает
ли
э то,
что
такая
композиция
была
избрана
именно
для
тог о,
чтобы
обмануть
цен­
зуру?
Слишком
мн ого
чести
бы ло
бы
царской
цензуре,
если
бы
романист
Чернышевский
подчинил
этим
сооб­
ражениям
основу
осн ов
произведения
—
его
компози­
цию.
Она
подчинена
совершенно
другим
задачам.
Ро­
ман
«Ч то делать?» должен был заставить читателя
самостоятельно,
шаг
за
шагом,
пройти
путь
формиро­
вания
революционной
мысли.
Мастерство
э того
посте­
пенного,
последовательного
превращения
читателя
в
единомышленника
было
таково,
что
даже
цензоры
на
первых
порах
не
поняли,
в
чем
дело,
как
Марья
Алексевна
не
сразу
могла
понять
Лопухова.
Кто
был
адресатом
романа
«Что делать?», к ком у
это
произведение
обращено?
В
применении
к
нему
вошли
в
обиход
понятия:
«читатель-дру г»
и
«читатель-вра г».
Считается,
что1
1См.:
Бупгканец
Е.
Царская
цензура
и
«Что делать?»
Чернышевского.
—
«Огонек», 1951, No 39, с.
24.
12


Чернышевский
писал
так,
чтоб ы
читатель-друг
п онял
е го,
а
читатель-враг
не
понял.
Разумеется,
и
читатель-друг,
и
читатель-враг
—
это
реальные
фигуры,
они
действительно
существо*
вали,
и
автор
мно го
г ов орит
о
них
в
романе.
Но
он
пи­
сал
для
самого
широкого
читателя.
О
своих
друзьях
и
единомышленниках,
новых
людях,
он
прямо
г оворит:
«...с
ним и
мне
не
нужно
б ыло
объясняться.
Их
мне­
ниями
я
дорожу,
но
я
вперед
знаю,
что
оно
за
меня»
(ЛП , 14).
Новых
людей
уже
немало,
но
они
«все-таки
еще
составляют
меньшинство
публики»
(ЛП ,
232).
Роман
«Что делать?» по самой своей сути противоре ­
чит
мысли
о
том,
что
он
написан
для
немногих,
какими
бы
передовыми
эти
немногие
ни
были.
Чернышевский
был
просветителем,
и
из
э того
иногда
делают
вывод,
что
поскольку
он
стремился
воспитать
передовую
интеллигенцию
как
организую­
щую
силу
революции,
то,
следовательно,
эта
передовая
интеллигенция
и
была
адресатом
всех
его
трудов.
Ко­
нечно,
здесь
ес ть
большая
доля
истины,
но
далеко
не
вся
истина.
Нельзя
забывать,
что
Чернышевский
был
просветителем
ос обог о
род а:
он
утверждал
как
ос­
новную
движущию
силу
развития
—
борьбу
самих
масс.
Публицистика
Чернышевского,
конечно,
несла
на
себ е
печать
исторических
противоречий
эпохи.
Об­
ращаться
с
научными,
философскими,
политическими
статьями
можно
было
тол ько
к
просвещенной
интелли­
генции.
И
все-таки
глубокий
демократизм
научно-по­
литических
трудов
Чернышевского,
их
педагогическая
в
истинном
смысле
этого
слова
манера,
простота
и
яс­
ность
свидетельствуют
о
том,
что
он
всегда
настойчиво
стремился
вырваться
за
пределы
ученого
разговора
в
св оем
кругу.
Переход
к
беллетристике
явился
для
него
законо­
мерной
ступенью
дальнейшей
демократизации
револю­
ционной
пропаганды,
расширения
круга
читателей
во
имя
последующего
расширения
круга
единомышлен­
ников
и
борцов.
Он
обращался
своим
романом
к
тем,
кто
не
читает
научных
и
философских
работ,
кто
во-,
обще
«не читает ничего,
кроме
романов» (XIV,456).
Это
еще
не
сами
народные
массы.
Крестьянство
и
романов
не
читало.
Кто
же
э тот
читатель?
Еще
в
студенческие
годы,
живя
у
родственников,
в
мещанской
обстановке
чиновничьего
семейства,
13


Чернышевский
был
пропагандистом
даже
среди
этих,
по
его
собственному
выражению, «пошловатых»
людей.
Сначала
он
досадовал
на
себя,
когда
увлекался
и
на­
чинал
говорить
с
охранительно
настроенным
чиновни­
ком,
чья,
любимая
поговорка
была
«хоть палка
—
да
начальник», о революции во Франции,
о
коммунизме
и
т.
п.
Но
скоро
Чернышевский
пришел
к
выводу,
что
«и в таком человеке проповедование оставляет некото ­
рые
следы,
и
поэтому
не
должно
безусловно
молчать
из
опасения
даром,
без
всякой
пользы
показаться
смешным» (I,239).
В
первоначальной
редакции
ро­
мана
«Что делать?» после пьяной исповеди Марьи
Алексевны
(когда Верочка почувствовала к матери
«что-то
похожее
на
жалость») следуют строки: «Это
был
первый
и
сильный
практический
урок
в
любви
к
людям,
как
бы
ни
были
они
злы
и
испорчены.
Урок
был
дан
пьяною
женщиною,
очень
дурною»
(ЛП ,
366).
Марью
Алексевну
уже
не
переделаешь.
Но
даже
с
нею
автор
беседует
о
том,
почему
ей
при­
шлось
стать
«злой» .
До
конца
своей
жизни
Чернышев­
ский
относился
к
людям,
угнетенным
жизнью,
как
вос­
питатель,
независимо
от
тог о,
насколько
ограничены
или
запутаны
были
их
понятия.
В
страшных
условиях
вилюйского
заточения
ряд ом
с
ним
всегда
был
жан­
дарм.
В
Иркутске
замечали,
что,
пробыв
год
с
Чер­
нышевским,
возвратившийся
жандарм
оказывался
за­
метно
сообразительнее
и
развитее,
нежели
был
до
ко­
мандировки
в
Вилюйск.
Автор
романа
«Что делать?» обращается в перспек ­
тиве
ко
всем
людям,
не
отторгая
«темных»
и
«испор ­
ченных».
Может
быть,
как
раз
им
особенно
нужен
его
роман.
«Мы хотим,—
писал
впоследствии
В.
И.
Ле­
нин,—
построить
социализм
из
тех
людей,
которые
вос­
питаны
капитализмом,
им
испорчены ,
развращены,
но
зато
им
и
закалены
в
борьбе...
И
если
вы
не
по­
строите
коммунистического
общества
из
этого
мате­
риала,
тогда
вы
пустые
фразеры,
болтуны» *.
Черны­
шевский
в
свое
время
думал
о
том
же
применительно
к
делу
народной
революции.
После
1855 года русское общество заметно активи ­
зируется
политически.
Обостряется
и
расширяется
об­
щественное
внимание
к
идеологическим
вопросам.1
1ЛенинВ.
И.
Поли.
собр.
соч.,
т.
38, с.
54.
14


«Это,—
писал
Чернышевский,—
и
дало
возможность
развитым
людям
заговорить
громко
о
надобности
пре­
образований...» (I,745).
Полемика
выходит
за
пределы
межжурнальных
споров
и
приобретает
небывалую
до­
толе
по
своей
массовости
аудиторию.
Появляется
раз­
ночинец,
по
словам
В.
И.
Ленина,
как
«массовый дея ­
тель»
и
как
новая,
едва
ли
не
самая
многочисленная
социальная
прослойка.
В
своем
подавляющем
большинстве
разночинный
интеллигент
живет
убого
и
трудно.
Нередко
он,
по
вы­
ражению
Достоевского, «задавлен бедностью».
Он
мо­
жет
стать
ограниченным
и
тупым
мещанином,
может
стать
Раскольниковым
или
Мармеладовым,
может
стать
Лопуховым
или
Рахметовым.
Среди
городских
низов
появляются
и
Соня
Мармеладова,
и
Верочка
Ро-
зальская.
Это
особая
среда,
особая
жизнь,
особые
люди,
и
вместе
с
тем
это
новый
массовый
читатель,
нередко
с
грузом
старой
«путаницы»
в
сознании,
и,
чем
шире
его
круг,
тем
больше
э той
«путаницы».
Но
это
«реаль ­
ная
г р язь », из которой может и должен вырасти здо­
ровый
колос.
Надо
помочь
ему
вырасти
здоровым,
надо
научить
его
вырасти
здоровым.
«Автору не до прикрас,
добрая
публика,
потому
что
он
все
думает
о
том,
какой
сумбур
у
тебя
в
голове,
сколько
лишних,
лишних
страданий
делает
каждому
человеку
дикая
путаница
твоих
понятий.
Мне
жалко
и
смешно
смотреть
на
тебя:
ты
так
немощна
и
так
зла
от
чрезмерного
количества
чепухи
в
тв оей
го­
лове.
Я
сердит
на
тебя
за
то,
что
ты
так
зла
к
людям,
а
в едь
люди
—
это
ты:
что
же
ты
так
зла
к
самой
себе?
Потому
я
и
браню
тебя.
Но
ты
зла
от
умственной
не­
мощности,
и
потому,
браня
тебя,
я
обязан
помогать
тебе» (ЛП,
13—14).
Вот
для
кого
в
первую
оче ре дь
написан
роман,
который
зо ве т: «Поднимайтесь из ва ­
шей
трущобы,
друзья
мои,
поднимайтесь,
это
не
так
трудно,
выходите
на
вольный
белый
свет...»(ЛП, 233).
В
основании
произведения,
адресованного
самому
широкому
читателю,
лежат
глубокие
выводы
передо­
вой
науки.
Поразительная
сила
воздействия
«Что де ­
лать?»—
это
результат
того,
что
здесь
автор
ведет
чи­
тателя
и
путем
научного
исследования,
и
дорог ой
ху
­
дожественного
анализа
действительности.
Принцип
«наука сама по себе,
жизнь
с ама,
по
себе,
и
науке
нет
15


до
нее
дела»
всегда'был
ненавистен
Чернышевскому
(X, 62).
Глубокая
научно-политическая
мысль,
проведенная
через
изображение
живой
действительности,
по-своему
обогащается,
так
как
действительность
необъятно
многогранна.
Отсюда
—
двуединый
процесс
воздей­
ствия
«Что делать?».
Роман
для
тех,
кто
«не читает
ничего,
кроме
романов»,
одновременно
стал
книгой,
которую
жадно
поглощали
самые
передовые
умы.
Ге­
орги й
Димитров
говорил,
что
роман
Чернышевского
стал
для
нег о
этапом
в
жизни
и
повел
его
на
путь
ре-
волюционера-профессионала.
В.
И.
Ленин
«роман «Что
де л а т ь ?» перечитал за одно лето раз пять,
находя
каж­
дый
раз
в
этом
произведении
все
нов ые
волнующие
мысли»
«Под его влиянием, —
подчеркивал
Ленин,—
сотни
людей
делались
революционерами.
...
Это
вещь,—
говорил
он
о
«Что делать?»,—
которая
да ет
за­
ряд
на
всю
жизнь»12.
Такая
сила
непосредственного
воздействия
должна
объясняться
не
то лько
его
идеей
—
ве дь
та
же
идея
не
менее
глубоко
выражена
в
публицистике
Черны­
шевского.
Здесь
де ло
в
удивительно
органичном
сплаве
научной
революционной
мысли
и
с илы
искусства.
Чем
ближе
к
нашему
времени,
тем
убыстреннее
иде т
процесс
взаимопроникновения
научной
мысли
в
искусство
и
работы
творческого
воображения
в
науку.
Автор
романа
«Что делать?» стоит,
пожалуй,
у
ис т оков
этого
процесса
в
России.
Вопрос
о
своеобразном
единстве
научной
и
худо­
жественной
основы
в
романе
«Что делать?» обстоя­
тельно
разбирается
в
последних
работах
Г.
Е.
Тамар-
ченко,
который
пишет
об
«интеллектуальной прозе»
Чернышевского
и
относит
«Что делать?» к жанру « и н­
теллектуального
романа».
Такая
классификация
впол­
не
возможна,
однако
обра т им
внимание
на
то,
в
чем
заключается
оригинальность
и
необычность
романа
Чернышевского
среди
произведений
«интеллектуаль ­
ной
прозы».
Здесь
с
читателем
г овори т
не
только
мыслитель,
одушевленный
определенной
идеей,
исследующий
за­
1См.
в
кн .:
В.
И.
Ленин
о
литературе
и
искусстве.
М ., 1976,
с.
646.
2 Там же,
с.
647, 648.
16


коны
жизни
общества
с
определенной
философской
по­
зиции,
но
ученый,
который
опирается
на
выв оды
и
открытия
самых
различных
наук.
Скажем,
в
изображе­
нии
с нов
Веры
Павловны
несомненно
принимает
уча­
стие
физиолог,
изучавший
связи
сновидений
с
пред­
шествующими
впечатлениями
жизни;
размышления
героини
по
поводу
вреда
некоторых
форм
одежды
тоже
связаны
с
изучением
физиологии
и
анатомии
и
с
наме­
тившимся
благотворным,
по
мнению
Чернышевского,
влиянием
естественных
наук
на
обра з
жизни
передовой
молодежи;
в
описании
мастерских
присутствует
эконо­
мист;
в
рассуждениях
Лопухова
о
соотношении
сво­
б оды
и
необходимости
—
философ,
на
оче нь
многих
страницах
романа
—
историк...
Философия
и
история,
политика
и
этика
прочно
входили
в
русскую
литературу
той
эпохи.
Но
физиоло­
гия,
химия,
новейшие
достижения
сельского
хозяйства
(дренаж почвы —
«Второй сон Веры Павловны»), эко­
номические
расчеты
с
точными
цифровыми
выклад­
ками
—
этого
не
б ыло
в
реалистическом
романе
XIX века ни до,
ни
после
Чернышевского.
Тургенев­
ский
Базаров
был
погружен
в
естественные
науки,
но
автор-то
ими
не
занимался
и
не
занимал
читателя.
Чернышевский
же
втягивает
своего
читателя
в
разбор
научных
проблем,
в
логическую
систему
рассуждений,
и
до воль но
настойчиво.
Притом
он
не
ст ольк о
сооб­
щает
те
или
иные
сведения,
сколько
именно
учит
мыс­
лить,
рассуждать,
хочет
привить
вкус
к
размыш лению
ответственному,
покоящемуся
на
строгой
логике
и
ре­
альном,
конкретном
материале.
Совместимо
ли
это
с
задачами
художественной
прозы?
В
совмещении
и
взаимодействии
художественного
изображения
жизни
с
научной
системой
мышления
для
Чернышевского
заключен
глубокий
смысл.
Собст­
венно,
это
одн а
из
его
основополагающих
задач.
В
статье
«Антропологический принцип в филосо­
фии»
Чернышевский
замечает,
что
«от неумения под­
вергнуть
предмет
точному
анализу
произошли
в
мета­
физике
и
в
нравственных
науках
ошибочные
мнения,
наделавшие
людям
г ора здо
больше
зла,
чем
холера,
чума
и
все
заразительные
бол ез ни» (VII, 270—271).
К
числу
таких
губительных
«ошибочных мнений»
он
17


относит,
например,
устоявшееся
представление,
бу дто
праздность
приятна,
а
труд
неприятен.
Среди
необходимых
условий
эмансипации
личности,
освобождения
ее
от
«фантастических»
предрассудков,
порожденных
эксплуататорской
системой
и
ее
же
под­
держивающих,
далеко
не
последнее
место
принадлежит
умственному
развитию
человека.
Автор
романа
«Что делать?» убежден в этом,
и
по­
тому
он
не
просто
опровергает
те
или
иные
«ошибоч ­
ные
мнения»
или
систему
«мнений».
Он
ставит
перед
соб ой
задачу
воспитания
разума
в
духе
аналитического,
объективного
и
в
принципе
научного
понимания
вещей.
Чернышевский
стремится
развить
«умение»,
даже
внутреннюю
п от р е б н ос т ь , «подвергнуть предмет точно­
му
анализу»
во
всех
сферах
жизнедеятельности
чело­
века,
и
в
том
числе
—
в
сфере
нравственной,
где
царит
наибольшая
путаница
понятий,
порождающая
рабью
психологию.
В
истории
русского
революционного
движения
ше­
стидесятые
годы
X I X века явились знаменательным
рубежом
прежде
всего
потому,
что
разночинная
демо­
кратия
утверждала
определяющую
роль
народных
масс
в
революции.
И
одновременно
с
этим
она
выдвинула
требование
научного
подхода
к
революционной
идее,
стремилась
создать
научную
тео рию
социалистической
революции.
Опора
на
народ
как
основную
силу
восста­
ния
оказалась
бы
не
боле е
чем
расчетом
на
стихийный
бунт,
есл и
бы
не
стремление
шестидесятников
к
слия­
нию
массового
стихийного
протеста
с
научно
обосно­
ванной
революционной
теорией.
Как
известно,
в
усло­
виях
крестьянской
страны
это
был о
невыполнимо,
но
сама
задача,
впервые
поставленная
применительно
к
русским
условиям,
б ыла
безусловно
исторически
перспективной.
Вспомним
диалог
Лопухова
с
Марьей
Алексевной,
которая
старается
выведать
все
подробности
о
его
«не­
весте»: «Да как это бог послал ему такое счастье,
да
как
это
не
перехватили
другие?
—
Да
так;
почти
еще
ник то
не
знает,
что
она
должна
получить
наслед­
ство.
—
А
он
проведал?
—
Проведал...
И
верно
разуз­
нал?
—
Еще
бы,
документы
сам
проверял...
кто
в
своем
уме,
без
документов
шагу
не
делает» (ЛП, 62).
Лопу­
хов
имеет
в
виду
«наследстве», по праву принадлежа­
щее
революционному
народу: «В деньгах?
—
Есть
и
18


в
деньгах.
—
Может
быть,
и
в
поместьях?
—
Да,
ест ь
и
в
поместьях» (ЛП, 62).
И
то,
что
он
«без документов
шагу
не
делает», означает,
конечно,
научный,
исследо­
вательский
подход
к
делу
«невесты»
—
революции.
Наука,
которая
в
данном
слу чае
имеется
в
виду,—
это
политическая
экономия.
Герои
романа,
как
и
его
автор,
ставят
ее
на
службу
революционному
движению.
Тем
не
менее
«Что делать?» не учебник по полит­
экономии,
или
естествознанию,
или
какой-либо
другой
сложившейся
науке.
Роман
посвящен
проблемам
этики.
Чернышевский
стремится
внести
в
ее
понимание
науч­
ные
основы.
Он
писал,
что
«метод анализа нравствен ­
ных
понятий
в
ду хе
естественных
наук,
отнимая
у
пред­
мета
всякую
напыщенность,
переводя
его
в
область
явлений
очень
простых,
натуральных,
да ет
нравствен­
ным
понятиям
основание
самое
непоколебимое» (VII,
291).
В
современном
ему
развитии
науки,
в
особенности
в
стремительном
движении
вперед
естествознания,
Чернышевский
видит
не
только
возможности
лучше
понять
природу
и
человека.
Это
важно,
очень
важно,
но
это
еще
не
все.
Необходимо,
считает
он,
сам
крите­
рий
научной
доказуемости
или
недоказуемости,
под­
нявший
на
такую
высоту
науки
естественные,
приме­
нить
в
сфере
нравственных
понятий,
разрабатывать
нравственные
проблемы
«при помощи точных приемов,
подобных
тем,
по
каким
разработываются
естественные
науки» (VII,258).
Перед
автором
романа
«Что де ­
л а т ь ?» стоит двуединая задача:
отк ры ть
объективные
законы
революционной
нравственности
и
научить
лю­
дей
понимать
их.
Нравственность
революции,
утверж­
даемая
через
художественное
изображение
действи­
тельности,
одновременно
доказы вается
открытыми
структурами
рассуждений.
Слитые
с
романическим
сю­
жетом,
они
приучают
к
работе
мысли
не
помимо
живой
жизни
или
рядом
с
нею,
а
применительно
к
ней,
как
бы
внедряют
аналитический
разум
в
осмысление
по­
вседневности.
Однако
умственное
развитие
само
по
с ебе
еще
ни­
чего
не
решает
ни
в
общественной,
ни
в
частной
жиз­
ни.
Массы
не
поднимутся
на
борьбу
во
имя
в ыводов
науки,
а
человек
не
станет
хорошим
или
плохим
в
за­
висимости
от
уровня
образования.
Разум
способен
про­
явить
себя
толь ко
в
соотношении
с
чувством.
Это
было
19


особенно
важно
понять
в
крестьянской
России,
где
массовый
протест
носил
стихийный
характер,
стимули­
ровался
взрывами
непосредственного
чувства
возму­
щения.
Задача
соединения
стихийного
протеста
и
научно
обоснованной
т еории
неизбежно
ставила
перед
револю­
ционерами
шестидесятых
г одов
вопрос
о
соотношении
чувства
и
разума
в
сознании
и
поступках
человека,
в
становлении
его
характера.
Каковы
же,
по
Чернышевскому,
функции
непосред­
ственного
чувства,
роль
и
значение
сердца
и
души
в
сфере
«нравственных понятий»?
Просветительский
рационализм,
утверждение
примата
разума
над
чувством
в
ущерб
последнему
—
вот
в
чем
мы
склонны
обвинять
Чернышевского.
Склонны
так
давно,
что
он
сам
успел
горько
посме­
яться
над
подобными
упреками: «...Мы
заметили,
что
эти
статьи
свидетельствуют
о
чрезвычайной
сухости
нашего
сердца,
о
пошлости
и
ни зос ти
нашей
души...
не
понимающей
ничего
высокого,
лишенной
всякого
поэтического
чувства» (VII,290).
«Я хочу, —
г ов орил
А
.
В.
Луначарский,—
восстано­
вить
обра з
настоящего
Чернышевского,
к отор ый
был
по
преимуществу
эмоциональной,
чувственной
натурой,
тем,
что
можно
назвать
—
сердечный
человек.
Он
был
человеком
больших
страстей,
большой
реальной
жизни,
страстной
влюбленности
в
живую
жизнь,
в
реальные
с обы тия
интимной,
даже
личной
жизни,
богатой
нату­
ро й.
Именно
эту
сторону
Чернышевского
мне
хочется
воссоздать,
так
как
на
самом
деле
и
его
эстетика
и
его
этика
вытекают
не
из
мозговизма
е го,
не
из
одн ос то­
ронности
его,
а
как
раз
из
мощности,
огромной
страсти
и
многогранности
его...»'.
Идея
народной
революции
обостряла
внимание
Чер­
нышевского
не
столько
к
идеологии
трудящегося
боль­
шинства,
каковая
у
крестьянства
не
была
и
не
могла
быть
последовательно
революционной,
сколько
к
его
психологии
и
нравственным
закономерностям
поведе­
ния.
Это
ни
в
кое й
м ере
не
б ыло
уходом
от
идеологии
и
политики.
Это
были
вехи
того
пути,
который
должен
был
повести
от
познания
души
и
сердца
к
воздействию
мысли
и
убеждения.
Не
через
отрицание
или
подавле-1
1 Луначарский А .
В.
Статьи
о
Чернышевском,
с.
7.
20


ние
непосредственного
чувства
пролегал
э тот
путь,
а,
наоборот,
через
его
изучение
и
опору
на
те
самые
объективно
присущие
человеку
импульсы,
кот оры е
движут
стихийным
протестом
масс.
Чернышевский
п ис ал : «Каждый важный общест­
венный
вопрос
возбуждает
страсти»
и
может
быть
ре­
шен
только
то г да , «когда разыгрались страсти в боль­
шинстве
общ ества». «Посмотрите,—
говорит
он
в
под­
тверждение
этог о
тезиса,—
каким
путем
уничтожался
феодализм
или
обращалась
в
ничтожество
инквизиция,
или
получались
права
средним
сословием...» (VII,231,
232).
Как
известно,
эта
мысль
оставалась
верной
и
для
пролетарской
революции: «...только
тог да
революция
становится
революцией,
когда
десятки
миллионов
лю­
дей
в
единодушном
порыве
поднялись
как
один»,—
го­
ворил
В.
И.
Ленин
!.
Чернышевский
занят
вопросом
о
том,
способен
ли
такой
взрыв
в
крестьянской
России
перерасти
в
после­
довательную
и
целеустремленную
революционную
борьбу.
Века
подневольного
существования
выработали
в
крестьянстве,
употребляя
выражение
Некрасова,
бо­
гатырское
терпение.
Это
бы ла
необъятная,
скрытая
до
времени
сила,
постоянно
готовая
прорваться
лави­
ной
бунта.
Но
в
том
же
вековом
терпении
содержались
зародыши
покорности,
примирения.
В
статье
«Лев
Толстой,
как
зеркало
русской
революции»
В.
И.
Ленин
показывает,
что
этими
противоречиями
была
прони­
зана
вся
историческая
деятельность
русского
крестьян­
ства,
начиная
по
крайней
м ере
с
шестидесятых
годов,
и
цитирует
строки
Некрасова: «Тыиубогая,
Ты
и
обильная,
Ты
и
могучая,
Ты
и
бессильная,
Матушка
Р у с ь !» Непосредственное чувство массового протеста
содержит
противоречия
в
самом
себе.
Они
могут
быть
разрешены
толь ко
организующим
и
направляющим
воздействием
революционной
мысли.
«...Если
всмотреться
поближе»,
писал
Чернышев­
ский,
то
можно
обнаружить,
что
«от всяких несправед ­
ливостей
и
наглостей
страдает
масса,
а
полезны
или
приятны
они
только
небольш ому
числу
людей», то есть
в
конечном
счете
народ
сильнее
своих
угнетателей.
«Отчего же за малочисленными обидчиками остается1
1ЛенинВ.
И.
Поли.
собр.
соч.,
т.
36, с.
494.
21


сила,
а
бесчисленные
обижаемые
находят
себя
бес­
сильными?» (VII,870).
Ответ
очень
суров: «...к
вели­
чайшей
досаде
нашей,
ничем
другим
нельзя
объяснить
эту
жизнь,
кроме
тупой
нескладицы
в
народных
мыс­
лях» (VII, 874).
Стихийная
масса
не
осознает
собст­
венных
сил
и
возможностей,
заложенных
в
перспек­
тив е
организации
и
объединения.
Получается
нечто
в роде
заколдованного
круга:
апатия
сознания,
«тупая
нескладица
в
мыслях»
порождена
рабством,
но
ею
же
оно
держалось,
а
в
основ е
своей
продолжает
держаться
и
после
манифеста
об
отмене
крепостного
права.
Прорвать
этот
круг
может
только
взрыв
возмуще­
ния.
Когда
«разыграются страсти»,
апатия
сознания,
его
сонное
состояние
неизбежно
прервется.
Момент
пробуждения
обост ри т
все
способности
и
возможности.
И , «...если,
например,
масса
русских
простолюдинов
не­
вежественна
и
апатична,
это
еще
не
да ет
нам
права
отрицать
в
них
способность
проникнуться
наклонностью
к
какому-нибудь
другому
порядку
жизни,
хотя
бы
он
и
не
был
хорошенько
известен
ей,
и
даже
энергически
устремиться
к
приобретению
э того
лучшего
неведомого
ей
состояния» (VII, 886—887). «Неведомое»
воспри-
мется
в
ходе
борьбы.
По
мысли
революционной
демо­
кратии,
идея
сможет
овладеть
массами,
когда
они
п од­
ниму тся;
логику
революции
привнесут
в
стихийное
восстание
революционеры-разночинцы
—
люди,
как
пи­
сал
Чернышевский, «принадлежащие посвоиминтере­
сам
к
народу» (VII,889).
В
подобном
замысле
заключались
черты
утопизма,
обусловленного
характером
времени.
Это
известно,
и
в
данном
случае
речь
иде т
о
другом:
из
вышесказан­
ног о
следует,
что
Чернышевский
ни
как
мыслитель,
нп
как
художник
не
мог
исходить
из
примата
разума
над
чувством.
Скорее
наоборот,
определяющее
место
в
их
взаимодействии
для
не го
занимало
непосредственное
чувство.
Именно
оно
поднимет
народ
и
от крое т
рев о­
люционной
и дее
дорогу
в
массы.
Разум
призван
прояснить
роль
и
значение
чувства
в
жизни
человека
и
народа,
помочь
становлению
само­
сознания
личности
и
массы,
осознанию
ими
смысла
и
значения
собственного
чувства
протеста,
возможностей
и
задач
собственного
возмущения.
Тем
самым
перед
стихией
может
открыться
перспектива
организованного
и
целеустремленного
действия.
22


«...Способы
к
исполнению
чувств
сердца,—
писал
Чернышевский,—
даются
в оле
представлениями
ума...»
(VII, 292).
Художник
и
мыслитель
в торог о
этапа
развития
ос во­
бодительных
и дей
в
России,
Чернышевский
обладал
особым
углом
зрения
на
соотношение
истории,
поли­
тики
и
быта.
Он
постоянно
подчеркивает,
что
все
эти
сферы
подчинены
единым
закономерностям,
что
чело­
век,
каков
он
есть,
таким
проявляет
себя
в
обществе
и
в
семье,
в
исторических
свершениях
и
в
частной
жизни.
Отсюда
—
настоятельная
потребность
определить
за­
коны
поведения
не
только
массы,
но
и
человека
вообще,
всякого
человека.
Человек
не
однолинеен.
Это т
вопрос
занимал
Чер­
нышевского
со
студенческих
лет.
Однажды
университет­
ский
профессор
Никитенко
сказал: «Гоголь
—
поэт
и
писатель
и
Гоголь
—
не
поэ т
и
не
писатель
—
два
со­
вершенно
различные
человека» (І,_ 140).
Нет,
утвер­
ждал
Чернышевский,
э того
не
может
б ыть.
На
семи­
наре
у
Никитенко
он
избрал
материалом
исследования
сложный
характер
Гете,
стремясь
на
примере
его
жизни
показать
неразделимость,
единство
противоре­
чивых,
или,
как
тог да
говорил
Чернышевский, «разно­
образных»
с торон
в
характере
человека,
и
обратился
к
художественной
форме
—
стал
писать
повесть
о
Гете
и
Лили
—
для
доказательства
этого
тезиса.
Возникла
проблема,
могут
ли
вообще
в
одн ом
чело­
веке
быть
две
различные
субстанции?
Нет,
утверждает
Чернышевский,
природа
человека
едина.
Да,
в
разных
случаях
человек
поступает
по-раз­
ному,
проявляет
различные
свойства
и
побуждения,
но,
по
убеждению
Чернышевского,
они
«проистекают из
одн ого
общего
начала...
соотносятся
между
собою,
как
части
одной
системы...» (I,153).
Однако
и
это
не
все:
в
разных
обстоятельствах
по-разному
складывается
личность.
Еще
в
юности
на
просьбу
разъяснить
св ою
точку
зрения
на
человека
Чернышевский
отв ети л
худо­
жественным
эпизодом.
Приводим
скупую
запись
днев­
ника: «Напр.,
положим,
честолюбие
е сть
в
человеке,
ну,
теперь
он
мальчик,
если
нет
сил,
так,
чт обы
быть
первым
в
играх,
он
может
быть
меланхолик».«Удиви­
тельно
верно,—
сказал
его
собеседник,—
это
мой
порт­
рет» (I, 217).
Если
человек
может
быть
и
честолюбцем,
и
меланхоликом,
это
не
значит,
что
в
нем
заключены
23


два
разных
человека.
Дело
в
другом:
тот
или
ин ой
при­
сущий
ему
импульс
в
разных
обстоятельствах
и
усло­
виях
может
проявляться
по-разном у
и
даже
обернуться
своей
противоположностью
(честолюбие
—
меланхо­
лией) .
Так
богатырское
терпение
крестьянства
может
и
взорваться
бунтом,
и
перейти
в
тупую
покорность.
За­
дача
была
в
том ,
чтобы
познать
ведущие
законы
внут­
реннего
единства
и
борь бы
противоречивых
тенден­
ций
в
развитии
нравственного
мира
человека,
что бы
определить
заключенные
в
самих
этих
законах
пер­
спективы
становления
революционной
нравственности
(победы освободительных стремлений под воздей ­
ствием
освободительных
идей).
Для
этого
с
само­
го
начала
требовалось
соединение
ученого
и
писате­
ля,
а
в
романе
«Что делать?»—
слияние
художествен­
ног о
изображения
жизни
с
научной
системой
мыш­
ления.
Мысль
о
двух
субстанциях
в
природе
человека
из­
начально
связана
с
религией,
предполагающей
в
нем
б орен ие
двух
разнородных
основ:
материальной
(зем ­
ной )
и
духовной
(божественной) .
Эта
мысль
далеко
не
всегда
выступает
в
ст оль
чистом
виде,
но
при
всех
возможных
формах
ее
модернизации
все
же
трактует
человека
в
основном
как
игралище
независимых
от
него
сил.
В
противоположность
этому
материализм
утверж­
дает
единство,
нерасторжимость
материи
и
духа.
Для
Чернышевского
это
стало
философской
платформой
и деи
неделимости
нравственного
мира
человека.
Такой
взгляд
тоже
имеет
де ло
с
душевными
противоречиями,
но
анализирует
их
«как части одной системы»,
как
проявление
диалектики
душевного
развития.
Ее
нужно
изучить,
понять
ее
законы,
чтобы,
опираясь
на
них,
найти
оптимальные
пути
активного
гармонического
развития
личности.
О тсюда
—
исследование
характера
в
движении,
ко­
торое
происходит
в
результате
внутреннего
взаимодей­
ствия
противоречивых
импульсов,
их
единства
и
борьбы.
Возникает
задача
проследить,
как
те
или
иные
обстоя­
тельства
и
условия
стимулируют
победу
одних
стремле­
ний
и
чувств
над
другими,
по
каким
законам
это
происходит,
как
можно,
познав
эти
законы,
опереться
24


на
них
в
воспитании
революционной
этики,
имеющей
перспективу
перерастания
в
нравственность
комму­
низма.
Верочка
Розальская,
дочь
своей
матери,
несомненно
унаследовала
ее
силу
характера,
жизненную
актив­
ность
и
стойкость;
но
она
совсем
не
похожа
на
мать:
вместо
хищнических
инстинктов
—
самоотверженность,
стремление
служить
людям
и
в
конечном
счете
—
участ­
вовать
в
борьбе
за
освобождение
народа.
Это
связано
с
тем,
что
у
Верочки
обстоятельства
другие.
А
могла
бы
б ыть
и
совсем
иная
ситуация
—
она
изображена
во
«Втором сне Веры Павловны»,—
и
Верочка,
с
теми
же
свойствами,
какие
дала
ей
природа,
была
бы
не
такая,
как
теперь,
и
не
такая,
как
Марья
Алексевна.
Однако
есть
принципиальное
отл ичи е
между
нынешним
фор­
мированием
характера
Веры
Павловны
и
всеми
дру­
гими
возможными
его
вариантами:
теперь
она
сама
осознает
основные
законы
становления
личности.
Этим
определяется
не
только
направление
ее
собственного
развития,
но
и
принципы
воспитания
новых
чувств
и
мыслей,
нового
типа
сознания
у
девушек
в
ее
мастер­
ских.
Закономерности
формирования,
развития
и
прояв­
ления
чувств
в
личной
и
общественной
жизни
состав­
ляют
в
романе
«Ч то делать?» «предмет точного ана ­
лиза».
Однако,
поскольку
в
данном
случае
материалом
изучения
является
человек
как
личность
и
поскольку
он
безгранично
многообразен,
способен
по-разному
формироваться
в
разных
обстоятельствах,
способен
и
бороться
за
изменение
обстоятельств,
постольку
зде сь
нужны
художественные
формы
типизации.
Роман
«Что
делать?» стал романом не из-за
тюремной
цензуры
и
даже
не
потому,
что
Чернышевский
питал
склонность
к
писательству,
а
потому
что
этог о
требовала
сама
его
проблематика.
Если
задача
создания
материалисти­
ческой
эстетики
была
решена
Чернышевским
в
науч­
ном
трактате
(«Эстетические отношения искусства
к
действительности»), то вопросы революционной этики
оказалось
необходимым
решать
в
художественном
про­
изведении.
Не
будем
претендовать
на
создание
еще
одн ого
определения
жанра
«Что делать?».
Их
и
так,
кажется,
25


слишком
много,
и,
что
само
по
себ е
знаменательно,
все.
они
в
той
или
ин ой
мере
справедливы.
Навряд
ли,
на­
пример,
стои т
ожесточенно
спорить
о
том,
философский
это
или
политический
роман.
В
нем
отче тли во
выра­
жены
признаки
и
того,
и
другого.
Несомненна
и
специ­
фика
интеллектуальной
прозы.
Но
все
же
особые,
со­
вершенно
оригинальные
черты
этог о
произведения
за­
ставляют
внимательнее
вслушаться
в
определение
—
«учебник жизни».
В
сущности,
«Что делать?» —
это
роман-трактат.
В
ряду
произведений
любого
из
выше­
названных
жанров
проступает
его
необычность,
св ое
лицо,
ко торо е
характеризуется
слиянием
художествен­
ного
образа
и
научного
исследования
в
новый
единый
организм.
Аналогичные
задачи
стали
настоятельно
требовать
своего
реш ения
в
советское
время.
А
.
G.
Макаренко
за­
кончил
«Педагогическую поэму»
словами: «И,
может
быть,
очень
скоро
у
нас...
напишут
простую
деловую
к н и ж к у : «Методика коммунистического воспитания» .
Своей
«поэмой»
он
приближал
именно
такую
возмож­
ность.
К
той
же
цели
стремился
Чернышевский.
В
ро­
мане
«Что делать?» он возвел теорию коммунистиче ­
ского
воспитания
в
ранг
науки,
необходимой
и
в
пер­
спективе
доступной
всем
людям.
Но
путь
от
его
романа
к
появлению
«деловых книжек»
об
э том
предмете
ле­
жал
через
социалистическую
революцию,
и
он
это
хорошо
видел.
Однако
и
теперь,
когда
практические
«методики»
пишутся
и
издаются,
следует
признать,
что
самая
лучшая
из
них
не
заменит
собо ю
ни
романа
«Что делать?»,
ни
«Педагогической поэмы»; методы
с
ходом
времени
неизбежно
меняются,
а
те
основы
теории
коммунистического
воспитания,
которые
исхо­
дят
из
единства
научного
и
художественного
исследова­
ния
человека
и
жизни
коллектива,
останутся
плодо­
творным
источником
их
дальнейшего
обогащения
и
совершенствования
1.
1 В последнее время появился жанр,
определяющий
себя
как
«роман-исследование»
и
стремящийся
к
единству
художе­
ственного
и
научного
понимания
личности.
Таковы
последние
работы
Б.
И.
Бурсова,вчастностиегокнига«Личность
Достоев­
ского.
Роман-исследование».
Само
появление
подобного
тер'мина
свидетельствует
о
наличии
в
современной
литературе
тенден­
ции
к
срастанию
образа
с
аналитической
мыслью.
26


Жизнь,
изображенная
в
романе,
является
материа­
лом
научного
осмысления.
Задача
—
определить
объек­
тивные
закономерности
формирования
личности.
А
ис­
ходя
из
них,
автор
ищет
реальные
перспективы
воспи­
тания
чувств
в
недрах
той
же
современной
жизни.
Та­
ким
образом,
«Что делать?» органически совмещает
в
себ е
учебник
жизни
для
самого
широкого
читателя
и
научно-политический
трактат
об
основных
законах
ре­
волюционной
нравственности.


В
статье
«Антропологический принцип в филосо ­
фии»
Чернышевский
писал: «...все
разнообразие
явле­
ния
в
сфере
человеческих
побуждений
к
действованию,
как
и
во
вс ей
человеческой
жизни,
происходит
из
одно й
и
той
же
натуры,
по
одному
и
тому
же
закону»
(VII, 283).
Таким
объективным
и
притом
всеобщим
законом,
управляющим
побуждениями
человека,
он
считает
зак он
эгоизма,
стремления
к
собственной
пользе.
Чернышевский
не
осуждает
его
и
не
возму­
щается
им
—
объективные
законы
существуют
незави­
си мо
от
нас.
Он
считает
единственно
правильным
опе­
реться
на
э тот
закон,
найдя
в
нем
самом
возможность
направить
его
действие
по
новому
руслу.
Пар
поднимается
вверх,
а
камень
падает
вниз,
го­
в орит
Чернышевский,
но
эти,
казалось
бы,
противопо­
ложные
явления
совершаются
по
одному
и
тому
же
закону.
«Теперь известно,—
пишет
он,—
что
сила
при­
тяжения,
вообще
стремящая
те ла
вниз,
обнаруживается
при
известных
обстоятельствах
тем,
что
заставляет
некоторые
те ла
подниматься
вверх» (VII,283).
Так
и
объективно
присущее
людям
стремление
к
собствен­
ной
пользе
может
стать
силой
не
принуждающей,
а
воз­
вышающей,
не
разъединяющей,
а
объединяющей.
Для
э того
надо
понять,
что
та кое
польза.
Чернышевский
выдвигает
тезис:
«Добро
е сть
польза» (см.
VII, 288).
Он
утверждает,
что
зло
вредит
не
только
тому,
против
ког о
оно
направлено,
но
и
тому,
кто
его
совершает,
тогда
как
«расчетливы только доб­
рые
поступки;
рассудителен
только
тот,
кто
добр,
и
«РАСЧЕТЛИВЫ ТОЛЬКО ДОБРЫЕ ПОСТУПКИ»
28


ровн о
настолько,
насколько
доб р» (VII, 291).
Если
бы
эта
мысль
оставалась
замкнутой
в
сфере
сугубо
нравст­
венных
вопросов,
она
стала
бы
не
более
чем
нов ым
вариантом
прописной
морали,
которая
никого
убедить
не
может.
Но
процитированные
выше
слова
«при из­
вестных
обстоятельствах»
сказаны
не
напрасно.
Для
разъяснения
понятий
«добро»
и
«зло»
Чернышевский
в
первую
оче ре дь
учитывает
обстоятельства
напряжен­
ной
общественной
и
политической
борьбы.
Он
реши­
тельно
отказывается
рассматривать
эти
понятия
как
абстрактные
нравственные
категории.
На
вопрос, «доб­
рое
или
злое
существо
человек»,
Чернышевскй
от ве­
ч а е т : «все зависит от обстоятельств,
отношений,
[уч ­
реждений]...
при
известных
обстоятельствах
человек
становится
доб р,
при
других
—
зол» (VII, 264).
Обстоятельства,
то
есть
господство
эксплуататор­
ской
системы,
порождают
угнетение
большинства
мень­
шинством,
и
Чернышевский
утверждает
в
качестве
основного
критерия
добра
прежде
всего
интересы
боль ­
шинства.
Он
п и ш е т : «Отдельный человек называет
добрыми
поступками
те
дела
других
людей,
к оторы е
полезны
для
него;
в
мнении
общества
д обром
призна­
ется
то,
что
полезно
для
всего
общества
или
для
бол ь­
шинства
его
членов;
наконец,
лю ди
вообще,
без
разли­
чия
наций
и
сословий,
называют
доб ром
то,
что
полезно
для
человека
вообще.
Очень
часты
случаи,
в
которых
интересы
разных
наций
и
сословий
противоположны
между
соб ою
или
с
общими
человеческими
интересами;
с толь
же
часты
случаи,
в
которых
вы годы
какого-ни­
будь
отде ль ног о
сословия
противоположны
националь­
ному
интересу...
На
чьей
с торон е
бывает
в
таких
слу­
чаях
теоретическая
справедливость,
решить
очен ь
не
трудно:
общечеловеческий
интерес
ст оит
выше
выгод
отдельной
нации,
общий
интерес
целой
нации
ст оит
выше
выгод
отде ль ног о
сословия,
интерес
многочислен­
ног о
сословия
выше
выгод
малочисленного»
(VII,
287).
Таким
образом,
добро
выступает
как
категория
нравственно-политическая,
как
защ ита
интересов
на­
рода.
Но
дело
не
только
в
этом.
История
показывает,
что
угнетение
большинства
меньшинством
губительно
и
для
самих
угнетателей:
«Землевладельцы вообще думают иметь выгоду от
невольничества,
[крепостного права]
и
других
в идов
29


обязательного
труда;
но
в
результате
оказывается,
что
землевладельческое
сословие
всех
государств,
имеющих
Несвободный
тру д,
находится
в
разоренном
положе­
нии...
сословие,
вредившее
народу,
само
обманывалось
относительно
своих
выгод.
Это
не
может
и
быть
иначе...»; и «...всегда
оказывается,
что
совершенно
ошибочен
был
расчет
нации,
думавшей
извлечь
себе
пользу
из
нанесения
вреда
человечеству.
Завоеватбль-
ные
народы
всегда
кончали
тем,
что
истреблялись
и
порабощ ались
сами» (VII,287).
В
пример
Чернышевский
приводит
монголов
Чип-
гисхана,
татар
Батыя,
наполеоновское
нашествие
и
др.
Дальнейший
ход
истории
со
всей
очевидностью
пока­
зал,
что
э тот
список
можно
продолжить.
Что
же
до
главного
примера
—
землевладельцев
России,
то
они
явственно
просматриваются
в
тексте,
среди
«сословий,
вредивших
народу».
Чернышевский
доказывает,
что
угнетатели
всех
мастей
ослеплены
«фальшивым расче ­
т о м », что их политика и этика самоубийственны.
Отсюда
следует:
бо рьба
за
интересы
большинства
в
перспективе
благотворна
для
всех
людей,
а
то,
что
п оле зно
народу,
полезно
каждому
человеку.
Из
этого
тезиса
и
исходит
Чернышевский
в
своей
теорпи
истинного
«эгоизма», или истинной
«пользы» .
В
э том
свете
«польза»
неотделима
от
«добра»
и
«рас ­
четливы
только
добрые
поступки».
В
каком
смысле
«расчетливы»?
В
своем
романе
«Нагрудный знак Ost» Виталий Се ­
мин
пишет
о
бесчеловечно
«рациональных»
порядках,
царивших
в
фашистской
Германии:«Этобылпротиво­
естественный
ум
—
ум
без
доброты.
И
я...
чувствовал,
что
г де-то
в
глубине
п одо
всем
э тим
лежит
огромная,
страшная,
деятельная
глупость»*.
Для
советского
чело­
века
стала
естественной
мысль,
что
хищная
жестокость
глупа
и
самоубийственна,
что
гуманизм,
служение
на­
родным
интересам
—
единственно
перспективная
линия
жизни.
Личное
стремление
к
тому,
чтоб ы
тв ой
труд
был
общественно
полезным,
гордость
своим
де лом
—
рядовые
явления
сегодняшнего
дня.
Это
и
видел
Чер­
нышевский
как
цель,
когда
утверждал,
что
выгодное
народу
выгодно
каждому
человеку.1
1 Семин Виталий.
Семьсот
шестьдесят
третий.
М.,
1976, с .
410.
30


«...У м
и
доб рое
сердце
—
это
одно
и
то
ж
е »,—
писал
Чернышевский
сыну
из
ссылки
(XIV, 598). «Доброе
сердце», доброта является,
по
Чернышевскому,
нравст­
венной
основой
служения
людям
во
всех
сферах,
начи­
ная
от личной жизни и кончая безграничной сферой
общественно
необходимой
деятельности.
Это
и
только
это
«полезно»
каждому,
сказал
бы
Чернышевский,
а
потому
—
расчетливо
и
умно.
Он
называет
это
«эгоиз­
м о м », потому что видит в служении людям единственно
плодотворный
вариант
проявления
закономерной
за­
боты
человека
о
собственных
интересах
и
единствен­
ную
возможность
реального,
а
не
«фантастического»
удовлетворения этих интересов.
Многим
кажется,
говорит
Чернышевский,
«что
эгоизм
есть
только
испорченность
сердца,
а
неиспор­
ченный
человек
руководится
побуждениями,
противо­
положными
эгоизму:
думает
о
благе
других,
а
не
о
своем,
г отов
жертвовать
с обою
для
других
и
т.
д.»
(VII, 282).
Это
как
будто
подтверждается
многочис­
ленными
историческими
фактами
самоотверженного
героизма: «там Курций бросается в пропасть,
чт обы
спасти
родной
город,
тут
Эмпедокл
бросается
в
кратер,
что бы
сделать
ученое
открытие,
тут
Дамон
спешит
на
казнь,
что бы
спасти
Пифиаса...»(VII,282).
Чернышевский,
однако,
утверждает,
что
эти
люди
действуют
по
тому
же
закону
личной
заинтересован­
ности,
понимаемой
в
широком
идейно-философском
плане.
О
таких,
как
Рахметов,
Вера
Павловна
г ов орит:
«Они сливаются с общим делом так,
что
оно
для
них
необходимость,
наполняющая
их
жизнь...» (ЛП, 261).
Рахметов
не
мог
бы
жить
иначе.
Дело
революции
стало
его
личным
делом.
Человек
способен
к
подвигу
только
тогда,
когда
общ ая
цель
становится
и
его
ли чной
целью.
Это
не
отречение
от
себя,
а
высшая
форма
про­
явления
себя,
своих
убеждений,
ставших
страстным
стремлением.
Верность
эт ой
мысли
была
подтверждена
великим
подвигом
народа,
совершившего
Октябрьскую
револю­
цию.
Новое,
ставшее
массовым
понимание
счастья,
но­
вое
отношение
к
общему
делу
как
к
личной
необходи­
мости
было
с
большой
си лой
отражено
в
советской
литературе.
В
хо де
Великой
Отечественной
войны
ненависть
к
фашизму
и
преданность
социалистической
родин е
31


становились
личным
стремлением
к
общей
победе,
ко­
торое
оттесняло
страх
смерти
и
переплавлялось
в
неко­
лебимое
мужество
и
героику.
По
странному
недоразумению
мы
называем
концеп­
цию
Чернышевского
«разумным эгоизмом», пользуясь
термином
Людвига
Фейербаха,
и
нередко,
обсуждая
и
критикуя
взгляды
Чернышевского,
в
сущности
подме­
няем
их
те ори ей
«разумного эгоизма» .
Как
известно,
сам
он
нигде
в
романе
не
употребляет
э той
формулы.
В
разделении
нравственных
принципов
на
«разум ­
ны е»
и
«неразумные»
содержится
источник
догматизма,
тенденция
к
стабильности
раз
и
навсегда
признанных
абстрактных
норм
морали.
Это
чуждо
Чернышевскому.
Он
утверждает
постоянное
движение
и
развитие
духов­
ного
мира
человека
в
соотношении
с
движением
и
раз­
витием
действительности.
В
отл ичи е
от
Фейербаха
Чернышевский
выдвигает
иде ю
социалистической
рево­
люции
с
последующей
перспективой
построения
ком­
мунизма.
Революционная
мысль
пронизывает
весь
ро­
ман
«Что делать?» и неотделима для его автора от
предвидения
непрерывного
исторического
развития
об­
щественной
нравственности.
В
такую
систему
взглядов
не
укладывается
«разумный»
вообще,
то
е сть
всегда
приемлемый
нравственный
постулат.
Неудивительно
поэтому,
что,
неоднократно
говоря
в
своем
романе
об
«эгоизме»
новых
людей,
Чернышевский
нигде
не
назы­
ва ет
его
«разумным».
Тем
не
менее
потребность
в
термине
для-
обозначе­
ния
этических
воззрений
Чернышевского
очевидно
су­
ществует.
Г.
Е.
Тамарченко
предлагает
термин
«теория
расчета
выгод»,
к оторы м
он
широко
пользуется.
Это
выражение
употребила
Вера
Павловна
в
одном
из
пер­
вых
разговоров
с
Лопуховым
(ЛП, 69).
Но
в
дальней­
шем
оно
из
романа
уходит,
автор
и
его
герои
употреб­
ляют
просто
слов о
«теория» .
Оно
объемнее
и
глубже.
Если
бы
мы
отказались
от
выражений,
в
той
или
иной
степени
требующих
кавычек,
и
согласились
бы
принять
более
естественный
для
науки
термин
—
этическая
тео­
рия
Чернышевского,
или
просто
—
этика
Чернышев­
ского,
то
обозначили
бы
проблему
во
всей
ее
широте,
значительности
и
реальных
связях
с
историческим
раз­
витием
революционной
этики.
В
основе
содержания
романа
«Что делать?» лежит
новая
мораль
революционной
демократии.
Исходя
из
32


нее,
анализируя
ее,
автор
создает
перспективную
си­
стему
передовой
этики,
опирающуюся
на
ростки
нового
в
самой
жизни.
Важнейшим
элементом
этической
системы
Черны­
шевского
и
его
ге роев
является
последовательное
отри ­
цание
принципа
филантропии.
Жертва
—
э то,
по
их
мнению,
такая
же
нелепость,
как
«сапоги всмятку».
В
эпоху,
когда,
по
словам
Чернышевского, «кресть­
янский
вопрос...
сделался
единственным
предметом
всех
мыслей,
всех
ра зг о в ор ов » (V, 156), проблема жертвен­
ности
и
эгоизма
стала
проблемой
политической.
В
связи
с
крестьянской
реформой
образовались
два
непримири­
мых
лагеря.
Дворянские
либералы
считали
необходи­
мым
освобождение
крестьян
«сверху»,
руками
самих
дворян-помещиков.
Лучшие
представители
либераль­
ног о
дворянства
видели
в
э том
благородную
жертву
во
имя
народного
счастья,
заботу
о
«страдающем меньшом
брате».
Однако
объективно
они
смыкались
с
политикой
царизма,
отдавшего
дело
освобождения
крестьян
в
руки
помещиков.
Чернышевский
презирал
«салонных героев,
подвер­
гавшихся
припадку
филантропии».
С
глубоким
сарказ­
мом
он
п и с а л : «Светским людям неприлично быть бла ­
годетелями
простолюдинов...» (VII,185).
В.
И.
Ленин
заметил: «Либералов 60-х
г одов
Чер­
нышевский
назвал
«болтунами,
хвастунами
и
дурачьем»,
ибо
он
ясно
видел
их
боязнь
перед
революцией,
их
бесхарактерность
и
холопство
перед
власть
имущими»1.
Революционна.^
демократия
исходила
из
тог о,
что
политически
плодотворной
может
бы ть
только
борьба
народа
за
собственные
коренные
интересы.
Из
эт ой
политической
позиции
исходит
и
этическая
система
Чернышевского,
утверждающая,
что
тольк о
тогда
де ло
принесет
результат,
когда
оно
необходимо
самому
дея­
телю,
составляет
для
него
органическую
необходимость.
«Умные люди говорят,
что
только
то
и
выходит
хо­
рошо,
что
люди
сами
захотят
делать» (ЛП, 132).
Нравственность
народной
революции
становится
основой
личной
нравственности
революционной
демо­
кратии.
Демократы-разночинцы
—
это
еще
не
сам
на­
ро д.
Но
они
бы ли
кровно
связаны
с
ним,
и
дело
народа
становилось
их
личным
делом.
«Ш ире стал круг12
1ЛенинВ.
И.
Поли.
собр.
соч.,
т.
20, с.
175.
2Н.
Наумова
33


борцов,—
писал
Ленин
о
революционерах-разночпн-
цах,—
ближе
их
связь
с
народом»
К
Дворянский
либерализм
выдвигал
понятие
«долга»,
понимаемого
как
отречение
от
своих
выгод,
как
жертва.
Это
бессмысленная
и
вредная
ложь,
утверждал
Черны­
шевский.
Только
тот
действительно
с
народом,
чьи
интересы
совпадают
с
народными;
тот,
для
ког о
народ­
ная
выгода
ест ь
и
собственная
выгода.
Такова
б ыла
политическая
основа
этики
Чернышев­
ского.
Ее
философской
ба зой
являлся
материализм
и
атеизм.
Чернышевский
был
крупнейшим
ученым
в
области
политической
экономии.
Он
с
юности
утверждал,
что
главная
задача
революции
«в том,
чтобы
один
класс
не
сосал
кровь
другого» (I, 110).
Необходима
коренная
перестройка
экономических
отношений.
Чернышевский
см ело
вводит
в
обиход
презираемое
прекраснодушными
либералами
слово
«выгода» .
Революционная
демократия
утверждает
реальные
земные
интересы
народа
как
высшую
цель
человеческой
деятельности.
Реальные
требования
жизни
оцениваются
ею
как
высший
закон
нравственности.
Принято
считать
материальные
потребности
«низ ­
ки м и», стесняться их,
выдвигая
оторванную
от
жизни
«добродетель» .
Ее
сочинили
высшие
классы,
а
людям
труда
не
нужна
эта
фальшь,
им
нужен
трезвый
взгляд
на
жизнь,
да
он
им
и
свойствен,
а
их
уговаривают,
что
это
низменно.
Верочка
Розальская
гов орит
Лопухову:
«Природа,
жизнь,
рассудок
ведут
в
одну
сторону,
книги
тянут
в
другую,
говорят:
это
дурно,
низко» (ЛП, 69).
Новые
лю ди
знают,
что
слова
«дурно», «низко»
в
при­
менении
к
житейской
необходимости
—
это
подделка
под
мораль.
Она
может
служить
только
тем,
кто
обес­
печен,
кто
на
дел е
не
знает,
что
такое
настоящая
жи­
тейская
необходимость.
Лопухов
резко
выступает
про­
тив
подобных
«красноречивы х
...партизанов
разных
прекрасных
идей» (ЛП, 73).
Девушке,
которая
ему
нравится,
он
говорит
не
о
возвышенных
чувствах,
не
об
идеальных
стремле­
ниях,
а
о
самой
«низменной»
прозе
жизни,
настаивая
на
том,
что
это
выше
и
значительнее
«разных пустя ­
к о в », то есть высоких слов,
красивых
фраз: «То,
что1
1ЛенинВ .
И.
Поли.
собр.
соч.,
т.
21, с.
261.
34


называют
возвышенными
чувствами,
идеальными
стрем­
лениями,—
все
это
в
общем
ходе
жизни
совершенно
ничтожно
перед
стремлением
каждого
к
своей
пользе,
и
в
корне
само
состоит
из
тог о
же
стремления
к
пользе.
—
Да
вы,
например,
разве
вы
таков?
—
А
каков
же,
Вера
Павловна?
Вы
послушайте,
в
чем
существенная
пружина
всей
мое й
жизни.
Сущ­
ность
моей
жизни
состояла
до
сих
пор
в
том,
что
я
учился,
я
готовился
б ыть
медиком.
Прекрасно.
Зачем
отда л
меня
отец
в
гимназию?
Он
твердил
м н е: «учись,
Митя:
выучишься
—
чиновник
будешь,
нас
с
матерью
кормить
будешь,
да
и
самому
будет
хорошо».
Вот
по­
чему
я
учился;
без
э того
расчета
от ец
не
отдал
бы
меня
учиться:
ве дь
семейству
нужен
был
работник» (ЛП, 68).
Герои
«Что делать?» смотрят на вещи житейски
просто.
Они
должны
сами
пробивать
себе
дорогу
в
жизни.
Нетрудно
заметить,
что
в
романе
много
де­
нежных
расчетов:
расчет
жизни
семьи,
подробный
рас­
чет
экономики
мастерских
и
т.
и.
Ав тор
подчеркнуто
занимается
подсчитыванием
рублей
и
копеек
в
проти­
воположность
«партизанам разных прекрасных идей»,
которым
не
надо
считать,
а
потому
они
могут
презирать
это
«низменное»
занятие.
Луначарский
говорил
о
Чернышевском: «Вы по­
мните,
что
он
подходил
к
вопросу
о
женитьбе
не
так,
как
помещик,
у
кот орог о
всего
вдоволь,
хотя
на
десяти
женах
женись.
Чернышевский
должен
был
думать:
а
не
подлец
ли
я,
если
любимую
женщину
осмелюсь
сделать
своей,
когда,
может
быть,
она
у
меня
голодать
будет?
Это
—
жестокий
реализм,
сама
жизнь
требовала
от
нег о
этог о
реального
подхода.
А
помещику,
конечно,
это
казалось
непоэтичным»
Герои
Чернышевского
—
это
те,
у
к ого
«с утра до ночи отец и мать все хлопотали
и
толковали
о
куске
хлеба»; они знают цену «реаль­
ным
горестям
и
радостям» (ЛП, 125).
И
в
повседневной
жизни,
в
быту
и
в
труде,
они
не
признают
понятия
«жертва»: «...ка ж ды й
из
этих
людей
знает,
что,
занявшись
практикою,
он
имел
бы
в
30 лет
громкую
репутацию,
в
35 лет
—
обеспечение
на
всю
жизнь,
в
45—
богатство.
Но
они
рассуждают
иначе...»
(ЛП, 50).
Они
отдаю т
себя
делу
развития
передовой
науки
и
общественной
б орьбе
и
не
видят
в
этом1
1 Луначарский А .
В.
Статьи
о
Чернышевском,
с.
22.
2*
35


никакой
жертвы.
Лопухов
«сознательно и твердо решил ­
ся
отказаться
от
всяких
житейских
выгод
и
п олет ов
для
работы
на
пользу
другим,
находя,
что
наслаждение
такою
работою
—
лучшая
выгода
для
н его...» (ЛП, 74).
Полюбив
Верочку,
он
оставляет
занятия
в
Медико­
хирургической
академии,
ломает
всю
св ою
будущность,
потому
что
его
любимая
не
в
силах
больше
оставаться
в
родительской
семье.
При
э том
его
тревожит,
как
бы
она
не
сочла
это
«жертвой». «И
не
думал
жертвовать...
Как
для
меня
лучше,
так
и
сделал...
самому
жить
хо­
чется,
любить
хочется...
Как
бы
это
сделать,
чт обы
не
развилось
в
ней
это
вредное
чувство
признательности,
кот орое
стало
бы
тяготить
ее» (ЛП, 98).
Новые
лю ди
считают,
что
жертв
«не бывает».
Если
человек
делает
что-либо
для
другого,
значит,
он
э того
хочет
и
не
должен
требовать
компенсации.
Удовлетво­
рением
ему
служит
само
дело,
кот орое
он
сделал.
Иначе
человеческие
отношения
превратятся
в
нечто
в роде
торговли
до бры ми
делами,
а
это
уничтожит
весь
их
смысл.
Примером
может
послужить
отношение
Марьи
Алексевны
к
дочери,
которое
было
для
нее
чем-то
в роде
отдачи
денег
в
рост.
В
нашем
современном
языке
слов о
«эгоизм»
озна­
чает
своекорыстные
стремления,
заботу
о
се бе
в
ущерб
другим,
преследование
личных
интересов
в
ущерб
об­
щественным.
Чернышевский
употребляет
это
слово
в
ин ом
смысле.
Тогда
б ыло
важно
в
первую
очередь
опроверг­
нуть
фальшивое,
либерально-дворянское,
идеалисти­
ческое
понятие
«жертвы»,
за
которую
надо
платить
«признательностью» .
Народу
не
нужны
бы ли
лживые
«жертвы»
сверху,
за
которые
пришлось
платить
слиш­
ком
доро гой
ценой.
С
другой
стороны,
если
бы
сами
массы
«думали о благе других,
а
не
о
своем », то рево­
люции
бы
не
совершались
и
народы
безропотно
несли
бы
яр мо
угнетения
для
«блага других». «Эгоизм»
Чер­
нышевского
—
это
эгоизм
народного
восстания,
одушев­
ленного
идеей
коммунизма.
Поэтому
Чернышевский
выдвигает
на
первый
план
понятие
«эгоизм»,
которое
у
него
означает
револю­
ционно-материалистический
взгляд
на
вещи:
лю ди
всегда
руководствуются
своими
реальными
потребно­
стями.
Каяідый
поступает
так,
как
ему
лучше,
и
раз­
ница
между
людьми
определяется
в
зависимости
от
36


того,
в
чем
они
видят
свою
настоящую
выгоду,
свое
действительное
счастье.
Для
Чернышевского
понятие
счастья
прежде
всего
демократично,
общенародно.
Он
отрицает
возможность
счастья
единиц
в
окружении
народного
горя.
Его
этика
выражает
стремление
к
един­
ству
личных
и
общественных
интересов
человека,
слия­
нию
личных
потребностей
и
общ енародных
задач.
Лопухов
не
может
б ыть
счастлив,
если
несчастна
Верочка;
для
не го
вообще
нет
счастья
без
активной
деятельности
на
пользу
людям.
Вера
Павловна
по­
стоянно
стремится
к
счастью,
именно
это
заставляет
ее
организовать
мастерские,
а
потом
включиться
в
ре­
волюционную
борьбу.
Рахметов
не
может
радоваться
жизни
в
условиях
бесчеловечного
угнетения
народа,
поэтому
его
дорога
—
революция.
Эти
люди,
по
Черны­
шевскому,
настоящие
«эгоисты», ибо они верно пони ­
мают
истинное
счастье.
Оно
основано
на
постоянном
стремлении
к
общему
счастью
и
борьбе
за
него.
Счастье,
по
Чернышевскому,
не
может
быть
статично.
На
каж­
дом
этапе
оно
и
достижение,
и
неудовлетворенность,
стремление
к
новому,
борьба
за
него,
достижение,
и
снова
неудовлетворенность,
и
борьба,
которая
в
конеч­
ном
сч ете
составляет
путь
к
коммунизму.
Так
строится
история
Веры
Павловны
и
общий
сюжет
романа
в
целом.
Однако
есть
люди,
привыкшие
«понимать слово
«интерес»
в
слиш ком
узком
смысле
обыденного
рас­
чета» (ЛП, 183).
Такова
Марья
Алексевна.
Ее
эгоизм
слеп.
Это
эгоизм
хищника.
Ее
понятие
о
счастье
при­
зрачно.
Видя
счастье
в
деньгах,
стремясь
построить
его
на
том,
чтоб ы
«обирать да обманывать»,
она
ни­
когда
не
была
и
не
будет
действительно
счастлива.
Автор
романа
«Что делать?» исходит из того,
что
частные
факты
жизни
отражают
в
себе
общие
законо­
мерности
ее
развития,
личные
судьбы
—
это
атом ы
общего
хода
истории,
отде льн ые
характеры
—
свиде­
тельства
общего
уровня
развития
человечества.
В
срав­
нениях
и
отступлениях
романа
чрезвычайно
м ного
об­
щеисторического
материала.
Так,
например,
говоря
о
том,
что
каждый
хитрец
«сам себя на чем-нибудь
водит
за
н о с », Чернышевский пишет: «Уж на что,
ка­
жется,
искусники
бы ли
Луи-Филипп
и
Меттерних,
а
ведь
как
отлично
вывели
сами
себя
за
нос
из
Парижа
и
Вены
в
места
злачные
и
спокойные
буколически
37


наслаждаться
картиною
того,
как
там,
в
этих
местах,
Макар
телят
гоняет.
А
Наполеон
I как был хитр,—
го­
раз до
хитрее
их
обоих,
да
еще
при
этакой-то
хитрости
имел,
говорят,
гениальный
ум,—
а
как
мастерски
про­
вел
себя
за
нос
на
Эльбу,
да
еще
мало
показалось,
за­
хот ел
подальше,
и
удалось,
удалось
так,
что
дотащил
себя
за
нос
до
Св.
Елены!
А
в едь
как
трудно-то
бы­
ло,—
почти
невозможно,—
а
сумел
преодолеть
все
пре­
пятствия
к
достижению
острова
Св.
Елены!.,даже
уми­
ли тель но
то
усердие
и
искусство,
с
каким
он
тащил
тут
себя
за
н ос!
Увы,
и
Марья
Алексевна
не
была
изъята
о
т
этой
вредной
наклонности» (ЛП,
64—65;
курсив
мой.
—
И
.
Н
.).
В
одном
из
эпизодов
романа
читаем: «Обстоятель­
ства
б ыли
так
трудны,
что
Марья
Алексевна
только
махнула
рукою.
То
же
самое
случилось
и
с
Наполеоном
после
Ватерлооской
битвы,
когда
маршал
Груши
ока­
зался
глуп,
как
Павел
Константиныч,
а
Лафайет
стал
буянить,
как
Верочка:
Наполеон
тоже
бился,
бился,
совершал
чудеса
искусства,—
и
остался
ни
при
чем,
и
мог
толь ко
махнуть
рукой...» (ЛП, 43).
О
Сторешни-
к ове
Чернышевский
пишет,
что
он
«очень удовлетво­
рительно
изображал
в
своей
особе
девять
десятых
до­
лей
истории
рода
человеческого» (ЛП, 36).
Еще
в
юно­
шеском
дневнике
Чернышевский
подчеркивал,
что
«в каждой части материального мира отражается весь
м ир,
и
каждое
собы тие
в
ней
производится
всем
миром
и
всем
существующим
в
нем...» (I,153).
В
«Что де ­
ла т ь ?» он рассматривает личную жизнь людей как
отражение
п
выражение
общеисторических
закономер­
ностей.
Как
личность,
так
и
народные
массы
должны
осо­
знать
с вои
собственные
це ли
и
задачи,
понять,
в
чем
заключается
их
действительная
«выгода»; для этого
им
необходимо
«поумнеть», как говорил Лопухов
(см .
Л
П
, 7 4), то есть овладеть революционной идеей,
стать
организованной
революционной
силой.
По
ходу
сюжета
«допотопные люди»
уступают
в
ро­
мане
место
новым
людям,
которые
становятся
его
основными
персонажами.
В
то
же
время
экску рсы
в
прошлое
уступают
место
предвиденпю
будущего.
Но­
вые
характеры,
новая
мораль
не
имеют
прецедентов
в
истории.
Но
закон
изображения
общего
в
частном
остается
руководящим
для
автора.
Он
пишет: «...Исто­
38


рики
и
п
сеіх
о
л
о
г
и
говорят,
что
в
каждом
частном
факте
общая
причина
«индивидуализируется» (по их выра ­
жению)
местными,
временными,
племенными
и
лич­
ными
элементами,
и
бу дто
бы
они-то,
особенные-то
эле­
менты,
и
важны,—
то
есть,
что
все
ложки
хотя
и
ложки,
но
каждый
хлебает
суп
или
щи
тою
ложкою,
которая
у
него,
именно
вот
у
него
в
руке,
и
что
именно
вот
эту-то
ложку
надобно
рассматривать.
Почему
не
рассмотреть» (ЛП, 36).
Положительные
характеры
в
романе
являются
для
автора
тем
конкретным,
индивидуальным
материалом,
«частными фактами», анализируя которые,
он
опреде­
ляет
общие
принципы
передовой
морали,
способной
повести
на
революционную
борьбу
и
привести
к
строи­
тельству
коммунизма.
Это
не
исключительная
мораль
выдающихся
умов,
кот оры е
поведут
за
собо й
массы.
Она
должна
стать
массовой,
превратиться
в
естествен­
ные
побуждения
народов,
кот оры е
сами
будут
решать
с вою
судьбу.
Народный
тип
характера
обладает
тем,
что
Черны­
шевский
в
статьях
о
Толстом
назвал
чистотой
нравст­
венного
чувства,
а
в
романе
«Что делать?» —
простой
честностью
сердца.
Этим
свойством
в
полной
м ере
обла­
дала
Верочка
Розальская
еще
до
своей
встречи
с
Ло­
пуховым.
Но
оно
сопряжено
с
наивностью,
в
том
числе
политической.
Чистосердечие
охраняет
человека
от
ложных
обольщений,
но
не
может
направить
народ
на
осознанную
борьбу
с
эксплуатацией.
Эксплуататоры
оказываются
сильнее.
Чернышевский
пишет
в
своем
романе: «Мало людей,
которым
бронею
против
об оль­
щения
служит
законченная
доскональность
в
обманы-
вании
других.
Но
зат о
многочисленны
люди,
к отор ым
надежно
в
э том
отношении
служит
простая
честность
сердца.
По
свидетельству
всех
Видоков
и
Ванек-Каи-
нов,
нет
ничего
труднее,
как
надуть
честного,
бесхит­
ростного
человека,
если
он
имеет
хоть
несколько
рас­
судка
и
житейского
опыта.
Неглупые
честные
люди
в
одиночку
не
обольщаются.
Но
у
них
есть
другой,
такой
же
вредный
вид
э той
слабости:
они
подвержены
повальному
обольщению.
Плут
не
может
взять
ни
одного
из
них
за
нос;
но
носы
всех
их,
как
одной
компании,
постоянно
готовы
к
услугам.
А
плуты,
в
одиночку
слабые
насчет
независимости
своих
носов,
39


компанионально
не
проводятся
за
нос.
В
этом
вся
тай­
на
всемирной
истории» (XI,61)
«П ростая честность сердца»
должна
озариться
све­
том
мысли,
стать
нравственной
почвой
передовой
идео­
логии.
Чернышевский
видит
реальное
осуществление
этог о
в
психологии
революционной
демократии.
Анали­
зируя
ее,
он
стремится
определить
основные
принципы
революционной
этики.
Это
составляет
сферу
психологи­
ческого
анализа
в
романе
«Что делать?».
Утверждая,
что
природа
человека
едина,
что
нет
и
не
может
б ыть
в
одном
человеке
двух
разных
суб­
станций,
Чернышевский
никогда
не
делал
из
этог о
вывод
об
однолинейноеTM
человеческого
характера,
от­
сутствии
в
нем
душевной
борьбы.
В
конце
1848 года
он
записал
в
дневнике: «...пришла
в
голову
мысль,
которая,
кажется,
не
выйдет
из
нее,
а
сделается
осно­
ванием
взгляда
на
мир,—что
когда
человек
решается
на
благородный
поступок
против
страстей,
кот оры е
советовали
ему
сделать
другое,
эти
страсти
не
поки­
дают
ег о,
а
переходят
и
в
это
его
состояние...
и
ста­
раются
и
здесь
найти
удовлетворение...» (I, 190).
Это
б ыло
его
решение
вопроса
о
соотношении
непосред­
ственного
побуждения
и
сознательной
в оли
или
о
со­
отношении
чувства
и
разума
в
формировании
харак­
тера.
В
дневнике
Чернышевский
приводит
примеры:
пе­
ред
человеком
ст оит
молочная
кашица
и
великолеп­
ная
дорогая
еда ;
ему
хочется
выбрать
вкусную
еду,
но
он
отда ет
ее
больному,
а
сам
ест
жидкую
кашицу;
«чувство вкуса против этого»,
но
возникает
б олее
сильное
чувство
—
удовлетворения
своим
поступком,
и
кашица
становится
вкусной.
Другой
пример: «...я
д ол­
жен
продать
свой
прекрасный
фрак,
но
когда
надену
старый
и
дешевый,
который
один
остался
у
меня,
чув­
ств о
желания
быть
хорошо
одетому
не
покидает
меня...
но
не
имеет
никакого
на
меня
влияния,
как
скоро
есть
что-нибудь
кроме
него
и
выше
нег о» (I, 190).
Такие
примеры
характерны
для
мол одог о
Чернышевского.
В
университете
он,
по
собственному
выражению, «вы­
учился
голодать», потому что стремился к знанию.
Это
вовсе
не
значит,
что
у
нег о
не
было
чувства
голода.1
1 Здесь цит .
по
изд.:
Чернышевский
Н.
Г.
Поли.
собр.
соч.
в
15-ти
т.
Т.
11. ,
с.
61.
40


Он
мечтал
о
бе лом
хлебе
с
чаем.
Но
жажда
знаний
стала
чувством
гораздо
более
сильным,
чем
голод,
«выше него».
В
старости,
в
жутких
условиях
вечной
мерзлоты
тогдашнего
Вилюйска,
когда
в
тюремной
ка­
м ере
принесенная
им
для
опыта
глыба
льда
не
таяла,
тяжелобольной,
в
состоянии
постоянного,
системати­
ческого
голодания,
Чернышевский
отказался
подать
царю
прошение
о
помиловании.
Воля
к
борьбе
стала
чувством
громадной
силы,
к оторо е
определяло
все
его
поведение.
Важнейшее
место
среди
законов
нравственного
раз­
вития
человека
Чернышевский
отв оди т
закону
диалек­
тики
души.
В
рецензии
на
издания
«Детства и отро­
чества»
и
«Военных рассказов»
Льва
Толстого
он
пи­
с а л: «Внимание графа Толстого более всего обращено
на
то,
как
одни
чувства
и
мысли
развиваются
из
дру­
гих;
ему
интересно
наблюдать,
как
чувство...
перехо­
дит
в
другие
чувства...
снова
возвращается
к
прежней
исходной
точк е
и
опять
и
опять
странствует...
как
мысль,
рожденная
первым
ощущением,
ведет
к
дру­
гим
мыслям...» (III,422).
По
определению
Чернышев­
ского,
Льва
Толстого
всего
б олее
занимает
«сам пси ­
хический
процесс,
его
формы,
его
законы,
диалектика
души,
чт обы
выразиться
определенным
термином»
(III, 423).
Формула
«диалектика души»
определяет
возмож­
ность
беспредельного
нравственного
развития
чело­
века.
Внутренняя
борьба
и
постоянное
осуществление
выбора
в
различных
жизненных
ситуациях
—
это
не
проклятие
человечества,
а
безграничная
перспектива
формирования
характера,
победы
одних
стремлений
и
чувств
над
другими.
В
человеке
иде т
не
б орьба
между
чувством
и
разу­
мом,
как
иногда
полагают,
а
смена
одних
чувств
дру ­
гими,
победа
одних
над
другими
под
воздействием
ра­
зума,
задача
кот орого
—
осветить
проблему
выбора.
Показать,
что
она
всегда
существует,
и
помочь
чело­
веку
избрать
путь,
наиболее
соответствующий
его
собственным
интересам,
что
для
Чернышевского
озна-
чаёт
—
истинным
интересам
личности
и
народа.
Так
бы ло,
когда
ленинское
учение
определило
вы­
бор
пролетариата
и
крестьянства
в
России
1917 года
и
привело
к
тому
единству
чувства
и
передовой
идеи,
к от орое
ста ло
основой
небывалой
нравственной
41


чистоты
героев
Октября.
И
в
современной
литературе
о
Великой
Отечественной
войне
не
случайно
такое
большое
внимание
уделено
проблеме
нравственного
выбора.
Чернышевский
показывает
в
романе,
что
каждый
человек
в
люб ой
момент
своей
жизни
стоит
перед
вы­
бором
по
крайней
м ере
двух
путей
и
постоянно
до л­
жен
решать,
что
делать.
Сторешннков
выбирает
между
словами
«любовница»
или
«жена»
в
применении
к
Ве­
рочке,
между
двумя
противоположными
способами
отношения
к
своей
«родительнице»
и
т.
д.
Марья
Алек-
севна
должна
была
выбирать
между
двумя
путями
—
б ыть
«доброй»
или
«злой»,
а
став
злой,
постоянно
выбирает
«между свирепством и хитростью».
Верочка
становится
перед
в ы бо ром : «С одной стороны,
нерас­
положение
к
человеку;
с
другой
—
господство
над
ним,
завидное
положение
в
обществе,
деньги,
толпа
поклон­
ников» (ЛП, 70),—
и
делает
свой
выбор,
отказавшись
от
этих
благ.
Лопухов
избирает
путь
чести
и
добра,
«устранившись», когда Вера Павловна полюбила Кир ­
санова.
Родовитый
помещик
Рахметов
отвергает
все
привилегии
дворянства
и
становится
профессиональ­
ным
революционером.
Подобным
примерам
нет
числа.
Вопрос
«что делать?» не просто стоит в заглавии и
разрешается
в
концовке
романа.
Он
ст оит
перед
каж­
дым
человеком
в
каждый
момент
его
жизни
и
ве дет
от
ситуаций
самого
житейского
порядка
к
проблемам
общеполитическим,
образуя
нравственно-этическую
ли­
нию
произведения,
в
кот ор ой
вопросы
морали
и
поли­
тики,
личной
жизни
и
общественной
б орьбы
тесней­
шим
образом
связаны.
Выбор
определяется
участием
мысли
в
живом
процессе
диалектики
души.
Только
не
надо
это
пони­
мать
слишком
прямолинейно.
Дело
не
в
том,
что
пе­
редовая
мысль
подавляет
те
или
иные
ошибочные
по­
буждения.
Она
совершает
бол ее
сложную
и
плодотвор­
ную
работу:
отвечая
коренным
потребностям
эманси­
пации
личности
и
народа,
высвобождает,
обогащает
и
усиливает
те
чувства,
которые
Чернышевский
называл
«честными»; они-то
и
получают
способность
одержи­
вать
победу
над
предрассудками
общества
«хитрецов
и
плутов»
и
определять
видоизменения,
переходы
одних
чувств
в
другие,
которые,
в
свою
очередь,
станут
проч­
ным
основанием
борь бы
за
идею.
42


Процесс
перехода
«темных»
инстинктов
в
свою
противоположность
под
влиянием
революционной
мыс­
ли
пролетарского
периода
был
прослежен
Горьким.
Павел
Власов
г ов ор ит: «С детства всех боялся,
стал
подрастать
—
начал
ненавидеть,
которых
за
подлость,
которых
—
не
знаю
за
что,
так,
просто!
А
теперь
все
для
меня
по-другому
встали,—
жалко
всех,
что
ли?
Не
могу
понять,
но
сердце
стало
мягче,
когда
узнал,
что
не
все
виноваты
в
грязи
своей...»,—
и
добавляет: «Вот
как
дышит
правда!»1
В
романе
«Что делать?» вся история Веры Павлов ­
ны,
от
внутрисемейного
протеста
в
родительском
дом е
до
сознательного
приобщения
к
революционному
делу,
строится
по
законам
диалектики
души:
привычный
этап,
в
нем
же
возникшие
новые
чувства,
ведущие
к
новым
мыслям,
внутренняя
борьба
и
взрыв
—
победа
нового
в
сознании
и
в
жизни;
затем
следующий
этап,
на
кот оро м
будет
то
же
самое,
но
с
новым
содержа­
нием.
Шаг
за
шагом
героиня
движется
к
все
большей
полноте
чувств
и
нравственной
невозможности
отстра­
ниться
от
политической
борьбы.
Нравственно-политические
устои
жизни
и
деятель­
ности
революционной
демократии,
с
одн ой
стороны,
и
непосредственное
чувство
народного
протеста
—
с
дру­
гой,
рассматриваются
в
романе
в
единой
перспективе
революционного
дела,
в
свете
исторической
необходи­
мости
движения
общества
к
коммунизму
и
соответст­
венного
развития
нравственного
мира
личности.
Это
и
позволяет
Чернышевскому
уже
для
своего
современ­
ника
вырабатывать
изначальные
принципы
формиро­
вания
коммунистической
этики.
Определяются
два
магистральных
пути,
два
мира,
две
морали.
Путь
стяжательства,
хищничества,
угнете­
ни
я—
мораль
«хитрецов и плутов».
И
путь
револю­
ции
—
мораль
новых
людей,
основанная
на
«простои
честности
с е р д ц а », освещенной пониманием истинных
задач
человечества.
Чернышевский
утверждает,
что
быть
доб рым
«выгоднее», чем быть злым,
что
только
любовь
к
людям
может
принести
неподдельное,
на­
стоящее
счастье.
Но
не
любовь-жертва,
не
филан­
тропия,
а
такая
любовь
к
людям,
которая
становится
1 Горький М .
Мать.
—
Поли.
собр.
соч.
Худож.
произв.
в
25-ти
т.
Т.
8.
М ., 1970, с.
21.
43


личной
необходимостью
и
ведет
к
борьбе
за
новый
строй,
в
к от ором
каждый
найдет
наиболее
полное
счастье.
«Ты меня зови любовью к людям» ,—
г овор ит
Верочке
«невеста»
Лопухова
—
революция
(ЛП ,
82).
Свою
т еорию
«эгоизма»
Чернышевский
формулиру­
ет
т а к : «Будь честен,
то
е сть
расчетлив,
не
просчиты­
вайся
в
расчете,
помни
сумму,
помни,
что
она
больше
своей
части,
то
есть
что
твоя
человеческая
натура
сильнее,
важнее
для
тебя,
чем
каждое
от дел ьное
твое
стремление,
предпочитай
же
ее
выгоды
выгодам
каж­
дого
от дельн ого
твоего
стремления,
если
они
как-ни­
будь
разноречат,—
вот
только
и
всего,
это
и
называет­
ся
попросту:
бу дь
честен,
и
все
будет
отлично» (ЛП,
179).
Вот
где
критерий
выбора:
честность
и
«натура», то
есть
естественная
природа
человека.
Верочка
говорит
Ж ю ли: «Я не привыкла к богатству
—
мне
самой
оно
не
нужно,—
зачем
же
я
стану
искать
его
только
по­
тому,
что
другие
думают,
что
оно
всякому
приятно
и,
стало
быть,
должно
бы ть
приятно
м не?
Я
не
была
в
об­
ществе,
не
испытывала,
что
значит
блистать,
и
у
меня
еще
нет
влечения
к
этому,—
зачем
же
я
стану
жерт­
вовать
чем-нибудь
для
блестящего
положения
только
потому,
что,
по
мнению
других,
оно
приятно?
Для
того,
что
не
нужно
мне
самой,—
я
не
пожертвую
ни­
чем...»(ЛП, 35).
Смысл
э того
монолога
как
раз
в
том
и
заключается,
что
существует
некая
«я сама», то есть естественная
природа
Верочки,
еще
не
тронутая
ложными
представ­
лениями
о
т ом,
что
богатство
хорошо
и
ради
нег о
можно
продать
себя,
что
задаче
блистать
в
обществе
надо
посвятить
жизнь
и
т.
д.
Верочка
хочет
сохранить
только
естественные,
непосредственные
побуждения,
слушаться
только
их,
оставаться
самой
с обой
в
раз­
вращенном
мире,
не
поддаваться
власти
денег,
б ыть
свободной
от
психологии
господства
и
подчинения.
Но
такой
абстрактной
«натуры»
человека
на
де ле
не
существует.
К.
Маркс
писал: «...сущность
человека
не
ест ь
абстракт,
присущий
отдельному
индивиду.
В
св оей
действительности
она
е сть
совокупность
всех
общественных
отношений»
Ч
П рирода
человека
сама1
1Маркс К.
Тезисы
о
Фейербахе.
—
Маркс
К.
и
У
fi­
reльс Ф.
Собр.
сол.
Изд.
2-е .
Т.
3.
М ., 1955, с.
3.
44


есть
результат
исторического
процесса
развития
че­
ловечества.
Однако
ошибка
Чернышевского
происходила
не
тол ько
от
недостаточного
развития
научного
материа­
лизма
в
России.
Она
имела
своим
источником
и
осо ­
бый
характер
сознания
и
психологии
единственного
тогда
в
России
революционного
класса
—
крестьянства.
Стихийный
характер
крестьянского
протеста
был
не­
избежным
результатом
стихийного
крестьянского
со­
знания,
преобладания
в
нем
непосредственного
чувства
над
организованным
разумом.
Революционная
демокра­
тия
стремилась
преодолеть
слабые
сто рон ы
массового
крестьянского
сознания
(недоверие к разуму ,
боязнь
перемен,
непоследовательность,
политическую
пассив­
ность
и
п р .), опираясь на его сильные стороны,
то
ес ть
в
первую
очере дь
на
непосредственную
силу
протеста.
Разумеется,
и
в
крестьянском
сознании
не
сущест­
вовало
абсолютной
непосредственности,
но
в
дорефор­
менный
период
крепостное
крестьянство
еще
не
пошло
в
целом
по
пути
буржуазного
расслоения
и
«чистота
нравственного
ч у в с т в а » (выражение ЧернышевскогоХ!
была
в
нем
действительно
определяющ ей
чертой.
То,
что
Некрасов
назвал
«золото,
золо то
—
сердце
народ­
н о е », оставалось важнейшей опорой всей деятельности
революционной
демократии
и,
естественно,
легло
в
ос­
нову
не
тольк о
политической,
но
и
этической
системы
романа
«Что делать?».
Избирая
нравственным
критерием
«естественную
природу
человека»,
Чернышевский
имеет
в
виду
не
столько
некую
умозрительную
абстракцию
(как это
б ыло
у
Ф е й е р б а х а ), сколько исторические особенности
народного
сознания,
то
непосредственное
чувство,
ко­
т орое
в
ту
эпоху
лежало
в
основе
крестьянского
воз­
мущения
и
протеста.
О днако
сама
задача
воспитания
целеустремленной,
последовательно
революционной
идеологии
на
основе
«естественной природы человека»
содержит
в
себ е
не­
разрешимое
противоречие.
Она
невыполнима
в
той
же
степени,
в
какой
была
невыполнима
задача
социали­
стической
крестьянской
революции
в
России
шестиде­
сятых
г одов
XIX века.
Дело
в
том ,
что
«естественная
природа
человека», взятая
сама
по
себе,
ест ь
бесплод­
ный
«абстракт», а взятая в аспекте конкретно-и с т о р и­
ческих
особенностей
крестьянского
сознания
той
эпохи,
45


хотя
и
далеко
не
бесплодна,
но
тем
не
менее
неизбежно
предполагает
опору
на
самую
суть
стихийности.
Тра­
гичность,
или,
иными
словами,
утопизм,
героической
борьбы
ш естидесятников
заключался,
помимо
всего
прочего,
в
том,
что
им
приходилось
преодолевать
сти­
хийный
характер
крестьянского
протеста,
не
имея
иной
исторической
опоры,
кроме
той
же
стихийности,
то
есть
непосредственности
чувства
возмущения.
Разумеется,
не
следует
думать,
что
стихийный
мас­
совый
протест
противопоказан
революции.
Нао борот ,-
без
этог о
условия
деятельность
революционной
демо­
кратии
была
бы
невозможна
и
бессмысленна.
Однако
смысл
ее
заключался
в
преобразовании
стихийного
протеста
в
сознательный,
а
на
э том
пути
и
стояла
не­
преодолимая
по
тому
времени
преграда:
специфика
крестьянской
психологии
и
отсутствие
пролетариата.
Россия
тех
лет
была
крестьянской
страной.
Это
ока­
зало
громадное
воздействие
на
развитие
русской
обще­
ственной
мысли
и
русского
искусства.
В
э том
отноше­
нии
представляется
весьма
показательным
и
немало­
важным
тот
факт,
что
опора
на
«естественную при ­
р о д у », «чистоту непосредственного чувства», «эгоизм»
была
свойственна
в
ш естидесятые
г оды
не
одному
Чер­
нышевскому,
но
и
великому
«мужику в литературе»
—
Льву
Толстому.
Толстой
был
непримиримым
врагом
всякой
филан­
тропии
вообще.
Как
известно,
в
«Войне и мире»
оли­
цетворенную
самоотверженность
являет
собой
Соня.
«Мысль
о
самопожертвовании
была
любимою
ее
мыслью» (10,292)1.
Эта
настойчивая
и
упорная
жерт­
венность
неприятна
Толстому,
он
считает,
что
главный
порок
Сони
заключается
в
отсутствии
непосредствен­
ног о
эгоизма.
В
его
устах
эгоизм
—
это
не
бранное
слово.
Наташа
Ростова,
говоря,
что
Соня
«пустоцвет», объяс ­
няет
это
тем,
что
«в ней нет,
может
быть,
эгоизма»
І (12, 259).
О
Татьяне
Андреевне
Берс
Толстой
писал:
«Таня
—
прелесть
наивности
эгоизма
и
чутья» (48,
50).
П
.
Бирюков
приводит
отз ыв
Л
.
Толстого
в
черно­
вых
записках
о
б рате
Сергее
Николаевиче: «Явосхи­
щался...
в
особенности,
как
ни
странно
это
сказать,
не-
1Здесьидалеевтекстевскобкахуказанытом(курсивом)
и
страница
Полного
собрания
сочинений
Л.
Н.
Толстого
(Юби ­
лейного).
46


посредственностью
его
эгоизма...
Он
был,
что
бы л,
ни­
чего
не
скрывал
и
ничем
не
хотел
казаться»1.
Уже
отсюда
можно
заключить,
что
Толстой
ценил
в
лю дях
некую
«непосредственность эгоизма»,
которую
пони­
мал
как
искренность,
естественность,
правду
чувств.
Именно
эти
качества
он
противопоставлял
ложнофи­
лантропическому
началу,
искусственной
«добродетели»,
фальшивой
жертвенности.
Возьмем
другой
пример:
разговор
Андрея
и
Пьера
в
Богучарове.
Это
был
период,
когда
Пьер
увлекся
самопожертвованием
и
настойчиво
старался
делать
доб ро
своим
крестьянам.
Никакой
практической
поль­
зы
крестьянам
это
не
принесло,
даже
ухудшило
их
по­
ложение.
Среди
прочих
причин
неудачи
была
и
та
(весьма важная), что Пьер делал это для других,
не
будучи
сам
лично
заинтересован.
Это
и
раздражало
Андрея
Болконского.
«—
А
любовь
к
ближнему,
а
самопожертвова­
ние?
—
заговорил
Пьер...
князь
Андрей
молча
глядел
на
Пьера
и
насмешливо
улыбался».
Князь
Андрей
говорит: «...с
тех
пор
стал
спокой­
нее,
как
живу
для
од ного
себя.
—
Да
как
же
жить
для
одного
себя?
—
разгорячись
спросил
Пьер.
—
А
сын,
а
сестра,
а
отец ?
—
Да
это
все
тот
же
я,
это
не
другие,—
сказал
князь
Андрей...» (10,110,111).
Болконский
утверждает:
ложно
то
добро,
котор ое
делается
вне
собственной
заинтересованности.
Это
одн а
из
любимых
мыслей
Толстого.
Для
князя
Андрея
на
том
этапе
«все тот же я»
—
это
еще
только
сын,
сестра,
отец.
При
Бородине
это
«я»
безгранично
расширит­
ся
—
в
него
войдет
Россия
народная.
Путь
толстов­
ск ого
героя
в
«Войне и мире»
—
это
движение
к
нрав­
ственному,
духовному
слиянию
с
народом.
В
эпоху,
когда
крестьянский
вопрос
был
главным
в
жизни
России,
Толстой
и
Черныпіезский,
каждый
по-своему,
утверждали
определяющую
роль
народных
масс
в
истории,
решительно
выступая
против
либе­
ральной
филантропии,
стремления
распоряжаться
судь­
бами
народа
извне.
Толстой,
однако,
считал
стихий­
ность
крестьянского
сознания
ед ва
ли
не
самой
1См.
Бирюков
П.
Лев
Николаевич
Толстой.
Биография.
T. 1.
М ., 1911, с.
87.
47


ценной
его
чертой,
отрицая
роль
организующей
ид еи
в
движении
масс
и
будучи
противником
революцион­
ной
борьбы.
Чернышевский
и
революционная
демокра­
тия
в
противоположность
этому
считали
необходимым
воспитать
политическое
сознание
масс.
Отсюда
и
общ­
ность,
и
разница
между
ними.
Для
обоих
основным
критерием
нравственности
служит
так
называемая
естественная
природа
человека,
или
«натура», как го ­
ворил
Чернышевский.
Это
для
них
не
что
иное,
как
народный
тип
сознания,
не
изуродованный
психоло­
гией
карьеры
и
наживы.
Но
Толстой
считает
его
аб­
солютным
идеалом,
к
которому
вечно
стремятся
его
дворянские
герои.
А
Чернышевский
—
революционер.
У
его
героев
присущее
им
народное
чувство
сливается
с
политической
мыслью,
образуя
новый
тип
сознания,
новую,
активную
мораль
народной
революции.
Если
для
Людвига
Фейербаха
«естественная природа чело ­
века»
была
действительно
абстракцией,
то
для
Черны­
шевского
это
не
такая
уж
абстракция,
это
природа
«простолюдина», то есть русского
крестьянина,
едв а
только
вышедшего
из
крепостного
состояния.


«Содержание
повести
—
любовь,
главное
лиц о
—
женщина...»
—
так
начинается
«Предисловие»
ав тора
(ЛП, 12).
Но
автор
так
часто
шутит,
насмехается
над
читателем;
может
быть,
и
это
шутка?
Может
быть,—
скажем
мы
в
духе
Чернышевского.
А
может
бы ть,
это
мистификация,
чтоб ы
обмануть
следственную
комис­
сию
и
цензуру?
Может
быть,—
скажем
опять
и
не
ста­
нем
спорить
с
этими
предположениями.
Вместо
полемики
обратимся
к
теме
любви
у
Чер­
нышевского.
В
своей
статье
«Русский человек на rendes-vous»
Чернышевский
разбирает
распространенный
то гда
в
литературе
любовный
сюжет
и
на
основании
пове­
дения
героя
на
решающем
любовном
свидании
(ren­
dez-vous) делает далеко идущие политические выводы .
Известно,
что
Ленин
цитировал
эту
статью
в
ходе
на­
пряженной
политической
борь бы .
Молодой
человек
отрекается
от
своей
любви,
пуга­
ется,
когда
видит,
что
любимая
девушка
готова
св я­
за ть
с
ним
с вою
судьбу.
Эт от
сюжет
встречался
в
про­
изведениях
Герцена,
Тургенева
и
других
писателей.
Разбирая
характер
подобного
героя,
Чернышевский
теснейшим
обра зом
связывает
поведение
человека
в
люб ви
с
его
поведением
в
обществе.
Он
пишет: «Без
приобретения
привычки
к
самобытному
участию
в
гражданских
делах,
без
приобретения
чувств
граж­
данина
ребенок
мужского
пола,
вырастая,
делается
существом
мужского
пола
средних,
а
потом
пожилых
ле т,
но
мужчиной
он
не
становится
или
по
крайней
ЛЮБОВЬ
И
РЕВ ОЛ ЮЦИЯ
49


мере
не
становится
мужчиной
благородного
характера»
(V, 168—169).
Никчемность
в
личной
жизни
и
ник­
чемность
в
общественной
борьб е
—
это
две
ст орон ы
од­
ной
медали: «...люди
впадают
в
пустую
и
грязную
пошлость,
когда
их
мысль
уклоняется
от
обществен­
ных
интересов...» (V,169).
Гражданственность
—
эт о,
по
глубокому
убеждению
Чернышевского,
определяющее
условие
становления
нравственных
качеств,
развития
свободных
и
чистых
чувств,
без
че го
не
может
б ыть
п олн оты
личного
счастья,
искренности
любви,
внутреннего
единства
семьи.
А
истинная
гражданственность
сама
опирается
на
«честность сердца», правду чу вств.
В
одном
из
писем
сыновьям
из
Вилюйска
Черны­
шевский
ставит
вопрос: «...что
же
мы
имеем
вообще
о
чувстве
семейной
любви?
Да
и
вообще
о
всяком
честном
и
доб ром
чувстве
личной
привязанности?»—
и
отвечает
на
этот
вопрос
так: «Любя
кого-нибудь
честным
чувством,
мы
больше,
нежели
б ыло
бы
без
тог о,
любим
и
всех
людей.
Такова-то
научная
истина
о
всех
честных
и
добрых
личных
чувствах:
это
чув­
ства,
имеющие
непреодолимое
свойство
расширяться
с
любимого
нами
человека
на
всех
людей...
О
семей­
ной
любви,
в
особенности,
нечего
толковать,
узкое
ли
она
чу вство,
или
широкое.
Надобно
ставить
вопрос
о
«всех личных привязанностях» ...
Никакое
честное
чувство
не
бывает
ни
узким,
ни
широким;
всякое
из
честных
чувств
чувство
всеобъемлющее» (XV, 173).
Если
глубокие,
чистые,
свободные
личные
чувства
«всеобъемлющи»
и
имеют
«свойство расширяться ...
на
всех
людей», то это значит,
что
они
будут
сто ль
же
чистыми,
свободными
и
глубокими
в
отношении
к
жиз­
ни
общественной.
В
недавно
опубликованных
письмах
А
.
В.
Луначарского
к
жене
не
раз
упоминается
роман
«Что делать?». «Чернышевский,
к от орого
«Что де ­
ла ть?» я прочел с упоением,—
пишет
Луначарский,—
говорит,
что
любить
—
это
прежде
всего
значит
желать
любимому
счастья
и
способствовать
ему
и,
конечно,
всегда
ставить
счастье
любимого
выше
и
первее
сво­
его» ^ По Чернышевскому
—
это
закон
истинной
люб­
ви,
относящ ийся
в
равной
ме ре
к
отношениям
внутри
сем ьи
и
внутри
общества,
распространяющийся
на
лю-1
1 «Новый мир», 1975, No И ,
с.
252.
50


бов ь
Лопухова
к
Вере
Павловне
и
любовь
Рахметова
и
новых
людей
к
народу.
В
статьях
о
Чернышевском
Луначарский
писал:
«В чем заключалась та политика,
за
которую
Черны­
шевский
сложил
св ою
жизнь?
В
устранении
самодер­
жавия,
крепостного
права,
буржуазного
строя
и
т.
д.
Почему
все
это
так
страстно
хотелось
ему
устранить?
Потому,
что
это
дало
бы
возможность
жить
настоя­
щей
жизнью
сердца,
отдаться
подлинному
культур­
ному
существованию,
со
всем
его
богатством
пережи­
ваний.
Цель
политической
борь бы
заключается
в
уста­
новлении
счастливого
человеческого
быта.
Если
бы
такой
цели
не
было,
то
зачем
была
бы
нужна
эта
по­
ли т и к а ?» К Сам Чернышевский считал,
что
«политиче ­
ские
интересы
интересны
только
потому,
что
от
них
много
зависит
вообще
жизнь
человека» (XI, 672).
Автор
«Что делать?» так понимал связь любви и
революции:
без
торжества
революции
не
может
быть
торжества
истинной
любви.
Именно
об
этом
г оворит
его
роман.
Его
тема
не
просто
революция,
а
человек
и
революция.
«Нет ничего выше человека,
нет
ничего
выше
женщины»,—
пишет
Чернышевский
в
«Четвер ­
том
сне
Веры
Павловны»(ЛП, 281).
В
романе
он
показал
три
цикла,
три
этапа
разви­
тия
любви:
борьбу
за
личное
счастье
и
обретение
ег о;
исходящую
из
нового
характера
этог о
счастья
невоз­
можность
замкнуться
в
личном
мире,
развитие
свобод­
ного
чувства,
борьбу
против
оков
официальной
морали
и
новую
победу;
исходящую
из
самого
характера
э той
победы
невозможность
остановки,
удовлетворения
—
и
снова
неизбежный
путь
борь бы ,
на
э тот
раз
уже
про­
тив
всех
осн ов
эксплуататорской
системы.
«Ч то делать?» —
это
роман
о
любви,
расцветающей
после
свадьбы.
Еще
Н.
В.
Шелгунов
писал: «...в
ро­
мане
«Ч то делать?» точка отправления взята с того
места,
до
к оторо го
романисты
нашего
времени
нико­
гда
не
доходили...
Читатель
никогда
не
знал:
женятся
ли
герои
г.
Тургенева,
Пушкина
и
Лермонтова»12.
Чер­
нышевский
в
своем
романе
решительно
отвергает
представление
о
том,
что
любовь
активна
и
интересна
только
до
той
поры,
пока
любящие
не
соединятся.
1 Луначарский А .
В.
Статьи
о
Чернышевском,
с.
13,
2См.
в
кн.:
Шестидесятые
годы,
М.
—
Л ., 1940, с.
175,
51


«Настоящ ая любовь именно с той поры и начинается,
как
люди
начинают
жить
вместе»,—
гов орит
Кирсанов
после
трех
лет
супружества
(ЛП , 272).
Чернышевский
убежден
в
том,
что
любовь
не
знает
остановки,
что
она
вечно
движется,
переходя
от
одного
этапа
к
другому
п
вплетаясь
в
общее
развитие
характера
и
мировоззре­
ния
человека.
Однако
для
того
чтоб ы
проследить,
как
это
рас­
к рыто
в
романе,
придется
сначала
обратиться
к
одн ой
устойчивой
легенде,
которая
вольно
или
невольно
искажает
мысль
автора.
Это
утверждение
о
том,
что
брак
Лопуховых
был
фиктивным.
Фиктивные
браки
действительно
им ели
место
в
сре­
де
революционной
демократии.
Это
был
способ
ос во­
б одить
девушку
от
семейной
кабалы,
предоставить
ей
возможность
учиться,
работать,
получить
независи­
мость.
Лопухов,
женившись
на
Верочке,
тоже
осв о бо­
дил
ее
от
матери
и
притязаний
Сторешникова,
и
из
романа
ясно,
что
другого
пути
к
с воб оде
у
нее
не
бы ло.
Однако
из
этого
еще
не
следует,
что
их
брак
был
фиктивным.
Мысль
о
фиктивном
браке
Лопуховых
бы ла
впер­
вые
высказана
в
постыдной,
махрово
реакционной
б ро­
шюре
профессора
прошлого
века
П
.
Цитовича
К
Стоя
на
страже
закона,
он
с
яростью
перечисляет
все
«не­
законные»
действия
героев
Чернышевского,
подключая
сюда
и
обвинение
в
фиктивном
браке.
Чернышевский
бы
посмеялся
над
э тим
обвинением:
ве дь
Цитович
имеет
в
виду
лишь
юридическое
нарушение,
а
Вера
Павловна
отказалась
признать
не
только
букву,
но
и
дух
закона.
Она
ушла
к
другому
от
настоящего
мужа.
К
сожалению,
версия
о
фиктивном
браке
была
при­
нята.
И
наше
литературоведение
уже
давно
ею
опе­
рирует.
Приведем
далеко
не
новый
пример: «Фиктив­
ный
брак
помогает
Вере
Павловне
начать
новую
жпзнь.
Но
любовь
к
ней
приходит
позже,
когда
она
встречает
на
своем
пути
Кирсанова.
Лопухов
целиком
предоставляет
свободу
жене,
ее
влечениям,
не
пытаясь
осуществить
формальное
право
мужа,
предоставлен-1
1 Цитович П .
Что
делали
в
романе
«Что делать?».
Одес­
са,1879.
52


ное
ему
браком» *.
Одним
словом,
никакого
брака
не
было,
был
только
документ
о
браке.
Тем
самым
сни­
мается
вся
морально-политическая
проблематика
вто­
рого
замужества
Веры
Павловны
и
остается
в
си ле
только
формально-юридическая
сторона
дела.
Это
со­
вершенно
противоречит
содержанию
романа.
Сама
Вера
Павловна
позднее
говорила
о
св оем
первом
м у ж е : «Его чувство ко мне было соединение
очень
сильной
привязанности
ко
мне,
как
другу,
с
ми­
нутными
порывами
страсти
ко
мне,
как
женщине;
дружбу
он
имел
лично
ко
мне,
собственно
ко
мне;
а
эти
порывы
искали
только
женщины...»(ЛП,262).
О
каком
фиктивном
браке
тут
может
и дти
речь?
В
последнее
время
мы
уже
не
так
абсолютно
при­
нимаем
эту
версию
и
позволяем
Лопуховым
стать
супругами,
но
тольк о
не
сразу.
Теперь
говорят,
что
это
был
фиктивный
брак,
который
по том
перешел
в
фактический
(когда Вера Павловна перебралась
в
комнату
мужа),ичтотакие
случаи
бывали
в
ту
эпоху.
Такие
случаи
действительно
бывали,
но
это
еще
ничего
не
значит.
Как
известно,
Вера
Павловна
перешла
в
комнату
Лопухова
сразу
после
своего
«Третьего сна» .
Обра­
тимся
к
тексту.
Вот
последние
строчки
«сна»:
«Гостья смеется тихим,
добрым
смехом.
—
Да,
ты
не
любишь
ег о;
эти
слова
написаны
тв оею
рукою.
—
Проклинаю
тебя!»—
отвечает
Вера
Павловна.
(ЛП , 176).
Но
если
их
брак
был
фиктивным,
то
она
и
не
доляша
была
любить
Лопухова,
следовательно,
и
«про ­
клинать»
«гостью»
бы ло
бы
не
за
что.
«Мне снился страшный сон!» —
восклицает
Вера
Павловна.
У
нее
на
щеках
слезы,
холодный
пот
на
лбу,
она
босая
бежит
к
мужу,
и
он
«целует ее нояски,
чтобы
согреть
и х», «...мне
снился
гадкий
сон,
мне
сни­
лось,
что
я
не
люблю
тебя»,—
говорит
она,
и
он
убеж­
дает
ее,
что
«это пустой,
смешной
сон», которому не
надо
верить.
«Успокоенная его ласками»,
она
«тихо
засыпает,
целуя
его» (ЛП, 176).
Все
это
б ыло
бы
со-1
1 Старчаков А .
О
романе
Чернышевского
«Что де ­
лать?». —В
кн.:
Чернышевский
Н.
Г.
«Что делать?».
Л..
1935,
с.
X.
"
53


вершенно
странным,
если
бы
мы
предположили,
что
истинного
замужества
до
сих
пор
не
было.
Ведь
«гостья»
из
сна
права:
Вера
Павловна
полюбила
друго­
го.
Если
бы
она
только
сейчас
поняла,
что
любит
Ло-
нухова,
тог да
и ное
д ело
—
внезапная
нежность
была
бы
понятна.
Но
как
раз
наоборот,
она
его
разлюбила
—
вот
что
ее
приводит
в
ужас,
заставляет
противиться
новому
чувству,
удерживать
в
себ е
любовь
к
мужу.
Позднее
Лопухов
определил
э тот
эпизод
словами: «ее
попытка
удержаться
в
любви
ко
мне» (ЛП, 239). А
если
бы
люб ви
не
было,
супружеских
отношений
не
было,
то
отчег о
бы
тог да
страдать,
ради
чего
противиться
сво­
ей
любви
к
Кирсанову?
Перед
нами
изображение
диа­
лектики
души,
мучительной
внутренней
борьбы,
сцена,
совершенно
недвусмысленно
говорящая
о
том,
что
в
жизни
героини
одна
любовь
сменяется
другой,
а
вовсе
не
о том,что
до
сих
пор
Лопуховы
были
женаты
фиктивно.
Было
высказано
мнение,
что
фиктивный
характер
супружества
Лопуховых
подтверждается
названиями
глав:
только
в
названии
в торой
главы
ст оит
выраже­
ние
«законный брак» («Первая любовь и законный
б р а к »), а в следующих названиях Чернышевский пи­
ш е т : «Замужство и вторая любовь», «Второе замужст -
в о »; отсюда предположение,
что
первый
брак
Верочки
был
не
боле е
как
«законным»,
то
ест ь
фиктивным,
а
в торой
—
действительным
замужеством.
Но
дел о
об стоит
не
так.
Глава
третья
(жизнь Ло -
пухоЕЫх)
называется
«Замужство и вторая любовь»,
и
глава
четвертая
(жизнь Кирсановых)
называется
«Второе замужство» .
Слово
«замужство»
в
раиной
сте­
пени
применено
к
обоим
случаям.
А
слова
«законный
брак»
лишь
завершают
историю
ухода
Верочки
из
ро­
дительского
дома.
Хорошо
бы
обратить
внимание
и
на
то,
что
здесь
же
ст оят
слова
«первая любовь».
Слова
«законный брак»
Чернышевский
не
повто­
ря ет
вовсе
не
потому,
что
они
означают
отсутствие
истинного
брака,
а
потому,
что
во
втором
случае
брак
не
был
«законным».
Он
был
основан
на
новых
нормах
морали.
Это
и
отразилось
в
названиях
глав.
Версия
«фиктивности»
наполовину
также
не
имеет
оснований,
как
и
«фиктивности»
полной.
При
всем
том,
что
в
романе
много
иносказаний,
Чернышевский
с
их
помощью
очень
ясно
сказал
все,
что
хотел
ска­
зать.
И
ес ли
бы
он
находил
какой-нибудь
смысл
в
том,
54


чтоб ы
его
герои
поженились
фиктивно,
оп
дал
бы
это
понять
так
же
несомненно,
как
дал
понять,
что
Вера
Павловна
и
Кирсанов
поженились
«незаконно» .
Приходится
уделить
место
этому
вопросу,
потому
что
мысль
о
фиктивном
браке
ломает
иде ю
о
вечном
развитии
любви.
Русская
литература
шестидесятых
г одов
дала
два
великих
произведения,
показавших
лю­
бов ь
в
постоянном
движении
и
переходах
от
одного
этапа
к
другому:
это
«Что делать?» (впервые)
и
«Вой ­
на
и
мир».
Наташа
Ростова
проходит
через
множество
стадий
развития
любви:
детская
влюбленность
в
Бориса
Дру-
бецкого;
восторженное
состояние
в
«атмосфере влюб ­
ленности»,
когда
ее
полюбил
«взрослый»
Денисов;
потом
новые
отношения
с
Борисом,
потом
любовь
к
Андрею
Болконскому,
которая
прошла
через
два
раз­
личных
этапа,
возродившись
в
совершенно
нов ом
ка­
честве
после
ее
романа
с
Анатолем
Курагиным;
нако­
нец,
любовь
к
Пьеру.
Пьер
Безухов
женится
дважды.
Андрей
Болкон­
ский
умер
в
то
время,
когда
и
его
вт орой
брак
был
уже
решен.
Правда,
им
не
приходится
разводиться,
но
так
или
иначе
каждый
из
них
проходит
через
смену
юношеского
увлечения
новой
большой
любовью.
История
Наташи
Ростовой
—
это
во
многом
поле­
мика
с
романом
«Что делать?».
Толстой
отрицал
роль
идеи
и
политической
деятельности
в
жизни
женщины.
Но
для
него,
как
и
для
Чернышевского,
любовь
—
это
вечное
движение
и
развитие.
И
для
каждого
из
них
это
важно
по-своему.
В
романе
«Что делать?» не только Вера Павловна
и
Лопухов
переживают
см ену
первой
любви
зрелой
любовью
на
всю
жизнь.
Чернышевский
пишет
о
Кир­
санове: «...разумеется,
чувство
Кирсанова
к
Крюковой
при
их
второй
встрече
б ыло
вовсе
не
то,
как
у
Крюко­
вой
к
нему:
любовь
к
ней
давным-давно
прошла
в
Кирсанове;
он
т олько
остался
расположен
к
ней,
как
к
женщине,
которую
когда-то
любил.
Прежняя
люб овь
его
к
ней
была
только
жаждой
юноши
полюбить
ког о-
нибудь» (ЛП,
165).
Екатерина
Васильевна
Полозова
вышла
замуж
за
Бьюмонта-Лопухова
уже
после
того,
как
перестрадала
св ою
первую,
неудачную
любовь.
Чернышевский
видит
величие
чувства
любви
в
том,
что,
неизменно
развиваясь
и
обогащаясь,
оно
55


способствует
движению
человека
вперед
по
пути
труда
и
борь бы ,
а
труд
и
борьба,
в
свою
очередь,
питают
и
раз­
вивают
это
великое
чувство.
Он
пишет
о
зарождении
Верочкиной
любви: «...пожалуй,
покажется
странно,
с
какими
мыслями
ты,
мой
друг,
засыпаешь
в
первый
вечер
тв оей
любви,
что
от
мысли
о
себе,
о
св оем
ми­
лом,
о
своей
любви
ты
переш ла
к
мыслям,
что
всем
людям
надобно
быть
счастливыми
и
что
надобно
по­
могать
этому
скорее
прийти» (ЛП, 60—61).
Как
увязать
слова
«первый вечер твоей любви»,
«мысли о своем милом,
о
своей
любви»
с
мертвыми
словами
«фиктивный брак»? Нет,
это
была
самая
на­
стоящ ая
любовь,
но
очень
юная.
Она
была
первым
и
единственным
лучом
света
в
«темном подвале»
и
от­
части
поэтому
оказалась
ошибочной.
Верочка
никогда
не
видела
таких
людей,
как
Лопухов,
и
он
ей
пред­
ставлялся
необыкновенным
и
лучшим
в
мире.
Однако
и
в
других
условиях
девушка
могла
бы
так
же
оши­
биться,
потому
что
э то,
собственно
говоря,
была
даже
не
ошибка:
это
была
«первая любовь» .
Чернышевский
прослеживает
сам
процесс
зарож­
дения
этог о
чувства.
Засыпая
в
первый
вечер
своей
любви,
Верочка
еще
сама
не
знает,
что
это
любовь.
В
«Первом сне Верочки»
к
ней
подходит
красавица
и
г ов орит
ей: «Я невеста твоего жениха» .— «Какого
жениха?»—
спрашивает
Верочка.
И
хотя
она
еще
этого
не
знает,
но
все-таки
уже
знает,
и
сон
помогает
ей
это
понять.
«Ты кого-нибудь
из
них
выбери
се бе
в
же­
нихи,
только
из
них,
из
моих
женихов»,—
гов орит
«не ­
веста».—«Я
выбрала...»—
отвечает
Верочка
(ЛП, 81).
Когда
все
попытки
ос в ободи ть
Верочку
от
семей­
ной
тирании
потерпели
крах,
Лопухов
в
присутствии
полупьяной
Марьи
Алексевны
дал
понять
Вере
Пав­
ловне,
что
е сть
выход:
надо
им
пожениться.
А
п отом
он
заходит
в
ее
комнату: «...Как
ти хо
он
говорит,
и
го лос
дрожит...
и
не
„друг мой“ ,
а
„Вера Павловна14».
Лопухов
г овори т
е й: «Простите меня,
Вера
Павловна...
простите
меня,
что
я
был
дерзок.
Вы
знаете,
что
я
говорил:
да,
жену
и
мужа
не
могут
разлучить.
Тогда
вы
свободны» (ЛП, 92).
Нет
сомнения,
что
именно
здесь
Лопухов
предлагает
ей
фиктивный
брак.
Поэтому
он
и
перешел
на
официальное
«Вера Павловна» .
Но
он
глубоко
взволнован,
и
голос
дрожит,
потому
что
он
лю бит
ее
(вспомним: «И не думал жертвовать ...
са­
56


мому
жить
хочется,
любить
хочется...»
—
Л
П
, 98). Это
человек
громадного
благородства.
Он
не
может
в
своей
любви
воспользоваться
ее
безвыходным
положением.
Она
должна
иметь
свободу
выбора,
и
она
выбирает.
В
ответ
на
официальное
«Вера Павловна»
она
гово­
рит,
впервые
обращаясь
к
нему
так: «Милый мой!
Ты
видел,
я
плакала,
когда
ты
вошел,—
это
от
радости»
(ЛП ,
92).
Здесь
нет
привычных
вопросов
и
отв етов
жениха
и
невесты.
Здесь
другое.
Его
слова
означают:
«Вера Павловна,
я
не
посягаю
на
вашу
любовь,
я
предоставляю
вам
полную
свободу».
А
в
ее
отве те
звучит: «Милый,
я
люблю
тебя».
В
этом
месте
в
текст
«Современника»
вкралась
ош ибка,
и
собрание
сочинений
повторило
ее:
дважды
напечатана
одн а
и
та
же
фраза
Верочки
(«Милый мой,
ты
видел,
я
плакала...»
и
т.
д.
—
XI, 88—89).
По-ви­
димому,
на
это м
месте
должно
б ыло
стоять
чт о-то
дру­
гое.
В
черновой
рукописи
здес ь
ст оит
ответ
Лопухова
на
ее
слова,
в
которых
он
не
мог
не
услышать
призна­
ния
в
любви.
Вот
его
слова: «Нам не нужно было
говорить,
что
мы
любим
друг
друга!» «Даиговори­
ли»,—
прибавляет
автор
от
себя
(ЛП ,
450).
Среди
вариантов
этог о
эпизода
находим
следующий
текст:
«Милый мой!
—
она
бросилась
к
нему
на
шею:
—
ты
видишь,
я
плакала,
это
от
радости».
В
тре ть ем
вари­
ан те
она
г ов орит
е м у : «Да поцелуй же наконец...» —
и
покраснела
и
засмеялась» (ЛП, 450).
Однако
после
этого
Верочка
говорит: «...Я
не
хочу
жить
на
твои
деньги» (ЛП, 92).
А
Лопухов
размыш­
ля е т : «А ведь какие мы смешные люди,
Верочка!
ты
говоришь: «не хочу жить на твой счет»,
а
я
теб я
хвалю
за
э то.
Кто
же
так
говорит,
Верочка?»(ЛП,
93).
Неудивительно,
что
Цитович
изумился
и
счел,
что
это
может
б ыть
тольк о
в
фиктивном
браке.
Наших
современников,
видимо,
смущает
другое.
«Слушай же,—
гов ори т
Верочка
жениху,—
как
мы...
будем
жить...
Во-первых,
у
нас
будет
две
комнаты,
тв оя
и
моя,
и
третья,
в
кот орой
мы
будем
пить
чай,
обедать,
принимать
гостей,
которые
бывают
у
нас
обоих,
а
не
у
те бя
одного,
не
у
меня
одной .
Во-вторых,
я
в
твою
комнату
не
смею
входить,
чтоб
не
надоедать
тебе...
Ты
в
мою
также...
в-третьих:
я
не
имею
права
ни
о
чем
спрашивать
тебя,
мой
милый.
Если
те бе
хо­
чется
или
надобно
сказать
мне
что-нибудь
о
твоих
57


делах,
ты
сам
мне
скажешь.
И
точн о
то
же
нао бор от»
(ЛП ,
94—95).
Чернышевский
пишет: «Порядок их
жизни
устроился,
конечно,
не
совсем
в
том
виде,
как
полушутя,
полусерьезно
устроквала
его
Вера
Пав­
ловна
в
день
своей
фантастической
помолвки,
но
все-
таки
очен ь
похоже
на
то» (ЛП,
115).
Нам
кажется,
что
такой
не
может
бы ть
настоящая
супружеская
жизнь,
и
мы
г о во р им : «фиктивный брак».
При
э том
мы
уподобляемся
Петровне,
которая
тоже
так
поду­
мала
и
даже
спросила
у
Веры
Павловны:«...Вы
с
му-
женьком-то
живете
л и?» На что Вера Павловна за­
смеялась
и
отв ет ила
совершенно
недвусмысленно:
«живем» (ЛП , 116).
Надо
полагать,
этот
ответ
заслу­
живает
доверия.
В
издании
«Что делать?» в серии «Литературные
памятники»
С.
А
.
Рейсер
утверждает,
что
«в романе
брак
Лопухова
и
Веры
Павловны
изображен
как
вна­
чале
фиктивный
и
лишь
позднее...
ставший
фактиче­
ским»
(ЛП ,
827).
В
подстрочном
примечании
он
п и ш е т : «Это было понято их квартирной хозяйкой Пет ­
ровной,
но
осталось
незамеченным
современной
иссле­
довательницей
Н.
Наумовой...» (ЛП,
827).
Странная
полемика.
Если
уж
авторитет
Петровны
для
С.
А
. Рей-
сера
ст оль
велик,
то
следовало
бы
и
прислушаться
к
ней
внимательнее.
Ведь
Петровна-то
отнеслась
к
от­
вету
Веры
Павловны
с
должным
доверием
и
даже
пе­
ресказала
ее
аргументы
своему
мужу
Данилычу,
кото­
рый
тоже
согласился
с
Верой
Павловной.
Вот
диалог
Петровны
и
Данилыча:
«—
Засмеялась:
живем,
говорит.
Так
отче го
же
у
вас
заведенье
такое,
что
вы
неодетая
не
видите
его,
точно
вы
с
ним
не
живете?
—
...А
для
тог о,
говорит,
что
так-то
любви
больше,
и
размолвок
нет.
—
А
это
точно,
Петровна,
что
на
правду
похоже.
Значит,
всегда
в
своем
виде.
—
Да
она
еще
какое
сл ово
сказала:
ежели,
гово­
рит,
я
не
хочу,
чтоб ы
другие
меня
в
безобразии
виде­
ли,
так
мужа-то
я
больше
люблю,
значит,
к
нему-то
и
вовсе
не
приходится
не
умывшись
на
глаза
лезть.
—
А
и
это
на
правду
похоже,
Петровна:
отчег о
же
на
чужих-то
жен
зарятся?
Оттого,
что
их
в
наряде
видят,
а
свою
в
безобразии.
Так
в
писании
говорится,
в
притчах
Соломоновых.
Премудрейший
царь
был»
(ЛП, 116).
58


Так
что
не
с тоит
ссылаться
на
Петровну.
Она,
де й­
ствительно,
сначала
усомнилась,
но
простим
ей
это—
не
она
одна.
Зато
потом
они
с
Данилычем
приш ли
к
совершенно
справедливому
выводу,
что
Лопуховы
—
настоящая
супружеская
пара.
Несомненно,
супружество
Лопуховых
б ыло
настоя­
щим.
Свидетельства
э того
в
изобилии
есть
в
тексте.
В
«Третьем сне Веры Павловны»
она
говорит
о
своих
отношениях
с
мужем
до
э того
сн а,
то
ест ь
до
того,
как
перебралась
в
его
комнату: «Когда кипит кровь,
ласки
его
жгучи» (ЛП,
176).
Вряд
ли
нужно
продолжать
перечень
доказательств.
Следует
наконец
исключить
версию
о
фиктивном
браке
Лопуховых
из
научного
обихода.
Тема
любви
в
романе
начинается
не
с
конца
и
не
с
середины
их
семейной
жизни,
а
с
отношений
Ве­
рочки
и
м олодог о
учителя
в
дом е
Розальских.
И
Марья
Алексевна
осталась
в
дураках
отчасти
потому,
что
не
могла
распознать
эту
любовь,
не
могла
даже
предположить,
что
это
любовь,
настолько
новый
харак­
тер
носили
отношения
молодых
людей.
« А вот что в самом деле странно,
Верочка,—
только
не
нам
с
тобою,—
что
ты
так
спокойна.
Ведь
думают,
что
любовь
—
тревожное
чувство.
А
ты
заснешь
так
тихо,
как
ребенок...» (ЛП, 59).
Это
после
первого
раз­
говора
с
Лопуховым.
Разговор
был
о
жалком
положе­
нии
женщины
в
современном
обществе,
о
том,
что
на
свете
не
должно
остаться
бедных,
и
о
том,
что
у
Ло­
пухова
е сть
невеста,
оче нь
сильная,
сильнее
всех,
и
она
сделает
так,
что
на
свете
не
останется
бедных.
Лопухов
говорит: «...мне
хотелось
бы,
чтоб ы
женщины
подружились
с
м оею
невестою,—
она
и
о
них
забо­
тится,
как
заботится
о
многом,
обо
всем.
Если
бы
они
подружились
с
нею,
и
у
меня
не
было
бы
причины
жалеть
их,
и
у
них
исчезло
бы
желание:«Ах,
зачем
я
не
родилась
мужчиною!»(ЛП, 56—57).
Без
сомнения,
это
разговор
о
революции.
Но
для
Верочки
и
Лопухова
это
одновременно
разговор
о
них
самих
и
о
любви.
Они
говорят
о
том ,
что
мучит
Ве­
рочку,
уродует
ее
жизнь,
угрожает
сломить
ее
навсе­
гда;
и
о
том,
что
Лопухов
обручен
с
революцией,
ко­
торая
осв обод ит
людей,
даст
женщине
свободу
жить
и
любить;
и
о
том,
что
это
реально,
это
нужно
совер­
шить.
Верочка
много
читала
и
думала
о
прочитанном.
59


И
в
книгах
б ыли
мечты
о
св ободе
чистых
и
честных
чувств.
Но
там
это
было
«как будто мечты,
которые
хороши,
да
только
не
сбудутся» (ЛП,
59).
Лопухов
первый
сказал
ей,
что
это
реальное,
делаемое
де ло.
В
разговоре
с
ним
она
остро
почувствовала,
что
ее
трагедия
не
единична,
что
много-много
девушек
то­
мятся
«в подвалах», «разбиты параличом»
и
что
«вы ­
леч ить »
и
«выпустить»
их
может
тольк о
невеста
Ло­
пухова
—
революция.
Процесс
осознания
э того
полу­
чил
св ое
завершение
в
«Первом сне Верочки».
Ответ
на
вопрос
заглавия
романа
—
«Что делать?» —
начи­
н ает
формулироваться
не
с
появления
Рахметова,
а
г ораз до
раньше,
с
первого
разговора
Верочки
и
Ло­
пухова.
Личная
трагедия
Верочки
получает
смысл
обще­
ственной
трагедии
женщины
в
ту
эпоху,
не
теряя
при
этом
своего
глубоко
личного
трагизма.
Вопрос
о
спа­
сении
Верочки
становится
вопросом
общественным,
и
толь ко
в
этом
качестве
он
может
быть
разрешен.
Не
только
может,
но
и
должен.
Любовь
и
революция
сли­
ваются
в
единую
тему
романа.
Это,
конечно,
т олько
начало.
Автор
в едет
и
раз­
вивает
св ою
тему
постепенно
и
последовательно.
Чем
сильнее
становится
интерес
Верочки
к
образу
мыслей
Лопухова,
тем
ближе
и
милее
ей
он
сам.
Потому
что
для
нее
это
не
просто
«интересные»
разговоры,
ка­
кими
они
могли
бы
бы ть
для
тургеневской
Одинцовой,
а
самые
животрепещущие
вопросы
ее
собственной
жизни.
Для
нее
это
путь
к
эмансипации
личности,
к
п олн оте
жизни
и
любви.
Развитие
новых
идей
и
понятий
в
ее
сознании
стало
и
развитием
ее
первого
чувства,
первой
любви,
которая
была
так
же
чиста
и
свободна,
как
эти
но­
вые
мысли.
Это
способствовало
формированию
тех
ка­
честв,
ростки
которых
бы ли
в
ее
душе,
как
они
е сть
в
душе
каждого
человека,
но
в
ней
они
еще
не
успели
погибнуть.
Чернышевский
пишет
о
св оей
героине: «Ты
добрая
девушка;
ты
не
глупая
девушка;
но
ты
меня
извини,
я
ничего
удивительного
не
нахожу
в
тебе...»
(ЛП ,
61).
Жажда
независимости
пробудила
стремле­
ние
к
труду,
жажду
активного,
деятельного
добра.
Чернышевский
пишет: «...я
знаю,
что
это
не
странно,
что
это
одно
и
натурально,
одно
и
по-человечески;
про­
60


сто
по-человечески,—«я
чувствую
радость
и
счастье»
—
значит
«мне хочется,
чтоб ы
все
лю ди
стали
радостны
и
счастливы»
—
по-человечески,
Верочка,
эти
обе
мыс­
ли
одно» (ЛП, 61).
Здесь
очень
ясно
выражена
одн а
из
важнейших
ид ей
романа:
в
характере
личных
чувств
лежит
зародыш
общественной
позиции
чело­
века.
Первая
любовь
Верочки
во
многом
обязана
случаю:
Лопухов
стал
учителем
ее
брата
Феди.
Но
ее
встреча
с
таким
человеком,
как
Лопухов,
все-таки
не
простой
случай.
Наступило
время,
когда
«порядочных людей»
стало
мно го
и
«порядочные люди стали встречаться
между
собою».
Однако
в
э той
части
романа
еще
иг­
рае т
роль
сцепление
с обы тий
(встреча с Лопуховым ,
встреча
с
Ж
юли).
В
дальнейш ей
истории
Веры
Пав­
лов ны
сюжетные
сцепления
уже
не
играют
никакой
роли.
Происходит
закономерное
развитие
новог о
типа
сознания,
новой
системы
чувств.
Из
Верочки
героиня
превращается
в
Веру
Пав­
ловну: «Ведь я уж Вера Павловна;
веселиться,
как
Верочка,
приятно
по
временам,
но
не
всегда
же»
(ЛП ,
174).
Чернышевский
первый
в
русской
литера­
туре
проследил
в
романе
череду
возрастных
изменений
героини
(затем это сделал в своем особом ключе Тол ­
стой
в
«Войне и мире»).
Лопуховы
понимают
жизнь
как
деятельность,
для
них
нет
счастья
без
труда.
Труд
—
это
источник
неза­
висимости,
но
не
только
и
не
главным
образом
в
ма­
териальном
отношении.
Степень
своей
независимости
Вера
Павловна
измеряет
степенью
нужности
своего
дела.
Уроки
дали
бы
ей
не
меньший
заработок,
чем
мастерские,
но
мастерские
нужны
девушкам,
кот орые
погибают,
как
погибала
она
сама
до
встречи
с
Лопу­
ховы м.
В
организации
мастерских
Вера
Павловна
реа­
лизует
те
с вои
стремления,
которые
открылись
ей
в
«Первом сне»: «Невеста»-револю ция
говорила
ей:
«Ты была заперта в подвале?
Была
разбита
парали­
чом?»—«Была».
—
«Теперь
избавилась?»—«Да».
—
«Это я тебя выпустила,
я
те бя
вылечила.
Помни
же,
что
еще
много
невыпущенных,
много
невылеченных.
Выпускай,
лечи.
Будешь?»—«Буду...» (ЛП,
82).
Со­
здавая
мастерские,
Вера
Павловна
начинает
выполнять
в олю
«невесты»-революции.
61


Семейное
счастье
Лопуховых
не
омрачено
и
не
мо­
жет
быть
омрачено
распрями,
разочарованием
друг
в
друге.
Ничего
этог о
нет,
а
семья
как
будто
замерла,
остановилась
в
своем
развитии.
Но
это
такая
семья,
которая
не
может
удовлетворенно
остановиться
на
каком-то
этапе
отношений
и
законсервировать
себя.
Такое
и
в
жизни
невозможно,
но
обычно
романисты
выходили
из
положения,
закрывая
рамки
произведе­
ния
там,
где
предполагалось
дальнейш ее
неподвиж­
ное
«счастье» .
Лопухов
горячо
любил
жену,
но
совместная
жизнь
—
это
не
первые
отношения
влюбленных.
И
где-
то
в
подсознании
он
начал
чувствовать
то,
что
пот ом
выразил
в
письме
к
Кирсановым:«...Мне
б ыло
скучно.
Вот
тайна
т ого,
что
ее
попытка
удержаться
в
любви
ко
мне
осталась
неудачна.
Я
скучал,
угождая
ей» (ЛП,
239).
Чернышевский
—
психолог
и
хорошо
знает,
что
такое
«диалектика души» .
То,
что
Лопухов
написал
Кирсановым,
он
ясно
осознал
уже
после
разрыва
с
же­
ной.
А
тог да
он
еще
сам
не
понимал
этого
как
сле­
дует.
Но
это
было.
И
это
нарастало,
потому
что
Вера
Павловна
вышла
из
поры
юности
и
все
определеннее
формировалась
как
личность.
Становилось
все
яснее,
что
эти
два
человека,
которые
любили
друг
друга,
все-таки
не
пара.
Из
пи­
сем
Лопухова,
из
разговоров
Бьюмонта
и
Кати
ясна
мысль
автора,
что
первая
любовь
—
это
еще
не
обяза­
тельный
повод
для
брака;
мысль,
чудовищно
крамоль­
ная
для
того
времени.
Если
бы
не
удручающие
обстоя­
тельства
жизни
Верочки
у
родителей,
то
вполне
воз­
можно,
что
первая
любовь
осталась
бы
для
нее
и
Лопухова
просто
светлым
воспоминанием.
Лопухов
писал
Кирсановым
о
полоя^ ении
Верочки
в
родительском
доме: «...к
ней
приставали,
к
ней
ле зли
в
душу
не
просто
от
нечего
делать,
случайно
и
толь ко
по
неделикатности,
а
систематически,
неотступно,
еже­
минутно,
слишком
грубо,
слишком
нагло,
лезли
злоб­
но
и
злонамеренно,
лезли
не
про сто
бесцеремонными
руками,
а
руками
очень
жесткими
и
чрезвычайно
гряз­
ными.
Оттого
и
реакция
в
ней
была
очень
сильна»
(ЛП, 237).
От
этог о
яшвой,
общительной,
веселой
де­
вушке
в
ту
пору
было
нужно
уединение,
покой,
в
ка­
кой-то
степени
обособленный
образ
жизни.
Это
как
нельзя
боле е
соответствовало
характеру
и
образу
жиз-
62


ни
Лопухова.
Но
счастье,
одухотворенный
труд,
лю­
б овь
возродили
Веру
Павловну,
вырвалась
на
в олю
присущая
ей
сила
жизни.
Это
произошло
благодаря
ее
встрече
с
Лупуховым,
и
это
же
повело
к
тому,
что
те­
перь
не
всегда
им
было
хорош о
друг
с
другом.
Отныне
конфликты
в
романе
будут
назревать
как
закономер­
ность
самого
развития
героев.
Эти
конфликты
носят
движущий
характер.
Как
правило,
подсознательное
накопление
неудовлетворенности
настоящим
положе­
нием
психологически
проясняется
для
Веры
Павловны
через
сон
и
затем
разрешается
переходом-скачком
к
новому
этапу,
предчувствуемому
в
том
же
сне.
Юная
девушка
превращается
в
сильную,
радост­
ную,
деятельную
женщину.
Взрослеют,
обретают
новую
силу
ее
чувства,
и
приходит
новая
способность
любви.
Лопухов
говорил
ей: «...всему
своя
пора.
И
то,
как
мы
прежде
жили
с
тобою
—
любовь;
и
то,
как
теперь
живем,—
любовь;
одним
нужна
одна,
другим
—
дру­
гая
любовь;
теб е
прежде
б ыло
до воль но
одной,
теперь
нужна
другая.
Да,
ты
теперь
стала
женщиной,
мой
друг,
и
что
прежде
бы ло
не
нужно
тебе,
стало
нужно
теперь» (ЛП, 177).
Разумеется,
слова
«Да,
ты
теперь
стала
женщиной,
мой
друг»
не
надо
воспринимать
в
их
слишком
современном,
грубо
упрощенном
звучании.
В
таком
понимании
герой
Чернышевского
не
стал
бы
их
говорить
жене.
Эти
слова
имели
и
до
сих
пор
еще
сохраняют
другие
оттенки.
Лопухов
гов орит
об
эта­
пе
созревания
человека;
сама
Вера
Павловна
позднее
объяснит
ситуацию
так: «...моя
любовь
к
Дмитрию
не
была
любовью
женщины,
уже
развившейся»
(ЛП ,
262).
Теперь
же
пришла
пора
полноты
чувств,
окон­
чательного
прощания
с
легковесною
юностью.
И
обра­
тим
внимание
на
то,
что
с
э того
времени
из
лекси­
кона
Веры
Павловны
уходит
полудетское
слово
«ми ­
ленький».
Его
вытесняют
слова
«милый мой», «мой
милый» (ЛП, 177—178).
Очень
дружественно
и
психологически
верно
объяс­
няет
н овое
положение
в
семье
Лопуховых
Рахметов:
«Оба вы хорошие люди,
но
когда
ваш
характер,
Ве­
ра
Павловна,
созрел,
потерял
детскую
неопределен­
ность,
приобрел
определенные
черты,—
оказалось,
что
вы
и
Дмитрий
Сергеич
не
слишком
годитесь
друг
для
друга.
Что
тут
предосудительного
кому-нибудь
из
вас?»
{ЛП , 223).
63


Создалась
небывалая
для
истории
романа
колли­
зи я:
так
называемый
«роковой треугольник», в кото­
ром
все
трое
участников
—
хорошие
люди,
в
равной
степени
близкие
автору
и
читателю.
«Наше положе ­
ние,—
г овори т
Вера
Павловна,—
имело
ту
редкую
слу­
чайность,
что
все
три
лица,
которых
оно
касалось,
бы ли
равносильны»
(ЛП ,
246).
Причиной
кризиса
в
семье
Лопуховых
явились
не
дурные
качества
кого-
либ о
из
участников,
а
свободное
развитие
чувства,
за­
кономерный
процесс
формирования
личности,
последо­
вательное
выявление
индивидуальных
особенностей
людей
в
ходе
самой
жизни.
Эта
ситуация
романа
ведет
в
будущее
в
большей
степени,
чем
история
первой
любви
Верочки
и
Лопу­
хова.
Она
не
может
бы ть
решена
в
согласии
с
го­
сударством
и
церковью.
Оружием
борьбы
и
победы
в
данном
случае
становится
новая
мораль
новых
лю­
дей.
То
обстоятельство,
что
все
трое
—
лю ди
нов ого
ти­
па,
глубоко
уважающие
друг
друга,
играет
опреде­
ляющую
роль
в
счастливом
для
них
разрешении
кон­
фликта.
Наступает
нов ый
этап
не
только
в
личной
жизни,
но
и
в
общественной
деятельности
героев.
Иначе
и
быть
не
может,
ибо
эта
мораль
опирается
на
рев олю ­
ционную
идеологию.
Лопухов,
став
Бьюмонтом,
полу­
чает
новые
возможности
революционной
практики.
Он
включается
в
работу
подпольной
организации,
возглав­
ляемой
Рахметовым.
Это
ясно
из
письма
Лопухова
Кирсановым: «Когда вам случится видеть г.
Рахмето­
ва,
потрудитесь
сказать,
что
все
порученное
исполне­
но
мною,
как
должно» (ЛП, 242).
В
Америке
Бьюмонт
становится
участником
вой ны
за
уничтожение
рабства
и
с
этим
опытом
возвращается
на
родину,
где
борь ба
проти в
крепостного
рабства
стала
для
новых
людей
борьбой
за
революцию.
Будучи
глубоким
знатоком
политической
экономии,
он
и
в
этом
отношении
полу­
чил
в
Америке
новый
опыт:
в
России
Бьюмонт
рабо­
та ет
в
промышленности,
и
его
деятельность
оказывает
влияние
на
«население целого завода» .
Нет
сомнения,
что
целью
этой
деятельности
является
не
оди н
завод,
а
революционная
перестройка
производственных
отн о­
шений
в
стране.
В
роман
входит
новая
героиня
—
Катя
Полозова,
ставшая
вскоре
женой
Быомонта
и
третьим
после
64


Веры
Павловны
и
Мерцаловой
организатором
мастер­
ских.
В
Катерине
Васильевне
Полозовой
ест ь
черты,
сближающие
ее
с
Рахметовым.
Она
не
пришла
к
но­
вым
людям
из
«реальной грязи», бедности,
труда
и
на­
сущных
забот,
а
выросла
на
«фантастической»
по чве
богатства.
При
таких
условиях
для
перехода
на
по­
зиции
революционной
демократии
нужно
быть
челове­
ком
незаурядным.
Конечно,
Катя
Полозова
не
Рахме­
тов ,
но
в
ней
есть
особая
сила
духа
и
смелость
ана­
литического
ума.
Катя
тише,
спокойнее
Верочки,
но
сильнее
и
последовательнее
ее.
В
Верочке
Чернышев­
ский
не
ви дит
«ничего необыкновенного» .
Простая
де­
вушка,
она
в
силу
закономерного
развития
новых
от­
ношений
проходит
с вой
путь
в
революцию.
Катя
По­
лозова
не
совсем
обыкновенная.
С
самого
начала
она
предчувствует,
на
какой
путь
вступила,
полюбив
Бьюмонта.
Об
это м
свидетельствует
весь
смысл
ее
дол­
гих
разг ов оров
с
ним
еще
в
родительском
доме.
Катя
раньше
Верочки
поняла,
что
им
не
прожить
«спокой ­
н о », что предстоит жестокая борьба.
В
ней
Бьюмонт-
Лопухов
нашел
с вою
любовь,
которая
будет
прохо­
дить
через
н овые
и
новые
этапы
вместе
с
развитием
революционной
борь бы .
В
жизни
Веры
Павловны
нов ое
счастье
в
любви
тоже
ве дет
к
новому
этапу
ее
общественной
активиза­
ции.
Недаром
именно
в
кульминационный
момент
ду­
шевной
борьбы
в
ее
жизни
появляется
Рахметов.
Глава,
или,
вернее,
подглавка,
«Особенный чело ­
век»
явственно
делится
на
две
части:
в
одн ой
дается
общий
об лик
Рахметова
как
героя
и
руководителя
ре­
волюционного
дела
и
в
другой
—
разговор
его
с
Верой
Павловной.
Связь
двух
частей
—
это
выражение
орга­
нической
связи
между
дел ом
Рахметова
и
жизнью
«обыкновенных»
новых
людей.
Подглавка
«Особенный
человек»
в
совокупности
своих
двух
частей
протя­
гивает
прочные
нити
от
революции
в
так
называемую
частную
жизнь
и
от
повседневной
жизни
в
рев олю ­
цию.
В
беседе
с
проницательным
читателем
Чернышев­
ский
придает
специальное
значение
самому
разговору
Рахметова
с
Верой
Павловной.
«Понимаешь ли ты ,—
обращается
он
к
проницательному
читателю ,— ...что
ес ли
я
сообщаю
тебе...
разговор
Рахметова
с
Верой
3Н.
Наумова
65


Павловною,
то
нужно
сообщить
не
те
только
мысли,
к оторые
составляли
сущность
разговора,
но
именно
разговор...
Затем,
что
он
разговор
Рахметова
с
Верой
Павловною» (ЛП, 230).
Чтобы
в
п олной
м ере
оценить
значение
этого
раз­
говора,
вспомним
некоторые
важнейшие
свойства
«осо­
бен ног о
человека».
Рахметов
им ел
правило,
к оторое
не
нарушал
н и к о г д а: «не тратить времени над второ­
степенными
делами
и
с
второстепенными
людьми...
На
мелкие
ваши
дела
он
не
обращал
никакого
внимания,
хотя
бы
вы
были
ближайшим
его
знакомым
и
упраши­
ва ли
его
вникнуть
в
ваше
затруднение: «мне некогда»,
г ов орил
он
и
отворачивался» (ЛП, 208).
Рахметов
про­
вел
целый
день
у
Веры
Павловны
ради
ее
личных
от­
ношений
с
Лопуховым
и
Кирсановым.
Одно
из
двух:
либо
он
в
данном
слу чае
изменил
себе,
либ о
он
считал
этот
случай
настолько
важным,
что
отдал
ему
свое
время
и
внимание,
целиком
посвященные
делу
рев о­
люции.
Конечно,
Рахметов
не
изменял
себе.
Автор
на­
стойчиво
растолковывает,
что
разговор
нужен
для
боле е
полной
характеристики
основных
свойств
Рахме­
това.
Обратим
внимание
на
то,
как
упорно
и
вместе
с
тем
естественно
Рахметов
в
разговоре
с
Верой
Пав­
лов ной
употребляет
свое
знаменитое
«нужно» .
Значе­
ние
этого
выражения
Рахметова
общеизвестно;
он
де­
лает
толь ко
то,
что
нужно
для
дела
революции.
Он
го­
ворит: «Нет,
Вера
Павловна,
если
бы
вам
не
нужно
б ыло
слушать
этог о,
я
бы
не
стал
говорить...
Ведь
вы
знаете,
что
разговора
со
мною
нельзя
избежать,
есл и
мне
покажется,
что
нужен
разговор...
Значит,
ес ли
те­
перь
стал
говорить,
то
нужно
говорить» (ЛП,
224;
курсив
мой.
—
И.
Н
.).
Г.
Е.
Тамарчеико
считает,
что
Рахметов
пришел
к
Вере
Павловне
совсем
не
рад и
ее
отношений
с
Ло­
пуховым
и
Кирсановым,
а
с
другой
целью
—
сообщить
ей
о
б
уходе
Лопухова
в
революционное
подполье.
С
этим
трудно
согласиться.
Хотя
мнимое
самоубийство
и
уход
от
Веры
Павловны
в
большой
степени
стиму­
лировали
революционную
деятельность
Лопухова
и
действительно
приблизили
его
к
судьбе
революционе-
ра-профессионала,
тем
не
менее
он
еще
не
вступил
окончательно
на
этот
путь.
66


«...Мнимое
самоубийство
Лопухова,—
пиш
етГ.Е.
Та-
марченко,—
имеет
св оей
главной
целью
его
переход
на
нелегальное
положение» '.
Но
зачем
Дмитрию
Сергее­
вичу
Лопухову,
кот оры й
до
сих
пор
еще
не
занимался
собственно
революционным
делом,
внезапно
перехо­
дить
на
нелегальное
положение?
А
ес ли
бы
даже
так,
то
з ачем
сообщать
об
этом
Верочке,
которая
теперь
будет
женой
другого
человека,
и
ни
она,
ни
ее
но­
вый
муж
профессиональными
революционерами
пока
не
являются?
Разбирая
встречу
Рахметова
с
Верой
Павловной,
Г.
Е.
Тамарченко
настойчиво
говорит
о
законах
конспирации,
и
вместе
с
тем,
по
его
мне­
нию,
Рахметов
пришел
тольк о
для
тог о,
чтоб ы
сказать
ей,
что
Лопухов
уходит
в
подполье.
Какая
же
это
кон­
спирация?
В.
И.
Ленин
считал,
что
Лопуховых
(Бью -
м онтов)
и
Кирсановых
зовет
в
подполье
дама
в
трау­
ре,
появляющаяся
только
в
конце
романа.
«А даму
в
трауре
помните?..
—
гов орил
он.
—
Она
зовет
Веру
Павловну,
Кирсановых,
Лопуховых
в
подполье.
В
этом
же
весь
смысл»12.
Ленин
перечитал
«Ч то делать?» за
одно
лето
раз
пять,
знал
его
досконально
и,
надо
ду­
мать,
был
совершенно
прав.
Ошибочно
полагая,
что
Лопухов
перешел
в
по д­
полье,
уезжая
в
Америку,
и
это
б ыло
«главной темой»
разговора
Рахметова
с
Верой
Павловной,
Г.
Е.
Тамар­
ченко
пишет: «Она («главная тема». — H.
Н.)
наро­
чит о
перемешана
со
спором
об
этике
семейных
отн о­
шений:
о
ревности,
о
нравственности
и
безнравствен­
ност и
в
браке.
Для
читателя-единомышленника
разде­
лит ь
эти
два
сло я
не
составляло
труда»3.
Да,
заче м
же
их
разделять?
Независимо
от
сомнительной
в
дан­
ном
случае
трактовки
идеи
Чернышевского,
еще
боле е
сомнительно
вот
это
упорное
стремление
отде лить
собственно
роман
от
его
же
идеи.
Во-первых,
при
та­
ком
«разделении»
иде ю
произведения
можно
тракто­
вать
как
угодно,
не
справляясь
с
содержанием
романа.
Здесь,
например,
жертвой
подобного
приема
падает
все
нравственно-этическое
содержание
разговора
Рах­
метова
с
Верой
Павловной,
которое
якоб ы
«нарочито
перемешано»
с
неким,
известным
толь ко
Г.
Е.
Та-
1 Тамарченко Г .
Е.
Чернышевский-романист.
Л.,
1976,
с.
212.
2См.:
Шульгин
В.
Памятные
встречи.
М ., 1958, с.
13— 14,
3 Тамарченко Г .
Е.
Чернышевский-романист,
с.
213,
3*
67


марчейко,
смыслом.
Получается
так,
что
то,
что
напи­
са но
Чернышевским,
значения
не
имеет,
а
главное
—
это
то,
что
думает
его
исследователь.
Не
лучше
ли
все-таки
прислушаться
к
тому,
что
пишет
сам
Черны­
шевский?
Кроме
тог о,
тенденция
«разделить»
роман
и
его
и дею
способна
нарушить
в
нашем
восприятии
це­
лостность
произведения
Чернышевского,
уникального
по
своему
монолитному
единству
личной
и
обществен­
ной
проблематики
и
целостному
воздействию
на
умы
и
сердца
людей.
Нет,
Рахметов
пришел
говорить
о
личных
отноше­
ниях
и
судьбах
Веры
Павловны,
Лопухова,
Кирсанова,
но
пришел
и
занимается
этим
тольк о
потому,
что
в
данном
случае,
в
данных
отношениях
и
судьбах
во­
просы
э тики
и
политики
слиты
воедино.
Вот
почему
целиком
отдавший
с ебя
революции
Рахметов
много
думал
о
семье
Лопуховых.
Он
г оворит
Вере
Павловне:
«Я не говорю ничего раньше,
чем
нужно...
Следова­
тельно,
есл и
теперь
заговорил,
что
я
очень
давно
ду­
мал
об
отношениях
Дмитрия
Сергеича
к
вам,
стало
б ыть,
нужно
г ов орить
о
них» (ЛП , 224: курсив мой.
—
Н.
Н
.).
Участие
Рахметова
в
личных
делах
героев
романа
показывает,
что
значение
эт их
дел
далеко
выходит
за
рамки
частны х
интересов,
что
это
не
«мелкие дела» .
Этот
разговор
включает
де ла
семейные
в
сферу
ре­
волюционного
дела.
Он
происходит
в
тот
крити­
ческий
м оме нт,
ко гда
развитие
личности'
герои­
ни,
расцвет
ее
чис тог о
и
с вобо дног о
чувства
либо
начнет
ломать
рамки
«законности»
того
времени,
либ о
сам
бу дет
сломлен.
Недаром
пришел
Рахметов.
Он
за­
хватил
начало
нового
этапа
ее
развития,
дал
ему
твер­
дое
направление,
стал
у
истоков
ее
дальнейшего
пути
в
революцию.
Рахметов
не
считает,
что
любовь
Веры
Павловны
к
Кирсанову
является
чем-то
из
ряда
вон
выходящим.
Он
г овори т: «Этому чувству необходимо должно было
возникнуть,
как
ск оро
даны
характеры
ваш
и
Дмит­
рия
Сергеича» (ЛП, 223).
Более
того
—
он
восклицает:
«Из-за
каких
пустяков
какой
тяжелый
шум!»,
назы­
вает
их
ис тори ю
«совершенно ненужной мелодрамой
с
совершенно
ненужным
трагизмом» (ЛП,
227).
Почему
же
он
пришел
из-за
таких
«пустяков», да
еще
захватил
вторую
записку
от
Лопухова
на
случай,
68


е сли
Вера
Павловна
откажется
его
выслушать?
По­
тому
что
нужно
объяснить
ей,
что
это
«пустяки», л
в
каком
смысле
«пустяки». «Ненужной
мелодрамой»,
по
мнению
Рахметова,
являются,
конечно,
не
чувства
троих
героев,
а,
во-первых,
чрезмерный,
по
его
мне­
нию,
ужас,
кот орый
охватил
их
при
возникновении
вполне
естественной
и
закономерной
коллизии;
и
во-
вторых,
тот
способ,
которым
они
уладили
де ло,
то
есть
ложное
самоубийство
Лопухова.
Была
создана
видимость
«законности»
в торой
семьи
Веры
Павловны,—
значит,
все-таки
посчитались
с
за­
коном,
имитировали
законные
формы.
Рахметов
хочет
большего.
Если
закон
враждебен
жизни,
то
яшзнь
не
должна
с
ним
считаться.
К
ужасу
проницательного
читателя,
Рахметов
г оворит : «...очень
спокойно
могли
бы
все
трое
жить
по-прежнему,
как
жили
за
г од,
или
как-нибудь
переместиться
всем
на
одну
квартиру,
или
иначе
переместиться...
К
чему
эти
катастрофы?» (ЛП,
227).
Иначе
говоря,
если
невозможно
«переместиться»
по
закону,
то
надо
сделать
это
без
всякой
оглядки
на
закон.
Эта
мысль
запала
в
голову
Веры
Павловны.
В
св оих
письмах
в
Америку
Бьюмонту-Лопухову
она
упрекала
себя
в
отс т алос ти
в
э том
отношении: «...было
бы
го­
раздо
лег че
для
всех,
ес ли
бы
я
см отре ла
на
дело
про­
ще
и
не
придавала
ему
слишком
трагического
значе­
ния.
По
взгляду
Дмитрия
Сергеича,
должно
сказать
больше:
тог да
ему
вов се
не
было
бы
надобности
при­
бегать
к
эффектной
и
очен ь
тяжелой
для
н его
раз­
вязке...» (ЛП,
245).
Вот
как,
кстати
сказать,
оцени­
вает
Вера
Павловна
уже
после
встречи
с
Рахметовым,
да
и
сам
Лопухов,
его
мнимое
самоубийство.
Невоз­
можно
предположить,
чт обы
уход
в
революционное
подполье
мог
быть
ими
назван
«эффектной и очень
тяжелой
для
него
развязкой».
И
все-таки
Вера
Павловна
приходит
к
выводу,
что
по
ряд у
обстоятельств
в
данных
конкретных
условиях
нельзя
б ыло
«переместиться всем на одну квартиру» .
Нынешняя
Вера
Павловна
уже
не
могла
бы
быть
счастливой
в
люб ви
к
Кирсанову,
чувствуя,
что
вся­
кий
день,
всякий
час
обязана
эти м
доброте
Лопухова
(см .
Л
П , 246).
И
был
еще
оди н,
б олее
серьезный
до­
вод
—
вопрос
о
детях.
У
Лопуховых
не
б ыло
детей,
но
если
бы
были,
семья,
вероятно,
сохранилась
бы.
69


Лопухов
писал
Кирсановым:«Делодругое,
ес ли
б
у
нас
бы ли
дет и;
тог да
надоб но
было
бы
много
подумать
о
том ,
как
изменяется
их
судьба
от
нашей
разлуки:
если
к
худшему,
то
предотвращение
э того
с тоит
самых
великих
усилий,
и
результат
—
радость,
что
сделал
нужное
для
сохранения
наилучшей
судьбы
тем,
кого
любишь,—
такой
результат
вознаградил
бы
за
всякие
усилия» (ЛП,
238).
У
Кирсановых
впоследствии
ро­
дился
сын,
у
Быомонтов
—
тоже,
и,
разум еется,
они
с
самого
начала
не
мог ли
не
думать
о
судьбе
будущих
дете й.
Нельзя
б ыло
об ойти сь
без
мнимого
самоубий­
ства
Лопухова.
С
этим
согласен
и
автор.
Нельзя
б ыло,
хо тя
это
было
бы
правильно.
Если
по
условиям
жизни
нельзя
поступить
правильно,
то
из
э того
может
сле­
довать
единственный
вывод:
такие
у словия
порочны.
Это
и
нужно
было
Рахметову.
В
критический
м омент
жизни
Ве ры
Павловны,
при­
неся
ей
успокоительную
записку
о
том ,
что
Лопухов
жив,
исполняя
«веселую обязанность» ,
Рахметов,
од­
нако,
упорно
остерегает
ее
от
успокоения.
В
ее
лич­
ном
случае
все
«устроилось»
с
помощью
небольшой
авантюры.
Но
авантюра
—
это
не
выход,
вот
о
чем
гов орит
Рахметов.
Нельзя
успокаиваться
на
св оей
удаче,
достигнутой
с
помощью
«совершенно ненужной
мелодрамы».
Слова
Рахметова
должны
впоследствии
повести
ге роин ю
дальше,
к
внутренней
необходимости
боро ть ся
за
ин ые
условия
жизни,
открывающие
путь
свободному
развитию
человека.
Сказанное
Рахмето­
вым
в
этот
день
превратится
позднее
в
об разы
«Чет­
ве ртог о
сна
Веры
Павловны».
Обсуждая
личные
чувства
героев,
Рахметов
перехо­
дит
на
язык
философии
и
политики.
Он
обвиняет
Ло­
пухова,
к оторы й
не
подгот ови л
жену
к
тому,
что
«коренное чувство»
недов оль ств а
прежним
положе­
нием
может
пер ей ти
в
любовь
к
другому
человеку
и
стихийно
вспыхнуть
как
н еоб орим ое
стремление
к
но­
вому,
иному
положению,
как
потребность
кор ен ной
перестройки
жизни
(см .
Л
П
, 223).
Он
г оворит: «...ведь
за
будущее
никак
нельзя
ручаться,
какие
случайности
может
привести
оно.
Эту-то
аксиому,
что
бывают
всякие
случайности,
уж
наверное
он
знал.
Как
же
он
оставлял
вас
в
та ком
состояв
ни
мыслей,
что,
ког да
произошло
э то,
вы
не
были
приготовлены?»
(ЛП ,
225).
70


Это
рассуждение
заключает
в
с ебе
смысловую
па­
раллель
с
научно-революционным
пониманием
истори­
ческого
процесса:
народное
восстание
вспыхивает
сти­
хийно
как
случайность,
являющаяся
выражением
«ко­
ренн ог о
чувства»
недовольства,
то
ес ть
исторической
закономерности:
нельзя
предвидеть,
когда
оно
про­
изойдет,
но
следует
понимать,
что
в
данных
социаль­
ных
условиях
оно
п роизо йде т
неизбежно.
Чтобы
такая
«случайность»
не
пропала
впустую,
чтобы
она
пере­
шла
в
сознательную
и
организованную
борьбу,
надо
ее
предвидеть,
и
необходимо
«приготовить»
к
этому
ее
участников.
Слова
Рахметова
о
личных
делах
Веры
Павловны
очень
легко
перевести
в
общеполитический
план.
В
такого
рода
случаях
исследователи
говорят,
что
это
политический
намек,
умело
введенный
в
текст
романа
в
об ход
цензуры.
Однако,
считая
подобные
вещи
намеками
ин ородн ого
характера,
мы
часто
все-
таки
не
понимаем
существа
дела.
В
данном
случае
разговор
о
личных
чувствах
и
поведении
людей
в
частной
жизни
так
похож
на
раз­
г овор
о
чувствах
и
поведении
народа,
потому
что,
по
глубокому
убеждению
Чернышевского,
и
то,
и
другое
подчиняется
одним
и
тем
же
закономерностям
разви­
тия
в
хо де
б орьбы
ново го
со
старым.
Это
вовсе
не
по­
сто рон ний
намек.
Это
действительно
обсуждение
личн ой
жизни
героев.
Но
в
личном
проявляется
общее,
в
ча­
стном
—
общественное.
Личная,
или
романическая,
тем а
«Что делать?» выступает в романе как конкретно­
жизненное
выражение
общеполитической
проблема­
тики.
Трижды
Рахметов
г оворит
о
м астерских
Веры
Пав­
ловны,
и
всякий
раз
по-новому,
последовательно
углуб­
ляя
проблему.
Сначала
простейший,
хотя
и
серьезный,
у п р е к : «Для получения ничтожного облегчения себе
вы
бро с или
на
произвол
случая
пятьдесят
человек,
судьба
которых
от
вас
зависела» (ЛП, 220).
Потом
эта
тема
приобретает
б олее
серьезный
поли­
тико-философский
смысл.
По
поводу
того,
что
вместо
Веры
Павловны
мастерские
должна
бы ла
возглавить
Мерцалова,
Рахметов
особе нно
возмущается: «Дело
решено,
кем?
вами
и
ею;
решено
без
всякой
справки,
согласны
ли
те
пятьдесят
человек
на
такую
перемену,
не
хотят
ли
они
чего-нибудь
другого,
не
находят
ли
71


ойй
чего-нибудь
лучшего» (ЛІІ,
222).
Это
принципи­
ально
важно.
Мастерские
Веры
Павловны
имеют
осо­
бую
структуру.
Благополучие
швей
—
дело
их
собст­
венных
рук,
на
этом
принципе
основаны
мастерские.
Рахметов
недаром
усмотрел
в
замене,
которую
Вера
Павловна
решила
без
участия
работниц,
измену
этому
принципу,
нечто
в роде
филантропической
смены
«пат ­
ронесс»
или
«благодетельниц» .
А
третий
его
упрек
уже
носит
широкий
общеполи­
тический
характер: «Учреждение,
которое
более
или
менее
хорошо
соответствовало
здравым
идеям
об
устрой­
стве
быта,
которое
служило
более
или
ме нее
важным
подтверждением
практичности
их,—
а
ведь
практиче­
ских
доказательств
э того
еще
так
мало,
каждое
из
них
еще
так
драгоценно,—
это
учреждение
вы
подвергали
риску
погибнуть,
обратиться
из
доказательства
прак­
тичности
в
свидетельство
неприменимости,
нелепости
ваших
убеждений,
средством
для
опровержения
идей,
благотворных
для
человечества;
вы
подавали
аргумент
прот ив
святых
ваших
принципов
защитникам
мрака
и
зла.
Теперь,
я
не
говорю
уже
о
том,чтобы
разрушали
благосостояние
50 человек ,—
что
значит
50 человек!
—
вы
вредили
делу
человечества,
изменяли
делу
про­
гресса» (ЛП, 222—223).
Здесь
впервые
ясно
сказано,
что
мастерские
—
это
не
тол ько
устройство
труда
и
бы та
девушек;
это
про­
об раз
будущего,
практический
пример
новых
произ­
водственных
отношений,
требующий
неусыпной
охраны,
самого
пристального
внимания,
самого
бережного
от­
ношения.
Природа
этих
мастерских
такова,
что
они
должны
развиваться
как
революционная
сила.
А
потому
они
сами,
в
св ою
очередь,
поведут
Веру
Павловну
вперед.
И
это
тоже
отразится
в
ее
«Четвертом сне».
Рахметов
вносит
в
сознание
Веры
Павловны
ростки
ее
последующего
развития.
В
одном
из
первоначальных
вариантов
ее
встреча
с
«особенным человеком»
назы­
вается
«Вторая завязка».
Действительно,
с
этог о
мо­
мента
сюжет
входит
в
с вой
вт орой
круг.
Новое
счастье
Веры
Павловны
оче нь
похоже
на
прежнее.
Тип
семьи
тот
же.
«Осталось и разделение
комнат
на
нейтральные
и
ненейтральные;
осталось
и
правило
не
входить...
друг
к
другу
без
разрешения,
осталось
и
правило
не
повторять
вопроса,
если
на
пер­
72


вый
вопрос
отвечают
«не спрашивай ...» .
По-прежнему
отношения
основаны
на
самом
глубоком
доверии
друг
к
другу,
на
единстве
взглядов
на
вещи; «но все-таки
выходит
не
совсем
то,
что
в
прежнее
время,
и
жизнь
выходит
вовсе
не
та» (ЛП,
266).
Полнота
любви
и
счастья,
достигнутая
в
семье
Кирсановых,
для
любого
романиста
означала
бы
конец
романа.
Для
Чернышев­
ского
это
исходный
пункт,
начало
нового,
высшего
цикла
развития
героев.
Чем
безоблачнее
семейная
жизнь
Веры
Павловны,
тем
боле е
ощущает
она
незамеченное
раньше
недо­
вольство
собою.
Она
недовольна
с обою
и
в
прошлом,
и
в
настоящем.
Это
чувство
исходит
из
того,
что
«она
очень
горда».
И
«будто это не она,
Вера
Павловна
Кирсанова,
лично
чувствует
недовольство,
а
будто
в
ней
отражается
недовольство
тысяч
и
миллионов;
и
бу дто
не
лично
с обою
она
недовольна,
а
будто
недовольны
в
ней
с обою
эти
тысячи
и
миллионы» (ЛП,
256).
«Разгадать»
это
чувство
ей
помогло
то,
что
она
по­
стоянно
думала
о
муже,
постоянно
бы ла
с
ним.
При­
чина
недовольства
заключалась
в
том,
что
между
ними
«разница,
обидная
разница» (ЛП, 256).
Именно
расцвет
любви
привел
Веру
Павловну
к
той
внутренней
неудовлетворенности
собою,
в
кото­
рой
отразилось
«недовольство тысяч и миллионов»,
иначе
говоря
—
к
я;енскому
вопросу
во
всем
объеме
его
общественно-политического
значения.
Она
заметила,
что
в
их
любви
еще
с
того
времени,
когда
оба
боролись
с
э тим
чувством,
он
был
тверже
и
спокойнее
ее.
За
две
недели
душевной
бо рьбы
перед
уходом
от
Лопухова
она
совсем
измучилась,
похудела,
подурнела,
а
он
за
три
трудны х
года
борьбы
со
своей
люб ов ью
нисколько
не
изменился.
Почему?
Вера
Пав­
ловна
замечает,
что
душевные
волнения,
даже
незна­
чительные,
сказываются
на
ней
гора з до
сильнее,
чем
на
нем.
«Женщина слишком часто мучится тем,
что
мужчина
выносит
легко» (ЛП, 259).
Кирсанов
отвечает
на
ее
вопрос
оч ень
просто:
«...м н е
некогда
было...
В
те
редкие
дни,
когда
у
меня
оставалось
мн ого
свободных
часов,
я
чувствовал,
что
силы
изменяют
мне.
Мне
кажется,
что
если
бы
я
не­
де лю
остался
на
волю
своих
мыслей,
я
сошел
бы
с
ума»
(ЛП, 260).
Чувство,
замкнутое
в
самом
себе,
не
опи­
рающееся
на
общественно
полезную
деятельность,
4 H. Наумова
73


не
может
поднять
человека,
придать
ему
силу;
наобо­
ро т,
такое
чувство
несет
обреченность.
Это
поняла
и
Вера
Павловна.
Она
говорит: «...Нуж ­
но
иметь
такое
де ло,
от
которо г о
нельзя
отказаться,
кот орог о
нельзя
отложить,—
тог да
человек
несравненно
тверже».«Ты
спрашивал
меня,
Саша,
зачем
мне
нужно
дело,
от
к оторог о
серьезно
зависела
бы
моя
жизнь,
ко­
торым
бы
я
так
же
дорожила,
как
ты
своим,
кот орое
б ыло
бы
так
же
неотступно,
кот оро е
так
же
требовало
бы
от
меня
всего
внимания,
как
тв ое
от
тебя.
Мой
м
и
­
л
ы
й
,
мне
на до бно
такое
дело
потому,
что
я
очень
горда...
я
хочу
быть
равна
т ебе
во
всем,—
это
глав­
ное» (ЛП, 260, 263).
Вера
Павловна
находит
для
себя
такое
дело.
Она
занимается
медициной
и
становится
врачом.
Тем
са­
мым
она
вступает
на
путь
борьб ы
за
эмансипацию
женщины,
что
являлось
одной
из
важнейших
полити­
ческих
проблем
эпохи,
неотъемлемой
частью'
револю­
ционного
дела
шестидесятых
годов.
В
размышлениях
Веры
Павловны
о
женском
вопросе
отразились
основ­
ные
положения
статей
М.
Л.
Михайлова
на
эту
тему,
напечатанных
в
«Современнике»
в
1860 году .
Но
«Что
делать?» —
это
роман,
и
героиня
его
идет
не
от
ста­
тей
к
жизни,
а
от
жизни
к
общественно-политическим
выводам.
Этим
и
объясняется
тот
факт,
что
воздей­
ствие
политической
мысли
романа
Чернышевского
ока­
залось
бол ее
сильным,
чем
воздействие
тех
же
статей
Михайлова,
хотя
они
б ыли
очень
популярны.
Позднее
Клара
Цеткин
писала: «...Трудно передать
словами,
ка­
кой
нов ый
мощный
толчок
получило
женское
движение
благодаря
роману
Чернышевского
„Что
делать?14»,
«Я очень горда»,—
повторяет
Вера
Павловна.
Труд
как
предмет
гордости
для
женщины,
как
основа
жен­
ского
чувства
собственного
достоинства
впервые
в
м ире
выступил
в
романе
«Что делать?».
Занявшись
медициной,
Вера
Павловна,
по
словам
Ч ерныш евского, «действительно стала чувствовать себя
другим
человеком» (ЛП, 265).
Снова
появляется
ощу­
щение,
что
достигнуто
полное
счастье,
пора
«остано ­
вить
мгновение»
и
кончать
роман.
Но
автор,
хотя
и
выступает
в
защиту
идиллии
«для всех»,
является
ре­
шительным
противником
всякой
остановки
развития,
«И снится Вере Павловне сон» (Л П ,
275). «Чет­
вертый
сон
Веры
Павловны»
так
же
явственно
распа-
74


дается
на
две
части,
как
и
под-главка
«Особенный че ­
ловек».
В
обоих
случаях
мы
склонны
одну
нз
частей
оставлять
в
тени:
в
одном
слу чае
—
разговор
Рахме­
т ова
с
Верой
Павловной,
в
другом
—
все,
кроме
кар­
тин ы
общества
будущего.
Мы
видим,
что
это
сон
о
торжестве
коммунизма,
но
почему-то
не
хотим
за­
мечать
другого:
что
это
сон
о
любви.
Нам
представ­
ляется,
что
из
этих
двух
тем
важна
толь ко
одна,
а
между
тем
для
автора
романа
они
важны
именно
в
совокупности,
в
единстве.
Вера
Павловна
по
се бе
знает,
что
такое
движение,
развитие
любви,
смена
ее
этапов.
Теперь
она
способна
осознать
тот
путь,
который
прошла
любовь
в
истории
человечества.
Ведет
ее
через
эти
этапы
«светлая кра ­
савица»
—
любовь-равноправность,
царица
истинной
любви,
младшая
сестра
«невесты»-революции.
Отно­
шения
«сестер»
заслуживают
ос обог о
внимания.
Ц
а­
рица
равноправной
любви
г ов орит
о
«невесте»-револю-
ц ии : «Она моя владычица и слуга моя» (ЛП,
283).
Иначе
говоря,
любовь
не
может
победить
без
победы
революции.
Революция
решает
ее
судьбу
и
тем
самым
служит
ей.
От
этапа
к
этапу
человечество
все
ближе
к
царству
истинной
любви,
любви-равноправности.
Но
достичь
этог о
царства
оно
еще
не
смогло.
«Нет,
это
не
обо
мне.
Тогда
меня
не
было»; «нет,
меня
тогда
не
было»; «это
уж
вовсе
не
обо
мне»; «нет,
те
царицы
бы ли
непо­
хожи
на
меня»,—
так
гов ор ит
«светлая красавица»
о
каждом
из
этих
этапов.
Торжественный
гимн
любви
создает
Чернышевский
в
шестом
разделе
«Четвертого
сна» (см.
Л
П
,
282—283).
Это
гимн
той
любви,
чья
сестра
—
революция.
«Светлая
красавица»,
царица
истинной
любви,
г оворит: «...когда
мое
царство
будет
над
всеми
людьми,
когда
все
лю ди
будут
прекрасны
те лом
и
чисты
сердцем,
т огда
я
отк рою
им
всю
мою
красоту» (ЛП, 283).
«К ак
тогда
будут
жить
люди?»—
спрашивает
Вера
Павловна
(ЛП ,
283).
В
отве т
на
этот
вопрос
«невеста»-революция
открывает
перед
нею
картину
бу­
дущего
торжества
коммунизма.
Таким
образом,
в
«Чет ­
вертом
сне
Веры
Павловны»
тема
будущего
высту­
пает
в
неразрывном
единстве
с
темой
истинной
любви.
Не
н адо
думать,
что
эти м
как-то
умаляется
идея
4*
75


коммунизма
в
романе.
Наоборот,
оставленная
сама
но
себе,
искусственно
вынутая
из
общего
смысла,
картина
общества
будущего
неизбежно
бледнеет,
и
исследова­
те ли
справедливо
признают
в
ней
ряд
недостатков.
Их
найдется
го раз до
больше,
если
требовать,
чтоб ы
это
изображение
отвечало
уровню
конкретного
описания
коммунизма.
Такой
задачи
Чернышевский
никогда
на
себя
не
брал.
Она
невыполнима
не
только
для
той
эпохи,
но
и
для
нашего
времени.
Перед
нами
сон,
кот оры й
может
осуществляться
тол ько
в
зримых
образах
(отсюда конкретность дета ­
лей )
и
тем
не
менее
остается
сном,
то
е сть
концентри­
рует
впечатления
и
размышления
Веры
Павловны
Кирсановой.
Прежде
всего
это
сон
конкретной
героини
на
определенном
этапе
ее
жизни.
От
известных
предметов
(Сайденгамский дворец,
алюминиевая
дощечка
и
п р .), через воплощение в кон ­
кретные
образы
то го,
что
только
задумано
или
обду­
мано
как
возможное
(одежда людей
—
Вера
Павловна
об
этом
м ного
думала,
занявшись
медициной;
архи­
тектура,
м еталлическая
мебель),
сон
в едет
ее
к
ска­
зочным
образам
далекой
мечты
(преображенная при ­
рода,
новая
рад ос ть
труда,
нов ые
отношения
людей,
торжество
свободной
любви).
Каждый
сон
Веры
Павловны
—
это
момент,
когда
в
подсознании
героини
соверш ается
скачок:
осмыс­
ляется
все
пережитое
и
передуманное
и
открывается
перспектива
дальнейшего
развития.
К
«Четвертому
сну»
в едет
ее
разговор
с
Рахметовым,
потому
что
от
«особенного человека»
она
впервые
услышала
об
ис­
тинной
своб оде
любви
и
задумалась
о
путях
ее
дости­
жения.
Тема
этог о
разговора
отразилась
в
словах
«светлой красавицы»: «Теперь те,
кто
признают
мою
власть,
еще
не
могут
повиноваться
всей
м оей
в оле»
(ЛП ,
280).
К
этому
сну
в едет
и
н овое
понимание
труда,
кот орог о
она
достигла
через
счастье
с
Кирса­
новым.
И
само
это
счастье
св об одной
и
полной
любви.
«Светлая красавица»
гов орит
Вере
Павловне: «Твое
положение
очень
счастливое...
Я
могу
открыться
тебе
вся» (ЛП, 281).
Есть
еще
одна
линия-,
которая
очень
издалека
тя­
нется
к
этому
сну
и,
осознанная
в
нем
до
конца,
по­
в едет
героиню
к
новому
этапу
ее
жизни.
76


«Старшая сестра», «невеста»-ре воліоци я,
г оворит :
«...вот
что
в
будущем...
переносите
из
пе го
в
настоя­
щее,
сколько
можете
перенести...» (ЛП, 290).
Вера
Пав­
ловна
сделала
свой,
особый
вклад
в
де ло
создания
в
настоящ ем
ростков
будущего.
«Ты кое -ч то
делаешь
по-моему,
для
меня...
—
г оворит
ей
«старш ая сест ­
р
а».—
Вспомни
же
св ою
мастерскую...»
(ЛП ,
288).
Тема
мастерских-коммун
Веры
Павловны
проходит
подтекстом
в
изображении
общества
будущего.
Неко­
торы е
детали
этого
сна
могла
увидеть
тол ько
она
—
организатор
мастерских:
«Больше половины детей
осталось
дома
заниматься
хозяйством:
они
делают
почти
все
по
хозяйству,
они
очень
любят
это;
с
ними
несколько
старух.
...
Сколько
же
тут
будет
обедающих?
Да
человек
тысяча
или
больше.
Здесь
не
все;
кому
угодно,
об едаю т
особо,
у
себя;
те
старухи,
старики,
дети,
которые
не
выходили
в
поле,
приготовили
все
эт о: «готовить кушанье,
заниматься
хозяйством ,
при­
бирать
в
комнатах,—
это
слишком
легкая
работа
для
других
рук,—
г ово рит
старшая
сестра,—
ею
следует
заниматься
тем,
кто
еще
не
может
или
уже
не
может
делать
ничего
другого» (ЛП, 284,285).
Если
принять
эти
подробности
за
некую
авторскую
модель,
комму­
низма,
то
придется
признать
их
сверхнаивными.
Но
здесь
другое:
приведенные
описания
—
это
своеобраз­
ное
отражение
тех
забот,
к оторы е
возникали
при
раз­
витии
мастерских-коммун.
Эти
детали
видятся
Вере
Павловне
во
сне
и
могут
присниться
только
ей.
У
нее,
занятой
своими
мастерскими,
зримые
об разы
сна
о
коммунизме
вполне
закономерно
возникают
в
фор­
мах,
близких
к
устройству
этих
мастерских,
тем
боле е
что
в
них
она
видит
ростки
будущего.
В
с вою
очередь,
детальное
описание
мастерских
в
романе
даже
по
своей
планировке
удивительно
напо­
минает
последовательность
описаний
сна:
до м,
вну­
тренние
помещения,
мебель,
одежда,
обед,
новое
отн о­
шение
к
труду,
новый
характер
труда,
новый
облик
дюдей
и
новый
тип
их
отношений
(см .
Л
П
, 292—293).
Вере
Павловне
приснилось
будущее,
похожее
на
то,
как
она
представляла
себ е
развитие
своих
мастерских.
Сразу
же
за
последними
строчками
«сна»: «перекосите
из
нег о
в
настоящее
все,
что
можете
перенести»,—сле­
дует
как
отв ет : «Через год новая мастерская уже со ­
вершенно
устроилась...» (ЛП, 290).
.77


В
описаниях:
мастерских
в
романе
находим
соеди­
нение
конкретной
детализации,
вплоть
до
подробней­
ших
экономических
расчетов
(ЛП ,
295—297), с
об­
общенностью,
даже
схематизмом;
это
рисунок
типа
проекта,
макета
предполагаемой
постройки.
Черны­
шевский
очень
точно
пишет: «Я...
не
описываю
ма­
стерскую,
а
только
говорю
о
ней ...» (ЛП, 134).
В
чер­
новом
варианте
читаем: «Есть в рассказе еще одна
черта,
придуманная
мною:
это
мастерская.
На
самом
деле
Вера
Павловна
хлопотала
над
устройством
не
мастерской;
и
таких
мастерских,
какую
я
описал,
я
не
знал:
их
н
ет
в
нашем
любезном
отечестве» ( Л П , 714;
курсив
мой.
—
Н
.
Н
.).
Как
известно,
мастерские
Веры
Павловны
имели
большое
влияние
и
вызвали
к
жизни
множество
по­
добных
опытов.
Но
в
реальной
действительности
ма­
стерские-коммуны
распадались.
Сам
Чернышевский
понимал,
что
практически
в
царской
России
такие
ма­
стерские
развиваться
не
могут.
В
романе
мастерским
с
самого
начала
понадобился
«щит благонравия».
Им
стал
Мерцалов.
Он
читал
по­
пулярный
курс
русской
истории
на
основах
м атериа-
лизм а,
а
«предполагалось», что он читает закон божий .
Это
служило
защитой
от
полицейских
преследований.
Девушки,
найдя
в
новых
мастерских
возможность
честной
и
обеспеченной
трудовой
жизни,
не
могли
быть
гарантированы
от
вторжения
в
их
жизнь
растленных
нравов
и
обычаев
внешней
среды.
Происходили
тра­
гедии,
средством
против
них
мог ло
быть
только
ко­
ренное
изменение
существующего
строя.
Все
же
мастерские
расширяются,
а
главное
—
при­
обретают
самостоятельную
силу
развития.
Работницы
все
бол ее
становятся
хозяевами
и
организаторами
дела,
де ло
растет
с илою
заложенных
в
нем
новых
ос нов
тру­
да
и
быта.
Вера
Павловна
все
меньше
нужна
там,
й
это
лучший
показатель
значения
и
смысла
таких
мастер­
ских.
И
вот
ей
снится
прекрасная
перспектива
разви­
тия
новых
производственных
отношений
в
будущем.
Однако
в
реальной
жизни
связь
между
настоящим
и
будущим
резко
прерывается.
Полиция
вплотную
за­
интересовалась
мастерскими.
Именно
после
«Четвер ­
тог о
сна»
в
черновой
рукописи
сказано: «...Стали
заме­
чаться
в
магазине
посетители,
отличавшиеся
любо­
знательностью
несколько
неловкою...»
(ЛП ,
657—
78


658).
Вслед
за
полицейской
слежкой
некий
«просве ­
щенный
муж»
заявил
Кирсанову:«Магазинг-жи
Кир­
сановой
им еет
в ре дное
направление,
и
я
бы
советовал
ей,
и
в
особенности
вам,
б ыть
осторожнее» (ЛП, 660).
В
окончательном
тексте
об
этом
эпизоде
рассказано
не
с толь
откровенно,
цензуре
придраться
не
к
чему,
но
смысл
остался
тот
яге
(см .
Л
П
,
291).
Ясно,
что
дальнейшее
развитие
нового
производства
невэзмояшо.
Оно
наткнулось
на
глухую
стену,
и
этой
стеной
был
сам
эксплуататорский
строй.
«...Мерцалова
и
Вера
Павловна
значительно
поурезали
крылья
своим
меч­
там
и
стали
заботиться
о
то м,
чтобы
хотя
удерягаться
на
месте,
а
уяг
не
о
том ,
чт об
идти
вперед» (ЛП, 291).
Но
ничто
не
может
стоять
на
месте.
Либо
деграда­
ция,
гибель,
ли бо
путь
вперед,
к оторы й
в
данном
слу­
чае
м
о
я-ге
т
бы ть
только
путем
в
революцию.
«„Жаль,
что
нет
возможности
развиваться
эти м
швейным:
как
они
стали
бы
развиваться",—
говори т
иногда
Вера
Павловна.
Катерина
Васильевна
ничего
не
отвечает
на
э то,
тол ько
в
глазах
ее
сверкает
злое
выраягение.
,,Какая
ты
горячая,
Катя;
ты
хуже
меня,—
гов ори т
Вера
Павловна.
—
А
хорош о,
что
у
твоего
от ца
все-таки
что-нибудь
есть;
это
очен ь
хоро­
шо
“.—
„Да,
Верочка,
это
хорош о,
все-таки
спокойнее
за
сына"...
„Впрочем,
Катя,
ты
меня
заставила
не
зна ю
о
чем
думать.
Мы
проживем
тихо
и
спокойно".
Кате­
ри на
Васильевна
молчит.
—
„Да,
Катя,
ну,
для
меня
ск аяг и:
да".
Катерина
Васильевна
смеется.
„Это не за-,
внсит
от
мое го
„да"
или
„нет“ ...» (ЛП, 334).
Здесь
явственно
звучит
мысль
об
угрозе
ареста,
о
неизбежном
столкновении
с
правительством.
Да,
в
условиях
тог о
времени
такие
мастерские
не
могли
развиваться;
но
именно
поэтому,
раз
возникнув,
они
либ о
погибнут,
либо
поведут
к
революционному
делу.
Приведенный
разговор
Веры
Павловны
и
Кате­
рины
Васильевны
о
мастерских
завершает
в торой
цикл
сюжета.
Автор
говорит
о
своих
героях: «...Я
еще
имею
рассказать
о
них
м ного...» (ЛП,
334) —
и
переходит
к
сцене
пикника.
Возникает
образ
дамы
в
трауре.
В
песнях
она
пе­
редает
историю
своей
любви,
замуягества
и
своего
траура.
Очевидно,
ее
муж
арестован
за
революционную
деятельность.
Если
перевести
ее
песни
на
язык
конкрет­
ных
фактов,
то
окаягется,
что
ее
история
соответствует
79


истории
любви
и
женитьбы
самого
Чернышевского,
а
в
романе
—
истории
любви
Рахметова
и
в
какой-то
степени
истории
женитьбы
Быомонта.
Не
слишком
ли
мн ого
соответствий?
И
почему
стихи,
песни?
Разве
нельзя
бы ло
сказать
проще?
Говорят:
мешала
цензура.
Но
в едь
песни
не
могли
обмануть
цензуру
по
сущест­
ву
—
из
них
все
ясно.
А
по
форме
Чернышевский
умел
обходить
цензуру
и
без
чужих
стихов.
Стихи
и
песни
в
романе,
начиная
с
«Ça ira», слу ­
жат
цели
широкого
обобщения,
символизации,
а
не
конкретизации.
В
текст
«Ça ira» Чернышевский ввел
слова,
отсутствующие
в
этой
песне
французской
рево­
люции
(см .
Л
И
, 836).
Однако
само
ее
наличие
в
романе
напоминает
о
революции
и
вместе
с
тем
она
как
бы
переведена
в
план
русской
современности.
Дама
в
трауре
тоже
интерпретирует
то,
что
поет.
Историю
ее
замужества,
какой
она
возникает
из
песен,
можно
приложить
к
любому
жениху,
чья
главная
«невеста»
—
революция.
Ее
любовь,
конечно,
де ло
рук
«светлой
красавицы», как любовь Верочки,
Кати
и
еще
многих
и
многих.
Дама
в
трауре
—
это
живой
человек
и
вместе
с
тем
символический,
обобщенный
образ;
это
земное
воплощение
тех
символических
красавиц,
которые
ве­
ли
Веру
Павловну
через
ее
сны.
В
даме
в
трауре
они
материализовались,
вошли
в
жизнь,
стали
женщиной
революции.
Пришла
пора
выходить
из
снов,
то
есть
из
внутреннего
развития
сознания,
в
живую,
непосредст­
венную
революционную
деятельность.
Дама
в
трауре
действительно
зовет
в
подполье.
Ее
траур
тоже
и
конкретен,
и
глубоко
символичен.
Это
тоска
по
томящемуся
в
застенках
любимому
и
печаль
по
порабощенной
родине.
Это
символ
народ­
ного
горя.
Нужна
«перемена декораций»,
чтоб ы
он
сменился
на
розов ое
платье.
Нужна
победа
революции
и
любви.
Так
же,
как
царицы
снов
Веры
Павловны,
дама
в
тра­
уре
вызывает
в
сознании
героини
скачок,
подготовлен­
ный
его
предыдущим
развитием.
Пережитое
оконча­
тельно
осмы сляется,
и
тем
самым
открывается
путь
к
следующему
этапу.
Именно
она
ближайшим
и
окон­
чательным
об ра зом
зовет
г ероев
романа
в
революцию,
и
именно
в
ее
песнях
т емы
любви
и
революции
на­
иболее
ярко
и
органично
сливаются
в
одно,
образуя
апофеоз
романической
линии
«Что делать?».


Та
«честность сердца», «порядочность»
новых
лю­
дей,
на
которую
ориентировался
ав тор
«Что делать?»,
не
бы ла
им
придумана.
Она
реально
существовала
—
это
бы ла
кристальная
нравственность
революционной
демократии.
Некрасов
гов о рил
об
этой
поро де
людей:
«Под их репутацию в частной жизни самый строгий
нравственный
су дья
не
подпустит
иголочки...
Они
в
своих
нравственных
устоях
тверды,
как
сталь...»
Будучи
людьми
труда,
внутренне
самобытными
и
в
первую
очеред ь
честными,
ге рои
«Что делать?»
вместе
с
тем
—
лю ди
научно
мыслящие.
Кирсанов
раз­
мышляет: «Конечно,
я
много,
вероятно,
больше,
чем
натуре,
обязан
развитию» (ЛП,
179).
А
самое
«раз­
витие»
опирается
на
честность
и
«натуру» (Л П , 179).
Получается
движение
по
своеобразной
спирали:
нрав­
ственная
честность
(чувство)
является
почвой
для
возникновения
—
разумеется,
в
тесном
взаимодействии
с
«обстоятельствами» —
новых
понятий
(мысли), а они,
в
с вою
очередь,
являются
воспитателями
чувств,
подни­
мают
их
на
новый
уровень;
отсюда
—
новый
в иток
и
т.
д.
Существует
мнение,
будто
положительные
г ерои
«Что делать?» никогда не действуют по непосредствен ­
ному
импульсу,
а
сначала
рассуждают,
реш ают,
как
на­
до
поступить,
п отом
уже
действуют.
Можно
заранее
ска­
зать,
что
если
бы
было
так,
это
вошло
бы
в
противо­
речи е
с
основной
нравственной
идеей
романа; «без
влечения
ничего
не
делается
так,
как
надобно»,—
пи­
шет
Чернышевский
(ЛП ,
182).
Поступок
прежде
всего
должен
исходить
из
личного
желания,
иначе
он
ВОСПИТАНИЕ
ЧУВСТВ
81


будет
фальшив.
Новые
лю ди
ник ог да
не
поступают
против
своего
желания.
Но
из
комплекса
желаний,
часто
противоречащих
одно
другому,
они
умеют
вы­
брать
сильнейш ее.
Именно
сильнейшее,
а
не
ближай­
шее.
Ближайшим
чувством
Лопухова
было
желание
сохранить
ок оло
себя
Веру
Павловну,
и
нелегко
было
ему
с
э тим
чувством
справиться: «Оно,
хоть
удар
был
и
предвиденный,
а
все-таки
больно...» (ЛП,
197).
Но
сильнейшим
чувством
была
человеческая
любовь
к
ней,
желание
ей
счастья
и
самоуважение,
кот орое
не
позволяло
удерживать
около
себя
жену,
любящую
другого.
Внутренняя
душевная
борьб а
таких
ге роев
—
это
не
борьба
чувства
и
разума
в
пользу
разума,
а
борьба
противоречивых
чувств;
разум
помогает
сде­
лать
выбор,
высвободить
и
придать
силу
тем
личным
стремлениям,
к оторы е
ведут
к
('реальному», а не « фан­
тастическому»
счастью.
Новые
лю ди
стремятся
к
эмансипации
чистого,
честного
чувства,
к
воспитанию
чувств,
начиная
о
т
личной
любви
и
дружбы
и
кончая
«любовью к людям»,
понимаемой
как
пафос
революции.
От
непосредст­
венного
чувства,
искони
присущего
человечеству
(«хо ­
чется
быть
вольным
и
счастливым
человеком»
—
Л
П
,
60), начинается путь Верочки в революцию.
По
всему
роману
проходит
реабилитация
в торой
любви
Веры
Павловны
как
естественного
чувства,
которое
надо
обе­
регать,
от кры ть
свободную
дорогу
его
развитию.
Вот
характерный
диалог: «Так,
мой
милый;
но
в едь
ты
будешь
страдать,
если
я
уступлю
этому
чувству,
ко­
торое
—
ах,
я
не
понимаю,
зачем
оно
род ил ось
во
мне!
я
проклинаю
его!»—
говори т
Вера
Павловна.
«Как
оно
родилось,
зачем
оно
родилось,—
это
все
рав­
но,
этого
уже
нельзя
переменить»,—
отвечает
Лопу­
хов,
утверждая
чувство
как
объективную
закономер­
ность,
с
к от орой
нечего
спорить
(ЛП , 195).
Эта
мысль
настолько
важна
для
автора,
что
Рахметов
приходит
к
Вере
Павловке,
чтоб ы
подтвердить
ее.
«Этому чув ­
ству
необходимо
должно
было
возникнуть»,—
гов орит
цн
(ЛП, 223).
Если
для
Рахметова
священно
всенарод­
ное
чувство
протеста
как
основа
революционной
борь ­
бы,
то
он,
конечно,
будет
защитником
всякого
св об од­
ного,
чи с того
чувства
как
основы
развития
передового
типа
сознания.
•82


Что
же
касается
многочисленных
рассуждений,
детального
теоретического
анализа
побуждений
и
по­
ступков
героев,
который
иногда
принимают
за
давле­
ние
теории
на
живое
чувство,
то
здес ь
дело
обстоит
отн юдь
не
так.
Герои
никогда
не
заставляют
себя
по­
ступать
так
или
иначе
в
угоду
теории.
Более
того
—
их
поступки
не
предваряются
теоретическими
рассуж­
дениями.
Сначала
следует
поступок
или
решение
совершить
тот
или
иной
поступок,
а
потом
уже
появ­
ляется
его
детальный
анализ.
В
сознании
новых
лю­
дей
их
нравственные
принципы
существуют
не
как
инструкция,
а
как
взгляд
на
вещи,
становящийся
чер­
той
характера.
Психологический
анализ
в
«Что де ­
л а т ь ?» является не причиной или поводом для по ­
ступка,
а
изучением
его
психологических
причин
и
поводов,
анализом
объективных
законов
психологии
на
материале
душевных
движений
героев.
«Лопухов
находил,
что
его
теория
да ет
безошибочные
средства
к
анализу
движений
человеческого
сердца,
и
я,
при­
знаюсь,
согласен
с
ним
в
этом»,—
пишет
Чернышев­
ский
(ЛП ,
183).
Лопухов
«постоянно отыскивает са ­
мые
затаенные
причины
своих
действий...»,
Кирсанов
«также охотник разбирать себя в этом духе» (Л П ,
244; курсив мой .
—
H.
Н.).
Герои
Чернышевского
идут
от
непосредственного
побуждения
к
его
анализу.
Чувство
заставляет
прини­
мать
то
или
и ное
решение.
Д остаточно
вспомнить,
как
Лопухов
составил
отличный
план
женитьбы: «отло-^
жить
дело
г ода
на
два;
в
это
время
успел
бы
стать
профессором,
денежные
де ла
были
бы
удовлетвори­
тельны»,—
и
как,
полюбив
Верочку,
он
не
выполнил
ни
одного
пункта
э того
плана,
даже
не
закончил
курса
в
академии.
Этот
душевный
процесс
подвер­
гается
детальному
разбору,
смысл
кот орого
опять-таки
сводится
к
определяющей
ро ли
непосредственного
чув­
ства: «жить хочется,
любить
хочется» (ЛП, 98).
Понятия
«расчет», «положительный человек»
в
ин­
терпретации
Чернышевского
—
это,
в
сущности,
и
есть
опора
на
«честное чувство».
Он
писал: «Положителы
ным
человеком
в
истинном
смысле
слова
может
быть
толь ко
человек
любящий
и
благородный» (III, 230).
Непосредственное
чувство,
личное
побуждение—это,
по
Чернышевскому,
важнейший
источник
деятельности
человека
и
человечества.
Но,,
включая
разум,
идею
в
83


сферу
воспитания
чувств,
автор
«Что делать?» придает
самоанализу
большое
научное
и
нравственное
значение.
Чернышевский
писал: «Ктоне изучил человекав самом
себе,
никогда
не
достигнет
глубокого
знания
лю дей» (III,
426).
Самоанализ
новых
людей
приходит
на
смену
реф­
лексии
дворянских
г ероев
онегинско-печоринского
типа.
Вместо
рокового
разлада
между
чувством
и
разу­
мом,
стремлением
и
его
осуществлением,
здесь
мы
на­
ходим
изучение
душевных
движений,
осмысляемых
как
активная,
преобразующая
сила.
Анализ
служит
изу­
чению
чувства,
постижению
его
революционного
по­
тенциала.
Он
вырабатывает
импульс
«отбора»
как
сред­
ства
формирования
и
развития
передовой
морали.
Вспомним
«теоретический разговор»
Лопухова
и
Кирсанова.
Оба
руководствуются
одной
и
той
же
тео­
рией,
а
между
тем
упорно
спорят.
Ни
один
не
хочет
построить
с вое
счастье
на
несчастье
другого,
и
теория
не
может
решить
э того
спора.
Его
решает
преоблада­
ющая
над
теоретическими
аргументами
любовь
Веры
Павловны
к
Кирсанову.
Лопухов
это
понимает
и
за­
ключает
разговор
ультиматумом.
Он
требует,
чтобы
Кирсанов
бывал
в
их
доме.
И
Кирсанов
покоряется
ультиматуму,
что
в
иных
случаях
ему
совсем
не
свой­
ственно.
Впрочем,
теория
и
тут
подтверждается.
Ведь
в
данном
случае
дело
идет
не
толь ко
об
их
заб оте
друг
о
друге,
но
и
о
судьбе
«третьего»
—
Веры
Пав­
ловны.
Она
—
предмет
любви
и
за бот
их
обоих.
Ради
нее
Лопухов
принимает
решение
и
заставляет
Кирса­
нова
подчиниться.
Однако
это
нужно
не
только
ей,
а,
безусловно,
вс ем
троим.
Личное
побуждение,
личные
отношения,
наконец
личные
свойства
лежат
в
основе
действий
новых
лю­
де й.
Но
это
личность
особог о
рода.
Ее
определяющей
чертой
является
присущее
революционному
разно­
чинцу
чувство
общности
со
своей
с редой
и
народом.
Его
«я»
включает
в
с ебя
близких
людей,
всю
среду
«новых людей», свой народ,
а
в
идее
общества
буду­
щего
стремится
к
пределам
общечеловеческим.
Чернышевский
види т
путь
возрождения
личности
в
единстве,
общности
люд ей
на
основ е
борьбы
народа
против
эксплуататорской
системы.
Он
высоко
ценит
че­
ловеческое
«я»
в
его
новой,
революционной
субстанции.
Раскольников
у
Достоевского
и
Лопухов
у
Чернышев­
ского
—
люди
одной
среды,
одинаковых
условий,
жизни.
84


Но
то,
что
для
Раскольникова
было
источником
глубо­
ког о
унижения
(«задавлен бедностью»), для Л оп у хов а
было
предметом
гордости,
самоуважения,
чувства
соб­
ственного
достоинства.
Герои
«Что делать?» —
гордые
люди.
Ни
один
из
них
не
терзается
муками
уязвленного
самолюбия.
Чернышевский
писал: «...Слабость
(самолюбие,
тщ е­
славие)
прямо
противоположна...
качеству
гордости,
которая,
как
известно
из
психологии,
только
дает
от­
пор
дерзким
нахалам,
а
без
того
внушает
человеку
держать
себя
очен ь
спокойно» (XIV, 765).
В
основа­
нии
гордости
новых
людей
лежит
их
независимость,
ко­
торую
они
видят
в
первую
о чере дь
в
общественно
полезном
труде.
Отсюда
психологическая
с воб ода
от
так
называемого
общественного
мнения,
от
власти
денег,
от
«фантастических»
страстей
мира
хищников
и
тунеяд­
цев.
Отсюда
чистота
чувств,
истинная
честность,
г ор­
д ость
человека-деятеля.
Когда
Сторешников, «сообразно
своему
мундиру
и
дому,
почел
нужным
не
просто
уви­
де ть
учителя,
а,
увидев,
смерять
его
с
головы
до
ног
не­
брежным,
медленным
взглядом,
принятым
в
хорошем
об­
ществе» (ЛП, 52),
Лопухов
не
почувствовал
никаких
терзаний
оскорбленного
самолюбия.
Сторешников
ему
смешон,
и
скоро
нахальный
«жених»
сам
испытал
пол­
ный
конфуз
под
спокойным
взглядом
домашнего
учителя.
Некрасов
писал
о
Белинском:
Родился
он
полти
плебеем
(Что мы бесчестьем разумеем ,
Что
он
иначе
понимал)...
Разночинная
демократия
принесла
с
с обой
но вое
понятие
чести,
новую
оценку
личности.
Наибольшая
степень
связи
с
народом
стала
для
новых
людей
на­
ивысшей
честью,
полезность
своего
дела,
нужность
его
—
предметом
гордости.
Демократы
шестидесятых
г одов
осознали
и
воплотили
в
се бе
мораль
трудового
человека,
художественным
манифестом
кот оро й
явился
роман
«Что делать?».
Его
герои
г отовы
даже
на
то,
чт обы
люди
осудили
их
поведение,
если
оно
нужно
для
блага
людей.
В
романе
ест ь
замечательный
пример
э той
удивитель­
ной
гордости,
совершенно
чуждой
амбиции
и
заклю­
чающей
в
себе
глубокое
благородство
и
человечность.
Кирсанов,
влюбленный
в
Веру
Павловну,
притворяется
85


перед
Лопуховым
мелочным
обывателем,
ЧТ(ЙЫ
Г
О
Ш
за бы ли,
о
нем И СПОКОЙНО любили друг друга Он за ­
ставил
их
плохо
думать
о
нем
и
бы
Ггор^
что
сумел
сделать
это
ра ди
их
счастья.
Важно
не
то,
как
на
т ебя
Посмотрят
люди,
а
то,
что
ты
на
самом
дел е
делаешь
для
них.
Рахметов
не
заботится
о
том,
чт обы
нравиться
людям.
Он
целиком
занят
тем,
что
«нужно»
для
об­
щего
блага.
Герои
Чернышевского
страстно
защищают
с вое
право
на
самоуважение.
Это
и
ес ть
их
«выгода»,
их
«эгоизм».
Чернышевский
неоднократно
употребляет
в
при­
менении
к
своим
героям
определение
«порядочные
лю д и »: «порядочные люди стали встречаться м еж ду
собою»,—
гов ор ит
он
о
нов ой
революционно-демокра­
тической
среде
(ЛП ,
47); «оба вы люди порядоч ­
ные»,—
гов ор ит
Рахметов
о
Лопуховых
(ЛП ,
223);
«я хотел изобразить обыкновенных порядочных людей
нового
поколения»,—
пишет
автор
о
новых
людях
|(ЛП ,
231),
и
так
много
раз.
Это
определение
было
принято
Лениным,
который
теснейшим
об раз ом
связы­
вал
этику
и
политику
в
романе
Чернышевского.
По
словам
Ленина,
Чернышевский
в
«Что делать?» «пока ­
зал,
что
всякий
правильно
думающий
и
действительно
порядочный
человек
должен
бы ть
революционером...»
Е
Порядочность
нельзя
постигнуть
абстрактно-теоре­
тическим
путем.
Нужны
опыты
жизни,
осмысленные
как
стремление
к
личному
счастью
через
борьбу
за
счастье
общее.
Чернышевский
пишет: «Правда и то,
что
теория
эта
сама-то
дается
не
оче нь
легко:
нужно
и
пожить,
и
подумать,
чтоб
уметь
понять
ее» (ЛП,
183).
Его
этика
носит
такой
характер,
что
овладение
ею
предполагает
непременный
опыт
чувств.
С
э тим
связана
для
автора
«Что делать?» необходимость обра ­
щения
не
только
к
разуму,
но
и
к
чувствам
читателя
в
художественном
произведении.
Человек
должен
самостоятельно
пройти
путь
фор­
мирования
характера
в
опытах
жизни
и
б орьбы
—
иначе
ничего
не
выйдет.
Так
же
как
ннкто не может
организовать
коммунизм
для
народа,
как
тог о
хотели
утопические
социалисты,—
народ
должен
сам
стать
его
строителем.
Роман
«Что делать?» многократно вы - 1
1В.
И.
Ленин
о
литературе
и
искусстве,
с.
649.
86


двигает
нравственное
требование,
кот орое
можно
обоб­
щенно
сформулировать
словами
«решай сам» .
«—
У
меня
есть
богатый
жених.
Он
мне
не
нравит­
ся.
Должна
ли
я
принять
его
предложение?
—
Рассчитывайте,
что
для
вас
полезнее...
—
ІЯ
если
я
выберу
—
богатство
мужа
и
толпу
поклонников?
—
Я
скажу,
что
вы
выбрали
то,
что
вам
казалось
сообразнее
с
вашим
интересом..,
—
Итак,
разрешение...
быть
может,
даже
прямой
совет
поступить
так,
как
я
говорю?
—
Совет
всегда
оди н:
рассчитывайте,
что
для
вас
полезно;
как
скоро
вы
следуете
этому
совету
—
одоб­
рение» (ЛП, 70).
Роман
Чернышевского
не
предлагает
параграфов
для
заучивания.
Он
последовательно
вос­
питывает
чувства
порядочного
человека
и
революцио­
нера.
Кирсанов
г овор ит
Полозовой: «...против
воли
человека
не
следует
делать
ничего
для
него» (ЛП,
301); «Вы знаете мое правило:
не
делать
ничего
без
во ли
человека,
в
пользу
кото рог о
я
хотел
бы
действо­
вать» (ЛП,
311).
Рахметов
говорит: «...мое
правило:
предлагать
мое
мнение
всегда,
когда
я
должен,
и
ни­
когда
не
навязывать
его» (ЛП, 210).
Вера
Павловна
г овор ит
девушкам
в
мастерской: «Но только надобно
вам
сказать,
что
я
без
вас
ничего
нового
не
стану
за­
водить...
Умные
лю ди
говорят,
что
только
то
и
выхо­
дит
хорошо,
что
лю ди
сами
захотят
делать.
И
я
так
думаю» (ЛП, 132).
Никто
не
может
выбрать
человеку
жизнь,
он
ее
делает
сам.
Это
объективный
закон,
и
он
благотворен.
В
частном
проявляется
общее:
так
же
точн о
никто
не
может
решить
судьбу
народа,
кроме
него
самого.
Но
для
того
чтобы
добиться
истинной
свободы
—
как
личности,
так
и
народу,—
необходимо
осознать,
понять
свои
истинные
цели
и
задачи.
Чужая
мысль
не
может
формировать
сознание
и
характер
человека
до
тех
пор,
пока
она
остается
чужой,
пока
не
превратится
в
личное
убеждение,
стрем­
ление,
желание.
Задача
коммунистического
воспита­
ния,
по
Чернышевскому,
заключается
не
в
том,
чт обы
постоянно
указывать,
что
делать,
а
в
том,
чтобы
сде­
лать
каждого
способным
решать
этот
вопрос.
Каждый
должен
стать
активным
строителем
новой.жизни.............
87.


Превращение
и деи
в
личную
волю
—
это
процесс.
Роман
не
раз
указывает
на
то,
что
это
идейно-психо­
логический
процесс
и
на
него
нужно
время.
Когда
Вера
Павловна
терзалась
своей
любовью
к
Кирсанову,
Лопухов,
сам
мучившийся
ее
горем,
не
требовал
от
нее
немедленно
успокоиться
на
ос нове
правильного
понимания
сути
дела: «...надобно
б ыло
да ть
п ройти
времени,
чт обы
си лы
ее
восстановились
успокоением
на
одной
какой-нибудь
мысли...» (ЛП,
193).
Он
делает
все
для
тог о,
чт обы
внутренняя
борь­
ба
в
ней
могла
соверш аться
естественным
и
закономер­
ным
путем,
оберегает
ее
от
бестактного
нажима,
кото­
рый
может
да ть
обратный
результат,
заботливо
со з­
да ет
все
условия,
чтобы
она
могла
по
собственному
побуждению
избрать
верный
путь.
Когда
Катя
Полозова
влюбилась
в
дрянного
чело­
века,
Кирсанов
говорил
ее
отцу: «Она не может этого
не
увидеть,
тол ько
дайте
ей
время
всмотреться
спо­
койно...
Дайте
ей
свободу
любить
или
не
любить,
и
она
увидит,
стоит
ли
этот
человек
ее
любви» (ЛП,
305-306).
Очень
бережно,
последовательно,
по
этапам
в едет
дело
воспитания
нов ой
идеологии
Вера
Павловна
в
своих
мастерских.
Предоставив
самим
девушкам
решаю­
щий
голос,
она
вызвала
у
них
большое
удивление.
Это
уже
был
скачок,
потрясение.
Дальше
идти
пока
нельзя
было.
Нужно
было
время
и
личпый
оп ыт
са­
мих
швей.
Чернышевский
пишет: «...доверие
было
уже
приобретено
Верою
Павловною;
да
и
говорила
она
просто,
не
заходя
далеко
вперед,
не
рисуя
никаких
особенно
заманчивых
перспектив,
кот орые
после
ми­
нутного
восторга
рождают
недоверие...
Дело
пошло
понемногу» (ЛП, 133).
Соединение
инстинктивного
стремления
к
лучшей
жизни
с
передовой
теорией,
превращение
передовой
иде и
в
материальную
силу
революции
должно
совер­
шиться
в
процессе
труда
и
борьбы
самих
масс.
Роман
«Что делать?» показал диалектику соотно­
шения
мысли
и
чувства,
стихийного
стремления
и
передовой
идеи.
В
поведении
новых
людей,
в
их
отн о­
шении
друг
к
другу
и
к
задачам
революции
прояви­
лись
законы
самовоспитания
и
воспитания
масс.
Автор
ставит
перед
с воим
романом
ту
же
задачу:
воспитание
ш ироких
демократических
слоев.
Он
вы­
88


полняет
ее
постепенно/
последовательно,
шаг
за
ша­
гом.
Стилистика
завлекательного
детектива
сменяется
классическими
формами
реалистического
романа;
по­
том
их
м есто
занимает,
казалось
бы,
частная
история
семьи
нов ого
типа,
и
читатель
постепенно
втягивается
в
необычный
для
нег о
ст рой
жизни
и
личных
отноше­
ний
честных
трудовых
людей;
затем
оказывается,
что
честное
чувство
и
современный
«порядок»
несовме­
стимы,
и
читателю
приходится
выбирать
между
ними;
роман
становится
отк рыто
полемическим:
с
одно й
ст о­
роны,
появляется
проницательный
читатель,
с
дру­
гой
—
Рахметов.
Личная
жизнь
неумолимо
в едет
к
общественным
проблемам,
развитие
сознания
г ероев
—
к
революционной
идеологии,
любовь
—
к
м ечте
о
ком­
мунизме, «светлая красавица»
превращается
в
земную
даму
в
трау ре,
которая
«зовет в подполье» .
Необхо­
дим а
«перемена декораций»
—
коренное
революцион­
ное
переустройство
жизни.
Жизненная
практика
г ероев
подготавливает
мысль
читателя
к
восприятию
новых
идей.
Сконцентрирован­
ные
в
снах
Веры
Павловны,
в
подглавке
«Особенный
человек»,
в
ряде
авторских
отступлений,
эти
иде и
исходят
из
материала
романа,
углубляются,
нара­
стают
и,
в
св ою
очередь,
ведут
к
новому
развитию
событий.
Читатель
проходит
через
ряд
этапов
последователь­
ного
осознания
идеи
революции.
Романист
веде т
его
от
частного
к
общему,
давая
время
для
т ого,
чтобы
непосредственные
впечатления
воплотились
в
новые
убеждения.
Лаконизм
совмещается
с
замедлениями
в
авторских
отступлениях,
разговорах
с
читателем,
задержках
динамического
развития
сюжета
(«Теорети ­
ческий
р а з г о в ор », «Особенный человек», сны
и
др.).
Это
своеобразный
художественно-педагогический
при­
ем;
подоб н ые
замедления
да ют
время
и
средства
для
постижения
непривычных
вещей,
необычных
для
вос­
приятия.
Так
делали
г ерои
романа
—
Лопухов
и
Кирсанов.
Так
делал
Рахметов,
разговаривая
с
Верой
Павловной
нарочито
медленно,
нарочито
постепенно,
затягивая
рассуждения,
педантично
и
неуклонно
переходя
от
одного
пункта
к
другому.
Автор
пишет:«О,
Рахметов,
при
вс ей
видимой
нелепости
своей
обстоятельной
ма­
н еры
изложения,
был
мастер,
великий
мастер
вести
89


дело !
Он
был
великий
психолог,
он
знал
и
умел
выпол­
нять
законы
постепенного
подготовления» (ЛП, 217).
Так
же
поступает
Чернышевский-романист
с
ши­
роким
демократическим
читателем.
Автор
«Что де ­
лать?» хочет,
чт обы
те,
ког о
он
называл
«друзья мои,
злые,
дурные,
жалкие
друзья
мои» (ЛП , 233), прошли
через
роман
как
через
школу
воспитания
«честных
чувств»
и
революционного
сознания,
начиная
от
пер­
вой
ступени
и
последовательно
переходя
к
боле е
слож­
ным
циклам
развития.
Чернышевский
предлагает
с вою
методику
воспита­
ния.
В
этом
смысле
его
роман
обращен
не
толь ко
к
широкому
читателю,
но
и
к
самой
революционной
среде.
Он
не
тол ько
непосредственно
учит,
но
и
учит
учить.
В
то
же
время
острую
полемику
с
силами
реакции
ав тор
выносит
на
страницы
романа
как
открытый
диспут,
к
которому
заставляет
читателя
прислушать­
ся
и
в
кот оро м
приглашает
разобраться.
В
первых
частях
«Что делать?» старое и новое воплощено в
героях-антиподах
—
Марье
Алексевне
и
Лопухове.
Дальше
«допотопные»
лю ди
уходят
из
сюжета.
Теперь
си лы
до бра
и
зла,
революции
и
реакции
получают
бо­
лее
отчетливую
и
обобщенную
персонификацию
в
Рахметове,
с
одн ой
стороны,
и
проницательном
чита­
т еле
—
с
другой.
Кто
такой
проницательный
читатель?
Д
.
И.
Писарев
считал,
что
«в жизни действительной проницатель ­
ные
читатели
всего
чащ е
попадаются
между
теми
людьми,
для
которых
умственный
труд
составляет
профессию.
Всякая
посредственность,
пошедшая
по
этому
пути,
неминуемо
превращается
в
проницатель­
н ого
читателя».1
Советская
наука
о
Чернышевском
показала,
что
проницательный
читатель
—
э то,
в
сущ­
ности,
самостоятельный
персонаж
романа,
который
носит
собирательный
характер.
В
нем
воплощен
целый
ряд
сторон
реакционной
идеологии
в
их
тесной
взаи­
мосвязи
и
взаимозависимости:
«Беседа с проница ­
тельным
читателем
ест ь
полемика
с
либералами
по
основным
принципиальным
вопросам» *2; «в лице про­
•Писарев
Д.
И.
Соч.
в
4-х
т.
Т.
4.
М ., 1956, с.
10.
2 Николаев М .
П.
Характеры
и
стиль
романа
«Ч то де­
лать?». — «Учен.
зап .
Кабардинского
гос.
пед.
ин-та»,1949,вып. 2,
с.
27.
9Ô


ницательного
читателя
Чернышевский
показывает
не
просто
обывателя,
а
либералов
60- х
годов» 1; в прони­
цательном
чптателе
«высмеивается самодовольно -о г р а ­
ниченный
м е щ а н и н »12, «собирательный тип реакцион­
ног о
обы ва те ля » 3; проницательный читатель
—
это
«сатирическое изображение врага,
обывателя-реакцио-
нера»4;он«является
по
существу
главным
отрица­
тельным
героем
романа»5.
Как
видим,
этот
обра з
достаточно
широко
исследо­
ван.
Можно,
вероятно,
найти
в
нем
еще
не
замечен­
ные
или
не
отмеченные
черты,
и
они
совместятся
с
уже
указанными.
Особенности
«литературщина»
соединяются
с
чертами
ограниченного
мещанина,
и
это
вполне
естественно,
так
как
в
этом
персонаже
обобщена
психология
ст аро го
мира.
В
одних
мес­
тах
он
эстет
и
либерал,
в
других
—
в
его
голосе
зву­
чит
обывательская
серость,
в
третьих
—
интонации
политического
доноса
(«подам
на
тебя
жалобу,
расславлю
тебя
человеком
неблагонамеренным»; ЛП,
230).
Многолик
проницательный
читатель.
Он
не
стал
самостоятельным
обобщенным
персонажем
и
не
заго­
ворил
в
полный
г олос
до
тех
пор,
пока
не
началась,
с
его
точки
з р е н н я , «безнравственность»
и
не
выкри­
сталлизовалась
тема
революции.
Впервые
он
появля­
ется
во
весь
рост,
когда
зарождается
вторая
любовь
Веры
Павловны.
Здесь
ав тор
выделяет
его
из
общего
крута
читателей.
«Проницательный
читатель,—
я
объясняюсь
только
с
читателем:
читательница
слишком
умна,
чт обы
надоедать
своей
догадливостью,
потому
я
с
нею
не
объясняюсь,
говорю
это
раз
навсегда;
ес ть
и
меящу
читателями
немало
людей
неглупых:
с
э ти­
ми
читателями
я
тоя*е
не
объясняюсь;
но
большинство
1ГромовН.
И.
Особенный
человек.
—
«Литература в шко ­
ле»,1948,No5, с.
5.
2БурсоВБ.
И.
Проблема
положительного
героя
в
эсте­
тике
Чернышевского.
—
«Известия АН СССР,
ОЛЯ»,1950,т.
9,
вып
4, с.
263.
.
.
3Покусаев Е .
Н.
Г.
Чернышевский.
Саратов,
1967,
с.
193.
4ЛотманЛ.
М.
Чернышевский-романист.
—
История
рус­
ской
литературы,
т.
8, ч.
1.
М.
—
Л ., 1956, с.
51.
5 Клочков В .
М.
Н.
Г.
Чернышевский
об
этическом
иде­
але.—«Учен.
зап.
Куйбышевск.
гос. '
пед:
ин-та», I960, вып.
33,'
ч.
I, с.
128.
91


читателей,
в
том
числе
п очти
все
литераторы
и
лите-
ратурщики,
люди
проницательные...» (ЛП,
146).
С
э той
страницы
начинается
обращение
Чернышев­
ск ого
собственно
к
проницательному
читателю.
В
при­
веденной
цитате
он
резко
отде ле н
от
«читательницы»
и
от
«людей неглупых»
—
и
только
от
этих
двух
кате­
горий.
С
«большинством читателей»
он
каким-то
об­
ра зом
соприкасается.
Тот,
кто
в
«Предисловии»
назывался
просто
чита­
телем
и
говорил: «я знаю,
что
этот
застрелившийся
господин
не
застрелился» (ЛП, 12), позднее получает
имя
проницательного
читателя: «Теперь проницатель­
ный
читатель
уже
не
промахнется
в
отгадке
т ого,
кто
ж
это
застрелился» (ЛП,
200).
В
главе
о
Рахметове
разговор
с
проницательным
читателем
весьма
разно­
ро ден: «...м ало
ли
чег о
я
знаю
такого,
чег о
те бе,
про­
ницательный
человек,
вовек
не
узнать»
(ЛП ,
213);
«тебе ни одного такого человека не видать:
тв ои
гла­
за,
проницательный
читатель,
не
так
устроены,
чт обы
в идеть
таких
людей;
для
те бя
они
невидимы;
их
видят
только
честные
и
смелые
глаза» (ЛП, 214)—
это
явно
разговор
с
врагом,
который
не
способен
понять
автор­
скую
мысль;
но,
как
ни
странно
это
может
показать­
ся,
одн а
из
самых
пламенных
и
поэтичных
характе­
ристик
людей
рахметовского
типа
тоже
обращена
к
проницательному
читателю: «А тебе,
проницательный
читатель,
я
скажу,
что
это
недурные
люди;
а
то
ведь
ты,
пожалуй,
и
не
поймешь
сам-то;
да,
недурные
лю­
ди.
Мало
их,
но
ими
расцветает
жизнь
всех;
без
них
она
заглохла
бы,
прокисла
бы;
ма ло
их,
но
они
дают
всем
людям
дышать,
без
них
лю ди
задохнулись
бы.
Велика
масса
честных
и
добрых
людей,
а
таких
людей
мало;
но
они
в
ней
—
теин
в
чаю,
букет
в
благородном
вине;
от
них
ее
сила
и
аромат;
это
цвет
лучших
людей,
это
двигатели
двигателей,
это
с оль
с оли
земли» (ЛП,
215).
Мы
как-то
не
хотим
замечать
очевидного:
это
ве дь
разговор
с
проницательным
читателем.
В
подглавке,
которая
называется
«Беседа с прони ­
цательным
читателем
и
изгнание
е г о», автор беспощад­
но
высмеивает
э того
оппонента
во
множестве
его
лиц;
он
и
«эстетические рассуждения»
любит
(ЛП ,
228),
будучи
«плох»
в
этом;
и
очень
уж
плох
он
«по части
соображений
о
том ,
что
думают
порядочные
люди»
(ЛП ,
229);и«штуки»
он
придумывает
«усердно»,
92


«дрянные,
вредные
для
других»; и «плох
по
части
смысла-то,
плох» (ЛП,
230).
Однако
Чернышевский
последовательно,
терпеливо
и
логично
втолковывает
ему
очен ь
многое.
Присмотримся
к
тексту: «О,
да
как
же
ты
плох,
государь
мой!
Как
раз
на обо рот
понима­
ешь
дело», (ЛП,
229) —
и
следует
подробное
объяс­
нение
истины.
«Не посвятить ли тебя еще глубже
в
психологические
тайны?»—
и
следует
дальнейшее
развитие
мысли
(см .
Л
П
, 229). «Видишь
ли,
государь
мой,
проницательный
читатель...
Понимаешь
ли
ты
теперь,
что
если
я
сообщаю
тебе...
понимаешь
ли
хоть
теперь?
Все
еще
не т?
Хорош
же,
однако,
ты...
Н
у
вот
тебе,
раскушу...
Понял
ли
ты
теперь,
проницательный
читатель...
Подумай-ко...»(ЛП, 230—231).
И
когда
дело,
казалось
бы,
уже
разъяснено,
следует
резкий
переход: «Додумался ли?
Да
нет,
куда
теб е.
Ну,
слушай
же.
Или
нет,
не
слушай,
ты
не
поймешь,
отстань,
довольно
я
потешался
над
тобою .
Я
теперь
говорю
уж
не
с
тобою,
я
гов орю
с
публикою,
и
говорю
серьезно» (ЛП, 231).
Грань
между
проницательным
читателем
и
публи­
кой
существует.
Проницательный
читатель
—
враг,
он
не
пойдет
за
автором
в
революцию,
не
захочет
с троит ь
нов ое
общество.
Он
всегда
будет
противодействовать
этому.
Но
зачем
же
с
ним
так
подробно
объясняться?
Для
че го
ему
растолковывать,
пусть
не
до
конца,
но
очень
стройно,
важнейшие
вещи?
Открытая
полемика
с
врагом
необходима
автору,
потому
что
враг
активен
и
стремится
утвердить
свое
влияние,
св ои
взгляды
в
сознании
«публики».
Это
борьба
за
мировоззрение
масс.
Однако
почему
же
ав тор
«потешается»
над
прони­
цательным
читателем
не
без
нот ок
грубого
доброду­
шия,
как
будто
все-таки
берет
его
в
число
своих
уче­
ников,
хотя
и
очень
уж
плохих?
И
почему
он
никак
не
может
от
нег о
избавиться,
отвернуться
от
него,
хотя
и
пробует
это
сделать?
Проницательный
чита­
тель,
«изгнанный»
вон,
«уж опять тут...
уж
опять
что-то
знает!» Он понял,
что
Лопухов
живет
по
чужим
документам,
он
разболтает
это
где
не
надо,
необходимо
заткнуть
ему
салфеткой
рот: «Ну,
знаешь,
так
и
знай:
что
ж
ора ть
на
весь
город?» (ЛП, 243). «Однако
же,
как
мы
с
проницательным
читателем
привязаны
друг
к
другу.
Он
раз
обругал
меня,
я
два
раза
выгнал
его
93


в
шею,
а
все-таки
мы
с
ним
не
можем
не
обменивать­
ся
нашими
задушевными
словами;
тайное
влечение
сердец,
что
вы
прикажете
делать!» (ЛП, 268).
На
этот
раз
проницательный
читатель
не
может
понять,
что
женщина,
равная
с
мужчиной
в
труде,
остается
жен­
щиной.
Для
автора
«нет ничего выше женщины»
(ЛП ,
281),
он
защищает
ее
со
всей
страстью
и
не
стесняется
в
выражениях.
«Видишь,—
говорит
он
про­
ницательному
читателю,—
чья
это
грубая
образина
или
прилизанная
фигура
в
зеркале?
твоя,
приятель» (ЛП,
268).
Несмотря
на
такое
грубое
обращение,
«прия ­
тель»
появляется
снова:
теперь
он
оскорблен
тем,
что
Вера
Павловна
читает
Боккаччо.
До
последней
стра­
ницы
романа
автор
не
расстанется
с
проницательным
читателем.
Похоже,
что
э тот
оппонент
заслуживает
внимания
не
тольк о
как
абсолютный
противник:
что-
то
в
нем
есть
еще,
чего
нельзя
оставлять
без
внима­
ния,
от
чего
нельзя
отвернуться
и
что
род нит
его
со
«всяким читателем» (Л П , 344).
Иногда
ав тор
не
называет
его
полным
именем,
обращение
к
нему
расширяется
до
пределов
обраще­
ния
ко
всем.
Таковы
авторские
отступления
на
темы:
«Что подумают о женщине,
которая
в
состоянии
заниматься
медициною?» (ЛП, 265);«Таклиделаются,
такие
ли
бывают
посещения
влюбленных
девушек?»
(ЛП ,
325) ; «неужели судьба моя как романиста со­
стоит
в
том ,
чт обы
компрометировать
перед
благовос­
питанными
людьми
всех
моих
героинь
и
героев?»(ЛП,
326).
Иной
раз
автор
прямо
обращается
ко
всем
с
тем
же,
о
чем
говорил
с
проницательным
читателем:
«...в
нынешнем
году
Вера
Павловна,—
простите
ее,—
действительно
будет
держать
экзамен
на
медика...»
(ЛП ,
334).
В
последней
главе
(«Перемена декора ­
ц и й »), которая возвещает грядущую революцию,
уже
«не один проницательный ,
а
всякий
читатель»
прихо­
дит
«в остолбенение по мере того,
как
соображает»
(ЛП , 344).
Ясно,
что
между
проницательным
читателем
и
«всяким читателем», «публикой»
существует
противо­
речивая
связь.
Как
собирательное
лицо,
как
персонаж
проницательный
читатель
—
это
далеко
не
публика.
Это
олицетворение
реакционной,
антинародной
ид ео­
лог ии
в
совокупности
различных
ее
сторон.
Это
поли­
тический
и
идейный
враг
демократической,
массы,:
94


стремящийся
подчинить
ее
своему
влиянию,
враг,
против
которог о
ав тор
веде т
беспощадную
борьбу.
Но
проницательный
читатель
существует
не
то лько
как
объективированный,
персонифицированный
враг,
не
тольк о
как
лицо.
Он
существует
еще
и
как
тип
психологии,
как
привычный
взгляд
на
вещи.
В
этом
смысле
он
олицетворяет
косность
сознания,
в
той
или
иной
степени
присущую
и
массовому
читателю,
той
«публике», которая,
по
словам
автора,
«зла к самой
себе» (ЛЛ, 14).
Роман
написан
ра ди
победы
над
этой
косностью.
И
диспуты
с
проницательным
читателем
оборачиваются
внутренним
диалогом
между
противо­
речивыми
сторон ам и
читател ьск ого
сознания.
Это
со­
вершенно
особая
полемика:
она
вынесена
вовне
и
ведется
как
открытая
нравственно-политическая
б орь­
ба
революции
и
реакции;
одновременно
она
обращена
вовнутрь
нашей
психологии
и
стимулирует
в
ней
победу
передовых
стремлений
над
косностью,
как
бы
отслаивая
рутину
в
нашем
сознании,
демонстрируя
ее
нам,
что
называется,
во
всей
красе.
Полемику
ведут
реальные
общественно-политиче­
ские
сил ы
и
вместе
с
тем
противоречивые
ст ороны
чи­
тательского
сознания.
В
ходе
э той
б орьбы
читатель
овладевает
революционной
идеологией,
которая
стано­
вится
его
собственным
взглядом
на
вещи.
Так
осуще­
ствляется
великая
воспитательная
функция
«Что
делать?».
Олицетворением
авторского
идеала,
высшим
выра­
жением
революционной
идеи
романа
является
образ
Рахметова.
Трижды
его
фигура
проходит
.
стороной,
затем
возникает
во
весь
рост
в
эп изоде
встречи
с
Верой
Павловной
и
после
этог о
уходит
из
повество­
вания.
В
авторском
тексте
подчеркивается,
что
это
внесюжетный
персонаж.
Его
место
в
романе
с оотв ет­
ствует
его
месту
в
жизни:
он
работает
втайне
и
бывает
видим
в
большей
или
меньшей
степени
в
зависимости
от
общественно-политической
ситуации.
Ему
посвя­
щена
специальная
подглавка
«Особенный человек» ,
которую,
однако,
невозможно
было
бы
вынуть
из
ро­
мана;
без
остального
материала
она
потеряла
бы
всякий
смысл,
так
же
как
роман
потерял
бы
св ой
смысл
без
«особенного человека» .
Рахметов
выходит
на
первый
план
в
момент
раз­
решения
ос трог о
морально-политического
конфликта
95


в
романе.
Его
взгляд
на
вещи
ложится
в
основание
дальнейшего
революционного
развития
героев.
С
дру­
гой
стороны,
предыдущее
повествование
подготовило
читателя
к
политической
ос троте
нов ого
конфликта,
а
следовательно,
и
к
появлению
профессионального
ре­
волюционера.
Какова
роль
и
значение
этог о
внесюжетного
образа
в
романе
«Что делать?»?
В
литературоведении
стало
почему-то
принято
пренебрегать
объяснением
самого
Чернышевского
на
этот
счет,
хотя
он
отдает
этому
объяснению
м ного
ме­
ста
и
страсти.
Чернышевский
пишет,
что
«хотел изоб­
разить
обыкновенных
порядочных
людей
нов ого
поко­
ления...
людей,
действующих,
как
все
обыкновенные
лю ди
их
типа...»
(ЛП ,
231—232).
Но
большинство
публики
«еще слишком много ниже этого типа» (Л П ,
232).
Эта
публика
может
принять
Веру
Павловну,
Лопухова,
Кирсанова
за
недосягаемый
идеал,
что
уни­
чтожило
бы
весь
смысл
романа.
Автор
выделяет
из
круга
своих
ге роев
особенного
человека,
чтобы
обык­
новенный
читатель
понял:
вот
герой,
чей
путь
досту­
пен
немногим,
а
дорога
обыкновенных
новых
людей
доступна
всем,
это
дорог а
широких
масс.
Смысл
сопоставления
таков,
что
из
него
совершен­
но
ясно:
Рахметов
является
высшим
образцом
того
же
типа
новых
людей.
Но
«надобно изображать предметы
так,
чтобы
читатель
представлял
себе
их
в
истинном
их
виде» (ЛП,
231).
Таким
образом,
появление
Рах­
метова
устанавливает
истинные
пропорции
и
соотно­
шения
в
общем
х оде
революционного
дела;
это
чрез­
вычайно
важно
для
автора.
Рахметов
—
революционер-профессионал,
по-види­
мому,
один
из
руководителей
революционно-демокра­
тической
организации
начала
шестидесятых
годов
—■
«Земля и воля».
Он
происходит
из
старинного
дворян­
ского
рода,
из
семьи
помещ иков-крепостников.
Следо­
вательно,
ко
второму
сну
Веры
Павловны
о
«реальной»
и
«фантастической»
грязи
нужна
та
«оговорка», что
«какова бы ни была почва,
а
все-таки
в
ней
могут
по­
падаться
хоть
крошечные
клочочки,
на
которых
могут
вырастать
здоров ые
колосья» (ЛП,
202).
Нет
такой
обстановки,
такой
среды,
в
к оторо й
человеку
был
бы
заказан
путь
в
революцию.
В
одн их
обстоятельствах
это
происходит
бол ее
закономерно
и
естественно,
в
96


других
—
требует
от
человека
незаурядных,
«особен­
ны х» качеств и потому является редкостью.
Для
того
чтобы
преодолеть
в
се бе
действие
паразитического
вос­
питания,
нужны
были
личные
данные
очень
большой
силы.
Превращение
Рахметова
в
«особенного человека»
совершилось
необыкновенно
быстро
и
радикально.
Идеи
революции
он
воспринял
как
откровение
и
с
г олов ой
ушел
в
передовую
науку.
Жадное
овладение
революционной
мыслью
совершалось
ра ди
перехода
к
активной
преобразовательной
деятельности.
Овла­
дев
теорией,
Рахметов
всего
себя
без
остатка
от дал
делу
крестьянской
революции.
Этот
почти
мгновен­
ный
процесс
становления
характера
отличает
Рахме­
тов а
от
«обыкновенных»
новых
людей
в
романе,
то
есть
от
разночинной
демократии.
Они
от
рождения
кровными
нитями
связаны
с
народом
и
поставлены
перед
необходимостью
труда
и
борьбы.
Чувство
общно­
сти
с
народом
и
обстоятельства
личной
жизни
законо­
мерно
приводят
их
к
и дее
революции,
которая,
в
с вою
очередь,
служит
развитию
личности.
Иначе
говоря,
они
идут
от
чувства
к
мысли,
которая
дает
дальнейшее
раз­
витие
чувству,
и
т.
д.
Для
Рахметова
же
исходным
пунктом
стала
революционная
идея.
Не
бу дь
ее,
не
было
бы
«особенного человека», не сформировался бы
такой
характер.
Оба
пути
закономерны.
Первый
имеет
перспективу
массовости
и
важен
потому,
что
может
стать
путем
народа
в
революцию.
Второй
—
путь
не­
многих,
но
он
указывает
на
силу
передовой
идеи
в
фор­
мировании
героического
характера.
Однако
и
в
этом
случае
диалектика
соотношения
идеи
и
«натуры»
очен ь
важна
для
Чернышевского.
Революционная
мысль
нашла
в
душе
Рахметова
бла­
готворную
почву:
соединение
д оброг о
сердца,
человеч­
ности
с
большой
силой
духа,
страстностью
в
преследо­
вании
цели.
Когда
появилась
великая
цель
народной
революции,
«кипучая натура»
нашла
себя,
целиком
направилась
к
этой
цели
и
обрела
«особенную»
силу
под
воздействием
передовой
идеи.
Рахметов
изображен
в
другой
манере,
в
ином
клю­
че,
нежели
остальные
новые
люди.
Говоря
о
них,
ав тор
подчеркивает
естественность, «нормальность»
каждого
их
побуждения
и
поступка.
Он
настойчиво
убеждает
читателя,
что
их
психология
проста.
А
Рахметов,
97


казалось
бы,
ве сь
соткан
из
противоречий: «мрачное
чудовище»
и
«добрый ангел»; «холодность»
и
«натура
к и п у ч а я »; «скуден личными радостями путь,
на
ко­
т орый
они
зовут...
нет
не
скуден,
очень
богат...»
(ЛП, 215).
Однако
рахметовские
контрасты
есть
лишь
заост­
ре ние
той
внутренней
душевной
борьбы,
которая
при­
суща
всем
новым
людям
в
романе.
Они
постоянно
стоят
перед
в ыб ором
и
делают
ег о,
руководствуясь
принципом
«эгоизма», который для них означает не ­
возможность
обособленного
личного
«счастья»
вне
общественных
интересов.
Рахметов
таков
же.
Он
так
же
выбирает
из
противоположных
стремлений
не
ближайшее,
а
сильнейшее.
А
.
Фадеев
говорил,
что
Рахметов
находится
«во власти лишь одной прекрас ­
ной
думы
—
думы
об
освобождении
народа
от
всяких
ви дов
угнетения
и
порабощения»
К
Это
была
его
все­
поглощающая
страсть.
Рахметов
—
«эгоист»
тог о
же
типа,
что
и
Лопухов,
но
в
высшем
проявлении
этог о
понятия.
Отсюда
и
неизмеримая
высота
его
нравственного
облика.
Рахметов
не
пуританин.
Он
способен
к
бол ь­
шой
си ле
любви,
хочет
счастья
и
радости,
но
не
мо­
жет
отдаться
этому,
пока
«видит невеселые вещ и» ,
пока
народ
истерзан
угнетением.
«Любовь к людям»,
понимаемая
как
пафос
революции,—
это
его
сильней­
шая,
величайшая
любовь.
Два
прозвища
Рахметова—
Никитушка
Ломов
и
ригорист
—
символизируют
соединение
могучей
си лы
народного
духа
с
организующей
и
направляющей
роль ю
революционной
теории.
Рахметов
не
был
риго­
ристом,
как
не
был
и
Никитушкой
Ломовым.
Но
эти
прозвища
в
своей
совокупности
говорят
о
задаче
со­
единения
стихийного
народного
протеста
с
и деей
соци­
ализма.
Пусть
эта
задача
в
крестьянской
России
бы ла
невыполнима,
тем
не
ме нее
ее
постановка
явилась
необходимым
шагом
на
пути
к
социалистической
ре­
волюции.
Будучи
внесюжетным
персонажем,
Рахметов,
не­
сомненно,
играет
в
романе
ведущую
роль
и
тесно
свя­
зан
не
только
с
его
идейным
смыслом,
но
и
с
самим
сюжетом.
Однако
это
связь
ос обог о
рода.
Дело
в
том
,.1
1ФадеевА.
За
тридцать
лет.
М ., 1957, с.
213.:
98'


что
без
профессиональной
революционной
раб оты
Рахметовых
личная
жизнь
героев
не
могла
бы
сло­
житься
так,
как
она
складывалась,
любовная
тема
романа
не
могла
бы
развиваться
так,
как
она
разви­
вается,
и
характеры
не
мог ли
бы
формироваться
та­
кими,
какими
они
формируются
в
живых
отношениях
«обыкновенных»
новых
людей.
Весь
сюжет
романа
определяется
стремлением
и
движением
к
революции
и
обществу
будущего.
Осуществление
этого
невоз­
можно
без
таких
людей,
как
Рахметов.
Он
с тоит
вне
сюжета,
но
без
него
невозможен
сюжет,
потому
что
общий
поток
жизни
без
таких,
как
он,
не
придет
к
революции.
Отвечая
на
в о п р ос , «откуда проистекает необычай ­
ная
жизненность
образа
Рахметова»,
современный
исследователь
творчества
Чернышевского
Е
.
Г.
Пли-
мак
п и ш е т : «Образ создан путем обобщения,
«соби­
рания»
черточек
живых
героев
XIX века,
бескорыстно,
самоотверженно
служивших
народу,
его
делу,
таких,
как
Гарибальди,
Оуэн
на
Западе,
Герцен,
Огарев,
Доб­
ролюбов,
Серно-Соловьевич
в
России.
Образ
создан
путем
«отталкивания»
от
черточек
«душеприказчи ­
ков»
буржуазных
революций,
таких,
как
Кромвель,
Наполеон,
Луи
Бонапарт,
людей...
узурпировавших
пл оды
народной
победы» *.
Это
важно:
перед
нами
художественный
образ,
олицетворение
нравственно­
политического
выбора
на
уровне
магистральных
путей
истории,
пример
избрания
личной
позиции
в
охваты­
вающей
весь
мир
борьб е
сил
освобождения
с
силами
порабощения.
Он
раскрывает
в
романе
революцион­
ный
смысл
формулы
Чернышевского
«все доброе по­
лезно,
все
злое
вре дн о»
на
века
вперед.
Неудивитель­
но,
что
обра з
Рахметова
оказал
ог ром ное
влияние
на
сотни
людей,
становившихся
революционерами.
Он
вы­
рос
из
конкретной
ситуации
шестидесятых
г одов
в
России
прошлого
века,
но
его
значение
далеко
выходит
за
пределы
фактического
изучения
э той
ситуации.
После
«перемены декораций», в условиях свершив ­
шейся
революции,
Рахметов
стал
бы
жить
обычнее.
В
«Заметке для А .
Н
.
Пыпина
и
Н.
А
.
Некрасова»,
которую
Чернышевский
адресовал
им
из
крепости,
он1
1ПлимакЕ.
Нерешенные
вопросы.
—
«Вопросы литера ­
туры»,1977,No4, с.
106.
99


говорил
о
том,
как
сложится
личная
жизнь
Рахметова
после
революции: «...и
Рахметов,
и
дама
в
трауре
на
первый
раз
являются
очен ь
титаническими
сущест­
вами;
а
потом
будут
выступать
и
брать
верх
простые
человеческие
черты ...» (ЛП, 744).
Революция
не
со­
вершилась
при
жизни
Рахметова,
но
и
то,
что
мы
зна­
ем
о
нем
из
романа,
характеризует
его
как
прежде
всего
человечного
человека.
В
страшное
и
критическое
для
народа
время*
он
целиком
отдается
б орь бе.
А
в
условиях
торжества
народных
интересов
его
жизнь,
конечно,
вошла
бы
в
боле е
об ыч ное
русло.


Сюжет
романа,
е сли
б рать
его
в
общем
виде,
доста­
т очно
прост:
жена
полюбила
друга
своего
мужа,
муж
устранился
и
дал
ей
возможность
в ыйти
за
любимого
человека,
а
сам,
в
свою
очередь,
по лю бил
другую
де­
вушку
и
женился
на
ней;
так
составились
две
счастли­
вые
супружеские
пары,
кот оры е
состоят
в
тесной
друж­
бе.
Все
че тв еро
заняты
общественно
полезным
трудом.
Это,
конечно,
просто,
но
только
на
наш
современный
взгляд.
Вот
что
говорилось
в
«Записке»
Третьего
отде­
ления
о
журналах
шестидесятых
г одов
XIX века: «...тре­
бовать,
чтобы
все
женщины
б ыли
воспитываемы
и
до­
пускаемы
к
должностям
наравне
с
мужчинами,
—
эта
мысль
всегда
останется
в
одн ой
те ории
и
бу дет
только
сбивать
женщин
с
их
истинного
пути...
Впрочем,
учение
об
э том
нигилистов
не
опасно,
потому
что
оно
никогда
не
перейдет
в
практику»*.
В
то
время
сюжет
«Что делать?» был оглушающей
неожиданностью.
Чернышевский
предвидел,
что
многие,
даже
неплохие,
лю ди
отнесутся
к
нему
как
к
идиллии,
которая
никогда
не
станет
реальностью.
«Но чистейший
вздор,
что
идиллия
недоступна,—писал
он,—
она
не
тол ько
хорош ая
вещь
почти
для
всех
людей,
но
и
возмож­
ная,
оче нь
возможная;
ничего
трудного
не
было
бы
устроить
ее,
но
только
не
для
одног о
человека
или
не
для
десяти
человек,
а
для
всех» (ЛП, 167).
Для
того
чтобы
та кое
решение
личной
ситуации
перестало1
НОВАЯ
КОНСТРУКЦИЯ
РО МАНА
1 «Исторический архив», 1957, No 4, с.
162.
101


казаться
невероятным,
должна
в
корне
перемениться
жизнь
всех.
Своеобразная
конструктивная
простота
и,
казалось
бы,
художественная
непритязательность
сюжета
содер­
жат
в
с ебе
глубокую
взрывную
силу
и
требование
пе­
реустройства
всей
жизни
общества
сверху
донизу.
Это
общий
закон
конструкции
романа:
от
простого
к
слож­
ному,
от
частного
к
общему,
от
личной
жизни
к
обще­
ственной
бо рьбе .
Роман
построен
так,
что
в
нем
следует
друг
за
дру­
гом
ряд
как
бу дто
замкнутых
сюжетов.
История
Ве­
р очки
и
Лопухова
вполне
отвечает
устоявшейся
лите­
ратурной
схеме
законченного
произведения:
хорошая
девушка
в
плохой
семье,
родители
хотят
«устроить»
ее
соответственно
понятиям
своего
круга
(счастье
—
это
деньги
и
положение
в
обществе);неожиданнопоявляет­
ся
«он», резко отличающийся от окружавшей героиню
среды,
она
влюбляется
в
него
и
д ело
кончается
свадь­
бой
против
в оли
родителей,
с
чем
они,
впрочем,
при­
миряются.
Эта
часть
произведения
вполне
могла
бы
быть
законченной
повестью.
История
Веры
Павловны,
Лопухова
и
Кирсанова
тем
боле е
тяготеет
к
замкнутой
форме.
Жена
прекрасно
относится
к
мужу
до
тех
пор,
пока
не
встречает
дру­
гого;
тут
только
она
понимает,
что
мужа
по-настоящему
не
любила,
и
уходит
к
человеку,
которо го
действитель­
но
любит,
не
посчитавшись
при
этом
ни
с
религией,
ни
с
формальным
церковным
законом.
Герои
обретают
счастье
—
это
обычный
признак
концовки.
Следующий,
третий
круг
(«Второе замужство») от­
личается
вообще
отсутствием
сюжета.
Повествование
представляет
с обою
внешне
бесконфликтное
изображе­
ние
полного
семейного
счастья.
Формально
оно
больше
всего
напоминает
эпилог,
то
есть
развернутую
счаст­
ливую
концовку.
Однако
это
не
конец.
Возникает
новый
сюжет
—
Б ьгом онт
и
Катя
Полозова.
Он
как
бы
повторяет
собою
сюжетную
линию
первого
круга
—
молодая
девушка,
пошлый
жених
и
нов ый
человек,—
правда,
с
сущест­
венными
вариациями,
но
с
вполне
аналогичной
счаст­
лив ой
концовкой.
Замок,
заключающий
это
повествование,—
встреча
Бьюмонтов
и
Кирсановых
и
счастье
обеих
семей,
посе­
лившихся
вместе,—
уже
замыкает
все
три
круга,
к
н
е--


му
сходятся
нити
всех
предыдущих
сюжетов,
объедим
ненных
и,
казалось
бы,
завершенных
в
нем.
Снова
обманчивое
ощущение
концовки.
Следует
сцена
пикника.
Глава,
в
которую
входят
история
Быомонтов
и
пикник,
называется
«Новые лица
и
развязка».
Новые
лица
появляются
с
самого
начала:
1новый Лопухов
—
Быомонт,
Полозовы
и
целый
ряд
но­
вых
лиц
на
пикнике.
Но
какая
же
это
развязка?
Даже
чисто
сюжетно
здесь
с
полной
ясностью
видно
начало
нов ой
истории
—
судьбы
дамы
в
трауре.
Рассказ
о
ней
вплоть
до
последних
строчек
произве­
дения
воспринимается
как
зерн о
нового
сюжета.
Это
как
мостик
к
новому
кругу,
в
к от ором
она
будет
центром
(может быть,
не
сюжетным,
а
идейно-психологическим)',
и
с
нею,
несомненно,
будут
связаны
дальнейшие
судь­
бы
Кирсановых
и
Бьюмонтов.
Вспомним
приведенные
выше
слова
Л ен ина: «Она зовет Веру Павловну,
Кир­
сановых,
Лопуховых
в
подполье.
В
э том
же
весь
смысл».
Да,
в
этом
весь
смысл.
Они
уйдут
в
подполье,
в
активную
политическую
борьбу.
Их
история
не
кон­
чена.
Она
толь ко
прекращена.
И
вместо
концовки
кро­
хотная
главка—
«Перемена декораций», которая прямо
указывает
в
будущее.
Даже
самый
размер
ее
(основ­
ные
главы
превышают
ее
примерно
в
сто
раз
каждая)
говорит
о
том,
что
история
дамы
в
трауре
—
это
на­
чатый,
но
незавершенный
сюжет.
Конец
романа
заставляет
вспомнить
его
начало:
не­
известный,
пока
безымянный
герой,
загадочное
проис­
шествие
на
мосту,
загадочный
смысл
главы
(«и дурак,
и
умно». —
Л
П
,
9).
Зачин,
который
обязательно
тр е­
бует
раскрытия
в
последующем
повествовании.
Впро­
чем,
загадка,
с
точки
зрения
сюжета,
дово льно
банальная
(«обыкновенная хитрость романистов»),
текст
не
лиш ен
внутренней
иронии,
и
разгадка,
как
кажется,
уже
в
зубах
у
читателя: «этот застреливший­
ся
господин
не
застрелился» (ЛП, 12).
Что
ж,
читатель
поднаторел,
возможно,
в
таких
за­
дачках,
они
не
новы,
он
ищет
решение
привычным
пу­
тем
и
легко
находит
его.
Тем
более,
что
автор
сам
не­
заметно
помогает
ему
и
при
этом
улыбается.
Но
это
заблуждение.
Все
не
так.
Загадка-то
старая,
но
решение
у
нее,
оказывается,
совершенно
новое,
невиданное.
Для
того
чтобы
понять
его,
надо
прочесть
весь
роман,
нисколько
не
похожий
на
свое
н ачало*
403


Вернемся
к
завершающим
главам
романа.
Безымян­
ная,
таинственная
героиня,
загадочные
события,
зага­
дочный
смысл
концовки
(«Перемена декораций») —
чи­
татель
«приходит в остолбенение» .
Автор
прямо
ему
говорит,
что
разгадка
—
в
будущем,
«...я,
разумеется,
должен
отложить
продолжение
м оего
рассказа»,—
пи­
шет
он
(ЛП ,
344).
Следовательно,
продолжение
так
или
иначе
предполагается:
то
ли
в
нов ой
раб оте
автора,
то
ли
в
сознании
читателя.
Э тот
конец
по
своему
сти лю
и
содержанию
слиш­
ком
не
похож
на
концовку
и
г ора здо
больше
похож
на
зачин.
Чернышевский
писал,
что
он
«начал повесть
эффектны ми
сценами,
вырванными
из
средины
или
конца
ее,
прикрыл
их
туманом» (ЛП, 12).
Удивитель­
но
подошли
бы
эти
слова
к
сцене
пикника
и
«Пере ­
ме не
декораций».
Конец
и
начало
романа
сходны
как
прием,
но
раз­
личны
по
значению
и
смыслу:
ведь
между
ними
лежит
целый
роман,
целая
эпоха
развития
героев
и
самого
читателя.
Однако
сходство
приема
(загадка,
которая
будет
разгадана
по-новому,
как
никогда
еще
ее
не
раз­
гадывали)
симптоматично.
Это
сходство
как
бы
указы­
ва ет
на
то,
что
завершился
большой
круг
сюжета,
охва­
тывающий
всю
книгу,
но
изнутри
его
возникает
новый,
высший
круг.
Его,
видимо,
должна
сначала
завершить
сама
жизнь.
Итак,
простой
на
первый
взгляд
сюжет
вырастает
в
сложную,
гармоничную
и
чрезвычайно
оригинальную
постройку.
Она
циклична.
Замкнутые,
казалось
бы,
круги
следуют
один
из
другого
и
порождают
новые
и
нов ые
периоды,
и
этот
процесс
бесконечен.
Он
может
быть
прерван,
но
не
может
б ыть
закончен.
Это
—
рас­
сказ
за
рассказом,
внутренне
связанные
единством
раз­
вития
революционной
мысли
и
революционной
борьбы.
Поэтому
в
подзаголовке
ст ои т: «Из рассказов о новых
людях» (курсив мой.
—
Н.
Н
.).
Композиция
романа
отражена,
как
в
капле
воды,
в
«Четвертом сне Веры Павловны» .
Там
идет
ряд
кар­
тин
—
периодов
жизни
человечества;
каждая
из
них
как
будто
замкнута,
и
каждая
необходимо
веде т
к
по­
следующей.
А
вместе
они
в
своем
развитии
и
смене
ведут
к
картине
будущего.
В
«Заметке для А .
Н.
Пыпина
и
Н.
А
.
Некрасова»
о
романе
«Что делать?» Чернышевский писал,
что
с
о
-»
104


бирается
к
осени
того
же
(1863) года закончить вторую
часть
романа.
Однако
он
ее
не
написал
и,
насколько
это
известно,
даже
не
приступал
к
ра боте
над
ней.
В
нау­
ке
б ыло
высказано
утверждение,
что
он
и
не
собирался
э того
делать,
а
написанная
им
заметка
—
«составлена
с
целью
мистификации»
и
ни
одно
ее
утверждение
не
соответствует
действительности
Тем
не
менее
нельзя
не
заметить,
что
по
самой
св оей
структуре
роман
«Что
де л а т ь ?» требовал продолжения.
И,
работая
над
ним,
ав тор
хотел
писать
его
дальше.
Он
сам
об
этом
гово­
рил: «И в самом деле,
они
все
живут
спокойно.
Живут
ладно
и
дружно,
и
тихо
и
шумно,
и
весело
и
де ль но.
Но
пз
этог о
еще
не
следует,
чт обы
мой
рассказ
о
них
был
кончен,
нет.
Они
все
четверо
еще
лю ди
молодые,
деятельные;
и
е сли
их
жизнь
устроилась
ладно
и
дружно,
хорошо
и
прочно,
то
от
этог о
она
нимало
не
перестала
быть
интересною,
далеко
н ет,
и
я
еще
им ею
рассказать
о
них
много,
и
ручаюсь,
что
продолжение
моег о
рассказа
о
них
будет
г ора здо
любопытнее
тог о,
что
я
рассказывал
о
них
до
сих
пор» (ЛП, 334).
Приведенный
отры в ок
заключает
с обою
тревожный
разговор
Веры
Павловны
Кирсановой
и
Катерины
Ва­
сильевны
Быомонт
о
том ,
проживут
ли
они
спокойно
и
что
ожидает
их
детей...
Обе
женщины
взволнованы
и
чувствуют,
что
безмятежной
жизни
не
будет,
будет
же­
стокая
борьба.
Отсюда
идет
линия
к
сцене
пикника,
где
повторяется
та
же
тема:
глядя
на
даму
в
трауре,
не­
сомненно
причастную
к
делу
революции
и
разлученную
с
любимым,
который,
очевидно,
в
тюрьме,
«раза два
Вера
Павловна
украдкою
шепнула
мужу:«Саша,
что
если
это
случится
со
мною?»...
И
Катерина
Васильевна
раза
два
шепнула
украдкою
мужу:«сомноюэтогоне
может
бы ть,
Чарли?»(ЛП, 338).
Но,
слушая
ее
(она
зове т
их
в
подполье—
«в этом весь смысл»), обе жен ­
щины
г ово рят
прямо
противоположное.
«,,Забудь,
что
я
тебе
говорила,
Саша,
слушай
ее!“—
шепчет
одна
и
жмет
руку.
—
, ,Зачем я не говорила тебе этого?
Теперь
буду
говорить1
11, —
шепчет
другая»
(ЛП ,
343).
Дама
-в
трауре
зовет
не
напрасно.
Они
пойдут
за
н ей.
1Бух штабБ.
Я.
Записка
Н.
Г.
Чернышевского
о
романе
«Чтоделать?». — «Известия
АН
СССР,
ОЛЯ»,1953,т.
12, вып.
1,
с.
105.
5И.
Наумова
105


Не
толь ко
окончание,
но
и
любая
ситуация
«Что
д е л а ть ?» диалектически совмещает в себе развязку ста ­
рог о
и
завязку
н овог о.
Скккет
«Что делать?», как тако ­
вой,
мог
бы
развиваться
бесконечно.
Но
нельзя
писать
один
роман
бесконечно.
Идет
жизнь,
меняются
условия
общественной
борьбы,
развиваются
и
приобретают
но­
вые
грани
воззрения
самого
автора,
и
он
где-то
закан­
чивает
осуществление
одного
замысла
и
переходит
к
другим.
Надо
думать,
что
в
эт ом
смысле
вполне
за­
кономерным
было
то
обстоятельство,
что
Чернышев­
ский
не
писал
вторую
книгу
«Что делать?», хотя п а
горячим
следам
тол ько
что
законченной
работы,
по-
видимому,
испытывал
потребность
продолжить
ее.
Процесс
развертывания
повествования
ступенями-
циклами
опирается
па
законы
познания.
Проблема
—
круг
ее
изучения
—
решение;
отрицание
этого
решения
на
н овом
этапе
—
новая,
более
сложная
проблема
—
круг
изучения
—
новое
решение,
ступенью
выше;
снова
от­
рицание
—
и
новое
движение
вперед
тем
же
путем.
Се­
мейная
драма
Лопуховых
отрицает
возможность
в
со­
временном
им
обществе
безмятежного
семейного
сча­
стья,
обещанного
концовкой
предыдущего
цикла;
опа
активно
переводит
личные
вопросы
в
общественные
и
предлагает
новое
решение
вразрез
общепринятой
мо­
рали
и
официальным
законам;
в
пятой
и
шестой
главах
отрицаются
всякие
возможности
«прожить спокойно»
в
условиях
того
строя
и
предлагается
решение
высшего
типа
—
революционная
борьба.
Ведя
читателя
эти м
пу­
тем,
автор
дае т
ему
возможность
внутренне
пройти
эти
ступени,
прожить
их
вместе
с
героями.
Композиция
романа
—
это
бесконечная
линия
раз­
вития
по
спирали:
конфликт
в едет
к
борьбе,
которая
разрешается
счастьем;
но
внутри
этог о
счастья
зреет
конфликт
б олее
высокого
плана
—
снова
борьба,
уже
новог о
качества,
и
счастливое
разрешение
на
боле е
вы­
соком
уровне;
внутри
следующего
цикла,
именно
бла­
годаря
тому,
что
он
представляет
с обою
более
высокую
ступень
развития,
зреет
нов ый
конфликт,
шире
и
пер­
спективнее
всех
предыдущих.
И
так
далее.
В
последнее
время
выдвинута
серьезно
аргументиро­
ванная
мысль
о
то м,
что
в
основе
исторических
и
по­
литических
взглядов
Чернышевского
лежит
теория
«цикличности». «Д ело
в
том,—
пишет
автор
э того
те­
зиса
Е.
Г.
Плимак,—
что
эпоха
Чернышевского
вообще
106


не
знала
ни
одной
«удавшейся», кончивш ейся победой,
а
не
поражением
народа
револю ции...
В
России
Черны­
шевскому
приходилось
считаться
с
громадной
си лой
са­
модержавия,
учитывать
забитость,
беспробудную
тем­
ноту
крестьянских
масс...
В
начале
60- х
годов
умы
недалекие,
в роде
П.
Зайчневского,
не
задумывались
над
этими
непреодолимыми
трудностями,
умы
глубокие,
вроде
Чернышевского,
прекрасно
их
сознавали»'.
Исследователь
считает,
что
«Чернышевский наме ­
чал
выход
из
тупика.
Выход,
хотя
и
мучительный,
от­
крывала
разработанная
им
на
опыте
Европы
теория
«цикличности»
революционного
или
—
шире
—
истори­
ческого
процесса.
Исторический
результат,
боле е
или
менее
благоприятный
для
народа,—
учили
его
об зоры
«Политика»,
его
комментарий
к
Миллю,—
достигался
тол ько
через
ряд
«кратких периодов усиленной рабо ­
ты»
—
революций,
каждая
из
которых
не
давала
иско­
мого
результата,
заканчивалась...
торжеством
реакции.
Реакция
в
св ою
оче ре дь
гот ови ла
приход
нового
тура
революции»12.
С
э той
мыслью
Чернышевского
тес но
связаны
сле­
дующие
строки
из
романа
«Что делать?», посвященные
новым
л ю д я м : «Недавно родился этот тип и быстро
распложается.
Он
рожден
временем,
он
знамение
вре­
мени,
и,
сказать
ли?
—
он
исчезнет
вместе
с
своим
вре­
менем,
недолгим
временем.
Его
недавняя
жизнь
обре­
чена
быть
и
н едолг ою
жизнью...
через
несколько
ле т,
очень
немного
ле т,
к
ним
(новым людям
—
H.
Н
.)
бу­
дут
в з ы в а т ь : «спасите нас!», и что будут они говорить,
будет
исполняться
всеми;
еще
немного
ле т,
быть
может
и
не
лет,
а
месяцев,
и
станут
их
проклинать,
и
они
бу­
дут
согнаны
со
сцены,
ошиканные,
страмимые.
Так
что
же,
шикайте
и
страмите,
г оните
и
проклинайте,
вы
получили
от
них
пользу,
этого
для
них
довольно,
и
под
шумом
шиканья,
под
громом
проклятий
они
сойдут
со
сцены,
г ордые
и
скромные,
суровые
и
добрые,
как
были.
И
не
останется
их
на
сцене?
—
Нет.
Как
же
бу­
дет
без
них?
—
Плохо.
Но
после
них
все-таки
будет
лучше,
чем
до
них.
И
пройдут
года,
и
скажут
люди:
«после них .
стало
лучше;
но
все-таки
осталось
пло хо»*
1ПлимакЕ.
Нерешенные
вопросы,
с.
101— 102.
2Там же,
с.
102.
Подробнее
о
теории
«ци кли чн ос ти»
см.
в
хш .;
ВолодинА.
И
., Карякин
Ю.
Ф.,
П
л
и
м
а
к
Е.
Г.
Чер­
нышевский
или
Нечаев?
М ., 1976, гл.
1—5.
5*
107


И
когда
скажут
эт о,
значит
пришло
время
возродиться
этому
типу,
и
он
возродится
в
б олее
многочисленных
людях,
в
лучших
формах,
потому
что
тог да
всего
хо­
рошего
бу дет
больше
и
все
хорошее
бу дет
лучше;
и
опять
та
же
история
в
н овом
виде.
И
так
пой дет
до
тех
пор,
пока
лю ди
скажут:«ну,
теперь
нам
хорош о», то­
гда
уж
не
будет
этого
отде льног о
типа,
потому
что
все
лю ди
будут
этог о
типа...»(ЛП, 149).
Горькие
и
вместе
с
тем
св ет лые
эти
строки
отлича­
ются
совершенно
необычным
для
того
времени
един­
ств ом
трагедийности
и
оптимизма.
Е.
Г.
Плимак
совер­
шенно
прав,
ког да
говорит,
что
здесь
«речь идет о при ­
менении
той
же
теории
«цикличности»
к
грядущ ей
ис тори и
«новых людей»,
к
перспективам
ожидаемой
ими
крестьянской
революции» 1.
Мышлению
Чернышевского
был
присущ
глубокий
историзм,
способность
к
поразительно
трезвым
и
ре­
альным
прогнозам.
Один
из
его
товарищей
по
каторж­
ной
тюрьме
вспоминал,
что
в
пери од
франко-прусской
во йны
«Николай Гаврилович все время сидел за кар ­
той
Франции...
Весь
ход
войны,
почти
до
дет але й
сра­
жений,
походов,
отступлений
и
проч.,
был
предсказан
им...
он
пророчил
нам
Коммуну
(имеется в виду П а ­
рижская
коммуна.
—
Н.
Я
.),
ее
погибель
и
ко не чное
торжество
буржуазии»12.
Эти
предсказания
сбылись.
С
полным
правом
Чернышевский
писал
жене
в
январе
1871 года: «...н и
в
одном
из
важных
вопросов
ист ории
Европы
и
Америки
в
последние
десять
лет
мои
с ооб­
ражения
не
оказались
ошибочны ми...» (XIV,505).
Его
теория
«цикличности»
—
это
выражение
особог о
рода
исторического
оптимизма.
В
статье
«Не начало
ли
п ер е м ен ы ?» Чернышевский писал: «...разв е
не
было
в
французской
и сто рии
эпох,
когда
они
(крестьяне .
—
H.
Н.)
действовали
очен ь
энергически?
То
же
случи­
лось
и
с
немецкими
поселянами.
Разумеется,
после
та­
ких
оживленных
действий
масса
на рода
снова
впадает
в
прежнюю
пошлую
апатию...
Но
совершившийся
факт
все-таки
производит
перемену
в
отношениях...» (VII,
877).
Да,
на род
не
подготовлен
к
революции.
Но
рев о­
люционная
ситуация
назрела.
И
в
критических
для
1ПлимакЕ.
Нерешенные
вопросы,
с.
103.
2 Николаев П .
Ф.
Воспоминания
о
пребывании
Н.
Г.
Чер­
нышевского
в
каторге.
—
В
кн.:
Н.
Г.
Чернышевский
в
воспоми­
наниях
современников,
в
2-х
т.
Т.
2.
Саратов, 1959, с.
160.
108


русского
крестьянства
условиях,
когда
писалась
эта
статья
(1861), автор безоговорочно призывает действо ­
вать
в
пользу
всенародного
восстания.
Тогда,
по
сло­
вам
Ленина,
«самый осторожный и трезвый политик
должен
был
бы
признать
революционный
взрыв
вполне
возможным
и
крестьянское
восстание
—
опасностью
весьма
серьезной»
К
В
романе
«Что делать?» «теоретический разговор»
Лопухова
и
Кирсанова
содержит
знаменательное
рас­
суждение
о
том ,
можно
ли
подвергать
трет ье
лицо,
в
судьбе
которо г о
они
оба
заинтересованы,
опасности
конфликта
с
обществом,
если
это
лицо
еще
не
подго­
товл ен о
св оим
развитием
к
такому
конфликту
(см .
Л
П
,
186).
Вопрос
решается
так,
что
вообще
к
этому
над о
относиться
с
большой
осторожностью,
но
в
данной
кон­
кретной
ситуации
перелом
необходим.
Речь
идет
о
ве­
роятности
ухода
Веры
Павловны
от
Лопухова
к
Кир­
санову.
Однако
здесь
нетрудно
увидеть
своеобразную
параллель
с
отношением
новых
людей
к
народу
(разу ­
меется,
не
подменяя
романический
сюжет
политиче­
ским,
а
лишь
еще
раз
отмечая
их
ос обого
рода
един­
ство).
Нельзя
вызывать
революцию
искусственно,
но
если
она
исторически
и
политически
назрела
(в судьбе
Веры
Павловны
тоже
назрел
перелом), то необходимо
способствовать
ее
свершению.
Какими
бы
ни
оказались
ближайшие
результаты, «совершившийся факт все-таки
производит
перемену
в
отношениях»; он может стать
завершением
истекшего
цикла
и
отк ры ть
дорогу
но­
вому
витку.
Так
или
иначе,
это
движение
вперед.
Убеждение
Чернышевского
в
том ,
чт о,
хотя
рево­
люционная
демократия
в
ближайшем
будущем
«сойдет
со
с ц е н ы », но в деле освобождения народа ее деятель­
ность
сыграет
необходимую
роль,
было
оправдано
по­
следующим
ходом
истории.
Ленин
писал: «Революцио­
не ры
61-го'года
остались
одиночками
и
потерпели,
по-
видимому,
полное
поражение.
На
деле
именно
они
бы ли
великими
деятелями
той
эпохи,
и,
чем
дальше
мы
от­
ходим
от
нее,
тем
яснее
нам
их
величие»12.
Из
теори и
«цикличности»
исходит
первое
в
русской
литературе
появление
черт
оптимистической
траге­
дии
—
соединение
глубокого
и
бесстрашного
понимания
1Ленин В.
И.
Поли.
собр.
соч.,
т.
5, с.
30.
2Лепин В.
И.
Поли.
coop, соч.,
т, 26, с.
107—103.
109


вероятного
поражения
ожидаемой
шестидесятниками
революции
с
убеждением
в
ее
закономерности
и
благо­
творности
для
конечного
освобождения
народа:
горечи
от
сознания,
что
в
данный
исторический
период
нов ые
люди
не
достигнут
своей
конечной
цели,
и
счастья
от
того,
что
«после них все-таки
будет
лучше,
чем
до
них»,
а
главное
—
придет
время,
когда
«все люди будут этого
типа».
П ридет
победа
коммунизма...
Теория
«цикличности»
отразилась
в
композиции
и
всей
структуре
романа
«Что делать?», в череде ступе ­
ней-циклов,
линии
развития
по
спирали
в
направлении
к
народной
революции,
а
в
будущем
—
к
коммунизму.
Цикличность
композиции,
неотступно
ведущая
в
буду­
щее,—
это
художественное
открытие,
тесно
связанное
со
всей
системой
исторических
и
политических
взгля­
дов
Чернышевского.
Однако
одно
из
предположений,
высказанных
по
этому
поводу
Е.
Г.
Плимаком,
требует,
по-видимому,
дальнейших
уточнений.
Он
предполагает
связь
«идиллий»
романа
с
мыслью,
что
массы
еще
не
могут
усваивать
научные
идеи
«иначе как на веру» 1.
Но
навряд
ли
Чернышевский
имел
намерение
опереться
«на веру».
Весь
его
роман
как
по
содержанию,
так
и
по
методу
направлен
как
раз
на
воспитание
в
массах
способности
к
аналитической
мысли,
о
чем
говорилось
выше
(см .
главу
«Не ради цензуры »).
В'
этом
вопросе
Чернышевский
не
расходился
с
тургеневским
Базаро­
вым,
«который не принимает ни одного принципа на
веру»12, и в том же духе автор романа
«Что делать?»
воспитывает
своего
читателя.
Тем
не
ме нее
т ема
веры
действительно
присутствует
в
романе.
Она
звучит
в
имени
центральной
героини,
в
названии
магазина
при
мастерских
Веры
Павловны,
в
котором
Кирсанов
заменил
не
понравившееся
в
жан­
дармском
управлении
слово
travail (труд)
слов ом
foi
(вера) .
Из
текста
видно,
что
понятия
труд
и
ве ра
как
для
Кирсанова,
так
и
для
автора
в
каком-то
смысле
близки
и
одно,
по-видимому,
включает
в
себя
другое.
Только
жандармы,
к
счастью,
не
могут
этог о
сообра­
зит ь
(см .
Л
П
, 291).
Вера
слышится
и
в
некоторых
интонациях
«Четвер ­
того
сна
Веры
Павловны», ивприведенныхвышестро­
1ПлимакЕ.
Нерешенные
вопросы,
с.
104.
2 Тургенев И .
С.
Собр.
соч.
в
12-ти
т.
Т.
3.
М ., 1954,с . 186.
110


ках
романа
о
дальнейш их
судьбах
новых
людей.
Но
только
это
не
«вера», заменяющая или возмещающая
недостаточное
развитие
сознания
масс.
Такую
недоста­
точность,
по
убеждению
Чернышевского,
нужно
пре­
одолевать
не
«верой», а убеждением,
основанным
на
раз­
витии
мысли,
внесением
революционной
теории
в
со­
знание
масс.
Над
эти м
он
работает
и
знает,
что
придет
время,
когда
это
будет
достигнуто,
хотя
сейчас
еще
народ
действительно
темен
и
не
знает
своих
защитни­
ков
«даже по имени» (X, 90).
Интонации
ве ры
в
ро­
мане
есть,
но
они
особого
рода:
это
скорее
дальний
прогноз,
уверенность
в
конечной
победе
коммунизма,
обусловленной
в
числе
прочих
факторов
и
тем
трудом
и
борь бой,
которую
г ерои
Чернышевского
ведут
се­
годня.
«У меня нет ни тени художественного таланта, —
гов ор ит
автор
романа
«Что делать?».
—
Я
даже
и
язы -
ком-то
владею
плохо...
все
достоинства
повести
да ны
ей
тол ько
ее
истинностью» (ЛИ, 14). Эти
слова
Черны­
шевского
в
свое
время
охотно
цитировала
реакционная
критика
в
доказательство
тог о,
что
он
не
художник.
Буржуазное
литературоведение
доныне
твердит
о
«не ­
художественности»
романа
«Что делать?».
Советское
литературоведение
справедливо
выступает
против
это­
го.
Наука
о
Чернышевском
насчитывает
немало
раб от,
анализирующих
художественные
особенности
романа.
Но
подспудно
во
многих
работах
ощущается
не что
в роде
разделения
«Что делать?» надвое в том смысле,
что
его
художественные
формы
часто
представляются
существующими
отдельно,
стоящими
ряд ом
с
иде ей
ро­
мана
лишь
для
то го,
чт обы
открыть
ей
дорогу.
До
сих
пор
еще
мы
предполагаем
в
романе
некий
«перевес
идеи
над
образом».
Как
известно,
сам
Чернышевский
в
св оей
эстетике
доказал,
что
это
фикция,—
такого
не
может
быть
ни
в
природе
вещей,
ни
в
природе
искус­
ства.
Как
же
понимать
приведенные
здесь
его
собствен­
ные
слова?
Чернышевский
был
очен ь
скромным
и
гордым
чело­
веком.
«Я,
как
литератор,
чрезвычайно
г орд,
но
именно
по
чрезмерной
гордости
чужд
авторского
тщеславия»,—
писал
он
(XIV , 742).
По
глубокому
убеждению
111


Чернышевского,
гордость
и
амбиция
несовместимы:
«В числе моих слабостей есть гордость, —
качество,
про­
тивоположное
мелкому
самолюбию,
хотя
бы
и
непо­
мерному...» (XIV,758).
Он
постоянно
подшучивал
над
собой
в
жизни
и
литературе,
нередко
обвиняя
себя
в
отсутствии
тех
качеств,
кот оры е
как
раз
составляли
его
силу.
Ярким
примером
может
послужить
его
знаменитая
статья
«Антропологический принцип в философии» .
Она
являет
собою
образец
поразительной
стройности
рассуждения,
замечательной
силы
логического
и
науч­
ног о
мышления.
Но
вот
что
пишет
ав тор
в
отступле­
ниях,
обращенных
к
читателю: «Читатель,
без
всякого
сомнения,
будет
прав,
сказав,
что
мы
занимаемся
те­
перь
пустословием»; «мы чувствуем,
что
еще
на
не­
сколько
страниц
хватит
у
нас
желания
толковать
вме­
сто
философии
о
естественных
науках,
совершенно
не
идущих
к
делу,
по
справедливому
замечанию
читате­
л я »; «мы не имеем что тут больше сказать,
а
г ово рить
нам
охот а
страшная.
Вот
она-то
и
выручает
нас
из
беды: «сказал все,
что
знаешь
об
одном ,
шепчет
нам
она,
кидайся
на
другое,
что
подвернется
под
язык»
(VII, 246, 247).
Он
обвиняет
себя
в
непоследователь­
ности,
бестолковости,
чу ть
ли
не
в
бессмыслице.
Но
вот
круг
исследования
завершен,
н адо
переходить
к
сле­
дующей
сту пени,
и
автор,
с
улыбкой
объединяя
себя
с
читателем,
а
в
сущности
укоряя
е го,
пишет: «Теперь
мы
замечаем,—
жаль,
что
заметили
слишком
поздно,—
что
эта
статья,
при
всей
св оей
бессвязности,
может
слу­
жить
предисловием
к
изложению
по нят ий
нынешней
науки
о
человеке,
как
отдельн ой
личности» (VII,255).
Подшучивая
над
собой,
Чернышевский
тем
самым,
в
сущности,
смеется
над
читателем,
к оторый
не
пости­
гает
его
метода.
Это
гордость,
но
не
высокомерие.
Он
прекрасно
понимает,
как
трудно
усваиваются
массой
не
т олько
новые
идеи,
но
и
новые
творческие
принци­
пы,
какое
сопротивление
они
вызывают
на
первых
по­
рах
своей
непривычностью.
Он
старается
помочь
сво­
ему
читателю
и,
укоряя
е го,
в
то
же
время
объясняет
суть
дела.
Чаще
всего
Чернышевский
сначала
с
обман­
чив ой
серьезностью
утверждает
как
раз
то,
что
первым
делом
может
прийти
в
голову
неискушенному
чита­
те лю,
а
потом
смеется
над
тем,
что
тот
попался
на
эту
удочку,
и,
как
бы
обнажая
прием,
объясняет
истину.
112


Так
он
делает
и
в
романе.
Сразу
после
приведен­
ного
выше
заявления,
что
у
автора
нет
ни
капли
худо­
жественного
таланта,
Чернышевский
пишет: «Впро­
чем,
моя
добрейшая
публика,
толкуя
с
тоб ою,
на добно
договаривать
все
до
конца;
в едь
ты
хоть
и
охотница,
но
не
мастерица
отгадывать
недосказанное.
Когда
я
го­
ворю,
что
у
меня
нет
ни
т ени
художественного
таланта
и
что
моя
повесть
очень
слаба
по
исполнению,
ты
не
вздумай
заключить,
будто
я
объясняю
теб е,
что
я
хуже
тех
твоих
повествователей,
которых
ты
считаешь
вели­
кими,
а
мой
роман
хуже
их
сочинений.
Я
г оворю
не
то.
Я
говорю,
что
мой
рассказ
очен ь
сл аб
по
исполнению
сравнительно
с
произведениями
людей,
действительно
одаренных
талантом;
с
прославленными
же
сочинения­
ми
твоих
знаменитых
писателей
ты
смело
ставь
наряду
мой
рассказ
по
достоинству
исполнения,
ставь
даже
выше
их
—
не
ош ибешься!
В
нем
все-таки
больше
ху­
дожественности,
чем
в
них;
можешь
быть
спокойна
на
э тот
счет» (ЛП, 14).
Итак,
обвинение
в
отсутствий
таланта
снято
самим
автором.
И
навряд
ли
он
ст оль
настойчиво
ставит
св ой
роман
«наряду»
и
«даже выше»
обыкновенного
чтива,
которо е
нравится
среднему
читателю.
Во-первых,
он
обращается
здесь
ко
всей
публике,
а
не
к
мещанскому
кругу.
Во-вторых,
слова
«великие», «знаменитые»,
«прославленные»
не
оставляют
сомнений
в
своем
зна­
чении.
Нашлись
бы
у
автора
другие
слова
для
обозна­
чения
сре дн ей
беллетристики.
Не
с
нею
сравнивает
св ой
роман
Чернышевский.
Какие
же
две
категории
истинных
художников
он
им еет
в
виду
и
в
чем
видит
литературные
преимуще­
ства
«Что делать?» перед «прославленными
сочине­
ниями»?
«Что делать?» носит боевой полемический характер
не
только
по
своему
содержанию,
но
и
по
своей
худо­
жественной
структуре,
которая
сама
глубоко
содержа­
тельна.
Произведение
написано
так,
что
как
бы
взры­
вает
изнутри
устоявшиеся
романические
формы,
оп ро­
кидывает
и
вытесняет
их
совершенно
противополож­
ными,
отвечающими
новому
типу
идейно-художествен­
ног о
понимания
действительности,
новому
взгляду
на
вещи.
Автор
постояпио
предупреждает
читателя
о
т ом,
что
будет
дальше
и
чего
не
бу д ет : «Дальше не будет
ИЗ


таинственности,
ты
всегда
будешь
за
двадцать
страниц
вперед
видеть
развязку
каждого
положения,
а
на
первый
случай
я
скажу
тебе
и
развязку
вс ей
повести:
де ло
кончится
весело,
с
бокалами,
песнью;
не
будет
ни
эф­
фектности,
никаких
прикрас»
(ЛП ,
13). «Я
обо
всем
предупреждаю
читателя...» (ЛП, 99). «Читатель,
ты,
конечно,
знаешь
вперед,
что
на
э том
вечере
будет
объяснение,
что
Верочка
и
Лопухов
полюбят
друг
дру­
га?
—
Разумеется,
так» (ЛП, 54).
Это
само
по
себе
звучит,
вызовом.
Подчеркнуто
от­
казываясь
от
опоры
на
внешнюю
занимательность,
а втор
нередко
насмехается
над
привычкой
искать
во
в сем
интригующее
сплетение
событий: «...продажа
за­
в ода
б ыла
покончена,
мистер
Лотер
собирался
уехать
на
другой
день
(и уехал;
не
ждите,
что
он
произведет
какую-нибудь
катастрофу...)»(ЛП, 326).
«Е сли бы я хотел сочинять эффектные столкнове­
ния,
я
б
и
дал
этому
положению
трескучую
развязку;
но
ее
не
б ыло
на
деле;
если
б
я
хотел
заманивать
неиз­
вестностью,
я
бы
не
стал
говорить
теперь
же,
что
ни­
че го
подобн ого
не
произошло;
но
я
пишу
без
уловок
и
потому
вперед
говорю:
трескучего
столкновения
не
будет,
положение
развяжется
без
бурь,
без
громов
и
молний» (ЛП, 46).
Итак,
спокойное
повествование,
без
всяких
неожиданностей,
читатель
обо
всем
знает
за­
ранее.
Все
это
так,
да
не
так.
Обратимся
к
еще
одному
отрыв ку: «...проницательный
читатель
г овори т:
я
по­
нимаю,
к
чему
иде т
де ло:
в
жизни
Веры
Павловны
начинается
новый
роман;
в
нем
будет
играть
роль
Кир­
санов;
я
понимаю
даже
больше:
Кирсанов
уже
дав но
влюблен
в
Веру
Павловну,
потому-то
он
и
перестал
бывать
у
Лопуховых.
О,
как
ты
понятлив,
проница­
тельный
читатель:
как
тольк о
тебе
скажешь
что-ни­
будь,
ты
сейчас
же
замечаешь: «я понял это», и вос­
хищаешься
своею
проницательностью.
Благоговею
пе­
ред
тоб ою,
проницательный
читатель» (ЛП, 146).
Почему
здесь
насмешка?
Ведь
проницательный
чи­
татель
все
понял
правильно,
все
так
и
будет,
почему
же
автор
над
э тим
смеется?
Отметая
интригующую
фабулу,
Чернышевский
опи­
рается
на
интерес
другого
род а.
Проницательный
чи­
татель
т олько
и
способен
угадать
фабулу
этог о
эпи­
зода,
но
она
как
раз
дело
второстепенное.
Проница-
114


тельный
читатель
угадал,
что
теперь
начнется
роман
Веры
Павловны
с
Кирсановым.
Но
он
никак
не
мог
угадать
того,
как
сложатся
ее
отношения
с
мужем
и
с
любимым.
По
м ере
дальнейшего
чтения
проницатель­
ный
читатель
приходит
в
неистовство.
Мог
ли
он
пред­
положить,
что
так
повернется
дело!
Роман
весь
наполнен
неожиданностями,
необычно­
стями,
невиданными
в
литературе
поворотами
собы­
тий.
Снимая
с
повествования
интерес
интриги,
Черны­
шевский
вовсе
не
исключает
задачу
держать
в
напря­
жении
читательский
интерес.
Но
он
достигает
этого
особыми
средствами,
и
интерес
получает
новый
смысл
и
новое
значение.
Каждая
ситуация
романа
подчеркнуто
традиционна.
Спокойный
то н,
постоянные
предупреждения
автора,
что
он
пишет
«без уловок», снова
и
снова
убеждают
читателя,
что
все
здесь
дов ольн о
обычно: «...я
расска­
зываю
д ело
не
так,
как
нужно
для
доставления
мне
художнической
репутации,
а
как
оно
было» (ЛП, 72).
Нет
занов о
придуманных
сюжетных
узлов,
взяты
те,
кот оры е
уже
придумали
другие,—
в едь
у
автора
«нет
ни
тени
художественного
таланта».
Но
в
цепи
привычных
фабул
все
ситуации
разре­
шаются
по-новому.
Новизна
заключена
в
новом
харак­
тере
отношений,
основанном
на
новой
идеологии,
но­
вом
взгляде
на
вещи.
Автор
не
раз
обращает
наше
вни­
мание
на
эту
особенность
своего
романа: «Известно,
как
в
прежние
времена
оканчивались
подобные
положения:
отличная
девушка
в
гадком
семействе;
на­
сильно
навязываемый
жених,
пошлый
человек,
кото­
рый
ей
не
нравится...
Девушка
начинала
тем,
что
не
пойдет
за
него;
но
постепенно
привыкала
иметь
его
под
св оею
командою
и,
убеждаясь,
что
из
двух
зол
—
такого
мужа
и
такого
семейства,
как
ее
родное,—
муж
зло
меньшее,
осчастливливала
своего
поклонника;
...
—
Так
бывало
прежде,
потому
что
порядочных
людей
было
слишком
мало...
Но
теперь
чащ е
и
чаще
стали
другие
случаи:
поря­
дочные
лю ди
стали
встречаться
между
собою» (ЛП,
46-47).
Это
предупреждение
с тоит
в
самом
начале
в торой
главы
и,
несмотря
на
то,
что
читатель
вполне
предви­
дит
счастливый
конец,
он
все
время
наблюдает
нечт о
новое,
чег о
никак
не
мог
предвидеть:
нового
человека,
115


н овое
отношение
молодых
людей
друг
к
другу,
новый
характер
любви.
При
э том
автор
упорно
отказывается
приходить
в
восторг.
Наоборот,
он
старается
как
бу дто
охладить
читателя,
хочет,
чтобы
на
его
г ероев
и
их
жизнь
смот­
рел и
как
на
самые
нормальные,
самые
естественные
явления,
в
отли чие
от
противоестественных
отношений
хищнического
мира.
«Что это за люди такие?
желал
бы
я
знать,—
пишет
Чернышевский,—
и
желал
бы
я
знать,
не
прос то
ли
они
хорош ие
люди,
кот оры м
ник то
не
ме­
ш ает
видеться,
когда
и
сколько
им
угодно,
кот оры м
ни­
кто
не
мешает
повенчаться,
как
толь ко
им
вздумается,
и
которым
поэтому
не
из-за
чего
бесноваться» (ЛП, 326).
Тем
не
менее
роман
не
обходится
без
ярких
эффек­
тов .
Лопухов
вынужден
эффектно
инсценировать
са­
моубийство,
с оздат ь
гром к ое
де ло,
чтобы
закон
кон­
статировал
его
смерть.
Автор
и
сами
г ерои
как
бу дто
стесняются
этого
происшествия
—
оно
не
в
их
духе,
но,
для
того
чтобы
Лопухову
не
пришлось
в
подобных
обстоятельствах
инсценировать
собственную
смерть,
добывать
чере з
Рахметова
подложные
документы, «на­
турализоваться»
в
Америке
и
вернуться
Чарльзом
Быомонтом,
должна
измениться
вся
система
государст­
венности,
общественная
и
частная
жизнь,
этика
и
мо­
раль.
Такой
переворот
не
может
п ройти
мирно
и
спо­
кой но
—
и
в
романе
появляются
не
толь ко
необычные
эпизоды,
но
и
восхищающие
автора
необычные
люди:
«особенный человек»
и
дама
в
трауре,
посвятившие
свою
жизнь
революции.
Чернышевский
называет
«эффектное»
начало
с во­
его
повествования
«пошлостью» (ЛП , 13), хотя,
заме­
тим
попутно,
что
способ
«начать повесть эффектными
сценами,
вырванными
из
середины
или
конца
ее»,—
это
не
такая
уж
«обыкновенная хитрость романистов»
{ЛП , 12) того времени.
Скорее
это
стало
обыкновенным
приемом
в
современной
кинематографии.
Что
же
каса­
ется
внутренней
перестановки
во
вре м ени
вообще,
то
именно
сейчас
это
является
распространенной
черт ой
реалистической
прозы;
в
«Что делать?» такие перебив ­
ки
времен
встречаются
не
раз:
в
начале
романа,
в
на­
ча ле
четвертой
главы,
где
повествование
перескаки­
вает
че рез
ис тори ю
соединения
Веры
Павловны
с
Кир­
сановым,
а
потом
возвращается
к
этому
в
ее
воспоми­
наниях;
с
некоторыми
оговорками
можно
оти ест и
сюда
116


же
и
вставную
новеллу
—
«Рассказ Крюковой»,
и
те
страницы
главки
«Особенный человек», из которых мы
узнаем
о
Кирсанове
д отоле
неизвестные
нам
вещи
(студент Кирсанов был наставником Рахметова) .
Во­
об ще
обра з
Кирсанова
в
ходе
повествования
отчасти
проясняется
ретроспективно.
Это
н еобы чно
для
того
времени,
а
для
нашего
—
вполне
привычно.
В
черновиках
Чернышевский
гов орит
о
в тором
за­
мужестве
героини: «...главный
факт
происходил
гораз­
до
прощ е,
чем
я
его
рассказал...»
и
снова
ссылается
на
неразвитость
публики: «...я
для
те бя
должен
был
за­
вить
и
закудрявить
простой
ход
дела...» (ЛП,
713).
Однако
это
объяснение
он
исключил
из
окончательного
текста:
грандиозную
фигуру
Рахметова
он
уже
прямо
мотивирует
необходимостью
показать
рядом
с
обы ч­
ным
необычное,
чтобы
уяснить
истинную
суть
вещей.
Таинственный
образ
дамы
в
трауре
обходится
вообще
без
всяких
объяснений
на
этот
счет.
Конечно,
задача
захватить
внимание
неискуш енного
читателя
перед
Чернышевским
стояла,
особенно
в
на­
чале
романа.
Но
потом
эта
мотивировка
из
текста
исче­
зает,
а
поразительные,
необыкновенные
моменты
про­
должают
вклиниваться
в
повествование,
общий
тон
ко­
торог о
совсем
д р у г о й : «не будет таинственности», не
будет
«эффектности» ( Л П , 1 3).
Важнейшая
сторона
характеров
и
отношений
новых
людей
—
это
простота
нового
типа.
Но
именно
потому,
что
она
н ова
для
жизни
и
литературы,
она
необыкно­
венна.
Для
того
чт обы
она
стала
обыкновенным
явле­
нием,
нужны
необыкновенные
перемены.
Яркость,
«эффектность»
некоторых
эп из одов
и
лиц
в
рома не
е сть
лишь
закономерное,
дпктуемое
логикой
революци­
он ной
мысли
заострение
той
радикальной
новизны,
ко­
торая
повсеместно
взрывает
изнутри
самые
обычные,
традиционные
ситуации
романа.
Великие,
прославленные
и
знаменитые
мастера
русской
литературы
той
эпохи
глубоко
проникали
в
суть
кричащих
противоречий
современного
им
общест­
венного
порядка.
Гоголь,
Тургенев,
Толстой,
Достоев­
ский
и
другие
писатели
своим
творчеством
объективно
служили
делу
разоблачения
эксплуататорской
системы.
«Литерату ра у нас пока сосредоточивает почти всю
умственную
жизнь
народа»,—
писал
Чернышевский
ХІТТ,303).
117


Однако,
оставляя
даже
в
с торон е
тот
факт,
что
и
Толстой,
и
Достоевский
достигли
своих
творческих
вершин
уже
после
появления
«Что делать?», и то об­
стоятельство,
что
в
своих
последующих
произведениях
они
нередко
полемизировали
с
этим
романом,
следует
иметь
в
виду
прежде
всего
самое
общ ее
и
коренное
от­
личие
Чернышевского
от
писателей
его
времени.
«Что
делать?» —
это
произведение,
по
самой
своей
художе­
ственной
структуре
направленное
в
будущее.
Из
каж­
дой
его
ситуации
следуют
выходы
вперед.
Сначала
—
в
новы е
возможности
настоящ его,
сегодняшнего
дня;
из
них
—
к
необходимости
борьбы
с
современными
условиями;
из
нее
—
в
революцию,
в
дальней
перспек­
тиве
—
к
коммунизму.
Н.
А
.
Добролюбов
писал: «Что падает,
что
побеж­
дает,
что
начинает
водворяться
и
преобладать
в
нрав­
ственной
жизни
общества,—
на
это
у
нас
нет
дру гог о
показателя,
кроме
литературы
и,
преимущественно,
художественных
ее
произведений»!.
Чернышевский
сумел
в
своем
романе
показать
не
только,
что
падает,
но
и
что
«начинает водворяться и преобладать», ведя
к
победе
н овог о.
Чернышевский
был
революционным
демократом,
иде оло гом
крестьянской
революции.
Но
в
то
же
время
он
был
предшественником
марксизма
в
России
и
своим
романом
внес
величайший
вклад
в
русское
и
м иров ое
революционное
движение,
в
грядущую
победу
социа­
лизма.
Рядом
с
Чернышевским
бы ли
люди,
«одаренные
талантом»
в
его
революционном
понимании.
Это
До­
бролюбов,
кот орог о
Чернышевский
любил
как
сына
и
почитал
выше
с ебя
как
литератора.
Это
Некрасов,
поэ­
зию
которо г о
он
любил
самозабвенно
и
цитировал
ее
в
своем
романе.
Чернышевский
писал: «...характер
та­
ланта
г.
Некрасова
вовсе
не
таков,
как
г.
Тургенева»
|(Ѵ, 159).
Этот
особый
«характер таланта»
заключался
в
революционном
новаторстве
демократического
искус­
ства.1
1 Добролюбов Н .
А.
Собр.
соч.
в
3-х
т.
Т.
3.
М ., 1952,
с.
29—30.


«Художественность состоит в соответствии формы
с
идеею...
Только
произведение,
в
котором
воплощена
истинная
идея,
бывает
художественно*
если
форма
со­
вершенно
соответствует
идее.
Для
решения
последнего
вопроса
надобно
просмотреть,
действительно
ли
все
части
и
подробности
произведения
проистекают
из
ос­
новной
его
идеи...
Таков
метод
истинной
критики»,—
утверждал
Чернышевский
(III, 663).
Тем
б олее
важно
встать
на
эту
точку
зрения
при
рассмотрении
его
соб­
ственного
романа.
«Что делать?» —
это
художественное
выражение
не­
прерывного
движения
человеческого
сознания
и
чело­
веческих
отношений
от
прошлого
и
настоящего
к
бу­
дущему.
Из
развития
личных
судеб
героев,
из
систе­
мы
художественных
образов
романа
вырастает
идея
революционной
смены
формаций;
она
требует
от
авто­
ра
не
тольк о
диалектической
смены
сюжетных
узлов,
но
и
смены
стилистических
приемов.
Собственно,
«Что делать?»—
это
произведение,
вы­
полненное,
если
можно
так
сказать,
в
трех
стилисти­
ческих
ключах:
классический
реализм,
философская
художественная
проза
и
элементы
революционной
ро­
мантики,
наиболее
заметные
в
изображении
«особен­
н ого
человека»,
общества
будущего,
дамы
в
трауре.
Изображая
семью
Розальских,
Чернышевский
вос­
создает
типическую
атмосферу
быта
петербургского
мещанства,
занявшего
в
ту
эпоху
значительное
место
в
жизни
города.
Облик
дома,
квартиры,
улицы,
ряд
уличных
сценок,
изображение
домашних
«баталий»
и
СУРОВЫЙ
ПАФОС
119


м ногое
другое
напоминает
Петербург
Достоевского,
однако
без
жуткого
нагнетания
чувства
безысходности.
Наоборот,
в
изображении
«пошлых»
лю дей
и
темной
жизни
постоянно
ощущается
насмешливое
отношение
автора,
близкое
к
гоголевской
манере.
Но
это
и
не
го­
голевский
см ех
сквозь
слезы,
а
скорее
усмешка
ум­
ного
человека,
который,
глядя
на
скверную
бессмыс­
лицу
жизни,
не
отчаивается,
ибо
зна ет
чт о-то
прос то е
и
важное,
до
п оры
до
времени
непонятное
людям.
Приведем
одну
из
уличных
сценок,
по
материалу
родственную
изображению
петербургской
улицы
у
Достоевского,
по
комизму
близкую
к
гоголевской
ма­
нере,
но
вместе
с
тем
по
общей
интонации
рассказа
типичную
именно
для
Чернышевского.
Марья
Алексевна
ругается,
ст оя
посреди
улицы;
«а вокруг нее у ж е стояло человек пять парней ,
прода­
ющих
разную
разность
у
кол онн
Гостиного
двора;
парни
любовались
на
нее,
обменивались
между
собою
замечаниями
боле е
или
ме нее
неуважительного
свой­
ства,
обращались
к
ней
с
похвалами
остроумного
и
со­
ветам и
благонамеренного
свойства: «Ай да барыня,
в
кою
пору
успела
нализаться,
хват,
барыня!»...«барыня,
а
барыня,
здо рова
ты
ругаться;
давай
об
заклад
ру­
гаться,
кто
кого
переругает!»—
Марья
Алексевна,
са­
ма
не
помня,
что
делает,
хватила
по
уху
ближайшего
из
собеседников
—
парня
лет
17, не без грации высо­
вывавшего
ей
язык:
шапка
слетела,
а
в олосы
тут,
как
раз
под
рукой:
Марья
Алексевна
вцепилась
в
них.
Это
привело
остальных
собеседников
в
неописанный
эн­
тузиазм:—«Ай
да
барыня!
—
Валяй
его,
барыня!»Не­
к оторые
замечали: «Федька,
а
ты
дай-ко
ей
сдачи», но
большинство
собеседников
было
решительно
на
сторо­
не
Марьи
Алексевны:«КудаФедькепротивбарыни!»—
Валяй,
барыня,
валяй
Федьку,
так
ему,
подлецу,
и
надо».
Было
уже
много
зрителей,
кроме
собеседников:
и
извозчики,
и
сидельцы
из
лавок,
и
прохожие.
Марья
Алексевна
как
бу дто
опомнилась
и,
последним
маши­
нальным
движением
далеко
отшатнув
Федькину
голо­
ву,
зашагала
через
улицу.
Восторженные
похвалы
собеседников
провожали
ее» (ЛП, 107).
Если
последнюю
фразу
о тде лить
от
контекста,
об­
наружится
ее
принадлежность
к
языку
мыслящей
ин­
теллигенции.
Она
как
будто
завершает
рассказ
о
ма­
леньком
диспуте.
Такова
же
интонация
рассуждения;
120-


о
«замечаниях» «б оле е
пли
менее
неуважительного
свойства»,
похвалах
«остроумного»
и
советах
«благо­
намеренного
свойства».
Вместе
с
тем
слова
рассказ­
чика
«а волосы тут,
как
раз
под
рукой»
отражают
мгно­
венную,
звериную,
реакцию
Марьи
Алексевны.
Полу­
чается
контрастное
сочетание
противоположных
ин то­
наций
в
самой.
авторской
речи.
Слова: «хватила по
уху
ближайшего
из
собеседников»
обладают
особым
комизмом.сочетания
интеллигентной
речи
(«собеседни ­
к о в ») и уличного просторечия .
Тем
самым
рассказчик
подчеркивает
комизм
не
тольк о
происшествия,
но
и
соотношения
его
с
собственным
восприятием.
В
этой
насмешке
как
раз
и
кроется
оптимизм
общего
тона:
она
как
бу дто
указывает
на
существование
иного
мира,
иной
психологии,
иного
типа
реакций,
чем
те,
кот о­
рые,
казалось
бы,
господствуют
в
жизни.
Вместе
с
тем
это
никак
не
насмешка
«сверху» .
Об
э том
ос обен но
ясно
г овори т
другая
уличная
сценка.
Лопухов
шел
«в оборванном мундире по Камен ­
ноостровскому
проспекту...
Идет
ему
навстречу
некто
осанистый,
моцион
делает,
да
как
осанистый,
прям о
на
нег о,
не
сторонится...
задели
друг
друга
плечами;
некто,
сделав
полуоборот,
сказал: «что ты за свинья,
с к о т и н а », готовясь продолжать назидание,
а
Лопухов
сделал
полный
оборо т
к
некоему,
взял
некоего
в
охап­
ку
и
положил
в
канаву,
очень
осторожно,
и
с тоит
над
ним,
и
гов орит:
—
Ты
не
шевелись,
а
то
дальше
прота­
щу,
где
грязь
глубже».
Проходили
два
мужика,
загля­
нули,
похвалили;
проходил
чиновник,
заглянул,
не
похвалил,
но
сладко
улыбнулся;
проезжали
экипа­
ж
и,—
из
них
не
заглядывали:
не
было
видно,
что
ле­
жит
в
канаве;
постоял
Лопухов,
опять
взял
некоего,
не
в
охапку,
а
за
руку,
поднял,
вывел
на
шоссе
и
го­
ворит: «Ах,
милостивый
государь,
как
это
вы
изв ол или
оступиться?
Не
повредились,
надеюсь?
Позвольте
вас
обтереть?» Проходил мужик,
стал
помогать
обтирать,
проходили
два
мещанина,
стали
помогать
обтирать,
обтерли
некоего.и
разошлись» (ЛП, 147).
Здесь
авторская
интонация
вполне
выражает
на­
строение
юноши
«в оборванном мундире», его взгляд
на
вещи.
У
автора
и
героя
в
данном
случае
одинако­
вый
голос.
Этим
голос ом
говорятся
и
иронические
ин­
теллигентные
слова—«некто
осанистый», игрубые на­
родные
—
«ты не шевелись,
а
то
дальше
протащу,
где
121


грязь
глубже»,
и
издевательские,
пародийные
—
«Ах,
милостивый
государь»
и
проч.
В
э той
сценке
насмеш­
ка
выступает
уже
в
достаточно
грозном
смысле.
Ее
душа
—
это
народное
возмущение
в
самом
непосредст­
венном
откровенно
грубом
выражении,
ее
разум
—
это
новая
идеология
разночинной
интеллигенции,
ее
враг
—
это
«некто осанистый»,
обобщенный
образ,
легко
охватывающий
всю
иерархию
господ
снизу
доверху;
на­
конец,
ее
прямая
противоположность
—
психология
раболепия,
пародируемая
словами
«изволили», «по ­
з воль те»
и
проч.
Фон
э той
сценки
—
вся
жизнь
со­
временного
города:
мужики,
чиновники,
мещане,
рос­
кошные
экипажи.
Это
та
действительность,
которую
предстоит
перестроить
не
толь ко
политически,
но
и
нравственно.
Цель,
поставленная
н овой
идеологией,
определяет
художественную
интонацию.
Вместо
обидчивости
че­
ловек
«в оборванном мундире»
вооружен
насмешкой.
Он
чувствует
себя
не
слабее,
а
сильнее
«некоего оса ­
нистого», и не столько физически,
сколько
исторически
сильнее.
Объективный
характер
законов
исторического
раз­
вития
—
это
для
Чернышевского
непреложная
истина.
Оп
п и с а л : «Совершение великих мировых событий не
зависит
ни
от
чьей
воли,
ни
от
какой
личности.
Они
совершаются
по
закону
столько
же
непреложному,
как
закон
тяготения
или
органического
возрастания»
(IV , 70).
Но
история,
по
выражению
Чернышевского,—
это
не
тротуар
Невского
проспекта.
Ее
законы
суровы
и
требуют
трезвого,
реального
взгляда
на
вещи.
Сама
жестокость
жизненной
борьбы,
сам
ужас
нищеты
по­
рождает
силу
противодействия.
Сначала
это
слепые
хищнические
инстинкты,
это
темная
злоба,
животный
эгоизм
Марьи
Алексевны.
Они
естественны
и
законо­
мерны,
считает
Чернышевский,
пусть
даже
в
таком
страшном
обличье,
потому
что
это
все-таки
борьба
за
жизнь.
Марья
Алексевна
гов ор ит
дочери: «Ты уче­
ная
—
на
мои
воровские
деньги
учена.
Ты
об
доб ром
думаешь,
и
как
бы
я
не
злая
была,
так
бы
ты
и
не
знала,
что
такое
добро м
называется.
Понимаешь?
Все
от
меня,
моя
ты
дочь,
понимаешь?
Я
тебе
мать». «Ведь
тв оя
мать
говорила
правду»,—
подтверждает
эти
ело*
ва
«невеста»
Лопухова
(ЛП, 128),
122


Диалектическая
связь
старого
быта
и
новых
иде й
здесь
объяснена
несколько
примитивно.
Чернышев­
ский
в
данном
случае
не
учитывает
(по условиям эпо ­
хи)
исторической
диалектики
возникновения
пролета­
риата
и
пролетарского
протеста
в
недрах
буржуазно­
го
строя.
Но
он
видит
общий
закон
рождения
нового,
отрицающего
старое,
внутри
э того
старого,
на
его
базе.
Отсюда
особая
тональность
изображения
ста рого
как
неизбежно
порождающего
новое,
чреватого
новым,
кот ор ое
его
опрокинет.
Классическое
изображение
ста­
рого
быта
освещено
новым
взглядом
на
вещи,
общим
оптимизмом
авторской
идеи,
чем
и
объясняется
та
иро­
ническая
интонация,
которая
ин ой
раз
самые
темные
стороны
старой
жизни
освещает
усмешкой
человека,
видящего
далеко
вперед.
На
всем
протяжении
романа
звучит
авторская
речь,
которая
носит
главным
об ра зом
разговорный
характер.
В
русской
прозе
до
того
времени
авторский
голос
силь­
нее
всего
звучал
у
Гоголя.
Но
даже
у
нег о
конкретные
эпизоды
и
тем
более
диалоги
как
бы
заставляли
ав тора
на
время
отходить
в
сторону.
Чернышевский
же
рабо­
тает
иначе.
Передавая
эпизод
в
лицах,
говоря
на
раз­
ные
голоса,
он
сплошь
и
р ядом
не
«ставит»
сценку,
а
рассказывает
ее
со
своими,
личными
интонациями;
прямая
и
косвенная
ре чь
перемежаются;
сохраняется
форма
авторского
монолога,
создающего
лишь
иллю­
зию
диалога,
характерную
для
устного
рассказа:«Тут
Дмитрий
Сергеич,
между
прочим,
высказал
в
порыве
откровенности,
что
его
женитьба
сильно
приблизилась
в
это
время.
—
А
как
свадьба
Веры
Павловны?
—
Марья
Алексевна
ничего
не
может
сказать,
потому
что
не
принуждает
дочь.
—
Конечно;
но,
по
его
зам еча­
нию,
Вера
Павловна
ск оро
реш ится
на
замужство;
она
ему
ничего
не
говорила,
только
ведь
у
н его
глаза-
то
есть» (ЛП, 88).
В
особенности
такой
необычный
сплав
прямой
и
косвенной
речи
заметен
в
передаче
внутренних
моно­
логов,
опять-таки
с
сохранением
ироничной
интонации
живого
рассказа: «...по
мнению,
питаемому
Марьей
Алексевною
за
дверью,
эта
песня
очень
хорош а:
де­
вушка
засмотрелась
на
офицера,—
Верка-то,
когда
за­
хочет,
ведь
умная,
шельма!
—
Скоро
Верочка
остано­
вилась:
и
это
всё
так;
Марья
Алексевна
так
и
велела:
немножко
пропой,
а
потом
заговори» (ЛП, 27),
123


Нередко
ав тор
очень
явственно
б ерет
на
себя
пря­
мое
выражение
настроений
действующих
лиц,
одно­
временно
сохраняя
св ой
собственный
угол
зрения,
с
помощью
своеобразного
иронического
интонирования,
опять-таки
как
в
устном
рассказе: «Чтотысделала,
Верка
проклятая?
А?
—
но
проклятой
Верки
.уже
не
было
в
зале;
мать
бросилась
к
ней
в
комнату,
но
дверь
верочкиной
комнаты
была
заперта;
мать
надвинула
всем
корпусом
на
дверь,
чтоб ы
выломать
ее,
но
дверь
не
подавалась,
а
проклятая
Верка
сказала...» (ЛП, 28;
курсив
мой.
—
H.
Н.).
В
тексте
«Что делать?» авторская позиция ощ уща ­
ется
повсеместно.
Чернышевский,
с
одной
стороны,
раскрывает
историческую
и
психологическую
законо­
мерность
развития
характеров,
отношений,
бы та
хищ­
нического
мира,
с
другой
—
его
обреченность
и
не
ме­
нее
закономерное
возникновение
и
развитие
сил
про­
тиводействия.
Изображая
«пошлых людей»,
Чернышевский
опи­
рается
на
основной
закон
реализма,
создает
типиче­
ские
характеры
в
типических
обстоятельствах.
Марья
Алексевна
от
природы
наделена
и
умом,
и
си лой
ха­
рактера,
но
все
в
ней
изуродовано
жестокими
обстоя­
тельствами.
Чернышевский
пишет
о
ней: «...теперь
вы
занимаетесь
дурными
делами,
потому
что
так
требует
ваша
обстановка,
но
да ть
вам
другую
обстановку,
и
вы
с
удовольствием
станете
безвредны,
даже
по­
лезны ...» (ЛП, 114).
«Другую обстановку»,
пли,
иначе
говоря,
новый
общественный
и
политический
строй,
может
«дать»
только
революционная
борьба,
совершаемая
новыми
людьми.
Если
«люди суть продукты ...
обстоятельств»,
то,
в
св ою
оче ре дь, «обстоятельства изменяются имен ­
но
людьми...»1.
Чернышевский
утверждал,
что
для
из­
менения
обстоятельств
в
старой
обстановке
должны
сформироваться
новые
люди.
Отсюда
развитие
нового
принципа
типизации
в
романе.
От
характеров,
определяемых
обстоятельст­
вами,
Чернышевский
переходит
к
изображению
харак­
теров,
борющихся
за
новый
склад
обстоятельств,
кото­
рый
они
сами
должны
создать.
1МарксК.
Тезисы
о
Фейербахе.
—
К.
Маркс
и
Ф.
Энгельс.
Собр.
соч.
Изд.
2- е.
Т.
3.
М ., 1955, с.
2.
124


Они
работают
над
э тим
сначала
в
недрах
с тарог о
строя.
Вырабатывают
новую
идеологию,
новую
мораль,
но вое
отношение
к
труду,
строят
новую
семью,
нов ые
отношения
товарищества
и
политического
единства.
В
х оде
этого
формируется
и
развивается
новый
тин
характера.
«Что делать?» изображает не только эксплуататор ­
ские
отношения
и
не
тольк о
борьбу
против
них
рад и
торжества
новых
отношений,
но
и
самые
эти
нов ые
отношения
в
процессе
их
зарождения
и
развития.
Автор
исходит
из
реа ль но
существующих
характеров
и
отно­
шений
революционной
демократии.
Непосредственный
участник
революционно-демо­
кратического
движения
начала
шестидесятых
годов
Н.
И.
Утин
писал: «...девушки
действительно
остав­
ляли
родительский
дом,
женщины
действительно
от­
талкивали
своих
плантаторов
и
предпочитали
новую
работящую
жизнь
при
личном
или
ассоциацпонном
труде
гнету
семейного
очага
и
разврату
супружеского
рабовладения...
Да,
молодое
поколение...
не
признало
святости
уз,
освященных
церковью
и
богом,
потому
что
вообще
не
признает
ни
полицейской
церкви,
пи
ми­
фического
бога...
Основывая
сою з
не
на
денежном
рас­
чете,
а
на
любви,
руководствуясь
при
заключении
союза
не
мещанскими
выгодами
и
приличием...
а
зна­
нием
друг
друга,
взаимной
оценкой
и
дружбой,—
мо­
лодое
поколение
отк рыто
заявляло,
что
с оюз
престу­
пен
там,
где
нет
более
чувств,
обусловливающих
его...
А
там,
где
совершается
переворот
в
нравственной
и
умственной
сфере,
там
революция
пускает
глубоко
св ои
корни,
там
нельзя
вырвать
этих
корней.
Револю­
ционная
нравственность
и
помысел
идут
в
своем
ро­
сте,
несмотря
ни
па
какие
невзгоды
и
неудачи...
и,
не
уклоняясь
ни
на
шаг
от
своего
движения
вперед,
не­
минуемо
приближают
время
рушения
ст арог о
мира
и
начала
нового»1.
Роман
«Что делать?» изображает реальну ю среду
новых
людей,
нов ые
общественные
и
личные
отноше­
ния
в
той
революционной
перспективе,
которая
их
породила
и
на
осн ове
которой
они
развивались.
Разу­
меется,
не
все
люди
этой
с реды
были
такими,
как
1Утин Н.
И.
Пропаганда
и
организация.
—
«Лит.
наслед­
ство», 1977, т.
87, с.
388—390.
125


Лопуховы,
Кирсановы,
Мерцаловы,
Бьюмонты...
Но
Чер­
нышевский
увидел
и
показал
в
своем
романе
объек­
тив но
существующую
в
жизни
и
деятельности
револю­
ционной
демократии
основу
дальнейшего
развития
—■
как
зерно
нового,
как
отправную
точку
исторической
борь бы
за
коммунизм.
Поэтому,
когда
роман
переходит
от
«пошлых»
к
«новым»
людям
и
отношениям,
автору
уже
важно
не
ст оль ко
изображение
быта
как
атмосферы,
в
которой
живут
герои,
сколько
объяснение
тех
нравственных
принципов,
из
которых
они
исходят,
создавая
новые
формы
быта.
Старая
семья
(Розальских)
уступает
место
новой
(Лопуховых,
а
потом
Кирсановых),вместестемопи­
сания
уступают
ме сто
объяснению,
непосредствен­
ный
ди ал ог — «теоретическому
разговору».
«Как бы замысловата и красива ни была сама по
с ебе
известная
подробность
—
сцена,
характер,
эпи­
зод,—
но
если
она
не
служит
к
полнейшему
выражению
основной
и деи
произведения,
она
вредит
его
художест­
венности»,—
писал
Чернышевский
(III, 663). И з
изоб­
ражения
жизни
новых
людей,
новой
семьи
почти
ухо­
дит
описание
интерьера,
жизни
улицы,
исчезают
быто­
вые
сценки.
Описание
квартиры
и
распределения
комнат
в
семье
приобретают
новую
функцию.
Оно
дается
сна­
чала
в
идее
(разговорВерочкисЛопуховым -ж е н и х о м ),
п отом
в
ее
осущ ествлении,
и
художественная,
задача
здесь
принципиально
новая.
Это
шаг
в
новую
жизнь,
и
автору
важен
в
первую
о чер едь
его
нравственный
смысл.
Это
не
условия,
которые
даны
изначально,
а
де ло
рук
самих
героев,
и
на
первый
план
выступает
задача,
замысел.
Такова
же
функция
подроб н ог о
опи­
сания
комнат,
мебели,
зеркал
и
всей
обстановки
ма­
стерских
(см .
Л
П
,
292—293),
с
той
разницей,
что
в
этом
случае
замысел
устроителей
носит
более
опреде­
ленный
общественно-политический
характер.
Свое
паи-
высшее
выражение
эта
новая
функция
описаний
полу­
чает
в
изображении
обновленной
природы,
условий
жизни
и
труда
людей
в
«Четвертом сне Веры Павловны».
Все
большее
внимание
в
романе
уделяет
ав тор
фи­
лософской
п розе
с
ее
характерной
закономерностью:
действие
может
б ыть
понято
лишь
в
свете
авторской
мысли;
результатом
прочтения
романа
должен
явиться
новый
взгляд
на
вещи,
новая
идеология.
126


Прогрессивная
философская
проза
Европы
обы чно
делилась
на
два
типа
(иногда в пределах одного про ­
изведения).
Это,
с
одной
стороны,
художественное
разоблачение
тех
или
иных
консервативных
идей,
с
другой
—
социально-политическая
утопия.
В
«Что де ­
лать?» находим и то,
и
другое,
но
основпое
содержание
романа
составляет
н ечто
третье,
принципиально
но­
вое.
Это
изображение
реально
существующих,
не
уто­
пических
форм
общественной
и
личной
жизни
рев о­
люционной
демократии
с
позиций
н овой
философии
и
идеологии,
с
точки
зрения
б орьбы
за
коммунизм.
Жизнь
положительных
г ероев
зде сь
не
сконструи­
рована
в
угоду
идее.
Она
реальна.
Отношения
и
харак­
т еры
развиваются
по
законам
реализма.
Но
они
психо­
логически
независимы
от
типических
обстоятельств
старого
мира
и
нравственно
подчинены
не
менее
ти­
пическим
обстоятельствам
революционной
борьбы
и
революционной
ситуации.
Роман
ставит
вопрос
о
том,
как
добиться,
чтобы
личность
развивалась
свободно,
независимо
от
уродли­
вых
обстоятельств,
и
показывает,
что
в
изображаемую
эпоху
это
возможно
тольк о
в
процессе
деятельной
бо рь­
бы
со
«старым порядком» .
Чернышевский
прослежи­
вает
этот
процесс
от
его
изначальных
форм
(борьба
против
семейного
деспотизма)
до
подготовки
к
«пере­
мене
декораций», то есть революции.
При
этом
автор­
ская
задача
—
раскрыть
философский,
нравственный,
политический
смысл
каждого
эпизода,
его
значение
как
шага
вперед
в
революционном
развитии.
Выше
говорилось
о
том ,
что
положительные
г ерои
Чернышевского
действуют
под
влиянием
живого,
не­
посредственного
чувства,
но
сплошь
и
р ядом
подвер­
гают
св ои
действия
и
сами
чувства
детальному
тео ре­
тическому
анализу.
Примерно
так
посту пает
и
автор.
Его
ге рои
живут
своей
жизнью,
а
он
анализирует
эту
реальную
жизнь
с
позиций
материалиста
и
революцио­
нера.
Об
это м
необходимо
сказать,
так
как
утвержде­
ния
буржуазной
критики
о
«нехудожественности»,
«иллюстративности» « Ч т о
делать?» исходят из лож­
н ого
представления
о
том,
что
ге рои
романа
и
их
по­
ступки
придуманы
автором
для
подтверждения
своих
идей.
Дело
обс тоит
как
раз
наоборот.
Идейный
смысл
произведения
вытекает
из
художественного
анализа
де й­
ствительности.
Д.
И.
Писарев
вполне
точно
определил,
127


что
а втор
романа
«Что делать?» ведет читателя от
действия
к
его
осмыслению,
а
никак
не
наоборот,
то
ес ть
не
от
теории
к
действию.
Он
писал: «Умея
вглядываться
в
явления
жизни,
автор
умеет
обобщать
и
осмысливать
их.
Его
неотразимая
логика
прямым
пу­
тем
в едет
его
о
т
отдельных
явлений
к
высшим
теоре­
тическим
комбинациям...»1.
Персонажи
и
отношения,
изображенные
в
«Что де ­
лать?»,
почерпнуты
из
жизни
революционной
эпохи
шестидесятых
г одов.
Их
характеры,
побуждения,
по­
ступки
даны
глубоко
аналитически.
Анализ
опирается
на
научные
основ ы
передовой
философии
и,
в
св ою
очередь,
ложится
в
основу
нов ой
системы
революцион­
ной
этики.
В
этом
смысле
можно
г овори ть
о
философ­
с кой
п розе
романа
«Что делать?».
По
Чернышевскому,
теория
должна
исходить
преж­
де
всего
из
научного
материалистического
понимания
реальной
действительности;
она
должна
быть
беспо­
щадна
«к фантазиям,
к оторые
пусты
и
вредны» (ЛП,
69) ; философии противопоказана романтика .
«Но ведь
эта
теория
холодна»,—
говори т
Вера
Павловна.
«Тео ­
рия
должна
быть
сама
по
себе
холодна.
Ум
должен
судить
о
вещах
холодно»,—
отвечает
Лопухов.
Так
не
обрекает
ли
эта
теория
люде й
«на жизнь холодную,
безжалостную,
прозаичную?..»—«Нет,
Вера
Павловна...
Эта
теория
безжалостна,
но,
следуя
ей,
лю ди
не
будут
жалким
предметом
праздного
сострадания...
Эта
тео­
рия
прозаична,
но
она
раскрывает
истинные
мотивы
жизни,
а
поэзия
в
правде
жизни» (ЛП, 69).
Отсюда
—
подчеркнутая
холодноватость,
намерен­
ная
суховатость
некоторых
интонаций
романиста
и
его
г ерое в.
Когда
буржуазная
критика
упрекает
«Что
делать?» в сухости,
то
отве том
на
это
не
может
б ыть
ни
п рос тое
отрицание
таковой,
ни
тем
б олее
фигура
умолчания.
Следует
чутко
прислушаться
к
тому,
что
стоит
за
этой
«сухостью».
И
тог да
выяснится,
что
это
не
что
иное,
как
глубокая
взволнованность,
истинная
сердечность,
которая,
употребляя
выражение
тургенев­
ск ого
Базарова,
не
позволяет
с ебе
«рассиропиться»;
Особый
характер
романа
заключается
в
том ,
что
личн ое
и
общественное
в
сознании
его
положительных
1Писарев Д.
И
.
Собр.
соч.
в
4-х
т.
Т.
4.
М ., 1956, с.
9.
Курсив
м.ой.
—
H. Н.
128


героев
неразделимы.
Стремление
к
эмансипации
лич^
ного
чувства
е сть
в
то
же
время
стремление
к
осво­
бождению
человечества.
Романические
э пизод ы
как
бы
освещены
изнутри
наличием
определенной
обществен­
ной
цели,
стремлением
ко
всеобщему
счастью,
без
которо г о
не
может
бы ть
счастья
личного.
Достижение
этой
цели
невозможно
стихийным
путем.
Формула
«тео­
рия
холодна,
но
учит
человека
добывать
тепло»
—
это
своеобразный
идейно-политический
ключ
ко
всему
ин­
тонационному
строю
романа.
В
подглавке
«Теоретический разговор»
дан
напря­
женный
диалог:
муж
ведет
разговор
с
человеком,
ко­
торог о
полюбила
его
жена.
Но
здесь
все
необычно,
и
прежде
всего
—
сама
стилистика: «...я
только
заним а­
юсь
теоретическими
вопросами», «Я
поставлю
этот
теоретический
вопрос
в
другой
форме...»,«Я
предпо­
ложу
в
смысле
отвлеченной
гипотезы...»,, «мы говорили
с
тобою
как
ученый
с
у чены м ...» (ЛП, 187—188).
В
этот
как
бы
нарочито
охлажденный
диалог
вры­
ваются,
однако,
совершенно
противоположные,
горячие
интонации: «Ведь это страшная вещь,
ты
понимаешь
ли,
или
сошел
с
ума!»,«пойми же,
что
ты
не
имеешь
права»,«свою голову я отдал бы втвои руки без раз­
думья».
И
особой
лирической
нотой
звучит
концовка,
совершенно
неожиданная
для
«ученого»
разговора:
«А что,
мы
с
тобою
никогда
не
целовались,
может
быть,
теперь
и
ест ь
у
т ебя
охота?» (ЛП,
186— 189).
Обе
интонации
—
нарочито
сухая
и
взволнованно­
эмоциональная
—
тес но
связаны
самим
содержанием
разговора,
его
целью
найти
выход
из
личного
конф­
ликта
на
основе
н ового
мировоззрения
и
революцион­
ной
морали.
Это
связь
глубинная;
она
исходит
из
убеж­
дения
автора
в
том ,
что
личные
и
общественные
конф­
ликты
им еют
единые
истоки
и
что
пути
их
разрешения
в
принципе
тоже
едины.
«Холодная»
теория
призвана
согреть
жизнь
теплом
новых
отношений,
придать
новую
глубину
и
чистоту
чувствам
людей.
Однако
это
не
так-то
легко.
Недостаточно
разоб­
раться
в
«теории», чтобы стать счастливым .
Понима­
ние
истины
помогает
внутреннему
процессу
душевной
борьбы,
но.
никак
не
заменяет
ег о.
Вера
Павловна
го­
в орит
Кирсанову
о
Лопухове: «Мы оба знаем...
что
сколько
бы
он
ни
говорил,
будто
ему
было
легко,
на
самом
дел е
было
не
легко;
ве дь
и
ты,
пожалуй,
гово­
120


ришь,
что
тебе
было
легко
бороться
с
тв оею
стра­
стью,—
все
это
прекрасно,
и
не
притворство:
но
в едь
не
в
буквальном
же
смысле
на доб но
понимать
такие
резкие
уверения,—
о,
мой
друг,
я
понимаю,
сколько
ты
страдал» (ЛП, 262).
Очень
редко
и
удивительно
м ало
говорится
в
рома­
не
об
этих
страданиях.
А
если
говорится,
то
обы чно
с
особ ой
сдержанностью
и
даже
нарочитым,
часто
иро­
ничным
прозаизмом: «...крушение
души
своею
сплою
приблизительно
равнялось,
по
материалистическому
взгляду
Лопухова,
четырем
стаканам
крепкого
ко­
фе...»(ЛП.
183).
Роман
Чернышевского
и
по
содержанию,
и
по
фор­
ме
направлен
против
высокопарности,
красивости
и
ка­
ког о
бы
то
ни
было
любования
душевными
пережива­
ниями.
Его
г ерой
—
человек
де ла
и
в
труде,
и
в
поли­
тике,
и
в
сфере
личных
отношений,
которую
тоже
необходимо
перестроить.
Это
человек
простой,
неприхот­
ливый,
грубоватый.
«Сапоги есть,
локт и
не
продраны,
щи
есть,
в
комнате
теп ло
—
какого
рожна
горячего
мне
еще
нужно?»—
так
размыш ляет
Лопухов
(ЛП , 98).
Такой
ге рой
всегда
как
будто
стесняется
открытых
проявлений
самоотверженности,
величия
души.
«Не ху ж е нас он видит невозможность служить
добру,
не
жертвуя
собой,—
писал
Некрасов
о
Черны­
шевском,
отрезанном
от
мира,
жившем
в
нечеловече­
ских
условиях
Вилюйского
острога.
«Но любит он воз­
вышенней
и
шире»,—
г ов орил
поэт.
Величие
этог о
самопожертвования
в
том,
что
оно
себя
таковым
не
при­
знает,
а,
наоборот,
утверждает
в
самом
се бе
личн ое
счастье.
Отсюда
—
скромность
(«каждый порядочный
человек
вовсе
не
счел
бы
геройством
поступить
на
ме­
сте
этих
изображенных
мн ою
людей
точно
так
же,
как
они...»;ЛП,
232) и гордость,
чуждая
«мелкому тще ­
сл а в и ю » («гордые и скромные,
суровые
и
добрые»;
Л
П
,
149).
При
всей
св оей
внешней
«черствости»
эти
лю ди
необычайно
тактичны.
Стоит
вспомнить,
к
каким
ухищрениям
прибегал
Лопухов,
чтобы
Вера
Павловна
не
мучилась
лишними
угрызениями
совести,
чт обы
она
могла
как
можно
легче
и
проще
расстаться
с
ним
и
стать
женой
Кирсанова.
И
все
это
он
делает
как
бу дто
совершенно
равнодушно.
Старается
вовсе
не
г овори ть
о
чувствах
и
убеждает
Верочку:«Толькодумаяосебе,
ты
можешь
не
делать
и
мне
напрасного
горя» (ЛП, 169).
130


Элементы
стилистической
«сухости», подчеркнутой
«трезвости», тенденции к практическому обсуждению,
прозаическим
подсчетам,
научному
анализу
противо­
стоят
отвлеченному
дворянскому
прекраснодушию,
ко­
тор ое
не
способно
пойти
дальше
либеральных
возды­
ханий.
В
романе
с
читателем
г овор ит
человек
труда
и
революционного
дела.
Таковы
новые
люди,
таков
и
сам
автор.
Деятельность,
конкретная,
целеустремленная,
пре­
образовательная,
вырабатывает
в
человеке
иную
си­
стему
эмоций,
нежели
привычные
для
литературы
того
времени
нюансы
душевных
движений
пусть
благород­
ного,
но
праздного
дворянского
героя.
На
первый
план
выступает
конкретная
практика
труда
и
борьбы,
кото­
рая
становится
высшей
поэзией
революционного
дела.
Общий
тон
романа,
с
его
суровой
прозаичностью,
изнутри
сог рет ой
горячей
лю бов ью
к
людям,
напря­
женностью
революционной
страсти
и
усмешкой,
при­
крывающей
величие
истинной
самоотверженности,—
это
голос,
тон
и
манера
революционной
разночинной
демократии
шестидесятых
г одов.
В
романе
«Отцы и
дети»,
в
поведении
и
языке
Базарова,
Тургеневу
во
многом
удалось
передать
эту
деловитость,
насмешли­
вое
отношение
к
лирическим
излияниям,
суровую
ло­
гику,
отвращение
к
красивым
словам
и
грубоватость,
прикрывающую
силу
страсти
и
непреклонность
убеж­
дений.
Оставим
в
с торо не
вопрос
о
том ,
в
какой
м ере
Тургенев
мог
понять
эту
систему
убеждений.
Скажем
только,
что
он
увидел
нового
человека
глазами
вели­
ког о
художника
и
воспроизвел
его
живой
облик
на
фоне
дворянского
мира
замечательно
рельефно.
В
«Что делать?» язык революционного разночинца
становится
языком
автора,
характер
и
взгляд
на
вещи
русской
демократии
шестидесятых
годов
—
осн ов ой
сти­
листики
произведения.
Соединение
стальной
в оли
и
нежной
души,
холодного
ума
и
горячего
сердца
в
с во­
ем
наивысшем
выражении
свойственно
в
этом
романе
Рахметову
—
этому
ригористу,
«мрачному чудовищу»,
о
к отором
Вера
Павловна
го вори т: «...я
имела
длин­
ный
разговор
с
свирепым
Рахметовым
—
какой
это
нежный
и
доб рый
человек!» (ЛП, 244).
Такая
диалек­
тика
души
—
необходимая
черта
революционера:
он
суров
ради
любви
к
людям, «прозаичен»
ра ди
торже­
ства
истинной
поэзии
нов ой
жизни
и
новых
отноше-*
131


вий.
Такова
же
диалектика
интонационного
строя
и
стилистики
романа
Чернышевского.
Упреки
в
«непоэтичности»
демократической
лите­
ратуры
не
новость.
Известно,
как
сыпались
подобные
обвинения
на
Некрасова.
Даже
в
советскую
эпоху
Мая­
ковский
вынужден
был
отстаивать
право
поэта
на
на­
учно-политическую
тематику
и
лексику,
воевать
про­
тив
упреков
в
том ,
что
«капитализм
—
неизящное
слово».
Роман
«Что делать?» следует рассматривать в ряду
произведений,
развивающих
демократическую
поэти­
ку,
«трудную»
стилистику
русского
революционного
искусства,
начиная
от
оды
Радищева
«Вольность».
Не
удивительно,
что
этот
роман
не
нравится
той
буржуазной
критике,
которая
не
хочет
услышать
и
почувствовать
его
суровый
лиризм,
понять
горячую
любовь
к
людям,
леясащую
в
основ е
«холодной»
теори и
коммунизма.
Чем
ближе
роман
Чернышевского
подходит
к
цели
борьбы
и
труда
революционной
демократии,
к
тем е
революции
и
коммунизма,
тем
бол ее
вырывается
на­
ружу
его
скрытый
ог онь
и
тем
сильнее
становятся
го­
рячие,
патетические
интонации.
Они
явственно
слы­
шатся
в
рассказе
об
«особенном человеке»
и
наиболее
открыто
звучат
в
«Четвертом сне Веры Павловны» .
Здесь
появляется
стилистика
гимна
(гимн обновлен ­
ной
природе,
гимн
чистой
любви,
ги мн
будущему
и
проч.).
Появляются
сказочные,
романтические
элемен­
ты,
фантастика
преяших
с нов
приобретает
боле е
опре­
деленные
че рты
политической
аллегории
(сестры
—
революция
и
любовь).
Речь
идет
о
будущем, «когда
все
люди
будут
прекрасны
те лом
и
чисты
сердцем»
(ЛП, 283).
Сама
стилистика
г овори т
о
том ,
что
ав тор
здесь,
исходя
из
«холодной»
теории,
выходит
в
область
романтической
мечты.
Иной
раз
текст
поражает
своим
сходством
с
будущими
романтическими
легендами
мо­
лодого
Горького: «Только такие люди могут вполне
веселиться
и
знат ь
весь
восторг
наслажденья!
Как
они
цветут
здо ров ьем
и
силою,
как
стройны
и
грациоз­
ны
он и,
как
энергичны
и
выразительны
их
черты!
Все
они
—
счастливые
красавцы
и
красавицы,
ведущие
вольную
жизнь
труда
и
наслаждения,—
счастливцы,
счастливцы!» (ЛП, 289).
Однако
лексика
и
фразеология
научного
анализа,
практические
выкладки,
де лов ые
описания
обстановки
и
бы та
присутствуют
и
здесь,
потому
что
это
будущее,
132


еще
являющееся
мечтой,
сном,
фантазией,
тем
не
ме­
нее
в
основе
своей
не
фантастично:
это
искомое
науч­
ной
и
революционной
работы,
за
не го
ведется
практи­
ческая
борь б а.
Сплав
пафоса
и
«прозаизма»
в
романе
органичен:
это
не
соединение
одног о
с
другим,
а
взаи­
мопроникновение,
единство.
Знаменательно,
что
концовка
романа,
указываю­
щая
на
близкую
революцию,
написана
в
т оне
насмеш­
лив ого
разговора
с
читателем.
Хладнокровие
интона­
ции
здес ь
выражает
уверенность
в
своей
силе.
«—
Так
что
ж
такое?
вы
начинаете
рассказывать
о
1865 годе?
—
Так.
—
Да
можно
ли
эт о,
помилуйте!
—
Почему
ж
нельзя,
если
я
знаю?
—
Полноте,
кто
же
станет
вас
слушать!
—
Неужели
вам
не
угодно?
—
За
ког о
вы
меня
принимаете?
—
Конечно,
н ет.
—
Если
вам
теперь
не
угодно
слушать,
я,
разуме­
ется,
должен
отложить
продолжение
м оего
рассказа
до
того
времени,
когда
вам
угодно
будет
его
слушать.
Надеюсь
дождаться
этого
довол ьно
скоро» (ЛП,
344.
Вспомним:«...через
несколько
ле т,
очень
немного
ле т,
к
ним
будут
в зы в а ть : «спасите нас!о>, и что будут они
говорить,
будет
исполняться
всеми...»;ЛП, 149).
Логическое,
суховатое
построение
заключительного
абзаца
при
громадном
накале
его
революционного
смысла
заставляет
вспомнить
слова
Николая
Остров­
ског о
о
том ,
что
«сталь закаляется при большом огпе
и
с иль ном
охлаждении».
Многочисленные
оттенки
иронии,
логическая
т оч­
ность,
аналитический
стиль
философской
прозы,
трез­
вая
практичность
рабочего
человека,
хладнокровное
мужество
борц а
и
—
как
основа
всего
этог о
—
скрытый
пламень
революционной
страсти
и
самоотверженной
любви
к
людям
—
все
это
слилось
в
общем
тоне
и
ст иле
романа,
выражающем
дух,
характер
и
миросозерцание
русского
революционера-разночинца
шестидесятых
го­
дов
XIX века.
Роман
«Что делать?» остро полемичен как по со­
держанию,
так
и
по
форме.
Это
новаторское,
совершен­
но
оригинальное
для
своего
времени
произведение,
в
к отором
«все части и подробности» «проистекают
из
основной
его
идеи»—
и деи
народной
революции.


КРАТ К ИЙ
СПИСОК
ЛИТЕРАТУРЫ
Луначарский
А.
В.
Статьи
о
Чернышевском.
М.,
1958.
ВолодинА.
И
.,
Карякин
Ю
.
Ф
.,
Плнмак
Е,F.
Чернышевский
или
Нечаев?
М ., 1976.
Л
о
і
м
а
н
Л.
М.
Реализм
русской
литературы
60-х
годов
XIX века.
Л ., 1974.
Глава
4-я .
П
о
к
у
с
а
ев
Е.
Н.
Г.
Чернышевский.
Саратов, 1967.
Р
ю
р
и
к
о
в
Б.
Н.
Г.
Чернышевский.
М ., 1961.
Скафтымов
А.
Художественные
произведения
Чер­
нышевского,
написанные
в
Петропавловской
кре­
пости.
—
В
кн.:
Скафтымов
А.
Нравственные
иска­
ния
русских
писателей.
М ., 1972.
Т
а
м
а
р
ч
е
п
к
о
Г,
Е.
Чернышсвский-романпст.
Л.,
1976.


СОДЕРЖАНИЕ
Pie ради цензуры
,
.
.
.
.
,
s
«Расчетливы только добрые поступки»
Любовь
и
революция
........................................
Воспитание
чувств
Новая
конструкция
романа
,
,
«£
Суровый
п
а
ф
о
с
.......................... ......
.
?.
Краткий
список
литературы
s,s
,
,
28
,
49
*
81
.
101
.
119
,
134


Наумова
H.H.
H34
Роман
H.
Г.
Чернышевского
«Что делать?». —
2-е
изд.,
доп./Оформ.
худож.
А
.
Дурандина.
—
Л
.:
Худож.
лит., 1978.—136
с
.—
(Массовая ист .-
ли т.
б-ка).
В
книг е
Н.
Наумовой
анализируется
роман
Н.
Г.
Чернышев­
ского
«Что делать ?» в единстве его политической и нравствен ­
ной
проблематики.
Рассматриваются
ис то рия
создания
и
печа­
тания
романа
«Что делать?», художественное своеобразие про ­
изведения,
пр инц ип
изображения
характеров
и
раскрытие
внут­
р енне го
мира
г ерое в,
новаторство
в
области
композиции,
особенности
языка
и
стиля.
„
70202-081
Н
----- -- ------
028(01)-78
269-78
8Р1
Нелли Наумовна
Наумова
РОМАН
И.
Г.
ЧЕРНЫШЕВСКОГО
«ЧТО ДЕЛАТЬ?»
Редактор
Я.
Булгакова
Художественный
реда кт ор
Р.
Чумаков
Технический
редактор
М.
Шафрова
Корректор
И.
Евстифеева
ИБ
No 1075
Сдано
в
на бор
06.01.78.
Подписано
в
печать
10.05.78.
М
06372.
Формат
84х Ю8 '/з2.
Бумага
типографская
Ха
1.
Гарнитура
«Обыкновенная нова я» .
Печать
высокая.
Уел.
пе ч.
л.
7,14.
Уч.-изд.
л.
6,997.
Тираж
100 000 экз .
Заказ
No 1721.
Цена
20 к.
Издательство
«Худ ож ес твенная л итер ату ра»,
Ленинградское
отделение.
191186, Ленинград.
Д- 186, Невский пр ., 23.
Ордена
Октябрьской
Революции,
ордена
Трудового
Красного
Знамени
Ленинградское
производственно-техническое
объединение
«П ечатный
Двор»
им ени
А.
М.
Горького
Союзполиграфпрома
при
Государственном
комитете
Совета
Министров
СССР
по
делам
издательств,
полиграфии
и
книжной
торговли.
197136, Ленинград,
П -136, Гатчинская ул., 26


МАССОВАЯ
ИСТОРИКО-
ЛИТЕРАТУРНАЯ
БИБЛИОТЕКА
Вышли
из
печати:
Костелянец
Б
.
«Педа­
гогическая
поэма»
А.
С.
М
акаренко
Скатов
Н
.
Поэзия
А
лек­
сея
Кольцова
Макогоненко
Г.
П.
«Капитанская
дочка»
А
.
С
.
Пушкина