Серия выходит под редакцией
AM. Рейтблата
УДК 821.161.1.09
ББК 83.3(2=411.2)52-8
Л50
Составление, подготовка текста, публикация
воспоминаний О. А. Фрибес, А. Е. Зарина и Е. И. Зариной,
комментарии Л. И. Соболева; публикация фрагментов дневника
С. И. Смирновой-Сазоновой и комментарии к ним Л. С Даниловой
и В. В. Соминой; предисловие А. М. Ранчина
Л50 Н.С. Лесков в воспоминаниях современников / Сост., подгот. тек¬
ста, публ. воспоминаний О. А. Фрибес, А. Е. Зарина и Е. И. Зариной,
коммент. Л. И. Соболева; публ. фрагментов дневника С. И. Смирно¬
вой-Сазоновой и коммент. к ним Л. С. Даниловой и В. В. Соминой;
предисл. А. М. Ранчина. — М.: Новое литературное обозрение,
2018. — 832 с. (Серия «Россия в мемуарах»)
ISBN 978-5-4448-0721-7
В книге впервые собраны воспоминания и дневниковые записи о Н. С. Лескове
(1831-1895), одном из наиболее ярких и своеобразных русских писателей (часть их
публикуется впервые). Сборник снабжен подробными комментариями. В качестве
приложения публикуются автобиографические наброски Лескова и его интервью.
УДК 821.161.1.09
ББК 83.3(2=411.2)52-83
© Соболев Л.И. Составление, комментарии, 2018
© Ранчин А.М. Предисловие, 2018
© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

Андрей Ранчин
ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ
ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ,
ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
С мемуарами, а отчасти и с мемуаристами Лескову не повезло. Обширных
воспоминаний о нем, особенно написанных коллегами-литераторами, почти
нет; зато среди посвященных Лескову мемуаров немало кратких заметок лиц,
встречавшихся с ним раз или два, и воспоминаний, в которых Лесков отнюдь
не является центральным персонажем. Причем нередко припоминают по мело¬
чам: получались этакие «Мелочи лесковской жизни». В результате хотя состав
предлагаемой читательскому вниманию книги отличается почти исчерпыва¬
ющей полнотой1 и опубликованы в ней отнюдь не только мемуары в строгом
смысле слова, но и груд А. И. Фаресова «Против течений», представляющий
собой в значительной степени опыт жизнеописания Лескова, все же она мень¬
ше аналогичных (и при этом далеко не столь полных) изданий воспоминаний
о Пушкине, Достоевском или Тургеневе2.
В. Э. Вацуро заметил о посвященных Пушкину мемуарах: «Воспоминания
современников о Пушкине имеют одну особенность, которая обнаруживается
лишь тогда, когда тексты их собраны вместе.
Тогда оказывается, что они сами по себе укладываются в четкий хроноло¬
гический ряд, как бы образуя канву биографии поэта: Лицей, Петербург, юг;
Михайловское, Москва, Кавказ, Петербург.
Так бывает, когда жизнь героя мемуаров проходит в более или менее замк¬
нутых, но разнообразных сферах, — каждый раз с новыми людьми и новыми
связями, последовательно сменяющими друг друга. Жизнь путешественника,
дипломата, странствующего актера или “ссылочного невольника”.
В такой “мемуарной биографии” нет единого голоса: речь литератора и по¬
литика прерывается — иногда на долгий срок — бесхитростным рассказом
1	За ее пределами осталась лишь книга Андрея Лескова, сына писателя (Жизнь Николая
Лескова: По его личным, семейным и несемейным записям и памятям. Л., 1954), лишь отчасти
носящая мемуарный характер.
2	См.: Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. 3-е изд., доп. СПб., 1998; Ф. М. До¬
стоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1964; И. С. Тургенев в воспоминаниях
современников: В 2 т. М., 1983.
5

АНДРЕЙ РАНЧИН
Россия
S5
в мемуарах
крестьянина, воспоминания друга детства — домыслами случайного попутчика.
Это — отраженная биография, мозаически составленная из разного — и не всегда
доброкачественного — материала»3.
Биография Лескова отчасти подобна пушкинской — это череда путеше¬
ствий в пространствах географическом и социокультурном: Орел и Орловская
губерния — Киев — служба чиновником и сотрудником частной компании
(с постоянными разъездами по России) — Москва — Петербург — литератор,
опять чиновник — либерал, примыкающий к стану консерваторов — искренний,
но не во всем верный приверженец толстовского учения... А вот мемуаристика,
героем которой стал Лесков, совсем не похожа на воспоминания о Пушкине.
В орловский и киевский периоды вокруг молодого Лескова литераторов
не было. Левым радикалам и либералам Лесков очень рано стал чужой. В кругу
консерваторов он тоже оказался не вполне своим, к тому же те из них, с кем
Лесков был неплохо знаком (А. Н. Майков, М. Н. Катков, Т. И. Филиппов), тягой
к вспоминательному жанру не отличались. Лескову не повезло — рядом с ним
не оказалось «присяжных», «записных» мемуаристов наподобие П. В. Анненкова,
А.	И. Герцена, Д. В. Григоровича, супругов Панаевых, В. А. Соллогуба или Фета.
Вспоминают о нем литераторы второго ряда, пусть и достаточно популярные
в свое время, сотрудничавшие порой в известных русских журналах и газетах:
Е. Н. Ахматова, А. Н. Пешкова-Толиверова, В. Г. Авсеенко, П. В. Быков, С. Ф. Либ-
рович, Вас.И. Немирович-Данченко, И. И. Ясинский и проч. Иногда явно тяго¬
теющие к консервативному лагерю (как тот же Авсеенко), изредка — либералы
(например, П. Д. Боборыкин, Быков, ярким либералом-конституционалистом
был публицист и литературный критик В. А. Гольцев, одно время близкий к на¬
родовольцам), чаще — «пестрые», «люди без направлений». Таков, несомненно,
И. И. Ясинский — сначала сотрудник прогрессистских изданий и автор соци¬
ально ориентированных сочинений, затем — приверженец «чистого» эстетизма,
позднее — автор произведений консервативно-охранительного толка, снискав¬
ший у современников дурную репутацию «ренегата» и «труса», для которого
характерно «отсутствие всякой веры, всякой религии, всякого убеждения»4.
Что касается постоянного собеседника последних лет жизни Лескова Фаресова,
то он — бывший участник революционного движения, «хождениия в народ»,
оказавшийся в 1877 г. за свою причастность к революционному движению в Пет¬
ропавловской крепости и в тюрьме сменивший радикально-демократические
взгляды на либеральные.
3	Вацуро В. Э. Пушкин в сознании современников // Пушкин в воспоминаниях совре¬
менников. Т. 1. С. 5.
4	Протопопов М. Пустоцвет // Северный вестник. 1888. № 9. С. 70.
6

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Россия
мемуарах
Отчасти это невнимание современников к личности Лескова объясняется
его одиозной репутацией как автора якобы доносительской статьи 1862 года
о петербургских пожарах и будто бы «полицейского» и клеветнического романа
«Некуда» (1864)5. Показательно, что даже такой в целом весьма расположенный
к Лескову и неангажированный литератор, как Аким Волынский, пишущий спустя
тридцать с лишним лет после появления этих злополучных сочинений, склонен
признать давние убийственные оценки не совсем беспочвенными6. Стоило ли
предаваться воспоминаниям о литераторе, при появлении которого «в обществе»,
по его собственному позднейшему признанию Фаресову, «люди брали шапки
и уходили вон» (с. 54)? Катастрофа, произошедшая с Лесковым, повлияла, кажется,
даже на отношение к нему известного литератора и редактора «Библиотеки для
чтения» П. Д. Боборыкина, опубликовавшего роман «Некуда» и позднее при¬
знававшего: «[Эта повесть] мне понравилась; и сам он показался мне человеком
оригинальным, очень бывалым, наблюдательным, с хлестким, бытовым умом»
(с. 288). Однако в следующих же строках мемуарист оговаривает: «Но сразу же
я начал распознавать в его личности и разные несимпатичные черты характера»
(с. 288), не приведя, однако же, никаких подтверждений этому суждению. Лесков,
судя по воспоминаниям даже расположенных к нему знакомых, отличался тяже¬
лым и несдержанным нравом. Но в оценке редактора «Библиотеки для чтения»
сквозит, кажется, и личная обида на литератора, своим романом погубившего
его журнал. Между тем Боборыкин Лескова знал хорошо, был его частым гостем
и слушателем его автобиографических рассказов: «Я бывал у него в первое время
довольно часто, он меня познакомил с своей первой женой, любил приглашать
к себе и вести дома беседы со множеством анекдотов и случаев из личных вос¬
поминаний» (с. 291). Но на страницах своих обстоятельных воспоминаний он
не проронил о них ни слова. Мемуарист признает, что при беседах с ним о ни¬
гилизме Лесков был безукоризненно корректен, но эту корректность объясняет
не воззрениями и принципами автора «Некуда», а собственной порядочностью
и репутацией либерала — эти свойства будто бы и не позволяли собеседнику
«впасть в грех» и взять недопустимый тон: «Тогдашний нигилизм и разные ку¬
рьезы, вроде опытов коммунистических общежитий, он знал не по рассказам.
И отношение его было шутливое, но не особенно злобное. Никаких выходок
5	О восприятии обоих этих сочинений как левыми радикалами, так и либералами по¬
дробно пишет А. И. Фаресов, см. с. 41-42, 51-61 настоящего издания. Далее аналогичные
ссылки даются в скобках в тексте.
6	См.: Волынский А. Н. С. Лесков // Н. С. Лесков: Классик в неклассическом освещении. СПб.,
2011. С. 40-48,141. Восприятие романа современниками выразительно описано Л. А. Аннинским.
См.: Аннинский Л. Лесковское ожерелье. Изд. 2-е, доп. М., 1986. С. 11-68; см. также: Маркадэ Ж.-К.
Творчество Н. С. Лескова: Романы и хроники / Пер. с фр. А. И. Поповой. СПб., 2006. С. 92-94.
7

АНДРЕЙ РАНЧИН
Россия мемуарах
недопустимого у меня обскурантизма и полицейской благонамеренности он
не позволял себе» (с. 288). Так даже публикатор «Некуда» подходит к его автору
с презумпцией виновности.
Даже в 1904 году, то есть спустя сорок лет после выхода романа и спустя
девять лет после кончины его автора, А. В. Амфитеатров писал, что восстанов¬
ление («реставрация») репутации Лескова — дело будущего. Впрочем, признавая
пасквильный и потому аморальный характер первого лесковского романа, он
одновременно писал о высоких литературных достоинствах творчества автора
«Соборян» и «Очарованного странника». Однако начавшуюся посмертную
«реабилитацию» писателя Амфитеатров связывал, в частности, с изменением
его гражданской позиции — с деятельной проповедью добра и милосердия,
с сближением с Л. Н. Толстым, отразившимся в легендах по старинному Про¬
логу и в «Полунощниках»7. Апологетические и даже панегирические суждения
о Лескове имели не менее ангажированный тон, чем хула; при этом волей-неволей
злополучный роман «Некуда» на сей раз оказывался едва ли не главным его ли¬
тературным делом. Так, С. С. Окрейц провозглашал в некрологической заметке:
«За его прекрасный и правдивый роман “Некуда”, в котором он вовсе не ста¬
новится на сторону консерваторов (о ретроградстве и помину нет), яростные
семинаристы предали его остракизму. Большой талант, крупный ум, трудолюбие
и наблюдательность — ничего не спасло Лескова от людей бездарно-либераль¬
ных, от систематического замалчивания о его произведениях, якобы критики,
от трактования его иронически в повременной прессе. Так продолжались годы,
пока не ослабла диктатура семинаристов и либеральных хихикающих жидков.
Но публика всегда знала и любила Лескова. Загляните в любую библиотеку (жаль,
что отчеты их не печатают) — и вы увидите, что Лесков был всегда в числе наи¬
более читаемых авторов. Десятки раздутых известностей и якобы гениев теперь
исчезли. Кто их читает?! Кому нужны Гаршины, Короленки, Чеховы, Решетниковы,
Засодимские, Бажины, Слепцовы, а книги Лескова и теперь дороги читающему
русскому человеку. Но вы найдете в отделах критики о всех вышеупомянутых
писателях (некоторые талантливы, но не более), целые сотни листов разборов,
оценок философствований — и едва отыщете небрежных десяток строк о Лескове.
Да, критика русской литературы после смерти Белинского (последний из бес¬
пристрастных ценителей...) не отдала многим должного, а в числе их на первом
месте, между обойденными, стоит большое имя умершего романиста»8.
7	См.: И. Л. Икс [Амфитеатров А. В.] Николай Семенович Лесков // Санкт-Петербургские
ведомости. 1904. № 196.
8	Окр-цъ [Окрейц] С. С. Н.С. Лесков (Некролог) // Луч. 1895. № 16. 25 февр.
8

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Россия ъ* мемуарах
Но давнее и при жизни до конца так и не смытое клеймо беспринципного
литератора — не единственная причина равнодушия многих близких знакомых
Лескова к его личности и жизни. Свою роль сыграл тяжелый характер писателя,
тяжело с людьми сходившегося и легко с ними ссорившегося: «Испорченных от¬
ношений у Лескова вообще было много, что и немудрено было при беспокойной
желчности его натуры» (с. 349).
Еще одну из причин назвал уже упоминавшийся Боборыкин: «Человека
с университетским образованием я в нем не чувствовал. Он совсем не был на¬
читан по иностранным литературам, но отличался любознательностью по раз¬
ным сферам русской письменности, знал хорошо провинцию, купечество, мир
старообрядчества, о котором и стал писать у меня, и в этих статьях соперничал
с успехом с тогдашним специалистом по расколу П. И. Мельниковым» (с. 288).
Утверждение о недостаточной образованности Лескова опровергается как его
относительно ранними текстами, так и другими мемуарными свидетельствами.
В зарубежной словесности Лесков был еще в молодости весьма начитан, в том
числе в такой ее области, как польская литература. По свидетельству П. В. Быкова,
Лесков говорил: «Увлекаюсь в свободные минуты польской литературой. Какие
силы в ней есть! Например, Сигизмунд Качковский, Корженевский, Крашевский,
про поэтов уж и не говорю... Эдакая красота!» (с. 308). Как полагает Б.М. Эй¬
хенбаум, один из самых проницательных и тонких исследователей Лескова, «его
настоящая духовная родина — Киев, в котором он прожил с 1849 до 1861 года,
а Киев был тогда по культуре совсем не русским, а польско-украинским городом.
Живя в нем, Лесков хорошо усвоил польский и украинский языки. По словам
П. В. Быкова, Лесков, встретившийся с ним в 1862 году, говорил, что собира¬
ется выступить в качестве беллетриста и что его сразу заметят, потому что он,
по манере своей, ученик польских писателей; при этом он назвал много имен —
Сырокомлю, Остойю, Крашевского, Иордана. “Демократизм” его первых вещей,
противопоставленных русскому “народничанью”, идет скорее всего от польской
литературы — от Иордана и любимого им Сырокомли»9.
Однако непринадлежность Лескова к традиционной литераторской среде
Боборыкин ощутил очень точно. Лесков начинал свой путь в литературе не как
писатель, а как журналист. И был в кругу литераторов не вполне «своим». И отно¬
шение к идеологиям, и восприятие слова, и поведенческая модель делали Лескова
своего рода маргиналом, «антиком» в современной ему литературе и обществен¬
ной жизни: «И в самом деле — служение литературе в “интеллигентском” смысле
9	Эйхенбаум Б. М. «Чрезмерный» писатель // Эйхенбаум Б. М. О прозе. О поэзии. Л., 1986.
С. 245-246.
9

АНДРЕЙ РАНЧИН
РоссияК^в мемуарах
слова, как это было у “людей сороковых годов”, для Лескова было понятием чуж¬
дым. Он — совсем не типичный русский интеллигент; он профессионал-артист,
влюбленный в свое литературное дело, и именно поэтому так трудно было ему
понять обрушившуюся на него критику 60-х годов, а критике этой, насквозь
идеологической, не менее трудно было понять и примириться с этим чрезмерно
бойким и задорным, чрезмерно игривым, чрезмерно речевым писателем — тем
более что он, раздраженный и нетерпеливый, делал ошибку за ошибкой»10.
В дальнейшем Лесков становится — в очень большой степени, если не в пер¬
вую очередь — постоянным автором не столько литературных журналов, сколько
газет («Гражданин», «Новости и Биржевая газета», «Новое время», «Петербургская
газета» и др.) и специализированных периодических изданий («Православное
обозрение», «Исторический вестник»). Это обстоятельство — помимо полити¬
ческой репутации и пристрастия писателя к разного рода жанрам-«антикам»,
балансировавшим на грани между беллетристическим повествованием, очер¬
ком, мемуарами, житием и анекдотом, — определяло непризнание в Лескове
настоящего, большого писателя, достойного трепетного или хотя бы глубоко
заинтересованного внимания современников — потенциальных мемуаристов.
Писатель становится персонажем мемуаров или потому, что уже при
жизни признается классиком (но это не случай Лескова11), или/и потому, что
так же при жизни становится властителем дум (им Лесков не стал да и не мог
стать — потому что на такую роль не претендовал). Степень интереса совре-
менников-мемуаристов к фигуре писателя зависит и от того, насколько его
биография преломилась в произведениях. Лесков — в отличие, например, от
столь разных писателей, как Достоевский, Тургенев или Толстой, не столь¬
ко художественно пересоздает эпизоды своей жизни в рассказах, повестях
и романах, сколько как будто бы непосредственно переносит на их страницы,
причем с прямо выраженной установкой на документальную точность12. Эта
установка на документальность порой обманчива, однако, несмотря на неред¬
кое пренебрежение Лескова фактами, автобиографическое у него обыкновенно
10	Эйхенбаум Б. М. «Чрезмерный» писатель. С. 247.
11	В отличие от Гончарова, Достоевского, Тургенева или Толстого. И от Пушкина, конечно,
воспоминания о котором начинают (П. В. Анненков, П. И. Бартенев) целенаправленно записы¬
вать и собирать уже спустя два десятилетия после смерти. Примеров такого рода, связанных
с Лесковым, фактически нет.
12	См.: Лужановский А. В. Документальность повествования — жанровый признак рас¬
сказов Н. С. Лескова // Русская литература. 1980. № 4. С. 150-157. О. В. Евдокимова, исследуя
исключительную роль воспоминания-«припоминания» в творчестве писателя, даже сформу¬
лировала особенную концепцию лесковской «мнемониченской» поэтики. См.: Евдокимова О. В.
Мнемонические элементы поэтики Н. С. Лескова. СПб., 2001.
ю

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
не относится к сокровенному прототипическому подтексту, а явлено в тексте.
Такой творческий метод провоцирует (не всегда оправданно) биографов на вос¬
создание детства и юности Лескова по его свидетельствам в художественных
произведениях и очерках. Так поступает А. И. Фаресов в своей книге о Ле¬
скове. Но так же спустя примерно пятнадцать лет будет реконструировать
события детства и юности писателя А. А. Измайлов13. Такой подход — очень
уязвимый и опасный: лесковские тексты не протокольные свидетельства, а их
достоверность порой обманчива. Так, сам автор писал о рассказе «Юдоль»:
«О “Юдоли” я вам писал, это всё правда, но сшивная, как лоскутное одеяло
у орловских мещанок за Ильинкой. Время изображено верно, стало быть, и цель
художественная выполнена. Лица тут есть и курские, и тамбовские. Для моих
целей (передать картину нравов) это всё равно. На всей этой полосе нравы
одинаковы, и что было в Орле, Курске и Тамбове, то всё отлично мешается
и укладывается на одной палитре, назвать же это воспоминаньями было нужно
для того, чтобы показать, что это не вымысел. Это и не вымысел — это свод
событий одного времени и одной природы в одну повесть» (письмо Лескова
к В. Л. Иванову от 7 августа 1892 г.; приведено в статье Фаресова «Умственные
переломы в деятельности Н. С. Лескова» (с. 238). Кроме всего прочего, почти¬
тельная симпатия, с которой Лесков в «Юдоли» изображает свою тетку (тетю
Полли) — истинную христианку, проникнувшуюся духом деятельной веры, и ее
подругу и вдохновительницу англичанку квакершу Гильдегарду, может быть
не воспоминанием о подлинных чувствах автора в детстве, а следствием «увле¬
чения проповедью Л. Толстого, свойственного Лескову в начале 1890-х годов»,
и, соответственно, «рассказ в этой части получил тенденциозный характер»14.
Впрочем, следует говорить о влиянии не только религиозно-нравственных
сочинений Л. Н. Толстого, но и протестантства в его различных версиях15.
Между прочим, любопытно, что в статье «Геральдический туман» писатель
фальсифицировал сведения о происхождении фамилии матери — Алферьева,
якобы бытовавшие в кругу ближайших ее родственников16.
13	См.: Измайлов А. Лесков и его время // Н.С. Лесков: Классик в неклассическом осве¬
щении. С. 157-189.
14	Мнение комментаторов «Юдоли» А. И. Груздева и С. И. Груздевой в: Лесков Н. С. Собр.
соч.: В 11 т. М., 1958. Т. 9. С. 612.
15	См. о рецепции Лесковым протестантства: Muckle J. Y. Nicolaj Leskov and the Spirit of
Protestantism. Birmingham, 1978.
16	Лесков H. С. Геральдический туман // Лесков Н.С. Собр. соч.: В 11 т. Т. 11. С. 113-131.
«Изыскания» Лескова вызвали живейшее недовольство и раздражение у его дальнего род¬
ственника Е. Е. Алферьева в 1970-х годах. См.: Письмо Евгения Евлампиевича Алферьева
к Жан-Клоду Маркадэ от 15 июля 1977 г. // Маркадэ Ж.-К. Творчество Н. С. Лескова. С. 369-372.

АНДРЕЙ РАНЧИН
Россия ъ* мемуарах
«Документализм» лесковской прозы, несмотря на его частую иллюзорность,
снижает интерес современников к его биографии, в которой не ищут ключ
к тайнам сочинений. Впрочем, здесь Лесков о себе «проговаривается» очень
немного, «порционно». Пишет он не о себе, а о событиях, свидетелем которых
был, и о людях, которых знал.
И наконец, жизнь писателя изображается и он «портретируется» совре¬
менниками, если эта жизнь приобретает черты некоего сюжета, превращается
(иногда стараниями самого писателя, чаще — также и его современников)
в персональный миф. Изобличитель пошлости, павший жертвой собственного
и чужого обскурантизма и мракобесия и уморивший себя («либеральный» ва¬
риант сюжета под названием Гоголь), аскет в миру, (почти) святой, вознесшийся
над земными привязанностями и суетой («консервативный» сюжет под тем же
именем), одинокий изгнанник, несчастный влюбленный, юный демон, убитый
обстающей пошлостью (сюжет Лермонтов), острожный страдалец, живой двойник
князя Мышкина, пронесший через великие сомнения свою осанну и предупре¬
дивший мир о народившихся новых бесах (сюжет Достоевский), богач-помещик,
гедонист и эпикуреец, отринувший свою прежнюю греховную жизнь и ставший
проповедником опрощения (сюжет Толстой). Пушкинский сюжет — сложнее:
импульсивный смуглый отрок — ссыльный певец Свободы — друг декабри¬
стов — друг царя и певец Империи — невольник чести... (В «либеральной»
и «консервативной» версиях этого сюжета ценностные акценты расставлены,
естественно, неодинаково.)
Жизнь Лескова в этом ряду выглядит как скучная история, и ни остракизм,
которому он подвергся за «пожарную» статью и за роман «Некуда», ни тягостная
семейная жизнь с женой Ольгой Васильевной, которая сошла с ума и закончила
свои дни в лечебнице для душевнобольных17, ни скандальное увольнение из
Ученого комитета по рассмотрению книг, издаваемых для народного чтения, при
Министерстве народного просвещения, ни грудная жаба — жестокая болезнь,
превратившая последние годы писателя в почти не прекращающуюся пытку, —
не преображают эту историю ни в трагедийный, ни в драматический сюжет.
Попыткой собственного жизнестроительства была декларация верности идеям
Толстого после духовного переворота, пережитого автором «Анны Карениной»
17	Впрочем, образ О. В. Лесковой лишь бледной и зыбкой тенью проходит по страницам
воспоминаний: Н. М. Бубнов убежден, что она умерла прежде его матери — второй (граждан¬
ской) жены — сожительницы Лескова, в то время как Ольга Васильевна намного пережила и ее,
и своего мужа; а Е. Д. Хирьякова утверждает, что супруга Лескова сошла с ума после четырех
лет жизни с мужем и была помещена в киевскую больницу, тогда как на самом деле помещение
в клинику произошло только в 1878 году и эта клиника — петербургская.
12

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Россия
5
в мемуарах
и «Исповеди», хотя, как свидетельствуют и тексты, и высказывания самого
Лескова, сохраненные мемуаристами, «ересиарх петербургский и ладожский»
правоверным толстовским учеником так и не стал. Орловский гимназист — чи¬
новник Орловской палаты уголовного суда, а затем Киевской казенной палаты,
сотрудник английской компании «Шкотт и Вилькенс», петербургский журналист,
чиновник Министерства народного просвещения, больной и раздражительный
старик, страдающий припадками великодушия и учительства, или старик до¬
брый и отзывчивый, — в окружении воспитанницы Вари и двух милых соба¬
чек — человек как все, человек, каких много. Правда, пишущий так, как не умел
никто кроме него... Персонаж для мемуарного жанра не самый выигрышный
и очень непростой. Отчасти по этой же причине Лесков до сих пор после кни¬
ги, написанной его сыном, не удостоился на родине новой биографии, в том
числе и в серии «Жизнь замечательных людей». Впрочем, до сих пор не создано
и научное жизнеописание. Между тем за границей научная биография (и одно¬
временно очерк лесковской поэтики) давно существует18.
Интерес к биографии писателя лишь отчасти определяется достоинствами его
литературных сочинений19. Существуют писатели «с биографией» — строящие
свою жизнь как текст — таковы Карамзин или Пушкин20, или истолковывающие
ее как реализацию провиденциального замысла — это Гоголь и Достоевский.
События детства и юности Лескова мемуаристами не отражены. Семья и среда,
из которой вышел и в которой вращался писатель, склонности к мемуарному
дискурсу была чужда. В этом, например, ситуация разительно отличается от
случая Гончарова, также вышедшего из провинциальной нелитературной среды,
но уже в юности попавшего в кружок литераторов. Мемуаристы, рассказывающие
о юности автора «Обломова» и «Обрыва», — А. В. Старчевский, Д. В. Григорович,
А.	М. Скабичевский — пишут не столько о Гончарове, сколько о кружке Майковых.
18	См.: McLean Н. Nicolaj Leskov: The Man and His Art. Cambridge (Mass.); L., 1977.
19	См. в этой связи о биографии как особом феномене культуре: Дубин Б. В. Биография,
репутация, анкета (о форме интеграции опыта в письменной культуре) // Лица: Биографии,
альманах. М.; СПб., 1995. Вып. 6. С. 17-31; Вапевский А. Л. Биографика как дисциплина гума¬
нитарного цикла // Там же. С. 32-68.
20	Не случайно Ю. М. Лотман назвал свою книгу о жизни автора «Бедной Лизы» и «Писем
русского путешественника» «Сотворение Карамзина» (причем говорится в ней именно о «само-
сотворении»), а «Пушкин вошел в русскую культуру не только как Поэт, но и как гениальный
мастер жизни, человек, которому был дан неслыханный дар быть счастливым даже в самых
трагических обстоятельствах». При этом «Пушкин был человек в поэзии и поэт в жизни», у ко¬
торого «бытие превращается в творчество, а человек получает от жизни радость художника»
(Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя. М., 1982. С. 110,226,230).
13

АНДРЕЙ РАНЧИН
Россияне мемуарах
Но сведения об этом кружке важны и для понимания гончаровской личности,
а кроме того, и он сам хотя бы иногда попадает в поле их внимания21. Когда Лесков
был признан по-настоящему, а не только как скандально известный писатель, то
есть на рубеже 1880-1890-х годов и даже позднее22, вспоминать о тех стародавних
временах стало уже некому. Все воспоминания о Лескове описывают его жизнь
уже после переезда в Петербург в декабре 1861 года, а по большей части относят¬
ся к позднему периоду его жизни, когда его былые «грехи» забылись или были
полупрощены и когда художественные достоинства его прозы стали более-менее
общепризнанными. Причем во многих отношениях лучшие — и по тщательности
психологических характеристик, и по участливому отношению к герою воспо¬
минаний, и по глубине проникновения в его внутренний мир — свидетельства
принадлежат отнюдь не литераторам, а Н. М. Бубнову (сыну сожительницы
писателя Е. С. Бубновой) и знакомой последних лет Е. И. Борхсениус.
Выступая в печати по самым различным поводам, под своим именем, под
псевдонимами и без подписи, Лесков не оставил ничего похожего на литературный
манифест и почти не писал и не печатал литературно-критических статей23. Вос¬
поминания о писателе, вместе с его письмами, позволяют до некоторой степени
понять его взгляд как на литературу вообще, так и на собственное творчество.
Наиболее знаменит и «зацитирован» монолог из книги А. И. Фаресова «Про¬
тив течений»: «Чтобы мыслить “образно” и писать так <...> надо, чтобы герои
писателя говорили каждый своим языком, свойственным их положению. Если
же эти герои говорят не свойственным их положению языком, то черт их знает —
кто они сами и какое их социальное положение. Постановка голоса у писателя
заключается в уменьи овладеть голосом и языком своего героя и не сбиваться
с альтов на басы. В себе я старался развивать это уменье и достиг, кажется, того,
что мои священники говорят по-духовному, нигилисты — по-нигилистически,
мужики — по-мужицки, выскочки из них и скоморохи с выкрутасами и т. д. От
себя самого я говорю языком старинных сказок и церковно-народным в чисто
литературной речи. Меня сейчас поэтому и узнаешь в каждой статье, хотя бы
я и не подписывался под ней. Это меня радует. Говорят, что меня читать весело.
Это оттого, что все мы: и мои герои, и сам я имеем свой собственный голос.
21	Ср.: Алексеев А.Д. И. А. Гончаров в воспоминаниях современников // И. А. Гончаров
в воспоминаниях современников. Л., 1969. С. 9.
22	Ср. обзор отзывов критиков о писателе: Котельников В. Между ареной и пантеоном:
Н. С. Лесков в критике 1890-х — 1910-х годов // Н. С. Лесков: Классик в неклассическом
освещении. С. 4-17.
23	Сборник под обманчивым названием «Н. С. Лесков о литературе и искусстве» (Л., 1984)
в значительной части состоит из статей и заметок, не относящихся к литературной критике.
14

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Россия
5
в мемуарах
Он поставлен в каждом из нас правильно или по крайней мере старательно.
<...> Человек живет словами и надо знать, в какие моменты психологической
жизни у кого из нас какие найдутся слова. Изучить речи каждого представи¬
теля многочисленных социальных и личных положений — довольно трудно.
Вот этот народный, вульгарный и вычурный язык, которым написаны многие
страницы моих работ, сочинен не мною, а подслушан у мужика, у полуинтелли-
гента, у краснобаев, у юродивых и святош. <...> Ведь я собирал его много лет
по словечкам, по пословицам и отдельным выражениям, схваченным на лету
в толпе, на барках, в рекрутских присутствиях и монастырях. <...> Я внима¬
тельно и много лет прислушивался к выговору и произношению русских людей
на разных ступенях их социального положения. Они все говорят у меня по-
своему, а не ио-литературному. Усвоить литератору обывательский язык и его
живую речь труднее, чем книжный. Вот почему у нас мало художников слога,
т.е. владеющих живою, а не литературной речью» (с. 153).
Еще Б. М. Эйхенбаум, хотя небезосновательно и назвал Фаресова «не очень
даровитым “Эккерманом”»24, привел эти лесковские слова сначала в статье
«Лесков и современная проза», а затем в статье «“Чрезмерный” писатель»25.
Эта автоапология в действительности лишь очень поверхностно объясняет
своеобразие лесковского стиля: «художественный филологизм» (выражение
Б.М. Эйхенбаума26) писателя проявляется не только и не столько в имитации
в высказываниях персонажей речевой манеры (сильно сгущенной и гиперболи¬
зированной), которая характерна для представителей тех или иных социальных
слоев, сколько в проникновении такой установки в речь необъективированного
рассказчика. Крайний, но потому и показательный случай — знаменитые сказы:
«Левша», «Леон дворецкий сын», «Час воли Божией». И, конечно же, установка
на «вычурность» и прихотливость языка, предпочтение стилевых «антиков»
и «вывертов» нейтральному, прозрачному литературному слову у Лескова далеко
не всегда мотивирована комически — достаточно вспомнить хотя бы повесть
«Запечатленный ангел», чтобы стало очевидным, насколько упрощенное это
объяснение.
Вероятно, лесковский монолог, воспроизведенный Фаресовым, был произ¬
несен именно и только по конкретному поводу — в связи с критикой его повести
«Полунощники» (1890, опубл. 1891). Даже такой достаточно благожелательно
24	Эйхенбаум Б. М. «Чрезмерный» писатель. С. 243.
25	См.: Эйхенбаум Б. М. Лесков и современная проза // Эйхенбаум Б. О литературе: Работы
разных лет. М., 1987. С. 414-415; Эйхенбаум Б. М. «Чрезмерный» писатель. С. 243.
26	Эйхенбаум Б. М. «Чрезмерный» писатель. С. 237-238.
15

АНДРЕЙ РАНЧИН
Россия
в мемуарах
настроенный по отношению к Лескову литератор, как Аким Волынский, был
раздражен «некоторыми оборотами речи», которые «постоянно повторяются»
и «сначала кажутся колоритными в бытовом отношении, но, встречаясь в сотнях
сочетаний, досаждают, как неотступные осенние мухи»27 28. Повесть была написа¬
на Лесковым, когда он отошел от православия и заявил о своей солидарности
с религиозным учением Л. Н. Толстого. Лескову, несомненно, была дорога содер¬
жащаяся в «Полунощниках» злая сатира на приверженцев священника Иоанна
Кронштадтского, почитавших его как проповедника и праведника-прозорливца.
Поэтому и в беседах с Фаресовым он предпочел акцентировать именно комиче¬
скую сторону своего стиля. Нельзя исключить, что о более глубоких основаниях
своего «художественного филологизма» автор «Полунощников» предпочел умол¬
чать, так как не рассчитывал на понимание собеседника. Создание этой повести
и десятилетия после смерти Лескова воспринималось как действие символическое,
как переход некоего рубежа. Так, биограф Лескова А. А. Измайлов, творчество
писателя оценивавший весьма высоко, но исходивший в своих идейных оценках
из религиозной ортодоксии, считал создание «Полунощников» — повести, ис¬
полненной «саркастической злобы», — изменой автора «Соборянам» и другим
произведениям более ранних лет2н.
Но существует, по-видимому, еще одна причина упрощенного объяснения
Лесковым своей неповторимой стилевой игры. В последние годы жизни он —
правда, более на уровне самосознания, в своих декларациях, а не на практике —
видел главное достоинство своих сочинений не в прихотливости языка, а в идеях
и темах: в новой постановке христианской темы, в образах праведников. «Как
прежде, в 60-х годах, мое предсказание о том, что нигилисты выродятся в рене¬
гатов, так и теперь мои указания на уклонение нашей жизни от христианского
идеала не встречают сочувствия, — жаловался писатель Фаресову. — Говорят
о моем “языке”, его колоритности и народности; о богатстве фабулы, о скон¬
центрированности манеры письма, о «сходстве» и т. д., а главного не замечают...
Критикам нравится Туберозов да “Варнавкины кости”, а мои христиане не оцене¬
ны». В другой раз Лесков прямо в беседе с Фаресовым перечислил свои любимые
произведения, вошедшие в одиннадцатый том (1893) его собрания сочинений:
«Одиннадцатый том у меня самый содержательный, а публика холодна к нему...
Триста экземпляров всего продано, а восемьсот остается. Хоть бы прикупали их
те лица, которые приобрели ранее собрание моих сочинений. И этого не хотят.
27	Н. С. Лесков: Классик в неклассическом освещении. С. 130. Об оценках критикой языка,
на котором изъясняются персонажи «Полунощников», см.: Груздев А. И., Груздева С. И. При¬
мечания // Лесков Н.С. Собр. соч.: В 11 т. Т. 9. С. 616.
28	См.: Н. С. Лесков: Классик в неклассическом освещении. С. 328, 332.
16

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Poccm'^j^e мемуарах
Точно не знают, что есть такой одиннадцатый том. А ведь этот том совсем ори¬
гинальный, совсем не похож на другие... Мои в нем “Полунощники”, “Юдоль”,
“Пустоплясы”, “Дурачок” “Невинный Пруденций”, “Час воли Божией” и “Леген¬
дарные характеры” выношены мною за последние годы, когда я сам значительно
изменился и мой взгляд на жизнь стал возвышеннее и ближе к христианскому
идеалу. Нет-таки, не интересует публику этот нравственный перелом в чтимом
ею писателе, и она не читает его последние произведения» (с. 199).
Пытаясь повлиять на складывание собственной литературной репутации,
Лесков в 1867 г. во второй редакции очерков «Русское общество в Париже» гордо
заявлял о себе как о бывалом человеке, приобретшем реальный жизненный опыт
в общении с народом, а не составившем, как другие писатели — его современ¬
ники — химерическое представление об этом народе, вращаясь в литературных
салонах и журнальных редакциях. «Я смело, даже может быть, дерзко думаю, что
я знаю русского человека в самую его глубь, и не ставлю себе этого ни в какую
заслугу. Я не изучал народ по разговорам с петербургскими извозчиками, а я вы¬
рос в народе на гостомельском выгоне с казанком в руке, я спал с ним на роси¬
стой траве ночного, под теплым овчинным тулупом <...>. Я с народом был свой
человек...» — писал Лесков29. Собственный жизненный опыт и его воплощение
в своих сочинениях Лесков, очевидно, рассматривал как в своем роде образцовые.
А себя он оценивал очень высоко, остро, мучительно переживая свою не-
признанность или недостаточное признание. «Много ли даже в литературе-то
найдется лиц, перечитывающих меня в настоящее время, чтобы судить более
правильно обо мне и прийти ко мне с миром? Много ли? — вопрошал он
Фаресова. — А ведь меня мешком по голове не били, и не хуже я этих других
в русской литературе. Ведь через пять-шесть десятков лет люди будут только
читать наши книги, а не партийные счета. Желал бы я знать, много ли таких
книг у моих врагов уцелеет для потомства... Очень желал бы! Ведь это всё одна
письменность!.. Нужно же правду говорить, и о себе я скажу, что за последнее
время настоящую литературу делали Толстой, Тургенев и я... Многие писатели
дали нам широкие полотна русской жизни с большими фигурами, но они не умели
открывать обществу новые горизонты, новые направления и вести его за со¬
бою к определенному идеалу. У нас он был. Не люблю я говорить о себе, а если
придется к слову, то и меня в родины мамка на пол головой не роняла» (с. 90).
Критерий значимости писателя для Лескова — присутствие в его творениях
нравственного и социального идеала и способность вести общество за собой.
Однако упомянутые в этом монологе Толстой и Тургенев на эту роль никак
29	Лесков Н. С. Поли. собр. соч.: В 30 т. М., 1996. Т. 3. С. 206.
17

АНДРЕЙ РАНЧИН
Россия
в мемуарах
не подходили. Автор «Войны и мира» и «Анны Карениной» занимал весьма
консервативную, хотя и далекую от какой-либо «партийности» позицию и вла¬
стителем дум никак не был, воспринимался в обществе как талантливый (а ино¬
гда и как гениальный) художник, но как скверный мыслитель. А его главное
художественное произведение, написанное после духовного преображения, —
роман «Воскресение» — при жизни Лескова не было даже закончено. Репутация
же Тургенева как писателя социальной темы много потеряла начиная с «Отцов
и детей». К тому же его трагический, шопенгауэрианский пессимизм и скепсис
в отношении отечественной действительности никак не позволяли претендовать
на лестную роль общественного наставника и учителя в школе жизни. Что же
касается самого Лескова, его общественные идеалы — за исключением произ¬
ведений последних лет — очень неопределенны, а его знаменитые праведники
представлены как фигуры настолько экстраординарные и курьезные, что никак
не могли претендовать на роль образцов для подражания. Грядущие перспективы
и поведенческие модели задавали совсем иные книги, среди них первая — «Что
делать?» Чернышевского30. В художественном отношении эта словесность несо¬
мненно уступала произведениям Толстого и Тургенева, зато «новые горизонты»
в ней просматривались очень ясно. Между тем Лесков, при всем своем «художе¬
ственном филологизме», не был эстетом и дорожил прежде всего именно социальной
ролью писателя — и как диагноста общественных болезней, и как прогнозиста.
Представления писателя о предназначении литературы несколько уточнены
в мемуарах Н. Макшеевой — словесность должна внушать обществу начала гу¬
манности, воспитывать душу читателя: «В области художественного творчества
Н. С. наиболее ценил проводников гуманности. Руссо привлекал его живейшую
симпатию, как поборник естественных человеческих прав, освобождения его
ложных пут. Шиллера он ставил выше Гете, не понимая язычества последне¬
го. “Язычник? Что это значит?” — недоумевал он, вопросительно разглядывая -
статуэтку Гете. <...> Шекспир, как объективный художник-психолог, был чужд
моралисту Лескову, вечно поглощенному какой-нибудь нравоучительной идеей.
Так Пушкина он недолюбливал за некоторое легкомыслие, встречающееся в его
стихотворениях, ставя ему в укор “ножку Терпсихоры”, а еще более за его по¬
ложение при дворе, неподходящее писателю, который должен оставаться вполне
независимым. Тургенева Н. С. очень высоко ставил, говоря, что на нем можно
воспитать целое поколение» (с. 556)31.
30	См. о рецепции этой книги современниками: Паперно И. Семиотика поведения: Николай
Чернышевский — человек эпохи реализма. М., 1996.
31	Для Лескова «Тургенев — гуманист», Л. Толстой — моралист и «художник-практик»
(Лесков Н. С. О куфельном мужике и проч. // Лесков Н.С. Собр. соч.: В 11 т. Т. 9. С. 156).
18

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Россия
S5
в мемуарах
Необходимо, однако, помнить, что эти суждения высказаны Лесковым в по¬
следние годы жизни. Не только написанная в начале писательского пути «шекспи-
рианская» «Леди Макбет Мценского уезда» (1864, опубл. 1865), но и созданный
восемью годами позднее «Очарованный странник» (1873), герой которого тоже
исполнен «страстей роковых», не учат ничему, а их персонажи внушают не гуман¬
ность, а ужас, как Катерина Львовна Измайлова, или — как Иван Северьяныч
Флягин — удивление широтой простой, нерассуждающей души, в которой
причудливо и естественно уживаются добро и зло, своеволие и жертвенность.
На склоне лет Лесков занимался нравственным воспитанием молодежи, по¬
буждая ее к чтению: «Он любил видеть около себя молодежь, направляя на дорогу
тех, которые принимались за литературу или за другое полезное дело, обращая
главное внимание в развитии на усиленное чтение. “Книгобоязнь” большой
части общества поражала и огорчала его» (с. 556).
Среди первостепенных русских писателей, поименованных в беседе с Фаре-
совым, интересно отсутствие Достоевского. Возможно, Лесков не мог простить
автору «Дневника писателя» полемических выпадов в его адрес32. Но, вероятно,
сказалась в этом умолчании и ревность к славе писателя-современника. Лесков
как-то посетовал Фаресову: «И что эта за манера у современных критиков <.. .>
начинать свою деятельность пробой над Достоевским. В мое время силомером
был Гоголь, а теперь — Достоевский: точно силомер он на Царицыном лугу.
Каждый дурак подойдет к силомеру, стукнет дубинкой по доске и глядит, как
высоко взлетело кольцо по шесту. Неужели кроме Достоевского не о чем писать
теперь людям? Писатель, который жив, печатается и читается, не заслуживает
их внимания» (с. 200). А Лесков был и ранимо самолюбив, и очень славолюбив.
Невозможно согласиться с И. И. Ясинским, обвиняющим Лескова в циничном
потворстве общественному мнению, что проявилось будто бы и в «пожарной»
статье «Северной пчелы» 1862 года, и в написании антинигилистических рома¬
нов, и в сотрудничестве с ультраконсерватором М. Н. Катковым — издателем
«Русского вестника», а затем — в повороте на сто восемьдесят градусов, в «за¬
игрывании» с либералами. «Пожарная» статья, как это было ясно уже такому
непредвзятому читателю, как Фаресов, отнюдь не обвиняла студентов в поджогах
Петербурга, хотя и принесла автору такую «известность», от которой он не мог
«очиститься» до конца своих дней. Союз с Катковым был не столько идейным33,
32	Как пишет И. И. Ясинский, Лесков и Достоевский «были именно сами на ножах друг
с другом» (с. 431). См. также: Лесков о Достоевском (1880-е гг.) / Сообщение К. П. Богаевской //
Лит. наследство. М., 1973. Т. 86. С. 606-620.
33	Об отношениях Лескова и Каткова см., например: Горелов А. А. Лесков Николай Семе¬
нович // Русские писатели: 1800-1917: Биография, словарь. М., 1994. С. 342-344.
19

АНДРЕЙ РАНЧИН
Россия № мемуарах
сколько вынужденным — редакции закрыли свои двери перед скандальным
литератором, и Лескову идти стало действительно некуда. А нигилизм автор ро¬
мана «На ножах» понимал предельно широко, находя его язвы не только в среде
радикалов, но и у представителей власти. Однако, по-видимому, действительно,
«доля правды заключается в том, что Лесков вообще любил популярничать»34.
Только в совершенно особенной перспективе — в перспективе «большого вре¬
мени», Истории и Смерти, в предчувствии Смерти и размышлении о ней — Лесков,
по крайней мере декларативно, отметал славолюбие и литературную гордость,
как ничтожный мусор. Но отметал еще и потому, что считал неисполненной
и неисполнимой высшую миссию — преображение душ, закосневших в грехе.
Горечь за остракизм, которому был подвергнут первый роман «Некуда», жгла
его на протяжении всей жизни, о чем свидетельствует сохраненный Фаресовым
монолог, в котором другие писатели, обращавшиеся к теме русского радика¬
лизма, в том числе самые знаменитые, третируются как близорукие, не чуткие
к реальности и тенденциозные: «Я дал в “Некуда” симпатичный тип русских
революционеров: Райнера, Лизу Бахареву и Помаду. Пусть укажут мне в русской
литературе другое произведение, где бы настоящие, а не самозваные нигилисты
были так беспристрастно и симпатично оценены? Ведь во всякой партии есть
симпатичные и благородные люди. Я их нашел в лице Райнера, Лизы Бахаревой
и Помады. Разве “Маркушка” Гончарова, “Бесы” Достоевского, “Полояровщина”
Крестовского или “импотенты” Тургенева в “Нови” лучше моих страдальцев?
В моих друзьях есть на чем остановиться глазу, а что они и мне были дороги —
вот вам карточка на память...» (с. 54).
Видя — в соответствии с русской традицией — в писателях учителей жизни
и наделяя их, а тем самым и себя своего рода пророческой миссией, Лесков
в то же время акцентировал и другую, не столь грандиозную, но насущно
необходимую роль литератора. Фаресов в своей книге передает содержание
беседы Лескова с государственным контролером Т. И. Филипповым. Собеседник
Филиппова настаивал и советовал: «Пора в такой малокультурной стране, как
Россия, ценить писателя выше чиновника и принимать его на службу, не жалея
денег и не сомневаясь в том, что государство выиграет и в частности, и в общем,
если литературные люди войдут в его учреждения и салоны. Не страшиться
надо литераторов, а литературная среда все-таки умная среда и уже, конечно,
честнейшая из всех остальных». Вместе с тем отношение автора «Соборян»
к государственной службе исполнено живого противоречия. Как резюмирует
34	Такое заключение принадлежит И. И. Ясинскому, лично знавшему Лескова: Ясинский К И.
Н. С. Лесков (По поводу статей А. Волынского в «Северном вестнике») // Ясинский И. И. Роман
моей жизни. М., 2010. Т. 2. С. 119.
20

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Россия
в мемуарах
Фаресов, «хотя в последние годы своей жизни Николай Семенович и осуждал
пребывание литераторов на государственной службе, говоря, что двум богам
нельзя служить, что “музы ревнивы” и что “совместительство” всегда вредно
для мысли; но он на этот раз, видимо, был доволен Тертием Ивановичем Фи¬
липповым за терпимость к литераторам и всячески старался похвалить его за
это» (с. 89).
В словах писателя, обращенных к администратору Филиппову, интересна
не только мысль о культуртрегерской миссии писателя в России и о необхо¬
димости облагородить литераторами чиновничью среду, но и нелицеприятная
оценка России — «малокультурной страны». Слышать такое из уст создателя
«Соборян», «Запечатленного ангела» и «Левши», из уст писателя, может быть,
наиболее глубоко погрузившегося в глубины русского народного характера и по¬
стигшего его тайны, слышать это от художника, необычайно чуткого к русскому
слову — церковному, мещанскому и простонародному, — на первый взгляд более
чем странно. Более чем странно и потому, что Николай Семенович любовно
ценил русскую иконопись и был одержим страстью к собиранию всевозможных
«антиков» — ими, по большей части русскими раритетами и курьезами, был
заставлен писательский кабинет. Однако это суровое суждение, это отношение
к российской повседневности, к быту и нравам подтверждают и другие мемуа¬
ристы: на страницах их воспоминаний Лесков предстает поклонником западной
цивилизации, отличающимся пунктуальностью, неизменной преданностью труду
и чувством ответственности — почти идеальная иллюстрация протестантской
этики по Максу Веберу. Как вспоминал В. А. Гольцев, Лесков был подлинным
педантом порядка: «Познакомился я с Лесковым в Петербурге, куда приехал
по делам редакции. Он жил тогда на Фурштадской. С тех пор у нас завязалась
переписка. Кстати сказать, она была у Лескова в удивительном порядке. Как-
то во время разговора ему понадобилось письмо Григоровича. Он подзывает
девочку-воспитанницу, дает ей ключ и говорит: возьми из шкафа, ящик налево,
буква Гу такое-то по счету письмо. И девочка немедленно принесла его» (с. 403).
На самом деле ничего удивительного в лесковских оценках отечества нет.
Писатель отнюдь не идеализировал ни уклад жизни и общественные отношения
в России, ни русский народный характер. Он не преклоняется перед русским
человеком, а всматривается с него — с неизменными интересом, любованием
и ужасом, порой — с отвращением. Лесков вступил в литературу с рассказом
о диком народном суеверии («Засуха», 1862), а в свои последние годы писал
и об упрямой «дурасливости», и о рабской покорности мужика (рассказ-
очерк «Продукт природы», 1893), и о вопиющем невежестве (рассказ-очерк
«Импровизаторы (Картинка с натуры)», 1892), и о русском национальном
21

АНДРЕЙ РАНЧИН
Россия
9
в мемуарах
самодовольстве, и о неприятии всего иноземного, приводящим к страшным
последствиям (очерк «Загон», 1893). Лесковские же праведники — не только
воплощение национального идеала, но и «дурачки», маргиналы, отверженные,
народом непонятые, неоцененные и ему противопоставленные. Патриархальная
Русь — «старая сказка», о которой грезит протоиерей Савелий Туберозов в «Со¬
борянах», — созданный им самим миф, текст же хроники его не подтверждает,
хотя и не опровергает35. А сказ «Левша», вошедший в национальный литера¬
турный канон (проще говоря, в школьную программу), оказывается историей
амбивалентной победы-поражения, одержанной/понесенного русскими над
англичанами/от англичан: «...подкованная <...> с замечательным искусством
блоха не может более “дансе танцевать”, то есть оказывается в известном от¬
ношении безнадежно испорченной. Произошло это от того, что обученные
“по Псалтирю да по Полусоннику” <...> тульские мастера “расчета силы” не зна¬
ли, действовали на глазок. Сам Левша в беседе с английскими “камрадами” вы¬
нужден признать, что мы, русские, “в науках не зашлись” <...>»36. Мир России
исполнен тотального насилия и бессердечно-равнодушного пренебрежения
к «душе человечкиной». Или, как высказался автор «Левши» в письме Фаре-
сову от 17 сентября 1893 года, «а вообще можно и должно держаться такого
правила, что умных даровитых людей надо беречь, а не швыряться ими, как
попало, а у нас не так. О нас Пушкин сказал:
Здесь человека берегут,
Как на турецкой перестрелке...
Мы народ дикий и ни с чем не можем обращаться бережно: гнем — не парим,
сломим — не тужим» (с. 122).
«Левша», кроме всего прочего, — «сатира на шовинизм», «насмешка над
ограниченностью национализма, неспособного увидеть истинную ценность
вещей», «Лесков хотел добродушно высмеять бахвальство русского народа»37.
35	Невозможно согласиться с К.-А. Гримстадом, приписывающим Лескову, в частности
в «Соборянах», конструирование утопии на православной основе. См.: Grimstad К. A. Styling
Russia: Multiculture in the Prose of Nikolai Leskov. Bergen, 2007. P. 52-82, 228-229. Впрочем,
утверждение автора, что лесковская «стратегия» в «Соборянах» разнонаправлена и «создает
открытый универсум культурных смыслов (an open universe of cultural meaning)» (Ibid. P. 139),
no существу дезавуирует концепцию исследования: утопия не может быть открытой и вну¬
тренне (осознанно) противоречивой.
36	Столярова И. В. Лесков и Россия // Лесков Н. С. Поли. собр. соч.: В 30 т. М., 1996. Т. 1.
С. 61. Мало того: Левша крестится, естественно, левой рукой, что соотносит его с изнаночным,
бесовским миром. См. об этом: Панченко А. М. Лесковский Левша как национальная проблема //
Панченко А. М. О русской истории и культуре. СПб., 2000. С. 396-400.
37	Маркадэ Ж.-К. Творчество Н. С. Лескова. С. 365.
22

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Россия \3* мемуарах
Некоторые воспоминания дают представление о настольных книгах Лескова,
о наиболее значимых для него сочинениях. Они упомянуты, например, в при¬
надлежащем Н. Макшеевой описании лесковского кабинета: «Всякий раз, как
я входила в кабинет Н. С., меня охватывала особая атмосфера, проникнутая
духовною жизнью. Никогда не изгладится из моей памяти большой письменный
стол, на котором стояли избранные книги покойного (Евангелие, Платон, М.
Аврелий, “Герои” Карлейля, Декамерон) <...> Придешь, бывало, к нему, Н. С. си¬
дит за письменным столом, погруженный в чтение» (с. 549-550). Высочайшим
вместилищем духовных истин для Лескова было, особенно в поздние годы жизни,
Евангелие, понимаемое внецерковно, сходно с Толстым, — исключительно как
нравственно-учительная книга. Интерес к «Декамерону» связан с противопо¬
ложным полюсом натуры хозяина — с полуприкровенным влечением к пряной
эротике, к «солененькому», порой вплоть до скабрезности. (Разрозненные свиде¬
тельства этого влечения оставили Аким Волынский и, в передаче П. Пильского,
А.	А. Измайлов.) Вместе с тем особенное внимание к творению Боккаччо, может
быть, объясняется сюжетной поэтикой его новелл — с неожиданными пуантами,
наподобие сюжетной структуры такого жанра, как анекдот, столь любимый
автором «Путешествия с нигилистом» и «Мелочей архиерейской жизни». Кар-
лейль, несомненно, привлекал Лескова, певца чудаковатых праведников, темой
героического. Что же касается Платона и «Размышлений» Марка Аврелия, они
были, очевидно, близки Лескову погруженностью в мысли о смерти. Платонов¬
ский Сократ в диалоге «Федон» говорил о мыслителях: «Те, кто подлинно предан
философии, заняты, по сути вещей, только одним — умиранием и смертью»38.
Об этом же — трактат римского философа на троне. Как замечает Макшеева,
Лесков даже отдавал предпочтение философским трудам перед изящной сло¬
весностью: «Сочувствуя свободному развитию человека в духе истины и добра,
Н. С. в писателе наиболее ценил воспитателя людей, не понимая увеселительного
искусства для искусства. Древние философы и моралисты составляли любимое
чтение его за последние годы, Платон, Сенека, М. Аврелий были часто у него
на языке. Про первого Н. С. говорил: “Платона надо читать постоянно. Один
мой знакомый, всякий раз, что я у него бываю, прочтет вслух что-нибудь из
Платона. Его надо иметь настольной книгой, на нем можно воспитать мышление”.
Мне живо представляется гуляющим по Таврическому саду или сидящим
на скамеечке своего палисадника, величавый старик с книжкой в руках. Ста¬
рик — это Н. С., книжка — письма Сенеки к Люцилию. “Вот, недорогая книжка,
а чего она стоит», — говорил он”» (с. 552).
38	Платон. Соч.: В 3 т. М., 1970. Т. 2. С. 59 (пер. с древнегреч. С. П. Маркиша).
23

АНДРЕЙ РАНЧИН
Россия
5
в мемуарах
Стоики Сенека и Марк Аврелий, как и Платон, могли привлекать Лескова
отчасти потому, что являлись до некоторой степени «христианами до Христа».
Однако прежде всего они были важны, так как побуждали к мужественному
приятию смерти, а Сенека, как ранее Сократ, даже являл собой пример герои¬
ческой кончины.
О	Сократе и Сенеке как об образцах должного поведения человека перед лицом
смерти Лесков беседовал с Фаресовым за несколько дней до собственного ухода
из жизни: «Надо всегда быть около крупного вопроса... Болезнь моя не мешает
мне думать, как всё здесь постыло и гадко. Хочется перейти поскорее в иной мир.
Не читать наших газет, не видеть без всякой нужды добровольных падений...
Там ведь это в заслугу не поставят! Хоть перед смертью от всего отрешиться
и подумать о другом... Вот, возишься с докторами, и земная жизнь увлекает меня;
а задумаешься о ней, захочешь новой и совершенной жизни... Всё заманчивее
для меня становится она после этой жизни; всё с большим нетерпением я жду
своего ухода из тела... Что-то там? Лучше ли будет? Я думаю, лучше... Природы
с нами не будет нашей... Этого тела... А без него и дух лучше! Вот как умирали
Сократ и Сенека. Ничего им не было жаль оставить здесь, и лучшего дела они
ждали там... Отлично были подготовлены к смерти и не боялись ее. Каждому
надо подготовить себя к ней. А мы мало думаем об этом...» (с. 239-240).
Лесковский «стоицизм», основанный на пессимистическом взгляде на мир
и на земное существование как на бессмыслицу, полную боли и зла39, а не как
на приготовление к жизни вечной, в главном был далек от христианства. От
христианства же — мотив примирения с ближними, прощения их на пороге
своей смерти. «Помирись со всеми, с кем ссорился в этой жизни, особенно
с женщинами... Многие в нужде... Забыты. Ведь ссоры создают не люди, а отно¬
шения. Вы перестали говорить с человеком, но он остался тем, чем был и ранее.
Возникли только новые между вами отношения. Но человека надо поставить
выше этих отношений и побороть их в себе. Кто первый идет мириться, тот
всегда прав... Да если он и не идет ко мне, то что же из того? Я все-таки по¬
мирюсь с ним и пойду к нему», — эти слова, сказанные Лесковым незадолго до
кончины, записал Фаресов (с. 241). Но при этом путем души к Богу после смер¬
ти тела Лесков считает не спасительную благодать, а — в традиции античного
любомудрия — самосовершенствование, особенно важное в предсмертные дни,
часы и минуты: «А перед смертью всегда следует подумать, с какими людьми ты
общаешься и с какими чертами души явишься к Тому, от Кого получил жизнь.
39	По свидетельству Макшеевой о писателе, «Мопассан поражал его своею безысходной
скорбью над человеческою жизнью и признанием ее бессмысленности. Как он, так и Шопен¬
гауэр были родственны этому мрачному уму» (с. 556).
24

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Россия
S5
в мемуарах
Ведь со смертью тела душа не умирает, а возвращается туда, откуда пришла
в мир, только с новыми, приобретенными здесь чертами. Вот и следует забо¬
титься, чтобы душа приобретала здесь всё лучшие и лучшие черты, чтобы она
совершенствовалась...» (с. 240).
Завороженный Смертью, особенное в последние годы своей жизни, когда он
тяжело болел и ощущал ее ледяное дыхание, много о ней говоривший, Лесков
табуировал тему умирания в своем творчестве — видимо, как слишком личную,
бередящую и терзающую душу и страшную. Аким Волынский даже утверждал,
что Лесков «был подвержен приступам трусливого физического страха смерти»40.
(Оценить достоверность этого бестактного замечания невозможно.) В лесков¬
ских произведениях приближение человека к смерти не изображается изнутри.
Смерть объективирована: это то, что может случиться и случается с другими.
В этом Лесков полностью противоположен Толстому, чьи произведения полны,
по выражению Льва Шестова, «откровения смерти»41. При этом в толстовские
описания смерти и умирания Лесков вглядывался пристально и нашел для их
характеристики очень глубокие и точные слова42.
Почти полностью за пределами лесковского творчества осталась и провоз¬
глашаемая им нелюбовь к маленьким детям, соседствовавшая, впрочем, с про¬
явлениями ласки и заботы. Несомненное исключение — отношение к детям
приверженцев «нового христианства», в том числе одной из главных героинь
рассказа «Зимний день (Пейзаж и жанр)» (1894) Лидии: «Она вообще о детях
заботится, но никогда ими не восхищается и даже их не целует. <...> Она до¬
пускает только заботливость, а любить, по ее рассуждению, должно только
того, кто сам имеет любовь к людям»43. А. И. Фаресов запомнил исполненное
скепсиса и даже неприязни суждение о детях, отношение к которым Лесков
перенес на юношество: «Недавно издательница одного детского журнала просила
у меня мой портрет для своего издания и обещала назвать меня “другом детей”.
Никогда! — ответил я ей. Никогда я не был другом детей. Я не могу быть другом
неизвестной величины. Моим другом может быть только зрелый человек, с по¬
литическим благородством, с характером, способный бороться против соблазнов,
умеренный в своих привычках и т. д. Я могу заботиться о пище для детей, о том,
40	Волынский А. Н. С. Лесков // Н. С. Лесков: Классик в неклассическом освещении. С. 64.
41	Шестов Л. На весах Иова (Странствования по душам) II Шестов Л. Соч.: В 2 т. М., 1993.
Т. 2. С. 113.
42	См.: Лесков Н. С. Герои Отечественной войны по гр. Л. Н. Толстому («Война и мир».
Соч. гр. Л. Н. Толстого, т. V, 1869 г.) // Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. Т. 10. С. 98-102; Он же.
О куфельном мужике и проч. // Там же. Т. 11. С. 139-143.
43	Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. Т. 9. С. 422.
25

АНДРЕЙ РАНЧИН
Россия
&
в мемуарах
чтобы они были целы и здоровы, но любить я могу только равное мне или выше
меня лицо. Но неужели я могу любить одинаково своего внука и Л. Н. Толстого
и Вл. Соловьева? Да никогда! <...> Дети — это нерешенный вопрос, неизвестная
величина. Так называемая “детская невинность” —есть только воображаемое
достоинство. Ведь невинность не заключается же в исключительном эгоизме,
а все дети по преимуществу эгоисты, и цель воспитания заключается в том,
чтобы сделать их гуманными и добрыми “слугами человечества”. За что же я буду
любить их, если слово “любовь” понимать серьезно?» (с. 250-251).
Однако Макшеева вспоминала, что «по рассказам людей, видевших Н. С.
с детьми, можно заключить, что старик на себя клепал: в его сердце таилась
ласка и для маленьких бессознательных существ, с которыми он любил иногда
возиться. Только его привязанность к детям не ограничивалась родственным
чувством. Когда я при нем находила утешительным заключение “Docteur Pascal”
Zola о преемственности жизни, о том, что мы продолжаемся в наших детях, он
заметил: “Свои ли дети или чужие, это все равно. Самые лучшие люди нередко
имеют недостойных детей”, и эту мысль, что привязаться можно равно как
к своему ребенку, так и к чужому, он развил в своей “Посмертной просьбе”, где
выразил заботу об оставленной им воспитаннице» (с. 553).
Не нашло прямого отражения в произведениях Лескова и отрицание брака
и любви к женщине, о чем Лесков говорил Макшеевой: «Наталкиваясь по¬
стоянно на темные стороны семейной жизни, Н. С., как натура крайняя, стал
отрицательно относиться к браку вообще, считая его тормозом для развития
человеческого духа, именно потому, что часто семейный человек бывает вы¬
нужден идти на компромисс. <...> Увлекаясь христианством и стоицизмом, он
имел, разумеется, в виду не буржуазный идеал узкой домашней жизни, а нрав¬
ственный или гражданский подвиг. “Не оженивыйся печется о Господнем”, вот
основная идея предпочтения свободы семейной жизни и со стороны Лескова,
и со стороны людей толстовского направления» (с. 551). Макшеева приводит
и другое выразительное высказывание своего собеседника: «“Сатана ли, демиург
ли порождает в нас любовь?” — восклицал Н. С. по поводу зла, приносимого
любовною страстью. “Красивая и злая женщина очень опасна для мужчины, —
говорил он. — Чувственность служит сильным двигателем в жизни”» (с. 553).
В этом восприятии эроса и женщины причудливым образом соединились,
сплелись и идеал античного мудреца — уединение и атараксия-невозмутимость,
и «манихейский» дуализм, отвергающий все плотское, и страх перед разруши¬
тельной и смертоносной женской сексуальностью, запечатленный еще в «Леди
Макбет Мценского уезда», и аскетизм толстовского рода, и личный чудовищный
опыт семейной жизни.
26

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Россия
в мемуарах
При этом последовательным толстовцем во взгляде на половую любовь
Лесков не был (ср. беседы Лескова с Л. Я. Гуревич (в настоящем издании)
и с А. Л. Волынским44). Двойственное отношение к половой любви проявляется
в оценках Лесковым «Крейцеровой сонаты» Л. Н. Толстого (ср., с одной стороны,
во многом полемический по отношению к взглядам Толстого на любовь, пол
и измену женщины рассказ Лескова «По поводу “Крейцеровой сонаты”» (опубл.
посмертно)45; см. также рецензию М. О. Меньшикова «Прикрытый грех»46; резко
оценил Лесков «проповеди, выверты и крейцеровы сонаты» Толстого в беседе
с Б. В. Варнеке (с. 498)). Но сохранилась незаконченная заметка Лескова («Замет¬
ка о браке»), в которой он, солидаризируясь с Толстым, доказывает, что брак
не был установлен и освящен Христом47. Мысли из этой заметки текстуально
совпадают с высказываниями «новой христианки» Лидии из рассказа Лескова
«Зимний день». В письме М. О. Меньшикову от 11 июня 1893 года Лесков учение
Толстого о половой любви относит «к крайностям его кипучего, страстного
духа» и утверждает, что половое влечение естественно и освящено Творцом48.
В повести «Полунощники» писатель, вслед за своей героиней Клавдией и ее
единомышленниками, отдает предпочтение безбрачию перед браком и ставит
идейный союз между мужчиной и женщиной выше страсти, хотя и не отрицает
безусловно брак и половую любовь к таковые49. Ср. аналогичные и еще более
категоричные мысли в рассказе Лескова «Зимний день (Пейзаж и жанр)».
Мемуаристы нередко фиксируют и антиномичность лесковских воззрений,
и противоречивость натуры писателя. Многомерность и многокрасочность
характера Лескова выявляется также благодаря скрещению, сочетанию разных
точек зрения. Большинство из авторов воспоминаний рисуют портрет Лескова
светлыми красками. Яркие исключения — Боборыкин и особенно Ясинский,
лично задетый Лесковым, о чем он пишет в посвященной Лескову главе своих
воспоминаний «Роман моей жизни». На страницах мемуаров Лесков чаще все¬
го предстает человеком мягкосердечным, хотя порой вспыльчивым и резким.
44	См.: Волынский А. Л. Н. С. Лесков // Н. С. Лесков: Классик в неклассическом освещении.
С. 78-79, 87.
45	Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. Т. 9. С. 32-49.
46	Меньшиков М. О. Критические очерки. СПб., 1902. Т. 1. С. 175-204.
47	См. публикацию: Заметка о браке / Предисл. и публ. А. М. Ранчина // Лит. наследство.
М., 2000. Т. 102, кн. 2. С. 86-88. Судя по содержанию, заметка написана в 1891 г.
48	РО ИРЛИ. 22574. См. публикацию письма с моей интерпретацией в статье: Ратин А. М.
К поэтике литературной мистификации: легенды Н. С. Лескова по старинному Прологу // Тыня¬
новский сб.: Шестые — Седьмые — Восьмые Тыняновские чтения. М., 1998. Вып. 10. С. 108-109.
49	См.: Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. Т. 9. С. 193-194, 209-211, 216.
27

АНДРЕЙ РАНЧИН
РоссияК^^ мемуарах
Он добр: настойчиво пытается помочь оставшемуся без средств существования
журналисту С. С. Гусеву; скорбит вместе с Е. Н. Ахматовой о смерти ее ребенка
(«Это участие не изменилось до самой смерти Н. С., что делает большую честь
его доброму сердцу и его терпеливости, потому что мое нравственное состояние
в то время делало меня не слишком приятной собеседницей» (с. 415)); посещает
вместе с сыном Андреем одинокую Толиверову на Новый год, почувствовав, как
ей должно быть тоскливо; предотвращает дуэль Фаресова. Отличает Лескова
и живой интерес к жизни и к молодым, несмотря на тяжелую болезнь и часто
угнетенное душевное состояние. «С виду несколько суровый, подчас и резкий,
Н. С. имел доброе сердце. Он всегда готов был прийти на помощь и деньгами,
и хлопотами, и советом; заботился об устройстве бывших у него в услужении
лиц, делал складчины в пользу нуждающихся. <...> Правдивый, требовательный
Н. С. смягчался, когда замечал произведенное его резкостью на собеседника
тяжелое впечатление, и тут становился особенно привлекательным. Мягкое
настроение делало его милым и трогательным, и все чаще в нем проглядывало
за последнее время его жизни. Но правду он любил больше всего и не стеснялся
ее высказывать», — пишет Макшеева (с. 556).
На другом полюсе — Лесков почти карикатурный, шаржированный, нари¬
сованный злым пером Ясинского: исполненный фальши (Макшеева, напротив,
подчеркивала почти физическую боль своего собеседника при столкновении
с любой неправдой), равнодушный к другим, к их чувствам и мыслям, зато
крайне обидчивый и мстительный, когда задет он сам.
Приближение к тайне лесковского «я» затруднено и потому, что писатель,
страдавший мнительностью50, был человеком очень закрытым, видимо приот¬
крывавшимся лишь в мгновения душевной размягченности. Два автора — Быков
как очевидец и Пильский со слов Измайлова — описывают, как нежданный гость
застает хозяина коленопреклоненным перед картиной религиозного содержания
и Лесков пытается превратить жаркую молитву, невозможную для приверженца
«истинного», внеобрядового христианства, или в проявление минутной душевной
слабости, или в ползание в поисках оторвавшейся пуговицы.
Между тем душа эта была слишком широкой, и в ней, говоря словами за¬
клятого лесковского соперника Достоевского, уживались и боролись идеал
Мадонны и грех содомский. П. Пильский сохранил удивительное свидетельство
А.	А. Измайлова: «Измайлов рассказывал мне ошеломляющие подробности.
На мятущуюся, страстную и даже дикую душу Лескова они проливают яркий
50	Б. В. Варнеке вспоминает о фобии Лескова, связанной со страхом, что рассыльный может
вскрыть письмо с его корректурой и станет известно его утаенное авторство.
28

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Россия
в мемуарах
свет. На столе (или в столе) у него был прекрасный крест на слоновой кости,
чудесной работы, вывезенный из Иерусалима, вызвавший невольный вздох вос¬
хищения. Однажды, в минуту откровенности, Лесков, шутя, обратил внимание
Измайлова на сделанное в скрещении кругленькое стеклышко. А приблизив
крест к своим плохо видевшим глазам, Измайлов оторопел: там за стеклышком
была вставлена совершенно неприличная картинка» (с. 593)
Параллель между лесковским кощунством и безобразным и «бесообразным»
поведением старозаветных купцов — персонажей его рассказа «Чертогон»,
проводимая П. Пильским, носит поверхностный характер и по существу не¬
оправданна: «безобразники» из «Чертогона» следуют древней традиции и четко
разграничивают кощунство (антиповедение) и поведение истинное, правильное:
расплатой за непотребство, служащее средством освобождения от «бесовства»,
является обязательное покаяние51. В случае с лесковским крестом-«раритетом»
священное и срамное неразрывно сплетены. Это затея возможна только для
религиозного вольнодумца Нового времени.
Уловить, увидеть «истинного» Лескова необычайно сложно и потому, что он
обладал очень переменчивым нравом. «На Лескова часто находили часы скорби,
которые омрачали всякий в нем радостный порыв.
— Это как на музыке, — говорил он. — Идешь веселым и вдруг под звуки
музыки начнешь думать... А думы у меня всё невеселые, тяжелые... Оттого
я и музыку не люблю», — вспоминает Фаресов (с. 569).
Пережитая травля и другие злоключения оставили в его душе неизглади¬
мый темный след, что хорошо почувствовала молодая 3. Н. Гиппиус, видевшая
маститого художника лишь мельком: «Тогдашнее неведение мое всех душащих
“реакций” и “нереакций” не помешало мне почувствовать, что большой человек
этот чем-то удушен. Может быть, и озлоблен. Не знаю. В нем и наверное — из-
мученность» (с. 483).
Наконец, несколько нечетким этот мозаичный портрет Лескова вышел еще
и потому, что в памяти мемуаристов отложились лишь некоторые, по-видимому,
наиболее четко выраженные или неоднократно повторенные суждения писателя52.
51	Ср. об укорененности глубинной связи поступков центрального персонажа-кощунника
с представлениями, бытовавшими в Древней Руси: Панченко А. М. Русская культура в канун
петровских реформ. Л., 1984. С. 100-103.
52	Судя по воспоминаниям о Лескове, а также по его письмам, он настойчиво повторял
определенный набор высказываний, выраженных в неизменных формах. Таково, например,
уподобление себя человеку со светящейся плошкой или светильником, идущему за «факело¬
носцем» Толстым. Своеобразными топосами лесковского идиолекта, отраженными как в его
текстах, так и в мемуарах о писателе, становятся и цитаты из сочинений других авторов, на¬
пример реминисценции из драмы А. Н. Майкова «Три смерти».
29

АНДРЕЙ РАНЧИН
Россия мемуарах
Так, Н. Макшеева проникновенно описала разговоры Лескова в самых общих
чертах: «Проносятся в моей памяти вечера, проведенные в уютном кабинете
Лескова, дававшие так много материала для внутренней деятельности собесед¬
ника: общество Н. С. толкало мысль, порою мучило ее, но никогда не оставляло
в дремоте, застой был нестерпим его энергической натуре, и, волнуясь сам, он
волновал и окружающих. Разговор Лескова велся по преимуществу “о чем-нибудь”,
а не “о ком-нибудь”, из самой заурядной вещи он умел сделать животрепещущий
вопрос. Даже и разговорам о знакомых, обыкновенно принимающим характер
пересуд, он придавал общечеловеческий интерес, извлекая из своих наблюдений
яркие сцены семейной или общественной жизни, делая из них смелые и любо¬
пытные выводы» (с. 549). Но передала мемуаристка только несколько его моно¬
логов отвлеченного характера. Боборыкин вообще не приводит высказываний
Лескова, а сравнение книги Фаресова «Против течений» с его же вошедшими
в настоящий сборник статьями о писателе показывает, сколь много ценного
в нее не вошло. Остается только гадать, что не попало в статьи.
Достоверность книги Фаресова — наиболее обстоятельного свода мнений
Лескова по самым разным вопросам — у исследователей вообще вызывает
сомнения. «Значительную по объему и главную по своей объясняющей роли
часть книги составляют высказывания самого Лескова. Насколько достоверны
они вообще, с какой точностью передаются слова писателя, Фаресов обычно
не говорит, установить это невозможно, а поводы для сомнений возникают не¬
редко. Между тем Лесков высказывается у Фаресова на важные темы — о своих
прошлых и настоящих взглядах, о собственном творчестве, о других писателях,
сообщает о событиях своей жизни, и автор книги, приняв на себя полномочия
друга и доверенного биографа, передает подобные сообщения с такой уверенно¬
стью в их правдивости, будто сам был тому свидетелем. <...> Опубликованные
тексты, письма и другие документы, допустим, не вызывают недоверия, однако
Фаресов далеко не всегда указывает на их источник, а цитирует он, как подчас
выясняется, не с абсолютной точностью»53.
Фаресов не обладал достоинствами и пытливой наблюдательностью собесед¬
ника Гете Эккермана (с ним, напомню, автора книги «Против течений» полу¬
иронически сравнил Б. М. Эйхенбаум), дорожившего «знакомством с великим
человеком» и записывавшего, «жадно впитывая смысл его слов»54.
На что почти неизменно обращали внимание мемуаристы — это на несколько
юродственную эксцентричность автора «Левши» и «Скомороха Памфалона».
53	Котельников В. Указ. соч. С. 24.
54	Эккерман И. П. Разговоры с Гете / Пер. с нем. Н. Манн. Ереван, 1988. С. 39.
зо

ЖИЗНЬ И МНЕНИЯ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА, ОПИСАННЫЕ ЕГО ДРУЗЬЯМИ, ЗНАКОМЫМИ И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЯМИ
Россия У* мемуарах
Один из самых выразительных примеров лесковских «выходок» запечатлел
В.	Г. Авсеенко: «Помню такой случай. Лесков сидел у меня в кабинете, как вдруг
раздался звонок.
— Это Д.55! — воскликнул он, назвав одного ныне покойного литератора,
тоже любившего пройтись на счет приятелей. — Он как войдет, так сейчас же
начнет ругать меня.
И прежде, чем я опомнился, Лесков с необычайною быстротою залез под
письменный стол и притаился там. К моему большому смущению Д., которого
я не мог предупредить, действительно тотчас же заговорил о Лескове в довольно
неблагоприятном тоне. Тогда Лесков с хохотом вылез из-под стола, безгранично
довольный сыгранной им шуткой. Но Д. очень обиделся, и с тех пор отношения
между ним и Лесковым так и остались испорченными» (с. 349).
Приходится согласиться с грустной констатацией А. В. Амфитеатрова: «О тех
<...> литераторах, которые знали Лескова и рассказывали о нем и в печати,
и в обществе, я всегда получал впечатление, что, собственно говоря, они Лескова
не знали, а только были знакомы с ним: так много в хранилищах этого литера¬
турного предания, которое свежо, а верится в него с трудом, — мистификации,
гримас, игры не то глумливой, не то юродивой... По-видимому, душа Лескова
отмыкалась для внешнего мира трудно, и свидетелей несомненно мучительного
жития ее было и сохранилось немного»56.
55	По мнению А. Н. Лескова, это был Г. П. Данилевский; см.: Лесков А. Н. Жизнь Николая
Лескова по его личным, семейным и несемейным записям и памятям. М., 1984. Т. 1. С. 279.
56	И. Л. Икс [Амфитеатров А. В.]. Указ. соч.

А.	И. Фаресов
ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н. С ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ,
СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
I
«О себе самой». — Детство Н. С. Лескова. — Влияние православной
и протестантской семьи. — Самообразование. —
Служба в Орловской уголовной палате суда. — Переезд в Киев. —
Служба в Киевской казенной палате по рекрутскому отделению. —
Идеализм молодости. — Оставление казенной службы и переход
на частную в Русское общество пароходства и торговли, а затем
в контрагентство Шкотта. — Полезность службы в молодости
писателя для ознакомления с народом и порядками.
Я имею в руках копию собственноручного письма Н. С. Лескова «О себе самом»,
как сказано в его подлинном письме на имя В. Г. Швецова, бывшего секретаря
редакции «Живописного обозрения» и ныне чиновника особых поручений
при министре земледелия А. С. Ермолове. В заметке «О себе самом» написано
следующее:
Николай Семенович Лесков. Происходит из дворян Орловской губернии. Родился
4 февраля 1831 года в селе Горохове Орловского уезда. Детство провел в с. Панине
Орловской губернии Кромского уезда. Обучался в орловской гимназии. Осиротел
на 16 году1 и остался совершенно беспомощным. Ничтожное имущество, какое
осталось от отца, погибло в огне. Это было во время знаменитых орловских
пожаров. Это же положило предел и правильному продолжению учености.
Затем — самоучка.
Служил непродолжительное время в гражданской службе, где положение
сблизило Лескова с покойным Ст. Ст. Громекой. Сближение это имело решитель¬
ное значение в дальнейшей судьбе Лескова. Пример Громеки, оставившего свою
казенную должность и перешедшего в Русское общество пароходства и торговли,
послужил к тому, что и Лесков сделал то же самое: поступил на коммерческую
службу, которая требовала беспрестанных разъездов и иногда удерживала его
в самых глухих захолустьях2. Он изъездил Россию в самых разнообразных
направлениях, и это дало ему большое обилие впечатлений и запас бытовых
32

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
&
в мемуарах
сведений. Письма, писанные из разных мест к одному родственнику, жившему
в Пензенской губернии (А. Я. Шкоту), заинтересовали Селиванова, который
стал их спрашивать, читать и находил их «достойными печати», а в авторе их
пророчил «писателя».
Писательство началось случайно. В него увлекли Лескова сначала про¬
фессор Киевского университета доктор Вальтер, убедивший Лескова написать
фельетон для «Современной медицины»3, а решительное закабаление Лескова
в литературу произвели опять тот же Громека и Дудышкин с А. А. Краевским.
С тех пор все и пишем.
В мае или в июне 1890 г. этому писанию совершится 30 лет'1. Беллетристи¬
ческие способности усмотрел и поддерживал или поощрял Аполлон Григорьев5.
Верно: Н. Лесков6.
Эти краткие сведения «О себе самом» нуждаются в значительных дополнениях.
Предки Н. С. Лескова происходили из духовного звания, и самая фамилия идет
от погоста Лесок, Кромского уезда, где они священствовали многие годы7. Отец
писателя, Семен Дмитриевич, тоже был сын священника, но служил дворянским
заседателем в Орловской палате уголовного суда и впоследствии хлопотал о за¬
числении себя с детьми в дворянское звание. Нго ходатайство было удовлетворено.
Таким образом, Николай Семенович происходил уже из дворянской семьи, а мать
его, Марья Петровна, была взята из семьи крупных землевладельцев-дворян Ал-
ферьевых. На фотографической карточке, изображающей деревенскую усадьбу
и подаренной мне, имеется его собственноручная надпись: «Господский дом в селе
Горохове, Орловской губернии. В этом доме родился Н. С. Лесков»8. В некоторых
некрологах о нем сказано, что детство свое Лесков провел в другом селении
Орловской губернии, в селе Панине, Кромского уезда9. Несомненно, что часть
детства Николай Семенович проводил иве. Панине; но Лесков связывал свои
детские впечатления и с усадьбой в с. Горохове и по этой причине даже под¬
писывался псевдонимом Николай Горохов под статьями: «Николай Гаврилович
Чернышевский в его романе “Что делать?”» (Северная пчела. 1863. № 142) и т. д.10
О пребывании Николая Семеновича в родной семье мы знаем из его собственных
об этом воспоминаний в «Юдоли», «Овцебыке», «Печерских антиках», «Томленье
духа», «Из воспоминаний Меркула Праотцева» и т. д. Он сам говорит в «Юдоли»:
«Мы в своем родственном кругу были в особливых сближающих условиях к про¬
тестантам, так как одна из моих теток была замужем за англичанином (Шкотом),
и все мы (тогдашняя молодежь) выросли в уважении к верованиям и благочестию
родственного нам английского семейства, в котором наши старшие нередко стави¬
ли нам, молодым, на вид образцы деятельной христианской жизни, послужившие
нам во многом примерами». Лесковы имели и своих крепостных; их отношения
к последним были более гуманны, чем у многих помещиков. В 40-х годах возникла
33

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
Е5
в мемуарах
среди крестьян боязнь предстоящего неурожая, и они избегали обработывать
поля. В нескольких господских имениях упорство крестьян против посевов было
строго наказано, но Лесковы не прибегали к крутым мерам и «людей не стегали»,
несмотря на то, что пророчества баб о наступающем неурожае росли, каждое не¬
счастье приписывалось грядущей беде, бездождье крестьяне пытались устранить
сжиганием на полях свечей из сала убитого ими человека и т. д. Голод поражал
и людей, и животных. «Во всяком случае, — говорит Николай Семенович, — из¬
вестная художественная группа Репина, изображающая поволжских бурлаков,
представляет гораздо более легкое зрелище, чем те мужичьи обозы, которые
я видел в голодный год, во время моего детства. Я тогда был в том возрасте, когда
дети набираются впечатлений».
О помощи несчастным крестьянам никто в то время не думал. «Повсюду
была юдоль плача... Голод ума, голод сердца и голод души. И тогда уже всякий
голод!» — говорит Лесков. В это-то время в семью Лесковых приехала тетя Полли
(Пелагея Дмитриевна), жившая в молодости достаточно греховно и исправив¬
шаяся впоследствии до неузнаваемости. Вместе с квакершей Гильдегардой она
стала ходить за больными крестьянами и организовала им посильную помощь.
Идеалистка Полли и запечатлелась на всю жизнь в памяти будущего писателя,
и он приписывает ей первоначальный толчок своему нравственному развитию11,
как видно из следующей описанной им сцены. После трудов среди больных
крестьян Полли и Гильдегарда
пели «cantique» на текст «Приходящего ко Мне не изгоню вон» (Иоанна,VI, 37),
и слова их песни перед звездами (в русском переводе) были:
Таков как есть, — во имя крови,
За нас пролитой на кресте,
За верой, зреньем и прощеньем,
Христос, я прихожу к тебе.
Я был поражен и тихой гармонией этих стройных звуков, так неожиданно
наполнивших дом наш, а простой смысл художественных слов песни пленил мое
понимание. Я почувствовал необыкновенно полную радость от того, что всякий
человек сейчас же, «таков как есть», может вступить в настроение, для которого
нет расторгающего значения времени и пространства. И мне казалось, что как
будто, когда они тронулись к Нему «за верой, зреньем и прощеньем», и Он тоже
шел к ним навстречу, Он подавал им то, что делает иго Его благим и бремя Его
легким... О, какая это была минута! я уткнулся лицом в спинку мягкого кресла
и плакал впервые слезами неведомого мне до сей поры счастья, и это довело
меня до такого возбуждения, что мне казалось, будто комната наполняется
удивительным тихим светом, и свет этот плывет сюда прямо со звезд, пролетает
34

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н. С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
в окно, у которого поют две пожилые женщины, и затем озаряет внутри меня
мое сердце, а в то же время все мы — и голодные мужики, и вся земля — не¬
семся куда-то навстречу мирам... О, если бы за все скорби жизни земной еще
раз получить такую минуту при уходе из тела! Этот вечер, который я вспоминаю
теперь, когда голова моя значительно укрыта снегом житейской зимы, кажется,
имел для меня значение на всю мою жизнь12.
Свидетельство Лескова о квакерском влиянии в их доме подтверждается, между
прочим, и тем, что он всю жизнь занимался вопросами пиетизма, а под конец жизни
это воплотилось у него, по выражению Вл. Соловьева, «в подчинении своей кипучей
натуры правилам воздержания и бесстрастия»13. Во время обучения в орловской
гимназии Н. С. потерял отца м, но уже в это время говорит он о себе: «Я был тронут
с старого места. Я ощущал голод ума, и мне милы были те звуки, которые я слышал,
когда тетя и Гильдегарда пели, глядя на звездное небо, давшее им “зрение”, при
котором можно все простить и все в себе и в других успокоить»15. В городе Орле
Лесков более энергично занялся самообразованием, и на вопрос о подготовлении
к литературному поприщу он незадолго до смерти ответил своему знакомому16:
Мне кажется, я подготавливался к нему постепенно с самых малых лет... На¬
чалось это с чтения самых разнообразных книг, а в особенности беллетристов,
во время моего пребывания в Орловской гимназии. Я в этом городе посещал
дом А. Н. Зиновьевой, племянницы известного писателя кн. Масальского.
У г-жи Зиновьевой была богатая библиотека, доставлявшая мне массу материала
для чтения — я перечел ее почти всю...17 Так началось мое умственное развитие,
продолжавшее затем быстро прогрессировать [...]
По смерти отца Лесков не мог окончить курс в гимназии. Ему пришлось оста¬
вить гимназию в четвертом классе и поступить на службу в Орловскую уголовную
палату суда18, а в 1849 г. перевестись в Киев.
В Киеве, — пишет Лесков о себе, — я выучился петь одну латинскую песню, про¬
читал кое-что из Штрауса, Фейербаха, Бюхнера, Бабефа. Вопросы, занимающие
нас теперь, тогда еще не поднимались, и во множестве голов свободно и властно
господствовал романтизм, господствовал, не предчувствуя приближения новых
направлений, которые заявят свои права на русского человека и которые рус¬
ский человек известного направления примет, как он принимает все, т. е. не со¬
всем искренно, но горячо, с аффектациею и с пересолом. Тогда еще мужчины
не стыдились говорить о чувствах высокого и прекрасного, а женщины любили
идеальных героев, слушали соловьев, свиставших в густых кустах цветущей си¬
рени, и всласть заслушивались турухтанов19, таскавших их под руку по темным
аллеям и разрешавших с ними мудрые задачи святой любви20.
35

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
В повести «Детские годы (из воспоминаний Меркула Праотцева)» Лесков
вспоминает «святую любовь» к женщине в следующих трогательных словах:
— Учиться везде можно, — отвечала она, — даже и в тюрьме и на службе —
и учиться непременно должно не для прав и не для чинов, а для самого себя, для
своего собственного развития. Без образования тяжело жить.
Мне помнится, что я под конец мазурки дал ей слово, что буду учиться
и именно так, как мне она внушила, т. е. не для получения привилегии21 и прав,
а для себя, для своего собственного усовершенствования и развития.
Странная, прекрасная и непонятная женщина, мелькнувшая в моей жизни,
как мимолетное видение, а между тем бросившая в душу мне светлые семена: как
много я тебе обязан и как часто я вспоминал, — предтечу всех моих грядущих
увлечений, — тебя, единственную из женщин, которую я любил и не страдал
и не каялся за эту любовь! О, если бы ты знала, как ты была мне дорога, не тог¬
да, когда я был в тебя влюблен моей мальчишеской любовью, а когда я зрелым
мужем глядел на женщин хваленого, позднейшего времени и... с болезненной
грустью видел полное исчезновение в новой женщине высоких, воспитывающих
молодого мужчину инстинктов и влечений, исчезновение, которое восполнят
разве новейшие женщины, выступающие после отошедших новых.
Старый Киев, до Бибиковских мер22, был дорог Лескову по многим причинам,
имеющим значение для его биографии. Он писал о нем:
Жаль превосходнейшей аллеи рослых и стройных тополей, которая вырублена уже
при Анненкове для устройства на ее месте нынешнего увеселительного балагана,
с его дрянными увеселениями. Но всего более жаль тихих куртин верхнего сада,
где у нас был свой лицей. Тут мы молодыми ребятами, бывало, проводили целые
ночи до бела света, слушая того, кто нам казался умнее, кто обладал большими
против других сведениями и мог рассказать нам о Канте, о Гегеле, «о чувствах
высокого и прекрасного»23, и о многом другом, о чем теперь совсем и не слыхать
речей в садах нынешнего Киева. Теперь, когда доводится бывать там, все чаще
слышишь только что-то о банках и о том, кого во сколько надо ценить на деньги.
Любопытно подумать, как это настроение отразится на нравах подрастающего
поколения, когда настанет его время действовать.
Нравы, собственно говоря, изменились еще более, чем здания, и тоже, может
быть, не во всех отношениях к лучшему. Перебирать и критиковать этого не будем,
ибо «всякой вещи свое время под солнцем»24, но пожалеть о том, что было мило
нам в нашей юности, надеюсь, простительно, и кто, подобно мне, уже пережил
лучшие годы жизни, тот, вероятно, не осудит меня за маленькое пристрастие
к тому старенькому серому Киеву, в котором было еще очень много простоты,
ныне совершенно исчезнувшей25.
36

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
После казенной службы в Киеве и частно-коммерческой в Русском обществе
пароходства и торговли26 Лесков служил по контрагентству у англичанина-ра-
дикала Шкота, второго мужа его тетки, и получал массу впечатлений, благодаря
службе у него по управлению имениями Нарышкина и Перовского. Лескову
приходилось быть по этим делам постоянно в разъездах по Волге и югу России,
сталкиваясь со всеми сословиями и изучая жизнь по первым источникам.
Еще незадолго до смерти на вопрос одного литератора, откуда он черпал
материал для своих произведений, Николай Семенович сказал, указывая на от¬
крытый лоб:
—	Вот из этого сундука. Здесь хранятся впечатления 6-7 лет моей коммер¬
ческой службы, когда мне приходилось по делам странствовать по России; это
самое лучшее время моей жизни, когда я много видел27.
Ознакомиться с этим периодом жизни следует из уст самого Лескова. Он в это
время изучал самое существенное для писателя — народ, и неоднократно го¬
ворил мне:
—	Мне не приходилось пробиваться сквозь книги и готовые понятия к па¬
роду и его быту. Я изучал его на месте. Книги были добрыми мне помощниками,
но коренником был я. По этой причине я не пристал ни к одной школе, пото¬
му что учился не в школе, а на барках у Шкота. А что такое учение на барках,
я описал в переселенческом сборнике «В путь-дорогу».
Николай Семенович неоднократно передавал мне некоторые сюжеты из
службы на барках еще до напечатания их в сборнике под заглавием «Продукт
природы»28.
—	Книги и сотой доли не сказали мне того, что сказало столкновение с жизнью.
О, какое преимущество! Всем молодым писателям надо выезжать из Петербурга
на службу в Уссурийский край, в Сибирь, в южные степи... Подальше от Не¬
вского! запасаться опытом и размышлением о действительной жизни.
Кроме того, о пребывании его на барках у него напечатано в «Продукте при¬
роды» следующее:
Я тогда был еще очень молодой мальчик и не знал, к чему себя определить.
То мне хотелось учиться наукам, то живописи, а родные желали, чтобы я шел
служить. По их мнению, это выходило «всегда надежнее». Мне и хотелось
и не хотелось служить: я знал, что на службе хорошо, но был уже немножко
подпорчен фантазиями; я читал «Горе от ума», и все военные мне представлялись
Скалозубами, а штатские Молчалиными, и ни те, ни другие мне не нравились.
По характеру моему мне нравилось какое-нибудь живое дело, и я рассказал
это моей тетке, а та передала своему мужу; англичанин стал мне советовать,
чтобы я не начинал никакой казенной службы, а лучше приспособил бы себя
к хозяйственным делам.
37

А. И. ФАРЕСОВ
РоссияК^в мемуарах
А хозяйственные дела, по имениям его принципала, заключались, между
прочим, в заселении степей: образовании на них новых деревень и введении
правильного полевого хозяйства (см., между прочим, об этом у Лескова «Загон»).
Людей, которых вели в степь, скупали у разных помещиков, и всякий раз, когда
«сбивали сводных людей», по деревням стоял стон... К этому живому делу, то
есть транспортированию живой клади в степь, родственники и приспособили
Лескова. Муж его тетки сказал ему: «Вот мы теперь переселяем партию крестьян,
а граф (Перовский) недоволен, как их водят. Петр — провожатый у меня — ум¬
ный мужик, но тиран».
Взяв на себя обязанность доставить силком людей на новые места и ограж¬
дать их от тиранства Петра, Лесков сразу не почувствовал огромного разлада
в таком деле и лишь впоследствии начал страдать при его выполнении. Он
часто говорил мне, перелистывая и местами прочитывая «Продукт природы»:
— Я был уже гуманным и имел на этот счет разные идеи, а жизнь требовала
казаков и розог... И моих «сводных» крестьян, по моей же доверенности, ло¬
вили казаками и пороли. Вот вам и умные идеи! А случилось это очень просто.
На моих крестьян во время следования к местам назначения напала «египетская
казнь». Взвыли переселенцы: «Съела вошь!.. Жалуйте-милуйте!.. в глаза лезет:
зрак хочет выпить!»
Петра они боялись, но мне прямо совали покрытых вшами детей с отврати¬
тельными расчесами и кричали:
—	Смотри крестьян-то грапских, смотри! Отпиши ему: вот, мол, воши-то
младенца-то божьего совсем источили.
А когда я сказал, что мне людей жалко, то Петр ответил:
—	Кому, сударь, людей жалко, тому не нужно браться народ на свод водить.
И он от меня отвернулся.
Я чувствовал, что он сказал мне правду, и мне в самом деле стало совестно.
Петр требовал «перелупцовать» всех, а я не давал. Эти люди, братья мои, ры¬
дая, вопили, чтобы я сжалился над их страданием и пустил их на берег в баню
смыть изъязвляющую их нечисть... Они томились, рвались и галлюцинировали
«банькой». Во всех складках тела, как живой бисер, переливались насекомые;
между запавшими ребрами было нечто такое, чего не могу изобразить и чего
тогда я не мог стерпеть, и сказал:
—	Хорошо!.. На мне будет ответ за вас, но я вам дам денег на баню: устройтесь
как надо и ступайте на берег, вымойтесь.
Отпущенные мною в баню многострадальные люди, заверив меня, что я за
них «не отвечу», совсем не пошли в баню, а как выпрыгнули на берег, так и пошли
в Орловскую губернию:
38

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
&
в мемуарах
—	Что мне оставалось делать? — спрашивал Лесков. — Не посылать за бег¬
лецами казаков и растерять чужих людей, значит не оправдать ко мне доверия
моего родственника и ввести его в убытки. Я этого не мог. Убеждения говорили
мне против казаков, а Петр уже без моего ведома распорядился по-своему.
Лесков с ужасом писал об этом происшествии, научившем его сразу понимать
действительность.
Секретаришка из канцелярии исправника доложил ему.
—	Слава богу, все кончено: я всех выпорол!
—	Кого выпороли?
—	Этих ваших сорок бунтарей... Надо бы, конечно, отобрать зачинщиков,
да ваш старик так просил, чтобы не отбирать, а лучше «всех», да и что в самом
деле их разбирать!
—	Но позвольте... ведь это какое-то недоразумение!.. Все сорок человек...
Правда, они побежали, однако же безропотно опять вернулись сюда...
Молодой человек расхохотался.
—	О, да! и не говорите! Болваны! Я вам откровенно скажу, что наши люди —
это болваны!.. Представьте вы в моем положении англичанина! — ведь он бы,
я уверен, растерялся, но мне настоящее знание этого народа дает на него насто¬
ящие средства. И это почему-с? потому что я здесь родился и вырос! Когда ваш
мужик пришел и говорит: «Помогите, сорок человек убежало», я подумал: что
делать? Мой начальник в отъезде, а я сам ведь ничего не значу и не имею ника¬
ких прав: ведь я простой приказный, я секретарь, не более того, но я знаю этот
народ; и потому я взял трех калек, надел шинель с пристегнутой к ней большой
пряжкой, догнал беглецов, скомандовал им: «Сволочь, назад!» — и всех их при¬
вел назад и перепорол. Моя пряжка действует удивительно: я гоню их назад, как
фараон, привожу и всех их секу; и не забудьте, секу их при их же собственном
великодушном и благосклонном содействии: они друг друга держат за ноги и за
руки, и сидят друг у друга на головах, и потом я их отправляю на барку, и все
кончено. Они отплывают, а я стою на берегу и думаю: «Ах вы, сор славянский!
Ах вы, дрянь родная! Пусть бы кто-нибудь сам-третей выкинул этакую штуку над
сорока французами!.. Черта с два! А тут все прекрасно... И это еще, не забудьте,
с моей простой пряжкой; но если бы у меня был настоящий орден!.. О, если бы
у меня был орден!.. С настоящим орденом я бы один целую Россию выпорол!»
Нужно ли что-нибудь прибавлять к этой исповеди Николая Семеновича о пер¬
вых его шагах на практической деятельности и объяснять, что за время было,
когда ему приходилось «набираться идей» и проверять себя на деле? Нужно ли
говорить, почему впоследствии он отлично понимал, что при таком умственном
39

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
развитии народ и общество надолго останутся пассивными силами в истории
переустройства своего быта. Эти «барки» сослужили ему службу на всю жизнь
и отразились на его миросозерцании. Не менее «барок» была ему полезна
и государственная служба. В 1847 г. он, как сказано, принужден был поступить
на службу в Орловскую палату уголовного суда канцелярским служителем.
В 1849 г. он был переведен в Киевскую казенную палату помощником столона¬
чальника по рекрутскому столу ревизского отделения29. Он поселился в Киеве
у дяди С. П. Алферьева, посещал, будучи на службе, университет и слушал
профессоров И. Якубовского, С. Богородского и Д. Журавского — первого
нашего аболициониста30. В 1853 г. он произведен в коллежские регистраторы;
в 1856 [г.] — в губернские секретари, а в 1857 г. вышел на некоторое время
в отставку по собственному прошению. Таким образом, детство среди право¬
славного духовенства и квакеров; служба с чиновниками; киевская молодежь;
уход с государственной службы на коммерческую; барки Шкота с простым на¬
родом — предшествовали литературной деятельности Лескова.
II
Благоприятное начало литературной деятельности Н. С. Лескова. —
Статья о петербургских пожарах («Северная пчела» 1862 г. от
30 маЯу № 143). — Полемика из-за статьи о петербургских пожарах. —
Враждебное отношение Лескова к партии «Молодой России»
и заступничество за русскую учащуюся молодежь. — Отношение
Лескова к молодому поколению (его фельетон в «Северной пчеле» за
1863 г. № 142 по поводу романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?»).
Контрагентство у Шкота обогащало Николая Семеновича Лескова ежеднев¬
ными впечатлениями, которые он и излагал в письмах к Шкоту. Последний
показывал их своему приятелю Илье Васильевичу Селиванову, известному
писателю, который первый и признал литературный талант в авторе писем.
Первым печатным произведением Лескова была корреспонденция из Киева
о продаже Евангелия по слишком возвышенным ценам (см. «Петербургские
ведомости» за 1860 г., № 135: «Почему в Киеве дороги книги?»). Письмо было
написано горячо, и два киевские профессора, медики А. П. Вальтер и Н. И. Коз¬
лов, советовали Лескову попробовать свои силы в литературе, и он напечатал
несколько статей в «Современной медицине». Здесь в 1860 г. были напечатаны
статьи «о зданиях», «о рабочем классе», о «полицейских врачах» и «врачах
рекрутских присутствий»31.
40

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
5
в мемуарах
В том же году в «Указателе экономическом» напечатано им: «Об ищущих
коммерческих мест в России» и «Несколько слов о местах распивочной продажи
хлебного вина, пива и меда»32. Вот какими статьями начал Николай Семенович
свое литературное поприще. Но и здесь была видна наблюдательность автора
и его честное отношение к делу. В 1861 г. он приехал в Петербург, где Козлов,
Громека, Дудышкин, Краевский и Ап. Григорьев окончательно привлекли его
к литературе. В 1861 г. его статьи появляются в «Отечественных записках»,
«Книжном вестнике», «Времени», «Северной пчеле» и «Русской речи». Инте¬
ресно отметить, что в это время Лесков держался весьма либерального образа
мыслей, не примыкая, однако, к партии крайних воззрений. В «Русской речи»
он трогательно описывает «последнюю встречу и последнюю разлуку с Шев¬
ченко»33; в «Письмах из Петербурга» горячо ратует за допущение женщин
в заседания членов Русского географического общества3'1; в статье «О наемной
зависимости» горячо протестует против необходимости рабочему человеку
продавать не только свой труд, но и свои убеждения, а женщине — огулом вся¬
кие услуги35; в статье «Русские женщины и эмансипация» он доказывает, «что
рабство растлевает нравы» и по этой причине у нас должны быть дурные жены,
но «в просвещенной, трудящейся и мыслящей женщине легко любить и мать,
и подругу»36; в статье по поводу обязательного обучения он высказался против
этого последнего, заявив, что «образование и приневоливание — два понятия,
которые никак не могут идти рука об руку»37; в статье «Русские люди, стоящие
не у дел» он говорит, что наше общество бездеятельно и не дает интеллигент¬
ному пролетариату никаких заработков, приневоливая его идти исключительно
в чиновники38, и, наконец, в статье «О замечательном, но не благотворном
направлении некоторых современных писателей» он восстает против грубо¬
сти литературных нравов и бесцеремонности полемики в русских журналах39.
Словом, в 1861 г. Лесков остается всюду желанным сотрудником современной
ему журналистики. В 1862 г. он выступает в литературе уже беллетристом (см.
«Северную пчелу» и «Век»)40, но в этом же году с ним происходит «инцидент»
по поводу петербургских пожаров, омрачивший надолго жизнь Лескова. А между
тем вся его вина заключалась в том, что по поводу пожаров в Петербурге он
написал в «Северной пчеле» (от 30 мая, № 143) передовую статью следующего
содержания: «Среди всеобщего ужаса, который распространяют в столице почти
ежедневные большие пожары, лишающие тысячи людей крова и последнего
имущества, в народе носится-слух, что Петербург горит от поджогов и что под¬
жигают его с разных концов 300 человек. В народе указывают и на сорт людей,
к которому будто бы принадлежат поджигатели, и общественная ненависть
к людям этого сорта растет с неимоверною быстротою. Равнодушие к слухам
о поджогах и поджигателях может быть небезопасным для людей, которых
41

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
9
в мемуарах
могут счесть членами той корпорации, из среды которой, по народной молве,
происходят поджоги. В несчастный день 28 мая, когда сгорели Апраксин двор41,
Толкучий рынок, Щукин двор, много капитальных домов частных владельцев,
дом министерства внутренних дел, Чернышев и Апраксин переулки и многие
дома и дровяные дворы по левой стороне Фонтанки, Троицкий переулок от
Пяти углов до Щербакова переулка, Щербаков переулок, барки и рыбные садки
на Фонтанке, в огромных толпах стоящего на пожарах народа толки о поджогах
шли вслух. Народ нимало не скрывал ни своих подозрений, ни своей готовно¬
сти употребить угрожающие меры против той среды, которую он подозревает
в поджогах. Во время пожара в Апраксином дворе были два случая, свидетель¬
ствующие, что подозрения эти становятся далеко небезопасными. Насколько
основательны все эти подозрения в народе и насколько уместны опасения, что
поджоги имеют связь с последним мерзким и возмутительным воззванием,
приглашающим к ниспровержению всего гражданского строя нашего обще¬
ства, мы судить не смеем. Произнесение такого суда — дело такое страшное,
что язык немеет и ужас охватывает душу... Но как бы то ни было, если бы
и в самом деле петербургские пожары имели что-нибудь общее с безумными
выходками политических демагогов, то они нисколько не представляются нам
опасными для России. <...> Скрываться нечего. На народ можно рассчитывать
смело, и потому смело же должно сказать: основательны ли сколько-нибудь
слухи, носящиеся в столице о пожарах и поджигателях? Щадить адских злоде¬
ев не должно; но и не следует рисковать ни одним волоском ни одной головы,
живущей в столице и подвергающейся небезопасным нареканиям со стороны
перепуганного народа. Мы не выражаем всего того, что мы слышали; полиция
должна знать эти слухи лучше нас, и на ней лежит обязанность высказать их,
если она хочет заслужить доверие общества и его содействие»42. Из этой статьи
видно, что, сообщая слухи о поджигателях и не сочувствуя партии «Молодая
Россия»43, Лесков в то же время нисколько не обвиняет в поджигательстве
«студентов» и только требует правительственного разъяснения относительно
тревожных слухов о поджогах с политическою целью. То же самое он говорит
и сам о себе в «Загадочном человеке». «Северная пчела» в целом ряде номеров
(см. № 144, 146 и 151), конечно, не без его согласия, также писала: «Мы сами
видели многих студентов во время бедствий 28 мая и качающими пожарные
трубы, и спасающими имущество погорельцев, и таскающими воду из Фонтанки,
и спасающими дела министерства. Мы видели, как студенты, взяв несколько
дрожек из загоревшегося экипажного ряда, подвозили их к дому Министерства
внутренних дел, нагружали их делами и книгами и отвозили на себе к Алексан¬
дровскому скверу. Мы видели, наконец, студентов в лагере погорельцев; видели,
как они подавали несчастным, быть может, последнюю копейку; мы слышали
42

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
искренний горячий ропот против поджигателей; мы были свидетелями отчаяния
многих молодых людей по поводу недоброй молвы, до них касающейся... Это ли
поджигатели? Нет, грешно, безбожно думать на студентов! Некоторые студенты,
до глубины души потрясенные страшною молвою, приходили в нашу редакцию
и просили нас защитить их печатным словом пред общественным мнением.
Святой обязанностью мы поставили исполнить их желание»44. Ничто не помогло
Лескову. Сообщая неблагоприятные слухи о «крайних» и выгораживая «студен¬
тов», он забыл, что молодые люди радикального образа мыслей находились в то
время также и в студенческой среде. Удивительно ли, что он не угодил ни тем,
ни другим. В «Истории новейшей русской литературы» г. Скабичевский по этому
поводу пишет: «Несколько неосторожных слов по случаю петербургских по¬
жаров 62 года, оброненных в фельетоне в “Северной пчеле”, слов самих но себе
совершенно невинных, но не совсем тактичных, подняли страшную бурю в то
горячее и тревожное время. Вся крайняя пресса накинулась на Лескова, как
на подстрекателя полиции и толпы против учащейся молодежи, как на отступ¬
ника, перекинувшегося в противный лагерь. Началась положительная травля;
имя Стебницкого (псевдоним Лескова) сделалось чуть не бранным словом»'15.
Этот, как говорит г. Скабичевский, «неожиданный инцидент» потряс Лескова
и сильно ожесточил его на молодое поколение, от которого приходили депутаты
в редакцию «Северной пчелы», чтобы бить и даже убить Лескова.
Между тем последний неоднократно говорил мне:
—	Читайте внимательнее то, что я написал в «Северной пчеле», и перестаньте
повторять до сих пор вздор о том, что я натравливал полицию на учащуюся
молодежь. Читая мою статью, вы увидите, что я заступался за студентов, а не об¬
винял их. Я говорил, чтобы ни один волос не упал с невинной головы, и клеймил
равнодушие администрации к опасным слухам о молодежи; я защищал эту мо¬
лодежь вместе с Артуром Бенни в той же «Северной пчеле» (№ 144,146 и 151 ) 46,
вполне сочувствуя проекту Бенни сформировать из студентов волонтеров для
содействия огнегасительной команде, как лучшее средство разрушить нелепые
толки о молодых людях из высших учебных заведений. Выясните же себе когда-
нибудь это обстоятельство и исчерпайте самостоятельно мою вину в этом деле.
Он достал с этажерки VIII том своих сочинений47 и указал на 85-87 стр.
в «Загадочном человеке», где рассказана вся история о пожарах.
—	Я, — продолжал он, — неверно был понят в то в высшей степени подо¬
зрительное и болезненно-напряженное время. А только репортер газеты, при¬
сутствуя в толпе на пожаре, легко может написать и теперь такую же статью,
какая появилась в «Северной пчеле» 1862 года, от 30 мая за № 143, с грозным
протестом против и уголовных, и политических пожаров. Как только полити¬
ческие деятели посягнут не на принципы, а на наши дома, жен, мебель, халат
43

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
и туфли, так все будут против них и закричат: «Караул!» «Полицию!» Анархи¬
сты бросят Европу в руки жандармов. Имею право я так думать о них или нет?
А если имею, то я и напишу это.
—	В таком случае, не претендуйте и вы на ответы... Надо понимать логику
вещей.
—	Конечно, — перебил Лесков. — Но разве я утверждал и клялся, что пожары
произошли с политической целью? Где доказательства, что пожары не произошли
вследствие простой неосторожности с огнем в сухом и скученном месте? Ничего
до сих пор не выяснено. Я хотел только избавить студентов и интеллигенцию
от подозрений в поджигательстве — так и надо понимать мою статью. Она на¬
писана путанно и вся как бы мятая, но я столько раз разъяснял ее смысл, и пора
мне верить. Но если 6 даже я открыто в печати, по принципу, осуждал форму
польского движения и домашнего террора, с которых, собственно, и началась
у нас реакция 60-м годам, то можно ли считать это «сикофантством», как писали
против меня в «Искре»?'18 Я мог ошибаться в своих взглядах на партию «Молодая
Россия», но я не был наемным клеветником и надсмотрщиком... Литературного
и отвлеченного значения за печатью я никогда не признавал. Без обществен¬
ности — нет идеализма в печати, и метафизику я предоставляю моим милым
знакомым из «Северного вестника»'19. Французские деятели конца прошлого века
не хуже нас понимали достоинство печатного слова и боролись с Бурбонами от¬
крытыми воззваниями против них; но никто тогдашних политических писателей
за это не обвинял в политической бесчестности и доносах50.
Г. Сементковский считает подобное обвинение «незаслуженным оскорблени¬
ем» для Лескова и ссылается на «Загадочного человека», написанного Лесковым
восемь лет спустя после пожаров, «когда он мог более или менее объективно
отнестись к этому в настоящее время почти непонятному эпизоду первых лет
его литературной деятельности»51. С. А. Венгеров прямо заявляет, что «Лесков
написал в “Северной пчеле” статью, в которой категорически требовал, чтобы
полиция или официально представила доказательства того, что поджигают
студенты, или официально же опровергла нелепые слухи. Самую статью мало
кто прочитал, но быстро распространилась молва, что Лесков связывает петер¬
бургские пожары с революционными стремлениями студентов. Напрасно Лесков
и устно, и печатно боролся с совершенно неверным толкованием своей статьи:
легенда создалась прочно, и имя Лескова стало предметом самых оскорбительных
подозрений»52. Так начинают в настоящее время думать в литературе об этом
грустном инциденте в жизни Лескова. Однако недавние труды г. Волынского
о Лескове подымают вновь прежние недостойные против Лескова обвинения.
Г. Волынский пишет о нем строки, которые являются всюду открытыми вопро¬
сами и на которые можно отвечать только подстрочно:
44

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
РоссияК^^ мемуарах
В ту минуту, когда Лесков писал свою злосчастную статью для «Северной пчелы»,
он неумышленно, одним громогласным заявлением о существующих в народе
слухах, создавал террор по отношению к образованным классам петербургского
общества. Растерянно взывая к помощи квартальных надзирателей, Лесков изменял
призванию свободной публицистики, которая никогда не отождествляет своей
задачи с обязанностями официальных учреждений. Нельзя было удержаться от не¬
доумения, смешанного с негодованием, при чтении этих длинных статей, в которых
«Северная пчела» просит и умоляет начальство прийти на помощь перепуганному
населению столицы, — как будто могло быть сомнение в том, что органы, не име¬
ющие никакого иного дела, кроме внешнего блюстительства, не забудут своих
обязанностей в решительную минуту. <...> Лесков невольно ставил оппонентов
«Северной пчелы» в положение неудобное и опасное при всеобщем замешательстве.
Вместо простых рассуждений с изысканием причин постигшего столицу бедствия
газета занялась ненужными и невозможными рассуждениями о «молодой России»
<...>. Излагая свои мысли о пожарах, газета пс имела права угрожать кому бы то
ни было народным самосудом. Потеряв хладнокровие, редакция «Северной пчелы»
не только не оказала никакой услуги русскому обществу, но своими статьями могла
содейс твовать только продолжению общей сумятицы, ничего не изменяя к лучшему,
ничего не освещая и не объясняя. Все это было понято всеми органами тогдашней
печати. <.. .> Лесков придал широкую известность темным слухам о поджигателях,
но «во время общественных бедствий, — справедливо замечает “Искра”, — не сле¬
дует печатать никаких слухов, — ни слухов какого-нибудь маленького кружка,
ни слухов достоверно общих. “Северная пчела” сообщила, что народная масса
ставит поджоги в связь с прокламацией к молодой России, но, — основательно
замечает “Искра”, — такая мысль могла возникнуть только среди интеллигентных
людей, а не в серой толпе, не обученной никакой грамоте”»53.
Конечно, «серая масса» не читала «Молодой России», но точно так же она не чи¬
тала и Лескова в «Северной пчеле», и затем едва ли можно симпатизировать
стремлению не печатать статьи, написанной по слухам, даже «достоверно общим
во время общественных бедствий». Не менее странно считать публицистику
«свободной» от указаний на народный самосуд, на обязанности правительства
и непременно ограничиваться только «простыми рассуждениями»... Публици¬
стика не должна быть «свободной» от практического вмешательства в судьбы
своей родины, но только это практичное вмешательство должно быть исполнено
искренности и несомненного служения общественным интересам. В таком вопро¬
се нельзя публицистику попрекать «квартальными», если публицист стремится
к тому, чтобы к его статьям прислушивалось и правительство. Изменять обще¬
ственным интересам в печати ради сильных мира сего — непростительно, но при¬
влекать к ним последних и подсказывать им практические пути — составляет
45

А. И. ФАРЕСОВ
РоссияК^в мемуарах
обязанность публицистики. «Квартальные» тут ни при чем! Статью Лескова
о пожарах можно было не печатать по существу, но г. Волынский пользуется
ею для проведения своих взглядов на «свободную» публицистику, и, в этом
случае, он никогда не сойдется с Лесковым. Последний писал о пожарах и слу¬
хах совершенно явных; требовал гласности по делу о пожарах, с нескрываемым
отрицанием террористических теорий, и был далек от мысли обратить этим
свободную публицистику в участковый орган печати. Г. Волынский пишет далее:
Беседуя о пожарах, Лесков почти невольно обходил молчанием наиболее опасные
пункты, а выдвигал вперед ничтожные обстоятельства. В нем не было нравствен¬
ных сил для открытого покаяния и прямодушного объяснения. Даже в обществе
людей, которые горячо любили его удивительный талант и превыше всяких не¬
доразумений ставили его художественную деятельность, у него не хватало силы
духа для обезоруживающей откровенности. Ошибка, сделанная в молодые годы,
как бы сжилась с его душой. Не доверяя журнальным судьям России и но на¬
туре не склонный к правдивым откровенностям, он предпочитал постоянную
самозащиту, со всеми ее крайностями, с запальчивою и горячею полемикою,
нравственным выгодам вдохновенного самообличения. В его рассказе о литера¬
турных событиях 1862 года есть неточности, которых мы не стали бы отмечать,
если бы в них не рисовалась до известной степени душа Лескова, скрытная и по¬
дозрительная, временами склонная к боязливому заметанию старых следов4.
С кем и о каких «беседах» Лескова о пожарах «с вдохновенным самообличением»
или «с заметанием старых следов» вспоминает г. Волынский? Таких бесед не могло
быть у него с Лесковым. Голословное и недоказуемое причернение покойного
писателя — остается на совести г. Волынского. Если же г. Волынский говорит
о «Загадочном человеке», где рассказана Лесковым его история с пожарами, то
этот пересказ, конечно, касался только главной и основной мысли его известной
статьи в «Северной пчеле», которую, по замечанию самого Волынского, «оче¬
видно автор приводит на память, даже не справляясь с текстом»55. Этот, однако,
полный текст нисколько не противоречит краткому его резюме в «Загадочном
человеке». Литературной смелости и «обезоруживающей откровенности» по во¬
просам общественным и этики у Лескова было всегда достаточно.
Он часто старался исчерпать историю с пожарами до конца:
— Если, — восклицал он, — правительство подготовляет реформы, идет на¬
встречу обществу, желает обсуждения их в печати и в это время зреют заговоры
и пожары, то что думать о политическом такте этой страны? Неужели же печать
не имеет права обсуждать это явление и философски, и на практической почве?
Тогда на кой же черт и самая печать, если она не имеет политического и реального
значения? Это значит вынуть из литературы живое дело и оставить фразы...
46

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия У* мемуарах
Я привожу эти образчики моих разговоров с Лесковым в связи с полемикой
о петербургских пожарах для того, чтобы указать на мужественную готовность
Лескова признать самые опасные для его репутации положения и этим свиде¬
тельствовать против г. Волынского.
Он неоднократно говорил мне:
—	Мой взгляд на социально-революционную партию и будущность России —
очень пессимистический, и я уже высказал это в «Некуда»... А теперь я еще более
уверен в своей правоте. Если б даже партия красных могла бы существовать при
самых благоприятных для нее условиях: имела бы шапку-невидимку и самобраный
ковер-самолет, то что же бы могла эта партия сделать? Покушение — но ведь их
было достаточно в русской истории, а разве это изменяло ее; добиться консти¬
туции — но ведь писаную конституцию всегда можно изорвать, как изорвала ее
Анна Иоанновна56; а кроме писаной конституции другой, за которую бы умирал
и боролся народ, — у нас не может быть; развитие демократии — но ведь этот
народ рвет своих докторов и сестер милосердия, как мы видим, на куски и потом
идет служить молебны... Ведь с этим зверьем разве можно что-нибудь создать
в данный момент?
—	Однако у вас, Николай Семенович, никакого просвета не видно.
—	Я же чем виноват, если действительность такова, что через 50-100 лет
мы так всем опротивеем, что будем иметь дело с европейской коалицией...
Удивительно, как это Чернышевский не догадывался, что после торжества идей
Рахметова русский народ на другой же день выберет себе самого свирепого
квартального и что, следовательно, с правительством 60-х годов можно было
идти вперед, не выпуская против него Рахметовых.
Конечно, у людей крайнего направления имеется немало возражений против
Лескова в области его полемики с ними. Но он говорил о них но убеждению
и не лукавя с самим собою. Прекрасно зная наличные силы интеллигенции
и благословляющий реформы народ, Лесков предвидел неудачу агитации о том,
чтобы этот, вчера освобожденный царем, народ защищал Польшу или «работал
над Боклем»57. Он осмеял это движение («Овцебык», «Некуда»), за что и был
ославлен первым доносчиком на нигилистов. Между тем, его отношение к это¬
му движению носит по преимуществу тот же самый практический характер,
из-за которого по польскому вопросу Кавелин разошелся с Герценом58, а один
из видных представителей русского нигилизма, г. Степняк, выступил против
пропагандистов в деревнях и городах, говоря:
Всякий, кто селится в деревне, в качестве ли ремесленника, сельского ли учите¬
ля или писаря, тотчас же оказывается на виду у всех, точно он сидит в фонаре.
Кроме того, крестьянин совершенно неспособен хранить тайну перед своими
односельчанами. Как вы хотите, чтобы он не поговорил с соседом, которого он
47

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
<5*
мемуарах
знает столько лет, о таком необычайном факте, как чтение книги, а тем более
когда речь в ней идет о деле, о котором ему говорит социалист? Таким образом,
лишь только пропагандист приходит к кому-нибудь из своих приятелей, весть
об этом тотчас разлетается по всей деревне, и через каких-нибудь полчаса изба
уже наполнена крестьянами, которые спешат послушать незнакомца, не считая
нужным предупредить об этом ни его, ни его хозяина. Если изба слишком мала
для всей этой толпы, то гостя ведут в сельскую управу или же просто на улицу,
где он и читает свои книжки или произносит речь под открытым небом. Понятно,
что при таких нравах правительство без всякого затруднения могло узнать об
агитации, которая велась среди крестьян, и пресечь ее59.
Не менее энергично восставал впоследствии г. Степняк и против городской
пропаганды «делом». Он писал:
Годы 1876, 1877 и первые месяцы 1878 были периодом более или менее значи¬
тельных демонстраций, как похороны Чернышева и Годлевского60, демонстрация
на Казанской площади, имевшая такой трагический исход61, и наконец, одесская
демонстрация в день осуждения Ковальского62. Нетрудно было понять, что
по этому пути далеко не уйдешь. Силы революционеров и правительства были
так страшно неравны, что подобные демонстрации не могли привести ни к чему,
кроме добровольной гибели русской молодежи. В России городская революция
или даже сколько-нибудь значительное восстание представляют совершенно
исключительные трудности. В наших городах сосредоточена лишь очень ни¬
чтожная доля всего населения страны, да и три четверти этих городов не более,
как большие села, отстоящие друг от друга на сотни верст. Города в собственном
смысле этого слова, с 40-50 тысячами жителей, заключают в себе каких-нибудь
четыре процента населения, т. е. около четырех миллионов. И правительству,
располагающему военными силами целого государства, нет ничего легче, как
превратить пять или шесть главных городов России, где только и мыслимо
какое-нибудь движение, в настоящие военные лагери63.
Он прямо говорит, что теперь, после двадцати-тридцати лет горького опыта, нуж¬
но «поменьше заговоров; поменьше конспираций и организаций, объединений
и союзов; и побольше частной инициативы и живого непосредственного дела»64.
Вот к чему пришел лондонский эмигрант, хотя Лесков говорил об этом еще
в начале 60-х годов.
— Идеи, которые некому и негде осуществлять, скверные идеи! — воскли¬
цал неоднократно Лесков и этим оправдывал свою оппозицию крайним идеям
60-х годов.
Теоретическое осуждение лондонским эмигрантом мечтаний о торжестве
крестьянского или фабричного движения в России Лесков воплотил в образах
48

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н. С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
сорок лет тому назад. И поэтому мог ли он разговаривать с г. Волынским о петер¬
бургских пожарах и партии бунтарей с «боязливым заметанием старых следов»?
Нападая по некоторым вопросам на молодое поколение, Лесков, однако, никогда
не скрывал светлых его сторон и свои симпатии к лучшим представителям его
выразил в 1863 году в фельетоне по поводу романа «Что делать?». В нем «новых
людей» Чернышевского он признает значительно возвышающимися над «рудин-
ствующими и базарствующими импотентами». Он писал:
Как прежний Рудин работал фразой, только чтобы «заявиться», так и «ба-
зарствующий» Рудин в существе дела тоже все хлопочет «заявиться». Только
старому Рудину для этого много надо было говорить, а нынешнему два слова:
«не с нами — так подлец». В порождении вот этих-то нигилистов винят обык¬
новенно «Современник». Я думал всегда, что это неосновательно. Разве всякая
гадина, набравшаяся наглости и потерявшая стыд, — нигилист? Нигилисты,
которых мы видим и которые нам успели надоесть своими гадостями, достались
нам по наследству. Начитавшись Базарова, они сошлись и сказали: «Мы сила».
Что же нам делать теперь? Так как они никогда не думали о том, что им делать,
то, разумеется, сделали то, что делают обезьяны, то есть стали копировать Ба¬
зарова. Как же его копировать? Ну, обыкновенный прием карикатуристов в ход.
Взял самую резкую черту оригинала, увеличил ее так, чтобы она в глаза била,
вот и карикатурное сходство. То и сделано. Базаровских знаний, базаровской
воли, характера и сил негде взять; ну, копируй его в резкости ответов и, чтоб
что было позаметнее, доведи это до крайности. Гадкий нигилизм весь выразился
в пошлом отрицании всего, в дерзости и в невежестве. Познакомьтесь с таким
соколиком, да если он вас не боится и если вы не сам г. Чернышевский, то он
вам во второе же свидание вместо любезностей дурака завяжет. Это еще старые
типы, обернувшиеся только другой стороной. Это Ноздревы, изменившие одно
ругательное слово на другое. Такова в большинстве грубая, ошалелая и грязная
в душе толпа пустых, ничтожных людишек, исказивших здоровый тип Базарова
и опрофанировавших здоровые идеи нигилизма. Я знаю, что такое настоящий
нигилист, но я никак не доберусь способа отделить настоящих нигилистов от
шальных шавок, окричавших себя нигилистами. Теперь это в Петербурге стало
каким-то неопределенным понятием. «Стриженые барышни», выходящие замуж
при первом удобном случае, — нигилистки. Невежда, положивший ругать все, что
не «Современник», — тоже нигилист, хотя он мелкий эксплоататор до конца ногтя
в ножном мизинце. Героев романа г. Чернышевского тоже называют нигилистами.
А между ними и личностями, надоевшими всем и каждому своим нигилизмом,
нет ничего общего. Люди г. Чернышевского совсем другие, а эти фразеры; в людях
г. Чернышевского прежде всего стремление — дать благосостояние возможно
большему числу людей; в нигилистах наших общность интересов только на языке,
49

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
а на деле жестокосердие. Г. Чернышевский заставляет делать такое дело, которое
можно сделать во всяком благоустроенном государстве, от Кореи до Лиссабона.
Нужно только для этого добрых людей, каких вывел г. Чернышевский, а их, при¬
знаться сказать, очень мало (Северная пчела. 1863. № 142).
Разумеется, ведь это все правда, что пишет Лесков... Но тогдашнее передовое
общество и лучшая часть литературы, чувствуя свое превосходство над кре¬
постниками, пребывали в полной слепоте относительно собственных слабых
сторон. Некоторые их взгляды были лучше устарелых, но ничтожество харак¬
теров и разнузданность нравов были основаны еще на «вчерашнем духе»65.
Дела затевались грандиозные, а моральные силы почерпнуты в канцеляриях
и мелкопоместных семьях; практическое уменье управлять людьми и вести дела
совершенно мальчишеское, а самолюбие и естественная потребность в более
даровитых людях жить политическою жизнью продолжало расти и развиваться
одновременно. Неприязнь к Лескову и инсинуации по его адресу направили
и без того его критический ум к анализу современных ему характеров и собы¬
тий. Но он все-таки не отрицает светлых личностей своего времени и только
беспощаден к окружающим их самозванцам... Он предчувствовал то, что
впоследствии об этом же времени сказал Герцен, говоря о Ноздревых и Соба-
кевичах, перегнутых в обратную сторону66. По мнению Лескова, правда была
нужна не только врагам, но и друзьям. А его совершенно не поняли и не хотели
понимать, особенно когда в 1864 г. в «Библиотеке для чтения» г. Боборыкина
появился роман Лескова «Некуда»67.
III
Фельетон о романе «Что делать?» и рассказ «Овцебык»
(«Отечественные] записки» 1863 г.) свидетельствуют, что
последующий роман «Некуда» («Библиотека для чтения» 1864 г.)
был написан Лесковым в согласии с его искренними убеждениями
на положение дел. — Полемика о «Некуда». — Лесков и Л. Н. Толстой
о «Некуда». — История нигилизма под пером Н. С. Лескова
и ее односторонность. — Роман «На ножах».
Дружные нападки влиятельных органов печати на Лескова за его статью о петер¬
бургских пожарах, однако, не убедили его в том, что ему приписывали, и в зна¬
чительной степени развили в нем критическое отношение к видным деятелям
60-х годов. Он пошел против господствующих течений...
50

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в*
мемуарах
— Я, — говорил он мне неоднократно, — на старости лет не могу еще ре¬
шить — хорошо или худо то, что в «эти времена совсем особенного свойства»
(по выражению Майкова)68 — либералы оттолкнули меня от себя. Ведь если б
я был более продолжительно с ними заодно, то, по свойству моего полицмей¬
стерского носа, уже очень хорошо бы знал все их недостатки и, разойдясь
в одном из бесчисленных наших вопросов, не сблизился бы с ними впослед¬
ствии; а теперь — на закате моей, немного оставшейся мне жизни я радуюсь,
что некоторые из них меня жалуют и не гнушаются мною. И сам я чувствую,
что с ними у меня более общего, чем с консерваторами, с которыми я очень
много съел соли, пока меня не стошнило от нее... Ведь по-настоящему только
таким и нужно дорожить человеком, который бежал сознательно от противной
стороны, всесторонне изучив ее и тем оттолкнувшись на новый путь.
Вся жизнь Николая Семеновича была исканием этих новых путей, и в своей
жизни он приставал к спасительным гаваням на самые короткие сроки. С по¬
шатнувшейся репутацией во мнении наиболее прогрессивной журналистики
Лесков в течение 1863 года сохраняет, однако, значительную сдержанность,
и его статьи по адресу противников преисполнены достоинства и уважения
к ним69. Он отходил от них очень медленно и не за то, что они — новые люди,
но за то, что они были мало новыми людьми, совершенно игнорировавшими
в политике полное несоответствие своих собственных идеалов с средней куль¬
турностью народа и общества. Так, его Овцебык агитирует среди раскольников,
не замечая, что эта среда самая консервативная в политическом отношении,
«заматорелая в преданиях и никакой идеи»; в православных монастырях он
«распропагандировал» кого-то из иноков и богомольцев, и те первые на него
донесли; среди батраков, у гуманного помещика, он чувствует, что первые
глумятся над ним вместе с барином и т. д. С большим участием следит автор
за судьбой своего агитатора, и будущий историк литературы разберет, было
ли со стороны Лескова в рассказе «Овцебык» преувеличение и был ли самый
рассказ своевременен. Что касается художественного выполнения его, то
всякий согласится, что «Овцебык» такое же типичное лицо в политическом
движении 60-х годов, как и его предшественник Рудин в 40-х годах. Лесков,
однако, отлично понимал и их разницу и не скрывал своих антипатий к «ру-
динствующим импотентам».
Фельетон о Чернышевском представляет собою очень раннее profession de
foi Н. С. Лескова по вопросам русской жизни. Читая его, можно безошибочно
предсказать, что в будущем романе «Некуда» он выведет большинство новых
людей — с унаследованными пороками, а идеальное меньшинство — страдающим
среди них. Вместе с тем этот же самый фельетон является опровержением того,
что «Лесков вывел в своем романе ряд портретов живых людей, по большей
51

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
части общеизвестных, участвовавших в движении того времени и лично ему
знакомых», как утверждает г. Скабичевский в своей «Истории новейшей русской
литературы»70.
Многие, — по словам г. Скабичевского, — узнали в романе возбуждавшую в то
время большую сенсацию Знаменскую коммуну Слепцова и пр. Сами герои «Не¬
куда», Лиза Бахарева и Райнер (известный в то время вращавшийся среди кружков
Артур Бенни), — в свою очередь портреты живых людей. Но изображенные лица
увидели себя в крайне карикатурном виде. Масса диких слухов и безобразных
сплетен, ходивших в то время в взволнованном обществе, воспроизведены Леско¬
вым в его романе как несомненные истины. Все это низводит роман на степень
желчного и злобного политического памфлета, и нет ничего удивительного, что
он встретил в литературе и в мало-мальски мыслящих кругах общества дружное
негодование. После выхода в свет романа Лесков подвергся новым порицаниям
и нападениям со стороны всей либеральной прессы’.
Между тем фельетон о Чернышевском и рассказ «Овцебык» явно свидетельствуют,
что настроение и воззрения автора на современные ему явления жизни были
значительно ранее именно таковы, какими они и отразились в романе «Некуда»,
совершенно независимо от Слепцовской коммуны и сплетен о ней. Забавно, что
тот же г. Скабичевский пишет о нем:
На первый план выдвинуты им два положительные типа: идеальный социалист
Райнер и столь же идеальная социалистка Лиза Бахарева. Разочаровавшись в ев¬
ропейской жизни, Райнер едет в Россию, предполагая найти в ней самородный
социализм, коренящийся на чисто народной почве, но находит толпу растленных
нигилистов. В отчаянии кидается он в польское восстание, предполагая там
приобрести искомый социализм, но и там не находит и кончает жизнь пленом
и расстрелянием. С своей стороны Лиза Бахарева, непонятая и угнетенная
в семейной жизни, ждет выхода из нее в современном движении, бросается
в толпу тех же коварных нигилистов; но, разочаровавшись в них, не знает, куда
преклонить голову, находит, что деться некуда, и томится жаждою труда, не зная,
за что приняться, пока зрелище смерти Райнера не потрясает всей ее природы,
и тогда, поверженная на смертный одр, она умирает в кругу благонамеренных
друзей своих, оплакавших в ней несчастную жертву современного движения72.
" Писарев писал: «Меня очень интересуют два вопроса: 1) Найдется ли теперь в России,
кроме “Русского вестника”, хоть один журнал, который осмелился бы напечатать на своих
страницах что-нибудь выходящее из-под пера Стебницкого и подписанное его фамилией?
2) Найдется ли в России хоть один честный писатель, который будет настолько неосторожен
и равнодушен к своей репутации, что согласится работать в журнале, украшающем себя по¬
вестями и романами Стебницкого?»71.
52

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
Именно так должен был написать Лесков роман из современной ему жизни,
если взять во внимание действительное положение дел и его взгляды на со¬
временность, выраженные наиболее ярко в повести «Овцебык» и в фельетоне
о Чернышевском. Райнер, Бахарева, Помада не могли не быть одинокими в массе
солидарных с ними на словах гг. Белоярцевых и К0. В особенности Лиза Бахарева
должна была страдать — и именно одиноко страдать, так как в то время женщины
не имели ни образовательных курсов, ни другой общественной деятельности.
Фанатики, которые требовались для осуществления крайних идей, разумеется,
возможны в России только в самом ограниченном числе, а те, которые только
именуются ими, в большинстве случаев — «люди рефлекса»73, слабохарактерные
и непрактичные, самолюбивые, не по чину берущие огромные обязанности перед
историей и на первых же порах обнаруживающие свою непригодность для самой
ничтожной тайны и дела. Среди них буржуй Розанов и с мещанским счастьем
Жени Главацкая уже тем лучше, что не притворяются единомышленниками
Райнера и свободны от упрека в ренегатстве. О простом народе еще менее можно
говорить с упованием на его сочувствие к крайним идеям Овцебыка, Райнера
и Лизы Бахаревой. Лесков не считал нужным все это скрывать и удивлялся, как
умные и бесспорно честные люди не замечают своей беспочвенности, представ¬
ляя себе положение дел гораздо более благоприятным для их деятельности, чем
было в действительности. Чувствуя все это значительно ранее, чем появилось
«Некуда», Лесков непременно должен был высказаться и написать роман в духе
своего настроения. Вот почему он протестовал печатно против слухов о том, что
романом «Некуда» он очернил исключительно знакомые ему личности, предна¬
меренно игнорируя законы художественного творчества.
Простить моего направления мне не могли, — писал Лесков, — и придрались
к подысканному кем-то внешнему сходству некоторых лиц романа с лицами
живыми из литературного мира, — и пошли писать. Повторяю, что это не более
как придирка <...> Положительно утверждаю, что во всем романе «Некуда»
нет ни одного слова, вскрывающего неприкосновенность чьих бы то ни было
семейных тайн. Все лица этого романа и все их действия есть чистый вымысел,
а видимое их сходство (кому такое представляется) не может никого ни обижать,
ни компрометировать («Библиотека для чтения». 1864 г. № 12)71.
Между тем роман этот принято считать сыскным75, а не художественным произ¬
ведением, и еще недавно мне пришлось услышать от одного старого сотрудника
«Отечественных записок» следующий отзыв о Лескове: «Это первый писатель
в русской литературе, который в “Некуда” в первый раз с именем нигилиста
связал представление об опасности добрым нравам и порядку. До него никто
этого не делал. Он первый донес на этот тип людей, и вы ничем не опровергнете
53

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
этого обстоятельства в жизни Лескова»76. Тем не менее, памятуя и собственные1
взгляды Лескова на «Некуда» и любя его таким, каким я знал Николая Семе¬
новича за последние десять лет его жизни, я легко могу возразить на подобное
обвинение следующими словами: первый доносит о себе сам же деятель, особенно
если его собственные речи и поступки погромче беллетристики. А нигилисты
в России значительно ранее Лескова были популярны и в специальных ведомствах,
и в обществе. Лескову оставалось только бытописать их. Это делает честь ему,
если он первый с наибольшей талантливостью и смелостью обратил внимание
на революционных идеалистов, как Райнер с его Лизой, и на нигилиствующую
около них массу вроде Белоярцева с К0.
Теперь уже умерли и Райнер, и Белоярцев, умер и сам Лесков, и Писарев (см.
ст[атью] последнего «Прогулка по садам российской словесности»), но «Некуда»
не забыто и читается вполне независимо. С течением времени еще более забудутся
личные обстоятельства, при которых появилось «Некуда», но художественное
произведение о 60-х годах останется единственным в русской литературе, даю¬
щим типы многострадальных праведников среди сонмища самозваных друзей
и открытых врагов.
Лесков неоднократно говорил мне:
—	Я дал в «Некуда» симпатичный тип русских революционеров: Райнера,
Лизу Бахареву и Помаду. Пусть укажут мне в русской литературе другое произ¬
ведение, где бы настоящие, а не самозваные нигилисты были так беспристрастно
и симпатично оценены. Ведь во всякой партии есть симпатичные и благородные
люди. Я их нашел в лице Райнера, Лизы Бахаревой и Помады. Разве Маркушка
Гончарова77, «Бесы» Достоевского, полояровщина Крестовского78 или «импотен¬
ты» Тургенева в «Нови» лучше моих страдальцев? В моих друзьях есть на чем
остановиться глазу, а что они и мне были дороги — вот вам карточка на память...
Лесков подарил мне самого себя, в молодости снятого под руку с Артуром
Бенни, с которого он писал своего Райнера79.
—	Мне всегда были дороги крупные характеры и идеализм души героев «Не¬
куда», — продолжал он. — Я не разделял их практической деятельности, но умел
различить настоящих радикалов от фальсифицированных. Первые у меня так
жизненны, что при настоящих условиях печати роман «Некуда», пожалуй, не мог бы
быть напечатан, если б появился в первый раз. А в то проклятое время распустили
слухи, что я получил за него из III отделения десять тысяч рублей. При моем по¬
явлении в обществе люди брали шапки и уходили вон; в ресторанах нарочно при
мне ругали автора «Некуда»... О, о!.. — прибавил с горечью Николай Семенович,
цитируя из стихотворения Майкова. — «Жизнь поняв, остаться жить — нужно
не малое геройство.. .»80 Я, конечно, мог изобразить 60-е годы неумело и бестактно,
но я не мешал другим критиковать меня и делать лучше. С удовольствием прочел
54

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н. С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
бы я на старости лет о минувшей эпохе более художественный роман, чем мое
«Некуда». Но я не могу считать за таковые романы с Маркушками, Полояровыми
и Неждановыми81. У меня есть мученики идеи и страдальцы за ближних (Рай¬
нер, Лиза Бахарева, Овцебык, Загадочный человек...), а у других либо мерзавцы,
либо умалишенные «бесы». Ругани я принял за «Некуда» достаточно4. А между
тем мой вымысел о легких и бесхарактерных людях, берущихся за большое дело
и роняющих его, остается и ныне верным русской жизни. И теперь садись и пиши
второе «Некуда» о большинстве наших толстовцев.
Лесков развертывал «Русскую мысль», где был напечатан его рассказ «Зимний
день», и прочитывал по адресу толстовцев следующие строки: «Они всё говорят,
говорят и говорят, а дело с воробьиный нос не делают. Это очень скучно. Если
противны делались те, которые все собирались “работать над Боклем”, то про¬
тивны и эти, когда видишь, что они умеют только палочкой ручьи ковырять.
Одни и другие роняют то, к чему поучают относиться с почтением»83.
Жизнь Н. С. Лескова должна была непременно сделать его противником
всяких «скорохватов»84 и фразеров, которыми изобиловало наше отечество,
только что вырвавшееся из рук помещиков и чиновников на свободу.
Закрыв глаза и откинувшись на спинку кресла, освещенный слегка лампой
из-под темно-зеленого абажура, Лесков был очень бледен и тяжело дышал.
Воспоминания давили его. Через минуту он позвонил прислугу, но пришла его
воспитанница.
— Это ты, Варя... Ну все равно. Скажи, пожалуйста, чтобы мне принесли
укропной воды85, и дай мне грелки на руки. Кровь отливает от конечностей.
Сердце-то плохо работает. Тридцать с лишком лет литературы дают себя знать!
Один я тянул против того, что было мерзко в нигилизме... Теперь легко писать
против. А надо было писать, когда нигилисты были на коне, а не под конем.
Недруги мои упрекают в несвоевременности «Некуда»: лучше ли было бы, если
б я теперь напал на лежачих... А я думаю, что «Некуда» как раз своевременно
появилось, когда нужно было ему появиться... Будущий историк литературы
оценит за это и меня, и мой роман.
Больной Лесков сбросил с руки грелку, напустил из резинового пульве¬
ризатора в кабинет каких-то скипидарно-смолистых эссенций для освежения
воздуха и совершенно преобразился. Болезнь забыта, голос окреп, и весь он ** Интересно, что, в то время как либеральная пресса негодовала на «Некуда», «цензу¬
ра, — говорит С. Венгеров (Критико-биографический словарь. Т. IV. С. 198), — всего менее
разделяла общее тогда мнение об “Некуда”. “Кто поверит, — говорит П. Д. Боборыкин в своей
автобиографии, — что «Некуда», всего более повредившее мне в глазах молодежи, вызвало
целую цензурную историю. Роман был поручен двум цензорам, которые просматривали его
в редакционной квартире”»82.
55

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
сиял внутренним одушевлением и верой в свою правоту. Из оборонительного
положения он перешел в наступательное и грозное для своих противников.
— Я, — сказал он, — будучи еще молодым человеком, уже предчувствовал,
во что выродятся наши нигилисты, когда пророчествовал о них в «Некуда».
Но действительность в наши дни превзошла все мои предсказания. В ней я имею
себе блистательное оправдание. Я могу сказать о себе, как Бисмарк: хотел вспрыг¬
нуть на коня, но не перепрыгнуть...86 Теперь я сам боюсь того, что вижу среди
нигилистического мира: я хотел показать его, каков он есть, но не хотел того,
что теперь встречаю в нем и вижу. Вся грязь моего «Некуда» ничто в сравнении.
Эта грязь на обществе теперь, а не на мне. Недавно одна барыня прислала мне
письмо, в котором говорит по поводу моих «Полунощников», что мне простят за
них все мои грехи87. Да какие? — спрашиваю я. Мои грехи у вас на глазах. Грязь
моих романов у вас в семье и в обществе. Они на каждом шагу теперь. Вы их
везде встретите и всего более в той же литературе: среди добровольцев пошлости
и мутителей понимания. Я писал, что нигилисты будут и шпионами и ренегатами,
безбожники сделаются монахами, писатели пойдут к кулакам-издателям, сдела¬
ются биржевиками и банковскими кассирами, профессора — чиновниками и т. д.
Что же, разве это не оправдалось? Читайте роман Ясинского «Муза» в «Наблю¬
дателе», где нигилист пошел в «сердцеведы» после беседы с каким-то попом88;
роман Боборыкина «Поумнел» в «Русской мысли», где такой же бывший радикал
бредит предводительством уездного дворянства89; роман Станюковича «Омут»
не лучше...90 Читайте массу корреспонденций о пострижении в монахи универ¬
ситетски образованных людей; глядите, как писатели-шестидесятники не знают,
какого им тона держаться о Л. Н. Толстом, Иване Сергиеве-протоиерее91 и т. д.
Говорят, я сам содействовал тому, чтобы они были такими, внушал правитель¬
ству не уважать их и пренебрегать ими. Да неужели сановники воспитывались
на моих романах, — что за вздор! Ври, да знай же меру... Мои романы не учили
огрубению нравов и потере всякой стыдливости; я не учил общественное мнение
молчать, — тому, как оно теперь ведет себя; я не знал, куда идти семимильными
шагами, но я твердо шел вперед шагом, к которому привык, и желал бы идти
не один... А где же эти другие? Что же я не вижу их около себя и около лучших
меня людей? Хотел бы я воскресить Чернышевского и Елисеева: что бы они
теперь писали о «новых людях»? Могу сказать о себе, что не я к ним пришел,
а они пришли ко мне. Крайние пути, указанные Чернышевским и Герценом,
были слишком большим скачком для молодого поколения, и я не ошибался,
говоря, что это поколение и все общество не подготовлено к таким скачкам,
что оно изменит себе, изренегатствуется или просто опошлит всякое дело, за
которое возьмется. Если исправнический писец мог один перепороть толпу бег¬
лых у меня с барок крестьян, при их же собственном содействии, то куда идти
56

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
с таким народом? Некуда! Рахметов Чернышевского это должен был бы знать!
Я не хочу сказать, что его нигилисты дрянь, а наше общество — лучше; я так
никогда не смотрел на дело, и мое «Некуда» в лучших его представителях говорит,
что в обществе не было никаких идеалов и нигилисты должны были искать их
на стороне. Но Чернышевский должен был знать, что, восторжествуй его дело,
наше общество тотчас же на другой день выберет себе квартального! Неужели
вы не чувствуете этого вкуса нашего общества? Я удивляюсь, как в 30 лет, когда
я начал писать «Некуда», мне было ясно, что дело Герцена проиграно. Кое-что
нигилисты порасшатали... Это, может быть, и правда. Я не знаю. Но больше мне
известно, что все стоит на прежнем месте в том же «Загоне»92. Начинай сначала
мечтания о Европе, о пауке, о врачебных курсах для женщин, о свободе печати
и опять сначала, и опять... Долго еще! Вот я это пророчествовал в «Некуда»...
Иногда я сам не знаю, что имеет большее у меня значение: мои ли «праведники»
(в т. II), мои ли христиане (в т. XI)93: Клавдия94, тетя Полли и квакерша Гильдегарда,
или мое «Некуда», написанное молодым человеком, со свойственным возрасту
увлечением и бескорыстием. А как меня встретили в литературе? Предсказание
Пушкина оправдалось на мне:
Здесь человека берегут,
Как на турецкой перестрелке95.
И вот только теперь, на склоне моих лет видят, что я писал по своему крайнему
разумению, опирался всегда на опыт и собственные наблюдения и не был со¬
всем чужд умным книгам, захватывая их себе в помощь, но не прячась за них
и не прикрывая начитанностью недостатки собственной мысли. Ошибки были
неизбежны, но я не радовался им, как нынешние, и не гордился ими. А романом
«Некуда» я горжусь и считаю его в русской литературе самым верным романом
о 60-х годах. Теперь, стариком, я удивляюсь, как это меня хватило разобраться в то
горячее время и безошибочно предсказать, на какой почве выросли нигилисты
и чем они кончат. Но у меня все-таки есть свои Райнеры и Бахаревы, которых
не купишь ничем. В русской литературе я один дал таких верных людей, а меня
за них десятки лет позорили и инсинуировали.
Если разделять взгляды Лескова на историческое значение «Некуда», то г. Бо¬
борыкин с спокойной совестью мог напечатать его в «Библиотеке для чтения»,
и надо думать, это так и было на самом деле. Между тем, теперь г. Боборыкин
оправдывается за напечатание у него «Некуда» удивительными несообразностями.
Г. Михневич, со слов П. Д. Боборыкина, говорит:
Роман в такой степени не нравился и возмущал большинство читателей, что окон¬
чательно уронил, а под конец и совсем убил журнал. Сам редактор был смущен,
был против «направления» романа, но не знал, что делать и как развязаться. Его
57

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
ввело в оплошность то обстоятельство, что рукопись романа была доставлена
не сразу, а по частям, по мере печатания. Вначале все шло хорошо, и молодой,
доверчивый редактор, считая автора, по личному знакомству и по прежним его
произведениям, «из своего прихода», открыл ему страницы журнала без ограни¬
чений. Но вскоре оказалось, что дальше пошло не хорошо — и чем дальше, тем
все хуже и кривее со стороны ватерпаса «направления»; но помочь горю было
уж поздно (см. «Новости» за 1895 г., № 56)96.
Странно слышать жалобу хозяина журнала на своего сотрудника, уже успевшего
тогда достаточно ярко определить свое отношение к революционной партии
стремительного прогресса снизу. Тот же г. Михневич говорит о Лескове, что
даже в признанных «тенденциозными» и злокачественными романах его «Некуда»
и «На ножах» автор нигде не выставляется с какими-нибудь ретроградными и мра¬
кобесными вещаниями. Напротив, он везде твердо и определенно высказывается
за просвещение, за народное благо, за веротерпимость, за права женщины, за
равенство пред законом, за правый суд и за многое другое, входящее в катехизис
любого правоверного «шестидесятника». <...> В видах реабилитации, когда она
у него началась и когда он несколько старался, быть может, подчеркнуть свою
корректность по части «принципов», ему, однако, вовсе не приходилось ломать
себя или хотя бы только перелицовываться. Он остался тем, чем был всегда,
именно человеком добрых намерений, симпатичных общих взглядов <...>97.
Это именно и заставило г. Боборыкина принять «Некуда» в печать, и выгора¬
живать ему себя от ответственности в этом деле не представляется никакой
надобности.
Мне хочется в этом месте упомянуть об отношении Л. Н. Толстого к роману
«Некуда».
Мое знакомство в 1898 году с Львом Николаевичем Толстым началось в его
собственном доме в Москве разговором о Николае Семеновиче Лескове, уже
в то время умершем.
— Вы были с ним в хороших отношениях, — произнес Толстой. — Это само¬
бытный писатель... Любил он от себя самого сочинять мудреные словечки, якобы
в подражание народу: «безабелье», например. В народе такого слова не услышите.
Это Лесков от себя сочинял и иногда очень удачно и смешно. Но он и без этих
выдумок большой писатель, с оригинальным умом и большим запасом самых
разнообразных познаний. Он был первым в 60-х годах идеалистом христиан¬
ского типа и первым писателем, указавшим в своем «Некуда» недостаточность
материального прогресса и опасность для свободы и идеалов от порочных людей.
Он уже в то время отшатнулся от материалистических учений о благодеяниях
государственного прогресса, если люди остаются злыми и развратными.
58

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия мемуарах
Этот взгляд Л. Н. Толстого на роман «Некуда» совершенно новый в русской
литературе и в особенности идет вразрез с тем, что писано о нем Писаревым,
Скабичевским и Михайловским. Но, разумеется, Толстой гораздо глубже оценил
литературную деятельность Лескова, относящуюся к периоду «Некуда», и это
мнение о нем, несомненно, восторжествует в общей истории русской словесности.
Я заметил от себя, что Лесков развивался в этом направлении еще в своей
полупоповской семье и мало-помалу через «Соборян», «Ангела» и «Редсто-
кистов»98 приблизился к Льву Николаевичу, написав «Фигуру», «Памфалона»
и «Полунощников».
Толстой взволнованно ответил:
— Его привязанность ко мне была трогательна, и выражалась она во всем,
что до меня касалось. Но когда говорят, что Лесков слепой мой последователь,
то это неверно: он последователь, но не слепой. Значительно раньше Лесков уже
отвернулся от материалистических учений. Его «Некуда» это доказывает. Он по¬
селил в общежитие своих героев с социалистическими убеждениями, и эти герои
скомпрометировали свои общежития. Недостаточно человеку навязать чужую
культуру, а надо воспитать его и приготовить к ней. Если люди видят все зло
во внешних условиях нашей жизни, а не в себе самих, то опыт скоро разуверит
их в этом. Без этого они исковеркают самые идеальные формы жизни и засо¬
рят к ним дорогу будущим поколениям. Лесков — мой последователь, но не из
подражания. Он давно шел в том же направлении, в каком теперь и я иду. Мы
встретились, и меня трогает его согласие со всеми моими взглядами.
Без морального совершенствования людей трудно рекомендовать им новые
идеалы, — продолжал Лев Николаевич. — Даже социалисты в Европе начинают
говорить то же самое... Из статьи Жореса в «Cosmopolite» за январь 1898 года99
видно, что позднейшие социалисты прежде всего приучают рабочих к самоуправ¬
лению: устраивают рабочие синдикаты, передают акции фабрики в руки рабочих,
издают журналы на средства рабочих и, таким образом, хотят сделать рабочих
прежде всего рассудительными и честными людьми, т. е. христианами. Как только
рабочие станут лучше и совершится переход в их руки орудий производства, так
наступит сокращение ошибок в их истории. Более грубые социалисты думают
прежде всего на орудиях производств устроить счастье четвертого сословия,
но без христиан всякое распределение богатств сгубит общество. Центр тяжести
современной борьбы труда и капитала должен лежать в перевоспитании самой
массы, чтобы она была способна к самоуправлению и чтобы обогащение не по¬
служило ей во вред, как это случилось с европейской буржуазией. В 60-х годах
на очереди стояли государственные задачи, а моральный прогресс подразуме¬
вался сам собою... Один автор «Некуда» требовал его прежде всего и указывал
на отсутствие его начал в жизни даже лучших людей того времени.
59

А. И. ФАРЕСОВ
Россия \3* мемуарах
Действительно, кто вдумается в жизнь Лескова, тому станет ясным, почему
он должен был встретить враждебно появление в русском обществе крайностей
так называемого «нигилизма». «Варнавкины кости» (в «Соборянах») и «обще¬
жития» с Белоярцевыми («Некуда») ничего не имели общего с идеализмом
Чернышевского, но, конечно, легко прививались в среде вчера освобожденных
рабов. Лесков резко отличал теоретические идеалы русского общества от осу¬
ществления их на практике, и это давало повод причислять его к обскурантам.
Он часто жаловался на это недоразумение и в статье «Загробный свидетель за
женщин», упоминая о «крайностях» женского вопроса, вместе с тем подробно
рисует своих судей и хулителей следующими словами:
Ортодоксальные нигилисты, или нигилистические ортодоксы, действительно,
между прочим, всего усерднее озабочивались унижением100 «женственности»
и «стрижкою под один гребень». Одно время они достигали в этом отношении
больших результатов. Художественные писатели Тургенев, Писемский и Гончаров,
а также другие смотрели на это как на дурное дело, которое и гадко, и не нуж¬
но, и способно принести дурные плоды. Предсказывали, что это кривлянье
по меньшей мере оттолкнет симпатии общества от молодых людей, начавших
тогда щеголять своею грубостью, неверием и цинизмом; а потом все это даст
еще третьему сорту лиц повод возводить глупости на высшую ступень и через
то вредить развитию драгоценных идей [какие одушевляли, например, великую
княгиню Елену Павловну и окружавших ее лиц]. Критика же того времени была
так легкомысленна, что считала все намеки и предостережения за выдумки
романистов, и даже за выдумки не бескорыстные, а «заказанные» и очень «опла¬
ченные». По мнению тогдашних критиков (из коих некоторые до сих пор живы
и теперь высоко поднимают свои голоса по другому камертону), выходило как
будто, что все клонилось к уничтожению всяких различий между поведением
мужского и женского пола, — это было умно и прекрасно, а то, что романисты
не представляли этого в сочувственном виде, — это было с их стороны «под¬
лость» и «донос на молодое поколение». Из всех занимавшихся тогда критикою
не разделяли этой глупости только двое: Н. И. Соловьев и П. К. Щебальский (оба
уже покойники). Остальная критика вся хором внушала читателям, что весь вред
идет не от безобразных увлечений нигилизмом, что будто само по себе ведет
к добру, а что вред приносят «художники», т. е. «романисты, которые в своих
романах пишут доносы на молодое поколение».
Молодое поколение, бывшее привилегированным сословием тогдашнего
времени, таким образом было сбито с толку и запутано в сетях этого [бесчест¬
ного] измышления гг. критиков. Люди до поразительности теряли возможность
понимать: кто им помогает выйти на честную дорогу и кто им вредит. Друзья
благонамеренного и благоразумного прогресса тогда зауряд казались людям
60

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
врагами, а враги — друзьями. И тогда многие истинно честные писатели за
то, что они воздерживали молодежь от вредных увлечений нигилизмом, были
всячески поносимы, шельмуемы и лишаемы доброго имени. Не пощадили
ни Тургенева, ни Писемского, ни Гончарова101. Той же участи подпали и писа¬
тели младшего возраста и меньшего значения, например Виктор П. Клюшников,
Всеволод Вл. Крестовский и я. Я подвергался особенно сильным порицаниям
и даже без всяких обиняков был обвиняем в составлении романа «по заказу
правительства»... Смешно сказать, но люди в сердце102 верили, что, не упоминай
мы о заводе нигилизма, все было бы шито и крыто и не обращало бы на себя
ничьего внимания. «Весь русский нигилизм сделали пошлые русские романи¬
сты», — много раз провозглашал один из критиков, действующих ныне в ином
направлении |0\ Мой роман «Некуда» печатался так, что я был отдан под три
цензуры, из которых каждая со всеусердием трудилась над моими корректурами,
а от лица, управляющего тогда судьбами печати, я получал приснопамятные
внушения, которые при точной их передаче со временем, без сомнения, удивят
позднейшего читателя...104
История с нигилизмом вообще имеет такой вид: когда литература своевре¬
менно заносила на бумагу верные картины того, что в обществе происходило,
то это тогда почитали за дело нечестное и вредное и авторов шельмовали
на все стороны. А когда потом то же самое другие люди стали вспоминать
в пустой след или обирать озадки, это показалось за новость и даже вменено
в особые заслуги105.
Действительно, время было «междоусобное», и Лесков, в силу своего пиетиче-
ского воспитания, должен был стать непременно в оппозицию к нему. Он все
время рос в духе христианской морали: и когда исповедовал ее догматическую
сторону, и когда критиковал «редстокизм»106 и «крайности» своего времени,
и когда, по ходу вещей, все ближе и ближе подвигался к Толстому. Его духовные
силы должны были несомненно сделать его «отщепенцем» от господствующих
партий в русской журналистике. Но кто скажет, что это «отщепенство» было
результатом исключительного озлобления и клеветничества на своих против¬
ников? Кто скажет, что это «отщепенство» во всех случаях было вредно, осо¬
бенно когда Лесков встречал враждебно, например, проповедь о том, что можно
и «втроем чай пить»107; что первая любовь — это ландыши, которые никогда
не зимуют и вместе с весною отцветают108; что увлечения и любовные ошибки
со многими женщинами раскрывают нам иную женщину, с которой наконец-то
человек будет счастлив (см. «Былое и думы» Герцена); что признаком истины
является «наслаждение»; что обуздание человеческой природы было причиной
ее развращенности и что общественные формы важнее нравственности и т.д.?
Кто будет теперь отрицать, что лесковская критика всевозможных крайностей
61

А. И. ФА PECO В
Россия
в мемуарах
переходного времени внесла много дельных поправок и критических замечаний
на то, чему мы поклонялись? Лесков сильно почувствовал недостатки своего
времени и тревожно переживал его.
Разумеется, освещение истории нигилизма под пером Н. С. Лескова весьма
односторонне, т. е. оно освещает исключительно отрицательные стороны в жиз¬
ни шестидесятых годов. Это само собою разумеется. Но следует признать, что
эти отрицательные стороны не вымышлены, а существовали рядом с лучшим
миросозерцанием шестидесятников и реформами данной эпохи. Для разумения
положительных сторон этого времени Н. С. Лесков мало пригоден.
Но пора уже признать происхождение шестидесятых годов из крепостной
эпохи и нигилистическое настроение общества не без недостатков. В настоящее
время все чаще и чаще раздается справедливое мнение о том, что «тогдашний
нигилизм, как и всякое общественное настроение, выдвигает два совершенно
различных типа: возвышенный и низменный, смотря по тому, захватывает
ли он добрую или злую волю. В первом нигилизме, которым страдали самые
утонченные натуры нашего века, стихией была любовь, стремлением — добро.
Не то представлял собою низменный нигилизм, к сожалению, нашедший себе
слишком благоприятную почву в наших крепостных нравах. Он был торжеством
зла, почуявшего свободу, возмущением укрощенного культурой зверя в человеке»
(М. Меньшиков. Критические очерки. Т. I)109. Среди этого сорта людей были
и герои романа «На ножах». Принято думать что этот роман Лескова — правда,
более слабый — представляет собою сплошной уголовный вымысел о низмен¬
ном типе русского нигилизма. Но так могло казаться в эпоху нашего идеализма
и возрождения, а теперь можно беспристрастно оценить минувшую жизнь.
Нигилисты, задававшиеся общественными целями: Райнеры, Лизы Бахаревы,
Помады, Бертольди — сменились Гордановыми, Висленевыми, Ванскоками
и т. п. — нигилистами без всяких общественных целей, но исповедующими
отрицательное направление для достижения своих эгоистических планов. Да
неужели эти люди вымышленные? И неужели громкие процессы не переполне¬
ны такими героями и героинями? Не только червонные валеты110 и душегубы
на скамье подсудимых были с весьма либеральным прошлым, но такие же герои
украшали собою сферы банковских крахов, железнодорожных и земельных
концессий, с переменою фронтов и убеждений... Эти господа не только жени¬
лись на богатых старухах и сбрасывали их с поездов железных дорог, но даже
пользовались за деньги чужими литературными трудами, достигали известности
«патриотическими» заслугами, оскорбляя все привычные обществу симпатии
и не теряя своего официального престижа. Сколько, наконец, из той же оперы
героев, которые, в случае неудачи, поправляли свои дела ножом у денежного
менялы на Садовой и кончали карьеру в отеле на Ривьере, приставив ко лбу
62

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
богатого туриста револьвер и русский нож... О, сколько таких героев «На ножах»
прошло перед очами русского общества; но удивительно, что молодой писатель
предчувствовал этот перелом низменного нигилизма прямо в сторону уголов¬
щины во время всеобщего воодушевления и веры в лучшую сторону эпохи
шестидесятых годов. А между тем, ларчик просто открывается: худшие типы
нигилизма были ранее этой клички в среде «отцов», и Лесков хорошо знал их,
предостерегая нас от самозванцев в романах «Некуда» и «На ножах». Он по¬
нимал, что из гнилых бревен не построить хорошего дома и что гнилья было
достаточно в нравах русских людей даже в лучшие периоды нашей истории.
IV
Пиетизм Н. С. Лескова. — Его единомышленники. —
Борьба за православие с протестантизмом (с редстокистами).
Внутренний мир Лескова принял с раннего детства благочестивое и риго¬
ристическое направление. Правда, вследствие пылкости своего личного ха¬
рактера и недостаточности воспитания в собственной полупоповской семье,
Лескову было очень трудно в молодые годы согласовать всегда свою жизнь
с высоким строем души и убеждениями. К его чести, он всегда в этих случаях
«был не на своей стороне» и, живя не менее грешно, чем и прочие люди, «был
неспокоен в своей яме», как он выражался в письме к одной уважаемой им
писательнице111.
Этим признаком он делил людей на порядочных и неисправимо гнусных.
Высокие помыслы о «праведниках» находили себе удовлетворение у Лескова
долгое время в православии, во всем благолепии его храмов, церковности
и обязанностях священнослужителей. Он украшал собственную квартиру
образами, картинами с сюжетами из Священного писания, просфорами,
лампадками, вел дружбу и переписку с духовными лицами (архимандритом
Александро-Невской лавры Арсением, протопресвитером морского ведомства
Желобовским, епископом рижским Филаретом и со светскими мистиками:
Журавским, Кушелевыми, Корфом, Засецкой, Пейкер и т. д.). Он одевался дома
в какие-то подрясники, со скуфьей на голове и четками в руках. Он изучил
основательно церковную историю, иконописание, раскол. Он энергично высту¬
пил на защиту православия, когда, с приездом в Петербург Редстока, в столице
возник «великосветский раскол». В этой защите православия от протестантиз¬
ма видно, однако, что Лесков недоволен последним только потому, что и тут
«священник Бога живого, облекающийся правдой»112, был не на надлежащей
63

А. И. ФАРЕСОВ
Россия'^t^e мемуарах
высоте. Он требовал от Редстока более глубокого понимания христианства. Все
время Лесков усиленно ищет душевного успокоения в религиозных бдениях
и воспоминаниях о Христе.
На этой почве он сближается с поэтом А. Майковым, и тот дает Лескову
характерное письмо к государственному контролеру Тертию Ивановичу Филип¬
пову. А именно: «Г. Лесков, в литературе известный под именем Стебницкого,
гроза нигилистов, предполагает во мне возможность открыть ему путь к Вашему
слуху. Не разуверял я его в противном, потому что сам питаю эту уверенность,
вследствие чего и дан мною ему сей паспорт для свободного пропуска в Вашу
приемную».
С этим «паспортом» Лесков перезнакомился с массою лиц, занимавшихся
в то время усиленно спиритизмом, магнетизмом, божественными вдохновениями
и поруганьями нигилистов.
Эти люди осыпают Лескова подарками в виде образков, освященного масла,
просфор, книг на просмотр для распространения Священного писания в народе
и т. д. Редакторы духовных изданий: свящ. Преображенский («Православное
обозрение»), Поль («Сельское чтение»)113, А. Поповицкий («Церковно-обще¬
ственный вестник») и др. — ждут от Лескова статей и рассказов «религиозно¬
общественного веяния».
В петербургском обществе с увлечением читается его «Запечатленный ан¬
гел»114, и Николай Семенович везде слышит себе похвалы от религиозных людей:
Третий раз приходится читать вслух это произведение, и каждый раз не только
с большим удовольствием, но и с большим наслаждением. В особенности сцены
англичан и Памвы производят на слушателей самое отрадное действие — и при¬
ятно становится за автора, который может в наш век возбуждать самые лучшие
движения души в людях. Отцу Алексею115 наверно понравится Ваш Ангел, тем
более что в Памве он найдет олицетворение сказанного им сегодня слова «о сми¬
рении православия». Вы напишете еще много хороших книг — но вряд ли что-
нибудь лучшее Ангела и дневника Протопопа; это две жемчужины ваши, которые
все хорошие люди всегда оценят по достоинству, разве одне лишь свиньи попрут
ногами. Это потому мастерские вещи, — что чем более в них всматриваешься,
как в картины мастеров, тем более наслаждаешься ими116.
Когда Ник[олай] Семенович] напечатал «Пророчества о Мессии» из пророков
и псалтыря, известный пастырь А. Мазинг, сожалея, что Лесков не выписал
всех пророчеств из Ветхого Завета и пр. из I Моис. 3 и I Моис. 49 и 2 Царств
гл. 7, — уверяет его, что он тогда бы рекомендовал эту книжку своим ученикам-
конфирмандам117; но во всяком случае обещает заставить сторожа при выходе
из церкви продавать ее желающим, а о книжке объявить с кафедры118.
64

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
&
в мемуарах
Когда появляются статьи Лескова о лорде Редстоке, то члены «Общества
друзей лорда Редстока» защищают последнего и говорят Лескову, что он неправ,
укоряя их в неуважении к русскому духовенству.
Я, — говорит одна из «редстокисток», — чрезвычайно уважаю некоторых
духовных личностей, с которыми незнакома лично: отца Алек. Горчакова119,
Беллюстина, желала бы их знать и боюсь. Не хочу найти в них то, что от¬
талкивает меня от всех знакомых мне духовных лиц: тщеславие, личина веры,
корысть и чиновничество120. <...> Я исполнила ваше желание и посылаю вам
речь, как говорил Ред[сток], почти всегда одно и то же, при некоторых вариа¬
циях в других текстах. Но суть одна — необходимость духовного возрождения
человека верой во Иисуса Христа. Потом уже нужны дела и святость в жизни,
но это приходит без труда — Сам Господь указывает и принуждает действовать
по Его указаниям'*121.
Вслед за тем Николай Семенович более энергично выступил на борьбу
с лордом Редстоком, напечатал свой «Великосветский раскол». По этому поводу
редстокисты говорят ему укоры:
В вашем рассказе вы нас все затрогиваете, нехорошо!122 Вы говорите после ва¬
шей насмешки над католиком, что: протестант учил бы только думать о Боге...
прилично... и больше ничего нс нужно. Поверьте, и тот и другой, т. е. и католик,
и протестант не менее убеждены в своей правоте, чем и вы сами; оба уверены,
что единый путь необходим, но и оба подчас, как педагоги христианства — оши¬
баются, увлекаясь личными взглядами. Смирение православное, которое вы так
превозносите, конечно, похвально, но не тогда, когда переходит в [тупое] равно¬
душие или, что еще ужаснее, когда ставит человека в недоумение, как разрешить
вопрос: «Нужно ли, в самом деле, проповедовать Христа там, где понимается
добро и зло не хуже нашего и где таинства церкви так ложно перетолкованы.
Они (язычники) добры по природе своей, вероятно, сам Бог как-нибудь и когда-
нибудь привлечет их к себе, а мне грешному — куда тянуться, я не лучше их»".
Это смирение — но смирение раба ленивого и лукавого, который зарыл талант
в землю. В нем нет убеждения, что путь единый. Он тушит Свет, который вложен
в него Богом, как маяк для погибающих. Трудно уяснить некоторые странные
стороны русских. Это всеобщая апатия... Никого не интересует обдумать: чему
я верю, однако, и как я верю. Но эта апатия мгновенно исчезает при возможности
чудесного. Спиритизм занимает еще более людей средних лет и пожилых, нежели
* См.: Посл[ание] св. ап[остола] Павла к римлянам, гл. VIII.
" Эти мысли Лесков проводит в рассказе «На краю света». Против них и направлена
тирада редстокистов.
65

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
молодежь. Но опять скажу, что и апатия и стремление к чудесному встречаются
у членов умирающих религий ш. Если и доживу до того времени, когда будет от¬
раднее в всевыносящей моей родине, я убеждена, что одна не останусь. Но при
помощи Божией и проживу и умру членом той невидимой Церкви, коей врата
не преодолеет ад и где встречусь с сочленами из Севера и Юга, с Востока и Запада,
и будет там единое стадо и единый Пастырь, которых теперь очами тела видеть
нельзя124. Если кто вас и не знает, но судит вас по вашим писаниям, достаточно
можно убедиться, что «вы от мира и говорите по мирски и мир слушает вас»125.
Удивительно ли, что вы насмехаетесь над теми, которые не от мира, и над гем,
что для вас пока недосягаемо126.
Когда Лесков ссылался на журнальные похвалы его «Великосветскому расколу»,
ему отвечали:
Журнальные мнения не авторитет! Совершенно согласна, что вы могли бы опи¬
сать в тысячу раз хуже человека, которого я ставлю в нравственном отношении
выше всех мне известных людей. Разве Мещерский не описал его как последнего
мерзавца?127 Когда цель книги позабавить публику, а главное — дать успех книге
во что бы то ни стало, литераторы, вероятно, без сожаления жертвуют всем:
дружбой, мнением и доверенностью таких скромных личностей, как я. Виновата
я, что вообразила, что вы ко мне питаете некоторое чувство дружбы, которое
не дозволит вам осмеять (и для этого еще избрать меня орудием) человека, ко¬
торого я безгранично уважаю. От избытка ли воображения, но я до глупости
доверчива. Вас же можно поздравить: цель ваша вполне достигнута. Я нимало
не сердита на вас, я ошиблась, и это сознание на некоторое время унижает меня
в собственных глазах. Опять кончу словами, которые когда-то вам писала: «Вы
от мира и говорите по-мирски, и мир слушает вас»128.
Все споры Лескова и его жизнь в эти годы одухотворены интересами право¬
славия. Несмотря на это, ему часто говорят:
— Николай Семенович! неужели книга Экартсгаузена может называться уте¬
шительным чтением? Разве это книга христианская? Оставьте в сторону воз¬
мутительный перевод, автор сам нечто вроде монофизита129. Он проводит ту
мысль, что Христос пришел на землю, чтоб служить примером! Что он послан
Богом для нашего вразумления истине! Нигде, что Он нам Искупитель, Хода¬
тай, Спасение, ничего того, что утешает в жизни и укрепляет дух для встречи
с будущей130. Кто может сказать, что следовал примеру Христа? а если нет или
недостаточно, что тогда? Нет, Николай Семенович, кто не признает Христа —
Спасителем, того Он не спас. Кто думает спасти себя какими бы то ни было
христианскими делами, и того Он не спас. Он спас погибших, изнеможенных
66

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
&
мемуарах
не трудом, а грехами. Он спас тех, кто верует, что Он один и может спасти. И вот
благая весть! Мы спасены! Теперь каждый выражай в жизни свою благодар¬
ность, как умеет, и особенно насколько любит и благодарен: по этим-то делам
нам и воздается мерою полною131.
Во время пребывания Н.С. Лескова в Риге в 1884 г. ему еще присылаются,
«по поручению православных граждан города Риги», приглашения удостоить
присутствием 28 октября освящение новосооруженного рижского кафедрального
соборного храма, «являющегося торжеством и радостью всего православного
населения Прибалтийского края»П2; совет Эзельского Св. Николаевского эсто-
русского православного братства в г. Аренсбурге просит его содействия в деле
пополнения книгами библиотеки эзельских братчиков; какие-то евреи из Витебска
упрашивают в то же время Лескова хлопотать у митрополита С.-Петербургского
Исидора о средствах на издание журнала на борьбу с софизмами, схоластикой,
талмудизмом, раввинизмом своих единоверцев в пользу православия и т. д. Из
биографических данных видно, что жизнь Лескова все время кипела духов¬
но-религиозными вопросами и делами. Это несомненно отразилось и на его
литературной деятельности.
V
Знаток православного духовенства и раскольников. —
Служба в Ученом комитете Министерства народного просвещения. —
Критическое отношение Лескова к единомышленникам,
и в частности к православному духовенству. — Недовольство
по службе Лесковым за направление его литературной
деятельности. — «Поповская чехарда» («Исторический] вест[ник]»
1883 г. № 2) и увольнение Лескова со службы по III пункту. —
Объяснение Н. С. Лескова и новое настроение.
После «Некуда» романы Лескова по адресу нигилистов: «На ножах» и «Собо¬
ряне», в лице Гордановых, Препотенских, Бизюкиных, Термосесовых и Борно¬
волоковых, — не представляют такой верной оценки противников и должного
воздаяния им, какими проникнуто «Некуда». Сам Лесков говорил, что только
в «Некуда» он дал положительные типы крайних людей, а отрицательные типы
нигилизма везде у него выходили «заплатами».
— Критики находят мой талант обличительным, а мне кажется, что я склонен
даже в противном лагере искать идеалов и они мне удаются лучше и правдивее.
67

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
Мерзавцы есть во всякой партии русского общества. Я не лгал, говоря о них;
но мастерства у меня на них меньше, чем в Райнере или Бахаревой.
Потратив на борьбу с отрицательными сторонами нигилизма несколько лет,
Лесков в 1872 году выводит в «Соборянах»133 главным образом лучших пред¬
ставителей нашего духовенства.
—	Написаны «Соборяне» превосходно, — говорил он. — Это красота одна...
Чистое искусство! Но разве можно развиваться на идеализированной Византии?
Несмотря на этот отзыв самого автора, «Соборяне» (или «Божедомы») —
крупный памятник русской жизни. Тем не менее Лесков не мог напечатать
его в либеральных журналах. Помещением для него послужили лишь журнал
г. Богушевича «Литературная библиотека» и «Русский вестник»134.
Живо мне помнится время, когда писались «Божедомы», — говорит один из
современников Лескова. — В то время кружок художников слова собирался
по вторникам у А. П. Милюкова, с которым тогда и Лесков был дружен. Тут бывали
А. Н. Майков, Г. П. Данилевский, Крестовский, иногда Достоевский, Ф. Н. Берг
и Лесков, тогда тесный союзник этого «катковского» кружка.
На один из вторников, где по обычаю велись литературные разговоры за
чайным столом, Н. С. Лесков явился с рукописью «Божедомов», и все с наслаж¬
дением слушали чтение135.
Насколько Лесков хорошо знал православное духовенство, настолько он был
знаком и с русским расколом, примыкая, по разумению его, к Печерскому-
Мельникову, т. е. представляя его бытовым и консервативным явлением, а не по¬
литическим, с идеалом лучших порядков и прав.
—	Раскол не на политике висит, а на вере и привычке, — говорил Лесков, — за
что я многообразно и многократно был порицаем и осуждаем последователями
мнений Аф. Щапова, который желал видеть в расколе «политико-демократиче¬
ский смысл», будто бы только покрытый религиозным покрывалом. Мельникову,
а после и мне, поставляли в вину, что мы писали иначе, и на нас было тогда
ожесточенное гонение136. Гонительство это сделалось одно время так сильно, что
ему подпадали даже люди сторонние, имевшие смелость как-нибудь сослаться
в своих работах на мои наблюдения и выводы. Так, между прочим, за это в очень
сильных и смелых выражениях был порицаем профессор С.-Петербургской ду¬
ховной академии И. Нильский, который в этом проступке где-то и оправдывался
и доказывал, что и на меня порою можно сослаться137.
Действительно познания Лескова по расколу были обширны. Ему была дана
командировка в Остзейский край, и он написал замечательный «Отчет о рас¬
кольниках города Риги, преимущественно в отношении к школам».
Вот что сам Лесков говорит об этом «Отчете» в статье «Народники и рас-
коловеды» (Исторический вестник. 1883. № 5):
68

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия мемуарах
Мне давно очень досадно, что книга эта остается неизвестною русской литера¬
туре, но в этом не моя вина. Книга эта, по распоряжению А. В. Головнина, была
в 1862 году отпечатана в типографии академии наук, кажется, всего в 80 экзем¬
пляров 138, и куда она делась и где находится, мне неизвестно. Я имею только один
экземпляр, данный мне А. В. Головниным как автору; но в литературе немецкой
она весьма известна и напечатана в весьма распространенной книге бывшего
дерптского профессора Юлиуса Экгарта «Biirgerthum und Bureaukratie» (моя записка
составляет целую треть этой книги)139. Каким образом она туда попала, я тоже
не знаю, но знаю, что дерптский профессор, и германские рецензенты его книги,
выведшие на свет мою записку, находили причины указывать на ее «беспристра¬
стие». Короче, без жеманства скажу — ее хвалили за ее терпимость и еще кое за что.
Это «кое-что», конечно, было требование «отмены ограничений религиозных»,
на что в особенности указывал Лесков, так как его подозревали в стремлении
усилить гнет над раскольниками.
По этому поводу он писал с горечью:
Я удостоился многих обвинений, начиная с либерального обвинения в «окле-
ветании молодежи» до консервативного привменения мне свойств коварного
«потаенного» и «хитроласкового нигилиста», но я никогда не давал повод считать
меня врагом «отмены ограничений»140.
Пессимистический взгляд на церковников он перенес и на раскольников, находя,
что те и другие выше всего ставят букву и борются между собою только из-за
нее (см. «С людьми древнего благочестия», «Запечатленный ангел», «Мелочи
архиерейской жизни» и др.). У него даже язычники являются в более выгодном
свете (см. «На краю света»).
В то же время он пишет массу рассказов, сильных по выполнению и про¬
никнутых в каждой строчке благородным настроением автора. Таковы его
рассказы, вошедшие во II том под общим заглавием «Праведники», и полный
эпического спокойствия «Сказ о тульском левше и стальной блохе» и т. д. Из¬
вестность Лескова начинает расти в благоприятном для него смысле, по мере
того как из-под его пера появлялись памятники русской жизни более прочные,
чем романы с людьми переходной эпохи. Кроме литературной деятельности, он
находил время с 1874 г. служить в Ученом комитете Министерства народного
просвещения вместе с В. Авсеенко и Б. Маркевичем. В 1877 г. он был также при¬
числен к Министерству государственных имуществ, с оставлением на службе
по Министерству народного просвещения и, с Высочайшего разрешения, получал
1000 рублей в год, независимо от содержания в Ученом комитете по рассмотрению
книг, издаваемых для народного чтения. В 1879 г. он произведен в коллежские
секретари, а в 1880 г. отчислен от Министерства государственных имуществ
69

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
по прошению, оставаясь на службе в Ученом комитете Министерства народного
просвещения. Несмотря на некоторую протекцию по службе и на первое время
всеобщую симпатию в кругу сослуживцев по Ученому комитету, пребывание
Лескова на службе делается затем все более шатким.
Чем более Лесков горел рвением и любовью к православному духовенству, тем
сильнее просыпалось в нем критическое отношение к множеству отрицательных
сторон в быте нашего духовенства. «Мелочи архиерейской жизни» и т. п. рассказы,
однако, вызвали среди единомышленников Николая Семеновича угрожающий
для него ропот141, в особенности когда в февральской книжке 1883 г. «Истори¬
ческого вестника» появился рассказ Лескова о московском происшествии 1727 г.,
рассказанный по официальным источникам, о том, как соборный причт при
церкви Спаса в Наливках злоупотреблял спиртными напитками и устраивал
в алтаре храма «поповскую чехарду». Множество влиятельных лиц на служеб¬
ную карьеру Лескова оскорбились оглашением столь исключительного факта
из церковно-приходских нравов, и Лескову напомнили его зависимое офици¬
альное положение. Тогда в том же, 1883 г. в «Новостях» появилось его письмо
«Об отчислении Н. С. Лескова “без прошения” от службы в Ученом комитете
Министерства народного просвещения». В письме сказано:
Я отчислен от министерства «без прошения» по причинам, лежащим вне моей
служебной деятельности, которая в течение десяти лет признавалась полезною
и никогда не привлекала мне никакого упрека и ни одного замечания при трех
министрах: графе Д. А. Толстом, А. А. Сабурове и бароне Николаи. Для оставле¬
ния службы мне не вменено никакой вины, а указана только «несовместимость»
моих литературных занятий со службою. Ничего более. В том, что я отчислен
не по прошению, а «без прошения», тоже нет ничего меня порочащего или обид¬
ного. Мне была предоставлена полная возможность отчислиться по той форме,
которая обыкновенно признается удобнейшею, но я сам предпочел ту, которая,
на мой взгляд, более верна истинному ходу дела142.
Говорят, Делянов спросил его:
—	Зачем же это вам нужно, Николай Семенович, без прошения-то?
—	Нужно! Для некролога... моего и вашего! — быстро ответил тот.
Интересна еще одна подробность. Лесков настолько не пользовался симпа¬
тиями наиболее либеральной печати, что даже самое обыкновенное письмо его
о причинах отставки дало повод «Вестнику Европы» очень зло вышутить автора.
В апрельской книжке этого журнала было сказано, что
Лесков, служа при трех министрах с различными направлениями, умел вести свое
дело так хорошо, что его служебная деятельность [по его словам] всегда призна¬
валась, независимо от перемены министров, полезною <.. .> все его литературные
70

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия * мемуарах
занятия оказывались [до сих пор также] совместимыми с учеными занятиями
по ученому комитету. <...> [Но теперь] г. Лесков, может быть, представил на¬
чальству в рукописи свой труд и разошелся с ним во взглядах на характер этого
[нового] труда; а в таком случае <...> мы должны дож[и]даться появления этого
труда в печати, чтобы понять, почему мог этот новый труд навлечь на него
в первый раз упрек, при четвертом министре народного просвещения <...>143.
Эта заметка вынудила г. Лескова заявить в «Историческом вестнике» (1883.
№ 5) определенно, что причиною к его отставке послужила его статья «По¬
повская чехарда и приходская прихоть», напечатанная в февральской книжке
того же «Исторического вестника» за 1883 год144. В инкриминированной статье
автор указывает, что если священники по назначению не отвечали идеалу, то
и по «приходской прихоти» (по выбору прихожанами) весьма часто священ¬
ники были не лучше. Указывая на лучшие способы облагородить дух клира,
Лесков говорит, что это дело — дело соборное... Статья Лескова не касалась
современного духовенства, но, тем не менее, автора попросили изменить свое
направление. Посягательство на его литературную самостоятельность устра¬
нило его от службы, а печальная история Маркевича с арендой Баймаковым
«Петербургских ведомостей» оттолкнула Лескова от катковцев145. Уходя все
дальше и дальше влево и чувствуя уже свои годы, Лесков строже анализирует
самого себя и, наконец, встречает в одном с собою направлении Л. Н. Толстого.
Николай Семенович всегда вспоминал Л. Н. Толстого как своего позднейшего
учителя, заставившего его в преклонные годы заново мыслить и почувствовать
свою «вторую молодость» в лучшем смысле этого слова.
VI
Борьба Лескова с Л. Н. Толстым и победа последнего. — «Памфалон» —
образчик христианского настроения. — Преклонение перед Л. Н. Толстым.
Сближение Лескова с Л. Н. Толстым началось полемикою против «великого
писателя земли русской»146.
В письме от 14 июня 1886 г. на имя С. Н. Шубинского, редактора журнала
«Исторический вестник», предлагая последнему статью по женскому вопросу
с похвальным отзывом Н. П. Пирогова о женщинах с медицинским образованием,
Лесков резко говорит против Толстого:
Эта статья, в высшей степени интересная в историческом и философском
смысле, имеющая живое отношение к вопросам о женщинах и противлении
злу, которые коверкает юродственно Толстой. Воззрения Пирогова, конечно,
71

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
противоположны воззрениям Толстого и уничтожают сии последние и умом,
и серьезностью авторитета Пирогова. Статья, которую я вам сдаю о Пирогове,
есть, по моему мнению, не только любопытная и современная, но и драгоценная
для «исторического» журнала. Это перл пироговской задушевности. И кого, как
не его одного, можно поставить в упор против учительных бредней Л. Н. Толстого.
Знаю, что Вы не охотно даете такие статьи в летнее время и понимаю — почему
это делается; но думаю, что на этот случай надо бы немножко отступить от
правила. Теперь идут всё прожекты уничтожения женских курсов и в женских
сферах стоит страшное возбуждение. Таким настроением, мне кажется, издание
должно воспользоваться, особенно когда оно может дать не фразы, а веское слово
авторитетного лица, подкрепленное ссылками на факты из такой замечательной
эпохи, как Крымская война. Притом тут взгляды Елены Павловны, которая имела
массу почитателей — ныне ренегатов. Женщины чутки, и они отлично разносят
вести о всем их касающемся. Впрочем, я ни на чем не настаиваю, а я только со¬
ветую. Усматривайте полезное147, как говорит митрополит Платон148.
Статья носила название первоначально такое: «О женских способностях и про¬
тивлении злу», но в ноябре того же года в «Историческом вестнике» означенная
статья была напечатана под другим заглавием: «Загробный свидетель за женщин».
В ней Лесков уже печатно бросает вызов Л. Н. Толстому, говоря по его адресу:
В литературе обнаруживается большое разногласие по двум вопросам: 1) сле¬
дует ли сопротивляться злу и 2) благоразумно ли открывать женщинам доступ
к наукам и к общественной деятельности или же благоразумнее устранить их
от больших знаний и давать им только самое простое религиозное воспитание,
а деятельность их ограничить хозяйством и семейными заботами.
С тех пор, как в это дело вмешался граф Лев Николаевич Толстой и не обинуясь
высказался за простое, религиозное образование, все восприяло такой вид, как
будто граф своим словом принес «огонь на землю». Женщины встревожились.
Это неудивительно: гр. Л. Н. Толстой пользуется теперь огромным внимани¬
ем во всех сферах общества, и потому его огонь может зажечь пожар. Вот что
и тревожит пугливое воображение учащихся женщин, в судьбе которых ничто
не застраховано, а, напротив, все шатко и валко и все косит на сторону.
Тревоги эти очень понятны. «Пуганые птицы куста боятся». Надо вспом¬
нить все тяжести, которые переносили и переносят наши одинокие девушки
и покинутые жены, чтобы понять их положение, когда им кажется, что у них
задумывают вырвать из рук и то малое средство на добывание хлеба, которое они
себе едва-едва добыли, благодаря усилиям участливых людей отходящей поры.
Беспокойство женщин поддерживает совсем не целибатная теория безмужия,
как думают люди, которые не знают жизни. Замуж выходить готовы почти все,
но не всем это удается. Женские заботы о праве на труд в большинстве случаев
72

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
поддерживают соображение чисто экономического свойства: жизнь стала очень
трудна, мужчины все более и более избегают женитьбы, которая для многих стала
не по средствам, и девушкам волею-неволею приходится самим о себе заботиться.
Следовательно, надо приспособляться к новому положению, — надо учиться. При
этом, к чести нашего времени, женщинам не хочется видеть себя на «распутии»,
а хочется прожить, обходя те унизительные положения, которые начинаются
обожанием, а кончаются обыкновенно отвержением... Женщины чрезвычайно
чутки ко всему, что их касается, и легко приходят в беспокойство, когда их пугает
неблагоприятное мнение об их правах на труд. Оттого в совершенных1,9 женских
и мужских осуждениях150 так много шума и страстности, что от их избытка стра¬
дает смысл. А потому теперь не бесполезно будет людям услыхать на этот счет
слово такого лица, которое нс может быть заподозрено ни в каком современном
сторонничсстве и которое по своему умственному значению стоит, по крайней
мере, не ниже того, кто «возжег огонь» нынешнего спора151.
Это «лицо» тогда был, во мнении Лескова, Н. И. Пирогов, организовавший
во время Крымской войны женскую помощь больным и раненым на поле битвы,
признавший за женщинами не только техническую помощь, по огромное нрав¬
ственное влияние на дирекцию всего госпитального корпуса во время войны
и боровшийся за сохранение женского надзора над госпиталями, веривший
одинаково и в критический рассудок женщины, и в ее научное образование,
и в чувствительное сердце. Пример Крестовоздвиженской общины «сестер ми¬
лосердия» в Севастополе, во главе с Пироговым, и мнение последнего в письме
его к вел. кн. Елене Павловне о благотворном влиянии женского участия в «про¬
тивлении злу» Лесков на протяжении всей статьи о «Загробном свидетеле за
женщин» противоставляет Л. Н. Толстому.
Это влияние, — говорит он, — состояло в неуклонном, твердом и настойчивом
«противлении злу». Раненых обкрадывали и морили бескормицей и недостатком
лекарств. Допущенные в помощь раненым женщины «воспротивились» этому
злу и изменили картину госпитальных бедствий к пользе претерпевавших солдат
и к неудовольствию чиновников, для которых «непротивление злу» их было бы
гораздо выгоднее и приятнее. К счастию страдальцев, Великая Княгиня Елена
Павловна и Пирогов «противились злу». Враги новизны были поборниками идеи
«непротивления злу». Аскоченский стоял за то, что не надо ничего «рассказывать»152,
и цитировал Сираха: «Аще дунешь — возгорится, аще же плюнешь — погаснет»153.
Мнение Пирогова о правоспособности русской женщины к равноправной
с нами деятельности Лесков считает полезным для проверки тех положений,
которыми граф Л [ев] Николаевич Толстой обескураживает наших учащихся
девиц и безмужних женщин.
73

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
В лицах монахини-смутьянки и невежды-монаха Пирогов дает отпор положению
графа Толстого, будто женщину довольно научить только тому одному, что граф
в нынешнем его настроении почитает вполне достаточным для образования ума
и сердца женщины154.
Вооружаясь таким образом против Л. Н. вообще и в частности против его статьи
«О женщинах», Лесков в то же время писал «Богобоязненного скомороха», ко¬
торый был напечатан в марте 1887 г. в «Историческом вестнике» под заглавием
«Скоморох Памфалон» и в котором Лесков, не подозревая сам, шел за Толстым
и соприкасался с ним в весьма существенных пунктах его учения о праведности
человека. С появления в печати «Памфалона» начинается собственно сближение
Лескова с Л. Н. Толстым, и потому представляется интересным передать содер¬
жание «Скомороха Памфалона» в кратких словах для ознакомления с почвой,
на которой, по-видимому, Лесков и Толстой впервые стали симпатизировать
друг другу в вопросах о праведниках христианского толка.
Для полноты совершенствования патриций Ермий роздал свое имущество
нищим и сам ушел спасаться в пустыню. Его отшельническое самолюбие было
вполне удовлетворено всеобщим признанием его святости. Но этому «само¬
мнению» святого старца был нанесен страшный удар грешником Памфалоном,
скоморошничавшим с нечестивыми и отступавшим всякий раз от Бога, когда
тот был всего ближе к нему. Заработал, напр[имер], скоморох большие деньги
и хотел прекратить увеселять постыдными играми богатых людей. Он намеревался
жить на скромные средства и молитвами к Творцу загладить свое прошлое. Но,
как раз когда спасение было так близко, к нему пришла некогда гордая своей
чистотой Магна и сказала ему, что ее детей, за долги мужа, продают скопцам,
а ее самое в рабство к кредитору. Она готова принадлежать скомороху, если он
даст ей денег на выкуп детей. Из любви к детям она решилась на то, что делала
и прекрасная Аза, после спасения ею постороннего ей человека потерею всего
своего состояния и потом женского стыда... По этому случаю Лесков говорит:
Радуйся, Магна! ты сегодня обрела то одно, чего тебе во всю твою жизнь недо¬
ставало. Ты была чиста, но гордилась своей непорочностью, как твоя мать; ты
осуждала других падших женщин, не внимая, чем они доведены были до падения.
Это ужасно, и вот теперь, когда ты сама готова пасть и знаешь, как это тяжко,
теперь твоя противная Богу гордость сокрушилась, и теперь Бог сохранит тебя
чистой. Надменная сила твоя отлетела, и теперь ты спасена за признание своей
немощи.
Скоморох отдал ей бескорыстно все свои сбережения и пошел опять к мирянам
скакать, плясать, петь, гадать и грешить в ночных потехах. А отшельник Ермий
отказался от самомнения и смирился перед скоморохом Памфалоном.
74

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия мемуарах
Посылая этот рассказ для напечатания его в «История[еском] вест[нике]»,
Лесков писал к г. Шубинскому следующее:
Повесть из Прологов кончил и ею доволен. Источник фабулы не указываю155.
Повесть вышла вроде Толстого, Льва, но более вроде Флобера «Искушение
св. Антония». Называется она так:
Боголюбезный Скоморох. Стародавняя повесть156.
Перечитал и изучил для нее немало и воспроизвел картину столкновения
благородного сердца с фетишизмом и ханжеством. Душа моя и вкус этим утешены.
Цензурно вполне. Откуда взято — не узнают, пока сами не скажем1"’7. В повести
о скоморохе нет ничего религиозного — до того, что даже не упоминается ни про
евангелие, ни про церковь, ни про попа, ни про диакона, ни про звонаря. Сло¬
вом — нет ничего относящегося к церкви, а только сюжет заимствован. Живет
скоморох, хочет исправиться, но не может, потому что увлекается состраданием
к несчастным, а в конце ему говорят, что ему уже и исправляться не в чем. Даже
запаху ладанного и того нет, а есть просто очень любопытная повесть, написанная
с изучением и старанием158.
Кто вчитывался в позднейшие произведения Л. Н. Толстого, тот не может не за¬
метить во многом их сходства с рассказом о скоморохе Памфалоне. Неудиви¬
тельно, что Лесков, вслед за напечатанием «Скомороха», писал к Шубинскому:
Л. Н. Толстой говорил о Памфалоне с похвалою самою теплою. Очень, очень его
одобряет. Ал[ексей] Сергеевич] Сув[орин] был у него за день ранее меня и меня
помянул там...159 «Скомороха» общество возлюбило. Лев Толстой благословил,
критика хвалит, и говорят, будто художники готовят картину на выставку, где
изображен скоморох160.
Всего несколько месяцев тому назад Лесков презрительно отзывался об уме
Л. Н. Толстого в своей статье: «Загробный свидетель за женщин», а теперь он
сам дорожит добрым отзывом Толстого о «Скоморохе Памфалоне». Если иногда
внезапная вражда открывает нам очи на вчерашних друзей, то и зарождающееся
дружелюбие может привести к истине: оно также побуждает вдумываться в то,
что начинаешь любить... На этой почве Н. С. Лесков быстро должен был заметить
общую с собою в Л. Н. Толстом склонность к установлению основ нравственной
философии для руководства ими в нашей практической жизни. Во всю свою
жизнь Лесков постоянно был увлекаем на проповедь христианских истин. По¬
хвалы Л. Н. Толстого по поводу «Скомороха» побудили Лескова задуматься глубже
над позднейшими произведениями Толстого и заняться изучением их. Нужно ли
теперь говорить, что все прошлое Лескова подготовило его к полной солидар¬
ности с яснополянским мудрецом? Преклонение перед ним было, следовательно,
75

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
таким же органическим и искренним чувством в Лескове, как и его неприязнь
в 60-х годах к крайностям и резкостям переходного времени. Толстой мощно
повернул Лескова на его прямую дорогу... Он пошел по ней до самой могилы,
сохранив к Л. Н. Толстому обожание в такой степени, что не позволял даже
упоминать при себе имени Толстого с похвалою: «Это не цыганская лошадь,
чтобы его нахваливать...»161 Трогательно было видеть в старом литераторе это
увлечение другим писателем и исповедание им его учения. Едва ли мне придется
еще в жизни наблюдать другой, более умилительный пример из литературной
жизни, так называемого «братства» писателей и высокого их почтения друг к другу.
У меня имеются письма Лескова к одной даровитой писательнице, в которых он
изливает свои чувства к Толстому и сам исповедуется в драгоценных для оценки
его духа и сочинений словах. Он пишет, от 1 июня 1893 г.:
У меня есть к Вам просьба, к которой я прошу у Вас «снисхождения по челове¬
честву» и вразумительного слова. Не знаю, замечено Вами или нет, что в числе
различных придирок ко мне со стороны газет было не раз выражено, что
я усиливаюсь как бы равняться с Л. Н. Толстым? Так как Вы читаете газеты, то
я думаю, что Вы этого не могли не видеть. Ко всякой клевете в печати я давно
приучен, но эта клевета была мне все-таки чувствительна, так как мне не хотелось
играть пошлой роли по отношению Л. Н., но я понимаю, что из уст некоторых
газетчиков это не опасно: они только и делают, что выискивают, чем бы челове¬
ка обидеть, приписав ему что-либо пошлое и мало ему свойственное. Желание
вспирать себя до несравнимой высоты можно во мне сочинить без всякого по¬
вода с моей стороны. Потому это меня и не беспокоило. Спокойствие еще более
было укреплено во мне тем, что никто из общих знакомых не замечал мне, что
я стремлюсь в знаменитости и выравниваю себя по линии к Толстому. И я все
думал, что никто не может видеть во мне того, чего во мне нет и чего я никогда
не потерпел бы в себе. К утверждению меня в этом еще более послужили не¬
ловкие, но искренние слова «Нов[ого] вр[емени]», что я «следую за Толстым»162.
Это и правда: я сказал и говорю, что я давно искал того, чего он ищет, но я этого
не находил, потому что свет мой слаб. Зато когда я увидел, что он нашел искомое,
которое меня удовлетворило, — я почувствовал, что уже не нуждаюсь в своем
ничтожном свете, а иду за ним и своего ничего я не ищу и не показываюсь на вид,
а вижу все при свете его огромного светоча.
Никто и никогда не слыхал от меня иного, и Бог, имени которого я не назову
напрасно, видит, что я не ищу никакой известности или так называемой «славы»,
которая мне и не дорога, и не мила, и не нужна. Если было что-нибудь в этом
недостойном роде, то это было очень давно, и я с терзанием вспоминаю, как
это ужасно и стыдно, и я думал, что теперь во мне этого уже нет... Я даже был
в этом уверен, но, вероятно, я ошибаюсь и во мне, вероятно, остается то самое,
76

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
что я ненавижу и чего я так избегаю и чем ужасно огорчен и смущен. Открыли
мне это Вы: раз Вы мне сказали: «Я боялась и вас, но вы... извините меня: вы
все-таки не Толстой»...163 Это меня ужасно смутило: я подумал себе: что это?
Зачем мне говорят, что я «все-таки не Толстой»? И я не мог ничего отвечать Вам,
и Вы видели мое смущение и прибавили, что я «тоже» что-то значу, «но не то,
что Толстой». Я был поражен этими словами и долго думал: что могло их вызвать
у умной и сердечной женщины, которая пришла навестить меня больного? Это
уже не критик дурного тона, для которого не нужно ничего, кроме внутренней
самодовлеющей злобы... Без сомнения, должно же быть видно во мне что-то такое,
что дает указания на мое высокое мнение о себе и о желании равняться с Толстым.
Это меня мучило дни и ночи, и самым желательным объяснением я себе мог
придумать, что, может быть, у Вас есть привычка сказать человеку что-нибудь
колющее и досаждающее. Мне стало думаться, что это возможно, и я успокоился
за себя и думал спросить Вас когда-нибудь, — когда это будет удобно, чтобы
Вам не показалось за обиду; а между тем Вы предупредили меня, и в последнее
наше свидание Вы опять мне сказали, чтобы я не думал о себе много. Это уже
совершенно меня смутило: что же эго может значи ть? Без сомнения, во мне есть
что-то чрезвычайно противное и кидающееся в глаза своею претензиозностью.
И отчего же мне никто этого не сказал по-дружески, так, чтобы я мог это в себе
исправить; а сам я этого не вижу и все гак и буду носиться с этою мерзостью. Иначе,
конечно, Вы не нашли бы никакой нужды напоминать мне о моей неважности,
и сделали это только по доброте или потому, чтобы наказать мое самолюбие для
моей же пользы. Но так как это мне все-таки непонятно, потому что я не вижу
(хочу, но не нахожу), в чем проступает наружу моя мучительная и противная
ошибка! Прошу Вас об этом горячо, искренно и усердно: это мне нужно «паче
поста и молитв», ибо я не хочу раздражать и смущать людей и затмевать по¬
следний свет в собственных глазах моих. Поступите со мною «по человечеству»,
как христианка: скажите мне, в чем грех мой, которым я вызвал у Вас слово.
Преданный Вам Н. Лесков.
Умоляю Вас не забывать, что состояние души моей мучительно. Иначе бы
я не стал писать к Вам это письмо164.
В следующем письме, от 8 июня того же года, он пишет тому же лицу:
Надо начинать с того, что «хвалиться своими чувствами», и я надеюсь иметь
на этот раз перед Вами все преимущества, ибо мне несравненно легче любить
и уважать Вас, чем Вам питать те же чувства ко мне. И я хорошо и полно пользу¬
юсь выгодами моего положения: я уважаю в Вас то, что мне кажется прекрасным,
и люблю Вас так, как мог бы любить «ангела» — существо, которое много меня
чище, выше и открытее Богу. Чувство это мне мило, дорого и полезно, ибо я знаю,
что Вы любите добро и зло не может с вами уживаться. Во мне же любить нечего,
77

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
а уважать и того менее: я человек грубый, плотяной и глубоко падший, но не спо¬
койно пребывающий на дне своей ямы165. Лучшего во мне ничего нет, а за это
уважать нельзя. Когда Вы меня крестили, и я с благодарностью и уважением по¬
целовал Вашу руку, как руку матери, сестры, христианки или ангела, я принял от
Вас благословение, как дитя, а надлежало бы, чтобы прежде Вы приняли на себя
бремя моих грехов, выслушали бы мою исповедь и тогда бы подали свою руку,
чтобы благословить меня... Л. Н. иногда так исповедуется с теми, к кому позовет
дух, и это прекрасно; но я думаю, что если бы я мог сказать Вам, как я гадко
жил, то Вы, быть может, не перекрестили бы меня, а осудили бы на эпитимию,
которой я не в состоянии еще исполнить, и тогда мне было бы еще тяжелее. Так
Вы, пожалуйста, не говорите, что Вы меня «уважаете», а вместо того не кидайте
мне камня, когда я прошу у Вас хлеба... Я Вас прошу указать мне мой скрытный
порок, вызывающий у людей известное проявление справедливого негодования,
а Вы мне пишете, чтобы я не обижался и что я когда-то сам говорил о Толстом
«с восхищением»... Ну что это за пустяки! Я ни мало и ни за что на Вас не оби¬
жался, а Толстой есть для меня моя святыня на земле — «священник Бога живого,
облекающийся правдою»...166 Неужто Вам опять показалось, что я могу его рев¬
новать и желать сам при нем что-нибудь значить! Он просветил меня, и я ему
обязан более, чем покоем земной жизни, а благодеяние его удивительного ума
открыло мне путь в жизни без конца, путь, в котором я путался и непременно
бы запутался, а Вы думаете, что меня можно обидеть, сказав мне: «А вы, однако,
не Толстой!» Я не только «однако, не Толстой», но я совсем не близок к нему, но его
разумение мне понятно, и я, перечитав горы книг известного рода, нашел толк
и смысл только в этом разумении, и в нем успокоился и свой фонаришко бросил...
Он теперь мне уже не годится: я вижу яркий маяк и знаю, чего держаться, а если
не управлю, то это уже не от недостатка света, а от немощей глаз и рук наших.
Недостатки, любя человека, надо ему их указывать любовно, и Вы мне раз указали
одну мою ошибку, и я сейчас ее почувствовал и решил ее оставить, и мне это было
отрадно и полезно; другую Вы даже не высказали (портрет Молоха167), но я сам
и при Вас ощутил, что это дурно, и застыдился Вас, и опять себя исправил. Так
действует любовь, и я не боюсь говорить Вам, что Вас я люблю и уважаю очень,
«как ангела», а Ваше самолюбие считаю чертовским и оно мне «преогорчевает».
Это гниль на хорошем плоде. Что же Вы не хотите сказать: чем я раздражал Вашу
этику и эстетику и за что Вы давали мне «ассаже»168? Не сказал же я Вам: «А Вы,
однако, не Сталь», или «Вы еще не Жорж Занд». Я Вам этого не сказал, потому
что в Вас нет никакой фанфаронады, а во мне она, без сомнения, есть! И Вы ее
видите и правильно гнушаетесь ею, но указать мне на нее не хотите... Такова
Ваша любовь ко мне, мой жестокий ангел! Проясните лицо свое и обличите меня,
чтобы я не таскал на себе своего «эфиопа»169.
78

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
Затем 23 июля он пишет тому же лицу:
Читал одну из книг Л. Н-ча170. Он желает, чтобы я написал ему «впечатление»,
но я этого сделать не способен и не буду. Приятель мой171 что-то было начертал,
но я его отговорил, ибо почитаю это за несвоевременное и бесполезное. Притом я ду¬
маю, что все это, что нам приходит на ум, уже побывало не раз в несравненно более
совершенном и сильном уме Л. Н-ча. Я весь на стороне автора и никакими деталями
не смущаюсь. Это делано на тех, «иже хощет совершен быть»172, а не на «простую
челядь»173, которая хочет «небесная улучить, не погубляя земнаго жития сладости»|74.
А из этого «запроса», конечно, могут и должны быть уступки, — что и намечено,
с указанием любимой моей мысли, что отступающий от истинного пути не дол¬
жен, однако, себя оправдывать, а должен «сам быть не на своей стороне». Разгром
и распластание всего внешнего, подменивавшего сущность жизни175, произведены
с страшною силою и яркостью молнии176, раздирающей ночное небо. Порою мы
кончали страницу и сидели как пораженные громом. Чтец177 читал мужественно,
но не раз очень бледнел. До 8-й главы это все так было, как сначала, но с 8-й тон
повышается, и 9-я, 11-я и 12-я силы необычайной и удивительной. Экземпляр
у меня будет, и я Вам дам его прочесть, хотя собственно я не понимаю: зачем Вы
хотите это читать. Для Вас гам есть место очень неприятное, и весь дух сочинения
совсем Вам противный и даже «укоризненный». Человек, остающийся в общении
с «infamoio»|78, гораздо легче может читать все, что написал об «инфаме» Вольтер,
чем читать это как «молот кованаго слова»179. Остается одно из двух: или подать
руку автору и отвернуться от «инфамы», или идти назад180 и просить защиты от
этого автора, которому не было и нет равного по силе и решительности. Из этой
дилеммы выскочить невозможно, если только нет охоты себя дурачить. Зачем
этим интересоваться, если вывод ни на что не нужен. Это одно беспокойство
и расслабление себя в том самом, на чем надо всего крепче себя основать, чтобы
«не принести безумия Богу своему181.
Произведение Л. Н. Толстого по государственным и церковным вопросам в та¬
кой степени ответствовало настроению Лескова, что тот только о нем и говорил
со своими друзьями, о нем переписывался, приглашал их на чтения его к себе
в Меррекюль и т. д. Из моей личной переписки об этом времени с Николаем Семе¬
новичем имеется следующее его письмо из Мерреюоля ко мне от 22 июля 1893 года:
Гости мои разъехались. Теперь я один с Варей и в ближайших днях никого пред¬
положительно к себе не ожидаю. А потому, если Вы в Петербурге, и свободны,
и не оставили своего доброго намерения навестить меня, то милости прошу Вас
пожаловать ко мне, поотдохнуть в тишине и свежести Меррекюля. Я только что
окончил чтение нового сочинения Л. Н.Т. по рукописи, назначенной для англий¬
ского перевода. Это труд 4-х лет, очень большой, около 700 стр. и очень могучий182.
79

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
При свидании, конечно, этот «могучий» труд Лесков перечитывал со мной
и комментировал его по нескольку раз и всегда по-новому... Ведь он читал
всякую книгу своеобразно: прочтет ее вместе с вами, но толкует и передает
все по-своему. Большинством всякая книга бывает только усвоена, а в Леско¬
ве она возбуждала творчество, целый ряд самостоятельных, новых мыслей
и соображений. Как ни «могуч» Л. Н. Толстой, но он, по моему наблюдению,
не подавлял Лескова, а заставлял последнего жить одной с ним общей жизнью
и истолковывать ее свободно.
Таким образом, Л. Н. Толстой формулировал все жизненные впечатления
Лескова в духе христианского учения, и оно стало ближе и обязательнее послед¬
нему. Он уже не может отрешиться в своих произведениях от того, что принято
теперь называть «толстовством». Таковы его «Дурачок», «Фигура», «Час воли
Божией», «Полунощники» — словом, весь XI том его сочинений183. В частной
своей жизни он проповедует вегетарианство, воздержанность и простоту в об¬
разе жизни. С грустью говорил он, указывая рукой на стены своего кабинета:
— Ведь можно было бы и без всего этого прекрасно жить... Без этих картин,
безделушек, статуэток! Все это стоит много рабочего времени, и лучше бы я его
употребил на дела милосердия. Кто-нибудь сказал бы мне за это спасибо, а теперь
умру — все это пойдет маклакам на толкучку... Ведь тут и золото, и редкий фар¬
фор, и дорогие оригиналы. Стоило это много денег и забот, за которые были бы
благодарны многие люди, не имеющие хлеба или средств учиться. Необходимо
отказаться от этого ненужного украшения своего жилища, в котором все мы
гости, для добрых дел, связывающих нас с вечностью. Много выиграем!
«Толстовизм» последних лет в Лескове принимал характер опеки над всеми,
кто с ним соприкасался. На мое письмо из деревни Псковской губернии о том,
что там прекрасная охота на лесную дичь и, сверх того, местное население со¬
хранило любопытные для писателя нравы времен Нестора: «залом», «пережин»
и т. д., Лесков в письме от 5 августа 1894 г. писал мне:
Письмо Ваше от 1/VIII получил. Очень рад, что Вы отдыхаете. Возвращаться в Пб.
думаю 15-17 VIII. «Злой забаве» (охоте с ружьем)184 не сочувствую и не радуюсь.
Касьянчик говорил правду: это не может жить в сердце рядом с милосердием185.
«Подпольничество» не составляет ничего нового. Все это есть у Мельникова186
и поминается у всех семинарских профессоров. Новаторство можно искать
только у рационалистов, которых, я думаю, нет в краю, который Вы посетили.
«Заломы» и «пережины»* древнее самого христианства в России: это явления
* «Заломы» делаются в ржаном поле в виде закрученных колосьев ржи и заломанных вверху
в узел, наподобие мышиного гнезда. Если жница срежет серпом «заломы», то ее тело будет
ломить и в хозяйстве пойдет расстройство. «Пережин» — это срезанные колосья поперек нивы.
80

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия V* мемуарах
языческие, которые и порицали Кирилл Туровский и другие. Смотрите об этом
у Сахарова в его книге о «суевериях русского народа»188. Чувствуется уже при¬
ближение осени. О здоровье мне и говорить надоело189.
Речь «о милосердии» все чаще и чаще раздается в рабочем кабинете Лескова
и отражается не только на его посмертных произведениях, но и по поводу
событий из общественной и европейской жизни. Когда Казимир Перье добро¬
вольно отказался от власти президента Французской республики 19°, восторгам
Лескова не было конца.
— Прекрасно! Прекрасно! — повторял он. — Ничего даже странного нет... Бо¬
гатый человек, независимый депутат — не хочет вдруг управлять дикими людьми...
Нужны и для этого отменно-высокие качества души. Желание управлять людьми
свидетельствует отсутствие вкуса...
По этому поводу незадолго до смерти, 5 янв[аря] 1895 г., он писал С. Н. Шу-
бинскому:
Как странно, что все говорят господину Перье то же самое, что говорил дьявол
Христу, а тот отвечает в Христовом духе: «отойди от меня, сатана!» и никто
не замечает этого удивительного размещения ролей; мир, как и в опы времена,
ведь заодно с дьяволом: «иди повелевать», а избранный дух один чувствует волю
Бога, «да не будет тако». Чувствуется Бог!
Теперь следует сказать, что этот «избранный дух», несомненно, отразился на про¬
изведениях Лескова, чем и объясняется все более и более увеличивающаяся попу¬
лярность его в русском обществе191. Этот «избранный дух» жил в Лескове и тогда,
когда Лесков исповедовал его со слов странствующей с ним по монастырям его
бабушки; и тогда, когда Лесков спорил с «редстокистами» и героями «Некуда»,
и тогда, когда он сошелся с Л. Н. Толстым.
VII
Болезнь Н. С. Лескова. — Черты его характера.
Последние годы Николая Семеновича прошли в страданиях, по определению
врачей, грудной жабой (angina pectoris); он испытывал постоянно ее приступы.
Но лето 1894 года значительно поправило его здоровье, и он был неузнаваем
Если жница перейдет во время работы «пережин», то потеряет во всем «меру»: то, что делала
она прежде в час, теперь не сделает и в два; прежде она была сыта от известного количества
пищи, а теперь съест более и все-таки голодна и т. п. Таково, по мнению народа, влияние
«залома» и «пережина», если своевременно не позвать на ниву священника для молебствия.
См. об этом в книге: «Мои мужики». Рассказ: «На охоте»187.
81

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
осень и зиму того же года. Он ежедневно принимал у себя не только близких
ему по убеждению людей, но и всякого постороннего, имевшего к нему дело
или желавшего с ним просто познакомиться. Все знали его старую болезнь, но,
видя его без грелок и всевозможных флаконов с раствором ментола и т. д., на¬
чинали верить, что он может прожить еще смело пять-десять лет. А он все-таки
восклицал даже в лучшие минуты самочувствия:
—	Ох, эти крутые ребра!.. Никогда нельзя за них поручиться! Не знаешь, когда
и где тебя схватит приступ грудной жабы и задушит. Всегда нужно опасаться ее.
Такая эта болезнь... Доктора ничего в ней не понимают. Если я умру, то пусть
меня вскроют и что-нибудь извлекут из этого для науки. У меня, на всякий
случай, сделано и распоряжение о вскрытии моего тела после смерти.
Но эти разговоры о смерти, столь частые в 1893 году, в начале 1895 года стали
реже. Никто уже не ожидал, что дни его были сочтены. Таким он был хорошим
на вид, бодрым духом и ласковым, приветливым в обращении с людьми. Прежде
опасно было сказать, что у него хороший или дурной вид.
—	Только полиции нужен мой вид192! — перебивал он сочувствующего по не¬
опытности гостя и резко прекращал разговор о здоровье.
Теперь он спокойно замечал:
—	Мое здоровье в таком удовлетворительном виде, что можно, по крайней
мере, о нем не думать и не говорить. Найдется что-нибудь поинтереснее.
И это правда: гости говорили у него обо всем, часто за полночь, и сам хозяин
больше всех говорил и горячился. К нему уже давно стало ходить несколько
лиц прямо-таки на беседы и поучения. Старик радовался, что он может с ними
вместе думать и как бы завещать им помнить свои мысли.
—	Около мудрецов, — говорил он неоднократно, — всегда были люди, которые
записывали их взгляды и сберегали их таким образом потомству. Домашние
и друзья вели журнал всему, что думал и делал мудрый человек. Вот истинное
почитание его духовного мира и проповедуемых им истин!
Действительно, кто из посещавших за последнее время Н. С. Лескова не помнит
«зимних дней» и вечеров в его обществе? Они полны были высоких дум и бла¬
городного энтузиазма человека, сознающего, что дело идет к вечеру и остается
немного у нас времени видеть и слушать его. Никто не ожидал, однако, как мало
оставалось его, как тяжело будет потерять навсегда не только крупного беллетри¬
ста, но еще более мудрого человека, не менее замечательного в частном разговоре,
чем и в своих печатных произведениях. Да, Николай Семенович в разговоре был
замечателен, и его живое общество было одно наслаждение. И внешность его,
с крупными, энергичными чертами лица, и выразительный, внятный голос —
обращали внимание на говорившего, в какое бы собрание людей он ни попадал.
Маркузе вспоминает о нем в «Историческом вестнике» в следующих словах:
82

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н. С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
&
в мемуарах
Николай Семенович Лесков всегда сохранял и в позе и в разговоре некоторую
сановитость и торжественность, сознание своей возвышенной миссии никогда
его не покидало и как бы отмечало его полную в то время фигуру, с грузною,
прочно покоившеюся на широких плечах и короткой шее головою, над которой
вздымалась всклоченная гуща темных волос, печатью известной маститости, или
«генеральства», как принято называть теперь эту черту в манерах некоторых
литераторов с именем или с весом193.
\) обществе или у себя дома эта оригинальность, однако, ничего не имела у него
в себе отталкивающего или недоступного. Даже его кабинет, слишком пестро
убранный, примирял с собою тем, что каждая в нем мелочь, какая-нибудь фото¬
графия или бюст великого человека, были любопытны по содержанию и вос¬
поминаниям. В двенадцатом томе его сочинений имеется гравюра его рабочего
кабинета, на которой изображен длинный письменный стол Николая Семеновича
рядом с мягким диваном и стулом старинного типа. Под столом лежит коврик
из крымской овцы. Против письменного стола стена была увешана «Мадонной»
Ьоровиковского194 и другими картинами, среди которых выделяются лики Христа,
апостолов, портреты Толстого, Гладстона, Дарвина195 и в самом углу комнаты
стоит портрет польской патриотки Марии Плятер196. Многочисленные, однако,
портреты самого Н. С. Лескова, имевшиеся у него, мало похожи на него и между
собою, сильно отличаются один от другого, несмотря на короткие между ними
промежутки времени. Лучший из них тот, который приложен нами к этой кни¬
ге197, а другой писан Серовым в 1893-1894 гг. Он висит в галерее Третьякова
в Москве. Здесь тоже очень верно схвачены типичные черты писателя, несмотря
на то что в этот период времени он усиленно страдал припадками грудной жабы.
Выражение лица его, в общем самоуверенное и смелое, менялось ежеминутно,
то вспыхивая гневом, то необыкновенной нежностью и деликатностью чувств.
Имея большое сходство с Герценом по слиянию беллетристического таланта
с критическою мыслью — Лесков был олицетворением того, что он называл
«томлением духа» в человеке. Трудно передать на портрете душевные черты
этого типа. Часто утром Лесков выглядел одним человеком, а вечером — другим.
Стоило встретить ему на улице бывших товарищей по Ученому комитету Ми¬
нистерства народного просвещения, он возвращался домой уже недовольным,
сердитым и весь вечер посвящал воспоминаниям о том, как либералы считали
его консерватором, а консерваторы — нигилистом. Сложный внутренний мир
его отражался и на его беседах с людьми. Краткая и образная речь, сопровожда¬
емая кипучим сочувствием или гневом, подавляла слушателя и со стороны ума,
и чувства. Не расплываясь и всегда сохраняя единство темы, Лесков обогащал
память разговаривающих с ним лиц обилием фактов, анекдотов и мыслей вокруг
одного ядра и содержания. Полное соответствие формы с идеей сообщало его
83

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
беседам художественный характер, а терпимость к репликам сближала с ним
его собеседников по-товарищески. Удивительно ли, что он привязывал к себе
людей и властвовал ими? Сомнительно, чтобы он сам в такой же степени отда¬
вался людям; но тем не менее он был доступен для них во всякое время и любил
входить в их нужды, хлопотать и устраивать чужие дела.
Если это делалось несколько шумно и преувеличенно, то происходило это
вследствие горячего и беспокойного темперамента покойного, а главное — много
ли у нас людей с крупным литературным именем, готовых уделить посторонним
людям свое время и заботы? А Н. С. Лесков подымал на ноги всех своих знакомых,
когда они были нужны для оказания кому-либо помощи. Еще за две недели до
своей смерти он говорил об одной девушке, держащей экзамен на домашнюю
учительницу и не имевшей десяти рублей для взноса на этот предмет.
—	Спрашиваю: почему вы обратились ко мне?
—	Вы — литератор... Не так совестно. Скорее поймете. Я совсем без денег.
Я знаю и более серьезные случаи, когда Николай Семенович не только мог
предложить нуждающему человеку ежедневно свой собственный обед, но и по¬
ставить его вполне на ноги. Он сам, между прочим, рассказал в очерке «Дама
и фефела» («Русск[ая] мысль» 1894 г. № 12) случай, как, при его помощи, жена
покойного литератора из «Фефел» устроила на жертвованные деньги прачешную
и прекрасно жила потом собственным трудом. Драгоценна была в Лескове его
всегдашняя находчивость помочь человеку «на первое время», как он говорил.
—	Ведь иному не в чем пойти просить себе места. Весь оборванный198. Другому
обещали место через две недели; надо же ему где-нибудь кушать... Отказывают
в эти минуты только те, кто не «не может», а не хочет помочь ближнему.
Однако, несмотря на свою всегдашнюю готовность помочь «на первое время»,
Лескова мало кто считал добрым человеком. Точно предчувствуя это, покойный
писатель говорил о себе:
—	Я живу не скуповато, а живу, как хочу; а помогаю — как могу... Разве лучше
совсем отказывать? Это говорят только те, кто сам никогда не знал, как важно
в трудную минуту пообедать на чужой счет и провести ночь в чужой квартире.
Я и не практик, и не из расчетливых людей, — продолжал он. — Если я не устра¬
иваю теперь у себя кормленье гостей по вечерам, а угощаю их чаем, то это не из
расчетливости, а просто мне перестало нравиться видеть у себя буфет, да и при¬
слугу жаль беспокоить до полночи... Так и во всем остальном. Живу — как хочу!
Поэтому очень странно читать у г. Шляпкина (Рус[ская] стар[ина]. 1895.
№ 12)199 о том, что «нужда положила отпечаток на характер Н. С.: он был очень
бережливый, экономный человек относительно стола и платья». Можно подумать,
что Н. С. плохо ел, плохо одевался, имел плохо меблированную квартиру и т. д.;
между тем известно как раз обратное.
84

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н. С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
—	Я не люблю только портить свой бюджет долгами и не делаю их, — говорил
Лесков, и — при всем этом он охотно помогал деньгами, перепиской, рекоменда¬
тельными письмами, ручательствами за честность человека, самолично хлопотал
о местах и доставал их для впавшего в нужду человека.
В жизни близких ему людей его участие иногда бывало менторским, но всег¬
да из самых благородных побуждений, вполне отвечающих его позднейшему
направлению. При этом мне хочется рассказать не столько личный эпизод из
моей жизни, сколько весьма характерный для Н. С. Лескова: как он относился
к людям, впавшим в гнев и раздражение против ближнего своего. Он узнал, что
у меня могла состояться дуэль с одним господином из-за спора о литературе,
во время которого мы взаимно оскорбили друг друга.
После сильной вспышки гнева я не мог не чувствовать тотчас же и глубо¬
кого стыда за всю историю, свидетельствующую нашу полную неспособность
к самообладанию, чтобы вовремя прекратить неприятный разговор... К этому
внутреннему стыду невольно присоединялась и непривычка в спокойном со¬
стоянии духа поднять вооруженную руку на кого бы то ни было... В груди
закипало желание мести за неприкосновенность личности, но с этим кипучим
желанием уже боролись культурные чувства и, главным образом, стыд за все
происшествие из-за пустяков...
Когда до Лескова дошли об этом слухи, он сделал мне любопытный допрос:
—	Таким образом, — спрашивал он, — ссора произошла из-за мнений? Он
не увозил у вас ни дочери, не клеветал на вашу жену и не пустил по миру обманным
образом чьих-либо сирот?.. Отлично! Но в споре о «Современнике» вы довели
его до бешенства и сами сделались таким же. Это хорошо? А если вы были более
хладнокровны, а он полез на стену, то кто же довел его до этого состояния? Вы
сделали его невменяемым, отвечали ему тем же и теперь хотите еще застрелить
сто. Вот вся и история, как она мне представляется. Иначе ее и трактовать нельзя.
Вы с самого начала виноваты тем, что сделали в споре своего товарища зверем,
особенно если он менее и компетентен в споре. Согласитесь с этим, или я с вами
не знаком... Нужно же предъявлять нам друг к другу ответственное поведение,
чтобы пользоваться уважением. Ну вот, я рад, что вы взволнованны, и теперь
решите: можно ли, провинившись так перед Христом, закончить глупую ссору
с товарищем убийством его или собственным? Никакого милосердия у вас нет
в сердце к людям! Подумайте, что, кроме вас обоих, много посторонних людей
измучается из-за вас... Или об этом не надо думать? Лишь бы сорвать сердце
на ближнем! Личная честь в этой истории проявляется в том, чтобы вы оба в от¬
влеченном споре стали безобразниками и теперь хотите сделаться еще убийцами
уже перед целым обществом... Нечего сказать, умно! Какое милосердие друг
к другу! Да постыдитесь же... Как же после этого верить в просвещение, если оно
85

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
ни к чему возвышенному не обязывает нас и в споре о литературе мы хватаемся
за ножи и не можем оставить их даже на другой день. Побольше милосердия
в сердце своем, и вы будете сразу правым в моих глазах. Решайтесь и пишите
сейчас же при мне письмо о том, что всю эту глупую историю следует не развивать
до убийства, а необходимо прекратить умно и поучительно для себя.
Кто знает, каким сильным характером и даром слова обладал Лесков, тому
не покажется удивительным, что и мне сообщилось его настроение, в котором
я и до сих пор не раскаиваюсь. Неприязненный мне человек, убедившись с тече¬
нием времени, что наша ссора вызвана была его же собственным непониманием
моих слов, подошел ко мне первым, и мы помирились. Если я вспомнил этот
эпизод, то исключительно для того, чтобы показать участие Лескова к жизни
посторонних ему людей и его умение отрезвлять каждого из них высшим духом,
которым он сам весь горел и который один был ему дорог в его друзьях.
VIII
Я. С. Лесков и государственный контролер
Тертый Иванович Филиппов.
За несколько дней до смерти Н. С. Лесков имел весьма характерное свидание
с государственным контролером Т. И. Филипповым. Это свидание вполне от¬
вечает внутренней жизни Лескова за последние годы.
Он был одно время в очень хороших отношениях с Тертием Ивановичем.
Неудивительно, что до влияния Л. Н. Толстого Лесков многими своими мыслями
о церкви и государстве был мил и Т. И. Филиппову, и И. Д. Делянову и др. Еще
в 1863 году, по поручению министра народного просвещения А. В. Головнина,
Н. С. Лесков был командирован в город Ригу для исследования местного раскола. Его
записки «О раскольниках города Риги, преимущественно в отношении к школам»
представляют собою ценный труд, хотя уже в нем автор высказывает гораздо более
терпимости к чужой совести, чем Т. И. Филиппов в проектируемых последним
клерикального характера народных школах200. Предлагая для раскольников горо¬
да Риги школы для первоначального обучения, не смешанные с православными,
как лучшее средство для желаемого слияния раскола с православием, Лесков для
торжества самого дела пишет, что не следует «обучение священной истории по из¬
бранному руководству возлагать ни на какое духовное лицо, а пусть ему учит тот
же учитель. Мудрость очень небольшая, и в новую ересь никто не впадет от чтения
библейских и евангельских историй. По крайней мере, в школе этого не случится,
а за школой может быть все, и от этого не упасешься»201. Для раскольничьих детей,
поступающих в средние и высшие учебные заведения, он требовал такового же
86

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
«независимого положения от православного законоучителя, в каком находятся
дети лютеран, католиков, кальвинистов и вообще христиан неправославного ис¬
поведания, обучающиеся в русских гимназиях, лицеях и университетах»202. Сам
Лесков чрезвычайно был начитан по церковным вопросам, и, конечно, это сбли¬
жало его с Т. И. Филипповым. Лесков даже напечатал в 1879 году в типографии
Императорской академии наук так называемую «Указку к книге Нового Завета»,
в которой суммированы параграфы разных глав из евангелистов на особые темы
под заглавиями: «Покаяние», «Милосердие к ближним», «Прощение обид», «Осуж¬
дение», «Лицемерие», «Зерно горчичное», «Таланты» и т.д.203
В конце того же, 1879 года Н. С. Лесков делал в Ученом комитете Министер¬
ства народного просвещения (см. журнал от 4 октября 1879 г., за № 387) доклад:
«О преподавании Закона Божия в народных школах», где, возбудив вопросы
о том, начинать ли преподавание Закона Божия с катехизиса, с молитв или
с священной истории, он стоит за допущение светских учителей к преподаванию
Закона Божия, особенно после того, как, выслушав доклад Лескова, особый отдел
Ученого комитета пришел к заключению, что «в приходах с густым православ¬
ным населением число священников больше числа училищ; при всем том в не¬
которых училищах не оказывается законоучигелей-священников, и необходимо
употребить особые побудительные меры к тому, что священники не уклонялись
от преподавания Закона Божия»... Словом, Н.С. Лесков в первые годы своего
знакомства с Филипповым долгое время работал в одной и той же церковной
сфере, хотя с несомненными признаками разногласия, но своими «Соборянами»
и «Запечатленным ангелом» совершенно покорил Филиппова.
Николай Семенович неоднократно показывал мне визитные карточки к нему
Филиппова, Делянова и других лиц, всякий раз прибавляя:
—	А теперь они мною пренебрегают... Видно, и я чем-нибудь был недоволен
ими, если мы разошлись. Я долгое время работал в Ученом комитете Министер¬
ства народного просвещения, пока Тертий Иванович Филиппов и Делянов, одни
из первых, не признали мою литературную деятельность крайне нежелательной
и настояли на моем увольнении с государственной службы.
Враждебные чувства между Лесковым и бывшими его единомышленниками
продолжались долго, и я неоднократно слышал от сына Лескова, Андрея Нико¬
лаевича, то, что его отец особенно бывал в семье вспыльчивым и резким в те дни,
когда встречал на улице или в книжном магазине Тертия Ивановича Филиппова.
Я знал это нерасположение Лескова к лицам, с которыми в прошлом он делил
хлеб-соль... Вот почему я был крайне удивлен, когда за несколько дней до своей
смерти Николай Семенович встретил меня на пороге своей квартиры восклицанием:
—	Знаете, кто был у меня сейчас... перед вами?.. Тертий Иванович Филиппов!
Пока я раздевался в передней, Лесков возбужденно продолжал:
87

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
—	На пороге этой комнаты он стоял и говорил: вы меня примете, Николай
Семенович?
—	Ну и вы виделись?
—	И мы виделись... Я сказал ему: «Прошу, войдите в комнату», и тотчас же
сам стал посредине кабинета, не делая шага к нему навстречу.
Лесков изобразил передо мною позу, в которой он стоял у себя в кабинете
и ждал Т. И. Филиппова, пока прислуга помогала последнему раздеваться в передней.
—	Я, — продолжал он, — не знал, чем объяснить этот визит и как мне себя
держать и что говорить с государственным контролером. Он вошел в кабинет
и, приблизившись ко мне, сказал: «Я пришел к вам, Николай Семенович, ми¬
риться... Я прочитал вновь ваши произведения, и меня вдруг потянуло к вам.
Сегодня прощеный день, и если я чем виновен перед вами, то простите меня.
Если уже мириться, то мириться по-настоящему...» Он вдруг опустился на ко¬
лени вот здесь, посреди этого самого кабинета...
—	Неужели?
—	Да, представьте мое положение?! Я, впрочем, — продолжал Лесков, — бы¬
стро сделал то же самое... Мы обнялись, поцеловали друг друга и заплакали.
Я уже не помню, как мы сели за письменный стол. Но я был счастлив, когда он
говорил мне: «Я вновь перечитывал вас, и когда читал, мне вспоминалось все,
что вы вытерпели, и я почувствовал потребность вновь вас видеть». Я благодарил
и искал предмета для разговора. Против нас на столе у меня стояли портреты:
Гладстона, Л. Толстого, Дарвина, и снимки с картин Н. Н. Ге. Ведь ему все они
противны! И вдруг я почувствовал, что хоть опять становись на колени; что
вот сейчас нам не о чем будет говорить. За последние годы мы ушли в разные
стороны так далеко, что не умеем вернуться даже ко дню смерти. Я вспомнил,
что он интересовался когда-то соборным делом в церковных вопросах, и мы
разговорились. Наконец добрались и до литературы.
—	Слыхал, — произнес я, — вы не чуждаетесь писателей и принимаете их
на службу.
Ответ государственного контролера дышал благородством, когда он сказал
приблизительно следующее: «Писателю, дорожащему своей независимостью,
трудно жить литературой, когда самой литературы-то нет, и все литературное
идет на убыль... Язык не повернется против них, если кто-нибудь запасется ме¬
стечком в сто-двести рублей и не с пустым желудком понесет рукопись к нашим
редакторам. Ведь даже Шевченко сочинял стихи, а жил часто перепискою нот.. .»204
Тут я воодушевился и воскликнул:
—	Но общество-то наше какое! Оно не сознает значения для себя литературы
и не дорожит писателем в учреждениях. Есть какой-то департамент у Синего моста,
где, говорят, ютятся немногие из нас; но и это кому-то мешает, и в некоторых газетах
88

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
9
в мемуарах
уже прокричали, что это славянофильский департамент, а не чиновничий205. Экое
горе для газет! — подумаешь. В департаменте сидят литераторы! Три... четыре...
да и обчелся! Но и на этом спасибо... Все-таки вкус в ком-то там есть, наверху:
иметь дело не с одними приказными, а и с писателями. А ущерб казне произойти
едва ли может... Вознагради прилично писателя на службе, и он займется ею ста¬
рательно и с толком, не опасаясь, что ему придется десятки лет ждать прибавки
жалованья и т. д. Сомневаться в его способностях не представляется нужды. А то
ведь тоже наши меценаты определят писателя на службу с окладом, которого едва
хватает на овсянку, да и забудут, что курьер заработает больше разносом паке¬
тов. При этом условии еще удивляются, отчего это писатели плохие работники
на службе! Я ведь сам служил и знаю этот взгляд о писателях на государственной
службе. Хорошо еще, что где-то их терпят... Точно деятельность в литературе
ничего не стоит для государственных интересов; точно какой-нибудь секретарь
и делопроизводитель — более полезный член государства! Я радуюсь, Тертий
Иванович, что вы дорожите литературными людьми в ваших бюрократических
берлогах. Пора в такой малокультурной стране, как Россия, ценить писателя выше
чиновника и принимать его на службу, не жалея денег и не сомневаясь в том, что
государство выиграет и в частности, и в общем, если литературные люди войдут
в его учреждения и салоны. Не страшиться надо литераторов, а литературная среда
все-таки умная среда и уже, конечно, честнейшая из всех остальных.
Хотя в последние годы своей жизни Николай Семенович и осуждал пребы¬
вание литераторов на государственной службе, говоря, что двум богам нельзя
служить, что «музы ревнивы» и что «совместительство» всегда вредно для мысли;
но он на этот раз, видимо, был доволен Тертием Ивановичем Филипповым за
терпимость к литераторам и всячески старался похвалить его за это.
От нервного возбуждения Лесков должен был несколько минут отдохнуть
и потом опять продолжал разговор.
— Говорю я так с ним о литературе и чувствую, что скоро уже и не о чем будет
говорить... Не много нам жить остается, а говорить не о чем... Грустно! Оживлялся
я, когда вспоминал, что ведь другие и этого не сделают: не придут мириться ко
мне. Врагов у меня всюду много, а вот только один понял меня и пришел утешить.
Много ли даже в литературе-то найдется лиц, перечитывающих меня в настоящее
время, чтобы судить более правильно обо мне и прийти ко мне с миром? Много
ли? А ведь меня мешком по голове не били, и не хуже я этих других в русской
литературе. Ведь через пять-шесть десятков лет люди будут только читать наши
книги, а не партийные счета. Желал бы я знать, много ли таких книг у моих вра¬
гов уцелеет для потомства... Очень желал бы! Ведь это все одна письменность!..
Нужно же правду говорить, и о себе я скажу, что за последнее время настоящую
литературу делали Толстой, Тургенев и я... Многие писатели дали нам широкие
89

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
полотна русской жизни с большими фигурами, но они не умели открывать обще¬
ству новые горизонты, новые направления и вести его за собою к определенному
идеалу. У нас он был. Не люблю я говорить о себе, а если придется к слову, то
и меня в родины мамка на пол головой не роняла.
Лесков поспешил вернуться к прерванной теме, так как действительно о себе
лично он всегда говорил только в связи с общим интересом.
—	Вот так мы с Тертием Ивановичем многого касались понемногу... Он даже
выразил надежду видеть меня у себя.
—	Я никуда не хожу, — отвечал я... — Подыматься тяжело по лестнице.
—	О, я не высоко живу. Несколько ступеней.
—	Да нет... Вообще вы живете для меня высоко!
Мой гость засмеялся и не обиделся на мою откровенность. Я очень взволнован
его визитом и рад. По крайней мере, кланяться будем на том свете.
Лесков серьезно говорил о том свете и несколько раз спрашивал меня:
—	Ведь это хорошо, что мы помирились? Вы как думаете?..
—	Конечно, хорошо.
—	То-то! Я тоже думаю, что хорошо. Пусть молодые люди учатся у стариков
прощать обиды друг другу и приветствовать в себе радость и мир.
—	А только не думаете вы, — продолжал Лесков, — что это могло быть у него
в прощеные дни масляницы простым византизмом?
—	Будем лучше думать по-хорошему.
—	Верно! Лучше буду верить, что он оценил меня самого и мои произведения
потянули его ко мне... Жить нам немного остается, и ему также захотелось при¬
готовиться к тому, как нам встретиться в иной жизни. Ведь сколько там встреч
ожидает нас, и какие интересные встречи!
К этим словам Н. С. Лескова следует добавить то, что, спустя несколько дней,
21 февр[аля] 1895 г., Лесков действительно скончался и, разумеется, его примире¬
ние с Т. И. Филипповым было одною из последних радостей его земной жизни206.
IX
Смерть Лескова. — Духовное завещание. — В. Михневич, Д. Минаев
и Л. Г[уревич] из «Север[ного] вестн[ика]» — о Лескове.
В ночь на 21 февраля он умер, как желал, без страданий, тихо задремав на дива¬
не. Утром его зарисовал художник, а затем была снята фотография. Покойный
лежит на диване: голова — на нескольких высоких подушках, одеяло доходит
до груди, и левая рука протянута вперед. Точно спокойно заснувший больной207.
90

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
9
в мемуарах
Среди бумаг найдено его завещание, озаглавленное: «Моя посмертная
просьба». В нем сказано:
1)	По смерти моей прошу непременно вскрыть мое тело и составить акт
вскрытия. Желаю этого для того, чтобы могли быть найдены причины сердечной
болезни, которою я долго страдал, при общем уверении врачей, что в сердце
моем не было никакого болезненного изменения.
2)	Погребсти тело мое самым скромным и дешевым порядком при посред¬
стве «Бюро погребальных процессий», по самому низшему, последнему разряду.
3)	Ни о каких нарочитых церемониях и собраниях у бездыханного трупа
моего не возвещать и гроб закрыть тотчас после того, как туда будет положено
вскрытое и снова убранное тело.
4)	На похоронах моих прошу никаких речей не говорить. Я знаю, что во мне
было очень много дурного и что я никаких похвал и сожалений нс заслуживаю.
Кто захочет порицать меня, тот должен знать, что я и сам себя порицал.
В пятом пункте говорится об имущественном разделе, причем душеприказчи¬
ками назначаются Николай Филиппович Зандрок и Захар Андреевич Макшеев,
живущий в Петербурге.
6)	Места погребения для себя не выбираю, так как это в моих глазах безраз¬
лично, но прошу никого и никогда нс ставить на моей могиле никакого иного
памятника, кроме обыкновенного, простого, деревянного креста. Если крест
этот обветшает и найдется человек, который захочет заменить его новым, пусть
он сделает и примет мою признательность за память. Если же такого доброхота
не будет, значит и прошло время помнить о моей могиле.
7)	Если бы, однако, объявились люди, которые захотели бы проявить чем-
нибудь любовь ко мне, то я от этого не отстраняюсь и указываю им, что они могут
сделать для меня отрадного: я прошу их вспомнить и отыскать девочку, сироту
Варвару Ивановну Долину, которую я взял беспомощною с двух лет и воспитывал
ее и сожалел ее. Прошу всех, желающих явить свою любовь ко мне, — перевести
это чувство на бедную Варю, которую я любил. Прошу помогать ей добрым со¬
ветом и участием к ней, ласкою и утешением, и заботою о ее устройстве.
8)	В годовщины смерти моей прошу моих доброжелателей и друзей осведом¬
ляться у Н. Ф. Зандрока и З.А. Макшеева о положении Вари и посоветоваться,
не может ли кто-нибудь оказать ей что-либо полезное. Кто это сделает, тот окажет
мне наилучшую дружбу, которая будет иметь для меня особую свою истинную цену.
9)	Некоторые думали и говорили, будто Варя Долина есть моя дочь. Я не знаю,
для чего бы я стал это скрывать, но это неправда. Я взял ее просто по состраданию,
но при ее посредстве мне дано было узнать, что своих и не своих детей человек
может любить совершенно одинаково. Советую испробовать это тем, кому это
кажется трудным и маловероятным. Это и верно, и легко.
91

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
мемуарах
10)	Если бы обстоятельства показали, что до совершеннолетия Вари Долиной,
для устройства ее, может иметь значение какая-нибудь складчина, то я этому
не противоречу. Я сам устраивал подобные дела для сирот и думаю, что могу
принять такое участие от других для призренной мною сироты.
11)	Литературный фонд умоляю не отказать Варваре Долиной в содействии
к тому, чтобы она могла докончить свое образование в каком возможно заведении,
соответствующем началу, какое она уже получила. Зандрока и Макшеева прошу
узнать, что может быть оказано Литературным фондом.
12)	Прошу затем прощения у всех, кого я оскорбил, огорчил или кому был
неприятен, и сам от всей души прощаю всем все, что ими сделано мне непри¬
ятного, по недостатку любви или по убеждению, что оказанием вреда мне была
приносима служба Богу, в коего и я верю и которому я старался служить в духе
и истине, поборая в себе страх перед людьми и укрепляя себя любовью по слову
Господа моего Иисуса Христа.
Приведенная нами посмертная записка составлена Лесковым еще в то время,
когда он только что приступил к изданию полного собрания своих сочинений
и не знал, как они будут приняты публикой. Он сам не ожидал, что русское
общество так сочувственно отнесется к итогам его литературной деятельности.
Собрание его сочинений, несмотря на дорогую цену, разошлось в течение трех
лет в количестве 2 000 экз., что дало ему возможность не только прожить без¬
бедно последние годы его жизни, но обеспечить материально свою воспитанницу,
которая уже не нуждалась для окончания своего образования ни в частной
помощи, ни в заботах Литературного фонда. В «Сев[ерном] вестнике» (апрель
1895 г. в статье Л. Г[уревич] «Из дневника журналиста») дается очень любопытная
характеристика покойного Н. С. Лескова.
Посмертные распоряжения Н. С. Лескова, — говорит автор, необычайно характер¬
ны и вполне выражают этого оригинальнаго человека с его сложными, противо¬
речивыми настроениями последних лет. Тут отразились и его сознательные пред¬
ставления о ненормальности современной жизни, о ее глубоком противоречии
с христианскими идеалами, и его любовь ко всему исключительному, изысканному,
и искреннее сознание своих внутренних противоречий, и самолюбивая тревога
о том, что другие также понимают и осуждают его несовершенства. Просьба
о том, чтобы тело его непременно вскрыли и исследовали причину его болез¬
ни, звучит какой-то мрачной причудой. В просьбе «погребсти» его как можно
проще, уклоняясь от общепринятых обычаев, чувствуется одновременно и дух
рационализма, дух убежденного сектантства и забота о том, чтобы последний
торжественный обряд был справлен по нем так, как этого хочет его своеобразная
душа. Наконец — это завещание не говорить речей на его могиле — отголосок
92

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
его презрения к плоским, бессильным и часто по существу комичным словоиз¬
лияниям, которыми нередко сопровождаются у нас торжественные похороны, —
и в заключение — просьба поставить на его могиле простой деревянный «крест»,
который — он надеется в душе, он страстно хочет этого — будет возобновляться
его читателями и почитателями.
Оригинальный, капризный, мятежный человек, оригинальный, причудливый,
мощный и сочный талант. Среди несколько бессильной современности, томящейся
в рождении новых идеалов, он жил своею обособленной жизнью, полный бушу¬
ющих, тяжелых страстей, не переставая искать какой-нибудь мирной пристани
для своей души, для своего беспокойного, придирчивого и сильного разума.
Некрологи больших петербургских газет, говоря о его мировоззрении и жиз¬
ненных понятиях, подчеркнули, что он не был ни либералом, ни консерватором,
но при этом его изобразили, по незнанию или непониманию его, как человека
индифферентного к вопросам политическим или примиряющегося с тем, с чем
борются русские либералы. По самой натуре своей, полной гнева и страстей,
по складу своего критикующего злого и сильного ума, по духу самобытности
и сектантской обособленности, он не мирился, можно сказать, никогда и ни с чем.
Он не мирился ни с чем существующим, он во всем усматривал человеческую
глупость или подлость и, высмеивая глупость, тяжко роптал против подлости,
волнуясь, задыхаясь и перебивая свои гневные речи часто повторяющимся у него
восклицанием: «О Господи! о Господи!», в котором слышался вздох мятежного
сердца. Он никогда не знал душевного или умственного успокоения. Он громил
старое, отживающее и высмеивал новое, не дожидаясь, чтобы оно принесло свои
плоды, не снисходя к недостаткам, свойственным периоду брожения208.
Следует сказать, что после смерти Лескова в печати было выражено всеобщее
признание за ним не только крупного таланта, но и того, что покойный выше всего
ценил в людях: это присутствие крупного характера. Г. Михневич говорит о нем:
В то время как на наших глазах очень многие из прежних рьяных ратников и дели¬
башей «крайней левой» в литературной дружине, принимавших когда-то яростное
участие в гонении нечестивого автора «Некуда», самое имя его произносивших
с брезгливой оговоркой: «с позволения сказать», тихим манером разоружились,
вылиняли, остепенились, а иные догадались приспособиться даже к сытным
казенным хлебам, как иные успели совсем «сжечь корабли» и перескочить лег¬
ким аллюром под чужой стяг или, еще лучше, отречься от всякого, — Лесков
в последние годы своей карьеры настолько явно примыкал своими симпатиями
к той самой, отрицавшей его, стороне и настолько безупречно выдерживал ее
исповедное «направление», что стал желанным гостем на страницах прогрессив¬
ных изданий, при благосклонном приветствии еще недавно такой беспощадной
к нему критики: «добро пожаловать!»209
93

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
Заканчиваем эти главы о Лескове не лишенным интереса фактом. В моло¬
дости Николай Семенович снялся вместе с Д. Минаевым на одной карточке,
о чем даже иронически упоминает г. Скабичевский в своей «Истории новейшей
русской литературы»210. Это обстоятельство возбудило тогда злые насмешки
со стороны либерального лагеря над Минаевым, которого все считали одним
из рьяных деятелей либерализма. Минаев сам стыдился этой карточки и сожа¬
лел о сделанном якобы им промахе и даже прекратил все отношения к Лескову.
Но незадолго до своей смерти Минаев изменил свой взгляд на Лескова и, вполне
сочувствуя идеям, проводимым Лесковым в его литературных произведениях,
прислал ему новую свою карточку, с следующим стихотворением:
Тому назад лет двадцать пять
Снялись на карточке мы оба,
Хотя приятельская злоба
Меня старалась осмеять.
И снова через четверть века,
Вполне успев тебя понять,
Как гражданина, человека,
Я сняться рад с тобой опять211.
Похоронен Н. С. Лесков на Волковом кладбище. Согласно его воле, похороны
были самые скромные, проводить его в последнее пристанище собрались ис¬
ключительно лишь ближайшие друзья и родные...
X
Литературные отношения Н. С. Лескова к журналу
«Исторический вестник» за период 1880-1895 гг.
После обличительных романов по адресу послереформенного поколения Лесков
написал уже по другому адресу «Мелочи архиерейской жизни», «Поповская
чехарда», «Полунощники», «Чертовы куклы», «Зимний день», «Загон» и еще
не напечатанный роман «Заячий ремиз».
Чистым художником Н. С. Лесков никогда не был, и в самых лучших его
произведениях, писанных с большим спокойствием духа, нельзя не усмотреть
горячего проповедника излюбленных им взглядов на жизнь и людей.
Наиболее ярко его посмертное миросозерцание отразилось в XI томе его
сочинений.
Вся жизнь его прошла в беспощадной критике всякий раз, когда предлагалась
программа, не имеющая почвы ни в бытовых условиях страны, ни в личных
94

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
&
в мемуарах
характерах действующих лиц. Так он боролся против фальсификаторов реальных
идей в романе «Что делать?» (см. «Северн[ая] пчела» 1863 г., № 142)212; против
революционеров, которых можно было сосчитать по пальцам в то время, как они
кричали о готовом войске («Овцебык», «Некуда», «Загадочный человек»); против
«лепетунов» толстовского толка, о которых он высказал свое мнение в «Зимнем
дне» и т. д. Отрицательная работа Н. С. Лескова, однако, шла всегда рука об
руку с положительными сторонами в русских людях, которым он посвятил пре¬
имущественно второй («Праведники») и одиннадцатый томы своих сочинений.
Не сомневаясь в значительности влияния Н. С. Лескова на своих читателей,
хочется думать, что им будет интересно знать и некоторые черты его литера¬
турной жизни, так сказать, у себя дома, за письменным столом. Жизнь писателя
исполнена не одной славы в русском обществе. Ему приходится часто очень
плохо и от цензурных условий, и от редакторской недогадливости о средствах
своих сотрудников, и от недобросовестности критиков к доброму имени писателя
и т. д. У меня имеется по этому предмету любопытная переписка Н. С. Лескова
к С. Н. Шубинскому, редактору «Исторического вестника», в котором Лесков
работал с первых дней его возникновения по день своей смерти213.
Кто знавал Лескова или любит его по произведениям, тот с удовольствием
прочтет его письма к С. Н. Шубинскому о повседневной жизни писателя за
литературным столом. Во многих из них бросается в глаза то, что он часто
торгуется с редакторами из-за гонорара и не в силах удержать самого себя от
оценки собственных произведений. Но эти черты в характере Н. С. Лескова
свидетельствуют о том, как не жирно живется даже крупному писателю, если до
старости лет он торгуется с издателями и энергично отстаивает свое значение
в литературе против враждебных ему со всех сторон отзывов тупых лиц.
Он пишет к С. Н. Шубинскому:
Посылаю Вам, уважаемый Сергей Николаевич, беллетристику в размере ЪА листа.
Она не худа или по крайней мере — весела. Писал ее не только больной, но почти
неживой. Мой 1-й доктор действительно сплоховал, и когда я, возвратясь от Су¬
ворина, слег и у меня началась лихорадка с обмороками, то был призван Мейер
и нашел у меня воспаление легких. Вот Вам и сюрприз. С этим-то, — в проме¬
жутки между леденящим ознобом и 40 градусным жаром и написал Вам «Мелочи
архиерейской жизни»*. Их так многие любят, что все прочтут не без удовольствия.
Кажется, я был и цензурен.
Н. Лесков.
Мая. 1880 г.215
* «Мелочи архиерейской жизни» частью печатались в 1878 г. в газете «Новости», позднее —
в «Историческом вестнике»214.
95

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
Голован весь написан вдоль, но теперь надо его пройти впоперек. Срок, Вами мне
данный, был 20-го числа; 21-го можете за ним прислать. «Кустарный пророк»216
будет готов к 20-му или к 10-му ноября. Я никогда и никого не доводил до за¬
труднений, а Вас тем паче. Будьте же покойны.
Благодарю Вас за то, что Вы меня знаете лучше других и в споре своем Вы
были правы. Никаких обязательств с «Петербургскою газетою» я не имею, а обе¬
щал им дать обработанным один им подходящий материал217, которого не хотел
понять г. Маслов". Более ничего. Но на работу у меня действительно есть спрос
по условиям для меня более выгодным, только это не в «Петербургской газете»,
а в «Р[усской]речи»21* и в «Руси», с которыми мне удобно, потому что я разделяю
их взгляды на интересующие меня вопросы веры и народности. Вот и все.
Всегда Вам преданный
Н. Лесков.
16 октября.
P.S. Два письма Аксакова очень интересны" по его оценке моих скромных
работок в Вашем «Вестнике». Ласка идет до того, что и говорить застенчиво,
а гонорар предоставляет самому себе назначить свободною рукой, лишь бы были
«Праведники»220. «Голован» однако вышел слабее других. Надо бы его хорошенько
постругать. Не торопите до последней возможности221.
1881 г.
Спешу уведомить Вас, что статья готова. Название ее «Дворянский бунт на До-
брынском приходе». Объем ровно 2 листа. Написалось, кажется, хорошо — сильно,
но цензурно. Выпусков не могу потерпеть никаких ни на одно слово. Говорю это
вперед и заранее. Вы были неправы и напрасно трусливы в словах об увольнении
без прошений. Я уступил и сожалел, потому что потом это все резче еще сказано
в «Новом времени»*". Теперь есть места сильные «об архиереях», но я знаю, как это
надо сделать, и сделал цензурно; но выпускать ничего не стану и ни за что, и знаю,
что это будет только трусость. А может быть, ее и не будет — это лучше223. Два
дня писал и все разорвал. Статьи написать не могу, и на меня не рассчитывайте.
Я не понимаю, что такое пишут, куда гнут и чего желают. В таком хаосе нечего
пытаться говорить правду, а остается одно — почтить делом старинный образ
«святого молчания»224. Я ничего писать не могу.
Всегда Вам преданный
Н. Лесков.
12 марта225.
* А. Н. Маслов заведовал тогда редакцией «Еженедельного Нового времени».
" Это частная переписка Аксакова с Лесковым и не напечатанная где-либо219.
"* Лесков уволен из Ученого комитета Министерства народного просвещения «без про¬
шения», о чем он и заявил, с объяснением причин, в свое время в газете «Новости» 222.
96

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
Посылаю к Вам за обещанною статьею о мордве и прилагаю присланные мне из
типографии оттиски нового труда г. Майнова226. Когда будете посылать в типо¬
графию, сошлите и эту никуда не годную и ровно ничего не стоящую литературу.
Тут нет не только ничего бытового и «живого», но даже ничего, кроме примеров
и выкладок, которых сам черт не сверит. И на что это кому-нибудь нужно? Какой
вздор только не печатается русскими «учеными обществами». <...> Душевное
состояние мое так же мучительное, точно я кого отравил или сделал подлог или
иную подлость. Не знаю, как жить и еще что-то делать.
Н. Лесков.
11 ноября227.
[...] Законами, о которых пишете, я бы мог, т.е. сумел бы заняться, но тоже
нс хочу228. Кажется, это должен бы несколько знать Костомаров. Семинаристы
могут знать, да у них всегда отвратительная точка зрения. [...] Я все еще не на¬
учился спать, как порядочному человеку следует, а впредь не знаю, что будет.
Гатцук в делах выходит просто молодец и прелюбезный человек: вместо ответов
он высылает деньги и просить не нудить себя спешкою229. Это по-человечески.
Н. Лесков.
10 декабря230.
1882 г.
В апрельской книжке «Исторического вестника» будут напечатаны общеинтерес¬
ные выдержки из частной переписки недавно скончавшегося епископа рижского
Филарета (Филаретова) с Н. С. Лесковым.
Если вы будете помещать некролог Филарета, то поставьте вышеприведенные
слова в конце, а иначе поставьте их при оглавлении статей. В письмах Филарета
ко мне (мы были дружны) я нашел много общеинтересного и начинаю статью.
Н. Лесков231.
О будущем годе ничего Вам не могу сказать, кроме того, что статья по письму
Самарина написана, объем ее (полагаю) около 4Уъ или 5 листов, а заглавие ее
«Русские деятели в Остзейском крае»232. Там Суворов, Самарин, архиереи: Филарет
Гумилевский (историк), Филарет Филаретов и Платон, нынешний митрополит ки¬
евский. Статья живая, полуисторическая, полуполемическая с введением некоторых
увеселяющих и характерных анекдотов. — Вы ее можете получить, когда хотите,
но лучше пусть она лежит у меня до надобности. Я не могу себя удерживать от
размышления о написанном и от желания поправлять там то или другое. Впрочем,
можете и взять, если это для Вас покойнее. О письмах Филарета Дроздова писать
не могу. Надо все это прочитать... Это ведь очень работно, а написать для крити¬
ческого отдела заметку лучше сумеют те, кто критикует, не читая233.
8 октября234.
97

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
Статью Вам посылаю. Эта статья мною любимая и сделана с любовью и тщательно.
Она историческая, но пригнана к вопросу современному и живому, — о выборном
начале, которое начали ломать и не знают, чем заменить. Самовластие архиереев
дает плоды, — прихоть приходов обнаруживает глупость и незрелость общества.
Писано все без всяких тенденций*.
Ставьте ее первую, а «Остзейскую» в следующие книжки. В статье этой,
по-моему, около 21А или 2Vi листов, прошу Вас прислать мне записку на деньги
200 руб. именно под нее с поименованием. Я беру аванс, но не долг делаю. Я этого
не люблю, и разговоры бывают именно от того, что статья не поименована.
Берется именно под данную работу — из расчета за нее должен идти и вычет
по ее напечатании. А мало ли что мне может придуматься еще написать! Какое
до того дело, когда аванс лежит на другой работе, принятой.
10 декабря.
1883 г.
25 января.
Я отдаю Короленке** статью «Русские деятели в Остзейском крае» за 6 дней до
выпуска февральской книжки. Статья, разумеется, сделана как могу и как умею,
со всем старанием. Что она лежала 5 месяцев у меня, а не у Вас, — от этого, на¬
деюсь, она не проиграла. Я виделся с людьми, говорил, думал и многое совсем
переделал, как указывало уяснение себе этой картины и нравов236. Не хотите
ли Вы маленькую статью в лист для мартовской книжки — очень любопытную
по запискам Измайлова. Повторяю, очень любопытная — о притворщиках рус¬
ского патриотизма. Заглавие «Сеничкин яд в тридцатых годах». Ответьте тотчас.
Суворину она не годится по направлению, и я должен ее отдать Нотовичу или
Оболенскому237. Мне ее очень жаль238.
Сегодня получил от брата покойного митрополита Макария XII том истории
с надписью: «На память о покойном авторе», который, оказывается, меня «знал
и отличал». Снова отрадно239.
Вчера был на большом бале, где за ужином Квист стал рассказывать, какие
в «Историческом вестнике» бывают превосходные статьи Л-ва. Был сконфужен
и несколько обрадован, что люди нас знают и во что-то ценят. Почтен был общим
вниманием. И то отрадно240.
Очень рад за Вас, любезный Сергей Николаевич, что Вы сподобились гоне¬
ния и теперь страждете. Уповаю, что «болезнь сия не к гибели, но наипаче
* «Поповская чехарда и приходская прихоть» напечатана] в «Историческом] вести[ике]»
1883 г. № 2.
** Короленко заведовал конторой «Исторического вестника», однофамилец писателя235.
98

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
к прославлению»241. Хорошо тоже, что это не по «наскучившему» Вам с Сувориным
вопросу, где впутывается скучное духовенство. Подите же, на чем споткнулись —
на французской революции*.
[...] Получил дружественные письма из Киева, из Москвы и из Варшавы
от Щебальскаго. Все говорят в одно: «Статья честная, и Вы поступили, как
следует и мужественнее многих»243. Вы только меня осуждали. Доклад Майкову
тоже исполнил с усердием, а золотую медаль, мне следующую, просил прямо
из Министерства отослать в Орловскую гимназию на помощь беднейшему уче¬
нику, отправляющемуся в университет244. Видеть Вас всегда очень рад, да это
и легко, так как я всякий день дома с утра до 2-х и [с] 5 до 9 вечера и никогда
не велю отказывать, боясь причинить этим кому-нибудь досаду и неудобства. Да
и (бабушка моя говорила)245 «через то и люди, и дети ко лжи приучаются»...24”
Будьте здоровы и мужественны в перенесении бедствий. Ужасна беда, которую
сделал по неряшеству, а когда делаешь, что следует, тогда можно с достоинством
выносить, что пошлет Провидение. [...]
Всего Вам доброго желаю и рад, что Вы меня теперь оставили с пристава¬
ниями о «маленьких» статьях, которые отрывают от большего и портят дело.
31 марта247.
Прежде чем Вы положили не касаться в «Историческом вестнике» вопросов
церковной истории, я взял для рецензии следующие книги:
1)	«Жития северно-русских святых как исторический материал», Яхонтова248.
2)	«Государственное учение Филарета», Н. В.
3)	«О свободе совести», Кипарисова.
4)	«Руководящие типы», Невзорова.
5)	«Эпиктет».
Из них: 1) «Жития», 2) «Государственное учение», 3) «О свободе совести»
и 4) «Эпиктет» разрезаны и изменены и так как я уже их прочел и положил себе
написать о них для иного издания, то прошу Вас приказать снести эти 4 книги
со счета «Исторического вестника» и поставить мне в мой личный счет.
Пожалуйста, напишите, когда, т. е. в какой день в неделе, Вас, наверно и непременно,
можно заставать дома вечером. Это иначе невозможно. Видеться и переговорить
представляются надобности, а стоять у дверей, как хотите, нельзя. Это просто
уж и не по летам, и не по нраву, ни по приличию, ни почему не идет и нигде это
не делается и всяк этого избегать станет. А что до меня, то это мне решительно
не по характеру — как себе хотите. А видеться нужно бывает, чтобы сказать
* Статья была запрещена цензурой242.
3 апреля.
99

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
и условиться, какая работа заматывается в уме. Иное так носишь, носишь да
и бросишь. Нельзя же редактору жить в свете «неприступным» постоянно. Вы
это чудите что-то. Говор такой идет, что «что-то секретное делаете»... Это теперь
неудобно есть249. Будьте дома хоть по воскресеньям с утра до 3-х часов, уж чего
еще проще*. 15 апреля250.
Вчера читал в Хлопушкинском кружке251.
20	апреля.
Посылаю достопочтенству Вашему великую библиографическую редкость — мою
записку о расколе252. Ее желает получить Семевский, и я имею основание подо¬
зревать, что он, пожалуй, на сих днях добыл один ее экземпляр из Академии
наук (их отпечатано 80 экз. по числу тогдашних членов Государственного совета
и попечителей округов. Где остальные — неизвестно, может быть, у Головнина).
Надо ее напечатать и, пожалуй, немедленно, может быть, в июне. Мой экземпляр
надо сберечь и не разрывать его253. Пусть так и набирает не спеша один наборщик
прямо с книги и потом книгу эту мне возвратите. Гонорар желаю самый малый:
50 руб. за лист. Думаю, что это недорого за эту работу, полную живого интереса
для историков и для всего раскольничества. Конечно, нет необходимости поме¬
щать всю записку сразу в одной книге, а можно ее разделить на две по 2 листа254.
Да добудьте мне, пожалуйста, «Отеческие записки», где обо мне писано255. Это,
может быть, даст мне повод и охоту написать Вам любопытное литературное
воспоминание: «Историю романа “Некуда”».
23 апреля256.
[...] Заметка о Марко Вовчке была моя, и я думаю, что Петров ошибается: М. А.
не могла быть в Орловском институте, и ее развитие всецело принадлежит ее
прекрасному мужу, которого я очень хорошо знал и любил, да и обязан ему всем
моим направлением и страстью к литературе. Он давно умер, [убитый горем
и, может быть, бесславием...] Но на что же Вы будете отвечать? Пусть Петров
разъяснит: была ли она в институте, и очеркнет характерную и милую личность
«пана Опанаса» [...]257. К осени купил у Грота полдюжины карточек с подходя¬
щими евангельскими текстами258 и попытаюсь привезти их к отсутствующему’*
из дома хозяину Вашей квартиры. [...] 23 июля259.
* Вероятно, Н. С. Лесков посетил С. Н. Шубинского в неприемные часы, когда сам г. Шубин-
ский мог отлучиться из дому. Обыкновенно редактор «Исторического] вести [ика]» принимает
много уж лет ежедневно до 12 ч. сотрудников, и никто из них не жалуется на С. Н. Шубинского
в этом отношении.
*’ Лесков опять добродушно острит над тем, что он может не застать дома С. Н. Шубинского.
юо

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
Осенью 1883 г. Лесков поехал в Москву и, по возвращении оттуда, тотчас
же пишет Шубинскому.
Вчера я вернулся из Москвы260, куда ездил не праздно: сделал некоторые свои
книжные дела и кое-что добыл по части рукописей. Одна покупка есть пре¬
восходная. Рукопись попа города Великих Лук: «Удивительные повести о семи
мудрецах» 1702 года. Повести превосходные, Бог весть с какого латинского
оригинала, — все любовные и действительно «удивительные». Напечатаны они
нигде не были, и я полагаю, что мой экземпляр есть уника, в чем удостоверяет
меня и Гатцук — хороший знаток старой литературы. Писано все уставом с за-
ставицами и запальными литерами. Добра в них очень много и прелюбопытного.
Есть и еще нечто, но это самое дорогое и поистине прелюбопытное.
Каждая повесть не более одного листа и читаться будут они со смехом
и с интересом. По-моему, это клад для исторического журнала.
20 октября261.
Вы знаете, что я не ревнив к литературной славе своей и не чужд способности
понимать значение обстоятельств. Вероятно, А. С. Суворин поступил так, как
было необходимо, и сделал исключения с толком. Прошу Вас только прислать
мне для меня оттиск статьи, какова она была без исключений, и также дать мне
такой оттиск продолжения статьи, которое набрано для декабрьской книги.
Я Вам говорил, что Вы напрасно держите эту статью262 до нынешнего острого
момента, когда время для тенденциозной лжи, а не для строгой исторической
правды, но Вы всегда любите давать предпочтение системе перед живыми сооб¬
ражениями. Что же с Вами делать.
1 ноября.
1884 г.
Некоторый важный сановник пожелал продиктовать мне свои воспоминания
из царств[ования] Императора] Николая, а другое властное лицо доверило мне
секретные бумаги с тем, чтобы как одними, так и другими материалами восполь¬
зовался «непременно я сам и обработал бы их собственноручно».
Диктант я весь записал с стенографисткою (две тетради), а секретными бума¬
гами пользуюсь и делаю мои выборки. У Вас, я слыхал от Вас, материала страшное
изобилие, и я это вижу и по составу книжек чувствую, но (чем черт не шутит),
может быть, и Вам еще какую-нибудь дрянь* «на затычку» надо. Не пожалуете ли
* Лесков острит здесь над привычками многих редакторов жаловаться или хвастаться
на обилие у них материала, несмотря на то что печатаемые ими в журналах статьи либо со¬
ставлены по чужим книгам, либо блестят ординарностью взглядов.
101

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
поговорить и повидаться как-нибудь около 8 час. вечера до субботы... Если же
не пожалуете, то я не буду считать себя в неловкости, что не предложил Вам того,
чем располагал в историческом роде. Но чтобы нам не говорить даром, то я вперед
считаю нужным сказать Вам, что менее 200 руб. за лист я не могу взять ни одного
гроша и то вижу в этом чувствительный убыток, т. к. лист Ваш на 6 тыс. букв
больше обыкновенного журнального листа, а я с своего пера живу и дешевить
причины не имею. Диктант мы можем у меня просмотреть и ознакомиться с средою,
которую объемлет воспоминание. Первый этюд из них под заглавием: «Слуги воли
Монаршей» (особенные доверенные Госуд[аря] Николая) у меня готов, и я хочу
послать его в воскресенье Аксакову, т. к. он отвечает его правильной мысли, что
неисполнение «воли Монаршей» при Николае было хуже, чем когда-либо.
7 февраля263.
Я послал Вам вчера письмо о деле и, возвратясь домой, нашел у себя Ваше письмо
об обедах. Очень благодарю тех, кто обо мне вспомнил и поручил Вам пригласить
меня, благодарю и Вас, что Вы приняли на себя это поручение. Затем, разумеется,
осталось бы только сказать по-архиерейски: «Благодарю, приемлю и ничто же
вопреки глаголю»264. Обаче265 нечто нудит меня к иному ответу.
Во 1-х, я нахожусь в сомнении: действительно ли кто-то поручил Вам «при¬
гласить» меня? Не есть ли это только Ваша личная ко мне любезность или, быть
может, это товарищеская любезность С. Н. Терпигорева, и, во 2-х, я опасаюсь,
не сделаю ли я неприятности моим присутствием каким-нибудь другим, менее
ко мне расположенным членам редакции, из тех, напр[имер], которые имеют
достаточные причины меня презирать и оберегать от общения со мною свое
превосходство.
Лесков.
8 февраля266.
Я услыхал, что Вы нездоровы, и хотел бы Вас посетить. В таком ли Вы настро¬
ении, что пускаете к себе приятелей, или посещения Вам теперь сугубо тяжки?
Я не хотел бы сделать Вам неприятного. Если же Вас можно видеть, то когда
именно, чтобы наверно, без отказа? Я все-таки не могу заставить себя это пере¬
носить и, признаюсь Вам, идучи к Вам, всегда даю чужие карточки, чтобы отказ
шел не мне, а кому-то чужому. Вы так и не узнаете, когда я бывал у Вас, а за то
имеете визиты людей, которые в сущности Вас не посещали. Это лучшее мщение,
которое я мог Вам измыслить, и как мой пример увлекает других, надеюсь, мы
Вас доедем этим способом.
Лесков.
19 апреля.

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Один из старых кадет 1-го корпуса сделал мне новый подарок — снимок с ре¬
тушированного силуэта бригадира Боброва, о котором мы говорили в «Трех
праведниках»267. Прилагаю Вам этот портрет «бригадира» и «царя кадетских
пирогов». Не захотите ли Вы его награвировать и приложить к «Историческому
вестнику»? Приложение, кажется, было бы милое и очень любопытное, а кадет
1-го корпуса еще много на свете.
Да, не знаете ли Вы, напечатаны ли где-нибудь две поэмы Рылеева о Боброве?268
Помнится, будто что-то такое где-то было. Я их могу иметь целостью в рукописи
самого Рылеева. При портрете можно бы еще нечто прибавить о Боброве269.
4 сентября, 1884 г.
Очень рад, что заметка Вам нравится. Заглавие перемените. Пусть будет: «Один
из трех праведников». Я думал, что надо непременно «к портрету». Так и соеди¬
ните: вверху крупно поставьте: «Один из трех праведников», а ниже в скобках:
«к портрету А. П. Боброва». Это будет хорошо. Догадка Ваша насчет литографии,
б[ыть] м[ожет], верна270, и потому вычеркните все, что касается моих догадок на¬
счет портрета китайскою тушыо. Эго и нс важно, но проговариваться и нс надо,
когда есть сомнение.
28 октября271.
Замечание Ваше о заглавии не верно. Заглавие метко и едко. Но, быть может, оно
неудобно, предлагаю Вам два на выбор: 1) «Площадный скандал» или 2) «Всена¬
родный гросфатер»272.
Выбирайте одно из трех. Далее я ничего предлагать не могу и не желаю. Я даю
заглавие по первому впечатлению. Все, что Вы пойдете выдумывать, будет хуже.
При несогласии Вашем на одно из этих заглавий прошу Вас немедленно рукопись
мне возвратить. Объяснений у нас на этот счет, конечно, не будет. Деньги мне
необходимы, но мне не желательно ходить в учреждение, где их выдают. А по¬
тому, если работы мои Вам угодны — прошу Вас тотчас учесть их по таксе Вашей
можливости и прислать мне деньги, как и другие мне присылают. Деньги я имею
обычай получать вперед по учете рукописи и иного правила держаться не хочу.
«Слова» вычеркивать можете — мысли целые — нет.
21	декабря273.
Простите меня ради праздника, уважаемый Сергей Николаевич! В письме моем
не было ничего умышленно резкого, а была, м[ожет] 6[ыть], неуместная кра¬
ткость, показавшаяся за резкость.
Я всегда готов уступить во всем требованиям редакции и умею их понимать
и ценить. Но Вы, простите за чистосердечие, владеете каким-то секретом...
юз

А. И. ФАРЕСОВ
РоссияКмемуарах
выводить нервных людей из последнего спокойствия. — Что такое там нужно
«усмирять» — усмиряйте. Кажется, и так все смирно. Заглавие еще одно пред¬
лагаю: «Дурной пример». Больше я не могу ничего придумать, все это, по-моему,
напрасные хлопоты.
[23] Декабря, 1884 г.
Новый 1885 г. Ник[олай] Семенович] встретил, по-видимому, радостно и в день
своих именин274 посылает друзьям письмо, любопытное по изложению и под¬
робностям его личной жизни. Он пишет:
День иже во святых отца нашего Николы Студийскаго, Творца икон и списателя
канонов, приходится сей год в чистый понедельник (1-й день поста). Празднество
будет малое, но радушное. Прокофью Герасимову275 заказаны: 1) кулебяка с ры¬
бой и с грибами, 2) карп жареный и 3) форель, соус провансаль. Вина русские,
но добрые; сигары из дорогого ящика. Потребление трапезы начнется в 12 час.
ночи. Съезд и разъезд гостей по их благоволению. Позов посылается сестре моей
с мужем276, Сергею Николаевичу Шубинскому с Екатериной Николаевной, которая
должна бы меня посетить, супругам Свирским (муж артист, жена доктор и друг
мой)277 и, быть может, придет мой сосед бар. Штромберг278 с женой!..
27 января279.
Препровождаю Вам статейку об архиерейских «наречениях и хиротониях»,
о которых все говорят и никто ничего основательного не знает. Это так же лю¬
бопытно и так же безызвестно, как «чин» коронации, с которым мы познакомили
публику и сделали ей тем удовольствие280. Чин хиротонииш выдуман при Павле
и сделан в его вкусе. Павел велел его «напечатать и пустить в народ», «яко феатр
духовный». Его напечатали в Москве, в синодальной типографии282, но потом283
вскоре убрали чин с полок и его ни за что нельзя стало доставать. Есть два чинка
для митрополита да его протодиакона, которым приходится по этой павловской
фантазии действовать при поставлении архиереев. Я сделал оттуда вытяжку
и обозрение. Всё это вполне цензурно, серьезно и любопытно284. Поступайте
с этой статьей как хотите и когда хотите, но деньги у меня, по известным Вам
историям, льются как вода, а потому в денежном отношении я ждать не могу.
В статье этой, по моему верному расчету, есть около листа, а потому пришлите
мне авансовую записочку на сто рублей.
Лесков285.
[12 октября 1885 г.].
Что же делать?! надо мужественно сносить человеческие неприятности. Статья
была основательна и вполне цензурна286. Я понимаю отчасти, в чем дело: они
стыдятся приговора о Верховском... 287 Но я читал, как это прошло в газете
104

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
«Жизнь»288. Я ведь Вас не подводил и себя не хотел убыточить. Статья эта хоро¬
шая, интересная и живая, а на «веяния», которые из-за угла веются, ни у кого
отгадки быть не может. Статья эта непременно пройдет в свое время. Прошу
Вас сберечь мне два оттиска. Кстати посылаю заметку о 400-летнем юбилее
учреждения цензуры289.
Лесков.
Январь, 1885 г.290
Препровождаю Вам, Сергей Николаевич, статью для истории раскола прелюбо¬
пытную. Много лет идет спор о беспоповском браке, да никто не показал картины
совершения сего брака. Эго здесь и предлагается с воспроизведением «чина»,
кажется, до сих пор никому из исторических исследователей неизвестного291.
[Вы увидите, что это надо напечатать в июньской книжке, т. к. гут есть ссылка
на майскую. — Вы увидите, почему это нужно для журнала. Мне — все равно.]
Потом препровождаю Вам и самую редкую книжицу, давшую возможность
написать эту статью292. Прошу Вас пожертвовать се от меня в Публичную
библиотеку. — Лесков.
[Начало мая 1885 г.] 293.
Прилагаю заметку в защиту Ахматовой; уверен, что она Вам понравится и что
Вы употребите усилие всунуть ее где-нибудь в апрельскую книжкут.
Если же бы почему-нибудь Вы не могли ее напечатать в этой книжке, то про¬
шу Вас возвратить мне эту статейку немедленно. Очень досадно будет послать
ее в «Свет»295 или Амикусу296. Других изданий нет.
За хлопоты о скопцах очень благодарю, но ведь Вы знаете, что у меня чухны
да немцы. Мне послать некого. Пожалуйста, пошлите своего посыльного и на¬
пишите мой адрес. 10 р. возьмите из моего гонорара. Докончите это одолжение.
Мне некого послать. — Лесков.
[16 марта 1885 г.].
Я всегда «содержу Вас в памяти» и всегда рад доставить «Историческому вестни¬
ку» что-либо живое и интересное. Мне очень приятно было встретить несколько
убедительных для меня доказательств, что в публике, читающей Ваш журнал, есть
люди, очень дружественно встречающие мое имя и даже ожидающие моих работ.
Поработали мы вместе уже не мало и, как видится, не без успеха. Мне даже было
странно слышать порою внимание именно к моим работам в «Историческом]
вест [нике]», и притом всегда с сочувствием к тому, что принято называть «ин¬
тересом» и «направлением». Нас одобряют люди зрелого возраста и с удоволь¬
ствием читают юноши.
105

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
Это отрадно. Дай Бог, чтобы, перетрясая недавнюю старину, мы положили
свою лепту на то, чтобы сохранить и пронести до лучших времен добрые предания
литературы, окончательно, кажется, позабывшей свое благородное призвание
и обратившейся в прислужничество, за которое надо краснеть.
Ю сентября [1885 г.] 297.
Статьи «церковно-исторические» отнюдь не суть «статьи духовного содержа¬
ния». Это было два раза разъясняемо Сенатом, по поводу двух разбирательств.
«Духовные» — это догматические, а не исторические. Я все-таки думаю, что Вы
не отстояли того, что могли отстоять. Теперь о всем, касающемся церковной
истории, остается молчать298.
[18 декабря 1885 г.].
Я в большом затруднении, как Вам ответить, уважаемый Сергей Николаевич!
Цензурные стеснения в разработке тех исторических вопросов, которые мне
наиболее по сердцу и наиболее по плечу моему, — совсем меня подавили. Я пере¬
глядел весь мой сырой материал и ужаснулся. Весь подбор — все соприкасается
тем или иным боком к истории церковного управления. Я люблю, чтобы мои
счеты были чисты и аккуратны, и обеспечил все, что забирал у Вас, готовыми
работами, отделанными старательно и совестливо; и вот, — ничто, готовое
и сданное в печать, не проходит!!
Какая досада! Я постараюсь найти что-либо светское, но не будет то, чем я люб¬
лю служить «Историческому вестнику». Постараюсь, но обещать не смею к сроку.
26 декабря [1885 г.] 299.
1886 г.
Я снова болен и лежу, но кое-как работаю, в ожидании возможности уехать хоть
на костылях. Посылаю вам при сем:
1)	Статейку об иезуите Гагарине300 и
2)	Заметку о кабацких вывесках и о графе Ал.К. Толстом301.
Обе они пригодны в один номер.
Повесть из прологов кончил и ею доволен.
Объем повести 3-3И листа. Охотников на получение ее, конечно, имею. Вам,
разумеется, уступаю первое право302. Прошу Вас сметить мои счеты с Вами, что
я Вам должен, вследствие несчастных затруднений, и что будет от того отбавлено
тем, что набрано и что теперь посылается. Сосчитав это, надо будет определить
остаток, который еще останется, на повесть. Затем, полагая повесть (до окончания
расчета) всего в 3 листа — остальные мне надо будет додать, чтобы было с чем
ехать. Три листа составит 450 руб. — 303 столько, сколько есть за мною долгу.
106

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н. С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
О распоряжениях Ваших прошу Вас меня уведомить. Повесть готова и может
быть передана Вам к 1 июня. До получения от Вас ответа я буду ждать с ответом
Гатцуку. Если бы Вы меня навестили — добро бы сделали.
20 мая [1886 г.].
Извините меня, достоуважаемый Сергей Николаевич, что я не могу послать Вам
теперь рукопись повести «О боголюбезном скоморохе». Повесть еще немного
не закончена, и при том она в самом примитивном виде, то есть вся измаранная.
Ее надо переписать, выправить и еще раз переписать. Это у меня так делается.
Иначе вещь не в своем виде. Я Вам писал, что повесть вполне цензурна, а Вы
мне отвечаете: «Я не верю»... Почему это? Разве не я сам всегда удерживал Вас,
когда Вы хотели посылать рукописи мало-мальски сомнительные? Вы нс можете
сказать, что это было не так. Потом, разве Вы думаете, я мало горд, для того
чтобы не давать поводов говорить обо мне с Феоктистовым? Я очень рад, что
она Вас испугала и что Вы мне нс вери ге. Это Вас займет и сделает Вам приятное
досаждение от самого себя.
22	мая [1886 г.]
Четыре дня, как я уже хожу и даже помаленьку выхожу из дому. Работы для Вас
сделал две: «Повесть о скоморохе» и статью «О женских способностях и о со¬
противлении злу»305. Первая написана вся, но вчерне — только «вдоль» и еще
не «впоперек». В ней от ЗУг до 4 листов. Ее надо отшлифовать и переписывать,
что я и сделаю в Арепсбурге, куда пора ехать. Статья состоит из большого, в два
печатанные листа, письма Пирогова к Эдифе Феодоровне Раден о значении дел
великой княгини Елены Павловны с моим предисловием и послесловием. Объем
ее от 3 до ЪУг листов. [Это статья в высшей степени интересная в историческом
и философском смысле, имеющая живое отношение к вопросам о женщинах
и о противлении злу, которые коверкает юродственно Толстой. Воззрения
Пирогова, конечно, противоположны воззрениям Толстого и уничтожают сии
последние и умом и серьезностью авторитета Пирогова. Статья] два раза пере¬
писана и доведена до отделки, выше которой я дать уже не могу. Она совсем
готова к печати и, по существу трактуемого в ней предмета, ее надо не задер¬
живать. Она имеет большой интерес исторический и еще больший современный.
На случай указано в рукописи место, где удобно разделить статью надвое. Это
на 17-м листе. Если же не захотите делить — тем лучше. Как мне досталось это
письмо, писанное к Раден, объяснено в самом начале статьи. Вы, может быть,
не знаете, что я по рекомендации Грота и Победоносцева был приглашаем в Ми¬
хайловский дворец, чтобы принять на себя составление «истории деятельности
великой княгини Елены Павловны», и имел в своих руках многие ее бумаги,
107

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
а от «истории» отказался. Письмо Пирогова (на немецком языке) Раден дала
мне с тем, что оно мне, может быть, пригодится. Я сделал себе с него перевод
и берег его до лучшего случая. Случай этот теперь настал. Семевский слыхал об
этом письме и искал его, но не нашел, потому что оно у меня. Статья совершенно
цензурна, и я ею очень дорожу. Это вдохновительно, серьезно и умно, и теперь
кстати . [Итак, мною для Вас изготовлено 7-8 листов работы, из коих 3-3И
в совершенно отделанном виде сегодня же сдаются Короленке. (Что это так, т. е.
что статья сегодня будет сдана, — я надеюсь, Вы мне поверите.) Теперь о деньгах,
которые нужны, что бы ехать. Усердно прошу Вас доверить мне, что работа сдана
Короленке, и выслать мне, если можно завтра, записку на получение 350 рублей,
которые мне необходимы. В невольном долгу, образовавшемся на мне от запре¬
щений, теперь останется около 200 рублей, которые и отчислятся из повести, для
Вас написанной. К концу июля Вы ее получите, и тогда долг будет не за мною,
а за редакциею. Гатцуку, «России» и «Варшавскому дневнику» я отказал в этой
повести и никому, кроме «Исторического] вести[ика]», ее не отдам. Вы, кажется,
имеете ко мне доверие и можете ее считать, как бы она была у Вас в портфеле.
Не отнимайте только у меня удовольствия ее на свободе выправить и отделать.
Прошу Вас сердечно — отвечайте мне скоро и удовлетворительно, что бы
я опять не разболелся и не закис тут безнадежно.
Облегчение я получил от лекарства, которое мне прислал аптекарь, без
доктора. Три месяца я прострадал!.. Как я измучился, как изнемог, — Вы того
и представить не можете. Рвусь в теплые грязи и на чистый воздух.
Поклон мой Екатерине Николаевне.
Пожалуйста, отвечайте тотчас.
Ваш Н. Лесков].
Мои «Соборяне» переведены и вышли в «Универсальной библиотеке»306. Это
был мне совершенный сюрприз. Теперь должны скоро выдти по-французски
«На краю света» и рассказы из «Исторического вестника»307. Конечно, я пальцем
не шевелил, чтобы это было сделано.
14 июня [1886 г.] 308.
[1887 г.]
Благодарю Вас, любезный друг Сергей Николаевич, за исполнение моей просьбы
и за милое письмо. Помимо того, что Провидению угодно было дозволить нам
обоим любить честность и благородство поступков, мы с Вами достаточно съели
” Письмо Н. И. Пирогова трактует о полезности для женщин медицинского образования,
в чем Пирогов убедился на примере Крестовоздвиженской общины сестер милосердия в Се¬
вастополе. Статья, с письмом Пирогова, напечатана Лесковым в «Историческом] вести[ике]»
под заглавием «Загробный свидетель за женщин».
108

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
соли и горечи вместе, чтобы знать друг друга и один другому верить. Это отрадно,
и это в то же время есть своего рода право и обязательство.
Купил 57 записей о скандалах 30-40-х годов и заплатил 60 руб. Очень любо¬
пытно. Стану писать. Назову: Шепотники и фантазеры309.
Апокрифы, вымыслы и шутки безмолвной поры (эпиграф) «Беста им рве¬
ния велико на всяку прю, на зависти и клеветы, и рети, и шептания, и плища,
и суесловия, и иния дьячество имяху за шепты»310. Акты истории I и II, 381,367.
Сделаем это вроде «Мелочей архиерейской жизни» и потянем отрывками
на полгода, т.е. книг на 6, листа по Н/г. Материал не строго достоверный, но лю¬
бопытный по характеристике времени. Вообще я очень набрался историческим
материалом и за все заплатил наличными. Купил тоже заметки «О помилованиях».
Это очень важно к мотивам суда присяжных и само но себе прелюбопытно311. —
Ахилла' открывает мне двери в европейскую литературу. Получил требования
на согласие из Лондона и из Бадена312. Конечно, все это само собою — без всяких
моих забот.
17 июля, 1887 г.313
Пошлите это набирать. Далее прикажите ходить ко мне всякий день за гранками
второй половины, с которою придется много работать. За мною, по обыкновению,
дело не стоит, так что есть еще человек, с которым не о чем Вам жаловаться. При¬
кажите новый набор опять принести мне в гранках. Дописок уже не будет, но надо
строго проверить исправление. Карандашом по печатанному неловко править314.
2 февраля [1887 г.].
Прилагаемый маленький и очень смешной кусочек псевдоисторической литера¬
туры очень забавен и хорош для обертки3'5. Задерживать его не стоит, потому
что он мал, а к осени обстоятельства о войне, может быть, изменятся и это бас¬
нословие потеряет всю свою пикантность и даже «причину бытия». Если можете,
поставьте это в апрельскую книжку. Это будет хорошо. А если не можете, то
возвратите без задержки.
14 февраля [1887 г.].
12 апреля 1887 г.316
Сергей Николаевич! сердечно благодарю Вас, что Вы, получив в свои руки издание
«Дешевой библиотеки», сейчас же обо мне вспомнили317. Я знаю, что Вы хоро¬
ший друг и милый человек, но это внимание почему-то особенно меня тронуло.
А. С. Суворин очень хорошо сделал, что передал это дело в Ваши руки. Не знаю, ** Ахилла — один из героев «Соборян».
109

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
какие Вы от этого получаете выгоды, но дело непременно выиграет много, и оно
может иметь большое развитие. Указываемые Вами два рассказа: «Кадетский
монастырь» и «Скоморох» отдаю в Ваше распоряжение на тех условиях, какие
Вы предлагаете. Не сомневаюсь, что Вы даете сколько можете и обидеть меня
не захотите. Я всегда Вам верю и вполне на Вас полагаюсь. Но я советовал бы
присоединить к тем двум еще — «Спасение погибшего» из «Русской мысли», — ибо
он тоже относится к «праведникам» — не велик, довольно всем нравится и нигде,
кроме московского журнала, неизвестен. Экземпляр присоединяю для прочтения
и соображения, Мне бы очень хотелось, чтобы все эти добряки собрались вместе,
и это как раз составит томик («Кадетский монастырь» 2 л., «Скоморохов» 2 л.
и «Погибавший» 1 л. = 5 л.). Сообразите и известите. — Затем еще просьба: Пере¬
говорите с Алексеем Сергеевичем, к которому мне трудно попасть в такое время,
когда с ним можно говорить: 1) У меня есть 175 экземпляров «Соборян». Это все,
что остается. [Не купит ли он у меня этот остаток,] со скидкою 40%?318 2) В скла¬
де магазина «Новое время» есть 118 экземпляров моей книги «Смех и горе»319.
Книга эта веселая и приятная для дорожного чтения. Она лежит в забытьи
и не попадает на свою колею. Между тем она непременно пошла бы на железных
дорогах, где ее даже и спрашивают. Мне с нею возиться не рука и дорожиться ею
не время. Номинальная цена ее 1 р. 50 к. Не облегчит ли меня Алексей Сергеевич,
сделав несомненно необременительное для себя приобретение этой книги, по той
цене, какую он сам найдет справедливою, мне не разорительною и себе небез¬
выгодною. Я думаю, ей бы хорошо перепечатать титул и обертку320, назначить
цену вместо 1 р. 50 к. — один рубль и дать мне, напр., по 35 к. за экземпляр.
Я полагаю, что то было бы не худое, а даже хорошее, ходкое приобретение для
лавок железных дорог. — Пожалуйста, поговорите с ним об этом и решите, как
решали раньше покупки прошлого года. Прилагаю Вам очень схожую мою фото¬
графическую карточку. Это делал самоучка, но сделал лучше всех. В Пассаже она
только печатана с негатива. [Л. Н. Толстой говорил о «Памфалоне» с похвалою
самою теплою. Очень, очень его одобряет. Ал[ексей] Сергеевич] был у него за
день ранее меня и меня помянул там321.] — Редакция «Русской мысли» чрезвы¬
чайно хлебосольна. Меня заласкали и закормили. Впечатление они производят
чисто «московское». Я этого жанра не люблю и не подхожу к нему. В общем это
какой-то разбор и «семибоярщина»322, а это, по-моему, в редакционном деле ни¬
куда не годится. Довольно автору согласовать свою работу со взглядами одного
редактора, а не применяться к разным воззрениям. Это всегда вредно отзывается
на задушевной работе и может охладить энергию. Они, однако, ждут романов
Г. П. Данилевского, Григоровича, Я. П. Полонского, Щедрина и Гл. Успенского323.
Ввиду такого изобилия я не стану писать роман, а ограничусь повестью неболь¬
шого размера и такого содержания, чтобы она подходила не на один заказ324. <.. .>
по

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
7 мая [1887 г.].
Теперь же понял. «Бесстыдник»325, конечно, не годился, но не годился и «Демо¬
крат»326, ибо там все-таки есть национальное раздражение. Я отдаю Вам «Пигмея»
и[з] 327 «Трех праведников». Он исполнен мира и святости и притом он лучше
«Демократа». За услуги Ваши не умею Вас и благодарить. Действительно, «все
сделано» и при том так хорошо, как я сам без Вас сделать бы не сумел. Всегда
Вам преданный и благодарный.
Н. Лесков.
5 октября [1887 г.).
Я без вины виноват пред Вами и должен представить в том объяснение. Между тем
временем, как я писал к Вам с предложением работы, и тем, как получил Ваш ответ,
прошло много дней. В это время был здесь редактор «Русской мысли» и просил
у меня работки. Не получая от Вас уведомления, я думал, что Вам предложенная
мною работа («Инженеры бессребреники») не нужна или не подходит, и дал се
Лаврову. Затем, через неделю, я получил от Вас письмо и записку на 150 рублей.
Это поставило меня в затруднение, из которого я старался выдти, но не успел
в этом, и мне теперь не остается ничего иного, как сказать это Вам и возвратить
при сем Вашу записку на 150 руб., которых я не брал и взять не должен. Работу
же для Вас я сделаю другую.
Что касается «Очарованного странника», то, я думаю, Суворину тут не в чем
не согласиться, ибо, не говоря о том, что я не виноват в запрещении «Кадетского
монастыря» и «Пигмея», «Очарованный странник» не хуже двух названных рас¬
сказов, а веселее, и объемом вдвое больше, т. е. в нем одиннадцать листов. Следо¬
вательно, в чем же тут повод к несоглашению? — Записка Ваша прилагается здесь.
7 ноября328.
Экземпляр «Запечатленного ангела» при этом посылаю. Я его просмотрел и ничего
не нашел там ни прибавить, ни убавить. О цене говорить нечего. Достается этот
грош кровью и нервами, а оплачивается как мочало. Относительно Вашей мне
укоризны за отдачу рассказа в другой журнал, Вы несправедливы. Я Вам сказал
не сочинение, а простую правду. Дело вышло в недоразумении по поводу неполу¬
чения от Вас ответа. Я думал, что типы Брянчанинова и Чихачева, как монахов,
показались Вам неудобными. Никакие иные соображения о «сребрениках» место
не имели, и вообще это не в моем нраве. Я никого не продаю ни за большие
деньги, ни за малые. Впрочем, Вам убытка никакого тут и нет, так как я напишу
Вам другой рассказ, вероятно, не хуже того, который уступил другой редакции.
Если нужно скорее сквитовать счет, который возник собственно через
непринятие Вами рассказа, мною доставленного, то я прошу Вас сквитовать
in

А. И. ФАРЕСОВ
Россия у* мемуарах
«Запечатленного] ангела», что как раз составит эту же самую сумму, и ее стоит
только передать из одной кассы издания в другую. Это меня нимало не обидит,
а будет мне даже приятно. Счет такой небольшой, что лучше чтоб его совсем
не было. От этого и мне, и Вам будет покойнее. — Что я Вам сумею написать —
это мне еще неясно. Позвольте мне два-три вечера покопаться в моих материалах
и выбрать подходящее, тогда я Вам не забуду сообщить заглавие...
Теперь я Вам наверное могу назвать только компиляцию по одному старин¬
ному любопытному апокрифу (рукописному евангелию) о сошествии Христа
в ад. Заглавие этой вещи такое: «Пасхальная ночь в преисподней» («Легенда
о сошествии в ад»)329. Объемом она листа в полтора или до двух. Вручена Вам
будет через неделю, а печатать советовал бы в той книжке, которая выйдет ближе
к Пасхе. Возможно, что, по усмотрению цензоров, статью эту направят в духовную
цензуру, но зато несомненно и то, что она вынесет это благополучно. Это вроде
«разговоров в царстве мертвых»330, только говорят все лица библейские и сатана,
и ангелы его, и Христос, и цари. Падут адские хитрости, а в конце где твоя, аде,
победа! Сатана получает шиш. Пожалуйста, по получении результата из цензуры
об «Ангеле» — известите меня о нем и сделайте распоряжение сквиговать счет,
за мной возникший, чтобы его не было.
8. IX 87331.
Сосчитаться для меня лучше, чем откладывать. Прикажите сквитать этот счет,
и усердно благодарю Вас за одолжение. Отказ Ваш от «Пасхальной ночи» меня
не ставит в затруднение. Если бы вещь не была интересна и любопытна для
всех, знающих каноническую историю о воскресении, то — я думаю — я не стал
бы над ней трудиться. Суждение Ваше мне кажется не правильным. Заглавие
же не печатайте332, так как я не хочу обременять Вас тем, что не очень мило,
и одновременно с этим посылаю обещание этого рассказа в другое издание. Не¬
удовольствия Ваши на меня не имеют основания. 33 октября, 1887 г.
[...] «Зерцало» есть книга переводная333, это я знаю. Тут и Пекарский не нужен334,
но она была у нас книгой универсальною, как в Англии брошюра «О вежливо¬
сти»335. По тому, что ею интересовались, можно понимать — как она приходилась
по обстоятельствам. Что я не попадаю в тон «Исторического вестника» — это
я тоже знаю, но помогать себе в этом и не хочу, и не могу. Я думаю заодно
с теми, кому кажется, «что все роды литературных произведений хороши, кроме
скучного»336. Я люблю вопросы живые и напоминания характерные, веские и по¬
учительные. Терпеть не могу вещей, относящихся к разряду ни то, ни се. Что
интересно, весело, приправлено во вкусе и имеет смысл, то и хорошо, а всякая
112

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА Ц ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
литературная «вода с Аполлонова тела»337 есть [те же] помои, которых сколько
ни лей, все до них никому нет дела. К этому разряду относится все «изобилие
материалов», о которых говорят во многих редакциях338. — Пусть в это попадет,
кто хочет [...] 339.
Посылаю Вам историческую справку о характере старинной русской прислуги310,
вопрос о которой Манасеин вносит в генваре в Государственный Совет. Теперь
время показать, что это такое было в достохвальную старину, в которой газетные
невегласы ищут помощи от всех зол. Полагаю, что статья цензурна.
[Нет ли у Вас ненужного, старого теплого военного пальто, или шинели,
и не можете ли Вы его уступить нам и тем спасти бедного Андрея? Он при¬
ехал вчера офицером из Киева в холодном пальто и завтра должен ехать в полк,
в Бронницы. 50 верст на лоьиадях\.. Можно простудиться насмерть. Нели Вам
не нужно теплое старье — не можете ли уступить?]
1	ноября 1887341
[1888 г.]
Статья о Бурнашеве готова342. Можете (если угодно) прислать и взять ее или
даже прямо отправить в набор, так как соглашаться или не соглашаться не с чем,
а мелочи можно согласить в корректуре. Объем статьи около 2-х листов. Я по¬
спешил, как мог, оставив обозрение Пролога, но опасаюсь, что дам Вам удоволь¬
ствие сказать, что теперь (5 марта) это уже поздно. Однако, если Вы захотите
это сказать, то, пожалуйста, скажите немедленно. Я не люблю держать готовой
работы дома и эту статью после сего дня беречь у себя не стану.
5 марта [1888 г.].
Сегодня приходили из литературного общества спрашивать о Прологах343.
Я не охотник читать публично и сказал, что обозрение еще переписывается, что
и справедливо. Переписанное я прочту еще раз и дам Вам в конце марта.
20 марта 1888 г.
Есть большая и довольно нетерпеливая надобность нам с Вами повидаться
и иметь деловой разговор на свободе и с материалом в руках. Как бы Вы хотели
это сделать и когда? «Заходить» на перепутье не годится, а надо сойтись и до¬
говориться до дела за делом же. У меня все готово, и я могу Вас ввести во все
с полною основательностью. Квартира моя и моя одинокая жизнь, кажется,
дают более удобств, чем Ваше жилище. Позвольте мне просить Вас назначить
любое время, когда Вы можете пожаловать ко мне на один час. Один час сво¬
бодного времени будет очень для нас достаточно, а между тем я не скрою от Вас
и предъявлю Вам доказательства, что люди [более на мой счет опрометчивые,
из

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S3
в мемуарах
чем Вы,] просят у меня об работе344 с легкомысленным доверием, что я в них
не написал ни скуки, ни глупости. [Я решительно не понимаю — для чего
Вы жалуетесь, что я обхожу «Исторический] в[естник]», когда это неправда,
а сами затрудняете сношения, — чего я, понятно, переносить не хочу и ни чем
к тому-не побуждаюсь.]
Одну работу по апокрифу, для Вас выбранную и написанную, Суворин читал
и, вероятно, Вам о ней говорил345. Ему она очень нравится, и еще есть редактор,
который ее желает получить346. (Я Вам это представлю.) От Вас ни слуху, ни духу,
а мне дадут дороже. Что же мне делать с Вами?.. Второе: у меня просят — почти
рвут из рук легенды из прологов за очень хорошие цены. Я отвечаю, что «не могу»,
что «все обозрение обещано Шубинскому и я не могу оттуда вытаскивать ничего,
кроме Азы»... Вы видели «Азу»347. Кажется, пора бы сговориться и кончить, чтобы
эту большую работу снять с моих рук, так как она уже вполне готова и мне с нею
более делать нечего. [Мне по частям легенды, м.б., выгоднее продать, чем отдать
всё обозрение по цене «Исторического] в[естни]ка», а я еще всё должен вести
об этом корреспонденцию и разговоры... Посудите сами — что мне за радость
в этом? Я успел заинтересовать общество Прологами: мне дадут, что я спрошу
теперь, и пристают с этим, а я должен вертеться, что бы опять Вас не обидеть
и «не продать за сребреники»... Пожалуйста, кончимте...] Приходите, разложим
чисто написанные тетради. Я Вам все укажу и на все объяснения дам, и кончите348
это наконец в славу Божию и к обоюдному удовольствию. Жду от Вас ответа.
Лучшее время, кажется, было бы утром. Приезжайте завтракать и до хлеба соли
все себе уясним и пошабашим.
15 апреля [1888 г.].
[1890 г.]
Простите, что я замедлил отвечать Вам о Трубачеве. Дать экземпляр не шту¬
ка — особенно человеку, которого Вы рекомендуете, но у меня уже разобрали
довольно этих экземпляров и никто не напечатал статей, кроме «Киевлянина»349.
Взяли экземпляры: Арсений Введенский и Бибиков — последний прямо с целью
составить и предложить Вам мой «исторически литературный портрет»350, как
это делают теперь французы. Не сделали мне эти господа ничего, а экземпляр
стоит 20 рублей... Я хотел узнать от них: нет ли у них чего-нибудь уже готового?
Арсений Введенский сказал, что он будет рад поместить у Вас статью в лист'. Что
Вы на это скажете? Если же он Вам удобен менее, чем Трубачев, то, пожалуйста,
возьмите у Зандрока билет Трубачеву351.
26 января [1890 г.] 352. ** Эта статья о Лескове была напечатана Ар. Введенским в «Историческом] вестнике»
в мае 1890 г.
114

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Спешу просить у Вас прощения и возвращения мне назад моего обещания при¬
страивать известное Вам литературное произведение.
Когда дело дошло до того, чтобы писать об этом третьему лицу, я припомнил
такие обстоятельства, которые никак не дозволяют мне сближать с этой лично¬
стью людей, которые сами с нею не ознакомились и не освоились с ее слишком
оригинальным характером и правилами. Надеюсь, Вы знаете, что я не сторонюсь
от услуг, которые могу принести кому-либо, но это такой исключительный ха¬
рактер, что я мог бы служить этой особе разве только моим личным трудом или
жертвою, но никакого третьего лица вмешивать в дело не могу353.
24 апреля [1890 г.].
Вспомнилось мне, что я обещал моим ближним34 поехать с ними на этих днях
посмотреть дачу в Усть-Нарве, и является опасение, что как раз это может совпасть
со званым днем, на который Вы обещали доставить мне приглашение. Выйдет
тогда, что оба случая могут столкнуться и я, конечно, вынужден буду исполнять
первое — ранее данное обещание, а от зова позднее пришедшего отказаться.
И это мне будет очень тяжело и неприятно, по и, может быть, даже обидит при¬
глашающего и послужит к поселению в нем несоответственных понятий насчет
характера моих к нему отношений; а я этого не желал бы, ибо вообще не желаю
никого ничем обидеть. А потому, пожалуйста, не говорите ничего нашему другу
о том, чтобы он приглашал меня, так как это сильно, но совершенно напрасно
стеснит меня и подвергнет новым случайностям наши отношения, покоящиеся
ныне на самых удобных основаниях".
2	мая [1890 г.] 355.
Августовская книжка очень интересна. Особенно любопытны сводки разноречивых
сведений о «Зельмире»356. Это поистине лучше всякой мнимо-художественной
размазни в романической форме. Очень жаль, что этюд разделен надвое, а не дан
за один раз. Любопытно, что можно из него вывести независимым умом без
подсказов автора. Критический этюд Арсения Ивановича Введенского о Салиасе
очень верен357. Отзыв о книгах Скабичевского безобиден, но неясен 358. Роман
Д. Л. Мордовцева совсем как сценическое оперное либретто. Даже перед стычкой
стрельцы и казаки поют. Вот уж именно «Ишь ты, поди ж ты»359.
Здоровье мое, по-видимому, поправилось.
Не знаю, что будет с возвращением в город. Отъезжаю 15 августа. Читал очень
много и в том жил. Не писал и не пишу ничего. Все это опротивело.
4 августа. Шмецк [1890 г.]. ** Речь идет о С. Н. Терпигореве, с которым Лесков временами ссорился и мирился.
115

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
Вот что я могу Вам пообещать, Сергей Николаевич:
Разбойник Худеяр.
По народным преданиям Орловской губернии360. Это будет не велико, живо
и интересно, как само по себе, так особенно при сравнении с тем, что наткал
на народной основе такой почтенный ткач, как покойный Н. И. Костомаров361.
«Худеяр»-то ведь наш орловец, «проломленная голова»362 и жил совсем не при
Грозном. Если хотите, то и заявите об этом.
20 ноября 1890 г.363
1891 г.
По некоторым Вашим словам и еще более по общему тону вчерашнего разговора
я думал, не понят ли я Вами неверно? Я отнюдь не ищу случая для написания
чего-либо по имеющимся у меня письмам, и еще менее забочусь искать поме¬
щения для написанного. Я уступал только вашему желанию получить от меня
что-нибудь и думал, что это для Вас полезно и что Вы уверены в том, что я если
дал работу, то это будет не чепуха. Только поэтому, — не в своих видах, а для
Вас — я соглашался написать Вам нечто и избрал материал любопытнейший,
но как в оценке этого рода бумаг мы не сходимся, то я этого для Вас и не стану
делать, а сделаю, если захотите, что-нибудь другое и уже не теперь, а в другое
время, когда Вы мне скажете, что Вам от меня что-нибудь нужно и полезно.
О письмах же ничего говорить не будем, так как во взгляде на них я с Вами
не согласен'.
Я Вам говорил о бывшем редакторе «Иллюстрации» Федоре Францевиче Алек¬
сандрове, которого Гоппе отрешил, и он теперь является в очень стесненных
обстоятельствах. Я с вечной докукой ко всем за таких людей. Пожалуйста, нет
ли у Вас перевода, или компиляций, или книг для разбора? Он очень акку¬
ратный человек, и Вы не отомщевайте мне на нем за Величко, да и на этого
не сердитесь. Бог с ним. Позабудьте об этом и постарайтесь дать что-нибудь
заработать Александрову. Усердно Вас прошу о нем364.
14 ноября [1891 г.].
‘ Укоры в этом письме г. Шубинскому объясняются тем, что на предложение Лескова
напечатать в «Историческом] вест[нике]» одно из очень характерных писем Ив. С. Аксакова,
хранившееся у Лескова, Шубинский, редактор журнала, ответил, что «письма вообще плохие
документы... они пишутся в возбужденном состоянии духа, и авторы часто, на другой же день,
раскаиваются в них и отказываются от того, что там написано вчера»... Лесков возбужденно
ответил: «Да, Вы правы в том случае, если бы я говорил о письмах нервных и увлекающихся
людей. Но Аксаков известен своей аккуратностью и основательностью вообще, а имеющееся
в моем распоряжении письмо совершенно притом делового характера, в котором не может
быть ни увлечений, ни ошибок».
пб

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
После того, как мы расстались с Вами, я имел ужаснейший припадок астмы365
и удивляюсь, как жив остался. Думаю, что это я повредил себе, споря о Соловьеве.
Дух не выносит этого множества несчастных людей4.
«Блаженны умершие»366.
17 ноября [1891 г.].
Примите мой привет и поздравление367. Хотел бы всех Вас увидеть сегодня, но...
«мне крылья связаны и пути мне все позаказаны»368 ". Однако при всем том в душе
моей не темно и не холодно. Дай Вам Бог всего того, что нужно для добра Вам.
24 ноября 1891 г.
[1892 г.]
О нездоровье Вашем слышу и соболезную. Бедны и недостоверны знания меди¬
цинской науки. Консилиумы стали ничтожны от ничтожества характеров, гак
как все люди друг другу врут, рисуются и бахвалят — а больной это у них самое
последнее дело. Что такое «хорошее» Вы могли слышать о моем здоровье, —
я о том недоумеваю. Я не мучаюсь, когда я голоден, но если это, по чьему-нибудь
мнению, хорошо, то можно сказать только, что «о вкусах не спорят». Когда бы
здоровье позволяло, я бы давно пришел к Вам, но мое здоровье не таково, чтобы
о нем говорить.
29 февраля [1892 г.]
1893	г.
Достоуважаемый Сергей Николаевич, на вчерашнее письмо Ваше о рукописи,
озаглавленной «Страничка из путешествия по нашему северу» 369, я спешу Вам
ответить, что такой статьи я не составлял, и ее не подписывал, и Вам не посылал.
Лесковы есть и другие, и в числе их, может быть, есть и Николай, а может быть,
что статья эта составлена каким-нибудь остроумным шутником и прислана для
того, чтобы устроить какое-нибудь qui pro quo. Словом: я ничего в этом разъ¬
яснить не могу, а советую Вам посмотреть, не представляет ли присланная Вами
«страничка» выписки из чего-либо ранее уже напечатаннаго?
Ваш Ник. Лесков.
21. II. 93 г.
1894	г.
29 января. Графиня Софья Андреевна Толстая говорит, что Лев Николаевич
«держал экзамен на кандидата в СПб. университет и выдержал по 4 предметам,
4 Лесков всегда был большим сторонником Вл. С. Соловьева и всегда защищал его от
нападок «множества людей».
44 Н. С. Лесков говорит о своей болезни.
117

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
но потом бросил и уехал в Ясную Поляну». Но нам припоминается, что он как
будто каким-то университетом возведен в степень доктора истории (после
«Войны и мира») и по своему обыкновению тоже это забросил, так что оно и по¬
забылось370. Через две недели он вернется в Москву и его об этом спросят. Сам
он письменно отвечать на это не станет.
О Н. Ф. Лескове*. Отчего бы ему не обратиться в «Новое слово»? Там его имя
сейчас же получит известность, как уже получили известность Пыпин и др.** А мне
так неприятно, что он на меня обижается. Да, признаюсь, удивительно и для чего
Вы ему в этом отказываете! Какое мне до этого дело!371
1895	г.
Очень может быть, что к Вам обратятся с какими-нибудь предложениями
по поводу исполнившихся 35 лет моих занятий литературою. Сделайте милость,
имейте в виду, что я не только не ищу этого (о чем, кажется, стыдно и говорить),
но я не хочу никого собою беспокоить и не пойду ни в какой трактир и у себя
не могу делать трактира. А потому эта праздная затея никакого осуществления
не получит и ею не стоит беспокоить никого, а также и меня.
3	января372.
В том же, 1895 году, 21 февраля, Н. С. Лесков скончался... Приведенные нами
его письма, почти за 15 лет его сотрудничества в «Историческом вестнике»,
открывают нам множество черт в его характере и рисуют вместе с тем черно¬
вую жизнь писателя, наполненную ежедневных тревог и забот по поводу
каждого нового произведения, выходящего из-под его пера. С одной стороны
писателю угрожает редактор, уверенный, что ему, со стороны, виднее недо¬
статки рукописи, чем самому творцу, и что он, как редактор, обязан более
дорожить интересами подписчиков, чем дорогими мыслями писателя; с другой
стороны, каждая книжка того же «Исторического вестника» мучила Лескова
страхами о том, выйдет ли она с его именем на свет Божий — благополучно
из цензуры и т. д.
* Н. Ф. Лесков прислал прекрасно написанную рукопись в «Истор[ический] вест[ник]»,
с подписью Н. Лесков и настаивал на помещении своей фамилии, несмотря на то что это могло
ввести в заблуждение читателей и смешать его с Н. С. Лесковым.
** Совершенно неизвестный в литературе А. Пыпин подписывался в «Новом слове» своей
фамилией, не догадываясь, что этим можно смешать его с известным писателем А. Н. Пыпиным
из «Вестника Европы». Во избежание такого недоразумения среди читателей, Н. Ф. Лесков,
родом северянин, не желая выбирать себе псевдоним, все-таки впоследствии подписывался
в «Историческом вестнике» Н. Лесков-Карельский.
118

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
XI
Широкое распространение сочинений Н. С. Лескова. — Одностороннее
обвинение Терпигоревым и Оболенским Лескова в недоброжелательстве
к товарищам-писателям. — Постоянная преувеличенность
суждений Н. С. Лескова о симпатичных ему писателях.
Первое издание Полного собрания сочинений Николая Семеновича Лескова было
предпринято А. С. Сувориным в 1890 году, второе — в 1897 году А. Ф. Марк¬
сом, и третье издание в 1903 г. рассылалось подписчикам «Нивы» в виде при¬
ложения. Таким образом, усопший писатель получил чрезвычайно широкое
распространение в русском обществе, заставляя говорить и вспоминать о себе
повсеместно. Между прочим и в «Историческом вестнике» помещены литера¬
турные воспоминания г. Оболенского за 1902 г., куда вошли и воспоминания
о мимолетном знакомстве его с Лесковым 373, нуждающиеся в комментариях;
равно и в новой книге Ев. Соловьева: «Очерки по истории русской литературы
XIX века» сделана характеристика Лескова, слабее которой трудно придумать374.
При воспоминании о писательской физиономии Лескова прежде всего натал¬
киваемся на сложные послереформенные задачи и типы людей шестидесятых
годов; при воспоминании о Лескове как о человеке нужно иметь в виду чрез¬
вычайно сложную его натуру: его возбудимость, раздражительность, огромное
самолюбие, личные отношения, резкость суждений о людях под первым впечат¬
лением и замечательную его нежность и деликатность, когда в его суждениях
о людях и литературе не были замешаны «первые впечатления» и ум писателя
находился в светлом и спокойном состоянии. Об одном и том же предмете, об
одном и том же лице возможно было услышать от Лескова различные мнения,
смотря по преобладанию в нем в данную минуту страстей или спокойного ума.
В этом случае Лесков удивительно напоминал А. К. Шеллера. Вот почему одни
вспоминают их цельными и светлыми личностями, и такими они могли быть
неоднократно; но другие — вспоминают их изломанными и несправедливыми
к людям. «Лесков, — замечал С. Н. Терпигорев (С. Атава), — не может прикос¬
нуться к человеку без того, чтобы не положить на его голову кусок вонючей
грязи». Этот отзыв приводит в своих воспоминаниях и г. Оболенский. Такую
одностороннюю характеристику следует исправить тем, что в спокойном состо¬
янии духа Лесков, напротив, не мог прикоснуться к достойному человеку без
того, чтобы не затушевать все его недостатки и не осветить всей силой своего
таланта одни его достоинства. Бичующий сатирик сменялся в нем идеалистом.
Друзей своих он умел не только разжаловывать часто за воображаемые им
самим проступки, но и восторгаться ими без чувства меры. Хватать во всем
119

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
через край — не разбирая, где правда и где ложь, — является основной чертой
художественного гиперболизма в натуре таких людей, как Лесков и Шеллер.
Этот гиперболизм живет во многих даровитых писателях. Понять его и вос¬
произвести очень трудно, но им исключительно объясняется жизнь таких лиц,
как Лесков. Преувеличение во всем, а не исключительно одного дурного. Лучшая
сторона в Лескове была хорошо известна Терпигореву, и она привлекала его
к нему в течение многих лет. Идеалистическое настроение Лескова было хорошо
известно Терпигореву. Они много лет были между собою хорошими друзьями,
и эта дружба, конечно, держалась не тем, что они заочно возлагали на головы
друг друга куски грязи. Мне хорошо известно, что, устраивая у себя маленькие
пирушки, Терпигорев никогда не мог обойтись без Лескова. Его письма к нему
в этом случае исполнены искренней приязни, которую нельзя уже никак объ¬
яснить потребностью чувствовать у себя за столом «куски вонючей грязи»...
Вот, например, записка Терпигорева Лескову:
Поймана и находится в вотчинных садках гг. Терпигоревых лососка.
Приобретена для собственного стола гг. Терпигоревых индюшка (не лите¬
ратурная, а настоящая)375.
Поставлено тесто, по распоряжению гг. Терпигоревых, для ватрушек к зе¬
леным щам.
Приглашен к обеденному столу гг. Терпигоревых, имеющему быть в среду,
в 4И час., генерал-майор С. Н. Шубинский.
О всем сем вотчинная контора гг. Терпигоревых почтительнейше доводит
до сведения его высокопреподобия ересиарха376 петербургского и ладожского
Н. Лескова, для зависящих распоряжений, а также и испрашивает благословение
его высокопреподобия на потребление всего сего.
Мне самому приходилось неоднократно присутствовать на подобных трапе¬
зах то у Терпигорева, то у Лескова. Я видел постоянно, что они хорошо знали
недостатки друг друга, но еще лучше знали взаимные достоинства. В числе
достоинств у Лескова числилась и щедрая хвала множеству лиц, с которыми
он соприкасался. Потребность говорить о людях хорошо проявлялась у него
даже при чтении газетной статьи или книги. Потребность была так велика, что,
без всякого с моей стороны повода, часто воображая меня противником этой
статьи или книги, он писал мне возражения, с целью похвалить симпатичных
ему людей. Так, 9 мая 1893 года я получил от него совершенно неожиданно
следующее письмо:
Писатель, которого имя я вчера позабыл, есть де-Местр. Их было два: Ксаверий
и Иосиф, или Жозеф де-Местр.
120

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
В «Русской жизни», однако, умеют понимать, что важно и что не существенно.
Вы напрасно относитесь к ним с иронией. Посмотрите-ка, какой у них сегодня
фельетон о «саратовском голове»377, и посравните, чем сегодня же полощут себе
зубы фельетонисты других газет...
Вслед за тем, через несколько дней, 11 мая, я получаю опять письмо от Лескова
с той же потребностью кого-то защитить от воображаемых противников и хва¬
лить дорогое ему дело:
То, что мне указывают, касается личной порядочности писавшего. Жаль, если он
дурен, но он все-таки написал дело. Лучше было бы, если бы можно было знать
его и за хорошего человека; но во всяком случае и то не худо, что он говорит
людям потребное и полезное. Кто его лично не знает, для того этого и довольно,
а если бы он написал дурное и пошлое, чем заполнена литература газет, то хоть
бы он и не был похож на тех, кого мне указывают, статьи его все-таки были бы
вредны и противны. Теперь же они положительно полезны. За это спасибо. На¬
писанное им должно производить хорошее внушение. Это хорошо. Он, говорят,
ненадежен. Это жалко и нехорошо; но руководители издания поставили его так,
что он притворяется хорошим и говорит хорошее, — это опять хорошо, и люди,
которые умеют извлекать из плохого человека такую выгоду для честного дела, —
есть люди умные и способные к делу. Ими стоит дорожить. Уменье же у них
немалое, при этом надо отличать не только в том, что они пишут, но и в том,
о чем молчат... 378 На сих днях все повторяли одну пошлость, а у них ее не было,
и вообще у них не дают места пошлостям, от которых теперь не свободны уже
и такие вожди, которые претендуют на особенную чистоту своих репутаций.
А ведь есть еще и такие, которые научают писать в пошлом роде людей, еще
не совсем опошленных... Как же сравнить этих развратителей с теми, которые,
быть может, несколько и притворяются, но притворяются людьми порядочными
и внушают порядочность?
Я всегда с твердою основательностью посоветую молодому человеку читать
это издание, не дающее у себя места пошлости. Издания такого духа надо под¬
держивать и их не конфузить: их мало, и они делают хорошую службу. Когда эта
газета заговорит так же пошло, как и другие, тогда можно изменить о ней свое
мнение; а до тех пор надо ей помогать, хотя бы люди, там сидящие, были мне
сподряд все неприятны...379
Не менее характерны и дальнейшие письма Лескова ко мне, из которых видно,
с какой неодолимой жаждою он кладет на головы лиц, с которыми соприкасается,
мирт и лавры. Письма его вызваны были тем, что, высоко ценя оригинальные
произведения М. Меньшикова («Думы о счастье», «О писательстве», «Критические
121

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
«5
в мемуарах
очерки» и т. д.), я находил, однако, многие его мысли красивыми парадоксами
или прямо неверными*.
Но Лесков не допускал по адресу своих любимцев ни малейшей критики
и возражал мне в письмах, страшно преувеличивая мои отзывы о Меньшикове.
* За последнее время, например, я могу указать в этом смысле на те статьи г. Меньшикова,
где он, отвергая указания уголовной антропологии, настаивает на том, чтобы суд присяжных
обязательно обвинял убийц, ради общественного мнения и морали, но с ходатайством об их
помиловании. Мне кажется, что если удовлетворение судебного ходатайства признать обя¬
зательным, то обвинительный вердикт представит собою одну комедию, а если ходатайство
о помиловании возможно оставить без последствий, то в каком положении тогда очутится
подсудимый и совесть присяжных? В газете «Русь» (от 20 января 1904 г.) справедливо замечено:
«Если судья слагает с себя ответственность за вынесенное им решение, то его действия уже
не будут судейскими, а лишь судебными, не отличаясь по характеру от деятельности нотариусов,
судебных приставов, следователей и других лиц, удостоверяющих факты, но не участвующих
в окончательном решении дела. Так смотрит на обязанности присяжных заседателей закон,
и Правительствующий сенат неоднократно признавал подлежащими отмене приговоры,
в которых решение присяжных заседателей не давало цельного, определенного и окончатель¬
ного судейского разрешения вопроса». Не менее странно, что г. Меньшиков обвиняет также
Европу («Нов[ое] вр[емя]» от 31 марта 1902 г.) за то, что она плохо воспитала нас, так как мы
заимствовали из ее цивилизации одни отрицательные стороны. Удивительная логика! Кто же
мешает нам заимствовать и ценить по достоинству положительные стороны европейского
прогресса? В «Новом времени» от 24 августа 1903 г. появился его же фельетон, невольно по¬
ражающий бессердечным отношением автора к нуждам крестьянского населения. Он пишет,
что для большого корабля, как Россия, нужно и большое плаванье; что если двухмиллиардный
государственный бюджет довел некоторую часть населения «до хронического недоедания»,
по выражению Л. Н. Толстого, то, по мнению г. Меньшикова, это ни более, ни менее как «глупое
уныние»... «Работайте, как следует, и вы никогда, если вы человек честный, не в состоянии
будете истратить того, что заработаете», — советует он русскому мужику.
«Пусть это звучит парадоксом, но разорение имеет свою благодетельную сторону — как
бич для ленивого животного, как удар грома, заставляющий перекреститься. При всей перво¬
бытности народной на старинном приволье, на широком просторе степей и лесов, народ наш
несколько обленился и опустился. Bien est 1'ennemie de mieux380. Раз есть коврига хлеба да
кусок сала, мужик способен валяться целые недели на печи. Как собаки и кошки из полных
жизни, подвижных существ превращаются на готовом корму в тяжелых сонных животных, ко
всему на свете равнодушных, так и народы с существованием обеспеченным. Уровень потреб¬
ностей незаметно падает до цинической простоты. Но есть предел, когда нужда становится
нестерпимой. Одичавшие собаки сначала крайне бедствуют, но потом снова превращаются
в полных энергии хищников, — не только энергии, но и красоты. Припертый к стене человек
сначала теряет голову, но потом все силы его просыпаются. Паралитики во время пожара
вскакивают и убегают. Припертые к стене народы всегда обнаруживали высокий героизм,
и именно смертельная опасность воскрешала дух народный».
Прочитав эти строки, мы невольно вспомнили, что не все паралитики получали исцеление,
а тем более от пожара, а многие из них безнадежно умирали и что — самое главное — весьма
рискованно дожидаться воскресения народов через «смертную опасность» или через «собачье
одичание». Но, к нашему изумлению, нашли, что г. Меньшиков неуязвим и с этой стороны.
Он пишет: «Я уверен, что то же самое будет и с русским народом. Действительно припертый
к стене, он обнаружит силы теперь невероятные. Пусть множество людей не выдержит новых
условий, замотается, сопьется, — чем скорее вырождающиеся породы вымрут, тем лучше».
Эта философия о торжестве сильного и бессердечного начала в истории вполне пригодна
для практической деятельности Турции, но не для христианского государства.
122

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
Вообще следует оговориться, что Лесков всегда преувеличенно воспринимал
чужие разговоры о литературе, особенно если они заключали противные ему
мысли. Он придирался иногда к пустякам, подыскивал в словах «задние мысли»
и перетолковывал сообразно его настроению. По поводу Меньшикова он писал
мне 16 ноября 1892 года следующее:
Я получил ваше взволнованное письмо, в котором вы мне пишете, что писа¬
тель, которого я нахожу очень умным и хорошим знатоком своего дела, — вам
не нравится и в ваших глазах не имеет никаких достоинств. Припоминаю, что
я и раньше как будто слыхал о нем от вас нечто подобное, и укоряю себя в том,
что по рассеянности сделал вам новое указание на этого человека. Сердиться
на ваше мнение не имею ни основания, ни причины. «Мнения свободны», и «так
устроен свет, что где хоть два есть человека, есть два и взгляда па предмет»381.
Почитать писателя мало значащим или много значащим свободен каждый, но при
столь резких несогласиях невозможно трактовать о данном лице или о данном
сочинении. Это очевидно, и мы об этом писателе более говорить не будем, никогда
не должно спорить о том, что представляется двум людям совершенно не схожим.
Разумеется, предметом спора у меня с Лесковым была в то время какая-нибудь
частная мысль в статье сотрудника «Недели», и о ней я писал и говорил Лескову
с своей точки зрения. Но Лесков по обыкновению обобщил мои мысли и при¬
писал мне самые произвольные отзывы о Меньшикове.
Помню, Меньшиков написал статью о Л. Н. Толстом в «Книжках Недели»382
и, перечитывая ее, Лесков восклицал с умилением:
Еще более кажутся странными за последнее время фельетоны г. Меньшикова о финансовой
политике С. Ю. Витте («Нов[ое] вр[емя]» от 5 янв[аря] 1903 г.), с оптимистическим уверением,
что все косвенные обложения и иные поборы с народа возвращаются в карман того же народа;
по еврейскому вопросу, разрешая его не лучше гг. Крушевана и Пятковского («Нов[ое] вр[емя]»
от 14 сент[ября] 1903 г.); о государственности («Нов[ое] вр[емя]» от 31 августа 1905 г.), о Са¬
ровских торжествах в фельетоне «Лев и Серафим» (от 20 июля 1903 г.), о Н. К. Михайловском
и вообще либеральной прессе (от 7 дек[абря] 1903 г.), считая ее «хамским издевательством над
бедной русской жизнью». Между тем говорит г. Меньшиков: «Россия безобразна и обнаже¬
на, — она нуждается, чтобы не скрыли, а покрыли это безобразие, покрыли чем-нибудь наготу.
Скажите по совести, много ли помогли России хамские издевательства нашей нигилистической
школы? Чему научила, что остановила сатира лучшего из радикалов, Салтыкова? Стоят ли
хоть ломаный грош цинические усмешечки г. Михайловского за все эти 40 лет? Что вся эта
так называемая “передовая публицистика” внесла в печать известный террор, что она зажала
рты множеству робких и добрых людей, — это так. Что она внесла великую смуту в обще¬
ственное понимание, расстроила органическое родство с народом, любовь к нему и уважение,
бывшие столь сильными в поколениях даже крепостной эпохи, это верно. Наше образованное
общество в значительной степени охамствовано усилиями “вождей”».
Едва ли такое отношение г. Меньшикова к либеральной прессе и к Н. К. Михайловскому будет
более умным и более тактичным, чем провозглашение Михайловского, устами А. Л. Флексера
и К. П. Медведского, «жандармом литературной республики» и «надпольным анархистом».
123

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
—	Готов и третий раз читать эту статью. Такая деликатность в ней. У нас давно
так не писали. Я только у Маколея встречал почтительность к великим людям
и почтительное молчание даже перед их ошибками и недостатками. Великих людей
так мало у нас, что не велика услуга помолчать383, если они что-нибудь и не так
делают. Не надо ослаблять критикою их благотворное влияние на общество.
Шестидесятые годы, свергая авторитеты, приучили каждого посредственного
человека панибратствовать с именами, делающими честь нашему отечеству384.
Вот ведь такая нежность у этого Меньшикова к Л. Н. Толстому. Прелестная
статья! Давно я не читал ничего подобного.
—	Опасно и молчание перед именами, — заметил я. — Молчаливое по¬
коление часто портит великих людей и делает их капризными, зазнающимися
при малейшем противоречии... Все они кокетничают своими страданиями
по самому пустяшному поводу... Право, «литературные знаменитости» ужасно
похожи на актрис. Когда к последним ходишь, то непременно надо подарить
что-нибудь: букет цветов, конфект, подарок что ли... Словом, должен быть ка¬
кой-нибудь внешний знак вашего внутреннего поклонения им. Литературная
знаменитость тоже жить не может без «букетов» и поклонения окружающих.
Ты должен доказывать почтительность перед всякой нелепицей, которую так
часто городят «знаменитости» всех родов. Вы обязаны посещать их, а чуть за¬
нялись собственным делом, как ваше отсутствие перетолкуют охлаждением,
и Боже упаси, если знаменитость узнает, что вы бываете у его литературного
врага... При этом «знаменитость» может сама и не бывать у вас, пользоваться
привилегией не считаться визитами и не считать для себя обязательными эти
правила общежития... Настоящие актрисы! Перед теми даже не нужно молчать
и разрешается спорить с ними, а перед литературными знаменитостями необ¬
ходимо безропотно проглатывать всякие дикости из их уст... Признание заслуг
большого человека — одно дело, но и критическое отношение к ним — не менее
благородная и возвышенная черта в обществе. А Меньшиков это отрицает...
—	Вы думаете, полезнее критиковать великого человека? — перебил раздра¬
женно Лесков. — По-вашему, Л. Н. Толстой не человек и ему приятно читать,
что вот он не понимает того-то, а вот г. Михайловский — понимает385; что, про¬
поведуя воздержание от женщин, он сам делается отцом в десятый раз и т. д.?
Ведь это же одно огорчение ему, и никому это не полезно. Если бы мы больше
любили великих своих людей, мы прятали бы их ошибки и недостатки, вместо
того чтобы трубить о них по белу свету. Надо беречь спокойствие дорогих нам
лиц и не разрушать его.
—	Вы представляете себе великих людей какими-то сдобными ватрушками, го¬
товыми рассыпаться при неловком прикосновении к ним. Если они действительно
великие люди, то нужно и им приучаться к тому, что они сами делают относительно
124

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
других. Они критикуют и учат других уму-разуму, но и те, в свою очередь, могут
иметь свсе мнение и иногда очень стойкое, основательное и полезное для великого
человека. Но в том-то и дело, что в этом случае великий человек начинает сейчас
же жаловаться, что его мало уважают, что не берегут его здоровье и т. д.
—	Никаких нервов не хватит в таком обществе жить! Сил не хватает вы¬
носить все впечатления! — воскликнул Лесков. — Одни хвалят Толстого как
цыганскую лошадь и дерутся им... «Буренин всегда дерется мною», — говорит
Толстой386. Другие не хотят понять, что и Л. Толстой, как человек, мог много
наговорить лишнего, делая огромное дело. Толстого не надо ни нахваливать,
ни ругать, а надо исполнять то, что он советует. Вам не нравятся современные
события и порядки, что же нужно делать? Уйти только со службы и работать
для спасения души. Вот что нужно, чтобы чтить Л. Толстого. Вот то «неделание»,
которое он рекомендует. Вот нравственное отношение к Толстому, а недостатки
его незачем выносить на улицу и тревожить его старость. Это значит только
«шуметь», а не искать истины. Будем лучше читать о нем статью Меньшикова.
Н.С. глубоко вздохнул, взял пульверизатор в руки387 и, усаживаясь на ста¬
ринное кресло, на котором, вероятно, сидела бабушка знаменитого разбойника
Ринальдо Ринальдини388, произнес:
—	Это кресло, с кожаным сиденьем и спинкой, складное и принимает форму
вашего тела, когда вы садитесь в него... Это очень успокаивает меня.
Потребность, чтобы его успокаивали и кресла, и люди — чрезвычайно была
развита в Лескове. При чтении статьи г. Меньшикова ему особенно нравились
места не столько научного содержания, сколько почтительного отношения
к Л. Н. Толстому389.
—	Какая прелесть! Какая нежность! Под это сам Белинский подписался бы...
Нет, это Маколей... Только у него критика одухотворена любовью и почтитель¬
ностью к великим людям в литературе, а у нас нипочем, кого угодно разнесут!..
—	Нельзя же, — заметил я, — оставить без возражений нападки Л. Н. Толсто¬
го на гомруль Гладстона390 и проповедь о том, что мораль выше национальных
и политических вопросов. Морали нет вне наших нужд и стремлений.
—	Однако итальянцы не стали нравственнее, выгнав австрийцев391, — перебил
Лесков. — А вот зачем Меньшиков выставляет Страхова лучшим толкователем
Толстого392, этого и я не понимаю. Ведь это неправда! Тут Меньшиков ошибается.
Ну какой Страхов толкователь! Этот почвенник, сторонник идолов, может ли
быть поклонником и верным ценителем Льва Николаевича? Конечно, нет. Мне
всегда в этом случае представляется редактор журнала или газеты, уверяющий
вас в том, что он любит Л. Н. Толстого, а сам в своей газете затаптывающий
ежедневно то, что дорого Льву Николаевичу. Какая же это любовь? То же делал
и Страхов... Нельзя любить имя человека, унижая его идеалы. Нельзя и ценить
125

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
человека, будучи не на его стороне, и т. д. Настоящие сторонники Л. Н. Толстого
в русской литературе — это Гаршины, Эртели, Засодимские... Вот кто ценит
Л[ьва] Н[иколаеви]ча на деле и служит ему в размере своего таланта.
Я не утерпел и воскликнул:
—	Неужели Гладстон в политике и Дарвин в науке менее близки Льву Нико¬
лаевичу, чем Засодимский со своей моралью?
—	Да! Да! Менее близки! — ответил Лесков, и глаза его злобно засверкали...
На другой день я получил письмо, характерное для литературного пульса,
который бился в Лескове. Он пишет от 17 ноября 1893 г.393:
Ничего не могу сделать для перемены своих убеждений насчет литературного
значения Меньшикова: признаю его за человека очень умного, с большим зна¬
нием литературы и с выдающимися способностями к разносторонней критике
и анализу. Таково же, как мне известно, и мнение Л. Н. Толстого, но если бы
Л. Н. имел и не такое, а иное мнение, даже совсем противоположное и ближе
подходящее к вашему, — это бы на меня не оказало влияния. Мне надо не быть
самим собою, чтобы отложиться от моего собственного разумения; а этого
сделать нельзя, и я должен оставаться при своем понимании, за которое вы,
конечно, вправе меня осудить. Но рассуждать об этом мы не можем, так как мы
разно видим, и потому нам не на чем сговариваться. Так эго пусть и останется.
Про Золя я охотно слушаю, когда говорят о его таланте и его манере писания,
но говорить о его уме и критическом чувстве мне кажется делом напрасным.
А вообще можно и должно держаться такого правила, что умных и дарови¬
тых людей надо беречь, а не швыряться ими, как попало, а у нас не так. О нас
Пушкин сказал:
Здесь человека берегут,
Как на турецкой перестрелке...
Оттого их так и много! Меня, однако, литература больше терзает, чем занимает.
Мне по ней всегда видно, что мы народ дикий и ни с чем не можем обращаться
бережно: «Гнем — не парим, сломим — не тужим».
Едва ли подобные письма свидетельствуют холодность Лескова к литератур¬
ным именам и неодолимую потребность возложить каждому из них на голову
кусок грязи, как отзывается о нем г. Оболенский. У меня имеется очень много
доказательств обратного.
К Л. И. Веселитской, авторше «Мимочки», он писал от 11 января 1893 года
следующие теплые строки:
От всего сердца благодарю Вас, что Вы меня навестили. Это очень мило с вашей
стороны и глубоко меня тронуло и обрадовало как за себя, так и за Вас и за род
человеческий, которому нужны люди с жизнеспособными сердцами. Потом мне
досадно, что я совсем не мог говорить с Вами, и я боюсь, что Вы не скоро зайдете
126

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
ко мне во второй раз. Пожалуйста, знайте, что я чувствую сильное сродство с Вами
и имею духовную потребность Вас знать и иметь с вами умственное общение. Если
Вам не тяжело подарить мне иногда часок вашего времени, — пожалуйста, навестите
меня и знайте, что для меня с Вами приходит интерес к жизни и радость от встречи
с разумением жизни. Повестью вашею я, конечно, занят очень сильно и очень инте¬
ресуюсь знать, какими сторонами Вы ее теперь поворачиваете к солнцу, но я не думал
давать Вам советов. Я просто очень заинтересован. Читать другим до отделки своих
работ никогда не следует, но просматривать отделанное с тем, в ком есть понимание
дела, — очень хорошо. Любой художник Вам скажет, что собственный глаз иногда
и даже часто «засматривается» и не замечает, где есть что-то, требующее попол¬
нения или облегчения. Иметь перед собою толкового слушателя — это не значит
подвергать себя опасности «перестать быть собою»... Лев Николаевич] читает свои
вещи по рукописи, и Гоголь и Тургенев делали то же. Повесть ваша есть мастерское
произведение, но ведь на героиню надо было положить какую-то черточку, которой
не положено, вероятно, потому, что глаз «присмотрелся» и не замечал394.
В том же месяце он писал ей вновь:
Благодарю Вас за ваш ответ и за обещание навещать меня, но скорблю, что Вы
запрещаете мне говорить о вашей повести; но какое это лишение и зачем оно?..
Разве мы «кружева плетем», а не идем на дьяволов? Ведь у нас есть общая идея,
в преданности которой есть наше «сродство», и вот о способах служить этой-то
самой идее и надо «не говорить»... Какой ужас! Мучительная, проклятая страна, где
ничто не объединяется, кроме элементов зла. Все, желающее зла, сплачивается, —
все, любящее свет, — сторонится от общения в деле. Лев Николаевич много сделал,
чтобы поставить это иначе, но я боюсь, что с ним это направление и пройдет...
Однако я в моей жизни так много перемучился за литературу и так много
говорил, что могу дать вам обещание не говорить более. Я скажу напоследях
только одно: я хотел этой вашей повести занять такое место, чтобы она не только
«нравилась», как кружево, а чтобы она «жгла сердца людей»395, и Вы должны ее
довести до этого.
Вчера я писал Л[ь]ву Н[иколаеви]чу и сообщил ему, что Вы меня навестили,
и что я был этим очень счастлив, и что Вы пришли ко мне, так сказать, «во имя
его», и стало быть, он как бы был среди нас396. Я ведь Вам не сказал, что он хотел
приехать ко мне... Это меня очень взволновало, потому что имело множество
таких сложностей, которых совсем не надо.
Когда я здоров, я ухожу гулять в 2 часа; до 2-х работаю; в 5 обедаю и потом
во весь вечер остаюсь дома. Когда бы Вы ни зашли ко мне, я всегда буду этим
очень обрадован.
Хотел бы знать: могу ли я прийти к Вам, когда мне будет лучше? Я боюсь Вас
стеснить своим визитом397.
127

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
Накануне нового 1894 года он пишет тому же лицу:
Усердно Вас благодарю за поздравление с новым годом, и сам Вас поздравляю.
Умер Гайдебуров... Это меня и поразило и огорчило до слез. Он был из хороших
людей, и с ним можно было кое-что делать на пользу просвещения толпы. Число
таковых мало, и убыль их тяжела. Благожелания Ваши хороши. Во всяком разе
они лучше, чем бывают у всех, но тоже с недостатками. Надо желать «добрых
и полезных душам нашим»398. Тут все, что нужно. Я Вам желаю «добрых и по¬
лезных душе Вашей», которую я чрезвычайно люблю и иногда ею любуюсь.
Книжку Нордау ставлю совершенно так же, как и Вы399. В ней много умных
и интересных мыслей, а любить в ней нечего, как любить Сенеку, Марка Аврелия
и им подобных.
Спасибо 1893 году за то, что он нас свел и познакомил, и, может быть, при¬
язнью подарил400.
Из следующих писем Лескова к С. Н. Шубинскому4 еще более можно усмотреть,
в какой мере он был исполнен идеалистического отношения к литературе и как
он был рад добрым чувствам к кому-либо из литераторов.
В начале 1880 г. он писал г. Шубинскому:
Я с радостью приеду к Вам в понедельник вечером в 8 или 9 часов. Очень рад
послушать очевидца. Книгу вашу привезу401. О Голубинском никому не поверю.
Я читаю его страстно, но сужу не увлекаясь. Он понимает дух нашей церковной
истории, как никто, и толкует источники вдохновенно, как художник, а не бук¬
воед402. Он должен быть руган и переруган, но прав будет он, а не его судьи. Он
производит реформу и должен пострадать за правду — это в порядке вещей,
но правда, и притом вдохновенная, правда исторического проникновения, с ним,
а не с Б-м и не с tutti frutti403. Я, впрочем, охотно готов о нем не писать404, но ему
я написал405, потому что я не спал 4 ночи, не будучи в силах оторваться от книги.
Не думаю, чтобы суд о нем был суд правый, митрополит Макарий не дал бы денег
на издание пустяшного406 труда, а он их дал, несмотря на то, что Голубинский
много раз противоречил Макарию407. О Голубинском вернее всех отозвался некто
таким образом: «Он треплет исторические источники, как пономарь поповскую
ризу, которую он убирает после служения». Сейчас еще ее целовали, сейчас чув¬
ствовали, как с ее «ометов каплет благодать»408, а он ее знай укладывает... Грубо
это, но ведь он знает, что под нею не благодать, а просто крашенина с запахом от
пота. Но Голубинский, кажется, так и идет на это... Это Шерр" русской церковной ** Приношу мою благодарность С. Н. Шубинскому и другим лицам за любезное разрешение
воспользоваться лесковскими письмами к ним.
” Иоганн Шерр — немецкий историк. В 1848 г.— глава демократической партии в Вир-
темберге; в 1849 г. бежал в Швейцарию и в Цюрихе был профессором истории и литературы.
128

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: H.C. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
истории, у которой до сих пор были только «кадиловозжигатели». Пусть что
кому нравится, а мне нравятся Шлоссер, Ренан, Шерр, Костомаров, Знаменский
и Голубинский. Степени их учености и дарований различны, но прием и дух один
и тот же — это дух, единственно принадлежащий живой науке, и он есть дух
живучий — дух будущего истории, тогда как Б. и tutti frutti останутся мертвыми,
погребающими своих мертвецов.
Дружески любящий Вас Н. Лесков409.
От 28 октября 1884 г., узнав о смерти Н. И. Костомарова, он пишет г. Шубин -
скому410:
О Костомарове глубоко скорблю. Это был настоящий писатель и человек с ли¬
тературною честностью, каких все становится менее и менее. «Память его будет
с похвалами»411 и «во благих водворится»412. Он пожил и потрудился довольно,
но без него станет пусто.
В следующем, 1885 году то же доброжелательное настроение охватывает Лескова
при чтении рождественского рассказа А. С. Суворина. Он пишет С. Н. Шубин-
скому:
Суворин меня очень обрадовал: рассказ его в рождественском номере исполнен
силы и прелести, и притом — смел чертовски". Это написано так живо и сочно, что
брызжет на читателя не только горячею кровью, но даже и спермой... По смелой
реальности и верности жизни я не знаю равного этому маленькому, но превос- ** Фельетон А. С. Суворина взят из действительной жизни и помещен в «Новом времени»
от 25 декабря 1885 г. за № 3531, под названием «Трагедия из-за пустяков». Командир полка
рассказывает о том, как офицеры и он сам в молодости ухаживали за красивой помещицей
Ильменевой. Последняя предпочла всем им корнета Привалова и пригласила его к себе
на всю ночь во время отъезда своего мужа из усадьбы Покровское в город. Полковник
знал о предстоящем свидании, но из ревности ничего не сделал, чтобы удержать Ильменева
у себя на квартире, когда тот изъявил ему намерение вернуться в ту же ночь обратно к себе
в усадьбу. По-видимому, полковник и красавица Юлия приписывают последующую трагедию
«пустякам». По крайней мере, она говорит ему: «Господи, и все это из-за такого вздора, из-за
такой малости! Отчего я прямо не сказала мужу: “Виновата... у меня любовник”». Из-за этой
«малости» разыгралась следующая драма: в соседней со спальней комнате была глубокая ниша
с платьем, куда и бросился корнет Привалов, заслышав ночью шаги вернувшегося мужа.
В нише он задохся и умер. Чтобы скрыть его труп, Юлия прибегла к помощи лакея Якова.
На этой почве и разыгралась «трагедия». «Этот раб, — говорит Юлия, — это подлое животное
не только обирал меня, не только заставил заступаться перед мужем и обкрадывать мужа
и моих детей, он заставил меня сделаться его любовницей!» Когда не стало более сил терпеть,
она отравила его и ночью в отчаянии прибежала к полковнику с горькой исповедью своей
жизни. Безвыходность несчастной женщины обострила в нем давнее к ней расположение.
Он принял быстрое решение и убедил ее остаться у него... В заключение он говорит: «Выше
Покровского есть глубокий омут... Труп Якова путешествовал в моей лодке до этого омута
и на дне его погребен... Это было в следующую ночь...».
129

А. И. ФАРЕСОВ
РоссияК^^ мемуарах
ходному рассказу. Я думаю, что если бы он не сам написал этот мастерской рассказ,
то он бы отказался его напечатать. Я более всего рад, что талант его жив и цел
и ни годы хандры, ни иные причины его не упразднили. Рассказ дышит силою
и зрелостью ума, глядящего зорко и опытно. Словом, это прекрасно, несмотря
на несоответствующее заглавие и на несколько скомканное окончание. Какая бы из
этого могла выйти драма! И однако, ее на сцену бы не допустили. В общей экономии
картины холуй остался не выписан, а тут два, три штриха могли потрясти читателя
глубже, чем все остальное, написанное страстно и с удивительною жизненностью.
«Орлу обновишася крила его»113. В этом рассказе материала художественного
на целую повесть, в которой анализа можно было обнаружить столько, сколько
его не обнаруживал нигде Достоевский. И притом какого анализа? — не «раскопки
душевных ретирадов» (как говорил Писемский), а погружение в страсть и в казнь
за нее страстью же (страстью лакея). Это не «пустяки», а преступление и наказание
по преимуществу. Суворин сжег в этот рождественский вечер в своем камине
не «рождественский чурбан», а целый дуб, под ветвями которого разыгралось бы
много драм. За это на него можно сердиться. Так глубоко не всегда заколупишь.
Жаль, если этот рассказ останется мало замеченным, а это возможно, как возможно
и то, что его справедливое направление рецензенты назовут «клубничным» и т. п.
Она могла в трех строках рассказать, как она в первый раз отдалась лакею. Ее
томил страх после смерти любовника... она не спала, ей что-то чудилось. Лакей
вышел из ниши, где тот погиб, и тут его смелость и нахальство и ее отчаяние.
Думала отделаться одним мгновением, а он ввел это в хроническое дело. У нее
явилось что-нибудь вроде не бывшей ранее страсти к духам... она все обтирала
руки (как леди Макбет), чтобы от нее не пахло его противным прикосновением.
Эта новая ее привычка до развязки рассказа увеличила бы силу чего-то в ней со¬
вершающегося. Очень глубокий и сильный рассказ. В Орловской губернии было
нечто в этом роде. Дама попалась в руки своего кучера и дошла до сумасшествия,
все обтираясь духами, чтобы от нее «конским потом не пахло». Лакей у Суворина
недостаточно чувствуется; читателям его тирания над жертвою почти не пред¬
ставляется, и потому к этой женщине нет того сострадания, которое автор не¬
пременно должен был постараться вызвать, как по требованиям художественной
полноты положения, так и потому, чтобы сердцу читателя было на чем с нею
помириться и пожалеть ее, как существо, оттерпевшее свою муку. По крайней
мере, я так чувствую, а может, и он тоже. Иначе все как-то легко сошло... очень
уж легко. 26 декабря 1885 года414.
Такие письма Лескова, надеюсь, легко убеждают в том, что рядом с наклонностью
испортить чужую репутацию в нем жила также потребность идеализации своего
ближнего. Интересно его письмо к С. Н. Шубинскому от 2 мая 1890 г. Он пишет:
130

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
Я прочел статью Арсения Ивановича Введенского в майской книжке «Истори¬
ческого вестника» и глубоко благодарен за нее автору и Вам. Статья эта вполне
справедлива, умна, благородна и благожелательна, а при этом она строга и тре¬
бовательна и не льстива, что мне особенно дорого и приятно. Это первая статья,
которую я прочел о себе, чувствуя в критике настоящую честность, искренность
и ясное понимание. Я очень счастлив, что дожил до удовольствия прочесть о себе
мнение человека искреннего и понимающего дело. Что он ставит мне в укор, то
все правильно, заслуживает замечания и укоризны, и он обидел бы меня, если бы
отнесся ко мне снисходительнее. Словом, я очень рад, что Вы остановились на этой
статье Введенского, и прошу Вас принять от меня глубокую за нее благодарность.
2 мая 1890 года'115.
Даже в личных историях Лесков не всегда давал волю своему дурному характеру.
Вместо бросания на голову ближнего кусков грязи он мог и к самому себе отно¬
ситься критически и сознавать свои ошибки. Однажды А. С. Пругавин прислал
в редакцию «Исторического вестника» статью о сектанте «Суеслов Водынин»,
которую редактор журнала, С. Н. Шубинский, дал на просмотр Н. С. Лескову как
много работавшему по русскому расколу. Лесков сделал в ней исправления"6,
и статья была напечатана в «Историческом вестнике» за 1884 год, в № 4. Лесков¬
ские поправки, однако, оказались совершенно ошибочными, и г. Пругавин послал
об этом в редакцию журнала письмо с справедливым укором за допущение в тексте
его статьи грубых ошибок417. Шубинский послал его возражение к Н. С. Лескову,
который от 8 сентября ответил г. Шубинскому следующим письмом:
Получил и при сем же Вам возвращаю письмо Пругавина. Помню хорошо, как
это было. Вы жалели, что должны ему отказать в напечатании статьи, написанной
резко и неловко. Я заспорил с Вами, что Вы мнительны, и, прочтя статью, сказал,
что ее можно провести, сделав приспособление и сопоставление. Желая сберечь
грош собрату, я сам и сделал это по просьбе вашей. Статья таким образом и прошла.
О Пушкине я знал по корреспонденции, читанной за границей в Карлсбаде. Может
быть, она и неверна, а Пругавин прав. Ученье же Пушкина и Водынина по духу
близки, а главное, они дерзничали и страдали. Впрочем, этих великих людей так
много и все они так велики и имениты, что очень может быть, что я и напутал,
но с самою, впрочем, доброю целью — спасти статью чужую и совершенно, на ваш
взгляд, невозможную. Чтобы исправить эту историческую ошибку, я бы просил Вас
написать Пругавину, что я виновник всего этого бесчинства и что я прошу у него
извинения за мое глупое вмешательство и был введен в заблуждение чужеземною
газетою. Поправлять этого не стоит до нового издания, когда Пругавин просто
может вычеркнуть. А если ему непременно хочется поправлять теперь, то прошу
Вас усердно обнаружить, что этот промах сделал я, и обозначить вполне мое имя.
То же самое я предоставляю и самому Пругавину, что и прошу Вас ему сообщить.
131

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
XII
Отзыв А. О. из «Нового времени» и С. Н. Шубинского о Лескове. —
Суждения Лескова о Голъцеве, Протопопове, Каблице, Чернышевском
и моих «Воспоминаниях об А. И. Энгельгардте». — Отношение к старине
и национальному самохвальству. — Тяготение к Западной Европе.
Приведя ряд писем Лескова, свидетельствующих о том, что в спокойном состоянии
духа он был весьма склонен идеализировать людей, я вместе с тем должен при¬
знать, что у него в запасе было достаточно и «вонючей грязи», о которой говорят
и которой в минуты гнева и ссоры он действительно пачкал соприкасавшихся
с ним людей. Но похвальный и отрицательный отзывы о Лескове должны быть
одновременными, если характеризовать его всесторонне. Вот почему я считаю
необходимым сделать поправку к воспоминаниям г. Оболенского о Лескове
и также буду принужден распространиться против воспоминаний о Лескове
г. А. О., напечатанных в «Новом времени»418. Последний не только писал о том,
что Лесков был скуп на похвальные отзывы о пишущей братии, но что он думал
возместить университетское образование знакомством с разными старыми
книгами преимущественно церковного содержания; что, прочитав какую-ни¬
будь раскольничью книгу, он воображал себя гораздо «ученее» университет¬
ских профессоров; что «книга», с которою он не расставался, никогда не была
общеобразовательною книгою; что нерасположение ко всему современному
и в особенности европейскому выражалось у Лескова даже в забавных мелочах,
а пристрастие к Москве XVII века, с кваском и чадом подового печенья, было
безграничным... Эти отзывы совершенно ошибочны и объясняются тем, что
г. А. О. вспоминает о своем с Лесковым знакомстве в ранний период литера¬
турной деятельности последнего.
Между тем Лесков умер 21 февраля 1895 года и за последние 10-15 лет был
совершенно неузнаваем для тех, кто встречался с ним в семидесятых годах.
С. Н. Шубинский, редактор «Исторического вестника», в котором по преиму¬
ществу работал Н. С. Лесков последние годы своей жизни, говорил мне:
— Лесков, с которым я познакомился на вечерах у Милюкова и который начал
работать вскоре у меня в журнале, совсем не походил на того Лескова, которого
вы знали в последние годы его жизни и которого уже с трудом можно было напе¬
чатать в журналах при настоящих условиях печати. Он неузнаваем стал. На моих
глазах он рос с каждым годом за последние десять лет, необычайно развиваясь
в своих взглядах. Он умел читать и выбирать из чтения все то, что подходило
к тем образам, которые наполняли его душу. Он учил за последнее время, как
власть имеющий, а не просто разговаривал с вами. Прочесть книгу и перера¬
ботать всю ее по-своему, снабдить разговор запасом собственных наблюдений
132

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
РоссияК^^ мемуарах
из русской жизни и литературы, по пути подвергнуть насмешке своих недругов
и ошеломить вас возможностью тех или других событий в политическом мире,
пленить лучшим, что есть в человеческой душе, и подорвать доверие к госу¬
дарству во вкусе Л. Н. Толстого — вот Лесков у себя дома и в гостях у друзей...
Действительно, значительно ранее Лесков чрезвычайно много читал книг
по истории церкви и старины, но позднее он читал все, что выходило замеча¬
тельного и самостоятельного по социальным вопросам. Он интересовался и по¬
литической, и художественной жизнью Европы так же, как и у себя на родине.
Правда, Лесков не придавал большого значения университетскому диплому
писателя и ценил в нем выше всего оригинальность и дарование. Он предпо¬
лагал для литературного образования необходимым «до седых волос не рас¬
ставаться с книгой», но руководиться не книжными доктринами множества
ученых, а живыми соображениями и любовью к благородству в человеческой
истории. В этом он видел преимущество литератора перед ученым. Когда в пылу
полемики его упрекали тем, что он нигде не кончил курса образования, — он
имел много оснований сказать противникам:
— Полагаю, что многим из нас весьма неудобно считаться друг с другом
на этих счетах: мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь419. Мы
не литераторы, которые развивались в духе известных начал и строго приго¬
товлялись к литературному служению. Нам нечем похвалиться в прошлом; оно
у нас было по большей части и мрачно, и безалаберно. Между нами почти нет
людей, на которых бы лежал хоть слабый след кружков Белинского, Станкевича,
Кудрявцева или Грановского. Мы плачевные герои новомодного покроя, все
посрывались, «кто с борка, кто с сосенки».
Сознавая недостатки своего образования, Лесков пополнил его с необык¬
новенным успехом серьезным изучением общественных вопросов. Это всякий
скажет, кому приходилось встречаться с ним за последние 15 лет его жизни. Его
обширная библиотека состояла из редких и вполне оригинальных мыслителей.
В письмах ко мне, вследствие постоянных со мной разговоров и споров, он не¬
однократно укоряет меня «верхами журналистики» и советует почитать хоть
Гиббона420. Этого «Гиббона» можно вспомянуть теперь в переносном смысле,
так как по каждому значительному вопросу Лесков всегда мог указать на какое-
нибудь крупное имя, хорошо им проштудированное, использованное сообразно
его собственному позднейшему христианскому миросозерцанию. Оно было в нем
всегда научно обосновано, независимо от его талантливости.
Лесков трудолюбием и «горбом» приобрел себе имя, а не исключительно «ну¬
тром» или талантом. Он много учился, много видел на своем веку, много работал
над языком и сюжетом своих произведений и потому дорог читателю не только
«как талант», но и христианскими идеалами за последние годы своей жизни...421
133

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
Здесь будет уместным указать, между прочим, на то, что в журнале И. Ясин¬
ского «Ежемесячные сочинения» как-то было сказано, что я напрасно считаю
Лескова во многом обязанным «повороту к толстовщине» и также напрасно во¬
ображаю, что Лесков дорог читателю нравственными основами жизни, так как
и сам «Толстой силен не своей моралью, а своим талантом и искренностью»422.
Мое возражение кратко: художественным талантом и искренностью были
не менее сильны Гоголь, Тургенев, Гончаров, Диккенс, Бальзак, Флобер и т. д.,
но никто из них в такой степени не вносил в мир «прометеева огня» — интереса
к нравственным основам нашей жизни, как Л. Н. Толстой в качестве мыслителя
за последние годы его литературной деятельности. Давно уж художественное
дарование Толстого отошло на задний план в воспроизведении того, что есть
в жизни; внимание старого и нового мира сосредоточено на его возвышенном
миросозерцании о том, чем должна быть наша жизнь. Разумеется, это миро¬
созерцание и в Лескове было более крупным, чем прежнее в «Соборянах»,
в «Очарованном страннике», «Запечатленном ангеле» и т. д.
У меня сохранились некоторые письма Лескова ко мне, из которых видно,
в какой степени, напротив, он был начитан и заинтересован самыми разно¬
образными вопросами русской жизни и литературы. Я однажды выразил ему
свое несогласие со статьями Гольцева и Протопопова в «Русской мысли», посвя¬
щенными, если не ошибаюсь, разбору «Основ народничества» О. И. Каблица423.
При этом, во избежание лишнего раза упоминать фамилию Гольцева, я назвал
его «экс-профессором» без всякой задней мысли, сохраняя уважение к лично
знакомому мне В. А. Гольцеву. Лесков привязался к слову и прежде всего пропи¬
сал мне следующее наставление: «Зачем вы стегаете этого честно пострадавшего
человека тем, что он “экс-профессор”? Разве его выгнали за дурное дело?»424
После этого совершенно напрасного упрека Лесков пишет мне:
26 октября 1893 г., Фуршт., 50, 4.
Апостолу Павлу сказал один муж: «Многие книги в неистовство тя прелагают»425.
И видно, что было древне, то есть и днесь. Вы очень сердитесь, но Г[ольце]в
и П[ротопопо]в люди умные, образованные и с определенными взглядами [из¬
вестного политического направления]. Они все вопросы рассматривают с точки
зрения своего426 направления, у которого есть очень много сторонников высокой
пробы умственной и нравственной. Во всяком разе, это направление, которое
можно понимать и обсуживать. Каблиц же поступал со всеми вопросами, как
крыловская «Мартышка» с очками: «То их понюхает, то их полижет, то их на хвост
нанижет». Он все вертел, а ничего не объяснил и не доказал, и говорить о нем
всерьез как о выразителе чего бы то ни было, кроме ломанья, — я не почитаю
ни за возможное, ни за достойное затраты времени427. По-моему, это такой был
мыслитель, что изъяснять его нет никакой надобности и никакой пользы. «Книги
134

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
Е5
в мемуарах
его прелагали в неистовство...» Да поможет Бог всякому человеку избежать этого.
У нас и без того много неистовых. Он кончил достойным себе образом: шулера
мысли признали в нем свои родственные черты и приняли его к себе «на совет
нечестивых», и... он пошел...’ Комическое положение. Я надеюсь, что мы об этом
мыслителе говорить больше не будем. Для меня это всегда «Мартышка и очки»,
и притом мартышка довольно противная. Поздравьте и меня с глупостью428.
Не находя возможным согласиться с такой оценкою «Основ народничества»
и «Русских диссидентов», я в своем ответе Лескову, вероятно, еще раз коснулся
основного миросозерцания Каблица и получил следующий ответ:
28	октября 1893 г., СПб., Фуршт., 50, 4.
Мне трудновато, Анатолий Иванович, вести переписку о таких вопросах, как
массовый подъем или герои и героическое!, которые] имеют преимущества
ясности и положительности. Об этом написано горы, и, в числе судивших об
этом лиц, есть Карлейль, Спенсер, Миль, Морлей и другие, при которых нельзя
же упоминать о Каблице или выставлять в многозначащем роде свое мнение...
Его иметь можно, но с ним надо быть очень скромным. Вопрос этот из тех,
который человек высокого ума называл «проклятым». Массу надо поднимать,
но она не поднимается массою... Что делать с этим «проклятием»? Я этого
не знаю и не сержусь на это, и не хвалю тех, кто «съел бы» людей иного мнения,
а Вы мне это приводите... Для чего, спрошу? Мне это и не нужно, и не важно,
и не интересно. Я желаю понимать Карлейля и его теорию «героизма», и совсем
лишним почитаю всякое знакомство с литературной жвачкою маленького и почти
совсем ничтожного человека в области мысли, о котором я не знаю, для чего
Вы писали. Когда же выставляете наперед [свое и] его мнения в убийственном
по своей трудности вопросе, то я не нахожу убедительным429. [И как иначе! Что
я должен думать о том, что Вы уже который раз попрекаете Гольцева тем, что
он «экс-профессор»!.. Разве Вы не знаете: почему он «экс»7. Разве его выгнали
за дурное дело?.. Разве честные и умные люди могут приводить такие попреки?
Стыдно Вам это, Анатолий Иванович!]
Вслед за этим письмом я получил на другой день следующее:
29	октября 1893 г.
<.. .> Зачем Вы негодуете на отношения Флексера к Чернышевскому и Белинскому?
Значит, вы понимаете, что именно тут есть неуместного, но для себя <по адресу
Г. и П.>430 вы этим не стесняетесь. И за что? За то, что люди берут дело с другой
" Лесков подразумевает здесь одно частное собрание славянофилов-журналистов, куда
приглашен был и О. И. Каблиц. Последний, однако, никогда не принадлежал к ним и очень
скоро разошелся с ними.
135

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
стороны, чем [юродивый] Каблиц, и утверждают выводы, сделанные Белинским
и Чернышевским. [Вами просто овладевает «неистовство», и это самое лучшее,
что можно сказать в Вашу защиту. Вы высказываете на людей подозрения — что
они думают, когда пишут... Кто же Вам дал такое право разъяснять чужие думы?
И в чем Вы могли увидать черные замыслы] в статьях Г[ольцева] и Протопопова,]
[где] сказана одна фактическая правда и как раз сходная с тем, что писали Бе¬
линский, и Чернышевский, и Карлейль, и всё великое множество умных людей,
которые знают историю и видят, что «масса инертна», а успехи делаются немногими
способными идти во след героев (Один431, Кромвель, Лютер, Магомет, Христос,
Будда). [О чем Вы спорите-то? Это ведь не то, что хорошо или нет участвовать
в издании экс-шпиона?432 А если хотите знать мое мнение, то не посердитесь за
него: я Вам скажу, что Вы не столько обнаруживаете любовь к истине, сколько
любовь к шуму. Это вредно для истины и не поведет Вас к успеху в литературе.
Совет Вам возможен один: меньше кидайтесь по верхам журналистики, где мало
обстоятельности, а обратитесь к самостоятельным исследованиям. Почитайте хоть
Гиббона. Иначе всё будете «шуметь» и не принесете делу пользы.]433
Я всегда был того же самого мнения и о Чернышевском, и о главных факторах
прогресса. Все возражения Лескова я не мог принять на свой счет в том виде,
как они выражены в его письме. Я писал ему о том, что по существу он спорит
не со мной, а по обыкновению с воображаемым противником и не хочет вникнуть
в частность, на которой я разошелся с сотрудниками из «Русской мысли» по во¬
просу о Каблице. Я не мог примириться с полным упразднением этого типичного
журналиста, проделанным над ним «Русской мыслью», симпатичное направление
которой не спасает ее от «провинциализма», отмеченного Л. Н. Толстым в оценке
«ежемесячников»434. Защищая Каблица в одном из частных случаев («Основы»
его — во многом ошибочны435), я, вероятно, писал Лескову о бесхарактерности
наших журналов, об отсутствии в них крупного современного интереса, о не¬
уменье найти его и заинтересовать читателя оригинальностью, новизной и та¬
лантливостью, подавляемых бесчисленными повторениями давно усвоенных
идей, давно отживших событий, таких же вопросов без новых точек зрения и т. д.
Личная бесталанность заправил журналов сказывается не только в их статьях,
но и в составе книжек. Я этому не радовался, но не замалчивать, а говорить об
этих фактах считал полезным для той же либеральной идеи.
На следующий день опять получаю следующее письмо:
30	октября 1893 г.
Совершенно справедливо, Анатолий Иванович, что полемику о достоинстве
суждений Каблица надо бросить. Еще бы лучше было ее не начинать, так как
человек этот, как мыслитель, только смешон и жалок. Вы процитировали много
136

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S3
в мемуарах
имен, и все они говорят и то, и другое; а хоть бы они не говорили ни то, ни дру¬
гое, то всегда останется ясным, что не все желудки способны варить одну и ту
же пищу, что народ и мы разно понимаем вещи; и отсюда у Сократа, у Оригена
и у Августина получили свои права учения «исотерическое» и «экзотерическое»436,
т. е. более полное и менее полное (для людей менее понимающих). <Как ты ска¬
жешь народу правду-то? Ведь он убьет тебя...>437 Писемский, шутя, предлагал
таких умников, как Каблиц, «посадить в пивную <или идти к Иверской>», чтобы
там сказал «како веруешь»438. <Пусть поговорит с народом об Иверской так же
свободно, как со мной, и тогда увидит разницу между народом и интеллиген¬
том.>439 Пустыми делами мы с вами занимаемся. А Г[ольцев] и Протопопов]
в литературе [не невежи, а люди, которые] не говорят ничего к [п]омрачению
совести и понятий. Я кончил440.
Я цитирую эти маленькие письма Лескова не для оценки О. И. Каблица, писателя
образованного и талантливого, а исключительно для того, чтобы опровергнуть
мнение, что Лесков мало следил за современными вопросами и поглощен был
исключительно старинной церковностью в Москве XVII века441. Когда в Россию
приехали представители французской печати хлопотать о франко-русской лите¬
ратурной конвенции, то в газетах было сообщено едва ли не самое интересное
по этому вопросу мнение именно Н. С. Лескова. Он сказал интервьюирующему
его писателю следующее:
— Мое мнение по этому поводу не тайна, вам, как русскому, как «своему» человеку,
я его выскажу, но с французом-писателем я о конвенции говорить не стал бы
и удивляюсь тем, которые с ними об этом разговаривали, точно как будто мы
и они находятся в равном положении... Я не стал бы беседовать о конвенции
ни с одним французом — это совершенная правда, — французу мне было бы
конфузно сказать то, что я могу сказать вам, я не решился бы посвятить его в те
условия, при которых наш писатель не может сравнивать себя с западным писа¬
телем: тот говорит все, что хочет, а наш не то. И потому у наших всегда фабула
менее интересна, а прелести литературной отделки в переводе исчезают... Мое
мнение о конвенции следующее: с точки зрения теоретической нравственности
она необходима, но на практике для наших русских писателей она будет очень
невыгодна: русские произведения, как менее интересные и написанные «при-
кровенно», не выдержат конкуренции ни с французскими, ни с английскими. —
Я не скажу, чтобы французы были страшны по несравненному превосходству
их талантов, но два певца не могут состязаться между собою при условии, если
поют голосами не равной силы. Что же возьмут у нас французы?.. Из того, что
уже написано, они лучшее повыбрали — а из того, что пишется и будет писать¬
ся, — это все ведь вариации на темы «влюбился — женился или влюбился да
137

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
застрелился». Говорят — типы! А я думаю, что и из типов-то наших им добрая
половина непонятна или неинтересна. Разве может составить себе француз вполне
правильное представление, например, о Мармеладове и Раскольникове? А о моем
диаконе Ахилле — разве у них есть такие люди? Да и мерзавцев-то «настояших»,
наших русских мерзавцев у них нет, и они никогда не «переварят» как следует
ни Чичикова, ни Ноздрева — ни в одном французе не уместятся такие личности,
как эти двое. Характеры тургеневских героев и те даже непонятны для французов:
французский критик, рассуждая о последней сцене «Дворянского гнезда», понять
не мог, «как Лиза встречается с Лаврецким, разбившим ее жизнь, и проходит,
опустив глаза в землю — проходит pas un mot442... Да тут надо бы... тут можно
бы...» И действительно, будь подобная сцена у французов, они придали бы ей
настоящего «жару». Из того, что пишется и что, вероятно, еще долго будет у нас
писаться, французы многого не возьмут, ибо они настолько культурны, что «влю¬
бился — женился» у них никого интересовать не может, а большего по фабуле
или окраске характеров мы теперь дать не в состоянии... Главное достоинство
русской беллетристики в настоящее время заключается в художестве, в отделке,
но в переводах это очень трудно передается, а фабула у нас беднее и разработка
мыслей ограниченнее443.
Таким образом, Лесков проявлял во всем самое близкое знакомство с новейшей
литературой и с европейской жизнью. Помню, я ему послал на прочтение со¬
чинения Ф. Лассаля444, и он тотчас отвечал мне письмом:
Искренно благодарю Вас за книги, которые Вы мне любезно доставили. Я прочту
их без медленности и через 3-4 дня могу возвратить Вам с большою благодарно¬
стью за доставленное удовольствие. Преданный Вам Н. Лесков.
30 ноября 1893 г.
Большая начитанность Лескова по самым разнообразным вопросам русской
жизни и литературы, при его природном уме и даровании, подавляла собою
каждого в разговоре и переписке с ним. У меня имеются два интереснейших
его письма, присланных мне из Мерекюля тотчас, как только в 1893 году по¬
явились в «Вестнике Европы» мои «Воспоминания об А. Н. Энгельгардте»445.
Он писал мне:
2/VII 93 г. Мерекюль.
Я получил ваше письмо и спешу ответить, что гости мои останутся числа до 13
и я не замедлю своевременно написать Вам и буду ждать Вас к себе. Помещение
мое меня удовлетворяет, а здоровье позволяет молчать о нем. Г-жу Г[уреви]ч
и г. Ф[лексе]ра я знаю446. Их нельзя называть ни глупыми, ни невеждами, но не со¬
глашаться с ними можно, иногда это очень хорошо. Умные и образованные люди
138

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия мемуарах
тоже не всегда свободны от заблуждений и ошибок, но если ошибки неумыш¬
ленны и делаются не для корысти, то на них можно и должно указывать, но за
них нельзя людей презирать и ненавидеть. То же и о Герберте (этим именем
Лесков называл одного киевского профессора)447, если он теперь не вошел во вкус
и не стал соображать, где раки зимуют. Гл. Успенский, как я думаю, хорошо знал
Энгельгардта, но оказывается, что он еще болен. Вашу статью об Энгельгардте
я прочитал и скажу Вам о ней свое мнение. Она любопытна, но Вы как будто
неловко отсортировали материал и оттого статья напоминает блюдо, которое,
как говорят, «невкусно подано». У Вас события, упоминаемые в письмах и рас¬
сказываемые в личных Ваших воспоминаниях, катаются и перекатываются из
одного угла в другой, сбивают хронологию, и в конце концов читатель получает
анекдоты, а не нравоописательный очерк, что читателю нужно. Не выходит пор¬
трета, нет «характера лица и времени». Я очень сожалею, что Вы не заставили
себя подготовиться к этой работе, пробежав что-нибудь образцовое в этом роде,
напр[имср| характеристики Карлейля (Бернс448, Нокс и т. и.). «Видеть» человека
очень важно, но иногда случается, что иным это мешает: может казаться, что
знакомый человек, как виден Вам, так и другие его видят. И начинаются анек¬
доты. И оттого домашние люди часто не могут рассказать о своем семьянине,
а чужой, который не пригляделся к нему, расскажет. В этой же книге «Вестника
Европы», где и Ваша статья, есть статья Ковалевского (Максима) о Токвилле449,
где тоже воспоминания смешаны с письмами, но посмотрите, как письма-то
врезаны в события. Все они на своем месте и полном хронологическом соот¬
ветствии, и читатель ведется последовательно, а не скачет туда и сюда. И как он
воспользовался словами своего покойника для того, чтобы уяснить живущим их
время и их положение! Начиная с 127 по 135 страницы он, представляя Токвилля
мимоходом, вырисовал целую картину времени и массу отдельных лиц, не исклю¬
чая даже Николая Павловича (134). Вы всем этим как будто пренебрегли, и это
очень жалко; а лицо и материал письменный давали возможность Вам сделать
статью отменного интереса. Аренсбург не равняйте с Териоками или Мерекюлем.
Тамошние грязи считают не хуже сакских450, и воздух там удивительно хорош.
Александре Адамовне451 мой низкий поклон. До свидания452.
Через несколько дней я получил от Лескова дополнительное письмо.
7 августа453 1893 г. Мерекюль.
Не обижайтесь454, любезный Анатолий Иванович! Очерки этого рода очень
трудно делать. Если бы Вы мне дали ранее прочитать Вашу работу, я, быть может,
указал бы Вам на ошибку в приеме и на то, что знаю в этом роде за образцовое
(Тэн, Карлейль, из наших: Грановский — «Четыре характеристики»455), но ведь
и так цель достигнута: внимание общества привлечено. По моему мнению,
139

А. И. ФАРЕСОВ
РоссияК^в мемуарах
надо было писать воспоминания и только подкреплять их местами из писем*
(как сделано у Ковалевского) или же написать воспоминания с подстрочными
ссылками на письма, а письма напечатать ниже, отдельно. Теперь часто так де¬
лают, и это, мне кажется, не худо; а когда хронология путается и заднее колесо
задевает за переднее — это нехорошо. Впрочем, редакция «Вести [ика] Евр[опы]»
ценила материал и своевременность его появления, а потому тут «не всякое
лыко в строку», а лишь бы в свое время ломоть456 был. Вам досадовать на себя
нет причины. Повторяю Вам: написать очерк характерного лица — дело очень
трудное и «мастероватое». Этого «тяп да ляп» не сделаешь; а Вы делали дело
наскоро и сделали его добросовестно.
Чтобы по поводу Энгельгардта нельзя было дать картины его времени —
[с этим] я не согласен, и много примеров могут доказать вам противное; а Вы
именно и позабыли, что есть превосходный способ «доказательство от против¬
ного»... «Это тебе, сударь, вина!»457 Изменять в дальнейшей работе ничего нельзя,
потому что тогда обнаружится еще более беспорядок плана во всем сочинении.
Оставьте, как есть, и будьте покойны, что польза в этом есть, а недостатки его
заметят очень немногие.
Что касается г-жи Г[уревич], то мне всегда хочется говорить о ней с уважением:
она умная, очень много и вполне основательно училась и предана не пустякам,
а благородному делу, с которым трудно оборачиваться. Если она и не удержит
своего издания, все-таки она достойна почтения458. Девушек с таким настроением
немного на свете. Ф[лексе]р возбудил против себя многих, и в июльской книжке
«Недели» есть горячая и умная статья о нем Меньшикова («Критический дека¬
данс»), которая должна быть очень горька и Ф[лексе]ру, и издательнице журнала.
Стало быть, они за свои ошибки получают и уязвления, и урон. Но все-таки их
ошибки хотя и имеют вредные стороны, но они бескорыстны и не вызывают
того негодования, какое рвется из сердца при виде подличанья, растворяемого
в радости, что это поощряется врагами литературы и нравится пошлым людям
в обществе. Это надо различать.
Преданный вам
Н. Лесков459.
Едва ли подобные письма свидетельствуют исключительное пристрастие Лескова
к староцерковной литературе да к старьевщикам толкучего рынка с «залакиро¬
ванными Рафаэлями», как утверждает в упомянутой выше газете А. О. Лесков
* Мои воспоминания об А. Н. Энгельгардте именно так и написаны. Текст о нем идет
последовательно в хронологическом порядке по годам, к которым приурочены и письма. Между
тем Лесков советует мне описывать события особо, а письма Энгельгардта ко множеству лиц
приложить отдельно к тексту. Никак не могу и теперь согласиться с мнением Лескова о моем
труде, который появится, надеюсь, в скором времени отдельным изданием.
140

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
изучал старину, но не ради старины. Подобных ученых он весьма мало ценил,
и я никогда не забуду его насмешливого отношения к мертвой учености ныне
профессора киевского университета, посещавшего часто Лескова и прославив¬
шегося дешифрированием совершенно бесполезных для современной культуры
писем папы Герберта (Сильвестра II) 460. Лесков писал мне из Мерекюля от
28/VI 93 г. следующее о нем:
<...> За диссертацию о Герберте автору присуждена премия митрополита
Макария461, как за «лучшее историческое сочинение». Ввиду запрещения вы¬
сокопробных трудов Терновского и Голубинского462, это имеет очень большое,
характеристическое значение, определить величину которого было бы достойным
делом исторического журнала. Предтеченский и Городецкий, однако, отошли от
дел сего мира и за отшествие их поскорбели в некрологах газетчики463. Сколько,
в самом деле, русская земля теряет «полезных деятелей» такого сорта людей, что
во все времена все путные люди могли бы и не понять, и не оценить!.. О, Господи!
Доколе, о, Господи, будет идти это ничем не вынуждаемое литературное бес¬
стыдство! Прав Л. Н. [Толстой] «Лучше быть ругаемым».
Н. Лесков464.
Масса лиц обращается к Лескову за советами по делам литературы, и у меня есть
доказательства его живого участия к этим посторонним ему лицам. Как-то мне
прислал бывший редактор газеты «Прибалтийский край» копию к нему письма
11.	С. Лескова следующего содержания:
На конверте адрес: Дерпт. Русская Публичная Библиотека. Михаилу Ми¬
хайловичу Лисицыну.
Михаил Михайлович! Анатолий] Иванович] Фаресов доставил мне Ваше письмо,
в котором Вы пишете о своем желании издавать в Дерпте газету на русском языке
в «примирительном» «христианском духе», — для чего Вы находите нынешнее
время благоприятным. Я с Вами совсем противоположных мыслей насчет этой
благоприятности и замышлять такое дело теперь — считаю совершенною на-
прасностию. В подробностях я этого на письме развивать Вам не могу, но сооб¬
ражения мои имеют массу465 доказательств, и — увы! — неоспоримых. Делать
такие попытки при очевидной невозможности — значит мучить себя и других
и ронять репутацию самого дела. Таково мое мнение, о чем я и написал несколь¬
ко подробнее Льву Николаевичу466. Он — человек высоких идей и созерцаний,
но отнюдь не знаток в том, как вести газетное дело, и его надо чтить, любить
и оберегать его имя от сближения со всем, что несерьезно, несолидно и непрочно,
как, например, газета, основываемая «без средств — с задачами благородными»,
но совсем не отвечающими господствующему стремлению, с которым нельзя
бороться, имея цензурную бандероль на устах467. Ничего того, что Л. Н. пишет
141

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
для газеты «христианского» направления, не дозволят напечатать в газете, из¬
даваемой теперь в России, и доказательств этому так много, что заводить новую
газету для того, чтобы получить еще одно468, совершенно не стоит. Очень рад,
что слышал о Вас как о человеке доброго христианского настроения. Берегите
же это настроение от всего, что ему может вредить.
Преданный Вам Н. Лесков469.
Это письмо отнюдь не следует понимать за совет пренебречь литературой или
держать нос по ветру.
Что касается нелюбови Лескова к европейскому просвещению и его любовного
пристрастия к «отечественному дыму»470, то у меня есть много доказательств
обратного. Изучение русской старины и народности во многом пленяло Лескова
особенностями русского быта. Множество мелочей в русской жизни ему нрави¬
лось. Его восторгали русские поддевки, картузы, палки с солидными рукоятками,
удобные кресла, комоды, крепкие настойки и т. п. обиходные вещи. Нравились
ему и типы «рабской преданности» в народе, но, разумеется, и вкусные настой¬
ки, и преданные характеры крепостных людей не выражали его общественных
симпатий. О настойках и подрясниках можно совсем не говорить, а идеальные
рабы трогали художественное сердце писателя, но не в такой степени, чтобы он
забывал возможность идеальных характеров и при лучшем режиме, в каковом
забвении обвиняет его Н. К. Михайловский (Русское богатство. № 6 за 1897 г.)471.
По этому вопросу от 7 ноября472 1887 года, он писал С. Н. Шубинскому следу¬
ющие строки:
Посылаю Вам историческую справку о характере старинной русской прислуги,
вопрос о которой Манасеин (министр юстиции) вносит в январе в Государ¬
ственный совет. Теперь время показать, что это такое было в достохвальную
старину, в которой газетные невегласы ищут помощи от всех зол. Полагаю, что
статья цензурна.
Нелюбовь его к «достохвальной старине» даже переходила в крайность...
— Какой же это народ, — восклицал он неоднократно, — за границей он
в праздник поутру слушает обедню, а вечером пьянствует, а у нас он пьет с утра
до вечера... Такому народу не привьешь никаких благородных принципов. Ка¬
ратаев у Л. Н. Толстого — исключение, а народ — во «Власти тьмы».
В рассказе «Продукт природы» (том 12) Лесков проводит мысль, что если
надеть кокарду, то в «достохвальную старину» можно было перепороть весь
народ, да еще с его же помощью... В альбоме Ф. Ф. Фидлера, переводчика
на немецкий язык русских поэтов, имеется характерный автограф Лескова,
а именно:
142

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
&
в мемуарах
Ф. Ф. Фидлер хорошо делает, что знакомит европейцев с русскими поэтами, но он
не хорошо сделал, что назвал книгу «Русский Парнас», ибо Парнаса у нас нет,
а самая фантастическая из русских гор есть Лысая гора. Да худо и то, что в той
книге не переведен самый основной русский мотив: «Ты с[уки]н сын камаринский
мужик»... И это тебе, немчин, вина.
23 апреля 1892 г. Н. Лесков'173.
Приведенные строки едва ли согласуются с квасным патриотизмом, в котором
обвиняют Лескова. «Народничество» консервативных газет он считал «пусто-
хвальством», хотя, конечно, в стомиллионной массе русского народа не отрицал
и добродетели («Праведники»), и гений, и изобретательность («Стальная блоха»)
и гордился созданием положительных типов из русской нации (т. II).
В какой мере обвинение Лескова в «национальном самохвальстве» неспра¬
ведливо, — мы видим и в печатных его произведениях.
В 1883-1884 годах Лесков писал С. Н. Шубинскому письма, из которых до
некоторой степени мы узнаем истинное его отношение к России и к Европе.
Многоуважаемый Сергей Николаевич. Скучно, тяжело и вокруг столь подло
и столь глупо, что не знаешь, где и дух перевести. Не могу себе простить, что
я никогда17'1 не усвоил себе французского языка в той мере, чтобы на нем ра¬
ботать, как на родном. Я бы часа не оставался в России и навсегда. Боюсь, что
ее можно совсем возненавидеть со всеми ее нигилистами и охранителями. Нет
ни умов, ни характеров и ни тени достоинства... С чем же итти в жизнь этому
стаду, и вдобавок еще самомнящему стаду?
17 августа 1883 года475.
И в Киев ездить тоже тяжело. Что и природа без людей, с которыми можно хоть
потосковать вместе. Ужасно тяжело! несносно тяжело! Суворин летит в Париж.
Видно, как там ни скверно, а все туда тянет. [Бесстыдники! что они пишут
и что поддерживают? Положим, от этого хуже не делается, да все-таки — как
же не стыдно?] Видел Нотовича и Розенгейма, а те видели вчера Краевского,
который сказал: «“Голос” будет, но это будет не тот “Голос”». Газета продана,
говорят, Циону, а другие говорят, что Цион только подставка'176. Выйдет «Голос»
без подписи Краевского, и будет орган «консервативный», может быть, с неко¬
торым немецким отблеском. Что-то такое, чего и не разберешь, но любопытно,
хотя ничего хорошего быть не может. Война у всех на устах, и ее ждут скоро,
но, кажется, в значительной мере поддерживается общеизнурительною скукою
всего общества. Вы пишете, что не надо падать духом, а надо бодриться. Слов
нет, что это так, но ведь всякие силы знают усталость. Столько лет работы
и уныния чего-нибудь да стоили душе и телу. Родину-то ведь любил: желал ее
143

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
видеть ближе к добру, к свету познания и к правде, а вместо того либо поганое
нигилистничанье, либо пошлое течение назад, «домой», т. е. в допетровскую
дурость и кривду. Как с этим «бодриться»? Одно средство: презирать и нена¬
видеть эту родину и быть философом и холодным человеком. Но до этого без
муки не дойдешь. И на небе ни просвета, везде minimum мысли. Все истинно
честное и благородное сникло; оно вредно и отстраняется. Люди, достойные
одного презрения, идут в гору. Бедная родина! С кем она встретит испытания,
если они суждены ей?.. [...] За всякое приветливое слово «лобзает [Вы] душа
моя», и поверьте, что я не в долгу у Вас... Да, да, далеко не в долгу. Оттого,
может быть, мне и было нечто особенно больно. Литературное общество злое
и безучастливое (хуже чиновников), и я в нем всегда сторонился, но тем более
любил тех, в ком встречал черты живого человеколюбия и участливости. Отра¬
дой мне было увидеть все это в Вас, и Вы знаете, как я расположился к Вам всею
душою [а Вам зачем-то надо было меня как-то выставить со стороны мне даже
и несвойственной. Вот и всё. Это меня очень огорчило, но я добрые стороны
Ваши очень ценю и нареканиям на Вас не верю]. Время гнусное, но тем теснее
надо добрым людям стоять друг возле друга и поддерживать друг в друге веру
в человека. Видел нашего старичка — Милючка (А. П. Милюкова) и слышал, как
он «сопутствовал» Григорию Петровичу (Данилевскому) в его имение, слышал,
как он своим блекотанием встречал А. О.477 словами: «А я по вас соскучился!»
Кто с кем соединился и смешался? Как же не любить Карновичей? Костомарова?
и еще тех, кто кое-как несет свою скорбь одиноко, не якшаясь направо и налево,
а сохраняя душу свою в возможном опрятстве. [...]
20 августа 1883 года478.
Летом 1884 года Лесков уехал за границу, и письма его оттуда исполнены симпа¬
тии к Европе и прежней едкой горечи по адресу соотечественников. Он пишет
из Мариенбада к тому же С. Н. Шубинскому:
<...> Немцы ко мне очень благосклонны, так что даже заставили завидовать
мне настоящих генералов, которых теперь много привалило из Франции. Меня
сделали «почетным гостем», прислали «почетный билет» в собрания, клуб и биб¬
лиотеку; не пожелали взять с меня податей (около 25 гульденов) и за пользование
врачебными пособиями. Всего одолжили, пожалуй, гульденов на 100. Давно479
в отечестве со мною такого казуса не было. Из Веймара приехал посольский
священник, старик Ладинский480, и сам был у меня три раза с русской манерой
не обозначать своего адреса на карточке (веймарский). Я его искал весь день
по Мариенбаду и в воскресенье пошел в русскую (походную) церковь. Подходя
к кресту, я сказал ему мое имя. Он сию же минуту повернулся481 в алтарь, подал
мне просфору и вдруг сказал: «Знаете ли, господа, кто это?.. Это наш умница
144

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Н. С. Л	Я переконфузился, а он добавил: «Да, да, наш милый, честный, пре¬
красный умище»... Потом, перекрестив меня, он сказал: «Я 25 лет482 на чужбине
и часто мечтал о счастии вас видеть и обнять». Мы оба растрогались и чего-то
заплакали. Это, может быть, не умно, но тепло вышло. 12 (1) июля483. Мариенбад.
Сейчас получил ваше письмо, уважаемый Сергей Николаевич, от 8 июля484. <...>
Здоровье мое, по милости повелевшего мне «ясти хлеб свой в поте чела моего»485, —
в состоянии хорошем. Я облегчился на 22 фунта, хожу легко и неутомимо и снимаю
с себя мокрые сапоги сам рукою, как бывало очень давно. Вес тела моего совсем
нормальный, и сердце свободно от жира, равно как и печень. Строгий режим
вод меня нимало не изнурил, но как он длится уже 40 дней, то стал немножко
докучать. Хочется уже спать до 7 и посидеть за бумагой. Перечитал бездну <книг
красного оттенка>486, [но оч[ень) мало умного. Хороши две брошюры московского
сочинения «Политические] призраки» и «Черный передел реформ имп(ератора)
Александра] II»487. Остальное — более красного оттенка —] всё глупо, хотя, как
материал, не лишено интереса. Пошлю на ваше имя 2-3 брошюры: выдадут —
хорошо, а нет — пусть пропадают. «Свистать» надо мною можно, как надо всяким,
но в подлости и лицемерии меня едва ли можно уличить, как можно в том уличить
бы гг. свистунов. Михневич всё сделал неловко и грубо, не зная дела488. То, что
оказано городским муниципалитетом мне, постоянно по коренному здешнему
обычаю оказывается каждому писателю — еллину, яко же и иудею, т. е. немецкому,
как и иностранцу, к какой бы нации он ни принадлежал. Это так здесь всегда для
всех писателей, которых знают. Почему же узнали меня? (Ту г и изощрялось надо
мною остроумие.) А дело весьма просто и причин тому много.
1)	Книга Бокка «Burgerthum und Bureocratie in Russland»489, которая жадно
прочитана всеми немцами и где Уз составлена из перевода моих статей об Ост¬
зейском крае, с большими и, может быть, даже излишними мне похвалами за
«благородное беспристрастие и справедливость».
2)	Библиотекари Гетц и Шагай (чех) из Егера, у которых я в первый же день
приезда подписался на чтение книг русских и польских. Из них Шигай490, как
услышал мое имя, так и признал меня, ибо имеет мои книги. Надеюсь, это не диво,
а Мариенбад весь в тарелку, «Marienbader Zeitung» есть издание того же Шигая.
3)	Русские студенты из Вены (преимущественно евреи), которые приходили
ко мне сделать визиты как писателю, что здесь в обычае, и наконец, священник,
которого привет я сообщил вам. Кажется, довольно этих причин, чтобы в городе,
который весь собирается ежедневно у одного источника, могли меня узнать, и «ти¬
туловаться» мне не было никакой надобности. «Свистуны» все судят по русским
понятиям, забывая, что здесь паспортов нет. Двое французов из редакций «Siecle»
и «Figaro»491 имели точно такое же внимание, хотя известность их может быть
145

А. И. ФАРЕСОВ
Россия ъ* мемуарах
даже короче моей. Здесь просто люди вежливы и занятие литературное пользуется
вниманием. Более ничего. Тут и в библиотеках с литераторов не берут денег за
чтение, как с лекарей в аптеке за лекарство. Есть и иные странности, например,
дамы дарят корзины цветов. Беда, если бы об этом узнали. То ли не глупость! То ли
еще не преступление! Но вы, надеюсь, знаете, что я нескромностью и нахальством
никогда не отличался, а если меня знают попы, дамы и студенты, то уж это так само
от дел сделалось. Над чем же свистать? Что русского человека почтили не ниже,
чем француза, или поляка из Кракова, или венгерца из Пешта?.. Экие тактичные
люди мои собратья492. Разъясните им, пожалуйста, при случае, что дело могло
обходиться без моего радетельства об известности. Пусть будут сведущи о поряд¬
ках тех стран, где редакций не называют «притонами»493, а писателей не считают
«отребьем». Это им может пригодиться. Из Marienbad’a я уезжаю 28 (16 русск.)
июля в понедельник и покидаю его не без сожаления. Ровное прелестное место.
Нигде уже не будет так «frisch», ни так «frei»494. Маршрут держу на Прагу, где хочу
многое видеть, и пробуду там с неделю; потом на 2 дня в Дрезден, а оттуда уже
в Вену, где хочу быть у знаменитого Нотнагеля (доктор) и просить его о совете для
моей злосчастной нервозности, которая, впрочем, здесь облегчилась, может быть,
по причине душевного равнодушия и близости к природе. Что сделаю далее, еще
сам не знаю. Если Нотнагель найдет, что я поправился хорошо, то, может быть,
вернусь в Россию ранее, в августе (жаль тратить без крайности кровные гроши).
Из Вены вам напишу. Халата не одобряю — скверное платье. Тут его не знают
и очень хорошо делают. Здесь его заменяют короткой курткой495 и оттого легко
бегают в такие годы, когда мы уже кряхтим. Газет русских не читаю и наверно ничего
не теряю в этом. Польские (заграничные) читаю и удивляюсь, что там рассказывают
о Варшаве. Немцы принимают эти вести с сомнением и даже прямо с недоверием.
23 (11 июля). Мариенбад.
Из этих писем Лескова едва ли можно вывести заключение, между прочим,
о том, что Москва XVII века была его сердцу гораздо милее, чем Европа, как
утверждают про него не расположенные к нему писатели.
Эти писатели также получали от Лескова письма из-за границы. Последний
не переставал восторгаться европейскими порядками и не скрывал неприглядностей
русского быта при сравнении. Но так уже обыкновенно водится, в особенности
среди приятелей: если один из них возвысится над ними и произнесет новое слово
о жизни, то, чтобы понять его и посочувствовать ему, приятели прежде всего
выливают ему на голову всю собственную грязь и, очистившись предваритель¬
но, начинают впоследствии ему симпатизировать. Письма Лескова и его беседы
о европейской жизни послужили вовсе не к тому, чтобы причислить его к партии
западников, а к целому ряду насмешек над ним, вроде стишков В. Крестовского:
146

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
Наш авва Фотий из столицы
Хотел воспрянуть в высь и ширь,
Но вновь у Б....вой вдовицы
Обрел свой Юрьев монастырь496
Лесков все более и более удалялся от фотиево-монастырских тенденций и шел
навстречу Л. Н. Толстому, а приятели не доверяли его духовному перелому
и продолжали зло и беспощадно смехаться над ним:
Мир ти чадо! Проскакав
По Европе много станций,
К нам вернулся цел и здрав
Новый наш Лактанций.
Зрел ты там немало лиц,
Грады зрел неверных,
И в позорищах певиц
И плясовиц скверных.
Угобжен еси зело,
Ты от ласк их не отведал,
Но, карая блуд и зло,
Пост им проповедал.
Сгнило все: Восток и Рим,
Все в России ненавистно,
Ты один непогрешим
Ныне же и присно.
Ты же, убо до нуля
Духом в кротости смирися,
Но о Бозе нас хуля,
Радуйся! Спасися!497
Как ни уходил Лесков от фотиевских идеалов, его все-таки продолжали счи¬
тать сторонником их, и даже до сих пор патентованные критики полагают,
что «Соборяне» Лескова — лучшее и задушевнейшее его произведение. Между
тем сам автор писал, от 27 января 1893 года, Л. И. Веселитской, между прочим,
следующие строки:
О «Соборянах» говорите правду. Они «вам ближе». Во всяком случае, теперь
я бы не стал их писать, но я бы охотно написал: «Записки расстриги» и, может
быть, еще напишу их... Клятвы разрешать, ножи благословлять, [отъем чрез
силу освящать,] браки разводить, [детей закрепощать,] выдавать тайны, [держать
147

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
&
в мемуарах
языческий обычай пожирания тела и крови,] прощать обиды, сделанные другому,
оказывать протекции у Создателя и т.д.498 вот что я хотел бы показать людям,
а не Варнавкины кости499.
Отзыв Лескова о «Соборянах» свидетельствует вместе с тем глубокую перемену
в симпатиях и миросозерцании их автора по основным вопросам русской жизни...
А гг. Михайловские и Соловьевы, не замечая этого, продолжают по-прежнему
корить Лескова то Катковым, то Фотием.
И письма Лескова к разным лицам, и печатные его произведения не позволяют
причислить Лескова к сторонникам дворянской миссии во главе с Катковым и т. д.
Нельзя также причислить его к народникам консервативных газет, твердящим
об исключительно-превосходной и богатой духовной стороне русского народа
и укорявшим Лескова тем, что его социология игнорирует дух нации и изме¬
ряет его Фамусовыми да «поповской чехардой». «В народе живет философская
мысль — это его секты; демократизм — в равенстве членов артели и общины;
поэзия — в народных песнях... Вы не знаете русский народ!»
— Весьма возможно, — отвечал Лесков иронически. — Народа, который
не вотирует, нельзя и знать. У меня он выведен в «Загоне», «Продукте природы»,
«Домашней челяди» и т. д. До сих пор он обрабатывает землю Гостомысловым
орудием, лечится сажей из печи, по праздникам любит не газету читать, а «ис¬
каться» или в пьяном виде кровянить друг другу рожи кулаками и кольями...500
Но, почем знать, может быть, этот народ лучше литераторов способен вотировать
прекрасные законы, войну и мир, кредит и т. д. Я этого не отрицаю, но не хочу
из национальной гордости быть «пустохвалом».
Лесков очень боялся патриотического пустохвальства и национальной гор¬
дости. На эту тему он писал авторше повести «Мимочка» от 13 июня 1893 года
следующие строки:
Роман Баранцевича начинает меня интересовать501, так как там есть усилие
изобразить «толстовца» и для модели взять П. И. Бирюкова; но делается это до¬
вольно не искусно и без достаточных знаний (напр[имер], на стр. 64 толстовец
говорит даже о «силе и гордости будущей России...»). И у попов, и у патриотов,
и у этих пересмешников все «гордость» в числе необходимых условий христи¬
анской жизни!502
Враждуя против пустохвалов, Лесков, разумеется, находил в стомиллионной
массе русского народа и возвышенные явления, и замечательные умы отдельных
людей. В том же письме к той же писательнице он умеет быть справедливым
к явлениям народной жизни даже с точки зрения похвалы ей и гордости. Он
пишет:
148

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
В статье Волынского напрасно задет Протопопов (не к делу) и на 120 стр. сказано,
будто «полуневежественная Обломовка не дала ни одного борца за теоретическую
истину»503. А раскол?! А сожженный попами Курицын и его товарищ? А Косой
и Матвей Башкин и вообще религиозные вольнодумы... Неужели это не «борцы
за теоретическую истину»?
Лесков умел возвести в перл создания и «примерное поведение» русского че¬
ловека (см. «Праведники»), и его изобретательный гений и даровитость (см.
«Стальная блоха»). Но, разумеется, художественное воспроизведение выдающих¬
ся и исключительных черт русского народа Лесков не считал преобладающим
и общим. Этого в Лескове решительно не понимает критик Волынский, когда
писал против Лескова:
«Сказ о Тульском косом Левше и стальной блохе» весь от начала до конца пред¬
ставляется набором шутовских выражений — в стиле безобразного юродства.
Разные сатирические ухищрения не прикрывают собою некоторого национального
самохвальства, которое жило в душе Лескова и, можно сказать, сохранилось до
конца его дней [— в постепенно бледнеющих чертах) 504.
Едва ли это грубейшее заключение о Лескове требует особенного опроверже¬
ния. Вполне достаточно и приведенных нами возражений. В дополнение к ним
интересно вспомнить беседу Николая Семеновича с В. Л. Величко, который,
восхваляя «отечественный дым», ожесточенно напал на покупность в Европе
свободной прессы и парламентов.
—	Вы хотите сказать, — спросил Лесков, — что подкуплены люди, а не прин¬
ципы скомпрометированы? Подкуплены депутаты, а не принцип голосования?
—	Не все ли равно! У нас пресса под цензурой, а там она добровольно слу¬
жит капиталу.
—	Однако французы могут читать критические статьи и о Сади Карно?
—	Да, могут.
—	Чего же они еще не могут читать? О жене его не могут читать? Так это
потому, что о частной жизни женщины не принято писать. Французы — благо¬
воспитанная нация.
—	Могут и о жене Сади Карно прочесть! — презрительно возразил Величко.
—	Так чего же они не могут прочесть?
—	Есть кое-что, о чем и французские писатели не пишут.
—	Что же это такое?
—	Об акциях разных обществ...
—	Значит, редакции закуплены? — воскликнул Лесков. — Значит, писатели
там подлецы, но это уже другой разговор... Они не не могут, а не хотят об акциях
149

А. И. ФАРЕСОВ
РоссияК^в мемуарах
писать. Вот если бы они были честные люди и хотели писать, да не могли, — это
было бы грустно. А то ведь они сами не хотят; это не то, что хотят и не смеют.
Вообще удивляюсь: наши офицеры 15-го года вывезли из-за границы европей¬
ские идеи, а вы, русские писатели 93-го года, вынесли то, что и во Франции есть
полиция и начальство...
Лесков не только не сочувствовал московской цивилизации в духе гг. Вели-
чек, но ему даже поставили в вину на службе по Министерству народного про¬
свещения борьбу в литературе с московскими идеалами и уволили в отставку
по третьему пункту505. Широта его взглядов открывала ему не только слабые
стороны византийцев и тех, кто все собирался «работать по Боклю», а сам
одной рукой крестился под сюртуком, но и толстовцев в резиновых калошах,
вместо сапог из бычачьей кожи, но с полной несостоятельностью к слиянию
с народом. Он видел этих малоподготовленных и бесхарактерных людей, между
прочим, и в книжном складе «Посредник»506, за посещения которого, ради
описания его, г. Оболенский выговаривает Лескову свое неодобрение в том же
«Историческом вестнике» за март 1902 года507. Но Лесков посещал «Посредник»
открыто; служащие в нем сами бывали у Лескова и отлично знали, что Лесков
писатель с большею наблюдательностью и строгим критическим отношением
ко всем явлениям русской жизни. В чем же проступок Лескова, если он взял от
«Посредника» не портреты служащих с враньем о них, не их одежду и «особые
приметы», по которым можно угадать выведенных и ошельмованных в повести
лиц, но одно только настроение и предвидение того, что даже и скромного дела
с книгами для народа толстовцы не в состоянии оборудовать самостоятельно,
без капризного вмешательства и опеки гг. Чертковых, Сибиряковых и даже
Сытиных. Он резко отзывается о «лепетунах» толстовского толка в «Зимнем
дне», но, разумеется, никто не усмотрит в этом рассказе пасквиля и нарушения
писателем товарищеских и житейских отношений. Неуважение к товариществу
часто появлялось в жизни Лескова, но в данном случае, о котором говорит
г. Оболенский, его не было.
XIII
Лесковский язык и полемика о нем.
В книге Ев. Соловьева «Очерки по истории русской литературы XIX века»
значение Лескова трактуется как «подделка под художество», в особенности
его стиль, названный прямо «лубочной подделкой под язык древних сказаний»
и «прямо позором нашей литературы и нашего языка»508.
150

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
§5
в мемуарах
Подобные оригинальные оценщики художественных произведений упускают
из виду, что беллетрист прежде всего заботится не о чистоте языка, не об его
музыкальности и пушкинской простоте, но о верном воспроизведении живой
речи целого народа и общества со всеми ее вульгарностями, неправильностя¬
ми и прочими отступлениями от академического стиля. «Литературный язык»
потому и называется «книжным», что он отличается от живой речи своей об-
работанностью и чистотой. Этот язык является результатом большого ухода за
оборотами речи и воспитания на лучших образцах литературы. Не то совсем
язык толпы, которую беллетрист старается воспроизвести не только со всеми
ее страстями, но и с формою их выражений. Эту разницу между литературным
языком и живой речью народа прежде всего необходимо усвоить художнику,
занятому изображением русского быта. Л. Н. Толстой даже восстает против
«слога, слишком литературного, а не простого». Он пишет к некоему г. Тищснке
следующее:
Я знаю по опыту, что вещи, [на]писанные простым русским, а не литератур¬
ным, искусственным слогом, несравненно понятнее простому читателю, т. е.
большинству русских людей. Выраженные простою русскою речью, никакие
оттенки не пропадают для читателя, между гем как то же самое, изложенное
литературным языком, пропускается мимо ушей и вызывает даже в простом
читателе или слушателе томительное, удручающее впечатление. Вместе с тем
и сама по себе та простая, безыскусственная речь, которою говорит русский
народ, т. е. большинство русских людей, несравненно художественнее и выра¬
зительнее всякой другой, например той, которою написаны повести Тургенева,
«Война и мир» и т. п. и которою никто на свете никогда не говорил и не будет
говорить. Эта искусственная литературная речь употребляется только в книгах
и в письмах (по скверной привычке). По скверной же привычке она проникает
отчасти и в разговоры между людьми, так называемыми образованными, но об¬
рывается и становится тем менее выдержанною в литературном отношении, чем
живее интерес разговора509.
Упуская это из виду, многие критики пустили слух, что Лесков не владеет красивой
русской речью и подменял ее или простонародною, или смесью обыкновенного
разговорного языка с церковнославянским; будто бы этим объясняется обилие
шутовских выходок, скоморошества, забавного для толпы, но почти невыносимого
для любителей чистого искусства; что погремушки диковинного краснобайства
не привлекали к нему симпатии и уважения читающей публики510, будто бы эта
«артистическая удаль» вредила впечатлению и т. д. Между тем существует множе¬
ство писателей, в высокой степени владеющих прекрасным стилем, великолепной
архитектоникой всего романа и, наконец, симпатичностью героев; а власти над
151

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
обществом эти писатели все-таки не имеют, никто за ними не идет, и никто их
не исповедует511. Дело в том, что самое важное условие художественности: правда,
через которую, по Белинскому, писатель доходит до поэзии512, — светит слабо
в предлагаемых нам и щегольски отделанных произведениях. Ни одного сильного
образа, умиляющего ум и сердце читателя; ни одной светлой и новой мысли,
которая проверила бы наши умственные итоги и произвела бы в душе перелом
настроения, и т. д. Вот почему, несмотря на то что так называемые классические
произведения Гомера, Еврипида, Данте, Мильтона и даже Шекспира переведены
у нас суконным языком, эпизоды у всех нагромождены в излишестве, как бусы
на нитку, и направление Отелло или Гамлета ничего не имеет общего с нашим
представлением о либерализме или консерватизме, — их все-таки читают и из¬
учают, потому что правда о жизни и человеческой душе понята и воспроизведена
бессмертными писателями сильнее, чем обыкновенными. В оценку литератур¬
ной деятельности писателя прежде всего следует класть именно эту «правду»
и степень ее сериозности и важности для человеческого рода.
Кто усвоит эту «правду» в произведениях Лескова, тот вечно будет призна¬
телен ему; а кто выкинет из оценки Лескова этот прием, тот ничего не скажет
о нем справедливого.
Между тем так именно многие критики и поступают с Лесковым, начиная
с разбора языка его произведений и кончая личными с ним счетами. Возражения
против них я сделаю от лица самого Н. С. Лескова.
— Чтобы мыслить «образно» и писать так, — говорил он мне неоднократно, —
надо, чтобы герои писателя говорили каждый своим языком, свойственным их
положению. Если же эти герои говорят не свойственным их положению языком,
то черт их знает — кто они сами и какое их социальное положение. Постанов¬
ка голоса у писателя заключается в уменье овладеть голосом и языком своего
героя и не сбиваться с альтов на басы. В себе я старался развивать это уменье
и достиг, кажется, того, что мои священники говорят по-духовному, нигили¬
сты — по-нигилистически, мужики — по-мужицки, выскочки из них и скомо¬
рохи — с выкрутасами и т. д. От себя самого я говорю языком старинных сказок
и церковно-народным в чисто литературной речи. Меня сейчас поэтому и узнаешь
в каждой статье, хотя бы я и не подписывался под ней. Это меня радует. Говорят,
что меня читать весело. Это оттого, что все мы: и мои герои, и сам я имеем свой
собственный голос. Он поставлен в каждом из нас правильно или по крайней
мере старательно. Когда я пишу, я боюсь сбиться: поэтому мои мещане говорят по-
мещански, а шепеляво-картавые аристократы — по-своему. Вот это — постановка
дарования в писателе. А разработка его не только дело таланта, но и огромного
труда. Человек живет словами, и надо знать, в какие моменты психологической
жизни у кого из нас какие найдутся слова. Изучить речи каждого представителя
152

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия\^в мемуарах
многочисленных социальных и личных положений — довольно трудно. Вот этот
народный, вульгарный и вычурный язык, которым написаны многие страницы
моих работ, сочинен не мною, а подслушан у мужика, у полуинтеллигента, у крас¬
нобаев, у юродивых и святош. Меня упрекают за этот «манерный» язык, особен¬
но в «Полунощниках». Да разве у нас мало манерных людей? Вся quasi-ученая
литература пишет свои ученые статьи этим варварским языком. Почитайте-ка
философские статьи наших публицистов и ученых. Что же удивительного, что
на нем разговаривает у меня какая-то мещанка в «Полунощниках»? У ней, по край¬
ней мере, язык веселей, смешной... Вот и ругают меня за него, потому что сами
не умеют так писать. Ведь я собирал его много лет по словечкам, по пословицам
и отдельным выражениям, схваченным на лету в толпе, на барках, в рекрутских
присутствиях и монастырях. Поработайте-ка над этим языком столько лет, как я.
Ведь большой труд написать было «Полунощников» так, чтобы было читать их
смешно. Да и, кроме того, только на таком языке я мог бы провести в печати
мои взгляды о бесстыжих притворщицах в «Полунощниках» и о моей среди них
евангелистке Клавдии... Я внимательно и много лет прислушивался к выговору
и произношению русских людей на разных ступенях их социального положения.
Они все говорят у меня по-своему, а не по-литературному. Усвоить литератору
обывательский язык и его живую речь труднее, чем книжный. Вот почему у нас
мало художников слога, т. е. владеющих живою, а не литературной речью.
Живая и разговорная речь, действительно, резко отличается от книжной
и правильно-литературной. Вот почему Лесков не сам рассказывает «Запечат¬
ленного ангела», «Очарованного странника» и т. д., а влагает их в уста людей,
говорящих чужим для него языком. Лесков как художник прежде всего должен
быть в воспроизведении жизни верен действительности: как характеру лиц, так
и их языку. А между тем многие удивляются тому, что у Лескова есть шепеля¬
вящие герои, которые вместо «город» произносят «голод»; в затруднительные
минуты заговариваются и ставят одно слово вместо другого: «знако лицомое,
а где вас помнил — не увижу» и т. д.
Удивляются тому, что рассказчик о «Стальной блохе» и приживалка в «По¬
лунощниках» говорят приблизительно одним и тем же языком, хотя это объ¬
ясняется просто тем, что оба они страдают недугом «артистической удали»,
свойственной многим беспокойным натурам, недостаточно интеллигентным,
в простоте не говорящим ни одного словечка... Таких натур можно встретить
всюду, и даже среди публицистов с претензией на звание философов...
Из писем Лескова С. Н. Шубинскому еще более убеждаешься, что язык в про¬
изведениях Лескова является результатом изучения самого предмета и не страдал
искаженностью русской речи, а блистал отличным знакомством с нею покойного
писателя. От 31 марта 1883 года Н. С. Лесков писал С. Н. Шубинскому:
153

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
Окажите мне приятельскую услугу: черкните адрес И. Ф. Горбунова и С. В. Мак¬
симова. У меня сегодня, 30 марта, был незнакомый генерал во всем параде
с просьбою военного совета «составить присягу для военных чинов» согласно
моим замечаниям, напечатанным в «Руси». Надо ее составить в старинно-рус-
ско-бйблейском стиле513. Я указывал на К. П. Победоносцева и И. С. Аксакова,
как на мастеров сего дела, но генерал сказал, что «совет именно просит меня».
Я не сумел отказаться и попросил себе неделю на размышление. Мне надо о стиле
попросить совета Максимова и Горбунова.
В другом письме, от 19 сентября 1887 г., он пишет тому же лицу:
«Русская мысль» за сентябрь 1887 г., стр. 533-я, не поинтересует ли вас отче¬
том об изданной вами первой книжке моих рассказов «Скоморох Памфалон»
и «Спасение погибавшего». Журнал находит в соединении их счастливую идею
издателя и воздает похвалу Памфалону, ценя особенно язык рассказа, «свое¬
образный и напоминающий старинные сказания», а также «ясность, простоту,
неотразимость»514. Вам это должно быть приятно, так как вы первый и долгое
время вы единственный ценили этот рассказ, стоивший мне особого труда по от¬
делке языка и по изучению быта того мира, которого мы не видали и о котором
иосифовский «Пролог»515 в житии св. Феодула давал только слабый и самый
короткий намек. Мне лично эта похвала и то, что «Скоморох» всем нравится
и ото всех любим, — ничего не приносит, но я очень радуюсь за вас, — за ваши
скорби и досаждения, вами перенесенные, и за глупые придирки со стороны
тех, кому бы надо благодарить вас за вашу заботливость о приобретении насто¬
ящей «художественной работы», как ее ныне называют. «Скоморох» проживет
сам собою дольше многого, что держится похвалами и рекламами. Я над ним
много, много работал. Этот язык, как и язык «Стальной блохи», дается не легко,
а очень трудно, и одна любовь к делу может побудить человека взяться за такую
мозаическую работу. Но этот-то самый «своеобразный язык» и ставят мне в вину
и заставили меня его немножечко портить и обесцвечивать. Прости Бог этих
«судей неправедных». Они, верно, отвыкли думать, что есть еще люди, которые
работают не по-базарному, — «без помарок», прямо набело, — «как выброшен
навоз, так и заморожен»516. Но «Скомороха» [общество возлюбило, Лев Толстой
благословил,] критика хвалит, и говорят, будто художники готовят картину
на выставку, где изображен наш скоморох. Сцена взята та, когда Феодул лежит
на циновке у Корнилия. Корнилий в шутовском уборе собирается идти на потеху,
а в двери его стоят две призывающие его к гетере «нильские змеи с играющею
кровью и запахом страстного тела». Стало быть, вы оправданы множицею, и я за
вас, добрый друг мой, радуюсь. Мы дали публике настоящее литературное про¬
изведение в дни полного упадка и базарничества517.
154

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
Вот как сам Лесков ценил свой стиль, и вот причины, почему он у него
выразителен в глазах людей, знающих хорошо разговорную и живую речь.
Между тем книжникам, привыкшим к языку привилегированного меньшинства,
и совершенным невеждам в области народной и смешанной речи он кажется
гаерством, краснобайством, наездничеством в область якобы безыскусственно¬
го и простого русского языка. Лесков знал очень хорошо эту несправедливую
в стилистическом отношении себе оценку и временами раздражался на нее. Вы¬
ражалось это иногда у него резко, а иногда и в чрезмерных похвалах тем лицам,
которым нравился язык его произведений. Всегда далекий от самохвальства
и редко занимающийся собою даже в продолжительных беседах, находя более
интересным общие вопросы и огромный запас наблюдений над русским бытом,
Ник[олай] Семенович], однако знал себе цену.
Прочитав в журналах лестный отзыв о повести «Гора», он торопится поде¬
литься впечатлением с С. Н. Шубинским и, под влиянием радости, пишет, 2 июня
1890 г., но существу, совершенно справедливо о языке «Горы» следующие строки:
Получил июньскую книжку «Исторического вестника» и прочел отзыв Труба-
чева о «Горе»'51,4. Покорно вас благодарю за внимание и ласку. Трубачев очень
добр ко мне, но он не сказал лести и не оскорбил истины: «Гора» требовала
груда чрезвычайно большого. Это можно делать только «по любви к искусству»
и по уверенности, что делаешь что-то на пользу людям, усиливаясь подавить
в них инстинкты грубости и ободрить дух их к перенесению испытаний и не¬
заслуженных обид... «Гора» столько раз переписана, что я и счет тому позабыл,
* и потому это верно, что стиль местами достигает «музыки». Я это знал, и это
правда, и Трубачеву делает честь, что он заметил эту «музыкальность языка».
Лести тут нет: я добивался «музыкальности», которая идет к этому сюжету, как
речитатив. То же есть в «Памфалоне», только никто этого не заметил, а между
тем там можно скандировать и читать с канденцией целые страницы. Мне са¬
мому стыдно было на это указывать, а старшие этого не раскушали. А Трубачев
это уловил. Это ему делает честь. Он умеет читать — это уж кое-что обещает519.
Перечитывая многочисленных критиков о Лескове, придется действительно
согласиться с покойным писателем, что «уменье читать» следует признать в со¬
временных критиках значительным достоинством. Впрочем, если покойного
беллетриста до сих пор плохо разбирают присяжные ценители, то публика давно
уже научилась ценить его и в художественном, и в общественном отношениях.
Его герои, как простые смертные, так и «ангелы» и «дьяволы», дороги читателю.
Может быть, и собственноручные письма Н. С. Лескова о своем стиле скрепят
за ним то мнение, что и этот стиль не был «скоморошничеством» или «удаль¬
ством», а созидался художником в течение долгих лет и стоил ему большого
155

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
труда, столь редкого в «дни литературного упадка и базарничества»520. Интересно
письмо Лескова к крестьянину-поэту А. Е. Разоренову, автору популярной песни
«Не брани меня, родная».
Только вчера, друг мой Алексей Ермилович, посвятил вечерок пересмотру ваших
стихов. Есть среди них вещи очень и очень недурные, но отделывать их Вы или
не умеете, или же совсем не хотите. Так писать нельзя. Помните, что основное
правило всякого писателя — переделывать, перечеркивать, перемарывать, встав¬
лять, сглаживать и снова переделывать... Иначе ничего не выйдет. Стихи так же,
как и всякое беллетристическое произведение, — не газетная статья, которую
можно набирать с карандашной заметки. Не знаю, знаком ли Вам следующий
случай из жизни нашего историка Карамзина. Когда появились его повести,
один из тогдашних поэтов, Глинка, спросил автора: «Откуда у вас такой дивный
слог?» — «Все из камина, батюшка!» — отвечал Карамзин. Тот в недоумении.
«Не смеется ли?» — думает. — «А я, видите ли, — отвечает, — напишу, пере¬
правлю, перепишу, а старое — в камин. Потом подожду денька три, опять за
переделки принимаюсь, снова перепишу, а старое — опять в камин! Наконец уж
и переделывать нечего: все превосходно. Тогда — в набор»521. Советую и Вам по¬
ступать так же с вашими стихами. Мысли в них попадаются хорошие, да форма
далеко не всегда литературная. Нынче к стихам строго относятся. Уж больно
приелись все эти фигляры, которые пред публикой наизнанку вывертываются
за гривенники и двугривенные. Надо иметь особенно сильное дарование, чтобы
стать впереди других, заставить о себе говорить522.
Эту усиленную работу над своим слогом Лесков, разумеется, понимал во вну¬
тренней его выразительности, чтобы последняя отвечала живой речи народа.
Если в языке самого Лескова встречаются разные «выверты» и «фиглярства»,
то последнее скрадывалось сильным дарованием автора. Меньшиков дает пре¬
лестное объяснение этому обстоятельству, замечая:
Язык Лескова излишне меток и колоритен; это чисто русский язык, но уже слиш¬
ком пересыщенный русской солью, отягощенный курьезами, обилие которых
подавляет. Неправильная, пестрая, антикварная манера делает книги Лескова
музеем всевозможных говоров: вы слышите в них язык деревенских попов, чи¬
новников, начетчиков, язык богослужебный, сказочный, летописный, тяжебный,
салонный, — тут встречаются все стихии великого океана русской речи. Язык
Лескова, пока к нему не привыкнешь, кажется искусственным и пестрым. Как
некогда венецианцы, делая набеги на Восток, отовсюду привозили что-нибудь
для своего собора Св. Марка: то коринфскую колонну, то медных львов из
Пирея, то обелиск из Египта, то фриз из афинского акрополя, и как они, вводя
постепенно все эти драгоценности в состав здания, построили фантастический,
156

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н. С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия мемуарах
странный, бесстильный, почти бесформенный собор и в то же время своеобраз¬
ный и красивый, так и Лесков в постройке своего языка: он обобрал, кажется,
все сокровищницы и кладовые русской речи. Стиль его неправилен, но богат
и даже страдает пороком богатства — пресыщенностью. В нем нет строгой,
почти религиозной простоты стиля Лермонтова и Пушкина, у которых язык наш
принял истинно классические, вечные формы; в нем нет изящной и утонченной
простоты гончаровского и тургеневского письма, нет задушевной, житейской
простоты языка Толстого, — язык Лескова редко прост. Лесков совсем не по¬
хож по типу творчества ни на Достоевского, ни на Щедрина, но удивительно
родствен им по темпераменту, что доказывается и стилем всех этих авторов: он
у них одинаково искусственный, предвзятый, насыщенный всеми пряностями
говоров и жаргонов. Сатира требует, может быть, по своей природе особого
языка; как яды в организме являются продуктами распадения живой ткани, так
и яд речи, необходимый сатирику, черпается им из элементов распадения речи,
из выразительных, причудливых словечек, не укладывающихся в организме языка.
Как у Щедрина и Достоевского, у Лескова такое же пристрастие к причудливо¬
му, чрезмерному, резкому и курьезному, и как у них — способность при случае
писать и совершенно спокойным языком. Некоторые романы Лескова очень
напоминают Достоевского, а многие страницы по выдержанности не уступают
лучшим тургеневским523.
XIV
Литературная опытность Лескова. — Его отношения к различным
вопросам и явлениям в литературной жизни. — Нерешенные
вопросы о евреях, об обязательном образовании, о сельской общине. —
Отношение Лескова к поэтам: В. Величке и К. Фофанову.
Критицизм Лескова и талантливость его натуры были так велики и так запол¬
няли его всего, что университетскому образованию по диплому «некуда было
и пролезть», по словам одного лесковского благожелателя524. Никому в голову
не приходила мысль при столкновениях с Лесковым или чтении его произведений
спросить его о том, окончил ли он где-нибудь курс наук или нет; европейски
образован он или читал одни церковные книги и т. д. Его суждения о жизни
или литературе были исполнены захватывающего интереса. Я часто наблюдал
у него в кабинете университетски образованных писателей и даже ученых про¬
фессоров, загнанных и растерянных в споре с Лесковым.
157

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
Е5
в мемуарах
—	Самая лучшая точка зрения — ученая точка зрения, — говорит один из них,
посвящая Лескова в одно из своих литературных недоразумений с редакцией
«Северного вестника».
—	А по-моему, — возражает Лесков, — самая справедливая точка зрения
на дело и есть справедливая, а не ученая. В защите научных целей у нас видны
личные соображения, и эта точка зрения — несправедливая точка зрения...
Понимать вещи с единственно справедливой точки зрения было присуще
Лескову, когда ум его был в спокойном состоянии, и это отражалось даже в ме¬
лочах. Он замечал недостаток статьи и составления газетного номера при самом
поверхностном к нему отношении. Получив при мне новогодний номер одной
газеты и развернув приложения, он воскликнул:
—	Ну, посмотрите: где редакторская сообразительность? Видите портреты
Н. М. Аничкова, А. М. Унковского и Гладстона. На первом плане директор Депар¬
тамента народного просвещения, а потом уже деятель «крестьянской реформы»
Унковский, а после всех — Гладстон. Бедный старик — после всех напечатан 525.
Весь мир тебе удивляется, а русская газета предпочитает ему Николая Милие-
вича. Весьма часто цензора литературнее наших редакторов. Покойный цензор
«Живописного обозрения» Фрейман, когда там печаталась моя автобиография
с портретом, сделал надпись: «Печатать портрет разрешено, но только не на пер¬
вой странице»526. Ведь это значит, он понимал, почему портрет на первом листе
обращает на себя по преимуществу внимание; а наши редакторы этого не по¬
нимают и печатают Гладстона на последнем месте.
Частенько мне приходилось слышать резонные замечания Лескова при
чтении газетных фельетонов.
—	Зачем это помещают статьи со сведениями о том, куда и сколько извест¬
ная духовная особа пожертвовала денег. Ведь это имеет чисто личный характер
и не относится к литературе. Зачем также статьи о том, куда ездил такой-то и какие
были заслуги у генерала N., скончавшегося в таком-то городе. Неужели нет более
интересных предметов в русской жизни для газеты? Это везде печатают, и если
одна газета не будет, то это сейчас же заметят и ее пропечатают другие газеты.
Плохо, если этого боятся... Газета много теряет от сообщений, не имеющих
общественного значения. Бояться обличений со стороны собственного брата
по литературе — это уж не такт, а черт знает что... Остается только махнуть
рукой. Ох, эти нынешние редакторы. Только и просят об одном сотрудников,
чтобы было покороче да поглупее. Ну, чему может молодой писатель поучиться
у такого редактора? Он только и ценит статью, которая беспрепятственной
пройдет. Приезжает однажды ко мне такой редактор журнала за статьей и, беря
ее в руки, говорит, что у него уже пальцы сводит от нее... «Наверно, Николай
Семенович, вы опять... Разве нельзя без этого?» — «Без чего?» — «Да без этого,
158

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
мемуарах
без этого... Да у вас такая точка зрения... Ведь, право, не так у нас худо, как вы
думаете. Вот мы, русские редакторы, были в Париже и видели, что там тоже по¬
лиция, тоже начальство... Наши моряки даже находят, что у нас лучше»527. Вот
какие разговоры даже со мною... А что же с молодыми писателями он делает?
Я думаю, он на цензуру уже ничего не сваливает, а прямо заявляет, что будет
правильнее вот так-то переделать, то-то изменить, что теперь снова либерализм
и гуманность ничего не означают, что консерваторы, оказалось, сделали не менее
добра, чем и либералы и т. д. Все запуганы, и в моем «Загоне» все так говорят.
Это мое посмертное произведение... Радуюсь, что мне удалось и на закате дней
схватить дух времен и характеры людей. Вот, например, я читаю либеральную
газету и люблю ее... А несмотря на это, в статье о макулатурной литературе
газета прямо-таки обвиняет «Живописное обозрение» в безнравственности за
приложение Шекспира в переводе, близком к подлиннику528. Видите ли: шек¬
спировская «Венера и Адонис» развращает русскую публику, если ее переводить
без выпусков и дословно. Газета вообразила почему-то, что Шеллер редактирует
детский журнал и что Шекспир для детей вреден. Почему «Живописное обо¬
зрение» детский журнал, — не понимаю; он — семейный, в семье есть и муж
и жена... Неужели же лучше давать в приложении журнал «Благовест»529, чем
Шекспира? Лучше это? Да, наконец, в каждом образованном английском семействе
вы найдете на столе полного Шекспира, и никто не говорит там о развращаю¬
щем влиянии некоторых его мест на публику. А мы, смотрите, мы щепетильнее
англичан! Да, наконец, если бы это и была правда, дело ли литературы указывать
это? На это есть цензурная полиция; но если мы, литераторы, будем еще следить
друг за другом и разъяснять, как некогда было разъяснено одно из фофановских
стихотворений из «Наблюдателя»530, то у нас все журналы позакроют. Ведь это
ужасно. Когда я стал об этом говорить одному из сотрудников все-таки в общем
симпатичной газеты, то он удивленно и простодушно ответил: «Да ведь другие
газеты это делают постоянно». Это не следует делать, перебил я. [И. С.] Аксаков
этого никогда не делал; а уж он ли не был противником наших западников. Но он
никогда не указывал цензуре на вредные места в либеральных статьях своих врагов.
Он спорил с ними по существу, а доносами не занимался. Вот кому подражайте,
а не тем, которые забыли все литературные приличия. Кажется, добавил Лесков,
собеседник сознался, что это была ошибка и неопытность редакции. Конечно,
так... Они честные, молодые люди и неопытны. А старики-литераторы не хотят
им сказать правды в лицо. Молодежь и носится с своим позором без стыда. Ноя...
я сказал и впредь всякому скажу, что это дурно и не литературно. Литература
уходит из рук стариков к молодым, и им надо знать, как вести себя. Еще несколько
лет — и мы все перемрем. Останутся только рыночники и безыдейники, да еще
какие-то декаденты и «метафизические идеалисты»... Ну, черт их возьми, кто
159

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
еще там останется... Дело все-таки в том, что старики скоро уйдут отсюда туда,
откуда пришли на землю, а молодые писатели будут делать литературу, и им надо
говорить правду... Одного лая и побреха на них не достаточно, а надо умно до¬
казывать им их неопытность и напоминать старые литературные нравы.
Мне самому лично неоднократно доставалось от Лескова в тех случаях, когда
какая-нибудь моя статья не нравилась ему.
Помню, он сам пришел ко мне, прочитав мою рецензию в газете о книге
Лесковского «Вековое недоразумение»531.
—	Странная рецензия, — воскликнул он, едва только поздоровался со мной. —
Вы говорите, что книга Песковского очень любопытна по еврейскому вопросу
и познакомиться с нею никому не мешает. Но это все равно, что похвалить
в семейном доме девушку, сказав о ней, что видели ее однажды в гостинице.
—	Разве это все равно?
—	Все равно. Как вашу девицу будут избегать в семейном доме, так и книгу
не будут читать антисемиты, зная, что книга написана безусловно в пользу евреев.
Всякий человек, зная дух книги, либо берет ее, либо бросает. Если книга говорит
о национальностях и проповедует то, что для русской нации полезно загнать евреев
в Средиземное море, то я не буду читать ее, так как для меня нет наций, а есть
одно человечество. Все нации равны, а книга будет мне доказывать, что одна из
них должна быть господствующей. — Ну зачем же я буду ее читать? Если даже
она талантлива и умна, то и тогда я не возьму ее, ибо она увлекает меня от света,
а не приближает к нему. Много книг существует любопытных, да некогда их читать.
Дай Бог прочесть и те-то, которые разъясняют мне истину, руководят мною... Вот
такую книгу я прочту, а если вы говорите, что она противна моему духу, то зачем
же я буду омрачать его ею и терять свое время на неприятную для меня книгу?
Нередко в кабинете у Лескова заходила речь о литераторах на казенной службе,
и Лесков в последние годы своей жизни горячо протестовал против них:
—	Двум богам нельзя служить. Я сам ошибался, когда рекомендовал молодым
писателям прежде послужить и посмотреть наши порядки.
—	Разве это худо, Николай Семенович? — спрашивал я.
—	«Совместительство» всегда вредно для мысли, — отвечал он. — Не каждый
из нас решится предпочесть литературу служебным выгодам, если придется вы¬
бирать одно из двух: либо писать, либо служить. Ознакомление через службу
с бытом также вполне недостаточно...
—	Все-таки...
—	Ну что все-таки?
—	И без этого ограниченного знакомства нельзя писать о порядках.
—	Да что это за обязанность писать о порядках-то? — раздраженно перебивал
старик. — Пишите о беспорядках...
160

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
—	Не велено касаться...
—	Ну черт тогда возьми, ничего не пишите! Разве непременно нужно писать?..
Поганить душу не надо, а не писать можно и в некоторых случаях должно. По¬
ступить на службу, чтобы изучить порядки; изучить порядки, чтобы писать...
Вот изумительный смысл жизни! Вот новость!
—	А вы ранее сами...
—	То было давно, и если я теперь другое говорю, то и выбирайте лучшее.
В одном и том же человеке иногда сидят разные люди... Предчувствовать даже
не всегда можно, какая горилла может воскреснуть в каждом из нас. Оттого
в одном и том же семействе родятся непохожие друг на друга дети, Каин и Авель.
А тем более посторонние предметы могут настраивать человека на обе стороны,
и в обоих случаях следует ценить искренность и доброжелательство человека.
Случается, что и так и этак человек говорит одну правду. Литератор на службе
может дать нового Салтыкова, и тот же литератор на службе возненавидит
свободного писателя, если последний забывает «интересы казны» и глубокие
«соображения» государственного ума вчера родившегося сановника... Ну точно
вы не видели у меня тут же таких писателей! Я ведь недаром так долго говорю
о том, что «музы ревнивы»532, и сам уволен со службы из Ученого комитета Ми¬
нистерства народного просвещения «без прошения» по несовместимости моих
знаний с интересами службы. Я видел много на своем веку, как музы покидали
писателя, если тот не всецело посвящал им свое дарование, и обратно — как
гнали писателя со службы, когда он был верен себе.
—	Однако контрагентство у Шкота с барками на Волге и канцелярия рекрут¬
ских присутствий не погубили вашего таланта и благомыслия.
—	А легко могли погубить! — гневно воскликнул Лесков. — Я не горжусь
транспортированием крепостных людей для заселения самарских степей и т. д.
Почитайте мой «Продукт природы» об этом. Около кабака ходишь, так и зайдешь
рано или поздно в него и напьешься. Не на службу посылать молодых людей
следует, а обращать их внимание на то, что не разлучает человека с великими
учителями... А то ишь, — служба! Ничего другого никто не укажет молодому
писателю... А на этот совет хватит кого угодно. Вы скажете, что служба дает на¬
дежные деньги и что хлеб тоже нужен для жизни и т. д. Я об этом говорить с вами
не хочу: как и где кому питаться, жениться и увеличивать народонаселение. Из
этих вопросов вы никогда не вылезете, если воображаете, что и в литературе не¬
обходимо об этом думать. Тогда нужно и служить, и воевать за рынки, и стихи
посвящать кому-то, и непременно сделаться писателем... Выше писательства вы
ничего не видите, а я в писательстве ничего не вижу, если нужно писать стихи
с посвящениями, как у Велички.
—	А без этого, Николай Семенович?
161

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
—	Без этого... Не далеко уедешь на службе... Овсянкой накормят! Так не лучше
ли заработать ее пером и быть всегда свободным? Вон Атава правильно рассуж¬
дал у меня, сидя вчера на том диване, где вы теперь: «Как ни худо в литературе,
а только я всю жизнь в ней никому не кланялся!» Вот она какая литература-то,
если человеку есть что сказать в ней. А вы на службу лезете! Когда же для славы
Господа моего, Иисуса Христа, жить-то?
Лесков волновался до астматических припадков в груди.
—	Устал я... Много сегодня говорил... Надо меня останавливать, — жаловался
он и, тотчас же попрыскав на себя из пульверизатора озонород533 и положив
скульпторной глины на сердце534, начинал опять громить врагов и благословлять
«напоенных одним с ним разумением жизни»535 друзей...
—	В последнее время, — сказал он, — я переписываюсь с одним из членов
судебного ведомства в Западном крае, и этот судебный господин убеждает меня
в том, что и литератор судит жизнь, и он также; что это одно и то же занятие.
Послал и я ему письмо, чтобы он понял разницу слов: судить и осуждать, оце¬
нивать и разговаривать... Обижается он также и на Л. Н. Толстого, полагая, что
тот не отвечает ему письмом за его «мундир». Пришлось заступиться за Льва
Николаевича и вместе с тем повторить и ему мой взгляд на службу.
Лесков прочел мне письмо, которое он намеревался отправить по адресу.
В нем, между прочим, написано:
Л. Н. Толстой говорит людям, что нужно, прямо в глаза, а заочно о них не пере¬
суживает. В том, что он есть «лучший из людей», я с вами совершенно согла¬
сен. «Мундир» ваш, конечно, не мог рассчитывать на его благорасположение,
и я не знаю — о чем тут можно спорить. Симпатии Л. Н. (и мои) не на стороне
воюющих и не на стороне обвиняющих и судящих; но вести об этом особые
споры с каждым человеком, который сказанным не убеждается, а хочет доходить
до всего сам, — Л. Н., понятно, не может. На это недостало бы его сил и вре¬
мени, которое нельзя раздробить, а надо сберегать и пользовать им возможно
большую аудиторию. Следовательно, всего вероятнее, он не «отвернулся» от вас
с обидой или неудовольствием, а ему невозможно оторваться от дел и следить
за эволюционизмом ваших борений. Он, конечно, знает, что вы знаете все, что
надобно знать для того, чтобы прийти к надлежащему решению, и потому за вас
опасаться нечего: вы придете туда, куда лежит ваш путь. «Где ваше сокровище,
там будет и ваше сердце»536. Между этим все имеет характер спора, а «аще кто
мнится спорлив быть, мы такого обычая не имеем»537. Всякому дан свет, — и иди
с ним, а спорить трудно, тяжело и наверно бесполезно...538
На замечание, что «трудно жить литературой, когда ее в настоящее время нет»,
Лесков возразил:
162

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
—	И все это преувеличено! Где же она лучше? У нас есть Толстой, Боборыкин,
Лесков, Шеллер, Чехов, Короленко, и еще много найдется. Чем это не литература?
А вот мы сами по почину В. П. Буренина умаляем ее значение и все как будто
недовольны ею и более довольны прочим обществом. А ведь это все-таки до
сих пор несоизмеримые вещи. Каковы бы мы ни были, но ум и совесть живут
и нашей среде, а не с приказными. Уж этого никто не отымет от нашей среды,
и не уходить из нее надо, а гордиться ею и украшать ее своими страданиями
и поисках истины и одухотворенной красоты.
Как ни был, однако, Лесков самоуверен в своих суждениях о русской жизни
и литературе, но были и для него вопросы, в которых и он почитал за лучшее
быть сдержанным. Не только метать куски грязи в несимпатичных ему людей
или восторгаться друзьями, но в спокойном состоянии духа он мог держать
нейтралитет и быть очень скромным во многих принципиальных делах.
—	Есть много вопросов в русской жизни, — признавался он мне неоднократ¬
но, — о которых я много читал, думал и все-таки не имею своего о них мнения,
на котором бы настаивал. Это вопросы: еврейский, об общине и обязательном
н России обучении. Нельзя все знать. Нужно чего-нибудь и не знать или говорить
личное мнение, не обязательное для всех. Я до сих пор не знаю, хорошо я сделал
или нет, что, благодаря, может быть, исключительно мне, в России не введена
система обязательного обучения крестьянских детей. Я не знал, прав ли я был,
когда очень давно в Ученом комитете Министерства народного просвещения
обсуждался вопрос об обязанности посещать крестьянским детям школы, и все
были почти согласны, но я один восстал, и здесь-то мы схватились с Лемониусом.
—	Вы прежде школы постройте, чтобы не ходить в них за 20 верст в стужу
и снег. Ведь дети перемерзнут в дороге, или волки их поедят. Ведь в принципе
это хорошо непременно учиться, да у нас зимы холодные, а у крестьянских
детей одежды теплой нет... Это в Европе хорошо, а у нас холод и волки. Затем,
позвольте вас спросить, что вы будете делать, если отец не пошлет сына в школу,
а ему он будет нужен по хозяйству?
—	Штрафовать отца...
—	Ну вот мы договорились... Штрафовать и в острог сажать... Да знаете
ли вы, что этими мерами вы воспитаете страшную ненависть к образованию?
Отец-то после порки его и штрафа за сына возьмет да и убьет сына... От нашего
мужика все станется. Вот вы чего хотите, а я не хочу этого. Я знаю русский на¬
род, знаю, к чему поведет это обязательное обучение.
После моей речи большинство присоединилось ко мне, но и до сих пор, хотя
я думаю по-прежнему об обязательном обучении в России, я не уверен в том, что
моя правда, что было бы хуже при обязательности обучения, что я принес пользу
родине и т. д. Я не мог вести себя иначе, но я не имею смелости отговаривать
163

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
вас думать иначе. То же и о евреях: для себя я имею мнение, что лучше жить
братски со всеми национальностями, и высказываю это мнение; но сам боюсь
евреев и избегаю их. Я за равноправность, но не за евреев...
Для разъяснения мысли Николая Семеновича я заметил ему:
—	Однако, нет разницы между дурным евреем и дурным русским. Борьба
должна быть против дурных людей. Против дурных русских мы не устанавли¬
ваем черты оседлости и ограничения прав человека, но мы боремся против них,
как и со всяким злом, разнообразно. То же самое следует делать и с дурным
евреем, оставив самую нацию в покое. Сделайте наш русский народ реальным
и могучим, тогда еврей будет не страшен. А зло всюду есть: выйдите за ворота
и вы увидите среди своих тех же евреев... Но что же из этого? Неужели искать
озера, где бы всех их потопить? Не лучше ли обезопасить себя от них укрепле¬
нием общего порядка вещей? Как же на самом деле иначе-то поступать? Высе¬
лить их... Но кого и куда? Закка и Гинсбурга не выселишь, так почему других
выселять! Первогильдийного купца не трогать, а прочих выселять? Но ведь это
значит помогать капиталу, и разве богатый еврей лучше бедного? Потом, куда
их выселить? За границу... К другим людям?.. Но ведь это не искоренение зла,
а перенесение с одного места на другое?
—	Мое отношение к еврейскому вопросу такое же самое, — отозвался
Лесков. — Если мне нужно купить сапоги и передо мной будут сапожники —
немец, поляк, русский и еврей — то я зайду к немцу; если нет немца, зайду
к поляку и т. д. К еврею зайду после. Я знаю его недостатки и что он где-нибудь
да сфальшивит. Но все же он человек, и нет разницы между дурными людьми
всякой национальности.
Таким образом, по еврейскому вопросу у Лескова не было прямолинейности,
и он сам признавал его для себя «проклятым». Тем не менее, помню, к нему однаж¬
ды пришла беллетристка И. Ш. М-ъ539 — и шутя заявила в разговоре следующее:
—	Прежде я ненавидела поляков, а теперь ненавижу еврейскую нацию...
Подарите мне, Николай Семенович, хоть жидов-то! Неужели вы не можете
разрешить мне ненавидеть эту нацию?
—	Я могу только не спорить с вами о ней, а разрешать ненависть или запре¬
щать я не призван. Если, — продолжал он иронически, — уж непременно вам
надо кого-нибудь ненавидеть и вы не можете без этого обойтись и не стыдитесь
в этом признаваться, то это дело ваше; но дарить целую нацию какому-нибудь
человеконенавистнику не мог бы и сам Ирод.
О русской поземельной общине Н. С. Лесков также не имел твердого мнения.
Он часто замечал:
—	Дай крестьянину свободу распоряжаться своею землею, как он хочет,
он ее пропьет. Ведь и мы живем не по средствам, а наша жизнь еще не бедна.
164

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия мемуарах
Удивительно ли, что крестьянин пожелает и получше есть, и получше одеться,
и повеселиться; и удивительно ли, имея что заложить (землю), он заложит или
продаст ее на удовлетворение естественных желаний пожить лучше? Но я не ска¬
зал бы, несмотря на это, что я на стороне невежественной и лишенной пред¬
ставительства общины с ее переделами при кошачьих наделах, мирской властью,
с круговой порукой и т. д. Цифрами вы доказываете, что общинные земли не менее
доходны, чем подворные и т. д. Ну и доказывайте своими цифрами в пользу
общины, а только ее противники всегда могут возразить вам: дух человеческий
гаков, что человек бережет свою лошадь более, чем чужую; свою землю обраба¬
тывает лучше, чем чужую и т. д. Европа умерла бы с голоду, если бы не бросила
общину и не перешла бы к подворному владению. Какая там у вас статистика,
что за цифры, кто и как их собирал, — я не знаю, но знаю, что и статистику,
и политическую экономию я давно уже перестал считать за науки; а вот дух
человеческий, характер людей — это точная наука; одной ею я и руковожусь
и решениях социальных вопросов. Пока мне не докажут, что человек бережет
общественный интерес более своего, любит государство более, чем семью, что
по природе он альтруист и т. д., до тех пор я молчу об общине. Сам я не пошел
бы жить в общину и подчиняться миру. А раз это так, я уже не могу сознательно
проповедовать мужику подчиняться «старикам» и рекомендовать то, что самому
мне не нужно. Я боялся бы войти в общину и лишиться той личной свободы,
которой теперь располагаю. Впрочем, в глубине души я думаю, в общинах ли
бесправно будет жить русский мужик на кошачьем наделе, подворно ли он
будет владеть куском земли, куда курицу некуда выгнать, в обоих случаях ему
придется погибать. Мы оградились от Европы китайской стеной, внутри у себя
устроили «загоны» — здесь и таится погибель моя...540
—	Но что же вы ждете?..
—	А ничего. Почем я знаю, что будет... Придут, может быть, немцы, шведы,
какие-нибудь новые норманны и завоюют нас... Почем я знаю! Может быть,
и это будет. А, может быть, все будет хорошо у нас; и обязательное образование,
и община, и национальные вопросы — все устроится к общему благополучию.
Гак далеко я ничего не вижу, а теперь, «жизнь поняв, остаться жить — нужно
немалое геройство»541, — заключал Лесков неоднократно.
Россия для него являлась весьма часто больным человеком: «Скажи ему,
чтоб он мало ел, — плохо; скажи, чтобы кушал, — тоже плохо. Гулять разреши —
простудится; не разреши — в комнатах сомлеет... Все плохо. Средины у них
пет. Здоровый человек знает всему меру, а больной перекатывается от одной
крайности к другой, и все выходит худо».
Было еще одно обстоятельство из литературной жизни, которое Лесков с тру¬
дом понимал. Он не мог признать и описание красоты без облагораживающего
165

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S3
в мемуарах
ее влияния на характеры людей. Если же красота этому не служит, то в опи¬
сании женских ножек и грудей, конечно, один только разврат, и исчезновение
подобного рода беллетристики, особенно расплодившейся за последнее время,
необходимо приветствовать радостно.
—	Но как же поэты-то? — восклицал Лесков. — Они скажут мне: «Так-то вы
любите свое искусство! Последнее в себе самом ищет цели, а не в жизни». Вот
такое-то искусство, — продолжал он, мысленно возражая какому-то поэту, —
и должно исчезнуть. На Л. Н. Толстом это заметнее всего... Да, и я утверждаю,
что вообще беллетристика, в форме романов и стихов, сделав свое дело, может
исчезнуть, уступая новому роду творчества... Нельзя же узаконять на одной линии
творчество Апухтина и Л. Н. Толстого, читать стихи В. Л. Велички, посвященные
мне542, а другие — кронштадтскому священнику... 543 А поэтам это нипочем!
Лесков показал мне вырезанные им из газет стихи К. Фофанова, почти одно¬
временно посвященные А. Фету и Л. Н. Толстому.
—	Читайте! Читайте! — восклицал он.
А. А. Фету
Есть в природе бесконечной
Тайные мечты.
Осеняемые вечной
Силой красоты.
Есть волшебного эфира
Тени и огни,
Не от мира, но для мира
Родились они.
И бессильны перед ними
Кисти и резцы...
Но созвучьями живыми
Вещие певцы
Уловляют их и вносят
На скрижаль веков,
И не свеет, и не скосит
Время этих снов.
И пока горит мерцанье
В чарах бытия:
«Шепот, робкое дыханье,
Трели соловья»,
И пока святым искусством
Радуется свет,
Будет дорог нежным чувствам
Вдохновенный Фет544.
166

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
5
в мемуарах
Льву Николаевичу Толстому
Я знаю мир души твоей;
Земному миру он не сроден.
Земной мир соткан из цепей,
А твой, как молодость, свободен.
Не золотой телец — твой бог,
Не осквернен твой храм наживой.
Ты перед торжищем тревог
Стоишь, как жрец благочестивый!
Ты, как пророк, явился нам,
Тебе чужды пороки наши —
И сладкой лести фимиам,
И злом отравленные чаши.
Ты хочешь небо низвести
На нашу сумрачную землю.
Остановясь на полпути,
Тебе доверчиво я внемлю.
Слежу за гением твоим,
Горжусь его полетом смелым...
Но в изумленьи оробелом
Не смею следовать за ним!..545
— Каковы стихи? Прелесть! Музыка! И все-таки этот род творчества, — говорил
Лесков, — должен исчезнуть. Не говоря уже о том, что таким неестественным
языком трудно выражать свои мысли, но главная причина в том, что люди буду¬
щего перестанут быть en tout cas («Антука»)546 и явятся с более определенными
характерами и задачами в нашу литературу. Если же и не явятся такие писатели
и они будут посвящать стихи одновременно и Апухтину и Л. Н. Толстому, то
я ничего не понимаю в грядущем веке и нужно торопиться умирать...547
XV
О Л. Н. Толстом и толстовцах.
Лесков неоднократно замечал:
— О Льве Николаевиче Толстом надо говорить языком иным, а не тем, каким
до сих пор говорят о нем. Мы не хотим назвать его настоящим именем, а его
167

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
смело можно назвать мудрецом. Клади рядом с ним Эпиктета, Сократа... Вот
где его место. А мы стихи на него сочиняем а 1а Величко да пишем фельетоны...
Какое пошлое общество! После него останется пустыня... Вот тогда только все
почувствуют это. Говорят, я ему подражаю. Нисколько! Когда писал Толстой
«Анну Каренину», я уже был близок к тому, что теперь говорю. Я уже копал
ту кучу, которую стал и Лев Николаевич копать. Но только у него свет ярче,
и я пошел за ним с своей плошкой. У него огромный факел, а у меня мерцает
маленькая плошка... Я и тороплюсь за ним! Тороплюсь! Разве это худо, что
мы на старости лет заговорили о праведной жизни? Разве лучше, если бы мы,
старики, продолжали ездить по Ливадиям и Аркадиям? Печальна та страна, где
старики плохи: не у кого молодежи будет поучиться. Я пил, курил, развратни¬
чал, а теперь бросил и другим советую искать опору в жизни в другом ее об¬
разе. О, я радуюсь, что могу идти в настоящее время за Львом Николаевичем,
не оглядываясь на прошлое и не укоряя себя им.
Он любил иногда приводить к себе следующее место из своей «Юдоли»:
Я постоянно чувствую, как не хорошо иметь неопрятное прошлое; чистых
не в чем упрекать и на них выдумывать, а о нас можно говорить правду, кото¬
рая тяжелее всякой лжи, но то дурное, что я делал, я уже оставил. Говорят, что,
перестав грешить, надо каяться; но я не нахожу никакой пользы в том, чтобы
порочный человек, сознав свои дурные дела, сидел бы и все смотрел на свой
живот, как это делают какие-то чудаки в Индии. У очень многих людей в их
прошедшем есть порядочное болото, но что же пользы возиться в этом болоте?
Лучше поскорее встать да отряхнуться и идти доброй дорогой. Так я и живу,
«отряхнувшись», и я не хочу жить иначе, несмотря на все мое «порядочное
болото в прошлом»548.
Лев Толстой с отрицанием денег, женщин и власти так сильно увлекал его, что
на мое замечание о том, что с этими мыслями в настоящее время тоже идти
«некуда», Лесков горячо восклицал:
— Все вы неправы в том, что обязываете Толстого непременно писать для
настоящего времени. Он имеет право на два века вперед смотреть. Вы ему воз¬
ражаете, что современные государства не могут быть без войска, а он — точно
этого не знает! — смеется над такими государствами и нисколько не дорожит
вашими доводами; вы замечаете, что женщина, зашитая в платье по шею, не нра¬
вится вам, а Толстой и не хочет, чтобы она вам нравилась; вы говорите, что без
денег не дадут вам ни мяса, ни муки, ни булки и никакого другого чужого труда,
а Толстой и сам не хочет, чтобы вы владели чужим трудом в денежной форме
и т. д. Стоит только дунуть на каждого его противника с этой точки зрения,
и от последнего ничего не останется. До смешного доходит эта полемика наших
168

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
журналистов, не умеющих даже понять того, что они возражают не по адресу
Л. Н. Толстого, и не понимают даже его исходной точки зрения.
—	Ведь эта «точка» очень тяжела...
—	А вот Толстой ее ищет, и нужно доказать, что мы станем хуже после того,
как познакомимся с ней.
—	Идеи, которые некому осуществлять, дурные идеи, — улыбаясь, замечал
я иногда Лескову его собственными словами.
Он принимался усиленно дергать головой, учащенно тереть ладонью перено¬
сицу и вдруг останавливал на мне свои черные, блестящие злым огоньком глаза.
—	Вы так думаете? — спрашивал он строго. — Ну, так знайте, что идеи
Толстого — каждого уже сделали лучше, чем он был до него! А кто посерьезнее
обратится к ним, тот и совсем будет неспокоен в своей яме до тех пор, пока
не вылезет из нее.
—	За осуществление этих идей берутся очень слабые люди...
—	Да, это так... Но все-таки дело ведется ими. Они ведут его. Чистое учение
Л[ьва] Н[иколаеви]ча заглохнет без них, а они его проведут в «колонии», исказят
его там и, по распадении «колонии», пустят в широкий свет... Здесь оно уже очи¬
стится лучшими людьми от ненужных примесей. Да и односторонность их не так
уж опасна для идей. Квакеры также узки и односторонни... Но ведь в этом вся их
сила. Отымите у них эту твердость: не снимать шапки там, где принято снимать,
молиться не свечке, а духу и т. д. — от них ничего не останется. Выньте этот гвоздь,
и все рассыпется. Какая же это односторонность и тупость, если в этом их сила?
Наконец, очень умные люди не пойдут в колонии. Они понимают, какие колонии
возможны с современными мужчинишками. Не пойдут с ними. А полудурье лезет,
братается, ссорится и разбегается... Что же, это все хорошо! Они-то и разнесут
идеи Толстого... Ведь они, а не умные, взялись проводить их в жизнь и интересо¬
вать ими общество. Так всегда... Неудачники — первые проводники великих идей,
и не смеяться следует над ними, а принимать их ласково и участливо.
—	Очередная работа, Николай Семенович, совсем не в том, чтобы идти в до¬
бродетельные пастухи... Недостает добродетельных и твердых деятелей на госу¬
дарственном и общественном поприщах. Государство еще не выполнило своей
ближайшей задачи: предоставить гарантию личности, а народу — надлежащие
формы для его самодеятельности, чтобы можно было тогда с ним вместе думать
и работать. В руках интеллигенции вся власть создать народ к политической
жизни и тогда уже мечтать о Л. Толстом.
Мне иногда удавалось настоять на своем, и тогда Лесков брал в руки карточку
графа Лорис-Меликова и замечал:
—	Из всех генералов у меня только эта «диктатура сердца»549 имеется... Ко¬
нечно, государственная жизнь идет более медленным путем, чем философская,
169

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
и русская интеллигенция мало подготовлена к ее передовым задачам. Толстой
совсем отчаялся в ней и отзывает ее к Евангелию и на ручной труд; но и здесь
наш интеллигент такой же «лепетун», как и «либеральный бубен» ранее... Про¬
клятая страна, где только злые люди объединяются и умеют отлично приводить
в исполнение свои замыслы.
Под этим настроением Н. С. опять спускался на землю, писал свой «Зимний
день» с горьким упреком по адресу толстовцев и восторгался по нескольку раз
словами Вл. Соловьева:
Величайший акт социальной справедливости в нашей истории, конечно, не мог
бы совершиться, если бы Радищев, Тургенев, Самарин, Милютин, Черкасский
прониклись стремлением к «опрощению» и вместо своей литературной, обще¬
ственной и политической деятельности предались паханию земли. Их собственные
крестьяне при этом и были бы, может быть, отпущены на волю, но крепостное
право вообще осталось бы в своей силе. Не было бы оно уничтожено и в том
случае, если бы преобразовательной ломки Петра Великого вовсе не произошло
и названные деятели, подобно их предкам, должны были бы заседать в боярской
думе или в холопьем приказе, отличаясь от своих крепостных только более
богатыми кафтанами, а не европейским образованием550.
Таким образом, примыкая теоретически всецело к идеалам Толстого, Лесков
высоко чтил и законодателя с европейским образованием, мероприятия которого
были в христианском духе.
—	Какой ужас! — восклицал он. — Если бы вся власть из рук интеллигенции
перешла к статским советникам г. Щедрина, а интеллигентные люди принялись
бы пахать землю у Энгельгардта или Толстого. Ничего бы страна не выиграла!
Он вскоре написал для народа «Христос в гостях у мужика», «Совестный
Данило», «Прекрасная Аза», «Фигура» и «Пустоплясы». Наконец, в дополнение
десятитомному собранию его сочинений, вышедших в 1889 году, появляется
в 1893 году XI том с «Полунощниками», «Юдолью», «Часом воли Божией»
и легендарными рассказами из Прологов. Влияние Толстого здесь чувствуется
очень сильно, но это влияние переработано Лесковым собственными силами,
и в самое последнее время его критический ум уже не во всем соглашался
с Львом Николаевичем.
—	Зачем это он нападает на науку? — в недоумении он спрашивал. — Разве
так уж у нас ее много и она мешает чему-нибудь? Пусть учатся! Зачем это от¬
рицать? Вот тоже и мыло, гребешок, ванна и т. п. Ведь нельзя же без этого, а ему
не нужно... Шутник этот Лев Николаевич! Зачем действительно женщине не за¬
ботиться о красоте и изяществе; зачем ходить ко мне в гости без галош и топтать
чистый пол грязью?
170

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия у* мемуарах
С удовольствием читал Лесков статьи Вл. Соловьева против Льва Николае¬
вича («Идеалы и идолы», «Нравственные основы общества»551 и др.) и говорил:
—	Вот приятно читать того и другого по одним и тем же вопросам. Есть
у кого поучиться, чем духу жить.
Никогда не смешивая Льва Николаевича с его последователями, Лесков писал
в «Зимнем дне» о них, что «они всё говорят, говорят и говорят, а дела с воро¬
бьиный нос не делают. Это очень скучно. Если противны делались те, которые
все собирались “работать над Боклем”, то противны и эти, когда видишь, что
они умеют только палочкой ручьи ковырять. Одни и другие роняют то, к чему
поучают относиться с почтением».
Разумеется, он негодовал на толстовцев отвлеченно, называя их фразерами;
но при встрече с ними был чрезвычайно мил и принимал их у себя на квартире
ласково. Его критика не имела личного характера, и потому сами толстовцы
могут спокойно выслушать ее. Он неоднократно говорил о них:
—	Они очень круто поворачивают. Нельзя десяти человекам жить на пяти
десятинах, питаясь горохом и отапливая избу чугункой. Ныне и мужик прикупает
землицы, улучшает харч и по праздникам ходит в сапогах и ищет иногда книжку.
Все это хорошо. А наши — если они идут в народ учиться у него «ковырять»
землю и выпахивать чернозем, то мне и разговаривать с ними не о чем. Пусть
остаются себе «ковырялками», если это им приятно. Я думал, что они несут
в народ высшую культуру, удобства жизни и лучшее о ней пониманье. А они
все себе вопросы делают: есть мясо или нет; ходить в ситце или носить посконь,
надевать сапоги или резиновые галоши и т. д. Право, это неважно. Эта травяная
пища и резиновые галоши, сдается мне, те же очки и пледы в шестидесятых
годах. Силы уходят на малые дела... Вот гораздо важнее, чтобы, согласившись
жить вместе, они не побросали бы друг друга... А то ведь это тот же нигилизм.
Хорошая идея, которая губит дело, — самая гадкая идея... Нигилизм погубил
себя тем, что преувеличивал свои силы, когда оказалось, что настоящих ниги¬
листов по пальцам можно сосчитать... Кроме того, он расходовался на мелочи,
как и толстовщина. Ах, какая это пророческая книга «Некуда»! Ведь вот второй
раз в своей жизни я вижу перед собой тех же легких людей, увлеченных теорией,
но на которых нельзя положиться. Здесь не виноваты учителя: прежде Герцен
и Чернышевский, а теперь Л. Толстой. Легкие люди по наследству нам достались,
а наши учителя дают им только направление. А если вы хотите громкими именами
кодифицировать свою жизнь, то в подробностях запутается и Лев Николаевич.
Толстовцы — немножко чище нигилистов, но характер тот же: та же фраза и не¬
возможность положиться на нее.
Николай Семенович рассказал мне при этом про распадение одной толстовской
общины, в которую сманили со службы чиновника и девушку из хорошей семьи.
171

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
—	Да ведь это те же нигилисты! Право, те же! То же бессердечие... Оправ¬
дываются тем, что если нельзя приневоливать жить в общине других людей, то
нельзя и себя самого приневоливать к тому же. Спрашиваю: «Да ведь вы обещали
впятером жить и сообща обрабатывать землю, и среди вас была еще одна девушка?»
-Да.
—	Затем один из вас поехал в город навестить больного отца и там остался;
другой поехал получать наследство и тоже не вернулся; третий уехал, потому
что «скучно показалось» ковырять землю, и наконец вы ушли. Осталась одна
только девушка, с тонкими руками, которыми нельзя наколоть дров на чугунку
и запрячь лошадь, чтобы уехать из этой опустелой колонии. Но ведь это значит,
вы все лгали друг перед другом и обманули каждый по очереди.
—	Чем же?
—	Вы дали слово жить вместе и не исполнили его.
—	Нельзя же силой держать в общине.
—	Тогда, значит, у вас слова нет, и с вами никакого дела нельзя иметь! Ведь
вы те же подлецы тогда! Как же та девушка-то: ведь она рассчитывала в колонии
жить с новыми людьми, а вы ее бросили? Честно ли это? Живого дела нельзя
иметь с вами; вы тотчас же изменяете своим обещаниям. Вы те же нигилисты...
Садись и пиши на вас второе «Некуда».
Сообщая этот пересказ Николая Семеновича, я должен вообще заметить, что
истинное происшествие в означенной колонии могло быть в беседе переработано
Лесковым, сообразно идее, которую он хотел провести и имел для этого доста¬
точно данных. Всегда настроенный очень сильно в одном направлении, Лесков
старался быть верным только в общем и принципиально; но и здесь, надо за¬
метить, он в каждом предмете умел неожиданно иногда для себя самого найти
новую сторону и осветить предмет заново. Получались иногда противоречия,
но всегда интересные и проникнутые исканием истины.
Не менее сильно он осуждал в деятельности толстовцев закрытие в Петербурге
фирмы «Посредник»552, попрошайничество заведующих изданием народных книг
у литераторов даровых статей, отлично понимая, что вместо «обирательства»
бедных писателей и передачи издательского дела г. Сытину можно было бы
издательство народных книг поставить самостоятельно и организовать на соб¬
ственные средства людям, искренне расположенным к Толстому553.
—	А это они только себя тешат, — восклицал он с негодованием. — Это те
же нигилисты... Будь я моложе — садись и пиши на них второе «Некуда». Ведь
какая богатая тема, и они дождутся, что их опишут так же беспощадно, как это
сделано мною с нигилиствующими фразерами. Писатель, который примется за
них, сразу создаст себе имя, и ничего нет легче описать их! Но ведь писатели-то
наши, черт их знает, чего глядят и чего ждут... Горе!
172

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
&
в мемуарах
Следя за отвлеченной мыслью Л. Н. Толстого, Н. С. Лесков учил, однако,
считаться и с практическими условиями жизни, предостерегая не «лепетать»
об идеалах, если не умеешь в то же время создать для себя даже сносной семьи
и собственного полезного дела.
Он часто говорил о дорогих ему идеях с сетованием:
—	Не кончатся ли они со смертью Л. Н. Толстого? Что сделано толстовцами
для того, чтобы их христианские взгляды перешли в народную жизнь? Отчего
Чертков не сумел даже удержать «Посредник» в Петербурге... Он погубил его,
передав издание Сытину. Последний должен быть только передатчиком (офеней)...
Что это, наконец, за союз с Сытиным, издающим Л. Толстого наряду с «Тайна¬
ми загробной жизни»554 или «Ключами к женскому сердцу»555? Зачем разные
«лепетуны» выпрашивают у гг. Сибиряковых средства на издание «сборников»,
когда все это можно было держать в своих собственных руках, не прибегая
к Сытиным и Сибиряковым?556 Или богатые толстовцы держатся поговорки:
сам не ем, так и другим не дам?
Восторгаясь высотами духа толстовцев, Лесков скорбел, что все это на практике
не идет дальше копеечных книжонок и заигрываний с Сытиными и Сибиряковыми.
—	Не мудрено, — говорил он, — если некоторые из толстовцев, оторвавшись
от проторенных дорог и старых идеалов, быстро примыкают потом к ним опять,
нидя там готовые формы для деятельности более широкой и плодотворной, чем
«лепетанье»... Если нигилизм был полон ренегатства, то толстовизм на словах
и в делах «с воробьиный нос», при барстве самых видных в нем людей — луч¬
шее средство изменить Л. Н. Толстому и поклониться моему Туберозову. А от
нигилистки и жандарма родились все, как мои герои «На ножах»... Лепечут
да тешут гг. Чертковых, и ни в ком настоящей любви к людям и ума о том, что
дело должно быть в деле, а не в моих только личных руках! В письме от 6 апреля
1894 г. к одной известной писательнице он замечает:
То, что Вы пишете о «толстовцах», очень интересно. Я тоже не спускаю с глаз
и думаю, что ими можно уже заниматься; но непременно с полным отделением
их от самого того, кто дал им их имя или «кличку». Некоторые имена, из тех,
которых Вьь называете, мне известны. Клопский даже очень любопытен, если
только он не в состоянии невменяемости. В способность Бирюкова] к пахоте —
не верю. Если он пашет, то я жалею его бедную лошадь, которой сей «лепетун»
подрежет сошником ноги. Я преглупо раздражаюсь, когда слышу их «лепетанье»
о работе. Пусть «ковыряют», но не «лепечут». Довольно они уже посмешили
людей, которые их не стоят557.
() другом толстовце (Ч[ертко]ве) за день или два до смерти Н. С. пишет, что тот
по приезде в Петербург не был у него, и иронически прибавляет: «Они обижены!
173

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
Я ведь обязан их оберегать, а не правду говорить»558. Эту «правду» он и высказал
в «Зимнем дне» (т. XII). Для Лескова более ценны были какой-нибудь Однодум
и комическая Фигура559, чем разносторонне развитый человек, не умеющий
приложить к жизни свои теории и отравляющий ими всякого, кто ему поверит
и пойдет с ним рука об руку.
Пытливый и требовательный ум Лескова, успокоенный на время яснопо¬
лянским мудрецом, с тревогой, однако, приглядывался к «толстовцам», и недо¬
вольство росло в нем все сильнее и сильнее.
Но, отмечая саркастически «лепетунов» толстовского толка, Лесков высоко
ставил Л. Н. Толстого и его принципы. Ко всякой критике его учения он был
беспощаден и любого противника умел сделать смешным. Помню, он пере¬
давал мне свою беседу о Толстом с одной из наших писательниц в следующем
юмористическом виде:
—	Л. Толстой за последнее время третируется в литературе, как последний
дурак. Недавно приходит ко мне литературная дама с романом в руках, где ее
героиня не знает, что делать с собой. Ее, видите ли, выдали насильно замуж
шестнадцати лет; но она осталась девой, хотя и имела ребенка.
—	Как же это? — спрашиваю.
—	Насилие! Насилие! В нравственном смысле она осталась невинной. Затем
она начала хлопотать о разводе с мужем, но для этого надо пройти грязную
судебную процедуру. — Но она не хочет. Из принципа не хочет прибегать ко
лжи и изобличению.
—	Тогда не разводись, — замечаю...
—	Но она полюбила другого, — говорит литературная дама.
—	Тогда живи с другим.
—	Она не хочет вне брака... Из принципа!
—	Так что же для такой дуры, которая не хочет ни так, ни этак, издавать
новый закон, что ли?
—	Да ведь эта дура — ваш Л. Толстой. Моя героиня живет по толстовскому
ученью и вот мучится в практических столкновениях с жизнью.
—	Вы хотите сказать, что Л. Толстой — такой же дурак?
—	Да, да... Все так говорят. Вот к чему его учение ведет... Я это изобразила
в романе.
Сказал я ей, что у нее у самой дважды два — стеариновые свечи560, и мы
расстались.
С глубоким негодованием встречал Лесков и газетные инсинуации по адресу
Толстого.
—	Удивительная у нас уличная пресса, — восклицал он неоднократно. — Ведь
могла бы она, кажется, пробавляться убийствами да скандалами. А, могла бы?
174

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
У нее достаточно поставщиков этого материала... Так нет! Ей мало пошлости.
Надо еще подлости. Запретит ей Грессер трогать околоточных надзирателей,
она примется за Л. Толстого. Никого нельзя ругать безнаказанно, — ну, пусть
и отдувается за это Л. Толстой. Этого можно поносить...
Помню также в кабинете у Лескова кто-то вздумал объяснять привязанность
к военной службе тем, что можно любить лошадь и солдатов.
— Лошадь вы можете купить, — холодно ответил Лесков. — А почему вы
не любите просто человека, а любите непременно наряженного в куртку с мед¬
ными пуговицами — этого я не понимаю... Впрочем, эго ведь «толстовство»? —
насмешливо спросил он и перестал говорить с гостем.
XVI
Позднейшие критики Н. С. Лескова: С. А. Венгерову В. П. Буренин,
Я К. Михайловский, А. Л. Флексер-Волынский, С. К. из «Нового
слова» за окт[ябръ] 1896 г., «Русская мысль», январь 1897 г.,
А.	Б. из «Мира Божьего» за янв[арь] 1897 г.561
Н. С. Лесков — не Толстой и даже не Тургенев по художественным силам, во¬
преки заявлению г. Сементковского562, но он в то же время и не Данилевский,
не Левитов, не Хвощинская и не Слепцов, как пишет о нем В. П. Буренин563. Он
превосходит всех их талантом и содержательностью. Кто знал поименных лиц,
а также и Лескова — тому легко оценить преимущество огромного ума Лескова,
большую начитанность, уменье пользоваться своими знаниями, его эрудицию,
всегда оригинальную и поражающую своей определенностью и бесспорностью,
скрепленную образами из действительности. Он был знаком не только с верхами
журналистики, но и со множеством оригинальных произведений.
Его библиотека состояла из редких и по преимуществу философских книг.
После его смерти она оценена была букинистами в две тысячи рублей, и тот, кто
приобрел ее экземпляры, найдет всюду следы усердного чтения и изучения их564.
С большим уважением говорит о Лескове С. А. Венгеров в «Энциклопедическом
словаре» Брокгауза:
Больше всего поражает в Лескове то, что Тургенев назвал «выдумкою». Ни у од¬
ного русского писателя нет такого неисчерпаемого богатства фабулы. У Лескова
есть повести, занимающие всего 5-6 листов, но которых по обилию содержания
хватило бы на многие томы. Таков в особенности «Очарованный странник»,
где буквально на каждой странице новый сюжет, новое интересное положение
и новые краски. Он в этом отношении напоминает сборники легенд, содержание
175

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
которых накоплялось целыми поколениями. В тесной связи с богатством фабулы
находится сконцентрированность беллетристической манеры Лескова. [...] он
всегда писал замечательно сжато, почти совершенно устраняя всякого рода бал¬
ласт. Замечателен, наконец, колоритный и оригинальный язык Лескова. [...]. <Его
переработка рассказов и легенд из «Пролога» вызывает в критике справедливое
к ним удивлением Написанные в стиле легенд Флобера, эти рассказы блещут
реализмом, столь необычным у нас в произведениях такого рода565.
В современной критике раздаются и голоса, пытающиеся умалить значение Ле¬
скова. Считаем необходимым привести эти мнения для большего беспристрастия
и свободы, чтобы сам читатель мог прийти к самостоятельному заключению
о Лескове после выслушания обеих сторон. Начинаю с В. П. Буренина.
Признавая за Лесковым знание русской жизни, серьезную наблюдательность
и своеобразность, г. Буренин приписывает ему «грубость и очень часто полное
отсутствие вкуса, ограниченность и поверхность художественного и этического
понимания, наконец, просто недостаточность образования и развития, — разу¬
меется, относительную недостаточность, по сравнении с развитием и образова¬
нием настоящих “первоклассных” деятелей литературы, к которым теперь хотят
приравнять Лескова разные quasi-критики»566.
Лесков, по его мнению, «сочинял свои романы по обычным шаблонам, дра¬
матизировал отношения своих героев по рутине, а любовь всегда изображал
книжно и лубочно: или чувственно-грубо, почти скабрезно, или же с фальшивою
сантиментальностью и картинным романтизмом. Ни одного женского лица не то
что уж художественно-прекрасного, а даже только приближающегося к красоте
он не создал. Когда он желал идеализировать женщину — он всегда являлся при¬
торным и лицемерным. Изображения грубых, жестоких и пошлых женских натур
удавались ему лучше; но и тут он рубил топором из дерева, как ремесленник,
а не высекал резцом из мрамора, как художник»567. Чтение Полного собрания
сочинений Н. С. Лескова568 всего лучше покажет читателю: может ли Лесков
прелестью изображения русской жизни и самых глубоких сторон человеческой
души привлекать к себе читателя и воспитывать его в альтруистическом духе,
или большинство произведений этого «малообразованного» и «вульгарного»
«дровокола»569 имели в свое время только успех скандала, «как полицейский
протокол о скабрезном происшествии дня», а теперь «выходят просто-напро¬
сто скучными, донельзя растянутыми и поверхностными беллетристическими
работами, притом необычайно топорными и вульгарными»570.
Умаление г. Бурениным литературного значения Лескова мы объясняем себе
тем, что он не следил за его позднейшей деятельностью, в которой так заметен
умственный рост Н. С. Лескова и неодолимая прелесть внутреннего света, кото¬
рым он горел; что касается раннего знакомства с Лесковым, то, по собственному
176

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
РоссияК^в мемуарах
признанию г. Буренина, он для возобновления памяти «как-то вздумал перечиты¬
вать “Некуда” и “На ножах” — и не мог, при всем желании, одолеть и половины
этих длиннейших произведений»571.
Немудрено, таким образом, что в отзыве г. Буренина о Лескове играло не¬
малую роль, кроме недостаточности сведений, и личное их недружелюбие друг
к другу, проявлявшееся с обеих сторон и ранее в печати572.
Между тем, надо сказать, что, конечно, Лесков уступает корифеям литерату¬
ры и идейным служением обществу, и художественностью. Хотя тургеневские
и гончаровские герои все-таки уже немного устарели и являются для нас более
представителями николаевского и александровского времени, чем героями буду¬
щего, тем не менее их типы крупнее по историческому значению, чем лесковские
«архиереи» и «праведники». Но нельзя никак согласиться с В. П. Бурениным,
что «место Лескова как раз там, где стоят, напр[имер], такие второстепенные
беллетристы, как Писемский, Боборыкин, Мельников, Данилевский, Крестов-
ский-псевдоним (Хвощинская), Левитов, Слепцов и т. д.» 573. Если бы даже
художественным дарованием он был равен указанным писателям, то и тогда
Лесков отличался бы от них более глубоким миросозерцанием и лучшим зна¬
нием русской жизни. Неужели на самом деле Хвощинская с миросозерцанием
женщины и героями исключительно из хлыщей, Писемский с его циническим
отношением к жизни, Данилевский — с либерализмом чиновника — могут идти
в параллель с Лесковым? Его место, конечно, не среди Толстого и Тургенева,
но тотчас за ними совершенно в одиночестве...
Тем более нельзя согласиться с Н. К. Михайловским, который в «Русском богат¬
стве» за июнь 1897 г. посвятил целую статью художественной оценке Н. С. Лескова,
ограничиваясь перечислением одних воображаемых его недостатков. Такой прием
критики всегда является в печати глумлением над писателем, а не оценкой его
деятельности. Он корит Лескова «чрезмерностью» и «артистической удалью» его
языка, отсутствием центра и единства фабулы, пестрота которой утомляет чита¬
теля «чрезмерно» нанизанностью, вроде бус на нитку, одних эпизодов на другие;
преувеличенным характером действующих лиц: либо дьяволов, либо ангелов
и, наконец, чрезмерным консерватизмом политического образа мыслей. Эти
совершенно лишенные оснований отзывы, — в чем легко убедиться при чтении
Лескова — особенно выдают себя в отдельных приговорах г. Михайловского над
Лесковым. В воспоминаниях о «Печерских антиках» Лесков выводит некоего
Берлинского, склонного к анекдотическим импровизациям; г. Михайловский
осуждает автора за то, что «фантазии Берлинского можно принять за историческую
правду». Кроме того, нисколько не стесняясь, г. Михайловский видит «некоторую
родственность» между Лесковым и Берлинским...574 Интересно сопоставить эти
критические отзывы с мнениями читателей Лескова. «Печерские антики» печатались
177

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
Б
в мемуарах
в «Киевской старине»575, и ее редактор писал Лескову, что киевляне очень ценили
воспоминания Лескова об их «антиках»576. «Полунощники» г. Михайловский на¬
зывает Шехеразадой; а между тем Лесков получал письма, в которых ему говорили,
что за «Полунощников» ему простятся все грехи против нигилистов577. «Очарован¬
ного странника» г. Михайловский считает рассказом без фабулы, или правильнее,
в нем «есть целый ряд фабул, нанизанных как бусы на нитку, и каждая бусина
сама по себе может быть очень удобно вынута и заменена другою»... И однако,
«Странником» очаровывались многочисленные читатели.
«Запечатленного ангела» тот же критик находит написанным «без пропор¬
циональности» и «художественной меры», а «Праведники» будто бы исполнены
умилением автора «добровольным рабством» своих героев как таковым, самим
по себе превосходным качеством, гораздо лучшим, чем всякая иная отзывчивость
человеческой души к благородству поступков. «Эта рабская преданность, — пишет
г. Михайловский, — именно рабская, как неоднократно и разными способами
подчеркивает Лесков, умиляла его сама по себе, как таковая, и он не заботится
об том, чтобы как-нибудь мотивировать ее и тем самым сделать для читателя
понятною»578. Лесков, действительно, не считал читателя до такой степени глу¬
пым, чтобы мотивировать ярко выведенный образ, а восхищение этим образом
«рабской преданности» свойственно всякому художнику, даже с радикальным
образом мыслей. Дореформенные, преданные своим господам (правильнее —
своим понятиям и идеалам) люди, конечно, относятся к типу «праведников»,
которых все менее и менее уже встречаешь в жизни. Художник должен был
сохранить нам эти типы из эпохи «рабской преданности», и Лесков умел дать
почувствовать читателю этих людей со всей их односторонностью и в то же
время прелестью сильной души и возвышенного сердца. Особенно таких типов
много во втором томе его сочинений.
От «разноса» г. Михайловским Полного собрания сочинений Н. С. Лескова
не осталось у последнего ни одного художественного образа, умилительного для
ума и сердца, ни одной светлой мысли, за которую читателю стоило бы постоять
грудью, ни одной стилистической красоты и меткого слова, которые могли бы
войти в нашу живую речь. А между тем на Лескове можно воспитаться прямо
крупным человеком; его идеи требуют перевоспитания человека не на словах,
а в поступках. Он способен растрогать людей даже противоположных с ним
взглядов на жизнь и привлечь их к себе...
— Стал я перечитывать вас, и вдруг меня потянуло к вам, Николай Семе¬
нович, — говорил ему незадолго до его кончины Т. И. Филиппов, приехавший
к Лескову мириться после многих лет ссоры с ним*. Разумеется, это влияние
' См. мою брошюру: «Тертий Иванович Филиппов». 1900 г.
178

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
Лескова на своих читателей обусловлено содержательностью его произведений,
а не объективными картинами русской жизни. Он имеет значение по пре¬
имуществу благодаря высокому разумению русской жизни и лучших идеалов
христианского мира. Со временем будет казаться просто невероятным отзыв
Н. К. Михайловского о том, что Лесков не имел «художественной меры», учил
«рабской преданности» и исполнен был «озлобленностью к различным парти¬
ям» — и ничего такого, что давало бы ему права стоять в первых рядах русской
литературы.
С целым рядом ошибок отнесся к Лескову и критик «Северного вестника»
г. Флексер-Волынский. Он пишет:
...не будучи ни по духу, ни по темпераменту естественным сторонником прогрес¬
сивного лагеря, руководимого Чернышевским, Лесков не обладал достаточным
мужеством, чтобы открыто занять свое особое место в журналистике. [...] Лесков
должен был разорвать открыто с либерализмом и никогда нс заигрывать дву¬
смысленно с людьми, в которых он сам порицал и преследовал именно то, что
делало их сильными перед толпою, героями прогрессивной эпохи. Не приставая
ни к Чернышевскому, ни к Каткову, он мог бы явиться носителем идей, имеющих
право на самостоятельное существование. Но такого независимого положения
Лесков, по отсутствию нравственной выдержанности и умственной цельности,
занять не мог. Годы шли за годами, сменялись события, а публицистика Лескова
постоянно сохраняла характер внутренней двойственности, производившей
впечатление лицемерия и фальши. Его рассуждения о женской эмансипации,
которая бурно обсуждалась на страницах либеральных журналов, как-то плохо
примирялись с гневными нападками на шутовство, гаерство именно либераль¬
ных писателей. Его неумеренная злоба против нигилистов, давшая пищу разным
скверным толкам в современной журналистике, не могла и не должна была искать
себе никаких путей к примирению с особенным видом очищенного нигилизма,
в духе романа Чернышевского. А между тем Лесков, не замечая фальшивости
собственного приема, выступил в 1863 году снисходительным истолкователем
этого характерного произведения в обширном фельетоне, написанном неряшли¬
во, отрывочными фразами, без малейшей умственной последовательности и без
нравственного изящества. [...] Идеи нигилизма подвергались профанации — это
значит, что есть настоящий нигилизм, который пользуется сочувствием Лескова.
Понадобилось несколько газетных столбцов, чтобы, предав поруганию совре¬
менную толпу, лукаво подойти к роману Чернышевского и выразить ему свое
убежденное сочувствие за честное изображение настоящих нигилистических
героев. [...] Весь фельетон о Чернышевском, с игрою талантливого автора на два
фронта, кажется нам новым опрометчивым в литературном отношении поступ¬
ком. [...] Лесков не видит, что между литературным нигилизмом и житейским
179

А. И. ФАРЕСОВ
Россия У# мемуарах
нет никакой принципиальной разницы, что один был правдивым отражением
другого, что оба они стояли на одинаковой умственной высоте, что нельзя одно¬
временно осмеивать общество, восторженно принявшее роман Чернышевского,
и расхваливать «Что делать», в котором это общество увидело правдивое от¬
ражение собственных гражданственных идей и стремлений579.
По поводу этой пространной характеристики о Лескове почти построчно сле¬
довало бы возражать г. Волынскому. Во-первых, тем, что в «мужестве» и «своем
особом месте в журналистике» никто не откажет Лескову и теперь; а во-вторых,
«не пристать к Чернышевскому и Каткову» совсем не значит «заигрывать дву¬
смысленно с людьми» «на два фронта» и производить «впечатление лицемерия».
Можно сочувствовать и женской эмансипации и смеяться одновременно над
Кукшиными580; строго различать литературный нигилизм от обывательского,
идею от исполнителей, и, наконец, весь фельетон Лескова о Чернышевском
(Северная пчела. 1863. № 142) представляет собою образцово критическую статью,
исполненную именно благородства и серьезного ума. Внутренний скептицизм
Лескова, то есть способность находить и в друзьях отталкивающие стороны,
а во врагах — примиряющие, следует считать драгоценным качеством в писа¬
теле. Тот же г. Венгеров пишет об этом по адресу Лескова: «.. .злой и трезвый ум,
чуждый мистицизма и экстаза, при всей страстности и порывистости его натуры,
никогда не давал ему увлечься всецело и показывал ему недочеты во всем. Вот
почему, между прочим, и в “Некуда” в одно и то же время он и разрушает и со¬
зидает»581. Созидать и разрушать — значило говорить горькую правду не только
врагам, но и друзьям, а г. Волынский считает это «игрой талантливого автора
на два фронта»; желает, чтобы Лесков «признал Бога не только в явном и несо¬
мненном его выражении, но и под маской житейского безобразия». Бог Лескова
действительно не рядился в безобразные маски, и потому Лесков признавал Его
только «на узком пути» немногих избранников, строго отдаляя их от «Панургова
стада»582. Г. Волынский считает это драгоценное свойство в писателе — грубым
качеством толпы, «которая, при собственном безобразии, не дает пощады
никакому уродству», и, как ранее требовал от Лескова решительного разрыва
с «либерализмом», так и теперь осуждает его же за «беспощадность к урод¬
ству».. . 583 Точно так же г. Флексер-Волынский не понимал и того, как мог Лесков
относиться отрицательно к Н. К. Михайловскому и в то же время не лицемерно
работать с ним на страницах одного и того же журнала в «Русской мысли»584.
Лесков часто замечал:
— Экая важность, подумаешь, что я пишу в «Русской мысли» и в «Новом
времени»! Я не перешел в «Новое время», а пошел. Пошел под одним и тем же зна¬
менем на борьбу с произволом и тьмой, не хвастаясь направленством и оберегая
180

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
исключительно интересы общества. Чего еще нужно от меня! Я считаю скорее
недостатком несколько аскетические черты моей натуры, так как мало способен
жить в миру, идя с людьми попутно... А многие уважаемые люди, не хуже меня
по нравственным качествам, спокойно ходят даже к врагам, оставаясь везде
самими собою и через них делая добрые дела. На злое дело они не пойдут к ним
и сейчас же бросят их, а попутно, пока дороги не разошлись, они могут жить
вместе... Так можно ехать с ними до Москвы, а там мы поедем порознь. Надо
только, чтобы к вам не пристало от дурных людей дурное, а ехать с ними попутно
можно. Я это понимаю, но сам к этому всегда был мало способен. Во мне много
нетерпимости, и я в дороге же разругаюсь с моими попутчиками. С радикалами
60-х годов я разошелся при первом разногласии, с катковцами также, с моими
«архиереями» и «редстокистами» тоже недолго ладил, Л. Н. Толстого люблю,
а толстовцев — нет. Всегда я был более прямолинеен, чем желал бы...
Флексер недоумевает, как мог Лесков выводить в «Чертовых куклах» борца
за служебное искусство и в то же время «в частном письме, втихомолку, изде¬
ваться над ретивым борцом этого именно склада в области современной печати».
А между тем так было естественно, что в первом случае борец заслуживает по¬
хвалы, а во втором, когда он думает, что «как бы он ни сбрехал, все это должно
за малиновый звон сойти»585, тот же борец подлежал осуждению... Непонятно
для Флексера-Волынского и то, как «удивительный писатель, который в “За¬
печатленном ангеле” и “На краю света”, можно сказать, самобытно упредил
некоторые новейшие умственные течения, с религиозной окраской, утверждает
теперь, что русскому писателю не до Будды, — и в то же время радостно идет
навстречу Толстому, может быть уже замышляя “Зимний день” — ядовитую
сатиру на непротивленышей»586. Но и в этом случае, скажем мы — ларчик просто
открывается: Толстого он приветствует «за Будду», потому что и Л. Н. Толстой
и Будда — изумительные и оригинальные философы; а когда подобных гениев
берутся истолковывать а 1а Флексеры — то естественно посоветовать им пре¬
кратить эту непосильную для них работу.
Вполне также позволительно восхищаться и «толстовизмом» и писать сатиру
на неудовлетворительное применение идей Толстого по практике не подготов¬
ленными к христианской жизни обыкновенными людьми. Это один и тот же
фронт для беспристрастного писателя, дышащего одной правдой.
Таким образом, Флексер-Волынский совершенно не почувствовал русского
писателя в период борьбы его с нигилизмом (так как г. Волынский не знаком
ни с 60-ми годами, ни с политическими вопросами вообще), а в беллетр[ист]
ических произведениях Лескова, преклоняясь исключительно перед художе¬
ственностью «Соборян», отводит им первое место. А между тем Лесков писал
о них 27 января 1893 г. Л. И. Веселитской, что «теперь я бы не стал их писать,
181

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
но я бы охотно написал “Записки расстриги” и, может быть, напишу их... Фаль¬
сификацию всех заповедей и просьб распятого на кресте Праведника — вот что
я хотел бы показать людям, а не Варнавкины кости! Но это, небось, называется
“толстовство”»...
С особенной любовью Ник[олай] Семенович] останавливался по преиму¬
ществу на своих «Праведниках» (т. II) и христианах (т. X и XI); а к «Соборя¬
нам» охладел тотчас, как только понял, что они имеют более художественное
и историческое значение, чем живое и социальное для последующего развития
нашего общества.
— Идеализированный византизм в лице Туберозова — знамя, давно остав¬
ленное мною, — говорил он мне неоднократно. — Чем человечнее и дальше
«отец» Туберозов от мертвой консистории, тем суровее следует окрикнуть его:
«Да ты что: христианин или нет? Разве не знаешь, что по Св. писанию у нас нет
другого отца, кроме Бога и родителя, а все мы братья, и пусть первый служит
последним!» Но для этого есть один «узкий путь», а не пространный, которым
шел мой протопоп... Я более занимался человеческой душой в «Соборянах»,
чем попами, — говорят в похвалу мне и при том забывают, что в Туберозове
было и то, и другое, в равной мере подлежащее нашему суду... Если б я более
занимался человеческой душой и в нигилистах, то тем не менее все бы суди¬
ли и рядили их, как с художественной, так и социальной точек зрения. То же
надо делать и «Соборянами»... Вот правильное отношение будущего критика
и к моим «Соборянам»...
Лучшие произведения Лескова, где психология и общественность вопло¬
щены в равной мере с сильно выраженным отношением автора к тому, что
он описывает («Некуда», некоторые «Праведники» и «христиане»), проана¬
лизированы г. Волынским крайне слабо. Но как в «Соборянах» ему нравится
«художественность» как бы «метафизическая», «свободная», исключительно
черты души, независимые от «буржуазности» (все общественные интересы
в «Северном вестнике» окрещиваются этим именем в отличие от «идеализма»,
освобожденного от всяких точных определений и человеческих учреждений),
так и в других сходственных произведениях Лескова критик только ценит эту
«вечную красоту», «пафос автора», «экстаз» читателя и т. п. «бочки психологии».
Г. Волынский тесно связывает с «Соборянами» рассказы «На краю света», «За¬
печатленный ангел» и «Очарованный странник», в которых, по определению
критика, «чувствуешь русского Бога».
Как и в «Соборянах», на первом плане рассказа («На краю света») какая-то большая
правда, которая плывет тихо, медленно и обнимает весь горизонт своим белым
светом. Люди описаны твердой рукою мастера — до мельчайших подробностей,
до иллюзии, и однако, внимание останавливается не на них. Сердце чувствует,
182

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия мемуарах
что где-то совсем близко веет божество. Не только люди, но все кругом — от
снежной мятели до умирающих животных, — одушевленное внутренней мыслью
автора, становится как бы символ непостижимой мудрости. И дикарь, и епископ,
сквозь колоритный и глубокомысленный диалог, видны в пластических образах,
но читатель невольно охватывается иными, более волнующими интересами587.
Не совсем это ясно, и только в карикатуре так кого-нибудь передразнивают, но,
видимо, все-таки критик доволен «белым светом» — символом непостижимой
мудрости г. Волынского.
О «Запечатленном ангеле» он говорит:
Вот рассказ, в котором нет черты, не проникнутой религиозным чувством в од¬
ном из самых его чистых и изящных проявлений, — в особенной, мистической
любви к искусству. Рассказ этот называется «Запечатленный ангел». Между про¬
изведениями Лескова рассматриваемой группы «Запечатленный ангел» — редкое
сокровище старинной, неподражаемой работы. По выдержанности тона произ¬
ведение это кажется нам даже более законченным и художественно-цельным,
чем «Соборяне». Если главные герои «Соборян» оказываются «очарованными
странниками», идущими по наитию таинственных, невидимых сил, то здесь —
большая группа людей, артель рабочих-раскольников, сплоченная единством
чувства [и] веры, живет в непосредственном очаровании видимого воплощения
незримой божественной стихии588. [...] Таков этот исключительный в русской
литературе рассказ Лескова. Повествование, начавшееся прославлением искус¬
ства, проникнутого примитивною религиозностью, в последних, заключительных
моментах своего развития с неожиданною силою открывает широкий кругозор
писателя. Встреча воинствующих раскольников с мудрым и беззлобным Памвою
вносит в него свежие живые толки. Понятие о Боге, сдавленное раскольниче¬
скими догматами, расширяется до отвлеченной идеи, противоположной всяким
случайным ограничениям, светлой и нежной по своему содержанию. Упреждая
духовное развитие общества в области религиозно-философских откровений,
Лесков дает нам в «Запечатленном ангеле» — под пестрой оболочкой старинного
письма — строгое и точное выражение цельной и оригинальной умственной
системы. [...] Не отрицая святыни искусства, он борется здесь с культурным
идолопоклонством, которое создает житейские распри и стихийное ожесточение,
недостойное творящего духа589. [...] В «Очарованном страннике» Лесков гово¬
рит о «добром русском богатыре», о «добром простодушии», о «доброй душе»,
о «добром и строгом житии». Жизнь описываемых героев полна диких, злых
и жестоких порывов, но в скрытом источнике всяких человеческих поступков
и помышлений покоится доброта — неземная, идеальная, мистическая. [...]
На вершине просветленного сознания Иван Северьянович получает последнее
183

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
откровение, научаясь свято чтить «благое молчание» — ту великую внутреннюю
тишину, которая живет в героях «Соборян», то последнее самообладание, тот
невидимый экстаз, который соединяет жизнь с вечною красотою. Все эти от¬
влеченные понятия и идеи показаны Лесковым в колоритном национальном
освещении и с тщательно скрытым убеждением, что «добрый богатырь», любящий
во всем белизну и способный понять величие благого молчания, есть тип чисто
русского человека с «прохладной русской кровью». Можно сказать с полной уве¬
ренностью, что, употребляя названные слова и выражения в каждом выдающемся
художественном моменте, Лесков обнаруживает природную оригинальность
своих ощущений, вкусов и настроений590.
Оценив восторженным образом Лескова за «белый свет», «благое молчание»
и «многозначительную тишину» в «Соборянах», «На краю света», в «Запечатлен¬
ном ангеле» и «Очарованном страннике», г. Волынский относительно других его
произведений, где наиболее общественного содержания, приходит к следующим
поражающим выводам:
По темпераменту и по складу своего ума, несклонного к сознательным обоб¬
щениям и тонкой самокритике, Лесков был типичным русским проповедником
из народа — то вдохновенным, то юродствующим. Этим объясняется обилие
шутовских выходок, скоморошества, — забавного для толпы, но почти невыноси¬
мого для любителей чистого искусства, — в повестях и рассказах всех периодов
его литературной деятельности. Несмотря на единство художественной правды,
скрытой во всем, что он писал, произведения Лескова временами кажутся ото¬
рванными от главного корня его внутренней творческой жизни: в глубине его
души царит многозначительная тишина, но перед толпою, которая всегда имела
власть над его воображением, он любил выступать с потешными анекдотами
и прибаутками. Склонный к рисовке, он порою щеголял богатством своих на¬
циональных красок и трезвым пониманием колоритных проявлений народной
жизни. Но погремушки диковинного краснобайства, в которое иногда ударялся
этот талантливый художник, не привлекали к нему симпатии и уважения чи¬
тающей публики591.
В доказательство, должно быть, такого к нему «неуважения читающей публики»
критик ничего не придумал привести лучшего, как следующее свое суждение:
«Сказ о Тульском косом Левше и стальной блохе» весь от начала до конца пред¬
ставляется набором шутовских выражений — в стиле безобразного юродства.
Разные сатирические ухищрения не прикрывают собою некоторого национального
самохвальства, которое жило в душе Лескова и, можно сказать, сохранялось до
конца его дней [в постепенно бледнеющих чертах]592.
184

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н. С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
5
в мемуарах
Этим отзывом о «Стальной блохе» и «национальном самохвальстве» Леско¬
ва г. Волынский, надеюсь, произнес над собою приговор о том, как слабо его
критическое понимание и каким настроением он сам согрет.
Таким образом, правильного отношения к себе вообще у большинства на¬
ших критиков Н. С. Лесков так и не дождался. С мнениями о нем гг. Буренина
и Волынского, однако, можно считаться: они оба иначе смотрят на Лескова, чем
следует на него смотреть, но ни тот, ни другой не отрицают за ним его заслуг
в литературе. Но мы решительно не знаем, что сказать про тех критиков, кото¬
рые в «Новом слове» (1896 год, октябрь. «По поводу внутренних вопросов»)593
утверждают, что Лесков писал только «карикатуры» на свое поколение594; что
нигилисты, отказавшиеся от общественных целей, нисколько все-таки не похожи
на его героев в романе «На ножах»; что представляется весьма подозрительной
психология сотрудников «Недели», которые критически относятся к Шелгунову
и чувствуют «особенное тяготение к Лесковым и Дьяковым-Незлобиным: есть
ли это, действительно, желание восстановить репутацию их как людей, когда-то
несправедливо осуждаемых и незаслуженно забытых, или некоторое духовное
родство с ними?»595 Что же, остается спросить после этих строк: восстановить
в литературе чью-либо репутацию представляется предосудительным, что ли;
находить ошибки в журналистике 60-х годов тоже заслуживает порицание?
Неужели нельзя с грустью писать о том, что Шелгунов считал Гончарова «та¬
лантливой бесталанностью» по поводу его «Обрыва»596, а «Войну и мир» Л. Тол¬
стого называл «философией застоя»597, Тургенева («Отцы и дети»), Писемского
и Лескова — «непрошеными летописцами» (см. сочинения Н. В. Шелгунова)598
и что сам Н. К. Михайловский был исполнен таких же ошибок в области ху¬
дожественной критики? См. о Михайловском мою статью в «Историческом
вестнике» 1904 г. № З599.
Неужели для оценки критики 1860-х годов нельзя констатировать поражающие
факты, вроде тех, что за то же самое произведение «Отцы и дети» М. Антонович
называл Тургенева «Асмодеем нашего времени»600, а г. Скабичевский — «рус¬
ским недомыслием»601, а Л. Толстой — назван им посредственным мыслителем
(см. «Граф Толстой как художник и мыслитель»602); Хвощинскую же он заметил
только во время отлива в «Волнах русского прогресса»603, а у Шеллера — совсем
не видал русской жизни, а все английскую из Диккенса604 и т. д. Неужели еще рано
говорить, что Писарев поставил лягушку выше принципов; принципы считал
не моралью, а «силой ощущений»; на выгодах личности строил общественное
счастье; Пушкина совершенно не понимал, и т. д., а Цебрикова, Зайцев и Ткачев
напоминают «решето», на котором теперь не осталось следа индивидуальной
мысли? Неужели же ошибаться критикам 1860-х годов не было свойственно и для
них еще не настала «история»? Признавая за ними широкое распространение
185

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
в обществе демократических идей, мы должны сказать, что в художественной
литературе они многого не умели оценить, в том числе Лескова, и сопоставлять
фельетониста «Нового времени» г. Дьякова с всесторонним и глубоким быто¬
писателем, как это делает теперь «Новое слово» по адресу Лескова, — значит
не иметь ни малейшего представления о нем.
Не менее засорен и отзыв «Русской мысли» в январской книжке о произве¬
дениях Н. С. Лескова. Признавая за ним «огромный талант и значение его про¬
изведений»605, «Русская мысль», однако, говорит, что, «увлекаясь своими идеями
и отдаваясь своему скептицизму, Лесков очутился в стороне от тогдашних “новых
людей” — вследствие некоторых прискорбных обстоятельств не сблизился с ними,
а потому не имел возможности “изучить действительность”»606. Любопытно, как
Лесков, «не изучив действительность» в сфере «новых людей», мог написать «Ов¬
цебыка», «Загадочного человека» и «Некуда»? Вторая ошибка «Русской мысли»
в следующей цитате: «Своих праведников, — говорит г. Сементковский, — “он
берет из всех сфер жизни”... кроме одной, — вынуждены мы добавить, — именно
той, которую он считал зараженною многими “общественными недугами, в том
числе склонностью увлекаться фразами и теориями, несоразмерными с жизнью”
И пусть “считал”, — упрек Лескову делался и будет делаться не за это, а за то, что
везде он разыскивал и находил, блестяще изображал “праведников”, крестьян,
солдат, купцов, священников, помещиков, инженеров, квартальных, скоморохов
и т. д., и лишь из одной “сферы”, — увлекающихся, — выбирал и противопоставлял
им самых худших или неразумных. Вследствие этого общая картина пятидесяти¬
летия русской жизни, изображенная в собрании его сочинений, представляется
неверною, написанною на две половины: на одной — “неблагоприятные усло¬
вия” и “праведники” спасающие свои души добрыми делами, облегчающими
горькое положение случайно попадающих им на глаза несчастных, гибнувших
от таких “условий”; на другой — легкомысленные, глупые или негодные люди,
увлекающиеся фразами и теориями, “несоразмерными с жизнью”. Самая же “не¬
соразмерность” так и осталась недоказанною и даже не указанною Лесковым»607.
Здесь что ни слово, то ошибка: на самом деле, разве можно упрекать писателя
в том, что из «новых людей» он взял только отрицательные типы; ведь так можно
упрекнуть и Гоголя за то, что из типов Николаевского времени он взял только
«мертвые». Дело не в этом, а в их собственной правдивости и силе. Лесков брал
в послереформенных людях прежде всего их собственный рост и чувствовал,
что люди не сегодня-завтра скомпрометируют свои собственные исповедания,
и нашел себе блестящее подтверждение в нашей современной жизни. Реформ
понаделали тогда много, а люди не только не провели их в жизнь со всеми даль¬
нейшими последствиями, но не умели даже защитить их чистоту от искажений
и реакции. Почему же, следовательно, он неверно изобразил общую картину?
186

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
&
в мемуарах
Разве действительно крайние теории новых людей были «соразмерны» с их
собственными характерами и силами страны? Разве не мог писатель чувствовать,
что и в крестьянстве, лишенном всех функций политической жизни в европей¬
ском смысле, равно и на фабрике — никто не будет «работать над Боклем»; что
и в обработке земли интеллигентами с презрением к высшей культуре — тоже
нет будущего и что это отвлекает интеллигенцию от ее очередной работы в рас¬
чистке всех препятствий к сближению с народом и его единения с правящими
силами? Что в этих метаниях туда и сюда с прямой дороги заберешься на такую
вершину, откуда идти дальше «Некуда», и тогда, отказавшись от своих высоких
целей, эти же самые люди будут либо «На ножах», либо не менее негодяйству-
ющими «Учителями жизни» из повести Н.Е. Петропавловского-Каронина608,
либо ренегатами, описанными либеральными беллетристами: Боборыкиным
в романе «Поумнел» и Станюковичем в романе «Омут»?
Но следует сказать, что Лесков не только давал «худшие» типы из сферы
«увлекающихся», но и высокодаровитых и бессребреников; таковы его Овцебык,
Артур Бенни в лице Райнера, его Лиза Бахарева, Помада и Розанов.
Наконец, «Русская мысль» укоряет Лескова в том, что он более настаивает
на перевоспитании воли человека, чем на изменении его социальной обстановки,
то есть так называемых «внешних условий жизни»609. Трудно понять, почему
до сих пор многим кажется важнее изменение внешних условий жизни, чем
внутренних. Ведь и по существу изменение внешнее может быть только резуль¬
татом внутреннего, результатом желаний людей что-либо улучшить и изменить
в их социальной обстановке. Затем, разумеется, Лесков потому и говорит об
изменении злых наклонностей и вкусов человека, чтобы одновременно с ними
менялась и общественная жизнь; чтобы и социальные реформы и прогрессивные
законы были результатом нравственных усилий в благодетелях человеческого
рода и т. д. Лесков эту социальную азбуку понимал отлично, и современное нам
время блистательно оправдало его недоверие во внутренний рост русского обще¬
ства и правящих сфер в 1860-х годах. Однако, повторю, с мнениями гг. Буренина,
Волынского, С. К. из «Нового слова» и рецензента из «Русской мысли» о Лескове
можно спорить как с мнениями литературных людей; но что сказать о критике
А.	Б. из «Мира Божия», редактируемого в 1897 г. В. Острогорским, где в январ¬
ской книжке печатно называют Лескова «клеветником», «доносчиком», «пошлым
анекдотистом», «острословом и суесловом», «болтливым пустословом», писателем
«без Бога в душе», «циником по складу ума и сластолюбцем по темпераменту»,
«лицемером, прикрывающимся высокими словами, в святость которых он сам
не верит», и т. д.?610 Все доказательства критика в том, что смерть Н. С. Лескова
«прошла почти незамеченной». «Несколько обычных некрологов, две-три ши¬
роковещательных статьи, написанных друзьями покойника, — вот и все, в чем
187

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
выразилось внимание общества к писателю, в свое время делавшему большой
шум. И в этой холодности общественного мнения сказался тот общественный
суд, приговоры которого всегда справедливы (?), потому что ни подкупить его,
ни запугать нельзя. Это был приговор над человеком, дарования которого были
растрачены как-то зря, без пользы для кого бы то ни было. Еще при жизни
Лесков был уже мертвым писателем, мало привлекавшим внимание своими по¬
следними произведениями»611. Успех Лескова в обществе доказывается тем, что
его дорогое по цене Полное собрание сочинений в самом непродолжительном
времени выдержало два издания; во-вторых, взрослое общество в настоящее
время читает, разумеется, Лескова гораздо более, чем всякого из ныне живущих
писателей (исключая Л. Толстого), и в будущем популярность его, несомненно,
вырастет при большем к нему внимании и беспристрастии критики. А затем
последние его произведения в XI и XII томах печатались в «Вестнике Европы»,
в «Русской мысли», в «Книжках Недели» и уже, конечно, читая их, нельзя было
сказать того, что педагог Острогорский пропустил в редактируемом им журнале
о Лескове: «Все, что проходило перед ним, интересовало его лишь с точки зрения
курьезного сюжетца. Уловить более глубокое содержание жизни, разобраться
среди многочисленных течений ее, уяснить себе их смысл — на это у Лескова
никогда не хватало ни ума, ни таланта»612.
Какая, подумаешь, у других-то беллетристов и критиков «талантливость
и ум»! Вон г. Скабичевский поставил Мамина-Сибиряка выше Золя (см. «Новое
слово» за октябрь 1896 г.)613, а Лескову не хватало «ни ума, ни таланта»...
Такую оценку Лескову мог сделать человек, неспособный понимать ни худо¬
жественного значения его произведений, ни содержательности их. Это тотчас же
обнаружилось, как только г. А. Б. перешел к доказательствам своих изумительных
суждений. Он пишет о «Соборянах»:
Туберозов, по идее, является представителем воинствующего духовенства. Для
этого у него все данные — ум, энергия, стойкость духа и непреклонная вера. Чего
бы, казалось, больше? Нет, Лесков не выдерживает и прибавляет к этим высоким
качествам нечто уж совсем гаденькое и низменное, заставляя Туберозова писать
донос и еще превозноситься этим, — «ибо я русский и деликатность с такими
людьми должен считать за неуместное» (речь идет о поляках). Такое непонимание
и неразборчивость в самых простых вещах встречаются у Лескова на каждом шагу.
Лесков даже не догадывается, что человеку, столь высокому по нравственному
типу, как его Туберозов, никоим образом не придет в голову донос. Но если со¬
поставить «Памву-лицемера», проявившегося в сказаниях Лескова, и скрытого
крепостника, притаившегося в преданиях о «Старых годах села Плодомасова»,
с этим доносом, то не получится никакого противоречия не в художественном
образе Туберозова, а в Лескове, выглядывающем из-за Туберозова614.
188

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
РоссияК^в мемуарах
Просто не верится, чтобы можно было так писать о Лескове! До такой
степени в литературе у нас не дорожат репутациями друг друга! Ну почему
этот донос на нигилистов и «поляков» не мог сделать Туберозов, когда тайное
кляузничество и доносы в русском духовенстве издавна были развиты, а в на¬
стоящем случае они оправдываются у священника общественными целями?
Ведь это случается почти на каждом шагу, у духовных лиц, не менее Туберозова
пользующихся уважением паствы, а вот г. А. Б. приписывает этот донос самому
Лескову. Алеша Попович существовал не только в былинах, но и в позднейшей
жизни. Затем он нападает на «колоритный» язык Лескова в «Полунощниках»
и стыдит им гг. Сементковского и Венгерова, признавших за Лесковым большие
услуги в «области русского слова». Между тем сам Лесков часто мне говорил об
этом по поводу «Полунощников»:
— Только на таком языке я мог провести в печати мои взгляды о бесстыжих
притворщицах в «Полунощниках» и о моей среди них евангелистке Клавдии...
Критики это не ценят, а вон какая-то барышня прислала мне письмо, в котором
говорит, что за мои «Полунощники» мне простятся все мои прежние грехи.
XVII
Позднейшие критики К С. Лескова:
Р. И. Сементковскийу Я. П. Полонский, М. О. Меньшиков.
В наших воспоминаниях о Лескове мы говорили, что многие его произведения,
по особо интимному тону и прямым указаниям, имеют автобиографическое
значение и объясняют не только многочисленные «инциденты» в литературной
жизни Лескова (петербургские пожары, появление романа «Некуда» и т. д.),
но и самое направление всей его деятельности.
С особенным удовольствием мы отмечаем теперь то, что и г. Сементковский
обратил внимание на это обстоятельство и знакомит читателя с биографией
Лескова по собственным сочинениям последнего. Такой прием критико-био¬
графической работы, однако, весьма резко осужден В. П. Бурениным в следу¬
ющих словах:
Господа присяжные биографы любят выдумывать всякие влияния на писателей,
заимствуя эти влияния по большей части из сочинений писателей, жизнь которых
они рассказывают. Но для чего господа биографы это делают — трудно понять.
Читатели в сочинениях того или другого автора встречают указания на эти
влияния, гораздо более обстоятельные и точные, чем у господ биографов. Стало
быть, указания биографов выходят только повторением и извлечением вещей,
189

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
уже известных читателям, и притом повторением не совсем точным. Дело в том,
что биографы очень часто принимают выдуманные или, по крайней мере, так
или иначе измененные против действительности лица писательского творчества
за лиц подлинных, живых, действительно существовавших. Этот прием очень
излюблен критико-биографами, они, по правде сказать, очень злоупотребляют
им, особенно когда не знают, что сказать о писателе, жизнь которого они взялись
изобразить и сочинения которого взялись оценивать615.
Этот отзыв несправедлив вообще и в особенности относительно статьи г. Се-
ментковского. При таком отношении к биографическим работам можно каж¬
дую из них произвольно скомпрометировать. Написана, например, биография
по собственноручным письмам автора, можно заявить, что вообще все письма
субъективны, никто из нас в них не беспристрастен, а Лесков, как нервный че¬
ловек, способен был всегда раскаяться за вчерашние письма и отказаться от них
или — обратно — писать вновь письма «для потомства» \ а не для выяснения
правды и искренности; написана биография со слов очевидцев — возможно подо¬
зрение о том, что посторонние люди всегда ошибаются в сложных делах человека,
и следовало бы предоставить слово самому действующему лицу и т. д. Голословно
можно умалить значение всякой работы. Вот если бы было доказано, что Лесков
неправильно в своих произведениях передает собственные впечатления о своем
детстве, юности и возмужалости; что посторонние люди лучше его самого помнят
все обстоятельства, которые влияли на развитие его характера и взглядов; что
в жизни его не было ни бабушки с монастырями («Овцебык»), ни няньки Любови
Онисимовны616, ни домашнего учителя-немца («Томленье духа»), ни квакеров-
англичан: тетки Полли и Шкотта («Юдоль»), ни влияния киевской молодежи,
ни службы в уголовных палатах и в рекрутских присутствиях, ни на барках Шкотта
(«Продукт природы») и т. д., — ну тогда ссылаться якобы на автобиографические
места в сочинениях Лескова не стоило бы. Но ведь никто еше не подрывает до¬
стоверность в общем рассказов Лескова о своем прошлом. Поэтому мы вправе
ссылаться на его произведения с такой же уверенностью, с какой Р. Лёвенфельд
написал биографию Л. Н. Толстого, руководясь исключительно произведениями
последнего617. Кроме того, читателю доставит удовольствие останавливаться
на тех местах многочисленных произведений Лескова, где рисуются детские
годы последнего с сильным влиянием на ребенка православного духовенства
и явлений крепостного быта («Тупейный художник», «Зверь», «Несмертельный
Голован», «Пугало» и «Овцебык»), где обрисованы юношеские годы писателя
с влиянием на них домашнего учителя-немца («Томленье духа») и квакеров ** Он писал и сочинения для «потомства», но они искренни и правдивы.
190

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия мемуарах
(«Юдоль»), возмужалость среди киевской молодежи и на службе («Захудалый
род», «Печерские антики», «Продукт природы», «Овцебык») и, наконец, общее
миросозерцание автора прежде всего на православное духовенство («Соборяне»,
«На краю света», «Некрещеный поп», «Владычный суд», «Мелочи архиерейской
жизни», «Приключение у Спаса в Наливках», «Полунощники» и т. д.), на раскол
(«Запечатленный ангел», «Люди древлего благочестия», «Великосветский раскол»
и т.д.), на древнее христианство («Скоморох Памфалон», «Гора», «Советный
Данило», «Прекрасная Аза», «Час воли Божией», «Фигура», «Дурачок»), на ниги¬
листические политические движения в России («Овцебык», «Некуда», «На ножах»,
«Загадочный человек»), на анекдотические и сатирические элементы в русской
жизни («Рассказы кстати»,«Смех и горе»), на простой народ («Стальная блоха»,
«Загон», «Продукт природы») и на толстовство в аристократическом доме рядом
с психопатией и вырождением («Зимний день»). Даже в романах «Обойденные»
и «Островитяне», в рассказах «Леди Макбет» и «Воительница» слышна пропо¬
ведь Лескова о том, что крупные силы так же гибнут на эгоистическом пути,
как и в бесплодных мечтаниях, и для спасения их писатель указывает на сво¬
их «Праведников», «Однодум», «Пигмей», «Кадетский монастырь», «Бобров»,
«Инженеры-бессребреники», «Очарованный странник», «Человек на часах»
и т. д. В своей проповеди Лесков является практическим деятелем, умея опоэ¬
тизировать всякое живое дело, которого он касался. Его первые работы, чисто
практического характера, носят следы отвлеченной мысли, но не беспочвенной.
В начале 60-х годов в разных изданиях он пишет прежде всего против возвы¬
шенных цен при продаже Евангелия, о рабочем классе, о врачах рекрутских
присутствий, об искоренении пьянства, о торговой кабале, о найме рабочих,
о женском вопросе и т. д. По поводу этих первых его работ г. Сементковский
говорит: «Деятельная любовь к ближнему, озаренная христианским чувством
и умудренная житейским опытом, — вот что составляет основу его душевной
жизни. Когда он начал писать, он сразу заботится о распространении Евангелия
и об устранении того, что по его житейскому опыту главным образом вызывает
страдания народа. Крепостное право отменено, надо позаботиться теперь о на¬
саждении образования, о борьбе с предрассудками, об искоренении пьянства».
Немудрено, что Лесков стал в оппозицию и к более радикальной части русско¬
го общества, которая, только что освобожденная из гоголевских канцелярий
и усадеб, конечно, применяла идеи Чернышевского вкривь и вкось, о чем даже
А.	И. Герцен горько жаловался в «Посмертном сборнике»618.
В первой половине своей деятельности Лесков обращал внимание на те
условия для деятельности, которые выработаны всей страной, и только в союзе
с общественными силами, а не в одиночестве ждал благих и практических резуль¬
татов от людей будущего. Философия его в этом пункте совершенно случайно
191

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
совпадает с миросозерцанием г. Каблица об «Основах народничества», высказан¬
ным им в том смысле, что в основе деятельности всякого человека лежит больше
чувства, страсти, желания, нежели понимания. То же самое и в деятельности
народа619. Путем рассуждений и приобретений знаний нельзя изменить строй
чувств и страстей (нужны поступки); народ же обладает известным строем этих
чувств и страстей, который и определяет возможную для него общественную
форму. Можно прекрасно понимать, что братская жизнь первых христиан есть
справедливейшая форма общественного союза, но только это будет вашим ин¬
дивидуальным сознанием, а народ останется жить в привычном ему быту. Дело
совсем не в том, справедливейшая ли это форма общественной жизни, а годна
ли она для современного общества или нет. Идя во имя будущего рука об руку
с обществом и народом, — мы сильны, по мнению Каблица, а с одними аргумен¬
тами об идеалах — бессильны. Коллективные желания русского народа, по его
мнению, должны руководить активным деятелем, если он не хочет прибегать
к насилию над ним или сам пострадать от него. Всякий общественный деятель
не может не выбрать один из общественных элементов, который он признает
самым здоровым для того, чтобы присоединить свою деятельность к его стрем¬
лениям. Иначе он будет фантазером, не понимающим законов общественной
жизни. Только тогда, когда он присоединяет свои усилия к массе других, они
не теряются напрасно, не рассеиваются в пространстве, а бьют в ближайшую
практическую цель. Исключения бывают только тогда, когда маленькая группа
людей, целым рядом исторических событий, успела сосредоточить в своих
руках общественную силу и в состоянии подчинить общество своим планам.
Но общее правило в том, что общественные деятели должны стоять в рядах
уже существующих общественных сил и направлять их к осуществлению уже
назревших идеалов. Эта практическая, относительная точка зрения на сотруд¬
ничество в коллективной работе необходима вместе с пониманием абсолютной
и безотносительной истины. Недолюбливая Каблица и не читая его, Лесков тем
не менее исповедовал один и тот же практицизм в общественной философии
в первой половине своей деятельности; но за последние годы он увлекся идеализ¬
мом Л. Н. Толстого и отвращал молодых писателей от компромиссов, пленяясь
абсолютной истиной и веруя, что именно сделки с практическими препятствиями
всегда мешали ее торжеству. Однако и в этом случае совершался у него долгое
время перебой мысли: он вносил старый практицизм ума и в толстовство, на¬
стаивая на изменении толстовских колоний применительно к типу хуторного,
мелкого помещика, с батраками, но с большим человеколюбием к ним. А затем
опять — христианская община увлекала его далеко от живых и знакомых ему
ее членов; он желал торжества ей в ее чистом виде и тотчас же чувствовал, что
никто к ней не подготовлен, что опыты в христианство, со способными на все
192

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
&
в мемуарах
руки Митрофанами, профанируют идею, и продолжал мучиться своей безвы¬
ходностью в этом беличьем колесе. Он успокоился только тогда, когда и в по¬
следние годы своей жизни преклонился всецело перед чистотой и абсолютизмом
христианства, находя полезным для него даже неудающиеся опыты в колониях,
с «во Христе барствующими» аристократами, не желающими выпустить из своих
рук новое движение умов и поставить его независимо от личного их участия
или безучастия в случае простой смерти.
— Юродивые разнесут идеи, неудачники заставят о них думать общество,
но идеи должны быть чистыми от всякой примеси. Двух истин не может быть,
и пора служить одной! — восклицает Лесков, когда отрешается от времени и места.
Лесков чрезвычайно увлекался идеализмом Толстого, независимо от степени
подготовки к нему современного общества. В душе он сам был идеалистом, и это
мучительно в нем уживалось с его жизненным опытом и практическим взглядом
на современные ему события. Его собственная библиотека носила идеалистический
характер и в той части, где он увлекался иконописью, древней письменностью,
и там, где она состояла из современных мыслителей с Шопенгауэром, Нордау,
Л. Толстым и т. д. На его рабочем столе всегда лежали сочинения 11латона, Спинозы,
выдержки из Марка Аврелия, разнообразные экземпляры Евангелия и т. д. Не¬
смотря, однако, на идеализм собственной натуры, жизнь сделала его практическим
мыслителем и ненавистником «фразы». Чрезвычайно редко в ком так уживалась
отвлеченная мысль с практической потребностью видеть ее осуществленной:
любовь к ней с ненавистью к тем, кто брался за нее и компрометировал ее своею
бесхарактерностью и белоручностью. Это, однако, совершенно не то, что думает
о нем г. Сементковский, в биографической статье говоря:
Проповедуя любовь к ближнему, граф Толстой работает на совершенно иной
ниве, чем Лесков. Если последний кладет в основу своей практической про¬
граммы деятельную любовь к ближнему, то он при этом нисколько не отвергает
ни науки, ни современных форм культурной жизни. Для него легенды из первых
времен христианства служат, так сказать, только аллегориями. Он желает, чтобы
современный человек проникся духом, господствовавшим в те времена, и вдохнул
этот дух в современные формы жизни, которые Лесков признает неизмеримо
выше прежних. Он ничего ломать не хочет, он добивается только дальнейшего
усовершенствования, а возможность этого усовершенствования усматривает
именно в самоотверженной любви к ближнему. Граф же Толстой, указывая на пер¬
вые времена христианства, на разных святых и мудрецов, увлекается не только
духом, господствовавшим в те отдаленные времена, но и тогдашними формами
жизни: он отвергает всю современную цивилизацию и в этом отношении немного
напоминает Овцебыка, не имевшего почти никаких потребностей современного
193

А. И. ФАРЕСОВ
Россия\^к^в мемуарах
культурного человека, отвергавшего и книги, и журналы, читавшего только
Евангелие и относившегося с пренебрежением к господствующим формам труда.
Лесков с грустью взирал на Овцебыка и своею мастерскою кистью изобразил
нам несчастную судьбу этого человека, который, отрешившись от существующих
форм жизни, был выброшен из нее как элемент негодный, хотя стремления его
были так возвышенны, любовь — так горяча. Лесков не только не предлагал раз¬
рушать существующие формы цивилизованного общества, а напротив, всячески
приглашал защищать их как ценное достояние напряженных усилий человечества
в течение тысячелетий620.
Этот отзыв о Лескове требует поправок. «Овцебык» характерен для ранних лет
Лескова — и только. Правда, Лесков никогда не предлагал, по неосуществимости,
«разрушить» существующие формы цивилизованного общества, но за послед¬
ние годы он был совершенно одного мнения о них с Л. Н. Толстым и никогда
не «приглашал защищать их как ценное достояние», и т. д. В этом отношении
не существует разницы между Лесковым и Толстым. Они оба настолько силь¬
ны умом, чтобы не благоговеть перед «формами» цивилизованного общества;
даже Овцебык и герой «Некуда» встречали в нем полное понимание их идеалов.
Лесков понимал всякие идеалы, которые выше «существующих форм цивилизо¬
ванного общества»; но работать для этих идеалов он предлагал иными путями
или прямо признавал многие из этих идеалов неосуществимыми при наличии
их сторонников. Идеи Л. Н. Толстого относительно «форм» цивилизованного
общества он разделял вполне, но его последователей осуждал за их непрактич¬
ность и фразерство.
Старым врагом для Лескова были не идеи Л. Н. Толстого о существующих
формах цивилизованного общества, а тот же «Митрофан, способный на все
руки», воспитанный в русском обществе значительно раньше Чернышевского
и Толстого.
Перечисляя заслуги Лескова, г. Сементковский формулирует их так:
Лесков пришел к выводу, которым проникнуты все его произведения, что не в тех
или других теориях спасение, а в людях, умеющих делать настоящее дело у основ
народной жизни. Мы видели, что у него целый ряд произведений посвящен
указанию на то, что и в прежней дореформенной России можно было многое
сделать и что всеми нашими успехами мы обязаны людям, трудившимся в этом
направлении. Исходя из этого факта, он, при своем вступлении на литературное
поприще, задался прежде всего вопросом, пригодны ли «новые люди» для такого
живого дела при изменившихся условиях. Добросовестно изучая и здесь действи¬
тельность, он пришел к отрицательному выводу и имел великое мужество, принося
себя в жертву, сказать это «новым людям» прямо в лицо. Это был великий его
194

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
5
в мемуарах
гражданский подвиг. Он казнил их за полное несоответствие средств, которыми
они пользовались, и целей, которые они преследовали; за благие порывы, остав¬
ляемые неосуществленными; за поток громких речей, не сопровождаемых даже
маленьким делом; за неуменье поставить себе жизненную задачу для доставления
своим идеалам хотя бы частичного торжества. Словом, Лесков не ограничился
обличением старого, он обличил и новое, и, обличая последнее, он в то же время
указал русскому обществу, каков должен быть его путь. Правильно ли это указа¬
ние? На это может ответить только история. Но одно уже теперь видно, именно
что в том направлении, в каком работал Лесков, несомненно, работает русская
жизнь и современная беллетристика. Лесков примыкает не только к нашей
обличительной литературе, но и к другому направлению, сказавшемуся очень
сильно в первоклассных наших художниках. Гоголь дал Костанжогло, Гончаров —
Штольца, Тургенев уже после Лескова — Соломина. Все это — положительные
типы в нашей литературе, и их общая черта заключается в том, что они умеют
задаваться целями, осуществимыми в жизни и обеспечивающими наши культур¬
ные успехи. Творчество Лескова в значительной степени было направлено на то,
чтобы укрепить в нашем сознании убеждение в возможности таких деятелей
и в том, что без них никакой прогресс немыслим. С этою целью он вывел целый
ряд типов, которые имеют ту общую черту, что представляют собою деятелей,
плодящих не одни слова, но и настоящее дело. Это — его «Праведники», по от¬
ношению к которым он повторяет слова покойного нашего историка Соловьева,
что они, «стоя в стороне от главного исторического движения, сильнее других
делают историю»621. Если мы теперь приглядимся к современной беллетристике
в лице ее главных представителей, то убедимся, что и она любит главным образом
рисовать таких деятелей, указывая при этом на тщету широких замыслов, не со¬
провождаемых практическим делом. Таким образом, Лесков, примыкая к прежней
нашей литературе, дал тон и направление современной, отгадав то, в чем жизнь
наиболее нуждается. Это — вторая великая его заслуга622.
Третью заслугу биограф видит в том, что никто до Лескова и после него еще
не просветил в такой степени русское общество на счет быта и жизни нашего
духовенства», и заканчивает свою о нем статью горячими словами:
Но если не одно дарование, — этот дар свыше, — обеспечивает за писателем
место в литературе и благодарность потомства, если от него требуется, чтобы
он был гражданином, чтобы он скорбел скорбью своего времени, чтобы он му¬
жественно возвышал голос за правду, чтобы он приносил себя, когда нужно, ей
в жертву, то и в таком случае мы должны будем признать, что Лесков в высокой
мере исполнил свой долг и что он является не только выдающимся писателем,
но и верным, преданным, самоотверженным сыном своей страны623.
195

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
Мысли г. Сементковского о Лескове являются прекрасной руководящей
статьей к Полному собранию сочинений покойного писателя и дают достаточно
полное представление о его характере и идеалах. Действительно, Лесков — писа¬
тель будущего, и чем более его будут читать, тем сильнее будет расти его влияние
на русское общество. Бранили и автора «Отцы и дети», потом перестали. То же
случится в будущем и с автором «Некуда».
Мы видели, — пишет о нем Сементковский, — как он во всех своих произве¬
дениях близко примыкал к живой действительности, как он ею интересовался,
как близко принимал к сердцу все ее злобы. В этом смысле Лескова можно
смело назвать публицистом. Он начал свою деятельность с публицистической
деятельности. Нельзя перечислить всех вопросов, которые его занимали в этом
отношении. Его исследований по расколу и старообрядчеству особенно много.
Не менее часто он писал о церковных вопросах, о семинариях, о преподавании
закона Божия, о разводе, о разных сектах, о великосветском расколе (Редсток
и Пашков), о религиозном движении в фабричной среде. Очень часто он за-
трогивал остзейский вопрос. Первый обратил внимание на прокаженных
в Прибалтийском крае. Мы даже смело можем сказать, что не было крупного
вопроса за все время его литературной деятельности, который он не старался
бы осветить с своей точки зрения. Особенно кипучую деятельность в этом от¬
ношении он проявил в 80-х годах. Заходила ли речь о германских социалистах,
о возможности войны, о народных театрах, о Сарре Беккер и Семеновой624,
о буддизме, о нищих детях, об отце Иоанне [Кронштадтском], о заграничных
паспортах, — он всегда находил сказать дельное слово, иллюстрировать все эти
вопросы примерами из живой действительности. Всякий возникавший вопрос
возбуждал в нем ряд воспоминаний, потому что запас этих воспоминаний был
у него очень велик. Он освещал настоящее прошлым, каким-нибудь интересным
случаем, непосредственно взятым из жизни и рассказанным с свойственным ему
мастерством. Таким образом публицистика и беллетристика постоянно у него
сливались. Он словно не мог иначе думать, как только при посредстве фактов
из жизни, разных случаев, образов, запечатлевшихся в его восприимчивой
памяти. О чем бы он ни заговорил, тотчас же возникало воспоминание, тотчас
же теоретические соображения подкреплялись разными случаями из жизни625.
Невольно хочется привести здесь не менее справедливую оценку Лескова, сде¬
ланную Я. П. Полонским в одном из его писем к Лескову.
Письмо это прислано Полонским к Лескову по прочтении рассказа последнего
«Прекрасная Аза»626 на тему о том, что «любовь покрывает множество грехов»
и что «терпеть гораздо отрадней, чем видеть терпящих»... Злой кредитор заявил
должнику, что посадит его в тюрьму за долги, если тот не приведет к нему своей
196

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
дочери. «Чтобы на твою старую шею не набили колодки, — заявила последняя
своему отцу, — я решилась...» Узнав о таком намерении молодой девушки, бо¬
гатая египтянка Аза была «покорена» ею и отдала ее отцу все свое богатство для
уплаты долга, а сама осталась нищей. «Теперь я лишь одна терплю несчастье,
а без этого погибало целое семейство», — говорила Аза о себе впоследствии,
когда сострадание к чужому горю и несчастия довели ее до уличных пороков.
Умирая в нищете и болезнях, она не раскаивалась в передаче своих богатств
несчастной семье, так как «терпеть гораздо отрадней, чем видеть терпящих».
Маленький рассказ Лескова о великодушной Азе напоминает «Скомороха
Памфалона» — и оба они рисуют типичных праведников, так сильно взвол¬
новавших нашего поэта.
Каждый день я спозаранок
Ждал одной из египтянок,
И дождался Азы — О!
Появилась, и смутила,
И глубоко растравила
Раны сердца моего.
Как я мал и как ничтожен
Перед этой красотой!
С этой дивною женой
Был бы рай любви возможен;
Но мой гордый дух встревожен
Неземною добротой.
Сила добрых побуждений,
Святость — божья благодать —
Дар такой же, как и гений. —
Где мне силы этой взять!
Трепещу и преклоняюсь;
Но, как демон, я не каюсь,
Что отверстых райских врат
Не увижу и — не свят.
В жизнь, как в бездну погруженный,
То в борьбе, то в суете,
И ничем не одолженный
Христианской доброте,
Я весь полн недоуменья, —
Тщетно жажду утешенья.
Проклинаю суеты,
Но — молю, не доброты
Дать мне свыше, а терпенья.
Если бы на все творенья
197

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
Доброту излил Творец,
В мире не было бы тени, —
С тиграми б паслись олени,
Волк не тронул бы овец...
Кажется конца нет, дорогой Николай Семенович, но всего не выскажешь. — Чего,
чего не приходило в голову по поводу Вашей «Азы» и Вашего посвященья.
Весь Ваш Я. Полонский627.
С своей стороны и нам хочется сказать, что при оценке Н. С. Лескова необходимо
иметь в виду шедевры его творчества, а не Гордановых с Висленевыми («На но¬
жах»); не какие-то корреспонденции о петербургских пожарах; не неловкие вы¬
ражения в оправдательных объяснениях к роману «Некуда»; не газетную статью
по поводу полемики Чернышевского с проф. Юркевичем о душе628 и т. д. Это все
канет в Лету, но останутся Розановы, Райнеры и Лизы Бахаревы из «Некуда»,
останутся «Соборяне», которых Н. С. Лесков обещался сделать «попами-рас-
стригами», останутся «Праведники» (т. 2), останется «Овцебык» и весь одиннад¬
цатый том с христианскими лицами из «Полунощников», «Юдоли», «Фигуры»,
останутся его народные типы во множестве произведений, а главное, останется
величественное настроение автора, открывающее нам перспективы христиан¬
ской жизни... Это всё уцелеет от Лескова на много десятков лет, тогда как от
врагов его уже не останется в потомстве ни одного «гением начатого труда»629.
Совершенно справедливо замечает М. Меньшиков в статье «Художественная
проповедь» о Лескове следующее:
Собрание его сочинений — целый курс для изучения русской жизни, яркая
летопись одной из самых памятных эпох нашего быта. В последние годы со¬
чинения его теряют свой резкий обличительный характер, сатира смягчается
все чаще и чаще, как и у Щедрина перед концом жизни, поучением, проповедью
добра и правды, умиленным призывом к согласию и миру. Нравственный подъем
в Лескове сказался в сочувствии к новохристианскому идеализму и духовному
возрождению; проснулось с новою силою внимание к народной правде и на¬
родной нужде. Прежний «реакционер» и «мракобес», как его звали, переходит
в либеральные журналы, становясь на защиту гуманных и просвещенных начал
против заскорузлого византизма. В целом ряде народных рассказов Лесков дает
картины жизни, проникнутой благочестием, стремлением к идеалу, образцы
душевного геройства; в ряде воспоминаний и «рассказов кстати», написанных
для образованного круга, он сообщает неприкрашенную правду о народном горе,
о вековечном его унижении и нищете. Так поделил свое творчество почтенный
художник, умудренный опытом жизни, просветленный близостью заката (Кри¬
тические очерки. Т. I630).
198

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н. С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
5
в мемуарах
XVIII
Жалоба Лескова на тоУ что публика ценит у него Туберозова
и «Варнавкины кости», а не христиан. — Жалобы на критиков. —
Лесков о своих отрицательных и положительных типах. —
Последние годы его ум занят психологией невежественной толпы
(«Полунощники», «Зимний день», «Рассказы кстати», «Заячий
ремиз»). — Художественность должна быть одухотворена идеями. —
Литературная чернь. — Директора департаментов.
Сам Н. С. Лесков не был уверен в прочном успехе своих произведений среди
читающей публики. Он неоднократно восклицал в беседах со мной:
—	Писемский стал, а «Вопросительный знак» идет!631 Одиннадцатый том
у меня самый содержательный, а публика холодна к нему... Триста экземпляров
всего продано, а восемьсот остается. Хоть бы прикупали их те лица, которые
приобрели ранее собрание моих сочинений. И этого не хотят. Точно не знают,
что есть такой одиннадцатый том. А ведь этот том совсем оригинальный, совсем
не похож на другие... Мои в нем «Полунощники», «Юдоль», «Пустоплясы», «Ду¬
рачок», «Невинный Пруденций», «Час воли Божией» и «Легендарные характеры»
выношены мною за последние годы, когда я сам значительно изменился и мой
взгляд на жизнь стал возвышеннее и ближе к христианскому идеалу. Нет-таки,
не интересует публику этот нравственный перелом в чтимом ею писателе, и она
не читает его последние произведения. Я, впрочем, удивлен и тем, что десять
томов моих сочинений разошлись очень быстро... Я издавал их в неблаго¬
приятное время. Мне приходилось выдерживать конкуренцию с Щедриным,
который одновременно издавался с моими сочинениями632. А вот все-таки из¬
дание разошлось... Но где же этот благородный человек, который кормит меня?
Я не вижу его вокруг... Мне все выражают сочувствие Е. Борхсениус, Толиверова
да В. Л. Величко... Но разве они мои единомышленники? Разве эти люди будут
сочувствовать одиннадцатому тому моих сочинений?
Я поправлял жалобу Лескова на судьбу его XI тома тем, что критика мало
говорила об этом томе и он остался неизвестным в публике.
—	Это правда! Вы правы. Критики не занимаются живыми писателями. Как
прежде, в шестидесятых годах, мое предсказание о том, что нигилисты вы¬
родятся в ренегатов, так и теперь мои указания на уклонение нашей жизни от
христианского идеала не встречают сочувствия. Говорят о моем «языке», его
колоритности и народности; о богатстве фабулы, о сконцентрированности ма¬
неры письма, о «сходстве» и т. д., а главного не замечают... Критикам нравится
Туберозов да «Варнавкины кости», а мои христиане не оценены.
199

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
—	И что эта за манера у современных критиков, — продолжал он, — начинать
свою деятельность пробой над Достоевским. В мое время силомером был Гоголь,
а теперь — Достоевский: точно силомер он на Царицыном лугу. Каждый дурак
подойдет к силомеру, стукнет дубинкой по доске и глядит, как высоко взлетело
кольцо по шесту. Неужели кроме Достоевского не о чем писать теперь людям?
Писатель, который жив, печатается и читается, не заслуживает их внимания.
Вот и мое вышло Полное собрание сочинений, а обстоятельной статьи о них
не было... Эта работа была бы по силам только одному А. С. Суворину; он мог
бы определить мой рост и значение. Разумеется не в «Маленьких письмах»633,
а в специальной работе.
Я живо помню эти сетования покойного писателя на то, что о нем не было
ни одной талантливой и обстоятельной статьи. Он радовался критическим от¬
зывам о нем Арс. Введенского в «Историческом вестнике»634 и г. Протопопова
в «Русской мысли»635; выражал им частным образом свое одобрение и вместе
с тем страстно ждал настоящего о себе слова.
—	Вот Толстой как пишет о Мопассане!636 Вот настоящая критика, истолко¬
вывающая в кратком отзыве писателя так, как будто я самостоятельно изучил
лучшие и отрицательные его стороны. Указано ему его подобающее место в ли¬
тературе. Не дождусь я такой критики о себе!
Разумеется, и мы с своей стороны не берем на себя подобную задачу и хотели
бы только напомнить собственные мысли Н. С. о себе самом и о литературе вообще.
—	Меня все выдают за обличителя прогрессивных явлений в русской жизни, —
говорит он. — А вот я сам о себе думаю, что обличительное мое творчество
самое слабое. Мои Препотенские, Бизюкины, Термосесовы, Борноволоковы
и другие нигилисты являются жалкими заплатами, а сила моего таланта в по¬
ложительных типах. Я дал читателю положительные типы русских людей. Весь
мой второй том под заглавием «Праведники» представляет собою отрадные
явления русской жизни. Эти «Однодумы», «Пигмеи», «Кадетские монастыри»,
«Инженеры бессребреники», «На краю света» и «Фигура» — положительные типы
русских людей. Этому тому своих сочинений я придаю наибольшее значение. Он
явно доказывает, был ли я слеп к хорошим и светлым сторонам русской жизни.
Покажите мне у другого писателя такое обилие положительных русских типов.
В романе «Некуда» я также дал симпатичных нигилистов: Райнера, Лизу Бахареву,
Помаду и даже Бертольди — эту глупенькую стриженую девочку, но с чистой
и бескорыстной детской душой. Весь мой одиннадцатый том: Клавдия в «Полу-
нощниках», квакерша-англичанка Гильдегарда и тетя Полли в «Юдоли», «Дурачок»
и т. д. опять воспроизводят светлые явления русской жизни и снимают с меня
упрек в том, что я проглядел устои русской жизни и благородные характеры.
Я их видел, но я видел также и многое другое... Мои последние произведения
200

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
о русском обществе весьма жестоки. «Загон», «Зимний день», «Дама и фефела»...
Эти вещи не нравятся публике за цинизм и прямоту. Да я и не хочу нравиться
публике. Пусть она хоть давится моими рассказами, да читает. Я знаю, чем по¬
нравиться ей, но я больше не хочу нравиться. Я хочу бичевать ее и мучить. Роман
становится обвинительным актом над жизнью. Таков и у Зола его «Лурд», эта
психология невежественной толпы. У меня имеется в проекте роман «Заячий
ремиз», где проводится мысль о том, что с идеями надо бороться идеями, а более
грубые меры приводят иногда к самым неожиданным результатам637. Один из
становых приставов гонялся с своим кучером по деревням за «специалистами
в шляпе земли греческой» и арестовал за такого другого агента тайной полиции,
помешав последнему изловить настоящих неблагонамеренных лиц и не подо¬
зревая, что его собственный кучер был переодетым распространителем искомых
прокламаций по селам и деревням. Хотелось бы еще поработать пять-шесть лет...
Ведь живут же на Западе писатели по 70-80 лет.
Кажется, действительно Лескову удалось на старости лет рассказать то, что
сделано в стране за последние тридцать лет. Неважны эти «Рассказы кстати»
(т. XII) с художественной точки зрения, но они значительны по содержанию
о том, что современный мужик, напр[имер], до сих пор тяготеет к желудю и не¬
редко питается дубовой корой, пашет Гостомысловской сохой, лечится сажей из
трубы; а люди науки делаются «знаменитостями» а 1а Миклуха-Маклай, труды
которых никто никогда не видал... В то же время и само общество носится
с оригинальными «знаменитостями», вроде казаков Ашинова638 и Пешкова или
юродивых в городе Кронштадте. Все это признаки Китайской стены, которой
мы оградились от Европы, задыхаясь в «отечественных загонах».
Несмотря на старческие сетования Лескова по адресу присяжных критиков,
издание раскупалось, и это мало-помалу покоряло Лескова и наводило его
на мысль, что в обществе его любят и ценят. Заезжая в магазин «Нового времени»
и возвращаясь оттуда с деньгами за проданные экземпляры, Лесков приятно
улыбался и злорадно замечал по адресу недружелюбных к нему критиков:
—	Пусть пишут, что я и Л. Толстой — так себе художники и плохие мыслители
и что учиться у нас нечему и мы оба страдаем разжижением мозгов. А публика
знай себе читает нас да раскупает... Сочинения-то мои расходятся да расходятся.
Издание давно уже окупилось, и г. Суворин выручил все издержки по изданию,
и теперь я получаю чистый барыш639. Варвара4 не останется без «литературного
хлеба». Когда умру, кончить ей курс образования хватит средств.
Потирая руки от удовольствия, Лесков ехидно спрашивал:
—	Как Буренин меня называл?
’ Варвара Долина, приемная дочь Н. С. Лескова.
201

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
—	Дровокол*...
—	Пусть я дровокол, а только уж если на то пошло, то вот вам мое мнение
о себе: все эти «художники», которых похваливают у нас, иногда дают крупные
фигуры, напр[имер], Гончаров своего Обломова и Татьяну Марковну. Таких
размеров у меня нет ни одной фигуры. Говорят, однако, что и у меня Туберо-
зов и Ахилла, как живые... Знаю только, что через пятьдесят лет будут читать
Толстого, Тургенева и меня... И причиной тому идеи в наших произведениях,
«смысл жизни», а не «художественность». Наиболее выделаны мною «Соборяне»,
но через пятьдесят лет они не будут занимать собою читающую публику, как
не занимает ее теперь «Бурса» Помяловского641... А уж это ли не художественное
произведение? Недостает здесь только автора-мыслителя, который бы на своих
плечах пронес читателя через грязь изображенной им жизни к сухому и чисто¬
му берегу. А куда у меня Туберозов вынесет своего читателя и куда мне идти
за ним? Да я и сам не знаю! К Тертию Ивановичу Филиппову, разве? Слушать
олонецкую вопленицу642 и мечтать о патриаршестве для Туберозова? Решитель¬
но не знаю, что бы я стал делать и говорить с Туберозовым, если бы он явился
ко мне собственной персоной при моих настоящих понятиях о христианстве
и государстве. Я его создал, но встретил бы его, как Тарас Бульба своих сыновей
из киевской коллегии. Рано или поздно и все общество отнесется точно так же
с недоумением к разным Туберозовым. Художественностью одной не проймешь
его, и оно обратится к «учению» в произведениях русских писателей и найдет
его только у Толстого, Тургенева и у Лескова... Да-с, у меня есть «Праведники»
(т. 2) из русского быта и христианства (т. XI), с которыми долгое время можно
идти одной дорогой и радоваться за человеченный род, где есть люди с жизне¬
способными сердцами.
Действительно, Лесков лишь в немногих своих произведениях был объ¬
ективным писателем («Стальная блоха», «Гора» и др.), а в большинстве случаев
его занимали «идеи» и он служил им своим талантом. В этом случае, однако, его
художественный талант был настолько силен, что в его произведениях искусство
и жизнь взаимно украшали и дополняли друг друга («Соборяне», «На краю света»,
«Запечатленный ангел», «Праведники» и т. д.). Помню, даже в одном из писем
к нему Л. Н. Толстого (по поводу «Горы») последний упрекал Лескова в том, что
талант мешает ему более энергично служить «идее»... За массою художествен¬
ных подробностей читателю трудно добраться до мысли и идеала, на которых
должна быть построена каждая повесть. Знаменитый писатель, указывая Лескову
* По поводу издания сочинений Лескова В.П. Буренин писал в «Нов[ом] вр[емени]»: «Изо¬
бражения грубых, жестоких и пошлых женских натур удавались Лескову лучше; но и тут он
рубил топором из дерева, как ремесленник, а не высекал резцом из мрамора, как художник»640.
202

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
«на особенный его недостаток, от которого так легко казалось бы исправиться
и который есть сам по себе качество, а не недостаток — exuberance643 образов,
красот, характерных выражений, который опьяняет и увлекает автора. Много
лишнего и несоразмерного, но verve644 и так удивительны. Сказка все-таки очень
хороша, но досадно, что она, если бы не излишек таланта, была бы лучше»645.
Наиболее идейны у Н. С. Лескова «Полунощники», «Час воли Божией», «Фигура»,
«Зимний день», и, по своему настроению, он, по преимуществу, оценил в писателе
идеал, которому тот служит своим дарованием.
Действительно, чем талантливее беллетрист, тем хуже, если его идеал ложен.
Такой писатель вреднее бездарного. Литературой можно понижать или возвышать
общество, а достоинство писателя — работать на «повышение». Талант его, сам
по себе, имеет цену постольку, поскольку писатель играет им на «понижение»
или «повышение» общества. Исключительно с этой точки зрения подлежат
критике литературные дарования, и с других точек зрения заниматься ими
не стоит. Необходимо решить, что такое литература: призвание или средство
служить общественным и нравственным интересам?
Преследуя, главным образом, бытовые и этические интересы, облекая их в то
же время непременно в художественные образы, Лесков и в беллетристике воз¬
буждал вопросы и боролся «один на один» с господствующими заблуждениями.
Отсюда, естественно, вытекало и его представление о писателе как о страдальце.
От общих рассуждений о писательской натуре Лесков переходил к совре¬
менной литературе и часто замечал:
— Поражает меня, зачем многие люди — да не будут помянуты их имена —
идут в литературу? Для существования они могли бы избрать другое, более
прибыльное поприще. Литература и не такие таланты кормит впроголодь,
и наши приятели должны бы это хорошо знать, постоянно бегая по редакциям
за авансами. Писать для славы — нужны не их силы, и это они хорошо знают.
Чего они не знают! Они все знают... Иногда поражаешься их знаниями, а все-
таки я не понимаю, зачем они пошли в литературу. Для общественной пользы?
Но ведь они знают, что обилие «письменности», на которую так способны без¬
дарные публицисты и беспринципные беллетристы, — скорее заслоняет собою
настоящую литературу, как обилие дурных людей скрывает существование
на свете и хороших людей. Растолкуйте же мне, чего они лезут в литературу без
мученического призвания и таланта? Ну, я понимаю еще тех из них, у которых
литераторская натура исполнена проповеднической страсти и безбоязнен¬
ности страданий! А ведь у этих одна только готовность о чем угодно писать
и где угодно писать. Какая же сила тайная влечет их к печатному морю и какую
сладость они приемлют в нем? Они выучились писать и овладели формой. По¬
шлость пушкинским стихом катают и не подозревают, что поскольку литература
203

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
отвечает нашим нуждам, постольку она и значительна. Если она забывает земное
горе и радости, не выводит нас из тьмы к свету, то черт ли в ней и нужна ли
она вне этих задач? Нужно не описание красоты, а ее влияние на облагоражи¬
вание характера; если же она этому не служит, то в описании женских ножек
и грудей — один только разврат и я радостно встречу исчезновение подобного
рода беллетристики, особенно расплодившейся за последнее время. Что хорошо
для человека, то для Бога одна мерзость; например, эта затасканная эстетика.
Во имя ее мы сделали в романах ноги у женщин негодными для ходьбы, руки —
негодными для работы, но зато, с эстетической точки зрения, они должны
быть именно такими для поцелуев. Эстетика ищет в женщине линию и вызов...
Эту эстетику пропагандируют в стихах, романах, и никто не хочет остановить
внимание на здоровье женщины, ее уме и трудолюбии и благородстве жизни.
Красоты этого рода точно не существуют для беллетристов. Все их помыслы
сосредоточены на «женственности» и называют эту чувственность — эстетикой.
Сами женщины того же мнения. А настоящий литератор считает женщину пре¬
жде всего человеком, и как человек она может быть умной и глупой, отрадой
в нашей жизни или злом.
Лесков был вообще высокого мнения о настоящем литераторе. Он говорил:
—	Кто любит литературу, тот должен любить и литератора. Литератор вообще
должен прежде всего понимать человека и затем иметь начитанность, чтобы,
выработав себе оригинальный взгляд на жизнь, занимать им весь мир даже
в маленьком рассказе. Литератор не ученый, но он более чем ученый. Он не так
фундаментально образован, как последний, но он всестороннее его. Я знаю ученые
общества, и там, кроме специальных разговоров, никаких общих идей и вопросов
я не слышал. Литератор должен знать все и по «начитке», и по личному опыту.
Когда в кабинете Лескова говорили о том, что в настоящее время во главе
многих журналов и газет стоят издатели и редакторы, нигде не окончившие
курс наук, хозяин резко замечал:
—	Удивляюсь, как это среди нас можно говорить, где кто кончил курс
наук. Что за департаментская точка зрения на человека! При определении его
на службу спрашивают его аттестаты и дипломы; а в литературе нужны только
честные и даровитые люди. Или вы думаете, что лучшее понимание вещей есть
ученое понимание? Ну, так я вам скажу, что литератор — не ученый, а более
чем ученый. Кроме ученых знаний, он понимает, куда с этим багажом следует
ехать... В этом его преимущество. Когда говорят о литераторе, помимо его тру¬
дов, я ничего о нем не понимаю. Я нигде не кончил курса, но не могу сказать,
чтобы я не учился, так как до седых волос не расстаюсь с книгой. Можно ли
сказать, что я не проходил высшего образования? В литераторе важно личное
его настроение и дарование, а не то, где он окончил курс наук. Ваши начальники
204

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
отделов и директора департаментов все окончили курс в университетах, а разве
годятся они с их настроением и вкусами в литературе? Разве можно с таким
настроением писать где-либо? В департаментах это понимают и потому везде
терпеть не могут литераторов на службе.
Однажды в «Петербургской газете» был сообщен рассказ Н. С. Лескова о Тур¬
геневе, который приехал к одному умершему теперь министру ходатайствовать
за какую-то сельскую учительницу...
—	У министра в приемной дежурил в то время чиновник особых поручений
Икс, человек крайне неразвитой и ограниченный. Когда к нему подошел Тургенев
и назвал свою фамилию, то Икс, как он потом сам хвастливо передавал всем своим
знакомым, нарочно занес его в список последним... «Я читал где-то в газетах, —
говорил Икс, — что он за границей с коронованными особами гуляет, ладно,
думаю, да и пихнул его по обер-офицерскому чину последним... Посидел бы он
у меня в приемной... ничего. Жаль только, всю музыку мне испортил директор
департамента, — прошел по приемной, увидал Тургенева, узнал, что он ждет уже
целый час, и сам устроил ему все, что тот хотел... А мне же еще влетело...»646
Я помню, как, прочитав это место в газете, Лесков с неудовольствием сказал:
—	Все-то этот интервьюер «Петербургской газеты» перепутал! Именно
директор-то увидел Ив[ана] Сергеевича в приемной, ничего и не сделал для
него, а чиновнику особых поручений не только не «влетело», но, напротив, он
был поощрен за беспристрастие к просителям... Именно я и хотел передать это
равнодушное отношение к литературе в наших министерствах; но, конечно, это
очень либерально для «Петербургской газеты»... Она переделала по-своему мой
рассказ о Тургеневе. Дежурному чиновнику от директора департамента ничего
не влетело! Будьте уверены, не так настроены гг. директора к представителям
литературы, несмотря на свои дипломы и даже библиотеки с книгами в дорогих
переплетах и т. д. Главного нет: любви к страдающим деятелям русской печати.
У них нет этого настроения, которое сообщает особую оригинальность и силу
нашему мышлению.
XIX
Литератор — мученик.
— Литература, — восклицал Лесков, — тяжелое, требующее великого духа,
поприще... Я всю жизнь бился за место в ней и только под старость вижу
признание обществом за мною некоторых прав. А долгое время обо мне го¬
ворили «с позволения сказать», величали «клубничным» писателем, «темной
205

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
личностью» и «ловким кавалером»647. Сколько раз можно было возненавидеть
литературу и предать проклятию того гуся, пером которого я научился писать
по-русски! С неодолимым гневом в душе противустоял я один толпе «чисто¬
плюев» и нажил себе грудную жабу... Вот она, моя литераторская жизнь!
И только теперь я чувствую ту высоту духа, на которой никто уже и ничем
не смутит меня. «Лохмат» и я стал... «Хвалу и клевету приемли равнодушно
и не оспоривай глупца»648, — сказал поэт в утешение своей литераторской
судьбе. Но зачем же эти «глупцы» лезут в литературу? Что им среди нас?
Ни денег, ни славы они не получают на этом поприще, а от страданий они
и сами убегут... Вот я теперь ничего и не понимаю в повальном стремлении
мало-мальски грамотных людей непременно заниматься литературой. Знаю
только, что при большей свободе печати все эти «чистые» художники, сим¬
волисты, метафизические идеалисты и измопассанившиеся беллетристы сами
собой должны будут улетучиться из коренной русской литературы. Настоящие
литературные темпераменты сотрут их, и у последних не найдется ни уменья,
ни духу бороться за свои знамена. Они должны защищать нынешнее положение
печати и находить, что литература делает прекрасно свое настоящее дело. Они
все не сочувствуют Л. Н. Толстому или «Вестнику Европы» и с необыкновен¬
ным нахальством кричат: «Сторонись, народ, — грязь идет!» Но отчаиваться
не от чего: они еще не все в русской литературе, и в ней есть имена, которые
выстрадают это переходное состояние умов и спасут настоящее призвание
литератора — возбуждать своим талантом вопросы против господствующих
и страдать за торжество лучших.
В статье о В. Бурнашеве («Первенец богемы») Лесков пишет:
Он не терпел и не желал ничего претерпеть ни за какое убеждение; литература
для него не была искусством и служением исповедуемой истине или идее, а у него
она была средством для заработка и только. За это он и претерпел горькую участь,
в которой должны видеть себе предостережение те, которые идут ныне этою
же губительною стезею. Как средство к жизни литература далеко не из легких
и не из выгоднейших, а напротив, это труд из самых тяжелых, и при том он много
ответствен и совсем не благодарен. <...> Кто не хочет благородно страдать за
убеждения, тот пострадает за недостаток их, и это страдание будет хуже, ибо
оно не даст утешения в сознании исполненного долга. На всяком ином попри¬
ще человек среднего ума и средних дарований, какие имел Бурнашев, при его
трудолюбии, досужестве и светской образованности, непременно устроился бы
несравненно лучше и избежал бы всех тех унижений и горя, которые испытал
этот беспокойный страдалец, лежавший даже в гробу с широко отверстым ртом...
Он как будто вопиял о том, чтобы остающиеся в живых по его формулярным
206

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
в мемуарах
стопам не ходили... <...> Теперь в литературной среде появляются молодые люди,
не обнаруживающие ни огня, ни страстности к каким бы то ни было идеям,
но они пишут гладко и покладливо в какую угодно сторону. Их, к сожалению,
уже много и, может быть, скоро их будет еще больше649.
Страдая одышкой и отдыхая в промежутки всеобщего молчания, Лесков всегда
сам возобновлял разговор на прерванную им тему.
—	Писатель — это мученик, и кто иного мнения о нем, тому лучше не всту¬
пать в литературу, — начинал он. — Тургенев отличительной чертой литератора
считал «темперамент художника», Л. Толстой — «внутреннюю потребность»
поучать людей, а я — готовность «страдать за свои убеждения». Литератур¬
ная страсть еще более приносит человеку страданий, чем все прочие страсти.
Автору дорого сознание, что каждая строка его священна; но в то же время он
не напишет ни одной строчки ни за какие деньги, если усомнится в ее досто¬
инстве. Только бездарности бывают всегда довольны своими произведениями.
Но не стоит останавливаться на «литературном пруженье»650 тех писателей,
которые говорят, что у публики желудки луженые и они все переварят... На¬
стоящий литератор никогда не будет таким циником и дорожит отделкой своих
произведений. Служа пером бессмертным истинам, он ощущает писательскую
гордость, и хотя бы вокруг него все, симпатизирующее ему, вымерло, не умрет
ничего в нем самом... Это его гордость! С этим ему легко нести свой крест. Од¬
нажды к Достоевскому отец одного нынешнего поэта принес рукопись стихов
своего, тогда еще молодого сына и просил сказать ему свое мнение. «Зачем все
это пишется? — спросил Достоевский. — Для того, чтобы быть писателем, надо
прежде всего страдать; во-вторых — быть готовым, вместо славы, услышать
клевету; вместо обеспечения — встретить бедность и унижение...» — «Если
так много надо для того, чтобы сделаться писателем, то лучше не быть им», —
перебил озадаченный отец, схватывая обратно тетрадку стихов. «Лучше не быть
писателем, — кричал вдогонку Достоевский. — Кто сам не страдал и не хочет
страданий, тому лучше чиновником сделаться!»651
На письменном столе Лескова лежал небольшой круглый камень, на котором
изображен масляными красками белый мотылек, запутавшийся и бьющийся
в колючем терновнике.
—	Это ты! — сказал Я. П. Полонский Лескову, подарив ему в Аренсбурге этот
камень с собственноручным рисунком.
И это была правда...
Страдания, вынесенные Лесковым за статью о петербургских пожарах и за
роман «Некуда», отзывались на нем весьма продолжительное время, и только
за последние годы своей жизни он упоминал о них без боли и раздражения.
207

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
—	Писатель обречен на мученичество, — повторял он. — Писатель должен
всегда идти против господствующих течений, имея лучший и более критический
взгляд на положение дел. В этом состоит значение писателя. Я все это испытал
на себе и теперь горжусь, что и по своему темпераменту, и по убеждениям никогда
не принадлежал к добродетельным писателям, приемлющим на литературном
положении одни аплодисменты современной толпы. Мне всегда подозрителен
писатель, никогда не выносивший на своей груди гнева толпы и зазнавшийся
от ее восторгов им.
О мученичестве в литературе Николай Семенович любил беседовать.
—	Мы не получаем, — говорил он, — ни жалованья, ни чинов, ни пенсий. Все
наши радости сосредоточены во вдохновенных наших занятиях, судьба которых,
однако, зависит не только от моего таланта, но и от цензурных условий. Лите¬
ратор — всегда чувствует себя в положении человека, которого Блонден* ** носил
бы у себя в корзине за спиной, переходя по канату через Ниагарский водопад.
Это сравнение весьма точно передает душевное состояние писателя, имеющего
в литературе какую-либо миссию.
Мысли о мученичестве в литературе неоднократно слышал от Лескова
и И. Н. Потапенко". Не соглашаясь с ними по существу, Потапенко писал в «Новом
времени» (№ 7202): «Почему “готовность страдать за свои убеждения” является
характерной принадлежностью писателя, а не всякого порядочного человека —
этого понять невозможно. Писателю, конечно, приходится часто страдать за свои
убеждения, но ведь убеждения необходимы во всякой деятельности, и стойкий
чиновник так же страдает за них, как и писатель»652.
Не будем говорить о том, что принцип бюрократии как единоначалия тре¬
бует от человека по преимуществу исполнительности чужих распоряжений,
тогда как литература — вся в творчестве и критике. Но даже просто сопоставив
литературную деятельность с чиновнической и проверив это сопоставление
фактами, увидим всю их несоизмеримость. Небезынтересно также вспомнить,
что литература выдвигает идеал как судью над современностью и указывает
на противуположность между великими целями этого идеала и жизнью. По¬
чувствовать дистармонию в жизни и воплотить ее в художественные образы
невозможно без страданий. А между тем потребность гармонической жизни
* Блонден, знаменитый акробат. Он переходил по канату через кипучие воды Ниагар¬
ского водопада с завязанными глазами, подталкивая впереди себя тачку с человеком, или же
на ходулях и т. п. В течение всей продолжительной карьеры канатного плясуна с Блонденом
не случалось никаких несчастий.
** По поводу моих воспоминаний о Лескове В. Л. Величко в посмертной статье («Русский
вестник» за январь 1904 г.) говорит обо мне следующее: «Автор близко знал Лескова и совершен¬
но верно приводит его слова, которые и мне не раз приходилось слышать от Лескова» (с. 247).
208

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н.С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия мемуарах
является преобладающей чертой крупного таланта и ею одной писатель могуч.
«Кто не связывал своих стремлений с великими вещами и с областью идеально¬
го, того многие страдания минуют», — говорит проф. Геффдинг в своем труде
«Философия религии»653; но чувство гармонического и идеального развивается
по преимуществу в сфере отвлеченного и художественного творчества. Удиви¬
тельно, как это г. Потапенко забыл, что источник страданий в гармоническом
самочувствии писателя и отсутствии оного в действительной жизни; что про¬
буждаемый ум и совесть писателя совсем не то, что беспокойство практического
чиновника. Не понял г. Потапенко и жалобы Лескова на то, что писателю ничего
не дано в награду, кроме собственных вдохновений... Если Лесков говорил, что
мы не получаем ни чинов, ни пенсий, ни жалованья, то этими словами он хотел
обрисовать только разницу литературной профессии от всякой иной и, разумеется,
отлично понимал, что писателю не нужны ни чины, ни прочие знаки отличия.
А разница есть даже в денежном вознаграждении писательского труда и всякой
другой «нежалованой профессии». Именно разница в том, что свободный труд
врача, адвоката, актера, ремесленника более обеспечен спросом на него; между
гем как множество писателей, особенно с направлением, принуждены толпиться
около одного или двух журналов, которые, конечно, не могут прокормить их всех.
Недостаток журналов и газет, несомненно, влияет на материальное положе¬
ние писателей, а г. Потапенко утверждает, что «талантливый писатель, если он
работает усердно и добросовестно, [а не плюет вдохновенно в потолок,] может
уже жить у нас безбедно». Ненонятным кажется г. Потапенке и заявление Ле¬
скова о готовности к страданиям на литературном поприще. Он говорит: «Пре¬
жде всего, “хотеть страданий” — в здоровом состоянии нельзя. Вся жизненная
задача здорового организма заключается в том, чтоб постоянно устранять от
себя страдания. А затем, как это так: сначала пострадать до известного преде¬
ла, а потом уже писать. И каким образом определить, достаточно ли страдал
человек, чтобы сделаться писателем? Нравственные страдания не оставляют
рубцов, которые можно было бы показать строгому оценщику. А может быть,
он, несмотря на свои 20 лет, выстрадал больше, чем иной в 50? Достаточно ли
страдал Лермонтов в 17 лет (1830-1831 гг.), когда им было написано столько
чудных стихотворений? “Хотеть страдать” и, что называется, лезть на страдания
писателю так же неестественно, как и всякому другому человеку. Искать радо¬
сти, счастья — это другое дело, а страдания и сами не заставят себя ждать»654.
В этой развязной тираде слов нет ни одного возражения по адресу Лескова.
Его мысль о готовности писателя к страданиям очень проста и обусловлена тем,
что литератор прежде всего по натуре своей должен чувствовать дисгармонию
между жизнью и идеалами, что очень мучительно; во-вторых — литератор, идя
против господствующих течений ради высших целей, выносит на себе гнев
209

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
9
в мемуарах
толпы; в-третьих — литература не хлебное занятие и мало обеспеченное и т. д.
Поэтому, кроме дарований и знаний, писателю необходимо моральное мужество,
с которым не так страшны все ожидающие его испытания. Чего может быть
проще эта мысль и можно ли ее оспаривать? Совершенно справедливо заметил
даже г. Величко («Русский вестник» за янв[арь] 1904, стр. 248): «В буржуазной
голове такое понятие не укладывается. С ее точки зрения ясно, что и сам ве¬
ликий Пушкин был не в своем уме, когда сказал: “Я жить хочу, чтоб мыслить
и страдать!”»655 — И.Н. Потапенко, однако, находит, что мысли Лескова о пи¬
сательстве ошибочны; что люди всех профессий не лишены мученичества; что
литератор не имеет права претендовать на исключительность страданий и что
даже литературная профессия дает сравнительно больший покой и обеспечен¬
ность. Иметь такой взгляд на литературу не мудрено, после того как г. Потапенко
в том же «Новом времени» заявил, что «святыня» в искусстве или литературе
ни более ни менее как «звонкие слова».
Я люблю искусство и говорю: искусство — моя святыня. Вы любите науку и го¬
ворите: искусство — побрякушки, а святыня — наука, кто-нибудь и искусство
и науку объявляет не стоящими внимания и считает святыней рюмку коньяку.
А главное — сказать, что искусство святыня, значит, в сущности, ничего не сказать,
а произнести только междометие: ах! Во-вторых — святыню продавать нельзя,
и никто, искренно верующий в нее, не продает ее. А художники постоянно
продают священные плоды своей святыни и т. д.; что самые вопросы о счастье
людей тоже едва ли не праздные вопросы в искусстве на том основании, что
один человек видит счастье в образе красивой и благородной женщины, а бедная
и наголодовавшая Ганнеле656 — даже в раю мечтала прежде всего о куске мяса.
Мудрено ли, что мысли Лескова о писательстве представляются ересью среди
буржуазных писателей? Покойный бытописатель рос в эпоху крупных обще¬
ственных интересов. Они были для него «святыней», и он служил им пером.
Вот почему с призванием писателя он связывал миссию борьбы и страданий.
Он неоднократно говорил мне:
— Как только человек стал писателем, так каждая «Маланья — голова баранья»657
имеет право говорить против него всё, что придет в ее обывательскую голову.
Каждый имеет право повесить вам на шею бешеную собаку. Не только как талант,
но и как частное лицо писатель не гарантирован от суда публики и предательства
лучшего друга по перу. Это между прочим. А по натуре своей литератор владеет
«двойным зрением», по выражению Мопассана: он не только наблюдает жизнь
по сторонам, но болеет ею и носит ее «в самом себе, в зеркале своей мысли»658.
Здесь она мучает его еще более сильно в то время, когда действительность про¬
ходит через его настроение в «перл создания» и возвышается до поэзии.
210

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н. С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия
S5
в мемуарах
Лесков любил цитировать отзывы Мопассана о литераторе: «У него мозг
построен так, что отражение звука живее в нем, нежели первое сотрясение, эхо
сильнее первоначального звука... Вот почему для литератора — всякое ощущение
есть страдание. В этом и сила, и несчастие писателя»659.
XX
Лесков о самом себе. — Вне партии. — Соединение идеализма
с критицизмом. — «Либерал чистейшей воды». — Исповедь о себе.
По поводу упрека, сделанного Лескову в «Северном вестнике» времен г-жи Ев-
реиновой о том, что Лесков не имел направления, а был только партийным
человеком660, Лесков говорил мне:
— Удивительная бестактность журнала! Там, кажется, никто не подозревает,
в чью руку в настоящее время они играют, объявляя меня человеком партии.
И что за непонимание того, что я никогда не был «фаворитным» писателем, как
прочие писатели, умеющие держать нос по ветру. В то время, когда было выгодно
стоять вместе с «Современником», я работал в других органах печати; а теперь, —
когда выгоднее писать в «Русском вестнике» — меня там нет. Следовательно,
не выгоды бросали меня в ту или другую сторону. Если в шестидесятых годах
я не думал заодно с «Современником» о молодом поколении, то потому, что
был проницательнее его. Уменья у меня достало бы изобразить всех радикалов
безупречными и напихать в тот же «Современник» своих Рахметовых. Ведь умел
же я создать Овцебыка, Райнера, Помаду, Артура Бенни (см. «Загадочный чело¬
век») и Лизу Бахареву — единственных во всей русской литературе безупречных
и чистых нигилистов. Мог же, значит, я писать в этом роде, если б хотел по пре¬
имуществу в этих лицах изобразить время? Но я не обманывался и знал, что
Райнеры — меньшинство, а большинство из стриженых барышень и немытых
юнцов, с образованием на пятиалтынный, — болтуны и будущие ренегаты; что
в России не может быть такой революции, о которой мечтал Герцен, и что еще
не скоро привьются благородные принципы в среду Чичиковых и Ноздревых...
А меня до сих пор упрекают в партийности... Между тем, еще во времена Чер¬
нышевского я симпатизировал печатно его героям, но всегда ненавидел этих же
самых героев, когда приходило к ним «испытание» и они компрометировали
собою исповедуемые ими идеи. А хорошее среди них я умел различать и за это
страдал от ужасающей бесцеремонности обращения с моим именем.
Обвинение Лескова в неопределенности его отношений к явлениям рус¬
ской жизни поддерживает и Ев. Соловьев в «Очерках по литературе», говоря:
211

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
«У Лескова не было идеи, не было определенного отношения к жизни, и он то
и дело бежал за тем, что в данную минуту обещало ему успех <.. .>»661. — Но, —
заметим мы от себя, — если бы он бегал за успехом, то он в шестидесятых годах
написал бы Рахметова, и, конечно, написал бы его лучше, чем Чернышевский.
Исправить его Овцебыка в торжествующего радикала очень легко. А в восьми¬
десятых годах ему следовало бы воспевать Кронштадтского священника; а он
как раз поступил обратно. Но он никогда не видел для русской интеллигенции
нужды идти в бурлаки по следам Рахметова и предоставлять государственную
жизнь России темным ее силам...
Ев. Соловьев (Андреевич) простирает свое непонимание Лескова до того, что
утверждает: «Лесков стал преследовать “нигилистов” и тогда уже, когда нигилисты
свою роль сыграли и подверглись другим, более серьезным преследованиям»ш.
Этот отзыв совершенно не подверждается ни одним произведением Лескова за
последние годы его жизни — о чем Вл. Михневич после смерти Лескова и за¬
явил печатно663.
Я как-то показал Лескову одну из журнальных статей, посвященную разбору
его сочинений. Он просмотрел ее и печально заметил:
— Меня теперь всего более занимает моя болезнь, а не статьи обо мне. Я знаю,
что очень немногие поймут во мне соединение двух противуположных начал:
творческого идеализма и сурового критицизма — служивших источником
всяких недоразумений обо мне. Пленяясь идеальной стороной какой-либо
партии, я скоро открывал ее слабые стороны и шел против них... Всю жизнь
приходилось идти «против течений». Это положение свободного писателя, вне
партий, принято считать лицемерием во мне и двойственностью. Но, надеюсь,
мои труды со временем дадут более верное представление обо мне и в том слу¬
чае, когда я с умилением изображал Туберозова и в то же время задумывался
о «попе-расстриге»; и в том случае, когда писал сатиру о шестидесятых годах
с Варнавкиными костями и идеализировал честного Райнера; и в том случае,
когда поклонялся Л. Толстому и смеялся в то же время над «Буддою» в лице
философов из «Северного вестника» и над «непротивленышами» с куриными
мозгами... Я знаю, что никто обо мне не напишет настоящего слова; никто
не скажет, что я был и остался либералом чистейшей воды; что, где бы я ни пе¬
чатался, по настроению я был либерал в философском смысле и оставался
верным самому себе... Всегда был свободен в разумении жизни, не подчиняясь
партийным сооображениям и т. д. Но этого никто не напишет обо мне. Всем
противно в этом настоящем смысле имя — либерал. Вот оно где у них... По¬
перек горла сидит! Всего лучше могли бы написать обо мне мои теперешние
противники и прежние друзья. Не только профиль мой, но и критика на мои
произведения у них была бы лучше, чем у других. Но они не будут писать,
212

ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ: Н С. ЛЕСКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ, ПОЛЕМИКА И ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ
Россия мемуарах
потому что им-то ненавистны уже всякие либералы. Они скрытны и лживы,
а я всегда был смел и откровенен. Ну, да уж и страдал же я за это! Да я ли один?
Кто в русской литературе счастливчик?
Здесь человека берегут,
Как на турецкой перестрелке...
Я помню отлично, как один редактор в кабинете Лескова заметил хозяину, что
он игнорирует современное положение печати и не хочет считаться с неблаго¬
приятными для нее условиями. На другой же день на эту тему он написал ему
следующее письмо:
Я отдал литературе всю жизнь и предал ей все, что мог получит], приятного
в этой жизни, а потому я ле в силах трактовать о ней с точки зрения поставщи-
чьей. По мне пусть паши журналы хоть вовсе не выходят, но пусть не печатают
того, что портит ясность понятий. Я не то что не понимаю современного по¬
ложения печати, а я его знаю, понимаю, но не хочу им стеснять себя в том, что
для меня всего дороже: я не должен «соблазнить» ни одного из мспыпих меня
и должен не прятать под стол, а нести на виду до могилы тот светоч разумения,
который дан мне Тем, перед очами Которого я себя чувствую и непреложно
верю, что я от Него пришел и к Нему опять уйду. Не дивитесь этому, что я так
говорю, и не смейтесь: я верую так, как говорю, и этой верою жив я и крепок
во всех утеснениях. Из этого я не уступлю никому и ничего, —- и лгать не стану
и дурное назову дурным кому угодно. Некоторые лица все это приписывают
во мне «непониманию». Они ошибаются: я все достаточно понимаю, а не хочу
со всеми мириться и, как я сторонюсь от дел с приказными и злодеями, то
мне не надо ни изучать их ближайшие привычки, ни мириться с ними. Я уже
старик, — мне жить остается немного, и я желаю дожить дни мои, делая, что
могу, и не мирясь с «соблазнителями смысла». У меня есть свои святые люди,
которые пробудили во мне сознание человеческого родства со всем миром. До
чтения их я был «барчук», а потом «око мое просветлело», и я их считаю очень
дорогими людями, и вот их-то именно теперь и принято похабить и предавать
шельмованию рукою ничтожных лиц, ведомых всем по их злобе, лжи, клевет¬
ничеству и сплетничеству...664
Это письмо всего лучше передает писательский темперамент Н. С. Лескова и в то
же время его бескорыстную службу «против течений» всяких господствующих
культов, как только он усматривал в них «соблазнителей смысла».

А.	К Фаресов
УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ
В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С ЛЕСКОВА
I.	Церковно-славянофильское направление
Лев Николаевич Толстой говорил по поводу дневника швейцарского профессора
Амиэля, что в ученом часто бывают интересны не столько его ученые произве¬
дения, сколько его личная жизнь, характер, частная переписка, феноменология
его духа и т. д.1
Действительно, профессорские труды, часто похожие один на другой, лишены
оригинальности и самобытности; между тем «дневник» или «переписка» ученого
человека, как внутренняя работа его личности, представляют собой унику.
Когда я однажды сказал Л. Н. Толстому о том, что Н. С. Лесков считает себя
маленькой плошкой, а Толстого — ярким факелом, то последний убежденно
произнес:
— Николай Семенович раньше меня начал ту работу, которой я заинтере¬
совался позднее. Он еще в «Некуда» доказывал, что без христианского духа
немыслимо братское общежитие людей, и его Знаменская коммуна2 распалась
именно по этой причине. Лесков первый осветил эту истину из нигилисти¬
ческой жизни в нашей литературе. Наши критики не умели оценить в нем
этот труд. Лесков — писатель будущего, и его жизнь в литературе глубоко
поучительна.
Из «Записок» Н. Гусева, секретаря Л. Н. Толстого, видно, что последний ценил
очень немногих современных ему писателей, но в Лескове он видел писателя,
который может вести за собою общество вперед3.
Следует, однако, вспомнить, что Лесков шел в литературе неровными шагами.
Было время, когда поэт А. Майков снабжал его письмом от 24 марта 1868 года
к государственному контролеру Т. И. Филиппову следующего содержания:
Любезнейший Тертий Иванович!
Г. Лесков, в литературе известный под именем Стебницкого, гроза нигилистов,
предполагает во мне возможность открыть ему путь к вашему слуху. Не разуверял
я его в противном, потому что сам питаю эту уверенность, вследствие чего и дан
мною ему сей паспорт для свободного прохода в вашу приемную.
Ваш А. Майков.
214

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия ъ* мемуарах
Долгое время Лесков шел в литературе под церковно-славянофильским
знаменем и не чувствовал его односторонности; долгое время его произведе¬
ния в этом направлении были ему лучшей аттестацией среди консервативной
публики. Известный славянофил И. С. Аксаков писал от 28 ноября 1874 года
Лескову следующее письмо:
Я сейчас получил ваше письмо и сейчас же написал к Кокореву, т. е. сообщил
ему сведения о вашем коммерческом прошлом. Это статья важная. Не знаю,
удобно ли вам уезжать из Петербурга. Кокорев, может быть, предложил бы
вам следующие занятия: или съездить в Баку и описать «царство нефти», ему
принадлежащее, с вечным огнем гебров4: он создал там целый «Черный город»
заводов. Или же ревизию двадцати или более отделений и контор в разных
городах России Волжско-Камского банка, созданного им же, Кокоревым. Это
последнее дело очень выгодно по объему вознаграждения. Может быть, он этого
и не предложит, но я упоминаю об этом потому, что в бытность свою в Москве
он говорил много5 об этом. Затем я предлагал Кокореву непременно прочесть
«Запечатленного ангела»: если бы только заставить его прочесть, так это об¬
ратилось бы, насколько я его знаю, в лучшую для вас рекомендацию. Поэтому,
как бы во исполнение моего требования (в письме к Кокореву я прибавляю, что
напишу к вам о доставлении ему «Запечатленного ангела»), — вы подарите ему
и «Ангела» и «Соборян». Мне кажется, вы слишком нервно беспокоитесь или
относитесь к делу. Главное теперь: познакомиться с Кокоревым и внушить ему
некоторое к себе сочувствие: затем он уже сам измыслит, что нужно, — но тут,
конечно, «вынь да положь» неуместно.
Я от души рад, что нелепый проект обязательного учения провалился, и удив¬
ляюсь, как мог он собрать столько голосов в свою пользу6. Не рекомендует же
он Ваших сочленов в учебном комитете.
Преданный вам Ив. Аксаков7.
Тот же Аксаков, тщательно оберегавший в Лескове его первоначальное настроение
мыслей, приходит в ужас от «Мелочей архиерейской жизни», которые иногда
появлялись в печати с насмешками и издевательствами над лицами духовного
звания. Аксаков пишет от 4 января 1881 года следующее письмо Лескову:
Я уже хотел разразиться перунами негодования, любезнейший Николай Семе¬
нович, за неприсылку вами рассказа к Новому году, как оказалось по справке,
к великой моей досаде — пуще, чем к стыду, — что я только вообразил, будто
написал к вам, а на деле выходит, что письма-то вы так и не получили. Могли бы,
вероятно, прислать, не дожидаясь ответа. Очень это досадно. Вовсе уже я не стою
за архиереев, которых и сам называю генералами и сановниками. Я не очень
жалую глумления. Выругать серьезно, разгромить подлость и мерзость — это
215

А. И. ФАРЕСОБ
Россия мемуарах
не имеет того растлевающего душу действия, как хихиканье и т. п. приемы — там,
где желательно сохранить уважение к сану и способность негодования к лицу,
недостойно носящему сан. Архиерейскому сану подобает серьезная руготня
и негодование. Это его привилегия. Его в нужных случаях надо бить дубьем,
а не угощать щелчком. Коли я его дубьем, а не щелчком, этим я его сан почитаю!!!
Поняли? Это собственно до архиереев относится, к попам я снисходительнее.
У меня, я думаю, человек триста, если не более, попов между подписчиками,
и хотелось бы действовать на них исправительно. Сами посудите, какой луч¬
ший для этого путь. Мне, казалось бы, на десяток мерзавцев, пьяниц, хотя бы
и добродушных, — показать хоть одного порядочного, который бы мог служить
образцом. А то ведь знаете (но вы этого не знаете, ибо не редактор), в чем важное8
действие (пока, в настоящей незрелости нашей) печати? Обобщение. Каждый
анекдот, пройдя через печать, обобщается, каждое упомянутое в печати лицо
возводится мгновенно в тип. Это относится преимущественно до отрицательных
изображений. Осмеивая только дрянных, плохих, слабых, вы оскорбляете всех
хороших: «Вот-де что про нас пишут!» Это все-таки не то, что чиновник. Попы
у нас забитое племя. Хорошо бы вам теперь заклеймить попов высшего полета,
«либералов», в сущности «чиновников», силящихся не походить на прежних по¬
пов, мечтающих скинуть рясу, в церкви при каждении говорящих дамам: pardon,
madame, или s’il vous plait. В Саратове гак одного попа и прозвали: s’il vous plait9.
Вообще — что теперь требовало бы нового Гоголя — это современная по¬
шлость. Не Сквозников, Держиморд, Чичиковых, но пошлость благородных
либеральных чиновников, стоящих «на почве легальности», — газетных фелье-
тонистов-либералов и т. п. Я знаю одного юного министра, который tout de bon10
говорил своему подчиненному, извиняясь в отказе на просьбу последнего: «Вы
не подумайте, что я не либерал». Эту-то пошлость клеймите, пошлость, власть
имеющую.
Я решительно бы бедствовал относительно литературного отдела, если б
не покойники мои, если б не семейный архив. Только на вас рассчитываю. Боже!
как мало талантов! Получаете ли вы, наконец, «Русь»?
Ваш Ив. Аксаков11.
Аксаков не может забыть первоначального настроения Лескова, его первые
восторженные славянофильские произведения и в 1884 году от 15 ноября вновь
пишет ему укоризны за новые веяния в его работах.
Почтеннейший Николай Семенович.
Действительно, в последнее время Вы совсем опохабили Вашу Музу и об¬
ратили ее в простую кухарку, стряпающую лишь то, «что в приспешню требует¬
ся», по вашему выражению, да приспешню еще «базарную»12. Занесло Вас даже
216

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
9
в мемуарах
в «Новости», где, по приглашению [жида13] Нотовича, в его фельетонном балагане
Вы потешали «честной народ» скандальными прибаутками насчет Филаретов
и вообще русских архиереев14. С Вашим дарованием вы могли бы себе «буар
и манже»15 добывать более достойным образом. Я должен Вам покаяться, что,
как человек старой школы, от некоторых предрассудков избавиться я не могу,
между прочим от антипатии к тому, что французы называют: «mouvais genre»
и «mouvais gout»16, а также вульгарностью. Тем приятнее узнать от Вас самих,
что в Вас не заснули позывы в другую, лучшую сторону, потягивает Вас подчас
«In die scheme Regionen»
говоря стихами Шиллера17.
Я, впрочем, не побуждаю Вас к продолжению сотрудничества в «Руси» и по¬
тому, что оно было не по средствам газеты. Она не приносит мне ни медного
гроша дохода, и все мое честолюбие состоит в том, чтобы создать в России журнал
серьезный, строгий и окупающийся, хоть бы только окупающийся — без по¬
блажки вкусам толпы. Такое притязание заставляет меня довольствоваться очень
умеренным распространением и в то же время лишает возможности пользоваться
сотрудничеством дорого оплачиваемых (именно сотрудничеством беллетристов
и романистов), и притом не окупаемым.
Вот мое откровеннейшее объяснение. Пожалуйста, отпишите мне также
откровенно: что стоит Ваш «Подземный вещун»?18
На Рождестве у меня не выйдет №. Последний № за 1884 г. появится 15 де¬
кабря, а за 1885 г. — 2 января. «Вещун» мог бы появиться в последнем. (Газета
будет снова выходить еженедельно.)
Мерзостей в нашей церковной жизни19 творится страшно, до ужаса много.
Разоблачать следует. Но в русской песне поется:
То же бы ты слово
Не так бы молвил20.
Это раз. Есть еще способ обличения на манер Хама, потешавшегося над наго¬
тою отца21. Восчувствуйте это, почтеннейший Николай Семенович, и не грязните
слишком данный Вам Богом дар.
Ваш Ив. Аксаков.
Таким образом, друзья Лескова первой половины его литературной деятель¬
ности очень встревожены его критическим отношением к основам церков¬
но-славянофильских идеалов... Они упускали из виду, что в политической
и религиозной борьбе допустимы не только решительные, ураганные удары,
но и легкая ирония, оскорбительная насмешка, остроумный и даже вульгар¬
ный смех. Лишь бы эта полемика направлена была по адресу и не стреляла
бы по воробьям из пушек. Лишь бы стоило порох тратить! Этим объясняется
217

А. И. ФАРЕСОВ
РоссияК^в мемуарах
и у Л. Н. Толстого его отношение в «Воскресении» к обрядовому и догмати¬
ческому вероисповеданию. Сам Христос говорил о своем учении, что люди из
учения о любви создадут себе не мир, а меч (Еванг[елие] от Матфея). Во имя
христианства боролись Боккаччо, Эразм, Гуттен, Лютер, Кальвин, Кромвель,
Вольтер, Руссо, Гейне и т. д. Все они не чужды полемики со всеми ее приемами
в области самых священных чувств человека. Война вырабатывает не только
великодушие и героизм душ, но также и ядра.
Критическая мысль продолжала свое дело, и Лесков, цитируя с восторгом
«Три смерти» того же А. Н. Майкова, уже с прискорбием и резко говорил о ре¬
акционных убеждениях поэта...
Вспоминая также юбилейное торжество Д. В. Григоровича22, он воскликнул:
—	Чествуют литератора, но какого? Григорович когда-то сделал доброе дело,
дав нам в крепостную эпоху «Антона Горемыку», но ведь это было так уже дав¬
но. А с тех пор он прошел свое жизненное поприще вертуном, уходя все более
и более в чистую поэзию, и так там и застрял. Другие в это время страдали,
проводили в литературе идеи, а он остался эстетиком. Это-то и чествуют ныне,
а не писателя-руководителя...
Тонкий и легкий жанр Лесков все менее и менее понимал с течением его
литературной жизни. Искусство с своими особыми целями, без облагоражива¬
ющего влияния на общество — отталкивало его от себя...
—	Я не понимаю, — говорил он, — как может В. Л. Величко одновременно
писать прекрасные стихи и мне, и кронштадтскому священнику, увлекаясь ис¬
ключительно лирикой и слогом стиха; как К. М. Фофанов умудряется похвалить
прекрасными стихами и А. Фета, и Л. Н. Толстого...
Можно с уверенностью сказать, что и современные острословы Аверченко
и Тэффи услышали бы от него теперь совет поменьше тратить свой талант
на безделушки и вспомнить, что тот же юмористический талант дал Европе
Диккенса и Лабулэ, а Америке — Марка Твена, моральные убеждения которых
мир гордо исповедует.
Лесков, однако, не разом стал искать в писателе миросозерцание современной
эпохи и ценить дело, которое писатель завещает после себя потомству. Лескову
первое время были дороги и его собственные, чисто художественные типы, вы¬
писанные им красиво и правдиво.
Это его «Соборяне»...
—	Ахилла ввел меня в Европу, — говорил он с гордостью после того, как этот
дьячок23 появился в переводе на французском языке24.
Публика зачитывалась его «Соборянами», и автор слышал со всех сторон
похвалы себе. Спирит Александр Аксаков писал ему от 12 июля 1872 года из
Кротовки, Самарской губернии, письмо:
218

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
Обещал писать вам, многоуважаемый Николай Семенович, из Москвы,
но не сладил со временем, — хотя был полон тогда только что прочитанными
мною вашими «Соборянами» и следовало бы писать под впечатлением. В Мо¬
скве узнал, что вышла вторая часть, и жаден был прочитать ее, хотя опасался,
и не без основания, что не чета будет первой, т. е. собственно «дневнику»25.
Давно не читывал ничего подобного. Спасибо за указание, спасибо за на¬
писание. Здесь прочитал вторично, — ничто, кроме классического, не вы¬
держивает вторичного чтения, и «дневник» этот поистине классическая вещь.
Зачастую во время чтения книга и рука опускались, и душа уходила вглубь,
и давно заглохшее, притаившееся, высокочеловеческое всплывало, оживало.
Где у нас те повести, которые подымают душу, как залог степной, выворачи¬
вая глубокие пласты ее, чтобы обдать их светом и теплом небесными? Одно
место «Соборян» свидетельствует нам, что «Заветное» вдохновение не иссякло
и поныне: это страница 447, где Пизонский говорит: «Боже, устрой, и умножь,
и возрасти...» Не многое в том, что именуется богодухновенным, стоит этой
страницы. И откуда сие берется у вас, откуда износите? Поистине, «дух идеже
хощет дышит»26. Непрестанное откровение, избранничество каждого, один из
коренных догматов современного спиритуализма. Интересно будет проследить,
как отзовется наша журналистика, наша критика об этом произведении вашем.
К сожалению, «дневник» глохнет в остальном, можно сказать, затирается им.
Но цель — вот главное, достигается ли она? Вы желали возбудить участие к ду¬
ховенству нашему. В ком же именно? В Бизюкиных, Варнавках, Термосесовых?
О них не может быть и речи, это враги. Кто же остается? Сильные мира сего,
но равнодушные, и неравнодушные, но бессильные. Им наказали от первых то
вечное «молчи», и они молчат. В этой несвободе слова и было все наше горе.
Таково нравоучение сказки вашей. Но и она пропадет бесследно, как и записка
Туберозова. И выхода из этого положения в27 наш век не предвидится. Что же
делать, спрашивается. Ответ один: продолжать и продолжать. Пусть всякий по¬
служит своему высшему познаванию истины. Пизонский верил, что опущенные
им зерна возрастят на всякую долю.
Прочитавши первую часть, я молча передал и жене и наблюдал. К началу
отнеслась равнодушно, потом, как вошла28 в «дневник», ее частые восклицания
и слезы, прошибавшие29 в глазах, и потрясение от непечатной молитвы Пизон-
ского — ясно показали, на мое удовольствие, что душа ее чутко откликнулась
на истинно высокое.
Примите уверение в нашем общем искреннем уважении и глубокой благо¬
дарности за доставленное нам, столь редкое в наше время, духовное наслаждение.
А. Аксаков30.
219

А. И. ФАРЕСОБ
Россия
S5
в мемуарах
Прошло много лет, и уже другой упоминаемый ранее нами Аксаков, Иван
Сергеевич, знаменитый славянофил, предпринимая издание газеты «Русь», пом¬
нит византийско-славянофильское направление Лескова и пишет ему письмо
от 10 октября 1880 года:
Что вы и где вы? Не зная вашего адреса, пишу наудачу в ученый комитет. Вы,
конечно, знаете, что я приступаю к изданию еженедельной газеты «Русь» и что
в ней, между прочим, будет и литературный отдел. Но если не будет ничего, за¬
служивающего, с моей точки зрения, помещения, то я ничего помещать и не буду.
Надобно, чтобы помещаемое в газете имело положительное достоинство. По¬
этому я и обращаюсь к вам. Нет ли у вас чего-нибудь готового, только не вроде
«Мелочей», а вот вроде помещенного вами в «Историческом журнале» рассказа
о праведниках кадетского корпуса31. Наконец, если у вас есть повесть, даже роман
не чересчур длинный, — то и это могло бы быть помещено в моей газете. Впрочем,
вы сами знаете, что мне нужно, знаете и то, что помещение в моей газете это
не все равно, что помещение в журнальных низинах, называемых фельетонами,
ни даже в «Церк[овно]-общ[ественном] вестнике».
Если письмо мое до вас дойдет, пожалуйста, отзовитесь скорее, адресуя
письмо прямо в редакцию газеты «Русь». Вы что-то давно меня [совершенно32]
игнорируете.
Ваш старый знакомый Ив. Аксаков33.
В письме от 10 января 1881 года он пишет:
Многоуважаемый34 Николай Семенович! [«Поняли» Вы не совсем.] Я вовсе
не требую от Вас положительных или добродетельных попов и архиереев. Все
дело в качестве и в мере иронии. Нужно, чтоб она не звучала обобщенным
приговором и чтобы не посягала на самый сан, если мы хотим поддержать ува¬
жение к нему и идеальное о нем представление. <...> Одним словом, ради Бога,
не стесняйте своей свободы как художника и не пишите для меня нарочно: знаю
наперед, что от этого выйдет хуже. Пишите, как Вам Бог на душу пошлет. На¬
пишете «Соборян» — прекрасно. «Запечатленного ангела» — отлично. «На краю
света» — превосходно. «Трех праведников» — обяжете35 несказанно. Видите,
какой выбор. В девятом номере мы немножко в разборе «Азбук» посмеялись
над Вашим Ученым комитетом36.
Статья об обедне Чайковского не моя, но я счел себя не вправе отказать
в выражении загнанного ложным стыдом угнетенного искреннего благочестивого
чувства37. Чайковский хороший музыкант, но католик38. Это бы ничего, но глав¬
ное — аплодисменты и зальная обстановка для обедни... Ведь вот в Англии
ни Stuart Mill, ни Спенсер, ни король39, ни кутила, Валлийский принц40, ни один
«либерал» не позволит себе ни нарушить воскресенья, ни посмеяться над этим
220

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
35
в мемуарах
обычаем. А ведь страна стоит «во главе цивилизации». Был я однажды на таком
концерте здесь в манеже: не обедня, а просто «духовный концерт» для народа,
даровой или пять копеек вход. Было тысяч семь народа. Но как запели «Отче
наш», весь народ (простонародье) встал и обнажил головы, и перекрестился.
И то же было при других более важных песнопениях. А интеллигенция сидела,
развалясь, в шубах...
Ваш Ив. Аксаков.
II.	Борьба с великосветским расколом
Таким образом, со всех сторон Лескова приветствовали и славянофилы,
и спириты, и многочисленные «соборяне»... Он сам защищал их идеалы, когда
в семидесятых годах среди представителей высшего петербургского общества
появилось учение лорда Редстока и В. А. Пашкова. Новизна их взглядов озадачи¬
ла Лескова, и он не мог освоиться с их учением о всеобщем оправдании грехов
одной верою в Бога, что Христос за нас уже отстрадал и что мы уже искуплены
Его кровью, спасены и не будем страдать, что ничего другого не надо, кроме
этой веры в значение Христовой смерти и, из любви к Христу, желания угодить
Ему и исполнить Его волю.
«Счастливые христиане» цитировали в подтверждение своего учения Еван¬
гелие: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына своего единородного, дабы
всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную» (III гл. Иоанна, ст. 18).
А Лесков усиливал понимание этого текста тем, что для спасения нужны посты,
молитвы и обряды, исходящие из глубины человеческой души. Она молится
«воздыханиями» и «неизглаголанными» почестями Творцу...
— Кто же может, — спрашивал Лесков у наших великосветских «редстокистов», —
отнять у духа нашего эту присущую ему потребность и какое надо иметь узкое
буквоедское воззрение и сухое сердце, чтобы сказать матери, потерявшей сына:
«Не молись о нем, — это ему не поможет»? <...> Нет, любящий дух возмутится
против этих слов, которые, «яко сосцы сухи»41, только углубляют муки, и это
возмущение будет самым естественным ответом на приведенное учение. Оно
у нас всегда встретит самый сильный отпор не от догматизаторов, которым лорд
Редсток приписывает вину моления за усопших, а от всякой живой, любящей
души человеческой42.
Лесков думал, что если рационалистическое воспитание детей Герцена и В. Фрея
привело их дочерей к католицизму43 и что если протестантизм с его «опрощением»
221

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
неспособен дать алчущей душе человека единение с Творцом, то религиозное
воспитание дается только одной православной церковью.
Но чем более Лесков ратоборствовал за господствующий культ и хотел по¬
дорвать репутацию «великосветского раскола», тем чаще он встречал горячих
защитников лорда Редстока и Пашкова. Одна из известных «редстокисток»
писала ему:
Я не то что затрудняюсь писать подробно о всех воззрениях Р[едсто]ка, но не могу
себе уяснить вполне: имею ли я на то право, так как многое было сказано мне,
но не публике. Я в их семействе, включая его недавно умершую мать и его сестру,
проводила дни, я у них бывала как у себя, часто затрагивала вопросы, о кото¬
рых он не говорит никогда, и, бывало, он мне скажет: «Понимаете, я это говорю
вам, другие могут ложно перетолковать мои мысли». Рассудите сами. Впрочем,
вот что я сделаю: напишу вам все вроде письма и, что мне покажется опасным
для него и неделикатным с моей стороны, отмечу крестиком [х]. Нет, Николай
Семенович, я ему отдала только должное. В нем дышит Дух Святой, дух истины,
чистоты — чувствуется что-то неземное, когда близко его знаешь. Если я его
не называю своим идеалом, то это потому, что, увы! во мне еще много земного
и его чистота, постоянное созерцание небесного смущают дух мой. По духовно¬
му моему существу я стремлюсь слушать его и поучиться у него, а по земному
хочется скрыться от него. Не поймите мои слова иначе44.
Конечно, чем более «редстокистки» просвещали Лескова учением о «счастливом
христианстве», дающем людям спасение со смертью Христа без предписанных
и механически заученных правил, тем обильнее у него накапливался материал
для книги «Великосветский раскол».
Ее появление в свет чрезвычайно озадачило поклонниц Редстока, особенно
тех, которых автор выбрал орудием для борьбы с ним.
Но вскоре на горизонте нашей столицы появился свой «домашний Редсток»
в лице гвардейского полковника В. А. Пашкова, учение которого Лесков долгое
время характеризовал словами из «Новороссийского телеграфа»: «Мистическая
незрелость барски беснующейся фантазии в связи с аристократическим пре¬
зрением ко всему, что заключает в себе элементы движения, труда, житейских
скорбей и радостей, борьбы и выдержки. Это — пропаганда застоя, омертвения,
эгоизма и чудовищного самолюбия — ряд дешевейших и произвольнейших по¬
ложений, облеченных quasi-сектантскою формою»45.
Лесков, конечно, тотчас выступил на борьбу с сентиментальным благочестием
«пашковцев» и получил от самого Пашкова письмо, характерное для настроения
петербургского общества конца семидесятых и начала восьмидесятых годов.
222

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
Баден-Баден. Villa Stadenhofer
22 сентября 1884 г.
Милостивый государь Николай Семенович!
Не могу не высказать вам грустного впечатления, произведенного на меня
чтением статьи вашей под заглавием: «Княжьи наветы»46. Невыразимо жалко
мне, что вы, сердце которого отзывалось когда-то на все истинное и хорошее,
теперь насмехаетесь под именем туманного мистицизма редстокистов над тем,
чему учили, от имени Христа Сына Божия, Его же апостолы.
Изо всех обвинений ваших на нас справедливо только одно. Вы правы, когда
говорите, что к нам присоединились люди неискренние, под личиною едино¬
мыслия посещавшие собрания наши в надежде извлечь для себя какую-нибудь
материальную выгоду от знакомства с нами. В некоторых случаях, к сожалению,
и удавалось таким личностям достигать своей цели.
Из этого, однако ж, не следует, что редстокисты, как вы их называете, лице¬
мерны и неискренни в своих церковных делах.
Несправедливо обвинение ваше в том, что мы из прозелитизма терпим
в сообществе нашем людей, которых мы не уважаем и которых уважать нельзя.
Во времена апостолов вкрадывались лжебратья в собрания христиан, — удиви¬
тельно ли, что не могли мы уберечься от них. Но если приходилось нам когда
удостоверяться в неискренности кого-либо из членов нашего собрания или же
в предосудительности его образа жизни, мы исключали таковых точно так же,
как исключаются люди порочные у штундистов47.
Нам, не забудьте этого, несравненно труднее следить за жизнью каждого члена
собрания; ибо, тогда как собрания штундистов состоят из односельцев, людей,
стоящих во всех отношениях близко друг к другу и бытовые условия которых
коротко им известны, — у нас оказывается совершенно иное. Наше собрание
состоит из лиц, принадлежащих к разным народностям, разным сословиям, по¬
ставленных в самые противоположные условия жизни, как по образованию, так
и по всем своим понятиям. Подумайте сами, с какими трудностями сопряжена
для нас обязанность следить за жизнью каждого члена собрания. Неудивительно,
что остается иногда долго не расследованным предосудительное в поведении
кого-либо из них. Но, еще раз повторяю, мы злу не потворствуем и не терпим его.
«Мгеброва не проводили», как совершенно неосновательно полагаете вы48;
мы с ним и по сие время остаемся в дружеских сношениях, никогда не прекра¬
щавшихся с самого начала нашего с ним знакомства.
Напрасно полагаете вы, что благочестие, нами проповедуемое, ничего не ис¬
правит и исправить не может; если бы захотели вы проследить, какие коренные
перемены произошли в жизни многих членов наших собраний, вы убедились
бы в противном.
223

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
Несправедливо, что мы отвергаем добрые дела. О них мы не проповедуем
посторонним, зная, что это ни к чему не служит; но в наших собраниях, когда
сходятся те, которые, зная любовь к ним Господа, желают исполнять волю Его,
постоянно беседуем мы о том, как должны поступать верующие, чтобы угождать
своему Господу.
Несправедливо, наконец, будто мы уверяем людей, что для спасения их
достаточно им верить, что они спасены, и что затем совершенно безразлично,
как они живут в мире сем, повинуясь ли Богу и служа Ему, или же поступая
по собственному своему произволу, исполняя пожелания плоти и помыслов.
Если, как утверждаете вы, со штундистами у нас нет ничего общего и расхо¬
димся мы во всех понятиях, то как объясните вы неоднократные посещения нас
руководителями молокан и штундистов? У нас перебывали не раз уже: Балабан,
Рябошапка, Ратушный и другие; все они, как братья по вере, принимали участие
в собраниях наших. Не далее нынешней весны на приглашение наше со всех концов
России отозвались молоканские и штундистские общества баптистов и евангели¬
ческих братств; они прислали в Петербург выборных своих, которые и съехались
с целью достигнуть большего еще объединения всех между собою. Этот именно
съезд, последние заседания которого прерваны заарестованием приезжих братьев
и высылкою их из Петербурга, был причиною и нашего изгнания из России49.
Многое, как видите, Николай Семенович, из того, что помещено в статье
вашей, не согласно с истиною.
«Все уже сделано за них другим Страдальцем, а они спасены; потому что
Он за них страдал», — пишете вы, называя заблуждением редстокизма то, что
утверждают апостолы, говорящие по внушению духа Святого то, что составляет
всю сущность благой вести.
«Все согрешили (сказано в Посл[ании] к римлян[ам], гл. 3) и лишены славы
Божией, получая оправдание даром, искуплением во Христе Иисусе, которого
Бог предложил в жертву умилостивления...» Далее, в Посл[ании] к ефес[янам],
гл. 2, читаем: «Благодатью вы спасены чрез веру, и сие не от вас: Божий дар; не от
дел; чтобы никто не хвалился».
Посудите сами, как понять такие места (подобных им найдется много
в Нов [ом] Зав[ете]), как не подтверждением высказанного Самим Иисусом, когда,
умирая на кресте, произнес Он последнее это слово: «Совершилось».
Истинно, Богом милосердным и любящим сделано для спасения нашего
все то, чего мы сами для себя не в состоянии сделать никак. «Дорога цена ис¬
купления души человеческой»50, — сказано в Святом писании; она так дорога,
что внести ее пришлось Богу Самому. Им дан выкуп за души наши, принесена
жертва умилостивления, принесен в жертву Возлюбленный Его, в котором все
Его благоволение.
224

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
О том, что ради Христа возвещается нам прощение грехов, о том, что Бог
не вменяет нам преступлений наших, свидетельствует нам Дух Святой, чрез Слово.
Это не вымысел Редстока или какого-либо другого иностранца, это непреложная
истина... но, к несчастью, эта истина далеко не для всех.
Нет, Николай Семенович, не заблуждаемся мы, проповедуя о не заслуженной
нами любви Христовой, превышающей разумение наше, проповедуя Христа, пре¬
данного за грехи наши и воскресшего для оправдания нашего.
Вы судите о том, чего не знаете, говоря, что это учение бессильно. Приведенные
выше изречения Св. писания опровергают мнение ваше, опровержение не мое, а Божие.
Учить людей исполнять закон Божий ни к чему не служит, пока Дух Святой
не напишет закона Божия на плотяных скрижалях сердца их. Одна только любовь
Божия, изливаемая в сердца наши Духом Святым, производит такую перемену в че¬
ловеке — примиряет с Богом того, кто, по расположению к злым делам, враждовал
с Ним, противясь воле Его. Одна любовь Божия того, кто верует в нее, приближает
по сердцу к Богу, как бы он прежде ни был далек от Него. Одна эта любовь может
бывших рабов греха сделать послушными Богу.
Пока у человека нет уверенности в том, что он имеет на небесах наследство
вечное, приобретенное ему не собственными его заслугами, но исключительно
только крестною смертью Христовою и воскресением Его, — он не может не тя¬
готеть к земному, к миру сему, от которого одного он ожидает удовлетворения
своих желаний, осуществления своих надежд, — не может не быть слугою мира
сего. Что бы он ни делал, он остается в зависимости от мира, остается в рабстве,
и останется в нем по самую смерть, если не освободит его Христос. «Если Сын
освободит вас, — сказал Иисус, — истинно свободны будете»51.
Только та свобода истинна, которую мы находим во Христе Иисусе. Он один
освобождает нас от всякого рабства, от рабства греху, рабства миру сему и от
худшего изо всех — от рабства самому себе. Он единый Спаситель! нет ни в ком
ином спасения.
Только тот, в сердце которого пребывает и царствует Христос, может, от-
вергаясь себя самого и не ища уже от людей ничего, сделаться истинным слугою
Божиим, имеющим одну только заботу — угодить Богу.
Такое только служение благоугодно Богу, которое порождается Его же
любовью, которое становится служением доброхотным, сердечным, служением
благодарности и любви.
О, Николай Семенович! Если бы вы знали, как благ и любвеобилен Бог наш,
вместо того, чтобы оказываться в рядах преследующих насмешками своими
слуг Божиих, которые слабым своим голосом, но не умолкая, напоминают о Го¬
споде, — и становиться поэтому гонителем Самого Христа, — вы предпочли бы
сами быть в числе последних.
225

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
Господь да даст вам уразуметь любовь Свою к вам, превышающую разумение,
и эта любовь да привлечет вас ко Христу, Сыну Божию, к Тому, Кто приходящего
к Нему не изгонит вон. Об этом буду молить Отца своего небесного и надеюсь,
что эта молитва не останется без ответа.
В. Пашков52.
Письмо В. А. Пашкова не поколебало Лескова в его преданности Туберозову
и Ахилле в борьбе с разномыслящими христианами. Его сильно поддерживали
многие лица против Редстока...
— У этой Валаамовой ослицы, — говорили ему, — все духовно, так чисто,
идеально и свободно!.. Все нравится нашим идеалистам с высоты небес: и грязные
лавочки, и сиплый орган, и из-за этой грязи они не замечают непроходимой гор¬
дости. Этот благородный лорд Редсток, который не слыхивал о смирении святых
мужей, такой самохвал, что нужно удивиться, зачем убеждают его текстами из
Священного писания, когда надо ему прямо бросить в глаза, что сатанинская
гордость противится духу Евангелия. Его анекдоты возмутительны!.. В Москве
наш известный археолог Калачев показывал лорду с удовольствием наши музеу-
мы. Лорд, уходя, сказал ему: «Когда вы будете в Лондоне и посетите меня, я вам
покажу сокровища, каких не найти нигде в мире, ни в дворцах, ни в хранилищах.
Я покажу вам тысячу человек воров, развратников, которые обратились в пра¬
ведников от одного моего слова. Я пришел к этим падшим, которые едва знают,
что они люди, и говорю им: “Вы род избранный, царственное священство, народ
святой” и проч. Они поражены, удивлены, я говорю им о Христе, они воскре¬
сают!» И это посреди Лондона!.. Знаете, ведь он нас, русских, вероятно, считает
за идиотов. Что же это? Его гаданье о Христе выслушивают с благоговением?
И никто не хохочет прямо ему в глаза? Вот это главное его чудо. И от Божьей
Матери отказались наши-то! И от святых... в угоду безумному лорду. Наши
юродивые барыни, вероятно, со временем будут прикладываться к пиджаку
знаменитого проповедника... Русская натура возьмет свое.
Чем более, однако, Лесков боролся с редстокистами и пашковцами, тем
яснее ему становились его враги, и многое в них перестало отталкивать его.
Побежденные часто влияют на победителей. При составлении конституции
американцы очень много заимствовали из политического устройства у побеж¬
денных ими индейцев.
В рассказе «Архиерейские объезды» сам Лесков признается:
Напечатанные в 1878 году очерки «Мелочи архиерейской жизни» вызвали не¬
сколько заметок, написанных духовными лицами, между которыми были и два
архиерея. Между письмами почтивших меня корреспондентов есть несколько
выражающих мне укоризну за «погоню за простотою». В этом писавшие усма¬
тривают «влияние протестантского духа»53.
226

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
Это «влияние» несомненно. В детстве бабушка Лескова возила его по право¬
славным монастырям, но в доме других родственников веяло квакерством.
Смотри об этом рассказы «Юдоль», «Томление духа» и т. д.
Борьба с «редстокистами» также не осталась бесследна. Появляется повесть
«На краю света», где простой дикарь оказался по христианскому настроению
гораздо выше архиерея... Во время снежной метели дикарь отогревал своим
телом архиерея, а не тот дикаря, а между тем архиерей ехал крестить дикарей
и учить их любви к ближнему. В награду Лескову одна из его почитательниц
прислала ему восторженное письмо следующего содержания:
Что, Николай Семенович, с ума вы меня свели своим рассказом «На краю света»!
Я до того умилилась вашим дикарем, что корявые руки готова была бы у него
целовать и целовала бы! Несомненно... Это объясняется моим воспитанием...
Мне было семнадцать лет, когда отец мой подружился с архимандритом Мака¬
рием, знаменитым насадителем христианства в Алтайских горах. Он любил наше
семейство. Приезжал к нам вечером пить чай, беседовал и пел вместе с нами
духовные гимны под звуки моего фортепьяно. Мы любили его все, но я, как юная
энтузиастка, более всех. Чуть не уехала с ним в миссию. Впоследствии постоянно
следила за чудными делами этой миссии, знала хорошо от[ца] Ландышева, по¬
чтенную Софью Федоровну, которая поехала первая в Алтай с отцом Макарием
и шесть лет провела между дикарями54. Наслушалась я много от нее правдивых
рассказов и заключила из них, что нет дикаря, из которого не вышел бы человек,
если действительно коснется его души христианская проповедь. Условия жизни,
правда, многое изъясняют; но элементы человеческой души разве не одни и те
же повсюду? Иначе мы не были бы братья и дети одной семьи. На поверхности
видим как будто два полюса противоположные: лорд Байрон и ваш дикарь... Что?
они братья? Вы шутите!.. А идите глубже. Разоблачите того и другого. Все приоб¬
ретенное, все наружное долой!.. Ну, глядите теперь! Ваш дикарь, того и смотри,
превратится в поэта... И его ли считать диким зверем? Я, пожалуй, с радостью
променяю на него лорда Биконсфильда и в придачу дам лорда Редстока... И это
будет не мимолетная экзальтация с моей стороны, а серьезно обдуманное дело.
Всегда мне казалось, что великий грех взяли на свою душу европейцы, когда
стали вымаривать американское племя под тем адским предлогом, что оно
не может выносить соприкосновения с цивилизацией и само собой исчезает.
Знаю я эту цивилизацию, которая будто бы опирается то на христианство, то
на расстригу Лютера...
После дикаря «На краю света» Лескову уже легче было написать в том же опро¬
щенном духе своих христиан: Скомороха Памфалона, блудницу Азу, способных
на высочайшие христианские подвиги, оставаясь в грубом неведении о значении
заученных правил и обрядов.
227

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
у*
в мемуарах
Утвердившись в той мысли, что христианство возникло среди простого на¬
рода ранее, чем оно стало господствующим культом с присущими ему формами,
и что оно, своим внутренним содержанием, всего более влиятельно, Лесков
подвигался в этом направлении все ближе и ближе к запросам на свободную
жизнь духа, поступаясь авторитетами и преданиями.
III.	Торжество свободной мысли
Статьи Н. С. Лескова о южнорусском сектантстве обращают на себя большое
внимание левых славянофилов. Не вдаваясь в оценку их взглядов на штунду,
мы приведем их как исторические документы крупных русских людей о наших
иноверах, так и потому, что их взгляды, вместе с тем, далеко не их личные, а раз¬
деляются целой школой исследователей нашего раскола и сектантства.
Ив. Аксаков пишет Лескову:
Статьи мои в «Москве» касались штундистов по поводу газетных известий
о принятых против них разных мерах преследования и гонения55. Я помню, что,
несмотря на самые неполные данные, я и тогда объяснял это явление мертвен¬
ностью нашей церковной жизни и запросами на жизнь духа в самом народе.
Я упрекал наше духовенство и предлагал ему по совести ответить хоть на этот
простой вопрос: осведомлялся ли когда какой-либо сельский священник у своих
прихожан-крестьян: знает ли кто-нибудь из них «Отче наш»? Статьи были, впрочем,
поверхностные, но в каких номерах помещались, не могу сказать и отыскивать
не берусь, потому что со времени прекращения издания я в него не заглядывал.
С вашим взглядом вполне согласен. Штундизм создался не a priori, a a poste¬
riory не вследствие какой-либо богословской теории, отвлеченного умополо-
жения, да и теперь не имеет какой-либо определенной теории положительного
свойства, хотя, несомненно, теория какая-нибудь должна выработаться post
factum. Но ход этой теории — от факта к теоретическому выводу, от отрица¬
тельного к положительному. Вы отвергаете здесь присутствие немца, но все
первоначальные сведения о возникновении штундизма говорят противное.
Но немец здесь является пассивным лицом. Русские работники, проживающие
в немецких колониях, не могли, наконец, не прийти к такому умозаключению:
отчего в колониях тишина, мир, чинность, благообразие, благопристойность,
благочестное житие (вместе с благосостоянием), все то, о чем подчас взды¬
хает русская душа, а в родных их селах — пьянство, разврат, мерзость? Они
не могли не признать, что и колонисты христиане и опираются в своей жизни
на слове Божием, а в русских селах они этого слова не слышат, им не питаются
и не поддерживаются. [Где поп и православная Церковь — там разврат, раздор
228

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия ъ* мемуарах
и бесчинство; где нет церкви, а существуют только Stunden der Anddacht56 —
там благолепие, хотя Немцы постов не держатся, обрядов наших не соблюдают.
Ergo: в наших обрядах, постах, в нашей церкви нет живой действенной силы,
способной управить житие (вопрос — видите — не о спасении только души, для
чего можно удалиться в пустыню или в монастырь, а об устроении благочестного
жития).] Они не перешли прямо к какой-либо общей теории, а пошли ощупью:
стали передразнивать немцев, завели штунду, выучились по-немецки, читали
библию на немецком языке. Если б не было никакого преследования, может
быть, это явление и не продержалось бы долго, не устояло бы против живого
примера благочестивого священника в православной церкви. Теперь дело совсем
испорчено. Штундизм уже получил развитие дальнейшее, которого подробности
мне неизвестны. Если теперь нет, то все же выработается какой-нибудь катехизис,
хотя бы только и отрицательный: не нужно обрядов, не нужно таинств, не нужно
иерархии и вообще церкви, нужно поклоняться только духом и добрыми делами
и т. д., не нужно никаких соборных постановлений, кроме книг Священного
писания и т. д. Тут штундизму предстоит переродиться или в духоборчество,
молоканство, или гернгутерство57, одним словом, испытать участь всех сект, воз¬
никших из протеста против церкви, т. е. дойти, со временем, до самоотрицания,
до рабства в безобрядности и т. д. Дальнейшая участь штундизма an sich selbst58
не интересна: интересен повод возникновения, интересен протест, интересна
реакция спротив обряда, формы, буквы, мертвящей дух, реакция>59, выражающая
законное, святое требование духа, омерзение к мерзости запустения, позорящей
наш народный быт. Но если бы в недрах самой нашей церкви раньше бы того
появился проповедник с державным60 словом укора и обличения, который бы
объехал61 села и деревни, нет сомнения, действие его слова было бы громадно
и дало бы исполинские результаты в отношении к исправлению общественных
нравов. Разумеется, такому проповеднику нельзя явиться, его забрали бы в по¬
лицию, вот мы за то и казнимся. <У нас> [В нашей Церкви русской (т. е. в смысле
внешнего учреждения)] угас всякий дух жизни, и Бог знает, куда мы еще при¬
дем [с нашим Святейшим синодом. Но возрождение должно возникнуть в ней
самой, — всякий протест, связанный с отрицанием самого живого начала Церкви,
логическим путем отрицания дойдет до нигилизма].
В штундизме до сих пор достойно замечания именно то, что он охватил
малороссов и, кажется, исключительно малороссов, которые до сих пор были
совершенно чужды всякого раскола (в обширном смысле слова). Кстати, сообщу
вам на всякий случай, для проверки вашими наблюдениями, то, что на днях со¬
вершенно случайно услышал я от одного харьковского купца — он же небольшой
екатеринославский землевладелец — Коренева, который приезжает по своим
торговым делам к нам, в общество взаимного кредита62. Чтобы чем-нибудь занять
229

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
его, я стал его расспрашивать об овцеводстве и о знаменитом колонисте Фейне,
имевшем более трехсот тысяч овец63. Коренев говорил о трудности конкуренции
с колонистами, которые перебивают у прочих овцеводов работников, платя им
жалованье значительно выше, причем-де колонисты не бывают внакладе, потому
что умеют русских работников заставить у себя работать скорее и лучше, чем
обыкновенно работают они у русских овцеводов.
— Да уж и людей умеют они у себя подготовлять для надзора за работами и для
соблюдения хозяйских интересов. Знаете, они выбирают себе из малороссов-кре¬
стьян мальчиков, по преимуществу сирот, и приучают их к делу: жалованья им
не платят, а за исправную службу и по мере того, как мальчик подрастает, дают
ему корову, потом другую, третью, на даровом корме, за которыми мальчик дол¬
жен ходить сам, так что я знал одного, который к двадцатилетнему возрасту имел
уже десять коров своих собственных. И удивительное дело, как эти воспитанные
колонистами хохлы отлично ведут хозяйское дело и ревнивы к интересам хозяина.
Просто беда с ними, мы знаем это по соседству. И странно: у них уж и язык какой-то
особенный: смесь хохлацкого с немецким. Недавно разбирались мы с ними на суде
у мирового; их пришло довольно много: так странно было слышать их речь...
Я вспомнил про себя о штундистах. Колонисты вовсе не одержимы духом
религиозного прозелитизма, вовсе не сочиняли штундизма, но их пример, их
нравственное влияние не могли не подействовать наконец на русских работни¬
ков, у которых почва духовная уже была подготовлена, уже томилась жаждою.
Впрочем, все это дело вам ближе знакомо64.
Пережив борьбу с иноверием и мертвящим единоверием, Лесков был полон
жажды «живой воды». Он пишет повесть «Гора», и здесь начинается его уско¬
ренное сближение с Л. Н. Толстым.
Когда эта повесть появилась в печати, Толстой отметил в ней значение идеи
о том, что «вера двигает горами», но что сдвинуть языческие верования гораз¬
до труднее, чем обычную гору, и что это «чудо» должно быть в нравственном
подвиге христиан.
Герой Лескова, Зенон, говорит язычнице Нефоре, что путь Христов ведет
к всеобщему счастью, «но чтобы идти этим путем, надо верить, надо сдвинуть
в жизни то, что тяжелее и крепче горы, и для того надо быть готовым на все...».
«Чудо» заключается, конечно, в готовности человека свидетельствовать истину
даже своей смертью, если это потребуется.
Приписывая христианам отсутствие дождей, нужных для разлития Нила,
и желая погубить христиан, египтяне требуют от них, по христианскому учению,
сдвинуть гору в реку Нил, чтобы его воды переполнили берега и оросили поля.
Зенон и его единоверцы приготовились собственной смертью засвидетельство¬
вать истину христианского учения. Эта готовность умереть за нее покоряет
230

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
язычников, одновременно с чисто случайным движением торы в реку. Пошел
накануне сильный дождь, размыл сыпучие на горе оползни, и они полезли
целыми пластами с горы по направлению к Нилу.
В настоящее время «Гора» переделана г-жой Бахаревой в пьесу и поставлена
в Петрограде на сцене Народного дома под заглавием: «Блажен, кто верует»65.
Центр тяжести перенесен режиссерами на физическое движение горы, потому
что, по их мнению, без этого физического «чуда» не было бы пьесы... Но если
бы гора не была размыта дождем, то разве в самопожертвовании христиан нет
нравственного чуда? Разве Лесков не проповедовал того, что только моральное
величие людей может сдвинуть в нас гору язычества и эгоизма?
Конечно, обстановочные картины в пьесе смотрятся не без интереса, но сам
Лесков не был бы ею удовлетворен.
Все миросозерцание Н. С. Лескова за последние годы склонялось к культу
духа и совести (тт. XI и XII).
IV.	Переписка Лескова с другом юности
За последние годы своей жизни личные сношения Н. С. Лескова с людьми окра¬
шивались всегда проповедью о Боге, о смерти, о нравственности и т. д.
У меня имеются его письма, подаренные мне Лидией Васильевной Ивановой
из Орла, которые ей остались от ее отца.
Василий Логгинович Иванов был одно время в Орле редактором «Орлов¬
ских губернских ведомостей» и крупным чиновником в губернском правлении.
Большой опыт жизни и знание законов, доступность и гуманность Иванова
делали его весьма популярным лицом в Орле. Смерть его (4 декабря 1900 года)
была почтена всеобщим сожалением.
В письмах к нему Лескова отражаются религиозные думы последнего и черты
личного характера.
От 28 июля 1891 года из Усть-Наровы, Шмецка, Лесков пишет ему:
Любезный и старый приятель Василий Логгинович!
Вчера получил от Вас письмецо и очень ему обрадовался, будто встрече с Вами.
Я Вас не только помню, — что и не могло бы быть иначе, — но я о Вас и вспоминал
всегда, когда приходилось вспоминать свою юность. Помню не только последнюю
нашу встречу в Орле, но помню гораздо более раннюю пору — жизнь нашу близ
Василия Великого, у Хлебникова; чернокудрого Евгена66 с его «штанинами»67, ко¬
рявого Лаврова, глистовидного Георгиевского в коричневом «франтове с Ильинки»,
Жданова с шишкой на скуле68 и Вас, отменно чисто выбритого, в «пальто-греке»
летом и «хорьках» зимою. Помню Журавлева и Марковича, и... вот всех их уже нет
231

А. И. ФАРЕСОВ
Pocciw\jLe мемуарах
в том явлении, в котором мы их знали, а остались Вы да я... Немного. Мы с Вами,
я думаю, ровесники, или Вы немножко меня постарше. (Я родился 4 февраля
1831 года.) Оба, значит, старики и прожили жизнь совсем на различный манер,
но друг друга помним, и, надеюсь, рады бы встретиться. Будь благословен даро¬
вавший нам такие свойства духа. Об Ил[ларионе] М[атвееви]че69 Выпишете верно.
У нас не умеют помогать друг другу. Я это знаю, но я насмотрелся, как это делают
другие, и все хотел бы это применить. Гамбете, и тому клали франки на камин.
Есть простое понятие: когда человек болен, значит, он не может работать, и потому,
следовательно, он нуждается. И вот приходящий навестить его кладет «сколько
может»... Наши мужики и теперь это часто делают: они несут кваску, редечки,
каши, или баба приходит «потрудиться». Компаниею очень легко помочь одному,
а порознь очень трудно. О благотворительных обществах я не говорю: это — вздор,
и притом, несомненно, очень вредный. Но я верю, что и складчину у нас сделать
очень трудно, и, однако, радуюсь, видя из вашего письма, что она у нас все-таки
сделалась: Вы, да я, да Цорн, да Ветлиц — вот и складчина: все-таки думается,
что старик наш будет иметь угол и чай. Я буду присылать Вам на надобности
Ил[лариона] М[атвееви]ча по пять рублей в месяц и первый взнос мой «пошлю»
завтра же, когда поедут от меня в Мереккюль, где есть почтовый прием. Я буду
посылать за два месяца вперед и надеюсь, что это будет идти аккуратно. Более же
я ничего сделать не могу, именно по тому самому, что и Вы приводите в резоны...
На каждом немало обязательств. Эту свою должность мы и должны повести, как
теперь сами между собой постановили, и я очень благодарен г. Цорну, что он обо
мне вспомнил и привлек меня к малому содействию в нужде моего престарелого
учителя. Будем это делать, пока можем делать. Получив ваше письмо, я теперь хотел
бы и еще получить более подробные сведения: 1) Женились ли Вы? 2) Есть ли у Вас
дети, какие и где они? 3) Когда умер Евген, в каком возрасте и в каком положении?
4) Как он сносил свою голову (я его оставил в фаворе у Глебова)? 5) Я всегда его
почитал за человека, обреченного к усиленному самогубительству, но очень любил
его за «широту и размах», которыми он отличался от людей скаредной «приказной»
породы. Однако это же могло его и губить. Напишите мне о нем, да пришлите
мне свою теперешнюю карточку, я пришлю Вам свою. Посмотрим, что осталось
от оных дней к нынешним. Дружески Вас обнимаю и целую.
Н. С. Лесков.
Р. S. Фотографию свою не посылаю Вам сейчас, так как со мною здесь ее
нет, — как вернусь (15 октября) в Петербург, так и пришлю. А Вы не ожидайте
и сюда пришлите. Здесь, в тени эстонского леса и под шум моря, особенно хочет¬
ся обновить в себе «все впечатления бытия»70. Шмецк, где я живу летом, — это
эстонское селение на берегу моря в двадцати пяти верстах от впадения реки
Наровы, ниже порогов. Все селение Шмецк построено в одну линию по берегу
232

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия ъ* мемуарах
моря, так что одни окна домиков к морю, а другие в необъятный сосновый лес.
Ближайшие от нас культурные пункты: Гунгенбург и Мерикюль. Все же вместе
это зовут «Усть-Нарова». Поясняю это, потому что как-то никто этого не может
разобрать и часто все путают адреса. Надо писать точно, как я обозначаю: «Усть-
Нарова, Шмецк, 4».
Любезный друг Василий Логгинович!
Получил ваше письмо и фотографическую карточку. Сердечно благодарю
Вас за одно и за другое. То, что Вы сообщаете мне о Вас самих и о Евгене, мне
очень интересно, и все оказалось чрезвычайно близко к сердцу, ближе, чем
я сам ожидал. Евген, однако, достиг еще доброго века. По его побежке он мог бы
и раньше «добежать до шпенту»71. (Я помню и его «волапюк».) Типический был
человек, и мудрено придумать, в какой бы форме ему удобнее было отформо¬
ваться и выразиться. Однако было в нем что-то крупное и незаурядное, начиная
с его Авессаломовой гривы и до «брюнделей»72, широкого впечатления которых
никак не могли достичь И. М. Георгиевский и Желтый Лавров. (Эти где? Живы
ли и во что произошли?) Все это ведь «могикане» приказничества!.. Теперь ведь
и «род сей изъялся», и чем он заменился? Кажется, все-таки стало лучше того, что
было во время оно. По крайней мере, так мне кажется. Фотография ваша меня
обрадовала и удивила: «Тако бо изменяет Господь плоть сынов человеческих»73.
Только и мог найти нечто знакомое в глазах и в устах. (По Евгену: «в брезгливой
губке»), да и в опрятном и щеголеватом пиджачке. Значит, осталась еще бодрость
и любовь к чистоте и благопристойности. Все остальные черты и beau rest-ы74,
конечно, совсем не дают понятия о том, что было. Но так и должно быть: образ
мира проходит, но дух живет, и будем этому радоваться. А что дух в Вас жив, это
я вижу из ваших глаз и из слов ваших, да и судя по прошлому. Вы, надо думать,
не размотали сыновства Божия, и мне очень радостно было увидать слово «Бог»,
написанное вашею бодрою рукою. Не знаю, какой это Бог живит вашу душу, но ду¬
маю, что Он Вами достаточно себе выяснен, так как Вы говорите о Нем ныне в спо¬
койном состоянии, а не в скорби и в болезни, когда дух мятется и плещется и уста
не то говорят, что надо. Я на этот важный предмет держусь мнений И. Крылова:
Чтоб Бога знать — быть надо Богом,
Но чтоб любить и чтить Его —
Довольно сердца одного75.
О себе скажу кратко: одинок я давно, и к одиночеству давно привык, и за худшее
это положение не почитаю. Детей у меня двое: дочь замужем за человеком, который
был богат, а сын женился на хорошей и достаточной девушке, а я случайно встретил
брошенное дитя и живу с этой сироткой, девочкою, которой теперь двенадцать
лет. Подробности жизни ничего особенного не представляют. По всему складу
233

А. И. ФАРЕСОВ
Россия\^в мемуарах
моих мыслей и понятий я теперь стал «не к масти», но мне кажется, что я русскую
жизнь знаю вернее многих и потому-то понимаю в ней все, что к чему клонится.
Отсюда и мое упорство, с которым надеюсь пребыть неизменным в посильном
служении тому, что составляет истинное «добро», а не тому, что на сей только день
выдвигается взбудораженною заносчивостью и национальным самообольщением.
В общем же моем настроении я могу почитать себя много не по достоинству
счастливым, через то, что я видел, узнал, испытал и передумал и на чем, не хочу
сказать, остановился — ибо я еще живу, но на чем основался. «Мы — дети Божии
и во всем должны стремиться быть подобны Ему»76, а сколько по этому направ¬
лению допрыгаем, это неизвестно. Может быть, очень мало, но и то будет нам
большою пользою, ибо если совсем не станем сюда стремиться, то еще дальше
явимся отодвинутые от всякого добра и от всего того, что представляет истинное
«изящество» (в писателе). Но так ли? В вечность духа и в то, что он есть музыкант,
а тело есть только дудка, скрипка или балалайка, данные ему для выражения, я ве¬
рую твердо и убежденно, и в этом веровании есть для меня ясность и успокоение.
Карточку мою пришлю Вам после Успения из Петербурга, где они лежат, и притом
большие и очень схожие. Оттуда же вышлю и деньги для Иллариона Матвеевича.
Который же ему год? Неужто он перевалил уже на восьмой десяток. Хотел бы
всех вас видеть и крепко дружески поцеловать. Живите и «духа не угашайте»77.
Искренно Вас любящий Николай Лесков.
Здоровье мое сильно потрясено: у меня есть очень благородная болезнь,
которая называется по-ученому angina pectoris (грудная жаба). По ощущениям
это, как говорят орловские мужики, «кол в груди остановился». Определение
очень точное и верное. Мой петербургский адрес: Фурштатская, 50.
Дальнейшая переписка Лескова с В. Л. Ивановым не менее интересна, между
прочим, подробностями из личной жизни писателя.
От 11 сентября 1891 года он пишет:
Любезный друг Василий Логгинович!
Усердно благодарю Вас за теплые строки. Со мной точно было худо на пере¬
езде из Нарвы в Петербург: в вагоне меня начала душить angina и бралась за это
пять раз (чего еще никогда не бывало), и с тех пор я все еще болею и не выхожу
в люди, так как от всякого нервного впечатления воспроизводится мучитель¬
ный припадок жабы (судороги около сердца). При этой мучительнейшей боли
охватывает ужаснейший и неописуемый страх, не страх смерти, или, как говорит
Толстой, «распряжки»78, а, как говаривал Писемский — страх, какой должен ощу¬
щать «холоп, подающий во фраке чай на бале и вдруг чувствующий, что у него
подтяжки лопнули и панталоны спускаются». Из надписи на портрете, который
сегодня же Вам посылаю в холстинке, Вы увидите, что я о Вас помнил и думал,
так как сам я вижу, что 26 августа при некотором облегчении я надписал Вам
234

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
S5
в мемуарах
фотографию79, но потом «штаны» опять ослабели и я все позабыл за угнетаю¬
щей тоской недуга. Теперь кое-как исправляюсь. Посылаю следующие Лариону
Матвеевичу за август и сентябрь.
22, IX, СПб. Фурштатская 50, кв. 4.
Получил ваше письмо, любезный друг Василий Логгинович. Второй раз так
выходит, что мы с Вами пишем друг другу в один день и потому письма наши
в пути расходятся. Я очень хвораю, так что не ожидаю облегчения. Бывал я на суше
и на море, и везде мне нездорово. Эта болезнь — результат целых тридцати лет
нервной литературной жизни, которая должна же чем-нибудь кончиться. Что Вы
хотите сообщить, не понимаю, но думаю, что это касается детей, т. е. какого-либо
устройства их. Дай Бог всего лучшего, но и это все суета и томление духа. «Прости
земле сказать приятно»80. Пожалуй, как Вы пишете, и «пора». Интересного для
людей нашего возраста на земле ждать больше нечего, но «сказать прости» надо
тоже, «не дав безумье Богу»81, это очень серьезно. «Смерть — шаг великий!»82
«Возвратимся ли в первые свои достоинства, или скотам воистину уподобимся?»
Шекспир все говорил, что пугает «страх чего-то после смерти»83, а мне кажется, что
я этого не боюсь, хотя бесповоротно верю в вечность жизни от века созданного
духа, который живет в «кожаной ризе человека». Я уверен с Омаром, что что бы
то ни было, а «будет миг — приду и я к подножью отеческого трона и буду при¬
нят Им на милосердия лоно»84. Пришел сюда я все-таки худшим, чем чувствую
себя сегодня, и мне отрадно знать, что я работал и страдал, и на какую-то малую
меру, а все-таки подвинулся из мрака к Свету и «восхожу к Отцу». В остальном
полагаюсь на Его милосердие к моей слабости. Но как тут свой курс окончить?
Как выдержать последнее испытание и как не дать безумия, когда плоть так
трепетно дрожит от повторяющихся мучений болезненного страдания? Вот где
мой «огненный порог», которого я страшусь, но верую, что и через него переведет
Бог без памяти, как извел откуда-то сюда через костный проход земной матери.
Если хотите когда-нибудь написать мне не тщетные, а приятные и укрепляющие
желания, то желайте мне терпеливо жить и умирать без страха — чего и я Вам
желаю, как самого драгоценнейшего блага из всего, что я знаю на свете. Дружески
Вас обнимаю и целую.
Н. Лесков.
Следующее письмо адресовано Лесковым на имя Лидии Васильевны Ивановой.
26 ноября 91 г.
Получил вчера письмо от Василия Логгиновича и внизу его строк вашу
приписку, из которой, к искренней радости моей, вижу, что у моего старого
друга, а вашего отца, есть любящая его и, без сомнения, разумная и добрая дочь.
О последнем я сужу так по горячности и простоте вашего веселого и милого
235

А. И. ФАРЕСОВ
Россия\^^в мемуарах
обращения со мною. Очень Вам за это благодарен и с большим удовольствием
принимаю ваше приглашение к знакомству. Для первого раза прошу Вас сказать
мне: почему «все» в вашей семье встречают мои письма с добрым приветом,
а Вы особенно. Что Вы такая за «особенная»? Вот Вы мне это и объясните, и мы
на этом познакомимся, а пока я не могу себе уяснить «коего вы духа», шлю Вам
просто благодарность за ваши строки и языческое благословение, которое под¬
ходит вашему имени:
Даруй добро тебе, Лида, Кронид,
Хотя бы ты о нем не просила,
Зло же он пусть отвратит от тебя,
Хотя бы ты о нем умоляла85.
Ваш слуга Н. Лесков.
Следующее письмо к ней же.
11 марта 92 г.
Я получил ваше письмецо, Лидия Васильевна, а до этого за несколько дней
говорил о Вас с О. Г. Стипурской, которая, вероятно, уже возвратилась в Орел,
так как ей не хотелось дожидаться здесь определенного движения в вопросе,
для которого она сюда приезжала. Я очень благодарен вашему папе за то, что
он адресовал О. Г. ко мне и не усомнился в моей готовности быть ей полезным.
Готовность эта была в наличности, но прежде надо было узнать, на кого имен¬
но надо действовать, и потом — через кого и чем действовать, и О. Г. тут-то
и обнаружила все величье дамского нетерпенья, и я не мог оказать ей никакой
услуги, о чем и сожалею. Так и прошу Вас сказать об этом Василию Логгиновичу.
На вопрос ваш о лице, которое Вы называете «отцом» и который не есть таковой
для Вас по линии родства86, скажу, прежде всего, что вы пренебрегаете прось¬
бою Христа, которая изложена у евангелиста Матвея в девятом стихе двадцать
третьей главы Евангелия87. А к этому от себя прибавлю только, что я это лицо
близко не знаю и удовлетворить вашей о нем любознательности не могу. Есть
о нем какие-то книжки, писанные разного сорта его почитателями, и книжек
этих много, но я ни одной из них не читал и не могу сказать, какая из них луч¬
ше прочих. Надеюсь, впрочем, что все они более или менее одна другой стоят
и в равной степени достоверны и поучительны. Наилучшее же богослужение
есть, конечно, то истинное богослужение, о котором Христос открыл нам через
свою беседу с самарянкою. Надо «служить Богу духом в истине» всегда и везде,
«ибо таковых только поклонников Бог желает». «Молитесь духом» (Ефес. VI, 18).
«Христос пришел благословить, отвращая от злых дел» (Кр. III, 26), и мы «при¬
званы в общение с Ним» (I. Кр. I, 9) и должны быть готовы «выйти за Ним за
стан, нося на себе Его поругания» (Евр. XIII, 13). Вот задача, которой нам надо
236

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
достигать, а затем в послании Павла к евреям можете видеть (VIII, 4 и 5), что
и «здешние священники служат тени» и (X, II), что у них ежедневно одни и те же
жертвы и они не могут истребить греха. Что же я к этому могу от себя прибавить?
Кажется, ничего больше не надо, чтобы человек мог достигать своего призва¬
ния, т. е. усыновления себя своему Отцу Богу. Для этого ему не нужна никакая
художественность и никакое посредство. Отец Духа не то, что царь восточный,
до которого надо достигать при протекциях. Тут просто, как указано в притче
(о блудном сыне) — «восстал и иду, и если буду идти, то и непременно приду,
и буду принят»вв. А под локти друг друга к нему никто не подведет и никаким
другим манером лентяя не подсадить. В это я верю и более ничего сказать не могу.
Желаю Вам знать кратчайший путь к Богу и идти им прямо к Тому, к Кому Вы
призваны, давшему Вам дух и разумение.
Преданный Вам Н. Лесков.
Рекомендую Вам прекрасную книжку: «Самое великое в мире» Друмонда,
с английского. Москва. 1892 г. Ц. 80 коп.В9
В заключение скажу: будьте благополучны и не робки ни перед жизнью,
ни перед ее переменой. Дай Бог того же и мне, и всем людям.
7 августа 92 г. Шмецк, 4
Любезный друг Василий Логгинович!
Вчера получил ваше письмо от 3 августа. Очень жаль, что Настасья Николаевна
уже так слаба, что ее нельзя определить даже к нетрудному делу Тогда все мои
соображения не годятся, и ей все-таки лучше быть там, где ее знают. Посылаю при
сем десять рублей и прошу вас передать их им. Что у Ил[лариона] Матвеевича]
совсем ничего не припаслось — это и мне странно. У него не могло быть сумм
значительных, но что-нибудь могло быть. Однако об этом всегда трудно знать
посторонним. У Семевского не осталось ничего и у Некрасова — одни долги.
Живется, и проживается, и кажется, будто много течет, а к концу выйдет дыра
в горсти. Если же у И. М. расхитили что-либо нынешнее, то правда, что это «не но¬
вость» исстари. Не будем почитать нынешнее время за наихудшее, было еще хуже,
хотя теперь худо. Лучшее время не позади нас. Это «верно и приятия достойно»90.
С этой великою и животворящею верою надо и доживать свой земной термин91
и с него собирать себя в отход. «Как вы верите, так и будет вам»92. Иначе, что же,
Бог, значит, не знал, когда послал жизнь на землю, и Христос напрасно наговорил
восторженных слов и его основательные люди поделом, что ли, замучили? Нет,
друг мой, это не так: Бог послал жизнь на землю недаром, и Христос оттерпел
свою муку не по легкомыслию, а Он «положил початок хорошему разумению,
которое всё растет и зреет, и оно принесет плод многий»93. А плод этот — луч¬
шее понятие в людях, которые придут в мир. Теперь неурожай, словно какой-то
237

А. И. ФАРЕСОВ
РоссияК^^ мемуарах
«захват» на молодых людей — это правда; все какие-то чарвленные и муравленные,
но надо помнить, каковы были мы — их отцы; припомните, что видел во всей
публике Гоголь (в «Ревизоре»). Вижу одни свиные рыла — это ужасно. Свиные
рыла это, мой друг, и мы с вами видели, а потому не станем обижаться на по¬
росят; они досадительны и пакостливы, слов нет против этого, но ведь «скачков
нет в природе94 — нет их и в истории» (от свиных рыл не могли родиться не¬
посредственно джентльмены, ни тем менее ангелы). Страна, в которой всего
полстолетия еще был мыслим такой типичный подлец, как Чичиков, не может
производить много честных людей. Довольно и того, если есть их малая толика,
хоть только «на семена». Прославим и за это «показавшего нам свет», когда мы
были во тьме. Создавший жизнь знает, куда и как ее направить. Запасайте своим
в запас на жизнь больше света, больше веры в высокое призвание человека. «Быть
совершенным, как отец ваш совершен»95, и как можно меньше предрассудков
и суеверий, омрачающих разум и «путающих смысл смертного». Будем у выходных
дверей зала вежливее и умнее, чем были при входе, и поблагодарим хозяина за
освещение и прием и пойдем с уверенностью, что за выходной дверью должен
быть путь, в котором мы провели переходное время, и компания встретится там
как раз такая, к какой мы способны («Солдат не захотел сидеть в пресветлом раю,
а побежал оттуда в кабак, где пьют и курят»96). Будем же ждать по возможности
спокойно, куда нас пригласят через выходную дверь нашей теперешней комнаты,
а других «Бог управит». О «Юдоли» я вам писал, это все правда, но сшивная, как
лоскутное одеяло у орловских мещанок за Ильинкой. Время изображено верно,
стало быть, и цель художественная выполнена. Лица тут есть и курские, и там¬
бовские. Для моих целей (передать картину нравов) это все равно. На всей этой
полосе нравы одинаковы, и что было в Орле, Курске и Тамбове, то все отлично
мешается и укладывается на одной палитре, назвать же это воспоминаньями
было нужно для того, чтобы показать, что это не вымысел. Это и не вымысел —
это свод событий одного времени и одной природы в одну повесть. Целую Вас,
мой милый, добрый приятель.
Н. Лесков.
23 сентября 92 г.
Любезный друг Василий Логгинович!
Сейчас получил ваше письмо от 21 сентября, в котором пишете, что
Ил[ларион] Михайлович] умер 6 сентября. Надеюсь, это было для него концом
земных страданий и, по всей вероятности, рождением где-нибудь к новой жизни.
Стало быть, и это хорошо. Он как будто бы делал какое-то старание что-то воз¬
вестить мне о себе: я его никогда не видал во сне, а вскоре по моем возвращении
с моря в город И. М. мне как-то привиделся во сне, — точно как мы сделали
238

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
прощальный визит с признательностью «и до свиданья». Мне труднее представить
себе, что со смертью все кончается, чем верить, что дух, оживляющий нынешнее
тело наше, бессмертен. Не дивитесь сему. А пребывание наше здесь («не жизнь
уже и даже не житие, а только именно пребывание») таково в настоящей поре,
как стояние у евангельской «окопанной яблони»97 или, по словам Л. Н. Толстого,
«как на поезде после третьего звонка». Ни с знакомыми говорить, ни за буфетом
чавкать уже некогда, а подбери к себе свое путевое поближе и сиди... Вот-вот
свистнет и покатим. Друг любезный, будьте добры и веселы. Мы прошли эту
станцию, отправясь от какого-то жестокого места и с прескверным воспоми¬
нанием себя в прошлом нашем. Тут мы кое-чему понашколились и хоть мало
подались вперед после того, какими пакостниками в этот класс вступили. Как
бы только еще каким-нибудь последним поклоном всей своей «обедни не ис¬
портить». Вот в этом и мудрость. (Помнить, что мы «окопаны» пока, ради
ожидания от нас чего-то лучшего, какого-то плода.) Постараемся усаживаться
после третьего звонка, никому не досаждая и сохраняя твердую уверенность,
что поезд поставлен на те рельсы, которые надобны, и что нас привезут, где
ты будешь «со своими», к которым больше подходишь по свойствам нашей
духовной природы, ибо все дело в ней, а «плоть не действует на тело». Будем
благодарны воле, указавшей нам после долгой разлуки встретиться не у дурного
дела. Дружески вас обнимаю и целую.
Н. Лесков.
V.	Религиозный идеализм Н. С. Лескова
В орловских письмах Лескова очень ярко отразились его религиозные взгляды
на Бога, на стремление человека духовно соединиться с Творцом даже при жизни
и непременно после смерти. Лесков часто развивал при мне более подробно свой
религиозный идеализм, о чем в свое время я упоминал и в печати.
— Надо всегда быть около крупного вопроса, — говорил он. — Болезнь моя
не мешает мне думать, как все здесь постыло и гадко. Хочется перейти поскорее
в иной мир. Не читать наших газет, не видеть без всякой нужды добровольных
падений... Там ведь это в заслугу не поставят! Хоть перед смертью от всего от¬
решиться и подумать о другом... Вот, возишься с докторами, и земная жизнь
увлекает меня, а задумаешься о ней, захочешь новой и совершенной жизни... Все
заманчивее для меня становится она после жизни; все с большим нетерпением
я жду своего ухода из тела... Что-то там? Лучше ли будет? Я думаю, лучше...
Природы с нами не будет нашей... Этого тела... А без него и дух лучше. Вот как
умирали Сократ и Сенека. Ничего им не было жаль оставить здесь, и лучшего
239

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
дела они ждали там... Отлично были подготовлены к смерти и не боялись ее.
Каждому надо подготовить себя к ней. А мы мало думаем об этом...
Замечательно, что эти мысли больного Лескова о смерти почти до тождества
совпадают с мыслями Л. Н. Толстого по тому же вопросу. Во время своей болезни
Лев Николаевич писал следующее:
Удивительное счастье для меня в том, что я так люблю свою болезнь, это состо¬
яние, которое разрушает старую форму и готовит меня к новой форме бытия,
поистине, жаль выздоравливать. Мысли о смерти, которые все более и более
занимают меня в последнее время, которые все более и более проясняются, ведут
меня к внутреннему довольству. Я смотрю на смерть как на переходную стадию98.
Лесков однажды вдруг без всякого вступления воскликнул:
—	А как, действительно, неприятно, что Шеллер на старости лет окружает
себя людьми иного настроения, чем он сам... Кто думает, что после этой жизни
не будет другой жизни, тот всегда этим кончает. Ему уже безразлично, с кем
кончать жизнь. А перед смертью всегда следует подумать, с какими людьми ты
общаешься и с какими чертами души явишься к Тому, от Кого получил жизнь.
Ведь со смертью тела душа не умирает, а возвращается туда, откуда пришла в мир,
только с новыми, приобретенными здесь все лучшими и лучшими чертами, чтобы
она совершенствовалась... Я так думаю и не могу ни на минуту представить себе,
что моя душа только «механика мозга». Ведь какой вздор... Если свеча, догорая,
не исчезает, а соединяется при горении с кислородом и продолжает свою жизнь,
то как же человек-то? Вот я горю теперь, как свеча, и, при горении с жизнью,
чувствую, что мои кости, мясо и мозг тлеют и разрушаются, но дух мой растет
и крепнет. Он уже теперь освобождается от земной оболочки и рвется более
совершенным к Творцу вселенной, к тому началу, от которого исходит человек
и вся природа. Это моя религия. Я рад, что, читая Толстого «Религию и нрав¬
ственность», я самостоятельно понимал, что без религии нет нравственности.
При моем веровании, конечно, существует и загробная жизнь, но только не для
тела, а для души: это ее соединение с общим источником. Этот «общий источ¬
ник», воспринимающий наши души, продолжает давать жизнь и миру. На людях
лежит обязанность пещись о своей душе, чтобы не грязнить общее начало...
Совершенствуя себя, мы совершенствуем всю природу. Вот смысл жизни. Рано
или поздно, все будет лучше и сольется с Богом (общим началом). Будет рай.
Припоминаю, как Лескову было сделано на эти мысли возражение со сто¬
роны одной барышни.
—	А я думаю, что здесь все и кончается, — сказала она.
—	Напрасно вы так говорите, — перебил Лесков. — Это хорошо, впрочем,
что вы высказываетесь... Я всегда люблю слушать неверующих людей... Они
240

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
искренни и много говорят справедливого. Беда в том, когда человек верит потому,
что так верили его мать, тетка и братья, так всю жизнь он и будет повторять —
и это мертвый человек. От него вы не услышите слова правды. А неверующих
людей я люблю слушать. Много надо храбрости отрицать единственное утешение,
что за все наши здесь страдания мы станем где-то лучше... Храбрая вы девуш¬
ка, если можете без него, без утешения, прожить здесь честно и нравственно.
—	Мне не нужно бесконечности и вечного существования, чтобы остаться чест¬
ным человеком, — отозвалась она. — Если бы мне объявили, что завтра настанет
конец мира, я все-таки не изменилась бы и продолжала бы жить, как ранее жила".
—	Вот это-то и удивительно. Я это-то и говорю, что вы храбрая... А я не могу.
По-моему, нельзя нравственность создавать без религии. На чем вы ее оснуете?
Чтобы я не убивал ближних на том основании, что и они могут убить меня
или отдать меня в руки полиции? Ну, так я буду ловок и перехитрю полицию...
Эволюция выработала такие правила, которыми одни поступки запрещаются
как безнравственные, а другие поощряются как нравственные, — скажете вы...
А я отвечу, что меня еще не коснулась эта «эволюция» и я не признаю ее. А вот
другое дело, если я буду говорить, что Бог запрещает мне делать дурное, вложив
в меня совесть, через которую я распознаю добро и зло. Тогда этот Бог и будет
моей нравственностью и той вечностью, к переходу в которую хотелось бы под¬
готовить себя более добродетельною жизнью. Если бы я не верил в эту вечность,
то я торопился бы наслаждаться и не печалился бы, что обижаю других. Ведь
со смертью моею и знавших меня людей все кончается и всему конец. Не нужна
тогда ни честь, ни истина. Если мы здесь каторжники, приговоренные к смерти,
казнь коих отсрочена, то будем стараться о ней не думать и жить веселей. Вот
к чему приводит отрицание бессмертия.
С этими мыслями Николай Семенович не расставался за последние годы своей
жизни. Он горячо воодушевлялся ими и все чаще и чаще говорил о смерти...
—	Готовиться надо к ней. С неумытым рылом тоже не годится переходить
в иную жизнь. А вот как сделать переход более достойным — это вопрос...
Подготовлять себя, подготовлять следует. Избегать толпы... Сенека советует
избегать многолюдства100. Хоть перед смертью окружить себя совестливыми
людьми, думающими и об иной жизни, которая все заманчивее для меня, чем
больше я о ней думаю. Помирись со всеми, с кем ссорился в этой жизни, осо¬
бенно с женщинами... Многие из них в нужде... Забыты. Ведь ссоры создают
не людей, а отношения. Вы перестали говорить с человеком, но он остался тем,
чем был и ранее. Возникли только новые между вами отношения. Но человека
надо поставить выше этих отношений и побороть их в себе. Кто первый идет
мириться, тот всегда прав... Да, если он и не идет ко мне, то что же из этого?
Я все-таки помирюсь с ним, пойду к нему.
241

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
9
в мемуарах
—	А самолюбие-то где же у вас?
—	А зачем оно мне? Если б из-за моего самолюбия свинья перестала быть сви¬
ньей, то я бы гордился этим. А то нет... Гордись сколько хочешь, это не исправит
людей. Всякое самолюбие перед смертью надо побороть в себе, чтобы ничто уже
здесь перед кончиной не имело для человека значения. И действительно... Ведь
самое наше доброе или подлое имя в устах потомства, не знавшего нас лично, про¬
износится как миф, и даже не воодушевляет их и не отталкивает от себя. Катоны,
Периклы и Аристиды похожи теперь на добродетельных героев басен Крылова,
а более мелкие люди, но более близкие по времени, скорее воодушевляют нас.
Безумные Геростраты также никого не удерживают теперь от безумств. Время —
страшный соперник славы. Оно превращает и героев, и злодеев в нуль, как бы
говоря, что смысл жизни заключается в вечности... Вечность — начало всякого
бытия, куда мы опять возвращаемся, когда уходим из тела. А здесь мы ничего
не значим и только по недоразумению что-то хвалим в людях или осуждаем;
одних возвеличиваем, а других поносим. Ведь только человек закроет глаза, мы
вдруг чувствуем, что и величие его ничтожно, а злодеяния его не так ужасны.
Смерть со всеми примиряет, напоминая, что расценка нам всем будет впереди,
а не здесь. Закроешь глаза, и сразу всем кажется твоя жизнь неважною, спустя
много времени никто и не вспомнит о ней. Вот как мы там встретимся, какими
глазами будем глядеть друг на друга — это интересно. А встречи будут... Какие
интересные встречи! Общий источник всего живущего примет нас. Хотелось бы
не загрязнить и не замутить его своими грехами.
Конечно, метафизика Лескова об общем источнике всего живущего и сли¬
янии с ним всего смертного не подлежит научной критике. Это настроение
писателя, высокое и красивое, о том, что наш разум подчинен совести (Богу)
и стремится слиться с творчеством. Позитивная философия с ее законами за¬
кономерности и причинности явлений не касается области непознаваемого. Ее
представители определенно говорят; «Провозглашая, что в мире не существует
авторитета, который мог бы повелевать человеческой свободе, что человек сам
является своим собственным законодателем и что, повинуясь нравственному
закону, он повинуется голосу своего собственного разума, Кант совершил
в области этики дело огромной важности и действительно открыл новую эпоху
в истории нравственного сознания. С этим человечество окончательно пришло
к сознанию своей автономии. Эту идею автономии человечество утверждает
с все возрастающей силой. Оно все более и более приходит к убеждению, что
мыслящий и действующий “субъект” не знает над собой никакой силы, перед
которой он должен был бы склониться. Современный человек все более и бо¬
лее чувствует, что он должен не повиноваться, а повелевать и организовывать.
<...> Современный мыслитель в отличие от средневекового полагает, что вне
242

УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
его самого нет “объективной” истины, моральной и метафизической, которой
он должен был бы подчиниться, что он должен самостоятельно дать себе свой
закон» (А. Лихтенберже, «Современная Германия»)10i.
Таким образом, по учению рационалистов, совесть человека (его Бог) на¬
ходится в зависимости от высоты его умственного просвещения и самое пред¬
ставление о Боге имеет свою эволюцию: фетишизм, политеизм и монотеизм.
Не так чувствовал Лесков свое отношение к Творцу.
И Лесков, и Толстой не могли поклониться могуществу человеческого ра¬
зума и признавали себя ничтожеством перед творческими силами природы
и ее Хозяином. Они невольно склоняли колени перед мировым Хозяином
и находили особую прелесть в представлении о том, что «Бог — это любовь»,
что это идеал совершенства, познаваемый нашей совестью, и что находиться
в общении с этим идеалом — это значит возвыситься и над наукой, и над
земной властью... Конечно, такие люди убедительны только для тех, у кого
душа ищет одного с ними света. Такие люди и расходясь могут вновь встре¬
титься и полюбить друг друга. То же случилось и с Лесковым. Сторонник
ранее теологических преданий и ортодокс, он вносит живой дух в византий¬
ско-славянофильский идеал; борьба с редстокистами и знакомство с русским
духоборчеством дает толчок его развитию, и он переходит из прежней стадии
в более живую и деятельную. Эта феноменология духа происходит и в жизни
многих богато одаренных русских людей. Никто не знает, где его сокровище
и чем жизнь наполнит его сердце под старость. Человек большей частью враг
всего хорошего. Много надо усилий и испытаний, чтобы склонить его на добро.
Ведь он сам себе создал цивилизацию с неравномерностью богатств и обере¬
гает ее всячески. Он же придумал называть все благородное и высокое «не от
мира сего»... Ему подавай zweikindersystemш, а воздержание — осмеяно хуже
порока; любовь к ненавидящим нас поносится как трусость и вырождение;
жизнь без тяжб признается на островах Робинзона Крузо и т. д.
Но это-то «не от мира сего» и заменило Лескову его прежние земные идеалы.
Однажды Ар[сений] Иванович] Введенский, сидя в гостях у Лескова и до¬
казывая ему, что Толстой не знал ни Дарвина, ни Геккеля, ни Менделеева, сказал
о себе в споре:
—	Я уже старик, и меня не переделать вам...
Лесков возбужденно перебил:
—	Значит, умирать пора! Всему конец, если переделываться не можешь. Вот
оно что!.. Если человек может сам наложить руку на собственный ум и душу,
отказывается от новых перемен к лучшему, тогда все исполнено и засыпай землей.
Лесков чрезвычайно боялся потерять способность «переделываться», и вся
жизнь его была какой-то удивительной трансформацией к высшей форме бытия.
243

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
Но весь путь приобретенных им изменений вытекал из его натуры, — и когда
он враждовал с недругами, и когда шел с ними в одном направлении.
Это, разумеется, не могло пройти в литературе без многочисленных недо¬
разумений, клевет и инсинуаций по адресу Лескова.
Мучительной стороны в жизни литератора с крупным умом и характером
я не буду касаться *, а всего лучше приведу о ней письмо автора «Взбаламученного
моря» А. Писемского к Лескову, от 12 января103 1871 года.
Любезный Николай Семенович!
Спешу Вас поблагодарить за добрый отзыв о моем романе, и мне ли не по¬
радоваться, что мой труд Вам понравился? Вы сами служитель того же невеселого
дела, на котором я уже 25 лет корплю и оборвал все мое здоровье: путь наш
тернист, и похвалами мы не избалованы. Отсутствие хоть сколько-нибудь по¬
нимающего критика и в то же время крики разных газетных бумагомарателей
сбивают с толку публику, далеко еще не привыкшую иметь собственное мне¬
ние, но, авось, в горниле времени все это поочистится и правда возьмет свое:
я, собственно, уже на склоне дней моих и, может быть, скоро совсем покину
литературную арену, но за молодые дарования невольно приходится скорбеть
душой: где для них ободряющая и поучающая школа, где бы они могли развиться
и окрепнуть; всюду только и читаешь или голословную брань, когда вы не из
наших, или пристрастную похвалу, если вы наш, а между тем роман, видимо,
все более и более становится художественной статистикою времени и ближай¬
шим помощником истории — критики же [полоумные] наши наперерыв кричат
романистам: «Не смейте говорить правды, а лгите и лгите, чтобы не повредить
нашим высокоизбранным направлениям...» К счастью только, что избранные
ими агенты желаемой им лжи являются очень слабыми и не зубастыми: ни юмор,
ни поэзия как-то не роднятся с ложью.
Еще раз благодарю Вас за ваше письмецо и остаюсь душевно Вам преданный
Писемский. 1871 г., апреля 12104.
Письмо это очень характерно для показания того, что время Писемского и Ле¬
скова не благоприятствовало писателям, видевшим в прогрессивных типах
шестидесятых годов также питомцев крепостных нравов и желавшим говорить
правду не только врагам, но и друзьям. Но эта тема не входит в план моей ста¬
тьи, посвященной преимущественно умственным переломам в литературной
деятельности Н. С. Лескова.
* Об этом мной упоминается очень подробно в моей книжке о Лескове «Против течений».

А.	И. Фаресов
ПАРАДОКСЫ И МЫСЛИ Н. С. ЛЕСКОВА
О ЖИЗНИ И ЛИТЕРАТУРЕ
I
Мои заметки и воспоминания о жизни и литературной деятельности Николая
Семеновича Лескова в свое время были напечатаны в различных изданиях.
Между тем, будучи собраны в одно целое с новыми данными, они могут быть
интересным дополнением к моей книге о Н. С. Лескове, вышедшей, после его
смерти, под заглавием «Против течений».
День смерти Н. С. Лескова, 21 февраля 1895 г., мне неоднократно прихо¬
дилось поминать не только некоторыми эпизодами его жизни, но его крайне
любопытными парадоксами и суждениями по множеству вопросов русской
жизни и литературы.
Самый обыденный разговор о мелком факте у Лескова принимал поучитель¬
ный характер и клонился к серьезным целям. Касаясь, например, общественной
благотворительности, он часто вспоминал откупщика Кокорева и золотопро¬
мышленников Асташева и Сибирякова.
—	Практицизм времени во всем сказался, — говорил он, — прежде, бывало,
Кокорев давал пособие всякому, кого к нему ни пошлешь. Размер пособия был
от 10 до 25 рублей, но практицизм тут уже сказывался довольно ярко. Вынимая
из конторки деньги, он на ходу всегда прятал от 30 рублей — три рубля к себе
в карман и таким образом обворовывал самого себя. Что касается одного из
Сибиряковых, то однажды я послал к нему неимущую женщину за помощью.
Мне прислали письмо: выдано 100 рублей, но просят вперед никого не присылать
за помощью. Вот успех практицизма.
Как-то зашла речь о вегетарианстве, и Н. С., по поводу убоя скота, сказал:
—	Ведь душу режут в быке, страдающую и жаждущую жить. Легко ли за¬
резать душу, подумайте-ка? Что же смешного в том, что сострадательные люди
отвращают других от убийства души в животном? А вот меня высмеивали
за мое вегетарианство1. Между тем если писатель бросает в общество мысль,
о которой общество начинает мыслить и говорить, то такой писатель не дурак
и не пошляк. Но не так думают наши критики. Я заставил людей думать о веге¬
тарианстве, а разные Атавы принялись меня рвать за это самое... Я не против
245

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
возражений. Возражали мне, что людям некуда будет спрятаться от быков, если
их не есть... Да когда это еще будет! Стоит ли загадывать так далеко? Ты прежде
развей в себе привычку жить без убоины, а потом увидишь, что из этого выйдет.
Худо не будет от того, что ты не станешь убивать; это ясно для меня и теперь.
А что будет через двести и тысячу лет, я не знаю... Как бороться с быками, тоже
не знаю... Да и знать не хочу. Мне не нравится убивать быков и есть их. Я имею
право это сказать и напечатать. Зачем же дураком почитать меня за это? Лите¬
ратурные Ноздревы, возражая мне глупостями, в то же время залезают ко мне
в дом, справляются, что я сам ем, сколько мне лет, может ли мне женщина еще
нравиться или я, исключительно по немощи своей, проповедую чистоту отно¬
шений и т. д. Не уважают они литературу. А то бы они дорожили всякой идеей,
которая, не развращая общество, заставляет его жить ею и тревожиться за нее.
Лесков имел некоторое основание к подобным жалобам.
Помню, мне пришлось рассказывать у него в кабинете неприглядную картину
травли зайцев и волков борзыми собаками, которую устраивали петербургские
аристократы на ипподроме за деревней Коломяги.
— Вот, вот, — насмешливо воскликнул бывший в гостях у Лескова С. Н. Ата-
ва, — отличный случай разобрать эту картину, так сказать, с вегетарианской точки
зрения. С точки зрения жалости к котным2 зайчикам и одомашненным волкам.
Он громко хохотал, очевидно, подтрунивая над лесковской проповедью
о сострадании к животным.
Неодобрительные отзывы проникали не только в газеты, но даже в отдельном
издании о Лескове А. Л. Волынского встречаются следующие строки:
Я ушел в тот вечер от Лескова, несколько пораженный его отрывочными воскли¬
цаниями. Думалось мне тогда, что этот человек, с исключительным талантом, на¬
прасно пытался вогнать свою жизнь в искусственную для него рамку современного
аскета и постника-вегетарианца. Возвышенные на своем месте и при настоящем
вдохновении, черты нравственного подвижничества казались напускными в этом
неугомонном характере, который — при трусливом отношении к общественному
суду — не проделал своего чертогона до конца. Мне думалось тогда, что скрытое
противоречие двух живших в нем стихий — внутренней тишины и демонских3
волнений чувственности — могло бы даже сделать его обаятельным в глазах
общества, если бы приступы болезненного самолюбия не заставляли его так
часто прятать от людей свою настоящую натуру и подделываться под те или
другие популярные вкусы4.
Лесков знал, что многие считают его литературные взгляды «подделкой под
те или другие популярные вкусы», как и его вегетарианство — подделкою под
Л. Н. Толстого. А между тем и его литературная деятельность никогда не отвечала
246

ПАРАДОКСЫ И МЫСЛИ Н. С. ЛЕСКОВА О ЖИЗНИ И ЛИТЕРАТУРЕ
Россия
в мемуарах
господствующим «популярным вкусам», и его переход к растительной пище воз¬
ник по совету врача Льва Бертенсона, ввиду болезненных припадков у Лескова,
вследствие ожирения сердца и т. д.
Интересны были суждения Лескова о так называемых «взглядах», на которые
так любят ссылаться люди в спорах между собой.
—	У всякого свой взгляд, — восклицают они. — С какой точки зрения
смотреть!
Лесков обыкновенно по этому поводу говорил:
—	Взгляды бывают четырех сортов. Одни из них я признаю истинными,
другие — еще на верстаке лежат, третьи — я не знаю, что они собою изобра¬
жают, четвертые — такие, которых я и знать не хочу, а оставляю без внимания.
К третьему сорту я отношу споры о том, представляется ли необходимым или
излишеством теплый ватерклозет в доме; следует ли пить вино, не напиваясь, или
без вина следует жить; нужна ли женщине ванна или без нее жить можно и т. д.
К четвертому сорту вопросов относятся опровержения одних примеров — дру¬
гими. Вы скажете, что феодальный быт хуже буржуазно-промышленного, а вам
указывают на факты и говорят: «Нет, и помещики были прекрасны, а монастыри
Того лучше. Нельзя и сравнивать с лавочниками». Вы скажете, что народ лучше
лавочников, а вам ответят: «Это suffrage universelle5 с Колупаевыми6 во главе-то!
И т. д.» Заводить шарманку к этим спорам я не хочу: на всякий пример найдется
всегда другой пример, и так до бесконечности... Для меня ясно, что одно в этом
хорошо, а другое — гадко; а почему — пусть всякий думает сам об этом. Истина
тем и велика, что она не требует доказательств. А у кого не раскрыто к ней сердце,
Того никакие доказательства не убедят. Поэтому и споры этого сорта я остав¬
ляю без внимания и не хочу их поддерживать. Как факты не убедительны для
Человека, у которого отсутствует благородное сердце, так и теория в устах этого
человека всегда омерзительна... Теоретически можно оправдать кого угодно...
Везде можно выудить оправдание любой гнусности. Мать с голоду съела своего
ребенка; кто же решится обвинить ее? Но всякий будет с ужасом глядеть на это
существо, которое ело собственного ребенка. Умом можно допустить, что ка¬
кая-нибудь женщина искренно увлекалась одним за другим тремя мужчинами
И эти мужчины были родными между собою братьями. Но благородное чувство
ответит: «Это гадко, мерзко. Это не женщина, а скот»... Пусть это «благородное
чувство», возмущенное в нас, будет оценивать и факты общественной жизни.
Умом можно помириться и с бывшим крепостным правом в России, но благо¬
родное чувство — никогда не допустит вас сделать такую ошибку. О, чувство —
оно одно свидетельствует истину, как соль свою соленость. Не забывайте слов
Христа: «Я сам собою свидетельствую истину...»7
247

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
Лескова чрезвычайно поражала «роль общественного мнения» в то тяжелое
время, о котором у нас однажды возник с ним разговор.
—	Какое странное это общественное мнение в восьмидесятых годах! — вос¬
кликнул он. — Как оно выражается? Оно молчит... Все точно сговорились не вы¬
ражать своего мнения ни о человеке, которого все считают подлецом, и всюду
с ним встречаются; ни о литературном явлении, которое всем претит и т. д. Никто
рта об этом не разинет... Странное общественное мнение! Как оно выражается?
Никогда этого не было: прежде либо хвалили, либо бранили, но всегда громко.
А теперь молчат. То же самое и в литературе... Множество вопросов «замолчали».
Разве не ужасна, напр[имер], кабала писателей, канцелярские порядки, вводимые
в редакциях, исчезновение интимных отношений между сотрудниками и редак¬
тором, ныне загораживающимся от сотрудников безграмотными секретарями
и надписями над дверями своего кабинета о том, что «вход посторонним лицам
воспрещается». Публика, конечно, не ходит в кабинет редактора, а посторонни¬
ми лицами являются свои же товарищи по изданию. Все чувствуют неловкость,
но никто ничего не говорит... Все молчат. Массу острых вопросов замолчали
писатели. Зато они разъясняют публике в тысячный раз значение Достоевского
или пользу реального образования. А что значат все толки о Достоевском для
того, кто перечитал его сам? Что значат разговоры о классическом и реальном
образовании, когда есть точные указания на то, каким должно быть образование!
Лесков взял со стола книгу Друммонда «Высшее благо»8 и горячо воскликнул:
—	Вот оно... Воспитание характера на христианстве! Вот, что нужно в семье
и школе, а прочее все приложится. Это воспитание на систематическом подборе
добрых поступков доступно в каждой семье христианского настроения, и это
«высшее благо» ни у кого отнять нельзя... Добровольно от него (служения
ближнему) отказалось множество людей, но силе оно недоступно...
Лесков впадал в «толстовство», как тогда говорили, и под этим настроением
он вел свои мудрые беседы с посещавшими его лицами.
Помню, пришла к нему как-то Над[ежда] Ивановна] Мердер (Северин —
псевдоним). В шумном и разнообразном разговоре о политике она воскликнула:
—	Я ненавижу немцев.
—	Отчего? — сдержанно спрашивает Лесков, приготовившись, однако, ус¬
лышать от г-жи Мердер человеконенавистнические идеи.
Та храбро отвечает:
—	Их культуру и их солдат...
—	Да нам-то что? У нас свое горе, — так же сдержанно ведет свою речь хозяин.
—	Как что? Если немец придет к нам, то конец нашей отечественной циви¬
лизации. Вот за что я ненавижу его.
—	Но ведь он еще не пришел... За что же его ненавидеть?
248

ПАРАДОКСЫ И МЫСЛИ Н. С. ЛЕСКОВА О ЖИЗНИ И ЛИТЕРАТУРЕ
Россия
в мемуарах
—	Но он может прийти...
—	Но может и не прийти?
—	Может...
—	Так чего же?
—	Все-таки...
—	Лучше ненавидеть авансом? — продолжает допрашивать Лесков со скрытой
ненавистью к собеседнице.
-Да...
—	Ненавидеть то, чего в настоящее время нет и что в будущем может со¬
всем не быть?
—	А все-таки...
—	И, — продолжал Лесков, воодушевляясь, — оставаться равнодушной к тому
злу, которое уже гложет нас у себя дома?
—	Это меньшее зло, чем ожидаемые немцы... Я уверена, что они придут.
—	Ах вы уверены? Но когда же они придут? Может быть, после нашей смерти?
—	Может быть, после...
—	И мы, — брезгливо перебивает он, — на этом свете будем покрывать
существующее зло молчанием, а на тот свет пойдем с ненавистью к немцам,
к евреям и т. д.? Стоило ли для этого жить и мучиться!
II
Интересны взгляды Лескова на женщин и детей9.
Помню, в его кабинете молодой беллетрист В. И. Бибиков очень много рас¬
пространялся по вопросу о любви к женщине во вкусе Мопассана, и я остановил
его замечанием:
—	Любовь — это не лобзание ножек и ручек, а созидание семьи и детей, как
будущих слуг человечества. Граф Нулин из Пушкина совсем не понимал серьезной
стороны любви и съел пощечину вполне заслуженно...
—	Любовь — мгновенье, любовь — мечта, а дети — наши друзья, а не слуги
человечества, — перебил Бибиков с неудовольствием.
Между нами завязался спор, который был прекращен тем, что Лесков про¬
просил выслушать одно место в его рассказе «Продукт природы».
—	У меня, — читал он, — был родственник, муж моей тетки, обруслый
англичанин. Он был человек недюжинный и в одном отношении предупредил
даже на сорок лет этику «Крейцеровой сонаты». Опасаясь, чтобы на него при
выборе жены не подействовали подкупающим образом «луна, джерси и на¬
шлепка», он отважился выбрать себе невесту в будничной простоте и для этого
объехал соседние дворянские дома, нарядившись «молодцом» при разносчике.
249

А. И. ФАРЕСОВ
Россия мемуарах
Таким образом, он увидал всех барышень в их будничном уборе и, собрав о них
сведения от прислуги, сделал брачное предложение моей тетушке, которая имела
прелестный характер. Вообще о нем говорили, что он — практик.
—	Ну и что же? — нетерпеливо спросил Бибиков. — По-вашему это любовь?
Это практицизм, а не любовь...
Лесков сердито отозвался:
—	Вы из нее делаете предмет первостепенной важности, а женщины совсем
на стоят того... Опору в жизни не надо искать в любви к женщине, а в чем-то
другом... Первое может изменить, а второе не должно. Ну как можно поручиться,
что любимая вами женщина не умрет через год, и где тогда у вас будет «опора»?
Как можно поручиться, что, полюбив «хорошую женщину», вы не полюбите
«лучшую», если последняя встретится? Как, наконец, любить эту «лучшую», если
через десять-двенадцать лет начинают зубы выпадать, изо рта пахнуть и даже
плешь заметна на голове? Вот ведь и конец любви. Можно ли в ней искать сча¬
стье жизни? Нет, надо его искать в более широких задачах.
Увлекшись взглядом Лескова, я развил несколько подробнее его мысль
и произнес:
—	Человечество нуждается в героизме. Ему нужны жертвы, его спасут герои,
а не женщины и дети... Именно здесь только и нет разочарования, и только здесь
имеется вечная и прочная опора жизни для человека. Вот эту работу героиче¬
ского духа — боготворите, а не женщину, к этой работе приобщите и ее детей.
—	Точно вы не знаете наших женщин, —■ перебил меня насмешливо Лес¬
ков. — Им гораздо милее мазать бобковой мазью10 животики своих детей, чем
приготовлять из них «будущих слуг человечеству».
Бибиков не сдавался и возражал криком:
—	Но ведь дети — то же человечество!
—	Но какое? Черт его знает, что из него еще будет, — в свою очередь закричал
Лесков. — Неужели я буду сначала в женщине, а потом в детях искать опору
жизни? Я искал ее до сих пор в равных мне или высших по мысли сферах. Не¬
ужели жить для детей и не видеть из-за них огромного окружающего мира? Ведь
его спасут не дети, а герои, как справедливо говорят вам... Вот и идите за ними,
а кто не может — пусть возится с женщинами и детьми. Этого ведь и так много
всюду. О чем тут хлопотать и зачем звать людей воду мочить? Нужно разъяс¬
нить им, что воду мочить глупо, а есть более серьезное дело. Вот о чем следует
говорить: о более серьезном деле, а не суживать его влюблением в женщину
и детей... Но перестанем говорить о своих отношениях к женщинам, — про¬
изнес неожиданно Лесков. — Лучше поговорим о детях... Повод есть к тому...
Недавно издательница одного детского журнала просила у меня мой портрет
для своего издания и обещала назвать меня «другом детей»11. Никогда! — ответил
250

ПАРАДОКСЫ И МЫСЛИ Н. С. ЛЕСКОВА О ЖИЗНИ И ЛИТЕРАТУРЕ
Россия
S5
в мемуарах
я ей. Никогда я не был другом детей. Я не могу быть другом неизвестной величины.
Моим другом может быть только зрелый человек, с политическим благородством,
с характером, способный бороться против соблазнов, умеренный в своих при¬
вычках и т. д. Я могу заботиться о пище для детей, о том, чтобы они были целы
и здоровы, но любить я могу только равное мне или выше меня лицо. Но не¬
ужели я могу любить одинаково своего внука и Л. Н. Толстого и Вл. Соловьева?
Да никогда! И что за странность: любить детей, рожденных в 1885 году, и не лю¬
бить рожденных в 1860 году. Значит, мы любим их не за то, когда они родились,
а за то, что они есть... А всякий ребенок, — что такое есть? Да Бог его знает:
красивая девочка, а из нее выйдет, может быть, «милое и погибшее создание»12;
вот умный мальчик, да ведь ум дан ему от Бога, что же это за достоинство? Вот
посмотрим, что он сделает с этим умом? На что он направит свои способности?
Ведь и Грозный был не дурак, и Емелька Пугачев в своем роде умный человек...
Дети — это нерешенный вопрос, неизвестная величина. Так называемая «детская
невинность» — есть только воображаемое достоинство. Ведь невинность не за¬
ключается же в исключительном эгоизме, а все дети по преимуществу эгоисты,
и цель воспитания заключается в том, чтобы сделать их гуманными и добрыми
«слугами человечества». За что же я буду любить их, если слово «любовь» по¬
нимать серьезно? За голенькие их ручки и ножки любят только женщины, и то
сладострастные; за разум и характер — но этого нет даже у юношей. Недаром
Л. Толстой уступил молодое поколение Н. К. Михайловскому. Это молодое поко¬
ление сегодня пишет прокламации, а завтра напивается пьяным и заслушивается
Оффенбахом... Самое мягкое отношение к нему — это то, что оно находится
в «брожении», и пока я подожду, что будет из него дальше... Лев Николаевич-то
как все это хорошо умеет выразить. В разговоре с корреспондентом «Одесского
листка» он прямо заявил, что молодежь — не его публика, что друзья его — зрелые
люди, одних с ним мыслей13. Ну как же я могу быть «другом детей»! Я так и сказал
издательнице детского журнала, что если она напечатает мой портрет и назовет
меня «другом детей», то я отопрусь печатно и скажу то самое, что вам теперь
говорю. А. В. Круглова она может считать «другом детей», ибо он, говорят, сам
дитя; Викт[ор] Острогорский — тоже «друг детей», ибо он не всегда бывает в своем
виде14 и в таком виде самого себя называет «другом детей». А я ни то, ни другое...
Свое отношение у детям Н. С. Лесков отметил и в рассказе «Зимний день»,
где в лице любимой героини он говорит, что заботиться о своих детях должно,
но любить можно только тех, кто сам любит, а дети — неизвестные величины*.
* «— Она вот стоит за детей, но она и их, заметьте, не любит. — Да что вы? — Я вас уверяю,
она вообще о детях заботится, но никогда ими не восхищается и даже их не целует. — Что
не целует — это прекрасно. — Положим, конечно, это, говорят, нездорово, но она это не лю¬
бит. — Неужели?.. Ведь это всем женщинам врождено нежить детей. — Нежить — нет. Она
251

А. И. ФАРЕСОВ
Россия\^в мемуарах
Однако на практике Николай Семенович был более нежен к детям, чем в сужде¬
ниях о них. Это особенно заметно из его писем о детях. Он пишет к В. М. Мак-
шеевой от 22 декабря 1893 г. следующее письмо:
Милая Верочка.
Посылаю Воле сказочек, между которыми есть одна и моя15. Кажется, он
уже может все это понимать. Поздравляю тебя с праздником, который, в самом
деле, стоит отличать от простых дней, так как это — день рождения истинного
святого, который умел страдать от человеческой грубости и глупости и учил все
это прощать. Желаю тебе научить этому твоих детей, чтобы они могли ввести
себя в любовь Божию.
Преданный всем вам Н. Лесков.
В письмах к матери девочки16, которую Лесков воспитывал на правах родной
дочери, мы читаем следующее:
4 (16) декабря 1889 г.
СПб., Фуршт[адтская], 50.
Ваши посылки и депеша получены, деньги 50 руб. тоже. Отвечать вам нельзя,
потому что вы не подписываете адреса. Акция ваша не продана, потому что за
нее дают только 60 руб. Из 50 р. уплачено в школу и за прописку Вари. Учится
она хорошо и девочка умная и понятливая. Все, что ей нужно, у нее есть, но жаль,
что вы присылаете ей пустяки и вещи игрушечные. Ей надо все, и все настоящее,
а не кукольное — платки, чулки, сапоги, шапки и прочее. Не присылайте пустя¬
ков, а если захотите прислать, то присылайте ей настоящее, дельное и полезное.
Ей уже 11-й год, и она не кукла, а ей все нужно. Ей сапоги нужны, как большой,
и нельзя сморкать нос в платочки, какие вы прислали воробью, а не девочке
10 лет. Не тратьте денег на пустяки, а если хотите, помогайте в расходах дель¬
ных. Депешу тоже прислали напрасно. Это лишнее. Вы, верно, сон видели. Сны
надо оставить. В будущем году в большой школе за Варю придется платить уже
не 50 руб. в год, а 190. Учится она с удовольствием, и не дать ей доучиться всю
школу — было бы грех и жалость. Это ей на всю жизнь: пусть учится как можно
полнее, пока вы и я можем ей давать к этому средства. Надо стараться, чтобы она
могла быть учительницей, или фельдшерицей, или рисовальщицей, чтобы не нуж¬
далась искать мест и сама зависела от своего труда. А для этого надо окончить
в Annenschule17 и потом поступить на педагогические или фельдшерские курсы.
допускает только заботливость, а любить, по ее рассуждению, должно только того, кто сам
имеет любовь к людям. А дети к тому не способны. — Да разве известно, что из маленького
выйдет? — Так и она говорит. “Я не люблю неизвестных величин, я люблю то, что мне известно
и понятно”» («Зимний день»; т. XII, стр. 30-31).
252

ПАРАДОКСЫ И МЫСЛИ Н.С. ЛЕСКОВА О ЖИЗНИ И ЛИТЕРАТУРЕ
Россия
в мемуарах
Учительница и ученая фельдшерица имеют по 50 руб. в месяц и квартиру. Но это
еще вдали, а пока надо хорошо учиться, и она учится. В мае только можно будет
узнать, может ли она перейти в большую школу, или ей придется пробыть еще
год в Elementarschule. К празднику она принесет свои цензуры18 и надеется, что
она будет в числе первых десяти учениц. Вас она часто вечером вспоминает. Н. Л.
30 авг[уста] 1891 г.
СПб., Фуршт., 50, кв. 4.
Мы возвратились в Петербург 15 августа. Варя пошла в класс 16-го. Летом
она брала уроки всякий день и училась хорошо. Деньги, 65 руб., от вас получены
и уплачены в школу по 1 января 1892 г. Варя растет, умнеет и вообще очень раз¬
умная и добрая девочка, собою не красивая, но миловидная и ловкая. За лето она
очень выросла, и теперь ей сделали все новые платья, длинные до щиколоток,
чего она очень хотела и чему она очень рада. Она уже мне по плечо и довольно
сильная. В новом классе ее часто спрашивают и недавно ее похвалили перед
классом и ставили в пример другим. Понуждать ее к учению мне не приходится,
потому что она сама очень заботливая. С нынешнего года она будет учиться
танцам и рисованию. Музыке ее учить не буду, потому что у нее совсем нет слу¬
ха и учение это только оторвало бы ее от уроков и не принесло бы ей никакой
пользы. Варя интересуется знать, по каким соображениям и при каком деле вы
остаетесь в Риге? Для нее это может иметь значение.
Н. Лесков.
В этих письмах Н. С. Лескова, хочется думать, просвечивают не только дело¬
витость и практицизм, которыми он исчерпывал вопрос о детях, но и нежная
привязанность и привычка к ним. Но, разумеется, он прав в тех случаях, когда,
замечая в детях будущего зверенка, он рекомендует опору жизни искать в более
крупных людях и в задачах мирового значения, наполняющих душу человека
высшим счастьем.
<...>19
—	Но есть женщины такие, как мы сами... Любить их огромное счастье.
—	Прекратим разговор о женщинах, — нерешительно ответил Лесков...
—	А фельдшерица в «Зимнем дне»?
—	«Зимний день» мне самому нравится, — ответил он, снова воодушевля¬
ясь. — Это просто дерзость — написать так его... «Содом» — говорят о нем.
Правильно. Каково общество, таков и «Зимний день». Многим он не нравится за
его цинизм и прямоту. Да я не хочу нравиться! Я знаю, чем понравиться публике,
но я не хочу ей теперь нравиться. Я хочу бичевать ее и мучить. Пусть обще¬
ство любуется на самого себя: у меня выведены и шпионки-дамы, и альфонсы,
и страдающие извращением инстинктов юноши, и вдруг, точно гром из тучи,
253

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
внизу горничная Толстова и вверху фельдшерица, обе чистые и совестливые
женщины. Фельдшерица учится без поддержки и руководительства мужчины.
У моей Лидии нет Инсарова20. Он помеха был бы для нее. Она не думает о любви
и ищет опоры жизни в благородном труде. Говорят, я сочинил ее. Но вы знаете,
что нет... Вы застали ее у меня зимой 1893 года... Она была моделью для моей
Лидии, а обстановку я заимствовал у разных лиц. Передайте ей оттиск моего
«Зимнего дня» с надписью: «Л. Б. Л. от автора с благодарностью за то, что по¬
служила мне одной из моделей для этой картины с натуры. Ник. Лесков. 12 X 94
СПБ.» Не много у меня на столе имеется дорогих мне лиц, а ее портрет я хотел
бы иметь. Скажите ей это. Я буду глядеть на нее в «зимние дни», которых уже
немного осталось у меня в жизни. Я рад, что на старости лет мне пришлось
увидеть таких женщин, как она. Хотелось бы, чтобы она снялась... Это была
бы радость мне. Она вдохновляла меня в тяжелые дни прошлой зимы, когда,
задыхаясь грудной жабой, я вырывался на минуту из рук смерти и писал свой
«Зимний день»...21 Он лучше всех из моих последних произведений. Больным
я чувствовал необыкновенную смелость и мощь сказать обществу, какие встре¬
чаются у нас жемчужины и где еще эти жемчужины. На каких-то фельдшерских
курсах... Ведь выговорить стыдно, где я их разыскал. Куда их запрятало обще¬
ство. Никто и не разыщет. Но рано или поздно их заметят, — этих девушек...
Мой «Зимний день» написан опытной рукой, и моя проницательность не из¬
менит мне на старости лет. Я знаю, кого и что хвалю. Провинциальные газеты
уже обратили внимание на «Зимний день», и мою фельдшерицу выдают как
положительный тип женщины, а не отрицательный. Я дал им положительный
1ип русской женщины. Вот он где... На каких-то фельдшерских курсах, а вовсе
не в Женеве22 и не на журфиксах знаменитого литератора. Одна она у меня...
Где-то на Песках. Ходит потрошить трупы, а затем уедет в деревню, и никто
не узнает, что стоила ей ее самостоятельность и уменье помогать у постели
больного... Ни Женева, ни русские газеты не напишут ее некролога, когда она
сама свалится с ног на народной ниве и потребует ухода перед смертью. Вот
кого русская жизнь выдвигает теперь, и удивляюсь, как это мы не заметили,
что около нас уже давно и много таких положительных и прекрасных женщин,
что вот где счастье мужчины и что пора искать в женщине ее душу, а не футляр
ее красивого тела. Я этим поганцам — мужчинам — указал новую женщину,
с которой не страшно идти по доске через пропасть жизни... Ну если они ищут
в женщине открытый лиф, перетянутую талию, ангельское пение романсов,
музыку и бесконечную трату денег и слез, то моя фельдшерица не годится им
в подруги... Для них существуют смолянки и, может быть, так называемые,
очень ученые женщины, зарабатывающие в Петербурге огромные деньги... Вот,
говорят, женщины-врачи костюмируются и устраивают у себя балы. Желал бы
254

ПАРАДОКСЫ И МЫСЛИ Н.С. ЛЕСКОВА О ЖИЗНИ И ЛИТЕРАТУРЕ
Россия мемуарах
я таких посравнить с моими неизвестными фельдшерицами. Нет, мои не будут
костюмироваться в мужские штаны. Ни за что не будут. И «немного дурачиться»
они не умеют... Нисколько они не хотят дурачиться. А хотят, чтобы совесть
у них была всегда в порядке, и денег у них немного, и не на что и не для чего
им костюмированные балы устраивать. А «ученые женщины» устраивают...
Не все. Но из моих ни одна не хочет пустого и безнравственного развлечения.
Я говорю о таких, как Л... Я не ошибаюсь в ней... Вы ее лучше знаете... Очень
рад. Скажите ей, чтобы она навестила старика, и передайте ей, что в книжке
«Недели» заметили фельдшерицу и воздали ей должное.
Развернув книжку «Недели», Лесков прочел:
— Тип современной молодой девушки из передовых сильно разнится от типа ее
предшественниц; из компетентных показаний можно убедиться, что русская
девушка от беспорядочных подражательных метаний пришла к определенным
и строгим идеалам, и притом ей уже не нужно героя-руководителя, ибо она и мыс¬
лит, и чувствует самостоятельно. Такой тип дает в своем последнем произведении
«Зимний день» Н. С. Лесков. Применяя старый термин, можно сказать, что его
героиня эмансипировалась; но внешняя эмансипация ее, например, в костюме
(она не носит корсетов, серег, открытых платьев и т. п.) вовсе не имеет значения
демонстративного, а прямо вытекает из ее убеждений и сознанных удобств. Тот
же рационализм сквозит во всех ее взглядах, отражаясь даже и в том, что, будучи
под сильным влиянием толстовства, она относится к нему критически и выбирает
из учения только то, что отвечает ее убеждениям. «Непротивленыши» — так
называет последователей Толстого одно из лиц повести — по ее мнению, «сами
добрые и хотят добра», но они «все говорят, и говорят и говорят, а дела с воро¬
бьиный нос не делают. Это очень скучно. Если противны делались те, которые
все собирались “работать над Боклем”, то противны и эти, когда видишь, что
они умеют только палочкой ручьи ковырять. Одни и другие роняют то, к чему
поучают относиться с почтением». Уязвляет ее и то, что они идут против науки,
которой она служит в качестве фельдшерицы. Интересно, между прочим, ее
отношение к детям: она «никогда ими не восхищается и даже не целует... Она
допускает только заботливость, а любить, по ее рассуждению, должно только
того, кто сам имеет любовь к людям. А дети к тому не способны... Она даже
не верит, что другие любят детей... Иначе, говорит, не было бы таких негодяев,
через которых русское имя в посмеянии у умных людей»23.
— Вот ведь какая у меня фельдшерица, — произнес Николай Семенович. — Такими
они должны быть все... Мой «Зимний день» должен им нравиться... А впро¬
чем, я не хочу нравиться. Да и он не понравится самим фельдшерицам... Они
очень чисты и непорочны, чтобы видеть в моем «Дне» свою собственную семью,
255

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
S5
в мемуарах
родственников и знакомых... Но когда они лучше узнают жизнь, они поймут,
что «светский содом» — не вымысел у меня и что все-таки меня не покидал
идеализм, когда я встретил тут же прекрасных русских девушек. Ведь это я один
в настоящее время говорю обществу: «Посмотри же ты на себя и на этих милых
девушек, куда ты их загнал, и чего ты жалуешься, что у тебя нет семьи и т. д.
Само ты слепо, а около тебя давно живут праведницы и труженицы. Поклонись
же ты им и дай им простору... Неужели только и свету им, что на фельдшерских
курсах ругаться с начальством, с каким-то Иосифом Бертенсоном?24 Неужели
им некуда больше идти, и ты само все забрало в свои мужицкие руки и только
способно призывать женщину на одни “дела природы”, не заботясь о том, в чем
их смысл и значение?..»
А. К Фаресов
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ЛЕСКОВЕ [I]
Наши художники очень своеобразно за последнее время стали трактовать жен¬
ский вопрос, сведя его почти исключительно к так называемой проблеме пола.
Читая Арцыбашева, Каменского, я невольно вспоминаю о Лескове, который
частенько останавливался на этих же вопросах.
Суждения Николая Семеновича Лескова о женщинах и любви к ним весьма
часто бывали парадоксальными, но всегда интересными и поучительными.
—	Вопрос об отношениях к женщинам следует «комкать», — говорил он. —
Никогда не делать из него предмет первостепенной важности, а лучше всего
совсем избегать женщин, и тогда самого вопроса не будет. А кто этого не может,
пусть упрощает его, а не возится всю жизнь с ним. Очень уж мы много говорим
о своих отношениях к женщинам, а они вовсе и не стоят того. Очень уж мы
много отдаем своих сил, а последние надо беречь на лучшее дело. Любовные дела
стали какой-то не то наукой, не то искусством и перестали быть просто «делами
природы», с которыми часто нельзя сладить и справиться, как с расстройством
нервов... Ну не справился, — что же делать? Я не осуждаю, но только не надо
об этом говорить. Влюбился, склонил девушку на связь — и молчи... Так ведь
нет! Сейчас пир горой устроит, созовет гостей, носится с любовью, говорит
стихи, пишет роман и потом чрез год вновь влюбляется. А ведь любви-то и нет
на свете. Ее нет и нет. Любви не существует...
—	Как это так, Николай Семенович? Все говорят о ней, а ее не существует?
256

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ЛЕСКОВЕ [I]
Россия * мемуарах
—	Да, вот, подите... Что значит гипноз. Есть самовнушение о любви, а ее
нет. Это, видите, как происходит: влюбляется человек в девушку и долгое вре¬
мя счастлив чистыми к ней отношениями. Эти чистые отношения и следует,
собственно, ценить в его романе. Но вот девушка становится к нему ближе, он
называет ее своей и считает этот момент зенитом своей любви, а между тем
здесь-то и таится погибель ее. Сейчас же женщина предъявляет к нему свои
требования и не удовлетворена: где же быть готовым на все требования? И чем
выше женщина, тем более не удовлетворена она. Она начинает делать ему сцены,
искать постороннего общества и даже изменять ему... Вот, обыкновенно, к чему
ведет обладание женщиной. Где же тут существование любви? Ее нет... Где бли¬
зость, там требовательность и неудовлетворенность. Вот почему знатоки лучших
и высоких чувств избегают близости к женщинам, а довольствуются только
чистыми к ним отношениями. Они не избегают общества женщины, но не ищут
сближения с ней и не говорят ей о прелестях любви. Если же не совладают с собой,
то стараются «скомкать» любовь, поменьше об этом говорить и не искать в ней
опоры жизни. Лучше даже устраниться от дальнейшей путаницы, а не можешь,
не труби об этом, как о своем счастье: «проштрафился» и молчи. Неси крест
и не морочь других поэзией новых ощущений и т. д. Ведь, право, я думаю, что
эти разговоры нас более развращают, чем турок их гаремы, и, право, не более
развратны из нас те, которые прозаически устраивают свои любовные дела, чем
те, которые склоняют на них честных девушек и не могут им дать нетронутых
чувств, но говорят о них без умолку и с усердием, достойным лучших дел.
—	Почему, Николай Семенович, — спросил я, — вы указываете идейным
людям на то, что нельзя в одну телегу впрячь коня и трепетную лань?1 Разве
влюбленные друг в друга молодые люди не могут быть оба «конями»?
—	Ах, довольно с вас и одного А. Ф. Кони... Два коня — всегда необузданные,
разнесут телегу на куски...
—	Но почему же?
—	А потому, что женщина потребует от идейного мужа помириться с жизнью,
а он не захочет и сделает ее несчастною. Ведь из них все хотят иметь хорошие
средства, уважение родных и знакомых и т.д. А вы не ко двору им, и вот все.
несчастны. Если же вы потребуете от женщины новых взглядов и привычек, то
она скоро устанет и не вынесет жизни с вами.
Исходя из этого положения Лесков часто говорил, что кто имеет жену — тот
каждый день умирает...
—	Как о мужчине экзамены и дипломы ничего не говорят, так и в женщине
прежде всего важен ее характер: уменье не испортить вам жизнь и затем уже ее
искристый, природный ум... А после всего идут в счет ее научные и курсовые
знания. Между тем большинство мужчин предпочитает последнее и страдают.
257

А. И. ФАРЕСОВ
Россия\мемуарах
А ведь без последнего еще можно прожить с женщиной, да еще как счастливо
жили тургеневские, авдеевские2 и гончаровские мужья с женами; а без уживчи¬
вого характера женщин, без тишины и ласкового обычая — черт ли в том, что
жена ученая, да если она кулак и хам? Разве мало у нас судомоек с медицинским
образованием — этих г-ж Самохваловых-Самолюбовых3, столь же невыносимых
особ, как и невежественная женщина, вышедшая за брата трех сестер у Чехова?4
Легко устроить семью, если бы все дело было в научном образовании мужчины
и женщины; но Св. писание справедливо повествует о том, что «дом и имущество
от родителей наследуется, а благоразумная жена от Господа»5. Образованная
женщина, у которой нет благородных намерений быть слугой человечества,
гораздо хуже старушки Базаровой... Гораздо хуже! Ко мне ходит такая «яркая
расцветка»: черные глаза съесть хотят, когда сердится, и они же улыбаются, когда
вы думаете по-синодальному; у ней там важный родственник служит... Брови
словно нарисованные, и сама гибкая, и бестужевские курсы прошла... С мужем
то сходится, то расходится, и все-то он не может угодить ей порядком в доме
так, как он у других в доме... Беспокойный характер, и мыслями она огадит
любое доброе дело и любое зло — оправдает...6 Отлично научилась на курсах
изворачиваться идеями, а вкуса «к единому на потребу всех»7 нет. Выхлопотал
я через нее одному знакомому и развитому семинаристу кафедру по расколу,
а он пришел ко мне и говорит, что частное место лучше, чем правительственно-
учебное, и отказался от кафедры.
—	Значит, его мнения о расколе такие, что с кафедры их неудобно вы¬
сказывать и он не захотел занимать ее... Прекрасно рекомендует молодого
человека, — говорю.
—	Зачем же так смотреть, Николай Семенович, — ответила «расцветка»
и вся покраснела от гнева бледным лицом. — Это, — продолжает она, — все
«толстовство». Ну, конечно, так нельзя смотреть на учебное дело, и вы могли
повлиять на него.
—	Чувствую я, — замечает Лесков, — что она недовольна мною и что признает
меня совратителем молодых и неопытных умов и что она бы гораздо умнее меня
поговорила бы с семинаристом...
—	Ох, уж эти новые женщины, — воскликнул Лесков. — Мало они новы...
Разве что научились рассуждать о разных «точках зрения» и всякую здравую
мысль научились считать «относительной»... Хуже старушки Базаровой! Хуже!
И чем они начитаннее, тем хуже и невыносимее для меня... У самих есть дети
и в то же время говорят, что не мешает у толстовцев отымать детей и воспитывать
их в наших институтах. «С известной точки зрения это можно оправдать, — го¬
ворят... — Нельзя же, чтобы дети оставались у толстовцев и росли вне условий
нашей жизни. Они будут несчастны, и следует это предупредить». Но, перебиваю:
258

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ЛЕСКОВЕ [I]
Россия мемуарах
вы возмущаетесь тем, что Людовик XVII отдан был на воспитание сапожнику?8
А то было сто лет тому назад, и с тех пор мы поумнели...
«Нет, и теперь нельзя позволять семье уродовать нравственно детей. Государ¬
ство обязано охранять их...» Вот ведь что говорит эта нежная мать по поводу
отнятия администрацией у Хилкова его детей9. Всякий раз она спрашивает мою
Варю: «А ходили ли вы к обедне в воскресенье?» Ну, зачем она спрашивает об
этом девочку? Я не отговариваю Варю от церкви, но и не неволю. Девочка живет
нравственно, хорошо учится, и мы довольны. Нет! Этого мало! Надо еще чего-то!
Недостает, чтобы девочка обвинила меня в недостатке страха Божия и усердия к де¬
лам Церкви. Удивительные эти дамы: все обстоит хорошо, так нет — дай испорчу!
В «Детских годах (Из воспоминаний Меркула Праотцева)» Н. С. Лесков по¬
ясняет свою мысль о новых женщинах тем, что новая женщина должна быть
исполнена высоких, воспитывающих молодого мужчину инстинктов и влечений,
исчезновение которых «восполнят разве новейшие женщины, выступающие
после отошедших новых».
Он часто говорил о «новейших» женщинах восхищенно и делал сравнения:
— Хорошие девушки — что хорошие книги... Первые не читаются, а вторые —
не нравятся поганцам-мужчинам...
Что хорошо для них, то для Бога одна мерзость... Например, так называ¬
емая «эстетика» в женщине. Во имя ее мы сделали у женщин ноги, негодные
для ходьбы, руки — негодные для работы; но с эстетической точки зрения они
необходимы именно такими, а не иными. Эстетика ищет в спине женщины
«линию», в походке — вызов, все, что для Бога есть только мерзость. Эту эсте¬
тику пропагандируют стихи, романы и общественные вкусы, и никто не хочет
остановить внимания на здоровье женщины, на ее уме и трудолюбии... Красоты
этого рода точно не существует, и никого она не пленяет. Все помыслы сосредо¬
точены на «женственности», то есть на чувственной красоте. Это и есть эстетика.
Сами женщины того же мнения, что, кроме эстетики, мужчинам ничего другого
и не нужно от них. Действительно, есть эта эстетика — женщина покоряет
мужчину, влюбляет его в себя и счастлива; а нет — то ни ум, ни нравствен¬
ность ее никому не нужны. Очень немногие женщины пренебрегают эстетикой
для здоровья и здравого смысла, очень немногие. Даже те, которые учатся, —
что потом они делают? Ищут места, что ли, соответственно их образованию,
как мужчины в этих случаях? Ничуть не бывало. Они живут с родителями
и иногда шатаются по урокам. Ждут замужества, надеясь покорить мужчину
исключительно эстетикой: белыми зубами, тонкой талией, нежными руками
и т. д. Попробуйте им говорить о труде, о профессии, — они сейчас прикинутся
дурами, жалуясь на трудность достать городскую школу; приравнивая сельскую
школу к бездонной бочке, куда сколько ни вноси энергии и заботы — все будет
259

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
мемуарах
бесплодно в неблагодарной и обнищалой крестьянской среде; жалуясь на слабое
свое здоровье, мешающее им быть фельдшерицей или учительницей, и конечно,
откровенно заявляя, что они не хотят «портить себе характера на службе».
—	Подлаживаться я не умею, а без этого нельзя служить, — картавит одна
из них. — А кое-как служить я тоже не хочу... Я очень добросовестно отношусь
к своим обязанностям. Весь характер испортишь себе на службе: я не могу
не обращать внимания на грубости и злоупотребления. Я не воспитана к такой
службе и очень тонко чувствую ее недостатки.
Ведь эта «тонкость-то», эстетичность ее натуры и мешает ей работать с нами
вместе. Она хочет только, чтобы мы ей забавлялись, а для труда у нее всегда
найдутся отговорки и оправдания. Эстетичны они уж очень для трудовой со¬
вместной с нами жизни.
Признавая на обязанности новейших женщин воспитание в нравящихся им
мужчинах облагораживающих инстинктов и ослабление у них унаследованной
грубости нравов и разнузданной чувственности — Лесков считал это дело очень
трудным для женщины.
—	Есть среди них праведницы, — говорил он. — В полном смысле этого
слова праведницы... Ум наш признает их, да «генерот» (инстинкт размноже¬
ния, genus, род) нос воротит от них... Не эстетичны они. Не так они и одеты
хорошо, и смеются они не вовремя в разговоре, и спина у них не так хороша...
Праведницы, да Бог с ними. Нам давай женщину с тонкой талией, с косой до
полу, с голосом, от которого душа обмирает... Вот как мужской «генерот» и ум
разно глядят на женщину. Перевоспитайте-ка нас. Какая нужна для этого возвы¬
шенная и одухотворенная любовь женщины. А лучшие из них только добрые...
А что это значит: «добрая девушка»? Ласкова в разговоре, уступчива в характере,
не чувствует никакого вкуса ко злу и даже не подозревает его... Вот лучшая из
новых женщин. Но вместе с тем, она не подозревает и того, как современный
мужчина нуждается в ее серьезных услугах и в ее твердом, мудром наставлении
в том, что самое главное будет в их взаимной жизни. Между тем при всей своей
доброте она сама заражается от мужчины его недостатками, и они оба в конце
концов озлобляются и портят друг другу характер...
О своей семейной жизни Лесков не любил говорить, но не избегал... Он даже
в письме от 28 февраля 1893 г. на имя Л. И. Веселитской (автор «Мимочки») писал:
Расставшись с Вами, я долго продумал о том, что говорил Вам о себе, по поводу
моего одиночества, и нашел, что Вы правее меня: действительно, мне «только
так кажется, что я мог бы быть счастливее в семье». На самом деле центр моих
симпатий все ложился бы за чертами семейственности Хуже это или лучше? Или
хорошо все, что дано? Верно так. Эпиктет понимал это, когда говорил: «Твое
дело хорошо сыграть свою роль на сцене мира, а пьеса написана не тобою»10.

Н. С. ЛЕСКОВ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ
СЫНА-А. Н. ЛЕСКОВА
(К 25 л[етию] со дня кончины)
Среди наших семейных материалов я нашел написанное рукой моего деда Семена
Дмитриевича Лескова в 1836 г. «Дополнение завещания», адресованное «любез¬
ному сыну и другу Николаю Семеновичу», то есть моему отцу, которому было
тогда ровно 5 лет. В этом литературно по тем временам написанном документе,
в котором дед мой завещает моему отцу 13 своих распоряжений и пожеланий,
последний пункт гласит: «Преимущественно хотелось бы мне, чтоб ты шел путем
гражданской службы, военная, по тягости своей и по слабости твоего здоровья,
скорее может тебя погубить».
Те, кто помнят моего отца или знают его по портретам, могут с улыбкой
прочесть слова о слабости сложения человека с богатырской фигурой и могучим
здоровьем, которыми славился Лесков. Из этого 13 пункта отцовского завеща¬
ния Николай Семенович послушно привел в исполнение желание моего деда
остеречься службы военной и отдаться службе гражданской. Но, несмотря на то,
что мой отец покорно проводил в жизнь и шестой завет моего деда, гласивший:
«По службе будь ревностен», меньше всего удалась ему служебная карьера.
Я хорошо помню, как отец, бывало, говорил мне: «Нам, Лесковым, на службе
не везло: не далась она ни деду твоему, ни мне, не дастся и тебе».
Поскольку дело касается моего отца, то, действительно, дальше чина гу¬
бернского секретаря ему не удалось довести свой служебный формуляр, и вся
его недолголетняя служебная карьера, кроме последней должности в Ученом
комитете Министерства нар [одного] просвещения, протекла на самых низших
ступенях бюрократической лестницы: канцелярский служитель в Орловской
палате уголовного суда1, коллежский регистратор казенной палаты, незначи¬
тельный чиновник рекрутского присутствия2 — вот, кажется, почти все чины
и должности, которые занимал отец в молодости, насколько, по крайней мере,
я помню из его рассказов и насколько я могу усмотреть из сохранившегося
у меня отцовского формуляра. Но, говоря о его юношеской службе, мне хотелось
бы опровергнуть одно ходячее заблуждение, не раз находившее себе отражение
и в печати, будто мой отец должен был бросить гимназию и поступить на службу
исключительно под влиянием тяжелого материального положения, в котором
он, якобы, оказался после смерти моего деда3. Из официальных документов,
имеющихся у меня на руках, видно, что у семьи моего деда после его кончины
261

Н. С. ЛЕСКОВ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ СЫНА - А. Н. ЛЕСКОВА
Россия\^в мемуарах
осталось именьице в Орловской губ[ернии], в Кромском уезде, правда, всего
лишь в 55 десятин, но, во всяком случае, по тем временам это был клочок земли,
владея которым не было надобности менять учение на службу. Тот факт, что
какие-то другие мотивы, а не материальная нужда, побудили моего отца бросить
школу, подтверждается и тем, что остальные братья его окончили гимназию,
а двое из них и университет. Все они были моложе моего отца, следовательно,
жили в тех же или, быть может, даже в худших материальных условиях, чем
отец. Я считаю, что причины ухода из гимназии надо искать в кипучем, ярком
и своенравном темпераменте моего отца, в его большой, не по возрасту на¬
читанности, в его соблазнительной надежде, что жизнь на воле, вне тяжелой
обстановки орловской школы 40-х годов прошлого столетия, даст ему возмож¬
ность отдаться любимой им книге. Отец никогда не возражал, когда в печати
или в обществе утверждали, будто материальные невзгоды сыграли главную
роль в его юношеском решении. Я думаю, он предпочитал это объяснение
другим, но я должен подчеркнуть, что он никогда не любил упоминать о том,
что он остался навсегда официальной «недоучкой». Я помню, например, когда
его спрашивали, в каком университете он учился, он старался делать вид, что
не слышит вопроса, и избегал отвечать на него.
Отсутствие диплома, отразившееся и на его юношеской служебной карьере,
внесло немало осложнений и в его позднейшую жизнь, Когда некоторые его
сановные литературные друзья стали проводить его в члены Ученого комитета,
то нужно было преодолеть почти непреодолимые трудности.
Зато, не касаясь вопроса о своих школьных неудачах, отец любил вспоминать
о первых днях своей жизни в Киеве у своего дяди, известнейшего в то время
врача доктора Алферьева, холеного, избалованного успехом барина, который,
дружески трепля по плечу, встретил его словами: «Можешь поместиться у меня
в чуланчике», и при этом, как со смехом рассказывал отец, забыл пригласить
своего племянника приходить к нему обедать.
Повторяю, отцу не везло на службе. В первый раз он покинул ее в 1857 г.,
потом послужил несколько месяцев в 1860 г. и снова почему-то ушел, и наконец
в третий раз попал на государственную службу в 1874 г., 9 лет спустя, после
появления в печати романа «Некуда», попал все с тем же чином отставного
губернского секретаря без гимназического диплома в члены особого отдела
Ученого комитета Министерства нар[одного] просвещения по рассмотрению
книг, издаваемых для народа, в тот самый Ученый комитет, в котором он заседал
вместе с Майковым, Галаховым, Авсеенко, получая жалование 1000 руб. в год,
аккуратно являясь раз в неделю на заседание комитета с рецензией о 3-4, под¬
час даже 5 книжках, данных ему на просмотр. Я помню рассказ отца однажды
за обедом о том, как какой-то сановный член комитета, отозвав его в сторону,
262

Н. С. ЛЕСКОВ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ СЫНА - А. Н. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
заявил ему: «Николай Семенович, вы поступаете не по-товарищески: вы хотите
оттенить свое усердие и наше нерадение. Согласитесь, нельзя же каждый вторник
представлять по 3-4 доклада».
Вообще, насколько и помню, мой отец считался enfant terrible4 в комитете: его
резкий язык был и неприятен, и досаден чиновным соседям, а его независимый
характер едва ли был по душе председателю Комитета Георгиевскому, человеку
сугубо православному, становившемуся на колени перед церковью на улице.
Из биографии моего отца хорошо известно, что он был уволен от должности
члена комитета по 3 пункту без объяснения причин. Увольнение состоялось
в бытность министром народного просвещения Делянова, с которым моего отца
задолго перед тем связывали самые дружеские отношения. Я помню в своем
детстве Делянова как частого посетителя нашего дома, обычного и привычного
гостя на положении своего человека. Когда Делянов получил министерский
портфель, они давно уже разошлись, как разошелся мой отец и с Победонос¬
цевым, и со знаменитым в свое время государственным контролером Тертием
Филипповым. Отец мой пошел по своей дороге писателя, а Делянов превратился
в типичного карьериста. Когда Делянов был назначен министром, отец мой ему
не представлялся, и встретились они — это было, по всей вероятности, в конце
1882 года — случайно в круглом зале министерства. Я хорошо помню этот день.
Отец приехал домой расстроенный, куря запоем папиросу за папиросой —
в кабинете его стоял густой синий дым, в течение нескольких дней длилось это
мрачное, тяжелое настроение, а когда отец был не в духе, он не располагал нас
к разговорам и расспросам. Несколько дней спустя он передал мне следующий
диалог, произошедший между ним и Деляновым в круглом зале министерства.
—	Я рад, Николай Семенович, — сказал министр, — что встретил вас. Я вы¬
нужден коснуться характера вашей литературной деятельности. Вы ставите
нас в затруднительное положение колоритом ваших последних произведений.
—	Я облегчу вам задачу, — ответил ему Лесков, — вы хотите сказать, что
я должен изменить литературе ради службы. Так ли я понял вас?
—	Да, в этом роде.
—	Вы достаточно знали меня, чтобы не разрешать себе делать мне такое
предложение. Между литературой и службой я не запнусь сделать выбор.
—	Есть люди, — мягко сказал министр, — которые и служат, и работают
как беллетристы.
—	Я могу работать только так, как мне подсказывают убеждения и совесть.
Я думаю, на этом нам лучше кончить наш разговор.
—	Так значит, — подхватил Делянов, — вы подадите в отставку?
—	Нет, — ответил отец, — я считаю себя исправным членом Ученого коми¬
тета, а если я вам неугоден за свою литературную деятельность, то у вас, как
у министра, есть средства от меня избавиться.
263

Н. С. ЛЕСКОВ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ СЫНА - А. Н. ЛЕСКОВА
Россия\^в мемуарах
—	Мы бы этого не хотели, — возразил Делянов, — это не входило в цели
и задачи моей беседы.
—	Я другого выхода не вижу.
—	Значит, вы не подадите?
—	Нет, не подам, увольняйте сами.
—	Зачем вам это нужно? — спросил Делянов.
—	Хотя бы для некрологов — моего и вашего.
Этот диалог я слышал много раз. Отец любил передавать его, подчеркивая,
что во время беседы он сел на подоконник и продолжал вести беседу, сидя перед
стоявшим всесильным министром, а после заключительной фразы вышел из
залы, не попрощавшись с Деляновым5.
Немилость, в которую впал отец, объясняется целым рядом его тогдашних
выступлений в печати: убийственный отзыв, который он дал о стихах некоего
Швецова «Венок Царю Великомученику»6, «Синодальные персоны», «Церков¬
ные интриганы», «Вечерний звон и другие средства к искоренению бесстыдства
и разгула»7 — вот что придавало литературной деятельности Лескова компро-
метабельный «колорит».
Тем не менее увольнение произвело на моего отца гнетущее впечатление. Он
не дорожил, конечно, бюрократической карьерой и еще меньше тысячерублевым
окладом, — он получал в то время крупный гонорар в 250-300 руб. за печатный
лист (наивысший гонорар, который я помню — 400 руб.), его душило бесси¬
лие бороться с несправедливостью. Рука рвалась к перу, чтоб с негодованием
заклеймить творивших эту несправедливость, но не было газетного столбца,
на котором могли бы появиться строки негодующего и оскорбленного писателя.
Надо было знать отца, его вспыльчивый, несдержанный характер, доводивший
его иногда до самозабвения, его унаследованную от матери властность и суровость,
чтобы понять, что должен был переживать в эти минуты уязвленный Лесков.
Я, как сын, больше других, конечно, испытал на себе все тяжелые стороны
характера моего отца, но и я, как близкий человек, помню и минуты благодушия,
когда под обаянием его таланта и острого ума забывались и старые обиды, и тя¬
желые месяцы сурового гнета, под бременем которого приходилось нам жить.
В его замкнутой суровости, в его раздражительности и сумрачности сыграла
не последнюю роль известная травля, поднятая против него в радикальной печати
после его известного обращения к властям на страницах «Северной пчелы», где
он требовал, чтобы были найдены истинные виновники пожара в Апраксином
Дворе, пожара, в котором темная молва обвиняла студенчество. Этот эпизод
настолько хорошо известен, что на нем я останавливаться не буду. Скажу лишь,
что это была рана, которая не зажила до самой смерти. Много лет спустя отец
говорит в письме, предназначавшемся, кажется, для печати: «Окинуть памятью
все, что пережито и перечувствовано за эти 30 лет, ведь, не только не легко,
264

Н. С. ЛЕСКОВ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ СЫНА - А. Н. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
но очень тяжело и даже мучительно»8. Имя Писарева, стоявшего во главе этой
травли, в нашем доме никогда не произносилось, отец сам никогда не напоми¬
нал о нем, считая его своим кровным обидчиком. Так глубока была эта обида,
что о виновнике ее отец мог только молчать9. Вообще, он избегал говорить об
этой травле, и уже много лет спустя, когда сгладились обострения с тем лагерем,
который считал его прежде своим врагом, он лишь иногда откликался на давно
пережитое словами: «Как можно было не понять, что я требую снятия подозрения
с молодежи. Не понимал лишь тот, кто не хотел понять».
Но мысль часто возвращалась к тяжелым дням перенесенных оскорблений.
Месяца за полтора до смерти отца мне пришлось как-то вскользь услышать от
него несколько слов об этих, казалось бы, ушедших в безвозвратное прошлое
днях. Отразившись на всем его характере, тяжко сказавшись на личной и се¬
мейной жизни, эта травля, я думаю, оттолкнула его и как писателя в сторону
таких настроений, которые внутренне и органически были ему чужды и далеки.
Он считал несправедливыми и нападки на роман «Некуда», считал их одно¬
сторонними, был убежден, что его не поняли.
Я помню появившиеся после его смерти в печати слова, сказанные им
одному журналисту: «“Некуда” я написал, повинуясь какой-то органической
потребности протестовать против злоупотреблений идеею свободы, что тогда
практиковалось многими»10.
И мне он не раз подчеркивал, что в лице героя романа Райнера он дал
совершенно положительный тип революционера, подчеркивал, как бы желая
снять с себя обвинение в огульных нападках на революционеров и указывая,
что отрицательно обрисовывал он лишь нигилистов.
Каждый год 13 декабря вечером отец говорил мне: «Ложась спать, помолись
сегодня о погибших 14 декабря».
Имена Пестеля, Рылеева, Муравьева-Апостола я слышал в доме с детства,
я с ними сросся, как сросся со священным уважением к казненным борцам за
свободу. Когда мне исполнилось 14 лет, отец дал мне прочесть записки декабриста
Розена11, а некоторые отдельные места сам читал мне.
Когда я был во втором классе военной гимназии, в Петропавловскую крепость
привезли из Старой Руссы на казнь офицера, капитана Вильманстрандского
полка Дубровина. Известие о предстоящей казни проникло в город, проникло
и в кабинет отца в нашей квартире на Фурштадтской. Отец ходил весь вечер
нервный и расстроенный.
Отправляя меня спать, он сказал мне:
— Сегодня в 6 часов утра будет повешен Дубровин. Помолись, чтобы ему
было легче пережить последние часы.
В радикальном лагере 60-х годов Лескова считали реакционером. В Ученом
комитете министерства — нестерпимо красным.
265

Н. С. ЛЕСКОВ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ СЫНА - А. Н. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
«К какому лагерю принадлежите вы?» — не раз спрашивали его.
И он искренно отвечал, что считает себя между двух лагерей: искренне,
потому что не считал себя человеком политики, но безусловно был человеком
определенных политических настроений, настроений глубоко демократических.
На вопрос какого-то газетного интервьюера, кто его самый любимый ком¬
позитор, он назвал имя автора «Марсельезы» Руже-де-Лиль, написав это имя
по-французски. Цензор, вероятно, не знавший французского языка, так же, как
и имени творца революционного гимна, пропустил ответ отца в газете12.
И в то же самое время другой цензор на оттиске отцовского портрета, пред¬
назначавшегося для первого издания его сочинений, написал внизу: «Дозволено
цензурой», а сбоку: «но ни в каком случае не должен быть помещен на первой
странице».
Оригинал у меня сохранился. Он помечен 12 января 1890 года.
Н. С. Лесков был религиозен. По крайней мере, таким я помню его. Он рассказы¬
вал мне, что в его жизни был период равнодушия к вопросам веры, но в течение
всех тех сравнительно долгих лет, когда я помню его, — мне было 27 лет, когда
отец скончался, — он был далек от этого равнодушия. Я бы сказал скорее, что
почти вся его жизнь прошла под знаком религиозности и богоискания. Отец
был большой знаток не только истории церкви, не только быта духовенства,
но и богослужения. И он любил православное богослужение. Я помню, как,
бывало, после обеда, в сумерки, мы уходили с ним в кабинет, и он долго и много
говорил о православном песнопении.
— Какие мастера греки — куда куцым латинянам было до них... Вполне по¬
нимаю, что им не удалось присоединить Владимира к своей церкви. — И напевал
свой любимый канон: «Помощник и покровитель»13.
Отец верил в общение с загробным миром. Его биографы уделяли много
места его дружбе с журналистом Бенни. С этим Бенни отец в 70-х годах заклю¬
чил уговор: кто раньше умрет, тот должен явиться другому во сне. Бенни уехал
в Италию, и отец однажды рассказывает моей матери виденный им ночью сон:
стоит Бенни с поднятой рукой, из которой струится кровь, а сам он ласково,
ласково улыбается.
Месяц спустя пришло известие о том, что незадолго до этой ночи Бенни,
раненый в бою под Ментоной в правую руку, был вторично ранен в ту же руку
французским кирасиром и вскоре после того скончался.
Отец, веривший в общение с потусторонним миром, нашел в этом лишнее
подтверждение своей вере.
На почве религиозного настроения и религиозных исканий отец близко
сошелся в конце 60-х годов с Победоносцевым и Тертием Филипповым, но, как
и с Деляновым, он разошелся с ними, когда различие их жизненных путей четко
266

Н С. ЛЕСКОВ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ СЫНА - А.Н. ЛЕСКОВА
РоссияК^^в мемуарах
определилось. Победоносцев был близок ему в то время, когда это был только
ученый, с которым они проводили долгие вечера в беседах, посвященных истории
русской церкви и вопросам религии. Впоследствии они даже не встречались.
О Победоносцеве, Делянове и Филиппове он говорил с негодованием, вернее, даже
избегал о них говорить. Победоносцева он считал безмерно вредным для России.
—	Делянов, Филиппов и Победоносцев — вот с кого взыщется, — слышал
я как-то от отца: — ибо много было им дано — и все употреблено во зло.
В то время, когда у отца церковность переходила в культ отвлеченно-религи¬
озный, Победоносцев и Филиппов пошли по тому пути церковного православия,
который, особенно в дни Александра III, сулил им обильные царские милости.
Незадолго до смерти отца, Тертий Филиппов неожиданно приехал к нему.
Робко вошел к нему в комнату и спросил:
—	Примете ли меня, Николай Семенович?
Пораженный неожиданностью этого визита, отец пошел к нему навстречу.
Как вдруг Филиппов опустился перед ним на колени:
—	Перечитал я ваши произведения, Николай Семенович, и приехал просить
у вас прощения.
—	Так взволновало это меня, — рассказывал мне в тот вечер отец, — что
и я опустился на колени и говорю ему:
—	Простите и вы меня, Тертий Иванович, и мы с ним обнялись, расцеловались
и прослезились. Так мы, два старика, и стояли друг перед другом на коленях.
Отец был необычайно взбудоражен приездом Филиппова и его странным,
непостижимым покаянием. Он хотел ехать к нему отдать визит, все собирался,
да так и умер, не собравшись.
Раскаявшийся Филиппов на похороны не приехал. Порыва министерского
сердца хватило лишь на немую тишь замкнутого кабинета. Показаться всенародно
у гроба уволенного по третьему пункту писателя — это было бы слишком много.
Попутно коснувшись вопросов религиозных и церковных, я должен реши¬
тельно опровергнуть ходячее мнение, будто интерес, проявленный Лесковым,
как писателем, к быту духовенства, объясняется его связью с духовной средой.
В нашей семье не было никого, причастного к духовенству, и отец мой вырос,
никогда не видя в доме рясы.
В нашей квартире на Фурштадтской ул[ице] бывало всегда очень много народу.
Я хорошо помню барскую холеную фигуру Маркевича, сочетавшего перо писателя
с мундиром влиятельного придворного, помню Каткова, Писемского, Константина
Аксакова14, Тургенева, Данилевского, Гончарова, Полонского, Берга, Аполлона
Майкова, Авсеенко, Суворина — тогда еще гремевшего фельетониста, «Незна¬
комца»15, Всеволода Крестовского, с которым мой отец в сопровождении агентов
сыскной полиции ходил в Вяземскую лавру, изучая быт петербургских трущоб.
267

Н. С. ЛЕСКОВ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ СЫНА - А. Н. ЛЕСКОВА
Россия
S5
в мемуарах
Отношения с Сувориным были длительные, начались они еще задолго до
открытия «Нового времени». Отец рассказывал мне, что Суворин предлагал ему
вместе с покойным Лихачевым быть пайщиком вновь открывающейся газеты.
—	Я не пошел в газету, — говорил мне отец, — я не чувствовал себя при¬
званным к газетной работе, к фельетону.
Фельетонист, чтобы не быть скучным, не может сохранять постоянно одного
и того же облика. Надо уметь приспособляться под вкусы публики.
Вообще, газетную работу отец считал низшим видом литературной деятель¬
ности, до которой он почти не снисходил. В старом номере одной петербургской
газеты, сохранившемся у меня, он в интервью говорил:
—	Газета полезна, если она составляется при посредстве людей сведущих
и даровитых и под руководством человека ясного и независимого ума, уважа¬
ющего справедливость и добродетель16.
Но отец плохо верил в то, чтобы газеты руководились и такими людьми,
и такими мотивами. Но литературу он любил благоговейной любовью. Сам
писатель с большим именем, живший в кругу самого яркого и даровитого, что
было в то время в литературной России, он сохранял в своей душе и с детства
прививал мне не только любовь, но и священное уважение к писателю.
С Гончаровым отца связывала самая тесная дружба. Гончаров был не только своим
человеком в нашем доме, но и почетным нашим гостем. У меня сохранился от¬
тиск гончаровского очерка «На родине»17, снабженный теплой надписью автора.
На обложке брошюрки имеется надпись отца, сделанная его мелким, от¬
точенным почерком:
«Драгоценно по собственноручной надписи Ивана Александровича Гончарова,
с которою этот оттиск мне от него прислан».
Гончарова отец считал высоким мастером. Нередко мы с отцом провожали
Ивана Александровича с Фурштадтской по Литейному, и когда мы возвращались
домой, отец всегда говорил мне: «Запоминай все, что слышал от этого человека.
Не часто выдадутся тебе в жизни такие встречи».
Тургенева отец ставил выше Гончарова как поэта. Каждое новое произведение
Ивана Сергеевича было событием в жизни нашего дома. Я помню появление
«Клары Милич»18. В течение 2-3 месяцев отец никому не давал проходу и со всеми
говорил только о новой тургеневской повести.
— Вы не читали «Клары Милич»?
Отрицательный ответ вызывал в нем чувство, смешанное из сострадания
к вашему невежеству и глубокого недоумения. Первая книга после Библии, ко¬
торую дал мне отец читать, были «Записки охотника». Мне было тогда 7 лет. Он
заставлял меня читать ему вслух тургеневские рассказы, и я дрожал от страха,
268

Н. С. ЛЕСКОВ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ СЫНА - А. Н. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
как бы не сделать при чтении ошибки. Отец был вспыльчив, и ошибки не про¬
ходили даром.
Совсем иначе относился отец к Достоевскому. О нем он говорил только
с самыми близкими людьми. У меня осталось убеждение, что отец не любил
Достоевского ни как писателя, ни как человека.
Я помню такую фразу Лескова: «Достоевский подавляет своим величием. Он
не говорит, а изрекает, даже когда он икру намазывает на хлеб — все должны
с благоговением смотреть, как великий писатель делает бутерброд».
Отец не искал с ним встреч. Я даже слышал, что на ужинах в Пушкинском
кружке, где они оба читали, он избегал садиться близко к Федору Михайловичу.
К «Дневнику писателя» он относился резко отрицательно. Когда мне хотелось
привести его в хорошее настроение, я спрашивал его: «Папа, я прочел в “Днев¬
нике” такую-то фразу, или такое-то место. Я не понимаю, что это значит».
Отец сразу приходил в благодушное настроение и был в восторге, что я с не¬
доумением останавливаюсь перед публицистическими писаниями Достоевского.
Не любил он и его крупнейших вещей. Он считал их, как и всю творческую
психику Федора Михайловича, изломанными, искусственными, вымученными.
Но «Записки из Мертвого дома» он ставил исключительно высоко. Когда
мне исполнилось 12-13 лет, он принес мне «Записки» и сказал:
—	Читай внимательно, лучше этой книги редко что доведется тебе читать.
К Майкову, насколько я помню, отношение отца было почтительно холодное.
Он ценил его поэтическую форму, но не мог простить ему ни его чиновного
генеральства, ни его сухой манеры генерала от литературы.
Яркие воспоминания сохранились во мне от тучной, приземистой без шеи
фигуры Писемского, с острыми глазами, с сильным костромским наречием
и грубым цинизмом в отношении к людям, вещам и в самой речи.
Отец относился к Писемскому до конца дней Алексея Феофилактовича
с глубоким, исключительным уважением. Писемский говорил ему ты, отец
ему — вы.
Писемский, как известно, отличался громадным аппетитом, прекрасно со¬
четавшимся в те дешевые времена с мелочностью и скупостью. Сытно наевшись,
Писемский, как у нас говорили, «любил умирать».
Когда такие приступы приближающейся смерти наступали у него в Петер¬
бурге, в номере гостиницы, где он останавливался, Писемский посылал за от¬
цом — и Лесков, сам уже в то время известный писатель, покорно шел утешать
старика. Он занимал его долгой беседой, в течение которой пищеварение в об¬
ширном чреве Писемского успевало пережить свой острый кризис, и Писемский
отпускал отца со словами:
—	Ну, Бог даст, до завтра доживу, ступай домой, буду спать.
269

Н. С. ЛЕСКОВ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ СЫНА - А. Н. ЛЕСКОВА
РоссиТ^в мемуарах
Отец ценил в Писемском глубокого знатока русской жизни и считал, что он
сам, как писатель, испытал на себе сильное влияние Алексея Феофилактовича.
Из поэтов отец очень любил Алексея Толстого, особенно «Иоанна Дамаскина»,
которого он сам любил читать вслух. Не одобрял лишь отец в Толстом посвяще¬
ния тома своих сочинений императрице Марии Александровне. Когда сановные
друзья — не помню кто: Маркевич или генерал-адъютант Кушелев — дали ему
понять, что императрица не прочь послушать произведения отца в его личной
передаче — он наотрез отказался. Читал отец, к слову сказать, в небольшом
кружке хорошо, в зале перед обширной аудиторией — гораздо хуже, волнуясь
как неопытный юноша.
В семейной жизни у отца было так же мало удачи, как и в его служебной
карьере: он не послушался завета моего деда, который в том же завещании
в пункте 8 писал своему четырехлетнему сыну: «Между 25 и 35 годами твоего
возраста советую тебе искать для себя подругу, в выборе которой наблюди
осторожность, ибо от нее зависит все твое благополучие. Ни ранее, ни позднее
сих лет я не желал бы тебе вступить в супружескую связь».
В первый раз отец женился 21 года. Супруги вскоре разошлись. Второй раз
роман разыгрался с женщиной, обладавшей большой любовью к литературе,
большим пониманием и чуткостью к ней. Но и с моей матерью семейная жизнь
порвалась через 15 лет, и последние 15 лет мы жили с отцом вдвоем.
Когда его уговаривали еще раз найти себе подругу жизни, он отвечал
полушутя:
—	Ушибся на одно колено, поправился на другое, так уж дохромаю до конца
дней.
Болея, отец не знал, что умирает. О смерти он всегда любил говорить. К мысли
о ней относился спокойно.
—	Человек, боящийся смерти, — говорил он мне, — жалок. Надо приучать
себя к мысли о кончине. Надо помнить мудрые слова православной ектеньи,
просящей: «Мирный, непостыдныи кончины»19.
Отец умер от грудной жабы, происхождение которой медицина нередко
искала, кажется, в ожирении сердца. Отец страдал этой болезнью несколько
лет. Много читал о ней. Покупал медицинские книги. После смерти я нашел
брошюрку, в которой рукою отца были подчеркнуты слова: «Причины первых
проявлений грудной жабы надо искать иногда в приступах безысходного гнева».
На полях рукою отца написано:
«Совершенно верно. Я так на себе и почувствовал».

Я. М. Бубнов
ВОСПОМИНАНИЯ (фрагменты)
I.	Детство в Киеве
<...> В чем состояла торговля Бубновых до моего рождения, мне неизвестно.
Был когда-то и кирпичный завод, но при моем отце все свелось к тому, что он
имел на углу Андреевской и Набережно-Крещатицкой, т. е. на берегу Днепра,
бани, стоявшие на Андреевской улице против бань Бугаева. Этими двумя банями
и должен был довольствоваться разраставшийся Киев долгое время. Водопрово¬
да, который доставлял бы воду на высокие части Киева, в сторону которых он
разрастался, еще не было и в то время и не могло быть. Печерск и Старый Город
возвышаются над уровнем Днепра метров на восемьдесят. За свою долгую жизнь
в Киеве мои предки, бывшие великороссами по происхождению, перемешались
с малороссами. Существовала семейная легенда о каком-то Афанасии Бубнове,
бывшем будто бы солдатом при Петре Великом. В одной тульской писцовой
книге конца XVII века я случайно нашел заметку о каком-то «Бубне». О нем
говорится, что его «изба заколочена» и что он сам «сшел от податей».
<...> мать моя разошлась с моим отцом, когда мне было лет восемь, а по¬
тому я его помню мало. По-видимому, управление банями его занимало мало.
Настоящей купеческой жилки в нем не было. Он любил веселую компанию,
состоявшую из певцов, актеров, любителей карточной игры и вина. Он возвра¬
щался домой часто поздно. Помню, что он иногда спал в своей комнате, когда
уже все были на ногах. Проходящие через комнату не мешали ему. Он так храпел,
что я боялся проходить через его спальню. Он был человек доброго и мягкого
характера. Со своими детьми он часто играл и шутил. Литература и умственные
вопросы его занимали мало.
Совсем другим человеком была моя мать Екатерина Степановна, происходив¬
шая из малорусского рода Савицких, которым принадлежало небольшое имение
В Киевской губернии. Сельским хозяйством занимались, впрочем, только мои
дяди Василий и Николай Степановичи. Михаил Степанович окончил гимназию
и даже, если не ошибаюсь, заглянул и в университет. Служил он в городском
управлении и, кажется, недурно, но еще лучше он играл на фортепьяно. Му¬
зыкальное образование коснулось его случайно и слегка, но прирожденный
талант взял свое. Он играл танцы с таким воодушевлением, что слушать его игру
и не танцевать было возможно только для неодушевленных предметов вроде,
271

Н.М. БУБНОВ
Россия
че мемуарах
например, стульев, столов и так далее. Хотя я и родился в Киеве, но впервые из
уст интеллигентных людей я услышал малорусский язык именно в семье Савиц¬
ких, так как мои дяди Василий и Николай иногда переходили в разговоре между
собой на малорусский язык, на котором писал и Шевченко и который имеет
немного общего с выработанной в Галиции «украинской мовой». <.. > Помимо
трех братьев у моей матери Екатерины Степановны было еще две сестры, из
которых старшая (вероятно, лет на пятнадцать, если не больше) называлась тоже
Екатериной, а младшая Верой. <.. .> Вера и моя мать были красивы и отличались
прекрасным натуральным цветом лица и чудными синими глазами. Едва ли это
не было первое, преступное конечно, проявление sex арреаГа1, когда я, пятилет¬
ний или шестилетний ребенок, закапризничал и не хотел ехать с богатой елки
в доме Никиты Алексеевича Бубнова домой на Подол, а требовал, чгобы меня
с собой увезла тетя Вера, в то время молодая девица, на Печерск (высокая часть
города, где стоит Печерская лавра), в дом Савицких. Моему капризу уступили,
и я ночевал в спальне тети Веры, которая была образец красивого малорусского
типа. Утром я был награжден конфетами и отвезен домой.
Конечно, ни моя мама, ни две ее сестры не могли проходить чего-нибудь
вроде гимназического курса по той простой причине, что никаких женских
гимназий в то время не существовало. Свое образование они получили отчасти
дома, отчасти уже в какой-то частной женской школе. Моя мама отличалась
любознательностью по вопросам Закона Божия, истории и особенно литературы.
Она в молодости много читала. У нее выработалось мировоззрение, проникнутое
нравственным элементом, а твердость характера позволяла ей придерживаться
принципов такого мировоззрения в своей жизни. Мировоззрение и принци¬
пы моего отца мне неизвестны, так как он рано умер, а я с приблизительно
восьмилетнего возраста очутился с мамой в Петербурге. Во всяком случае,
мои родители были люди разного кова, а потому немудрено, что они не всегда
уживались. Дело доходило иногда до формальной ссоры, кончавшейся тем, что
моя мама покидала наш дом и переселялась в соседний дом, принадлежавший
каким-то нашим родственникам, и пребывала там несколько дней. Отец тяготил¬
ся своим одиночеством и, может быть сознавая свою вину, принимал все меры,
чтоб вернуть жену и хозяйку в дом. Если это ему не удавалось лично, то были
посылаемы к ней дети, которые либо одни, либо под предводительством одной
из тетей проникали в соседнюю усадьбу через калитку, соединявшую наш двор
с соседним, пока наконец мама не возвращалась в свой дом.
Этот дом, особняк, состоявший из семи комнат, высоких и светлых, с пар¬
кетными полами, стоял тогда на высоте тогдашних требований комфорта. Он
был недурно меблирован, но, конечно, водопровода городского и электрического
освещения тогда не было. Если не ошибаюсь, мы имели собственный водопровод,
272

ВОСПОМИНАНИЯ (ФРАГМЕНТЫ)
Россия ъ* мемуарах
Соединенный с водопроводом, доставлявшим воду из Днепра в бани. Не было
не только электричества, но даже и керосиновых ламп. Мы освещались свечами.
В зале, которая была довольно велика, висела большая люстра. В ней во время
Приемов и торжеств горело много свечей. Одной стороной дом выходил на Анд¬
реевскую улицу, другой — в один из двух садов усадьбы, а третьей и четвертой —
во двор усадьбы. В этом дворе стоял против дома довольно большой флигель
для гостей. Он выходил одной из своих сторон в другой сад. Остальные три
большие постройки были заняты банями. Усадьба была велика и для наших
детских игр и ристаний представляла большой плюс.
Я был старшим братом, за мной с перерывом менее двух лет следовали бра¬
тья Михаил и Борис. Уже на моей памяти нас удалили как-то под благовидным
Предлогом из дома, предоставив нам показывать свою детскую подвижность
на дворе. Когда же мы вернулись, то услышали детский плач. Мы удивились,
но успокоились, когда нам сказали, что мама нашла в кустах сада девочку, которая
и была нашей сестрой, получившей в крещении имя Веры. Нам очень хотелось
ее видеть, но это нам разрешили только через некоторое время. Наше первое
свидание с сестрой чуть не закончилось катастрофой. Я не мог ее хорошенько
рассмотреть на постели, которая для меня была слишком высока. Я поэтому
Скакнул, но с излишней энергией. Головой я ударился об стенку и отскочил
на кровать, но, к счастью, не упал на сестру. <...>
Особенно запомнилось мне появление в нашем доме одного гостя, которому
суждено было играть большую роль в нашей жизни. Однажды, войдя вечером
в нашу освещенную залу, я увидел там, кроме своих, еще двух, не известных мне до
сих пор людей. Один из них стал мне потом известен как киевский врач Алексей
Семенович Лесков, с которым мои родители могли быть старыми знакомыми, дру¬
гой был человек приезжий, который был введен в наш дом первым2. Он был брат
первого, а именно начинающий в то время писатель Николай Семенович Лесков.
И до сих пор носится в моей памяти, как на полотне фильма, его наружность,
которую он имел в то время, и его фигура. У него были темные волосы, которые
были причесаны с пробором. Бакенбарды и небольшая бородка окаймляли его
живое, энергичное и приятное лицо. Оно было, как известно, характерным. Это
был чистый великорусский тип. Сравнительно с своим братом Алексеем и моим
отцом3 он был среднего роста, плотный, но не толстый. Что привело его в наш
дом, нетрудно догадаться. Он, очевидно, или видел где-нибудь мою мать или
слышал о ее красоте. Она пленила его сердце. Немудрено, что и она, настроенная
в то время (да и всю свою жизнь) идеалистически, не могла остаться равнодуш¬
ной ко вниманию, которое ей оказывал этот приятный, темпераментный и вы¬
дающийся человек. Их знакомство имело последствием роман, о котором будет
речь ниже. Этот роман вырвал меня из той мало в интеллигентном отношении
273

Н. М. БУБНОВ
Россия
в мемуарах
интересной обстановки, в которой мне пришлось бы жить и развиваться. Думаю,
что для меня, для моего развития он был во всяком случае большим плюсом.
К этим воспоминаниям моего детства в Киеве я могу прибавить еще одно. У нас
в доме была гувернантка немка из остзейских провинций, благодаря которой
я и мои братья научились понимать немецкий язык и объясняться на нем. Эта
гувернантка и передала мне то произношение немецкого языка, которое впо¬
следствии во время моих путешествий по Германии немцы характеризовали
как «eine liebliche Aussprache»4 и тотчас же высказывали предположение, что
я, вероятно, родился в прибалтийских провинциях, в которых, по их мнению,
высказанному мне в 1884-1887 годах, лучше всего сохранилось это приятное,
чуждое трудноустранимой в казенных немецких странах вульгарности произ¬
ношение. В остзейских провинциях немцы были своего рода аристократией,
где язык был защищен от вульгарной примеси. Уже в Киеве я научился читать
и писать по-русски и по-немецки. Благодаря хорошей зрительной памяти я,
как это увидел из писем, которые я писал немедленно по приезде в Петербург
и которые впоследствии мне попались в руки, уже в возрасте 8 лет делал мало
орфографических ошибок. Даже знаменитое «Ъ» (ять) не особенно меня затруд¬
няло. Но в других отношениях моя память была гораздо слабее, чем у моего брата
Михаила, который поражал меня тем, что, будучи неграмотным, легко по слуху
декламировал басни Крылова и другие стихи <...>.
Одним из последних моих киевских впечатлений была довольно оригинальная
сцена. Она происходила у тогдашней конной почты, которая находилась на По¬
доле на берегу Днепра около Рождественской, если не ошибаюсь, церкви, где
спуск на Подол соединяется с шоссе, идущим по берегу Днепра, а потом через
мост в Чернигов и дальше на Москву. Я сидел с своей мамой в коляске, очевидно,
купленной, потому что до самой Москвы мы меняли только лошадей. В переднем
тоже закрытом отделении сидел Николай Семенович Лесков. Нас провожало не¬
сколько человек родственников, в числе которых едва ли не находился мой отец,
а также и брат Лескова Алексей Семенович, киевский врач. Эта оригинальная
обстановка в то время мне не казалось странной. Мать была со мною, а Лесков
уже успел приобрести мои симпатии и относился ко мне не хуже отца. Мои два
брата и сестра5 остались в Киеве при отце под наблюдением гувернантки. Киев
меня в то время совсем не занимал. Меня занимала наша поездка и цель ее —
Москва. Даты нашего отъезда я, разумеется, не замечал, так как хронологией
в то время не интересовался, но если принять в соображение, что я окончил
восемь классов Третьей петербургской гимназии в 1877 году, а перед тем был
не менее 2 лет в Annenschule на Фурштадтской улице, то из Киева мы выехали
осенью 1866, когда мне был восьмой год6. Железной дороги из Киева в Москву
еще, конечно, не было. Единственной железнодорожной линией была дорога
274

ВОСПОМИНАНИЯ (ФРАГМЕНТЫ)
Россия fcr мемуарах
из Москвы в Петербург. Была, кажется, еще маленькая дорога из Петербурга
в Царское село, а линия на Эйдкунен и Варшаву немного начинала строиться.
Из Киева в Москву мы ехали, меняя лошадей, а иногда ожидая свежих, днем
и только несколько суток.
Когда мы приближались к Москве, Лесков мне сказал: «Ну теперь, Коля, мы
будем из Москвы в Петербург ехать по железной дороге и будем проезжать верст
40 в час» (в то время это была хорошая быстрота!). Это меня озадачило, так как
я думал, вся дорога будет покрыта железом, а ехать мы будем на лошадях. Я, хотя
и был мал, но все-таки усумнился в том, чтобы по покрытой железом дороге
лошади могли везти так скоро. Разъяснение этой загадки и было моим самым
крупным воспоминанием из Москвы, где мы пробыли несколько дней и где
мне доставляло большое удовольствие ходить по утрам в бакалейный магазин
Генералова, находившийся недалеко от нас, для разных закупок. Через несколько
дней вечером мы наконец поехали на «железную дорогу». Уже Николаевский
вокзал сво[е]ю величиною и множеством людей, суетившихся в нем, оставил
во мне сильное впечатление. Когда же мы наконец вышли на перрон, то вместо
«железной дороги» я увидел пару рельсов, на которой стоял ряд маленьких до¬
миков (вагонов), в один из которых мы вошли. Я приставал к Лескову, чтобы он
мне объяснил, как это лошади могут тащить столько домиков (вагонов), да еще
с той быстротою, о которой он мне говорил раньше. Так как до отъезда поезда
оставалось еще достаточно времени, то он меня повел вперед и я увидел локо¬
мотив вместо лошадей. Лесков мне объяснил, что это машина, которая движется
паром. Признаться, мне это показалось невероятно. Я видел пар в самоваре
и над кипящей водой, но, чтобы этот пар мог двигать локомотив, а за ним еще
несколько домиков вагонов, этому я не хотел верить. Но, когда поезд тронулся,
я услышал вздохи локомотива и увидел пар, пролетавший мимо окна, то при¬
шлось поверить. Лесков дал мне объяснение действия пара в закрытом помеще¬
нии. Через короткое время все это мне уже казалось ясным и простым. Минут
через 10 Лесков мне сказал, что мы уже проехали верст пять. Я был ошеломлен.
Мы ехали из Москвы в Петербург сутки, и по дороге на станциях я видел то¬
варные поезда, состоявшие из нескольких десятков вагонов. Тогда я проникся
глубоким уважением перед силой пара, и первое мое письмо из Петербурга
в Киев к братьям было все полно восхищения перед силой пара и перед желез¬
ной дорогой. Это письмо я с величайшим интересом и прочитал по прибытии
в Киев в 1891 в качестве профессора университета. Оно мне вместе с другими
моими письмами было передано моей матерью, которая их бережно сохраняла.
Я был большим любителем писать письма. Расставаясь с своею матерью, а по¬
том, когда женился, и с женой7, я писал им чуть ли не через день-два особенно
во время моих путешествий. Эти письма были впоследствии приведены мною
275

Н. М. БУБНОВ
Россия
в мемуарах
в хронологический порядок и переплетены. Их было несколько томов. Очень
жалею, что мне не дана возможность читать их под конец моей жизни, так как
они остались в России и, разумеется, пропали <...>8.
II. Школьные годы в Петербурге.
Немецкая школа св. Анны (Annenschule)
По прибытии в Петербург я недолго жил с моей матерью и Н. С. Лесковым, ко¬
торые, если не ошибаюсь, сначала жили в одной комнате в одном из переулков
(Сивков переулок?) около Владимирской церкви9, а потом на Фурштадтской улице
в двух шагах от Анненской школы (Annenschule). Фурштадтская была во время
мировой войны одна из больших улиц нашей бывшей столицы. Она сплошь
была застроена большими многоэтажными домами. В 1867 году на ней попа¬
дались небольшие, иногда деревянные домики. Она оправдывала свое название,
происходящее от немецкого слова Vorstadt, т. е. предместье. Домик, в котором
жили моя мать и Лесков, была небольшая одноэтажная хибарка метров пяти,
если не меньше, вышины. В ней были две комнаты и кухня, а также и удобства.
Я в этом домике бывал только воскресным гостем, так как меня отдали в пан¬
сион в приготовительные классы Annenschule. Здание пансиона Annenschule
стояло на Фурштадтской улице. Двор Annenschule выходил на Фурштадтскую
и на Кирочную улицы. На Фурштадтской рядом с зданием приготовительных
классов стояла церковь св. Анны (протестантская), а во дворе и на Кирочной
были еще три больших здания, два для мужской немецкой гимназии, а третье
для женской школы. Во что все это обратилось в настоящее время, я не знаю.
Я не испытывал никакой радости от отдачи меня в пансион Annenschule. Я очень
любил домашнюю жизнь и свою мать. Первые дни мне было адски тоскливо,
и товарищи находили меня иногда плачущим в передней, где я в таких случаях
прятался за висевшие на вешалках пальто, и смеялись надо мною, отчего мне
было не легче. Но время берет свое. Прирожденная близорукость положила,
несомненно, свой отпечаток на моем характере и на моих умственных интере¬
сах. Я сравнительно мало интересовался внешним миром и более погружался
в мир внутренний в его разных проявлениях. Религия, например, не была для
меня только ряд обрядностей, обязательных в известные моменты жизненного
пути. Я был проникнут ее содержанием и вдумывался с большой верой в него.
Я не только долго молился утром и вечером, представляя себя в непосредственном
общении с Богом, но и читал каждый вечер Евангелие сначала по-русски, а по¬
том по-латыни и по-гречески и вдумывался в него. Никаких сомнений у меня
почти вплоть до окончания гимназии не было. Конечно, не все близорукие
276

ВОСПОМИНАНИЯ (ФРАГМЕНТЫ)
Россия
5
в мемуарах
религиозны и не все дальнозоркие относятся индифферентно к религии. Но не¬
сомнительно, что близорукость была одним из благоприятных условий для
воздействия на меня сначала матери, женщины верующей, а потом и Лескова,
который был человеком религиозным, хотя и не соглашался со всем, что яв¬
ляется обязательной истиной по учению христианской церкви. В связи с моей
близорукостью стояла, по всей вероятности, и моя любовь к книгам и учению,
хотя, конечно, объясняется целым рядом привходящих причин, скрывавших¬
ся в моей психике. Особенно же меня интересовали древние языки, предмет
ненависти моих товарищей. Кто верит в переселение душ, тот не усумнился
бы, что в меня переселилась душа какого-нибудь человека давно отжившего
античного мира. В приготовительных классах Annenschule древних языков,
разумеется, не преподавали, а когда меня перевели в гимназические классы
Annenschule, то я оказался в первом классе или, как он тогда назывался, «сеп¬
тиме» (седьмой класс; у нас счет классов шел в обратном порядке) реального,
а не классического отделения. Но мой интерес к ним, особенно к латинскому
языку, который я к тому же смешивал с латышским, не уменьшался. Я знал, что
латыши маленький народ прибалтийского края бывшей России, и удивлялся,
почему этому языку придают такое значение. Однажды Лесков взял меня с собою
покататься на санях. Мы поехали куда-то далеко на Васильевский остров, где
Лесков вошел в «портерную», где продавали пиво, портер и другие напитки. Дело
было вечером, когда было темно, и я вместо «портерной» прочел «портретная»
и удивлялся, какая связь между портретами и такими учреждениями. Лесков
выпил кружку пива, и мы отправились восвояси на тех же санях. Мороз был
порядочный, и у меня начали коченеть ноги. Лесков стал их топтать своими
ногами. Мне было сначала больно, но зато ноги через некоторое время пришли
в нормальное состояние. Во время этой поездки я решился спросить Лескова,
почему в гимназиях изучают «латышский» язык. Он мне разъяснил, что это
не латышский, а латинский, на котором говорили древние римляне, что суще¬
ствовала когда-то громадная Римская империя, славившаяся не только своим
могуществом, но и своею образованностью и писателями. Латинский язык,
говорил он, есть один из звучнейших языков на свете. Он господствовал в За¬
падной Европе много веков и после падения Римской империи и господствует
еще и до сих пор в католической церкви. Иисус Христос, продолжал он, родился
в Палестине, а Палестина входила в состав Римской империи. Древние отцы
церкви и святые говорили по-гречески или по-латыни, или и на том и другом
языке. Это разъяснение глубоко запало в мою душу и увеличило мой интерес
к латинскому языку. Сам Лесков латинского языка не знал, а потому, чтобы по¬
знакомиться немного с ним, я обратился к репетитору моих младших братьев,
приехавших, как увидим, впоследствии тоже в Петербург, красивому юноше
277

Н.М. БУБНОВ
Россия V* мемуарах
шведского происхождения с не менее красивой фамилией Аспелин, и просил
его сказать мне, как по-латыни будет «женщина, дочь, человек, восемь, хлеб».
Узнав, что по-латыни эти слова звучат как femina, filia, homo, octo, panis, я по¬
чувствовал еще большее стремление к изучению этого языка.
Однако ждать пришлось еще долго, прежде чем это стремление могло быть
удовлетворено.
В Петербург я с матерью и Н. С. Лесковым приехал, по-видимому, в конце
лета 1866 года, когда мне было 8 с лишним лет. По крайней мере, я помню,
что на Владимирской улице я видел торжественный въезд датской принцессы
Дагмары, невесты престолонаследника Александра III, бывшей раньше невестой
его старшего брата Николая, умершего незадолго перед тем. Тут была большая
помпа. Кортеж двигался медленно, а впереди его двумя рядами шли скороходы
в парадной форме. А известно, что Александр III женился на Дагмаре или, как
она была переименована при переходе в православную веру, Марии Федоровне,
9 ноября 1866 года. Так как мы жили тогда недалеко от Владимирского собора
и улицы, в Сивковом переулке, то мне приходилось идти с Фурштадтской, где
находится Annenschule, домой из пансиона довольно далеко (километра 2,5-3).
Особенно надо было быть внимательным при переходе через Невский проспект,
где движение было большое. Один раз я чуть было не попал под сани извозчика.
Хорошо, что я успел уже пересечь линию движения саней, отделался только
ударом ноги лошади в спину, был отброшен в сторону и упал навзничь около
тротуара. Никто на меня не наехал, и я быстро вскочил и через секунду уже был
на тротуаре вне опасности. Один раз на улице я сделался предметом шутки какого-
то пожилого немца, который меня, по-видимому, видел в Annenschule. Он меня
спросил по-немецки: «Откуда ты идешь?» Я ответил, что я иду из Annenschule,
где я состою пансионером. «А куда ты идешь?» был другой вопрос, на который
я разъяснил, что я иду в отпуск домой (это была суббота). На это он мне сказал,
что я за шалости будто бы (я не был шалуном) лишен отпуска и должен идти за
ним в Annenschule. Легко себе представить, какое тяжелое впечатление произвели
на меня его слова, так как я лишался самого дорогого, что у меня тогда было,
а именно возможности увидеть свою мать, не говоря уже о том, что рушилась
надежда сытно и вкусно поесть и почитать разные детские книги, которые мне
всегда приобретались. Но я повиновался и пошел за строгим немцем, который
вдруг неожиданно улыбнулся и сказал, что он шутит и что я могу идти домой,
а за то, что я его послушался, он повел меня в магазин и купил мне фруктовых
пряников. Легко себе представить мою радость и веселые лица мамы и Лескова,
когда они услышали о шутке этого немца.
Лето 1867 г. я проводил вместе с пансионом Annenschule на Лахте, находящейся
на берегу Финского залива вблизи Петербурга по направлению к Финляндии.
278

ВОСПОМИНАНИЯ (ФРАГМЕНТЫ)
Россия
5
в мемуарах
Время там шло быстро. Мы купались на чудном песчаном пляже, играли и дра¬
лись с мальчиками какого-то другого пансиона <...>.
Как потом оказалось, я был потому оставлен на лето в пансионе вместе
с теми, кому некуда было ехать, что в это время моя мама родила сына, на¬
реченного в крещении Андреем10. Он был вскоре отдан в детский приют,
а через некоторое время усыновлен Н. С. Лесковым. Когда я, по возвращении
в Петербург с Лахты, приходил по субботам домой, чтобы проводить там вос¬
кресение, я не видел этого моего единоутробного брата, не было его с нами
и летом 1868 года, когда я с мамой и Лесковым отправились в Ревель, где по¬
селились в маленькой дачке в Ekaterinenthale. Это была моя первая поездка
по морю, так как мы ехали на пароходе из Петербурга в Ревель по Финскому
заливу. Покачивало, но, кажется, никто не страдал морской болезнью, кро¬
ме одной польки лет 35, которая, ссылаясь на то, что ей дурно, потребовала
у капитана, чтобы он немедленно пристал к берегу, которого и видно не было.
Пароход шел в Ригу и первой станцией должен был <быть> Ревель. Капитан,
конечно, улыбнулся и ответил отказом. Тогда полька легла на спину на крышку,
закрывавшую отверстие в люк, расставила ноги и руки, начала голосить, рвать
и ругаться. Капитан приказал ее убрать в каюту. На другое утро мы увидели
Ревель, который стоит на возвышении, и старинные церкви и башни, пред¬
ставляя из себя с моря очень красивое зрелище. В Katharinenthale у нас была
казавшаяся мне очень уютной дачка. Мы жили в первом этаже. Веранда дачки
возвышалась всего тремя-четырьмя ступенями над улицей, а напротив был
хороший и большой парк <...>
В Катеринентале роскошный песочный пляж и его наклон такой незначи¬
тельный, что нужно пройти большое пространство, пока глубина будет для
купанья достаточной. Поэтому купанья находились на расстоянии от берега,
но и там глубина была такая, что десятилетний мальчик мог без всякой опас¬
ности опускаться в воду и ходить. Под руководством Лескова я скоро научился
хорошо плавать и нырять. Купанье доставляло мне неизъяснимое удовольствие,
и я плавал довольно далеко <...>.
Через некоторое время по возвращении в Петербург моя мать получила из
Киева известие о смерти моего отца в Киеве. Причина его ранней смерти (ему
было 35-36) осталась мне неизвестной. Дела потребовали возвращения моей
матери в Киев, а я остался в Петербурге с Лесковым, к которому приходил из
пансиона по субботам. Устроив дела и отдав бани и дом внаем, моя мама верну¬
лась в Петербург и привезла с собой моих младших братьев Михаила и Бориса,
а также и сестру Веру11. Так состоялось мое свидание с братьями и сестрой по¬
сле почти двухлетней разлуки12. Курьезно, что я почему-то и теперь еще помню
спокойный, несколько загадочный и любопытный взгляд моего брата Михаила.
279

Н.М. БУБНОВ
Россия
5
в мемуарах
Помню я точно так же, что, когда моя мать поехала после смерти отца в Киев,
то был куплен фаэтон, который был поставлен на платформу товарного вагона.
В этот фаэтон села моя мать и должна была ехать по железной дороге через Псков
до Острова (линия на Вильно), а оттуда на перекладных в Киев. Не думаю, что¬
бы это путешествие ей было приятно. Каким путем она возвращалась из Киева
с тремя детьми в Петербург, мне неизвестно. Железнодорожного сообщения из
Петербурга в Киев еще и в то время, кажется, не было.
Сколько времени моя мама жила в маленьком доме на Фурштадтской, не знаю,
но во всяком случае эта примитивная квартира была вскоре заменена другой
на той же Фурштадтской улице на углу Таврической улицы в доме, как помню,
Матавкина13. Это чудная, здравая часть Петербурга, так как Таврическая улица
составляет границу громадного и чудного Таврического сада.
Забегая вперед, можно было бы спросить, почему моя мама после смерти
моего отца не вышла замуж за Лескова. Препятствием к этому было сначала то,
что Лесков был женат. Его жена была душевно больна и содержалась в какой-то
больнице в Петербурге. Не знаю, давала ли эта болезнь Лескову право на раз¬
вод, но знаю, что шагов для развода предпринято не было. Когда же его жена
умерла14, препятствием к браку было для моей матери, помимо некоторого
охлаждения к Лескову, нежелание потерять свою независимость, а также и то,
что мы, дети, подрастали, и являлся вопрос о том, каковы будут отношения
Лескова к нам и наши к Лескову, Не помню, чтобы между нами и Лесковым
были какие-нибудь трения, но таковые трения по вопросу о детях, по-видимому,
происходили между Лесковым и мамой. Тут как бы шла борьба за нашу при¬
вязанность. Помню один инцидент, когда я был в третьем или четвертом классе
гимназии. Я очень любил пальмы, особенно финиковые, но об этом никому
ничего специально не говорил. И вдруг, когда я однажды пришел в субботу из
пансиона домой, я нашел в зале большое растение в тяжелой деревянной полу¬
бочке. Оно возвышалось до потолка, но не было похоже на финиковую пальму
с одним толстым стволом и громадными листьями, растущими наверху прямо
из ствола. Тут было несколько стволов и на каждом много небольших листьев.
Лесков объявил, что эту «пальму» он дарит мне. Я был очень доволен и всегда,
когда приходил домой, любовался ею и поливал ее. Однажды я застал Лескова
и мать споривших о чем-то. Прежде, чем я мог понять, в чем дело, Лесков меня
спросил, люблю ли я его. «Если ты меня любишь, то срежь эту пальму», — был
его ответ. Делать нечего. Я взял острый нож и начал срезывать зеленые стволы
и через некоторое время вся пальма была срезана. Лесков и мать были свиде¬
телями этого варварского зрелища. Срезанные стволы и полубочка с землею
были выкинуты. Мне было очень тяжело, но, делать нечего, пришлось поми¬
риться. Очевидно, в корне этого инцидента лежал вопрос о наших отношениях
280

ВОСПОМИНАНИЯ (ФРАГМЕНТЫ)
Россия мемуарах
к маме и Лескову. Последний, приказывая мне срезать пальму, хотел доказать
моей маме, что моя любовь к нему не коренится в том, что он подарил мне
пальму. Впоследствии, очевидно, из-за несходства характеров и боязни моей
матери потерять свою вдовью свободу, отношения ее к Лескову сделались более
холодными или, вернее, осторожными. Мы даже стали жить отдельно и, хотя
Лесков и делал усилия, чтобы убедить мою мать жить вместе, она оставалась
тверда в своем решении. Лесков уехал от нее, когда я был в седьмом классе, т. е.
в учебный год 1875-1876, и когда мы жили на Захарьевской улице недалеко
от Литейной в большой и хорошей квартире15. Кабинет его опустел. Лескову
было тяжело жить без хозяйки с сыном на положении холостого человека.
Он очень страдал и иногда ошарашивал нас, являясь во время нашего обеда
неожиданно по черной лестнице и через кухню. Проходя через столовую, он
кланялся, но уходил в другие комнаты и там разговаривал с моей мамой. Из этих
разговоров ничего не выходило. Все это не мешало моей маме и нам посещать
Лескова на его холостой квартире. Что касается нас, детей, то наши отношения
к Лескову не изменились, оставаясь хорошими, но моя мама чем дальше, тем
больше отчуждалась от Лескова, и в конце концов, когда она переехала за вре¬
мя моего студенчества в Киев, она совсем к нему охладела. Кто был прав, кто
виноват, судить было не нам. Моей маме жизнь без личной жизни была нелегка,
но тем не менее никаких других увлечений и романов у нее не было. В моих
воспоминаниях она осталась как добрая и примерная мать, совершенно отка¬
завшаяся от личной жизни и посвятившая себя всецело воспитанию своих детей
и постоянным заботам о них. Такою я ее застал и когда приехал в 1891 г. в Киев
профессором университета св. Владимира. Я до женитьбы (т. е. до 1900 года)
жил с ней и братьями Михаилом и Борисом в общей квартире. Сестра была
уже замужем в Петербурге. Мама вела образцово хозяйство, думала только
о нас и, вероятно, о своей неудавшейся личной жизни. Она избавляла нас от
всех забот об элементарных хозяйственных и экономических сторонах жизни.
При воспоминании о ней слезы благодарности навертываются у меня на глаза.
Такие самоотверженные женщины, забывающие свою личную жизнь, явление
нечастое. Да будет ей земля легка! Она умерла в Киеве в возрасте 62-64 лет,
когда я уже был женат, жил потому отдельно и имел сына нескольких месяцев.
Мой сын Владимир родился 2 января 1901 г., т. е. 15 января по новому стилю.
Но возвратимся назад к моим школьным годам в Annenschule. Осенью
1867 года я был переведен в гимназические классы Annenschule. Летом 1868
я перешел в следующий шестой класс «sexta». Далее я должен был бы учиться
в пятом классе «quinta». Но моя мама решила, вероятно, по совету Лескова,
перевести меня в Третью петербургскую гимназию, где преподавание и особенно
древних языков было поставлено очень хорошо.
281

Н. М. БУБНОВ
Россия мемуарах
III.	Школьные годы в Петербурге. Третья гимназия
Итак, с августа месяца 1869 года я стал учеником Третьей С.-Петербургской
гимназии, находившейся на Гагаринской улице у Пустого рынка <...>.
Дома за это время ничего особенно выдающегося не произошло. Еще когда
мы жили на углу Фурштадтской и Таврической и когда я еще был в Annenschule,
у нас появился маленький сын Николая Семеновича Лескова, о котором я говорил
уже раньше. Он нас очень забавлял, когда стал ходить и уже бегать. Помню, как
он, радуясь своему умению ходить, обегал много раз весь круг наших комнат
с незабываемым наивным выражением лица, поднятою кверху рукою и криками
«A-и, a-и». Когда он вырос, то своим живым характером и, главное, своей уверен¬
ностью в себе, особенно в обращении с дамами, он совершенно отличался от всех
нас, более наклонных к неуверенности в себе и часто даже к нерешительности.
Это был мой первый объект для наблюдения, насколько люди могут отличаться
друг от друга по характеру. И теперь я считаю, что самой таинственной и важной
стороной в личности человека является не наружность, не цвет кожи, а именно
его характер. Чем больше я, мои братья Михаил и Борис и сестра Вера росли,
тем более и у нас наблюдалось различие в характерах, но оно никогда не до¬
ходило до той степени, какая обнаруживалась при сравнении нас с Андреем
Лесковым, хотя он и был наш единоутробный брат. За время гимназического
курса мы переменили две квартиры, причем когда мы жили на Захарьевской
улице (второй или третий дом от Литейной), то произошли два важных для
меня события. Не знаю почему, но Лесков должен был уехать от нас с своим
сыном, а я с седьмого класса (1875-76 г.) перестал быть пансионером и жил дома,
но отъезд Лескова не стоит ни в какой связи с моим переселением домой, так
как квартира была большая и места было бы довольно для всех. Тут, очевидно,
произошла какая-то перемена в отношениях между моей матерью и Лесковым.
За гимназические годы мы пережили три важные для России войны, а именно,
франко-прусскую 1870-71 года, войну Сербии с Турцией с июня 1876 по фев¬
раль 1877 и войну России с Турцией 12 апр[еля] 1877 — 19 февр[аля] 1878 <...>.
Во время Франко-прусской войны 1870-71 годов мне было всего только
12 лет, но я и мои братья Михаил и Борис имели и тогда свои политические
симпатии. Мы были под влиянием Н. С. Лескова на стороне французов и даже
одержали победу над немцами в Ревеле, где мы проводили лето 1870 года. Мы
не дождались там падения Седана, последовавшего 1 сентября 1870, но во¬
енные успехи немцев за август 1870 г. уже были такими значительными (осада
Метца после сражения при Borny, Rezonville и Saint-Privat), что приводили нас
в уныние, которое еще усиливалось от восторженного настроения окружав¬
шего нас в Ревеле немецкого населения. Лето мы проводили и на этот раз, как
282

ВОСПОМИНАНИЯ (ФРАГМЕНТЫ)
Россия мемуарах
и в 1868, в Ревеле и Екатеринентале. У нас была очень миленькая двухэтажная
дачка. И вот однажды вечером мы увидели в саду соседней дачи иллюминацию,
слышали немецкие политические песни и восклицания. Там как по-немецки мы
понимали, то мы узнали, что немцы празднуют успехи своих соплеменников
на французском фронте. Такие же иллюминации мы видели и в других местах
как в Екатеринентале, так и в самом городе Ревеле. Власть ничего не имела
против них, так как официально да и неофициально поражение французов рас¬
сматривали как отмщение за Крымскую войну, начатую по инициативе Франции
против России. Известно, что Германия не начала бы войну с Францией, если
бы император Александр II, настроенный против французов с их императором
Наполеоном III, не гарантировал Бисмарку своего нейтралитета. На другой
день я с братьями Михаилом и Борисом пошли по обыкновению купаться. Так
как море у берега в Ревеле очень мелко, то купальня — разумеется деревянная,
но с кабинами — находилась довольно далеко от берега. В нее нужно было идти
по довольно длинным деревянным мосткам с перилами с обеих сторон. На этих
мостках нас встретила группа немецких мальчиков в очень торжествующем
настроении. Их было человек пять, и были они приблизительно одного воз¬
раста с нами. Один из них нас апострофировал16 вопросом на немецком языке:
«Читали ли вы, как немцы разбивают французов?». Этот вопрос нас задел за
больное место. С неудовольствием я им ответил: «Читали, ну так что ж такое?
Они разбивают французов». На это они воскликнули чуть ли не хором: «А рус¬
ских разбили бы еще легче». Это переполнило меру нашей сдержанности, и мы,
уже опытные в битвах с уличными мальчишками в Петербурге <...> тотчас же
бросились в бой с ними. Хотя их и было больше, чем нас, но они после кратко¬
го сопротивления, боясь попасть через перила мостков в воду, хотя и мелкую,
обратились в позорное бегство. Мы их не преследовали, а пошли в купальню
и выкупались не только в воде, но и в сознании своей победы, которая так
и осталась не отмеченной в анналах мировой истории <...>.
Как уже сказано выше, я до седьмого класса был пансионер и домой при¬
ходил накануне воскресений и других праздников. И теперь еще моя память
ясно хранит картину как тех квартир, в которых мы жили, так и разных сцен
нашей обыденной жизни. Особенно мне запомнились картины наших обедов,
вероятно, по так называемой «ассоциации по смежности», так как обеды были
(особенно для пансионера) очень вкусны, а потому и то, что я видел при приеме
пищи, удержалось яснее в памяти, чем что-нибудь другое. С одной стороны стола
сидели мама и Николай Семенович Лесков, а по другим сторонам распределялись
мы. Н. С. был то весел, то задумчив в зависимости от настроения и от хода своей
литературной работы. Он ведь жил исключительно на то, что он зарабатывал
своим литературным трудом. Помнится, что он одно время получил какую-то
283

Н. М. БУБНОВ
Россия
В5
в мемуарах
слабооплачиваемую должность в Министерстве народного просвещения, кажет¬
ся, что-то вроде члена учено-литературного комитета17. Плата зависела, по всей
вероятности, от числа заседаний, а потому и не могла быть велика. Этой своей
должностью он не особенно интересовался и вскоре ее оставил, тем более, что
его взгляды по вопросам политическим и особенно религиозным не всегда со¬
ответствовали официальной программе правительства. Только представители
крайне левых партий в своих писаниях и нападках на него сделали из него край¬
него консерватора. Разумеется, он был против модных в то время нигилистов
и нигилисток с остриженными волосами, что в то время оскорбляло эстетические
чувства большинства, и с очками на носу, даже если они имели и нормальное
зрение. Он не идеализировал простого народа и не ожидал от него спасения в по¬
литических, социальных и экономических затруднениях и передрягах. Не одобрял
он, по крайней мере, когда я его знал и стал способным ориентироваться в по¬
добных вопросах, и знаменитого «хождения в народ» с пропагандой идей, века
на два опережавших его отсталые и наивные взгляды. Он был человек верующий,
но из его частных разговоров со мной по религиозным вопросам я видел, что он,
признавая христианского Бога, не признавал многих из учреждений христианской
церкви, возникших под влиянием целого ряда исторических условий и процессов
во времена, когда живая связь с основателем христианства Христом уже давно
была порвана, когда эти учреждения творили обыкновенные люди, утверждавшие
и даже часто убежденные, что они действуют под наитием св. Духа, и когда эти
люди во многом должны были приспособиться ко взглядам толпы, удержавшей
много языческих взглядов. Он был за учение Христа и за первоначальную цер¬
ковь. Нигилистам, народникам и социалистам он казался «черносотенцем», как
впоследствии стали называть крайних консерваторов, а для правительственных
кругов он слишком заворачивал влево. Он был монархист, но считал, что России
нужны большие и последовательные (а не одновременные) реформы в государ¬
ственном и социальном строе, а также и в администрации. Немудрено, что его
умное и энергическое лицо часто было задумчивым во время наших обедов,
на которые он являлся либо из тишины своего кабинета, либо из города, куда
ездил для разговоров с издателями своих трудов, а также и за гонораром за свои
произведения. За свою комнату, за пищу и за весь уход он, разумеется, платил
моей матери, у которой были свои доходы с имущества в Киеве, более регулярные,
[чем] гонорар. Только впоследствии, когда он приобрел большую известность,
его материальное положение улучшилось и упрочилось.
Его задумчивость не мешала ему следить за нашей детской болтовней и даже
принимать в ней участие. Когда кто-нибудь из нас, произнося какое-нибудь ино¬
странное хитрое слово, оговаривался, он просветлевал, быстро вскакивал и бежал
в свой кабинет, чтобы записать нашу смешную оговорку. Так возник целый ряд
284

ВОСПОМИНАНИЯ (ФРАГМЕНТЫ)
Россия
35
в мемуарах
тех смешных слов, которые встречаются в его произведениях. По аналогии с на¬
шими оговорками он и сам, подражая им, изобрел их немало. Их особенно много
в его сказке «о косом Левше и стальной блохе», например, Аболон Полведерский
(Аполлон Бельведерский), нимфозория (инфузория), керамиды (пирамиды),
мелкоскоп (микроскоп), верияции (вариации), укушетка (кушетка), клеветой
(фельетон), и т. д. Вместо «он кадил ему фимиам» Лесков пускает в ход «он кадил
ему фимиазмы». Не знаю, слышал ли он где-нибудь или сам изобрел оговорку:
«Знако лицомое, а где припомнил, не увижу» вместо: «Лицо знакомое» и т. д.18
Когда я ночевал дома, я часто просил, чтобы мне устроили постель на диване
в его кабинете, который выходил на Таврический сад. Он любил, чтобы я спал
у него. Иногда, просыпаясь поздно ночью, я видел письменный стол, освещен¬
ный лампой, и за ним характерную физиономию Лескова. Часто я слышал, как
он тушил лампу и ложился спать в кровать, которая стояла у него в кабинете.
Так я был свидетелем возникновения некоторых его произведений, в том числе
и «Соборян».
Николай Семенович уехал от нас на отдельную квартиру, когда мы жили
на Захарьевской улице в большой квартире. Это произошло, как сказано выше,
когда я был в седьмом классе, т. е. в 1875-76 году. Моя мама и мы бывали ино¬
гда у него, а он у нас. Настоящая причина его отъезда осталась нам, как я уже
говорил, неизвестной, а нам и в голову не приходило спрашивать у мамы об
этом. Дело в общем было ясно. Люди даже близкие далеко не во всем сходятся,
а тут еще дети подрастали, часто строгие критики своих родителей. Но на такую
критику мы не шли и к Лескову очень привыкли. Через некоторое время мы
переехали с мамой в хорошую, но более скромную квартиру, кажется, в том же
доме, но во дворе. Там провел я начальное время моего студенчества.
Вряд ли стоит говорить о том, что, будучи гимназистом, я и мои товарищи
занимались не только учением и играми (в том числе играми в шашки и шахма¬
ты), но и знакомились с выдающимися произведениями русской и иностранной
(в переводе) литературы, как прозаической, так и поэтической. Оригинальное
впечатление производило на меня чтение сочинений Лескова, которые возникли
на моих глазах.
Кто из гимназистов был более обеспечен, как, например, я, тот мог себе
позволять и другие художественные развлечения, как посещение публичных
лекций разных выдающихся ученых или, еще того охотнее, театров. Импера¬
торские театры стояли в то время на высоте. Их было четыре: Александринский
на Невском проспекте был предназначен для драмы, Мариинский для русской
оперы, стоявший с ним на одной площади (название ее забыл)19, Большой театр
для балетов и итальянской оперы и, наконец, Михайловский театр, где тоже
давались драматические представления не только на русском, но и на немецком,
285

Н. М. БУБНОВ
Россия
5
в мемуарах
а иногда и на французском языке, когда приезжали французские актеры. Осо¬
бенно часто я посещал Мариинский и Большой театр. Теперь он превратился
в зал консерватории. Сначала, чуть ли не с четвертого или пятого класса, меня
и моих братьев брали в эти театры Н. С. Лесков и мама <...>.
IV.	Студенчество
С осени 1877 года я был студентом Петербургского университета. Поступил
я на историко-филологический факультет <...>.
Но прежде чем оставить Петербург, в котором я пробыл шестнадцать лет
(1866-1882)20, я должен был присутствовать на торжественном акте Петербург¬
ского университета, который происходил 8 февраля, для того, чтобы в этой
торжественной обстановке получить присужденную мне золотую медаль. Акт
состоит в чтении одним из профессоров, по выбору, отчета о деятельности уни¬
верситета за истекший год. Отдельную главу в этом отчете составляет доклад
о научных работах профессоров и студентов. Те из студентов, ученые работы
которых удостоились наград золотыми или серебряными медалями, были по¬
ставлены в отдельное место перед первым рядом и кресел, предназначенных для
почетных лиц, приглашенных или явившихся по собственному почину на акт.
На акте в числе публики присутствовала и моя мать, которая очень радовалась
и поздравляла меня. К ее поздравлениям присоединился и Николай Семенович
Лесков с моими братьями. Моя мать специально для этого приехала из Киева, где
ее задерживали дела. Вечером в нашей маленькой квартире, где я жил с братом
Михаилом и моим приятелем еще из гимназии, студентом Военно-медицинской
академии Азаревичем, собралось много народу. Тут были и моя мать и Лесков
и еще несколько литературных деятелей <...>.
У моей сестры Веры был хороший голос. На это обратили внимание уже
в одном из петербургских институтов, который она только что окончила21.
Музыкальные критики, к которым моя мать обращалась за советом и перед
которыми Вера пела некоторые номера из своего незатейливого репертуара,
находили, что из нее может выработаться хорошее колоратурное сопрано. Из
многих учительниц пения мы остановились на знаменитой в то время Маркези,
которая жила в Париже. Так как и мне для магистерской диссертации нужно
было ехать в Париж, то было решено, что моя сестра с мамой и я с ними поедем
в сентябре 1882 года в Париж.
Лето 1882 мы провели в Киеве на Подоле в одном из наших домиков. Я усилен¬
но зубрил французский, который я понимал хорошо и до того, но разговаривать
на котором мог лишь с некоторой натяжкой и неуверенностью.
286

ВОСПОМИНАНИЯ (ФРАГМЕНТЫ)
Россия
S5
в мемуарах
V.	Работа над диссертацией в Петербурге до получения
ученой степени доктора (1885 февраль — 1891 май)
<...> Нужно было самому что-нибудь зарабатывать. Тут меня выручил мой
Гимназический и университетский товарищ, впоследствии профессор исто¬
рии русской словесности в Петербургском университете Илья Александрович
Шляпкин. Если не ошибаюсь, я его догнал в третьем классе гимназии и мы
-С ним были большие друзья <...>. По возвращении из-за границы я узнал, что
Он имеет очень хорошо оплачиваемые уроки в богатых аристократических
домах и пользуется в них большим доверием. Мне посоветовали обратиться
к нему. Я так и сделал. Не прошло и десяти дней, как я получил от него пись¬
мо, в котором он меня уведомлял, что нашел для меня урок. Для переговоров
я должен был явиться к Григорию Александровичу Черткову, родственник [у]
бывшего киевского генерал-губернатора Черткова и другого Черткова, Влади¬
мира Григорьевича, который составил себе имя в толстовском движении, как
один из адептов Льва Николаевича Толстого, и умер в 1936 г. в возрасте 82 лет.
Григорий Александрович был обер-егермейстер двора его императорского]
Велич[ества] государя Александра III <...>. Он искал репетитора для своего
сына Григория, или, как мы его звали, Гриши <...>.
В доме Черткова я пробыл с весны 1885 г. до получения степени доктора, т. е.
до мая 1891 года, всего шесть лет <...>.
Живя у Чертковых, я много работал над своей диссертацией. Вечерами ча¬
сто бывал у Лескова, который занимал квартиру на Сергиевской улице. У него
я иногда видел его сына Андрея, который учился в кадетском корпусе, а потом
в юнкерском училище и стал армейским офицером. Он устроился в Петербурге
и женился на одной если не красивой, то зато очень симпатичной девице22, которая
вскоре получила в наследство большой четырехэтажный дом на Фурштадтской
улице. У Лескова я проводил время приятно. Он был очень расположен ко мне,
как и я к нему. Разговаривать с ним было интересно. Он не надувался своей из¬
вестностью как писатель и даже редко касался своей литературной деятельности.
На очереди были разные социальные, политические, религиозные темы, а также
и новые факты и переживания нашей частной жизни. Мы засиживались иногда
долго. Появлялся самовар, вино и закуска. У него я встречал многих из наших
известных писателей. Но всего более я любил быть с ним наедине. Он тяготился
одиночеством до такой степени, что иногда брал к себе маленькую, лет 3-4, дочь
своей прислуги. Она спала в его спальной на диване, а иногда на его постели.
Мне он казался до моего переселения в Киев, о чем речь дальше, в 1891 г. до¬
вольно здоровым, а потому известие о его смерти в 1895 году, полученное нами
в Киеве, было для нас печальной неожиданностью. С большим удовольствием
287

П.Д. БОБОРЫКИН
Россия
&
в мемуарах
я бывал у своей сестры Веры по вечерам, а особенно по воскресениям, когда
я у нее обыкновенно обедал. Она была замужем за капитаном Захарьем Андре¬
евичем Макшеевым, который в то время служил в Первом кадетском корпусе
в качестве преподавателя математики и воспитателя. Там же, в этом корпусе,
помещавшемся на Васильевском острове на берегу Невы между университетом
и Академией художеств, находилась и квартира Макшеева <...>.
Помимо Лескова и Макшеевых, я, живя у Черткова, часто посещал мою
мать, когда она приезжала из Киева и нанимала себе и моим братьям квартиру
в Петербурге <...>.
Я. Д. Боборыкин
ЗА ПОЛВЕКА (фрагмент)
<...> Новым для журнала и для меня из молодых же писателей (но уже старше
Салиаса) был Н. Лесков, который тогда печатался еще под псевдонимом Стеб-
ницкий. Чуть ли не у меня он и стал подписываться своей подлинной фамилией1.
Этот сотрудник сыграл в истории моего редакторства довольно видную роль
и для журнала довольно злополучную, хотя и не преднамеренно. Он вскоре стал
у меня печатать свой роман «Некуда», который всего более повредил журналу
в глазах радикально настроенной журналистики и молодой публики.
Привел его ко мне Воскобойников или Щ[ег]лов, во всяком случае один
из них. Он был автор повести, которая мне понравилась; и сам он показался
мне человеком оригинальным, очень бывалым, наблюдательным, с хлестким,
бытовым умом. Но сразу же я начал распознавать в его личности и разные
несимпатичные черты характера. Человека с университетским образованием
я в нем не чувствовал. Он совсем не был начитан по иностранным литературам,
но отличался любознательностью по разным сферам русской письменности,
знал хорошо провинцию, купечество, мир старообрядчества, о котором и стал
писать у меня, и в этих статьях соперничал с успехом с тогдашним специалистом
по расколу П. И. Мельниковым.
Он много перед тем вращался в петербургском журнализме, работал и в газе¬
тах, вхож был во всякие кружки. Тогдашний нигилизм и разные курьезы, вроде
опытов коммунистических общежитий, он знал не по рассказам. И отношение
его было шутливое, но не особенно злобное. Никаких выходок недопустимого
у меня обскурантизма и полицейской благонамеренности он не позволял себе.
288

ЗА ПОЛВЕКА (ФРАГМЕНТ)
Россия
&
в мемуарах
Он только что тогда пожил в Париже (хотя по-французски, кажется, не гово¬
рил), где изучал тамошнюю русскую колонию, бывшую уже довольно значительной,
|после того как дешевые паспорты2 и выкупные свидетельства3 позволили очень
IМногим «вояжировать»; да и курс наш стоял тогда прекрасный.
I	Я ему предложил записать свои парижские впечатления, и он выполнил
|8ту работу бойко и занимательно4. Русских парижан он разделил на два лагеря:
*елисеевцы», то есть баре, селившиеся в Елисейских полях, и «латинцы», то есть
Молодежь и беднота Латинского квартала.
Не трудно было оценить в нем очень полезного сотрудника и по части вот
таких очерков, и как беллетриста.
С замыслом большого романа, названного им «Некуда», он стал меня зна¬
комить и любил подробно рассказывать содержание отдельных глав. Я видел,
что это будет широкая картина тогдашней «смуты», куда должна была войти
и провинциальная жизнь, и Петербург радикальной молодежи, и даже польское
восстание. Программа была для молодого редактора, искавшего интересных
вкладов в свой журнал, очень заманчива.
В первой части романа, весьма обширной, не было еще ничего, что сделалось
бы щекотливым в смысле либерального направления.
Тогда все редакторы — самые опытные, как, например, Некрасов, — не требо¬
вали от авторов, чтобы вся вещь была приготовлена к печати. Так и я стал печатать
«Некуда», когда Лесков доставил мне несколько глав на одну, много на две книжки.
«Некуда» сыграло почти такую же роль в судьбе «Библиотеки», как фельетон
Камня Виногорова (П. И. Вейнберга) о г-же Толмачевой в судьбе его журнала
«Век»5, но с той разницей, что впечатление от романа накапливалось целый
год и, весьма вероятно, повлияло уже на подписку 1865 года. Всего же больше
повредило оно мне лично, не только как редактору, но и как писателю вообще,
что продолжалось очень долго, по крайней мере до наступления 70-х годов.
Я не перечитывал «Некуда» после тех годов.
Смешно вспомнить, что тогда этот роман сразу возбудил недоверчивое чувство
в цензуре. Даже мягкий де Роберти с каждой новой главой приходил все в боль¬
шее смущение. Автор и я усиленно должны были хлопотать и отстаивать текст.
И кончилось это чем же?
Беспримерным эпизодом в истории русской журналистики, по крайней мере
я лично ничего подобного никогда не слыхал.
Когда я увидал, что одному цензору не справиться с этим заподозренным —
пока еще не радикальной публикой, а цензурным ведомством — романом,
я попросил, чтобы ко мне на редакционную квартиру, кроме де Роберти, был
отряжен еще какой-нибудь заслуженный цензор и чтобы чтение произошло
совместно, в присутствии автора.
289

П.Д. БОБОРЫКИН
Россия^ мемуарах
Так это и состоялось. В воскресное утро в моей маленькой голубой гостиной,
где я обыкновенно принимал даже с рукописями, сидели мы несколько часов
над этой работой. В антракты я предложил цензорам легкий завтрак.
С цензором Веселаго (впоследствии член совета6) я тут только ближе
познакомился.
Это был, как народ называет, «тертый калач», умный, речистый, веселый
человек, бывший моряк, к литературе имевший некоторое «касательство», как
автор статей по морским вопросам.
Он считался среди редакторов и авторов все-таки более покладистым, хотя
очень большой поблажки от него трудно было ждать.
Сидели мы, сидели, слушали, судили, спорили. Кое-что удалось спасти;
но многое погибло.
Никто бы не поверил из тех, кто возмущался романом, что его роды были
так тягостны.
Веселаго держался благодушного тона и старался все уверить нас, что он
вовсе не обскурант и не гасильник.
Когда за завтраком разговор сделался менее официальным, я ему сказал;
—	Федосей Федорович! Цензорам история приготовила свое место. Напрасно
вы так оправдываетесь!
Он обратил это в шутку и весело воскликнул:
—	Что поделаешь с Петром Дмитриевичем! Это у нас — enfant terrible7!
И через такие мытарства роман «Некуда» проходил до самого конца, и его
печатание задерживалось часто только из-за цензуры.
Наконец, не в виде запоздалого самооправдания, а как положительный факт,
прибавлю здесь, что, с тех пор как я устранился от заведования журналом8, я сам
не просматривал рукописи последней части «Некуда» и даже не читал корректуры.
Конечно, публики и критики это не касалось; но личной ответственности
перед самим собой я и задним числом взять не могу.
С Лесковым мы, в общем, ладили. Но, к сожалению, он вошел и в мои денеж¬
ные затруднения. Когда ему стало известно более точно и от Воскобойникова
и от меня о положении дел, он все повторял, что «с кредиторами надо ладиться»
и «изыскивать новые источники».
Как автор «Некуда», которому приходилось много платить, он высказывал
себя довольно покладистым, и долг ему за гонорар начал расти к концу 1864 года.
Он достал нам и небольшую сумму (что-то вроде тысячи рублей или немного
больше), и этот долг, на который я выдал документ, сделался источником весьма
неприятных отношений. Он и позднее не прижимал, не затевал дела; но на него
в редакции ложилась некоторая тень — не он ли сам наш заимодавец, уже
не по гонорару только, а по документу, по которому надо было выплачивать
290

ЗА ПОЛВЕКА (ФРАГМЕНТ)
Россия
5
в мемуарах
и проценты? Сколько я помню, он постоянно говорил, что деньги — его жены
или кого-то из родственников.
Как сотрудник, он продолжал после «Некуда» давать нам статьи, больше
по расколу, интересные и оригинальные по языку и тону9. Тогда он уже делался
все больше и больше специалистом и по быту высшего духовенства, и вообще
по религиозно-бытовым сторонам великорусской жизни.
Мы с ним вели знакомство до отъезда моего за границу. Я бывал у него в первое
время довольно часто, он меня познакомил с своей первой женой, любил пригла¬
шать к себе и вести дома беседы со множеством анекдотов и случаев из личных
воспоминаний. К его натуре у меня никогда не лежало сердце; но между нами все-
таки установился такой тон, который воздерживал от всего слишком неприятного.
Кто-то потом, вспоминая про Лескова из того времени, называл его «ате
damnee»10 «Библиотеки для чтения».
Его роман повредил нам — это неоспоримо; но если бы журнал удержался,
такой сотрудник, как Лесков, даже и по беллетристике, не мог бы только своей
личностью вредить делу.
С ним и по гонорару и как с заимодавцем я рассчитался после 1873 года.
Доверенное лицо, которое ладило и с ним тогда (я жил в Италии, очень боль¬
ной), писало мне, а потом говорило, что нашло Лескова очень расположенным
покончить со мною совершенно миролюбиво. Ему ведь более чем кому-либо
хорошо было известно, что я потерял на «Библиотеке» состояние и приобрел
непосильное бремя долгов.
В Петербурге в начале 70-х годов мы возобновили знакомство, но поводом
к тому — для меня по крайней мере — было то, что оставалось еще что-то ему
заплатить.
Он в это время устроился более на семейную ногу; дети его подросли.
Не помню, жива ли была его жена; но он жил в одной квартире с какой-то
барыней, из помещиц.
Помню и то, что Лесков звал меня на целых трех архиереев; но, кажется,
вечер этот не состоялся.
Тогда он писал в «Русском вестнике» и получил новую известность за свои
«Мелочи архиерейской жизни», которые писал в какой-то газете11. Он таки нашел
себе место и хороший заработок; но в нем осталась накипь личного раздражения
против радикального лагеря журналистики.
И в самом деле, ему слишком долго и упорно мстили как автору «Некуда».
Да и позднее в левой нашей критике считалось как бы неприличным говорить
о Лескове. Его умышленно замалчивали, не признавали его несомненного таланта,
даже и в тех его вещах (из церковного быта), где он поднимался до художествен¬
ности, не говоря уже о знании быта.
291

П.Д. БОБОРЫКИН
Poccw\^L^} мемуарах
Меня лично, когда я его читал (особенно его последние вещи), коробила
искусственность его языка, его манеры, излишнее щегольство только ему при¬
надлежащим жаргоном. Но такой дефект еще не оправдание для тех рецензентов,
которые игнорировали его с такой предвзятостью.
А тем временем и в его направлении произошла значительная эволюция.
Он стал увлекаться учением Толстого и все дальше отходил от государственной
церкви. Это начало сказываться в тех его вещах, которые стали появляться
в «Русской мысли» у Гольцева.
Тогда произошла его реабилитация. Московский журнал принадлежал к той
же радикально-народнической фракции, как и «Отечественные записки», где
все-таки продолжали иметь против него «зуб» как против автора «Некуда».
Со второй половины 70-х годов и до его смерти жизнь нас не сталкивала.
Может быть, он считал себя задетым тем, что я в Петербурге не поддавался на его
приглашения. Это сказалось, как мне кажется, в том, как он заговорил со мною
на обеде, который петербургская литература давала Шпильгагену12. Он без вся¬
кого повода стал говорить ненужные резкости. Правда, он тогда выпил лишнее,
и всем памятно то его русское обращение к Шпильгагену, которое так любил
вспоминать покойный П. И. Вейнберг, бывший распорядителем на этом обеде13.
Лесков, подойдя к тому месту, где сидел Шпильгаген, обратился к нему
в чисто российском вкусе.
Но тот же П. И. Вейнберг сообщал мне по смерти Лескова, что, когда они с ним
живали на море (кажется, в Мерекюле) и гуляли вдвоем по берегу, Лесков всегда
с интересом справлялся обо мне и относился ко мне как к романисту с явным
сочувствием, любил разбирать мои вещи детально и всегда с большими похвалами.
Он высказывался так обо мне в одной статье о беллетристике незадолго
до своей смерти. Я помню, что он еще в редакции «Библиотеки для чтения»,
когда печатался мой «В путь-дорогу»14, не раз сочувственно отзывался о моем
«письме». В той же статье, о какой я сейчас упомянул, он считает меня в особен¬
ности выдающимся как «новеллист», то есть как автор повестей и рассказов15.
Из новых критиков Волынский занялся Лесковым как крупным дарованием
и, по мнению некоторых, даже слишком поднял его.
Так или иначе, но мне, как редактору «Библиотеки», нечего, стало быть, со¬
жалеть, что я дал главный ход автору «Некуда», хотя он так и повредил журналу
этой вещью.
Теперь, когда и этот автор давно уже отошел ad patres16, какие же могут
быть у нас счеты?
И я был искренно доволен тем, что «Русская мысль» наконец «реабилити¬
ровала» Лескова и позволила ему показать себя в новой фазе его писательства.
Этого не многим удается достичь на своей писательской стезе.
292

«НЕКУДА»
Россия мемуарах
Рядом с фигурой Лескова, как нового сотрудника «Библиотеки», выступает
в памяти моей другая, до сих пор полутаинственная личность.
Это был А. И. Бенни. Мне привел его Лесков, и они постоянно оставались
в приятельских отношениях.
После смерти Бенни Лесков выпустил, как известно, брошюрку, где он рас¬
сказал правду о своем покойном собрате и старался очистить его от подозре¬
ний... не больше не меньше как в том, что он был агент-провокатор, выражаясь
по-нынешнему17.
Когда Бенни впервые попал в редакцию, я почти ровно ничего не знал об
его прошлом. И Лесков и Воскобойников (уже знакомый с Бенни) рассказывали
мне только то, что не касалось подпольной его истории.
А подпольность эта заключалась в том, что Бенни (Бениславский), сын ан¬
гличанки и польского реформатского пастора еврейского происхождения, как
молодой энтузиаст, стал объезжать выдающихся русских общественных деятелей
(начиная с Каткова и Аксакова) для подписания адреса о даровании конституции.
Сам Бенни бывал со мною очень сдержан и говорил только о том, что не ка¬
салось интимной стороны его жизни. В нем я увидал сразу очень образованного
европейца, бывалого, с большим интересом к общественным и политическим
вопросам. Он уже работал в русских газетах (в том числе вместе с Лесковым),
по-русски говорил хорошо, с легким, более польским, чем английским акцентом,
писал суховато, но толково и в передовом духе. Беседа его была всегда зани¬
мательна. Но — это правда! — было всегда что-то в его тоне, усмешке, разных
недосказах полутаинственное. Оно-то и повредило ему всего больше.
Он приносил свои статьи, захаживал и просто, к себе не приглашал, много
говорил про заграничную жизнь, особенно про Англию. Никогда он не искал
со мною разговоров с глазу на глаз, не привлекал ни меня, ни кого-либо в редакции
к какой-либо тайной организации, никогда не приносил никаких прокламаций
или заграничных брошюр.
С. Ф. Либровин
«НЕКУДА»
В 1864 году в издававшемся П. Д. Боборыкиным еженедельном1 журнале «Биб¬
лиотека для чтения» печатался под псевдонимом М. Стебницкого роман «Некуда».
Стебницкий — это был псевдоним Н. Лескова, а сюжет его романа был взят из
эпохи тогдашнего процветания нигилизма, причем автор резко бичевал крайних
293

С.Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия мемуарах
нигилистов, выставляя частью в карикатурном виде типы многих деятелей пере¬
дового лагеря, не скрывая, однако, в то же время своих симпатий к целому ряду
попавших в нигилистический омут мечтателей и мечтательниц (Райнера, Лизы
Бахаревой и Помады).
Роман вызвал в крайних прогрессивных кружках сильное негодование.
В нем усмотрели «политический памфлет», «донос», «сыск», «измену», желание
выставить в неприглядном виде все революционное движение шестидесятых
годов. В выведенных же Стебницким лицах видели уродливые карикатуры
на тогдашних деятелей передового лагеря с целью дискредитировать послед¬
них в глазах общества и навлечь на них преследование правительства. Самый
роман признан был ультрареакционным и имел для Лескова крайне печальные
последствия. Имя Лескова стало предметом самых оскорбительных подозрений.
По собственному свидетельству Лескова, при его появлении в обществе люди
брали шапки и уходили вон; в ресторанах нарочно при нем ругали автора «Не¬
куда» (см. воспоминания Фаресова о Лескове в его книге «Против течений»).
Не помогло «объяснение» автора, напечатанное в последней книжке «Библиотеки
для чтения» за 1864 г., в котором Лесков, протестуя против «подысканного»
внешнего сходства некоторых лиц романа с лицами живыми из литературного
мира, заявлял, что во всем романе «Некуда» нет ни одного слова, вскрывающего
неприкосновенность чьих бы то ни было семейных тайн. «Все лица этого рома¬
на и все их действия, — писал Лесков, — есть чистый вымысел, а видимое их
сходство (кому таковое представляется) не может никого ни обижать, ни ком¬
прометировать» («Библиотека для чтения», 1864 года, № 12).
Если верить Боборыкину, то из-за романа «Некуда» журнал «Библиотека
для чтения» потерял половину подписчиков и должен был приостановить свое
существование.
При таких обстоятельствах найти издателя, который рискнул бы выпустить
роман «Некуда» отдельною книгою, было бы нелегко. И когда М. О. Вольф,
несмотря на все нападки на Стебницкого, решил принять на себя издание его
романа, на «смелого» издателя обрушились все.
— Вы не только не вернете ваших затрат на издание этого романа, но оттол¬
кнете от себя всех, кто до сих пор относился к вам с сочувствием, — говорили
Вольфу люди, принадлежавшие к крайним либеральным кружкам.
Реакционная и ретроградная беллетристика никогда не имела успеха в России,
и, конечно, Вольф, как осторожный издатель, не решился бы взяться за изда¬
ние «Некуда», если бы не то, что сам он посмотрел на «Некуда» с другой точки
зрения: он придерживался мнения тех, которые считали, что на Стебницкого
напали несправедливо, что Стебницкий выступил лишь против того, что было
мерзко в нигилизме, что роман «Некуда» — верное изображение тогдашнего
294

«НЕКУДА»
Россия
в мемуарах
увлечения нигилизмом, и надеялся, что художественные достоинства романа
должны все-таки обеспечить этому роману успех. Поэтому, несмотря на опас¬
ность, Вольф приступил к изданию «Некуда» и выпустил роман в свет за своею,
как издателя, ответственностью.
Почти вся либеральная пресса отнеслась к «Некуда», по выходе романа в свет,
отрицательно, а автора его подвергла самым жестоким нападкам. Сильнее всех
напал на Лескова Писарев, который писал:
«Меня очень интересуют два вопроса: 1) найдется ли теперь в России, кроме
“Русского вестника”, хоть один журнал, который осмелился бы напечатать на сво¬
их страницах что-нибудь выходящее из-под пера Стебницкого и подписанное
его фамилией. 2) Найдется ли в России хоть один честный писатель, который
будет настолько неосторожен и равнодушен к своей репутации, что согласится
работать в журнале, украшающем себя повестями и романами Стебницкого»2.
В тон Писареву писали и другие, между прочим А. Скабичевский («Русское
недомыслие»)3, — и роман стали считать сыскным, а не художественным.
Уже спустя несколько дней по выходе «Некуда» Вольф начал получать ано¬
нимные письма с угрозою, что если он не уберет этого романа с витрины своего
магазина и не перестанет о нем публиковать и вообще его продавать, то весь
его книжный магазин будет сожжен, обращен в пепел, уничтожен.
Встревоженный Вольф поехал к Лескову.
— Сколько вы получили писем? Всего четыре? — спросил Лесков, выслушав
рассказ Вольфа. — А вот я получил их больше десятка и продолжаю получать
каждый день. Вам угрожают только сжечь ваш магазин, а меня хотят избить,
застрелить, повесить. Но все это еще ничего сравнительно с теми обвинениями,
которые бросают мне в лицо, будто я написал мой роман по заказу полиции
и получил за него даже из этого источника крупный гонорар!
Угрозы Вольфу и Лескову не были осуществлены. Самый взгляд на роман
постепенно изменился, а спрос на него, несмотря на резкие отзывы критики,
был настолько значительный, что уже через год потребовалось второе издание.
17 марта 1868 года Вольф заключает условие относительно этого второго издания,
которое печатает в количестве 1500 экземпляров4. Все это количество быстро
разошлось. Постепенно улеглись и нападки на Лескова, и даже такой строгий
критик, как С. А. Венгеров, еще в 1895 году писал, что «по нынешним временам
это — вещь не ультрареакционная и что в ней бичуются только “крайние” реа¬
листы с точки зрения умеренной прогрессивности и что в жестоком отношении
к роману “Некуда” было много решительно несправедливого»5.
Лесков сохранил к «смелому», как он часто говорил, издателю «Некуда»
наилучшие отношения и не раз повторял, что смелость издателя и успех романа
в отдельной продаже поддержали его в минуты литературного отчаяния6.

А.	А. Соколов
Н.С. ЛЕСКОВ (СТЕБНИЦКИЙ)
С Николаем Семеновичем Лесковым я был знаком по меньшей мере лет тридцать.
Положим, встречались не часто, но жизнь его мне была известна.
У моей тетки Н. А. А-вой был в Петербурге пансион для детей обоих полов.
Помещался он на Фурштатской улице, против церкви свв. Косьмы и Дамиана
(церковь военного ведомства, принадлежит саперному батальону).
На той же Фурштатской улице, близь Таврического сада, проживал Николай
Семенович Лесков (Стебницкий), находившийся уже тогда в опале у молодежи
за свою статью о загадочных петербургских пожарах (1862 г.), которые припи¬
сывались поджогам. Дело в том, что относительно этих поджогов ходили слухи,
что это — дело рук поляков и помогавшей им учащейся молодежи. У нас ведь
всегда все валят на молодежь.
Лесков оформил эти слухи и попал в опалу. Оформляя слухи об участии
студентов в поджогах, Лесков требовал, чтобы полиция или подтвердила эти
слухи, или опровергла их.
Статью не поняли, последнее требование приписали иезуитизму и Лескова,
человека прогрессивных взглядов, заплевали. Это оскорбило самолюбивого Н. С.
и заставило круто повернуть в сторону реакции.
У Лескова чуть ли не до конца жизни не было середины.
Надо сказать, что Лесков чуть ли не первый попал в провокаторы. Он очень
дружил с некиими писателями Бенни и Ничипоренко. Бенни и Ничипоренко
были в очень близких отношениях с Герценом и даже считались, да, вероятно,
и были, его эмиссарами.
Куда исчез Бенни — не знаю1, а Ничипоренко умер в Петропавловской крепости.
Непонятная статья о поджогах породила впоследствии слухи, что Лесков
выдал и того, и другого.
Это была самая гнусная сплетня, в которой были спутаны годы.
Лесков уехал за границу и оттуда прислал роман «Некуда»2. Этот роман на¬
делал переполоха. Лескова пожаловали в открытые враги прогресса, хотя это
было совсем неосновательно. Его герой Райнер, в лице которого был выведен друг
Лескова Бенни, социалист, очерчен Лесковым как человек высочайшего благород¬
ства. Его Лиза Бахарева, социалистка и пропагандистка, по замыслу — благородна.
Лесков только сказал, что они появились слишком рано, что они должны
погибнуть, ибо им при том не выясненном состоянии, в котором находилась
Россия, и идти-то было некуда. Отсюда и название романа.
296

Н. С. ЛЕСКОВ (СТЕБНИЦКИЙ)
Россия № мемуарах
Тогда непонятый писатель вздумал свести счеты со своими распинателями
и написал роман «На ножах», где все выведенные лица нигилистического направ¬
ления — поджигатели, убийцы, грабители, отравители, доносчики, шантажисты,
а женщины — распутницы.
Лесков до конца жизни ненавидел свой роман «На ножах». Говорить с ним
о нем было для Лескова прямо личным оскорблением.
Он глубоко и умом, и сердцем сознавал, что, выливая «желчь души своей»3,
он до невероятия сгустил краски и не только пересолил, но и прямо-таки окле¬
ветал шестидесятые годы.
О романе «Некуда» Лесков, напротив, говорил с большей охотой, доказывая,
что его совершенно не поняли.
Я хорошо помню то время, когда появился его роман «На ножах». Даже кон¬
серваторы, даже реакционеры были сконфужены романом и упрекали редактора
«Русского вестника» за то, что он напечатал такую сугубую клевету на жизнь
шестидесятых годов.
Дальше в изобличениях Лескову было идти некуда, и в нем свершился пере¬
лом, — «благодетельный перелом», как он сам говорил.
Он оставляет политику и преподносит читателям свой лучший роман «Со¬
боряне», эту хронику горя и радостей нашего духовенства.
Кажется, «Соборяне» дали ему небольшую административную карьеру. В год
появления «Соборян» он был призван на службу в Учебный отдел комитета
Министерства народного просвещения, а в 1877 году был назначен членом
Учебного отдела Министерства государственных имуществ.
Последнее назначение было даже непонятно и объяснилось впоследствии.
Государыня Императрица Мария Александровна, прочтя «Соборян», по¬
хвалила роман Валуеву, министру государственных имуществ, и эта похвала
заставила Валуева обратить особое внимание на Лескова4.
Государыня очень много читала и любила читать русских авторов.
Мне рассказывал генерал Попов следующее:
— Был я дежурным в покоях Государыни и читал ваш роман «Сестра ми¬
лосердия»5. Читая главу о пребывании Императора Александра Николаевича
в Севастополе, на его развалинах, я так был растроган, что у меня неудержимо
катились слезы. Как раз в это время в комнату, где я находился, вошла Госуда¬
рыня и, взглянув на мои заплаканные глаза, спросила: «Вы плачете?.. О чем?»
Я сказал о причине слез. Государыня взяла книгу и удалилась. Минут через
десять она вошла снова и, подавая мне книгу, сказала: «Как это трогательно!»
И я видел, что у нее подергивалась нижняя губа. Затем, я знаю, она потребовала
весь роман и прочитала его.
Перехожу к Лескову.
297

А. А. СОКОЛОВ
Россия мемуарах
«Соборяне» возвратили глубокое уважение к Лескову, а появившиеся затем
рассказы «Запечатленный ангел», «На краю света», «Праведники» и в особенности
«Мелочи архиерейской жизни» поставили Лескова на тот пьедестал, на котором
ему давно надлежало стоять.
В числе учениц моей тетки были две девочки6, — сейчас не припомню их фами¬
лии, — которых называли одни племянницами Лескова, другие — его дочерями.
За ними часто приходила по окончании классов очень красивая молодая
женщина, мать их; раза два за ними приходил сам Лесков.
Уже и тогда ходили сплетни, распускаемые о Лескове и его интимной жизни.
Само собою разумеется, сплетни распускали в отместку за реакционный дух
писателя, которого иначе не называли, как доносчиком на молодое поколение
и наускивателем на интеллигенцию.
Лескову доставалось в особенности. И это зависело, конечно, от того, что
Лесков обладал огромным талантом. То, что прощалось многим писателям ле¬
сковского направления, то не прощалось самому Лескову, ибо все, что выходило
из-под его пера, было веско и, по убеждению автора, глубоко справедливо.
Лесков имел огромный круг читателей, имел влияние на высшие сферы, —
отсюда и усиленная к нему ненависть со стороны всех либеральных партий
того времени.
Я, как это ни странно для питомца Театрального училища, где ничему не учи¬
ли7, состоял в пансионе моей тетки преподавателем истории и географии (две
мои любимые науки) и был любимцем и девочек, и мальчиков.
Преподаватель, смело скажу, я был самый добросовестный и до сих пор
с массою учеников и учениц сохраняю добрые отношения.
Вот в пансионе-то моей тетки мне и пришлось лично познакомиться с Ни¬
колаем Семеновичем.
Знакомство наше продолжалось до конца жизни Николая Семеновича,
но знакомство это было чисто литературное.
Моя литературная деятельность была враждебна деятельности Стебницкого.
Я постоянно в моей газете порицал его регресивное направление, и лица, ведшие
у меня литературно-критический отдел, будучи согласны с моими мнениями,
резко критиковали его произведения.
Мне, как театральному критику, пришлось разобрать только его комедию
«Расточитель»8.
Разбор был сделан так резко, что Лесков-Стебницкий решил вызвать меня
на дуэль, но его отговорили9.
О том, что он хотел сделать мне вызов, он сообщил мне сам, но уже много
лет спустя, когда к нему изменилось отношение публики и с гонимым ранее
Лесковым примирились прогрессивные партии.
298

Н.С. ЛЕСКОВ (СТЕБНИЦКИЙ)
Россия
5
в мемуарах
Случилось это потому, что и сам Лесков в своих произведениях, относящих¬
ся ко второй половине его деятельности, как видел читатель, был уже совсем
не тот, каким был раньше.
Знакомство наше стало более близким, когда мне пришлось жить с Лесковым
на Финском побережье, в местечке Шмецк, между Иднербургом и Меррекюлем.
Лесков был серьезно болен, — он страдал сердечными припадками, был хил,
слаб. Ему уже было за шестьдесят. С ним жила на даче, кажется, его приемная дочь.
Жена Лескова, умершая несколько месяцев тому назад, находилась в доме
умалишенных, в котором она провела десятки лет.
Необузданная клевета и сумасшествие несчастной женщины ставила в вину
Лескову: довольно бесцеремонно распускались слухи, что он ее посадил туда
совершенно здоровую.
Доходило до того, что комедию «Расточитель», где, как известно, умного, де¬
ятельного человека Молчанова, употребляющего свои большие средства на дело
служения обществу, упрятывают в сумасшедший дом, связывали с биографией
Лескова, и даже, помнится, где-то было напечатано, что этот «заключенный
расточитель» был мужем дамы сердца Лескова.
Словом, гнусность ехала на гнусности да гнусностью же и погоняла.
«Расточитель» по существу — богатая бытовая комедия, и не свяжи ее Ле¬
сков с вопросом о неспособности нашего общества к самоуправлению, она бы
резко выставила одну из самых тяжких общественных язв, — язву ограничения
в правах мнимых расточителей.
Вот в Шмецке-то мне и пришлось довольно часто встречаться с Лесковым,
а впоследствии даже вести с ним переговоры о сотрудничестве в только что
преобразовавшейся тогда «Родине», что мне и удалось вполне1().
Такие же вполне удачные переговоры я вел с покойным Терпигоревым (Атава).
Лесков умер 21 февраля 1895 года. Похоронен — весьма скромно — на Вол¬
ховом кладбище. Родился Лесков в 1831 году, следовательно, умер 64 лет.
За последние годы он почти никуда не выходил, редко кого принимал и весь
был поглощен первыми веками христианства.
Когда я вел с ним переговоры о сотрудничестве в «Родине», он мне сказал:
—	Да буду ли я интересен для «Родины»? Я ведь могу дать только рассказец
из истории первых веков христианства.
—	Ну и что же?
—	Да поймут ли?
Мне пришлось сказать комплимент:
—	Вас-то, да не поймут? Кого же тогда понимать?
Он улыбнулся.
—	А скажите мне по правде: может быть, нужна не столько моя повесть,
сколько имя для объявления?
299

И. К. МАРКУЗЕ
Россия
9
в мемуарах
—	И то, и другое, — говорю.
—	Ну, а почем они заплатят за строку?
—	Мне дано право заявить цену в тридцать копеек.
—	А велик ли рассказ?
—	Тысяча строк.
Он засмеялся.
—	Значит, требуется Лескова на триста рублей... Хорошо, я отпущу на столько...
Отпустил он, однако, гораздо больше, едва ли не в два раза, да еще
и с четвертью.
Лескову не везло до самой смерти.
Он находился все время в подозрении. Его независимость была всем неугодна.
За эту независимость его вынудили уйти как из Министерства народного про¬
свещения, так и из Министерства государственных имуществ.
Сильно влияло, хотя и косвенным образом, на преследование Лескова
духовенство.
Когда он обратился к изображению первых веков христианства, духовенство
его без церемонии объявило порнографом.
—	Пользуется предлогом для обрисовки распущенности, тем векам прису¬
щей, — говорили про него.
Увы, реализм Лескова считали порнографиею.
Почти постоянное одиночество было Лескову очень тяжело.
—	Старики-друзья не доверяют, — жаловался он. — Новые друзья осторож¬
ничают. Т.е. такая трагедия, что и не выговоришь.
Всего обиднее было Лескову, что критика совершенно его обходила.
Когда собрания его сочинений пошли ходко, он говорил:
—	Да и Бог с ней, с критикой! Читатель помнит, а это поважнее критики.
И. К. Маркузе
ВОСПОМИНАНИЯ О В. В. КРЕСТОВСКОМ
<...> В начале 1866 г. Всеволод Владимирович [Крестовский] почувствовал себя
не в силах более продолжать ту спешную работу, на которую он себя закабалил,
начав печатание романа, огромного по замыслу и по распланировке частностей,
однако же не существовавшего еще в рукописи. То были знаменитые «Петер¬
бургские трущобы»1. Едва принявшись за них и закончив первые главы, автор
поспешил отдать написанную частицу романа в журнал Краевского. Такая
300

ВОСПОМИНАНИЯ О В. В. КРЕСТОВСКОМ
Россия
в мемуарах
торопливость, вызванная, несомненно, какими-либо серьезными причинами,
мне, впрочем, неизвестными, отозвалась впоследствии самым удручающим
образом на авторе. С тех пор, как стала появляться в свет (с 1865 г.) бесконеч¬
но длинная вереница страниц романа, у Всеволода Владимировича не было
свободной минуты, он был весь охвачен одною мыслью, одною неотступною
заботою о безостановочном продолжении романа, что совершенно не вязалось
с его наклонностью к порывистому, вдохновенному творчеству, свободному от
обязательности и принуждений. Писать изо дня в день с таким расчетом, что¬
бы подогнать к известному сроку требуемое для журнала определенное число
листов, становилось ему в тягость. <...> Однако прерывать печатание романа
не позволяли обстоятельства, в особенности же, помимо других соображений,
хроническая материальная нужда, в которой находился Всеволод Владимирович,
живший в то время почти исключительно гонораром (50 р. за печатный лист),
который получал за роман.
Отыскивая выход из описанных затруднений, Всеволод Владимирович ре¬
шился наконец обратиться к помощи стенографа. <...>
Поиски продолжались недолго, ему указали на меня как на молодого человека,
только что окончившего курс и вполне свободного, могущего посвятить занятию
у него все свое время, и мы сошлись с ним тотчас же. Всеволод Владимирович
поставил мне условием готовность, с моей стороны, заниматься с ним во всякие
часы дня и ночи. Я охотно согласился на всё. Сознаюсь, меня очень соблазняла
работа у романиста, доставлявшая мне случай ознакомиться первым, раньше
всех других читателей, с продолжением романа, страшно меня интересовавшего,
как и всю тогдашнюю читающую публику. В начале мая 1866 года я получил
приглашение Всеволода Владимировича и тотчас отправился к нему. Я застал его
в обществе Н. С. Лескова. Из дальнейшего читатели узнают о близких приятель¬
ских отношениях писателей и частых посещениях Лесковым автора «Трущоб»
во время сочинения им романа.
Всеволод Владимирович жил в то время в доме Тура, на Большой Морской,
занимал он квартиру в пятом этаже флигеля, находящегося на втором (заднем)
дворе. Наружный вид дома, двор, а также лестница (парадная) отличались
щепетильною опрятностью, что, по тогдашнему времени, когда в Петербурге
еще только возникали строгие требования по внешнему благоустройству и по¬
рядку в домах, производило приятное впечатление; однако при одном взгляде
на помещение, которое занимал Всеволод Владимирович, впечатление это тот¬
час менялось. Квартира была дорога и крайне тесна и неудобна, она состояла
всего из двух светлых показных комнат и третьей — темной, без окон; за это
удовольствие взималось по 50 р. в месяц. А между тем в ту пору в Петербурге
еще не знали нынешнего квартирного кризиса!
301

И. К. МАРКУЗЕ
Россия
&
в мемуарах
Первые две комнаты служили, согласно своему назначению, кабинетом
и гостиной; в третьей, без света и воздуха, ютилась семья Всеволода Влади¬
мировича — он, его жена (по первому браку) Варвара Дмитриевна и ребенок,
трехлетняя девочка Маня. <...>
Н. С. Лесков, бывший, как я уже сказал выше, свидетелем моего первого
свидания с ним [Крестовским], заявил тогда же, что сомневается в успешности
предполагаемой нашей совместной работы.
—	Про себя скажу — я не был бы в состоянии писать в присутствии посто¬
роннего лица, — говорил он. — Для меня недостаточно полнейшее одиноче¬
ство — я могу заниматься исключительно только ночью, потому что в состоянии
сосредоточиться тогда лишь, когда кругом меня полнейшая тишина.
Всеволод Владимирович заметил на это, что и сам, к сожалению, привык
работать по ночам; привычку эту он усвоил себе благодаря безалаберной, рас¬
сеянной жизни. Днем он никогда не находил времени для дела, оставалась для
этого ночь, и теперь он освоился с таким неестественным «режимом». Что
касается присутствия посторонних лиц, то при настроении он нисколько ими
не тяготится.
Приведу из этой беседы еще следующие сохранившиеся в моей памяти слова
Н. С. Лескова, могущие служить для характеристики приемов творческой работы
талантливого автора «Соборян».
—	Вы не можете себе представить, — говорил он нам, — что испытываю я ино¬
гда во время моих ночных сидений, когда под влиянием нервного возбуждения
начинаю чувствовать бремя одиночества. Тогда мне вдруг начинает казаться, что
я покинут всеми и что я в опасности, гибель мне близка. Порою доходило до
галлюцинаций. Вы вот всё пишете о разных ужасах, об убийствах и проч. Значит,
у вас нервы в порядке, если можете писать о таких вещах по ночам, не теряя само¬
обладания и даже, быть может, не содрогаясь. А я вот, когда писал свою «Леди
Макбет»2, то под влиянием взвинченных нервов и одиночества чуть не доходил
до бреда. Мне становилось по временам невыносимо жутко, волос поднимался
дыбом, я застывал при малейшем шорохе, который производил сам движением
ноги или поворотом шеи. Это были тяжелые минуты, которых мне не забыть
никогда. С тех пор избегаю описаний таких ужасов, — добавил он смеясь.
Николай Семенович уверял далее, что не может диктовать даже письма,
что творческая работа ему дается только тогда, когда он сидит один у своего
письменного стола, с пером в руках, имея перед собою лист бумаги. Работал
он, по его словам, довольно регулярно, но, подобно Всеволоду Владимировичу,
не признавал для себя обязательного, по заведенному порядку, сочинительства.
Все лето 1866 г. Всеволод Владимирович провел в городе, между тем боль¬
шинство его приятелей покинули Петербург: одни проживали на окрестных
302

ВОСПОМИНАНИЯ О В. В. КРЕСТОВСКОМ
Россия V* мемуарах
дачах, другие совершали более отдаленные поездки. Интимный, дружеский
кружок, в котором он обыкновенно вращался, сильно поредел. Правда, к нему
ежедневно заходил кто-нибудь, раз в неделю у него даже собиралось человек
пять-шесть, но по этим собраниям нельзя было составить себе понятия о раз¬
мерах симпатий, которыми пользовался Всеволод Владимирович в одной части
петербургского литературного и артистического мира и которые, насколько мне
известно, были очень значительны.
Из числа бывавших у него в эту пору лиц помню с особенною отчетливостью
А. Н. Серова, К. К. Случевского, А. П. Милюкова и Н. С. Лескова. Приходили
еще несколько молодых писателей, не пользовавшихся известностью; из них
я не могу назвать кого-либо. Помню, что Всеволод Владимирович этим неиз¬
вестным молодым сотоварищам по профессии оказывал самое теплое внима¬
ние, расположение и участие, причем усиленно угощал их хорошею «старой
вудкой» и вином из имения кн. Воронцова, в то время только что вошедшим
в употребление и сделавшимся модным, чуть не патриотическим напитком3.
Выпивка и закуска (из дорогих консервов, сыра и пр.) постоянно имелись
в запасе у Всеволода Владимировича и хранились им в кабинете, в книжном
шкафу, в чем он подражал своему недавно умершему приятелю Мею, от которого
однако, отличался сам умеренностью и расчетливостью, удерживавшими его от
тех безрассудств и излишеств, которыми была полна жизнь Мея.
Николай Семенович Лесков всегда сохранял и в позе и в разговоре неко¬
торую сановитость и торжественность; сознание своей возвышенной миссии
никогда его не покидало и как бы отмечало его полную в то время фигуру,
с грузною, прочно покоившеюся на широких плечах и короткой шее головою,
над которой вздымалась всклоченная гуща темных волос, печатью известной
маститости, или «генеральства», как принято называть теперь эту черту в ма¬
нерах некоторых литераторов с именем или с весом. Добродушная, с легким
оттенком иронии улыбка не сходила с его лица, мягкая, стройная речь вы¬
ливалась у него тихим говорком, плавно, с подкупающею задушевностью.
Посудачить и посплетничать было его страстью, но он умел злословить без
брани и, отпуская самые ядовитые укоризны, нисколько не менял при этом
своего обычного мягкого тона.
Совершеннейшим контрастом Н. С. Лескову был Александр Петрович Ми¬
люков, худой, желтый старик, подвижной, однако, как юноша, рассуждавший
без умолка, громко и с жаром. Александр Петрович был интересный собеседник,
потому что помнил множество любопытных случаев и фактов из своей жизни
и из жизни многих выдающихся деятелей и охотно рассказывал4.
Незабвенного композитора и критика Александра Николаевича Серова
я видел на этих собраниях раза три, всегда экзальтированным, поглощенным
303

И. К. МАРКУЗЕ
Россия мемуарах
полемикой со своими музыкальными оппонентами и занятым собственными
музыкальными идеями и замыслами. То было время, когда взошла звезда
Александра Николаевича, время его торжества — на оперной сцене только что
прогремела «Рогнеда»5, делавшая полные сборы; публика встречала автора
с овациями; пресса казалась побежденною достоинствами оперы и признавала
в нем качества компетентного музыкального авторитета; наконец, заслуги его
были оценены и правительством, только что назначившим Серову пожизненную
пенсию в 1000 р. в год. <...>
Однажды, к несказанной моей радости, мне удалось увидеть Случевского.
Молодой поэт в то время не пользовался еще большою популярностью — имя
его, появлявшееся в печати в конце пятидесятых и начале шестидесятых годов6,
затем сразу исчезло со страниц журналов и стушевалось в шуме скорбно-об¬
личительной лирики, завладевшей тогда общественным вниманием. Наш поэт
замолк и даже оставил Россию7. Но его забыли не все в это страшное (по вы¬
ражению Ореста Миллера) время, когда искание идеалов и всякое возвышенное
стремление относилось к отсталости взглядов и ретроградству; помнил и любил
его между прочим также и я <...>.
Посещал Всеволода Владимировича также один из старинных литератур¬
ных деятелей, современников Пушкина и Грибоедова, ныне почти забытый
А. Г. Ротчев, имя которого шумело в пятидесятых и начале шестидесятых
годов. Ротчев вел тогда усиленную пропаганду мирных завоеваний в областях,
колонизированных русскими на золотоносных побережьях Северной Америки.
Призыв его к удержанию Россией этой Голконды, с ее предполагавшимися
богатствами, не имел успеха. Над Ротчевым только посмеивались. В 1867 г.,
кажется, вся занятая русскими область, о которой он хлопотал, была уступлена
правительством Северо-Американским Штатам. Ротчева привыкли считать
фантазером, не более8. <...>

П. В. Быков
СИЛУЭТЫ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО
(Глава XIX. [Н. С. Лесков])
Н. С. Лесков. — Мое первое знакомство с ним. — Редактирование мной
его произведений при его жизни и моя подробная библиография их. —
Черты характера Лескова. — Журнал «Якорь» и его сотрудники. —
Взгляд Лескова на женщин-писателъниц; отношения к молодым
писателям; преданность литературе; отношения других к нему. —
Курьезный случай. — Практичность Лескова.
В моих литературных воспоминаниях и извлечениях из дневника, веденного мною,
главным образом, с начала шестидесятых годов, то есть со времени моего приезда
в Петербург и до высылки меня из него1, особенно часто приходит мне на память
одно из самых светлых, приятных имен — имя Лескова. С этим писателем я был
связан впоследствии доброю дружбой. Он ценил мою глубокую любовь к лите¬
ратуре вообще и к нему в частности, всячески меня подбодрял, делился со мною
своими переживаниями, тайнами своей прекрасной души, впечатлениями до
последних мелочей. Громадное удовольствие доставлял он мне, читая свои неиз¬
данные, долженствующие увидеть свет, произведения. Вместе мы и обсуждали
их, засиживаясь далеко за полночь в его или моей квартире. Николай Семенович
читал мастерски, прямо на редкость, и часто казалось, что это читает не автор,
а тот или другой из его героев, настолько тонко умел он передавать их речи. Такую
способность, такое выразительное чтение проявлял, сколько я помню, один лишь
Писемский, передававший разговор женских лиц настоящим бабьим голосом2.
Впрочем, вспоминается мне еще один такой удивительный чтец — англичанин
Ральстон, большой друг России и всего русского, часто к нам наезжавший со своей
далекой родины. Как-то раз я стал вслух восхищаться чтением Лескова.
— А знаете ли, — сказал он мне, — ведь прежде я куда хуже читал... Улучшения
я добился путем работы над этим, понимая, что добросовестность должна быть
во всем, — и прежде всего в писании. Терпеть не могу небрежности. Готов на стену
лезть, видя ее в других. С этой чертой тесно связано истинно художественное
творчество; она должна быть свойственна самой богато одаренной натуре, а не то
что дюжинной. Что может быть хуже «коекакошников» в литературе?
Добросовестность в писаниях Лескова доходила иногда до крайности: он пере¬
черкивал и писал «по-иному», как сам он выражался, нередко целые страницы
305

П.В. БЫКОВ
Россия
в мемуарах
и мучил «печатников» бесконечными корректурами. Добросовестность его
простиралась неуклонно по отношению и к другим, решительно ко всем, даже
к врагам. Один критик порядком донимал его своими нападками, и тем не менее
Николай Семенович при встрече с ним осыпал его похвалами за какой-то очерк
этого критика, чем довел его до полного конфуза3.
— Знаете ли вы, милейший мой, — как-то сказал мне Лесков, — отчего
в моем рассказе «Юдоль» я так симпатизирую дворовой бабе Аграфене и тоже
дворовому мужику Храпошке, который, по барской прихоти, должен был за¬
травить ручного медведя? Оттого, что высшая добросовестность побуждает нас
относиться с особенным сочувствием к крестьянам... Еще в мои детские годы
я видел близко страдания злополучного мужика, и рано во мне начали роиться
грезы об улучшении участи несчастливцев... Такое хорошее настроение во мне
горячо поддерживал англичанин Шкотт, дальний родственник мой, у которого
я служил до моего окончательного переселения в Петербург... Вам известно, ко¬
нечно, что я три раза ездил «на чужбину», был во Франции, Германии, Австрии,
в славянских землях — и всюду примечал я добросовестное отношение к своему
делу, честное отношение к долгу4. Да и у себя, в родном краю, где я изрядно по¬
странствовал, заприметил я, что лишь там, где добросовестность процветала,
жилось как будто сносно... Впрочем, что об этом толковать... Единение, помощь
друг другу для самоусовершенствования — это ведь тоже относится к добро¬
совестности... У меня рассказов на эту тему довольно... Только они — не глас
ли вопиющего в пустыне?
Одну работу для Лескова удалось мне сделать добросовестно. Зато при по¬
дарке мне своей книги «Гора, рассказ из египетской жизни» Лесков сделал такую
надпись: «Моему слишком снисходительному литературному другу и пособнику
П. В. Быкову»5. А еще раньше он напечатал в газете целый столбец благодар¬
ственного мне адреса6.
Признательность также была отличительной чертой характера Лескова
и не являлась кратковременной; ее продолжительность даже удивляла всех,
имевших дело с Николаем Семеновичем. Он очаровывал ею так же, как своей
добротою, деликатностью, отзывчивостью. Необходимо добавить к этому его
трогательную искренность и правду, ради которых Лесков нередко каялся и устно,
и печатно в своих ошибках, промахах, честно отрекаясь от сказанного им невпо¬
пад, по оплошности или поспешности. Очень редко только отрекался Николай
Семенович от своих симпатий, литературных в особенности. В этом отношении
он был «дружининского пошиба». Дружинин лишь тогда отворачивался от сво¬
его приятеля, близкого человека, когда тот был, так сказать, «пойман на месте
преступления», когда в его бесчестии сомневаться было нельзя. Лесков шел еще
дальше Дружинина: бывали случаи, когда он не в состоянии был отвернуться
306

СИЛУЭТЫ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО
Россия
S5
в мемуарах
от своего короткого приятеля, не рвал с ним отношений и чувствовал к нему
жалость. При мне он, можно сказать, «убивался», услыхав очень нелестные
вещи о каком-нибудь своем друге. Слезы слышались в голосе Лескова, когда
он обсуждал поступки человека, в котором приходилось ему разочаровываться.
Николай Семенович был непримиримым врагом лжи, фальши, лицемерия
и со свойственной ему проницательностью умел распознавать их, какими бы
масками и ширмами они ни прикрывались. Часто, пронизывая своим пытливым
взором говорившего с ним, он словно читал в его мыслях и редко ошибался
в своих приговорах и выводах. Один довольно известный писатель при встрече
с Лесковым принялся расточать ему комплименты и похвалы. Николай Семенович
не отводил от него глаз, упорно молчал, сухо простился с ним и на другой же день
послал ему открытку, где кратко написал: «Умею и не разучусь различать лицеме¬
рие и фальшь от искренности. Покайтесь в вашем грехе... может, и невольном».
О своих друзьях, если с ними что-нибудь случалось недоброе, если они
умирали, Николай Семенович не переставал горевать, по его любимому вы¬
ражению — «убиваться». Он метался, не мог сидеть дома, убегал от людей за
город, когда узнал о тяжелой болезни обожаемого им Льва Толстого. Горюя, плача
об умершем друге Павле Александровиче Гайдебурове, основателе и редакторе
«Недели», он в конце концов заболел, а поправившись, долго ходил «проведать»
покойного на его могилу.
Многие находили, что у Лескова была какая-то суровость в душе, а между
тем во всем существе его сквозила чувствительность, которая была вне всяких
сомнений, хотя и проявлялась вполне своеобразно. Но ведь Николай Семенович
был своеобразен до мозга костей, часто даже причудлив.
Не могу не припомнить еще одной из черт характера его: он был очень мни¬
телен и суеверен. Написал как-то рождественский рассказ «Белый орел», прочел
его мне и хотел в тот же день нести в ту редакцию, которая просила у него какого-
нибудь рассказа, — и вдруг, после какой-то приметы, оставил его в столе надолго.
—	За что это Александр Константинович стал меня недолюбливать? — по¬
жаловался он мне однажды, говоря о Шеллере.
После долгих разуверений мне наконец удалось доказать Лескову, что он
ошибается.
На него часто находили экстазы, при порыве отчаяния, раскаяния или
умиления. Помню, как-то я вошел к нему совершенно нечаянно и в заветном
уголке нашел Николая Семеновича на коленях перед его любимой религиозной
картиной, висевшей над письменным столом. Он встал с колен, взор его тума¬
нился, руки слегка дрожали.
—	В связи с некоторыми воспоминаниями на меня умопомрачение нашло
совсем неожиданно, — точно извиняясь, сказал мне Николай Семенович.
'7

П.В. БЫКОВ
Россия
в мемуарах
Впервые увидел я Лескова в редакции «Политико-экономического указателя»,
издававшегося профессором Иваном Васильевичем Вернадским7. Николай Се¬
менович был здесь при одном из своих наездов в Петербург из Киева и доставил
статейку «Об ищущих коммерческих мест в России», где он хотел уяснить для
читающей массы «разумение жизни».
Я сидел в приемной как раз против двери редакторского кабинета. Из нее
вышел среднего роста, плотного сложения, красивый молодой человек, лет около
тридцати. Профессор познакомил нас, и Лесков вперил в меня взгляд, слишком
внимательный, от которого мне стало как-то не по себе. Но в общем новый мой
знакомый производил впечатление обаятельное. Таким предстал предо мною
Лесков. Мне было в высшей степени приятно выйти с ним вместе из редакции
и вести беседу, в которой сказывалась его необычайная деловитость, серьез¬
ность не по возрасту.
— Сейчас, — между прочим поведал он мне, — я стремлюсь показать лю¬
дям жизнь, какова она есть, а скоро выступлю и как «изящный словесник»...
Увлекаюсь в свободные минуты польской литературой. Какие силы в ней есть!
Например, Сигизмунд Качковский, Корженевский, Крашевский, про поэтов уж
и не говорю... Эдакая красота!
С этого времени и началось мое короткое знакомство с Лесковым, с кото¬
рым я стал видаться часто в редакциях разных изданий, иногда и у него дома,
а по прошествии десятилетнего с лишком промежутка сделался усердным по¬
сетителем его милой, уютной, обаятельной квартирки на Фурштадтской улице8.
Когда редактор «Русского мира» Гиероглифов и злополучный его издатель
Стелловский, подравшись, стали судом оспаривать друг у друга издательские
права9, действительный собственник журнала, зная хорошо, что такое судебная
волокита, основал взамен «Русского мира» новое издание, такой же еженедельник
«Якорь» с приложением сатирического листка «Оса»10. Крестовский, оставшись
верен Стелловскому, сейчас же в редакции нового журнала сказал экспромт:
Гиероглифов в русском мире
Путей искать напрасно стал...
Зато шагнул Стелловский шире —
Вперед поплыв, на якорь стал.
Пусть волны злобствуют... Пустое, —
Коль якорь крепок, хоть куда...
Пусть только символом застоя
Не будет «Якорь» никогда.
Пожелание Крестовского сбылось. Новое детище Стелловского до последнего
издыхания держалось в общем прогрессивного направления, хотя в «Якоре»
и участвовали: Аверкиев, Аполлон Григорьев и Лесков11, тогда «постепеновец»,
308

СИЛУЭТЫ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО
Россия
SS
в мемуарах
автор многих передовиц в обновленной «Северной пчеле» Усова, делавший вы¬
пады по адресу учащейся молодежи, особенно в дни участившихся петербургских
пожаров... Для их тушения он проектировал учредить «вольную пожарную
команду» из интеллигентных лиц.
Нападки на молодежь не мешали Лескову быть большим поборником женского
вопроса, живо сочувствовать малейшему проявлению женской самостоятель¬
ности. В пользу интеллигентных женщин-наборщиц он издал даже несколько
своих рассказов и деятельно распространял эту книжку, так что женщинам-
наборщицам, работавшим главным образом в типографии «Северной пчелы»,
досталась некоторая сумма12. Труженицы за это устроили ему овацию.
Хороший, однако, порыв Лескова многие, знавшие молодого писателя,
объясняли его крайним женолюбием. У него было много романов, и Николай
Семенович имел большой успех у женщин. Но в отношениях своих к ним, к са¬
мым пламенным поклонницам, Лесков проявлял необыкновенное благородство,
чужд был всякой пошлости; он любил женское общество, обаяние женщины,
любил ее наблюдать, незаметно изучать ее психологию. На основании этих на¬
блюдений он делал очень меткие характеристики современных ему писательниц
со свойственным ему тонким юмором.
При мне спросили его мнение о Крестовском-псевдониме — Надежде
Дмитриевне Хвощинской. «Прелестная, но неудовлетворенная со дней юности
старушка... Неудовлетворенностью веет и от ее талантливых сочинений. Редко
у кого из наших беллетристов в такой степени, как в произведениях Хвощин¬
ской, проступают и дают себя знать истинно женские немощи... Она очень
умна, но влюблена, как институтка, во всех своих героев, даже порочных». Это
мнение о забытой теперь писательнице Лесков составил себе еще в то время,
когда Хвощинская еще не была автором «Большой Медведицы», «Первой борьбы»
и других ее произведений семидесятых-восьмидесятых годов.
Большим талантом он считал и настоящую Крестовскую, Марию Всево¬
лодовну. Про ее романы «Ранние грозы», «Сын» и «Артистка» говорил, что
они написаны «молодой, лучшей кровью сердца, без тени фальши и рисовки.
Своей жизнью и деятельностью, — добавлял Лесков, — она искупила грехи
своего отца».
Зато на многих других наших писательниц он смотрел сверху вниз, обидно
снисходительно. «Нарочито любострастными» называл он произведения по¬
койной г-жи Мердер, уверял, что во время писания она пьет чашку за чашкой
«польдекоковский шоколад» и душится пачулями13.
Николай Семенович был критиком строгим и особенно придирчивым по от¬
ношению слога, техники. «Нынешние беллетристы, даже из подающих большие
надежды, — говорил он, — писать не умеют, не могут периода округлить, как
309

П.В. БЫКОВ
Россия
в мемуарах
следует, пишут вещи интересные и на каждом шагу спотыкаются, как старая,
хромоногая лошаденка».
Молодой, безвременно умерший беллетрист Виктор Иванович Бибиков,
которому Лесков симпатизировал и которого считал многообещающим, дал ему
для просмотра книжку со своей повестью «Друзья-приятели»14. Лесков держал
ее неделю, но тем не менее всю испещрил замечаниями на полях и на вклеенных
листочках. Бибиков восторгался этими замечаниями, умилялся таким вниманием
старого, заслуженного мастера слова к молодому писателю и, получив книжку
от Лескова, прибежал ко мне поделиться своей радостью.
—	Вот, нарочно взгляните, — говорил Виктор Иванович, — какие удивительно
правдивые, тонкие замечания. Каждое продумано, в каждом виден огромный
художник, писатель, горячо любящий литературу, радетель ее интересов и че¬
ловек, искренно уважающий труд писателя.
Да, Лесков действительно был предан литературе, и его неугомонная придирчи¬
вость к талантливым представителям «изящной словесности» была вполне понятна.
—	Помилуйте, — говорил он однажды, сидя у меня, — напишут совсем пре¬
красную вещь — и вдруг сморозят в ней что-нибудь такое дикое, от чего она
вдруг потеряет всю прелесть... И это не от невежества или безграмотности,
а от небрежности, неряшливости, от поспешности и нежелания лишний раз
подумать о написанном, перечитать его... В одном рассказе недавно попались
мне такие строки: «Подплывали сумерки. На их фоне молочный цвет вишен
спорил с белизною бесчисленных кистей акации...» А ведь вишни-то никогда
не цветут одновременно с белой акацией. Из лености автор не хотел подумать
об этой несуразности. И вышло красивое поэтическое вранье.
Лесков не на шутку рассердился, прочитав в рассказе одного очень известного
писателя о торжественном праздничном «перезвоне», смешавшего последний,
то есть звон погребальный, с трезвоном15.
—	Смешать заупокойный перезвон с ликующим трезвоном, — горячился
Николай Семенович, — это неприличие, неуважение к печатному слову! Вот
что значит писать спустя рукава, в дезабилье... У иностранцев этого нет. За¬
рубежный писатель корректен, точен, аккуратен.
В конце концов Николай Семенович разразился довольно сердитой полеми¬
ческой заметкой по адресу писателя, просто описавшегося.
Так ревниво относился Николай Семенович к родному слову, к писательству.
Сам он беспощадно перемарывал черновики своих произведений, а позднее свои
ранние вещи переделывал до неузнаваемости. И многие рассказы его стали от
этого ярче, стильнее. Письмо давалось Лескову легко, и творчество его никогда
не оскудевало. Любую тему он разрабатывал быстро, свободно и умел сделать
много из ничего.
310

СИЛУЭТЫ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО
Россия
&
в мемуарах
Редактор одного еженедельника настоятельно просил у Лескова статейки.
Он прислал ему слезное письмо по этому поводу. Как раз в это время я зашел
к Николаю Семеновичу.
—	О чем бы мне написать этому доброму человеку? — спрашивал меня Лесков.
—	Взгляните на счастье в окошко, — шутя посоветовал я, — авось, тема
найдется.
Он взглянул в окно, выходившее на улицу. По тротуару шли двое нищих
детей. Лесков на минуту призадумался, что-то вспомнил; дал мне какую-то
книгу в руки, извинился и попросил «немного поскучать» в соседней комнате.
Прошло не больше двух часов, и Николай Семенович прочел мне тепло напи¬
санную статейку о нищих детях: «Могильные крысы. К одному из социальных
вопросов»16. Редактор поместил ее в казовом нумере17 своей газеты, но прежде
чем она появилась в печати, Лесков измучил его корректурами, которые он
черкал, пестрил без сострадания своими поправками.
У меня до сих пор хранится такая же неумолимая корректура статьи «Ли¬
тературная бабушка (Татьяна Петровна Пассек)»18, написанная также в один
из моих визитов к Лескову очень быстро, но с большим подъемом и широким
размахом, свойственным Николаю Семеновичу.
И в первой половине своей литературной деятельности, в шестидесятых годах,
Лесков недолго сидел над рукописью, но тогда он редко делал существенные по¬
правки в корректуре. Но зато потом, помещая свои вещи в какой-нибудь сборник
своих беллетристических произведений, он правил их немилосердно. Незадолго
до смерти подарил он мне на память начатую им переделку своего большого
рассказа «Житие одной бабы», напечатанного в «Библиотеке для чтения» и на¬
званного им по-новому: «Амур в лапоточках. Опыт крестьянского романа»19.
Еще в начале своей литературной деятельности Лесков усердно наполнял
усовскую «Северную пчелу» и передовицами, и рассказами, и всевозможными
заметками. Здесь я часто встречался с ним, но когда «Северная пчела» приказала
долго жить, и Лесков уехал в Москву и еще куда-то, а потом и мне пришлось по так
называемым «независящим обстоятельствам» покинуть Петербург, — мое зна¬
комство с ним прекратилось, тем более, что Лесков около того времени уже успел
напечатать свое политическое исповедание, из которого было видно, что Лесков
«в политике верит Монтескье, что “всякое правительство впору своему народу”»20...
Вернувшись в Петербург, я застал Лескова иным. Он уже был автором
«Мелочей архиерейской жизни», до известной степени протестантом, вечно
воевавшим с цензурой и тянувшим к прогрессивным партиям. Я встречал его
окруженным поклонниками и поклонницами и у него не бывал.
Обо мне он забыл основательно, и мне не хотелось ему навязываться со сво¬
им знакомством. Но случилось так, что мои библиографические изыскания
311

П. В. БЫКОВ
Россия
5
в мемуарах
пригодились ему, и я волей-неволей стал частым посетителем маленькой квартиры
Лескова на Фурштадтской улице, а затем и он начал учащать ко мне и сдружился
с моей семьей. У меня прочел он целый ряд своих рассказов, заимствованных из
«Пролога», из восточных легенд; нередко случалось, выводил меня на прогулку,
пенял мне, что я заработался.
Когда Лесков задумал издание собрания своих сочинений, не помню кто
сказал ему, что у меня на карточки занесено все им написанное и помещенное
в разных журналах и газетах21.
«Меня уверили, — писал мне своим круглым, оригинальным подчерком
Лесков, — будто в числе прочих писателей в вашем литературном архиве зна¬
чится и мое имя и полный список всего, мною напечатанного. Правда ли это?
Если правда, то вы окажете мне истинно товарищескую услугу, поделившись
со мною вашим списком. Не откажите открыткой уведомить меня — мне ли
зайти к вам, или вы меня посетите, и вообще — приемлема ли моя просьба?
Нетерпеливо ждать буду интересного свидания, при котором надеюсь вы¬
разить вам крайнее удивление кропотливым трудам вашим и сказать много
благожеланий»22.
Со своими карточками я на другой же день по получении записки от Лескова
отправился к нему, и с этого момента знакомство наше возобновилось.
С течением времени оно перешло в самые дружеские отношения. Много
хороших дней провели мы вместе, деля и горе, и радости. На Фурштадтской
Николай Семенович угас, можно сказать, преждевременно, хирея с каждым
годом. Сильно постарел он, разумеется, телом, а не духом, который жив был
в нем до последнего рокового часа.
Собрание сочинений своих Лесков выпустил под моей редакцией, положив¬
шись на мой выбор, скажу искренно, довольно строгий. За мою «товарищескую
помощь» он выразил мне благодарность печатно23, а устно вспоминал об этом
постоянно, при всяком случае, а иногда и без всякого повода.
Какой-то статье моей не посчастливилось: я не мог ее пристроить нигде.
Совершенно случайно узнав об этом, Лесков попросил у меня ее для прочтения.
Каково же было мое удивление, когда через несколько дней Лесков прислал
мне номер газеты, где эта статья красовалась в фельетоне! Присыл Николая
Семеновича сопровождался довольно нежным посланием. Рассыпанные в нем
по моему адресу комплименты решительно смущали меня24.
Да, Лесков умел быть благодарным за малейшую услугу, ему сделанную.
Это было отличительной чертой его характера, так же, как и отсутствие в нем
злопамятности. А между тем редкого из писателей так травили, как Лескова, его
литературные собратья... Даже такие, которые ради выгод перебегали из одно¬
го литературного лагеря в другой. Близорукие, они видели в романе «Некуда»
312

СИЛУЭТЫ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО
Россия мемуарах
политический памфлет, — не более, — не замечая в нем размашистой кисти
бесспорно даровитого художника, каким был Лесков.
С одним из таких близоруких случился даже смешной анекдот. В довольно
большой компании в одном кабачке присутствовал и Лесков. Субъект, поносив¬
ший литературную деятельность его, слегка подпив, сказал Лескову:
—	За ваши «Мелочи архиерейской жизни», Николай Семенович, вам можно
многое простить, но только не романы «Некуда» и «Марево», где вы так оже¬
сточенно нападаете на учащуюся молодежь и прочее.
—	Помилосердствуйте, — возопил Лесков, добродушно улыбаясь, — во-первых,
«Марево» — не мое, а Клюшникова, а во-вторых, в «Некуда» у меня нет ничего
подобного, в чем вы меня обвиняете... Вы просто забыли содержание романа...
—	Да я, признаться, и не читал его, — но ведь нет такого писателя, из ли¬
берального лагеря, конечно, кто бы не бранил ваш роман, — цинично заметил
противник Лескова. — А что касается «Марева», то, так как его ставят всегда
рядом с «Некуда», я и думал, что это тоже ваше произведение...
Лесков только пожал плечами и обвел остальных присутствующих тем крас¬
норечивым взором своим, который хорошо был знаком всем, близко знавшим
Лескова.
Николай Семенович отличался большой практичностью в обыденной жизни,
не выходил никогда из бюджета; все у него было рассчитано, подведено «под
ранжир», распределено — и время, и деньги. В промежутках между серьезными
работами он писал разные заметки для газет: для «Нового времени», «Новостей»,
«Петербургской газеты», печатая их большей частью анонимно. Писал он о раз¬
ных сортах часов, до которых был большой охотник, о случаях ясновидения,
религиозных обрядах, уличных происшествиях, чертах сектантства, о всяких
житейских вопросах и мелочах.
Как-то пришлось к слову спросить у Николая Семеновича, отчего он не щадит
себя и более половины своего досуга тратит на писание этих заметок. Лесков
улыбнулся и ответил:
—	От житейской мудрости... попишу с недельку в одной и другой газете —
смотришь, квартира и оплачена. Еще недельку займешься мелочами — оплачен
и стол. А удвоишь старание — успеешь и в запасный капитал отложить кое-что...
Да что вы хитрите, спрашиваете, когда сами в «Стрекозе» и «Осколках» изощря¬
етесь в стихах и прозе?.. И, конечно, не ради славы, не всурьез, — сказал он мне.
О своих мелких заметках Лесков скоро забывал и не на шутку удивился,
когда я как-то показал ему мои карточки с длинным списком его заметок. Зато
рассказы свои он все помнил и дорожил ими.
—	Не хвастаясь, скажу, — говорил он мне не раз, — что у меня не найдется
ни одного, даже самого маленького рассказа, написанного зря, наобум. Со
313

И. А. БАТАЛИН
Россия
в мемуарах
временем я перечищу все мои очерки, арабески и издам в дополнительных томах
собрания моих сочинений.
Он все откладывал этот замысел, потому что «чистка» отнимала у него много
времени. Целые десятки строк зачеркивал он и вновь писал их, исправляя язык,
слог, придирчиво относясь к старой редакции рассказа.
У него был напечатан набросок в «Северной пчеле» Усова — «Ум свое, а черт
свое»25. Переделывая его, он, что называется, камня на камне не оставил и все-
таки остался недоволен. Когда я очень похвалил рассказ в переделанном виде,
он покачал головою, сделал шеей обычное движение (оно было похоже на то, как
будто ему мешали туго накрахмаленные воротнички) и сказал, не без досады:
— Не улещайте меня. Написано правдиво, несухо, но меня, автора, в рассказе
не видно... А в других вещах меня узнаете сразу, в каждой строчке.
Раздосадованный неудачей, он намеревался уничтожить этот рассказ, но,
по моей усиленной просьбе, сохранил его, а спустя несколько времени подарил мне.
Под диктовку Николая Семеновича я записал его curriculum vitae, довольно
большого размера. Внимательно прочитав написанное, он отдал мне, но вскоре
потребовал обратно для исправления. Исправление его страшно затянулось,
и в конце концов он не вернул мне продиктованное, а взамен написал собствен¬
ной рукой строк сорок — не более, карандашом приписав внизу листа: «Этого
вполне достаточно. Остальное в ваших наблюдениях и в моих сочинениях...
и в снисхождении к ним»26.
И. А. Баталин
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О Н. С. ЛЕСКОВЕ
Смерть Н. С. Лескова немало вызовет толков и воспоминаний об этом талант¬
ливом писателе, который в своей жизни отдался двум, совершенно противо¬
положным течениям. О нем поистине можно сказать, что он «сжег то, чему
поклонялся, поклонился тому, что сжигал» К Такие повороты в убеждениях
писателя знаменательны для характеристики эпохи.
Но не об этом речь.
Уже в первых некрологах Лескова являются погрешности относительно оценки
его сочинений. Так, г. Быков говорит, будто бы Н. С. Лесков первый ввел у нас
повествования из духовного быта2. Это неверно. Герои-семинаристы и духовные
лица фигурировали в русских повестях еще в 50-х и 60-х годах3, а Лескову долж¬
на принадлежать заслуга в том, что он отнесся первый к духовному сословию
314

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О Н.С ЛЕСКОВЕ
Россия
в мемуарах
уважительно, без глумления. До него мы знаем одну только повесть «Баритон»
покойного В. Крестовского (Хвощинской) в этом направлении4, а Лесков создал
целый роман «Божедомы», где такими привлекательными красками нарисована
личность о. Туберозова и друг[их]5.
Замечательно, что этого романа Лесков тогда почти нигде не мог поместить —
до того чуждались его либеральные журналы. Помещением для него послужил
лишь журнал г. Богушевича «Литературная библиотека», скоро прекратившаяся.
Живо мне помнится время, когда писались «Божедомы» и, как автор озабочен
был отделкою этого произведения.
В то время лучший, хотя и очень тесный, кружок художников слова соби¬
рался по вторникам у А. П. Милюкова, с которым тогда и Лесков был дружен.
Тут бывали А. Н. Майков, Г. П. Данилевский, Крестовский, иногда Достоевский,
Ф. Н. Берг и Лесков, тогда тесный союзник этого «катковского» кружка.
А. П. Милюков сделался одно время редактором «Сына Отечества» и хотел
сосредоточить в этой газете лучшие литературные силы своего кружка6.0 таланте
Лескова этот маститый критик и историк литературы был высокого мнения.
На один из вторников, где по обычаю велись литературные разговоры за
чайным столом, украшением которого была старшая дочь хозяина7, Н. С. Лесков
явился с рукописью «Божедомов», т. е. с повестью из духовного быта.
Ни для кого из присутствующих, кроме меня, быт этот не был близко знаком;
но все с таким наслаждением слушали чтение «Божедомов», что и не заметили,
как часы пробили уже полночь.
Часть этой рукописи автор тут же отдал для помещения в «Сын Отечества»,
где она и была напечатана8.
В то время Н. С. Лесков служил в Ученом комитете Министерства народного
просвещения, вместе с В. Г. Авсеенкою и Болеславом Маркевичем. С последним
как раз тогда приключился известный инцидент по аренде «С.-Петербургских]
ведомостей», отобранных у Корша, повлекший за собою невольное удаление
покойного Маркевича со службы.
Страшно возмущен был этим «инцидентом» Н. С. Лесков и едва ли не он был
первою причиною, что почивший писатель порвал связи со службою и с самим
Катковым; едва ли не отсюда начался перелом в его взглядах и убеждениях...

С Ф. Либрович
ПИСАТЕЛЬ-ЧТЕЦ
В начале восьмидесятых годов сборным пунктом звезд русского литератур¬
ного мира был дом графа Алексея Бобринского в Петербурге. Это был своего
рода «петербургский салон» — вроде тех литературных салонов, которыми
так славится Париж. Граф и графиня Бобринские1 были большими знато¬
ками и любителями литературы. В отличие от многих других аристократов
Петербурга, державшихся «подальше» от литературы и литераторов и смо¬
тревших немного свысока на литературную братию, граф и графиня пред¬
почитали присутствие литераторов на своих вечерах присутствию многих
высокопоставленных лиц, за которыми гнались столичные великосветские
кружки. На вечерах у Бобринских рядом с генералами, увешанными ордена¬
ми, выдающимися сановниками и представителями разных кругов русского
high-life а2, щеголявшими в безукоризненных костюмах от Тедески — всегда
можно было встретить скромные фигуры небрежно одетых и очень свободно
себя державших в обществе — И. А. Гончарова, А. Н. Майкова, Н. С. Лескова,
Д. Д, Минаева, Н. Н. Страхова, подражавшего в манерах и костюме аристократам
Д. В. Григоровича, переводчика «Фауста» Струговщикова и некоторых других
из числа известных тогда писателей.
По своему характеру «вторники» у графа Бобринского носили исключительно
литературный отпечаток, так как на этих «вторниках» читались новые произ¬
ведения, обсуждались и подвергались критике всевозможные литературные
явления, велись беседы на литературные темы и т. п.
Душою этих вторников и одним из аккуратнейших их посетителей был
Н. С. Лесков. Обладая замечательным умением занять любое общество своими
рассказами и своею полною остроумия беседою, Лесков был у Бобринских своего
рода persona grata3, так как его присутствие обеспечивало успех вечера и общее
оживление: Лесков удивительно умел привлекать всех к участию в беседе и на¬
ходил всегда одинаково занимательные для всех темы.
В 1875 году на вечерах у Бобринских появился новый гость: граф Алексей
Константинович Толстой, только что приехавший в Петербург из-за границы4,
где он постоянно проводил время в странствиях по разным минеральным
водам. В то время А. Толстой еще не имел такой популярности, какую приоб¬
рел впоследствии. Его хорошо знала аристократия, но масса публики о нем
слышала мало. Знали же его, главным образом, как автора интересного романа
316

ПИСАТЕЛЬ-ЧТЕЦ
Россия
ss
в мемуарах
«Князь Серебряный» и мелких стихотворений, между тем как его знаменитую
трилогию считали очень умною, но очень скучною вещью. Никто в то время
не подозревал, что пьесы А. Толстого могут иметь такой громадный и проч¬
ный успех на сцене, какой выпал на их долю почти двадцать лет спустя после
смерти автора.
Граф Алексей Толстой стал усердно бывать в книжном магазине М. О. Воль¬
фа, не столько для покупок, сколько для бесед с Маврикием Осиповичем и его
гостями-писателями.
В одно из таких посещений гр. Алексей Толстой застал у Вольфа Гончарова
и Лескова, с которыми он разговорился тут же, у прилавка. Разговор, конечно,
коснулся литературы. А. Толстой, со свойственною ему живостью, несмотря
на точившую его уже тогда болезнь, старался узнать у Лескова и Гончарова все,
чем интересовались тогда литературные сферы, расспрашивал по очереди про
всех писателей и, наконец, коснулся Писемского. Как Гончаров, так и Лесков были
близкими друзьями и ярыми поклонниками автора «Тысячи душ» и «Взбаламу¬
ченного моря» и с негодованием рассказывали о травле, которой подвергался
в то время Писемский со стороны критики.
—	Правда ли, что талант Писемского заметно вянет? — спросил Толстой.
Лесков резко запротестовал против подобного мнения и сослался, между
прочим, на новейшее в то время произведение Писемского, — пьесу «Про¬
свещенное время»5.
—	Везде, где только Писемский ни читает эту свою новую пьесу, — рас¬
сказывал Лесков, — он производит фурор, и пьеса, несомненно, будет иметь
крупный успех на сцене.
—	А разве Писемский еще в Петербурге? — спросил Толстой.
—	Да, он приехал из Москвы хлопотать в цензуре относительно своей пьесы,
но пока тщетно, — объяснил Лесков6.
—	Я хотел видеться с ним, но до сих пор не успел, — заметил граф А. К. Тол¬
стой. — Говорят, Писемский прекрасно читает свои произведения? — прибавил он.
—	Да, он действительно не только великий писатель, но и великий чтец, —
подтвердил Лесков. — Так, как он, у нас никто не умеет читать.
Писемский на самом деле был замечательным чтецом, и в его мастерском
чтении каждая вещь производила сильное впечатление.
—	Сегодня вторник, обычный jour fixe у Бобринских, — сказал Толстой, — вот
хорошо бы на сегодняшний вечер пригласить Писемского. Он бы нам прочел
свою пьесу, о которой теперь говорит уже весь Петербург. Утверждают, будто
эта пьеса — политический памфлет.
Лесков выразил сомнение, примет ли Писемский приглашение на вечер. Он
знал нелюбовь автора «Мещан» к великосветским кружкам, часто слышал, как
317

С. Ф. ЛИБРОВИЧ
мемуарах
Писемский выражался, что «ходить по аристократам — не дело писателя» и что
на писателей в так называемом «хорошем» обществе привыкли смотреть свысока,
несмотря на мнимое будто бы к ним уважение. По всем этим соображениям
Лесков полагал, что Писемский не отзовется на приглашение графа.
—	Когда речь идет о чтении его пьесы, Алексей Феофилактович становится
сговорчивее; он уже принял приглашение у Похвисневых и других, — заметил
Гончаров и взялся быть посредником в приглашении Писемского к Бобринским.
Граф Толстой уговорил Лескова и Гончарова тотчас же отправиться вместе
с ним к Бобринским, чтобы переговорить с графом и графинею Бобринскими
и условиться относительно предполагавшего «чтения» пьесы Писемского.
—	Мы застанем графа и графиню как раз за завтраком, — объяснил Тол¬
стой, — и они, конечно, будут очень рады вас видеть, господа.
Лесков под каким-то предлогом отклонил приглашение. Поехал с Алексеем
Толстым один только Гончаров.
И вот за завтраком у Бобринских Гончаров набросал следующую записку:
«Вторник. Только что отправил к вам записку по городской почте, любез¬
нейший Алексей Феофилактович, о предполагающемся чтении вашей драмы
у г. Похвиснева7, как другое общество ищет удовольствия слышать вас. Это
именно графиня и граф Алексей Константинович Толстой (автор “Грозного”)
и граф и графиня Бобринские, у которых я пишу эту записку. Вероятно, вы
не откажете в этом удовольствии такой достойной аудитории.
Если вы согласитесь, то дайте знать теперь же с этим посланным о том,
можете ли вы прочитать драму сегодня, во вторник, или нет.
Ответ ваш потрудитесь адресовать на имя графа Алексея Константиновича
Толстого, который получит вашу записку, и если чтение будет нынче вечером,
то графиня, его жена, останется на нынешний вечер здесь; в противном случае,
т. е. если вы не можете сегодня, она уедет, и чтение отложится на несколько дней.
Граф Бобринский хотел побывать у вас сам, а граф Толстой, которого вы вы¬
зовете, представит вас семейству гр. Бобринских. Да или нет? И я приду часов
в 10, а вы бы пожаловали часов в девять.
Ваш Ив. Гончаров».
Опасаясь, что одного письма Гончарова мало для того, чтобы заставить
Писемского приехать, граф А. К. Толстой приписал на том же письме:
«Надеюсь, любезный Алексей Феофилактович, что вы нам не откажете,
и я буду вас ожидать у Бобринских, на Михайловской площади, в доме Лазарева.
Туда же прошу вас прислать ответ ваш на эту записку. Я был у вас, а третьего
дня видел вас в театре и сходил в вам в антракт, но не нашел.
Искренно вам преданный
Ал. Толстой».
318

В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Россия\^в мемуарах
Писемский принял приглашение, и чтение «Просвещенного времени» со¬
стоялось у Бобринских в тот же вечер. Пьеса имела у избранной аудитории,
частью благодаря мастерскому чтению автора, выдающийся успех. Но, что для
Писемского было особенно важно, в числе его слушателей нашлись влиятель¬
ные люди, которые, благодаря посредничеству графа А. К. Толстого, устранили
цензурные препятствия, тормозившие постановку пьесы на сцене8. Спустя
несколько месяцев после этого пьеса была поставлена на сцене Малого театра
в Москве и имела большой успех9.
Приглашению графа А. К. Толстого Писемский, очевидно, придавал особенное
значение, так как сохранил его письмо в числе немногих писем, которые были
найдены в небольшом свертке после смерти автора «Тысячи душ»10.
С графом А. К. Толстым, после вечера у Бобринских, Писемский уже больше
не встречался: больной граф уехал в свое черниговское имение, Красный Рог,
и там скончался 28 сентября 1875 года на пятьдесят девятом году жизни.
С. Ф. Либрович
В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Когда Тургенев, приехав в Петербург из Парижа, в 1878 году, спросил, где
можно видеть «в сборе» петербургских литераторов, друзья великого писате¬
ля очутились в большом затруднении. В то время в Петербурге, да и вообще
в России, не было ни настоящего литературного клуба, ни организованных
и санкционированных правительством литературных обществ или кружков, где
писатели могли бы сходиться и обсуждать свои нужды и потребности и вопро¬
сы, относящиеся к писательской профессии, или просто встретить друг друга,
поговорить, потолковать. Сотрудники отдельных журналов и газет группиро¬
вались вокруг редакций изданий, в которых они работали, и туда не только
нельзя было проникнуть не принадлежавшему к данному изданию, но даже
многие не постоянные сотрудники с трудом могли попасть на редакционные
заседания. Бывали, правда, иногда собрания литераторов у графа Бобринского,
у Лескова, А. Милюкова, Полонского1 и др., но эти собрания имели характер
случайных литературных вечеров, где читались литературные произведения,
декламировались стихи, но где редко подвергались обсуждению какие-либо
литературные или общественные вопросы.
Своего собственного пристанища, собственного клуба у петербургских лите¬
раторов не было, если не считать трактира «Капернаум», в котором собирались
319

С. Ф. ЛИБРОБИЧ
РоссияК^в мемуарах
преимущественно «газетные литераторы» с Минаевым во главе, и ресторана
«Малый Ярославец», где, в особом кабинете, проводили часто вечера «генералы
от литературы» восьмидесятых годов, группировавшиеся вокруг Некрасова.
Рядом с этими трактирными и ресторанными собраниями, но совершенно
независимо от них, существовали собрания писательской братии в так называ¬
емом «литературном почти-клубе».
«Литературный почти-клуб»! Немного уже осталось в живых из тех, которые
помнят этот своеобразный клуб; еще меньше тех, которые бывали в этом клу¬
бе, принимали участие в его заседаниях и совещаниях. Да многим неизвестно
даже самое название «литературный почти-клуб», хотя в семидесятых годах
м[инувшего] столетия] оно среди петербургских писателей было очень попу¬
лярно. «Литературный почти-клуб», или, как другие его называли, «Маврикиева
каморка», — это было крошечных размеров помещение, всего в 2 аршина ши¬
рины да 2Уг — длины, в Гостином дворе, № 18, где в то время — в семидесятых
годах — помещалось русское и французское отделение книжного магазина
Маврикия Осиповича Вольфа. Помещение это, отделенное от магазина стеклян¬
ною дверью с маленьким окошком посередине, фактически служило кабинетом
М. О. Вольфа. Тут он вел все свои издательские дела, тут он давал распоряжения
многочисленным своим служащим, заведующим и управляющим, здесь велись
переговоры с писателями и художниками, обдумывались и обсуждались планы
новых изданий и проч., и проч. По вечерам, а нередко и днем, этот чисто деловой
кабинет превращался в место собрания петербургских литераторов всех рангов,
всех течений и направлений.
Литературный мир Петербурга знал превосходно М. О. Вольфа; большинство
представителей этого мира были очень близки с деятельным издателем и кни¬
гопродавцем. В разговорах между собою тогдашние литераторы никогда почти
не называли Вольфа по фамилии, а всегда ограничивались именем и отчеством,
как это принято в отношении очень близких и известных лиц. «Маврикий Осипо¬
вич» был вообще одним из самых популярных людей в Петербурге: его отлично
знали все, сколько-нибудь прикосновенные к литературе или книге, его знал
весь петербургский чиновничий мир, вся аристократия. Его знали — и именно
по имени и отчеству — даже... петербургские извозчики.
По этому поводу известный писатель-этнограф С. В. Максимов держал
оригинальное пари: однажды, после завтрака в «Малом Ярославце», Максимов,
выходя на улицу, поспорил с Некрасовым и Салтыковым, что достаточно извоз¬
чику сказать: «поезжай к Маврикию Осиповичу» — и любой извозчик довезет
до книжного магазина Вольфа. Стали спрашивать извозчиков, стоявших у подъ¬
езда: все, точно сговорившись, брались довезти до «Маврикия Осиповича», все
уверяли, что знают «Маврикия Осиповича». И Максимов выиграл пари.
320

В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Россия
S5
в мемуарах
Большинство петербургских литераторов частенько заходило в книжный
магазин Вольфа побеседовать с «Маврикием Осиповичем», узнать о новостях
литературного мира за границею, осведомиться об успехе тех или других книг
или просто потолковать с опытным, старым книгопродавцем и издателем,
имевшим обширный круг знакомства в сферах, читающих книги и интере¬
сующихся литературою. Постепенно эти посещения литераторов приняли
характер целых сборищ. Многие из писателей назначали друг другу свидания
у Вольфа, многие тут же вели длинные споры по литературным вопросам, —
и мало-помалу книжный магазин Вольфа превратился как бы в литературный
центр Петербурга.
Своих литературных гостей Вольф принимал в упомянутом крошечном
своем кабинетике, где, строго говоря, места и воздуха было много-много для
3-4 человек, но где нередко собиралось человек десять и больше.
В непринужденной, часто очень громкой и оживленной беседе, здесь ино¬
гда засиживались до 1-2 часов ночи, к величайшему огорчению вольфовских
артельщиков, которым приходилось из-за этого дежурить в непоказанное время.
Как-то раз, поздно ночью, в самый разгар такого заседания, к магазину
Вольфа неожиданно подкатила коляска грозного петербургского градоначаль¬
ника Трепова. Войдя быстрым шагом в магазин и заметив в открытую дверь
кабинета собравшихся, Трепов сказал:
—	Да у вас, Маврикий Осипович, здесь почти клуб!..
С легкой руки Трепова собрания у Вольфа и получили название «литератур¬
ного почти-клуба», — название, которое упрочил за ним Лесков.
Роясь в моем маленьком литературном архиве, заключающем в себе письма
многих писателей, с которыми мне приходилось встречаться на моем жизненном
пути, я еще недавно наткнулся в одном из писем Н. С. Лескова на следующее
место: «...об этом я собираюсь подробнее поговорить в нашем литературном
почти-клубе...» Это же название сохранилось в записке Сергея Атавы, в одной
из эпиграмм Д. Д. Минаева, в мемуарах П.Н. Полевого и т. д.2 Вообще оно
в семидесятых и начале восьмидесятых годов было в частом употреблении
в писательских кружках.
Насколько популярными были тогда собрания в этом литературном «почти-
клубе», свидетельствует следующий факт.
В 1878 году, в начале зимнего сезона, Вольфа «пригласили» в пресловутое
Третье отделение, ведавшее политическими делами.
—	По полученным нами сведениям, — обратился к Вольфу принявший его
шеф жандармов генерал Мезенцев, — у вас, в вашем книжном магазине, возник
какой-то клуб. Прежде всего скажите нам, если это не тайна, кто основатель
этого клуба?
321

С.Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
мемуарах
—	Градоначальник, генерал Трепов, — ответил Вольф, который знал хорошо
Мезенцева как постоянного клиента своего книжного магазина и по самому
характеру приема решил, что допрос не имеет особенно серьезного характера.
—	Как так? — удивился Мезенцев.
Тут Вольф рассказал о случайном посещении Треповым книжного магази¬
на в то время, когда там, по обыкновению, собралось несколько литераторов,
и о том, что именно Трепову пришла мысль назвать это собрание «литературным
почти-клубом».
—	Да, по полученным нами сведениям, у вас в магазине ведутся политические
разговоры, — продолжал Мезенцев.
—	Разговоры ведутся в моем книжном магазине всевозможные, — и о лите¬
ратуре, и о политике, — ответил Вольф, — и даже, — прибавил он, — удостоивая
мой магазин своим посещением, ваше превосходительство неоднократно сами
вели подобные разговоры.
—	Да, да... конечно... Мы и не придаем значения полученному сообщению, —
возразил Мезенцев, — и я пригласил вас сюда только для того, Маврикий Оси¬
пович, чтобы сказать вам дружески: «Будьте осторожнее»... Вы знаете, в какое
мы живем время...
—	Так что же, ваше превосходительство, разве вывесить мне плакат в мага¬
зине: «Просят не разговаривать»?.. Но ведь в числе посетителей моего магазина
бывают даже министры, великие князья, и они же сами часто принимают участие
в разговорах... Приказать им молчать неудобно...
—	Нет, нет, ничего подобного... «Осторожно» относится только к вашему
писательскому клубу, — сказал Мезенцев.
Из дальнейшего разговора Вольф убедился, что «дело» возникло по доносу
лица, очевидно, как-нибудь случайно попавшего в заветный кабинет и что Тре¬
тье отделение вызвало его, Вольфа, только после того, когда собрало справки
о мнимых «политических собраниях» и убедилось, что ничего опасного они
не представляют. О таком взгляде Третьего отделения свидетельствовало то
обстоятельство, что Мезенцев не только не требовал закрытия и прекращения
писательских собраний, но, напротив, подчеркнул, что вызов Вольфа отнюдь
не должен быть понят как желание «стеснить» или наложить veto на невинные
разговоры. Третье отделение заботилось о своей репутации учреждения, кото¬
рое преследует только крамольников, или, как тогда принято было выражаться,
«нигилистов», но благосклонно относится ко всем «мирным гражданам»...
* * *
Кто только из литераторов и публицистов восьмидесятых годов не перебывал
в литературном «почти-клубе»! Убеленные сединами корифеи русского печатного
слова и маленькие звездочки литературного мира, старые опытные писатели
322

В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Россия
&
в мемуарах
и начинающие авторы, — словом, за немногими исключениями, вся литературная
братия. Но не все на одинаковых условиях: были в «почти-клубе» и постоянные
посетители, так сказать, действительные члены, были и случайные, лишь гости.
Число бывавших у Вольфа писателей было так велико, что к нему вполне
были применимы слова, сказанные за много лет до него Измайловым книго¬
продавцу Смирдину:
Когда к вам ни придешь,
То литераторов всегда у вас найдешь,
И в умной дружеской беседе
Забудешь иногда, ей-ей, и об обеде!3
«Почти-клуб» не имел никакого устава; вступление в него новых членов не было
обставлено никакими формальностями; баллотировок не требовалось. Но, тем
не менее, чувствовалась известная сплоченность постоянных посетителей. И не¬
желательного гостя, стремившегося попасть в число «избранных», встречали так
холодно и давали ему так деликатно, но в то же время столь ясно понять, что
он лишний, — что он быстро исчезал. В книжном магазине Вольфа мог бывать,
конечно, каждый, но в заветную «каморку», где заседали писатели, доступ был
строго обставлен двумя цензами: литературности и... порядочности.
Определенной политической программы кружок, собиравшийся у Вольфа под
наименованием литературного «почти-клуба», не имел. В этом кружке бывали
люди самых разнообразных политических взглядов и воззрений, но в общем
все же преобладала в нем прогрессивная нотка, умеренно либеральная среда.
Во второй половине восьмидесятых годов на собраниях у Вольфа особенно
частыми посетителями бывали: И. А. Гончаров, Д. В. Григорович, С. В. Максимов,
Д. Д. Минаев, Н. С. Лесков, П. И. Вейнберг, переводчик «Фауста» Струговщиков,
секретарь «Голоса» и бывший редактор «Иллюстрации» В. Р. Зотов, Майков,
Модестов, Полонский, Плещеев, Данилевский. Нередко заглядывали туда же
Салтыков, Карнович, Крестовский. В каждое свое пребывание в Петербурге
непременно заходили: Писемский, Островский, Мельников-Печерский, знаток
искусства и автор цыганских песен А. Н. Андреев и др.
Позднее к этим своего рода завсегдатаям «почти-клуба» присоединились
Терпигорев-Атава, Вас.Ив. Немирович-Данченко, Н. Н. Каразин, П. Н. Полевой,
П. И. Вейнберг и др. Нередко появлялись и менее известные писатели-публици¬
сты, в их числе пресловутый король репортеров Шрейер, политик и переводчик
Вильде, иностранный обозреватель «Голоса» Загуляев, редактор «Северной
пчелы» П. С. Усов, Шелгунов, многие профессора и пр., и пр. Изредка заходил
несравненный рассказчик И. Ф. Горбунов и многие другие. Беседы в кругу таких
людей представляли, конечно, громадный интерес.
Душою литературного «почти-клуба» был Владимир Зотов, поэт, романист,
драматург, критик, историк, литератор, публицист, редактор по очереди целого
323

С.Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
W
в мемуарах
ряда газет и журналов, сотрудник энциклопедических словарей Толля и Бе¬
резина4, служивший в то время у Краевского в «Голосе», в качестве редактора
хроники газеты. Всесторонне образованный, обладавший энциклопедическими
познаниями, изучивший в совершенстве классические и новейшие языки, тща¬
тельно следивший за иностранными литературами, — Зотов охотно делился
своими огромными познаниями со всеми посетителями «почти-клуба», обра¬
щал их внимание на выдающиеся литературные новинки и т. д. В душе это был
истинный поэт и добрейшего сердца человек, литературная карьера которого,
начавшись с блестящих надежд и ожиданий (Зотов учился в лицее, где его
считали преемником Пушкина), закончилась амплуа скромного газетного ра¬
ботника... Но он никогда не жаловался на судьбу и в стихотворном экспромте
так сам себя определил:
Вот и он — Владимир Зотов,
Чужд житейских всех расчетов.
Жаром юноши согрет,
До седых волос доживший,
Ничего не прикопивший
Про запас для дряхлых лет, —
Разве это не поэт!
Современник Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Белинского, свидетель литератур¬
ных дебютов Гончарова, Тургенева, Достоевского, Льва Толстого, Писемского,
Майкова, Полонского и др., Зотов нередко брал из запаса своей обширной па¬
мяти ценные и интересные воспоминания и сообщал их своим собеседникам.
С Маврикием Вольфом он был очень дружен, всегда тепло относился к его
издательским трудам и отмечал их в редактировавшихся им изданиях сочув¬
ственными отзывами. В «почти-клубе» он считался вице-председателем, хотя
никаких выборов там и не было.
* * *
Наиболее многочисленными бывали собрания в «почти-клубе» в приезды в Пе¬
тербург Островского. «Только здесь и видишь братьев-писателей, — говорил
знаменитый драматург, жалуясь, что, приезжая в Петербург, не встречает нигде
своих сотоварищей по перу. — У нас в Москве знаешь, по крайней мере, наверняка,
в каком трактире бывает тот или другой из наших, а у вас в Петербурге и того
нет: разбрелись вы все по разным “палестинам”: кто у Панкина засиживается,
кто в “Малом Ярославце” проводит время, кто в “Капернауме” пробавляется...
Изволь-ка всюду искать!..»
Во время одного из приездов Островского, по его инициативе, заговорили
о создании настоящего литературного клуба. Против этого проекта восстал Сал¬
тыков. «Раз клуб будет иметь связь с литературою, — говорил Салтыков, — нам
324

В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Россия
&
в мемуарах
его не разрешат иначе, как “под цензурою’’ а какой же это клуб, где того и гляди...
рот тебе замажут красными цензорскими чернилами?!» Лесков в свою очередь
усомнился, возможно ли будет соединить различные литературные партии
в одном и том же клубе. Зотов, напротив, горячо отстаивал мысль о клубе,
но предлагал не называть клуба «литературным», так как слово «литература» само
по себе представляет-де нечто опасное в глазах того «начальства», к которому
придется обратиться за разрешением устава, а потому он предлагал придумать
другое, более невинное название.
Под влиянием этих разговоров зародилась мысль об учреждении клуба ху¬
дожников, который явился бы сборным пунктом для литераторов, художников
и актеров. Клуб этот, открывший затем свои действия в роскошном помещении
на Гагаринской набережной5, возник таким образом в недрах «почти-клуба».
Но ожидания, что он сделается центром литературы и искусства, местом взаим¬
ного обмена мыслями между лицами, так или иначе причастными к искусству,
не оправдались: клуб художников превратился в шаблонный петербургский клуб,
в котором главную роль играли буфет, танцы, карточная игра да спектакли. Из
«светил» литературы бывали здесь немногие, но зато новоучрежденный клуб
усердно посещался молодыми тогда писателями, с Каразиным, Немировичем-
Данченко, Майновым и другими во главе.
* * *
В самом «почти-клубе» состав посетителей постоянно обновлялся новыми
лицами. В нем стали появляться Клюшников, Бол[еслав] Маркевич, Краевский,
Бильбасов, Случевский и мн[огие] друг[ие].. Не изменяли ему Гончаров и Лесков.
Последний стал при этом все чаще «демонстрировать» (как он выражался)
в «почти-клубе» разных, как говорил Атава, «уродов»: приедет из провинции
какой-нибудь самородок-поэт — Лесков непременно привозил его в «почти-
клуб» на показ; появится в литературе какой-нибудь новый талант — Лесков,
познакомившись, ведет молодого товарища на вечернее собрание у Маврикия
Осиповича и тут знакомит с другими писателями. Особенно, однако, любил
Лесков приводить в «почти-клуб» навещавших его, приезжавших из провинции,
«батюшек», среди которых автор «Архиерейских мелочей» пользовался в то время
огромною популярностью.
В числе посетителей «почти-клуба» довольно резко выделялся и своею
внешностью, и своею манерою говорить фельетонист и передовик «Голоса»
по иностранной политике М. А. Загуляев, фельетоны которого об иностранной
жизни и литературе читались очень бойко и ожидались читателями «Голоса» с не¬
терпением. Одетый всегда с иголочки, вытяшутый в струнку, в высшей степени
корректный в обращении и в выражениях, Загуляев скорее походил на дипломата,
325

С. Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия\^в мемуарах
нежели на публициста и фельетониста. Его называли не иначе, как «русский
француз» или «француз из “Голоса”». Рьяный почитатель Франции и фран¬
цузов, он любил, при каждом удобном случае, ссылаться на пример Франции,
что со стороны С. В. Максимова вызывало стереотипно повторявшуюся фразу:
— Что очень хорошо по-французски, то выходит очень скверно по-русски.
Сравнительно редко заходил в «почти-клуб» Г. К. Градовский, фельетоны
которого в «Голосе», под псевдонимом Гамма, производили тогда сенсацию.
Случалось, что публика, находившаяся в магазине Вольфа, узнав, что там, в чис¬
ле собравшихся литераторов, находится Гамма-Градовский, нарочно ожидала,
когда окончится собрание «почти-клуба», чтобы посмотреть модного, бойкого
фельетониста, и интересовалась подчас Гаммою-Градовским больше, нежели
Гончаровым и всеми остальными писателями...
Наездами в Петербург бывал на собраниях «почти-клуба» Евгений Марков,
которого направление министерства гр. Д. Толстого заставило оставить педаго¬
гическую службу и поселиться в глуши, в ГЦиграх, Курской губ[ернии], где он
стал видным земским деятелем. В этой глуши Марков внимательно следил за
всеми проявлениями жизни, за всеми литературными событиями и тщательно
отмечал все более важное в своих фельетонах в «Голосе», освещая каждое событие,
каждое явление с критической точки зрения. Фельетоны Маркова, печатавшиеся
в эпоху наибольшего развития и значения газеты Краевского, обратили на себя
общее внимание и читались нарасхват, делая имя Маркова популярным в самых
широких сферах.
Приезжая от времени до времени в Петербург из своей глуши, Марков
каждый раз заходил в «почти-клуб». Появление его придавало всегда особый,
серьезный оттенок беседам. Марков держался довольно гордо, ненавидел «шутов¬
ство» Минаева и старался давать разговорам характер политической полемики
по волновавшим тогда общество вопросам. Особенно ярко это проявилось
в 1881 году, когда гр. Игнатьев вызвал Маркова в Петербург для выработки
проектов по питейному и переселенческому вопросам, и автор «Черноземных
полей» был одним из 6 лиц, избранных для защиты в заседании Государственного
совета выработанных «сведущими людьми» проектов6.
Читал Марков очень много, и целыми тюками ему высылались книги сначала
в ГЦигры, затем в Воронеж (где он занял должность управляющего отделением
Дворянского и Крестьянского земельных банков)7.
Беседы «почти-клуба» принимали очень оживленный характер, когда явля¬
лись Стахеев и Аверкиев.
Стахеев — тогда редактор «Нивы» — всегда веселый, довольный, жизне¬
радостный, умел давать беседам такое направление, что они принимали вид
настоящих литературных дебатов, часто затрагивавших предметы веры. Сильно
326

В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Россия
в мемуарах
и искренно верующий, Стахеев любил говорить о религии, религиозных веро¬
ваниях и охотно возвращался к этой теме.
Аверкиев держал себя сравнительно гордо, стараясь как будто придавать
вес каждому своему слову.
Изредка появлялся среди посетителей «почти-клуба» и Достоевский, —
но сидел недолго и говорил мало. Полемический задор обычных бесед, очевидно,
не нравился Достоевскому, и он точно старался всегда подчеркнуть свое изо¬
лированное положение среди других гостей Вольфа.
* * *
Особенное оживление в жизнь кружка, собиравшегося в крошечной «Мав-
рикиевой каморке», вносили приезды Писемского, который от времени до
времени посещал Петербург, преимущественно по издательским своим делам.
Превосходный чтец, любивший щегольнуть уменьем художественно читать,
Писемский превращал вечера «почти-клуба» в настоящие литературные со¬
брания, на которых автором «Взбаламученного моря» читались отрывки из его
собственных произведений и из произведений других писателей, стихотворения
и пр. Умело, выразительно и глядя поочередно в глаза своим слушателям, точно
желая убедиться, внимательно ли они слушают, Писемский читал иногда целый
час, почти до утомления.
В то время как раз печатался в «Пчеле» роман Писемского «Мещане»8,
и Писемский с особенным наслаждением знакомил своих слушателей с новыми
главами романа.
Слава Писемского как первоклассного писателя к этому времени уже на¬
чинала было меркнуть: появились новые птицы, новые песни9. Но в кругу
посетителей «почти-клуба» Писемского продолжали считать звездою первой
величины. Это чувствовалось и в отношениях к нему, и в разговоре. В особен¬
ности Лесков старался всеми силами показать Писемскому, что он считает его
крупным, великим писателем. Он не находил слов, чтобы достаточно выразить
свое преклонение перед Писемским и подчеркнуть, что талант автора «Тысячи
душ» не только не идет на убыль, но, напротив, крепнет. Но и Гончаров, Григо¬
рович, Майков, Зотов, Данилевский, специально приходившие в «почти-клуб»
«послушать» Писемского, и др[угие] громко выражали свой восторг Писемскому.
Писемский принимал все расточавшиеся похвалы с притворным равноду¬
шием, как должную дань своему таланту, но в то же время с горькою ирониею
замечал, что у него появились в литературе лютые враги, которые, завидуя его
успеху, желали бы как-нибудь восстановить против него читателей, в особен¬
ности молодежь.
Молчаливый обыкновенно Гончаров редко пускался в суждения, но раз
его удавалось «раскачать», как выражался Минаев, он выказывал себя таким
327

С.Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
5
в мемуарах
тонким художественным критиком, таким глубоким знатоком, какие встречаются
редко. Тут уж Гончаров, не стесняясь, заявлял, что лучшие времена творчества
Писемского он относит к тому периоду, когда автор «Тюфяка» оставался чистым
художником и не занимался обличениями10.
—	Правой по-моему, не дело художника пускаться в изображении разных мел¬
ких негодяев, вовсе не составляющих типов, как не дело из грязных случайных
анекдотов создавать картину жизни. Вам, Алексей Феофилактович, как большому
кораблю — не место плавать в маленькой луже: вы созданы для крупного моря.
В особенности резко отзывался Гончаров о драматических произведениях
Писемского. Несмотря на успех, которым пользовались пьесы Писемского «Под¬
копы», «Финансовый гений»11 и др., Гончаров находил, что все это — памфлеты,
которые Писемский должен бы вычеркнуть из своего литературного формуляра,
и выражал опасение, что, увлекшись мишурным сценическим успехом, Писем¬
ский превратился в мелкого русского Скриба — драматического ремесленника,
которого быстро позабудут12.
Писемский горячо отстаивал достоинства своих пьес. Мало того: он находил,
что его пьесы до некоторой степени гражданский подвиг, ибо-де обязанности
писателя изобличать всех эксплуататоров, концессионеров, биржевиков и пр.,
и если бы его, Писемского, спросили, какое из своих произведений он ставит
выше всех, то он назвал бы «Финансового гения», т. е. то самое произведение,
которое близорукая редакция «Русского вестника» не захотела поместить
на своих страницах.
Такого рода литературные споры возгорались при каждом почти посещении
Писемского. Виноват был частью сам Писемский, который как будто вызывал
присутствовавших на то, чтобы они говорили о нем, о его произведениях. В этом
отношении он являлся прямою противоположностью Гончарову, который терпеть
не мог, когда кто-либо касался в разговоре его произведений.
Во время споров и разговоров все часто обращались к Маврикию Осиповичу
Вольфу с предложением высказать свое мнение, — мнение, так сказать, посто¬
роннего, беспристрастного лица.
—	Мы, — острил Минаев, — актеры, наш же Маврикий — публика: вот по¬
слушаем, что она скажет.
Маврикий Осипович, высказывая какое-нибудь мнение, обыкновенно под¬
черкивал, что у него на литературу и на литературные произведения два взгляда,
две точки зрения: точка зрения книгопродавца и точка зрения человека, любящего
литературу, беспристрастного, в своем роде, библиофила в широком смысле
слова. Так, напр[имер], Вольф указывал, что известный роман Крестовского
«Петербургские трущобы»13, на который в то время был особенно усиленный
спрос, является с точки зрения книгопродавца и большой публики выдающимся
328

В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Россия мемуарах
произведением, но с точки зрения просвещенного читателя, с хорошим лите¬
ратурным вкусом, произведение это не более как сенсационный роман, вроде
«Парижских тайн», «Тайн Мадрида» и т.п.14 Как книгопродавец и издатель, он,
Вольф, большой почитатель Крестовского, но как человек и любитель литера¬
туры — он ставит его невысоко.
«Двойная» точка зрения дала повод Минаеву сочинить целый ряд экспром¬
тов, а вместе с тем вызвала горячий спор, в котором, между прочим, принял
участие редкий гость «почти-клуба», тогда еще сравнительно мало известный
Владимир Соловьев. Немного мистик, Соловьев выступил рьяным защитником
того взгляда, что о каждом художественном произведении можно иметь, по¬
мимо личной воли и желания, два почти противоположных мнения. Напротив,
Гончаров доказывал, что это невозможно. Любопытно, однако, что сам же он
на следующий день прислал Вольфу довольно длинное письмо, в котором за¬
являл, что спор о «двойной точке зрения» не дал ему покоя всю ночь и что он
пришел к заключению, что Соловьев — прав, и что он, Гончаров, пораздумав,
вполне признает право за «двойственным взглядом» и рад, что книгопродавческий
взгляд не заглушил в Вольфе чувства и взгляда читателя.
Спор о «двойственном взгляде» быстро распространился среди тогдашних
петербургских литераторов и публицистов. Об этом можно было судить по не¬
ожиданным посещениям в течение следующих дней «почти-клуба» такими
писателями, которые обыкновенно там не бывали и которые приходили для
того только, чтоб высказать свое мнение о данном вопросе. В числе последних
были Бильбасов, Михайловский и др.
Но разговоры и споры в «почти-клубе» далеко не ограничивались только
литературными вопросами и переходили очень часто в область политики и вну¬
тренней жизни России.
— Хорошо, что эти стены не имеют ушей, — заметил как-то раз Зотов, — а то
нас всех, как злейших нигилистов, упекли бы туда, откуда нет возврата...
* * *
Мечты о представительном строе правления, о конституции, занимавшие пе¬
тербургское интеллигентное общество конца семидесятых годов, отразились
и на скромных беседах вольфовского «почти-клуба». Выписывавшиеся тогда из-за
границы для разных высокопоставленных лиц немногие, имевшиеся в продаже,
иностранные сочинения о государственном строе, слухи, носившиеся по городу,
сплетни, которые разносили некоторые лица, бывавшие в высших сферах, — все
это давало богатую пищу и для разговоров.
После Русско-турецкой войны всем казалось, что конституция — дело уже
в принципе решенное, и что недостает только подписи под соответственным
329

С.Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
W1
в мемуарах
государственным актом. Рассказывали даже, что уже решено для будущей «па¬
латы народных представителей» приобрести дворец великой княгини Екатери¬
ны Михайловны, что на Михайловской площади, и что художнику Микешину
поручено составить проект памятника конституции, который должен быть со¬
оружен на площади перед зданием палаты... Слухи, один чудовищнее другого,
передавались как несомненные факты. Газетам было строго предписано ничего
не писать о предполагаемой конституции, а цензура не пропускала ни одной
книги, в которой были хотя бы отдаленные намеки на конституцию, — это еще
больше усиливало убеждение, что Россия накануне большого государственного
переворота. Тайком читали Чернышевского, Добролюбова, Герцена, иногда между
строк вычитывая указания относительно предполагаемой конституции. И хотя
многие считали, что в России конституция немыслима до тех пор, пока не будет
«третьего сословия», — вера в конституцию охватывала всех все больше и боль¬
ше. И все чаще и чаще в скромной вольфовской «каморке» передавались слухи
о разных бесчинствах в провинции, волнениях, о которых запрещено печатать
и конец которым может-де положить только конституция...
* * *
Когда заходил разговор о печальных событиях современной русской действи¬
тельности, о притеснениях, которые переживали и печать и общество, Гончаров
всегда вмешивался в разговор и старался доказать, что жизнь вовсе не так плоха,
как ее стараются изобразить, и что, во всяком случае, не сегодня-завтра все бу¬
дет лучше. В его речах ясно сказывался гончаровский герой Райский, который
«все чего-то ждал впереди — не знал чего, но вздрагивал страстно, как будто
предчувствуя какие-то исполинские, роскошные наслаждения, видя картины,
где плещет, играет, бьется другая, заманчивая жизнь, а не та, которая окружает
его»15. В этом отношении мнения и взгляды Гончарова резко расходились с мне¬
ниями Лескова и других, которые все видели в мрачных красках и которым даже
будущая Россия представлялась сплошным, беспросветным, мрачным туманом...
В личных своих разговорах с Вольфом, с глазу на глаз, Гончаров очень часто,
высказывая какую-нибудь мысль, какой-нибудь взгляд, мнение, тут же вынимал
из кармана записную книжку или клочок бумаги и быстро-быстро заносил туда
несколько строк. В особенности он делал это тогда, когда по поводу того или
другого факта, той или другой встречи вспоминал давно прошедшее минувшее,
точно желая отметить что-то им забытое и сохранить его в своей памяти.
— Это уж у меня такая привычка с самых ранних лет моей жизни, — объ¬
яснял он.
Что сталось с этою записною книжкою, с теми клочками бумаги «для памяти»,
к сожалению, мне не известно16.
330

В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Россия
9
в мемуарах
* * *
Неизменным посетителем собраний у Вольфа был теперь забытый, но в свое
время очень типичный мелкий писатель-компилятор, — первенец русской
литературной богемы, Владимир Петрович Бурнашев. Агроном-дилетант, со¬
ставитель первого русского словаря сельского хозяйства, автор бесчисленных
популярных брошюр по сельскому и домашнему хозяйству (частью выпущен¬
ных под псевдонимом В. Попов), в сороковых годах м[инувшего] с[столетия]
деятельный сотрудник «Северной пчелы» и «Отечественных записок», — в то
время, т. е. в семидесятых годах, уже литературный инвалид, которому бук¬
вально из милости давали в разных редакциях мелкую работу, Бурнашев был
усерднейшим рассказчиком анекдотов из жизни писателей, государственных
и общественных деятелей. В его анекдотах, хотя и не всегда вполне достоверных
и полных сплетен, было, однако, много интересных черточек для характеристики
разных лиц. С гордостью рассказывал Бурнашев, что когда-то он был знаком
даже с министрами и сенаторами, что его принимали всюду, как желанного гостя,
с почетом, — а «вот теперь, — прибавлял он, грустно вздыхая, — и на порог
не пускают... Перестали ценить литераторов».
Добрейший, но недалекий и очень наивный, он играл в собраниях писателей
незавидную роль шута, которого терпели, над остротами и анекдотами которого
смеялись, но которого в то же время и остерегались, зная, что Бурнашев, уходя
из собрания, тотчас же записывал каждое слово, иногда немилосердно пере¬
вирая сказанное и приписывая тому или другому писателю такое мнение или
суждение, какого он никогда и не высказывал.
В конце восьмидесятых годов Бурнашев, семидесятилетний старик, при¬
шел однажды в вольфовский кружок очень озабоченный и на расспросы при¬
сутствовавших о причине озабоченности чистосердечно сознался, что он уже
второй год собирает деньги, чтобы купить клавесин и начать учиться на этом
инструменте (на семидесятом-то году жизни!), и вот он узнал, что владелец
намеченного им клавесина отказывается ждать и решил продать инструмент
другому. «Семнадцать рублей собрал, — рассказывал Бурнашев, — часто из-за
этого без обеда оставался, черным хлебом кормился — и все же приходится рас¬
статься с мечтою...» Клавесин стоил сорок три рубля. По предложению Лескова
тотчас же была открыта подписка на поднесение этого клавесина в виде подарка
бедному литературному инвалиду. Бурнашев был в восторге и на самом деле на¬
чал учиться на клавесине, забросив из-за этого и те немногие работы, которые
он имел тогда. Умер этот последний могикан старой литературы, знавший лич¬
но Пушкина, в нищете, в 1888 году17, оставив целые корзины ненапечатанных
рукописей18. За десять лет до смерти Бурнашева Минаев на собрании у Вольфа
написал ему такой экспромт:
331

С.Ф.ЛИБРОВИЧ
Россия
9
в мемуарах
Придет пора, и ты, как все, умрешь,
Но смерть твоя не даст газетам пищи,
И гроба твоего на городском кладбище
Не окружит печально молодежь.
Случевский не почтит тебя своим куплетом,
Как гробовщик-поэт, — вот жребий твой каков!..
И вместо всех торжественных венков
Два-три приятеля лишь явятся с «букетом»...
* * *
Однажды, совершенно неожиданно, в «почти-клуб» явился приехавший из Мо¬
сквы Катков. Как раз в это время носились слухи, что Катков получает какое-то
высшее государственное назначение. Литературный кружок «почти-клуба» от¬
несся к Каткову с сдержанным почтением. Когда же Катков ушел, и вслед затем
начались разговоры о его предполагаемом назначении, Минаев тут же набросал
экспромт под заглавием «Подозрительный слух»:
Слух носится, что очень шибко
Вперед подвинется Катков,
Но это явная ошибка:
Он, как известно, не таков;
Он пятится назад полвека,
Настойчиво, из года в год,
Так от такого ль человека
Нам ждать движения вперед.
Вообще из тех сотен эпиграмм, которые выходили из-под пера Минаева, очень
многие сочинялись им, так сказать, «на лету» во время заседаний в «почти-клубе».
Минаев писал обыкновенно свои эпиграммы карандашом, то на клочке бумажки,
поднятом с пола, то на обрывке газеты, то на обложке какой-нибудь книги и затем
переписывал их, передавая оригинал для «коллекции» либо Зотову, либо Вольфу.
Как-то раз — это было уже в 1881 году — в «почти-клуб» зашел князь
Вяземский, своего рода меценат литературы, основатель Общества древней
письменности, председатель Комитета цензуры иностранной, назначенный
в то время начальником Главного управления по делам печати19. При нем за¬
шла речь о современной печати. Вяземский довольно резко осуждал тогдашних
петербургских журналистов за их «непристойную» полемику. «Вот где богатый
материал для эпиграмм. Вам бы надо охарактеризовать современную печать
в меткой эпиграмме», — обратился к Минаеву Вяземский, вообще друживший
с литераторами или, по крайней мере, очень желавший приобрести популярность
в литературной среде. «Рад стараться», — ответил по-военному Минаев и тут
же набросал эпиграмму п[од] заглавием] «Современная печать»:
332

В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Вой озлобленных фискалов,
На которых нет узды,
Травля бедных либералов,
Клевета на все лады;
Беспаспортные писаки,
Нововременский содом,
Порнографии клоаки —
Сущий Вяземского дом20.
Вяземский, конечно, понял злую насмешку (дом Вяземского, как известно, служил
пристанищем всяких бродяг и отбросов общества), но, как благовоспитанный
человек, сделал вид, что не чувствует себя задетым эпиграммою, и, согласно
желания Минаева, сделал даже на рукописи пометку: «Против напечатания —
ничего не имею».
Эпиграмма появилась в газете Полетики21, но Вяземский долго после этого
в «почти-клубе» не являлся.
Когда Щедрин-Салтыков выпускал какую-нибудь новую свою книгу, он обык¬
новенно приносил в магазин Вольфа несколько ее экземпляров для раздачи
приказчикам и снабжал эти экземпляры своей соответственною подписью,
твердо веря, что этим он заставит приказчиков способствовать большему рас¬
пространению его книг среди публики.
Вообще же Щедрин очень жаловался, что книги его (он их сам издавал), за
исключением «Губернских очерков», в то время распроданных, не расходятся
так, как он этого бы желал. «Поставьте их хоть в витрине, на виду, чтобы глаза
мозолили публике, а то совсем их забудут», — просил Щедрин.
Нередко Щедрин высказывал горькие упреки по адресу книгопродавцев
и книжных приказчиков в том, что они «замалчивают» его книги, недоста¬
точно заботятся об их сбыте. На одном особенно людном вечернем собрании
в «почти-клубе» Щедрин развивал громко мысль, что надо бы принять какие-
нибудь меры для того, чтобы увеличить сбыт русских книг. Он предлагал
учреждение особого института интеллигентных офеней, которые разъезжали
бы по всей России с тюками книг и предлагали бы их всем грамотным. Минаев,
слушавший внимательно Щедрина, вдруг встал и предложил в стихотворном
экспромте сбор пожертвований на Диогенов фонарь для будущего интелли¬
гентного офени.
—	К чему фонарь? — в один голос спросили все присутствующие.
—	Чтобы разыскать грамотных на Руси, — ответил Минаев, — их так мало,
что без фонаря и не сыщешь.
333

С. Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
в мемуарах
Замечание Минаева вызвало горячий спор. Одни доказывали, что в России
достаточное число читателей, которые лишь по скупости не покупают книг,
другие утверждали, что тормозом распространения книг является незначитель¬
ное, сравнительно, число образованных людей в России; третьи сваливали вину
малого распространения книг на книгопродавцев.
Защитником последних являлся всегда Лесков.
* * *
Случалось иногда, что во время самых ожесточенных споров или интереснейших
рассказов посетителей «почти-клуба» Вольф в маленькое окошко своего каби¬
нета замечал появление в магазине какого-нибудь «важного» покупателя или
недостаточно внимательное отношение приказчика к клиентам и моментально,
с свойственною ему живостью, выбегал в магазин.
Однажды, когда Вольф после такой «экскурсии» вернулся обратно в кабинет,
Владимир Головин, поэт-переводчик Тегнера и других шведских и финских по¬
этов, встретил его следующим экспромтом:
Томит ли голод,
Жара иль холод,
Гремит ли гром, царит ли тишь, —
Ты на посту своем стоишь.
Пусть тут и давка
Вокруг прилавка,
Как пред разводом на мосту, —
Ты неизменно на посту.
Цензуры ропот,
Народный шепот,
Застой в делах, — все нипочем, —
Ты тут, ты на посту своем!
Стоишь спокоен,
Как вождь и воин,
И в ход пускаешь, что ни миг,
За горкой горку новых книг.
—	Стихи посредственны, но мысль хороша, — заметил присутствовавший
тут же Аверкиев.
—	Нет, и мысль неверна, — возразил С. В. Максимов, — потому что на по¬
сту стоят обыкновенно, чтобы охранять что-либо, а Маврикий Осипович вовсе
334

В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Росшее мемуарах
не охраняет книги от публики: он рад, когда их у него берут больше; он готов
все отдать, все продать.
—	Ну, одной он все-таки не отдаст, — заметил Сергей Атава. — А именно —
своей кассовой книги.
* * *
В один из вечеров, в марте 1879 года, в то время, когда в маленькой «каморке»
Маврикия Осиповича происходило как раз очень бурное и оживленное за¬
седание завсегдатаев «почти-клуба», дверь магазина вдруг с громким шумом
широко распахнулась, и в ней появился высокий, представительный господин
с прекрасным, выразительным лицом, окаймленным совершенно белою бородою,
и с длинными седыми волосами. Одетый изящно, в коричневого цвета модный
костюм, он быстрою походкою направился к тому крайнему уголку, где находи¬
лась дверь «почти-клуба» и откуда ему навстречу вышел Маврикий Осипович.
—	Тургенев! — раздалось среди рьяно дебатировавших в «каморке», и сразу
все разговоры стихли.
Это был действительно Тургенев. Знаменитый писатель только что приехал
из Парижа на побывку в Петербург и поселился в меблированных комнатах
на углу Малой Морской и Невского.
Находившийся в то время в «почти-клубе» Гончаров как-то незаметно в об¬
щей суматохе, вызванной появлением неожиданного гостя, вышел из кабинета
и, вопреки своему обыкновению, быстро и ни с кем не прощаясь, направился
к двери магазина.
Гончаров в то время питал особенную вражду к Тургеневу. Начало этой вражде,
как известно, положило убеждение Гончарова, будто Тургенев позаимствовал
у него какой-то сюжет22. Хотя автор «Обломова» потом, под давлением друзей
Тургенева, и признал, что он не совсем прав и что один и тот же сюжет, как это
нередко бывает, одновременно возник в уме обоих писателей, — тем не менее
он продолжал враждебно относиться к Тургеневу и не хотел с ним встречаться.
Появление Тургенева произвело в маленьком собрании сенсацию. Все с каким-
то особенным благоговением привстали, кое-кто из знавших уже Тургенева
поторопился поздороваться с писателем, другие сами стали ему представляться.
Минуты первого, невольного стеснения быстро прошли. Тургенев с при¬
вычкою человека, вращающегося в обществе, сразу начал разговор, обращаясь
то к одному, то к другому, называл ряд имен и произведений, доказывавших,
что, живя на чужбине, он все же внимательно следил за русскою литературою.
Поговорив о том о сем, затронув попутно вопрос о враждебном к себе отно¬
шении со стороны части критики по поводу романа «Новь»23, выразив сожаление,
что русские литераторы не имеют своего собственного клуба, напомнив, что в его
приезд в 1871 году было устроено в гостинице Демут, по почину Рубинштейна,
335

С.Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
в мемуарах
совещание относительно учреждения чего-то вроде художественного клуба
для объединения литераторов и художников, — маститый писатель, обращаясь
к Маврикию Осиповичу, перешел к настоящей цели своего визита.
—	Одна дама прислала мне целую тетрадь детских сказок для просмотра, —
говорил Тургенев. — Грешный человек, я долго никак не мог собраться прочесть.
Но, отправляясь в Петербург, вспомнил о них, прочел и нашел положительно
прекрасными и достойными издания. Вы, конечно, упрекнете меня, — прибавил
Тургенев, — что я, по обыкновению, являюсь в роли покровителя сомнительных
талантов. Да, если хотите, это — моя слабость: я не могу отказать никому, кто об¬
ращается ко мне с просьбою за содействием найти литературную работу, пристроить
в какой-нибудь журнал или к какому-нибудь издателю произведение начинающего
автора. А такими просьбами меня за последнее время особенно часто осаждают.
Предложение Тургенева дало повод к оживленным дебатам о сказках.
С.	В. Максимов своим обычным хриплым голосом пытался доказать, что писать
сказки — напрасный труд, так как такого богатства фантазии, какое имеется
в русских народных сказках, никому не достигнуть; поэтому, вместо того, чтобы
сочинять новые сказки, — надо поусерднее записывать те из них, которые давно
уже созданы народною фантазиею.
—	Об этом можно было еще поспорить, — возразил Тургенев. — Во всяком
случае, мне кажется, что рядом с русскими народными сказками нашей детворе
не мешает давать и иностранные сказки, в числе которых такая масса чудных,
поэтических, развивающих фантазию и эстетический вкус. Впрочем, — добавил
он, — что касается той тетради сказок, которую я принес, это не «сочиненные»
сказки, а народные же русские сказки, переложенные в стихи.
Начался горячий спор относительно того — следует или не следует «пере¬
кладывать» народные сказки в стихи. Против переложения восставал Максимов,
восставал педагог Лапин, много говорил Лесков, который подчеркивал, что только
Пушкиным разрешается подобное «святотатство» по отношению к народному
творчеству. Восставали и некоторые другие. Тургенев, напротив, утверждал, что
стихотворная форма ближе придвигает содержание сказок к памяти и воспри¬
имчивости читателей, особенно молодых.
Лесков пробовал возражать Тургеневу, утверждая, что в стихах невольно
теряется главное достоинство народных сказок, — их простой юмор, их букет.
Тургенев, не отрицая, что это бывает при плохом переложении, настаивал на том,
что автор предлагаемых им сказок исполнил свою задачу с замечательным ис¬
кусством и тактом, всюду сохраняя тон и колорит оригинала.
После довольно продолжительного разговора по этому поводу, по предложе¬
нию М. О. Вольфа, порешили, что Лесков, Максимов, Лапин и др. прочтут столь
горячо рекомендованные Тургеневым сказки и выскажут о них свое мнение.
336

В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ*
Россия
S5
в мемуарах
С тем Тургенев и ушел.
Сказки, им предложенные, не встретили сочувствия в читавших, которые
не разделили о них восторженного мнения Тургенева, и М. О. Вольф, сообщая об
этом писателю в Париж, очень извинялся, что принять на себя издание не может.
Вышли сказки, предложенные Тургеневым, значительно позже, шесть лет
спустя, с предисловием, написанным Тургеневым24. В этом предисловии за¬
ключалось как бы краткое резюме того, что говорил Тургенев в литературном
«почти-клубе». Несмотря на предисловие, которым снабдил издание Тургенев,
и сочувственные отзывы критики, сказки не имели особенного успеха.
* * *
Из лиц, не принадлежащих к литературному миру, одним из усерднейших по¬
сетителей «почти-клуба» был Оскар Ильич Квист, известный судебный деятель,
первый председатель столичного мирового съезда, рьяный защитник Судебных
Уставов 1864 г., принимавший участие в составлении этих уставов25. Когда он
являлся, Минаев неизменно выкрикивал: «Господа, прошу встать, суд идет!»
Квисту нередко приходилось выступать в «почти-клубе» в качестве если не судьи,
то, по крайней мере, примирителя, когда какой-нибудь спор сильно обострялся.
Бывали также часто случаи, когда Вольф в своих издательских спорах с тем или
другим писателем прибегал к посредничеству Квиста в качестве как бы третей¬
ского судьи. Квист решал все такие дела всегда с большим тактом, к полному
удовольствию обеих сторон.
Изредка появлялся в «почти-клубе» генерал Михаил Григорьевич Черняев,
в то время (с 1873 г.) стоявший во главе газеты «Русский мир», причем каждый
раз непременно громил русскую бюрократию, немцев и вообще иноземцев,
приписывая им все невзгоды России. Особенно частым посетителем у Вольфа
стал Черняев в 1875 году, когда в Петербурге стали появляться отдельные пред¬
ставители черногорского народа, надеявшиеся на помощь России против при¬
теснений со стороны турок. Однажды, случайно встретив двух таких черногорцев
в магазине, покупавших книги, Черняев вместе с ними зашел в кабинет Вольфа
и тут, в присутствии нескольких писателей, стал громко развивать свою мысль
о необходимости общественного движения в защиту турецких христиан. Это
были те же мысли, которые развивал орган Черняева «Русский мир», но только
высказанные более смело и откровенно. «Призыв» Черняева не имел особого
успеха, как не имели тогда вообще успеха в обществе славянофильские идеи.
По уходе Черняева Минаев написал набросок-экспромт:
Всех панславистов маленький кумир,
Старается для них он непритворно...
Из «ничего» Юпитер создал мир,
А он в «ничто» «Мир» обратил повторно.
337

С.Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
5
в мемуарах
Это был намек на газету, которая, несмотря на все старания Черняева, не¬
смотря на крупную материальную поддержку кн. Лобанова-Ростовского, падала
и падала...
* * *
Никогда собрания в вольфовском «почти-клубе» не отличались такою многолюд¬
ностью и таким оживлением, как после 28 января 1878 года, — когда Вера Засулич
выстрелом в градоначальника Трепова выразила, как тогда говорили, «протест
молодежи против истязания социалиста Боголюбова и других заключенных». Как
известно, осужденный в каторжные работы, Боголюбов при встрече с Треповым,
производившим инспекторский осмотр дома, во время прогулки в доме пред¬
варительного заключения не снял шапки. Трепов велел его за это подвергнуть
телесному наказанию — 25 ударам розги. Это в свою очередь вызвало бунт других
заключенных и их телесное наказание, а в дальнейшем — покушение Засулич
на Трепова. Столкновение Боголюбова с Треповым происходило 13 июля 1877 года,
и уже спустя два-три дня о нем знал и говорил весь Петербург. Заговорили о нем
и в «каморке» Вольфа, комментируя на разные лады и предсказывая, что дело
будет чревато последствиями. Никто, однако, не ожидал, что мстительницею
явится скромная, слабая девушка, нарочно с этою целью приехавшая в Петер¬
бург. После того, как Вера Засулич выстрелила и ранила Трепова, начались толки
и рассуждения, как ее будут судить, а когда стало известным, что судить «пре¬
ступницу» будут судом присяжных, тогда то и дело стали гадать, оправдают ее
или нет, «Полное оправдание немыслимо», — говорили многие. «Нет, возможно;
слишком уж все общество настроено против крутого, бесчеловечного поступка
Трепова», — возражали другие. С нетерпением все ждали, что скажет в пользу
подсудимой ее защитник, присяжный поверенный Александров. Указывали, ка¬
кая трудная задача выпала на долю этого защитника, который должен был свою
защитительную речь вести с особенною осторожностью, так как ему не дадут
высказать перед присяжными всего того, что чувствовало тогда интеллигентное
общество, которое в лице Веры Засулич видело «героиню».
В магазинах Вольфа в то время нередко бывали и А. Ф. Кони, который должен
был председательствовать на суде по делу Засулич, и присяжный] поверенный]
Александров, о котором носились слухи, что он целые дни и ночи работает над
своею защитительною речью, взвешивая каждое, имеющее им быть высказан¬
ным, слово, изучает всю литературу по аналогическим уголовным вопросам
и пр. Но ни Александров, ни Кони ни одним словом не обмолвились никогда
о предстоящем деле.
Когда день разбора дела Засулич стал известным, в «почти-клубе» настало
особенное возбуждение. Многие приходили туда, просто чувствуя потребность
поделиться своими впечатлениями.
338

В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Россия
5
в мемуарах
—	Я думаю, присяжные ее оправдают, — утверждал Лесков.
—	Это немыслимо, — возражал Мордовцев.
—	Все зависит от состава присяжных, — замечали другие.
—	Осудить эту девушку нельзя, — спокойно говорил заглянувший в эти дни
в магазин Вольфа Ф. М. Достоевский и принявший участие в беседе по пово¬
ду дела Засулич. — Нет, нет, — повторял он затем несколько раз, уже заметно
возбуждаясь. — Наказание тут неуместно и бесцельно... Напротив, присяжные
должны бы сказать подсудимой: «У тебя грех на душе, ты хотела убить человека,
но ты уже искупила его, иди и не поступай так в другой раз...»
Эти слова Достоевский повторял несколько раз в присутствии разных лиц.
Трудно себе представить то возбуждение, которое господствовало в малень¬
кой вольфовской каморке 31 марта 1878 года, в день разбора дела Засулич. Весь
день один за другим заходили туда разные лица, стараясь узнать, неизвестно
ли что-либо, что происходит на Литейном, в окружном суде, какое направление
принимает процесс и т. д. Слухи, один чудовищнее другого, передавались из уст
в уста... Рассказывали о революционном настроении толпы, запрудившей всю
улицу перед зданием суда, говорили, что войска находятся наготове в ожидании
эксцессов и пр., и пр.
Приговор, вынесенный поздно ночью и гласивший «не виновна», застал
еще в сборе у Вольфа писателей. Известие об оправдании, привезенное туда
сотрудником «Голоса» Карцовым, вызвало у одних восторг, у других изумление.
—	Да здравствует правосудие! — крикнул кто-то из присутствующих.
Чувство удовлетворенности, которое испытывал тогда кружок писателей, было
омрачено, однако, в следующие дни известием, что приговор по делу Засулич
решено кассировать и что подписано уже распоряжение о розыске оправданной.
* * *
Иногда посетители «почти-клуба» переходили из магазина Вольфа к нему на квар¬
тиру, на Караванную улицу № 9, где беседа на литературные темы заменялась
обыкновенно игрою в карты, преимущественно в вист. От времени до времени
Вольф устраивал у себя на квартире и специальные литературно-музыкальные
вечера, на которых бывали многие из его посетителей «почти-клуба».
Однажды во время такого вечера за карточным столом сидели А. А. Краев-
ский, редактор-издатель «Голоса», В. А. Бильбасов, его ближайший сотрудник,
секретарь и редактор хроники «Голоса», В. Р. Зотов и сам Маврикий Вольф.
Играли в вист. Около 2 часов ночи из типографии «Голоса» принесли Краевско-
му сверстанную первую страницу газеты, по принятому обычаю, для подписи.
Краевский посмотрел на страницу, изумленно воскликнул «ах», ударил рукою
в стол и, наклонившись к Бильбасову, начал ему что-то шептать.
— Господа, вист! — заметил погруженный в карты Вольф.
339

С.Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
в мемуарах
Как известно, вист значит молчание.
—	Вист так вист! — ответил Краевский, подписал поданную ему страницу
газеты и продолжал играть.
Каково же было удивление Вольфа, когда на следующий день, развернув нумер
«Голоса», он прочел резкий фельетон об изданной им, Вольфом, «Истории всемирной
литературы» Зотова! Фельетон был подписан Модестовым, который ставил Зотову
в упрек, что он только до тех пор верно схватил картину римской литературы, по¬
куда слепо держался курса Модестова, и т. д.26 Ничего подобного Вольф не ожидал.
Ведь Зотов был в «Голосе» чуть не «первою скрипкою» — и вдруг в «Голосе» же так
резко осуждают его труд! Как оказалось, фельетон Модестова оказался сюрпризом
и для Краевского, который счел своим долгом сделать в тот же день специальный
визит Вольфу, чтобы извиниться за неприятный, как он выразился, «пассаж».
—	Я фельетона этого в рукописи не читал, — оправдывался Краевский, —
вероятно, я бы его не пропустил. Увидел я его впервые вчера за картами и уже
стал советоваться с Бильбасовым, не заменить ли статью Модестова другим,
запасным фельетоном, но вы, Маврикий Осипович, таким авторитетным тоном
сказали «вист», что ничего не оставалось, как подписать...
Фельетон Модестова много напортил крови и Вольфу, и Зотову. В литера¬
турных кружках о нем долго говорили, удивляясь появлению его на столбцах
«Голоса», где за несколько недель перед тем, в хронике, была помещена хвалебная
заметка о той же «Истории всемирной литературы» Зотова, написанная другим
сотрудником. Модестов продолжал, однако, усердно посещать вольфовский
«почти-клуб» и даже гордился своим фельетоном, повторяя часто, когда заходила
речь о нем, излюбленное выражение:
—	Amicus Plato, sed magis arnica — veritas27.
Резкий фельетон в «Голосе» особенно огорчил Вольфа, так как на издание
«Истории всемирной литературы» Зотова им был затрачен крупный капитал. Как
отметил П. В. Быков, это издание, составленное по многочисленным источникам,
говорящее о необыкновенном трудолюбии автора, представляло единственную
у нас попытку — дать публике общедоступное руководство для изучения литера¬
тур всех времен и народов, сжатое, немного сложное, но дающее полное понятие
о предмете и множество солидных сведений. Тем не менее оно успеха не имело.
* * *
Приезд в Петербург известного виртуоза Генриха Венявского — родного пле¬
мянника Маврикия Вольфа — дал повод к устройству для обычных посетителей
«почти-клуба» целого концерта на квартире у Вольфа. Послушать Венявского
собрался тогда почти весь литературный мир Петербурга, среди которого тут
и там виднелись и лица других профессий — большею частью личные друзья
Вольфа и многолетние клиенты его магазина. Съезд по этому поводу был
340

«ПИСАТЕЛЕЙ НАДО УВАЖАТЬ»
Россия мемуарах
настолько велик, что полиция поспешила навести справки, — что это за со¬
брание устроено у Вольфа.
Во время своего пребывания в Петербурге Венявский почти каждый день
заходил в магазин Вольфа, а раз даже зашел со своею скрипкою. И, к величай¬
шему изумлению покупателей, в маленьком кабинете при магазине послышалась
музыка: это Венявский перед случайно собравшимися литераторами импрови¬
зировал, по просьбе Майкова, новую мазурку...
* * *
Собрания в литературном «почти-клубе» стали реже в начале восьмидесятых
годов, когда Маврикий Осипович, купив большой участок земли Яковлева
по 16-й линии Васильевского острова, рядом со стоявшими уже там каменными
постройками воздвигнул три новых и сосредоточил в них все издательские свои
учреждения. Сам Маврикий Осипович, занятый устройством своих издательских
складов и большой издательской конторы на приобретенной «собственной»
земле, приезжал в магазин только на короткое время. А затем литературный
«почти-клуб» и совсем прекратил свое существование.
Ныне от той маленькой «каморки», где собирались в свое время представи¬
тели русской литературы семидесятых и восьмидесятых годов и где происходили
своего рода «сходки» петербургских литераторов, не осталось и следа. Впрочем,
нет: сохранился стол, за которым происходили упомянутые собрания, а в ли-
тературном архиве, оставшемся после М. О. Вольфа, — ряд экспромтов, писем,
заметок, и т. п. Гончарова, Лескова, Минаева, Максимова, Островского, Щедрина,
Вейнберга и др. — своего рода вещественные доказательства существования
одного, ныне забытого, литературного уголка...
С. Ф. Либровин
«ПИСАТЕЛЕЙ НАДО УВАЖАТЬ»
Страничка из воспоминаний об авторе «Соборян»
I
В семидесятых годах м [пнувшего] фолетия] петроградские интеллигентные
кружки обуяла, если можно так выразиться, страсть собирать... автографы
известных писателей.
Молодые девицы, дамы бальзаковского возраста, юноши и старики обивали
пороги литераторов, выпрашивая «несколько строк на память».
341

С.Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
5
в мемуарах
Одни из писателей относились к просьбам сочувственно. Другие, как Гон¬
чаров, Григорович, наотрез отказывали просителям.
Помнится мне, как-то раз я зашел по делу к Гончарову. Прислуга писателя,
прищурив глаз, спросила меня:
—	А вы не за ахтографом? А то Иван Александрович велел не принимать...
Грешный человек, и я поддался общей моде, завел себе альбом на память
и стал тоже надоедать знакомым и незнакомым корифеям тогдашней литературы
просьбами подарить мне несколько строк «на память».
Перво-наперво я обратился к Н. С. Лескову, с которым я был хорошо знаком.
Лесков, усадив меня на диван в своем уютном кабинете на Сергиевской улице, сказал:
—	Подождите, дайте подумать, что бы такое вам написать.
Затем, пройдя несколько раз по комнате, он сел за стол и написал четким,
ясным почерком.
«Писателей надо уважать. Н. Лесков.
Примечание. У нас в России или любят писателя, или его ненавидят. Но мало
таких читателей, которые бы уважали писателей».
—	Вас, наверное, спросят, в чем должно выражаться уважение к писателю, —
произнес Лесков, когда я прочел его запись. — Ответьте: в мелких знаках вни¬
мания, в скромных подношениях... Если вы зайдете в кабинет какого-нибудь
популярного французского или немецкого писателя, вы увидите много мелких
знаков внимания; напр., немка, прочитав интересный роман, спешит послать
его автору собственноручно вышитую закладку, тщательно связанную салфетку,
рамку для портрета или даже шерстяную фуфайку и т. п. Флоберу французские
виноградари прислали десять бутылок отборного вина. У Шпильгагена я видел
туфли, вышитые читательницами «Проблематических натур»1. Диккенсу амери¬
канцы поднесли письменный стол и т. д. и т. д.
У нас, в России, все это считается сентиментальною маниловщиною. Пусть цена
подношения грош — дело не в цене. «Мне не дорог твой подарок, дорога любовь
твоя»... В таких мелких подношениях наглядно проявляется любовь и уважение
читателя, и мне, напр[имер], каждое такое подношение куда дороже хвалебной кри¬
тической статьи... Важно, чтобы писатель во время работы в своем кабинете имел
перед глазами наглядные доказательства внимания и уважения со стороны читателей.
Это бодрит, воодушевляет, вдохновляет, как воодушевляют актера аплодисменты.
Но, главное, — это свидетельствует о связи между писателем и его читателями...
II
Когда я, спустя несколько месяцев после этого разговора и сделанной Лесковым
записи в моем альбоме, зашел опять по одному литературному поручению
к автору «Соборян», мне бросилось в глаза висевшее на стене, над этажерочкой
342

ТАЛАНТ И ОБРАЗОВАННОСТЬ
Россия мемуарах
(со статуэткой Спасителя, большое полотенце, вышитое разноцветными шелками,
'в русском стиле.
— Это мне прислали две казанские попадьи, почитательницы моих архие-
'рейских мелочей... — объяснил Лесков.
Этот ответ меня сильно смутил.
Дело в том, что точь-в-точь такое же полотенце я, несколько времени перед
Тем, видел в... Александровском рынке.
Я бы все-таки склонен был объяснить данный случай странным совпадением,
если бы не стал встречать на рынке самого Лескова, скупающего разные старые
вещи, которые он затем выдавал за... подношения почитателей своего таланта.
Этого рода «подношениями» были увешаны все стены на редкость уютного
кабинета Лескова.
В восьмидесятых годах к Лескову часто являлись с поклоном деревенские
батюшки, желавшие познакомиться с бытописателем их жизни, которым он
и показывал свои «подношения». И эти подношения, в связи с рассказами
гостеприимного автора, возымели свое действие: Лескову стали присылать на¬
стоящие подношения.
Была у автора «Соборян» еще одна коллекция: его собственных рукописей.
Лесков имел обыкновение переписывать и переделывать каждое свое произве¬
дение по несколько раз, и бережно хранил все эти вещественные доказательства
добросовестного своего отношения к литературному труду2. «Не понимаю, как
это иные писатели напишут что-нибудь и сейчас же сдают в печать. Это возму¬
тительно». Он, по его собственным словам, на каждую написанную для печати
строчку смотрел как на бриллиант, который требует многократной отделки,
шлифовки, проверки. Тот колоритный и оригинальный язык, который составлял
особенность Лескова, давался ему не даром. Он работал над ним добросовестно,
часто повторяя: «Нельзя уважать писателя, который, сам не уважая родной свой
язык, пишет небрежно».
В.	L Авсеенко
ТАЛАНТ И ОБРАЗОВАННОСТЬ
Жизнью и личностью наших талантливых людей мы занимаемся вообще не¬
много. Биографический отдел — самый слабый в истории нашей культуры. Мы
мало ставим памятников и мало интересуемся индивидуальностью. Мы больше
все смотрим вперед, в неведомое будущее, когда должны появиться настоящие
Ильи Муромцы русского духа и русской культуры. Притом мы вообще как-то
343

В. Г. АВСЕЕНКО
Россия
S5
в мемуарах
привыкли к массовой или артельной работе, а в артели все Сидоры и все Федоты
друг на друга похожи.
Со временем скудость биографического материала должна еще более уве¬
личиться, потому что раньше была в обычае обширная переписка с родными
или друзьями, служившая самым лучшим источником для изучения личности.
Но кто же теперь пишет письма? О большинстве нынешних литераторов, на¬
пример, можно прямо сказать, что после их смерти найдутся разве в архивах
редакций коротенькие записочки, касающиеся гонорара — если только есть
редакции, сохраняющие такие записочки.
Поэтому всегда очень интересны воспоминания, передающие встречи
с большими литературными людьми, их разговоры и собственные впечатления
вспоминающего, оставленные знакомством или дружбою. Разговаривать у нас
все большие охотники, и в разговорах мы по преимуществу и выражаем свою
личность. Печать — дело условное, в печати наш писатель всегда стеснен, ино¬
гда лицемерен и нередко менее ярок, чем в разговоре. Есть такие, разговаривать
с которыми гораздо интереснее, чем читать их. Например — Григорович, никогда
не умевший вложить в свои романы и повести десятой доли своего ядовитого
остроумия и чисто французского оживления.
Очень интересно между прочим то, что рассказывает г. Фаресов о своих раз¬
говорах с покойным Н. С. Лесковым на тему о самообразовании Г Лесков в этих
разговорах защищал, разумеется, свое собственное положение в литературе. Как
известно, он не кончил курса ни в каком учебном заведении и держался мнения,
что для литературных занятий это ровно ничего не значит. Будучи человеком
очень талантливым, он хотел уверить себя и других, что для талантливого писа¬
теля систематическое школьное образование совсем не нужно и, пожалуй, даже
может повредить, отбить от самобытности.
Разумеется, нельзя спорить против того, что незаурядная талантливость лучше
заурядной образованности. Но курьезно то, что сам Лесков представлял наименее
подходящий пример для проповеди против систематического образования, так
как трудно указать другого русского даровитого самородка, на котором отсут¬
ствие школы не отяжелело бы до такой степени явным образом. Сознательно
или бессознательно, Лесков был мучеником и жертвою своего автодидактизма.
В 70-х годах мне часто приходилось с ним видеться. Это было лучшее время
его литературной деятельности, пора наибольшей зрелости его своехарактерного
дарования, то есть так думали и говорили он сам и его ближайшие друзья; мне
же лично всегда казалось, что его ранние вещи: «Обойденные», «Овцебык», «Не¬
куда» и «Божедомы» с дневником отца Савелия Туберозова — гораздо лучше
всего написанного им позже, в так называемой второй манере. В этих первых
произведениях меньше своеобразности, но зато нет злоупотреблений свое¬
образностью, перешедшею наконец в какую-то вывороченность. В упомянутых
344

ТАЛАНТ И ОБРАЗОВАННОСТЬ
Россия
S5
в мемуарах
ранних произведениях, не исключая и «Некуда», чувствуется действительная
свежесть молодого, не растратившего своих впечатлений таланта, и эта свежесть
гораздо сильнее и приятнее действует на читателя, чем сомнительная яркость
позднейших романов и повестей, с их несносною подделкою под старину. Но в то
время, о котором я говорю, Лесков был весь увлечен своею новой манерою
и задавал себе нелегкую задачу — смотреть на все в природе и жизни с точки
зрения «Запечатленного ангела».
Случилась эта перемена довольно естественным путем, и я думаю, что авто¬
дидактизм молодого писателя сыграл тут первостепенную роль. Роман «Некуда»,
как известно, поссорил Лескова с тогдашней критикою и журналистикою. Одна
только редакция «Русского] вести [ика]» относилась к нему благосклонно и очень
ободряла его опыты в новой манере. Успех «Соборян», где, впрочем, кроме днев¬
ника Туберозова все остальное слабовато, тоже подстрекал Лескова установиться
в новой манере. Но главным образом увлекало его стремление выйти из ложного
положения, созданного для него пробелом школьного воспитания. В отношении
школы Лесков был до такой степени наивен, что самым серьезным образом ду¬
мал возместить ее знакомством с разными старыми книгами, преимущественно
церковного содержания. Он был убежден, что, прочитав какую-нибудь расколь¬
ничью книгу, можно стать гораздо «ученее» университетских профессоров. Без
сомнения, в этом смысле он и говорит, по воспоминаниям г. Фаресова: «Я нигде
не кончил курса, но не могу сказать, чтобы я не учился, так как до седых волос
не расстаюсь с книгою». Так говорили и говорят все автодидакты, но с гораздо
большим правом, чем Лесков, потому что «книга», с которою он не расставался,
никогда не была общеобразовательною книгою. В этом отношении Лесков совсем
не стремился пополнить пробелы своего воспитания. Он оставался замечательно
чужд всякому знанию, не входившему в избранную им область, и только его не¬
обычайная даровитость и искусный выбор тем помогали ему скрыть недостаток
общего образования. Он, впрочем, ничем и не интересовался ни в политике,
ни в литературе, и я сомневаюсь даже, читал ли он тех писателей, знакомство
с которыми считается обязательным для всякого образованного человека. В со¬
временной ему русской литературе он признавал одного Писемского, вероятно
потому, что у них была общая черта: Писемский хотя и проходил университетский
курс, но в обыкновенном смысле слова был малообразованный человек и совсем
не знал европейских авторов. Непосредственная талантливость спасала их обоих.
Принимая во внимание большое литературное дарование Лескова, я решитель¬
но думаю, что развитию этого дарования в надлежащем направлении отсутствие
общего образования повредило до чрезвычайности. Оно сузило его крупный
природный ум и отняло у него чувство меры и впечатлительность вкуса. В этом
отношении Лесков был удивительно слаб. Помню, например, что Тургенев был
ему совершенно непонятен. Не то, чтобы он не хотел признавать его, как и всех
345

В. Г. АВСЕЕНКО
Россия мемуарах
друтих авторов (кроме Писемского), но ему просто непонятны были тургенев¬
ская техника, тургеневская красота, тургеневская манера связывать своих героев
с общественной идеей. Как художник, он был словно из другого теста сделан.
Не знаю, любил ли Лесков наших старых поэтов, но из своих современников
он ценил только Майкова, и при том не Майкова первого периода, а Майкова
засохшего, сморщившегося, обратившегося, подобно самому Лескову, к особому
кругу сюжетов. В этом случае, мне кажется, опять сыграло свою роль отсутствие
в последнем общего образования: оно закрыло для него настоящего Майкова
как что-то чужое, непонятное и потому неинтересное.
В.	Г. Авсеенко
ИЗ ЛИТЕРАТУРНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ
I
Посвятив на днях несколько строк автодидактизму покойного Н. С. Лескова1, я со¬
всем не имел в виду дать в этих строках общую характеристику его своеобразной
личности и совсем не исчерпал сохранившихся воспоминаний о моем довольно
продолжительном знакомстве с ним. Но я заслужил упрек в односторонности,
и это заставляет меня во многом дополнить сказанное раньше. И тем лучше,
так как Лесков — очень любопытная в нашей литературе личность, и знавшие
его хорошо сделают, если отдадут в печать свои воспоминания, впечатления
и наблюдения.
Лесков любопытен уже тем, что хотя литературный труд являлся для него
средством к жизни, но поглощал его всецело, напрягая все его нервы и создавая
для него особый мир, органически связанный с его существованием. Ремеслен¬
ника в нем не было, и не было дилетанта, заскакивающего в литературу ради
тщеславия или ради гонорара, которым недурно подправить свой бюджет. Ле¬
сков был настоящий писатель, нервный, страстный, постоянно волнующийся
условиями и обстановкой своего авторства, словно перегорающий в нем. Тут
всякая мелочь, всякое вздорное обстоятельство способны были довести его до
ожесточения. Редакция, к которой он примыкал, становилась для него предме¬
том ежедневных, горячих, страстных разговоров и суждений. Он входил во все
подробности организации, изумлялся и кипел, пожимал плечами, выкапывал
откуда-то редакционные и сотруднические тайны, вставал на дыбы при появле¬
нии нового лица и отмечал никому не приметные повороты в отношениях. При
346

ИЗ ЛИТЕРАТУРНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ
РоссияК^^ мемуарах
свойственной ему вообще несдержанности, это непрерывное кипение в каком-
то им самим созданном для себя котле могло ошеломить. Но оно не угнетало
постороннего наблюдателя, потому что желчное раздражение у Лескова быстро
переходило в великолепный юмор, тотчас успокаивавший его самого. В нем
просыпался художник, и разговор его делался чрезвычайно занимательным.
Лесков не обладал тем, что обычно называют остроумием, — в его насмешке
было больше желчи, чем игры. Но его разговор отличался редким качеством —
живописностью. И это была какая-то особенная, чисто русская, сочная живо¬
писность, наполовину впитанная из церковных книг, раскольничьих писаний
и старой, совсем неведомой нам литературы, которую он тщательно собирал
у букинистов толкучего рынка и у каких-то странных знакомых, являвшихся
к нему в подрясниках или шапках с наушниками. В этой особенной литературе
он улавливал ее особенный тон, которым потом словно смазывал свой разговор
о самых обыкновенных современных вещах2.
Бродить по толкучке, отыскивая разное старье, — было любимейшим раз¬
влечением Лескова. Там, среди старьевщиков, у него были друзья, с которыми
он по целым часам рылся в разном хламе или, забравшись в заднюю каморку,
пил чай и поражал словоохотливого торговца удивительными словечками,
вычитанными из редкостного, но едва ли для чего-нибудь нужного издания.
Иногда он уводил торговца в маленькую пирожную лавку на Садовой и там,
попивая какой-то подозрительный мед и жуя пирожки на прогорклом масле,
приходил в умиление и, кажется, в самом деле воображал, что в центре совре¬
менного Петербурга ему удалось отыскать уголок, где пахло Москвой XVII века,
с настоящим кваском и легким чадом подового печенья. Всем литературным
друзьям Лескова вероятно памятны захождения в эту пирожную лавку, где та¬
лантливый писатель впадал в какое-то умиленное расслабление и полагал, что
в этой обстановке он, как Антей, прикасается к родной земле. А пол в лавочке
был очень грязный, и столы были грязные, и страшного фасона стулья иногда
разваливались под беседующими. Но Лесков испытывал упоение и уверял, что
верхний свет, проникавший в это помещение сквозь крошечные подвальные
окошечки, напоминает ему что-то из древнего московского уклада.
Если бы у Лескова было больше денег, то старьевщики толкучего рынка
могли бы делать с ним хорошие дела. Всякая старинная вещица приводила его
в безграничный восторг, независимо от ее археологического значения.
— Посмотрите, ведь это медный шандал XVII века, — говорил он, выхватывая
с полки какую-то позеленевшую плошку. — Ведь если это почистить — вещице
цены не будет. А вот это шитье тоже XVII века. Взгляните, даже кусок старин¬
ного кружева сохранился.
Больше всего занимали Лескова произведения старинного искусства.
347

В. Г. АВСЕЕНКО
Россия
5
в мемуарах
—	Ведь это Боровиковский! — восклицал он, отыскав в хламе какой-нибудь по¬
черневший холст. — Вещь недоконченная, но манера Боровиковского сейчас видна.
И он принимался торговать находку и торговал долго, до тех пор, пока не вы¬
сылали ему из «Русского вестника» значительную сумму денег. Тогда он покупал
Боровиковского и приобщал его к своей картинной галерее.
Странная это была галерея. Она покрывала все стены его кабинета, выползая
и в другие комнаты. И все это были какие-то древности, тщательно покрытые
густым новым лаком. Когда я говорил Лескову, что все это не имеет никакого
художественного значения, он сердился и уверял, что древность картины выше
хорошей живописи.
—	Вы поймите, что ведь теперь так уже не делают, — говорил он.
Действительно теперь так не делают, — тут он был прав.
Впрочем, Лесков, кажется, сам понимал, что своим музеем он только забавля¬
ется. Но у него была одна картина — настоящий Боровиковский, залакированный
до того, что казалось, будто он вправлен под стекло, — и этой картиною Лесков
дорожил совсем так, как будто это был новонайденный Рафаэль. Он наводил
о ней справки, совещался со знатоками, возил ее показывать некоторым архи¬
ереям, и вообще обладание этой картиною ставил чуть ли не выше всей своей
литературной деятельности.
—	Да разве Боровиковский такая необъятная величина? — спросил я раз.
Лесков посмотрел на меня желчно сверкнувшими глазами, передернул пле¬
чами и несколько дней не говорил со мною.
Страсть ко всему архаическому, несовременному и вообще не европейскому
была, кажется, самою поглощающею страстью у Лескова. Когда В. В. Крестовский
вернулся из путешествия в Японию3 и привез оттуда громадную коллекцию
всевозможных японских изделий, в том числе старинных, Лесков обрадовался,
как ребенок, этой коллекции, хотя она не имела никакого отношения к рус¬
ской старине. На некоторое время все петербургские букинисты должны были
заняться отыскиванием для него старинных книг о Японии. Проще было бы,
конечно, прочесть какую-нибудь новую монографию о стране Восходящего
Солнца; но Лесков не доверял новым книгам...
Нерасположение ко всему современному и в особенности европейскому
выражалось у Лескова и в забавных мелочах. В своей домашней обстановке,
в своей одежде он ни за что не хотел быть европейцем нынешнего склада. Он
собирал какую-то крайне неудобную старинную мебель и заказывал себе какие-
то удивительные жилеты 20-х годов и меховые шапки с козырьком, какие носят
дьяконы отдаленных приходов в Москве. Но это не было очень смешно, потому
что была какая-то благодушная сила в его чудачествах. Так точно, как все более
или менее охотно прощали ему его беспокойную и желчную злоречивость, по¬
тому что в ней была известная артистичность.
348

ИЗ ЛИТЕРАТУРНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ
Россия
в мемуарах
II
Несдержанная, вечно волнующаяся натура Лескова приобрела ему в кружке
приятелей кличку Гамбеты; у него кстати и в наружности было что-то гамбе-
товское4. Он нисколько не обижался на такое сравнение и даже сам рассказывал,
что когда после Франко-прусской войны в Петербурге появился большой спрос
на фотографии знаменитого трибуна5, то один смышленый торговец стал про¬
давать вместо них карточки Лескова.
—	И таким образом моя физиономия разошлась в тысячах экземпляров под
французским псевдонимом. Видно, у нас, чтобы прославиться, всё еще надо за
француза себя выдать, — говорил он.
Несмотря на свое злоречие, Лесков в сущности вовсе не был зол. Это у него
было только каким-то артистическим лакомством, в котором он никак не мог
отказать себе. Он и в других извинял эту слабость и даже ценил ее.
Помню такой случай. Лесков сидел у меня в кабинете, как вдруг раздался
звонок.
—	Это Д.6! — воскликнул он, назвав одного ныне покойного литератора,
тоже любившего пройтись на счет приятелей. — Он как войдет, так сейчас же
начнет ругать меня.
И прежде, чем я опомнился, Лесков с необычайною быстротою залез под
письменный стол и притаился там. К моему большому смущению Д., которого
я не мог предупредить, действительно тотчас же заговорил о Лескове в довольно
неблагоприятном тоне. Тогда Лесков с хохотом вылез из-под стола, безгранично
довольный сыгранной им шуткой. Но Д. очень обиделся, и с тех пор отношения
между ним и Лесковым так и остались испорченными.
Испорченных отношений у Лескова вообще было много, что и немудрено
было при беспокойной желчности его натуры. Гораздо удивительнее, что в иных
случаях, с иными людьми, он умел сохранять видимую приязнь, очень искусно
зализывая так сказать наносимые его злоречием раны. Например с покойным
Маркевичем у него никогда не доходило до разрыва, хотя трудно было найти
двух людей более противоположного склада и хотя Лесков несомненно считал,
что Маркевич стоит ему поперек дороги.
—	Нас и без того в «Русском вестнике» как сельдей в бочонке, а Болеслав
от старости не спит по ночам и всё пишет, всё пишет. Десять листов в месяц
написать может, — говорил он.
Б. М. Маркевич действительно фактически теснил Лескова размерами своего
авторского производства. Вступив в литературу очень поздно, уже с седыми
волосами, он принес с собою громадный жизненный опыт, массу типов, впе¬
чатлений и наблюдений, массу перевиденных и переслышанных романических
приключений, — и потому мог писать необычайно много и скоро, с болтливостью
349

В.Г. АВСЕЕНКО
Россия
5
в мемуарах
разнообразно пожившего старичка и с свободой многосторонне образованного
человека. Притом поздно завоеванные литературные лавры действовали на него
чрезвычайно возбудительно: ему хотелось писать и писать бесконечно. Тянуть
длиннейший роман в «Русском вестнике» сделалось для него физиологической
потребностью; когда там случался перерыв, и вместо него печаталось что-нибудь
другое, он как-то терялся, не находил себе места, и вообще имел вид человека,
из-под которого вдруг выхватили стул.
Очень любопытно было наблюдать, как сложились отношения между ним
и Лесковым. Последний сначала решительно не признавал своего конкурента
и очень зло подсмеивался над его романами: «Забытый вопрос» и «Марина из
Алого Рога»7. Он смотрел на Маркевича как на дилетанта. Но вскоре Маркевич
совсем завладел московским журналом и оказался самым влиятельным лицом
в редакции. Случилось это главным образом потому, что Маркевич умел уди¬
вительно ловко и тонко приноровляться ко вкусам и требованиям Каткова.
Знаменитый публицист был очень чуток к литературным достоинствам, но по¬
литический ум в нем преобладал над эстетикой и всунутую в роман тенденцию
он считал самым ценным украшением. Маркевич этими украшениями снабжал
свои романы до излишества, переполняя их на две трети рассуждениями и раз¬
говорами на общественные темы. При этом он держался такого благородства
тона, которое совершенно удовлетворяло Каткова. И потому в то время, как
из произведений Лескова, Писемского, Достоевского вымарывались десятки
страниц из-за излишнего реализма, рукописи Маркевича воспроизводились
с благоговейною точностью.
Главнейшею же опорою Маркевича в московской редакции было то, что раза
два в неделю он посылал туда длиннейшие письма (не для печати), в которых
передавал новости из официальных сфер, добываемые связями в бюрократиче¬
ском и светском мире8. Этими письмами Катков дорожил несказанно, так как
они давали ему возможность окутать свою редакцию туманом таинственного
политического значения. Она походила на какую-то могущественную органи¬
зацию, состоявшую в конфиденциальных сношениях со всеми органами власти.
У генерал-губернатора кн. Долгорукова не было такого корреспондента в Пе¬
тербурге, и он зачастую сильно отставал от Каткова.
Если когда-нибудь письма Маркевича к Каткову увидят свет, это несомненно
будет самое интересное из всего, написанного талантливым автором «Перелома»9.
Поняв, что значение Маркевича в «Русск[ом] вестнике» утвердилось проч¬
нейшим образом, Лесков с своей стороны стал высоко ценить своего конкурента.
Они сделались друзьями. Очень своеобразна была эта дружба. В сущности
не было двух людей, более далеких друг от друга. Маркевич брал своей огромной
литературной образованностью, долгим вращением среди интересных лично¬
стей, своим вкусом и отличным стилем; Лесков был непосредственный талант,
350

ЗАГАДОЧНЫЙ ТАЛАНТ
Россия V* мемуарах
сырой, неуклюжий, лишенный вкуса и чувства меры, но с большою силою
вдохновения. Эта противоположность создала между ними такие отношения,
как будто они взаимно покровительствовали друг другу. Лесков соглашался
допустить в Маркевиче литературный талант; Маркевич соглашался сблизиться
с писателем не из высокорожденного круга, благодаря его талантливости и так
сказать ветхозаветности.
Как дилетант, хотя и убеленный сединами, Маркевич был безмерно занят
своим авторством, и одобрение Лескова, необычайно сведущего в литературном
деле и притом скупого на похвалу, радовало его безгранично. Он как дитя увле¬
кался каждой своей печатной страницей и вообще с трудом говорил о чем-нибудь
не касавшемся его авторской деятельности. Если при нем кого-нибудь называли,
он замечал: «У меня подобный тип выведен там-то»; если рассказывали анек¬
дот, он объявлял: «А ведь я на этом, пожалуй, построю чудесную сцену в моем
будущем романе». При такой слабости к собственному авторству он конечно
до крайности дорожил оценкой Лескова, говорил с ним о своих литературных
замыслах, читал ему свеженаписанные главы романа. Лесков бледнел, хвалил
и в то же время по всей вероятности мучительно прикидывал в уме, сколько
это должно занять места в «Русском вестнике», в ущерб собственной произво¬
дительности автора «Соборян»...
В.	Г. Авсеенко
ЗАГАДОЧНЫЙ ТАЛАНТ
I
Литературно-политическую личность Лескова давно уже пытаются объяснить.
С тою же целью недавно г. Фаресов выпустил целую книгу, с которой г. Боцянов-
ский познакомил читателей «Руси»1. Такие повторенные попытки доказывают,
что покойный талантливый писатель представляет нечто загадочное и что в этой
загадке видят значительный интерес.
Мне привелось очень близко знать Лескова в самую зрелую пору его таланта,
и поэтому мне кажется, что мои наблюдения могут быть нелишними для пра¬
вильной оценки крупной и любопытной литературной личности.
Первый период деятельности Лескова, завершившийся романом «Некуда»,
известен мне мало; я еще не был знаком с автором, а говорил он о том времени
очень неохотно, как говорит человек о чем-нибудь сильно наболевшем в его
351

В. Г. АВСЕЕНКО
Россия
в мемуарах
душе. Я мог понять только, что в молодых литературных кружках 60-х годов
создалась клевета о прикосновенности Лескова к шпионству и что эта клевета
жестоко его поразила и озлобила. В полнейшей неосновательности этой клеветы
не может быть ни малейшего сомнения. В характере Лескова было много не¬
зависимости,' не оставлявшей его и при тяжелых обстоятельствах; да и вообще
я не знаю в его натуре даже намека, который мог бы дать повод к упомянутому
подозрению. Несомненно, что оно родилось из вздорности и кружковщины
литературных муравейников, вообще неразборчивых в своих товарищеских
приговорах. Тогда опасения шпионства и взаимная подозрительность вообще
были очень в ходу, и мало кто из заметных деятелей не испытал этого на себе.
Довольно сказать, что одинаковую с Лесковым участь разделил и его друг Артур
Бенни, выведенный в «Некуда» под именем Райнера.
Маленькое объяснение, почему клевета ухватилась за Лескова, я могу найти
только в его страстной несдержанности, заставлявшей его пускаться в горячие
противоречия с людьми, прямолинейно убежденными, фанатиками или тупицами,
вообще с теми, с кем спорить не стоит и не следует. Лесков мог спорить с кем
угодно, раздражаясь, волнуясь и доходя до крайних заключений, в сущности
совершенно ему чуждых.
В нигилистических кружках 60-х годов терпимость отсутствовала, и всякое
отступление от обязательных взглядов принималось за предательство. А у Лес¬
кова, в вопросах политических и общественных, мнения и взгляды были очень
средние, и даже можно сказать, что эта область не особенно интересовала его.
Кипятясь во всяких других разговорах, внося в отношения к литературным
и общественным личностям присущую ему желчность и страстность, он до¬
вольно равнодушно относился к политическим вопросам, и иногда очень
трудно было бы разобрать, под каким из существовавших тогда флагов он
состоит. Я думаю, это происходило не столько от его малой подготовленности,
сколько от того, что в политике, как и во всем остальном, он видел не мнение,
а личность. Такой-то ему не нравится — и он отвергал его мнения; с таким-то
он сближался — и видел в его мнениях известное значение. Натура художника,
овладевающего личностью, всегда брала в нем перевес над натурою резонера,
вникающего в мнения и взгляды.
Клевета, уцепившаяся за Лескова, была очень жестока и могла смутить даже
человека, более уравновешенного. На страстную и желчную душу Лескова она
подействовала роковым образом. Другой, может быть, отнесся бы к ней с холод¬
ным презрением и отделил бы ничтожество личностей от литературных задач
и общественных идеалов. Но для Лескова, как уже сказано, личность поглощала
все остальное. Движение времени воплотилось для него в тех кривляках на¬
правления и недоносках мысли, которые завидовали его таланту, не терпели его
352

ЗАГАДОЧНЫЙ ТАЛАНТ
Россия
в мемуарах
независимости, клеветали на его литературную личность. К ним Лесков воспылал
глубокою ненавистью и, пожелав нанести им жестокие удары, сделался на много
лет жизни бойцом — призвание, вовсе не соответствовавшее характеру его да¬
рования и невыгодно отразившееся на его авторской деятельности. В течение
целого ряда лет Лесков истощался в изобличениях нигилистических ничтож¬
ностей, роняя свой крупный талант и свой несомненный ум придумыванием
неправдоподобных и безвкусных карикатур, которыми беспощадно обесценивал
даже такие талантливые и свежие произведения, как «Некуда» и «Соборяне».
Мое первое знакомство с Лесковым относится именно к этому периоду его
деятельности. Помню, что меня удивлял его внезапный переход от таких милых,
спокойных, чисто художественных и жизненных воспроизведений петербургских
и провинциальных типов, какими мы восхищались в романах «Обойденные»,
«Островитяне», отчасти «Некуда», к злобной и явно сочиненной карикатуре, пере¬
полняющей бесконечные главы «На ножах». Ближайшим объяснением являлось
предположение, что автор, вырабатывая все более и более свои общественные
взгляды, примкнул к программе М. Н. Каткова. Но по мере моего сближения
с Лесковым для меня становилось все труднее открыть, в чем именно его взгляды
совпадали с этой программой. В классицизм и педагогию гр. Д. А. Толстого Лесков
вовсе не верил. К государственности в смысле Каткова он относился довольно
равнодушно, а к проникавшему ее бюрократизму — даже отрицательно. Обе
московские редакции, с их притязательной важностью, аристократичностью
и сухостью, часто были для него предметом весьма ядовитых шуток2. Довольно
беззаботно относясь к политике вообще, по своим вкусам и влечениям Лесков
во всяком случае ближе примыкал к славянофильству Аксакова и Самарина,
чем к просвещенному бюрократизму Каткова. В конце концов, единственным
звеном, соединявшим Лескова с политикой «Русского вестника», оказывалась
ненависть к маленьким фигуркам нигилистического лагеря и убеждение, что
с ними необходимо бороться путем карикатуры.
Нужно, впрочем, заметить, что с «Русским вестником» Лескова могли свя¬
зывать и причины вещественного значения: журнал этот был единственным
серьезным изданием, для которого разрыв Лескова с молодой литературой
не имел значения, и где, кроме того, не затруднялись затратами на приобретение
больших романов.
Понятно само собою, что замкнуться окончательно в изобличении ниги¬
листических диковин талант Лескова не мог. В авторе «Некуда» кипели живые
творческие силы, требовавшие выхода на новую дорогу. Много раз переделанные,
вообще трудно создававшиеся «Соборяне» явились в этом отношении как бы
переломом. В названном романе Лесков в последний раз отдался желчной потехе
над своими врагами и вместе с тем открыл в своем творчестве нечто новое, очень
353

В. Г. АВСЕЕНКО
Россия
5
в мемуарах
важное, ставшее после того главным содержанием его литературной произво¬
дительности и главным интересом и вкусом его личной жизни.
Об этом придется сказать особо.
II
С «Соборян» начался новый, второй период литературной деятельности Лескова.
Несмотря на то, что в романе только одна часть его, дневник священника
Савелия Туберозова, представляет несомненные художественные достоинства,
все же остальное носит явную печать придуманности, карикатурности и без¬
вкусия, — произведению этому выпал значительный успех в многочисленной
публике. Успех этот будет понятен, если мы припомним, что огромное большин¬
ство средней русской интеллигенции вышло из различных разрядов духовного
сословия и в более или менее близкой степени сохранило родственную связь
с этим сословием. Подобно самому автору «Соборян», русские читатели более
чем на половину состояли в 70-х годах из детей и внуков тех самых «божедо-
мов», в среду которых вводил их Лесков. В действующих лицах романа, в их
быту, в печалях и радостях их скромного существования многочисленная
публика нашла нечто родное, близкое, причем все это было окрашено явными
симпатиями автора, сумевшего разглядеть в «соборянах» такие возвышенные
свойства духа, благодаря которым «старгородская хроника» превращалась ме¬
стами в героическую поэму. Лесков отнесся к «божедомам» с теми же приемами,
с какими Гоголь в «Тарасе Бульбе» отнесся к казачеству. Понятно, что огромная
публика, состоявшая во втором или третьем поколении в родстве с героями
хроники, горячо отозвалась на симпатии автора. К этой публике примкнул столь
же многочисленный разряд читателей разного звания, живо интересующийся
жизнью духовенства и всею, вообще, областью церковности.
Успех какого-нибудь произведения большею частью сам по себе определяет
будущую деятельность автора. Но для Лескова успех «Соборян» был тем важнее
и отразился на его творчестве тем влиятельнее, что дух и содержание романа
были теснейшим образом связаны с личностью автора. Лесков походил на че¬
ловека, который, будучи оторван случайными обстоятельствами от своей среды,
вдруг после долгих скитаний счастливо возвращается в нее и ощущает в душе
всю остроту задержанного наслаждения, весь голод внезапно оживившихся
вкусов и сочувствий.
Рассматривая литературную деятельность Лескова во всей ее совокупной
целости, нельзя не придти именно к тому заключению, что в первом периоде
этой деятельности он как бы случайно развивал свое дарование на почве более
354

ЗАГАДОЧНЫЙ ТАЛАНТ
Россия мемуарах
Или менее ему чуждой, которою он овладел только в силу своей талантливости,
|и лишь впоследствии вернулся в совершенно родную ему стихию.
Действительно, хотя отзывчивая натура Лескова откликалась на многое
В русской современности, но близкую, кровную, превозмогающую связь она
[сохраняла до конца только с областью церковности. Остальное могло наплывать
На Лескова, тогда как в церковности он жил всеми вкусами и сочувствиями
Своей души. Впечатления детства он получил в семье, находившейся в близком
общении с провинциальным духовенством коренной русской губернии. Потом
занятия в конторе предприимчивого дяди, сопряженные с разъездами по торго¬
вым делам, вывели его на простор русской жизни. Петербург 60-х годов сблизил
его с новыми литературными и общественными течениями, но, может быть, по¬
тому и не мог он окунуться вполне в эти течения, что они совсем расходились
С непреодолимым потоком наследственных вкусов и воззрений, заложенных
С детства. Кризис, вызванный клеветою, помог Лескову найти самого себя и воз¬
вратиться к среде церковности, в которой он чувствовал себя гораздо свободнее,
чем в водовороте новых политических и общественных идей.
Возвращение в среду «божедомов» Лесков обставлял в своей частной жизни
такою выразительностью, которая многих наводит на сомнение в искренности.
Был ли он, действительно, так глубоко проникнут религиозностью, как о том
говорили его обычаи, занятия, поездки по монастырям, его новый круг знакомств
и отношений? На этот вопрос трудно было бы дать прямой ответ. Но несо¬
мненно, что художественная сторона натуры Лескова до известной степени
сливалась со всеми интересами, входящими в область русской церковности. Он
чрезвычайно дорожил всеми явлениями церковной жизни и относился к ним
любовно и родственно, как к отчизне своего духа. Но в этом отношении по¬
стоянно чувствовался наследственный «божедом», наблюдающий свою среду
не извне, а из нее самой, и умеющий находить глубокий интерес как в подвиге
духа, так и в анекдоте, взволновавшем провинциальный причт. Отсюда та по¬
ражавшая постороннего мирского читателя странность, что в произведениях
Лескова, рядом с искреннейшим благоговением к церковности, постоянно за¬
мечается некоторый лукавый скептицизм человека, хорошо познакомившегося
с «мелочами». Отсюда же выясняется для нас и то обстоятельство, что несмотря
на проникающую произведения Лескова религиозность, некоторые из них на¬
влекли на него большие неприятности и даже преследования.
По своей способности отдаваться каждому настроению целиком, с горяч¬
ностью и нетерпимостью новообращенного, Лесков, несомненно, очень сузил
свой авторский кругозор, уйдя всеми помыслами, вкусами и сочувствиями в мир
«божедомов». Ширина и сила его природного ума могли бы оказать большое
содействие развитию его художественного дарования, если бы он намеренно
355

И. А. ШЛЯПКИН
Россия
в мемуарах
не ограничивал своих литературных интересов известными рамками. Из него
мог бы выработаться превосходный бытописатель всего простора русской жизни,
каким он отчасти уже показал себя в романе «Некуда». Но, увлекшись в область
«божедомства», Лесков словно отрезал себя от всего остального. Он предался
специальным изучениям в избранной области и, благодаря пробелам в своем
образовании, дошел до такой исключительности, которая не могла не ограничить
его воззрений. Явления и запросы жизни расценивались им уже не с общей,
а с исключительной точки зрения, при чем обнаружилось стремление поднять
содержание вычурными и нередко безвкусными украшениями, изломанностью
тона, шаржами в подробностях. Чудесный, свежий, живой язык первых произве¬
дений Лескова становился все более деланным, краски все более причудливыми,
и художественное чувство меры все более покидало автора.
Про Лескова можно сказать, что он дал менее, чем мог, и высокая оценка
его произведений публикой и критикой скорее относятся к дарованию, которое
в нем чувствовалось, чем к дарованию, которое проявилось.
И. А. Шляпкин
К БИОГРАФИИ Н. С. ЛЕСКОВА
В биографии всякого человека очень часто имеет громадное значение не¬
большая черточка его характера, которая, иногда совершенно неожиданно,
дает его образ в совершенно новом освещении. Считая покойного Лескова
крупным и оригинальным писателем, я решился поделиться с читателями
«Русской старины» всем, что мне известно о покойном, с которым я был знаком
с 1875 года. Обстоятельный биографический очерк уже дан г. Фаресовым, я по¬
стараюсь, где могу, дополнить его, не стесняясь и «мелочами из архива моей
памяти»1, и заранее извиняюсь за отрывистость воспоминаний*. Дед Николая
Семеновича Лескова был священник села Лесок в Кромском уезде; отец Семен
Дмитриевич служил сначала на Кавказе, в какой-то казенной палате, а потом
с 1832 по 1839 г. был заседателем Орловской палаты уголовного и гражданского
' Приношу сердечную благодарность сыну писателя А. Н. Лескову и благоприятелю
покойного В. П. Протейкинскому за сообщенные ими мне документы и сведения. Статья
А. И. Фаресова помещена в «Историческом вестнике» 1895 г. № 4, стр. 177-203. Ср. также
«Литературное обозрение» 1895 г. № 12, «Новое время» № 6819, статьи В. С. Соловьева в «Не¬
деле» и др. Библиография сочинений Н. С. Лескова по 1887 г. (включительно) составлена
П.В. Быковым. СПб. 1889 г.
356

К БИОГРАФИИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
судов. Чувствуя себя нездоровым, он еще в 1836 году написал любопытное
завещание своему малолетнему сыну (нашему писателю), начинающееся та¬
кими словами: «Оставляя сей суетный свет, рассудил впоследнее побеседовать
с тобою, как с таким существом, которое в настоящие минуты более прочих
занимает мои помышления». Далее следует ряд наставлений об отношениях
к людям: люби ближнего, будь честен и правдив, на службу не напрашивайся,
но и не отказывайся, женись около 30 лет, выбирай невесту из своего круга,
в карты не играй2. Любопытно, что Н. С. действительно никогда не играл
в карты и прямо говорил: «Игра в карты есть занятие постыдное». Скончался
отец в 1846 году, оставив большую семью, дом в Орле и двадцать душ в дерев¬
не Панино, в Кромском уезде. Н. С. родился 4 февраля 1831 г. в селе Горохове,
Орловской губ[ернии] и был старшим сыном. О своем детстве Лесков, как уже
отмечено А. Фаресовым, вспоминает в «Юдоли» (XI том собрания сочинений)3.
Воспитывался Н. С. в Орловской гимназии, вместе с братом, но курса не кончил.
В 1849 г. Сергей Петрович Алферов4, дядя по матери Н. С., увез обоих братьев
к себе, в Киев. Жилось у него обоим неважно. Дядя отвел им у себя чуланчик,
но обедать к себе не приглашал. Нужда положила отпечаток на характер Н. С.:
он был очень бережливый, экономный человек относительно стола и платья.
Сначала (с 1847) Н. С. служил в Орловской палате уголовного суда, а с 1849 г.
в Киевской казенной палате по рекрутскому отделу. Там поразил его один пере¬
трусивший рекрут-еврей, у которого выступил кровавый пот от страха. Этот
образ отразился в одном из рассказов Лескова5. В Киеве жизнь велась довольно
бурная, и здесь Н. С. отдал общую дань молодости. 30 октября 1857 г. он вы¬
шел в отставку, и к последующему периоду его жизни и относятся разъезды
по России в качестве контрагента второго мужа жены его дяди, англичанина
Шкота6. Разъезды доставили Лескову великое знакомство с русскими людьми
всех классов и с условиями русской жизни. «Этому делу обязан я литературным
творчеством. Здесь я получил весь запас знания народа и страны», — говорил
неоднократно покойный. Пережитый эпизод о своде крепостных на новые
места рассказан Фаресовым7. Находясь в Пензе по делу постройки паровой
мельницы, Н. С. страстно привязался к лошадям, изучал башкиров, и плодом
этого, в связи с посещением Валаама в 1872-74 гг., явился рассказ «Очарован¬
ный странник». Письма Н. С. к Шкоту были показаны известному в то время
публицисту и политико-эконому И. В. Селиванову, и тот первый признал в них
литературный талант8. В 1860 г. Лесков на недолгое время (15-29 сентября)
поступил на службу в канцелярию военного киевского генерал-губернатора9,
и в это же время появились новые его статейки административно-публици¬
стического направления в «Современной медицине» д-ра Хана10. С ним Н. С.
был дружен и впоследствии: я помню их беседы о Вальтере Скотте, сочинения
357

И. А. ШЛЯПКИН
Россия мемуарах
которого печатались в типографии А. М. Хана11. В 1861 г. Лесков приехал в Пе¬
тербург. Первые литературные статьи появились в «Веке» и «Северной пчеле»
под псевдонимом Стебницкого12. Автор их вступил в литературный кружок
Камбека, Громеки и др. В 1863 г. написан известный роман «Некуда», по со¬
держанию подходящий к «Бесам» Достоевского. Надо, впрочем, заметить, что
«Некуда» появилось далеко не в том виде, как желал автор: три цензуры прошло
оно: две правительственных и одну редакторскую. Фигуры романа взяты из
действительной жизни: так, симпатичная фигура Райнера списана Н. С. с его
приятеля Артура Бенни (ср. «Загадочный человек» Лескова). Здесь, кстати,
расскажу особенный случай, бывший с Н. С. Как-то раз у одного знакомого
Лесков и Бенни разговорились о посмертных явлениях и условились явиться
один другому после смерти. Прошло довольно времени, Бенни куда-то уехал,
и о нем не было ни слуху, ни духу. Раз Н. С. лежит у себя на диване (на Фур-
штатской, дом Матавкина), не совсем здоровый, слышит треск и затем видит
возле себя Бенни, подымающего пред собой окровавленную руку. Видение тотчас
исчезло, а чрез несколько времени Лескову сообщили, что Бенни, наблюдавший
схватку гарибальдийцев с австрийцами, был ранен в руку австрийским уланом
и от этой раны скончался14.
Отрицательное отношение писателя к тогдашним прогрессивным кружкам
создало Лескову массу литературных врагов, но вместе и популяризировало имя
Стебницкого. В 1863 г. Лесков был послан министром народного просвещения
А. Головиным14 в Ригу к генерал-губернатору Ливену для собирания сведений
о школах тамошних раскольников. Кажется, отсюда же Лесков проехал и за гра¬
ницу. В Париже написан его роман «Обойденные» (1865)15. К 1870 г. относится
роман «На ножах», вызвавший новую бурю: помню карикатуру, изображавшую
Н. С. сидящим на ножах16. Положение Лескова в этот момент в лагере людей кон¬
сервативного направления вызвало к нему ожесточенное отношение тогдашней
передовой печати. Литературная деятельность Лескова была поставлена на одну
доску с романами «Марево» Клюшникова и «Панурговым стадом» Крестовского
и окрещена именем «клубничной». Имя Стебницкого в то время было так нена¬
вистно, что он со смехом рассказывал, как в С.-Петербургском окружном суде
один либеральный присяжный поверенный вычеркнул его из списка присяжных
заседателей при разборе дела о какой-то мелкой краже только за то, что он —
Стебницкий. Здесь, можно сказать, оканчивается первый период деятельности
Лескова. В 1872 г. появляются его «Соборяне», отдельные этюды к которым —
«Чающие движения воды» и «Плодомасовские карлики» — появились в 1867 г.
и в 1869 г.17 Оригинальный язык «Соборян», по словам покойного, почерпнут им
из Духовного регламента18 и старых указов. Вообще, с 1870 г. у Лескова появляется
особый интерес к религиозным вопросам, кажется, не без влияния сочинений
358

К БИОГРАФИИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
Хомякова. Начался он сношениями Н. С. со старообрядцами и знакомством
со старою их иконописью. После покойного остались прекрасные старинные
иконы, и на них он не жалел денег: за маленький складень19 строгановского
письма он заплатил 100 рублей. Этот период своей жизни покойный был очень
набожным, православным человеком: может быть, в известной степени помогали
этому и тяжелые семейные обстоятельства. Н. С. очень уважал о. Алексея Коло-
колова, у коего обыкновенно говел, и ради этого, ввиду тогдашнего деревянного
Воскресенского моста, делал громадный крюк на Выборгскую, чтобы слушать
литургию в Георгиевской общине20. Любил он и религиозную поэзию. В его
комнате всегда горела лампадка, и часто он говорил своему сыну: «Вот смотри,
огонь замирает, так и человеческая жизнь». Стены квартиры были увешаны
религиозными картинами и гравюрами. Тут были картины: Мадонна (ориги¬
нал Мунари21), икона Богоматери Боровиковского, приобретенная им в 1881 г.
в Каневском уезде, Иосиф Обручник, Рождество Христово и пр., английские
гравюры: пастырь добрый22, путешествие в Эммаус23, «Ессе homo» Макса и пр.
Религиозное воззрение Лескова изменялось и развивалось далее: он увлекался
Оригеном и проектировал даже перевод его на русский мною и Н. М. Бубновым
(ныне профессором Киевского университета), под общей редакцией известного
византиниста архимандрита Арсения, ныне епископа Кирилловского. Далее Н. С.
увлекался в известной степени и некоторыми сторонами деятельности Редстока,
хотя и критиковал его в своем «Великосветском расколе», переводил молитвы
Берсье24, Кирилла Туровского25, составил «Зеркало истинного ученика Христо¬
ва»26 и изучил молоканский катехизис и богословские сочинения Хомякова.
Впоследствии, в середине 80-х гг., Н. С. стал критически относиться к системе
православного вероучения, зачитывался сочинениями Владимира Сергеевича
Соловьева, с коим и познакомился около 1887 года, и, наконец, увлекся идеями
духовного царствия Божия по учению графа Толстого. В январе 1874 г. Н. С.,
при посредстве покойного Б. М. Маркевича, получил место члена Особого от¬
дела Ученого комитета Министерства народного просвещения по рассмотрению
книг, издаваемых для народного чтения. В то же время Лесков познакомился
и с министром государственных имуществ гр. П. А. Валуевым и 3 июля 1877 г.
был причислен к Министерству государственных имуществ с жалованьем
в 1000 р. (отчислен 13 декабря 1880 г.). Книга «Мелочи архиерейской жизни»
наделала автору много неприятностей и по службе, при появлении ее в виде
отдельных статей с 1880 года, и впоследствии, при издании VI тома его сочи¬
нений. 9 февраля 1881 г. Лесков был отчислен без прошения от Министерства
народного просвещения «по причине несовместимости литературных занятий
со службою»27. Тогда же произошел его разрыв с Б.М. Маркевичем и катков-
ской партией. Сблизился покойный Лесков в это время с С. Н. Терпигоревым
359

И. А. ШЛЯПКИН
Россия
5?
в мемуарах
и Гатцуком и начал сотрудничать в газете последнего и других популярных
изданиях того же типа «ради хлеба насущного».
Для истории общего мировоззрения Лескова за это время важен неокончен¬
ный роман «Соколий перелет». Это своего рода продолжение «Некуда». «Я хочу
показать, где русские передовые люди поднялись и где они сели», — говорил он.
К 1884 г. относится книга «Еврей в России» (СПб., 1884 г. 92 стр.), трактующая
о предоставлении евреям полноправия. На авторском экземпляре ее следую¬
щая собственноручная надпись Н. С.: «Эту книгу, напечатанную с разрешения
министра внутренних дел графа Д. А. Толстого, написал я, Николай Лесков,
а представил ее к печати некто Петр Львович Розенберг, который и отмечен
ее фиктивным автором. В продаже не обращается»28. Впрочем, надо заметить,
что впоследствии мнение Лескова о евреях несколько изменилось в противную
сторону. Третий и последний период литературной деятельности Лескова может
быть начат с его рассказа «Христос в гостях у мужика». Н. С. входит в тесное
общение с «Посредником» и начинает художественно воспроизводить сказа¬
ния «Пролога» и «Патериков». Нравственные вопросы отвлеченного свойства
наиболее интересуют Лескова: он сближается с графом Л. Н. Толстым. Послед¬
него Н. С. ценил очень высоко и за его «евангелия»29, и за другие позднейшие
произведения. Последние пять лет Н. С. был с графом в усердной переписке,
ездил несколько раз в Ясную Поляну30 и отзывался об учении графа Толстого
с великим почтением. «Мне не дано понимать этого колосса, — печалился
Н. С., — я не понимаю его непротивления злу. Я не раз задавал графу вопрос,
как бы он поступил, если бы совершали насилие над его матерью, неужели бы
сын не вступился?»
Впрочем, при отвлеченных вопросах Н. С. не чуждался и действительности.
Таковы его «Чертовы куклы», «Дама и фефела», начатый очерк «Живые растения»
(астры и помпоны)31 и последний неизданный рассказ «Заячий ремиз». Это как
бы третья часть трилогии: первая — «Некуда», вторая — «Соколий перелет»
и третья — «Заячий ремиз». Вот его содержание в общих чертах. Действие проис¬
ходит в сумасшедшем доме. Герой рассказа, Оноприй Опанасович Перегуд, сидит
и вяжет чулки. Автор рассказывает былое Перегуда. Родился он в селе Перегудах
в семье причетника. Архиерей, проезжая через село, взял мальчика, и последний
долгое время был служкой, орлецы32 подкладывал, потом сделался келейником,
а затем, совершенно неожиданно — становым приставом. Как становой, извел
он всех конокрадов, как вдруг получает приказ ловить «специалистов пиликанов,
а ходят они в шляпе земли греческой». Священнику в селе дали орден за его рев¬
ность, и становому обещали такой же, и вот он, посоветовавшись со своей Хри-
стей, пробует ловить пиликанов. Начинает он с расспросов своего кучера, но тот,
рассердившись, бросает своего барина. Перегуд берет нового кучера Налетова,
360

К БИОГРАФИИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
5
в мемуарах
отыскивает мнимых пиликанов в лице каких-то скрипачей в поповском доме
и ругается с хозяином. Вдруг поднимается гроза, и под окном Перегуд видит
идущего человека в шляпе земли греческой. Посоветоваться не с кем, Христя
ушла к Налетову, Перегуд решает догнать незнакомца, догоняет и сбрасывает
его с моста. Оказывается, что это тайный агент, и за его задержку Перегуд
вместо награды получает нахлобучку. Перегуд продолжает неудачные розыски,
и однажды в лесу, во время бури, видит, что из его собственной брички ветром
вырывает и носит по воздуху массу прокламаций. Он, желая воспрепятствовать
их распространению таким путем, начинает ловить их. Их делается все больше
и больше, лошади останавливаются. Оказывается, что у лошадей ноги забиты
гвоздями, а сам кучер Налетов и есть пиликан. Все это вспоминает Перегуд, сидя
в доме сумасшедших, и вот он начинает вырезать буквы, чтобы ими распростра¬
нить здравые мысли посредством отражения букв на облаках. Ему кажется, что
опыт удался, солнце помогает ему, и он блаженно умирает.
Романы свои Н. С. вообще отделывал весьма тщательно, а для печати сам
выбирал шрифты и виньетки. В 1875 г. 6 февраля он подарил мне рукопись
романа «Захудалый род» и рассказа «Темняк». Из нее видно, что большинство
романов он писал собственноручно. При переписке с чернового посторонним
лицом находим новые поправки, вычеркивания цветными карандашами и т. п. Из
виньеток отмечу виньетку к роману «Некуда» в издании Вольфа, и неизданную
виньетку к «Соборянам», рисованную В. В. Крестовским. На ней изображены три
главные лица этой повести: Савелий Туберозов в виде скорбного Зевса с седыми
волнами волос и с жезлом в руках, Захария с узеньким лицом монгольского типа,
в камилавке и с ручками в подряснике, и дьякон Ахилла с круглой лоснящейся
физиономией, целой шапкой круто вьющихся волос и восторженной улыбкой.
Романы и рассказы Лескова не представляют измышлений автора ни по фабуле,
ни по языку. Он многое брал и претворял из действительности: помню и его
записную книжку, куда Н. С. вносил и меткие слова, и прозвища, и небольшие
анекдоты. Приведу, кроме вышесказанного, еще несколько примеров.
Миссионерская деятельность известного архиепископа ярославского Нила
дала материал для книги «На краю света»33. «Кадетский монастырь, сказания о бес¬
сребрениках», «Часовой на льду» составлены по рассказам генерала Вельяминова34
и генерал-лейтенанта В. Д. Кренке, известного своими брошюрами о земледелии35.
Знакомый Н. С. «превосходный изограф Никита Севастьяныч»36 с лицом стро¬
гановского письма и к тому же страдавший запоем, со своими архаическими
очками, связанными простой ниткой, ввел Н. С. в область русской иконописи,
и появился «Запечатленный ангел». О самом изографе см. «Сказание о художном
муже Никите и о совоспитанных ему» (Новое время. 1886 г. № 3889). «Голос
природы» — рассказ генерал-адъютанта С. Г. Кушелева37. Будучи адъютантом
361

И. А. ШЛЯПКИН
Россия & мемуарах
князя Барятинского, С. Г. был приглашен на какую-то свадьбу. Когда все было
выпито, хозяин-меломан просил «великих гостей позволить ему отдать долг при¬
роде», и сыграть, с паузами, оркестровую арию из «Марты»38 на тромбоне. «Сказ
о тульском левше» взят из рассказа одного рабочего Сестрорецкого оружейного
завода, где Н.С. провел лето 1878 г.39 «Полунощники» написаны по письмам, ибо
Н. С. у о. Иоанна Кронштадтского не бывал. «Пустоплясы» написаны в Шмецке
в 1892 г. с сопоставлением тогдашних великосветских балов и голодовки. Сюжет
рассказа «Христос в гостях у мужика» взят из книги А. Н. Афанасьева «Леген¬
ды русского народа» (М., 1859)40. На экземпляре этой книги стоит следующая
надпись: «Добрые люди, не крадьте у меня эту книжку, уже три такие книжки
украдены. О сем просит Николай Лесков. Цена 8 рублей»41. Кстати, отметим
еще одну книжку, которой Н. С. очень дорожил. Это «На родине» Гончарова,
с которым Лесков неоднократно переписывался, с автографом автора (февраль
1888 г.): «Н. С. Л. В знак искреннего уважения к его истинно русскому симпа¬
тичному таланту»42. Надо заметить, что покойный Лесков вообще любил книги;
после него осталась библиотека, заключающая в себе до 3 т. томов. Собирал он
и редкости. При свободных деньгах отправлялся он на Александровский рынок,
рылся в разном bric-a-brac е43, бережно приносил облюбованную вещицу домой,
чистил и мыл ее и, торжественно водрузив ее на избранном месте, отправлялся
обедать. Знакомство Н. С. было обширное, но к нему, как к жившему одиноко,
обществом собирались редко44. Надоел ему страшно какой-то пожилой чинов¬
ник, ходивший к нему с просьбами о месте в таможне и просивший хотя бы
визитную карточку Лескова. Н. С. наконец объявил: «Ну, хорошо, я похлопочу
за вас, вас назначат, ну а сколько вы мне дадите за это?» Тот обещал 3000. — «Ну
а сколько вы будете получать?» — 1000 р. — «Ну, так ступайте домой и поду¬
майте, вернете ли вы свои деньги». В заключение привожу выдержки о Лескове
из своего дневника за былые годы.
1875 г. Январь. Познакомился с Лесковым, с коим заочно знаком уже три года.
Жил он на Фурштатской в угловом доме Матавкина. У него был гость и доктор
Беннер. Н. С. растянул сухожилье. Смотрел библиотеку: около тысячи томов.
Много запрещенных, полученных с разрешения М. Н. Лонгинова (главно¬
управляющий по делам печати). Есть и старопечатные: «Небо новое», «Ключ
разумения», «Требник Петра Могилы» (120 р. заплатил). Большое собрание
справочных книг и словарей. Уютный кабинет с темно-красными обоями увешан
картинами, бюст Сенеки, множество безделок, высокие гнутые стулья. Просил
достать Гоголя: «Размышления о божественной литургии»45. Кто-то отнял книж¬
ку у Лескова, да и дразнит: книжечка-то у меня! Лучшее произведение Лескова
по его собственному мнению и по мнению Гончарова: «Запечатленный ангел»,
362

К БИОГРАФИИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия ъ* мемуарах
а худшее — «На ножах». Последнее выдерживает третье издание, и Н. С. хвастал¬
ся 450 р., золотыми в копилке. Язык «Соборян» взят из Духовного регламента.
«Некуда» написано в Киеве, в университетском карцере: другого места не было,
всё красили, а хотелось добыть абсолютного уединения.
21 октября 1875 г., я был у Н. С. Рассказывал о гр. А. К. Толстом. Веселый
был человек, немножко циник (рисунок фламандца)46. В Иоанне Дамаскине
поэт изобразил самого себя... Н.С. читал «Сон Попова», автограф которого
сохраняется у Маркевича47. Л. Н. Толстой поссорился с Катковым из-за того,
что где-то в «Анне Карениной» есть фраза: «Он взял ее из публичного дома»48.
Катков вычеркнул публичного, ну и пошла ссора. Необыкновенно упрям Л. Н. Воз¬
вращался он с батареей из-под Севастополя, и где-то в южных губерниях им
внезапно назначен был смотр. Стали готовиться к смотру: бригадный генерал
достал денег, собрали швецов, но мундиры успели сшить только на живую нитку.
Высокопоставленное лицо было не в духе и осталось недовольно мундиром од¬
ного флангового фейерверкера. «Как сшит мундир!» — хвать за борт, пуговицы
одна, две... все прочь. Подъезжает к другому — то же, наконец, к орудию, где
был Л. Н. «Я щекотлив, ваше в-о!» —- и на другой же день подал в отставку. Этот
эпизод Н.С. поместил в свой роман «Блуждающие огоньки»49. Лесков — свой
человек в магазине духовных книг Кораблева и Сирякова50.
20 декабря 1877 г. Были с Лесковым на собеседовании Редстока в доме
Пашкова. ...
Редсток книжкой «Великосветский раскол» не только не обиделся, но даже
полюбил его чрезвычайно. Протопресвитер Бажанов недаром-де заметил, что
сия книжка прехитростная. Беседовали о разных религиозных изданиях на манер
английских, об изданиях вел. кн. Евгении Максимилиановны, об издании пере¬
вода «Pascal als Apologet des Christenthums»51. Н.С. обещал меня познакомить
с цензором арх. Арсением, великим ученым византинистом. Следует-де под его
редакцией перевести и издать Оригена «Пер! ap^Ov» (о началах). Тут и Коля
(Н. М. Бубнов) поможет. Всюду идет протестантизм: в низших слоях в виде
штунды, в верхних в увлечении Редстоком и пр.
20 июня 1878 г. Гостил в Сестрорецке у Н. С. Лескова. Он — игумен, братья
Бубновы — послушники.
8 января 1879 г. Вторник. Н. С. представил меня в литературный кружок.
Члены его, как я узнал впоследствии, были А. П. Милюков, А. Н. Майков,
Н. А. Лейкин, Ф. Н. Берг, В. В. Крестовский, М. А. Хан, А. И. Радонежский52 и др.
Ждали Ф. М. Достоевского. Вышла презабавная история. Сначала говорили об
отце А. Н. Майкова53, о понимании иконописи, о религии, об искусстве, нако¬
нец, разговор перешел на студентов. Я (в то время студент 2 курса) защищал
их презрение к поэзии. Такие-де темы берут поэты, которые не затрагивают
363

И. А. ШЛЯПКИН
Россия
9
в мемуарах
молодежи, а то и еще хуже. — А что хуже? — А вот, например, стихи Майкова
(его присутствия тут я и не подозревал):
Когда, задумавшись в откинутой коляске...54
Прав-де был-Щербина, сказавший:
Ты гимны воспевал откинутой коляске,
Хвалил ты медный лоб и льстил ты медной каске!..55
Тогда Н. С. со смехом представил меня Аполлону Николаевичу: «А вот вам
и Майков». Последний не рассердился, заявил, что он и теперь напишет такое
же стихотворение, что мне нужно еще многое узнать для таких решительных
суждений, и прислал свою «Княжну»56.
23 января 1879 г. Воротился из кружка. Сначала шло вяло, говорили о типах
Христа, о Гретхен57, о Т. И. Филиппове, П. И. Савваитове, П. И. Мельникове, Щер¬
бине. Лесков негодовал на цинизм Щербины, Майков говорил о двух половинах
жизни Щербины: западничестве и славянофильстве. Вспомнили о забытом критике
Н. Соловьеве и его странностях. Жалели о нем и раскаивались, что его обижали.
Чудак был и очень нервный. Встретил раз В. П. Клюшникова, да и говорит: «Мне
ваше значе ликомое, не увидел, где припомню! Жена моя разных напупок поку-
пила» и пр. Лесков вставил это в своих «Соборян» в уста Препотенского. Затем
разговор пошел о Каткове: я против, а они о социалистах, о попытках Овена58,
Кабе59 и пр. Дальше разговор пошел о Дудышкине, Зарине и пр.
19 марта 1892 г., посетил я Н. С. Он был болен, по его словам, angina
nervosa. «Ужасные страдания, как зубная боль», — говорил Н. С., и правда: он
забывал беспрестанно, о чем говорит, перескакивал в словах и пр. Я предложил
ему переехать в Киев: там лучше. «Что мне в Киеве, с ним у меня нет общего.
В Петербурге лучше: здесь все же поухаживают». Разговор перешел на женщин.
«Это — низшая раса», — говорил раздраженно Н. С. «Гений рода, [peni]60...s, нас
смущает. И чем выше, тем хуже. Был, — рассказывал Н. С. — покойный государь
у фельдмаршала Б[орха]61, были и губернаторы. Б[орх]62 просил жену не пере¬
бивать и складно и долго о чем-то врал. Жена не выдержала: “Voila $а cest vrai!”63
Император улыбнулся. Уж лучше, говорит, с простой и деликатной связаться; вот
Z64 ревнует, за то и подпал под ее власть. Бреславльские профессоры лучше: все
живут с компаньонками. Женщины бесстыжи. Вот NN65 говорит: “Я «Крейцеро-
ву сонату» исповедую, мне стыдно ласкать своего полуторагодовалого ребенка,
а жена говорит: «Quelle betise»66, ведь это естественно”. Ко мне с письмом лезут
Dillon и др. точно я что-нибудь знаю о NN. Сбили старца дьяволы, так и NN три
бабы... я и сам в молодости поплатился.,. Теперь мне одно утешение в книжный
магазин ходить, книжки смотреть, да с Зандроком (Н. Ф., заведовавший в то
время книжным магазином “Нового времени”) и Лавровой]67 разговаривать».
Я перевел разговор на литературную деятельность самого Лескова. «Долго-де
364

К БИОГРАФИИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия V* мемуарах
я был под влиянием Каткова: в окончании “Запечатленного ангела”* и в “Расто¬
чителе” Много-де глупостей написал». — Но ведь много и хорошего, — возразил
я. «Правда. “На краю света” мне и теперь нравится, только бы причину поездки
выставил бы я не ту. "Соборян” бы не написал». В заключение Н. С. прочел мне
сказку о царе Ахрамеяне, как он к Богу ходил на народ жаловаться. Сказку эту
приписывают сенатору Ф. Л. Барыкову68.
Последний разговор был мной сряду записан на обороте подаренной мне
фотографии каменного двухэтажного барского дома с террасой и колоннами под
фронтоном, окруженного тополями. Фотография снята с рисунка, сделанного
К. Шульце, на котором Н. С. собственноручно надписал: «Господский дом в селе
Горохове, Орловской губ. В этом доме родился Николай Семенович Лесков и тут
же проведено его детство».
Заканчивая мои заметки о Н. С. Лескове, выскажу и свой личный взгляд на его
литературную деятельность. Н. С. был человек подвижной, нервный, увлекаю¬
щийся. Частная его жизнь не была счастливой: много было и семейного горя**,
и материальных недостатков. Тем не менее вся жизнь его была стремительным
исканием добра и правды, и это отразилось и в его литературной деятельно¬
сти. Изображая то, что было ему не по душе, односторонними, резкими, часто
карикатурными чертами, Лесков верил в человеческую природу и ее лучшие
силы. Среди тяжелых прошлых времен крепостничества, среди бурной мути
шестидесятых годов, среди современной жизни он находил и отличал наряду
с отрицательными и положительные типы и вырисовывал их оригинальными
приемами и причудливым стилем. И это положительное он нашел не в обще¬
ственном положении тех или других созданных им лиц, а в их внутреннем
нравственном мире, мире, сохраняющем непреходящее значение для многих,
если не всех человеческих поколений.
Вот почему мне думается, что многие произведения Лескова, заняв навсегда
почетное место в истории русской литературы нашего времени, найдут чита¬
телей и впоследствии, по своему глубоконравственному содержанию и по той
терпимости, которая позволяет видеть хорошее всюду, где бы и в чем бы оно
ни заключалось.
Новгород. 4 июля 1895 г.
* Об этом мне приходилось слышать и раньше и вот по какому поводу: я познакомил
в 1877 году с «Запечатленным ангелом» высокообразованного прелата Урбана Рокицкого,
тогда ректора СПб. духовной римско-католической академии (f 1878). Последний заметил, что
конец «Запечатленного ангела» приделан; я передал это мнение Н. С., и тот с этим согласился.
” Жена Лескова доселе (1896) в сумасшедшем доме. Впоследствии Н. С. жил с Екатер[иной]
Степан[овной] Бубновой, но она тоже его бросила и уехала в Киев (в 1884-[188]8 гг.).

А.	Е. Кауфман
ИЗ ЖУРНАЛЬНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ
<...> В доме на Литейном, где жил Некрасов1, мне приходилось бывать, когда
я доставлял свои статьи в редакцию «Голоса». В этой редакции можно было
встречать не одних генералов от литературы, но и настоящих генералов.
В «Голосе» печатались даже министры, настоящие и будущие, между прочим,
К. П. Победоносцев, П. А. Валуев, Д. А. Милютин, Головин2, Тимашев и др. Не¬
даром «Голос», когда зашла речь об ограничительных мероприятиях против
чиновников-писателей или, вернее, о более строгом применении 529 ст. III т.
Свода законов, не без тревоги заявил, что воспрещение чиновникам участво¬
вать в периодической печати равносильно запрещению существования русской
литературы3. <...>
В верхнем этаже «Голоса» подвизались министры и генералы, а в нижнем —
сначала легкомысленный Нил-Адмирари (Панютин)4, а затем ярый либерал
Гамма-Градовский. Крайние взгляды талантливого публициста причиняли иногда
беспокойство осторожному Краевскому, которому Д. Д. Минаев вложил в уста
следующее язвительное четверостишие:
О, почто себе на горе я,
Не жалея гонорария,
Взял Градовского Григория
Вместо Нила Адмирария5.
Панютин касался в своих фельетонах излюбленных им театральных вопросов
и был грозой всех, особенно впервые приезжавших в столицу артисток. По¬
следние всячески домогались его расположения, и многим это удавалось, ибо
Панютин был большой «галантом»6 и почитатель всего красивого.
— Однажды, — рассказывал покойный Н. С. Лесков, — к Панютину является
с визитом какая-то французская артистка. Хозяина не было дома, а у него нахо¬
дился случайно известный своею находчивостью король репортеров Ю. О. Шрейер.
Шрейер, как и Панютин, был почитатель всего прекрасного. Явившейся францу¬
женке он отрекомендовался хозяином квартиры, поблагодарил за честь, обещал
воспользоваться ее любезным приглашением и нанести ей визит.
Каково же было удивление француженки, когда после ее дебюта Нил-
Адмирари написал жестокую рецензию. Лишь когда ей за кулисами представили
настоящего Нил-Адмирари, француженка поняла, в какую досадную ошибку
она впала.
366

ИЗ ЖУРНАЛЬНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ
Россия
S5
в мемуарах
Лесков рассказывал все это как факт, но, возможно, что это и анекдот. У Ле¬
скова был всегда большой запас анекдотов о писателях. Помню, как он рассмешил
всех шуткою о Н. А. Лейкине.
Лейкин явился в редакцию «Новостей» и пригласил к себе своих друзей
на чашку чая. После его ухода является Лесков.
—	Зачем, господа, приходил к нам Лейкин: уж не приглашал ли к себе на вечер?
—	Совершенно верно.
—	И вы пойдете?
—	Отчего же и не пойти?
—	Нет, вы непременно пойдите; он вас так угостит, так угостит, что долго
помнить будете. Он поднесет вам такое вино, какого нигде пить не можете.
—	Какое же это особенное вино? Ведь Лейкин, кажется, не из щедрых амфи¬
трионов, — заметил кто-то. (Лейкин, действительно, не отличался особенною
щедростью.)
—	Вино из медико-хирургической академии, — заявил Лесков. — Ради
экономии Лейкин, видите ли, скупает у сторожей вино после промывания им
некоторых ран. (Такое промывание практиковалось тогда.)
Все покатились со смеху, а один заявил, что ни за что не пойдет на вечер, ибо
ему будет казаться, что он пьет «медико-хирургическое» вино... <...>
О. К. Нотович приобрел жалкую газетку «Новости» у некоего Мордуховского
и «короля репортеров» Ю. О. Шрейера с довольно незавидной и подмоченной
репутацией. Шрейер торговал оптом и в розницу своим печатным товаром. Он
печатал никем не заказывавшиеся ему банковские и другие объявления и требовал
затем плату. Нотович сумел превратить «Новости» в большую газету. Он привлек
к участию в ней лучшие силы, не только газетные, но и журнальные, и многих
писателей, которые раньше избегали сотрудничества в ежедневной газете. <...>
Не совсем неправ был профессор В. И. Модестов, когда он на десятилетнем
юбилее «Новостей» в 1886 году сказал:
—	Если бы не было «Новостей», это была бы для русского общества потеря,
оценить которую я не в силах...
«Новости» выделялись среди других газет хорошо поставленным отделом
фельетонов. Каждый день имел своего именитого фельетониста, у которого были
и свои читатели, и почитатели. По воскресным дням помещались фельетоны
Коломенского Кандида (В. О. Михневича), редкого знатока петербургской жизни,
основательно изучившего все «язвы Петербурга» (заглавие одной из многочис¬
ленных книг Михневича)7. Беседы его не отличались фельетонною легкостью,
может быть, вследствие большой начитанности автора в исторической литературе.
По понедельникам помещались блиставшие всегда остроумием провинци¬
альные фельетоны талантливого Буквы — Василевского.
367

А. Е. КАУФМАН
Россия
S5
в мемуарах
По вторникам — статьи профессора и публициста В. И. Модестова, пользо¬
вавшиеся особенно большим успехом на Васильевском острове и на Выборгской,
т. е. в петербургском Латинском квартале8. В университете буквально зачитыва¬
лись модестовскими фельетонами, и многие из них наклеивались в шинельной9
на стене.
По средам помещались рассказы или оригинальные по содержанию и форме
общественные фельетоны П. Д. Боборыкина.
По четвергам — критические очерки сначала В. В. Чуйко, а затем А. М. Ска¬
бичевского. Пятница предоставлялась поочередно Вас.И. Немировичу-Данченко,
П. И. Вейнбергу, Д. Л. Мордовцеву, Л. Рускину и др.
По субботам, по старому газетному обычаю, помещались письма из Москвы
А. П. Лукина, которому помогал иногда Вл.И. Немирович-Данченко.
Участвовали в «Новостях» А. А. Головачев, профессор А. А. Исаев, Д. Л. Мор¬
довцев, В. Н. Майков, В. В. Стасов, М. К. Цебрикова, П. И. Вейнберг, А. С. Трачев-
ский, Н. С. Лесков, В. О. Португалов, М. Л. Лесковский и многие другие.
Привлечением Лескова к участию в либеральном органе Нотович содейство¬
вал примирению автора «Некуда» с прогрессивной частью русского общества.
Известно, что этот злополучный роман Стебницкого, где было выведено в не¬
привлекательном свете молодое поколение, создал Лескову массу врагов, он был
отлучен от либерализма. Способствовало такому отлучению известное заявление
Лескова относительно поджогов в Апраксином рынке. Покойный Д. И. Писарев
высказал тогда уверенность, что кроме «Русского вестника» не найдется органа
в России, который осмелится печатать произведения Лескова.
Со времени появления инкриминированных Лескову-Стебницкому про¬
изведений давно прошла «земская давность»10, и Нотович дерзнул обратиться
к автору «Соборян» с предложением помещать в его газете свои очерки из быта
духовенства, который он так основательно знал. В «Новостях» и начали печа¬
таться «Мелочи архиерейской жизни» Лескова, которые производили фурор.
Впоследствии Лесков стал печататься во многих либеральных изданиях, между
прочим, в «Русской мысли». Если либеральные органы печати переложили гнев
на милость по отношению к Лескову, то это всецело заслуга Нотовича. <...>

О. Л. Фрибес
ВОСПОМИНАНИЯ
В то время, когда Лесков познакомился с Еленой Ивановной Молоховец, спири¬
тизм был в большой моде, отдал ей дань и Н. С. Он тогда писал о спиритизме,
а Ел[ена] Ивановна] была предана этому учению всей своей умной и доброй
душой, считая, что польза от спиритизма для человечества гораздо важнее
пользы от ее бесподобной книжки «Подарок молодым хозяйкам»1. Крайность ее
мнений, вероятно, не увлекла Лескова или, может быть, удивила его, только это
знакомство продолжалось недолго. В доме Е. И. и я с ним встретилась. Это было,
должно быть, в 79 г. или в конце 78. Я была тогда очень молода; мне казалась
большой удачей встреча с известным писателем. Помню, что я неотступно про¬
сила его навестить меня у моих родственников Неклюдовых, где я тогда гостила.
В назначенный вечер он не нашел на Измайловском проспекте дома, где мы жили,
и был так внимателен, что сейчас же написал Ел.Ив. Молоховец, прося указать
точный адрес. И потом пришел в другой раз. Мои родственники были довольно
чужды литературе и хотя приняли Н. С. очень любезно, но время, которое он
провел у нас, прошло довольно принужденно. И я не могла уловить в молчаливом
и озабоченном человеке «учителя истины», которого ожидала встретить в писателе.
Теперь мне кажется, что тогда он еще не был установившимся человеком, кото¬
рым может быть стал впоследствии. Его интересовал и спиритизм, и проповедь
заезжего сектанта, и древние философы, Св. Писание, наконец Четьи-Минеи, т. е.
все мистическое, «транстедентальное», как тогда называли, — точно он стремился
овладеть душевными глубинами и они не давались ему.
Мы встретились еще раза два и между прочим, благодаря ему я могла
раз быть на проповеди лорда Редстока2. Не помню теперь, говорил ли он по-
французски или по-английски, и в чьем салоне это было, но общество было
очень большое и внимательное. Я помню, как меня удивила нарядная девочка
подросток, с каким рвением во время общей молитвы после проповеди она упала
на колени, закрывая лицо руками. Проповедь, конечно, была общесектантская,
т. е. разъяснение Слова Божия по личному своему разумению. И что она могла
сказать именно Лескову? Но на таких беседах он был, по-видимому, привычным
человеком. Может быть, ему были нужны личные впечатления, чтобы потом
писать о Редстоке. На этом собрании он познакомил меня с каким-то элегант¬
ным господином, который настоятельно и нетерпеливо допытывался у меня: вы
любите Христа? Вы любите Христа?
369

О. А. ФРИБЕС
Россия
в мемуарах
Вскоре после этого вечера я заболела натуральной оспой и должна была
переселиться из дома Неклюдовых к своей бабушке, потому что у них был
маленький ребенок и притом единственный (семья моя жила тогда в польском
городе Радоме, где служил мой отец). Никто не навещал меня, боясь заразы.
Один Лесков написал мне, прося принять его, так как оспы он не боялся. Он
не раз навещал меня, приезжая издалека в 15-ую линию Васильевского Острова,
где вдали всякого «света» и славы был дом моей бабушки.
Я помню, что никогда не видала его веселым; он мне казался удрученным.
Кажется, в это время в его жизни происходила какая-то драма. Но несмотря
на это, он развлекал меня, как умел, рассказывал мне про семью П. К. Щебаль-
ского (кажется, он уже тогда был редактором «Варшавского дневника»3) — как
хороша собой была одна из его дочерей и как хороши его со Щебальским дру¬
жеские отношения4. Точно вполне взрослому человеку он жаловался мне, что его
мало читают и понимают, но это было несправедливо — я знала и тогда людей,
которые читали все, что писал Лесков, и восхищались им. Привозил он мне
и книги, между прочим на одном из своих сочинений он написал несколько слов,
чрезвычайно лестных, по адресу моей матери, и даже не ее, а ее книги «По вопро¬
сам воспитания детей, женском труде, браке» и т. п. и т. п., незадолго перед тем
напечатанной5. Таким образом Н. С. познакомился письменно с моей матерью.
Одна из книг, которую дал мне читать Лесков, была диссертация одного
киевского протоиерея об Оригене6. Упоминаю об этом потому, что двадцать
лет спустя эта самая книга послужила поводом к знакомству моему и дружбе
с другим писателем, который купил Оригена в числе других книг, когда после
смерти Лескова распродавалась его библиотека7.
Теперь я придаю гораздо большее значение участию ко мне Лескова, тогда
больной и одинокой девушке, вернее бескорыстию этого участия. Я сознавала,
что он просто, по человечеству жалел меня, и была ему благодарна. Но молодо¬
му и легкомысленному эгоизму кажется вполне естественным внимание и бе¬
режное отношение старых людей, и я все-таки не сумела, как следует, оценить
этого интересного по своей душевной жизни человека. Скоро я уехала в Радом,
и знакомство наше прекратилось. Мы обменялись двумя-тремя письмами, он
звал меня в Петербург и доводы его были очень справедливы8. Между тем он
оказал моей матери и мне еще два раза услугу. Во-первых, он упомянул с по¬
хвалой в своей статье о книге моей матери, и в другой раз давал нам советы,
как защитить себя от плагиата9. Еще раз мы встретились с ним года через два
в каком-то книжном магазине, но совершенно мимолетно, и больше не видались.
Вот все, что я помню о Лескове.

С.	И. Смирнова-Сазонова
[ИЗ ДНЕВНИКА]
1880
Февраль 29. У Сув[орина] спектакль, играют «Доходи[ое] место»1. Жадов —
Карабчевский, Полина — Анна Ивановна, Вышневский — Буренин, Кукушки¬
на — жена Крамского, Юленька — Коломнина. Застала только последний акт.
Сцена с кулак, и зрители тут же на носу у актеров. Все плохи. Кара6ч[евский]
лучше др[угих] тем, что гов[орит] громко, но смыслу мало. Приходит просить
себе места и преспокойно берет себе стул, садится рядом с Вышн[евским], к[ак]
6[уд]т[о] собираясь выпить с ним чашечку чайку.
Шубинский <...> знакомит меня с Лесковым. Дост[оевский] удивлен моему
приезду. За ужином гов[орит] Сув[орин]у про себя, что он русский социалист
и что напрасно это просмотрели в 1-й части братьев Карамазовых, где он это вы¬
сказывал, объясняя в чем состоит русск[ий] социализм — в делении государства
на церковь <...>. Шубинский сообщает, что будто бы министром] народного]
проев[ещения] назначен Уваров2. Лесков гов[орит], что вздор, что он вчера
только гов[орил] с Толстым (он у него служит)3. <...>
1882
Октябрь 24. <.. .> У Ш[убинского] с Лесковым неприятности. Л[есков] носит ему
статьи о синодальной] типографии и т. п. по 5 листов; Ш[убинский] сокращает
их или не печатает4. <...>
1892
Ноябрь 18. Мой фельетон наконец напечатан5. Суворин, хоть и пишет мне,
что он оч[ень] мил и оч[ень] остроумен, но конец выбросил, гов[орит], портит
впечатление. Мне думается, что я с этим фельетоном провалилась. <...>
Ноябрь 19. <.. .> Получила по поводу моего фельетона сочувственное письмо
от Лескова6 и комическое от Кривенко7. Он написал пародию на мой доледни¬
ковый период. Через 20 лет откопали замерзшую Александринку со всеми ее
актерами, а когда откопали, Н.8 прежде спросил, где Соня и Люба9, а потом, нет
ли продажных участков земли10. <...>
Ноябрь 21. <...> Б[ыл] Григорович, нагов[орил] мне любезностей о моем
фельетоне, сказал Н., что я умнее его <...>.
371

С. И. СМИРНОВА-САЗОНОВА
Россия мемуарах
1893
Декабрь 11. Опасения мои оправдались: денег я за св[ою] повесть11 не получила.
Не помог и Н., кот[орый] поехал со мной в виде охраны. В конторе «Северного]
вестника» отделывались от меня всячески. <...>
Н. надо мной смеялся. Я ему обещала 200 руб. подарить. «Видно, — гово¬
рит, — мне придется тебе 200 руб. дать». А он еще дома спрашивал, не мала ли
у меня сумочка, советовал мне большой саквояж взять. Теперь он решил, что
я писательница, кот[орая] ни гроша не стоит. <...>
Декабрь 12. <...> Лесков гов[орит], что не понимает, почему Стрепетова
ушла с казен[ной] сцены12, что она напоминает ему Черняева: денег дают много
и ничего не делать!13 Чем бы, каж[ется], не жизнь! Нет, все недовольны. «Чтобы
родился антихрист, надо б[ыло] Писемского женить на Стрепетовой». Рассказы¬
вает, к[ак] Писемскому запретила цензура его «Подкопы»14, как он после этого
ругался и собирался «околевать». «Сами виноваты, — гов[орит] ему Лесков, —
зачем вы все выводите одних подлецов».
Писемский рассердился и гов[орит], что пусть кто хочет описывает хорош [их]
людей, а он таких не видит. «Я сколько ни смотрю на себя и на тебя, ничего,
кроме сукиного сына, не вижу».
Ходил он в таком затрапезн[ом] платье, что раз ему одна баба подала пя¬
тачок. Он хотел обругать ее и вернуть пятачок, но потом раздумал и положил
в карман «на счастье». Пальто у него б[ыло] линючее и от времени пошло по¬
лосами. На вопрос Лескова, отчего эти полосы, Щисемский] отвечал: «Это?
Свет поглощает». <...>
Шубинский, не зная, что Лесков уже 6[ыл] у меня, пришел от его имени
уговориться, когда они могут быть.
Декабрь 15. Суворин должно 6[ыть] на банкетах в Париже надавал францу¬
зам обещаний, но теперь и сам охладел. Гов[орит], что надо прежде разобраться
в св[оих] делах, в вопросе о литературной] собственности у нас в России, где
беспощадно воруют и перепечатывают чужие вещи.
Гуревич с деньгами ко мне не едет. Я сказ [ала] Суворину, что предъявлю иск
к нему, т[ак] к[ак] он меня в эт[от] журнал рекомендовал.
Декабрь 17. Роковая пятница! День буренин[ских] фельетонов15.
От Гуревич умоляющее письмо, чт[обы] я подождала денег еще нескол[ько]
дней. Чтобы тронуть меня, называет мою повесть чудной, гов[орит], что она
взволновала всех ее знакомых. Винит брата, что он не сказ [ал] мне прямо, что
денег нет, а путал что-то неподходящее16.
Декабрь 19. <...> Была у Лескова. Живет он с маленьким пуделем, канарей¬
ками и приемышем, девочкой лет 14-ти. Ходит дома в синей блузе. Говорили
мы о чувствах, о ревности, о писательнице Микулич, к которой Лесков, должно
быть, неравнодушен, поминутно сводит речь на нее, видается с ней часто — она
372

[ИЗ ДНЕВНИКА]
Россия № мемуарах
живет в том же доме, — и на столе ее портрет. Восхваляет ее бескорыстие, —
она даром пишет какую-то вещь для «Северного] вестника», — и предлагает
мне с ней познакомиться. Но предупреждает, что она оч[ень] чувствительна,
обидчива, горда, вообще тонкокожая. Я говорила], что это меня пугает. Я на¬
тура боевая и, пожалуй, нехотя чем-ниб[удь] обижу. Т[ак], она страстная
поклонница Толстого, а я его, к[ак] моралиста, терпеть не могу. Напились мы
чаю, позлословили, помянули Буренина и Суворина, которого] Лесков оч[ень]
тонко и ядовито разбирал, впрочем к[ак] будто и сочувственно; потом пришел
какой-то господин, с кот[орым] Л[есков] меня не познакомил, и я откланялась.
Толстому по поводу крайностей его учения и «Крейцеровой сонаты» Лесков
сказал:
— Вы купец. Вы запрашиваете, чтобы потом было с чего уступать17.
Декабрь 23. Письмо Лескова с приглашением к нему как-нибудь вечер¬
ком, чтобы познакомить меня с Веселитской, автором «Мимочки»1й. Вместе
со мной зовет и генерала. Я пошла к генералу. Застала у него того же Тимиря¬
зева в красн[ых] напульсниках и еще моментально исчезнувшего интересного
молод[ого] человека. Это критик «Наблюдателя» Медведский. Влетевши одним
духом на 5-й этаж, я т[ак] задохнулась, что не могла слова вымолвить. Суворин
предлагал Шубинскому 300 руб. в год лишних, чт[обы] он переехал пониже.
Иначе, гов[орит], не могу у вас бывать. Но Ш[убинский] прирастает к месту
к[ак] улитка. <...>
Декабрь 24. Мы с Н. выходим из дому поочередно, караулим Гуревич. <...>
Потом Н. вернулся, я поехала, верней, он послал меня в «Северный вестник»
ловить Гуревич там. Ее я не нашла, лечу скорей домой, чтобы сменить Н. <...>
Сижу от холода в рван[ых] перчатках — звонок! Гуревич. Через плечо у нее
дорожи[ая] сумка с деньгами. Вынимает мне 1349 руб. и при этом миллион из¬
винений, что не отдала раньше, и разные любезности по поводу моей повести.
Сама она т[ак] замоталась, ездила в Моск[ву], хлопотала открыть отделение своей
конторы, что ни почитать, ни сходить в театр некогда. Всю жизнь свою кладет
на журнал. И все это для св[оего] Мордохая! Он же Флексер, он же Волынский.
Чт[обы] он мог кажд[ый] мес[яц] писать св[ои] бездарн[ые] статьи, она влезает
по уши в долги, судится третейским судом и издает «Северный вестник» <.. .>19.
Декабрь 27. <.. .> Вечер у Лескова. Шубинский заехал за мной, и кабы не он,
я бы там пропала. Сидит безмолвная Веселицкая20 — автор «Мимочки», такой
же безмолвный критик «Недели»21, какой-то профессор-толстовец в демонстра¬
тивной рубахе22 и волосатый черноволосый редактор неизвестной] мне газеты
«Рус[ская] жизнь»23. Сам хозяин болен, задыхается, раздражен, и, к[ак] только
Шубинский заговорил о Феоктистове, так полились желчные негодующие речи.
Лесков не мож[ет] его имени слышать. И самым страсти [ым] образом стал до¬
казывать, что вся беда от него, что он придушил и развратил литературу. От него
373

С. И. СМИРНОВА-САЗОНОВА
Россия мемуарах
измельчали Чехов и Потапенко! От него все подлости. Дали нам чаю, кисл[ых]
апельсинов и бутылку красн[ого] вина. В 11 часу пришел Суворин, о чем мы
с Шубинским знали заранее, но для хозяина и для гостей это б[ыло] неожидан¬
ностью. Сув[орин] тоже болен. — Его дома рассердили. У него головокружение,
он боится удара. Вид у него рассеянный и удрученный. Гости по одному стали
уходить. Остались мы вчетвером. Гов[орили] о расколе, о том, о сем, но всё
не клеилось. Лесков гов[орит] о милосердии, а в глазах у него черти бегают.
Когда мы вышли на улицу, то я с Сувор[ориным] почти в один голос созна¬
лись, что мы точно из тюрьмы вырвались. <...> Упомянув о том, что «Новости»
без направления, Лесков говорит: «Такой танцмейстер, как Нотович».
Декабрь 28. Сув[орин] только б[ыло] стал мне рассказывать св[ое] зна¬
комство с Лесковым в молод[ые] годы, к[ак] нагрянул итальянский] тенор
Маркони <...>.
1894
Ноябрь 17. Сорокалетний юбилей Горбунова. Капельдинера все носили по¬
вестки по актерам, чтобы пожаловали чествовать Ивана Федоровича, Давно уже
это началось. Тут царь умер24, актеры берут повестки, думают, что это на вход
в собор, чтобы поклониться телу Государя25. Савина даже выругалась: «Ах, чтоб
вас!» Чествование б[ыло] назначено на 16-е, да Рубинштейн помешал, умер
не вовремя26,16-го его хоронили, перенесли на 17-е. Нынче наконец собрались
товарищи и поднесли юбиляру 6ронзов[ую] чернильницу <...>.
Ездила на Фуршта[дт]скую к некому желчн[ому] литератору, получила от
него в подарок его легенды из «Прологов». Когда позвонила, то обо мне пошла
доложить его воспитанница Варенька, потом горничная шведка, и долго б[ыла]
мертв [ая] тишина, только часов маятники стучат. Я ходила одна по гостиной, он,
должно б[ыть], переодевался. Сначала мы с ним вдвоем сидели, потом пришел
воен[ный] д[окто]р Иероним Иваныч27, лицо без речей. Лесков со злобой рас¬
сказывает, как его одолевают разн[ые] сборники, куда надо давать св[ои] вещи
даром, то в пользу киев[ских] студентов28, то в пользу переселенцев. Увидав
на подписи [ом] листе фамилию Сибирякова, подписавшего двадцать пять руб¬
лей, Лесков сказал издателям сборника:
— А с меня вы хотите взять четыреста? Т[ак] вы лучше позвольте, я вам
двадцать пять рублей подпишу29.
Теперь еще подписка на золот[ую] пряжку Шубинскому30, к пятнадцатилетне¬
му юбилею «Исторического] вестника». И нашли кому предложить — Лескову!
Он ему прошлогоднего] письма в «Нов[ом] времени» умрет, не забудет31. Я ему
тоже удружила, указала Суворину на его «Вдохновен[ных] бродяг», где доста¬
ется на орехи «самой влиятельной русской газете»32. Я сама об этом сказ [ала]
Лескову. Он говорит: «Ах, подвели вы меня с Сувориным!», но в глазах у него
374

[ИЗ ДНЕВНИКА]
Россия мемуарах
черти т[ак] и бегают, в душе он, каж[ется], рад. Пускай, мол, прочтет. За этих
«Бродяг» Гуревич ему до сих пор не заплатила.
Говорили больше всего о публичн[ых] женщинах. Лесков еще юношей, когда
только еще переехал в Петербург, попал квартирантом к одной гулящ [ей] даме;
она отдавала комнату с мебелью. Потом он спасал из убежища еще одну такую
Маргариту, дочь пастора Ольгу. Эта Ольга из дома терпимости попала в убежище
для падших женщин, но и там ей не понравилось. Она умоляла Лескова найти
ей место. Тот и определил ее бонной в семейн[ый] дом, к св[оим] родственни¬
кам, скрыв от них ее происхождение. Она прожила у них четыре года и вышла
замуж. Лесков неподражаемо рассказывает, как в день похорон Достоевского
к нему ворвалась одна дама просить его совета, как ей поступить. Раньше она
ходила к Достоевскому.
—	Он гов[орил] мне много неприятн[ых] вещей, но он гов[орил] мне правду.
Лесков долго ломал голову, зачем она к нему пришла, денег ли просить или
повесть ему читать. Но после этой фразы он видит, что ни то ни другое.
—	Что же вам от меня угодно?
—	Я обманываю мужа.
«А! — думает Лесков, — это оч[ень] интересно».
—	И давно? — спрашивает он.
—	Семь лет.
—	Да, это достаточно.
Достоевский советовал ей во всем признаться мужу, а Лесков, напротив,
спросил, за что же она эту пилюлю мужу поднесет33.
У Крестовской, у Маруси, к[ак] ее называет Лесков, было до брака двое детей.
Одного взяла на воспитание ее знакомая. Он не смел называть Кр[естовскую]
мамой, а звал ее «барышня». Кр[естовская] суеверна. Когда ей не везло, или
денег у нее не было, у нее была примета, что мальчик принесет ей счастье,
стоит только недели на две взять его к себе. На это время она только и брала
его. Мальчик ревел и не хотел ехать к барышне. Лесков гов[орит], что его меч¬
той б[ыло] когда-то быть директором в колонии малолетн[их] преступников.
Лесков [ские] выражения:
—	Либерализм тогда так волнами и ходил... Я рассвирепел, пришел в бешен¬
ство, Rolando furioso34.
Картавцев, муж Крестовской, гов[орит], что он читает только те сочинения,
кот[орые] похвалят ему трое: его жена, Кони и Бунге.
Государь встретил на Аничковом мосту двух студентов-медиков, кот[орые]
узнали его и отдали ему честь. Госуд[арь] остановил их и спросил:
—	Вы студенты?
Молчат.
—	Ну, что у вас в Академии делается?
375

С. И. СМИРНОВА-САЗОНОВА
Россия
в мемуарах
Молчат.
Он засмеялся и пошел дальше. Полиция подняла тревогу, что два студента
остановили на мосту Государя. Дошло дело до III отделения. Студентов потребо¬
вали в Академии. Когда там узнали, к[ак] дело было, начальство осталось оч[ень]
довольно. Коли они от страха лишились дара слова, значит люди благонадежные.
Суворин [ская] прачка рассказывает, что Госуд[арь] в день св[оей] свадьбы,
когда народ толпился у его дворца и кричал ура, когда он показывался в окне,
высунулся в окно и говорит:
— Братцы, больше не могу!.. Расходитесь <...>35.
Ноябрь 21. <...> Нашла у себя начатый два года назад рассказ «Химера»
и стала его продолжать36. <...> Послала Лескову покаян[ное] письмо. По моей
милости его продернули в «Нов[ом] времени». <...>37.
Ноябрь 22. От Лескова ответ на мое покаян[ное] письмо. «То, что вы сдела¬
ли, б[ыло] дело самое обыкновенное и позволительное, а то, что он (Суворин)
учинил — тоже для него обыкновенно и давно им себе дозволено. 250 минус
230 дает 40 в остатке, а кто против этого “морализует”, того надо ругать...»38
Читали с Н. лесков[ские] «Легендарн[ые] характеры» из «Прологов». Это
почище всяк[ого] Мопассана. Особенно рассказ, где один брат беспутствует
в «садовом ограждении», а др[угой] сидит около ограждения на дороге и, по¬
сыпав себе голову землею, плачет39.
Прочла в «Архиве» адрес тульск[ого] дворянства Государю Александру II
по поводу 25-летия его царствования, далеко это от того холопского языка, каким
гов[орят] царю теперь. Нет припадания к стопам, а тем более к священн[ым]
стопам Его величества. Язык литературный и полный достоинства, дворянство
приветствует державн[ого] юбиляра, не унижаясь до рабских, холопск[их] речей40.
А нынче в одном и том же адресе возносят молитвы к престолу Всевышнего,
прямо к престолу и св[ои] верноподан[нические] чувства повергают к стопам
Его Величества, — только под ноги!
Ноябрь 27. Лесков мне написал по поводу Суворина ядовит[ое] письмо41,
а с ним встретился приятельски и к[ак] ни в чем не бывало просидел у него
в магазине полтора часа.
1895
Январь 9. <.. .> С репетиции поехали к Суворину <...>. Вели разные задушевные
разговоры, Суворин жаловался на свое одиночество, на то, что газета и богатство
не дают ему счастья, что личного счастья он почти не знал, что жизнь прошла
мимо. Он был так нервен, взволнован, что в его голосе слышались слезы. Он
просто временами не мог говорить. Хочет для отдыха уехать на несколько дней
в Москву. <...>
376

[ИЗ ДНЕВНИКА]
Россия
S5
в мемуарах
Январь 11. <...> Прочли с Н. рассказ Лескова «Дама и фефела»42, рассказ
с клубничкой, весь к[ак] бисером пересыпан скоромными подробностями. <...>
Февраль 21. <...> Н. провел вечер у Карпова. Привез оттуда печальную
новость, что Лесков умер. Кто-то пустил слух, что в Суворина стреляли.
Февраль 22. <...> Ездила на панихиду к Лескову. Панихиды не застала,
но поклонилась его телу. Несмотря на завещание, чтобы никак [их] церемоний
над его гробом не было и чт[обы] после вскрытия сам гроб б[ыл] закрыт, он
лежит, убранный зеленью, в ногах у него венки, комната уставлена пальмами.
Около покойника толкутся какие-то дамы, есть один военный и молодой человек
в студенческой форме, может быть, сын его43. Но лиц печальных, огорченных
не вижу совсем... Народу мало, у ворот ни одного извозчика. Несмотря на свой
большой талант, для толпы он не был кумиром. <...>
Февраль 23. Были на выносе у Лескова. По его завещанию, о дне похорон
не было объявлено, потому собрались только те, кто получил личные приглашения,
очень небольшой кружок. Н. остался на улице, я прослушала панихиду у гроба.
Там все больше дамы, мужчины побоялись трупного запаха и стояли на улице.
Запах, действительно, сильный. Покойник лежит в своей рабочей блузе. Кисея,
которой он наполовину закрыт, как-то не идет к этому суровому потемневше¬
му трупу. В руках у него большой золотой крест. Среди металлических венков
один из живых роз от сына и невестки. На венке «Петербургской газеты» было
сначала написано Лесникову, потом две буквы стерли, осталось пустое место.
Какая-то старушка, повязанная платком, положила перед гробом земной
поклон. Но в публике за панихидой никто даже не крестился. Певчими были
все детишки в солдатской форме. Первый раз видела, как священник бросает
в гроб землю перед тем, как закрыть его. Раньше я не поняла, почему он говорит:
— Ну, все равно, хоть песочку принесите.
Одно только тиканье стенных часов напоминало мне прежний кабинет
Лескова. Бывало, войдешь и прежде всего слышишь среди тишины звук не¬
скольких маятников.
Вышла я из квартиры под охраной полиции. Пристав Волков увидел меня
и очень мне обрадовался. Вывел с триумфом и толпившимся под воротами
любопытным грозно велел пропустить. Простой деревянный гроб поставили
на простые парные дроги, по последнему разряду, покрыли золотым покрыва¬
лом, прикрепили венки и повезли на Волково кладбище. По дороге провожатые
стали исчезать. Первый ушел Шубинский, за ним Шершевский, потом мы с Н.
Каждый провожает покойника до той улицы, на которой сам живет. Литерато¬
ров было маловато, зато был Кони, и Маркс. Я шла по Литейной с Бурениным,
который в своих фельетонах очень зло и несправедливо нападал на покойного,
но за гробом все-таки шел.
С похорон прямо в театр, на пробу голосов <...>44.

С.	М. Дубнов
КНИГА ЖИЗНИ
<...> Странное знакомство установилось у меня с известным русским беллетри¬
стом Николаем Семеновичем Лесковым. Началось оно с лета 1882 г., когда цензор
Забелин дал мне к Лескову какое-то поручение по переводной работе. Ничто
меня не влекло к этому писателю, который начал свою деятельность с псевдо¬
нимного романа-памфлета против русских радикалов 60-х годов (роман «Некуда»
Стебницкого, разруганный Писаревым) и кончил изображением быта русского
духовенства. Пренебрежительное отношение к еврейству сквозило в некоторых
его рассказах. Сотрудничество в реакционной газете «Новое время» тоже не вну¬
шало к нему доверия. Однако в наших беседах Лесков давал мне понять, что
в свободомыслии он не уступит официальным либералам и что он очень близок
ко взглядам Ренана на христианство. Помню свои посещения в его уединенной
квартире, на пятом этаже красивого дома на аристократической Сергиевской
улице, близ Таврического сада1. Он жил одиноко в обществе домашних собачек,
которые приветствовали его посетителей громким лаем и путались под ногами
в небольшом кабинете, устланном коврами и густо уставленном мягкою мебелью,
как дамский будуар. На стенах висело много картин, преимущественно произ¬
ведения иконописи. Что-то поповское было в лице хозяина, грузного пожилого
мужчины с хитрыми хохлацкими глазами и несколько циничными манерами.
При всем своем вольнодумстве Лесков с особенною нежностью говорил о культе
икон и о ликах святых, изображения которых висели у него на стенах.
Он рассказывал мне о выкресте Брафмане, авторе «Книги Кагала»2, которому
он покровительствовал, и на мое замечание о неискренности этого ренегата
Лесков горячо возразил: «Нет, Брафман был верующим христианином; он од¬
нажды сидел здесь у меня, смотрел вот на эту картину Распятия и от умиления
плакал». Трудно было добраться до политических убеждений Лескова. Когда
я ему однажды по поводу террора против деспотов процитировал слова Милля:
«Кто ставит себя выше закона, тот ставит себя вне закона», — он испытующе
посмотрел на меня и сказал: «Да, но только и Шарлотта Корде была права, убив
Марата». Я должен был согласиться. Между прочим мы много говорили о Ренане,
которого запрещенную «Жизнь Иисуса» во французском оригинале3 мне тогда
удалось купить у букиниста. Лесков одолжил мне второй том «Происхождения
христианства», книгу о первых апостолах, и я усердно ее читал4.
В одно из моих посещений, осенью 1882 г., Лесков показал мне только что вышед¬
шую книгу одесского учителя Бен-Сиона (Прилукера): «Евреи-реформаторы, Новый
378

КНИГА ЖИЗНИ
Россия ъ* мемуарах
Израиль и Духовно-библейское братство»5, где излагался проект образования
особой рационалистической секты, отвергающей Талмуд и мистицизм, способной
слиться с русским народом и потому могущей претендовать на гражданское равно¬
правие. Лескову книга очень понравилась. Зная о моем сочувствии идее реформ
в иудаизме, он предложил мне написать о новой книге подробную рецензию для
большого популярного журнала «Исторический вестник», где он был сотрудником.
Я прочел книгу Прилукера и написал рецензию, в которой высказался сочув¬
ственно по существу идеи религиозной реформы, но отрицательно — о приемах
одесских реформаторов, явно направленных к расколу и достижению привилегий
для раскольников. Я передал рукопись Лескову, который обещал просмотреть
ее и в случае надобности сделать кой-какие стилистические поправки. Но когда
я затем получил декабрьскую книгу «Исторического вестника», я почти не узнал
своей статьи: в начале и конце оказались обширные вставки Лескова, противные
моим взглядам: выпады против «старозаконных защитников еврейства, настаива¬
ющих на внешней эмансипации» (стиль Лескова)6, комплименты Брафману и его
«любопытной “Книге Кагала”»7, обида на евреев, отождествляющих христианское
иконопочитание с идолопоклонством (отголосок наших личных споров)8, Лесков
бесцеремонно похозяйничал в моей статье. На лежащей предо мною теперь вы¬
резке из «Исторического вестника» имеется моя давняя надпись: «Лесков вставил
в рецензию свои мысли и до того переделал ее содержание, что я никоим образом
не могу считать ее своей». Рецензия была подписана глухим псевдонимом Д-ов
(без инициала имени), и я решил, что не стоит поднимать в печати шум из-за этой
некорректности Лескова'. Однако через десять летя нашел в «Библиографическом
указателе литературы о евреях» свое имя в скобках рядом с подписью Д-ов в списке
раскрытых псевдонимов10. Там же раскрыт действительный псевдоним другой со¬
чувственной рецензии о книге Бен-Сиона, появившейся в самом «Восходе» (кн. 7-8
за 1882 г.) за подписью Н. Н.11 Это была статья Л. Гордона, авторство которой под
глубоким секретом открыл мне редактор Ландау. <...>
В начале 1884 г. ко мне таинственно явился господин, назвавшийся «русским»
присяжным поверенным П. Л. Розенбергом (его считали крещеным евреем),
и предложил мне участвовать в работе группы лиц, желающих оказать воздействие
на паленскую комиссию12 путем внесения туда записок в пользу евреев13. Из его
намеков и дальнейших переговоров я вынес впечатление, что он действует по по¬
ручению некоторых еврейских нотаблей14 столицы, из круга барона Гинцбурга
и банкира Зака, которые решили привлечь нескольких литераторов для составления
таких записок. Предлагалось внести пять записок: 1) по истории эмансипации
евреев в Западной Европе, 2) по истории законодательства о евреях в России,
* В следующем году в моей статье «Какая самоэмансипация нужна евреям» я дал насто¬
ящую оценку «Нового Израиля» и книги Прилукера9.
379

С.М. ДУБНОВ
Россия
«3
в мемуарах
3) о быте и нравах евреев, 4) о погромах и репрессиях последних лет, 5) о способах
разрешения еврейского вопроса. На первую тему взялся писать старый критик
радикального журнала «Современник» М. А. Антонович, вторая была предложена
мне, третья была уже составлена Н. С. Лесковым15, четвертая — неизвестным мне
лицом, а последняя записка готовилась в форме коллективного труда16. Общая
юридическая редакция записок возлагалась на В. А. Бильбасова17, которого по¬
средник Розенберг титуловал обер-секретарем Сената. Все записки должны быть
анонимны. Гонорар за них уплачивается через посредника. Мой гонорар был
определен в 500 рублей за несколько печатных листов. Передо мною были уже две
записки: Лескова о еврейском быте и анонима о погромах и репрессиях. Последняя,
большой гектографированный фолиант, была прекрасно составлена и раскрывала
много тайн правительственных канцелярий*. Но работа Лескова, напечатанная
в 50 экземплярах в виде брошюры, была очень плоха18: малознакомый с еврейским
бытом автор дал ряд фельетонных рассуждений о том, что нет специфических
еврейских недостатков, но есть специфические добродетели: трезвость, твердость
семейных устоев и т. п. То была вымученная апология, за которую Лесков, как
я слышал, получил 1000 рублей. Он сам не придал серьезного значения своему
изделию, в чем я убедился из частых бесед с ним в это время. Лучшее впечатление
производил лично Бильбасов, хотя и его компетенция по еврейскому вопросу
была сомнительна. С Антоновичем я не познакомился: бывший боевой публицист,
соратник Чернышевского служил в Государственном банке и жил замкнуто. Его
записка была соединена с моей, как две части истории еврейского вопроса.
Я принялся за работу с намерением изобразить в спокойном, подобающем
официальному меморандуму тоне историю упражнений русских законодателей
над евреями. Мои главные источники, «Хронологический сборник законов о ев¬
реях»19 Леванды и книги Ильи Оршанского20, дали мне достаточный материал для
исторического обзора. Я разделил этот материал на три эпохи: законодательство
от присоединения Малороссии к Москве до разделов Польши (1654-1772), эпоха
трех разделов (1772-1801) и XIX в. Путем систематизации материала и под¬
черкивания особенно одиозных репрессий я старался преподнести русским
сановникам ясную картину того, что их предшественники проделывали над
попавшим под их власть народом. Записка моя составлялась в течение трех
месяцев и достигла солидного объема; в апреле я ее закончил и сдал Розенбер¬
гу. Тот передал ее на просмотр Антоновичу с тем, чтобы она печаталась потом
вместе с его запискою в виде книги в двух частях. Уезжая в конце апреля из
Петербурга, я взял с Розенберга слово, что он мне пришлет корректурные листы
моей работы. Но вот прошло лето, наступила осень, а от Розенберга нет никаких
вестей. Наконец в ноябре получилось от него странное письмо: рукописи обеих
* Обширные извлечения из нее напечатаны мною в «Еврейской старине» 1909 г.
380

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ И ХАРАКТЕРИСТИКИ
Россия мемуарах
частей книги были представлены им цензурному комитету, но тот запретил их
печатать и даже постановил уничтожить рукописный оригинал; он, Розенберг,
будто бы обжаловал это решение во всех инстанциях: Главном управлении
по делам печати, Министерстве внутренних дел и Комитете министров, но везде
получил отказ. Я не мог представить себе, чтобы моя написанная в умеренном
тоне официальная записка могла подать повод к такому инквизиционному ре¬
шению. Недоумевал я потому, что Розенберг мог ведь подать записки в комис¬
сию в рукописных копиях и одну из них прислать мне. Я таким образом имел
полное основание подозревать ловкого посредника в обмане: не присвоил ли
он себе наши труды для того, чтобы выдать за свои и заработать на этом? Так
как у меня не было никакой копии от моей записки, я считал ее потерянною.
Только со стороны доносились до меня слухи, что безымянная записка с таким
содержанием имеется в архиве паленской комиссии. <...>
[Из дневника 1918 года]. 30 марта. <...> Вчера, в тусклый день, ходил по Сер¬
гиевской улице (был с визитом у Виленского соседа Б. Гольдберга) и вспоминал,
как в 1882-1884 гг. ходил к Лескову и Бильбасову бледный юноша в плохом
пальтишке с пледом, в зимние морозы. Проходил мимо дома № 56 (запомнился
даже номер) с тем же строгим темным фасадом, как большинство домов на этой
аристократической, а ныне запущенной, грязной улице. 35 лет!..
Л. Е. Оболенский
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ И ХАРАКТЕРИСТИКИ
(Глава XIV. [Н.С. Лесков])
Н. С Лесков. — Его характеристика, сделанная Терпигоревым. —
Верность этой характеристики. — Лесков в городе и на даче.
Несколько иным и даже совсем иным1 представляется мне Николай Семенович
Лесков, о котором тот же Терпигорев, большой мастер на определения людей,
иногда неудобные для печати, говорил, что тот не может прикоснуться ни к од¬
ному человеку, не положив на него кусочек... дурно пахнущего вещества...2
У Лескова мне пришлось быть два раза: в первый раз в городской квартире,
отдавая ему визит; во второй раз в Шувалове.
В городской квартире меня поразила пестрота ее обстановки и убранства
с множеством предметов русской археологии и, попросту, русской старины,
в виде гравюр, книг, полотен, образов и т. п.
381

Л.Е. ОБОЛЕНСКИЙ
Россия
в мемуарах
Все это было размещено с известным вкусом, как на выставке, и мне по¬
чувствовалось, что нельзя жить уютно, полной настоящей жизнью среди этой
искусственной обстановки. Быть может, тут было и немало вещей ценных
по своей редкости. Но ведь редкость-то, прежде всего, и не есть сама по себе
«ценность», т.е. удовлетворение живой потребности; редкость ценна только
по тому удовлетворению, которое она дает своему собственнику: «Вот, мол,
у меня есть какая вещь, — ни у кого другого нет такой».
И в этой обстановке (как это почти всегда бывает) сказывалась и сущность
характера самого хозяина: он жил одиноко, жил для себя, хотя говорили, что
у него есть деньги и даже что он изредка дает их под хорошее обеспечение.
В самих его писаниях сказывалось это свойство любителя редкостей: он вы¬
бирал или подбирал такие фразы, такие слова, «каких ни у кого не встречается»,
он рисовал типы, которые редко встречаются. Наоборот, ничто простое, обыкно¬
венное, просто-жизненное ему не было любо, вызывало в нем брезгливость или
отвращение. Вы не найдете у него ни одного типа, ни одного лица, на которое
бы он не положил «кусочек дурно пахнувшей грязи». Даже описывая толстовцев,
с которыми он очень любезничал, часто посещая склад «Посредник», бывший их
средоточием в Петербурге, он сумел в свои описания подпустить достаточное
количество яда и безжалостной насмешки. Вспомните описание их костюма или
фразу о них одной из героинь рассказа: «Не так страшен черт, как его малютки»3.
Только прислуга из толстовок вышла у него более симпатичною, да и то
потому, что к женщинам он вообще был снисходительнее, чем к мужчинам.
На даче мне пришлось у него быть по делу. Только перед тем он выразил
большое сочувствие к моему журналу. Именно для журнала мне, в начале лета,
крайне понадобилась небольшая сумма денег, которую легко было покрыть из
полугодовой подписки. Все говорили, что Лесков дает деньги взаймы и что у него
можно попросить. Вот я и поехал.
Дачу в Озерках он занимал на прекрасном месте, на возвышении, над озе¬
ром. С его стеклянной галереи было видно все огромное озеро от края до края
и необъятная зеленеющая даль — парков, дач, садов, полей и, наконец, на го¬
ризонте — финляндских лесов.
Когда я приехал, его не было дома. Меня встретила очень изящная прислу¬
га-немка, говорившая ломаным русским языком, скромная, но ласковая, очень
чисто одетая и очень недурная собой4.
Она посоветовала мне подождать Николая Семеновича, который уже полчаса
тому назад должен был вернуться из города. Я остался, и Лесков действительно
возвратился домой через несколько минут. Он прямо прошел в свою комнату, где
переодевался и умывался, а затем вышел ко мне и принял меня очень приветливо,
почти дружески. (Перед этим в моем журнале была напечатана его статья5.)
В руке он держал какой-то небольшой предмет, завернутый в бумагу.
382

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ И ХАРАКТЕРИСТИКИ
Россия мемуарах
Поговорив со мной, он позвал немку, которой сказал любезно, указывая
на сверток:
—	А это — подарок вам.
—	Что такое? — улыбаясь жеманно, спросила она.
—	А вот сейчас развернем.
Оказалось, что это был новоизобретенный «пробник» для молока. Доста¬
точно было налить на этот «пробник» немножко молока, и получался оттенок,
позволяющий угадывать, чисто ли оно или содержит какие-нибудь подмеси.
Немка выразила или старалась выразить удовольствие от такого подарка,
«сделанного ей», как выразился Лесков.
Мне это показалось тогда характеристичным. Даже то, что было нужно пре¬
жде всего ему самому, он умел сделать подарком для другого.
Когда он впоследствии посещал склад «Посредник», просиживал там по це¬
лым часам, читал вслух кое-что из своих произведений, беседовал или наблюдал
чужие беседы и споры, мне всегда вспоминался этот случай: он тоже делал этим
юношам «подарок», являясь запросто в их среду, но делал он все это для того,
чтобы наметить для себя новый материал и дать его под тем соусом, о котором
говорил Терпигорев.
В противоположность Терпигореву, режим Лескова отличался чисто немецкой
скромностью: на завтрак нам дали по ломтику яичницы и по стакану молока,
вероятно, уже испробованного на новом инструменте.
Наконец я решился приступить и к разговору о деньгах.
Лесков улыбнулся, выслушав мой откровенный рассказ о положении дела,
а я был вполне откровенен, так как имел дело с писателем, который еще недавно
выражал горячее сочувствие журналу: «Значит, поможет, — думал я, — нужно
только все рассказать откровенно, начистоту».
Итак, он улыбнулся и ответил покойно:
—	Сразу видно, что вы не умеете просить денег взаймы, в данном случае это
все равно: у меня денег нет, а если и есть, то очень небольшие, а я вам лучше
посоветую вот что.
И начались советы, в которые вошел даже знаменитый богач Кокорев (быв¬
ший откупщик); Лесков предлагал даже переговорить с ним и о результатах
меня уведомить, много говорил об уме и чуткости Кокорева, о том, что, говоря
с человеком, он видит насквозь не только своего собеседника, но и землю под
ним на целую сажень.
Тон Лескова был теперь иной. Его любезность утратилась и сменилась сухо¬
стью деловых разговоров. Я заторопился уйти от него, и он меня не удерживал,
как будто я потерял для него всякий интерес.
Никакого извещения о его переговорах с Кокоревым я потом не получал
и не видел Лескова с тех пор ни разу6.

АН. Толиверова
ПАМЯТИ НИКОЛАЯ СЕМЕНОВИЧА ЛЕСКОВА
(Из моих воспоминаний)
Желая сообщить русским детям в доступной для них форме рассказ покойного
Н. С. Лескова «На краю света»1, считаю уместным дать несколько небезынте¬
ресных сведений о самом авторе. Н. С. Лесков, как видно из его автобиографии,
находящейся у меня, родился 4 февраля 1833 года2 в селе Горохове, Орловской
губернии, в небогатой дворянской семье, воспитывался в Орловской гимназии,
затем продолжал образование в Киеве; служил короткое время в государственной
службе, и потом в службе частной, причем имел случай близко познакомиться
с различными сторонами русского быта, В наклонности его к литературным
опытам оказал большое влияние талантливый писатель Селиванов3. Литера¬
турою Н. С. стал заниматься с 1861 года. Но любовь к литературе у него заро¬
дилась, когда он еще был в гимназии. После появления в свет «Соборян» имя
его приобрело громкую известность. В Орле, во время каникул, он посещал
дом родственницы известного писателя кн. Масальского4 и там прочел почти
всю ее библиотеку.
Мое знакомство с Н. С. начинается с 1881 г. Покойная Т. П. Пассек, которая
была с ним в дружеских отношениях, дала мне к нему письмо: я искала в то
время работы.
Прием, оказанный мне Н. С., был поистине христианский. Вскоре же он
достал мне литературную работу и пригласил бывать у него. Затем мы часто
встречались у Т. П. Пассек; она в то время редактировала и издавала принадле¬
жащий ныне мне журнал «Игрушечка». В этом журнале в январском № 81 г. был
впервые помещен рождественский рассказ покойного Н. С. «Христос в гостях
у мужика», посвященный им «христианским детям». Впоследствии этот рассказ
был передан им «Посреднику» для народных изданий и разошелся в десятках
тысяч экземпляров.
Говоря о покойном Н. С., я вспоминаю многое, что навсегда останется неиз¬
гладимым. Первое, что приходит мне на ум, это канун нового 1882 года. В этот
вечер я оканчивала спешную работу и как-то не думала о том, что через час
наступит новый год. Погода была холодная, дул сильный ветер, и мое окно было
до половины занесено снегом. К себе я никого не ждала и сама никуда не со¬
биралась. Не успели часы пробить одиннадцать, как раздался звонок. Я пошла
к двери и повернула ключ, — дверь отворилась на длину цепочки.
384

ПАМЯТИ НИКОЛАЯ СЕМЕНОВИЧА ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
Передо мной в енотовой шубе и бобровой шапке, весь занесенный снегом,
стоял Лесков, а рядом с ним его сын Андрюша.
Увидя его, я с беспокойством спросила: что случилось? Он быстро вошел
в прихожую и, не раздеваясь, сел на стул.
—	Мы с Андреем, — начал Н. С., — приготовили дома закуску и стали пере¬
бирать: кому сегодня из наших знакомых грустнее всех — и решили, что вам.
Пойдемте и встретимте новый год вместе.
Я не заставила себя долго ждать, надела шубу, повязала голову платком, и мы
поехали на Сергиевскую, д. 56, кв. 14, где он в то время жил. Квартирка у него
была небольшая, и стены ее были сплошь увешаны старинными масляными
картинами, рисунками, фотографиями и разными древними вещами.
Покойный страстно любил старинные вещи и книги и был в них большой знаток.
«Никакое общество, — говорил Н. С., — не может мне заменить хорошей книги».
И действительно, чего только он не читал. Все книги, касающиеся вопросов,
которые его интересовали, тотчас по выходе им покупались, переплетались и по про¬
чтении ставились аккуратно на место. После него осталась прекрасная библиотека.
Кроме древних вещей вообще и книг он любил животных, преимущественно
собак и птиц, в особенности канареек. Он ухаживал за ними с большой любовью
и даже учил их петь.
—	Эти птички своим пением приносят мне весну, когда на улицах лежит еще снег.
Затем у него был еще любимчик — маленький испанский пудель, Пушок.
Этот Пушок был неразлучно с ним. За год до своей смерти Пушок оглох и ослеп.
—	Бедный Путька, — говаривал Н. С., обращаясь к Пушку, — мы с тобой
совсем состарились! — И он брал его к себе на колени и закрывал халатом. —
Разрушается. Перестает узнавать, и все ему холодно...
Канун нового 1882 года остался для меня памятен. Н. С. был особенно при¬
ветлив и даже весел, читал из Байрона, Лермонтова, Пушкина, чтец он был
удивительный, и затем даже пропел своим приятным голосом: «Да исправится
молитва моя»5. Андрюша в это время пускал в ванне, наполненной водой, по¬
даренный ему отцом пароход.
Потом он говорил мне, как он работает и как любит свой труд.
—	Ну, завтра вы, конечно, не будете работать? — спросила я его. — Завтра
праздник!
—	Почему? Мои праздники не отличаются от буден. С визитами я не хожу
и живу, как человеку рабочему следует. Все дни, по-моему, равны, — все они
даны для труда. Какие тут праздники!6 Без труда является нищета, а с нищетою
и попрошайничество! Помощь я не отвергаю, но помощь надо оказывать —
старцам, женщинам, детям, больным, холодным и голодным. А здоровым надо
дать возможность трудиться и зарабатывать. Больше ничего, ничего и ничего!
385

А. Н. ТОЛИВЕРОВА
Россия
в мемуарах
Провожая меня, он сказал:
— Трудитесь, и, право, все пойдет прекрасно... «Дние наша малы»7.
После встречи нового года мы стали видеться часто. Все свои работы, пре¬
жде чем отдать в печать, я прочитывала ему, и он постоянно, иногда даже очень
резко, делал мне замечания, подавал добрые советы8.
По натуре Н. С. был человек крайне резкий, но эта резкость часто сменялась
в нем совершенно женскою мягкостью.
В 1883 году ему представился случай взять на воспитание сиротку, которую
он впоследствии любил, как свою дочь.
Я помню, как он ласкал ее и с какой любовью показывал ее розовое сит¬
цевое платьице, в котором ее к нему привезли, и как он тосковал о ней, когда
в 1884 году доктора послали его в Мариенбад9.
«Прошу вас, — пишет он мне оттуда, — навестите мою девочку и напишите,
какова она? Когда маленькое дитя плачет, мне все кажется, что это она о чем-то
плачет».
Помню еще одно письмо, полученное мною из Шувалова. Это было в 83 году.
«Ужасный день! Не могу работать. Пошел я погулять и взял по обыкнове¬
нию Путьку и еще Лотти, это моя новая собачка, которую вы знаете. Бежит
она с Путькой, а с горы мчится быстрая шведка10 и одним ударом ноги кладет
на месте Лотти. Я ее поднял и понес к себе. Вот уже другой день, как Путька
ничего не ест... А мне от воспоминания делается больно!»11
Когда в 1887 г. «Игрушечка» сделалась моей собственностью, Н. С. принес
мне в дар прекрасный рассказ «Лев старца Герасима», к которому по его просьбе
наш известный художник Илья Ефимович Репин сделал рисунок. Я напечатала
его в 88 г.12 В 1890 г. он снова сделал вклад в сборник, изданный в память де¬
сятилетия «Игрушечки»13 — отрывок из детских воспоминаний «Коза» и, на¬
конец, в 91 году рассказ «Дурачок», этот рассказ был переведен в тот же год
на французский язык14. Затем он готовил еще для моего журнала рассказ «Ма¬
ланья — голова баранья», но этот рассказ, вероятно, остался не переписанным
и находится в его рукописях15.
Болел Н. С. долго и трудно, но до самой кончины не переставал работать. За
год до смерти он совершенно удалился от общества.
Разговоры утомляли его, — «не могу — неинтересные вещи меня не занимают,
а интересные волнуют».
Работал он медленно и никогда не выпускал вещи не отделанной. Его
не утомляло переписывать одно и то же пять-шесть раз. Его резкий неуступ¬
чивый характер за последнее время очень изменился. Он сделался ровнее
и мягче. Скончался он совершенно спокойно, точно заснул, в ночь на 21 фев¬
раля настоящего года.
386

Н.С. ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
'	...Все, оставшееся после него: вещи и деньги, вырученные за собрание его
сочинений, а также и право на издание их — он разделил на равные части между
Своей дочерью, сыном и воспитанницей.
Похоронен Н. С. Лесков на Волковом кладбище. Похороны, согласно его
Воле, были самые скромные.
Мир его праху!
В.	Н. Ладыженский
Н.С. ЛЕСКОВ
В верхнем этаже дома на Сергиевской улице в маленькой квартире помеща¬
лась редакция детского журнала «Игрушечка». Я не помню точно ни времени,
ни повода моего появления в ней. По-видимому, я, недавно дебютировавший
в литературе, получил от кого-либо из сотрудников журнала приглашение зай¬
ти на редакционное заседание и познакомиться с редактором-издательницей
журнала. То было время, когда журнал от его основательницы старухи Пассек
переходил к ее родственнице А. Н. Тюфяевой-Толиверовой. Журнал в ту пору
малочисленности подобных изданий имел уже некоторый успех, по крайней
мере в литературных кругах. Но близкая к этим кругам Пассек уже не в со¬
стоянии была одна редактировать его по своему преклонному возрасту. Мне
пришлось видеть ее несколько раз в той же редакции. Это была глубокая
древняя старушка, необыкновенно благообразная, настоящая летопись своего
времени, с большими связями в литературной среде, уходившей в вечность,
И с большой любовью к детям, к поколению, идущему ей на смену. Стремление
к деятельности не покидало ее до конца, и вот только старость делала ее не¬
возможной. На нее и жаловалась она мне с добродушно-комическим оттенком
при первом знакомстве.
— Не вижу я ничего. Слепнуть стала я окончательно. С лупой еле рукописи
разбираю. На днях отличное клише Миланского собора в журнале поместила,
а второпях сослепу подпись перепутала, ну и напечатали под собором «Мост
через Волгу».
Немногочисленные детские журналы того времени возникли, несомненно,
из подлинной любви к детям и сопровождались интересом к литературной
работе. Матерьяльные требования как-то стыдливо отступали при этом назад,
заставляя и издателей и сотрудников довольствоваться буквально грошами. Впо¬
следствии на моих глазах начало развиваться издательство детской литературы,
387

В. Н. ЛАДЫЖЕНСКИЙ
Россия
5
в мемуарах
рассчитанное на матерьяльный успех и широкое распространение. Как далеко
оно было от Ишимовой моего детства и Пассек, встреченной в юности. Букашки
и таракашки в самых неожиданных рифмах с целым арсеналом пошлости ворва¬
лись в журналистику вместе с бесконечными дамскими повестями и романами,
настоящей приготовительной школой бульварных романов. Откровенное ремесло
требовало прежде всего заработка...
Александра Николаевна Тюфяева была сравнительно молодой еще женщиной,
но матерью уже трех детей — мальчика и двух девочек. Сколько-нибудь офици¬
альной редакционной обстановки мне не пришлось встретить при этом первом
моем посещении. Самовар и чай за чайным столом вместе с детьми, мирный
разговор на самые случайные темы и вместе с тем обсуждение содержания
ближайшего номера журнала и обсуждение поступивших рукописей, — все это
носило чисто дружеский характер, делая и знакомых семьи друзьями журнала.
Чаще других за этим столом появлялся и П. В. Засодимский. В действительности
отсутствие у него таланта искупалось в детских рассказах добродушием и лю¬
бовью к детям, что и создало ему кратковременный успех в этой области, как
бы совсем независимо от псевдонародничества в повестях и романах. Но кроме
сотрудников маленького журнала за тем же чайным столом можно было встре¬
тить и крупных писателей, и общественных деятелей в качестве гостей дома.
Меня, тогда еще совсем молодого, интересовала приветливая хозяйка как тип,
никогда еще мною не виданный ни в глуши моей родной деревни, ни в городе.
То было время, когда еще мне «были новы все впечатления бытия»1 и когда так
жадно хотелось осмыслить и, может быть, обобщить разнообразные впечатления.
В самом деле, кто была она, наша приветливая хозяйка, Александра Ни¬
колаевна Тюфяева? Простая, добродушная русская женщина, с характерным
гостеприимством и суетой по хозяйству, с врожденным стремлением к уюту,
который создается только семьей. Здесь она была поистине в своей сфере, как
и огромное большинство русских женщин. Но вот подите же, нас всех угощала
несомненная героиня, в которой самый внимательный глаз не мог бы приметить
решительно ничего геройского, ни единой черты. А между тем перед нами сидела
гарибальдийка, в ранней юности еще девицей-подростком в мужском костюме
проделавшая вместе с Гарибальди поход на Рим2. Представить себе это было
можно только воображением. Да и ему не легко было увидеть русскую девушку
в красной рубашке гарибальдийца, гордо декламирующую о погибших товарищах:
Eran trecento, eran giovani е forti,
Е sono morti!3
А между тем все это было настоящей действительностью, и этот поход с Гари¬
бальди, и это увлечение чужим освобождением вплоть до жертвенного порыва, —
настоящей русской действительностью4. Можно искать причину всему этому
388

Н. С. ЛЕСКОВ
Россия
&
мемуарах
в веянии идеализма сороковых годов. Но, думается, этим указан был бы лишь
ближайший толчок. Мне, по крайней мере, казалось недостаточным этого для
революционерки в чужой стране. Только после, приглядевшись к редакционной
работе хозяйки, к ее любви к мельчайшим чертам русской жизни, понял я, что ее
могла привлекать идея торжества национализма, хотя бы чужого. Замечательно,
что социализм был ей чужд окончательно. Национальной свободой для нее ис¬
черпывалось все. И это роднило ее с наиболее положительными типами Лескова,
вроде Райнера, их общего знакомого, как оказалось потом.
За чайным столом Тюфяевой я и встретил человека в домашнем костюме
и мягкой рубашке. Очевидно, он был здесь своим, старым знакомым. Но на нем
невольно сосредоточивалось внимание окружающих, и это он владел разговором.
Это и был Н. С. Лесков. Разговор был действительно интересен. Простым, но не¬
обыкновенно красочным языком рассказывал он, вспоминая свои странствования
по России, и перед слушателями вставал подлинный быт народа, мне, деревен¬
скому жителю, знакомый и близкий, но являвшийся теперь новым, углубленным
оригинальным духовным освещением. Блестки юмора врывались иногда в вос¬
поминания Лескова, но тотчас же и гасли, уступая место трагизму души человека.
Таким было мое первое впечатление от знакомства с Лесковым. Припоминается
мне теперь, как в этом рассказе неожиданно заняла место и родная мне Пензенская
губерния, где по распоряжению англичанина построены были крепостными для
себя каменные, железом крытые избы, и как, несмотря на все настояния, крестья¬
не продолжали жить в курных, закопченных избенках рядом с построенными...
Лесков был уже тогда пожилым и больным человеком, и в эту первую нашу
встречу и в последующие, довольно, впрочем, редкие, жаловавшийся на одышку
и болезнь сердца. Это не мешало ему, однако, с непередаваемым юмором называть
себя дебютантом в литературе. То было время, когда журналы наперерыв ждали
его рассказов на любимые им апокрифические темы.
— А ведь было время, — говорил он мне, — когда меня в грязь топтали,
а главное, дружно замалчивали. А теперь вот я словно бы дебютирую.
В действительности, либеральные и социалистические тенденции, ворвав¬
шиеся в русскую интеллигенцию, а через нее и в литературу, насильственно
и надолго наложили на нее свою печать. С независимыми художниками воевала
критика, а крупных замалчивала. И в этой «фигуре умалчивания» таился при¬
знак сердитого бессилия. Не избег замалчивания ни Достоевский, ни Лесков,
ни другие. Помнится, юношей слышал я в литературных кругах странную по¬
говорку: «Писемский утонул в “Взбаламученном море”, Лескову идти “Некуда”,
а Достоевский взбесился...»
Теперь, когда русская жизнь далеко оставила позади художественно-про¬
роческие изображения Лескова, его образы кажутся подлинными и краски
389

С. Ф. ЛИЬРОВИЧ
РоссияК^^в мемуарах
правдивыми. А тогда говорили о памфлете, о пасквиле, о клевете. Так художе¬
ственное познание жизни и художественная интуиция всегда правдивее мнения
властной толпы, из кого бы она ни состояла: из черни, из передовых людей
или, как это случается иногда, из интеллигентской черни. Но такое отношение,
казалось бы,' не могло не ранить, не оскорблять душу писателя. И Лесков, не¬
сомненно, пережил эту драму человеческой несправедливости и преодолел ее
любовью к людям и к родной природе, любовью, без которой было бы непо¬
нятным его обращение:
«Все вы, всепрощающие, всезабывающие, незлобивые люди русские, и сама
ты, наша плакучая береза, наша ораная Русь просторная»5.
Характерно для Лескова и то, что среди сложной жизненной драмы он ис¬
кал положительных русских типов не только в религиозном типе отшельника,
но и в «праведниках», рассеянных незаметно по всей поверхности жизни.
Всякий раз общение с Лесковым оставляло во мне глубокое впечатление.
А когда перед отъездом из Петербурга видел я его незадолго до его кончины,
он говорил мне:
— Я хотел бы только, чтобы над моей могилой поставили простой деревян¬
ный крест. В нашем климате он не простоит долго. А когда он упадет, исчезнет,
вероятно, и воспоминание обо мне. Недолга человеческая память.
Вызывая в воспоминаниях образ этого человека, мне приятно думать о редких
с ним встречах, о впечатлениях общения с ним и о том, что истинный талант
зачастую переживает самые прочные памятники.
С.	Ф. Либровин
КАК ЖИЛ И РАБОТАЛ АВТОР «СОБОРЯН»
Ровно пять лет минуло 21 февраля с того дня, когда от дома № 50 по Фур-
штатской улице двинулись простые черные дроги, на которых стоял скром¬
ный гроб, сколоченный из простых досок. За гробом шла немногочисленная
кучка людей, да и та вскоре уменьшилась наполовину, так как многие из
следовавших за гробом поспешили удалиться, не находя нужным провожать
гроб до кладбища.
. По внешнему виду могло казаться, что это хоронят какого-нибудь бедного
мастерового или мелкого, безвестного чиновника. А между тем покойник был
писатель, крупный писатель, имя которого заняло видное место в русской белле¬
тристике. Покойник был незабвенный автор «Соборян», «Мелочей архиерейской
390

КАК ЖИЛ И РАБОТАЛ АВТОР «СОБОРЯН»
Россия
5
в мемуарах
жизни», «Рассказов кстати», романа «Некуда» и мног[их], мног[их] других
произведений.
Скромны были его похороны, потому что Лесков сам выразил такое желание,
требуя даже, чтобы его тело повезли на кладбище на простой деревенской телеге.
Немногочислен же был кружок лиц, следовавших за гробом, потому, что Лесков
не принадлежал к числу тех писателей, которые примыкают всегда к какой-либо
господствующей в данное время партии и умеют ловко создать себе громкую
популярность среди молодежи. Напротив, у Лескова было всегда много врагов,
много недоброжелателей, много таких, которые, не поняв его, считали его ре¬
троградом, врагом прогресса, врагом всяких молодых порывов и стремлений,
чуть не литературным доносчиком на молодежь, старавшимся загубить мечты
передовых кружков шестидесятых годов...
Эту печальную репутацию создала Лескову сначала его статья в «Северной
пчеле», в которой он требовал от полиции расследования пожаров, проис¬
ходивших в 1862 году, приписываемых студентам, затем его роман «Некуда»,
в котором изображено движение 60-х годов в далеко не симпатичном виде,
и, наконец, роман «На ножах», в котором он имел неосторожность новояв¬
ленных тогда нигилистов выставить в виде поджигателей, убийц, грабителей
и отравителей.
Я познакомился с Лесковым уже во второй половине восьмидесятых годов,
когда ненависть и вражда к автору романа «На ножах» почти совершенно
улеглись и когда в авторе только что появившихся тогда «Соборян» стали
признавать крупный и оригинальный талант, необычайно мастерски умевший
обрисовывать быт и жизнь православного духовенства. Но отголоски преж¬
ней вражды раздавались долго еще, можно сказать до самой смерти Лескова.
С горечью, чуть не со слезами, рассказывал часто Лесков, как в течение мно¬
гих лет он служил мишенью для всевозможных нападок разных блюстителей
мнимого либерализма. Нападки эти были тем страннее и удивительнее, что
сам Лесков, несмотря на то, что причислял себя к людям «вне всяких партий»
и «вполне независимым», сердцем и душою примыкал к тому именно либе¬
ральному, даже радикальному лагерю, который видел в нем своего самого
ярого обличителя.
Однажды, зайдя к Лескову, я застал его сильно взволнованным: он сидел
за своим письменным столом, на котором разбросана была целая груда синих
листков, причем на каждом листке виднелось несколько строк, написанных
рукою Лескова. Тут же лежал развернутый лист одной распространенной газеты,
с отмеченной синим карандашом статьей против Лескова. В статье говорилось
об авторе «Соборян» как о писателе «меняющем свои взгляды, как перчатки»,
приводились слова Писарева, выдержки из старых нападок на Лескова и пр.
391

С.Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия ж мемуарах
— Я решил ответить, резко ответить этому новому застрельщику, — кипятил¬
ся Лесков, — но, как видите, у меня ничего не выходит: вот десяток вариантов
писем, которые я собирался написать, но все они кажутся мне недостаточно
«крепкими»: с такими господами, как автор этой мерзкой статьи, мне, несмотря
на многолетний литературный опыт, состязаться трудно...
И «ответ» так и остался ненаписанным.
Впрочем, Лескову вообще «писание» давалось нелегко, или, вернее, он
относился к творческому процессу с необычайною щепетильностью. В этом
отношении Лесков резко отличался от новейших писателей, которые с «одно¬
го маху» пишут десятки своих рассказов, повестей, романов... Прежде всего
Лесков никогда не принимался за перо, пока у него в голове не создавался
совершенно готовый рассказ или совершенно готовая сцена. Я несколько раз
заставал его в момент именно такого «создавания» рассказа. Весь углубленный
в думы, он ходил по комнате взад и вперед, рассеянно отвечая на вопросы,
затем вдруг садился за стол и, не отходя, четким, прямым, закругленным по¬
черком точно «выливал» из своей фантазии на бумагу уже совершенно готовые
образы, сцены — обыкновенно одну, две странички, не больше. После этого,
с облегченным сердцем, с веселою улыбкою он садился на диван и начинал
разговор. А собеседником был Лесков замечательным: интересуясь буквально
всем, внимательно следя за жизнью, он любил вспоминать прошлое, сравнивать
текущие события и героев настоящего дня с событиями прежних времен и ге¬
роями прошлого и умел так заинтересовать слушателя, что невольно многие
заслушивались его. Как из рога изобилия, сыпались у него рассказы, анекдоты,
остроты, облеченные всегда в изящную, оригинальную литературную форму,
и рассказывал он необычайно колоритным, своеобразным, но в то же время
отделанным, изящным языком. Вообще, Лесков придавал литературному
языку громадное значение и над отделкою его работал в своих произведениях
с редким усердием. Каждое свое сочинение, начиная с маленького рассказа
и кончая большими романами, Лесков по несколько раз собственноручно
переписывал, испещряя бесконечными поправками и изменениями, потом
заново диктовал, опять переписывал и только после целого ряда подобных
исправлений решался отдать произведение в печать. Если бы не эта щепетиль¬
ная работа по внешней литературно-художественной отделке произведений,
сочинения Лескова заняли бы не 10, а 40 или 50 томов, потому что богатство
сюжетов, которыми располагала неистощимая фантазия автора «Соборян»,
было поистине поразительное. В другом месте («В гостях у автора “Соборян”».
Новь. 1893. № 3) я подробнее рассказал несколько эпизодов из творческой
деятельности Лескова, свидетельствующих о его необычайном трудолюбии,
392

КАК ЖИЛ И РАБОТАЛ АВТОР «СОБОРЯН»
Россия
в мемуарах
о его любви к «отделыванию» своих произведений. Эта черта литературной
физиономии Лескова с годами усиливалась все более и более, и чем старше,
чем известнее и популярнее становился Лесков, тем больше работал он над
каждым своим романом, каждым рассказом. Мечта Лескова — о которой он
часто говорил перед смертью — была пересмотреть все свои сочинения и ис¬
править их вновь. Но мечте этой не суждено было осуществиться. Последние
годы своей жизни Лесков вообще сильно хворал и очень мало писал, но зато
стал рьяным апостолом вегетарианства, которому, как он утверждал, обязан
был несколькими годами жизни.
Одной из характерных черт Лескова была его страстная любовь к собиранию
разных редкостей, автографов, образков, старинных гравюр, в особенности бого¬
словских книг, карманных часов, статуэток из кости и пр. и пр. Частенько встречал
я автора «Соборян» у антиквариев Александровского и Апраксина рынков, где
он любил рыться и искать подходящие для пополнения своей коллекции пред¬
меты. Найдет, бывало, какие-нибудь старинные карманные часы или образок
и радуется новому приобретению, как истинный коллекционер. Весь кабинет
Лескова был убран всевозможными редкостями, и Лесков часто говорил, что
ему было бы решительно невозможно работать в «комнате с голыми стенами».
Любопытно то, что в своих произведениях, в описании обстановки того или
другого героя, он с особенною любовью описывал предметы своей коллекции,
своего собрания. В особых ящиках хранил Лесков письма немногочисленных
друзей-писателей и своих «учителей». Такими учителями Лесков признавал в осо¬
бенности Писемского, Печерского, Островского и графа Толстого1. Хотя на самом
деле, по характеру и дарованию, Лескову принадлежит место рядом с Писемским,
Печерским, Островским, но он считал их неизмеримо выше себя. В особенности
это относится к Писемскому. Чрезвычайно интересна переписка Лескова с Пи¬
семским, в которой он, как ученик, радуется каждой похвале «учителя», сообщает
ему свои планы, советуется относительно сюжетов предполагаемых романов. Для
истории отношений русских писателей — отношений, которые, в таком виде,
теперь очень редки — эта переписка составляет необычайно ценный материал
(несколько отрывков из этих писем мною помещены в «Нови» в 1895 году). Правда,
Лесков сам был одним из врагов публикования «посмертных писем» и даже вы¬
ступил однажды по этому поводу лично против меня, находя неуместным, что
я опубликовал несколько писем Гончарова2. Но ведь эта переписка не только
не бросает тени на писателя, но и выставляет его в наилучшем свете. Между тем
личность Лескова далеко еще не оценена по достоинству: критика много лет как
будто игнорировала его; но бесспорный успех сочинений Лескова доказал, что
публика у нас не всегда следует слепо по указаниям критики...

С.	Ф. Либрович
В ГОСТЯХ У АВТОРА «СОБОРЯН»
I
«Я. С. Лесков может принять только от 4 до 5 часов дня, в другое же время про¬
сит его напрасно не беспокоить, вследствие совершенного недосуга».
Эта надпись на входной двери в квартиру автора «Соборян» в состоянии,
конечно, вызвать недоумение и удивление у многих лиц, впервые посещающих
маститого писателя.
Должно быть, число своеобразных «паломников», являющихся в святилище
писателя, действительно очень велико, если понадобилась подобная вывеска,
подобное публичное заявление, с целью оберечь себя от назойливых визитантов
и интервьюеров. Или, может быть, это просто маленькая реклама, имеющая
целью увеличить «престиж» писателя среди его посетителей?...
Каюсь, грешный, когда я в первый раз поднялся к квартире автора «Собо¬
рян» и первый раз прочел оригинальную надпись на дверях, я подумал второе.
Мне и в голову не приходило, чтобы русский писатель мог сделаться предметом
паломничества со стороны десятков и сотен поклонников и поклонниц, «всех
сословий, званий, состояний», совершенно незнакомых писателю и являющихся
только для того, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, высказать чувства
любви и уважения к нему, пожелать ему дальнейшей бодрости и долгоденствия
для продолжения его плодотворной работы на литературной ниве, заявить
о восхищении и восторге, вызванном тем или другим его романом, посмотреть
на писателя, пожать ему руку, поговорить два-три слова и... уйти...
Правда, и Гюго, и Теннисон, и Крашевский, и многие другие заграничные
знаменитости принуждены были скрываться от сотен подобного рода назойли¬
вых поклонников и нарочно селились далеко от литературных центров, чтобы
избегнуть посещений, — но... но это заграничные писатели. В России, при том
странном, партийном отношении печати к родным писателям вообще, отноше¬
нии, при котором как бы воспрещается сообщать что-либо из частной жизни,
из житья-бытья этих писателей, точно из боязни (или, скорее, из зависти) соз¬
дать им громкую популярность, следовало бы думать, что и публика довольно
равнодушно относится к представителям литературы, мало интересуется тем,
как они живут, как работают, и никому и в голову не придет посетить незна¬
комого лично писателя...
394

В ГОСТЯХ У АВТОРА «СОБОРЯН»
Россия
S5
в мемуарах
Так мне казалось, когда я с улыбкою, вызванною странною надписью на вход¬
ных дверях квартиры Н. С. Лескова, переступил первый раз через порог этой
квартиры...
Но когда, затем, в то время как я сидел в кабинете маститого писателя, начали
раздаваться один звонок за другим и кабинет наполнился десятками посетите¬
лей, при том посетителей, по большей части, совершенно незнакомых Лескову,
тогда только я уразумел смысл казавшейся мне странной надписи и тогда только
я сообразил, до какой степени популярен Лесков среди интеллигентной русской
читающей публики...
И каких только «посетителей» не встречал я у Лескова! Тут были и старики-
генералы, и молодые студенты, и дамы «бальзаковского возраста», и молоденькие
барышни, и толстые купцы в высоких сапогах, богатые и бедные, образованные
и простолюдины... Все они являлись по внутреннему влечению, с единственной
почти целью — «принести свою дань восторга» перед талантом писателя.
Я бывал у Николая Семеновича неоднократно и не раз присутствовал при
разговорах маститого писателя с его подчас, надо признаться, скучными и на¬
зойливыми посетителями. Я всегда удивлялся при этом умению Лескова гово¬
рить с каждым из посетителей в том именно тоне и о том предмете, который
интересовал данное лицо. Необычайная способность Лескова сразу, так сказать,
«узнать насквозь человека»1, узнать, что ему по сердцу, изумляла меня. Но еще
более изумляло меня терпение, с которым автор «Соборян» выслушивал иногда
самые нелепые замечания иных посетителей и старался убедить их в неверно¬
сти их взгляда. Правда, я не раз был свидетелем, что старания Лескова в этом
отношении не были бесплодны и что ему удавалось убедить своего слушателя,
доказать полную неверность его взглядов или мнений и даже совершенно «пре¬
образить» его...
Вообще Лесков — замечательный собеседник. Я вовсе не удивляюсь, что
посетители надоедают ему и, раз попав в его кабинет, забывают все законы
вежливости и приличия, сидят по целым часам. Дело в том, что самому пу¬
стяшному на вид предмету Лесков умеет в разговоре придать значительный
интерес; при этом он высказывает в разговоре своем столько метких замечаний,
вводит столько остроумных подробностей, что каждый посетитель невольно
заслушивается и хотел бы без конца слушать любимого писателя и вызывать
его все на новые и новые темы...
Как сожалел я подчас, что не умею стенографировать, присутствуя при раз¬
говоре Лескова с его посетителями или, вернее, при остроумной беседе масти¬
того писателя! Сколько ценных замечаний, сколько прекрасных слов, сколько
оригинальных оборотов речи, составляющих особенность таланта Лескова,
пропадает даром в этих беседах.
395

С. Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
Е5
в мемуарах
II
В один из первых моих визитов у Лескова я встретился с чрезвычайно ориги¬
нальным типом сибирского старичка-священника, так и напрашивающегося
попасть в галерею лесковских «архиерейских типов».
Старичок-священник, войдя в кабинет и набожно перекрестившись перед
иконою, надел очки, пристально посмотрел на Николая Семеновича, молча по¬
жал ему руку и сказал со слезами:
— Вы едва ли поймете, как я рад и счастлив, что мне удалось побывать у вас.
Уж вы меня за то извините, и не сердитесь на старика, если он решится отнять
у вас немного столь дорогого для вас времени...
Видите ли, — продолжал старичок, после того как Лесков усадил его в большое
кресло у своего письменного стола, — семь лет уже собираюсь я в Петербург, да
никак собраться не мог, все что-нибудь мешало. Но вот я, наконец, здесь. Ровно
семь лет тому назад, когда у меня впервые возникла мысль и надежда побывать
в Петербурге, я стал записывать у себя в книжке, что мне следует непременно по¬
смотреть в столице и у кого побывать. И вот, — прибавил он, вынимая из кармана
солидных размеров записную книжку, — поглядите: на первой же странице у меня
тут записано: «Побывать у автора “Соборян”, познакомиться с ним, рассказать
ему, с каким вниманием прочли мы его прекрасный роман и сообщить кое-что
из своей жизни — авось пригодится для новой серии “архиерейских мелочей”».
Надо было видеть и слышать, с каким благоговением рассказывал почтенный
старичок о впечатлении, которое произвели на него «Соборяне»! Подобная жи¬
вая оценка должна быть куда приятнее и симпатичнее самой лестной похвалы
со стороны критики...
И не думайте, чтоб это был единичный, исключительный случай в жизни
Лескова. Нет. Почти каждый раз, как я бывал у автора «Соборян», мне прихо¬
дилось встречать разного рода поклонников и поклонниц писателя, явившихся
иногда из отдаленнейших уголков России.
Рядом с такими поклонниками встречал я в кабинете Лескова и начинающих
авторов, которые просили содействия к помещению их произведений в печати
или совета, как им переделать ту или другую сцену романа, повести, драмы или же
просто выслушать мнение известного писателя. Встречал я и курьезных барынь,
являвшихся исключительно с целью рассказать какое-нибудь приключение из
собственной жизни, которое-де может послужить сюжетом для романа; встречал,
наконец, просто молодых людей, которые обращались к Лескову с просьбою
«оказать протекцию» и доставить какое-нибудь место.
И что замечательно — из кабинета Лескова, после беседы с ним, каждый из
таких посетителей выходит всегда с запасом новых познаний, с новым взглядом
396

В ГОСТЯХ У АВТОРА «СОБОРЯН»
Россия Ж мемуарах
на тот или другой вопрос, или даже с «запасом бодрости для борьбы с жизнен¬
ными невзгодами».
Выслушивая, например, рассказ одной дамы о «романе ее жизни», Лесков
как-то незаметно стал убеждать даму, что виновник ее семейного несчастия вовсе
не муж, которого эта дама старалась изобразить извергом, а она сама, так что,
в конце концов, дама не могла воздержаться и со слезами заметила:
— Да, да, Николай Семенович, вы, точно священник, направили меня на путь
истины... Право, слушая вас, я вижу себя в совершенно другом виде, — и я сама
и мои поступки кажутся мне совершенно иными...
А скольким молодым начинающим писателям Лесков, после «задушевной»
с ними беседы, указал верную дорогу для их деятельности, скольким из них
выхлопотал помещение статьи в журнале, скольким собственноручно исправил
рукопись с первой и до последней строчки!
III
Я давно уже не был у Николая Семеновича и не знаю — не изменилось ли
что-нибудь в внешнем виде его рабочего кабинета. Впрочем, едва ли. Для того,
чтобы устроить себе уютный кабинет, вроде того, какой имелся у автора «Со¬
борян», в то время как я бывал у него, и окружить себя предметами нарочно
подобранными, а не случайно под руку попавшимися, чтобы убрать стены
картинами и гравюрами — такими только, к которым хозяин кабинета питает
известного рода влечение, любовь, симпатию, наконец, чтобы собрать в этом
кабинете целую коллекцию редкостей — для этого нужны годы, и существенные
изменения тут едва ли возможны.
Трудно представить себе более уютный и более располагающий к лите¬
ратурной работе кабинет, чем тот, который устроил себе Лесков. Известный
французский критик Сарсэ заметил, что «по кабинету писателя можно вывести
заключение о литературной деятельности писателя». Это замечание несомненно
верно по отношению к Лескову: в его сочинениях видна та же щепетильная ху¬
дожественная отделка, то же артистическое распределение мелочей и, наконец,
то же стремление к общему ансамблю красоты — которые невольно бросаются
в глаза каждому, кто только бывал у Лескова и внимательно осмотрел его каби¬
нет. В одном углу вы видите большую, замечательно подобранную коллекцию
священных образков, — неоценимое собрание для всех знатоков иконографии;
в другом — прекрасную коллекцию старинных карманных часов, между кото¬
рыми есть весьма интересные исторические экземпляры; тут же вы увидите
небольшую, но очень ценную библиотеку старых, частью первопечатных книг.
397

С. Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
5
в мемуарах
По стенам развешаны гравюры, акварели, — картины масляными красками,
портреты; на прикрепленных к стене подстановках стоят статуэтки, бюсты;
то тут, то там висят и лежат вышитые полотенца, вязаные салфетки и пр. —
по большей части подарки поклонниц писателя. Среди сплошь завешанных
стен резко выделяется большой образ Божией Матери, в простой ореховой раме,
и фотографический снимок с нерукотворенного образа Спасителя...
Весь кабинет наполнен множеством со вкусом расставленной мебели. Три
стола, кроме письменного, диван, мягкая турецкая оттоманка, покрытая какой-
то пестрой восточной материей, большое вольтеровское кресло, кресло-качалка,
несколько этажерок для книг и журналов и мн[огое] друг[ое]. На этажерках —
изящные вязаные и вышитые по сукну плато ручной работы.
Большой письменный стол убран массою разных безделушек, которые при¬
дают ему особенно уютный вид. Тут и миниатюрный бронзовый «царь-колокол»,
и тяжелый пресс-папье в виде льва, несколько красивых подставок для перьев,
рабочая лампа — свидетель многих бессонных ночей маститого писателя, —
дюжина разного сорта вставок2 и перьев, портрет графа Л. Н. Толстого в рамке
и мн[огое] друг[ое]. За этим-то письменным столом Лесков создает свои романы
и, если не ошибаюсь, за ним же вообще написал почти все свои беллетристи¬
чески е произведения автор «Соборян». Принимаясь за работу, Лесков надевает
обыкновенно либо длинный бухарский халат, либо светлую фланелевую блузу.
Весьма понятно, что для литературной работы, в особенности для литера¬
турной работы в роде тщательно обработанных романов Лескова, необходимо
полное спокойствие и уединение. Поэтому Лесков и принимается за эту работу
только тогда, когда он уверен, что ему никто и ничто не помешает.
Мне, однако, однажды, да и то совершенно случайно, удалось присутствовать
при «процессе творения» одного из произведений Лескова. Я пришел как раз в то
время, когда Лесков спешил окончить один из своих прелестных рождествен¬
ских рассказов3. Не желая меня отпустить, но в то же время спеша исполнить
данное слово сдать в тот же день в редакцию рукопись, Лесков усадил меня
в свое вольтеровское кресло и просил «углубиться в чтение и не замечать его
присутствия». Исполнить этого я не мог. С глубоким интересом стал следить
за писателем. Наблюдая за всеми движениями Лескова, когда он писал свой
рассказ, невольно вспомнил я слова поэта: «Я пишу нервами»4. Лесков тоже
пишет нервами. То он бросал перо на стол и закрывал лицо руками, точно желая
сосредоточить, поймать улетающую мысль, то хватался за голову, то ударял паль¬
цем в стол; то опять вскакивал и, погруженный в раздумье, большими шагами
измерял свой кабинет, повторяя вполголоса целые монологи героя рассказа,
которые затем быстро и почти дословно заносил на бумагу; то снова, точно
устав от труда, — бросался на свою оттоманку, брал в руки первую попавшую
398

В ГОСТЯХ У АВТОРА «СОБОРЯН»
Россия
в мемуарах
под руку книгу и точно старался «бросить думать» о той работе, которая его
ожидала. Во все это время лицо его горело и точно помолодело, глаза блестели
огнем вдохновения...
Не знаю, всегда ли так пишет Лесков, но если всегда, то я удивляюсь силе
и выносливости его нервов...
IV
Для автора «Соборян» время должно быть гораздо дороже, нежели для всех
других современных писателей. Дело в том, что Лесков отнюдь не принадлежит
к числу тех писателей, которые «пекут романы, как блины» и с одного размаху
пишут сотни страниц. Нет, Лесков принадлежит к совершенно иному, теперь
уже редко встречающемуся типу писателей, обработывающих, отчеканиваю¬
щих каждую строчку. Он не выпустит из своего кабинета рукописи, покуда
ее не исправит несколько раз, не отделает до мельчайших подробностей. Кто
сам не имел перед глазами какой-нибудь рукописи Лескова, тот не в состоянии
понять, сколько труда вложено в каждый роман, в каждую повесть маститого
писателя. Что ни строчка, то целый ряд поправок, изменений; на поправках —
опять поправки, затем еще наклейки, отметки синими и красными чернилами,
а иногда, после всех этих поправок — целые зачеркнутые страницы, замененные
новыми, совершенно вновь обработанными.
Когда я однажды выразил мое удивление по поводу столь многих исправле¬
ний в виденной мною рукописи, Лесков, смеясь, заметил:
— Как же вы можете судить о труде, вложенном мною в эту рукопись, когда
вы не видели всего?...
И при этих словах Лесков добыл из ящика своего письменного стола несколько
мелко исписанных тетрадок и объяснил мне, что той рукописи, которая попала
мне на глаза, предшествовали еще две другие. Лесков сперва продиктовал свое
произведение, потом сам переписал его с продиктованного экземпляра, исправив
при этом, конечно, многое; затем сделал в переписанном целый ряд новых по¬
правок и опять переписал, для того чтобы вновь переделать, переправить и т. д.!
Но и это еще не все: получив корректурный оттиск, автор «Соборян» часто
остается недовольным тою или другою главою и одним взмахом пера уничто¬
жает работу пяти-шести дней или же переделывает написанное настолько, что
наборщики вопиют к небесам, не зная как и приняться за массу указанных им
исправлений...
Этою-то тщательною внешнею отделкою и объясняется тот замеча¬
тельный, оригинальный и своеобразный, классический язык Лескова, и те
399

С.Ф. ЛИБРОВИЧ
Россия
в мемуарах
прелестные обороты речи, которыми так щеголяет автор «Соборян» во всех
своих произведениях.
Как строго в этом отношении относится к себе Лесков, я имел случай дважды
убедиться. Раз как-то, в то самое время, когда я был у Лескова, к нему приехал
издатель одного журнала и убедительнейше просил передать ему обещанный
для журнала рассказ. Издатель тут же предложил Лескову получить крупный
гонорар, гораздо крупнее того, который был условлен — лишь бы получить
рукопись тотчас же.
Лесков вынул из ящика своего письменного стола часто исписанную тетрадку
и, показывая ее издателю, сказал:
—	Рассказ для вас готов, — вот он. Но моя совесть не позволяет мне отдать его
вам, покуда я не пересмотрю его еще раз вновь, с первой до последней строчки.
Я не привык отдавать в печать вещей, которые считаю еще не совсем созревшими,
и предпочитаю отказаться от любезно предложенного мне увеличенного гоно¬
рара. Это для меня будет легче, нежели поступить против моей литературной
совести или, если хотите, литературной порядочности...
И рукопись была опять спрятана в ящик, где она пролежала целых две недели,
покуда Лесков не почувствовал «потребности» просмотреть ее окончательно.
Другой раз Лескову принесли корректуру его романа, печатавшегося в одном
из журналов. Прочитывая эту корректуру, Лесков вдруг почему-то нашел нужным
исключить целую главу и заменить ее другою, вновь написанною. Передавая
новую рукопись наборщику, Николай Семенович при этом спокойно заметил:
—	Я не хочу вводить издателя в расходы из-за моих литературных капризов.
Поэтому потрудитесь сосчитать, сколько будет стоить новый набор этой главы.
Я сейчас же заплачу за набор.
Интересы издателя, таким образом, не пострадали...
Подобных эпизодов в литературной деятельности Лескова много. Если по¬
чтенный автор «Соборян» не уничтожает своих «черновых», то между ними
есть наверно много вариантов — шедевров, которые вполне заслуживают быть
напечатанными, хотя бы только как доказательство неимоверно добросовестного
и щепетильного отношения Лескова к литературному труду вообще и к литера¬
турному языку в особенности.
V
Как-то раз, после театра, зашел я ужинать в известный ресторан Доминика5.
Вдруг вижу в углу, прислонившись к окну, сидит Николай Семенович и усердно
исправляет карандашом довольно объемистую рукопись.
— Новый роман или новая повесть? — спросил я, подойдя к нему.
400

В ГОСТЯХ У АВТОРА «СОБОРЯН»
Россия мемуарах
—	Ни то, ни другое, — ответил мне Лесков. — Просто доклад в Ученый комитет.
Автор «Соборян», как известно, до 1883 г. был членом Ученого комитета
Министерства народного просвещения.
—	Неужели такое спешное дело, что вы даже ночью, за ужином, не можете
от него оторваться?
—	Не то что спешное, но интересное необычайно и вместе с тем неожиданно
Интересное.
Я, конечно, полюбопытствовал узнать, какое это дело. Представьте же мое
удивление, когда я узнал, что «интересным делом» оказался какой-то маленький
учебник польской грамматики, представленный в министерство на одобрение,
причем Лескову поручено было рассмотрение его и составление доклада! Учеб¬
ничек этот, на вид ничтожный, не обратил бы, вероятно, на себя внимания
и никогда не удостоился бы одобрения, если бы не замечательное свойство
Лескова интересоваться каждою мельчайшею подробностью и относиться ко
Всякой работе с щепетильною добросовестностью и готовностью «принести
В жертву даже свое благополучие».
Ничтожный учебничек, составленный каким-то захолустным педагогом,
оказался в руках Лескова чем-то особенным, выдающимся. Он открыл в нем,
буквально открыл, какие-то особые достоинства, и, увлекшись этим, хотел
непременно составить доклад, который ясно и наглядно представил бы все от¬
крытые им в учебнике необыкновенные качества6.
И вот, с свойственным ему жаром и увлечением, принялся Лесков за со¬
ставление этого доклада, точно предстояло написать роман, предназначенный
для публики, а не обычную «бумагу», которую ожидала такая же судьба, как
и большинство подобных ей документов, т. е. сгнить в архивной пыли. Этот
доклад не давал ему покоя даже ночью, он носил его с собою, постоянно ис¬
правлял, дополнял...7
Вскоре я узнал, что книжка захолустного польского педагога вовсе не в виде
исключения заслужила себе внимание Н. С. Лескова. С точно таким же вниманием,
а подчас увлечением принимался он за разбор каждой книжонки, которая попадала
ему в руки по обязанностям его службы. Когда же я высказал Николаю Семеновичу
мнение, что он должен бы собрать свои «доклады ученому комитету» и выпустить
их отдельною книгою, Лесков с ужасом отклонил это предложение, не потому, что
он боялся упреков за нарушение в некотором роде «официальной тайны», а по¬
тому, что ему казалось, что его доклады — труд сравнительно ничтожный и что
опубликование их вызвало бы поток упреков и насмешек со стороны критики8.
Да, уж в отношении «критики» Лескову не повезло. Кто только из quasi-критиков
не ругал автора «Соборян»? Кто только не набрасывался на него с пеною у рта,
в особенности после выхода в свет романа «На ножах»? В чем только не упрекали
его тогда?
401

В. А. ГОЛЬЦЕВ
Россия )3* мемуарах
Тридцать лет литературного труда и притом упорного литературного труда
требовалось для того, чтобы добиться надлежащей оценки в критике и в обще¬
стве, чтобы найти то сочувствие, которое Лесков, с сущности, заслужил давно.
Тридцать лет нужно было, чтобы завоевать себе, наконец, имя первоклассного
русского беллетриста, имя, которое принадлежало Лескову по праву с того дня,
как только появились «Соборяне».
Некий русский критик сказал недавно о П. Д. Боборыкине, что ему следовало
бы родиться не в России, а где-нибудь на Западе, и всего лучше во Франции9. То
же самое можно бы сказать о Н. С. Лескове, но только не потому, что «русская-де
жизнь не достаточно богата крупными явлениями, для плодовитого бытописате¬
ля», как выразился упомянутый критик, а потому, что если бы Лесков родился
во Франции, имя его произносилось бы наряду с именами самых выдающихся
из первоклассных европейских писателей, и все те доморощенные quasi-критики,
которые так набрасывались в свое время на автора «Некуда» и «На ножах» или
снисходительно отзывались, что он «писатель не без таланта», восхищались бы
его произведениями, зачитывались бы его романами...
Да, русскому писателю трудно и очень трудно добиться славы, если он не су¬
меет или не пожелает следовать господствующему в данную минуту течению,
не пожелает примкнуть к «партии», не следит за минутными вкусами толпы,
а идет своим самостоятельным и независимым путем... А именно к числу та¬
ких писателей принадлежит Н. С. Лесков. Он шел всегда, в своей литературной
карьере, прямой дорогою к намеченной цели, и то, что ему ставили в упрек, то,
собственно, должно быть признано его заслугою: он не поддавался голосу толпы,
не кричал вместе с нею, а старался ее образумить, старался показать ей зеркало,
отражающее все ее недостатки, все ее грехи...
В. А. Гольцев
Н. С. ЛЕСКОВ
(Из воспоминаний и переписки)
О Стебницком-Лескове в молодости мне приходилось читать и слышать весьма
нелестные вещи. В московских литературных кругах к нему относились не¬
дружелюбно, но некоторые из его произведений, — в особенности «Соборяне»,
«Мелочи архиерейской жизни», — производили сильное и благоприятное
впечатление. Первое произведение Лескова, напечатанное в «Русской мысли»
402

Н.С. ЛЕСКОВ
Россия мемуарах
(в декабрьской книге 1886 года), было гуманное сказание о Федоре-христиа-
нине и Абраме-жидовине. С тех пор Николай Семенович напечатал в нашем
журнале много рассказов. В двух или трех случаях, помню, редакция с ним
разошлась: мы не приняли «Час воли Божией» и другой рассказ, появивший¬
ся потом, но в очень измененном виде и под другим заглавием, в «Вестнике
Европы»1. Лесков ничуть не обижался: раз только упрекнул редакцию, что
она замедлила с ответом.
В первой книге «Русской мысли» за 1890 год было помещено начало в высшей
степени интересного романа Лескова: «Чертовы куклы». Продолжение его не по¬
явилось, но оно должно было оставаться в рукописях покойного. Жаль, если
оно не нашлось2. Последним рассказом Лескова, напечатанным у нас, был «Дама
и фефела» (декабрьская книга 1894 г.). А в феврале следующего года Николай
Семенович скончался. Познакомился я с Лесковым в Петербурге, куда приехал
по делам редакции. Он жил тогда на Фурштадской. С тех пор у нас завязалась
переписка. Кстати сказать, она была у Лескова в удивительном порядке. Как-
то во время разговора ему понадобилось письмо Григоровича. Он подзывает
девочку-воспитанницу, дает ей ключ и говорит: возьми из шкафа, ящик на¬
лево, буква Г, такое-то по счету письмо. И девочка немедленно принесла его.
24 ноября 1890 года Лесков сообщает, что писал графине Софье Андреевне
Толстой о нашем намерении приехать в Ясную Поляну. «Ехать с Вами в Поля¬
ну, — пишет Лесков, — очень желаю и думаю, что это должно принести душе
моей пользу. Я ведь не могу скрывать мою преданность этому удивительному
человеку. Вчера получил книжку “Русского обозрения” и, перечитав свою
сказку3, не усмотрел в ней ничего вредного успехам человеческого развития,
нравственности и общественному благоустройству. Пытал об этом Н. Н. Ге, —
и тот не усмотрел ничего вредного, а теперь жду письма от Льва Николаевича,
а сам пребываю в спокойствии совести и в ясной уверенности, что не написал
в этой сказке ничего дурного, бессмысленного и вредного идеям лучшего благо-
устроения. Подожду — не увидит ли еще кто-нибудь того, что вам показалось.
Буренин уже не стерпел: сегодня с вами разделался4, а теперь о нем то же
самое почти написано в “Русском обозрении”5. Ишь, какое самолюбие!»6
Наша поездка в Ясную Поляну не состоялась: Лесков был болен и расстро¬
ен. «Моя душа, — пишет он, — была невыносимо отягощена впечатлениями,
с которыми я не в силах был справиться и о которых нечего рассказывать»7.
Лесков предлагал в это время напечатать у нас «Нашествие варваров». Эти
воспоминания были составлены по рассказам Жомини и «представляют, — пишет
Лесков, — Ашинова, М[енелико]ву дочь, болгар и наших патриотов и борьбу
с ними дипломатии. Эпизод веселый и смешной. Написано это так, как я умею
и как пишу, — ни лучше всего, ни хуже»8.
403

В. А. ГОЛЬЦЕВ
Россия
в мемуарах
«Нашествие варваров» мы не могли принять по цензурным соображениям,
да и лица здесь выведены были тогда еще живые.
За литературными явлениями и новыми талантами Лесков следил очень вни¬
мательно. Когда, например, в «Книжках Недели» появилась «Генеральская дочь»
И. Н. Потапенко, Лесков написал мне о ней очень хвалебное и теплое письмо9.
Он отметил с большой радостью стихотворение г. Фофанова «Уходят старые
глашатаи свободы»10. В апреле 1893 года Николай Семенович писал мне: «Рассказ
Чехова превосходен (дело идет о “Рассказе неизвестного человека”, напечатанном
в февральской и мартовской книжках “Русской мысли” 1893 г.) У Боборыкина
“Наши люди” (I—IV книги того же года) изучение всего холопства превосходно,
но повествования нет. Тем не менее это очень любопытно»11.
Заступился Н. С. Лесков за одного писателя, с которым мы не поладили, —
и очень тепло заступился, что меня удивило несколько и очень тронуло. Николай
Семенович соглашался, однако, что у этого писателя «павлин в голове» (выражение
Лескова)12. Прилагая при этом письме свою карточку, он прибавляет, что она
любительская и снята на днях для посылки в Пешт, по просьбе одного иллю¬
стрированного издания. Не ручаясь за сходство, Лесков замечает: «В сущности,
ведь это совершенно безразлично для Венгрии, буду я похож или не похож, а мне
надоели эти хлопоты о пустом деле»13.
«Зимний день» Лескова вызвал большие неприятности... Он пишет мне
успокоительное письмо и говорит, что для январской книги 1895 года готовит
нам рассказ «Дикая фантазия». «Он уже переписывается, но я о нем еще никому
не говорил, и первым пишу вам, а вы мне ответьте: надо вам или не надо»14.
Возвращая рукопись «Фефела», Лесков пишет (16 ноября 1894 года): «Я очень
рад, что она у меня побывала и я мог ее свободно переделывать. Это очень важно,
когда автор отходит от сделанной работы и потом читает ее уже как читатель.
Тогда только видишь многое, чего никогда не замечаешь, пока пишешь. Глав¬
ное — вытравить длинноты и манерность и добиться трудно дающейся простоты.
Теперь я удовлетворен и покоен».
Очень был огорчен Лесков отречением Репина от идеи в искусстве. Он
это совершил, — пишет Лесков, — «среди белого дня». «У меня, — продолжает
он, — был два раза Стасов с совершенно остывшими руками и был трагически
трогателен. И впрямь это ужасно! Из всех из них выдержал до конца один Ге,
и тот самый гонимый и даже прогнанный» (письмо от 30 ноября 1894 года)15.

А. Е. Зарин
[ИЗ ДНЕВНИКА]
10.12.[1886]. Застал Лескова дома и очень был рад своему посещению. Принял он
меня чрезвычайно радушно, болтал много, хотя немного и ломался, но все-таки
мне понравился. Между прочим предложил мне отдать для «Исторического]
вестн[ика]» биографию М[иклухи-]М[аклая] про запас за 20 руб. Я конечно со¬
гласился. Встретил там забавного человечка, который говорит постоянно «не знаю,
как Вы, а я убежден» или «но мое мнение» и всегда вместо своего мнения скажет
какую-нибудь очень избитую сентенцию вроде «не та вера, которая гонит, а та,
которую гонят» и т. п. Таких людей очень много.
15.12.	(1886]. Вечер провел у Лескова, который опять встретил меня очень
радушно. Тут потерпел маленькое фиаско, хотя и ожидаемое. Мою биографию
Мик[лухи-]М[аклая] не взяли, ибо она вовсе не представляет матерьяла для
«Исторического] вестника». Но я это знал заранее, потому что написанная
мною биография была совершенно газетного свойства, не заключающая в себе
ни характеристики его, ни подробного описания его путешествия. На следующей
неделе звал прийти к себе и обещался дать компилятивную работу. Вообще,
я решился держаться за него и держаться как можно крепче. Это одна из лазеек,
через которую я могу прошмыгнуть в «литературу»...
25.12.	(1886]. В этом году я познакомился с Лесковым, и он обещался мне
оказать полное содействие в печатаньи и старается доставлять работу компи¬
лятивного характера.
01.01.	(1887]. Новый год начался для меня довольно счастливо. Крылов1
предложил работу. Лесков обещался к воскресенью непременно доставить
тоже работу.
27.09.(1888]. Пошел к Лескову, но к досаде — не застал его дома; на воз¬
вратном пути встретил Фаресова, и он довел меня до Невского пр. Мы с ним
довольно горячо говорили; в результате он еще раз и убедительно звал к себе.
Заинтересовал он меня. Крайний радикал, прямой, горячий — знакомый [за¬
черкнуто одно слово] и друг. Он очень занимателен с этой стороны.
08.01.	(1889]. Дочитал «Соборян» Лескова и оставил книгу далеко не с тем
чувством, с каким начал читать ее. Единственная безукоризненная личность —
это Туберозов, отец Савелий, все же остальные только злобные шаржи. Осо¬
бенно ярки в этом отношении Препотенский, Бизюкина, Термосесов, которые
прямо не живы, измышлены и писаны на увеселение публики. Ахилла тоже
шут гороховый...
405

Е. И. ЗАРИНА
Россия
в мемуарах
20.02.	[1889]. Вечером с Фаресовым был у Лескова. Он мне очень понравил¬
ся, хотя много рисовался своим либерализмом. Говорил мне, что хорошо, что
я пострадал2, что истинному литератору надобно пострадать. Говорил, что его
теперь преследуют. Я по этому поводу сострил, сказав, что его преследовали
ранее, не поняв его, а теперь преследуют, потому что поняли. Ему это очень
понравилось. Пригласил меня на четверг к художн[ику] Репину, у которого он
будет читать своего «Зенона». Пойду вместе с Фаресовым....
23.02.	[1889]. Вечером, по приглашению Лескова, был у Репина и слушал, как
читал Ник[олай] Семенович] своего «Зенона златокузнеца». — Рассказ произвел
на меня очень сильное впечатление. Язык Лесков отделал до совершенства, чуть
не скандированная проза, истинновечная, красоты полная. Основная идея —
чистые христианские учения чужды обрядности и церковности. Зенон такой
христианин, что выкалывает себе глаз, чтобы избегнуть соблазна. Гора двигается
по его воле — и в то же время церковь не признает его своим, потому что он за¬
нимается художеством, Зенон не умеет молиться, не наставлен в вере и говорит,
что она иногда в нем ослабевает до того, что он думает, что утратил ее. Рассказ
поразительный, особенно в теперешнее время, когда даже выдающихся вещей
не появляется в печати вовсе... Репин напоил и накормил, познакомился там
я с Шишкиным и Куинджи. Это знакомство очень приятно и мне бы хотелось
поддерживать его с Репиным. Смоликов3, кажется, совершенный шарлатан
и на выставке передвижников участвовать не будет...
20.03.	(1889]. Вечером был у Лескова, потом у Чуйко и в обоих местах скучал.
У Лескова были и Фаресов и [слово нрзб.] Якоби и говорили о том, бил Гитри
В.	А. или нет?4
12.05.(1909]. Покойный Лесков в беседе со мною однажды оч[ень] метко
определил их — талантов и гениев — главное свойство: словно фонарь наведут.
Знаете, иногда в кладовушке и то, и се, и все в кучу навалено. Хозяин придет,
чтобы вещь какую найти, наводит фонарь, глядь, вот и она! а без него хоть всю
кладовку перерой. Так и умный, и талантливый, и тем паче гениальный.
£. И. Зарина
МОИ ВОСПОМИНАНИЯ
В 1861 году приехал из Киева Н. С. Лесков и сразу же познакомился с моим
мужем. У них была большая общность взглядов. Наше знакомство с Лесковым
скоро перешло в дружбу. Он мне нравился своей добротой и религиозностью.
406

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ
Россия\^в мемуарах
Когда приехала его жена, он познакомил нас. Екатерина Степановна была
замечательной красоты: выше среднего роста, брюнетка с большими, вырази¬
тельными серыми глазами, очень грациозная и элегантная. Ей в то время, как
Мне казалось, было не более двадцати семи лет. Надо сказать, что и Николай
Семенович в то время был очень красив. Это была замечательно красивая па¬
рочка, обращающая вообще на себя всеобщее внимание.
Скоро мы сдружились семьями и редкий день не виделись. Я их очень по¬
любила, они были очень милые и приветливые. Он дарил мне свои сочинения,
а мужу подарил свой портрет с дружеской надписью1. <...>
Не прекратились субботники и у нас2 — так же, как и всегда, бывали Н. С. Ле¬
сков, Щеглов, Крестовский, Н. И. Соловьев, А. Ф. Писемский, когда приезжал
в Петербург. Бывал и П. И. Вейнберг.
<...> [Мы] приехали из Вильно в П6., муж снял два номера в гостинице на углу
Невского и Пушкинской3.
Пришел к нам Лесков с массой лакомств, которые отдал детям, расцеловав
их по очереди. Как всегда ласковый, потрепал каждого по плечу. Мы, как друзья,
радостно встретились с ним.
—	Поздравляю вас с приездом, — сел около меня; я подала ему стакан чая.
—	А вы, Е[катерина] Ивановна], рады, что вернулись к нам? — уставя на меня
свой приветливый взор, спросил он.
—	Очень, — отвечала я, — и рада, что вижу вас здоровым и веселым.
—	Это оттого я весел, что вижу моих излюбленных друзей, снова вернувшихся
к нам. — Он поцеловал мою руку.
—	И мы снова будем иметь удовольствие видеть вас у себя, нашего искрен¬
него друга.
После самых обычных разговоров, которые всегда бывают после долгой
разлуки, Н[иколай] Семенович] спросил меня, что я привезла с собой.
—	Много, — я сказала.
—	Дорогая, я вижу, вы утомлены, вам нужен отдых, завтра я зайду к вам, и вы,
вероятно, скажете мне про ваши работы, — сказал Н[иколай] Семенович], вставая.
—	С большим удовольствием, если вы этого пожелаете, — отвечала я. — Но я,
быть может, обеспокою вас? — поспешила я добавить.
—	Е[фим] Федорович], научите, пожалуйста, вашу жену, как говорить с дру¬
зьями, — он приветливо взглянул на меня.
—	Непонятлива она, — так же весело ответил муж.
На другой день Н[иколай] Семенович] пришел к нам к завтраку — говорил,
что очень ему надо зайти в две редакции; говорил много о своей семье, — он
очень любил детей. Его любимицей всегда была Верочка, дочка Екатерины
407

Е. И. ЗАРИНА
Россия мемуарах
Степановны4. Действительно, все дети были прекрасные, учились в гимназии,
а Верочка в каком-то институте, я забыла именно в каком5.
Хвалил голос у Верочки — восторгался ее слухом6. Когда мы кончили завтрак
и стали пить кофей, Н[иколай] Семенович] обратился ко мне:
—	Вы не забыли, что хотели показать мне ваши работы.
—	С большим удовольствием, — отвечала я и достала из комода мои тетради.
—	Мне хотелось бы рассказать вам сначала фабулу польского рассказа, он
маленький такой, — сказала я.
—	А разве нельзя без этого прочитать его?
—	Но, я боюсь, вам не понравится.
—	И что тогда? — спросил Щиколай] Семенович].
—	Тогда мне будет очень неловко перед вами, — отвечала я.
—	Что же ты хочешь, чтобы он, не читая, одобрил твой рассказ? — спросил муж.
Щиколай] Семенович] протянул ко мне руку, и я подала ему небольшую
тетрадочку — рассказ «Польская легенда».
—	Могу я ее прочесть дома, — спросил Щиколай] Семенович], — или вы
поставите какие-нибудь условия?
—	Условие: сказать правду, не щадя меня, — ответила я.
—	Слушаю, а об остальных будет разговор потом.
Через несколько минут Н[иколай] Семенович] ушел.
В тот же день, часов в семь вечера, я вышла в лавку и, когда возвращалась,
услышала голос Н[иколая] Семеновича] в комнате моего мужа. Мне пришла
в голову мысль, [что] рассказ ему не понравился — он принес его мужу —
не желая меня сконфузить, если самому передать его мне. Я не знала, что мне
делать — я не хотела видеть Щиколая] Семеновича] — когда он уйдет, муж мне
передаст его разговор и тетрадку.
Я пришла в комнату, быстро сбросила шляпу и пальто, как услышала голоса
моего мужа и Щиколая] С[еменовича].
—	А мы к вам пришли в гости, — начал Щиколай] С[еменович].
—	Пришли пить чай, распорядись скорей, — сказал муж. — Мы уходим, нам
надо торопиться.
Щиколай] С[еменович] весело подошел ко мне:
—	Вот я и прочел, и уже сдал его. — Я взглянула на его доброе веселое лицо
и сама улыбнулась. Мысль как молния пронеслась в моей голове... приняли.
—	Но вы не рассердитесь на меня, я дал ему заглавие «Золотое сердце».
—	Что вы говорите, Щиколай] Семенович], я только бесконечно счастлива
вашим вниманием и благодарю вас. — Я протянула ему руку, и он пожал ее.
—	Рассказ ваш всем понравился и скоро будет напечатан в детском журнале «Игру¬
шечка». И вот доказательство, что он понравился: редакция прислала вам гонорар.
408

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ
Россия
S5
в мемуарах
Он подал мне конверт с деньгами. Хотя мой муж читал рассказ, но ничего
мне не сказал. Щиколай] Семенович] ему рассказал подробнее эту легенду.
Поднялся разговор о том, что эта легенда могла быть правдоподобна. Много
было богатых польских магнатов бездетных, наследство которых переходило
в посторонние руки, и ничего нет удивительного, что эта легенда — истинное
происшествие. Известно, что какой-то пан Радзевил был вдов и у него остался
один маленький сын, который ребенком умер. Богатство пана было колоссальное,
и промысел Божий указал ему на этого ребенка сироту, который с малых лет
любил Христа. Это привлекло магната к ребенку, и он усыновил его, закрепив
за ним свои богатства и титулы. Долго говорили о польских магнатах, называли
фамилии, но можно ли было все это мне запомнить7.
Через три дня была устроена детям елка, ждали детей Щиколая] Семеновича],
но они были у других на елке. У нас кроме Щиколая] Семеновича] и случайно
пришедших новых двух молодых литераторов никого не было. <...>
В семь часов приехали Эссен и Керьяковы, потом наш друг Щиколай] Семено¬
вич]. Все были очень рады, узнав о новой службе мужа8. Щиколай] Семенович]
от души тоже поздравил, но при этом сказал: «Я понимаю Вас, Е[фим] Федо¬
рович], служить можно, но прислуживаться не в духе нашем с вами — я очень
рано изведал эту слабость, — закончил Щиколай] Семенович], — и помню
ее». Эссен и Керьяков, как земляки Ф. П. Неронова, живя в Пензе, были хорошо
знакомы, знали, какие они были хорошие люди; еще зашли кое-кто из знакомых,
и вечер прошел очень приятно.
Из моего романа «Николай Бронский», который очень нравился Н. С. Лескову,
я написала драму в 5 действиях, она была одобрена цензурой и разрешена к по¬
становке на театре. Заглавие ее было сначала «Разбитая жизнь», потом я пере¬
менила было название [на] «Былое». <...> Щиколай] Семенович], когда он был
в Петербурге, чаще всех бывал у нас — и для меня это был праздник. Я слушала
его с любовью. Он хорошо говорил, приятно было его слушать. <...>
Зимой вернулся из своей поездки Н. С. Лесков — приехал ко мне. Грустна была
наша встреча9.
—	Я нынче утром приехал и спешил к вам, — сказал он, сбрасывая шубу. —
Здравствуйте, дорогая Е[катерина] Щвановна]. — Он взял обе мои руки — его
умные добрые глаза взглянули на меня грустно. Я заплакала.
—	Я читал, — начал он, целуя мою руку, — дорогая моя, вы христианка, вы
знаете, Кто послал вам такой тяжелый крест — Он даст вам силу нести его до
конца в вашей жизни.
Мы вышли в гост иную и сели.
409

Е. И. ЗАРИНА
Россия
5
в мемуарах
—	Не плачьте о нем, он умер смертью праведника, как умирали наши спод¬
вижники — мы с вами, может быть, не удостоимся такой безболезненной, тихой
смерти, какой умер он, вся жизнь его была светлая, борьба за угнетенных и бедных.
Вы должны быть тверды духом и беречь себя; на руках у вас слабая дочь и два
сына10, которым вы еще можете пригодиться — хотя они большие, но молитва
матери им нужна. Как я жалел и любил свою мать, — добавил он и просил меня
рассказать ему последние дни моего мужа и его смерть. Долго мы говорили
о муже, многое вспомнилось нам из его жизни — фактов, которые проходили
незамеченными; много сделал он добрых дел на глазах Щиколая] Семеновича],
и все это теперь нам вспомнилось. Расспрашивал о детях, о дочери, которая в это
время уходила на прогулку; он не видел ее. Было два часа, когда мы поехали
на кладбище; там было много народу, привезли богатого покойника поставить
в церковь. Мы позвали священника и отслужили на могиле панихиду. Подой¬
дя к могиле, Н[иколай] Семенович] встал на колени и так стоял всю панихиду.
Когда кончилась она, Н[иколай] Семенович] прислонился к кресту и простоял
так несколько минут, поднялся с земли, лицо его было бледно, и мне казалось,
[были] слезы на его глазах.
—	Спи спокойно, — заговорил он, — дорогой товарищ, осиротела душа моя,
любившая тебя больше всех, — проговорил он грустно и поцеловал крест. Через
несколько минут мы простились с нашим дорогим покойником и молча тихо
пошли по дороге к выходу.
Н[иколай] Семенович] шел, не поднимая глаз от земли, я шла рядом, не переста¬
вая плакать; мы шли и не мешали друг другу предаваться своим грустным мыслям.
—	Я знаю, — подняв голову, заговорил Н[иколай] Семенович], — вы, так же
как и я, верите в бессмертие души — и я верю, что любящие души встречаются
там, где будет жизнь бесконечная. Вы потеряли любящего мужа и друга — я по¬
терял того, кого моя душа возлюбила больше всех — и наши души сроднились —
и там, за гробом, где нет ни слез, ни воздыхания, им не будет разлуки.
Мне было больно, тяжело; я старалась всеми силами подавить рыдания,
готовые вырваться наружу.
—	Помните, дорогая Е[катерина] Ивановна], вы должны беречь себя для
ваших детей. Они молоды, неопытны, а жизнь — тернистый путь.
Мы дошли до выхода. Лошадь у нас была готова. Мы скоро доехали до моей
квартиры.
—	Я очень устал, душой и телом — отдохну и скоро приду к вам.
Мы простились с ним, как старые друзья, уважающие и любящие друг друга.
Н. С. Лесков в то время жил на той же улице Фурштадской, где и прежде жил,
только вместо большой квартиры занимал внизу четыре комнатки на улицу. Семья
его вся разъехалась. Он жил один, и при нем особа, заведывающая его хозяйством,
и взятая на воспитание девочка-сиротка.
410

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ
Россия
Е5
в мемуарах
После смерти моего мужа мы очень редко видались с Щиколаем] Семенови¬
чем] — большое расстояние [было] между нами: я тогда жила на Б[олыной] Подья¬
ческой, он у Таврического сада на Фурштадской, где я не успела ни разу побывать
у него. К тому же он был очень занят приготовлением своих некоторых вещей к из¬
данию — я боялась помешать ему в работе. Да и сама я имела массу забот, так что
при всем желании видеть мне дорогого Н[иколая] Семеновича] — я не могла. <.. .>
Я поехала к Щиколаю] Семеновичу] посоветоваться, ехать ли мне к сыну или
нет, и кстати поговорить насчет продажи Эфрону переводов моего мужа для
отдельного издания11.
День был очень хороший, летний. Едва я вошла в переднюю и спросила
прислугу, дома ли Щиколай] С[еменович], как услышала его голос.
—	Насилу-то, — кричал он из комнаты, — я хотя занят, но уже решился
завтра ехать к вам, — говорил он.
Я вошла из передней налево в крошечную комнату с одним окном во двор,
Щиколай] С[еменович] сидел за столом — спиной к окну сидела девочка лет,
кажется, девяти, довольно хорошенькая. На столе в глубокой тарелке нарезана
кусочками была дыня, посыпана сахаром и имбирем — Щиколай] С[еменович]
и девочка ели с одной тарелки.
Поздоровавшись, Щиколай] С[еменович] сказал, что эта девочка его вос¬
питанница, я поцеловала ее и села на стул.
—	Не хотите ли полакомиться? — предложил мне Щиколай] Семенович]. —
Она принесет тарелочку.
Но я отказалась.
Сначала начался обыденный разговор. Перешли на литературу. Что написала,
сделала в такой большой промежуток времени, как мы не виделись. Он тоже
рассказал, что он именно готовит для издания сейчас. И когда кончили они свое
лакомое блюдо, он вышел из-за стола, и мы вошли в его кабинет. Небольшой,
с двумя окнами на улицу, уютный, с большим письменным столом, заваленным
разложенными книгами и бумагами, на столе портрет Е[фима] Федоровича]12
и других — несколько картин по стенам и [портрет] маленькой девочки. В откры¬
тую дверь маленькой комнатки с одним окном на улицу видна была его спальня.
—	Вот моя спальня, но есть еще одна комнатка, ее занимает моя экономка13
с моей воспитанницей, — сказал он, — а теперь сядем и поговорим с вами.
Я рассказала, что меня зовет сын погостить в Курск14.
—	Поезжайте, дорогая, отдохните от ваших забот и литературных работ. Дети
большие — я знаю, все они работают. <...>
Я рассказывала ему о своих предположениях; в это время мимо окон медлен¬
но проезжала пышная похоронная процессия — духовенство, одетое в светлые,
белые ризы, шло спереди. Певчие громко пели, толпа народу провожала гроб.
411

Е. И. ЗАРИНА
Россия
S5
в мемуарах
Мы подошли к окну.
—	Вот чего я не выношу, этой пышности. К чему она? Нужна ли она Богу? —
заговорил Н[иколай] С[еменович], отходя от окна. Я взглянула на него — как
быстро изменялось его лицо, отражая его внутреннее настроение.
Он стал ходить по кабинету, говоря:
—	Я знал этого купца, награбившего свои мильоны неправдою, когда он
был еще не так богат, как теперь. Может быть, не одного человека разорил
и пустил по миру, а теперь везут его на пышной колеснице с пылающими
факелами, толпа окружает его гроб, над могилой будут говорить о его добрых
делах — благодеяниях. Как все это мне не нравится — нанятые плакальщицы
будут рыдать. Как все это пусто, утомительно. Сколько раз мы с покойным
Е[фимом] Федоровичем] говорили об этой пустоте, об этом лицемерии этих
надгробных речей; мы были с ним солидарны, он вполне разделял мой взгляд;
эти надгробные надписи — иногда даже в стихах — как будто написанные для
развлечения праздных гуляк-неучей, которые бродят от нечего делать по клад¬
бищам и читая критикуют по-своему и смерть. — Щиколай] Семенович]
сильно волновался. —- Мы с покойным Е[фимом] Федоровичем], моим другом,
всегда высказывали одинаковое пожелание быть похороненными как можно
проще, чтобы был простой гроб, деревянный, запряжены чтоб были простые
дроги с одной бедной заморенной лошадью, гроб покрыт старым, простым
покровом без факельщиков и ни [каких над]гробных речей, и надпись, кто тут
похоронен — и только крест на могиле да легкий земляной холм на ней — до¬
статочно, и так тяжело для груди покойного. И помните, моя дорогая, мои
желания — я прошу всех моих друзей, детей исполнить мой завет, когда умру,
похоронить как я желаю и говорю.
Слушая его, я не могла удержать слез. Он подошел ко мне, сел рядом, взял
мою руку и крепко сжал ее.
—	Я расстроил вас, дорогая Е[катерина] Ивановна], вы плачете — я не дол¬
жен был бы говорить с вами теперь перед нашей разлукой, но я забылся, — он
поцеловал мою руку.
—	Поезжайте, отдохните и скорей возвращайтесь. Я, вероятно, тоже поеду
летом куда-нибудь, хотя бы недалеко и ненадолго — Курска я не знаю, я был
там проездом в Киев всего несколько дней: прозрачный, чудный воздух, фрукт
в изобилии, ягод.
—	Я привезу вам варенья и фрукт, — сказала я.
—	Спасибо, но лучше фрукт и варенья возвращайтесь сами скорее домой к нам.
—	Я забыла вам сказать, вы помните, мне советовали переделать из моего
романа «Вронский» [пьесу]?
—	И вы переделали, — спросил он, — и она прошла?
412

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ
Россия У* мемуарах
—	Да, ее разрешили к постановке во всех театрах.
—	Что же вы мне не привезли ее?
—	Вы так заняты, я боялась вас обеспокоить.
Он улыбнулся и покачал головой. По его желанию я рассказала ему, в скольких
она действиях, чем кончается. Заглавие «Загубленная жизнь» ему не понравилось.
Но впоследствии заглавие переменили и озаглавили «Былое». Он одобрил ее
и желал прочесть, но так как я уже собиралась в дорогу и ему было некогда, то
мы условились по приезде моем из Курска привезти ее ему.
Еще немного мы побеседовали. Мне показалось, что он немного нездоров,
но не желает этого показать — старается быть таким как всегда, бодрым и при¬
ятным собеседником.
Я собралась домой, Щиколай] Семенович] пошел меня провожать, довел до
церкви Кузьмы и Демьяна — по Фурштадской — усадил меня на пролетку, и мы
расстались. И я обещала ему написать из Курска. Спустя два дня он до моего
отъезда зашел ко мне посмотреть мою рукопись, дал мне некоторые наставле¬
ния, сказал, что надо избегать длинных монологов и разговоров, они утомляют
зрителя и расхолаживают впечатление. Мы с ним простились как старые друзья,
уважающие и любящие друг друга — до скорого свиданья.
<...>
В Курске вследствие болезни дочери я прожила зиму. Раза два получала
письма от Щиколая] Семеновича] и сама писала ему, все надеясь скоро уехать
домой. Когда дочь выздоровела и вполне оправилась, я поехала домой. Подъ¬
езжая к Петербургу, в вагоне услыхала разговор, что Щиколай] Семенович]
умер — приписывая ему разные болезни, от которых он умер. Мне дали газету,
я своими глазами прочитала, что он умер и когда будут его хоронить, именно
в день моего приезда были назначены его похороны.
Едва поезд остановился, мы выбежали из вокзала, носильщик вынес нам вещи,
и, не торгуясь с извозщиком, мы поехали домой. Я довезла дочь домой, передала
ее прислуге, вышедшей мне навстречу, и, как была одета по-дорожному, поехала
к дому Щиколая] Семеновича] в надежде его еще застать на дому, взглянуть
на него и проститься. Всю дорогу я подгоняла извозщика ехать скорей; он махал
кнутом, но лошадь не прибавляла шагу. Наконец уже близко — церковь Кузьмы
и Демьяна; два шага за угол и я увижу дом, где он жил, но не успели еще проехать
двух шагов, как я увидела по улице Фурштадской едет погребальная процессия.
Я торопливо сошла с саней и поспешила смешаться с толпой. Пробиваясь вперед
поближе к гробу, я увидела простые дроги, запряженные в одну лошадку, которая,
опустив голову, как будто сознавая всю скорбь, кого она везет на вечный покой,
шла тихим шагом; деревянный гроб, покрытый белым покровом, несколько вен¬
ков на гробе — никаких факельщиков нет у гроба. В церкви среди молчаливой
413

Е.Н. АХМАТОВА
Россия
S5
в мемуарах
толпы подошла я к покойнику проститься, поклониться ему, моему другу. Меня
поразило его худое лицо15 с покойным, каким-то торжественным выражением,
как будто он заснул после приятной победоносной беседы.
В толпе я узнала, что он умер скоропостижно, лег спать и не проснулся, дру¬
гие говорили, что он мучился целую ночь и к утру только умер, около него был
сын его и дочь, стоявшие около его гроба16. Как выше сказано, я их знала, как
говорится, с малолетства. Когда же они стали взрослыми и отдалились от отца,
мы не виделись. Кроме того, мне просто не хотелось ни встречаться, ни говорить
с ними, ввиду их отчужденности от отца. Я вышла из церкви, смешалась с толпой
и подошла к могиле. Когда опустили в могилу гроб с дорогим мне покойником,
я бросила горсть земли на его гроб и поспешила уйти незамеченной с кладбища.
Мир праху твоему, дорогой наш друг, спи спокойно, незабвенный.
£. Н. Ахматова
МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н.С. ЛЕСКОВЫМ
И ЕГО ПИСЬМА КО МНЕ
(Отрывок из воспоминаний восьмидесятилетней женщины)
О Николае Семеновиче Лескове после его смерти писали и в газетах, и в журна¬
лах, у него есть, как это всегда бывает, и почитатели, и порицатели, и, как также
всегда бывает, те и другие могут быть правы с своей точки зрения. Хотя мои
воспоминания не критическая статья и не биография и касаются Н. С. не как
писателя, а как человека, мне кажется, что его письма могут служить дополне¬
нием к тому, что о нем было и будет писано, так как в этих письмах виден весь
своеобразный талант и слог писателя.
Мне кажется также, что восьмидесятилетний возраст дает право женщине,
уже отжившей свой век, говорить свободно о себе в печати — старость имеет
свои привилегии, — и я, не опасаясь обвинения в тщеславии, не считаю себя
вправе не огласить переписки, в которой, так же как и в отношениях Н. С. ко
мне, ярко отразились его душевные качества, его воззрения и его нравственное
настроение в последние годы его жизни.
Я познакомилась с Н. С. Лесковым в 1881 г. Я задумала тогда к двадцатипя¬
тилетию моего журнала «Собрание иностранных романов, повестей и рассказов
в переводе на русский язык» издать в подарок моим подписчикам юбилейную
книжку со статьями русских авторов и просила у Н. С. для этой книжки не¬
большой рассказ1. Я обратилась к Н. С. письменно — тогда я не знала его лично.
414

МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н.С. ЛЕСКОВЫМ И ЕГО ПИСЬМА КО МНЕ
Россия
&
в мемуарах
Вместо письменного ответа он приехал ко мне сам, и начало моего знакомства
с ним запечатлелось неизгладимыми чертами в моей памяти.
В то самое время, как приготовлялась к печати юбилейная книжка моего
журнала, я «отдала безвременной могиле единственную опору моей старости»
(выражение Н. С. Лескова в его заметке в «Историческом вестнике», апрель
18852). Н.С. так сочувственно отнесся к моему горю, выказал мне такое го¬
рячее участие, какого я не имела права ожидать от человека совершенно по¬
стороннего и с которым до тех пор я не имела никаких сношений. Это участие
не изменилось до самой смерти Н. С., что делает большую честь его доброму
сердцу и его терпеливости, потому что мое нравственное состояние в то время
делало меня не слишком приятной собеседницей. Хотя я видала Н. С. не часто,
его посещения и его письма были для меня отрадны в моей тогдашней жизни
как доказательства его неизменного расположения ко мне, несмотря на то, что
наши воззрения были совсем несходны. Без малейшего раздражения выносил он
мрачное состояние моего духа, и хотя мое негодование «на порядок мира сего»
не могло производить на него приятное впечатление, так как не согласовалось
с его мнением, он не выказывал малейшей нетерпимости, сожалел о моем, как ему
казалось, ошибочном взгляде, а не сердился на мои раздражительные возражения.
Первое письмо Н. С. было ответом на мое, в котором я выговаривала ему,
что он не уведомляет меня об обещанной мне статье.
3 мая [1]881. Спб.
Милостивая Государыня Елизавета Николаевна!
Вы действительно правы, гневаясь на меня за медлительность моего ответа
на предпоследнее Ваше письмо — в этом я виноват и прошу Вашего снисхождения
к моим большим недугам, но в том, что касается вспомнить о заглавии статьи,
Вам «обещанной», я не признаю себя виноватым. Мне это известно только так,
что когда я был у Вас для выражения моей благодарности за оказанную мне честь,
я извинялся, что положительно ничего обещать не могу и что когда Вам было
угодно поставить в объявлениях мое имя, я против этого не возражал и не воз¬
ражаю. Помню, что я не отрицал Вашего права рассчитывать на меня, что я, может
быть, что-нибудь сделаю, но это никогда не выражало собою положительного
обещания, за которое Вы теперь негодуете на меня. Это, конечно, недоразумение,
в котором я не виноват, из которого, однако, я хотел выйти так, чтобы успокоить
Вас. Я начал ставить себя в такое положение, как будто я в самом деле что-то
положительно обещал и думал, и думаю что бы такое для Вас приготовить, но до
сих пор себе этого еще не решил. Может быть это будет маленький исторический
очерк, а может быть рассказ в 2-2% листа. В последнем случае это будет называться
«Фараон». Но я Вас покорнейше прошу обождать до половины июня, когда я уеду
в Малороссию и оттуда положительно напишу Вам заглавие и срок, к которому
415

Е. Н. АХМАТОВА
Россия
в мемуарах
буду в состоянии дать Вам мою работу. Думаю, что это можно считать на по¬
следние дни августа м[есяца], к которым я обыкновенно возвращаюсь в город.
Но Вам это так рано и не нужно. Если я Вам напишу, что рассказ будет, то Вы
можете быть спокойны, что я Вас не введу ни в какие неустойки.
Прошу Вас простить мне мою медлительность в ответе и принять уверение
в отличном к Вам уважении.
Р. S. Если рассказ будет — «Фараон» — то это, пожалуй шуточная и немнож¬
ко сатирическая штучка по поводу современной истории с евреями, которую я,
как киевлянин, знаю близко и понимаю, а по убеждениям моим не принадлежу
к иудофобам; я едва ли не вернее других знаю, кто нынешний Фараон, он даже
не социалист3.
Но для моей юбилейной книжки он дал мне не «Фараона», а «Леон, дворецкий
сын»4. Не совсем была довольна этой переменою, я не любила тех рассказов
Н. С., написанных вычурным языком. Я предпочла бы нечто вроде «Леди Мак¬
бет нашего уезда» — повесть по силе таланта, простоте рассказа, на мой взгляд,
принадлежащую к лучшим рассказам Лескова.
При личном моем объяснении с Н. С. мы решили, что оба неправы. Он
согласился с моими доводами, что если дал мне позволение поставить его имя
в объявлениях, я могла считать это положительным обещанием дать мне статью,
а я согласилась с ним, что не имела права требовать заранее заглавия статьи.
Второе письмо Н. С. было написано в ответ на мое письменное извинение
и сожаление, что я слишком горячо и раздражительно отстаивала свои мнения
в личной беседе с ним о «высоких предметах».
2	августа [18]82. Спб. Сергиевская, № 56, кв. 14.
Уважаемая Елизавета Николаевна!
Я Вам от всей души благодарен за Ваше письмо. Это листок из тех, которые
всегда хочется сберечь, и человека, который сумеет это написать, не полюбить
невозможно. Очень ценю эту ласку, свидетельствующую мне о тонкости Вашего
ума и независимости чувства. Приязнь такой женщины, как Вы, есть дар очень
большой и мною не заслуженный. Я объясняю это Вашим горем и прилагаю к на¬
стоящему случаю басню о «Лани и волчонке»5. Что я не был у Вас — это отнюдь
не выражает, что я не хотел быть или чего-то боялся. Я давно привык уважать
всякие убеждения, лишь бы они были искренни, убеждения же позитивистские
мне не только не противны, но даже очень сочувственны. Но они не отстраняют
религии, а только вводят ее в настоящие пределы. Безумно и нагло «комментиро¬
вать Бога», но вполне умно и благочестиво воспитывать дух свой в покорности
судьбам, которых отрицать нельзя, «потому что они сами тебя отрицают»6.
416

МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н. С. ЛЕСКОВЫМ И ЕГО ПИСЬМА КО МНЕ
Россия
в мемуарах
Ваши философствования нисколько меня не смущают. Я знаю, что вся
религия лежит в слове «любовь». «Бог любы есть»7, а что с нами делается, то
вне нашей власти и вне понимания. Молитва имеет свой смысл, и моя молитва
сродни с молитвой Базарова отца, «не дай мне возроптать»8, вся гармония силы
духовной состоит только в покорности. Это как-то божественно красиво и ве¬
личественно, а раздражение и ропот несут только одну сумятицу. Однако когда
очень больно — каждому свойственно шуметь, кричать, вопить, и даже драться.
Вам же очень больно, — рана нанесена в самое сердце и притом в тягчайшую
пору для перенесения утраты. Кричите — это Ваше право, но ясный ум Ваш, так
мужественно боровшийся с жизнью, увлечет Вас к чему-либо более гармониче¬
скому. Это надо, это так и будет. Обедать к Вам дозвольте мне придти в среду
(4 августа). Я никуда не уезжаю и сижу дома да скучаю. В первый раз чувствую, что
ехать некуда — никуда и не манит. Уезжал на десять дней и то едва выдержал от
неодолимой глупости и тупости, которыми сплошь скована жизнь в провинцииу.
Душевно преданный Вам
Николай Лесков.
Надежды Н. С. на изменение моих воззрений не сбылись, он продолжал убеждать
меня не раздражаться на «порядок мира сего», а я продолжала не соглашаться
относительно «гармонии и величественности покорности судьбам», а, напротив,
видела в этом душевную слабость и желание успокоить себя чем бы то ни было.
Конечно, Николай Семенович был прав в том отношении, что переносить без
ропота и негодования то, чего не в наших силах избегнуть, легче и спокойнее,
чем раздражаться, но он не принимал в соображение, что то и другое — вопрос
характера и воззрений.
Года два спустя я нашла в Николае Семеновиче некоторую перемену, он жало¬
вался на лень, тоску, душевные муки, а когда однажды разговор коснулся его «За¬
печатленного ангела», он сказал, что если бы писал его теперь, то кончил бы иначе.
В 1886 г. он обещал привезти мне статью, не попавшую в печать, но долго
сам не приезжал и обещанной статьи не присылал. Я напомнила ему об этом,
он ответил мне:
3	генв[аря] [18] 86. Спб.
Достойнейшая Елизавета Николаевна!
Я знаю, что при сердечной горячности и умственной светлости Вы не свободны
от гневности, и потому должен бы не вводить Вас в искушение, а меж тем как
раз и сделал это. В том моя вина и в том кладу перед Вами мою повинную голо¬
ву. — Ни письмо Ваше не пропало, ни я не обнаружил невежливости к просьбе
Вашей, а произошло нечто иное. Ранее всех приехал К., взял единственный от¬
тиск сожженной статьи и как повез его возить, так до сих пор и возит...10 А я все
417

Е.Н. АХМАТОВА
Россия мемуарах
ждал, что вот-вот получу и тогда Вам пошлю...11 А тут скука, от которой руки от
всего падают, а при том недосуги и т. п. гадость и мелочность житейская. Право,
меня простить можно. И куда это Вы заехали, «на край света»? (Я жила тогда
не на Михайловской площади, где познакомилась с Н. С., а на Васильевском
Острове.) Какие такие выгоды? Господи, помилуй нас грешных!
Ваш Н. С. Лесков.
О какой моей рукописи идет речь в следующем письме Н. С., я припомнить
не могу, хотя слабостью памяти не страдаю до сих пор, но это происходило в самое
бедственное и смутное время моей жизни, когда моей и тогда уже старой голове
было естественно не запоминать всего переполнявшего ее, да это и не важно. Моя
задача в этом отрывке из моей автобиографии и моих воспоминаний показать
искренность, мягкость и доброту характера Н. С. Лескова, так ярко выража¬
ющиеся в его письмах и его отношениях ко мне, и его настроение в то время.
5 июня [18]86. Спб. Сергиевская 56, 4.
Достойнейшая Елизавета Николаевна!
Я получил оба Ваши письма, из которых последнее меня очень тронуло его
деликатностью перед тем, что Вам могло бы и должно бы показаться невежливо¬
стью с моей стороны. Благодарю Вас за это милое ко мне снисхождение. Рукопись
Ваша у меня цела и отыскана, но я третий месяц лежу и только изредка встаю,
чтобы лечь снова. Болезнь — ревматизм. В Саки ехать не хочу, да почти и не могу
(далеко и жарко) — а поеду лечиться грязями на Эзель или в Кемерн12. Уехать
я спешу, но не знаю, когда уеду. Наверно, не ранее 12-15 июня. Рукопись Вам
пришлю в первый же день как выйду на свет. — Впрочем, пошлю ее при этом
же письме по почте. Тяжелые пакеты доходят исправно.
Работаю я мало, — и болен, и устал от всех впечатлений жизни. Больной не раз
вспоминал Вас, — как Вы хорошо (умно и достойно) сносили удары бедствий,
и имел Вас в уме своем за образец. Надо беречь ясность мысли и не уступать ее
никому и ничему. Она и жжет и заживляет раны души13. Вам этого прекрасного
дара отпущено довольно.
Писать трудно. Условия цензуры и тяжки и досадительны, а публика до-
садительно пуста и бессмысленно требовательна.
С острова Вам, разумеется, надо уйти. Это совсем не наше место. Укажу Вам
опять на Пески, в местностях, прилегающих к Смольному, или на Петербургскую]
сторону — против Парка. И чисто, и сообщения хороши, а воздух прекрасный,
и с собакой гулять можно\ Я раз было поселился на Васильевском] Остр[ове],
заплатил за треть деньги и сбежал оттуда. Мне там не нравится. Не знаете ли
лекарств от ревматизма?14 Я все думаю, что кто-нибудь их знает.
Преданный Вам Н. Лесков. ** Н. С. подчеркнул слова о собаке, дорогой мне по воспоминаниям.
418

МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н. С. ЛЕСКОВЫМ И ЕГО ПИСЬМА КО МНЕ
Россия
в мемуарах
Я сама страдала ревматизмом и сообщила Н. С., что испытала для облегчения.
Это вызвало следующее письмо:
7 июня [18] 86.
Достойнейшая Елизавета Николаевна!
Благодарю Вас за приглашение и за Ваши опытные сведения о ревматизме.
К Вам я с радостью приеду, когда мне это будет возможно. Теперь я — калека
на костылях. Ехать никуда и обуться даже нельзя. Терплю сильно и сношу тоже
полное одиночество. Когда можно будет приехать к Вам, — напишу заранее. Го¬
меопатию я не отрицаю, но она мне не помогала. Я знаю, что Вы пустякам верить
не охотница и в пользу гомеопатии говорит кое-что дельное, но когда очень больно,
тут поневоле берешься за то, что посильнее. Гомеопатией я уже лечился, но она
мне нимало не помогала. Куда поеду на воды — еще себе не решил этого. Кажется,
остановлюсь на скучной Старой Руссе, — где соляные ванны достаточно сильны,
а переезд ближе и дешевле. Эзель приятнее, но дальше, и страшусь, — как бы
не околеть дорогой, а я поеду один и без прислуги даже. В Руссу же но ж[елезной]
дороге я могу выехать в любой день, когда почувствую себя в силах, и в один же
день буду на месте. Кажется, это легче. Как Вы думаете?
С «мыслями» все терпели горе, а кто их имел, тот, однако, не хотел их ли¬
шиться. Разумеется, глупцам и эгоистам живется лучше, но ведь не завидовать
же им? Терпите, все лучшие люди терпели.
Преданный Вам Н. Лесков.
Во время этой переписки я была расстроена и физическими, и нравственными
страданиями, не ожидала долголетней жизни — я тогда уже приближалась к се¬
мидесятилетнему возрасту — и просила Н. С. написать мою биографию, когда
я умру. Обратиться с этой просьбой к Н. С. меня побудило не пустое тщесла¬
вие и вовсе не высокое мнение о себе, а простое соображение, что биографии
не одних знаменитостей пишутся, а как бы ни ничтожна была моя деятельность,
я принадлежу к первым пионеркам женского литературного труда и, может быть,
кому-нибудь и вздумалось бы заняться историей моей жизни за неимением
лучшей темы, а мне случалось читать биографии известных мне лиц, где правда
заменялась фантазией и предположения выдавались за факты. Н. С. же один из
тогдашних писателей знал меня лично — всех других я пережила — и ему одному
были известны подробности последних лет моей жизни. Не думала я тогда, что
не ему придется писать обо мне, а мне вспоминать о нем в печати.
9 июня, [18]86. Спб. Сергиевская 56,4.
Достоуважаемая Елизавета Николаевна!
Побывать у Вас я хотел до отъезда, — именно когда поеду на остров брать
себе билет на пароход в Аренсбург15. Надеюсь, что так и сделаю, и будет ли это
к обеду или нет, — это все равно. По крайней мере я Вас увижу.
419

Е. Н. АХМАТОВА
Россия
5
в мемуарах
Терпение поневоле может быть раздраженное и злобное, а может быть и по¬
корное, полное ума и достоинства. Первое безобразно, а второе по край [ней]
мере почтенно и хорошо действует на других. С судьбою ведь не подерешься...
Как же не говорить другу, — терпи, друг, как человек достойный! Я знал Вас
хорошей мастерицей терпеть, и зачем нам в этом разучиваться? — Болезнь
моя слегка облегчилась. Сегодня я ездил прокатиться и подышать воздухом.
Теперь вечер (11 часов), а дурных последствий нет. Болезнь эта — чистейший
ревматизм, а не подагра, как Вам кажется. Опухоли ревматизму свойственнее,
чем подагре. Ноги болели и осталась опухоль стопы. Вчера получил разрезной
сапог и сегодня могу выйти. Мысли о биографии навевает Вам тоска и горе.
Возможно, что-нибудь и лучшее. Но слово Ваше меня глубоко трогает, и если
будет так, что я переживу Вас, то я свято исполню эту Вашу волю. Странно одно,
что три дня тому назад ко мне пришел один старик (76 лет) и принес мне свои
записки с тем же самым грустным поручением16. В серьезные минуты писате¬
ли, верно, верят в мою любовь к истине и неспешность на осуждение. Читали
ли Вы, что «Соборяне» переведены и вышли в свет в Лейпциге?17 Разумеется,
я никого об этом не просил.
Почтительно цалую Вашу руку.
Н. Лесков.
Н. С. был у меня, как обещал, перед отъездом в Аренсбург, и хотел написать
оттуда, но, долго не получая от него известия, я приписала это тому, что вывела
его из терпения моей «непокорностью судьбе». Точного смысла моего письма
я не помню. Вот что он ответил мне:
23 июля [18] 86 Вторник, Аренсбург.
Hofen Str. 38.
Простите меня, многочтимая Елизавета Николаевна, что замедлил ответить.
Я очень уж разленился здесь. Ничего такого, что предполагаете, мне и на мысль
не вспадало, да если бы и так было, как Вы пишете, то это нимало бы не охладило
моих чувств к Вам как к почтенной, многострадальной и благородной женщине.
Здоровье мое хорошо, а леность безмерная.
Н. Лесков.
Потом в нашей переписке настал перерыв, ничего не случилось, о чем стоило
бы переписываться. Помню, что я раз писала и Н. С. не ответил, я оставила
его в покое, предположив, что он очень занят, да и содержание письма, как
мне теперь кажется, непременного ответа не требовало, и сама я была тогда
очень занята. В 1887 г. я обратилась к Н. С. с просьбой подписаться свидетелем
на моем завещании и напомнила ему об оставшемся без ответа письме. Н. С.
мне написал:
420

МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н. С. ЛЕСКОВЫМ И ЕГО ПИСЬМА КО МНЕ
Россия
S5
в мемуарах
19 февраля [18] 87. Спб. Сергиевская, 56, № 4.
Простите меня, Елизавета Николаевна! Я действительно получил от Вас
письмо по осени, но вместе с ним получил и другое известие, которое надолго
выбило меня из колеи, я виноват перед Вами, но и сам достоин снисхождения.
Расстояние, нас разделяющее, ужасно длинно' и это не шутка. Видеть же Вас
мне всегда радостно, т. к. Вы все говорите мне добрые слова и представляете
собою образчик нестареющегося духа. Свидетелем подпишусь и приеду к Вам
в назначенные Вами часы на этих днях. Добро, о котором Вы говорите, невелико,
но мне невыносима эта забота о «культе мертвых» и полное безучастие к живым18.
Всегда Вам преданный Николай Лесков.
В то время в печати говорили о постановке кому-то памятника, а Н. С. находил,
что лучше помогать живым. Я заметила ему, что добро делается и живым. Это
мое замечание и вызвало последние строки его письма19.
Он ко мне не приехал, как обещал, и я его не беспокоила. Я настолько знала
его доброе сердце и участливое расположение ко мне, что не могла приписать не-
сдержание им обещания ничему другому, как недосугу или просто забывчивости
при его занятиях. [У меня самой в то время голова была переполнена заботами.]20
Но когда в «Новом времени» появилась его статейка об обязанностях учителя,
названия не помню21, — это было во время студенческих волнений, хотя он о них
не упоминал22, — я выразила ему, какое удовольствие доставила мне эта статейка
и некоторые другие его рассказы, и окончила мое письмо, сколько мне помнится,
этими словами: «Все хорошо, нехорошо только оказывать пренебрежение тем,
кто его не заслужил». Под пренебрежением я, конечно, подразумевала то, что
он давно у меня не был23. Он ответил:
30 генваря [18]88.
Уважаемая Елизавета Николаевна!
Ваши строчки всегда мне очень милы и всегда меня терзают, а исправиться
я никак не могу. Как я могу оказывать пренебрежение Вам, женщине, которая
мне во всем по мыслям и которая на глазах моих снесла геройски такое множе¬
ство горя? Это и говорить смешно и напрасно. Я Вас и люблю, и уважаю, и про
Вас помню, а не бываю я нигде и ни у кого. Я измучен не чем-нибудь одним,
а — как говорится, «устал от всех впечатлений жизни». Я знаю, что мне с Вами
легко говорить, т. к. едва ли есть кто-нибудь другой, с кем бы я был столько
единомыслен, как с Вами, но куда деть всю неодолимую тоску и скуку, для вы¬
ражения которых и слов нет...
Почтительно цалую Вашу руку
Н. Лесков. ** Васильевский] остр[ов] от Сергиевской.
421

Е. Н. АХМАТОВА
Россия
5
в мемуарах
Это письмо показывает, как переменилось настроение Н. С. после начала
нашего знакомства. Впечатления жизни показали ему, как трудна «покорность
судьбе».
После этого письма я потеряла всякую надежду видеть у себя Н. С. и очень
обрадовалась, когда совершенно неожиданно он приехал ко мне. Тоска и скука,
которыми он страдал, не уменьшили его сердечной доброты, с прежним со¬
чувствием отнесся он к моей тоске от моих собственных впечатлений, а когда
разговор коснулся статьи, так меня заинтересовавшей, что я сделала из нее
выдержки для русских читателей, Н. С. этой статьей заинтересовался и просил
дать ему прочесть мою рукопись. Статья эта называлась: «Настоящее значе¬
ние Гамлета» (The real significance of Hamlet), автора неизвестного24, и была
помещена в журнале «Temple Ваг» в одном из восьмидесятых годов, каком
именно не помню.
Через несколько дней он мне написал25:
19 ноября, [18]88 г. Спб.
Достоуважаемая Елизавета Николаевна!
Я прочитал Вашу рукопись и имел случай говорить о ней. Ее напечатают
в фельетоне, если Вы согласны на то, чтобы сделать сокращения, освободив ее
от длиннот и английских цитат, делающих ее тяжелою для внимания газетного
читателя, и я думаю, что газете невозможно поступить иначе, да и Вам не о чем
спорить. [Лучше провести ее как-нибудь, чем никак.] 'В сокращенном виде она
может идти как компиляция, сделанная редакцией газеты. Впрочем, решите, как
[хотите] угодно, я ожидаю Вашего ответа.
Преданный Вам Н. Лесков26.
Как приноровил ее к газете Н. С., я не знаю, но в ее первоначальном виде, без
приспособления для чтения газетных читателей для нее нашлось бы и побольше
пяти читателей, хотя с мнением автора вряд ли кто согласится; я и сама не была
с ним согласна, но это подняло бы в печати опровержения и споры, а это иногда
и интересно, и полезно.
Это известие было для меня совершенно неожиданно. Н. С. ничего мне
не сказал, когда брал от меня рукопись, о своем намерении хлопотать, чтобы
ее напечатали, притом эта статья годилась скорее для журнала, чем для газеты.
Но я находилась тогда в таких обстоятельствах, что не могла отвечать иначе,
как согласием, и написала Н. С., что спорить и прекословить не стану, а, на¬
против, буду очень благодарна ему и издателю газеты27. Н. С. сократил статью
по требованию газеты, но время проходило, а статья не появлялась. Н. С. был
рассержен, а спрашивать не захотел и предлагал отдать мне мою рукопись в ее
цельном виде, но думал, что в журнале не возьмут такой статьи, так как для нее
422

МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н.С. ЛЕСКОВЫМ И ЕГО ПИСЬМА КО МНЕ
Россия'^к^в мемуарах
в России не найдется и пяти аматеров, а в газете она, может быть, еще и появится
когда-нибудь. Хотя насчет аматеров я была другого мнения, но не начала спорить
с Н. С, и статья, отданная в газету, осталась ненапечатанной28.
В это время настроение Н. С. было очень мрачное. Приведу несколько вы¬
писок из его письма от 14 января 1889 — все письмо для печати неудобно.
Живем такой век, что никаких надежд ни на что лучшее нет. Блаженны умер¬
шие. — Самый искренний совет, какой можно дать живым, «ожидающим сча¬
стия», это совет хохла, который видел, как выбивался пан, попавший в прорубь
и старавшийся выскочить. Хохол ему закричал: «Не тратьте, пан, сил, спущайтесь
на дно!» — Это самое и нам пришло, но один купец мне сказал: «Впрочем, при
капитале существовать можно!»
Одно другого гаже, а все правда. А я Вам, бывало, говорю и пишу: надо при¬
учать себя обходиться без счастия, жизнь дана совсем не для счастия, так ведь
Вы назвали меня мистиком, а на самом-то деле я прав, хотя и имею всегдашнее
стремление подчинять себя учению, которое вводил Галилейский пророк, рас¬
пятый на кресте.
Жизнь не то, что она есть, а как она является в нашем представлении. Ваше
представление ужасно и мучительно, а жизнь не для счастия, не для счастия,
не для счастия29.
Я не менее Н. С. благоговею перед учением «Галилейского пророка», но никогда
не соглашалась, что оно должно исключать счастие земное и что жизнь дана
нам не для счастия. Зачем же человек чувствует потребность счастия, которое
каждый понимает по-своему. Это чувство врожденное. Мне всегда казалось,
что счастие и несчастие зависят от последствий благоприятных и неблагопри¬
ятных обстоятельств, и если несчастия раздражают нас, то почему это может
выражать «непокорность судьбе»? Это может быть только неприятно для тех,
кому мы высказываем свое горе, но горе бывает такое тяжкое и мучительное, что
помимо нашей воли мы чувствуем потребность высказать его30. Н. С. осуждал
меня не за это, он только убеждал меня «покоряться», я же по своим убежде¬
ниям не находила, чтобы моя покорность была нужна кому-нибудь. Он думал,
что это меня утешит, а я думала, что в этом могут находить утешение только те,
кто чувствует не глубоко.
Только в этом и было между нами разногласие. В те годы, когда я его знала,
Н. С, несмотря на свое несколько мистическое настроение, всегда был в своих
суждениях прогрессистом, как принято называть людей, не желающих возвра¬
щения к старому порядку, и нам не [о] чем было спорить.
Когда потом, давно не видевшись с Н. С., я спросила его, не может ли он
навестить меня, он ответил:
423

Е.Н. АХМАТОВА
Россия
мемуарах
71IX. [18]92.
Здоровье мое таково, что я ничего не могу пообещать. Я оч[ень] желал бы
приехать к Вам, но редко бываю в состоянии выехать. У себя даже до 2-х ч. дня
я бодрее и сильнее. В 2 ч. я иду тихо гулять и потом не должен себя нимало
неволить к разговору, т. к. это возвышает нервность. Если можете пожаловать
ко мне до 2-х ч., то напишите, когда вздумаете, — я буду Вас ожидать. Сам обе¬
щаться не смею.
Всегда Вам преданный Н. Лесков.
Я написала, что приеду, но боюсь, не обеспокою ли его.
Вот его последнее письмо:
9. IX. [ 18J92 г.
Я очень болен и только порою мне бывает легче. Болезнь у меня нервная
и сердечнаяу которой исцелить нельзя и припадки ее в молчании сносить невоз¬
можно. Все способное волновать вызывает страшные мучения. Утром до 2 часов
я бываю сильнее и могу участвовать в суждениях. Позже все впечатления влияют
на мои нервы и не раз случалось, что припадки случались при посторонних.
Видеться с Вами был бы рад.
Н. Лесков.
Я была у него, он чувствовал себя лучше в тот день. Мы беседовали долго, больше
об его здоровье и моих делах, которые очень интересовали Н. С. Из нескольких
выражений, вырвавшихся у него, я могла заключить, что в его настроении про¬
изошла некоторая перемена. Мне показалось, что покорность судьбе не очень
его утешала. Но мы не вдавались в отвлеченные предметы, разговор касался
жизненных фактов.
С тех пор я не видала Н. С., и его и мое здоровье не позволяло выездов, а к пе¬
реписке особенной надобности не представлялось, и я не хотела его беспокоить.
В 1894 г. в день моих именин я получила от Н. С. его визитную карточку. Он
никогда не поздравлял меня в этот день ни лично, ни письменно, ни карточкой,
и я поняла, что он хотел этим показать, что он меня помнит31.
Он оставил во мне впечатление писателя с талантом очень своеобразным,
собеседника остроумного и интересного, человека добросердечного, умевшего
понимать чужое горе.

В.	Б. Бертенсон
ЗА ТРИДЦАТЬ ЛЕТ
<...> В конце восьмидесятых годов, во время моего ассистентства у брата, ему
и по временам мне приходилось пользовать нашего хотя известного, но слишком
мало ценимого писателя Николая Семеновича Лескова, в ранние годы писавшего
под псевдонимом Стебницкого.
Выступивший в начале шестидесятых годов, во время либеральной весны,
охватившей тогда все русское общество, со своими, как говорят теперь, черно¬
сотенными романами: «Некуда» и «На ножах», Лесков сразу восстановил против
себя всю либеральную печать, несмотря на свой образный и оригинальный
язык, добродушное остроумие и явную талантливость. Только с переменой,
если не убеждений, то манеры писания, выбравшийся вместе с «Соборянами»
и «Мелочами архиерейской жизни» на ту дорогу, которая и дала ему вполне
заслуженную известность, реалистический этот бытописатель с присущим
ему тонким юмором только тогда получил право стать в ряды лучших русских
писателей.
И действительно, удивительный язык Лескова, как бы временами изваянный,
его глубокий реализм, наблюдательность, его тонкое знание описываемой среды,
особенно духовенства (Николай Семенович происходил из духовного звания)
и выходящая из ряда вон талантливость доставляли читающим его произведения
глубокое наслаждение.
Когда и как началось мое знакомство с Николаем Семеновичем, я теперь,
каюсь, позабыл. Знаю только, что в одном из писем к моему брату (письмо от¬
носится к 1889 году и, как касающееся, главным образом, меня, хранится в моем
маленьком архиве) Лесков сообщает следующее:
«Вас[илий] Бер[нардович] пишет, что он хотел бы мне чем-нибудь отслужить,
это хорошо, т. е. для меня выгодно. Заслуга моя перед ним не стоит отплаты,
но почему же и не дать человеку больше, чем он стоит? Шекспир говорит, что
сие так и следует1, а, по словам Лохвицкого, с тех пор, как изобретены денежные
знаки, все затруднения насчет признательности устранены2. Врачи же и красивые
женщины даже и без денег могут расплатиться за всякую услугу. Вам, Л. Б., не до-
сужно; брат же ваш посвободнее и ездит мимо меня... Что бы ему решить взять
за привычку раз в месяц завернуть и посмотреть, все ли у меня в порядке? Вот
и будет настоящая дружеская расплата, за которую я ему денег не буду давать,
а стану его считать милым и полезным мне человеком».
425

В. Б. БЕРТЕНСОН
Россия мемуарах
К сожалению, я совершенно не помню, какое такое одолжение сделал мне
Лесков, за которое, как оказывается, я хотел его отблагодарить. Доподлинно
убежден в одном, что автора «Соборян» я потом навещал довольно долго до
моего отъезда за границу.
Жил Николай Семенович в это время на Фурштатской улице, у Таврического
сада, в доме № 50. Квартира была расположена внизу. Отдельный вход в его
помещение был из подворотни направо, где на входной двери было прибито
маленькое печатное объявление, приблизительно такого содержания: «Николай
Семенович Лесков вообще дома не бывает, но друзьям всегда рад...»
Ниже среднего роста, квадратный, с густою, стриженою бодоватою3 бородою
и такою же шевелюрою на голове, обыкновенно в туфлях и ночной рубашке,
в широком не то пиджаке, не то халате, из которого по временам выглядывала
крошечная беленькая болонка, его любимица, Н. С. Лесков производил, вероятно,
на всех его знавших приятное впечатление всем своим обликом и удивительною,
ему только свойственною манерою говорить4.
«Осмотрев» его, я обыкновенно садился с ним беседовать. Кабинет Лескова,
главным украшением которого были книжные шкапы, занимавшие все стены,
с несколькими мягкими креслами, невольно располагал к уюту. Говорил ис¬
ключительно сам хозяин, не особенно долго, касаясь того или другого вопроса;
со мною он всего более любил говорить про медицину, главным образом в связи
с состоянием собственного здоровья. Политики он никогда не касался.
Лесков как-то подарил брату и мне по экземпляру подробного библиографи¬
ческого указателя всего им написанного. Напечатанный, по его словам, только
в пятидесяти экземплярах, из которых тридцать, пущенные в продажу, сейчас же
разошлись, указатель этот послужил потом пособием для составления полного
собрания его сочинений5.
Как говорил мне неоднократно Лесков, он и сам удивился и других удивил
тем же, как много он работал на своем веку и в каких только разносторонних
родах литературы он не подвизался. Как оказывается, Николай Семенович писал
даже в специальных медицинских журналах...
В последние годы своей жизни Лесков в особенности любил одиночество
и покой. Этим и объясняется, между прочим, записка, вывешенная, быть может,
не без моего участия им у себя на дверях, косвенно предупреждавшая праздных
посетителей, что для них он дома никогда не бывает...6 Но и оригинальное объ¬
явление на дверях, кажется, ни к чему не привело.
Вот как по этому поводу комично написал мне однажды Николай Семенович:
«Записка вряд ли помогает. Открыт новый способ нарушения моего спокой¬
ствия. Сегодня Атава, пришед нощию во вторую стражу, нача клоктати и рукою
в окна ударяти... Что с ним поделать?..»
<...>

Н. В. Дризен
ЛЕСКОВ. КЛОЧКИ ВОСПОМИНАНИЙ
Николая Степановича Лескова я встречал несколько раз в Петербурге, в квартире
Надежды Ивановны Мердер, плодовитой писательницы 80-90-х годов, известной
под псевдонимом Н. Северин.
Н. И. была очень дружна с Лесковым, ставила его талант наравне с луч¬
шими корифеями XIX в., говорила, что дарование это оценят значительно
позже, когда «на свете многое повыветрится», а талантливых людей станет
«вообще меньше»1.
Отлично помню мою первую встречу с Н. С. Дело происходило зимой. Я уже
собирался уходить от Мердер, когда в передней звякнул колокольчик и через
минуту, отряхиваясь от снега, прямо в гостиную вошел человек невысокого
роста, в довольно потертой енотовой шубе, и на пороге закричал пронзитель¬
ным тенором:
—	Дома? Принимают?
Первое впечатление о Лескове было неблагоприятно для него. Происходило
это, быть может, оттого, что с годами автор «Соборян» и «Мелочей архиерей¬
ской жизни» стал нелюдим и, посещая старых знакомых, явно чуждался новых.
—	Он стал мистиком, — серьезно уверяла меня Н. И., — окружил себя расколь¬
ничьими книгами и ни о чем другом не думает. Вот еще с чертом водит компанию.
Тот ему, видите ли, внушает разные мысли, которые должны его предостеречь от
всяких неосторожных шагов. Впрочем, в последнее время случается это с ним
редко, что-то в роде «запоя», тогда к нему близко и подойти нельзя.
Мое присутствие у Мердер сначала напугало ее гостя, но вскоре, вглядевшись
в мою скромную фигуру, приткнувшуюся в углу, он успокоился и заговорил.
Кстати, некоторым рассказам его я сам дал повод.
Узнав, что Лесков наполовину орловец, я сказал мимоходом, что мы сами
(т. е. мои родители и я) жили когда-то в Орле, приблизительно между 1872
и 1875 годами, когда мой отец служил там в качестве управляющего округом
Общества взаимного поземельного кредита.
—	Ага, — сказал он, улыбнувшись, — значит во времена Смарагда? Как же,
как же, любопытная была эпоха.
И тут же рассказал два эпизода, по-видимому по цензурным условиям не во¬
шедшие в его знаменитые «Мелочи».
Известно, что архиепископ Смарагд во все время своего правления в Ор¬
ловской епархии (умер он в Рязани) вел ожесточенную борьбу с местным
427

Н. В. ДРИЗЕН
Россия мемуарах
губернатором кн. Трубецким. В конце концов губернатор победил, и Смарагда
перевели в другую губернию, но были моменты, когда из-за этой распри самому
Трубецкому угрожала перспектива покинуть свой пост.
Вот что случилось.
Трубецкой застал в Орле довольно разбойное настроение, т. е. значительное
количество всякого рода краж и даже убийств в районе города". Это следовало,
разумеется, пресечь и для сего тщательно зарегистрировать все беспокойные
элементы Орла. На этом основании и был им отдан строжайший приказ полиции:
всякого прохожего, встреченного на улице позже 11 ч. вечера, задерживать и, если
он не имеет при себе паспорта, препроводить в участок «для выяснения личности».
Сказано — сделано. Приказ доставили Смарагду. Задумался архиерей.
—	Погоди, ваше сиятельство! — решил он, — будешь ты понапрасну трево¬
жить мирных граждан!
И велел одному из своих священников запастись св. дарами, в полночь
направиться к кому-нибудь из больных, «принести утешение». А по пути, как
будто невзначай попасться на глаза будочнику.
—	А когда сведут тебя в часть, — наставлял владыка, — ты сему не противься
и о том, что несешь св. дары, молчи. А только дай гривенник хожалому2 и по¬
проси его записку о своем задержании немедля доставить мне.
Наказ Смарагда был исполнен в точности. Смиренного иерея, оказавшегося
«без паспорта», действительно «ввергли в узилище», а записку его тоже немед¬
ля отнесли во владычный дом. И вот ровно в полночь раздается на соборной
колокольне благовест. Протирает сонные глаза орловец. Что за притча такая?
Почему звонят? Зачем звонят?
А на соборной площади между тем движение. Храм освещен. Из него выносят
хоругви. Среди ночного мрака, не в пример уличным керосиновым фонарям,
мелькают огоньки свечей.
То преосвященный Смарагд, окруженный сонмом духовенства, направляется
в участок, выручать пречистое Тело Христово. Скандал! На другой день весь
город говорит о ночном происшествии3.
Вообще Смарагд следует за каждым шагом своего врага и, где может, больно
жалит его.
Однажды Орел торжественно праздновал тезоименитство кого-то из вы¬
сочайших особ.
Трубецкой в этот день чем-то сильно был занят и, не приехав к обедне в со¬
бор, поспел только к молебну.
После богослужения многие пошли к владыке пить чай. За чаем Смарагд
ласково спрашивает губернатора: ** См. по этому поводу замечательный рассказ Лескова «Полуночники».
428

Н.С. ЛЕСКОВ
Россия
В*
в мемуарах
—	Почему, ваше сиятельство, не пожаловали к божественной литургии?
А мы вас ждали, ждали...
Трубецкой был не в духе. Он отмахнулся от вопроса, как от докучливой мухи.
—	У меня церковь всегда здесь, владыка, — ответил он, показывая на сердце.
—	Так-так, — задумчиво согласился архиерей. — А колокольня, вероятно,
тут? — И жест в сторону головы.
Лесков был рассказчиком неистощимым. Из припоминаемых им эпизодов,
большею частью не попавших в печать по причинам «от редакции не зависящим»,
можно было бы сейчас составить целую книгу. А тут еще Надежда Ивановна
умела вовремя вставить «словечко» и подзадорить словоохотливого собеседника
продолжать свои воспоминания. И рассказы Лескова лились без конца, было
бы только желание их слушать.
Насколько сохраняет мне память, за мои встречи с Лесковым он рассказал
два эпизода, относящиеся на этот раз к жизни знаменитого московского святи¬
теля Филарета Дроздова. По словам Н. С., Филарет относился к нему ласково,
и когда Лесков приезжал в Москву, беседовал с ним охотно.
Вот эти два эпизода:
Как-то летом, в одном из подмосковных сел, шумно справляли храмовой
праздник. К вечеру молодежь разгулялась, а с нею и местное духовенство.
Решили пойти к реке купаться. Тут к великому соблазну мирян, получилась
невероятная картина. Оседлав дьякона, священник прокатился на нем верхом
перед всей деревней.
Доложили Филарету. Тот шуток не любил. Резолюция его была коротка,
но выразительна: «Коня и всадника в монастырь».
Но тот же архиепастырь умел быть и снисходительным. Об этом свиде¬
тельствует ответ его одной набожной даме, которая спросила, можно ли сидеть
в церкви во время богослужения:
—	Сударыня, — ответил ей митрополит, — лучше сидя думать о Боге, чем
стоя о ногах.
К И. Ясинский
Н. С. ЛЕСКОВ
Николай Семенович Лесков — писатель очень крупного масштаба и своеобраз¬
ного лица.
Когда я в первый раз вошел в литературный кружок Василия Степановича
Курочкина, в 1870 году, имя Лескова, писавшего под псевдонимом Стебницкого,
429

И. И. ЯСИНСКИЙ
Россия
&
в мемуарах
было у всех на языке. О нем говорили с презрением и отвращением, и даже
уверяли, что он служит агентом в Третьем отделении, т. е. что он шпион.
Началось это гонение на Лескова в период пожарной эпидемии, которая
в 1861-1862 годах прокатилась по всей России, а в Петербурге разразилась зна¬
менитым пож!аром Апраксина двора. Тогда чернь успели убедить, что поджигают
студенты. Такое обвинение являлось результатом негодования правительства
на либеральные течения, вдруг развившиеся в русской интеллигенции и на¬
чавшие проникать в мещанские и рабоче-крестьянские круги.
Студентов сделали предметом общественной ненависти с провокационной
целью, чтобы показать, куда может повести «необузданная» свобода. Пусть
правительство ослабит только вожжи, как начнут гореть города, а мужики, во¬
одушевляемые студентами, пойдут с топорами в руках и с горящими пучками
соломы громить и жечь дворянские усадьбы!
Лесков, у которого душа была отроду злая и подозрительная, решил, как он
мне объяснял потом, раскопать, откуда идет такое обвинение, вскрыть нарыв
тонким дипломатическим скальпелем, и потребовал в газете «Северная по¬
чта» — полуофициальном органе правительства1, — чтобы участие студентов
в поджоге было возможно беспристрастнее расследовано. Такое требование,
однако, было приравнено к действительному обвинению студентов в поджоге
Апраксина двора. Строго говоря, у Лескова не было такого намерения, но он
уж очень перемудрил, перехитрил. Под видом беспристрастия, под видом не¬
поколебимой веры в честность полиции, желая накрыть ее собственным же ее
хвостом, он впал в тон доносителя, может быть, неожиданно для самого себя.
Перо водило по бумаге, а он представлял себе градоначальника, который стоит
перед ним, и он ему докладывает:
—	Надо же в самом деле быть осмотрительнее в своих подозрениях и толь¬
ко тогда дозволить публике говорить об этом в положительном смысле, когда
действительно окажется обвинение правдоподобным, основанным на каких-
нибудь фактах!
—	Слушаю-с! — говорит градоначальник.
Когда письмо появилось в газете, все отшатнулись от Лескова, и легенда об
его службе в Третьем отделении с быстротой молнии распространилась и дер¬
жалась на протяжении многих лет.
В 1878 году князь Урусов — известный адвокат и знаток и, любитель ли¬
тературы, высылавшийся одно время из Петербурга за участие в Нечаевском
процессе2, не верил доносу Лескова или его службе в охранке, но, приглашая
меня к себе на вечер, предупредил, что он заранее желает знать, как я отношусь
к Лескову, потому что, если я отношусь к Лескову недоброжелательно, он его
к себе не пригласит, хотя и считает его писателем, достойным уважения.
430

Н.С. ЛЕСКОВ
Россия
&
в мемуарах
Я уверил его, что ничего не имею против Лескова; но другие гости Урусова,
как Арсеньев, Стасюлевич и Утин, не согласились встретиться с автором письма
о поджогах и таких романов, как «Некуда» и «На ножах».
Кстати об этих романах. Такие критики, как Скабичевский, работавший
в радикальных органах, и другие, помнившие хорошо, что представляло собою
литературное общество в 60-х годах, говорили мне, что на самом деле в этих
романах фактически все верно: жили коммунами на одной квартире люди обо¬
его пола и нередко состояли в «коммунальном» браке3. Тут они называли мне
имена очень видных писателей, но гневались на Лескова за его тон. Он над всем
этим издевался со своей «изуверской усмешечкой» и частным случаям придавал
в своих повествованиях и описаниях общий характер.
Действительно, когда перечитываешь «Некуда» и «На ножах», приходишь
в трепет от неистовой злобности, с какой романист выдвигает своих действу¬
ющих лиц и заставляет читателя отступать перед их нутром, вывернутым
наружу беспощадным ножом сочинителя. Все у него на ножах, а он сам еще,
как мясник, орудует ножом над ними, тем не менее ужасающее по силе черных
красок дарование Лескова не может быть опровергнуто. Он — писатель един¬
ственный в роде.
Тут интересно сопоставить Достоевского и Лескова, которые, надо заметить,
были именно сами на ножах друг с другом4. Достоевский также не щадил человека,
въедаясь в его сердцевину и показывая, до чего он жалок, низок, несвободен
и гнусен; но было в его мрачном творчестве что-то человеческое, гуманное, от
чего читатель проникается не отвращением, а прощением; гнуснейший Федор
Павлович Карамазов и тот внушает какое-то чувство, похожее на сострадание,
как жаба, которую — идешь, наступишь на нее, она раздуется, зашипит, и все-
таки раздавишь и как бы пожалеешь, потому что живая тварь. Таким образом,
Федор Карамазов у Достоевского все-таки живая тварь. А у Лескова (Стебниц-
кого) люди по роду своей деятельности, в сущности, хорошие и даже особенно
хорошие представлены в обличье негодяев, мерзавцев и отталкивающих, как
мокрицы и клопы, эстетическое чувство читателя до болезненной отвратности.
Какой-нибудь Федор Павлович Карамазов, читая «Некуда» и «На ножах», должен
почувствовать радость за себя: вот они какие, хорошие люди, вот они писатели,
вот они либералы какие; нет, если я мерзавец, так, по крайней мере, я сознаю
себя и не выдаю себя за ангела5.
Правда, у Лескова, в других его произведениях, сквозит уже темперамент
не столько сатирика, сколько юмориста и превосходного бытописателя; но и в вы¬
боре его персонажей, как, например, в «Соборянах», угадывается опять-таки
писатель с определенными симпатиями и тенденциями. Во всяком случае, лучшей
его вещью надо считать «Соборян».
431

И. И. ЯСИНСКИЙ
Россия ъ* мемуарах
В конце концов он, проведя почти всю жизнь в литературном уединении,
подпал под влияние Толстого, съездил к нему, умилился образом жизни велико¬
го человека и с благоговением рассказывал, возвратясь из Ясной Поляны, как
Лев Николаевич сам, не затрудняя прислугу, выносит утром из своей спальни
посуду с ручкой, как он борется с курением, хочет и не курит; и с мясоедением;
подойдет ночью к буфету, где стоят котлеты, посмотрит и назад возвращается;
сапоги тачает и печки крестьянкам складывает.
Познакомил и свел меня с Лесковым Виктор Бибиков. Бибиков был молодой
человек из тех писателей, которые не оставляют следа в литературе, но которые,
однако, являются более или менее соединительной тканью в ней. Они играют
роль посредников между ее главнейшими органами. Как без Бибикова можно
было бы соединить не только Лескова и меня, но Лескова и Арсеньева, этого
белоснежного чистоплюя либерализма, писавшего в «Вестнике Европы» и держав¬
шего в нем первую скрипку6, с необычайной моральной сухостью и строгостью?
Лесков, которого я увидел первый раз, был уже 50-летним стариком, призе¬
мистым, широкоплечим, с короткой шеей, с большой седой головой, с немного¬
численными на черепе волосами и с чрезвычайно живыми, темными и казав¬
шимися черными, яркими глазами. На нем была цветная блуза. Он подошел ко
мне и крепко меня обнял, прижавшись щекой к моей груди.
—	Чудесно бьется у вас сердце, хорошее у вас сердце, — тоном искренним,
но, однако, льстивым начал Лесков.
С места в карьер он стал ругать Суворина, которому не мог забыть выходок
против Стебницкого в «Петербургских ведомостях» в 60-х годах7.
—	Благословляю час, — продолжал Лесков, — когда Бибиков надоумил
вас посетить мое собрание редкостей, так как действительно они стоят того,
чтобы на них посмотреть. У меня есть величайшие раритеты8. Вы собирались
посмотреть на богоматерь Боровиковского9 — вот она, матушка. Я и лампадку
перед ней теплю. Удивительный лик, я бы не променял его на лик Мурильевской
богоматери10; русский лик и, отчасти, как бы украинский. А это я купил где-то
на рынке, Строфокомил11 — птица мистическая...
Он стал водить меня по своему кабинету и говорил, как много общего между
нашими вкусами.
—	У вас тоже, я слышал, есть недурная коллекция картин. Люблю картинки,
но преимущественно образа люблю древнего письма Строгановского, По¬
морского, Заонежского12. Кресты и складни поморские обожаю. Книги имею,
древние индиклы13; и обрел недавно «Путешествие Гогары» в редком списке,
отличающемся от Сахаровского списка14.
Я сказал, что я тоже счастлив во вчерашней своей охоте на книжном рын¬
ке. Нашел у букиниста книжечку духовного содержания, но еще не прочитал
432

Н. С. ЛЕСКОВ
Россия мемуарах
ее; составлена самим Николаем Семеновичем15; и с рукописным посвящением
Победоносцеву16.
Лесков закрыл лицо руками:
—	Да, приходится преподносить и Победоносцевым! — горестным баском
проговорил он. — Приходится, ибо, надо заметить, когда все решительно
покинули меня и я остался как рак на мели, кто протянул мне руку помощи,
как не Победоносцев? Он, конечно, не принадлежит к фигурам симпатичным,
но у меня есть то, что называется чувством благодарности. Я в Синоде служил
и еще ныне состою, хотя уже и не хожу на службу из-за «Мелочей архиерейской
жизни», — с едким смешком прибавил он, — рассердились на меня иерархи,
нигде мне спокойствия нет. Ох, грехи мои тяжкие!
У	Лескова Бибиков дневал и ночевал17. Он знал всю его подноготную, подглядел
какие-то его отношения с курсистками и раззвонил по городу. Мы узнали, что
у Лескова есть приемная дочка18, что известный в то время народник и социолог
Фаресов — его большой друг и поклонник, что он живет под приютом, начальница
которого также его приятельница, что у него водятся деньги и что он покупает
драгоценные камни19 и преимущественно архиерейские панагии20, т. е. иконки
вроде камей, резанные на изумруде, аметисте, карбункуле и прочих твердых камнях.
Лесков, повернувшись лицом к толстовскому фронту, стал переделывать про¬
логи и обрабатывать их в легендарные рассказы21. Несколько таких рассказов он
напечатал в «Вестнике Европы» при посредничестве Бибикова22. Рассказы эти
блещут, конечно, большими достоинствами, каким-то мистическим вдохнове¬
нием; и отличались сладострастием или, вернее, сластобесием; одним словом,
на моих глазах Лесков добился реабилитации своей как писатель, и ему дана
была полная амнистия либеральными кругами23.
Он стал ересиархом, как он сам себя, в шутку, называл, т. е. сделался учи¬
телем нравственности. Курсистки приходили к нему за разрешением своих
сердечных сомнений. Он поучал их вере, указывал пути, по которым надо сле¬
довать к царствию Божию, причем под царствием разумел хорошую, светлую
и честную жизнь на земле, но, впрочем, не без воздаяния за гробом. Наконец
он решил в «сердце своем» вразумить меня и специально с этой целью стал
посещать меня на квартире.
Увидевши у меня красивую молодую женщину24, у которой был «византий¬
ский лик», Лесков, улыбаясь и откинув назад свою большую голову, отвел меня
в другую комнату и молча покачал головой.
—	Кто она вам?
—	Она моя жена.
—	Вот как? Та самая, о которой говорил мне Бибиков, и не жила с вами не¬
сколько лет?
433

И. И. ЯСИНСКИЙ
Россия
5
в мемуарах
—	Да, не жила со мною несколько лет. А что, Николай Семенович, в чем дело?
—	И ныне вернулась?
—	Да, вернулась неделю тому назад.
—	И вы с нею сошлись?
—	Нет, она поселилась на отдельной от меня квартире с детьми.
—	Для чего вы это сделали?
—	Я бываю у нее ради детей, а она привезла ко мне сына сегодня.
—	Но, значит, она разошлась с тем, с кем, как мне сообщал Бибиков, сходилась?
—	Да, она разошлась с тем.
—	Пока мне больше ничего не надо знать, — со вздохом сказал Лесков25.
По правде, мне захотелось, чтобы он скорее ушел от меня.
—	Да, — сказал я, — мне вам нечего больше сказать.
—	Но, в качестве вашего старого друга, я бы желал поговорить с вами обои¬
ми, — продолжал Лесков, — и просил бы вас пожаловать ко мне с вашей супругой.
—	Но зачем же?
—	Единственно для счастья вашего и вашей супруги, — окинув меня всего
глубоким и ярким взглядом, произнес Лесков и стал прощаться.
Мария Николаевна, между тем, уже оделась и вышла на лестницу.
—	Вы таки большой ересиарх, — сказал я Лескову, провожая его.
—	Я обязан вас соединить, — решительно сказал он, — я знаю по опыту,
как тяжело одиночество. Вы можете наказать жену, даже телесно, но принять
обязаны. Телесное наказание поможет ей...
—	Достаточно, Николай Семенович, — расхохотался я.
—	Я серьезно говорю, — продолжал Лесков, стоя у дверей, — в Домострое26
сокрыто не одно зерно истины. Нам нужно возвратиться к добрым старым
нравам, иначе погибнем.
—	Убирайтесь вы к черту, Николай Семенович! — резко оборвал я нашу беседу.
Он в пол-оборота гневно посмотрел на меня, и мы расстались27.
Лесков начал против меня некоторые враждебные действия. В «Петербургской
газете» он напечатал против меня две статейки. В одной он усомнился в подлин¬
ности пересказа мною сообщения профессора Павлова28, высланного из Петербурга
в Киев за статью о тысячелетии России еще в 62-м году29. Престарелый профессор,
бывая у меня в Киеве, рассказал мне о том, что в 40-х годах Гоголь приезжал
в Киев и профессора университета во всем своем составе являлись к великому
писателю, который остановился у некоего Юзефовича, а Гоголь вышел к ним в при¬
емную и, как показалось представлявшимся, с большой важностью поздоровался
с ними. На самом деле, вероятно, Гоголь был сконфужен и не знал, что им сказать.
В другой статейке Лесков придрался к слову «перезвон» в каком-то моем
рассказе: нельзя говорить «перезвон», а надо говорить «звон», и тут попутно он
составил целое наставление молодым писателям, в том числе и мне, как строго
434

Н.С. ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
надо обращаться с каждым русским словом, в особенности имеющим церков¬
ный смысл; и когда пишешь о колокольне или о церкви, хотя бы и мимоходом
изображая эти здания, то предварительно надо изучить историю их построения,
и тому подобное30.
Я, в свою очередь, отвечал на эти выходки Лескова и в статейке под назва¬
нием «Зазвонное клепало» развил перед ним целую эрудицию по части разных
оттенков колокольного звона, почерпнув эту мудрость из какой-то брошюрки,
попавшейся мне на книжном рынке. Теперь забавно вспоминать все эти мелочи,
но тогда они характеризовали Лескова. Ко мне прибежал Бибиков от Лескова
с предложением, что ересиарх не прочь примириться со мною и что он сознает
отчасти свою неправоту, но, в свою очередь, я тоже должен извиниться, в осо¬
бенности за «черта».
Я написал Николаю Семеновичу, что извиняюсь за черта, но что между
нами едва ли может установиться какая-нибудь связь ввиду этических расхож¬
дений31. Бибиков смеялся, когда прочитал мое письмо, и рассказал о том, как
Лесков перед рождественскими праздниками водил его по магазинам и делал
на его глазах разного рода закупки. В тот день, голодный и холодный, он об¬
ратился к Лескову с просьбой одолжить ему несколько рублей. Бибиков был
человек легкомысленный, и Николай Семенович решил во что бы то ни стало
воспользоваться случаем и отучить его от легкомыслия, преподать ему урок
доброго поведения. С этой целью он в каждой лавке, отбирая товар, требовал
сначала дать попробовать: ветчину, фрукты, икру, сласти и, пробуя, жуя, он
поучал Бибикова:
— Все эти товары необходимы к празднику, как для того, кто покупает, так
и для тех, кого он угощает или намерен угостить. Каждый порядочный человек
должен к этому празднику запасти столько денег, чтобы удовлетворить свои по¬
требности в тех размерах, какие ему нужны, принимая в соображение круг его
хозяйства, а хозяйство основывается человеком для того, чтобы не нуждаться
ни в чем; а чтобы ни в чем не нуждаться — нужно работать, работая же, нужно
откладывать каждую копейку, запасая на черный день, и не то что на черный
день, но и на светлый, на праздничный день. Например, иной молодой человек
в ноябре месяце заработал, положим, пятьсот рублей и легкомысленно растра¬
тил их на женщин или на что-нибудь другое, более предосудительное; пришел
праздник, у него денег ни копейки нет, и тогда он унижается и просит у более
благоразумных старших товарищей своих одолжить ему сколько-нибудь, чтобы
и он похож был на человека. Но старший товарищ сделает большую глупость,
если поощрит его в этом, я бы сказал, грехе. Таким образом, Виктор Иванович,
если я вам дам денег, то помните, что вы должны дать мне честное слово, в свою
очередь, что этого не повторится никогда и что в следующие праздники вы будете
обеспечены, что примете во внимание, как тяжело потом брать взаймы32.
435

И. И. ЯСИНСКИЙ
Россия
Е5
в мемуарах
Бибиков, передавая мне все это с точностью, в которой нельзя было со¬
мневаться, благодаря его феноменальной памяти, воспроизводил малейшее
движение и даже голос Лескова, а от меня направился к Лескову и там, может
быть, тоже воспроизводил мой голос и мою манеру говорить33.
С Лесковым я все же еще раз встретился у Сергея Атавы, с которым, как
оказалось, он был в «большой» дружбе.
Атава жил у Строганова моста на даче, на которой когда-то проводил лето
Пушкин и создавал книгу о Пугачевском бунте34. За чайным столом сидела семья
Атавы, на столе стояла бутылка с редким вином, и на председательском месте
сидел Николай Семенович. Мы пожали друг другу руку, и тоненьким голоском
Атава закричал:
—	Ересиарх-то, ересиарх! Знакомы вы с этою стороною почтеннейшего
Николая Семеновича?
Я промолчал, а Атава (Терпигорев) продолжал:
—	Сейчас прочитал мне целую проповедь, как надо вести себя, как подобает
отпрыску старого дворянского рода блюсти порядок во всем и что для этого
религия есть необходимый регулятор, а иконостас даже великолепное украшение
в столовой, и предложил мне купить у него по недорогой цене архиерейскую
куртку из золотой парчи...
—	Ну что же ты врешь, Сергей, — заметил Лесков, — курток-то архиереи
не носят, даже парчовых.
—	Сам-то Николай Семенович из архиерейской ризы сшил себе такую куртку,
и знаете для чего? Чтобы потрясти воображение издателя, когда тот приходит
и просит рукопись.
—	Да полно тебе болтать!
—	Я же правду говорю. Ну, разве нет у тебя такой парчовой куртки?
—	Есть, есть, — согласился Лесков, — но куртка эта не архиерейская, а из парчи
мною сделана, которую в одной ризнице я приобрел, старинная русская парча
редкой красоты.
—	Видишь, сознался. А еще разве у тебя нет зуба Бориса и Глеба; тоже фе¬
номенальная редкость35.
—	Нет, — вскричал Николай Семенович, смеясь, — зуба нет, но есть у меня
зуб мудрости, которого нет у тебя, Сергей. И этот зуб мудрости говорит мне
постоянно вот что: скажи ты своему приятелю, насмешнику Атаве, чтобы он
угомонился на старости лет, поменьше пил бы вина и не издевался бы над тем,
над чем издеваться грешно. Бог ему дал талант, а он его зарывает в землю.
—	Пожалуй, в «Новое время» действительно зарываю36.
—	Будь честен и правдив, Атава, и веди себя не так, как ты себя ведешь, что
тебя уподоблять начинают знаешь кому? Ноздреву.
Атаве это не понравилось.
436

Н. С. ЛЕСКОВ
Россия мемуарах
—	Добропорядочному поведению учишь, ересиарх, а ложечку облизываешь
и в общую вазочку с вареньем опускаешь, так что надо переменить. Пожалуйста,
Марфуша, выбрось это варенье и подай нам другую вазочку.
Такие сцены, как мне подтверждали, обыкновенно разыгрывались у Сергея
Атавы, когда там появлялся Лесков. В конце концов Лесков перестал бывать
на даче у Строганова моста. Он, впрочем, вскоре и умер, на 61-м году жизни37.
Атава поехал его хоронить38.
После смерти писателя образ его возникает перед нами всегда несколько
приукрашенным или в неточном виде.
Лесков был человек огромного дарования, но причина, почему современни¬
ки относились к нему большею частью недоброжелательно и, сходясь, быстро
расходились с ним, лежала в нем самом — в его чванстве, в его потребности
непременно всех поучать, а самому быть образцом добродетели, в его подгля¬
дывании, в наклонности к слежке, к вмешательству в интимную жизнь каждого,
кто соприкасался с ним.
—	А если бы твою жизнь всю перетряхнуть, — сказал ему однажды Атава, —
да проверить, правду ли о тебе рассказывает Суворин, как ты щипал гусиным
щипом свою жену на даче у Евгении Тур, потом бедная женщина не могла от¬
крыть плечей, потому что они были черные!39
—	Полно, — негодовал Лесков, — мало ли какие обо мне глупости расска¬
зывает Суворин, я бы мог о нем еще больше наговорить.
—	Ну, уж все-таки Суворин до этого не доходил, до чего ты доходил. А как
ты истязал своего сына Андрея... а как...
—	Не хочу слушать, не хочу, не хочу, — заявлял Лесков, надевал шапку и убегал.
Похоронив же Лескова, Атава устроил ему у себя поминки. Приехал Шубин-
ский — редактор «Исторического вестника», Пыляев — знаток Петроградской
стороны и любитель литературы и драгоценных камней40, и меня пригласили.
Как-никак, а большой и глубокий след оставил в русской литературе этот
гордый, надменный, оклеветанный и одинокий писатель. Есть страницы в его
произведениях, которые потрясают и полны тем настроением, какое порождают
грозовые вечера. Его «Очарованный странник» нечто из ряда вон выходящее
по силе изобразительности. Когда-то в киевский Владимирский собор41, где
работали художники во главе с Виктором Васнецовым, я принес книжечку
с «Очарованным странником», и на два дня прекратились все работы. Жадно
схватилась художественная братия за книгу и не могла оторваться от нее. При¬
ехал митрополит Флавиан взглянуть, как идут работы, а ему объяснили, почему
они приостановились. Он покачал головой, взял книжечку с собою, и потом
Прахов42 рассказывал, что и он два дня не мог оторваться.
Во многих своих рассказах Лесков был фантастичен и мистичен, но когда
хорошенько вглядишься в его картины, то приходишь к заключению, что они
437

Н.И. СВЕШНИКОВ
Россия
&
в мемуарах
в высшей степени реальны и только благодаря его искусству они кажутся сказкой,
и самый простой случай, как, например, зарез мясником теленка, приобретает
под пером Лескова характер какого-то потустороннего происшествия43, отчего
становится жутко.
На поминках восхвалялись, между прочим, последние произведения Леско¬
ва, навеянные религиозным поворотом в творчестве Толстого (уж не помню
всех прологов, переделанных им в рассказы), едва ли, однако, они могут быть
интересны в наше время, но вот такие вещи, как «Запечатленный ангел» или
«Очарованный странник», навсегда останутся классическими сочинениями,
и Лесков превосходит тут своим талантом не только Мельникова-Печерского,
но иногда его смело можно поставить плечом к плечу и с Достоевским.
Н. И. Свешников
ВОСПОМИНАНИЯ ПРОПАЩЕГО ЧЕЛОВЕКА
<... > Начатые мною воспоминания, перед отправкою на родину, были оставлены
у Канаева и, переходя от одного писателя к другому, наконец попали к Г. И. Успен¬
скому. Мне желательно было узнать, считает ли он мои воспоминания сколько-
нибудь стоящими или нет, и вместе с тем показать ему свою последнюю рукопись;
но в это время его уже не было в Петербурге: он уехал в имение. Необходимость
иметь какие-нибудь средства заставила меня прибегнуть к Н. С. Лескову. И вот
я принес ему свою рукопись. Почитав ее с четверть часа, Н. С. мне сказал:
—	Ну, вот, из этого можно что-нибудь сделать. Есть некоторые тощенькие
журнальцы, просят прислать какую-нибудь статейку. Я исправлю вашу рукопись
и постараюсь поместить. А что вы хотите за это?
—	Н. С., — говорю я, — я не литератор и не могу ценить своего произведе¬
ния. Но если бы оно погодилось куда-либо, то я бы с удовольствием его продал,
потому что теперь нахожусь в таком положении, что, сколько бы мне за это
ни предложили, я готов отдать.
—	Да нет, однако сколько же вы бы хотели? Ну, скажите? — настаивал г. Лесков.
—	Мне, в данную минуту, необходимо рублей тридцать, — говорю я. — И вот
за это я бы согласился продать свою рукопись.
—	Ну это еще возможно. Я просмотрю ее, а вы зайдите ко мне через недельку.
—	Но я сейчас-то крайне нуждаюсь. Мне необходимо отдать за квартиру
и заплатить адресные пошлины1.
—	Сейчас я вам не могу всех отдать, а на адресные я вам дам.
438

ЗАПИСКИ СТАРОГО КНИЖНИКА
Россия
&
мемуарах
И он вынес мне три рубля.
—	Так через недельку или деньков через десяток понаведайтесь. Если можно
будет это пристроить, то я и заплачу, — добавил он, подавая деньги.
Маловато, крайне маловато было этих денег, но так как я был совершенно
без копейки, то пришлось взять что дали. Впрочем, Бог не без милости, а свет
не без добрых людей, — говорит пословица. И действительно, нашлись и еще
добрые люди — помогли, и я, в сообществе с Н-ми, снял на Песках маленькую
квартирку и устроился по-семейному.
Я принялся опять за книжную торговлю, но дела мои шли очень туго; да вместе
с тем следует сознаться, что я и опять стал забывать свои испытания и опять
начал попивать пивцо. Лето я все-таки держался и хотя не вполне достаточно,
но кормил себя и Н-ву. В течение этого времени Лесков, исправив мою статью
и дав ей довольно оригинальное название, поместил ее в журнале «Русская
мысль», а со мною рассчитался частью деньгами, частью своими изданиями.
В некоторых газетах об этой статье напечатаны были отзывы, очень поль¬
стившие моему самолюбию2. Особенно же вскружило мне голову, когда я пришел
к Г. И. Успенскому за своими воспоминаниями и за советом, стоит ли продолжать
их или оставить.
—	Как же не стоит? — сказал мне он. — У вас такой материал, какого никогда
другому писателю не придется наблюдать. Да притом же у вас есть и способ¬
ность писать. Ведь посмотрите, Лесков не бог весть что прибавил своего в вашей
статье, а о ней почти все газеты говорили3.
От этих слов известного писателя я был, что называется, вне себя от удоволь¬
ствия. Не рассчитывая быть писателем, сознавая, что это мне уже не по годам
и не по образованию, я все-таки мечтал, что своими воспоминаниями буду
не бесполезен, да и себе заработаю кусок хлеба, даже лучшего хлеба, чем за¬
рабатывал от торговли, а потому я бросил торговлю и засел опять писать. <...>
Ф. Г. Шилов
ЗАПИСКИ СТАРОГО КНИЖНИКА
<...> Родители, по обычаю всех ярославцев, отправили меня в Петербург. Де¬
лалось это так: предприниматели набирали десять-двадцать мальчиков и так
называемые извозчики везли их в Петербург, где распределяли по мастерским
и торговым заведениям. Все расходы за провоз мальчиков и кормление их по до¬
роге они взыскивали с будущих хозяев. Мальчиков более зажиточных родителей
439

Ф. Г. ШИЛОВ
Россия
в мемуарах
извозчик старался определить куда-нибудь на лучшие места, а дети бедняков
буквально продавались в мастерские и мелочные лавки, где мальчиков ожидала
тяжелая жизнь. <...>
[Отец] устроил меня в книжники к Максиму Павловичу Мельникову, нашему
земляку и даже родственнику. Мельников не был знатоком книги, но дело вел
хорошо1. <...>
Магазин Мельникова был забит книгами, а полуподвал и две верхние ком¬
наты над магазином заполнены были остатками изданий, малоходкими книгами
и, главным образом, журналами. В подвале стояли в полном порядке отдельные
книжки журналов и отдельные тома собраний сочинений. Все это было записано
в книгу в алфавитном порядке. Если нужен был какой-либо номер журнала,
Максим Павлович мог моментально ответить, есть он или нет, и я немедленно
приносил нужный номер. Номера журнала стоили на круг по 20 копеек, а от¬
дельные тома из собраний сочинений — до одного рубля. Следует сказать, что
журналы доставались хозяину даром, потому что отдельно их не покупали,
а брали в придачу.
В числе постоянных покупателей у Мельникова было много известных людей:
страстный собиратель книг литературовед П. А. Ефремов, писатель Н. С. Лесков,
знаменитый бас Ф. И. Стравинский, критик А. И. Введенский. <...>
Часто заходил к нам Н. С. Лесков, очень тучный, страдавший ожирением
сердца. Каждый раз он просил Мельникова послать меня за сельтерской во¬
дой. Лесков чрезвычайно любил книгу. По всем каталогам, которые выпускал
Мельников2, он отмечал много книг и очень расстраивался, если книги оказы¬
вались проданными. Николай Семенович зачастую просил послать в соседний
книжный магазин Клочкова за отмеченными книгами, говоря, что видел их там,
но не переносит приказчика Потапыча.
— Я его терпеть не могу, — говорил Лесков. — Потапыч, если книги нет, от¬
вечает прямо-таки со злорадством: «Нет-с!» Как будто подразнить хочет: тебе,
мол, надо, а у меня нет-с, накось выкуси!
Между тем Потапыч был безобидным существом. Всю жизнь он работал
у Клочкова, еще на Аничковом мосту, когда у Клочкова-отца там был ларь. По¬
сле смерти старика Клочкова Потапыч заменил сыну Клочкова отца и, можно
сказать, дал ему образование: Клочков-младший окончил какой-то частный
пансион и стал человеком начитанным и образованным. Он одним из первых
в 1885 году открыл на Литейном проспекте обширный для того времени книж¬
ный магазин под фирмой «Букинист В. И. Клочков».
Дела у Клочкова в новом помещении пошли блестяще. Он сумел привлечь
к себе лучших покупателей. Позади магазина была небольшая комната, ставшая
клубом библиофилов. Все библиофилы считали большой честью быть принятыми
440

ВРАГИ БИБЛИОТЕК
Россия
S5
в мемуарах
в этот кружок, где велись волнующие разговоры на книжные темы. Потапыч в эти
разговоры не вмешивался, но был доволен своим питомцем, так поставившим
дело, и оттого, может быть, немного даже и важничал.
Важный вид Потапыча и раздражал Лескова.
У Лескова в квартире во всех комнатах были книги, но главным образом в ка¬
бинете, в котором, между прочим, висело нечто вроде объявления: «Всё, кроме
книги! Ни книг, ни жены не даю — зачитают!» Ценность своей библиотеки он
сильно преувеличивал. Очень многие книги у него имели надпись: «Величайшая
редкость», — хотя книги были весьма обычные3.
После смерти Лескова его библиотека была продана лавке Соколова4. Про¬
дажа библиотеки Лескова была, конечно, крупным событием в книжном мире.
Больше всего книг из библиотеки Лескова купил некто Тюменев, большой
любитель книг, родом из рыбинских купцов; кое-что и сам пописывал, и даже
выпустил исторический роман под псевдонимом И. Привольев «Халдей: повесть
из Новгородского быта XV века»5. Он так увлекся библиотекой Лескова, что ре¬
шил купить всю лавку; это давало ему возможность первым просматривать все
покупки и отбирать для себя самое интересное. Однако из библиотеки Лескова
он купил хотя и много, но очень многое и упустил. <...>
Я. А. Харламов
ВРАГИ БИБЛИОТЕК
У покойного Николая Семеновича Лескова я видел однажды в кабинете, на стене,
следующую надпись на картоне: «Всё, кроме книг».
Заметив, что я удивленно смотрю на эту надпись, Н. С. спросил:
—	Вас, я вижу, удивляет лаконизм этой фразы?
—	Откровенно говоря, да... Что она означает?
—	А это, — говорит, — у меня снадобье от книжной тли...
В полной уверенности, что Лесков, по обыкновению, шутит, я тоже шутливо
спросил:
—	Како сие понимать надо?
—	А сие, — ответил мне автор «Соборян», — понимать надо тако: не вся¬
кая книжная тля пребывание свое имеет на корешках или страницах книги...
У нас принято так думать, что злейшие враги каждой библиотеки — это крысы
и книжная тля, которые безжалостно грызут и подтачивают книги без разбора.
441

Я. А. ХАРЛАМОВ
Россия у* мемуарах
Бесспорно, они существуют, эти подпольные и невидимые враги наших библио¬
тек, но они еще не так опасны... От крыс можно избавиться с помощью кошек,
мышеловок и разных снадобьев. Книжная тля, которая гнездится в старых
фолиантах, совершает свой разрушительный процесс очень медленно, а если
проветривать книгу время от времени, то разрушительный процесс этот и со¬
всем ослабляется... Злейшими врагами наших библиотек я считаю тех из на¬
ших друзей-приятелей, которые неотступно преследуют нас своими просьбами
«одолжить книгу прочесть». Они-то именно и есть настоящие истребители наших
библиотек, от них-то именно не отбояриться ничем.
Вы не поверите, — продолжал Николай Семенович после некоторой паузы, —
что добрую треть своей библиотеки я собственными руками роздал друзьям-при-
ятелям и просто знакомым, которые приставали с просьбою «одолжить книжку
на денек»... И обиднее всего то, что из-за этого у меня многие экземпляры
разрознены. Где одного, где двух томов не хватает.
Вот не угодно ли вам полюбоваться, — подвел меня Н. С. к одному из книжных
шкафов своих. — Писарев... павленковское издание1... недостает второй части
и пятой... Кто-нибудь попросил «на денек», да так и зажилил. Право, не так
досадно было бы, если бы он взял все десять частей Писарева, — по крайней
мере, хоть у него был бы полный экземпляр, а то ни у меня, ни у него нет всего
Писарева. Теперь посмотрите дальше: Державин... академическое издание... двух
томов не хватает2. Где они? Ищи ветра в поле. У меня, знаете, не было обыкно¬
вения записывать, кому какую книгу я даю... Вот вам Маколей... из 16 томов
четырех как не бывало3... «Современник» 63-го года и того не пощадили: пер¬
вые три книжки гуляют в чьих-то руках. А между тем одна из этих книжек мне
особенно дорога была, так как на полях ее Н. Г. Чернышевский делал специально
для меня собственноручно дополнения к своему роману «Что делать?»4. Я уже
не говорю о Шлоссере, который у меня почти весь растаскан... У меня даже нет
тех книжек «Русского вестника», где печатались мои сочинения, — все я роздал
собственными руками... И вот теперь я, наконец, решил наклеить на стене
своего кабинета эту надпись... Все, мол, можете просить у меня, кроме книг...
Не думайте, однако, что это я изобрел такой способ ограждения себя от
назойливых просьб «одолжите книгу на денек»... Ничуть не бывало. В Лувре,
во времена Людовика XIII, жил знаменитый художник де Мутье. На дверях
его кабинета красовалось следующее изречение: «Чтобы черт побрал всех, кто
просит одолжить книгу!»5... Недурно было бы подобную надпись иметь над
дверями всех частных библиотек.

Ф. Г, Де-ла-Барт
ЛИТЕРАТУРНЫЙ КРУЖОК 90-х ГОДОВ
От покойного Н. С. Лескова мне как-то пришлось слышать следующий афоризм:
«Наше общество напоминает варенье, в котором все фрукты всплыли наверх,
а соки остались внизу». И действительно, если в чем можно было упрекнуть
нашу интеллигенцию, то именно в том, что наиболее образованная и культурная
часть ее держалась обособленно, замыкалась в тесные кружки. В один из таких
кружков мне удалось попасть 20 лет тому назад в Петербурге. Собирался он
у близкой родственницы покойного поэта Василия Львовича Величко М. Г. Му-
ретовой. В то время покойный поэт не занимался еще публицистикой, не был
человеком партийным. Все знали его как автора «Восточных мотивов» и сильно
нашумевшей комедии «Первая муха»1.
Это был талантливый эклектик, представитель той школы, к которой при¬
надлежали Тютчев и Фет, Мей и Алексей Толстой. У него бывали люди самых
различных направлений и профессий: художники — Репин, Каразин и Лагорио;
профессора — Александр Веселовский, Ладыженский2, композитор Лишин, беллетри¬
сты — Н. С. Лесков, Мордовцев и Михайлов-Шеллер, наконец, Владимир Соловьев.
Самой выдающейся личностью среди членов кружка был после Соловьева
Николай Семенович Лесков.
С Лесковым я познакомился в ту пору, когда с ним произошло «обращение»,
когда он неожиданно для всех из скептика и эпикурейца превратился в толстовца.
Это обращение было загадкой для самых близких друзей покойного беллетриста.
Среднего роста, с огненными глазами, чувственным ртом, неистощимый рас¬
сказчик, эпикуреец-материалист, любивший жизнь ради жизни и живший для
наслаждения, Н. С. Лесков по всему своему складу совсем не походил на последо¬
вателя Толстого. Его редкое остроумие, страстный темперамент и саркастический
ум плохо мирились с «неприятием мира», с учением о непротивлении злу и об
опрощении. Как произошло его его обращение?
Лесков любил рассказывать о следующем случае: как-то раз в деревне ему
случилось видеть ловлю перепелов. Пойманные сеткой птицы были запрятаны
в мешок и там страшно бились. Тогда охотник стал вынимать перепелов пр оди¬
ночке и вырывать каждому голову3.
«Эта сцена, — говорил Лесков, — произвела на меня удручающее впечатление.
Мне казалось, что из шеи бедных птиц брызжет не кровь, а сама жизнь. С тех
пор учение вегетарианцев, казавшееся мне прежде смешным, представилось
443

Ф. Г. ДЕ-ЛА-БАРТ
Россия мемуарах
мне в совершенно новом освещении. Это послужило началом моего сближения
со Львом Николаевичем».
Увлечение Лескова вегетарианством послужило поводом к следующему ку¬
рьезному недоразумению. Лесков напечатал заметку, в котор.ой доказывал, что
все великие мыслители: Будда, Заратустра, Гете и другие были вегетарианцами4.
Один публицист написал опровержение и стал доказывать, что Гете никогда ве¬
гетарианцем не был. Завязалась полемика: публицист и Лесков сыпали цитатами,
привлекали чуть ли не архивный материал. В конце концов оказалось, что тот
и другой смешали Гете с французским аббатом Гетэ и что весь приведенный ими
материал относится не к автору «Фауста», а к почтенному аббату.
Было ли обращение Лескова искренним и глубоким? При решении такого рода
вопросов критике приходится быть очень осторожным. В истории литературы
нередки случаи, что подобные «обращения» представляли собой известного рода
mise en scene, в них нередко входила значительная доля рисовки, самовзвинчи-
ванья и самовнушения. Так было, например, с Шатобрианом3.
Мне думается, что и в «обращение» Лескова входило гораздо более желания стать
толстовцем, чем непосредственного влечения к учению яснополянского мудреца.
В этом отношении характерна история романа Лескова «Гора». Мне довелось
слышать этот роман в чтении самого Лескова. В первоначальной редакции он
назывался «Зенон златокузнец». Это была блестящая картина александрийской
жизни, общества времен упадка Римской империи.
Описания празднеств, бытовые сцены могли соперничать с лучшими стра¬
ницами романов Флобера. От этого последнего Лесков отличался лишь своим
крайним сенсуализмом: оргиазм страстей описывался им с особенной любовью.
И вдруг Лесков решил, что в его романе нет высокой нравственной идеи, и внес
в него существенные изменения. История Зенона превратилась в антитезу между
развращенным языческим обществом времен упадка и христианскою моралью.
Как ни старался Лесков убедить себя и своих читателей в своем влечении
к «потустороннему миру», но до конца дней своих он остался натуралистом,
каким был в зрелый период своего творчества. Правда, и раньше своего «обра¬
щения» Лесков обнаруживал живой интерес к народным легендам и повериям:
вспомним хотя бы такие поэтические рассказы, как «Запечатленный ангел»,
«Скоморох Памфалон» и друг[ие].
Но к народным сказаньям и легендам Лесков всегда относился объективно¬
спокойно: он орудовал с этим материалом, как ученый исследователь фольклора.
Все его рассказы основаны на документальных данных: Лесков знал такое мно¬
жество народных сказаний, притч, легенд, какого я не встречал у присяжных
фольклористов. Не было секты, учения, ереси, которых бы он не изучил до
тонкости. Недаром друзья называли его «великий ересиарх» и сам Лесков в дру¬
жеской переписке подписывался «Смиренный ересиарх Николай».
444

ЛИТЕРАТУРНЫЙ КРУЖОК 90-Х ГОДОВ
Россия
в мемуарах
Его рабочий кабинет представлял собой настоящий музей.
Тут были лубочные картины всех эпох, изображающие искушение праведника,
хождение Богородицы по мукам, мытарства души; тут были старообрядческие
книги и средневековые «вопросники», всевозможные «зерцала» и сказания
о «синцах беспятых»6.
Для своих романов и повестей Лесков пользовался не только книжным
материалом. Он старательно изучал на месте ту среду, которую изобразил в «Со¬
борянах», в «Мелочах архиерейской жизни», в «Полунощниках» и других романах
и повестях. У него на дому можно было встретить и старообрядцев, и хлыстов,
и монахов и богомольцев, якобы возвращающихся с Афона или Иерусалима.
Как-то раз Лескова спросили, списан ли с натуры чисто эпический диакон
Ахилла его «Соборян», тот самый диакон Ахилла, который, отправившись в го¬
род, чтобы заказать памятник отцу Туберозову, съел две сторублевые бумажки,
прилипшие к хлебам, которые были у него в кармане рясы.
«Диакон Ахилла, — воскликнул Лесков, — да он, поди, и теперь еще жив.
Это мой знакомый дьякон-богатырь. Огромного роста, с курчавыми волосами
и бельмом на глазу, он и по сейчас является грозой обывателей и городовых,
когда выпьет лишнее.
Он сам мне жаловался на свою горькую судьбину: пел он в архиерейском
хоре, а бас у него чудесный: когда он возглашал “со страхом Божиим”, — стекла
дрожали. Но ему не повезло. Как-то раз поспорил он с каким-то человеком
и шутя толкнул его кулаком.
— А он, дурак, возьми да и помри тут же на месте, — жаловался мне диа¬
кон. — После этого его перевели в глушь. Он впал в немилость, запил и стал
“являть” свою страшную силищу: как-то приходит он в клуб сильно выпивши:
старшина сперва стал его уговаривать уйти, наконец, велел его вывести. Тогда
отец диакон взял в охапку лакея и старшину и унес их к себе домой»7.
Будучи истым натуралистом, Лесков тем не менее относился довольно отрица¬
тельно к своим западным собратьям, особенно к Зола. Различие между истинным
натурализмом и натурализмом французских писателей Лесков иллюстрировал
следующим примером: «Представьте себе, что вы хотите нанять квартиру. Вы
тщательно осматриваете свое будущее жилище, тщательно исследуете стены, нет
ли в них сырости, заранее распределяете, где будет кабинет, спальня, детская
и т. п. А западные натуралисты даже не заглядывают в комнаты; они бегут прямо
к дворнику и сразу задают вопрос: где у нас тут помойная яма? Только помойная
яма и интересует их и только ее они любят исследовать».
В настоящей статье я не претендовал на то, чтобы дать подробную характе¬
ристику тех представителей литературного общества, которых мне приходилось
встречать 20 лет тому назад. В моем распоряжении было только несколько вос¬
поминаний, которыми я и хотел поделиться с читателем.

Е. Д. Хирьякова
ВОСПОМИНАНИЯ О ВСТРЕЧАХ С ПИСАТЕЛЯМИ
<...> В Петербурге Александр] М[одестович Хирьяков] поселился у своих. Мать
его умерла. Квартира у отца была большая, и одна комната была свободна, и ее
уступили нам. Хозяйство вела Н. М.1 После длительной жизни в Ровеньках2
у меня в Петербурге наступила реакция, меня всё морозило, хотелось посто¬
янно спать. А. М. уходил по делам «Посредника» то в цензуру, то по писателям,
т. к. тогда, кроме книг для народа, «Посредник» решил издавать сборники луч¬
ших романов и рассказов, уже напечатанных в разных журналах. Надо было
просить уступить эти рассказы для дешевых сборников для народа, учителей
и других бедных интеллигентов, заброшенных в глушь, где нельзя было до¬
стать книг для чтения3. А.М. перезнакомился со многими писателями, бывал
и на вечеринках у редактора Давыдовой, издательницы [журнала] «Мир Божий».
Он выпросил у отца большую гостиную для своих понедельников, когда могли
к нему приходить нужные люди по делу «Посредника» и на чашку чая. А. М.
затеял вместе с И. И. Горбуновым издать сборник рассказов в пользу переселен¬
цев, которые семьями переселялись в Сибирь и плелись мимо нашего хутора,
голодные, холодные, до крайности истощенные сами, а их дети представляли
черные скелеты. Для своего сборника Ив[ан] Иванович] и А. М. должны были
обойти литераторов и художников, никто им не отказывал, давали и рассказы
и рисунки. Дал свой рассказ художник Верещагин, но он был так слаб, что его
забраковали. Верещагин обиделся.
При составлении сборника «Путь-дорога» А. М. обратился и к Лескову,
чтобы он дал свою вещь для сборника. Лесков обещался написать, но при этом
сказал: «Я говорю не за себя, я человек уже обеспеченный, но я удивляюсь,
Модестович, почему в таких случаях публика обращается именно к писателям.
Ведь это заработок писателя. Каждая такая вещь стоит больших денег. Обык¬
новенно у среднего писателя заработок небольшой, ему приходится жертвовать
большой суммой». Лесков прочел набросок того рассказа, какой он хотел дать.
Он не очень понравился А. М., и А. М. сказал Лескову, что он не очень хорош.
На это Лесков сказал: «Вы, Модестович, еще младенец в этом деле. Рассказ будет
хорош». И, действительно, в обработке рассказ стал очень хорош. Придя домой,
А. М. рассказал мне, что Лесков заступился за писателей. «Лесков неправ, — ска¬
зала я. — К писателям обращаются потому, что предполагается, что это народ
более чуткий и отзывчивый, они должны вести толпу за собой. И, кроме того,
таким путем удобнее и вернее сделать сбор. И весь сбор остается в наших руках.
446

ВОСПОМИНАНИЯ О ВСТРЕЧАХ С ПИСАТЕЛЯМИ
Россия мемуарах
Покупателю, видевшему в сборнике имена лучших людей, не возбраняется запла¬
тить за книгу больше ее стоимости. А для того, чтобы сделать сбор по подписке,
надо иметь на это разрешение, и в таких случаях обыкновенно полиция берет
на себя контроль. А всем известно, что это значит».
У А. М. был товарищ, сестра которого вышла замуж за офицера. Офицерского
жалованья не хватало семейному человеку. Офицер перешел служить в полицию.
Получая по сто рублей, жил хорошо и зятю выдавал каждый месяц по сто рублей.
Такой сборник был составлен под названием «Путь-дорога». Получилась
большая интересная книжка4. Почти все известные писатели дали свои рассказы
и статьи, и все известные художники дали свои рисунки или снимки. Сборник
быстро разошелся и дал солидную прибыль. Сборник же этот натолкнул «По¬
средник» издать книгу для переселенцев, куда бы вошли все сведения, необхо¬
димые для желающих переселяться в Сибирь или на другие свободные места.
В нем было напечатано, куда надо обращаться за разрешением переселяться,
форма прошения. Были собраны сведения, где какие земли были свободны,
куда можно переселяться, маршруты к тем городам, около которых были сво¬
бодные земли, как приписываться и, одним словом, все сведения, необходимые
для переселяющихся, чтобы они не шли вслепую, ощупью и не стремились
ехать куда-то и где-то искать. Книжка была составлена и отдана в цензуру.
Цензура долго не давала ответа, потом сказали, что в книжке указаны места,
принадлежащие удельному ведомству, а потому книга передана в дворцовое
ведомство5. А оттуда, сколько ни ходили, не получили никаких сведений,
ни разрешения, ни книги. Так все труды пропали даром6. С цензурой вообще
у «Посредника» бывали недоразумения. Если какая-нибудь книга подавалась
в цензуру от «Посредника», такую книгу постоянно не разрешали. Если же
эту книгу подавало частное лицо, то ее зачастую разрешали. Приходилось
книги для «Посредника» подавать от частных лиц. Сначала разрешали книги
А. М. и мне, а потом нам перестали разрешать, когда увидели, что книги, раз¬
решенные нам, печатались в «Посреднике». Приходилось просить кого-нибудь
из своих знакомых подавать книги в цензуру от своего имени. Приходилось
иногда посылать книгу кому-нибудь из знакомых в Киев, чтобы представить
книгу в киевскую цензуру.
А. М. познакомился и меня познакомил со многими писателями, но никто так
радушно и тепло не принимал нас, как Н. С. Лесков. А. М., видно, ему очень по¬
нравился. Не помню, кто передавал нам, что Атава смеялся, как Н. С. ел куропатку,
вдруг увидел в окно А. М. и велел скорее убрать куропатку: «Хирьяков идет».
А. М. был тогда вегетарианцем и писал по вегетарианству фельетоны в «Русской
жизни»7. Вскоре он попал туда в число сотрудников. У А. М. перебывало много
народу по делу «Посредника». Был и А. П. Чехов, который остался очень недо¬
волен изданием «Посредника» «Палаты № 6»8. «Убили ведь, убили!» — говорил
447

Е.Д. ХИРЬЯКОВА
Россия
в мемуарах
он. А я и до сих пор не могу понять, как можно было убить чеховскую вещь,
не потеряв и не забросив ее.
Был Потапенко, он тогда писал очень много, во всех журналах были его
вещи. Он оправдывался, что нужны деньги и нет времени на обработку своих
вещей. Был Тихонов, он был прост и мил. Когда А. М. вошел в число сотрудников
«Русской жизни», ходить по делам «Посредника» пришлось мне, пока Владимир]
Григорьевич] подыщет нового агента. Я ходила в цензуру, была у Репина <...>.
Лесков сразу узнал во мне хохлушку и по этому поводу стал рассказывать
нам о своем путешествии на Украину. У него был брат доктор9 в Киеве, он поехал
к нему. Брат вздумал возить его по окрестным помещикам. Всюду их принимали
радушно и гостеприимно, закармливали и расхваливали то, что подавали на стол.
«Вы не думайте, — говорил один из хозяев за обедом, — це не абы який борщь,
вин из четырнадцати элеменНв». Подавали всевозможные наливки, фруктовые
и ягодные и даже из шелухи лесных орехов. Ночью жажда томит, пить хочется,
на столе графин и стакан. Наливаешь в стакан — увы! — и тут оказывается на¬
ливка. Гостеприимные хозяева вместо воды на ночь поставили наливку.
Один из помещиков рассказывал о своей поездке в Петербург. «Тилькы що
голову поклав на подушку и очи заплющив... бебех! Ще це таке? Мария Алексан¬
дровна родила; тилькы що голову поклав на подушку и очи заплющив — бебех!»
После родов царицы из Петропавловской крепости раздается сто один
пушечный выстрел, и, пожалуй, рассказчик сто один раз сказал бы «тилькы
що голову поклав на подушку — бебех!», но публике надоедает слушать одно
и то же, и его перебивают: «Так щож, так цилу ничь вона и рожала?» — «Так
цилу ничь вона и рожала», — отвечал рассказчик.
Лесков жил на Фурштадтской. Квартира у него была небольшая, в первом
этаже. Он страдал одышкой, носил белые, легкой фланели кофточки, чтобы ему
было легче дышать. На улицу он выходил в кафтане на гагачьем пуху. Он мог
носить только все очень легкое. Он не мог ходить по лестницам и нанимал квар¬
тиру в первом этаже. В этой квартире он жил уже 15 лет. В квартире у него было
несколько часов. В самом кабинете было двое каминных и стенные, в соседней
комнате тоже были часы и в спальне. Все часы с боем, и отзванивали они по оче¬
реди, одни кончали, другие начинали. Очень интересный был кабинет: длинная
большая комната, вся завешанная картинами известных художников, большей
частью подаренных ему, когда они еще не были знаменитостями. На одной сте¬
не были тоже Богородицы больших художников. Перед ними висела лампадка
старинного образца, стоял мольберт с портретом масляными красками молодой,
красивой женщины. Это была его вторая жена, которая умерла10. Первая жена,
кажется, после четырехлетнего замужества сошла с ума и была в Кирилловской
больнице в Киеве11. Жена его была больна безнадежно, Лесков не раз не то с воз¬
мущением, не то с раздражением говорил о том, что врачи сразу признали ее
448

ВОСПОМИНАНИЯ О ВСТРЕЧАХ С ПИСАТЕЛЯМИ
Россия
5
в мемуарах
безнадежно больной, а он не мог получить развода, чтобы жениться второй раз,
потому что жена была жива. От второй жены у него осталась падчерица, которая
вышла замуж за офицера Макшеева, и сын. Сына Лескову удалось усыновить
И передать ему свою фамилию. Сын был тоже офицер и служил где-то на границе
Германии. Кроме сына, у него была еще девочка-воспитанница, Варя, лет 12. Он
ее очень любил, воспитывал ее и следил за ее развитием. Сам выбирал ей книги
для чтения и беседовал с нею о прочитанной ею книге.
Принимал он у себя вечером по субботам. Публики у него обыкновенно было
мало. Чаще всего было нас четверо. Я, Александр Модестович, Веселитская (псев¬
доним Микулич) и Меньшиков. Иногда бывали мы только вдвоем. Мне особенно
нравились эти субботы. Тогда Лесков был домашний, и он, главным образом,
рассказывал. Рассказчик он был очень интересный. Рассказывал он нам, как он
начинал свою литературную деятельность, как печатался в «Русском вестнике»
его знаменитый роман «Некуда»12. Катков и вся редакция тогда очень ухаживали
за ним. Нигде с ним так не носились, как в редакции «Русского вестника». Он
знал, что учащаяся публика очень невзлюбила его за этот роман, но потом он
и сам понял, что слишком сгустил краски. Хотя он не раз говорил о том, что
он покаялся, но и не раз бывали случаи, когда студенты делали какие-нибудь
некорректные выступления (это бывало редко, но все же бывало), и тогда он
говорил: «Разве я не прав был? Некуда же... некуда».
Когда мы были только одни, то он нам сообщал, кто у него был и о чем бесе¬
довали. «А сегодня был у меня Ф[аресов], подоил меня. Он это делает от времени
до времени, и на днях будет статья о таком-то предмете. Я охотно позволяю ему
себя доить, он человек недурной». «Умерла балерина», — рассказывал Лесков.
Я не помню фамилии, какую назвал он. Почему-то многие балерины бывали
на содержании у великих князей, и эта была тоже на содержании какого-то ве¬
ликого князя, тоже не помню какого. После смерти ее все ее вещи и обстановку
квартиры продавали с аукциона. Пошел и Лесков посмотреть. Его поразило, что
кровать ее покупает какой-то монах — кровать красивая, с амурами в головах.
Лесков недоумевал, зачем монаху такая кровать. Впоследствии он увидел в церкви
Александро-Невской лавры в алтаре кресло из половинки кровати, где были аму¬
ры. Монах этот, оказалось, заведывал хозяйством Лавры. Он перепилил кровать
и из одной половины сделал кресло. Теперь амуры изображали ангелов <...>.
Раз при нас пришли сказать Лескову, что какой-то человек хочет его видеть.
Лесков выходил и пришел. Сказал, что был у него проситель. «По-настоящему,
как следует, помогать не могу, я болен. Не могу узнать его обстоятельств и что
можно сделать для него, чтобы помочь ему. Поэтому я ограничиваюсь небольшой
суммой, смотря по просителю, до рубля. Со мной был такой случай. Был у меня
проситель, я отказал ему. Через несколько часов при мне вытащили из Фонтанки
утопленника. Это был мой проситель, человек, который был у меня и просил
449

Е.Д. ХИРЬЯКОВА
Россия
5
в мемуарах
помочь. И я дал себе слово давать хоть рубль. На рубль он может еще про¬
существовать день, а может быть, этот день и окажется для него счастливым».
Как-то Лесков сообщил нам, что был у него Николай Николаевич Ге (художник).
— Грешный я человек, он старается опроститься, ходит в таком пальто, что
я удивляюсь; как ему никто не предложит своего старого пальто. Зарабатывает
он хорошо, и я подозреваю, что у него есть кубышка, куда он складывает свое
золото. Он очень доволен и гордится своим сыном Николенькой. Николенька
так опростился, женился на крестьянке13, детей воспитывает как крестьяне. Он
не хочет даже учить их грамоте.
Это меня ужасно возмутило. Как можно! Теперь не учить грамоте! Все, что
они познали (и отец и сын), конечно, они познали через книги. И Евангелие,
которым они так дорожат, они познали, конечно, из книги. Как же можно ли¬
шать детей такого блага?
Лесков и А. М. соглашались со мной.
Впоследствии Николай Николаевич младший жил в Швейцарии, и дети его
учились в школе14.
О высылке Чертковых в Англию
<.. .> В одну из суббот мы застали Лескова очень возбужденным и взволнованным.
—	Знаете, — обратился он к Алек[сандру] Мод[естовичу], — какие на свете
возмутительные дела творятся. По высочайшему повелению у князя Хилкова
отняли детей и как отняли! Ночью явилась полиция и взяла детей15. Возмути¬
тельно! Мать поехала за ними, князь сослан16, поэтому он не может ехать за ними.
Князь отдал свое имение крестьянам17, и теперь у них нет денег. Присяжный
поверенный Кудрявцев дал ей денег, чтобы она могла поехать за детьми. Мать
детей едет сюда хлопотать, чтобы ей вернули детей18.
Вернувшись от Лескова, мы не могли не рассказать этой истории дома. Мы
не скрывали своего возмущения.
—	Иначе нельзя было сделать, — сказала нам Наталия Модестовна, — это надо
было сделать, мать у детей очень скверная женщина, невоспитанная, держала
детей грязно. Надо было спасти детей от такой матери.
Наталия Модестовна говорила со слов матери Хилкова и, как потом оказалось,
она-то и хлопотала, чтобы детей отняли и передали ей.
—	Боже мой, — сказала я Наталии Модестовне, — сколько детей и с какими
матерями живут, и их не отнимают. А здесь является ночью полиция, забирает
детей, те плачут, рвутся к матери. И это называется спасать детей?
По делам «Посредника» у нас собирались по понедельникам. В один из бли¬
жайших таких понедельников после нашего визита к Лескову, Павел Иванович19
450

ВОСПОМИНАНИЯ О ВСТРЕЧАХ С ПИСАТЕЛЯМИ
РоссияК^в мемуарах
спросил у меня, можно ли к нам привести Хилкову. Она приехала хлопотать
о возвращении ей детей. Живет она в гостинице и ужасно одиноко.
— Конечно, можно, — сказала я, — нечего и спрашивать, приводите ее, по¬
жалуйста, я и Алек[сандр] Мод[естович] будем очень рады познакомиться с нею
и быть ей, насколько возможно, полезными.
На другой день вечером Павел Иванович привел к нам Цецилию Владими¬
ровну Хилкову. Сразу же бросалось в глаза, что это была женщина противо¬
положная той характеристике, какую дала нам Наталия Модестовна. Видная,
представительная, много благородства и чувства собственного достоинства <...>.
* * *
<...> Мы с А. М. стали искать другую квартиру20 и перебрались на Итальянскую,
теперь ул. Жуковского. Наша теперешняя квартира была недалеко от квартиры
Лескова. Лесков переехал на дачу [в] Мерекюль. Он пригласил погостить к себе
и А. М. Еще когда мы были в Ворон[ежской] губ[ернии] у Чертковых, Лев Нико¬
лаевич начал писать «Царство Божие внутри вас». Теперь оно было закончено
и распространялось в гектографированном виде. А. М. повез такую рукопись
Лескову. В Мерекюле тогда проживал будучи студентом духовной академии
Григорий Спиридоныч Петров. Он узнал о рукописи, стал просить Лескова
разрешить ему слушать, когда они будут читать.
—	Я готов хоть под столом слушать, — говорил он.
—	Зачем же под столом, — сказал Лесков, — садитесь с нами и будем читать.
Когда в рукописи попадались места нелестные для священников, он хватался
за голову и приговаривал: «Ай, ай, ай»21.
В эту зиму22 мы почти каждую субботу с А. М. ходили к Лескову. Кроме нас
самыми частыми посетителями были Лидия Ивановна Веселицкая (Микулич)
и Михаил Осипович Меньшиков. Мы все четверо сдружились. Меньшиков
был сотрудником «Недели» и писал очень много и сочувственно о Толстом23.
Микулич тоже только что написала свою «Мимочку». Меньшиков был женат.
Жена оставила его, уехала в Америку, оставила ему маленького сына Яшу. Яша
был умный, милый мальчик. Трогательная была дружба у него с отцом. Яша
рано научился читать и писать. Отец большую часть дня проводил в редакции.
Ночью, когда он возвращался из редакции, он находил у себя письмо от Яши
и отвечал ему тоже письмом, так как возвращался из редакции поздно и вста¬
вал поздно. А Яша вставал рано и уходил в детский сад, и они редко виделись
по утрам. Только по воскресеньям они бывали целый день вдвоем. Иногда
в эти дни и мы бывали у него. Бывала Лидия Ивановна или еще кто-нибудь из
знакомых литераторов. В эту зиму Лесков написал один свой рассказ «Зимний
день». Я как-то в одну субботу не пошла к нему. В эту субботу были только
А. М., Лидия Ивановна и Меньшиков. Лесков прочел им еще в рукописи свой
451

Е.Д. ХИРЬЯКОВА
Россия
в мемуарах
рассказ. И всем им троим он очень не понравился24. Вернувшись от Лескова,
А. М. рассказал мне: Лесков читал свой рассказ, и рассказ им всем не понравился.
И они все трое не скрыли от Лескова своего разочарования. Лесков был очень
огорчен и просил, чтобы я пришла к нему. Я на другой же день днем пришла
к Лескову. Может быть, после рассказа А. М. я ожидала, что рассказ очень плох.
Когда я пришла, он дал мне прочесть его. Я прочла и нашла, что он вовсе не так
плох, как я ожидала. Я сказала Лескову:
—	Да он вовсе не плох.
—	Конечно, — обрадовался он, — он вовсе не плох.
Лесков отдал его в печать. К удивлению, рассказ в провинции имел большой
успех, и не только в провинции. Один раз к нам вошел дворник наш и сказал, что
какой-то господин стоит на лестнице внизу и просит нас выйти к нему. Мы вышли
и нашли на лестнице Лескова. Он страдал астмой и не мог ходить по лестнице
и потому вызвал нас к себе вниз. Оказалось, что он приехал прямо из жандарм¬
ского правления, куда его вызывали по поводу этого рассказа. В этом рассказе
мать делает замечание сыну за его легкомыслие. Сын отвечает, что теперь режим
другой, легкомыслие в моде25. Жандармерия усмотрела в этом намек на нового
царя. Лесков в свое оправдание сказал, что этот рассказ написан три года тому
назад, когда намека на теперешнего царя не могло быть26. Он заехал к нам пре¬
жде всего, чтобы просить нас в случае его ареста взять к себе его воспитанницу
Варю, девочку лет двенадцати. А теперь он пойдет и соберет свои старые рукописи
этого рассказа и в доказательство отвезет в жандармское правление. Он потом
оправдался, и его оставили в покое. Не одно жандармское правление так поняло
рассказ, так точно и публика в провинции поняла его. Лесков вообще страдал
эмфиземой легких, трудно дышал и потому не носил никаких пиджаков. На нем
была всегда легкая фланелевая кофточка. На улицу выходил он в легком кафтане
на гагачьем пуху. Как-то он простудился, его несколько дней лихорадило, но он
не ложился. В это время пришел к нему художник Серов и попросил его позволить
написать его портрет. Портрет был написан очень удачно27. Он находится теперь
в Третьяковской галерее. Простуда все как-то не проходила у него, и он все не ло¬
жился. Температура стала подниматься, и видно было, что положение становится
серьезным. Близкие его, падчерица и ее муж, Макшеевы, были очень встревожены.
Вызвали его сына, который служил где-то офицером на границе. Впрочем, сына
его благодаря счастливой случайности в это время перевели в Петербург. Случай¬
ность же была такова: во время немецких маневров где-то в Германии на нашей
границе группа солдат и офицеров, как они объяснили, случайно перешли через
границу на нашу землю. Это [было] как раз в районе Лескова. Лесков не арестовал
их, с офицерами обошелся очень любезно и даже пригласил обедать. Офицер этот
оказался каким-то видным лицом. Написал в Петербург лестный отзыв о Лескове,
и в награду за его любезность с немецким офицером Лескова перевели в Петербург.
452

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
Россия ъ* мемуарах
Теперь Николай Семенович уже был не один с Варей. Приехал к нему и сын
с женой. Приезд сына не повлиял на ход его болезни. Один раз днем я оставалась
в квартире одна. Неожиданно пришел Меньшиков.
—	Идемте, — сказал он, — Николай Семенович умер28.
Накануне мы все были у него, никто из нас не ожидал такого скорого конца.
Когда мы пришли с Меньшиковым, Николай Семенович еще лежал на постели.
Как будто спокойно спал. У живого Щиколая] С[еменови]ча такого спокойного
выражения я никогда не видела. Незадолго до смерти Н. С. просил Александра]
М[одестови]ча быть его душеприказчиком, что он уже давно написал завеща¬
ние, но один из душеприказчиков уже умер. На его место он хочет записать
Александра] М[одестови]ча. В завещании он просил, чтобы похоронили его
скромно, в деревянном гробу, никаких памятников, а поставить только деревян¬
ный крест на его могиле. Никаких речей, похоронить скромно, но чтобы тело его
вскрыли. Все было сделано, как он хотел, и с лица была снята маска. На похоронах
была масса народа. Все литераторы и студенты и много посторонней публики.
Когда-то в молодости за Лесковым был грех, его «Некуда» ему многие не могли
простить. В день его смерти зашел к нам Лев Павлович Никифоров. Как раз в тот
момент, когда я спешила к умершему Лескову. Я извинилась перед Никифоровым.
—	Александра Модестовича нет дома, — сказала я, — а я спешу к умершему
Лескову.
—	Хорошо сделал, что умер, — сказал он раздраженно. Мне было очень не¬
приятно слышать это.
—	Что вы, — остановила я его, — он давно покаялся за свое «Некуда». Это
он не раз высказывал. <...>
А. М. Хиръяков
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
21 февраля. Сегодня годовщина смерти Н.С. Лескова. Ровно двадцать лет про¬
шло со дня его смерти, и, как живая, стоит передо мною его полная коренастая
фигура, и смотрят его горячие, живые, совсем не стариковские глаза.
Впечатлительный, всем интересующийся, вечно волнующийся, любящий, нена¬
видящий, негодующий. Таким я узнал его, и таким он сохранился в моей памяти.
Было время, когда вся либеральная печать травила Лескова как самого ярого
реакционера. Поводом к этому, как утверждают, послужила неосторожная заметка
в газетах по поводу петроградских пожаров. Это было в шестидесятых годах.
Тревожное время. В заметке было усмотрено обвинение молодежи в поджогах.
453

А.М. ХИРЬЯКОВ
Россия ъ* мемуарах
Несколько лет тому назад я нарочно зашел в Публичную библиотеку и, про¬
читав эту заметку, никак не мог понять, каким образом она вызвала такую бурю.
Тревожное было время.
—	Как меня травили!.. — говорил Лесков, когда я познакомился с ним ближе. —
Ах, как травили. А я был человек молодой, горячий. Вы знаете, как на деревне
иногда ославят человека вором. Все ему: «Вор, вор, вор». Идет по улице, маль¬
чишки из-за плетней кричат: «Вор, вор». На сход придет: «Вор». Он и осатанеет.
«Ах, так я вор! Ну, хорошо. Ну, и пускай вор. Да, вор, вор, вор! И буду вором,
к вам честным не пойду, пропади вы пропадом». Вот так и со мной. Меня травят,
всех собак на меня вешают, и осатанел. Человек молодой, горячий. Все недо¬
статки либерального лагеря в моих глазах, конечно, вырастали. Все, что было
кривого, совсем искривилось. Я и решил раскрыть всем глаза и показать, что
с таким народом некуда идти. И написал свое «Некуда».
Что тут поднялось тогда. Во все кнутья меня приняли... А я в ответ «На ножах»
написал. Молодой был. И не было ни одного человека, который бы по-хорошему
подошел ко мне, урезонил. Теперь-то все улеглось... Да теперь мне, пожалуй,
и все равно, что обо мне скажут. Теперь для меня даже безразличен успех или
неуспех моих произведений. Я делаю свое дело, а оценка моей работы для меня
уже безразлична. Я уже пережил это. Как вы думаете?
Я посмотрел на нервное, полное внутреннего огня лицо писателя, и сказал:
—	Нет, Николай Семенович, мне кажется, что и до сих пор вы далеко не рав¬
нодушны к оценке вашей работы, и вряд ли когда-нибудь изменитесь в этом
отношении. Такой уж у вас нрав.
Николай Семенович пристально взглянул на меня и после некоторого раз¬
думья заметил:
—	Может быть, Модестыч, вы и правы. Горбатого могила исправит. Но все-
таки я теперь много тише. На мне сказалось влияние Льва Николаевича. Хоть
я не могу себя считать его последователем. Не могу, потому что еще прежде, чем
он начал свою проповедь, я уже чувствовал, сознавал эту правду. Но я нес свой
огонек сознания истины как маленькую плошку в кувшине, как мог, чуть-чуть
светил людям. Но когда пришел этот великан с огромным факелом, мне только
и осталось, что загасить свою плошку, идти за ним.
Так говорил Лесков и, вероятно, когда говорил, то верил в то, что говорил.
На самом же деле он вовсе не был таким смиренным почитателем яснополянского
искателя истины. Напротив, каждое новое произведение Л[ьва] Н[иколаеви]ча
подвергалось самой строгой критике, и иногда в Ясную Поляну отправлялись
обширные послания с негодующими возражениями1.
—	Платон мне друг, но правда мне дороже Платона, — повторял в этих случаях
Николай Семенович, двигаясь взад и вперед по своему оригинальному кабинету
и нервно подергивая плечами.
454

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
Россия
5
в мемуарах
Правда была ему, действительно, дорога, как типичному и яркому пред¬
ставителю той русской литературы, для которой правда-истина и правда-спра¬
ведливость слились в одну незыблемую основу миросозерцания. Но у Лескова,
помимо этой основы, была еще своя особая ему присущая черта. Одной только
простой, ясной правды, всепонимающей и всепрощающей, ему было мало. Ему
нужны были пестрые, яркие краски, затейливый, вычурный узор. Он, как древний
переписчик, готов был затратить огромный труд и массу времени на выработку
сложного, причудливого орнамента. Ему было мало, если интересно, надо было,
чтобы вышло занятно.
Отсюда вытекала любовь к словечкам, любовь к случайным неправильным
оборотам, иногда даже ошибкам в речи, но таким, которые освещали высказы¬
ваемую мысль с новой стороны или хоть давали намек на такую возможность.
Все такие словечки, обороты и обмолвки Лесков тщательно записывал.
Помню, он рассказывал про няньку в знакомом ему семействе, которая не¬
сколько раз невольно снабжала его таким материалом.
При ней читали какую-то статью про Абеляра и Элоизу, и она, вспоминая
что-то, сказала: «А это было, когда про Белолизу и Бабеляра читали». Это пере¬
именование Абеляра в Бабеляра долго восхищало Лескова.
Когда пели известный романс «Только станет смеркаться немножко, буду
ждать, не дрогнет ли звонок. Приходи, моя милая крошка...»2 и т. д., нянька
говорила: «Опять эту приходимую крошку запели».
«Приходимая крошка» была, конечно, включена в коллекцию Лескова, и потом
это выражение появилось в одном из последних рассказов Николая Семеновича,
кажется, в «Импровизаторах»3.
Однажды на маслянице я прихожу к Лескову. Он встречает меня с сияющим
лицом и говорит:
—	Ах, Модестыч, как меня сегодня Варя разодолжила. Мы были с ней
на балаганах, и там на трапеции очень быстро вертелся акробат. Она смотрела,
смотрела, как он вертится, и спрашивает:
—	Дядя, это вертуоз?
«Вертуоз» тоже был занесен в коллекцию.
Особенно много таких «словечек» можно встретить в знаменитом «Сказе
о тульском левше и стальной блохе» и в «Полунощниках».
Двадцать лет прошло со дня смерти Лескова, но до сих пор, когда прихо¬
дится быть свидетелем возмущающих душу событий, невольно вспоминается
взволнованный голос старого писателя:
—	Надвигается тяжелое время, Модестыч, очень тяжелое. Я-то уйду, а ведь
вам жить...
И время надвинулось. И приходится жить.

А. М. Хирьяков
И ВРЕМЯ НАДВИНУЛОСЬ,
И ПРИХОДИТСЯ ЖИТЬ. Н. С. ЛЕСКОВ
О милых спутниках, которые сей свет
Своим присутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет,
Но с благодарностию: были.
В.	Жуковский1
5 марта нового стиля исполнилось тридцать лет со дня смерти одного из самых
крупных русских писателей, еще недостаточно изученного, недооцененного —
Лескова. В газетной краткой статье я не собираюсь, да и не могу заняться кри¬
тическим разбором его произведений и выяснением значения этого писателя.
Я хочу только поделиться с читателями кое-какими воспоминаниями об этом
человеке, так как на мою долю выпало счастье быть с ним в близких отношениях
и, несмотря на разницу в возрасте, пользоваться его особенным вниманием,
можно сказать — дружбой.
Осенью 1892 года я приехал в Петербург с целым рядом поручений от ре¬
дакции «Посредника». Поручения эти касались главным образом переговоров
с целым рядом русских писателей по поводу [издания] их произведений в виде
дешевых книжечек, доступных для небогатого крестьянского читателя. Среди
этих поручений были и поручения к Лескову и письмо к нему от главы и осно¬
вателя «Посредника» — Черткова.
Упомянув о Черткове, не могу не добавить, что как бы ни относились к нему,
как бы ни указывали на те или иные его недостатки, не должно забывать об его
деятельности в деле развития народной литературы, в котором он явился и до¬
брым примером, и пролагателем новых путей, и действительным «посредником»
между интеллигенцией и народом.
Когда я впервые явился к Лескову с письмом от Черткова, меня поразила
роскошь кабинета, в котором меня принял старый писатель. Строго говоря,
настоящей роскоши там не было. Был комфорт, был уют. Но мне, отвыкшему
от городской обстановки, этот уют, создавшийся путем ряда усилий и долго¬
летнего внимания, показался роскошью. Большой письменный стол красного
дерева, диван, кресла тоже красного дерева, столовые часы, стенные часы, рамы
картин, рамки портретов — почти все было красного дерева. Все было чисто, все
456

И ВРЕМЯ НАДВИНУЛОСЬ, И ПРИХОДИТСЯ ЖИТЬ. Н.С. ЛЕСКОВ
Россия & мемуарах
прибрано, везде был образцовый порядок, но порядок этот не резал глаза. В нем
не было немецкой сухости и аккуратности. Просто всякая вещь была на своем
месте. Таким же аккуратным и прибранным, без утрировки и чрезмерности, был
и сам хозяин. Он прежде всего извинился передо мною, что встречает меня по-
домашнему, в коротком халатике из полосатой фланели или распашонке. Теперь
бы сказали: в пижаме, но тогда этого слова в обиходе еще не было. В кабинет
с громким лаем вбежали две белых собачонки. Лесков указал мне на них и пред¬
ставил как своих друзей.
Побольше был испанский пудель — Путька, существо, как и полагается
испанцу, гордое, в людях разбирающееся и ласкающееся далеко не ко всякому.
Поменьше была болонка, ласковая и унижающаяся. С этими собаками Лесков
обыкновенно выходил гулять, и его характерная фигура медленно двигалась
по тротуару Фурштадтской улицы, от времени до времени останавливаясь
и переводя дыхание.
Николай Семенович страдал грудной жабой или астмой. Всякое сколько-
нибудь тяжелое или тесное платье было для него мучительно, и потому дома
он всегда ходил в такой распашонке, в какой я его застал, а на улицу зимой он
выходил в особого рода кафтане из легкого тонкого шевиота на гагачьем пуху.
Исполнив данное мне поручение и передав все, что надо, я сказал, что
у меня есть и моя личная просьба. Просьба заключалась в том, чтобы Нико¬
лай Семенович дал мне рассказ для сборника «В путь-дорогу», который мы
задумали с писателем Горбуновым-Посадовым издать в пользу переселенцев.
По молодости лет мы полагали, что это выходит очень просто. Писатели дадут
нам бесплатно свои рассказы, добрые люди дадут бумагу, типография напеча¬
тает, если не даром, то за самую малую цену, и все будет в порядке, и на долю
переселенцев очистится изрядная сумма. Так оно все и случилось. Нашелся
и добрый человек — Константин Михайлович Сибиряков, оплативший расходы
по изданию. И лишь потом, спустя много времени, Лесков объяснил мне, что
не совсем-то правильно мы поступаем, когда берем у гг. писателей бесплатно
их рассказы и статьи.
— Вы сообразите, Модестыч, — говорил мне Лесков, — если богатый чело¬
век жертвует на благотворительное дело, с которым вы к нему обратились, ну,
скажем, пятьдесят рублей, то вы радуетесь щедрому пожертвованию: вот, мол,
добрый человек дал не пять, не десять, а отвалил целых пятьдесят рублей. А вы
обращаетесь к бедняку писателю, у которого про черный день гроша ломаного
нет, и он дает вам рассказ или статью, за которые он бы мог получить по крайней
мере сто, а то и все полтораста. Справедливо ли это?
Но слова эти Николай Семенович говорил мне потом, когда мы с ним совсем
подружились, а в то время он написал для меня рассказ «Продукт природы»,
457

А.М. ХИРЬЯКОВ
Россия
в мемуарах
ни единым словом не намекнув мне о неудобстве моей просьбы. Я же со своей
стороны, забыв пословицу: «Даровому коню в зубы не смотрят», еще позволил
себе критиковать этот рассказ, высказывая свое неодобрение самому автору.
Месяца через два, вероятно, после высказанной мною просьбы о рассказе,
Лесков сказал, что рассказ готов и он может мне его прочитать. Я пришел,
и Николай Семенович, усадив меня в самое удобное кресло, стал читать мне
свой рассказ. Читал он чрезвычайно просто, как будто не читал, а передавал
слушателю свои впечатления о совершившихся обыкновенных событиях.
Когда он кончил, он повернулся ко мне и спросил:
—	Ну, что вы скажете? Как вам нравится?
—	Плохо, Николай Семенович, — был мой ответ.
Рассказ мне не понравился. А отношение к литературе и к писателю у меня
было такое, что сказать неправду для меня было невозможно.
Лесков вскинул на меня свои ласковые карие глаза и с усмешкой сказал:
—	Ничего, он выправится. Будет хорошо.
Как произошло наше сближение и что именно нас сблизило, я не помню,
но мы очень быстро почувствовали, как будто мы давно, давно знакомы. Может
быть, нас сблизила общая любовь к Толстому. Не слепое поклонение, а любовь
с критикой, с постоянной готовностью к протесту, к бунту, с внесением вся¬
ческих поправок. У Николая Семеновича этот бунт выражался с особенной
строптивостью.
Он очень любил Толстого и дорожил своим единомыслием с великим писа¬
телем. И вот когда великий писатель начинал говорить что-нибудь для разума
и сердца Лескова неприемлемое, тогда начинался бунт. В Ясную Поляну от¬
правлялись хотя и ласковые, но, несомненно, протестующие письма2, а у себя
в кабинете коренастая фигура Николая Семеновича нервно подергивала плечами
и двигалась взад и вперед, от дверей передней к дверям спальни, и кабинет
оглашался обличительными и опровергающими тирадами.
—	Нет, Модестыч, — говаривал он, — недаром сказано, что нехорошо человеку
быть одному. Засел он, как медведь в берлоге, в своей Ясной Поляне, не видит
настоящих людей и теряет надлежащую точку зрения. Он должен людей видеть,
следить за всем, что происходит в мире... Ему бы в Европу хорошо проехать.
Видеть теперешнюю европейскую жизнь... Тогда бы он «Неделание»3 не так на¬
писал. И кто его окружает? Они очень милые люди, эти непротивленцы, но разве
они могут дать ему надлежащий отпор? Он ломит их, подавляет, и получается
трясина, не дающая сопротивления, но засасывающая. А ему нужен отпор, ему
борьба нужна... Почему я так волнуюсь? Потому что мне слишком дорого то,
что он высказывает с такой страшной силой. Ведь я давно обо всем этом пере¬
думал и пробовал по мере отпущенных мне слабых сил разъяснять это людям,
светить им своим маленьким огарочком... Но когда пришел этот огромный
458

И ВРЕМЯ НАДВИНУЛОСЬ, И ПРИХОДИТСЯ ЖИТЬ. Н. С. ЛЕСКОВ
Россия & мемуарах
человек со своим факелом, то я понял, что огарочек мой ни к чему, и я пошел
за ним, радуясь, что то дело, в которое я верил, нашло настоящего работника.
Само собою разумеется, что я не передаю в точности слов Лескова, но думаю,
что смысл их и характер речи переданы мною верно.
Относясь иронически к толстовцам, он все-таки со многими из них был в хоро¬
ших отношениях, что не мешало ему пробирать их с ворчливостью старого дядьки.
—	Выдумали тоже опрощение: без калош ходить, — возмущался Николай
Семенович. — Всю грязь с улицы в комнаты несут. Я прямо Щиколаю] Никола¬
евичу]4 сказал: ваше посещение мне весьма приятно, но оно мне стоит 50 копеек,
так как я должен приглашать полотера.
Но это ворчание не было признаком скупости, хоть некоторые и считали
Лескова скупым. Что он не был скуп, я могу заключить из того, что когда была
внезапно закрыта газета, в которой я работал5, и я остался без заработка, Лес¬
ков, прогуливаясь со мной по Таврическому саду, взял меня за руку и сказал:
—	Модестыч, возьмите у меня денег.
—	Спасибо, Николай Семенович, мне не нужно.
—	Нет, Модестыч, вы не отказывайтесь. Ведь я понимаю, что вам нужны
деньги; понимаю и то, что неприятно их брать, неприятно одолжаться. Но у меня-
то можно взять.
Как я ни отговаривался, он настоял на своем и заставил меня взять.
Ворча на толстовцев за их опрощение, портившее его паркет, Лесков прин¬
ципиально с опрощением соглашался. Но соглашение его было только от разума.
Сердцем своим он тяготел к утонченной красоте жизни, к изощренности. Как
художник любил он тонкие миниатюры, хитрые узоры средневековых заставок
и концовок, и достаточно взглянуть на его четкий выкрутасный почерк, чтобы
видеть, как далек он от размашистого, торопливого, до ужаса неразборчивого
почерка Льва Толстого.
Разумом своим он был за простоту, и удивительно ясным и простым языком
написал он несколько народных рассказов. А сердцем полюбил изощренность
и находил особую приятность в разных курьезных словечках, в таких случайных
обмолвках, которые или иностранное слово переделывают на русский лад, или
придают обмолвке особое, неожиданное, но соответствующее сути дела значение.
Таков его «мелкоскоп» вместо «микроскопа», «мимоноска» вместо «миноноска»,
Белолиза и Бабеляр вместо Элоиза и Абеляр и т. п.
Подобные обмолвки он тщательно записывал себе в книжечку. Однажды
я зашел к нему, и он чуть не в передней встретил меня словами:
—	Ах, Модестыч, как меня сегодня Варя разодолжила. (Варя — маленькая
девочка, приемыш Лескова.) — Мы с ней были на балаганах и видели, как акробат
на трапеции вертелся. Варя смотрела, смотрела и спрашивает:
—	Дядя, это вертуоз?
459

А. М. ХИРЬЯКОВ
Россия У* мемуарах
Этот «вертуоз» был, конечно, немедленно занесен в книжечку.
Как-то, не помню уж откуда, мы ехали с Лесковым на извозчике по Знамен¬
ской. Он молчал и потом вдруг, повернувшись ко мне, сказал:
—	Модестыч, у меня к вам большая просьба.
—	Пожалуйста. В чем дело?
—	Я прошу вас быть моим душеприказчиком. У меня было два душеприказчика:
один мой зять Макшеев, а другой — Зандер, который в книжном магазине «Ново¬
го времени» служил6. Зандер уехал в Сибирь, так я прошу вас быть вместо него.
Я вам должен сказать, Модестыч, — с торопливостью добавил Николай Семенович,
как бы предупреждая мое возражение, — что от таких просьб не отказываются.
—	Да я и не собирался отказываться. Вы только укажите, как и что нужно
делать.
—	Хорошо, Модестыч, спасибо. Мы всё устроим... И вот еще что: когда я умру,
вы присмотрите, чтобы не наваливали мне на могилу никаких каменных плит. Был
я недавно на Волховом, видел, какие ужасные плиты положены над Тургеневым
и Салтыковым. Как подумаю, что и на меня могут такую положить, жуть берет.
Лесков часто говорил о смерти. Неразрешимая загадка перехода от бытия
к небытию, или к бытию в непостижимой для нас новой форме, очень интере¬
совала его, и он любил цитировать Майкова:
Есть смысл в Платоновом ученьи,
Что это миг перерожденья.
Пусть здесь убьет меня недуг,
Но, как дыхание Авроры,
Как лилий чистый фимиам,
Иная жизнь нас встретит там7.
Эта иная жизнь подошла к Лескову совершенно неожиданно. Легкой простуды
было достаточно, чтобы оборвать чуть теплившуюся здешнюю жизнь.
С спокойным и строгим выражением лица лежал он среди большой клад¬
бищенской церкви, а вокруг него священнодействовали как будто нарочно
подобранные герои его «Соборян»; какой-то священник очень кроткого вида,
напоминавший отца Захарию, важный заместитель Туберозова, ученый профес¬
сор богословия Горчаков, и огромного роста дьякон с громоподобным голосом
вызывал в памяти незабываемый образ Ахиллы Десницына.
Судьба была несправедлива к Лескову. В молодости его травили так, как,
пожалуй, никого из русских писателей. Травили за случайную статью, якобы на¬
травливавшую полицию на студентов. Я нарочно достал в Публичной библиотеке
эту статью и пришел в изумление. Через тридцать лет, прошедших со времени ее
появления, нельзя было совершенно понять, как могли из-за нее затравить человека.
К старости Лесков силой своего таланта заставил себя признать. Но только
признать. Изучение и понимание Лескова еще дело грядущего поколения.

А. М. Хирьяков
ИЗ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО
20 июня в крематории парижского кладбища «Пер Лашез» было сожжено тело
скончавшегося 18 июня от рака желудка Григория Петрова.
Сколько воспоминаний вызвало во мне это известие. Воспоминаний дале¬
кого прошлого.
Летом 1893 года я гостил в Мерекюле близ Нарвы у известного писателя
Лескова, с которым, несмотря на разницу лет, я был в большой дружбе. В это
время Лесковым была только что получена из Ясной Поляны вполне законченная
рукопись нового произведения Л. Н. Толстого «Царство Божие внутри вас»1.
Я отчасти был уже знаком с ним, так как немало страниц его было переписано
мною по мере того, как оно создавалось, но в окончательной форме я его еще
не видел, для Лескова же было вполне новинкой. Мы с жадностью принялись
за чтение.
Читали мы вслух, и потому чтение продолжалось несколько дней. В это время
к нам несколько раз заходила жившая тоже в Мерекюле известная писательница
Микулич — автор «Мимочки». Узнав, что мы читаем, Лидия Ивановна сказала:
—	У меня здесь есть один знакомый священник. Когда я ему говорила о том,
что вы читаете, он сказал: «Я готов бы под столом посидеть у них, лишь бы
послушать вещь».
—	Зачем же ему сидеть под столом, — добродушно заметил Лесков. — При¬
гласите его к нам. Мы только что кончили наше чтение и с удовольствием про¬
читаем вместе еще раз эту вещь. Он, вероятно, как священник, хорошо читает
вслух. Пусть придет хоть завтра.
На другой день в назначенный час мы ожидали прихода нашего гостя.
—	Вы знаете, Модестыч, — сказал Лесков, — когда в дом приходит офицер,
ему обыкновенно предлагают снять шпагу, чтобы она его не стесняла. А когда
приходит священник, ему предлагают снять рясу. В подряснике удобнее. Когда
придет этот Мимочкин священник (Микулич за глаза очень часто называли
Мимочкой, по имени героини ее повестей), мы ему предложим снять рясу.
Предлагать не пришлось. Священник появился в подряснике. Это был
стройный молодой человек, с темными, слегка волнистыми волосами, почему-
то тронутыми слишком ранней сединой. Приятное, красивое, хотя несколько
грубоватое лицо. Скромные, но полные достоинства манеры. Мягкий, хороший
голос. Вероятно, баритон или низкий тенор. Отрекомендовался:
—	Григорий Спиридонович Петров.
461

А. М. ХИРЬЯКОВ
Россия
в мемуарах
После обмена несколькими незначащими словами Лесков предложил на¬
чать чтение. Кажется, первую главу прочел я, дабы дать нашему гостю время
осмотреться, а потом передал рукопись ему.
Лесков не ошибся. Григорий Спиридонович читал действительно хорошо.
Но, вероятно, нелегко далось ему это чтение. Он читал с большим увлечением.
Вопросы, разбираемые автором, видимо очень интересовали чтеца. Он весь был
под обаянием глубоко выстраданного Толстым произведения, и вдруг в доздухе
прозвучали резкие, безжалостные, как удар бича, обличительные слова велико¬
го писателя, направленные против духовенства, против православной церкви.
Голос Петрова обрывается, кровь бросается в лицо. Томительная пауза... За¬
тем притушенным, тихим голосом Григорий Спиридонович продолжает чтение.
Через несколько строк он окончательно овладевает собою. Мысли Толстого снова
овладевают его вниманием. Он снова увлекается... Как вдруг новый удар, новый
еще более резкий выпад беспощадного Льва... И опять краска заливает смуглое
лицо священника, и опять тухнет его голос, и чувствуется, что огромного напря¬
жения воли стоит ему продолжение этого захватывающего и мучительного чтения.
После этого прошло несколько лет. Петров сделался известным как пропо¬
ведник и законоучитель. Он пользовался большим влиянием среди юнкеров
Михайловского артиллерийского училища, где читал богословие, и среди ра¬
бочего населения петербургских окраин, которым он проповедывал. Появилась
его книга «Евангелие как основа жизни»2.
Когда наступил голод 1898-99 годов, Григорий Петров стал собирать по¬
жертвования и рассылал их по России для устройства столовых. Жертвователи
у него были из самых разнообразных кругов, и богачи, и бедняки, и аристократы,
и простолюдины. После одной проповеди в глухом рабочем квартале перед
слушателями вместо кружки был поставлен умывальник, и умывальник на¬
полнился. Там были медяки, и серебро, и золото, были дешевенькие браслеты,
сережки, кольца и нательные кресты и золотые часы с цепочкой. Давали люди
всякого достатка, давали что было под рукой...
В это время я встретился с Григорием Спиридоновичем в поезде Николаев¬
ской железной дороги. Я ехал в Москву к Толстому, а он в Поволжье, осмотреть
поддерживаемые им столовые. На одной из станций он пришел ко мне в вагон
и стал говорить о том, какое это ответственное дело устройство столовых и как
бы хорошо было поговорить об этом деле с таким человеком, как Толстой.
— Толстой сейчас в Москве, — сказал я, — повидайтесь с ним, поговорите.
Он действительно может быть вам очень полезен.
Я всячески старался убедить Петрова, что бояться ему нечего и что само
дело вполне оправдывает его визит к Толстому.
Он не дал мне прямого ответа, и мы расстались, не увидавшись с ним на дру¬
гой день в сутолоке московского вокзала.
462

ОТРЫВКИ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ. Н. С. ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
В Москве я попал к Толстому во время завтрака с некоторым запоздани¬
ем. В то время, когда я еще завтракал, Толстому подали визитную карточку,
на которой небольшими буквами была сделана надпись: «Священник Григорий
Спиридонович Петров».
—	Священник? Ко мне? — с удивлением и, как мне показалось, с некоторым
> оттенком неудовольствия, произнес Толстой.
!	— Это, Лев Николаевич, не совсем обыкновенный священник, — сказал я. —
Вам, вероятно, будет интересно с ним познакомиться. Да у него и дело к вам есть.
—	Во всяком случае надо принять его, кто бы он ни был, — ответил Тол¬
стой. — Попросите его в залу.
Через полчаса я вместе с зашедшим в это время писателем М. О. Меньши¬
ковым поднялся в залу. Лев Николаевич был один. Петров уже ушел. Мы стали
ходить по зале втроем из конца в конец.
—	А Бог-то умнее нас, — сказал после некоторого молчания Толстой
и остановился.
—	Нам кажется, что вот это наш лагерь, а это их, и между обоими лагерями
нет ничего общего. Глухая стена. Но если бы так было, то не было бы движения
мысли. Невозможно было бы никакое духовное воздействие. А вот такие люди,
как Петров, которые могут быть в обоих лагерях, они способствуют духовному
общению, сближению людей. Так что Бог-то умнее нас.
—	Но он ведь и старше нас, — заметил Меньшиков.
После этого прошло много лет. Петрову пришлось испытать много преврат¬
ностей судьбы. Избрание в Думу. Заточение в монастыре. Лишение сана. Карьера
журналиста. Изгнанническая жизнь... и, наконец, крематорий был последним
этапом этого человека, который до конца дней своих остался не прикрепленным
ни к какому лагерю тесными узами, остался не бойцом двух станов, но взыску¬
ющим грядущего града странником3.
А. М. Хиръяков
ОТРЫВКИ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ. Н. С. ЛЕСКОВ
— Слушайте, Модестыч, — встретил меня однажды Николай Семенович, когда
я переступал порог его кабинета, — какая идея пришла мне в голову. Я собираюсь
ехать на дачу в Мерекюль1, и вы должны ко мне туда приехать погостить. Сборник
ваш2 от этого не провалится, с чертковскими «посредственными» делами3 тоже
ничего не сделается, и я никаких отговорок не принимаю. Обещайте.
463

А. М. ХИРЬЯКОВ
Россия мемуарах
Я обещал, и мы условились относительно дня, когда я должен буду приехать.
На южном берегу Финского залива за Наровой расположено несколько дачных
поселков. Первый Гунгербург, который можно определить так: морской пляж,
сосны, дорога, болото, покрытое лесом. Среди сосен построены дачи.
Следующий поселок Шмецке: морской пляж, сосны, дорога и болото. Но сосен
несколько больше, болото несколько суше, лес на болоте крупнее и дачи более
привлекательные, чем в Гунгербурге.
Мерекюль был уже много лучше. Холмистая местность, покрытая очень
красивыми соснами. Никакого болота. Много интересных дорожек для прогулок,
красивые дачи... Одним словом все, что можно требовать от приморского курорта.
Характерная коренастая фигура Лескова резко выделялась среди обычных
дачников. Кажется, его все знали, и он был достопримечательностью Мерекю-
ля. Другой достопримечательностью был известный художник Шишкин. Поэт
леса, — как его называли. Видеть его мне ни разу не пришлось. Лесков был с ним
несколько знаком, но к себе не звал.
— Не люблю глупых людей, — говорил Николай Семенович. — Вы только
представьте себе, какой он мне словесный пейзаж недавно развел. «Встал я, —
говорит, — рано-рано и вышел в лес. Солнце чуть-чуть озолотило самые вер¬
хушки сосен. Тишина. Листок не шелохнет. Природа точно молится... Птичка
голос подала. Ей другая откликнулась. Красота... И вдруг: бац!., бац!.. Что такое?
Охотник, мерзавец! Птичку, маленькую. Зачем? Что она ему сделала? Птичку,
маленькую... Ну, если уж им так необходимо стрелять, ну расстреливали бы
жидов». Ведь какую, подлец, нарисовал трогательную картину, а кончил мерзо¬
стью. Всю обедню испортил.
Понятно, что автору «Федора-христианина и Абрама-жидовина»4 было
не очень приятно общество «поэта леса».
В то время, когда я гостил у Лескова, произошло некоторое событие. Толстой
закончил свою книгу «Царство Божие внутри вас» и прислал список Лескову.
Я отчасти уже был знаком с этой вещью, так как она писалась еще тогда, когда
я жил у Черткова в Воронежской губернии.
«Царство Божие внутри вас» писалось с 1890 года. Это одно из самых инте¬
ресных сочинений Толстого религиозно-философского характера.
Когда Толстой впервые открыто провозгласил свое «непротивление», он
сразу почувствовал себя одиноким среди русского образованного общества.
Слова: «Не противься злу насилием», — были переведены русскими передо¬
выми людьми: «Не боритесь с насилием правительства», — и вызывали все¬
общее негодование. Почти не встречая единомышленников в своем отечестве,
Толстой не видел их и в других странах. Только много времени спустя Толстой
открыл, что его идеи имели и имеют сторонников в различных странах и ве¬
ках. Одним из таких единомышленников был современник Яна Гуса, тоже чех,
464

ОТРЫВКИ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ. Н. С. ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
Петр Хельчицкий, написавший «Сеть веры»5, другим был американец Гарри¬
сон, создавший в 1838 году особое общество для установления между людьми
всеобщего мира6, третьим был скончавшийся в 1890 году руководитель одной
из американских духовных общин Адин Балу7. И вот по поводу смерти Балу
Толстой захотел написать небольшую заметку. Но заметка разрослась и в конце
концов превратилась в целую книгу.
Толстой как писатель, в смысле технической писательской обстановки, был
плохо обставлен. В то время у него не было секретаря. Переписчики его были
случайны. А переписка его сочинений была для него существенной необходи¬
мостью. Поэтому, когда он стал работать над «Царством Божиим внутри вас»,
он из Ясной Поляны посылал каждую главу Черткову в Воронежскую губернию.
Там эта глава немедленно переписывалась и копия возвращалась Толстому. Он ее
опять переделывал, сокращал, дополнял и в самом перепачканном виде возвращал
Черткову. Она снова переписывалась и снова посылалась, для новых поправок.
В целом законченном виде я увидал «Царство Божие...» только в Мерекюле
у Лескова.
—	Давайте, Модестыч, читать по очереди, — сказал Лесков, с удовольствием
поглаживая присланную рукопись. — Начните вы.
Чтение продолжалось несколько дней. Оно велось с перерывами, потому
что нельзя было не обмениваться замечаниями по поводу прочитанного. Ино¬
гда, но на очень короткие сроки при чтении присутствовало третье лицо, так
называемая Мимочка — Лидия Ивановна Веселитская (Микулич), прозванная
Мимочкой за свои талантливые повести «Мимочка на водах» и «Мимочка от¬
равилась». Лесков чувствовал к ней большую симпатию и как к неглупой и та¬
лантливой писательнице, и как к существу, в котором, несмотря на неправильные
черты лица, было много привлекательного.
Мимочка была церковница и почитательница Иоанна Кронштадтского. Лесков
же глубоко возмущался тем культом обожания, который создался тогда вокруг
знаменитого кронштадтского пастыря, и это рождало между ними частые споры.
—	Нельзя-с, Лидия Ивановна, хромать на оба колена, — выговаривал ей
Лесков, — либо Толстой, либо Иван Ильич Сергиев. Что-нибудь одно. А иначе
для вас и тому и другому грош цена.
Во время одного из своих посещений Мимочка сообщила, что у нее есть один
знакомый священник, который, узнав от нее, что мы читаем новую, никому еще
неизвестную вещь Толстого, сказал:
—	Я бы с радостью хоть под столом посидел в то время, как они читают.
—	Зачем же ему сидеть у нас под столом, — заметил Лесков, — позовите его
к нам. Мы уже кончили чтение, но с удовольствием прочтем и еще раз. Может
быть, он нам поможет. Вероятно он, как священник, хорошо читает. Будет
с нами чередоваться.
465

А. М. ХИРЬЯКОВ
Россия мемуарах
Кажется, на другой же день этот Мимочкин священник и пришел. Это был
стройный, еще молодой человек, несмотря на серебряные нити, просвечивав¬
шие в его темных волосах. Роста он был немного выше среднего, с приятным,
красивым, хотя несколько грубоватым лицом и толстыми пунцовыми губами.
—	Вот, Модестыч, — поучал меня Лесков, — когда в дом приходит офи¬
цер, то ему обыкновенно предлагают снять шашку, чтобы ему было удобнее.
А когда приходит священник, ему можно предложить снять рясу. Он останется
в подряснике.
Но нам не пришлось проделывать этой церемонии, так как священник при¬
шел в подряснике.
Чтобы дать человеку осмотреться, мы решили, что первую главу прочтет
Николай Семенович или я, а начиная со второй, предложим читать священнику.
Когда началось чтение второй главы, нам сразу стало ясно, что книга
Толстого производит на нашего гостя очень сильное впечатление. Он читал
с увлечением, его захватило и вдруг голос его оборвался. Наступила короткая
пауза, и потом священник продолжал читать некоторое время ослабевшим, как
бы придушенным голосом. Потом снова наступил подъем, увлечение и вдруг
опять срыв и так несколько раз. Это было следствием резких выпадов Толстого
против духовенства. Священник был человеком молодым, горячо чувствовавшим,
в душе еще бродили сомнения и шла та скрытая борьба, которая, быть может,
разбросала серебряные нити в его густых темных волосах.
Священника звали Григорий Спиридонович Петров. Потом имя его стало
очень известным.
Приближалась осень. Лесков с грустью всматривался в листву деревьев,
и часто слышались его восклицания:
—	Варя, Варя, смотри: еще желтый лист! И тут. И вон там. Как их много
становится!
Варя, воспитанница Лескова, — подросток-барышня, юное существо, от¬
носившееся к желтым листьям безо всякого интереса, как к обычному явлению
природы. Для Лескова же появление желтых листьев было символом грозным,
напоминанием о смерти.
Кстати о Варе. Однажды, уже в Петербурге, не помню, на масленице или
на Пасхе, когда я зашел к Лескову, он встретил меня словами:
—	Ах, Модестыч, как меня сегодня Варя разодолжила. Мы с ней были на ба¬
лаганах и там какой-то акробат на палке вертелся, а Варя спрашивает:
—	Дядя, это вертуоз?
Лесков немедленно записал этот вопрос в книжечку. Он очень дорожил
такими обмолвками или случайными искажениями слов, которые старому
знакомому слову придавали совершенно новый смысл.
466

ОТРЫВКИ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ. Н. С. ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
—	У одних моих знакомых, — рассказывал мне Лесков, — старуха нянька
была — так она меня многими словами обогатила. Например, слова романса:
«Приходи, моя милая крошка» она объясняла: «Опять про эту приходимую
крошку запели». Вспоминая про какое-то домашнее событие, которое произо¬
шло во время чтения исторического очерка об Абеляре и Элоизе, она говорила:
—	Ну помните, это было, когда еще у нас Петр Иванович про Белолизу
и Бабеляра читали.
Я как-то рассказал Лескову про выражение одного деревенского работника,
желавшего выразиться по-городскому и сказавшего вместо: «Обратите внимание
на выражение лица» — «Обратите внимание на позу рожи». Эта «поза рожи»
очень понравилась Лескову, была занесена в книжку и потом появилась в одном
из последних его сочинений8. Особенно много таких выражений, как «вертуоз»,
в рассказе Лескова «Полунощники».
Однажды мы ехали с Лесковым на извозчике, кажется по Знаменской. Ехали
молча. Вдруг Лесков повернулся ко мне и сказал:
—	Модестыч, у меня к вам большая просьба.
—	В чем дело, Николай Семенович?
—	Я хочу, чтобы вы были моим душеприказчиком. Но вы знаете, Модестыч,
что от таких просьб отказываться нельзя.
—	Да я и не хочу отказываться. Только скажите, что я должен делать?
—	У меня один душеприказчик Захар Андреевич Макшеев, мой зять, а другой
был Зандрок, заведывающий книжным магазином «Нового времени». Так он
теперь уехал в Сибирь. Там служит. Так я прошу вас вместо него. Я завещание
переделаю.
И вот что, Модестыч: когда я умру, вы уж присмотрите, чтобы на мою
могилу не наваливали мраморной плиты. Я недавно был на Волковом клад¬
бище, смотрел на могилы Салтыкова и Тургенева... Какие плиты! Ужас берет.
Никакой плиты не надо. Простой дубовый крест лет пятьдесят может про¬
стоять. У староверов бывают хорошие такие стильные кресты. Пятьдесят лет
верных простоит. А если через пятьдесят лет найдутся люди, которые захотят
возобновить памятник, это их дело, а не найдутся, значит, и не надо. Мне
очень понравился ответ Сютаева Льву Николаевичу относительно похорон.
Он ему так посоветовал:
—	Ты когда, Лев Николаевич, будешь помирать, накажи сыновьям, чтобы
вывезли твое тело в поле, на пашню. Чтобы вырыли яму, закопали там тело,
а потом запахали бы это место сохою. Чтобы никакой видимости не осталось.
Потому не нужна эта видимость. Плотская. А в человеке дух важен...
—	Хорошо это Сютаев предложил. Но только мы еще очень и очень к види¬
мости привязаны. Неловко без нее.

А. М. Хиръяков
ДЕДУШКА ГЕ
Вышедшая в СССР переписка Л.Н. Толстого и Н.Н. Ге1 очень многое вызвала
в моей памяти.
Не помню в точности месяца, это было в 1894 году, я сидел у Н. С. Лескова
в его уютном кабинете на Фурштадтской улице. В передней раздался звонок,
и две маленькие собачонки с звонким лаем бросились туда. Вслед за ними про¬
шла прислуга, и было слышно, как отворялись двери. Собачонки заливались.
—	А, собачье человечество, — раздался чей-то чрезвычайно мягкий, при¬
ятный голос.
—	Это Дед! — воскликнул Лесков, срываясь с места. — Это Ге, — пояснил
он мне.
Из передней показалась высокая плотная фигура художника с красивой
седовласой головой и пушистой, серебряной, широкой бородой. Такая голова,
что хоть сейчас пиши Господа Саваофа.
Старик расцеловался с Лесковым и как бы всего ощупал меня своим зорким
взглядом.
Лесков представил меня.
—	Знаю, знаю, слышал, — сказал Ге и расцеловался со мной.
Так началось наше знакомство с этим замечательным художником и неж¬
нейшим почитателем Толстого.
Лесков тоже любил Толстого, но любил совсем другою любовью, ревнивой,
требовательной, тогда как Ге ничего не требовал, а исходил любовью.
Но начало и той и другой любви было сходное. И Лесков и Ге шли своими
путями к Истине, и каждый на своем пути встретил Толстого.
—	Ведь я давно шел этим путем, — говорил мне Лесков, — я давно обо всех
этих вопросах думал и пробовал, по мере отпущенных мне сил, разъяснять это
людям, светить им своим маленьким огарочком.... Но когда появился этот огром¬
ный человек со своим факелом, я понял, что огарочек мой ни к чему, и пошел за
ним, радуясь, что дело, в которое я верил, нашло настоящего работника. <...>

В.	А. Никифоров-Волгин
ВСТРЕЧИ С ЗНАМЕНИТОСТЯМИ В НАРВА-ИОЕЗУ
Недавно один из старожилов Нарва-Иоезу рассказал пишущему эти строки мно¬
го интересного о минувших годах Мерреюоля, Шмецке и Нарва-Иоезу. Сейчас
хочется остановиться на нижеследующих его воспоминаниях.
—	С господином Лесковым я встретился таким образом. Правда, давно
это было, но помню эту встречу великолепно. Послал меня отец к рыбачьему
поселку закупить рыбы. А закупали мы всегда у старика Фомичева. Прихожу
это я к Фомичеву и гляжу: сидит у него господин, представительный из себя,
плечистый, в русской рубашке, и ведет разговор с хозяином. Дело мое было
не спешное, я решил послушать, о чем это важный приезжий господин беседует
с Фомичевым, про которого все говорили, что он «блажной». А расспрашивал
его Лесков во всех подробностях о том, кто из местных мог бы рассказать ему за
вознаграждение про древние сказания и спеть старые песни. Фомичев, помню,
назвал нашего соседа Волкова. Насколько помню, Лесков описал этого Волкова
в своих сочинениях1. Весьма интересовался тогда Лесков и рыбачьим промыслом,
расспрашивал, как ловится рыба, каким способом ее коптят и сушат, какие при¬
меты существуют у наших рыбаков и за какую цену продается рыба скупщикам
из Нарвы. Увидав меня, сидящего у печки, он спросил меня:
—	Читать умеешь?
—	Читать-то я умею и люблю читать, — отвечаю, — да вот родители мои
книжек не любят.
—	А ты их не слушай — нахмурившись ответил Лесков, — приходи уже ко
мне на дачу в Меррекюль, я тебе книжек дам.
—	А сегодня нельзя? — робко спросил я его.
—	Можно и сегодня. Пойдем ко мне вместе.
Вечером я проводил его берегом моря к Меррекюлю. Дорогой узнал, что
он писатель и приехал в Меррекюль отдыхать. В этот памятный для меня день
Лесков подарил мне сочинения А. С. Пушкина. Подарок русского писателя и по¬
сейчас хранится у меня.
После этого я еще раз видел его в престольный праздник в меррекюльской
Казанской церкви. Во время крестного хода вокруг церкви я подошел к нему. Он
узнал меня и спросил, читал ли я Пушкина и понравился ли он мне?
Я сказал, что до рассвета читал книгу; он ласково улыбнулся и погладил
меня по голове.
469

В. А. НИКИФОРОВ-ВОЛГИН
Россия
9
в мемуарах
Другая известность, с которой я встретился в Нарва-Иоезу, был священник
Григорий Петров2. Проходя как-то лесом неподалеку от Черной речки, я встретил
коренастого человека в штатском, в большой соломенной шляпе, из-под которой
выбивались пышные волосы. В руке у него была корзина, полная грибов. Он
шел по лесной дороге и вполголоса пел старинную русскую песню.
Увидев меня, он спросил, как ближе пройти к Шмецке, чтобы миновать бо¬
лотную местность. Я вызвался проводить его и весьма пожалел, что путь наш
был коротким. Во всю жизнь не забуду великолепия его слов, силы их убежде¬
ния и пламенности. Он говорил о том, что только в добрых делах залог счастья
и благоденствия на земле. Много говорил о Христе и так трогательно и нежно
описывал Его образ, что душа замирала и от радости, и от скорби. •'
Когда проводил Г. Петрова до дачи К. Бормана, где он проживал, он попросил
подождать его. Через короткое время он вынес книгу и, подавая ее мне, сказал:
— Прочти мою книгу внимательно. В ней мои лучшие мысли.
На заглавном листе я прочитал: Священник Гр. Петров — «Евангелие как
основа жизни». Только тогда я узнал, что незнакомец — известный в то время
священник Г. Петров.
Из рассказов этого же старожила пришлось услышать еще и о том, как за¬
родилась у художника М. Г. Сухоровского (1840-1908) нашумевшая в 1900 году
на одной из художественных выставок в Петербурге его картина «Нана».
Наброски этой картины были сделаны художником в Нарва-Иоезу. Карти¬
на создавалась так: с одной из дачниц художник писал лицо, с другой — руки,
с третьей — ноги. Абсолютного совершенства, воплощенного в одной женщине,
Сухоровский найти не мог, и поэтому ему пришлось искать идеальные формы
женского тела у разных лиц.
Рассказывают про художника и такой случай. Ему посчастливилось найти
красивую женщину (жену местного мясника), которая весьма подходила к изо¬
бражению «Нана». Художник уговорил ее быть натурщицей, но ревнивый муж
не позволил ей выступить «на позорище».
В памяти старожила ярко сохранились и воспоминания о маневрах русских
войск с участием Николая II и великого князя Михаила Александровича. Вел.
князь Михаил Александрович остановился тогда в Шмецке, на даче К. Бормана,
которая существует и поныне. Она теперь принадлежит поэтессе Ирине Борман
(Ирбор).

А.	А. Плещеев
ВИДЕННОЕ И СЛЫШАННОЕ
Однажды утром в Петербурге я пошел с М. И. Пыляевым подышать воздухом
в Летний сад. Я любил Михаила Ивановича, любил его книги о старом Петербурге,
о старой Москве, о чудаках и оригиналах. У Пыляева был такой запас рассказов
и наблюдений, какой редко встретишь. Он мог — о ком бы ни заговорили, про¬
должать разговоры без остановки.
Присели мы в боковой аллее на скамеечку, болтали. Показалась тучная фи¬
гура Николая Семеновича Лескова. Они часто здесь встречались: Лесков жил
на Сергиевской или на одной из параллельных ей улиц, а Пыляев на Фонтанке.
Лесков присел к нам.
—	С удовольствием прочел, — сказал он, — ваш фельетон о чудаках, Миха¬
ил Иванович1. Мне представляется даже словно выдуманным, если бы я сам
не встречал таких типов.
—	Да вот, Николай Семенович, вчера мне про одного домовладельца на Ли¬
говке рассказывали... самодура... Напился в «Крестовском саду»2 и угощал
ужином журналиста и певца-тенора... Условился с ними, чтобы первый со¬
чинил ему хороший некролог, а другой... явился на его похороны и отпевал бы
его вместе с певчими в Храме Иоанна Предтечи. Если, говорит, сами раньше
отдадите Господу Богу душу, — договор нарушается. Взял с них расписки
и выдал по триста рублей авансом, обещая по пятьсот рублей отказать в ду¬
ховном завещании... Торговался с хозяином «Крестовского сада», татарином
Ялышевым, предлагая заказ на поминальный обед в случае его смерти. Меню
составил: кисель клюквенный, каша гречневая с рябчиками и пуддинг с цу¬
катами. Водка, закуска и кофе. Меню похоронного обеда заказал художнику
А. Н. Богданову, встретившись с ним в ресторане Лейнера3... Хотел, чтобы
около тела его читал Полонский.
—	Яков Петрович? — ужаснулся Лесков.
—	Нет-с... чтец известный, актер Александрийского театра с зычным голосом.
Стены дрожат, когда разойдется...
—	Сумасшедший... этот домовладелец?
—	Самодур-с... вот его пьяным и ловят, надеясь похоронный заказ получить...
Все хочет, чтобы его хоронили как особу высшего класса... Такой у него заскок
в голове. А проспится — ругается и жене кричит, что пил со всякой сволочью
и что всех их надо отправить в сыскное отделение.
М. И. Пыляев сделал паузу, а потом добавил:
471

П. Б. СТРУВЕ
Россия
в мемуарах
—	К гробовщику Шумилову на Литейную улицу приезжал — глазеты для
похорон смотреть.
—	Это вы изобразите, Михаил Иванович, — советовал ему Лесков, — по¬
подробней зарисуйте... Очень уж хорошо это, что их всех в сыскное отделение
надо отправить. <...>
* * *
<...> Гостиный двор в С.-Петербурге в восьмидесятых годах был одним из
любимых центров гуляющей публики. У окон лавок толпились особенно да¬
мы-франтихи, как их называли. В дождливую погоду тут с трудом можно было
протиснуться. Проходя как-то мимо боковых ворот Гостиного двора, где бойко
торговал пирогами старик, которого Петербург привык видеть на одном и том
же месте, я заметил писателей Лескова, Атаву и Пыляева. Все они ели пироги,
которые похваливал М. И. Пыляев, хорошо знавший пирожника еще с детства.
Пыляев принадлежал к купеческой семье. У его отца была в Гостином дворе
парфюмерная лавка. Меня угостили пирожками.
—	Александр Алексеевич, — обратился ко мне Пыляев, — таких пирогов вы
нигде в Петербурге не найдете. Филипповские пироги ничего не стоят перед
этими. Их приходили есть к старику актеры Александрийского театра. Бывало,
во время антрактов в репетициях накинутся и в миг всё съедят. Василий Андре¬
евич Каратыгин очень одобрял пироги старика. Ели их и Леонидов, и Горбунов,
Арди и другие.
—	Спиридон Иваныч, — обратился Пыляев к пирожнику, — помните Кара¬
тыгина Василия Андреевича?
—	Как же, и брата его, Петра Андреевича, угощал. Горбунов, Иван Федорович,
даже сам хотел печь пироги такие, как мои, но не вышли у него.
Лесков и Атава благодарили Пыляева за то, что привел их сюда. <...>
Я. Б. Струве
Н. С. ЛЕСКОВ
(Несколько черт из воспоминаний)
Судьба Н. С. Лескова как деятеля русской литературы своеобразна.
На три года только моложе Льва Толстого, Лесков в общественном признании
отстал от Толстого, а тем более от Тургенева, лет на 30-40.
Обращаясь к своим воспоминаниям, я могу сказать, что для отцов нашего
поколения, т. е. для людей, родившихся между 1820-ми и 1830-ми годами, Лесков
472

Н. С. ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
не был классиком, хотя они его знали и на свой лад ценили, и что на памяти
именно нашего поколения и в значительной мере уже после смерти Лескова
произошло общественное признание его значения, огромный рост его извест¬
ности, ставшей — всецело на нашей памяти — славой.
В этом нет ничего удивительного. Добролюбов в конце 50-х годов как
первого русского писателя называл С. Т. Аксакова1. Значит, около 1860 г. самый
влиятельный в ту пору русский критик не ставил еще в первый ряд литературы
ни Тургенева, ни Толстого, ни Достоевского. Между тем в эпоху, когда я начал
читать отечественную беллетристику, т. е. в конце 70-х и начале 80-х годов
прошлого столетия, именно эти писатели непререкаемо стояли в первом ряду
русской, да и мировой литературы, тогда как Лескова в это время если и читали,
то считали одним из очень и очень многих.
Лесков в русской литературе как словесном искусстве не стоит, впрочем, оди¬
ноко. Во-первых, он был всегда писателем с направлением, сперва одним, потом
другим, и воспринимался именно как таковой общественным сознанием. Засим,
и по своей общей манере, по стилю и характеру своего творчества, при всем сво¬
еобразии этого творчества, Лесков стоит совсем особняком в нашей литературе.
С внешней стороны Лесков — бытовик с исторической окраской. Не исто¬
рический романист, в отличие от Лажечникова, Загоскина, Нестора Кукольника,
Гр. П. Данилевского (который, впрочем, был тоже и бытовик), а именно истори¬
чески окрашенный бытовик. Как бытовик, Лесков подхватывает нить, с одной
стороны, Владимира Ивановича Даля — Казака Луганского, с другой, становится
как бы в один ряд с Алексеем Феофилактовичем Писемским, с Павлом Ивано¬
вичем Мельниковым-Печерским и с Г. П. Данилевским. Особенно ясна связь
Лескова с Далем. Теперь стало общим местом признание исторически-бытовой
красочности Лескова и его языка. В этом отношении Лесков примыкает к Далю,
превосходя его как творец и не достигая его как систематик-коллекционер. И так
же, как Даль, как Гоголь, как Достоевский, Лесков как-то восходит к Эрнсту
Теодору Амадею Гофману, гениальному писателю, способному музыканту, по¬
рядочному судье и несравненному гуляке, самому влиятельному немецкому
писателю первой четверти XIX века, романтическому крестному отцу и Бальзака,
и Гоголя, и Достоевского.
Но в творчестве Лескова и, общее, во всей его жизни было движение,
и не только движение, была глубокая внутренняя борьба. Я имею тут в виду
не столько то, что Лесков после публицистически-обличительной «правой»
стадии своего творчества, когда он разошелся с либеральным и радикальным
общественным мнением, постепенно уходил, а под конец жизни окончательно
ушел и от этих «правых», литературных и официальных, кругов. Лесков испытал
и другой переворот, чисто личный и глубоко интимный.
473

П. Б. СТРУВЕ
Россия ъ* мемуарах
Мне несколько раз пришлось видеть Н. С. Лескова в период времени пример¬
но между 1888 годом и годом его смерти, 1895-м, т. е. когда мне было 18-25 лет.
Это была эпоха самого сильного влияния Толстого как религиозного мыслите¬
ля, влияния, захватывавшего все поколения и все виды творчества (напомню
о влиянии Толстого на Н. Н. Ге и на А. Ф. Кони!), и я видел Лескова как раз
на первом чтении в Петербурге одного из не напечатанных еще, волновавших
публику произведений Льва Толстого, в довольно тесном кругу лиц, которые,
однако, все были так или иначе под обаянием Льва Толстого как религиозного
мыслителя. И Лесков в последние годы жизни испытывал огромное влияние
Л. Толстого. Собрались в квартире А. М. Калмыковой. Тут были, кроме хозяй¬
ки, помнится, толстовец П. И. Бирюков, позднее биограф Толстого; А. Ф. Кони;
благообразный старичок, знаменитый живописец Н. Н. Ге; либерал и в то же
время поклонник Толстого кн. Д. И. Шаховской; близкие к нему братья Сергей
и Федор Федоровичи Ольденбурги и несколько других лиц. Со всеми ними
я раньше встречался, только Лескова я увидел тут впервые. Как живой встает
он передо мной. Войдя в комнату, где мы собрались — это была поместительная,
но низкая комната первого этажа, во двор, в том доме на Литейном проспекте,
в котором умер М. Салтыков-Щедрин2, — Лесков грузно опустился в кресло. Он
не производил впечатления ни мягкого, ни общительного человека. Наоборот, его
глаза остро и в то же время скорбно смотрели как-то поверх присутствующих,
куда-то не вдаль, а точно внутрь. Страшный и жуткий взгляд!
В чем же была разгадка влияния Толстого на Лескова, почти такого же
старика, как и сам Толстой? Мне кажется, дело обстояло так. Лев Толстой при¬
влекал тогда Лескова не своей борьбой против церкви — вряд ли в отрицании
церкви Лесков следовал за Толстым, — а своим бунтом против плоти. Словом,
Толстой действовал на Лескова не как выразитель свободомыслия, а как про¬
поведник аскетизма. Я тогда же ощутил это, а в настоящее время, оглядываясь
назад, я в этом совершенно уверен.
Подобно Льву Толстому, Лесков был человеком сильных страстей и страст¬
ных переживаний. У Толстого эта страстность осложнялась самовлюбленностью
и эгоистической холодностью натуры. Холод Толстого был его силой. Я думаю, что
Лесков был лишен этого сильного толстовского холода, был лишен его и в своей
страстности, и в своем позднейшем аскетическом отвращении от нее, был про¬
ще и цельнее. Он духовно и чувственно, до подлинного и сурового аскетизма,
возненавидел свои страсти и свою плоть. В аскетизме Лескова и Толстого было
то общее, что и физиологически и психологически в основе его лежал у обо¬
их непобедимый, животный и в то же время как-то с животностью спаянный
религиозный страх смерти, сочетавшийся у Лескова, так же как у Толстого,
с непреодолимым художническим и художественным, эстетическим интересом
474

Н. с. ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
к смерти, к ее подробностям, к ее безобразию, о котором так лапидарно говорил
чин православного отпевания: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижу
во гробе лежащую по образу Божию созданную нашу красоту безобразную,
бесславную, не имущую вида».
«Лесков, — говорит г-жа Н. Макшеева в своих наивных, но любопытных
и ценных воспоминаниях о последних годах его жизни (см. “Московский еже¬
недельник” от 25 октября 1908 г., стр. 50)3, — считая людскую жизнь бренной
и скоропреходящей, много думал о смерти. Героическая смерть Сократа была для
него образцом достойной кончины. — “Ну, полно, можно ли не бояться смер¬
ти?” — говорил ему один из знакомых. — “Потому-то я и ценю Сократа, что мне
самому далеко до него”, — отвечал он». В то же время Лесков «считал полезным
напоминание людям о смерти. В фельетоне г. Суворина “Тень Достоевского” ему
понравилось описание того, как бабы мыли покойного писателя4. — “Почаще
бы надо рисовать людям такие картины, — говорил он. — Живо запечатлелась
у меня в памяти подобная же сцена, когда мыли тело моего покойного отца.
Я думаю когда-нибудь описать ее” — “Да, великая заслуга Льва Николаевича, —
продолжал он (Лесков), — что он изображает, как тело самой красивой женщины
стареется, являются седины, морщины. Самые обаятельные женщины теряют
свою прелесть, когда случается их видеть в курортах, каждый день, во всех ви¬
дах, больными и без прикрас. Тем более когда надвигается для них старость”».
«Как сильно волновал его вопрос о той неизвестности, которую ставит перед
человеком смерть, показывает один из наших разговоров. Толковали мы о целях
жизни, о стремлении некоторых людей улучшить современное положение России.
“Да что вы все говорите о России! Об этом ли надо думать? — обратился он ко
мне. — Думайте о том, что вот вы сейчас сидите здесь, и вдруг вас не станет,
и вы явитесь перед лицом Бога”. И эти слова были произнесены с такой тревогой
в голосе, что жутко стало. Признавая тщету чувственных удовольствий, Н. С. тем
более не понимал культа мертвого тела. Однажды, выслушав мое стихотворение
“На могиле Герцена”, он заметил: “Зачем останавливаться на могиле! Вы лучше
напишите, что Герцен умер, но дух его жив”».
В тех же воспоминаниях г-жи Макшеевой мы читаем об отношении Лескова
к Льву Толстому: «Останавливая свою тревожную мысль на искателях Божества,
старающихся выяснить себе и миру смысл жизни, Лесков видел такой светящийся
маяк... из современных писателей в Л. Н. Толстом, наиболее удовлетворявшем
голодную душу Н. С. На Толстого он смотрел как на мудреца, не понимаемого
современниками, которого оценят в будущем. “Наши потомки будут говорить:
это было в век Толстого, как называли век Вольтера”, — говорил он».
Увлечение Лескова в последнюю эпоху его жизни Толстым и его религиозно¬
стью, хорошо известное всем в ту пору знавшим Лескова, знаменовало, на мой
475

Л. Я. ГУРЕВИЧ
Россия мемуарах
взгляд, некоторое оскудение духовной, и в частности художественной, силы автора
«Соборян». Моралист в эту эпоху урезывал и подрезывал в Лескове художника
и удалял его от его стихии, быта. А в то же время морализирование обедняло
и религиозность Лескова. Этот изобразитель русского духовенства, который
постиг не только низины и слабости его быта, но и вершины и красоты его
духа, под конец своей жизни неспособен был понять такое большое духовное
явление, какое представлял о. Иоанн Кронштадтский.
Вне всякого сомнения, Лесков вошел как большая величина в историю русской
словесности и духовности, но не своей последней фазой, не как узкий моралист,
испытавший на себе подавляющее влияние Толстого, а своей срединной фазой,
художественно, через быт и в быте, уловивший и восприявший стихию религи¬
озности вообще, русской народной религиозности в частности и в особенности,
и воплотивший ее в ряде незабываемых и потрясающих образов.
Белград. 15 июня 1930 г.
Л. Я. Гуревич
ИЗ ДНЕВНИКА ЖУРНАЛИСТА
Франция. Тюрби.
Только что пришедшие сюда русские газеты принесли известие о смерти
Н. С. Лескова, и известие это поразило меня, хотя при его сердечной болезни
смерти можно было ожидать. В этом тучном старике с блестящими, острыми
черными глазами таилось столько чисто органической мощи, в нем кипел
такой неукротимый темперамент, что, глядя на него, легко было забыть
о его болезни, о которой приходилось слышать и от него самого, и от других,
и припадок который случился с ним раз на моих глазах. В последние годы он
много думал о смерти и хотел готовиться к ней, чтобы умереть «достойно».
Но вся его душевная организация с неодолимой любовью к жизни, в самых
ярких и жгучих ее проявлениях, отвращала его от смерти, и приближение
смерти ужасало его. Меня поразило то обстоятельство, что он умер тихо, без
агонии. Он обязан этим какому-нибудь особому течению его болезни. Тому,
кто часто видел его за последние годы, невольно приходило в голову, что он
должен умереть в тяжелой агонии, мучительно и шумно отбиваясь от смерти.
Таков он бывал в припадках своей сердечной болезни. Дыхание его стесня¬
лось и становилось громким, конечности леденели, а он неистово гневно звал
476

ИЗ ДНЕВНИКА ЖУРНАЛИСТА
Россия мемуарах
домашних, чтобы они облегчили его страдания, исполняя данные на случай
припадка приказания доктора... Посмертные распоряжения его показались
мне необычайно характерными и вполне выражающими этого оригиналь¬
ного человека с его сложными, противоречивыми настроениями последних
лет. Тут отразились и его сознательные представления о ненормальности
современной жизни, о ее глубоком противоречии с христианскими идеалами,
и его любовь ко всему исключительному, изысканному, и искреннее сознание
своих внутренних противоречий, и самолюбивая тревога о том, что другие
также понимают и осуждают его несовершенства. Просьба о том, чтобы тело
его непременно вскрыли и исследовали причину его болезни, звучит какой-то
мрачной причудой. В просьбе «погребсти» его как можно проще, уклоняясь
от общепринятых обычаев, чувствуется одновременно и дух рационализма,
дух убежденного сектанства и забота о том, чтобы последний торжественный
обряд был справлен по нем так, как этого хочет его своеобразная душа. На¬
конец — это завещание — не говорить речей на его могиле — отголосок его
презрения к плоским, бессильным, по существу комичным словоизлияниям,
которыми нередко сопровождаются у нас торжественные похороны, — и в за¬
ключение — просьба поставить на его могиле простой деревянный крест, ко¬
торый — он надеется в душе, он страстно хочет этого — будет возобновляться
его читателями и почитателями...
Оригинальный, капризный, мятежный человек, оригинальный, причудли¬
вый, мощный и сочный талант. Среди несколько бессильной современности,
томящейся в рождении новых идеалов, он жил своею обособленною жизнью,
полный бушующих, тяжелых страстей, не переставая искать какой-нибудь
мирной пристани для своей души, для своего беспокойного, придирчивого
и сильного разума.
Он жил много лет в одной и той же квартире, на Фурштадской, в первом
этаже невысокого домика. Входная дверь из-под ворот открывалась прямо
в маленькую, темную переднюю, где посетителю бросались в глаза на вешалке
своеобразные верхние одеяния — тулупы и шубы хозяина, а в углу коллекция
разнообразнейших, но крепких и толстых палок. Из передней посетитель входил
в кабинет писателя и заставал его обыкновенно полулежащим на широком диване
или в большом кресле с подставленным к ногам стулом. Его домашний костюм —
какая-то особая длинная кофта или коротенький халатик из светлой полосатой
бумазеи или какой-нибудь другой неожиданной в данном употреблении материи
на минуту стесняли его при первом знакомстве. Он извинялся, хотя как-то на¬
скоро, обдергивался, но сейчас же забывал об этом, протягивая руки посетителю,
и всматривался в него блестящими любопытными глазами. Он очень любил новых
людей, оживлялся при новых знакомствах, делался очень разговорчив и, быстро
477

Л. Я. ГУРЕВИЧ
Россия
в мемуарах
переходя с предмета на предмет, затрагивая разные, крупные и мелкие события
дня — политические или литературные — высказывался с увлечением — то гнев¬
ным, то насмешливым, то раздраженным, или, попав на подходящую тему, давал
целый жизненный рассказ, полный тех же мудреных и оригинальных словечек
и оборотов речи, которыми были полны его печатные произведения, но которые
в живом устном изложении — горели ярким блеском самоцветных камней. Он
мог проговорить так целый вечер. Многочисленные, старинные часы, которыми
была уставлена и увешана его комната, перекликались каждые четверть часа, то
нежным звоном колокольчиков, то коротким старинным музыкальным напевом.
Бесчисленные портреты, картины в снимках и оригиналах, огромный, длинный
и узкий образ Божьей Матери, висящий посреди стены с качающейся перед ним
на цепях цветною лампадою — все это пестрело перед глазами со всех сторон,
раздражая и настраивая фантазию. Красивые женские лица, нежные и томные,
а рядом с ними старинного письма образ или картина на дереве — голова Христа
на кресте в несколько сухом стиле Альбрехта Дюрера. Гравюры с картин фран¬
цузских романтиков и между ними фотография с суровой и резкой картины
Ге — «Что есть истина». На столах множество разновидных ламп, масса безде¬
лушек, оригинальные или старинные резаки, вложенные в наиболее читаемые
и перечитываемые книги, последние сочинения гр. Л. Толстого, «Жизнь Христа»
Ренана. Отдельно, в маленьком футляре, простое, все испещренное отметками
и заметками Евангелие. Тут же, недалеко — небольшой, но массивный и красиво
сделанный, высеребренный якорь, служащий прессом для бумаг.
— Вот этот якорь, — говорит хозяин, показывая его гостю, — сделан был для
чего-то на царскую яхту, два их было. Матрос украл, ходил по берегу в Гунген-
бурге и продавал. Я и купил...
Он смеется, и тучное тело его трясется от этого смеха. Потом он встает
и выходит в соседнюю комнату, долго шуршит и возится, зовет девушку или
свою воспитанницу, вместе ищут чего-то. Потом он приходит, вынося коробку
с мармеладом и финиками и замысловатой формы бутылочку с наливкой или
каким-то особенным греческим вином и усердно угощает гостя, усаживает его
ловчее на диван, закладывая за спину диванные подушки. Горничная приносит
чай на подносе и ставит на небольшую, раздвижную подставку. Хозяин при¬
двигает к себе свою особенную, большую чашку и опять заговаривает, быстро
переходя с предмета на предмет, хмурясь или усмехаясь, гневаясь на последний
злой и грубый фельетон большой газеты или размышляя вслух, по первому
попавшемуся поводу, о смысле жизни, о добре и зле, о загадочности прибли¬
жающегося таинства смерти и тут же сходя на вопрос о разных способах по¬
гребения, о погребальных обрядах в разные времена, о различных религиозных
общинах и сектах.
478

ИЗ ДНЕВНИКА ЖУРНАЛИСТА
Россия
&
в мемуарах
Некрологи больших петербургских газет, говоря о его мировозрении и жиз¬
ненных понятиях, подчеркнули, что он не был ни либералом, ни консерватором,
но при этом его изобразили, по незнанию или непониманию его, как человека
индифферентного к вопросам политическим или примиряющимся с тем, с чем
борются русские либералы. По самой натуре своей, полной гнева и страстей,
по складу своего критикующего, злого и сильного ума, по духу самобытности
и сектантской обособленности, он не мирился, можно сказать, никогда и ни с чем.
Он не мирился ни с чем существующим, он во всем усматривал человеческую
глупость или подлость и, высмеивая глупость, тяжко роптал против подлости,
волнуясь, задыхаясь и перебивая свои гневные речи часто повторяющимся у него
восклицанием: «О Господи! о Господи!», в котором слышался вздох мятежного
сердца. Он никогда не знал душевного или умственного успокоения. Он громил
старое, отживающее и высмеивал новое, не дожидаясь, чтобы оно принесло свои
плоды, не снисходя к недостаткам, свойственным периоду брожения. В своей
молодости он бросил резкий и злой вызов своему поколению, грубо передразнил
ужимки нигилистки, с злобным недоверием изобразил нигилиста и, нарисовав
своей яркой и могучей кистью несколько симпатичных женских фигур из того
же поколения и круга, беспомощно мятущихся среди разгрома старых устоев,
послал на все четыре стороны, неведомо каким земным или неземным силам,
свое мрачное проклятие. Все недоделанное, ломаное, болезненное, переходное
встречало его беспощадное осуждение. Ему импонировали только простые,
мощные характеры, цельные натуры людей из народа, и с грозным вдохновением
он нарисовал несколько таких почвенно-русских типов, необычайно прекрасных
по силе, оригинальности и правдивости. Он так хорошо знал и изображал быт
русского духовенства, что невольно приходило в голову, что он сам вышел из
этой среды и что в этом именно кроется объяснение многих его особенностей,
его причудливого, несколько на старинный лад, языка, его интереса к рели¬
гиозным и даже богословским вопросам, атрибутам церковного благочестия.
Но его натура не обусловливалась средою, была сильнее того, что называется
жизненными обстоятельствами, это исключительная среди нашей интеллиген¬
ции натура, в крови которой была как будто капля крови Ивана IV, мятежного
деспота с порывами к самоусовершенствованию, со склонностью к святошеству,
но вместе с тем со способностью терзаться угрызениями совести и смиряться
в религиозном экстазе. Вся его обстановка, его язык, все, что составляло его
жизнь, было пестро, фантастично, неожиданно и цельно в самом себе, как
единственный в своем роде храм Василия Блаженного. На всем лежала печать
чего-то старинного и церковного. Во всем, что касалось церкви, он был редкий
и исключительный знаток. В период самого крайнего материализма его влекли
вопросы религии. Но рационалист по духу своему и злой скептик по отношению
479

Я. Я. ГУРЕВИЧ
Россия мемуарах
ко всему, к чему он приближался, он не мог примкнуть ни к одной группе людей,
объединенной какими-либо определенными догматами. Не будучи теоретическим
мыслителем, он не умел создать себе вполне самостоятельного религиозного
миросозерцания, и, побуждаемый своими высшими инстинктами, он искал,
находил, критиковал и уходил искать лучшего. С наблюдательностью крупного
художника присматриваясь ко всем особенностям людей, с которыми временно
соединяли его верования, он все отмечал, запоминал, накоплял в своей душе
кладези редких и драгоценных знаний, которые остались почти неиспользован¬
ными в его литературной деятельности. В последний период его жизни дух его
нашел глубокую отраду в религиозно-философском учении Льва Толстого. Здесь
нашли себе удовлетворение и примирились религиозные и рационалистические
его стремления. Он откровенно назвал себя адептом Толстого и хотел смиренно
склонить голову перед гением великого писателя. В вопросах общественной
морали он постоянно, настойчиво и с какою-то особенною, во всем присущей
ему запальчивостью провозглашал себя его единомышленником. Он хотел было
подчиниться его предписаниям и в деле личной нравственности, он хотел быть
вегетарианцем, он часто говорил о необходимости сузить наши личные потреб¬
ности, отдать неимущим излишки, употребляемые нами на угождение нашим
капризам. Но его бурный, властный темперамент и тут начинал роптать, и бес¬
покойный ум подсказывал резкие возражения. Уничтожить брак, уничтожить
страстную и грешную любовь — ему казалось это посягательством на самую
жизнь, которую он любил всем своим существом. И он роптал и за глаза спорил
вслух с тем, кого называл своим учителем.
— Он хочет, и сын его1, и толстовцы, и другие, — говорил он один раз, — он
хочет того, что выше человеческой натуры, что невозможно, невозможно, по¬
тому что таково естество наше... Я знаю сам... Всю жизнь свою я был аггелом2.
Я творил такое, что... никто не знает этого. И теперь — я старик, я больной,
и все-таки — такое во мне кипит, что я и сам сказать не умею, как и что. Сны
мне снятся — сны страшные, которых нельзя словами описать. И кто знает,
что это? И зачем, почему и откуда? Назвать ли это чувственностью? Но ведь
я сам не знаю, зачем она мне! Ничего мне не надо, ничего я разумом своим
не хочу, — ищу покоя души своей, а что-то мутит и мучит меня... — И он
замолк, прислушиваясь к нежно-звенящему бою часов, на который другие
часы откликнулись коротким музыкальным напевом. Это было месяца за три
до его смерти. Нечасто являются между нами такие оригинальные таланты.
Наши поколения дают совсем другие типы. Разве только приблизится столь
желанная эпоха всеобщего обучения, и народ вышлет свои лучшие свежие
силы на помощь нашей обессиленной обстоятельствами, несколько бескровной
интеллигенции.

3. Н. Гиппиус
ДАЛЕКАЯ ЕДИНСТВЕННАЯ ВСТРЕЧА
Во дни моей ранней юности был в Петербурге один особо гостеприимный
литературный дом. Собственно, не такой «литературный», как дома Полонско¬
го, Плещеева, Майкова, Вейнберга: тут хозяева, вернее, хозяйка, литературой
сами вовсе не занимались. Писателей у нее собиралось, однако, очень много
всяких, от знаменитых до неизвестных, да и кроме их бывала куча «интелли¬
гентного» народа1.
Один наш приятель с серьезным видом уверял: «Хочешь попасть к г-же X?
Скажи только: “меня душит реакция” — и будешь принят с распростертыми
объятиями».
Что это значило, — для меня, в то время, было и непонятно, и неинтересно.
Какая реакция, и почему она душит? Почему «нельзя» печататься в «Новом
времени»? Почему Полонский и Плещеев не бывают друг у друга, хотя стихи
обоих памятны мне с недавнего детства в одной и той же хрестоматии?2
Иногда эти загадки тревожили меня, но больше занимала просто литература
и литераторы.
Относительно же дома г-жи X. мой приятель был и прав, и не прав. Двери
хозяйки открывались не только перед этими задушенными «реакцией». Суще¬
ствовали, должно быть, и другие пароли...
Правда, помню характерный вечер, когда вдруг явился чернобородый и лы¬
соватый Гольцев, редактор московской «Русской мысли». Явился неожиданно
и как будто впопыхах. Народу было много, все торопливо и сочувственно жали
ему руки. Торопливо было подано шампанское, и Гольцев, с бокалом в руках,
провозгласил тост за свою «возлюбленную».
Все это меня крайне удивило, и даже раздосадовало: гости кругом не удив¬
ляются, как будто знают, в чем дело, а я, вот, ничего не понимаю!
Кто-то, добрый человек, шепнул мне на ухо, что «возлюбленная» — это
«конституция». За нее и пьют. Неожиданность появления Гольцева и торопли¬
вость — тоже потом объяснились: приехал, было, в Петербург, и немедля, в тот
же день, его высылали... По дороге на Николаевский вокзал он и улучил минутку,
заехал в дружественный дом3.
Гольцева явно «душила реакция», но уж гораздо менее явно душила она
частого гостя г-жи X. — Владимира Соловьева.
481

З.Н. ГИППИУС
Россия
ъ*
в мемуарах
Чуть ли не там впервые (потом мы видались нередко) встретился мне этот
красивый, растрепанный человек с серьезными глазами и с постоянными взры¬
вами такого дикого хохота, что непривычные вздрагивали.
За длиннейшим чайным столом (где, сколько бы гостей ни было, всегда остав¬
лялся стул для двух такс: желтой и черной) царила веселая непринужденность.
Но Вл. Соловьев держал себя особенно непринужденно, прямо сказать — балагурил.
Скоро привыкали к хохоту его и непривычные, — тоже принимались смеяться.
Читал свои стихи: все уморительные пародии на декадентство, едва-едва
начинавшее тогда появляться4. А раз прочел целую длинную поэму о каком-то
пушкинском «Капитоне». Кончалась она появлением, в облаке, тени князя Ме¬
щерского. Поэма вызвала шумный восторг одних, кое-чьи глаза опустились; —
не мои, впрочем, так как Мещерский мне был неизвестен, и смысл поэмы от
меня ускользнул. А был, на этот раз, не политический...5
За тем же бесконечно длинным столом г-жи X. оказался у меня однажды сосед,
которого если и «душила реакция», то, наверно, еще больше, с другой стороны,
душила именно «не реакция». Как мы теперь знаем, она почти что и задушила его.
Это был Н. С. Лесков.
Чаепитие уж давно началось, когда мы, я и несколько человек зеленой
молодежи, вернулись из внутренних комнат г-жи X.: там один из этих юных
родственников хозяйки, 16-летний морской кадетик, читал нам свои стихи, —-
новые. Новые, — потому что не похожие ни на Майкова, ни на Плещеева, ни даже
Надсона. Так называемое «декадентство» (сколько его уж было) мне определенно
не нравилось; но не нравились и свои собственные стихи, печатавшиеся в жур¬
налах. Чего-то нового хотелось, совсем другого; его не оказалось у кадетика,
но у «старых» искать — совсем было бесполезно.
Впрочем, рядом с Лесковым, мысли эти вылетели у меня из головы. И Лесков
«старый» писатель. Все они, — Тургенев, Полонский, Лесков, Григорович, Гоголь, —
были для меня равно писателями «из книги». Встречаться с еще живыми было
немножко странно и любопытно: однако живой Григорович оставался отдельно,
а тот, книжный, из книги не выходил.
Но Лесков — не Григорович; их книги, да, только книги Лескова и Гоголя
были моими любимыми.
Смотрю на широковатую фигуру соседа, на его лицо, очень простое, очень
обыкновенное, на русые серебрящиеся волосы; «благоуханья седин», к которо¬
му приучили меня длинно-белобородые знаменитые старики, здесь нет6. Нет
и плещеевской доброты в лице, а острые светлые глаза мне даже кажутся злыми.
Или очень холодными.
В широких, немного пухловатых, руках — свое выражение; какое — не могу
отгадать, только не злое.
482

ДАЛЕКАЯ ЕДИНСТВЕННАЯ ВСТРЕЧА
Россия
в мемуарах
Он мне, однако, нравится. Вижу перстни на пальцах, думаю о его книгах,
заговариваю о камнях.
Показывает знаменитый «александрит». Он у него громадный и действи¬
тельно под лучами ламп и свечей отливает кровью. Почти верить нельзя, что
утром он нежно зеленого цвета. (Тогда не было электричества: неужели в нем,
в лесковском, ни одной искры зеленой не осталось бы вечером и сегодняшним?)
— А вот это, — сказал Лесков, снимая с мизинца другой перстень с большим
круглым непрозрачным камнем, — это (не помню названия)... под ним хорошо
хранить яд. Он у меня тут и хранится. И кольца с ним я никогда не снимаю.
Может быть, и неправда. Может быть, он хотел попугать неизвестное юное
существо, оказавшееся с ним рядом.
Мы оба улыбнулись. Продолжали разговор. Уж, конечно, мне не пришло в го¬
лову завести речь о его произведениях, о том, сколько раз читаны его книги, от
первых романов до последней, о том, какие больше всего мне нравятся и почему...
Я слишком хорошо знаю, как неприятны бывают писателю (настоящему) такие
разговоры, такие... пожалуй, «приставанья» случайно встреченного поклонника.
Думаю теперь, что именно с Лесковым это было бы особенно «некстати».
Если в разговоры что-нибудь от моего знания и человеческого глубокого
утверждения само проскользнуло, — тем лучше. Тогдашнее неведение мое
всех душащих «реакций» и «нереакций» не помешало мне почувствовать, что
большой человек этот чем-то удушен. Может быть, и озлоблен. Не знаю. В нем
и наверное — измученность.
* * *
Когда была эта встреча, задолго ли до его смерти — точно сказать не могу.
Во всяком случае, задолго до «открытия» Лескова Флексером-Волынским,
которого тогда еще и в «Сев[ерном] вестнике» не было, да, кажется, не было
и на литературном горизонте7.
Помню еще, писательница Веселитская в позднейшие годы рассказывала
нам (у Розанова) много о Лескове.
Но больше мы с ним никогда не встречались.

К. Д. Бальмонт
ИЗДАТЕЛЬ У ЛЕСКОВА
Атава рассказывал про Лескова, с которым он то водил дружбу, то жестоко ссо¬
рился: «Прихожу я утром к Николаю Семеновичу. Он только что возвратился
из Апраксина рынка и при мне разгружался; прибил на стенке какие-то медные
крестики, повесил лестовку1 и, взяв склянницу из шкафчика, тщательно стал
выводить клопов из старопечатной книжки. Вдруг звонок.
—	Кто такой?
—	Издатель из Москвы.
Лесков сейчас скрылся в другую комнату, где у него была образная, чтобы
навлечь на себя подходящие одежды, а я принимаюсь занимать издателя.
—	Очень приятно, — говорю, — познакомиться. Позвольте вас, пока выйдет
уважаемый Николай Семенович и осчастливит вас своим согласием или несо¬
гласием участвовать в вашей газете, поводить по этой комнате. Начнем с этого
угла. Вот в витрине настоящий венецианский флакон, а в нем египетская тьма,
которую с большой для себя опасностью вывез известный Марко Поло. А вот
отрешенные лики, — продолжаю я, указывая на какие-то криворотые хари, в тол¬
стых золотых рамах. — Позвольте обратить ваше внимание также на чрезвычайно
дорого обошедшееся Николаю Семеновичу — после чего он втрое поднял свой
гонорар — изображение несколько уже облупившегося Никиты Пустосвята. Оно
тем замечательно, что дух этого владыки по временам вселяется в нашего Николая
Семеновича и глаголет его устами. Сделайте четыре мелких шага, дабы крупными
шагами не сокрушить этой горки с бокалами и рюмками затейливого фасона, после
которых обыкновенно пишут “Некуда”. — Я объясняю, а издатель смотрит на всё,
разинув рот. Наконец подходим мы с ним к полочке, на которой лежит какая-то
окаменелость. — А это, — спрашивает издатель, — что такое? — И почему ему так
захотелось узнать, какая это окаменелость. — А, — отвечаю — это “зуб Бориса и Глеба”.
Но тут Николай Семенович не вытерпел и выскочил из образницы в золотой
кофте, выкроенной и сшитой из упраздненных риз — он в этом костюме всегда
договаривался с издателями, чтобы, поразив их воображение, взять подороже, —
и закричал на меня: — Ну как же тебе не стыдно, Сергей! Борис и Глеб были
люди, а ты видишь, какая чудовищная кость. Зуб-то, правда, но угадай чей? — Тот,
который ты имеешь против Константина Петровича2. — Тут Николай Семенович
меня обнял, и мы торжественно расцеловались в присутствии московского из¬
дателя. Всё это его так тронуло, что он через некоторое время ушел с унынием,
не предложивши аванса Николаю Семеновичу. И представьте, мне тоже не дал!»

Ф. Ф. Фидлер
Н.С. ЛЕСКОВ
Встречался я с автором «Соборян» уже в 1889 г., у Я. П. Полонского и Н. А. Лей¬
кина, но познакомиться с ним мешала мне моя робость пред его суровой внеш¬
ностью: строгий, пронзительный взгляд его сверкавших глаз, его самоуверенные
суждения и властный голос. Чем-то гнетущим дышала эта мощная фигура, —
и, одновременно, неотразимо привлекала к себе. Чувствовалась сложная душа
при неукротимом темпераменте.
Да и знакомство наше меня порядком напугало. Состоялось оно 19 ноября
1890 г. на вечере у издательницы детского журнала «Игрушечка», Александры
Николаевны Пешковой-Толиверовой. Николай Семенович прочел нам свою
великолепную сатиру-сказку «Царь Доброхот и три старца». Затем, во время
ужина, он сообщил нам подробно содержание письма князя Хилкова к Льву
Толстому, где кронштадтскому чудодею указывалось его надлежащее место1...
«Толстой, очевидно, разделяет мнение Хилкова об отце Иоанне?» — спросил
я негромко своего соседа. Но Лесков все же услышал мой вопрос. «Да», — отве¬
тил он медленно, через стол, фиксируя меня инквизиторским взглядом, и вдруг
гневно воскликнул, почти закричал: «Да вы христианин или нет?» — «Гм... да...
да...» — замялся я. — «Нет, вы не христианин, а то бы вы знали, что священное
писание разрешает называть отцом только Бога и родного отца!». — «Я упо¬
требил слово “отец”, так сказать, в кавычках, как nom de guerre2!» — думал
я оправдаться. Но Лесков не унимался. «Вот так христианин! И к тому же, судя
по фамилии, — лютеранин! Отец! Ха-ха!» За столом царило неловкое, тяжелое
молчание. Я старался незаметно встать и, едва ступая и весь съежившись, будто
я был обидчиком, а не обиженным, направился в соседнюю комнату. Поднялись
и другие. И вдруг я, удрученно и тупо глазевший в окно, почувствовал, как кто-
то меня сзади взял за руку.
Около меня стоял Лесков. Лицо его значительно потеряло свое обычное
суровое выражение и голос его звучал почти мягко: «Уж вы меня простите!
Я вас не хотел обидеть. Знаете, нервы мои!..» Я облегченно вздохнул и ответил
на его рукопожатие... Завязался общий разговор на тему о «Царе Доброхоте».
Было высказано опасение, что ни один журнал не решится напечатать эту сатиру
по цензурным условиям...3 Но уже через неделю стало известным, что рукопись
приобретена «Русским обозрением» за шестьсот рублей, т. е. по четыреста руб¬
лей с листа. (В сочинениях Лескова, изд. Маркса, сказка вошла в 29 том, под
заглавием «Час воли Божией».)
485

Ф.Ф ФИДЛЕР
Россия
в мемуарах
23 апреля 1892 года я был у Лескова. Жил он на Фурштадтской, д. 50, кв. 4, под
воротами направо, в первом этаже, окнами на улицу. С изумлением я остановился
в его кабинете, не зная, куда взглянуть. Я находился в целом музее раритетов,
вроде того, каким не без основания гордился покойный К. К. Случевский: на¬
право и налево, сверху до низу — старые картины и старинные образа, оружия,
статуэтки, часы-куранты, фолианты и всевозможные курьезы, вплоть до «зуба
Бориса и Глеба» (как шутил Атава-Терпигорев)4 — в таком изобилии и в такой
нагроможденности, что взор терялся, не будучи в состоянии фиксировать от¬
дельные предметы... Где-то теперь эта «кунсткамера»? Неужели ее постигла пе¬
чальная участь богатейшей коллекции К. К. Случевского?5 Неужели оправдались
слова Николая Семеновича, сказанные им А. И. Фаресову («Против течения»,
стр. 119): «Умру — все это пойдет маклакам на толкучку!»?
Мне навстречу порывисто зашагала грузная фигура в сером халате, похожем
на подрясник, и, без слова приветствия, пожала мне руку. В эту минуту мое
внимание невольно было приковано к одному портрету в рамке. Лесков это за¬
метил и быстро заговорил: «Да, да, это он, Фридрих III, ваш кейзер!» — «Мой?
Почему мой?» — «Ведь вы же немец!» — «Я русский подданный, как отец мой
и дед». — «Ну, все равно!.. Да, это он... Потому что он, может быть, единствен¬
ный император, которого я люблю и уважаю. Вот настоящий монарх-мученик!
Сколько благородства и героизма было в этом человеке! Он был не от мира сего
и не для мира сего, а потому ушел из мира сего. Да и что бы ему было делать
среди его презренных современников?».
Он прилег на длинное мягкое складное кресло около окна, подтянул ноги,
на которых тут же расположились Бутька6 и Шерри — крошечные белоснежные
пуделя, — и начал жаловаться на приступы ангины и удушья. Я посоветовал ему
велосипед. «Нет, это мне не поможет. Ведь болезнь моя не столько физического,
сколько нравственного происхождения. Разве может человек остаться здоровым,
если он всю свою жизнь был предметом литературной травли и ему, на старо¬
сти лет, запрещают шестой том его сочинений? А травили меня так, как может
травить только русская критика: упорно, слепо, сознательно несправедливо
и беспощадно!.. А писатель ведь без того страдает, сам собою!.. И он должен
страдать! Чем сильнее он страдает, тем одухотвореннее становятся его произ¬
ведения. Настоящий писатель всегда мученик своего таланта, своих идей... Сто
раз я давал себе зарок больше ничего не писать. Но писатель — как кающаяся
блудница: сидит она весь день сокрушенная в своей комнате и скромно занимается
рукоделием; но как только зажглись уличные фонари, — непреодолимая сила
влечет ее снова на тротуар! Так и рука писателя неудержимо тянется к перу...7 Ох,
литература! Русская литература! Русский литератор! Вот вы издали книгу своих
стихотворных переводов под заглавием: “Russisher Parnass”8. Русский Парнасе!
Смешно!.. Извольте, я исполню вашу просьбу: напишу вам!»
486

Н. С. ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
Он быстро поднялся, подошел к письменному столу, открыл мой толстый
альбом автографов и написал:
«Ф. Ф. Фидлер хорошо делает, что знакомит европейцев с русскими поэтами,
но он не хорошо сделал, что назвал книгу “Русский Парнасе” ибо Парнасса у нас
нет, а самая фантастическая из русских гор есть Лысая Гора. Да худо и то, что
в этой книге не переведен самый основной русский народный гимн: “Ты рас-
сукин сын, комаринский мужик”
И это тебе, немчин, вина!»
(Замечу кстати, что слова «немчин» у Даля и в третьем издании9 не встречается
и что русские писатели, читая эту запись, ставили в слове «немчин» ударение
то на первом, то на последнем слоге.)
Затем Лесков заговорил о Фофанове: «Это поэт с головы до ног, непосред¬
ственный, без выдумок и деланности. Он творит даже против воли. Но и пьет,
может быть, против воли. Страшно пьет, как теперь в редкость, но как пивали
мы когда-то: целой компанией до бесчувствия; просыпаясь, находили себя
в комнате на кровати, на диване, на голом полу, без подушек, без одеяла, —
одетыми, полуодетыми и совершенно раздетыми, с головой на чужих ногах.
Страшное было время!10... Да... А Фофанова отучить от его страсти может
только определенное ежедневное занятие. Я как-то предложил Суворину дать
ему место в его книгоиздательстве или магазине, но дело почему-то не слади¬
лось... Вот его женили, при содействии, кажется, Репина... А что сделала его
жена? Во время его пребывания в лечебнице она продала его письменный стол
и книги и приобрела пианино, на котором музицирует!.. Нет, лучший брак для
писателя, в особенности для поэта, — внебрачное сожительство с девушкой из
народа, неграмотной крестьянкой, чтобы оба шли своей дорогой и не мешали
бы друг другу делать свое дело... А Фофанов кончит трагически»11.
Сказал он последнюю фразу пророческим тоном и завел разговор на темные
и чуждые для меня мистические темы. Говорил он горячо, с глубоким убеждением
верующего мистика, мимоходом, едко высмеивая «попа Ивана Кронштадтского»...
Говорил он еще долго, стоя предо мной в передней. Полусерьезно, полушутливо
он обмолвился афоризмом: «Пощечина имеет культивирующее значение»... Про
одну писательницу, известную своей полиандрией, он сказал, что она и ее ноги
напоминают триптих...12 О романах Михайлова-Шеллера он выразился: «Это —
не романы, а художественные компиляции»... О стихотворениях В. Л. Велички: «Он
профанирует поэзию! Воспевая сильных мира сего, он хочет сделать себе карьеру
в чиновничьей сфере!» (При этих словах я вспомнил, что, год тому назад, видал
у Велички книги Лескова с автографом, — чем «восточный» поэт очень гордился)13.
В литературных кругах передавали следующее:
В бытность свою членом учебного отдела Ученого комитета Министерства
народного просвещения Лесков написал рассказ, где фигурирует поп, невольно
487

Ф.Ф. ФИДЛЕР
Россия\^в мемуарах
оскверняющий алтарь14. Тогдашний министр народного просвещения, И. Д. Деля-
нов, заметил автору, что после такого рассказа ему неудобно продолжать службу;
тут же он ему дал добрый совет — подать в отставку; в противном случае его
придется уволить по третьему пункту15. Лесков отказался от подачи прошения
об увольнении, предпочитая получить волчий паспорт. «Но почему же?» — недо¬
умевал Делянов. — «А я тут имею в виду и свой и — ваш некролог!» — ответил
оскорбленный писатель... И Лесков был уволен по третьему пункту16.
О запальчивости и раздражительности Лескова рассказывали: однажды,
на вечеринке у П. А. Гайдебурова, Лесков, при всех гостях, назвал критика
А. М. Скабичевского «ослом в шорах». Последствий инцидент этот не имел, так
как Александр Михайлович ограничился ответом, сказанным тихим, обиженным
тоном: «Теперь я больше никогда у вас не буду!»
О необузданном, садистическом темпераменте Лескова на сексуальной почве
ходили среди писателей чудовищные слухи. Я их здесь не приведу, так как никто
не был свидетелем того или другого «факта»; все говорили только: «говорят»...
Но вот что мне рассказывал всеми уважаемый доктор Ж.17, никогда не говоря¬
щий неправды даже в шутку. Обедал он как-то с Лесковым у Атавы-Терпигорева
на Черной Речке. За кофе с ликером Николай Семенович мечтательно заметил:
«Какой-то кесарь засыпал своих гостей розами, так что они под ними задохну¬
лись. Я также, вероятно, задохнусь. Но не от роз... А хотел бы я, чтобы на меня
сыпались женские сердца... сотнями, тысячами... красные, горячие... Я валялся
бы среди них, целовал бы их взасос, разрывал бы их пальцами, грыз бы зубами,
и задохнулся бы от сладострастия!»18
В начале ноября 1892 года в Петербург приезжал на несколько дней А. П. Че¬
хов. У больного Лескова он нашел порок сердца и неправильную деятельность
почек. — «Опасно это?» — спросил я Антона Павловича. «Да; жить ему осталось
не больше года».
Но Чехов ошибся: умер Лесков только в 1895 году. Во время похорон по¬
следняя его воля была исполнена не вполне. Покойный писатель завещал «по-
гребсти тело самым скромным и дешевым порядком, при посредстве “Бюро
погребальных процессий”, по самому низшему, последнему разряду». Однако
разряд этот был едва ли самым низшим, так как гроб был дубовый, везли его
две лошади и сопровождали четыре факельщика. Правда, венков было немного:
всего восемь... «На похоронах моих прошу никаких речей обо мне не говорить.
Я знаю, что во мне было очень много дурного и что я никаких похвал и сожале¬
ний не заслуживаю. Кто захочет порицать меня, тот должен знать, что я и сам
себя порицал»... И действительно: на могиле не было произнесено ни одной
речи. Присутствовали на похоронах, м[ежду] пр[очими]: К. К. Случевский,
Д. С. Мережковский, С. В. Максимов, Вас. Ив. Немирович-Данченко, Владимир
488

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О НИКОЛАЕ СЕМЕНОВИЧЕ ЛЕСКОВЕ
Россия
§5
в мемуарах
С.	Соловьев, Н. А. Лейкин, Д. Л. Мордовцев и др. Последний рассказывал, что
Лесков неоднократно выражал желание быть похороненным не в гробу, а за¬
вернутым в саван, прямо в землю, где-нибудь в степи, так, чтобы плуг прошел
по месту его последнего успокоения... На металлической ленте венка от одной по¬
пулярной газеты было написано: «Н. С. Лес.кову». На расстоянии двух-трех шагов
ясно можно было различить сцарапанные перочинным ножиком буквы «ни»19.
Е. И. Борхсениус
МОИ ВОСПОМИНАНИЯ
О НИКОЛАЕ СЕМЕНОВИЧЕ ЛЕСКОВЕ
Николай Семенович был на редкость своеобразный, исключительный человек.
За всю свою долгую жизнь я не встречала ничего на него похожего. Не знаю,
был ли он всегда таким, потому что познакомилась я с ним только под конец его
жизни — в 1891 г., — а в феврале 1895 г. он уже умер. Но за эти четыре года на¬
шего знакомства я видела его так часто, что могла близко наблюдать и его самого,
и весь окружающий его горизонт. Жаль, что это было так давно, — 35 лет тому
назад, — и многое уже улетело из моей старой памяти... В нем было все свое —
«лесковское», начиная с почерка и манеры писать. У него были свои словечки,
которых нельзя встретить ни у одного из наших писателей, свои обороты речи,
такие цветистые прилагательные и такой юмор собственной окраски, по кото¬
рым можно было узнать «автора». Говорят, что в почерке отчасти выражается
характер человека: это мнение вполне к нему подходило, потому что почерк
его, — мелкий как бисер, — в то же время четкий, чистый и красивый, — даже
близко не походил ни на какой другой; его можно было узнать из тысячи. Даже
форма букв была у него особенная — кругловатая, иногда витиеватая, но всегда
отчетливая и красивая.
При ближайшем знакомстве он больше всего удивлял своим умом, ясным,
логичным и не лишенным большой практической сметки.
Наружность его невольно обращала на себя внимание: в молодости он, верно,
был очень красив, в свои 53 года1 это был породистый, полный, среднего роста,
приятный человек, с движениями медленными и даже важными, что очень к нему
шло. В сравнении с ростом у него была небольшая голова, с коротко острижен¬
ными седыми волосами, большой открытый лоб и приятная улыбка. Особенно
хороши были, своим выражением, его небольшие карие глаза: умные, живые,
проницательные, иногда лукаво-насмешливые, они легко загорались гневом
489

Е. И. БОРХСЕНИУС
Россия ъ* мемуарах
и огнем, когда он начинал сердиться или слышал пошлость и несправедливость,
которых не могла выносить его благородная душа.
Как все богато одаренные натуры, Николай Семенович был по характеру
очень сложный человек: в нем уживались самые противоречивые контрасты.
Например, отрицая всякие предрассудки, всю обрядовую часть религии, он в то
же время был суеверен и даже верил в народные приметы, хотя и старался этого
не показывать. По природе очень добрый и чуткий, он на вид казался часто
суровым, властным и не совсем естественным, что многие ставили ему в вину
и называли его позером и фарисеем.
Между тем такого рода неестественность зависела от плохого состояния
его здоровья. По натуре живой, он старался сдерживать себя во всем: в пище,
в движениях, в разговоре и в одежде. Он не мог носить обыкновенного платья,
так как оно стесняло его и мешало ему дышать. Дома он всегда носил широкую
фланелевую блузу, а выходя на воздух или в гости, надевал сверх нее кафтан
из темно-синего тонкого сукна, фасона вроде кучерского, с застежкой на боку,
и мягкий картуз на голову2.
Н. С. страдал хронической грудной жабой (Anguina pectoris)3, припадки ко¬
торой были очень опасны, а потому и боялся всякого стеснения или волнения,
а между тем люди, не знавшие этой причины, считали его манеру одеваться за
желание оригинальничать и обращать этим на себя внимание.
Он был страшно вспыльчив, а хотел казаться хладнокровным и сдержанным.
Скупой в мелочах, особенно для себя, он готов был всегда прийти на помощь
и своим и чужим, если находил это нужным.
Под конец своей жизни он всецело подпал под влияние Л. Н. Толстого, от¬
рицал всю обрядовую сторону религии, но любил красоту православного бого¬
служения и в глубине души оставался мистиком4. Никто из наших писателей
не изучил так глубоко и так детально быта духовенства, со всеми его светлыми
и темными сторонами, иначе он и не мог бы так талантливо написать своих
«Очерков из архиерейской жизни» и «Соборян», появление которых на свет он
впоследствии считал ошибкой и отрекался от них5.
Проповедуя во всем простоту, он в то же время любил красоту жизни, со всеми
ее так называемыми условностями. «Самое дорогое человеку — когда ему дают
то, что ему нужно и о чем он просит» — это был его любимый афоризм — «а то
обычно люди, по своему эгоизму, дают именно то, что им самим приятно дать,
а в том, что нужно человеку, нередко отказывают». Замечание это поражало
меня своей меткостью. Чтобы прекратить спор, он всегда говорил: «Ну что тут
толковать, когда нам с Вами солнце из разных окон и с разных сторон светит».
О своих читателях он говорил с большим сочувствием: «Удивляюсь, сколько
есть еще на Руси людей, которые меня читают». Зато о критиках и особенно
490

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О НИКОЛАЕ СЕМЕНОВИЧЕ ЛЕСКОВЕ
Россия W мемуарах
О цензорах вспоминал с содроганием, как о кошмаре: «Ведь это им я обязан
Своей болезнью; когда однажды мне вернули мой рассказ в изуродованном
виде, у меня дух захватило от негодования и обиды на этих цензурных пиявок;
ОТ боли в груди я перестал совсем дышать и думал, что умираю. Это был мой
первый припадок грудной жабы»6. Припадки эти повторялись при каждом
Сильном волнении, а как было уберечь его от них, когда он все принимал
близко к сердцу: и общественные неурядицы и голодовки, и репрессии против
Сектантов, и судьбу несчастных узников Петропавловской крепости и Крестов...
Кроме того, нападки врагов в печати, литературная травля, которой он под¬
вергался несколько раз в течение своей жизни: один Буренин чего стоил с его
хлесткими фельетонами и обвинениями Н. С. в фарисействе7. Все это, вместе
взятое, было теми вредными волнениями, которые уносили его здоровье
и жизнь. Чтобы оградить его от них, ему нужна была «родная душа», которая
бы своим вниманием к его здоровью поддержала его физические и духовные
силы, а вместо такой «родной души» с ним жили две довольно бестолковые
служанки и его воспитанница Варя, девочка лет 11, грубоватая, своевольная,
часто огорчавшая своего больного «дядю», как она называла Н. С.
Где же были в это время те, с кем он прожил жизнь, кого любил, с кем
делил радость и горе. Отчего они, эти люди, не пришли к нему на помощь
в то время, когда на него надвинулись старость и болезнь. Невыразимо
грустно было видеть, что, несмотря на свой огромный литературный талант,
на все богатство духовной жизни, Н. С. остался на старости лет совершенно
одиноким. Справедлива французская поговорка: «II ny a de bonheur, que dans
les voies communes» («Счастливы бывают только заурядные люди»). А то, что
у него была любящая душа, что он жаждал привязанности и домашнего уюта,
доказывает его горячая любовь к своей воспитаннице, о которой он заботился
как самый нежный отец. Когда Варя заболела какой-то заразной детской болез¬
нью, он, забывая об осторожности и о своей болезни, целыми днями сидел над
ней в больнице. Но от этой девочки он не видел ни нежности, ни внимания,
ни даже обычной детской привязанности; она его побаивалась, и только...
и он отлично это сознавал. Правда, он давал ей довольно своеобразное вос¬
питание, и так как не делал разницы между мальчиками и девочками, то она
лазала по деревьям, ходила на ходулях и развивалась не по возрасту. Сначала
он хотел сделать из нее простую грамотную работницу, но потом, под влия¬
нием советов окружающих, отдал ее в немецкую гимназию (Annenschule), чем
был впоследствии очень доволен, так как вообще ему нравилось английское
и немецкое воспитание. Со своим женатым сыном — офицером погранич¬
ной стражи — и с его женой он был в очень далеких отношениях и виделись
они крайне редко. Ближе других была ему семья его падчерицы Макшеевой,
491

Е. И. БОРХСЕНИУС
РоссияК^^ мемуарах
которую он по своему выбору выдал замуж, и был этим очень горд, так как
муж ее оказался превосходным человеком.
Насчет воспитания детей у него были своеобразные взгляды, и с ним не раз
приходилось по этому поводу спорить; так, например, он советовал мне дать
моему 12-летнему сыну читать сочинения Мопассана, потому что говорил, что
у детей много здравого смысла, они отбросят ненужное и впитают в себя все
хорошее. Но я стояла за «Давида Копперфильда» и за Диккенса вообще. Основной
чертой характера Н. С. была независимость во всем и повышенное самолюбие,
из-за которых ему пришлось в жизни много пострадать.
Мы познакомились с Н. С. совершенно случайно на даче в Шмецке, за Нарвой,
на берегу моря. Он жил от нас в 10 минутах ходьбы, на даче старика Шмецке. Все
соседи интересовались посмотреть на знаменитого писателя. Про него говорили,
что он нелюдимый, больной, живет уединенно и избегает встречаться и говорить
с людьми. Мы часто видели его на берегу, гуляющим с двумя маленькими белыми
собачками, всегда с книгой, одного или с девочкой-подростком. Но верно ему
стало скучновато быть все время одному. Он познакомился сначала с моими
тремя мальчиками, а потом и со мной. Узнав, что мой муж доктор, к которому
местное население относилось с полным доверием, Ник[олай] Семенович] при¬
гласил его к себе, чтобы посоветоваться насчет своего здоровья, нашел, что он
превосходный врач и верно понял его болезнь. Это было удивительно, потому
что Лесков вообще чувствовал недоверие к медицине и к докторам, в частности.
В этом его горячо поддерживал Л. Н. Толстой, хотя сам он, Толстой, не расста¬
вался с доктором Маковицким до самой своей смерти...
Гуляя со мной по прибрежным дорожкам Меррекюльского леса, расчищен¬
ным, уставленным скамеечками, Н. С. приходил в восторг. Он садился за ветром
и, опираясь на свою палочку, говорил мне: «Посмотрите, какие разумные, до¬
гадливые и культурные люди заправилы этого дачного уголка; как они прекрасно
поняли, что необходимо для отдыха больным и старым людям». При этом он
с упоением вдыхал в себя смолистый аромат прибрежных сосен и солоноватый
воздух моря, что давало отдых его нервам и мозгу.
С этого года8 Н. С. каждое лето приезжал сюда на дачу, но жил в Меррекюле,
а не в Шмецке, где было сыровато. Он был буквально влюблен в свой Меррекюль,
в его немецкую чистоту, простоту и порядок. Осенью, с переездом в город, ока¬
залось, что мы были ближайшими его соседями, жили в пяти минутах ходьбы
от его квартиры. Он жил на Фурштадтской, во флигеле дома бывшей больницы
княгини Барятинской. Квартира его состояла из трех небольших комнат, была
темновата, но удобна для него отсутствием лестницы, так как это был низкий
1-й этаж. Большую прелесть ее представляло соседство Таврического сада, куда
он уходил отдыхать от людей и от городской суеты. При первом моем посещении
492

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О НИКОЛАЕ СЕМЕНОВИЧЕ ЛЕСКОВЕ
РоссиХ^в мемуарах
его квартиры меня поразило убранство кабинета, который походил на маленький
музей. В нем было много старинной мебели, гравюр, картин и обилие часов,
которые били одновременно, аккуратно заводимые любительской рукой хозяина.
Тут были и старинные английские, и швейцарские, и другие заграничные часы.
Н. С. подолгу жил за границей и привозил оттуда много интересных вещей. Боль¬
шой его письменный стол занимал середину комнаты; на нем лежало множество
любопытных книг и безделушек, за этим столом он принимал гостей, угощал
их чаем, так как был очень гостеприимный хозяин. Другой стол, за которым он
работал, стоял у окна сбоку. Маленькая передняя отделяла его две комнаты от
кухни и от комнаты Вари9. Мы с ним виделись почти всякий день. Я приходи¬
ла читать ему газеты и журналы, чтоб дать отдых от работы его утомленным
глазам. Получение писем от Л. Н. Толстого всегда радовало, но и волновало
его, разобрать почерк Толстого было необычайно трудно, даже я, с молодыми
глазами, могла с трудом это сделать. Из писем Л. Н. он узнавал о преследовании
сектантов, о разлуке их с женами и детьми и о высылке их в отдаленные места.
Н. С. метал гром и молнии на администрацию, которая преследовала людей
за их убеждения. Незадолго до этого времени появился в печати его рассказ
«Полунощники» — живая и талантливая сатира на о. Иоанна Кронштадтского
и на паломников, которые приезжали к нему просить «благодати».
Жизнь Н. С. вел самую правильную, распределенную по часам: по утрам
по нескольку часов он работал, потом съедал с Варей свой вегетарианский обед
и отдыхал только по вечерам, когда его навещали знакомые и друзья. Встречала
я у него много интересных людей. Чаще других его навещала Лидия Ивановна
Веселитская (Вера Микулич), обществом которой он особенно дорожил и почитал
ее как талантливую писательницу и как исключительно хорошего человека. Часто
у него бывал художник Н. Н. Ге, картинами которого Лесков очень восхищался,
особенно его «Христом». Это меня удивляло, так как он любил искусство во¬
обще и живопись в особенности. Мы много спорили на тему о том, как надо
понимать Христа. Но, очевидно, реализм и новые веяния в живописи захватили
и его. Нередко приходил к нему и философ Влад. Соловьев, которого Н. С. ценил
очень высоко и любил с ним побеседовать. Из других писателей у него бывали
Меньшиков, Гайдебуров, Волынский, Сергей Атава, Хирьяков и многие другие.
Оберегал его от посетителей и ухаживал за ним во время болезни некто Про-
текинский, трогательно преданный ему человек, с виду чудаковатый и как будто
не совсем нормальный. Но Н. С. благоволил к людям простым и «смиренным
духом», поэтому, может быть, он любил и детей за их простоту и незлобивость.
Лето 1894 г. мы, как всегда, жили в Меррекюле, а по соседству с нами жили
Макшеевы и Н. С., дачка которого стояла как раз против маленькой русской
церкви. В тот год в Меррекюль приехало много художников: Шишкин писал там
493

Е. И. БОРХСЕНИУС
Россия мемуарах
свои чудные вековые сосны, Волков10 — свои тихие воды и Дубовский писал
глинт (высокая дюна по дороге в Удриас), красиво спускающийся к морю. Все
эти произведения фигурировали впоследствии на выставке у «передвижников».
Лесков очень интересовался и художниками, и их произведениями.
Для нас он- в этот год сам нашел удобную дачу, потому что дети мои были
опасно больны и я не имела возможности поехать сама на поиски дачи. Этим
он оказал нам огромную услугу, потому что больные мои вскоре поправились,
благодаря удобствам дачи и хорошему воздуху. Упоминаю об этом для того, чтобы
подчеркнуть трогательное отношение Н. С. к больным людям. У меня хранились
два его письма (которых, к сожалению, я не имею в руках, как и всю мою пере¬
писку с ним), они были написаны во время моей тяжелой болезни, и в них Н. С.
высказывает свой взгляд на болезни вообще как на самое полезное, что судьба
посылает человеку. Выздоравливающий сосредоточивается на мысли, как он жил
до сих пор, так ли надо жить, в чем были его ошибки и за что судьба послала ему
страдание. Таким образом, больной человек обновляется и духом, и телом. Далее,
утешая меня, он говорил: «Я чувствую, что Вы выздоровеете и еще долго будете
жить» — он не ошибся... Но кроме этих философских утешений он старался
и в жизни проявить свою помощь: детей моих Н. С. считал хорошей компанией
для своей Вари и часто говорил мне: «Вот таких детей я люблю за то, что они
здоровые, не боятся людей и не ломаки». Приведу еще один трогательный факт
из его общения с детьми. Я обещала моему старшему сыну подарить часы. Н. С.,
как специалист в понимании часов, вызвался сам ему выбрать, пошел вместе
с нами к знакомому антикварию и выбрал большую старинную серебряную лу¬
ковицу, с ключиком, которая много лет отлично служила моему сыну и он берег
ее как дорогую память. Не многие из литературных знаменитостей спустились
бы со своего трона, чтобы сделать удовольствие знакомому ребенку.
Возвращаюсь опять к последнему лету его жизни. Благодаря пребыванию
многих знакомых и сравнительно хорошему самочувствию Н. С. теперь редко
оставался один, тем более что сам был очень гостеприимный. Однажды он за¬
стал у нас несколько человек юристов и по этому случаю позднее, в разговоре
со мной, высказал свой взгляд на юридическую профессию как на самую вред¬
ную для людей. Особенно он ненавидел прокуроров и считал их жестокими,
несправедливыми человеконенавистниками. «Они хуже преступников, я бы
их самих сослал на каторгу за то, что они хладнокровно губят людей». По вос¬
кресеньям он любовался на молодежь, выходящую из церкви, но сам туда ни¬
когда не ходил. Как и Толстой, он верил в существование Бога, создавшего мир
и людей. Суть его веры сводилась к тому, что человек должен исполнять волю
«пославшего его». По возвращении в город Н. С. был все время грустен, как бы
не в духе, хотя дела его шли хорошо, последние его рассказы имели большой
494

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О НИКОЛАЕ СЕМЕНОВИЧЕ ЛЕСКОВЕ
Россия
S5
в мемуарах
успех у публики. Маркс купил его сочинения за 75 тысяч, прекрасно их издал,
и они ходко раскупались11. Из старых своих вещей Лесков больше всего любил
«Стальную блоху» и «На краю света». Этот бесподобный рассказ он сам мне
прочитал единственный раз. Больше всего он ценил свои идейные рассказы
и апокрифы, как напр[имер] «Прекрасная Аза», «Невинный Пруденций», «Гора»,
«Памфалон» и многие другие. Теперь подхожу к самому грустному месту моих
воспоминаний: к последним дням его жизни. Осенью этого года художник
Серов писал с него портрет, который и появился на Осенней художественной
выставке12. Портрет был очень удачен по сходству и по живости, художнику
удалось мастерски схватить характер лица. С выставки я прямо пришла к Н. С.,
чтобы рассказать ему о своем впечатлении. Первое, что он меня спросил, было:
«А рама какого цвета, черная?» «Да, черная», — ответила я, недоумевая, почему
это его так заинтересовало, и тут же заметила, что при моем ответе он изме¬
нился в лице, замолчал и отвернулся к окну. Я знала, что он верил в народные
приметы, и подумала: «Наверно, это худой знак...» К несчастию, и примета
и предчувствие его на этот раз оправдались. Недели через две после нашего
разговора о портрете он захворал гриппом. Лечил его, как всегда, мой муж. Сна¬
чала болезнь не казалась угрожающей, хотя сердце работало плохо, как бывает
всегда при повышенной температуре. Муж мой предупредил экономку, которая
за ним ходила, что больного надо особенно тщательно оберегать от простуды.
Между тем, когда с ним сделался припадок удушья и он стал просить дать ему
воздуха, бестолковая сиделка, вместо того чтобы послать за доктором и дать
кислорода, укутала его в шубу и прокатила вокруг Таврического сада. К вечеру
у него поднялась температура, и началось двухстороннее воспаление легких,
и спасти его было уже нельзя. Все это произошло от недосмотра и неосторож¬
ности, предвидеть которую ни врач, ни близкие люди не могли... На четвер¬
тый день после этого путешествия по морозу надежды на его выздоровление
не осталось никакой. С утра рокового дня он еще говорил, не теряя сознания,
но страшно ослабел. Катастрофа наступила 20 февраля в 12 час[ов] ночи. Не¬
обычайные явления сопровождали минуты его смерти, но о них я умолчу, т. к.
они могут показаться выдумкой. В день смерти мой муж навещал его много
раз13. Последний раз, без 5 мин[ут] 12 часов, прибежала Варя сказать, что «дяде
худо»14. Муж захватил шприц, чтобы сделать ему вспрыскивание камфоры, как
он это делал несколько раз в этот день, но уже не застал его в живых. Усталое
больное сердце перестало работать. Муж мой ушел распорядиться дать знать
о его кончине сыну15, а я осталась посидеть с покойным. Он умер тихо, без стра¬
даний, лицо было спокойное, бледное, какое всегда было во время сердечных
припадков, только глаза остались неподвижные, широко открытые. С горькими
слезами я закрыла эти прекрасные глаза16, которые умели так глубоко проникать
495

Е. И. БОРХСЕНИУС
Россия мемуарах
вв тайники человеческой души; я перекрестила покойного, помолилась как умела
Ш могла за упокой его души17. Поплакали мы вместе с Варей18, которая потеряла
Вв нем все, т. к. у нее не было ни матери19, ни родных. Горько сожалея о потере
Незаменимого друга, которому я была так много обязана за его расположение
к<о мне, я думала, что все же он умер на руках чужих людей20, хотя искренно
е?го любивших. Мог ли он сам предполагать когда-нибудь, что мать незнако¬
мых ему четыре года тому назад резвых мальчиков, случайно встреченных им
На морском берегу, закроет ему глаза и благословит его на вечную жизнь. Так
Щ. раздавался в ушах его голос: «Варя, завари нам чайку, Екатерина Иринеевна
Нришла, и принеси нам в кабинет»21. При этом он открывал ящик своего комода
М подавал мне душистое яблоко, запас которых у него никогда не переводился,
тг. к. это был его любимый фрукт.
В четвертом часу ночи приехал его сын с женой, и я могла уйти домой22.
По его завещанию похороны были самые скромные: ничего, кроме простого
Деревянного желтого гроба: ни венков, ни речей... Похоронили его на Волко¬
вым кладбище на Литературных мостках. Вокруг открытой могилы собралась
Только группа искренно оплакивающих его людей. Протеки некий распоряжался
Похоронами23 и весь красный от слез бегал от одного к другому. Особенно был
°Ьпечален его смертью Вл. Соловьев.
Еще пришли на похороны его добрые дела, которые он творил так, что
Правая рука не знала, что делает левая, какие-то старики, старушки и бедные
Жкенщины с детьми.
Для меня лично потеря его была незаменимой утратой. За последние четыре
Г(1ода постоянного общения человек этот дал мне так много отрадных минут, так
Щцедро поделился со мной богатством своего духовного «я». С его кончиной
Ито-то большое и светлое ушло из моей жизни, никем и ничем не заменимое.
Вернувшись с похорон, я долго и неутешно рыдала, сознавая всю громад¬
ность своего горя, так что моя приятельница, которая зашла к нам, чтобы
Расспросить о его болезни, смерти и похоронах, при виде моих слез с чувством
Сказала мне: «Знаете, В. И., я считала бы себя счастливой, если 6 обо мне по¬
плакал так искренне горько не только чужой, а даже самый близкий человек».
<ДДа, поистине человек он был в самом лучшем и благороднейшем смысле этого
еллова», — сказала я ей в ответ.

Б. В. Варнеке
ДВЕ ВСТРЕЧИ С Н. С. ЛЕСКОВЫМ
А станешь стариться, нарви
Цветов, растущих на могилах,
И ими сердце оживи.
Некрасов1
Я видел Лескова незадолго до его смерти, в 1894 году. Тогда я поддерживал
скудость своего студенческого житья мелкой театральной хроникой в «Петер¬
бургских ведомостях» В. Г. Авсеенки. Однажды меня потребовали в кабинет
к Авсеенке; он держал в руках запечатанный конверт и предложил мне сейчас
же отнести этот конверт к Лескову, подождать там, пока он выправит коррек¬
туру, и затем вернуть его в редакцию2.
Щедрый издатель это путешествие обещал посчитать мне в 100 строк, а за
строчку мне полагалось полторы копейки; стало быть, мне предстоял доход
в полтора рубля, что уже само по себе представляло немалый соблазн.
—	Я мог бы, конечно, и даром все это устроить, послать ему корректуру
с рассыльным, — пояснял Авсеенко. — Но Лесков совсем рехнулся со своей
мнительностью: статья его, как он выражается, «с приключками», и он боится,
как бы не раскрылось его авторство. Поэтому он требует, чтобы корректуры
его никак не давали рассыльным, которые, мол, готовы за двугривенный
выдать его корректуру самому заклятому его врагу — Тертию Филиппову
«со аггелы»3.
Вот поэтому ради его капризов приходится идти на расход и посылать кого-
нибудь из сотрудников.
Когда я с охотой согласился исполнить это поручение, Авсеенко дал мне
несколько наставлений:
—	Прежде всего, если у вас есть какое-нибудь знакомство среди синодалов,
отрицайте это самым решительным образом. Иначе все пропало, и Лесков по¬
дымет целую историю, что его предали самым лютым его врагам. Я и выбрал-
то вас больше всего за фамилию: таких фамилий среди церковных не бывает.
А затем, пока он будет править корректуру, сидите смирно и, главное, ничего
не разглядывайте у него и ни про что не спрашивайте: он этого терпеть не может.
И если вы не угодите ему, свой гнев он обрушит на газету и перестанет давать
статьи, а они забористые...
497

Б. В. ВАРНЕКЕ
Россия
9
в мемуарах
Через двадцать минут я входил в кабинет Лескова4. Подозрительно осмо¬
трев меня несколько раз с головы до ног, Лесков подверг самому тщательному
осмотру принесенный мною пакет, запечатанный зеленым сургучом с каким-то
замысловатым оттиском. Перевернув его раз десять во все стороны, Лесков вы¬
нул из одного из бесчисленных ящичков своего бюро отрывок бумажки с такой
же печатью и стал их внимательнейшим образом сличать. И только после этого
всестороннего исследования Лесков заметил:
—	Да, печать подлинная, Авсеенки!
Затем он аккуратно вскрыл ножницами конверт, разорвал его на мельчайшие
части и бросил их в печь, пододвинул на край большого письменного стола ста¬
ринный парный подсвечник и предложил мне там поместиться, а сам у другого
такого же подсвечника стал править корректуру.
Статья была невелика и состояла из 5-6 гранок, но Лесков на ее правку по¬
тратил часа два с половиной. Читал он одну строчку, заложив все остальное
толстой цветной бумагой. Часто справлялся в старой записной книжечке, проло¬
женной небольшими бумажками разного объема, и вычитанное в ней записывал
на особые листочки, которые приклеивал в виде дополнений на края гранок.
Пристальная работа его, видимо, утомляла, и раза четыре он прерывал ее,
приваливаясь ненадолго на диван. Наконец, когда работа была кончена и гранки
пестрели целым роем пометок и вставок, Лесков стал аккуратно клеить конверт
для них из толстой желтой бумаги и запечатал его огромной восковой печатью,
изображавшей какую-то иконку.
—	Ну вот и хвала всевышнему! Управились, теперь и побаловаться можно, —
добродушно промолвил Лесков и, вынув из шкафика над столом блюдечко с мар¬
меладом и финиками, радушно предложил отведать это «афонское утешение», как
он выразился, а сам стал есть тоже финики, но только из совсем другой плетенки.
—	Что это вы читали? — спросил он, показывая рукой на ту книжку, кото¬
рую я захватил из дому и читал во время его работы. Я молча протянул ему
маленький томик.
—	Ах, Готтфрида Келлера «Das Sinngedicht»5, прекрасный, прекрасный писа¬
тель! Очень люблю этого уютного швейцарца, куда лучше нашего Льва из Ясной
Поляны! Талант не мельче, а зато без всяких проповедей, вывертов и крейцеровых
сонат!4 А вот этой вещицы читать не доводилось.
' Л. Я. Гуревич и сам Лесков в некоторых своих письмах определенно подчеркивают его
преданность взглядам Льва Толстого. Настойчиво подчеркиваю, что в разговоре со мной он
отнесся к Л. Н. совсем иначе. Как это объяснить: временным капризом настроения или каким-
нибудь умыслом, не знаю, но ручаюсь за точность своей записи, подчеркиваю еще раз это
расхождение моего впечатления со всем, что приходилось по вопросу об отношении к Л. Н.
читать и у Лескова и у тех, кто про это писал.
498

ДВЕ ВСТРЕЧИ С Н. С. ЛЕСКОВЫМ
Россия мемуарах
Видимо, книжка заинтересовала Лескова, и он, словно совсем забыв про мое
существование, стал пробегать странички немецкого романа.
—	Да, занимательно! Очень занимательно, — промолвил Лесков, отрываясь
от книжки. — Оставьте-ка мне эту книжечку в залог: дней через пять Авсеенко
вас пришлет ко мне с гонораром. Ведь с рассыльным я денег не приму, — стал
объяснять Лесков. — Рассыльного подкупить ничего не стоит: он скажет злым
людям, что носил мне гонорар; те сейчас догадаются, что я у Авсеенки пишу,
подкупят метранпажа, добудут через него мой оригинал, и тогда опять из всех
подворотней заулюлюкают. А студент все-таки немножко надежнее. А как,
кстати, ваша фамилия?
Я назвал себя, и Лесков, успокоенный моим заморским именем, зачем-то
записал его в книжечку.
—	Верно, с синодалами не водитесь?
Я откровенно признался, что предпочитаю балетный мир синодальному, что
уже совсем успокоило мнительного писателя.
—	Так приходите с денежками, а теперь торопитесь к Авсеенке; он, конеч¬
но, сидит и ждет вас; понимает же он, что такую доверительную вещь нельзя
секретарю передать.
Однако в редакции никого уже не оказалось, и мне пришлось самому идти
в наборную с заветным конвертом. Не успел я войти, как метранпаж, Василий
Васильевич, закричал мне:
—	Это, верно, корректура от Лескова. Давайте скорей: его вавилоны целый
год править надо! — И совсем непочтительно разорвал драгоценный конверт,
заставив меня лишний раз убедиться в тщете всех человеческих усилий.
* * *
Дней через пять я получил приказание отнести Лескову из конторы 80 рублей:
по тем временам гонорар редкий. Лесков, видимо, меня поджидал, предложил
раздеться, аккуратно пересчитал деньги, спрятал их в какую-то причудливую
коробку и угостил кроме фиников еще каким-то сладким вином достаточно
противного вкуса.
—	Прочитал я это самое «Sinngedicht», — заговорил он, возвращая мне книж¬
ку. — Написано хорошо, занимательно, да самый сюжет мне не по душе. Келлер
доказывает благодетельную силу любви в духе лессинговского стиха, что стоит
только любящими устами поцеловать белую лилию, и она станет красной. Это
совсем в рыцарском духе и больше по части Болеслава Маркевича или вашего
Авсеенки, чем правдивого писателя. Я сам, сколько к жизни ни присматривал¬
ся, все больше видал разрушающую силу любви, и встречавшиеся мне розы от
любви не расцветали, а совсем гибли и замерзали.
499

Б. В. ВАРНЕКЕ
Россия ъ* мемуарах
Я сейчас же припомнил Маню Норк из его «Островитян», и Лескову это
напоминание, видимо, пришлось по душе.
— Да, да, и Маня Норк, и Лиза Бахарева, и даже сама искушенная летами
и столичной практикой Воительница. Все они у меня от любви одно только горе
познали, — проговорил он с каким-то печальным раздумьем. — И так глядят
на любовь не одни мои только глаза, это не мой собственный дальтонизм. И Лиза
Калитина и Анна Каренина тоже от любви не особенно что-то расцвели. А вон
швейцарец-то какие райские узоры разрисовал, и ведь не из головы выдумал,
а сам все это наблюдал да видел. Такова уж, верно, наша русская незадача:
не умеем мы из житейского сада золотые яблочки срывать и там, где иностра¬
нец наслаждается красными лилиями, собственными руками разводим себе же
на муку терн да шиповник. Да вот поживете, так сами, юноша, на своих боках это
узнаете, — ласково прибавил Лесков и пошел, едва перебирая ногами, к дивану:
видимо, разговор его утомлял, и я поспешил удалиться, а приблизительно через
месяц прочел в газетах о смерти Лескова6.
1924
Б. В. Варнеке
РАСТЕРЯННЫЙ ЛЕСКОВ
Идет уже вторая четверть века со дня смерти Лескова, а как плохо изучен
и обследован этот тайнодум и великий мастер русского слова. Статьи Акима
Волынского по сей день остаются одинокими попытками заглянуть в его слож¬
ную, большую, но вместе с тем и больную душу1. Нет до сих пор настоящего
издания его сочинений. Последние марксовские убогие и небрежные издания2
грешат прежде всего преступной неполнотой материала; нет его письма к Гер¬
цену3, нет фельетона из «Северной пчелы» 1863 года о Чернышевском4, нет
множества статей, какими он до последнего дня своей жизни откликался на все
ухабы нашей духовно-литературной среды. По такому доступному изданию, как
указатель «Исторического вестника»5, я отметил себе больше двадцати статей
Лескова из этого журнала, не вошедших в марксовские издания6. Правда, за
последние годы та же самая «Нива», словно в искупление своих грехов, опу¬
бликовала дивный «Заячий ремиз»7. «Невский альманах» за 1917 год спас от
забвения «Оскорбленную Нетету»8. Но я боюсь, что за эту четверть века мы
умудрились не только не собрать, но растерять многие сокровища лесковского
творчества. Люди, близкие к редакционному миру прошлого века, знают, что
500

РАСТЕРЯННЫЙ ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
суеверный и мнительный писатель не любил держать у себя дома не принятые
редакциями свои работы, оставлял их у редакторов или раздавал близким лю¬
дям, как столяры охотно дарят стружки из-под своего верстака. Поэтому много
разных рукописей ходит по разным рукам. Покойный редактор «Исторического
вестника» С. Н. Шубинский хранил немало их в своем архиве9. Лет двадцать
тому назад он при мне читал изумительную по яркости повесть о сумасшедшем
монахе10; сам Лесков был уверен, что от этой повести должны повеситься «сам
Победоносцев и весь Святейший Синод».
Артист М. И. Писарев среди других литературных кладов своей библио¬
теки, как зеницу ока, берег подаренную ему Лесковым тетрадку в зеленой
обложке вместе с письмом к Лескову редактора «Недели» Гайдебурова, что
цензор М. П. Соловьев ни за что не согласен пропустить этой вещи11. М. И. Пи¬
сарев эту повесть «О книгодрательном бесе», с подзаголовком «Прохладные
кровожадцы» не раз читал нам, своим ученикам декламации12, и она так мне
понравилась, что я выпросил не списать ее — на это у меня тогда не было
времени — а сделать выписки, что мне и было позволено. Я постарался сжать,
как умел, повесть, занимавшую более 80-ти плотно исписанных четвертушек,
удержав весь остов рассказа и пользуясь везде подлинными словами писателя,
но, конечно, это только жалкий скелет пленительного существа. Я рискую от¬
дать в печать эти выдержки из одного только благоговейного желания своей
неумелой и беглой зарисовкой с когда-то виденной мною великой картины
направить внимание литературных искателей на все дальше уходящее от нас
богатство этого несравненного филигранщика русского слова и великого му¬
ченика своей мятущейся души.
Рассказ «Книгодрательный бес» с подзаголовком «Прохладные кровожадцы»
входит в ряд тех детских воспоминаний Лескова, лучшим образом которых надо
считать его «Несмертельного Голована». Как и здесь, действие происходит в Орле,
где у его отца, советника губернского правления, среди крепостной челяди
был повар Евдошка. Долго служил Евдошка верой и правдой, угождая своим
господам «чревоугодным художеством», но вдруг на него напала «ошибочка»:
стоит ему увидать самую последнюю собачонку, и Евдошка бросал кастрюли,
несся за псом с кипятком и успокаивался не прежде, чем ошпаривал собачонку,
не разбирая ни ее породы, ни принадлежности даже самым знатным псолюби-
вым персонам. Бабушка сперва прибегла к «квартальному вразумлению лозой»,
но оно оказалось втуне; стало ясно, что Евдошкина ошибочка куда превышает
квартальную компетенцию. Шпаря собак кипятком, Евдошка, — вообще далекий
от богомыслия, — истово крестился и пел водосвятные канты: «Спаси Господи
люди Твоя»13. Стало ясно, что Евдошку посетило наслание свыше. Тогда бабушка
по закону веры «призва иерея», крестового иеромонаха14 Софония, которому
501

Б. В. ВАРНЕКЕ
Россия
9
в мемуарах
очень доверяла за его простоту. И на этот раз «божественная благодать» ока¬
залась вся немощная врачующей15; от молитв Софония и уединенной беседы
с ним Евдошка часа полтора плакал, затем исчез, дня три жестоко пьянствовал за
Орликом, сходил в баню, и в итоге «ошибочку» с него как рукой навсегда сняло.
После трудов отцу Софонию было предложено утешение в виде пирога
с излюбленной среди иночества начинкой из печени разгневанного налима16. За
трапезой о. Софоний среди беседы прежде всего поставил диагноз Евдошкиной
«ошибочки». «Это на него псонеистовственный бес снисшел», — заявил он, а когда
сотрапезователи усомнились в существовании такового, о. Софоний сослался
на книгу «Универсальный вертоград»17, где исчислено до 600 бесов, а книжную
мудрость подкрепил опытом, спросив, знают ли собеседники орловского по¬
мещика, князя Орешкина. Князя знали все, даже слишком. Это был старый
одинокий богач, впавший в полное детство, при наездах из имения в город
досаждавший своеобычными подарками. Детям он своеручно раздаривал тю-
рики с шепталой18, отчего у них разбаливались желудки, а взрослым возлагал
на перси какие-то иерусалимские крестики из зеленых стекляшек на фольге.
Мужчинам эти крестики надоедали своим обилием, а дам, особливо же девиц,
смущали тем, что, возлагая крестики, Орешкин, несмотря на всю публичность,
неукоснительно играл резво пальчиками по награждаемым персям, что многих
доводило, если не до слез, то до краски стыда.
—	Вот у сего Орешкина обрел я книгодрательного беса, — заявил Софоний
и пояснил это так: — Когда владыка Аполлос19 призвал меня из обители к себе
в крестовую, то во единую из суббот откомандировал к Орешкину служить до¬
мовую полунощницу, спросив через отца эконома, могу ли служить по твердой
памяти. Память у меня тогда борза была и, не доверяя мутным литерам, всегда
любил все держать на слуху. У князя обрели мы благолепие и почтительность
к обряду, редкую по дворянству. Пропели мы всё премило по чину, но как
дошло до шестопсалмия20, и чтец вынул книжицу, вдруг вижу — у боярина
рыльце пошло огнивцем, и он в небытной ярости бросился на чтеца и дерзнул
на книгу гневной ручкой, да дворецкий его, Ермолаюшка, нам кричит: «Разве
вы нашего князя не знаете? Прячьте книги подальше, коли греха боитесь». Мы
сейчас книги под ряски, и опять у него рыльце в прежнюю кротость вернулось,
и мы, все служение благополучно заминив21, получили от дворецкого утешение
«по уряду»22.
На утро сослужил я владыке в соборе, и во время запричастия владыка осве¬
домился на счет моего хождения к князю. По долгу иерейской совести не умолчал
я на счет княжеского дерзновения с ручкой.
—	Разве тебя не предупредил о. эконом, что князю надо служить без книж¬
ки, — заволновался Владыка.
502

РАСТЕРЯННЫЙ ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
—	Да я, высокопреосвященный, понял сие в рассуждение своего требника23,
понадеявшись насчет шестопсалмия.
—	О, дурень, — промолвил благостный владыка. — Разве не помнишь, что
поется: «Не надейтесь на сыны и князи человеческие, иже несть спасения»24.
Потом мы брали князю чтецов, которые и по шестопсалмию наизусть бегали,
и все было ладно по части дерзновения, а княжеский дворецкий под секретом
поведал мне, что на ихнего князя наслан книгодрательный бес. Самому про такого
беса мне читать не доводилось, но забрел к нам как-то монашек с Афона и под¬
твердил и такого беса, будто у них на Святой горе иные старцы, чересчур воз¬
мечтавшие о твердости своего ума и дерзкие в чтении, порой сильно страждали от
сего беса, совершая тс) же дерзновение с ручкой, даже на самой Священной книге.
Рассказ Софония многое разъяснил в поведении князя: дело в том, что его
входам с шепталой предшествовал зоркий осмотр гостиной особым «предвари¬
тельным мальцом», Никтополиончиком, или, как звал его князь, Наполеончи¬
ком. Этот Наполеончик вежливо кланялся присутствующим и кротко просил
убрать от греха все книжки. Это поспешно осуществлялось, а если какая книжка
оставалась, ту Наполеончик быстро прятал в недра всегда сопутствовавшей ему
демикотоновой25 сумки.
Здесь обрывается первая часть рассказа. Вторая отделена многолетним пере¬
рывом, когда подросший автор снова посетил измененный большими пожарами
Орел; пожары поглотили многое от старого быта и в том числе князя с его
шепталой и иерусалимскими крестиками. Но Наполеончик пышно развернулся
в первого на всю губернию книготорговца Барыкина26, и недра его демикотоновой
сумки поставляли обильный и надежный резерв любопытнейшей антикварной
торговле, богатой раритетами из числа тех, что спасала его предупредительная
десница от искушавшего князя книгодрательного беса.
Перелистывая книжные сокровища, автор навел беседу и на этого беса. И вот
что узнал от сохранившего прежнюю обходительность Наполеончика.
В юности князь учшся в Московском университете, сблизился с тамошними
типографщиками и, восторгаясь божественным Жан-Жаком, написал и с вяще¬
го одобрения самого Новикова напечатал повесть «Преображенный Емельян»,
переделав по кустарному заграничного Эмилия27 в спасенного премудрым вос¬
питанием российского парня Емельяна. Но Емельян, украсив французское чело
всемирными лаврами, при пересадке на русский чернозем доставил своему автору
одну только скорбь. Монаршая десница, напуганная парижскими отважностями
вокруг Бастилии, простерла свой гнев и на Емельяна: его сожгла послушная рука
московского полицме йстера. Убитый вместе с повестью автор теперь особенно
близко принял к сердцу рассуждения графа де Мирабо о деспотизме28, и он бежит
всякими неправдами ib Париж, чтобы уврачевать раны своего сердца бальзамом
503

Б. В. ВАРНЕКЕ
Россия
в мемуарах
французской свободы. Но до Парижа ему удалось добраться лишь к той поре,
когда там у власти оказались террористы, или, как называли их в осторожном
оповещении «Московские ведомости», — кровожадцы29. Их подвиги русская
долготерпеливость с грехом пополам переносит еще, но когда он увидал,* как
Робеспьер, в ночном заседании собственноручно подписавший отправление
на гильотину 27 граждан, поутру мечтательно, или, как тогда говорили, про¬
хладно гулял по рецепту Руссо в сопровождении единственного своего друга дога
в лесах Медона30 с томиком Руссо и плакал у калитки его домика, даже русская
долготерпеливость рухнула и, когда при нем Сен-Жюст с ангельской улыбкой
на устах раскидывал на вечное изгнание семью безупречных граждан только за
то, что у них нет друзей, а по 8-му правилу Жан-Жака всякий добрый гражданин
должен являть пример вящей дружбы, тут на русского беглеца находит затмение
ума. «Как? И кровожадцам ведом Руссо? И их руку его книги не удержали от
токов крови? Так на что же тогда книга, в чем ее сила, если наученный ею ум
не сдерживает сердце от лютости?» И потрясенный князь бежит из Парижа еще
стремительнее, чем бежал от руки, сжегшей его Емельяна. По дороге он заезжает
в Кенигсберг к Канту, про которого ему в Берлине издатель Николаи шепнул,
что и Кант, приглядевшись к деяниям кровожадцев, усомнился в рассуждении
смысла fraternite, egalite, liberte31.
Мудрец ласково принял князя, взял его с собой на прогулку, угостил шепта¬
лой, но, слушая с милой улыбкой вопли его озлобленной души, только озирался
по сторонам да на тысячу ладов повторял всеобъемлющее немецкое so32! И это
опасливое so великого мудреца не вернуло князю веры в силу книги. Он очертя
голову несется в Гатчину, приемлет коленопреклоненно с рыданьем от Павла
благословение иерусалимским крестом и под началом у Аракчеева по должности
сержанта палочным усердием добивается прощения за «дерзкую ретираду из
пределов любезной родины» и фухтелями33 в себе самом забивает былую любовь
к книге и убитую парижскими кровожадцами веру в нее. Но русская лучинка
в отличие от заграничной светильни горит яркими, но недолгими вспышками.
Ненадолго хватило князю и палочного благополучия гатчинских помпадуров.
Он бежит и оттуда, хоронит себя до поздней смерти в орловской вотчине, из
разных вояжей набрав все свои капризы: кенигсбергскую философскую шепталу
для детей, ведь философы — сущие младенцы в рассуждении мира сего, — из
Гатчины — иерусалимские кресты на дамские перси, а из Парижа — самую
тяжелую ношу своей незадачливой жизни — насланного прохладными крово¬
жадцами «книгодрательного беса»34.

А.	Алтаев
ВЕЧЕР С ИЗВЕСТНЫМ ПИСАТЕЛЕМ
Вспоминается один вечер, когда Александра Николаевна [Толиверова] пригласила
меня послушать чтение Лескова.
Небольшое общество собралось в тесной столовой.
Прозвенел звонок; в передней поднялась суета. «Литературные дамы» — осо¬
бая порода женщин, находившаяся в каждой редакции, при каждом известном
писателе, — уже за несколько часов начали хлопотать, чтобы «все было хорошо,
по вкусу Николаю Семеновичу».
Забавная это порода «литературные дамы». Кто-то сказал, что это смесь со-
бачки-пустолаечки и крысы. Как комнатные собачонки, они ластятся к тем, за
кем бегают, и звенят тоненьким захлебывающимся лаем об их славе; как крысы,
они питаются тем, что перепадает от властителей их душ.
Помню одну переводчицу, пожилую девицу, маленькую, всегда исключи¬
тельно молодо, смешно-кокетливо одетую; она была «литературной дамой» при
художнике-писателе Н. Н. Каразине, и, когда приходилось приглашать Каразина
для иллюстраций, рекомендовали обратиться сначала к ней.
—	Без нее ничего не выйдет, — говорили знатоки.
Вот шум, лепет, сдержанный смех, выспренние восторги, ахи, охи, и рой дам
вводит под руки пожилого плотного человека с обстриженными ежом седыми
волосами и некрасивым лицом, на котором поблескивают маленькие умные
и зоркие глаза. На губах слегка презрительная улыбка.
Его ведут или как расслабленного, или как архиерея, хотя он, видимо, еще
очень крепок и может вполне обходиться без посторонней помощи.
Жены-мироносицы щебечут вокруг без умолку, ласкают писателя глазами,
улыбками, подобострастными словами:
—	Ах, боже мой, здесь тесно... вас толкнули...
—	Сюда, сюда, Николай Семенович наш дорогой. Здесь вам приготовлено
удобное кресло...
—	Александра Николаевна, позаботились ли вы, чтобы Николаю Семеновичу
был готов крепкий чай?
Жены-мироносицы, конечно, знают все привычки и вкусы своих знаменито¬
стей: и сколько стаканов пьет он и сколько глотков делает в один присест, какие
перья употреблял, когда писал такую-то статью, и даже сколько их переменил
за время ее написания, к какому мылу он привык и даже какой толщины сыр
режет на тартинку, — чего-чего только они не знают!
505

А. АЛТАЕВ
Россия мемуарах
Такие жены-мироносицы имелись почти у всех знаменитостей: ученых,
докторов, адвокатов, общественных деятелей.
У профессора Лесгафта была собачка-мопсик Татарка, и его ученицы стали
охотиться за щенками-мопсиками, чтобы завести их наперекор всем неудоб¬
ствам: тесноте квартиры, неудовольствию квартирных хозяек и т. п. Лесгафт
имел привычку опускать характерным движением голову и, глядя немного ис¬
подлобья, приправлять свою образную речь часто повторяющимися словами:
«следовательно-с, здесь» и «прибавочный раздражитель», и ученицы старались
насытить свою речь этими «прибавочными раздражителями».
Жены-мироносицы в своем усердии поминутно что-то спрашивали у Алек¬
сандры Николаевны из сервировки чая, а у нее в ту пору дела были очень не¬
важны. Она жаловалась, что не свести концы с концами. Коммерческий расчет
был ей чужд, а конторские книги она вела очень своеобразно.
Вагнер1 принес ей из конторы записи, в которых никак не мог разобраться.
Он говорил:
—	Тут рядом с типографией записаны ботинки Верочке2 и починка часов.
А здесь вот — иллюстрации, клише и билеты в театр. И подведен общий баланс.
Она машет руками:
—	Ах, я потом разберусь!
А потом выходила путаница, и владелица «предприятия» нуждалась в самом
необходимом.
В этот день она собрала все, что могла, стараясь получше принять гостя.
Одна из дам нашептывала:
—	Вспомните, как принимают Вержбиловича. Когда он играет, возле него
всегда стоит бутылка коньяку; он пьет и играет, и так выпьет всю бутылку.
И чем больше пьет, тем лучше играет.
Александра Николаевна полувиновато, полунасмешливо отвечала:
—	Но ведь Николай Семенович — не Вержбилович?
Наконец, Лесков благополучно посажен дамами в удобное кресло. В кресле —
как на троне. Кругом — неизменный штат. Александра Николаевна, которую
Лесков знал в юности3, с которой вел в течение нескольких лет проникнутую
глубоким чувством переписку, хлопочет по хозяйству. Зажигают свечи под
зелеными колпачками.
—	Тсс! — шепчут благоговейно дамы.
Все притихают. Александра Николаевна скромно примащивается к уголку стола.
Среди глубокой тишины слышно, как шуршат под пальцами Лескова страницы.
Он читает своего «Памфалона» — сказание о скоморохе, жизнь которого
среди отбросов общества оказалась более ценной, чем жизнь «праведника»-
столпника, простоявшего много лет под морозом, дождем и солнцепеком ради
убиения плоти4.
506

МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н. С. ЛЕСКОВЫМ
Россия
в мемуарах
Сказание, написанное так, как только Лесков умел писать, произвело на меня
сильное впечатление. Но все отравляли восклицания:
—	Замечательно!
—	Великий мастер!
—	Вы чувствуете? Чувствуете? Главное, надо почувствовать.
—	Ах, что и говорить: неподражаемо!
Эти пошлости как бы рикошетом отлетали к Лескову и ложились на него,
без вины виноватого, неприятным налетом. Лесков, безуспешно пытавшийся
охладить серьезными и короткими, даже несколько резкими замечаниями пыл
своих поклонниц и туман лести, начинал, помимо воли, казаться напыщенным,
самовлюбленным, безапелляционным. Было и досадно и как-то стыдно.
—	Достаточно ли крепок чай?
—	Николай Семенович, достаточно ли сладок чай? Какого вам положить
варенья? Налить коньяку?
—	Подвиньте Николаю Семеновичу красного вина...
От этой трескотни болели уши.
Я покинула милую квартиру на Сергиевской с досадой.
С С Гусев
МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н. С. ЛЕСКОВЫМ
В августе 1894 г. в петербургском газетном мире произошло некоторое маленькое
событие: газету «Русская жизнь» покинул весь состав редакции. Ушел фактический
редактор М. Л. Песис, фельетонист Ф. Ф. Трозинер, редактор провинциального
отдела Н. К. Никифоров, передовик Н. А. Крылов и я, нижеподписавшийся,
бывший редактором беллетристического отдела, воскресным фельетонистом,
провинциальным обозревателем и автором маленьких злободневных заметок.
Принимая в соображение, что «Русская жизнь» получила известность в пуб¬
лике именно при упомянутом составе сотрудников, наш уход возбудил много
слухов и разговоров. Да он и был интересен — по тем подробностям, которыми
сопровождался. Но об этом — в другой раз. В настоящем случае я упомянул
о катастрофе «Русской жизни» только потому, что она послужила причиной
и поводом к моему знакомству с Н. С. Лесковым и к той переписке, которая
между нами завязалась.
Началось с того, что я получил от Лескова следующее письмо, помеченное
шестым числом сентября 1894 г.:
507

С. С. ГУСЕВ
Россия мемуарах
Милостивый государь Сергей Сергеевич! Я всегда читал ваши фельетоны
в «Р[усской] ж[изни]» и ценю их доброе и полезное значение. Теперь я инте¬
ресуюсь тем, где вы станете писать, и хотел бы знать: имеете ли вы готовое
место и не было ли бы пригодно для вас, если бы я попробовал доставить вам
приглашение из «Русской мысли», где ваше дарование и настроение нашли бы
себя в удобном положении? Пожалуйста, не обидьтесь этими моими вопросами,
которые истекают из моего сочувствия к тому, чему служит ваша работа. Про¬
шу вас ответить.
Ваш покорный слуга Николай Лесков.
Никакого «готового места» у меня не было, и где я буду писать — я этого не знал.
Отказываясь от работы в «Р[усской] ж[изни]», я сейчас же очутился в затруд¬
нительном финансовом положении, и через неделю после ухода из «Русской
жизни» должен был уже закладывать в ломбарды все, что только можно было
заложить. В этих обстоятельствах письмо Лескова, конечно, не только не обидело
меня, но тронуло несказанно. Он один, кроме сочувствия, предложил и.нечто
еще более ценное — готовность на самом деле помочь своему брату-писателю,
очутившемуся в затруднительном положении. Доброе сердце покойного под¬
сказало ему, что слов тут мало.
В тот же день я отвечал Лескову1, и сейчас же, от 7 сентября, получил от
него второе письмо:
Вы правы: повидаться и переговорить очень нелишне, тем более, что я сегодня
получил письмо из Москвы и завтра (8) вечером хочу им ответить. Там я и при¬
бавил бы то, что придумаем. Очень возможно, что из этого выйдет для вас
что-нибудь пригодное.
Я бываю дома до 2 с утра и после 6 час. вечера. Пожалуйте, когда Вам угодно,
но лучше не откладывая, так как я должен писать в Москву завтра.
Для журнала, по моему мнению, вы можете исполнять работы очень по¬
лезные; но я боюсь, что в «Р[усской] м[ысли]» не знакомы с вашими взглядами
и способностями, которые им очень к масти. Им надо это рассказать и показать.
Одним словом, в самом деле, побывайте ко мне поскорее.
Образ действий вашей коллегии с П[о]р[оховщико]вым (издателем] «Рус¬
ской жизни») я не одобряю. Это молодо, и слабо, и ненужно... Очень жаль, что
это так сделали...
Искренно вам преданный Лесков.
Р. S. Так как вечером кто-нибудь заходит, то лучше (если можно) пожалуйте
до 2 часов 8 сентября.
До двух часов я быть у Лескова не мог, потому что слишком поздно получил
его письмо, но в назначенный день, 8 сентября, вечером, я приехал к нему в его
508

МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н. С. ЛЕСКОВЫМ
Россия
S5
в мемуарах
квартиру (№ 4) на Фурштатской, в д. № 50. Под воротами направо подъезд вел
прямо к нему, в первый этаж дома.
Оригинальная обстановка его кабинета много раз была описываема, и мне
нет надобности на ней останавливаться. Да и сам ее хозяин был значительно
интереснее ее. Передо мной был человек, общественная и литературная эволю¬
ция которого прошла не только в противоречии с общими законами перемен
окраски, но и прямо наоборот — шиворот навыворот. Обыкновенно бывает
так: юношеские либеральные увлечения, отрезвление от них и в конце концов
не только успокоение, но и вражда и ненависть к тем идеалам, которыми был
жив когда-то. Лесков был вне правил. Он начал службой реакции и естественно
и постепенно перешел в лагерь либералов и тогдашней пришибленной, само
собою, оппозиции. Кто может предвидеть шутки судьбы? У нас из политических
эмигрантов, в роде Кельсиева или Тихомирова, выходили мракобесы... И что
интересно: наиболее талантливые произведения Лескова принадлежат к по¬
следнему периоду его литературной деятельности. Когда он служил мертвым
идеалам, его работы производили только литературный скандал. С поворотом
его на иную дорогу — расцвел его талант. Его «Мелочи архиерейской жизни»
обратили на него серьезное внимание и публики, и критики. Его «Ожидация»2
составила ему прочное литературное имя, и со времени появления этого рассказа
у нас не появлялось более яркой характеристики отечественного чудотворства.
Для тех годов это было очень значительное политическое явление. Святоше¬
ство вместо святости, церковная ложь вместо христианской правды и суеверие
вместо истинной правды — вот те начала, которые должны были лечь в основу
качающегося государственного строя, чтобы он не развалился. Притворная
набожность вверху, чтобы укрепить веру в божественное предопределение
внизу, — вот средство к укреплению государственных устоев. И Лесков, кото¬
рый являлся столь ярым противником 60-х годов, талантливо, открещиваясь от
своего прошлого, высмеял эти тупые усилия мракобесов в своей «Ожидации»,
напечатанной в «Вестнике Европы». Он не только порвал с своим прошлым,
но и показал тут, как он всегда был искренен и правдив. У него была чуткая
душа, и Лесков не страдал лживою стыдливостью, чтобы всенародно при¬
знаться в этом.
Он по этому одному был симпатичен.
Я у него не застал никого, и нашей беседе никто не помешал. Сначала она
была чисто деловая — ю моем сотрудничестве в «Русской мысли». Лесков, между
прочим, спросил меня» имею ли я тему для первого дебюта в журнале. Я об этом
уже думал и остановится на приказах и обязательных постановлениях петер¬
бургского градоначальника, предусматривающих все мелочи и подробности
обывательской жизни ш опекающих не только общественную, но и частную жизнь.
509

С. С. ГУСЕВ
Россия
в мемуарах
Лесков отнесся сочувственно к этому моему намерению, но выразил опасение,
сумею ли я обойти придирчивость цензуры. Но так как я в этом отношении
был достаточно обстрелянным волком, то в конце концов мы порешили, что
я пройду через опасные рифы. Он сегодня же хотел написать обо мне в Москву,
после чего я должен был ждать приглашения от редакции3.
Затем разговор перешел вообще на литературу и повременную печать.
Я рассказывал о своей работе в провинциальных газетах, которой я отдал свои
лучшие, молодые силы, а Лесков много говорил о Л. Н. Толстом, которого был
искренним почитателем. По его словам, как раз на днях он получил от него
из Ясной Поляны радостное, торжествующее письмо. В нем Толстой сообщал
Лескову о том, как порадовала его дочь, Татьяна Львовна: она доставшуюся ей
по разделу землю отдала крестьянам4. И Лесков с восторгом отзывался об этой
девушке, нелицемерной последовательнице учения своего отца. Потом беседа
перешла на скептицизм в обществе и литературе, и Лесков, скептический ум
которого так ярко блещет в его произведениях, находил такое литературное
направление имеющим и благую цель, и благие результаты. В беспросветной
мгле русского существования скептицизм — законное детище действительности,
и если он ее разъедает кислотой своих безотрадных взглядов, то делает этим
доброе дело, разрушая то, что и должно быть разрушено. Сообразно особен¬
ностям своего таланта, пусть каждый писатель высмеивает, вышучивает, бичует
наш быт, условия нашей жизни и ее опекунов, — это не даст фальшивому само¬
довольству забрать в свои руки наши души. Сегодняшний скептицизм завтра
переродится в недовольство, а недовольство — предтеча конституции... А она
одна, по мнению покойного, могла бы возродить Россию.
— Не на чиновников же рассчитывать! — сказал Лесков.
Сам он, кстати сказать, был тогда членом совета министра народного
просвещения5.
Тут же Лесков перешел к книге генерала Риттиха, названия которой я те¬
перь не помню, но которая — это осталось в моей памяти — была посвящена
критике нашей армии.
Само собой, книга стала запретной6. Автор, за десять лет до японской войны,
предостерегал правительство, что армия наша никуда не годится, а особенно —
ее офицерский состав. Лесков советовал мне написать об этой книге и обещал
ее мне достать.
Я незаметно пробыл у него часов до десяти.
19 сентября Лесков прислал мне несколько строк:
Сейчас получил благоприятный для вас ответ из «Русской мысли». Не потрудитесь
ли еще раз повидаться? На переписке эти дела неудобны.
510

МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н.С. ЛЕСКОВЫМ
Россия
9*
мемуарах
Я был у него, и мы решили, что я должен подождать письма из редакции
лично ко мне, а его все не было. Потому, от 28 сентября, Лесков пишет мне:
Не смущайтесь и не обижайтесь: они всегда таковы в переписке со всеми. На том
их Москва стала. Тема ваша мне продолжает очень нравиться. Книгу генерала
Риттиха я для вас выпросил, и мне ее на сих днях обещали прислать. Ко вторнику
она, вероятно, и будет. На смирение себя я всегда соглашаюсь. Очень тяжело быть
виновником кары других людей.
Преданный вам Н. Лесков.
Тут требуют пояснения две последние фразы.
Речь идет о той же книге генерала Риттиха. Как я уже упомянул, предпола¬
галось, что я напишу о ней, но Лесков боялся, как бы журнал не постигла кара
в случае напечатания статьи. Однако опасения покойного были напрасны: статья,
правда, была написана, но она никогда не была прочитана никем, кроме нас двоих.
Наконец я получил и давно ожидаемое письмо из редакции «Русской мысли»,
от г. Гольцева. Он меня извещал, что октябрьская книга журнала у них уже вполне
составлена. Чем раньше я пришлю статью, которая пойдет в ноябре («надеюсь,
что она подойдет, а потому и пойдет»), тем, конечно, лучше...
А статья у меня уже была готова. Но прежде, чем отправить ее в Москву, я,
по просьбе Лескова, прочел ее ему, и он ее вполне одобрил. Нашел ее корректно
написанной, но в то же время злой и бьющей в цель. Было несколько рискован¬
ных выражений, но их возможно было исключить.
Однако, — увы! — статья в «Русской мысли» не прошла... «к сожалению
редакции».
И Лесков в своих стараниях помочь мне в моем затруднительном положении
оказался на точке преткновения. Работы у меня по-прежнему никакой не было,
С «Русской мыслью» вышла эта незадача, еще ничего придумать было нельзя.
Я так нуждался, что пришлось обратиться к помощи Литературного фонда.
Писать новую статью для московского журнала я не мог — физически не мог
под тем настроением, которое получилось после первой неудачи. Посылать
статью о книге генерала Риттиха означало лишь бесцельную трату на почтовые
марки. Что тут делать?..
Лесков не мог примириться с моей неудачей. От 24 октября 1894 г. он мне
Пишет:
Мне неприятно было узнать, что вы получили из Москвы дурное письмо,
и я завтра же делаю попытку разъяснить это и вас извещу. Наши редакции
имеют преотвратительную манеру, но таковы они все (курсив Лескова), без ис¬
ключения, и говорят, будто иначе они «не могут отвечать», потому что мотивы
511

С. С. ГУСЕВ
Россия
&
в мемуарах
ведут к пререканиям и (даже!) к скандалам. Вероятно, в этом есть доля истины.
Но, конечно, это все-таки противно, и я употреблю все средства, чтобы выяснить
ваши недоразумения.
Дальше он говорит:
Литературный фонд дал вам очень мало (кажется, сто рублей). Вам следовало
просить займа, а не пособия7. Но это уже кончено. Затруднения ваши такого
свойства, что для устранения их нужны не советы, а вещественные средства.
Тут трудно пособить, особенно сидя дома и почти никого не видя; но у меня
на сих днях был г. Коншин из «Биржевых ведомостей» и просил меня кое-что
сделать; а я ему сказал, что ничего обещать не могу, но что есть человек молодой
и свободный, который может отлично работать, и указал на вас. Он мне сказал,
что «они» вас очень желают, но что П. (г. Проппер) «боится». Мне думается, что
там были бы не прочь приобщить вас и при этом, конечно, устроить ваши дела,
на что есть масса комбинаций. Может быть, вы можете из этого что-нибудь из¬
влечь? Я думаю, например, что прямое объяснение улаживает дела подобного
рода; а вам можно бы поработать там, только под псевдонимом.
Искренно преданный вам Н. Лесков.
По поводу этого письма мне еще пришлось увидеться с Лесковым. Мы говорили
по тому поводу, что мне вовсе не хочется идти к г. Пропперу, который меня «бо¬
ится», и комбинировали возможность снова вернуться в «Русскую жизнь»: меня
опять звали туда. В то время я уже понимал, что в инициаторе редакционного
конфликта, М. Л. Песисе, всего менее действовали общие литературные этические
требования, а редакционные разногласия он лишь взял базой, чтобы сохранить
свое положение; но тем не менее раз принятому решению я не мог изменить.
И на эту тему разговоры у меня с Лесковым были очень продолжительны. Он
признавал, что я попал в фальшивое положение, но что я прав в своей точке
зрения. Г. Песис был не столько журналист, сколько делец, но тогда еще мы не зна¬
ли, что М. Л. Песис обратится в заурядного гешефтмахера, сыграет этакую роль
в компании «Надежда», приобретет себе капиталы и дома... Лесков утверждал
меня в мысли, что, помимо всех прочих соображений, без г. Песиса мне нельзя
вернуться в «Русскую жизнь» и потому, что он — идейный человек. Что я, по¬
рвав вместе с другими сотрудниками с «Русской жизнью», поступил «молодо,
слабо и ненужно» — это само собой; но раз так вышло — пусть так и будет.
Относительно «Биржевых ведомостей» Лесков меня тоже не убедил.
На этом мое знакомство с покойным писателем и окончилось. Я вскоре полу¬
чил приглашение от «Самарской газеты» и выехал туда, чтобы работать вместе
с неизвестным тогда никому М. Горьким. А Лескова мне не пришлось больше
видеть: он умер в начале 1895 г. И случилось так: в этом году, вступив в кассу
взаимопомощи литераторов и ученых, я первый взнос кассе сделал за Лескова.

Л. И. Весепытская
ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
С Лесковым, как и со многими другими писателями меня познакомила Любовь
Яковлевна Гуревич, издательница «Северного вестника». Осенью 1892 г. ко мне
приехала эта молодая особа, рассказала мне о своем журнале, принятом ею от
Евреиновой, о его задачах и направлении и просила что-нибудь написать для
них. Я взялась перевести им с французского воспоминания Смирновой1. Мы
стали часто видеться, подружились и сблизились.
—	А знаете, кто к вам собирается? — как-то сказала мне Любовь Яковлев¬
на: — Ваш сосед и почитатель.
—	Кто такой?
—	Лесков.
—	Ого...
—	Да, он живет тут, совсем близко, в двух шагах от вас. Я сейчас к вам от
него, прошла двором с Фурштадтской на Сергиевскую. Я ему дала ваш адрес,
и он сказал, что непременно пойдет к вам.
Я сказала моей матери и отчиму2, у которых я жила, что ко мне придет
Лесков. Они были польщены вниманием талантливого беллетриста, которого
охотно читали, и стали ждать его, припоминая и «Соборян», и «Островитян»,
и «На ножах», и «Некуда».
Однако Лесков к нам не шел, а Любовь Яковлевна при новой встрече
сказала мне:
—	Лесков-то, бедный, болен. У него грудная жаба. Мучительные припадки.
Теперь он уже встал, а то было совсем плохо. И представьте: в жару, больной,
написал-таки для «Северного вестника». — И Любовь Яковлевна принялась
с увлечением рассказывать о том, как сочувственно и благосклонно относятся
к ее журналу и Лесков, и сам Толстой. Лесков ведь теперь преклоняется перед
Толстым. Он сильно заинтересован его учением и его последователями.
На следующее утро я прошла двором на Фурштадтскую, отыскала за воротами
зеленую дверь квартиры Лескова и позвонила. Мне отворила дверь горничная,
попросившая пройти в кабинет и там подождать. Он сейчас выйдет; она доложит.
Я вошла в комнату, которая сразу показалась мне похожей на Лескова. Пестрая,
яркая, своеобразная. Два окна на улицу. На одном из них клетка с птицей, звонко
заливающейся веселыми трелями. Мерно тикают часы. Их что-то много и, тикая,
они переговариваются между собой. Сажусь на пеструю оттоманку. Вспомина¬
ются мне чьи-то слова, чуть ли не из «Некуда», о том, что человеческое жилище
513

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия мемуарах
всегда выражает собой характер его обитателя3. Осмотревшись в жилье людей
мало знакомых, чуткий человек по неуловимым мелочам обстановки чувствует,
что здесь преобладает: любовь или вражда, согласие или свары, радушие или
скупость. Из соседней комнаты, тихо приотворив дверь, вышли две лохматые
белые собачки: одна старая, подслеповатая, другая молоденькая и резвая. По¬
вертевшись у моих ног, они вскочили на оттоманку и, свернувшись клубочком,
улеглись возле меня. Я оглядывала комнату. И казалось мне, что стены ее говорят:
«Пожито, попито, поработано, почитано, пописано. Пора и отдохнуть». И часы
всякого вида и размера мирно поддакивали: «Да, пора, пора, пора...» А птица
в клетке задорно и резко кричала: «Повоюем еще, черт возьми...»4
Я оглядывала комнату. Посередине ее стоял большой письменный стол,
на котором в безупречном порядке были разложены рукописи, тетради, книги
и письменные принадлежности. На стене, за спиной сидящего за большим столом,
среди картин и портретов висело узкое и длинное, совершенно необыкновенное,
видимо старинное, изображение Божьей матери.
У противоположной стены, поближе к окнам, стоял другой письменный стол,
поменьше и попроще. Сразу было видно, что это любимый уголок хозяина. Над
столом висело изображение Христа, тоже старинного письма. Книг здесь было
меньше, чем на большом столе. Справа лежали два Евангелия, слева Платон,
Марк Аврелий и Спиноза.
Дверь наконец отворилась. Вошел пожилой довольно тучный человек, не со¬
всем еще поседевший, с выразительным умным лицом и живым неспокойным
взглядом. Он был в домашней блузе из светло-серой фланели с лиловыми по¬
лосками. Блуза была не рабочая и не толстовская, а своя, лесковская.
Я сказала ему:
—	Услыхав от Любовь Яковлевны, что вы очень любите Льва Толстого и что
вы похварываете, я пришла навестить вас.
Он молча поклонился, сел в кресло у стола и произнес с расстановкой:
—	Вы меня извините... Такая подлая болезнь... Иногда мне трудно говорить.
Это сейчас пройдет.
Я хотела извиниться и уйти, но он знаком попросил меня не вставать с от¬
томанки и, открыв ящик стола, стал перебирать там бумаги.
Вынув записную книжку, он показал мне мой адрес.
—	Видите? Я к вам собирался. И рад познакомиться с вами.
Потом, отдохнув и отдышавшись, он заговорил о Толстом.
—	Великий человек. Сила, смелость, мощь и глубина. Вы знаете, услыхав о моей
болезни, он хотел приехать ко мне. Я бы этого не вынес. Мне волнение вредно.
Лесков не так давно побывал в Ясной Поляне и был под ее обаянием5. Софья
Андреевна ему нравилась. Он говорил: «Она нам сохранила его. Мы должны
514

ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
быть ей благодарны». Из дочерей Татьяна нравилась ему больше, чем младшая,
Мария. Татьяна проще, понятнее. А Марии Николай Семенович боится. Ему
хочется сказать ей: «Выди от меня. Я человек грешный»6.
Я уже несколько раз порывалась встать и уйти, но Николай Семенович
удерживал меня и для того, чтобы поговорить о последних книжках журналов.
Он совсем перестал задыхаться и говорил без затруднений. Мы виделись
впервые, но нам казалось, что мы старые знакомые и продолжаем давно нача¬
тые разговоры. От текущей литературы мы перешли к покойникам: помянули
Гончарова, Салтыкова, Мельникова-Печерского, Писемского. Последнего Лесков
близко знал и вспоминал его с большой приязнью и с веселой улыбкой.
В заключение Николай Семенович заявил, что как только поправится, он
придет ко мне. Он заранее извинялся в том, что придет в русском платье. Ничего
другого надеть он не может. Боль сердца не допускает к нему никакого плотного
прикосновения. Притом свой последний фрак он давно подарил знакомому лакею.
Так я познакомилась с автором «Чертогона» и «Запечатленного ангела». Ин¬
терес к литературе и благоговейное отношение к личности Льва Толстого сразу
сблизили нас. Познакомились мы в январе 1893 г.
Николай Семенович жил в то время на Фурштадтской, с девятилетней вос¬
питанницей Варей7, посещавшей Анненскую школу, с горничной Еленой и старой
стряпухой Пашеттой, с двумя белыми собачками и звонкоголосой птицей.
Это была его семья в настоящем — обстановка, к которой он привык и в ко¬
торой он чувствовал себя недурно. В прошлом у него была другая семья: была
жена, которая сошла с ума, дочь, сын взрослый и женатый, брат, племянники
и племянницы. Ближайшие родные его жили в Киеве. В Петербурге же его
навещали: супруги Макшеевы (племянница8 с мужем), супруги Борхсениус
(муж-доктор внимательно следил за состоянием здоровья Николая Семено¬
вича и за его леченьем, жена Екатерина Иринеевна баловала Николая Семе¬
новича подарками в виде варенья, фруктов и деревенских запасов), супруги
Хирьяковы, Александр Модестович и Ефросинья Дмитриевна, примкнувшие
к толстовцам и перезнакомившиеся почти со всеми «простыми» и «темны¬
ми», Анатолий Иванович Фаресов, литератор и специалист по составлению
некрологов, и Виктор Петрович Протекинский, добрейший человек, охотно
исполнявший всякое поручение Николая Семеновича. На его обязанности,
добровольно на себя взятой, было дежурить при больном и оберегать его от
слишком назойливых посетителей9. Все вышеупомянутые лица были искренно
расположены к Лескову, заботились о его здоровье и охотно исполняли его
поручения. О ближайших родных своих он редко упоминал. Они литературой
не занимались, а он охотнее всего говорил о литературе. Он познакомил меня
со своими друзьями, я его — с моими. Виделись мы с ним не часто, но почти
515

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия\^в мемуарах
ежедневно обменивались книгами, которые нам нравились. Варя или Елена
приносили мне книги и сопровождавшие их записки, которых накопилось
у меня много. Не все сохранились. Привожу уцелевшие.
11 января 1893 г., Петербург10.
От всего сердца благодарю Вас, Лидия Ивановна, что Вы меня навестили. Это
очень [мило с Вашей стороны и глубоко] меня тронуло и обрадовало как за себя,
так и за Вас и за род человеческий, которому нужны люди с жизнеспособными
сердцами. Потом мне досадно, что я совсем не мог говорить [с Вами], и я боюсь,
что Вы не скоро зайдете ко мне во второй раз. Пожалуйста, знайте, что я чувствую
сильное сродство с Вами и имею духовную потребность Вас знать и иметь с Вами
умственное общение. Если Вам не тяжело подарить мне иногда часок Вашего
времени, — пожалуйста, навестите меня и знайте, что для меня с Вами приходит
интерес к жизни и радость от встречи с разумением жизни. «Мимочкой» я [ко¬
нечно,] занят оч[ень] сильно и [очень] интересуюсь знать: какими сторонами Вы
ее теперь поворачиваете к солнцу, но я не думал давать Вам советов...11Я просто
очень заинтересован. Читать до отделки своих работ никогда не следует, но про¬
сматривать отделанное с тем, в ком есть понимание дела, — оч[ень] хорошо. Любой
художник Вам скажет, что собственный глаз иногда (и даже часто) «засмотри-
вается» и не замечает, где есть что-то, требующее пополнения или облегчения.
Иметь перед собою толкового12 слушателя — не значит подвергать себя опасности
«перестать быть собою». Л. Н. читал свои вещи по рукописи, и Гоголь и Тургенев
делали то же. «Мимочка» есть мастерское произведение, но ведь Ваве на Кавказе
надо было положить какую-то черточку, которой не положено, вероятно, п[отому,]
ч[то] «глаз присмотрелся» [и не замечал]. Простолюдинов Вы описываете не так
смело и бойко, как светских людей, но няньки в беседке все таки превосходны,
а армянин с Катею не получили от Вас всего, [что им было нужно и] что Вы могли
им дать, вполне оставаясь «сама собою». — Вам не чего бояться: у Вас ясный ум,
прекрасно настроенное чувство и большой талант.
Дружески Вам преданный
Н. Лесков
13 января 1893 г.
Благодарю вас за ответ и за обещание посещать меня, но скорблю, что вы
должно быть горды. Однако, я буду стараться не бояться этого, хотя вообще боюсь
людей гордых. Двойственность в человеке возможна, но глубочайшая суть его
всё-таки там, где его лучшие симпатии. «Где сокровище ваше, там и сердце ваше»13 * * * * * *.
О «Мимочке» я могу не говорить, но какое это лишение и зачем оно? Раз¬
ве мы кружева плетем, а не идем на дьяволов? Ведь у нас есть общая идея,
516

ПИСЬМА Н.С. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
в преданности которой есть наше «сродство», и вот о способах служить этой-то
самой идее и надо поговорить14. Какой ужас! Мучительная, проклятая сторона,
где ничто не объединяется, кроме элементов зла. Всё, желающее зла, сплачивается,
всё, любящее свет, сторонится от общения в деле. Лев Николаевич много сделал,
чтобы поставить это иначе, но боюсь, что с ним это направление и пройдет.
Однако я в моей жизни столько переволновался за литературу15 и так много
уже говорил о «Мимочке», что могу вам дать обещание более не говорить о ней.
[Я скажу на последях только одно: я хотел этой вещи занять такое место, что бы
она не только «нравилась» (как кружево), а что бы она «жгла сердца людей»16,
и Вы должны ее довести до этого. Простите.]
Вчера я написал Льву Николаевичу, что вы меня навестили, что я был этим
очень счастлив и что вы пришли ко мне, гак сказать, во имя него и стало быть
он как бы был среди нас17. [Я ведь Вам не сказал, что он хотел приехать ко мне...
Это меня оч[ень] взволновало, п[отому] ч[то] имело множество таких сложностей,
которых совсем не надо.]
Когда я здоров, я ухожу гулять в два часа. До двух работаю. В пять обедаю.
Потом весь вечер дома. Когда бы вы ни зашли, всегда буду этим очень обрадо¬
ван. Хотел бы знать: могу ли я прийти к вам, когда мне будет лучше? [Я боюсь
стеснить Вас своим визитом.]
Н.Л. 20 * * * * * *20 января 1893 г.
Письмо ваше прекрасно и дало мне прекрасное впечатление, за которое
благодарю вас. Подвижность вашей живой души приносит большую радость
за «сына человеческого». Белинский говорил о женщинах, едва ли представляя
себе лучшие образцы женского ума. Впрочем, он знал Жорж Занд. Послал бы
вам «критику богословия» Л. Н-ча18, да вы может быть пишете и отрывать вас
не надо. Я ее нашел, и она к вашим услугам. Вчера был у меня сын Льва Нико¬
лаевича, Лев Львович, только что приехавший из Москвы, и рассказывал о том,
как было принято мое извещение о встрече с вами. Льву второму очень хочется
свидеться с вами перед отъездом. Он придет ко мне проститься завтра, в два
часа. Я ему сказал, что извещу вас о его желании с вами встретиться, чтобы еще
ближе познакомить с вами отца по собственным личным впечатлениям. Думаю,
что вы не найдете ничего неудобного в том, чтобы познакомиться с сыном
любимого вами великого человека и нашего общего друга19. А скучать по вас
я склонен ежедневно.
Преданный вам Н. Лесков.
[Нельзя ли дать мне знать: придете Вы или нет? Это нужно для того, что бы
не было никого постороннего.]
517

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия
в мемуарах
26	января 1893 г.
Книги, которые вы хотите читать, при сем посылаю. «Критика», к сожалению,
очень дурно гектографирована. Зато можете держать экземпляр долго. Это очень
интересно. [Обхождение Ваше заприметил и помню. Вы его даже «потрогали за
волосы*, то есть спрашивали о его писательстве...20 Но в общем «все хорошо,
что хорошо кончится»21.] Вчера я получил письмо от Марьи Львовны, которая
пишет, что они все вами интересуются22. Я им немножко вас живописал, как умел.
[Л. Н. еще в Москве, но скоро уедет с М. Л.23 в Ясную Поляну и в Бегичевку.
Печально подносить лекарство,
Сидеть и думать про себя24,
слава Богу, ненужно; но я не знал, что Вы только с этими целями сошли ко мне...
Я думаю об общении проще: общение с себе подобными людьми есть «благо
человеку», и я высоко ценю это благо, как здоровый, так и больной.]
Книги Толстого я всегда и всем даю охотно, так как уважаю защищаемые
в них идеи и ненавижу ложь, которую они назначены рассеивать.
[Брать у меня эти книги совсем не значит «одолжаться». Пожалуйста, берите!
Когда мне будет лучше, я надеюсь придти к Вам, но забыл просить у Вас раз¬
решения придти в русском платье, т. к. я не могу надевать ни сертука, ни фрака
и последний давно подарил знакомому лакею. Боль сердца у меня не переносит
ни какого плотного прикосновения к груди.
Что такое Вы хотите сказать обо мне, — мне из Ваших слов не ясно. Я тоже
застенчив и неловок, но в старости стал это побеждать, т. к. это выражает большое
самолюбие, не расходящееся, впрочем, и с большою добротою, которую я в Вас
чувствую и ей верю.]
Преданный] вам Н. Лесков.
27	января 1893 г.
Я очень вам благодарен за то, что вы пришли ко мне познакомиться и дарите
меня вашей милой приязнью. Впечатления, которые я от вас получаю, превосходны,
и я ничем не в состоянии заплатить вам за это. (Вскочите и топните.) Толстым
я писал о вас ранее «инцидента»25, потому что вся семья хотела знать о вас, какая
вы есть. И это не пустое любопытство, а интерес к человеку, который хорошо
делает хорошее дело. Мы вас «прочитали» и в содержании одобрили и полюбили
вашу душу живую. А поступки интересуют уже для полноты впечатления. Описал
же я вас кратко, но старательно, и с большим к вам почтением и дружелюбием.
[Агафьи Тихоновны26 там нет, и «не по поступкам поступания»27 тоже, а на¬
писано хорошо, вот и всё. И все довольны, и] Вот и всё, и вам нечего просить:
не рассказывать... Толстым-то и можно всё рассказать, потому что там сами всё
говорят и притом всё понимают, следовательно всё могут простить и не осудить.
518

ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
S5
в мемуарах
Это ведь удивительное по простоте семейство. Конечно, в лице отца, двух до¬
черей и сына Льва28. Впрочем, я чту и графиню, которой «проходит душу меч»29.
О «Соборянах» говорите правду. Они вам ближе. Во всяком случае теперь
я бы не стал их писать и охотно написал бы «Записки расстриги», а может быть
еще напишу их30.
Клятвы разрешать, ножи благословлять, [отъем через силу освящать,]
браки разводить, детей закрепощать, [выдавать тайны;] держать языческий
обычай пожирания тела и крови, прощать обиды, сделанные другому, оказывать
протекцию у Создателя или проклинать и делать еще тысячи пошлостей и под¬
лостей, фальсифицировать все заповеди и просьбы «подвешенного [на кресте]
праведника» — вот что я хотел бы показать людям, а не Варнавкины кости.
Но это, небось, называется «толстовство», а то, нимало не сходное с учением
Христа, есть православие. Я и не спорю, когда его называют этим именем, но оно
не христианство.
Что, когда о нас дурно говорят, это заключает в себе нечто справедливое, —
это я тоже так думаю, как и вы, и тоже не сержусь. Но тот, кто говорит о нас
дурно, не располагает к себе наше сердце. Это уже непременно так. А я хочу,
чтобы вы считали меня тем, что я есть, — человеком, дружески вам преданным.
Пожалуйста, зайдите. Н. Л.
3 февраля 1893 г.
Уважаемый друг. Я хочу, чтобы вы позволили мне называть вас таким об¬
разом, потому что это отвечает тому, что вы для меня есть. Я вас уважаю (без
фраз) и питаю к вам самое братское дружество. И с вашей стороны чувствую
дружелюбие. Поручений уже нет. Но надобность поговорить с вами есть. Гуре¬
вич была вчера у меня. И вот томление духа. Как бы ей пособить? Подумайте.
Я уже более не могу ничего дать скоро; а дорого яичко к велику дню. Ах, и за¬
чем это люди всё на себя набирают! [Пораздумав долго и много, я нахожу, что
«М[имочка]-вдова» для четвертого этюда, м[ожет] б[ыть] и хорошо. Надо знать
груз, который покроет этот флаг; а это можете знать одна Вы. С общей же точки
зрения надо к этому произведению предъявлять такое требование, что бы эпопея
«щипаной курицы» имела в конце заключительное значение в ясной формуле,
вроде докончальной фразы в «Ревизоре»: «Чего смеетесь?., над собой смеетесь!..»
Вы это можете сделать и должны это сделать, — иначе «М[имочка]» будет «медь
звенящая»; а этого быть не должно. По этому я бы думал, что, дощипав ее до
хвоста, надо встать и всё перо с нее стряхнуть на головы тех, кому она теперь
«забавна»... Надо, что бы они увидали, что они ее уважали (ибо те, к[оторы]х
они уважают, ведь тоже из «Мимочек»). Тогда это будет «эпопея», а не «этюды», и
Имя твое пронесется в Элладе31.
519

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия мемуарах
Это-то меня и поставило в удивление: неужели Вы отдадите ей льготу
во вдовстве?! Она должна истерзать людей тем, что из нее же еще выйдет или
вождь, образец, пример и «тон».
Я думаю, что Вы меня понимаете и теперь уже более не обижаетесь за то,
что я люблю работу, которую Вы делаете, и хочу ей той полноты, в которой
она может оказывать полезное влияние на общество.] Очень благодарю вас,
что поручаете меня Христу. Это хорошо, и от вас это мне очень приятно. До
свиданья. Н. Л.
28	февраля 1893 г.
Очень сожалею, что вы меня не застали. Варя к вам заходила и не застала
вас дома, оставила32 оттиск вашего рассказа и адрес старшей Дементьевой. Она
в Петербурге, на Надеждинской, в доме № 36, кв. 17. — «Новенькая»33 оч[ень]
мила. От такой вещи нечего больше и требовать. Всё оч[ень] ласково, тепло
и умно. Есть места оч[ень] веселые, кот[орые] будут помниться (н[а]пр. «кто
будет резать за столом»). Пожалуйста, не забывайте дружески преданного Вам
Н. Лескова.
P.S.]
Расставшись с вами, я долго продумал о том, что говорил вам по поводу
моего одиночества, и нашел, что вы правы. Действительно, мне только так
кажется, что я мог бы быть счастлив в семье. На самом деле центр моих сим¬
патий всё ложился бы за чертами семейственности. Хуже это или лучше? Или
хорошо всё, что дано? Верно, так. Эпиктет понимал это, когда говорил: «Твое
дело — хорошо сыграть свою роль в сцене34 мира, а пьеса написана не тобой».
Зачем вы не хотите почитать мне «Мимочку»? Какое у вас ужасное самолюбие!
Н.Л.
3 марта 1893 г.
Я очень дурно делал, что просил вас о чтении, но я не знал вашей35 подо¬
зрительности и брал дело просто, по-мужски, как это делается. Сожалею об
этом и прошу меня простить. Много уже очень раз довелось мне просить у вас
извинения, но делать нечего: пожалуйста, простите.
Теперь здесь старик Ге — старый и умный друг Льва Николаевича, единого
духа с ним. Он хочет видеться и побеседовать с вами и просил меня попросить
вас повидаться с ним когда вам можно. Он пишет здесь картину. Я обещал ему
передать его просьбу вам, но за исполнение ее не ручался. Он хороший и очень
умный старик, [стоящий любви и уважения,] но поступайте как вы хотите. Пре¬
данный вам Н. Л.
520

ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
5
в мемуарах
8	марта 1893 г.
Лидия Ивановна! Я написал Николаю Николаевичу Ге, что 9 марта, на «жа¬
воронки»36, по Фурштадтской д. 50, кв. 4, к двенадцати часам у меня имеет быть
сервирован чай, к которому ожидаются «вы» и «он», о чем и сообщаю. Не за¬
будьте: 9-го, во вторник.
9	марта 1893 г.
Не позабудьте, что сегодня прилетают жаворонки. Мороз очень большой37,
а потому надевайте на себя самолюбие самое небольшое, какое у вас есть в гар¬
деробе, а большое оставьте висеть в шкапу до более естественного38 случая.
Чай для Ге (с маслинами) имеет быть сервирован к двенадцати часам. Тогда же
прилетят и жаворонки. Очень вас жду, мой милый и уважаемый друг. Должен
придти и Хирьяков, если он вернулся из Москвы.
29	марта 1893 г.
Я давно не имел прямой вести из дома Толстых, а потому и не знаю, где
кто из них теперь. Возможно, что Л. Н. и с ним одна из дочерей, или даже обе,
уже в Ясной Поляне. Городское празднование ужасно. Впрочем, оба адреса
действительны при всяком распределении семейства. Вся разница может за¬
ключаться только в одном дне промедления. Я бы, однако, теперь еще пред¬
почел адресовать в Москву. «Студент» очень хорош39. По этому очерку умный
редактор уже должен бы понять даровитость молодой писательницы. Гашет
и М. Леви сейчас бы сделали опыт закрепостить себе такое дарование. Наши
кулаки не додумались до этого и умеют только мозжить. [В художественном
отношении не нахожу ни одного замечания; а в корректурном два: 1) Мало-
российская фонетика не позволяет говорить и писать «изогнувся». Там говорят
и пишут «изогнувься».
Ганьзя рибко,
Ганьзя птычка,
Ганьзя цяця молодыця!
2) На 233 стр. карандашом поправлено «при этом». Выходит: «это уже удалось,
и при этом»... Не много ли «этих»?] Благодарю вас, что подарили Варе свою
фотографию. Мы рады вам и всему, что может вас напоминать.
Н.Л.
1 апреля 1893 г.
Трепещете вы от того, что вы уж очень самолюбивы, а на самом деле трепетать
вам вовсе нечего. Ужасная вы какая даже40!
521

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия
S5
в мемуарах
Елизавета Меркульевна Бем просит меня переслать с кем случится Льву
Николаевичу ее рисунок на его тему. Дело только в том, чтобы положить папку
на дно чемодана и не очень ее помять. Вы теперь едете: не возьмете ли эту па¬
почку? [А может это неуместно и обидно, — тогда простите меня.
Вот с кем надо неспроста говорить, а оглядываться, — это с Вами!]
Нынешний кусок Смирновой очень интересен, но Пушкина все-таки жаль.
1 июня 1893 г.
Уважаемая Л. И., у меня есть к вам просьба, к которой я прошу у вас снисхож¬
дения по человечеству и вразумительного слова. Не знаю, замечено вами или нет,
что в числе различных придирок ко мне со стороны критика Буренина им было
не раз выражено, что я усиливаюсь как бы равняться с Л. Н. Толстым41. [Так как Вы
читаете «Нов[ое] вр[емя]», то я думаю, что Вы этого не могли не видеть.] Ко всякой
клевете в печати я давно приучен, но эта клевета была мне все-таки чувствитель¬
на, так как мне не хотелось играть пошлой роли в отношении Льва Николаевича.
Но я понимал, что из уст Б[урени]на это не опасно. Он только и делает, что вы¬
искивает, чем бы человека обидеть, приписав ему что-либо пошлое и мало ему
свойственное. Желание выпирать42 себя до несравненной43 высоты он мог во мне
сочинить без всякого повода с моей стороны. Потому это меня и не беспокоило.
Никто из общих знакомых не замечал мне, что я стремлюсь в знаменитости и вы¬
равниваю себя по линии к Толстому. И я думал, что никто не может видеть во мне
того, чего во мне нет и чего я никогда не потерпел бы в себе. К утверждению меня
в этом еще более послужили неловкие, но искренние слова «Нов[ого] времени»,
что я «следую за Толстым». Это и правда. Я сказал и говорю, что я давно искал
того, чего он ищет; но я этого не находил, потому что свет мой слаб. Зато, когда
я увидел, что он нашел искомое, которое меня удовлетворило, я почувствовал,
что я уже не нуждаюсь в своем ничтожном свете, а иду за ним, и своего я ничего
не ищу и не показываюсь на вид, а вижу всё при свете его огромного светоча.
Никто и никогда не слыхал от меня иного, и Бог, имени которого я не назову
напрасно, видит, что я не ищу так называемой славы, которая мне и не дорога,
и не мила, и не нужна. Если было что-нибудь в этом недостойном роде, то это
было очень давно, и я с терзаньем вспоминаю, как это ужасно и стыдно, и я думаю,
что теперь этого во мне нет. Я даже был в этом уверен, но, вероятно, я ошибаюсь,
и во мне остается то самое, что я ненавижу [и чего я так избегаю, и чем ужасно
огорчен и смущен]. Открыли мне это — вы. Раз вы мне сказали: «Я боялась и вас,
но вы... извините: вы все-таки не Толстой».
Это меня ужасно смутило. Я подумал: «Что это? Зачем мне говорят, что я все-
таки не Толстой?» — Я ничего не мог сказать вам, а вы видели мое смущение
и прибавили, что я тоже что-то значу [«но не то, что Т[олстой]»]. Я [был поражен
522

ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
этими словами и] долго думал, что могло вызвать эти слова у умной, сердечной
женщины, которая пришла навестить меня больного? [Это уже не критик Б-н,
для которого не нужно ни чего, кроме внутренней, самодовлеющей злобы... Без
сомнения, должно же быть видно во мне что-то такое, что дает указания на мое
высокое мнение о себе и о желании равняться с Т[олсты]м? Это меня мучило дни
и ночи, и самым желательным объяснением я себе мог придумать, что, мож[ет]
б[ыть] у Вас есть привычка сказать человеку что ни будь колющее и досаждаю¬
щее... Мне стало думаться, что это возможно, и я успокоился за себя и думал
спросить Вас когда ни будь, — когда это будет удобно, что бы Вам не показалось
за обиду; а меж тем Вы предупредили меня, и в последнее наше свидание Вы
опять мне сказали, что бы я не думал о себе много... Это уже совершенно меня
смутило: что же это может значить?] Без сомнения, во мне есть что-то чрезвы¬
чайно противное, кидающееся в глаза своей претенциозностью. [И отчего же
мне ни кто этого не указал по-дружески, так, что бы я мог это в себе исправить;
а сам я этого не вижу и все так и буду носиться с этою мерзостию!..) Иначе,
конечно, вы не нашли бы никакой нужды напоминать мне о моей неважности,
а сделали это только по доброте и для моей пользы. Но [т. к. это мне все таки
непонятно, п[отому] ч[то]] я не вижу (хочу и не нахожу), в чем проступает [моя
мучительная и противная ошибка! Прошу Вас об этом горячо, искренно и усер¬
дно: это мне нужно «паче поста и молитв», ибо я не хочу раздражать и смущать
людей и затмевать последний свет в собственных глазах моих] наружу мой грех.
Поступите со мной по человечеству, как христианка. Скажите, в чем грех мой,
которым я вызвал у вас слово. Умоляю вас не забывать, что состояние моей души
мучительное. Иначе бы я не стал писать вам этого письма.
Преданный вам Н. Л.
8 июня 1893 г.
Уважаемая Лидия Ивановна! Надо начинать с того, что «хвалиться своими
чувствами», и я надеюсь иметь на этот раз все преимущества перед вами, ибо
мне несравненно легче любить и уважать вас, чем вам питать те же чувства
ко мне. И я хорошо и полно пользуюсь выгодами моего положения, уважаю
в вас то, что мне кажется прекрасным, и люблю вас так, как мог бы любить
ангела — существо, которое много меня чище, выше и откровеннее44 Богу.
Чувство это мне дорого и полезно, ибо я знаю, что вы любите добро, а зло
не может уживаться с вами. Во мне же любить нечего [а уважать и того менее:]
я человек грубый и глубоко падший, но не спокойно пребывающий на дне
своей ямы. Лучшего во мне ничего нет, а за это уважать нельзя. Когда вы меня
перекрестили, а я с благодарностью и уважением поцеловал вашу руку, как
руку сестры, матери, христианки или ангела, я принял от вас благословение как
523

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия мемуарах
дитя, а надлежало бы, чтобы вы прежде приняли на себя бремя моих грехов,
выслушали бы мою исповедь и тогда бы подняли руку, чтобы благословить меня.
Лев Николаевич иногда так исповедуется перед теми, к кому позовет дух, и это
прекрасно, но я думаю, что если бы я мог сказать вам, как я гадко жил, то вы
быть может и не перекрестили бы меня, а осудили бы на эпитимию, которой
я не в состоянии еще исполнить, и тогда мне было бы еще тяжелее. Так вы, по¬
жалуйста, не говорите, что вы меня «уважаете» и не кидайте мне камня, когда
я прошу у вас хлеба. Я вас прошу указать мне мой скрытый порок, вызывающий
у людей известное проявление справедливого негодования, а вы мне пишете,
чтобы я не обижался и что я когда-то сам говорил о Толстом с восхищением.
Ну, что это за пустяки! Я нимало и ни за что на вас не обижался, а Толстой для
меня моя святыня на земле, «священник Бога живого, облекающийся правдою».
Неужели вам опять показалось, что я могу к нему45 ревновать и желать сам при
нем что-нибудь значить? Он просветил меня; я обязан ему более чем покоем
земной жизни, а благодеяние его удивительного ума открыло мне путь в жизни
без конца — путь, в котором я путался и непременно запутался бы, а вы думаете,
что меня можно обидеть, сказав мне: «а вы, однако, не Толстой». Я не только
«однако не Толстой», но я совсем не близок к нему, но его разумение мне по¬
нятно: я нашел в нем толк и смысл, в нем успокоился и свой фонаришко бросил.
Я вижу яркий маяк и знаю чего держаться [а если не управлю, то это уже не от
недостатка света, а от немощей глаз и рук моих. Недостатки, любя человека, надо
ему их указывать любовно, и Вы мне раз указали одну мою ошибку, и я сейчас же
ее почувствовал и решил ее оставить, и мне это было отрадно и полезно; другую
Вы даже не высказали (портрет монаха), но я сам при Вас ощутил, что это дурно,
и застыдился Вас и опять себя исправил. Так действует любовь, и я не боюсь
говорить Вам, что Вас я люблю и уважаю очень, «как ангела», а Ваше самолюбие
считаю чертовским, и оно мне «преогорчевает». Это гниль на хорошем плоде.
Что же Вы не хотите сказать: чем я раздражал Вашу этику и эстетику и за что Вы
давали мне «ассаже»? Не сказал же я Вам: «а вы, однако, не Сталь», или «вы еще
не Жорж Санд»... Я Вам этого не сказал, п. ч. в Вас нет ни какой фанфаронады,
а во мне она, без сомнения, есть! И Вы ее видите и правильно гнушаетесь ею,
но указать на нее мне не хотите... Такова Ваша любовь ко мне, мой жестокий
ангел! Проясните лицо свое и обличите меня, что бы я не таскал на себе «своего
эфиопа».] — Место, где я живу, прекрасно, и моя маленькая дача превосходна.
Тишина невозмутимая и «лес — в небо дыра!»46 Если бы вы приехали одна
или с Любовью Як[овлевной] Гуревич, я помещу вас удобно и буду вам очень
рад. В конце июня или начале июля хочет приехать Меньшиков, но если бы вы
и съехались, это меня нимало не затруднило бы, так как в двух минутах от меня
есть комната в салоне, на самом берегу моря. От Татьяны Львовны и я получил
524

ПИСЬМА Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
мемуарах
письмо, в котором между прочим писано о прекрасном впечатлении, которое вы
произвели на Льва Николаевича. На письмах мне довольно писать Меррекюль,
Лескову... (Не скажите: «а вы, однако, не Гумбольдт»: Но ведь тому писали:
«в Европу». А мне только «в Меррекюль».) Преданный вам Н. Л.
9 июня 1893 г.
Сейчас (10 часов утра) получил ваше письмо от 7-го июня. Как вам не стыд¬
но говорить о том, будто вы меня обидели. Разве я вам это писал? Я хотел
знать, почему и зачем люди совсем несходного нрава преследуют меня тем, что
я «однако не Толстой». Что же нибудь такое есть!.. Вот это я и хотел бы знать,
и вы это знаете, но не хотите мне сказать по чувству какого-то ложного ко
мне сострадания и снисхождения, а я через это всё остаюсь во тьме и таскаю
на себе своего эфиопа, и мне это тяжело, досадно и противно. А вы, продолжая
давать мне камень вместо хлеба, извиняетесь и говорите о «прощении» с моей
стороны. [Или я ошибаюсь в Вашей доброте и искренности (чего я не думаю),
или же верно то, что «у самых умных людей в голове всегда что ни будь в бес¬
порядке».] Вы очень умны, и потому общение с вами очень полезно и приятно
(я чрезвычайно люблю сильные женские умы, составляющие не малую ред¬
кость), но по самолюбию своему, налагающему печать на ваше мышление, вы
беспрестанно склоняетесь думать, что все имеют такую же «содранную» кожу,
что их надо поскорее смазать самаритянским елеем и главное сдать на тракте
гостинику47. А это совсем не так. Я дорожу встречей с вами в вечности нашего
бытия и хочу от вас пользы душе моей, так как всё духовное существо ваше
мне симпатично, дух мой чувствует ваше превосходство и желает послушать
вашей дружбы. Говорите мне о том, что во мне дурно, помогите мне исправиться,
а не поливайте меня бальзамом вашего снисхождения [за которым я могу подраз¬
умевать, что Вы мне не верите и не относитесь ко мне с должной серьезностью,
как к брату, которому уже осталось мало времени для того, что бы выправлять
свои кривизны. Церковная вера часто дает возможность такому равнодушию
ютиться в сердце прекрасных людей рядом с любовью к Богу. Это одна из
ужасностей этого культа. Но на этом мы не приходим к соглашению и «для
того оставим сие философам». В итоге остается то, что я на Вас не обижался
и не обижаюсь, а Вы не хотите сказать мне: за что мне следует напоминать, что
я, «однако, не Т[олст]ой»? Язву-то свою оссиную в меня впустили, а серьезно
помочь не хочется, и выходит «дама», а не «сестра Лида» (в старом христианском
романе). Жалею, что Вы еще так практически робки и бессильны, но ни чего
не могу говорить о «прощении». Бог всё простит, а также и поп может всё про¬
стить и за небольшую плату: ему ведь это недорого стоит и чужой души не жалко.
Затем об этом кончено! — «Шурочку» я прочел два раза и, себе не поверив, дал
525

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия мемуарах
прочесть толковитому человеку48. По-моему, это — первоучина49, и притом ничем
не выдающаяся и не дающая даже намека на талантливость автора. Особенно
поражает несоразмерность в архитектонике и неясность (тусклость) идеи. Со¬
бираются танцевать и разбираются на пары почти на протяжении половины
повествования — что неинтересно и даже скучно, а потом поцеловались и будто
расплевались... Прижал он ее, что ли, слишком сильно или, м.б. обслюнявил...
Вздор какой-то! Я, конечно, понимаю, что понравилось тут в Ясн[ой] П[оля]
не: вот-де как искра чувственности отшибает! Но только это ведь не правда:
в том-то и беда, что она не отшибает, а зажигает! А этот именно к[ак] б[удто]
«усами под нос навонял», и вышло что-то в пошловатом роде «и хочется, и ко¬
лется». Извините, что говорю так прямо, как это мне чувствуется. Меньшикову
очерк тоже не нравится. Запаха таланта я тут не чувствую, но она {Л[ю]6[овь]
Як[овлевна]) умна и образованна и, наверно, может иметь успех в литературе,
но только едва ли в художественном роде... Впрочем, не нацеловавшись и не на¬
коловшись, трудно говорить об этом со знанием. «Нельзя, не видя океана, себе
представить океан». В «Шурочке» есть сходство с теми рассказами молодого Льва,
которые «Неделя» не печатает и думает, что делает тем ему дружескую услугу.
Рубят они дерево не по себе. Эта «безделка», портившая своим недостаткам все
достоинства дочерей ц[аря] Никиты50, есть величайшая бездна в мире. Черт бы
иначе с ней не выступил на состязание с величайшими мужами мысли, если бы
это так легко поддавалось, как думают наши милые, но неопытные мечтатели!..
К этому и искушенный ума приложить не в силах. Гайдебуров подергал носом
туда и сюда и разобрал, что таких рацей разводить нельзя; а (помните) Н. Н. Ге
(Безешник51) находил, что «это прекрасно». Эти люди начинают обнаруживать
сильное сходство с старинными ортодоксальными нигилистами, у которых для
оценки повести требовалось «общий вывод и направление». У мол[одого] Льва
это по кр[айней] мере выдержано, а в «Шуроч[ке]» — нет: только и кажется, что
усами покололась, и целоваться охота прошла... Станем надеяться, что ловкий па¬
рень когда ни будь это дело ей поправит!] — Посмотрите пожалуйста в июньской
книжке «Недели» очерк Дмитрия Болконского «Конец». Это этюд очень реальный
и сильный, хотя в середине есть что-то отдающее «Первоучиной». Но этого редко
у нас не бывает [(и у Вас не было). Кто это: Дмитрий Болконский?]. Ведь это, без
сомнения, псевдоним и, кажется, нам с вами человек знакомый52. Пожалуйста
прочтите и напишите свое мнение. А лучше бы еще сделали, если бы взяли плед
и подушку, приехали в Меррекюль без дальнейших сборов. Я буду вам так рад,
как будто бы вы приехали по дружбе ко мне, а не потому, что у нас тут в самом
деле хорошо. Энгели недавно переменили дачу и теперь живут от меня в двух
шагах. Приезжайте, ядовитая дама. Искренно вас любящий и уважающий Н. Л.
Варя и Елена вас ожидают.
526

ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
9
6 мемуарах
13 июня 1893 г.
[Не знаю: серьезно или нет Вы сомневались в том, хорошо ли Вы сделали,
что побывали в Ясн[ой] П[оля]не.] Посылаю вам полученное мною письмо Льва
Львовича Толстого, где есть упоминание о том, какое впечатление получил от
вас Лев Николаевич. Может быть, это вам будет интересно и даже приятно,
а во всяком случае успокоительно, и вы поймете мое желание сделать вам это
известным. Письмо Л. Л. возвратите мне при свидании. Роман Баранцевича
начинает меня интересовать53, так как там есть усилие изобразить «толстовца»
и для модели взят Павел Иванович Бирюков; но делается это довольно неискусно
и без достаточного знания (напр. на стр. 64 толстовец говорит о силе и гордости
будущей России). И у попов, и у патриотов, и у этих пересмешников всё гордость
в числе необходимых условий жизни христианского общества. В статье Во¬
лынского [напрасно задет Протопопов (не к делу) и на 120 стр.] сказано, будто
полуневежественная Обломовка не дала ни одного борца за теоретическую ис¬
тину. А раскол! А сожженный попами Курицын и его товарищ! А Матвей Башкин
и вообще религиозные вольнодумцы! Неужели это не борцы за теоретическую
истину? Преданный вам Н. Л.
27 июня 1893 г.
Однако, я вчера нехорошо написал вам, Лидия Ивановна, в ответ на ваш
вопрос о Любовь Яковлевне. В простоте моего «сократического метода» было
своего рода коварство, недостойное не только вашей чистоты, но и моего не-
достоинства. Полагаться на ваш разум мне легко и выгодно, [а Вам пришлось
бы при этом себя неволить и «совокуплять суетная и ложная». В ночи я все об
этом думал, и мне стало стыдно, и я спешу поправить мою вину перед Вами
(ибо надеюсь, что перед Л [ю] б [овью] Як[овлевной] мы еще не провинились).
Теперь я думаю так, что нам совсем не надо ни чего соображать и совокуплять,
а] но не лучше ли сказать Любовь Яковлевне всё прямо, [как есть,] и пусть она
соображает, как ей угодно поступать, имея в виду, что помещение в Меррекюле
будет устроено [так же, как и Вам,] и что я, конечно, буду счастлив ее видеть,
а она и Меньшиков — оба очень умные люди и, конечно, знают как встретиться.
Лично они друг против друга ведь ничего не имеют. А читать большое сочинение
Толстого раньше всех в России и в такой компании, как мы собираемся, по-моему
слишком большое удовольствие, от которого больно отказаться, и грубо было
бы лишить его такого милого человека, как Любовь Яковлевна [из за единого
подозрения, что, м[ожет] 6[ыть,] ей будет неприятно встретить М[еньшико]ва
или М[еныиико]в будет стеснен при ней... А мож[ет] б[ыть,] это совсем и не так!
Я думаю теперь, что нам (с Вами) не следует останавливаться перед такими слож¬
ными соображениями, а с нашей стороны лучше верить в большие достоинства
527

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия мемуарах
лиц, о которых мы думаем, и говорить с ними, не унижая себя глаголемою
«неполной истиной». Оставим это церковным пастырям и учителям. От себя
я усердно прошу Вас сказать Л[ю]б[ови] Як[овлев]не полную правду, — что
есть у нас в соображениях, и добавить к тому, что я буду счастлив, если она
приедет, и что свободы здесь найдется всем вволю.] Сейчас мы с Варей осма¬
тривали номера в Салоне, [сейчас всё занято, но 5-го очистится один № с окнами
на море, цена 1 руб. 50 коп. в сутки, и № окно в лес, двойной — 3 руб., и есть
лишняя комната на даче у моего соседа (удобная).] Мужчин же я помещу у себя
[обоих или по кр[айней] мере одного]. Прошу вас не приезжать сюрпизом, без
извещения, и брать с собой плед и подушку. Затем будем радоваться о господе
как умеем [: уложим себе «чин сокольничья пути»54, и] Вы станете читать нам,
а мы будем слушать то, что Лев почитает за самое главное свое сочинение; будем
при сем, во имя его, соблюдать умеренность в пище и питье, пребывая в любви
друг к другу о духе святе. Неужели это ничего не говорит сердцу и воображению
боголюбивой сестры нашей Лидии (которая, однако, сродни и Кит Китычу55,
ибо пока ее обидишь — она сама всякого сумеет обидеть)? А по-моему Любовь
Яковлевну даже надо стараться привезти. Я ее люблю и [оч[ень] много] сожалею,
что она ведет дело денежное, а этого нет поганей на свете. Я хоть и не дорос до
вашего величия, чтобы сказать: «мне деньги не нужны», но я всю жизнь заботы
о деньгах считал проклятьем и допускал их только в самом необходимом, как
мне казалось, количестве. Совокуплять же их для «предприятий», да еще таких
рискованных, как журнал, — это положение «адское». Увлекайте ее с собой
[что бы она очунела]. Она умная, образованная и порядочная девушка во всех
смыслах. Таких немного на свете, а у нас меньше, чем где-либо, а на плечах
у нее лежит дело ужасной тяжести, и притом око ее несвободно. Это грозит
нехорошим. Модестыч отличился перед нею. Пришел, застал ее одну и сказал,
что она — Марий56 на развалинах (каков?). Она его поправила и сказала: «Здесь
идет созидание, а не развалины». Я радуюсь, что вы для них что-то сделали. Вы
со временем почувствуете, что это хорошо. Но не думаю, чтобы вы или я, или
даже сам Лев Николаевич могли упрочить дело этого издания, в положении
которого есть роковые вещи. Но мы должны [делом] оказать дружескую помощь
этой милой особе. [Пусть мы не будем укорять себя, что «мы могли сделать, да
не делали». Пусть не от нас будет в ее деле что либо нежеланное.] До свидания,
дорогой и уважаемый друг, не толстовка, не Титания57 и не что-либо иное,
«еже можно58 есть и рещи59 на языке человеческом»... «Никто вас, Кит Китыч,
не обидит, вы сами кого угодно обидите».
Н.Л.
[Р. S. Сейчас еще получил письмо от М[енынико]ва и буду ему отвечать в том
же духе, к[а]к пишу Вам по отношению к Л[ю]6[ови] Як[овлев]не.]
528

ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
Не горячиться и не сердиться, когда говорят о Т[олстом] подлые60 люди,
я тоже не умею. Это, м[ожет] б[ыть,] и не хорошо, но я тут бессилен. Это, я на¬
деюсь, Бог простит.
20 июня61 1893 г.
Увы и ах, что за штуки выкидывает жизнь! После того как я написал вам
такое умное и благородное письмо, в котором расшаркался почти с ловкостью
военного человека, еще сегодня получил письмо от Меньшикова, в котором
между прочим есть таковы слова: «Не читайте моей июльской статьи. Она по¬
священа Волынскому, который пользуется вашим расположением, а я обошелся
с ним в статье грубо». Дальше объяснения того, чем Волынский вызвал это. Всё
это может быть правильно, но, однако, что же делать? Если с Флексером (Во¬
лынским) поступлено жестоко, то Любовь Яковлевне будет неприятно сойтись
лицом к лицу с человеком, который нанес удары ее другу. [Может быть это
и не так, но я думаю, что это именно так и есть, и что мне и Вам надо принять
это в соображение. И я] спешу вас об этом известить[, не разсуждая, будет ли
сие своевременно или безвременно, и прошу Вас явить мне Ваше дружеское
расположение] и прошу вас дать делу такое направление, какое вы найдете со¬
образным по настроению Любовь Яковлевны. А потому любезно и разумно было
бы, если бы вы поговорили с ней два-три дня спустя после выхода июльской
книжки «Недели» и еще бы лучше, если бы вы перед тем посмотрели: какие «гру¬
бости» связаны с этой статьей. [Мож[ет] 6[ыть] это только так представляется.
М[еньшико]в пишет всегда довольно деликатно, и если он говорил о Ф[лексере]
как о Полонском62, то это не обида, и после этого ничто им не мешает видеться.
Вообще же тут есть что-то такое, чего я не в состоянии разобрать, и,] словом,
прибегаю под вашу милость и защиту. Пожалуйста не пренебрегите дать делу
такое направление, какое при всех этих комбинациях представится более благо¬
приятным для Любовь Яковлевны.
Ваш слуга и почитатель Н. Л.
2 июля 1893 г.
Из Петербурга или из Гатчины надо выехать утром в 9 часов [и в обеденную
пору (кажется в 4 часа). Выехав в 9 утр. приезжают в Нарву в 2 часа, переезжают
на извощике город до пристани (ц[ена] 30 коп.) и садятся на пароход «Нарва»,
который идет к «Устью» или в «Гунгербург». Отходит в 3 часа. (1-й кл. — 30 к.;
а 2 — 20 к.). Город Нарва оч[ень] характерен, а берега р. Наровы оч[ень]
красивы. То и другое стоит видеть. В Гунгербурге встают (4 часа дня), берут
извозчика «карафажку», и едут в Мерекюль. (7 верст, по Гунгербургу 2 версты,
по Шмецку ЗИ и П/г лесом. — Цена по таксе одноконному экипажу — 1 руб.
529

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия \3* мемуарах
Пароконный ненужен.) Приедете к нам около 5 ч. веч. Извозчику в Мерекюле
велите подвезть себя «к даче Бормана в лесу, рядом с сапожником». Тут найдете
несколько своих покорных слуг, которые сделают вам одолжение, — все будут
знать, куда Вас проводить. Такой маршрут я считал бы для Вас за наилучший;
но если гор. Нарва и берега Наровы Вас ни мало не интересуют, то берите
билет не до Нарвы, а до станции Корф (первая за Нарвою), и там на Корфе
возьмете карафажку, которая прямо привезет Вас в Мерекюль (7 верст, ц[ена]
1 р.), — это скорее, но не увидите Наровы, — что, впрочем, легко восполнить
на обратном пути, когда следует и посмотреть пороги (3 версты от города,
ц[ена] 75 коп.). — Выезжать из Пб. или из Гатчины днем (около 4 ч.) мне слу¬
чилось только раз и непонравилось, п[отому] ч[то] всюду приезжаешь как-то
«не вовремя». Самое лучшее — ехать утром). Комната для вас будет нанята
8 числа, с утра, [там, где случится, не дороже 1 р. в сутки. Но где именно это
будет — сейчас сказать невозможно.] Как подъедете к нам, Варя и Елена вас
встретят и проводят. Труда это не может делать никому и никакого. Я сам
не беру денег взаймы, ни у кого не прошу протекций, но такой щекотливости
как у вас не понимаю. Стоит говорить о том, что приглядят для меня комнату!
Экое, подумаешь, одолжение! Так сразу и потеряете свою самостоятельность63. Ну,
характерец! [Кстати: не помните ли, у французов есть какая-то очень хорошая
пословица, что если употреблять очень много «politesse»64, то может выйти...
«qui manque de politesse»65. He рассердитесь опять! О, Господи! А немножко
уже опять что-то есть: на какой-то зубчик что-то заскочило. Ну да всё равно
делать не чего. Ни кто как Бог!]
Июльские книжки журналов вчера прочел. В «Вестнике Европы» есть Виниц-
кая, и эта не без наблюдательности и не без таланта, но как-то, что называется
у живописцев, совсем «не сделана»66. Коробчевский — не искусно и бледно,
мертво67. Хороша статья Максима Ковалевского о Токвиле68. Энгельгарт невкусно
подан69. Евгр. Ковалевский — неважно70. Обозрения прекрасны, особенно «Из
общественной хроники». В «Северном вестнике» нынешний кусок Смирновой
очень интересен71 и приятен, ибо Пушкин тут ни разу не поставлен ниже по¬
ложения, которое он должен был занимать. Некоторые его суждения опережали
его время (напр., о Библии и так называемых] священных историях) [но знаком¬
ство его с св. Писанием было таково, что он считал книгу Иова за «еврейскую»
книгу72!., (стр. 279). — Беллетристика «С[еверном] в[естнике]» оч[ень] плоха,
а редакции нет и в намеке. В обозрениях «Провинциальная] печать» есть раз¬
говоры pro domo sua73 по поводу какого-то Маиашвили. (Это такая фамилия
у писателя, кот[орый] что-то сказал о Флексере!) А в статье г-жи Венгеровой
«Новая утопия» никак не уловишь ни головы, ни хвоста, а зато в самом начале,
на 249 странице, в четырех первых строках употреблено четыре раза одно слово:
530

ПИСЬМА Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
«Морис один... и вместе один... рассказывает одна в одной из улиц...» Это пе¬
хотные поручики даже так не пишут. Что же у них делают редакторы?! Бедная
наша добрая знакомая! Неужто она думает, что это можно так вести журнал?
О, как бы я был рад, если бы я ошибся, что все люди, собравшиеся у кормила
этого судна, править не умеют!].
До свиданья! Комнату вам постараюсь найти и нанять как можно похуже
и буду думать, что вы мне навсегда обязаны благодарностью и, конечно, с не¬
которой утратой самостоятельности74. А я пребываю к вам благосклонный
смиренный ересиарх
Н.Л.
[«Кн[ижка] Недели» еще не пришла. Что это там такое!]
Прекрасно делаете, что выезжаете утренним поездом. Из Гатчины выходит
11 ч. 2 м. Он приедет в Нарву в 2 ч. 21 м. Пароход от Нарвы на Устье (Гунгербург)
едет в 3 часа75. В Меррекюль приедете около пяти. Нарвских порогов теперь
не смотрите. На это нужно два часа времени: упустите очередной пароход и все
перепутаете. Пороги оставьте на обратный путь. Погода испортилась, идет
дождь и барометр сильно падает. Варя будет вас ждать на дороге. Дача Бормана,
а не Ландрина76. Н. Л.77
Первыми прибыли на чтение: моя подруга, Наташа Юшкова, и я.
Приехав в Нарву, мы бегло осмотрели город, затем на пароходе до Гунгербурга,
а оттуда на карафажке78 по мягкой проселочной дороге в Меррекюль, на границе
которого нас встретил Николай Семенович с Варей. Они провели нас в кургауз,
в приготовленную для нас комнату. Вечером мы пили у них чай. Уютная дачка
Бормана стояла на опушке безмолвного старого леса. Пашетта, Елена, собачки —
все радушно встретили меня как старую знакомую. Уголок был еще уютней,
чем на Фурштадтской, не лишенный сибаритства; здесь же было много проще,
и прелестью и роскошью были только чистый воздух да аромат леса.
Я сообщила Николаю Семеновичу, что Любовь Яковлевна приедет завтра,
но на чтение не останется, так как не желает встретиться с Меньшиковым.
На следующее утро мы проснулись в пять часов, радуясь солнцу, морю и про¬
стору. В кургаузе все еще спали. И обойдя все запертые двери во всех этажах,
мы убедились в своем безвыходном положении.
Тогда мы вылезли из своего окна, оставив его открытым, перелезли через
ограду сада и, добравшись до тихо плещущего моря, радостно понеслись самым
краем песчаного берега в сторону Удриаса79. Солнце, небо, море, рай!80
К девяти часам утра мы уже вернулись с очаровательной прогулки в кургауз
пить кофе. Варя ждала нас у нашей запертой двери, недоумевая, куда мы пропали.
531

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия
.6 мемуарах
А дядя прислал ее узнать, будем ли мы есть мясо (если сейчас не взять его,
потом уж нигде не достанешь): «Вы не вегетарианки?» Подруга моя сказала
Варе, что мы — вегетарианки по убеждению, но, чтобы не обращать на себя
внимания, в гостях едим то, что предлагают. Но мы всегда рады возможности
есть только вегетарианское и будем очень благодарны дяде, если он не будет
угощать нас мясом.
Варя с этим и ушла. Она рассказала дяде, как мы вылезли из окна, и это его
почему-то восхитило. Он стал звать нас «жены легконосицы и окнеполазницы».
После вегетарианского обеда, за которым наш даровитый беллетрист острил
и веселился, прибыли с парохода петербуржцы — Александр Модестович Хирь-
яков и Любовь Яковлевна Гуревич. Хирьяков привез с собой рукопись послед¬
него произведения Льва Толстого «Царство божие внутри вас есть», но решили
не приступать к чтению до приезда Меньшикова. Вечером мы все пили чай
у Лескова и все время говорили о делах «Северного вестника». На следующее
утро мы снова в свой час вылезли из окна и погуляли, пока Любовь Яковлевна
еще спала. Вернувшись, выкупались, посидели на берегу, потом проводили
'Любовь Яковлевну и прошли к хорошим знакомым в Шмецке81.
Узнав от них, что тут же проживает молодой священник Григорий Петров, мы
и его пригласили на чтение «Царства божьего» и познакомили его с Лесковым
и Хирьяковым. К обеду приехал и Меньшиков. И в тот же вечер мы приступили
к чтению объемистой рукописи, прибывшей из Ясной Поляны. Читали без пере¬
рыва, без обмена мнениями. Времени у нас было мало, а содержания рукописи
много. Не помню, сколько дней мы читали «Царство божие», но читали каждый
вечер. А пробыли в Меррекюле с 8 по 14 июля. В промежутки между чтением
мы гуляли, купались, ездили в Удриас, в Монплезир, в Силламяги и Вайвару,
осмотрели замок барона Корфа82.
14 июля утром получила письмо такого содержания:
Призван был Семен (честный человек) и нанят с коляской отвезти вас на водо¬
пад в Нарву, а там и на железную дорогу. За всё это ему уплатите 4 рубля. Но так
как он будет ехать назад, то он взялся еще за 1 р. 50 к. привести из Нарвы сюда
меня и Варю, которые желают вас провожать, при чем я выговариваю себе право
сидеть где я хочу. Прошу вас быть ко мне милостивой: меня не отвергать и не «из¬
вергать» и со мной не спорить, так как я человек больной, а вас люблю и хочу
вас видеть подольше. А иначе я буду обижен и не поеду. Я теперь очень здоров.
А выехать надо в 12 часов, не позже. В 12 часов коляска будет у меня, и на бал¬
коне будет сервирован завтрак (хлеб, сыр, масло и молоко). Прошу не опаздывать.
Поедем, надеюсь, хорошо.
Мир Божий и мое благословение над всеми вами.
Смиренный старец, ересиарх Николай.
532

ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
&
в мемуарах
28 июля 1893 г.
«Тебе, мати, известно спастися, еже его83 образу приемше 6о крест последо¬
вала еси Христу и дея учила еси презирать плоть и прилежати о душе — вещи
бессмертной. Тем же со ангелом сорадуется, преподобная Лидия, дух твой»84.
В этом кондаке преподобной Лидии и заключается весь мой ответ на яд, капнутый
вами в хвосте полученного мной письма. [То вы мне писали: «не отравляйтесь»,
а не пояснили «чем», а теперь пишете, что Вам нужно только то и другое, а мне
«и то, и другое». Что же это такое? В чем я провинился? Чего такого многого
хочу «и того, и другого»?] О, язвительница! Мне нужны «толкователи», а вам
«тайностроители» и «чудотворцы»85. Ну, и поздравляю и не завидую. А что ваша
душа и ваша жизнь без сравнения ближе к христианскому образцу, чем у очень
многих «толкователей», в том я не сомневаюсь, тому верю и за то вас люблю
и уважаю. Сочинение мы дочитали вместе с Хирьяковым.
Григорий Спиридонович недавно вернулся из Петербурга, был у меня и гово¬
рил, что его щуняли86: зачем читает Толстого. Копию мне списывают в Петербурге,
и когда она будет готова — я вам дам ее. За участие и внимание к Варе очень вам
благодарен. Гардероб ее часто страдает от моего непонимания в этом деле и от
ее желания скрывать его недостатки. [Впрочем, фартуки я заметил и, проводив
Вас в Нарве, зашел в лавку и купил для нее на три фартука; но при этом однако
я счел бы за грубость отклонять Ваше намерение подарить фартучек бедной
девочке, которую Вам хочется обласкать и которая тянется к Вам с своею любо¬
вью. У Щедрина есть где-то трактат о «дарах», которые по словам этого знатока
бывают: «малые, средние и большие», или «великие». О малых дарах сказано, что
они «удобоприемлятся», и я думаю то же самое87. Фартук по моему вероятию
относится еще к сим «малым дарам». «Средних даров» принимать не следует,
но о «великих» Вам мое низкое мнение известно, и если Вы вздумаете подарить
мне государственный знак от 10 до 200 тысяч,] на ваш дар отвечу архиерейским
ответом при получении благодати:
«Приемлю, благодарю и нимало же вопреки глаголю». Славянщиной начал
и ею же кончаю.
Преданный вам Н. Л.
2 августа88 1893 г.
[Боголюбезным и всечестным женам-легконосицам Лидии и Наталии бла¬
годать и мир от Бога и Отца нашего и всесовершенен дар светлого разумения
в слове Господа нашего и учителя Иисуса Христа. Привет Вам и благодарения
сердца нашего за посещение нашего недостоинства, осиянного на краткий час
жизни чистотою Вашего посещения, за что и кланяемся, припадая ко стопам
533

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия
5
в мемуарах
смирения ног Ваших. По разлуке же с Вами мы были печальны, а отроковица
Варвара плакала, испущая слезы во весь путь от Нарвы до Меркуля. (Так предпо¬
ложено писать по обрусению: «Меркуль»). Ныне же мы от плача своего престали,
но сердцами пребываем Вам верны и разумеем Вас так, аки бы Вы и впрямь были
сестры’по сердцу смирению нашему; да и почему бы не быть сему так взаправду?]
По отъезде вашем получил большое письмо Льва Николаевича89. Он желает,
чтобы я ему написал о наших впечатлениях. Но я это сделать неспособен и писать
не буду. Напишет ему Меньшиков, который собаку съел на эти дела.
Модестыч (Хирьяков) что-то было начертал, но я его отговорил, почитая
это за несвоевременное и бесполезное. Притом думаю, что все это, что приходит
нам в голову, уже не раз побывало в несравненно более сильном и совершен¬
ном уме Льва Николаевича. Я — весь на стороне автора и никакими деталями
не смущаюсь. Это делано на тех, иже хочет совершен быти, а не на простую чадь,
которая хочет и небесное получить90, не погубляя и земного жития сладость.
[А из этого «запроса», конечно, могут и должны быть уступки — что и помечено
с указанием любимой моей мысли, что отступающий от истинного пути не должен,
однако, себя оправдывать, а должен «сам быть не на своей стороне».] Разложение
и распластание очезримой фальши церковного91 учения, подменившего учение
Христа, произведены со страшной силой и яркостью молнии, раздирающей
ночное небо. [Порою мы кончали страницу и сидели как пораженные громом.
Сын Спиридона Ивановича] читал мужественно, но не раз оч[ень] бледнел. До
8-й гл[авы] это всё так, как было сначала, но с 8-й тон повышается, и 9-я, 11
и 12 — силы необычайной и удивительной! Пропусков и потерянных листов
нет. Они просто лежали в беспорядке.] Печатный экземпляр для вас у меня
будет; хотя, собственно, не понимаю, зачем вы хотите читать это? Для вас там
есть места очень неприятные, и весь дух сочинения вам противный и даже
укоризненный. Человек, остающийся в общении с церковью, легче может читать
все, что написал о ней Вольтер, чем читать это, как молотом кованное, слово.
Остается одно из двух: или подать руку автору и отвернуться от церкви, или итти
и рыдать у старого алтаря и просить у него, чтобы он защитил и себя и людей
от этого разрушителя, которому не было равного по силе и решительности92.
[Или он проклят как дерзкий, или она — как уличенная подлячка! Из этой
дилеммы выскочить невозможно, если только нет охоты себя дурачить. Зачем
этим интересоваться, если вывод ни на что не нужен! Это одно беспокойство
и расслабление себя в том самом, на чем надо всего крепче себя основать, чтобы
«не принести безумия Богу своему»93.
Хирьяков уехал от меня позавчера и хотел быть у Вас. Л[ю]6[овь] Як[овлевна]
о журнале своем не заботится. Я был глуп, когда думал иначе. В Меркуле оч[ень]
хорошо. Мы с Варею теперь ходим вдвоем и вспоминаем Вас. Она Вас нежно
534

ПИСЬМА Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
&
в мемуарах
и горячо полюбила, и я, конечно, оч[ень] этому рад и очень от этого счастлив.
Прощайте, жму Ваши руки и целую их как преданный Вам старик, чувствующий
к Вам добрую приязнь и радующийся, что есть такие женщины, как Вы.
Н. Лесков.]
5 августа 1893 г.
Благодарю вас за письмо. Я и Варя ждали его и скучали по вас. Мы вас
считаем нужным и даже необходимым для нашего душевного мира. [Тон Ваш
о фартуке мне однако ненравится. Удивительно как это засела в Вас совсем Вам
не подходящая манера подозревать людей в покушении Вас обижать! Неужели
Вы этого в себе не видите и это Вам не надоело?! Ну что такое обидное может
быть мне в том, что я не заметил, как В[аря] оборвала свои передники? Эко какая
беда! Она бывает и в худых сапогах, и это не потому, что я ей не хочу купить
сапог, а потому, что я этого не вижу, а мне не скажут об этом. В желании Вашем
подарить Варе фартук нет для меня ровно ни чего обидного, а с Вашей стороны
это просто внимание к девочке, которое оч[ень] мило и более ни чего, и о чем
бы тут можно было говорить! Подарок делают, п[отому] что его приятно сделать,
и если я истрачу на подарок 3-4 рубля, или Вы произведете такой же расход, то
это ни меня ни Вас не обогатит и не изнищит. Когда мне хочется кому ни будь
подарить «малый дар» — я себе в этом не отказываю и дарю, и сряду же о том
позабываю, и когда мне дарят такую же «багатель»94, я ее беру без кривляний
и стыжусь отказом обижать того, кто хочет что-то подарить мне. Это такие
пустяки, что о них в самом деле могут говорить только маньяки. Пожалуйста,
подарите Варе тот фартук, который Вы ей пообещали: ей, вероятно, эго принесет
радость.] В том, что я назвал Варю бедной девочкой, нет ничего неверного. Кто
же она такая? Как назвать дитя, брошенное своими родителями сначала в Вос¬
питательный дом, а потом на мостовую? [Я думаю, что она — «бедная девочка»,
и ей это надо знать и ей надо делать свое дело, пока это можно.] Она не бедная
в смысле несчастности, так как она теперь живет тем, «чем люди живы». Но ей
нельзя отвергать помощь и участие, которые ей предлагает сердечная доброта
людей. [Пожалуйста, не отказывайтесь знать, что она «бедная девочка» и что ей
нужно участие добрых людей. Такая сатанинская штука как гордость — меня
ни мало не занимает и не отвлекает от простых забот о моей бедняге Варваре,
испытавшей уже страшную нищету и ужаснейшие болезни.]
Мне очень интересно, что вы встретились и познакомились с Кони. Он очень
умен, и я думаю, что он и добр. Он был удивительный сын, любил нежно и мать
и отца, который не жил с его матерью, а жил с К[аировой]95. Анатолий Федорович
после смерти отца заботился и о матери, и о К[аировой] и ее двух дочерях и получал
за все это возмутительные досаждения. Я его считаю отличным человеком, и Лев
535

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия ъ* мемуарах
Николаевич того же мнения о нем, но, как он ни внимателен ко мне, я никогда
не мог с ним сблизиться. И не знаю, почему. Кажется, и Толстой едва ли не так
же. За себя мне это непонятно и очень досадно. Я хотел бы знать, как это пойдет
у вас. У женщин может быть больше понятливости, чем у мужчин. Впрочем, Софья
Ивановна Смирнова высказывается о нем так же. Но дела его все очень похвальны.
Улита («Сев[ерный] вестник») совсем разъехалась. [Глупее этой защиты до¬
вольно трудно что либо изобрести. Они могли сделать короткое, фактическое
заявление о неточности указаний М[енынико]ва, но развесть это на 4 страницы,
и в них опять ничего не сказать о том: какой такой принцип они защищают, —
это пошло.]96 Для журнала нет ничего хуже, как сделаться смешным. А Л. Я. это
устроила. [Возражение Смирновой глупо и отдает подьяческой каверзой, но за
это редакция не отвечает97; а] посмотрите-ка, какой у них перевод с польско¬
го. Пересматривал его кто-нибудь или никто? [«Это мелочь». Раз «пани», раз
«сударыня», и ни переводчик, ни редакция не понимают, что в польском языке
«пани» отнюдь не соответствует слову «сударыня», а это только форма речи,
веденная в 3-м лице, вместо 1-го. И потом, что ни страница, то самый грубый
полонизм...]98 Прекрасен перевод Мина «Из Теннисона»99. Очень хорош. «Обо¬
зрения» смеха и срама достойны. [Бесхвостая птица свою повесть совсем всю
перегадила вконец, и осталась тем сама себе верна.]100 Коробчевский окончил
глупо и подражательно101. [В одном месте явное подражание «Мимочке»: у Вас
«фейерик», а у него «электрик», но электрик никуда не годится перед фейериком.
Пишите-ка старому камраду почаще, а то он по Вас скучает. Да бросьте же Вы
эту мещанскую или институтскую манеру обижаться!]
Н. Лесков.
Х[и]рьяк[ов] охотно бы сделал поездку в жидовию, но Улиту102 это по-
видимому не занимает, и я ему советовал оставить это свое влечение, которое
могло бы оч[ень] послужить в пользу журналу и евреям. — Связать успех из¬
дания с одним лицом, конечно, есть самая несчастная глупость. Впрочем, это
дело беспомощное!
Пришлите нам свои фотографии хоть и не хорошие. Какая беда, что они
не хороши! «Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
Мне бы очень хотелось получить здесь от вас еще весточку. Переезжать
думаю 15-17.
Ваш Н. Л.
7 августа 1893 г.
Вчера забыл сказать про адрес М. Л. Толстой, а прежде вы меня о нем не спра¬
шивали. Она указывала адрес такой: Сызрано-Вяземская жел. дор., станция
Клекотки. Но Х[ирьяков] сказал, что на этот адрес писать не стоит, так как Лев
536

ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
Николаевич говорил ему, что они там останутся не дольше, как на пару дней.
Под этим внушением и я сам по этому адресу не писал, а писал, по обыкнове¬
нию, на Ясную Поляну. Но, кажется, я сделал дурно, потому что ответов на мои
письма не получил ни от отца, ни от дочери. Верно, письма ждут их возвращения.
Благодарю за произведение меня в «благородные», но при занятиях литературою
соблюсти благородство очень трудно. Я вас произвожу выше. Н. Л.
10 августа 1893 г.
Благословенная Лидия Ивановна, конечно, все, о чем вы мне скажете, я при¬
ложу старание сделать, но позвольте все же представить вам свои соображения
о том, каких последствий можно и должно ожидать от составления мною того
письма, какое хочется иметь Любовь Яковлевне. Во-первых, этот фортель очень
стар и цензурным мерзавцам слишком хорошо известен, [Бильбасов бывало просит
«изругать его в письме, к [а] к можно хуже» и везет это тем негодяям, а они зубы
скалят от удовольствия]; а во-вторых, надо же хоть немножко и знать, как упоми¬
наемые милые люди относятся ко мне. [Они скажут: «Ага! так вот мы ему можем
досадить!.. Ну так это тем лучше: мы должны поберечь для себя эту возможность».
И они ее поберегут, и хотя мне не досадят, но это послужит ко вреду Л[ю]б[ови]
Як[овлев]не. И притом] повторяю: фортель самый старый, общеизвестный, давно
истасканный [пошляками в роде Баумана (стар[ого] издателя «Иллюстрации»103)
и оказавший всё свое бессилие в справах Бильбасова, который только напрасно
наглотался самой пошлой и подлой брани]. Словом, эту затею с письмом я счи¬
таю за неуместную и недостойную такой девушки, как наша Любовь Яковлевна,
ибо это, во-первых — ложь, во-вторых — старо, в-третьих — это не подействует
в смысле желательном, но очень может послужить ко вреду, вреду, хотя бы в том
смысле, что обнаружит недостаток опытности и разборчивости в средствах к ос¬
вобождению. Но, чтобы Любовь Яковлевна и вы знали, что я не уклоняюсь от
освобождения вашей общей просьбы о демонстративном письме, то если слова
мои для вас неубедительны и вы остаетесь при желании, чтобы Любовь Яковлевна
пошла посмешить цензоров в их вертепе, то я не подорожу моей репутацией
в их глазах и напишу такое письмо, о каком мне уже писал на днях Модестыч,
а теперь пишете вы. Но я все же помню, что благолюбезная сестра наша Лидия,
при всей своей неопытности в делах цензурной каверзы, может это дело обнять
своим хорошим умом и сама станет на настоящую точку, а не на сию «комедий¬
ного смеха достойную». Да будет же все сие в разуме растворено. Затем, если вы
придете и скажете: «пишите», — я напишу, но это будет единственно из приязни
к Любовь Яковлевне и к вам, но для ее дела это не окажет никакого пособия,
а может быть окажет и вред. Мое же мнение таково: надо искать так называемой
протекции, что очень противно. Но... назвался грибом, полезай в кузов, [(я ведь
537

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия
в мемуарах
замечал Вам, что люди, занимающиеся литературою в России не должны благо-
родиться!); а если такой протекции добыть не умеют, или этого нельзя, то надо
иметь нахальство и безотступность, что бы лезть и лезть всё с одним и тем же
требованием и давать вид, что к[ак] 6[удто] за плечами у просителя есть кто-то
оч[ень] заинтересованный в его желаниях и при том оч[ень] могущественный...
Я даже слыхал к [а] к одна издательница достигла чего хотела посредством тумана
и сплетень о ее мнимой или действительной близости с женою Лампадоносца104...
Дело было улажено и «кто может вместить сие» тому хорошо. Если же «вместить»
подобных вещей сил нет (что и желательно), а] Но если мужчины, состоящие
при Любовь Яковлевне, такие козыри105, что ничего не редактируют106, а печата¬
ют все, что им под локоть подвалится, то журнал при таких условиях издавать
нельзя. [(Посмотрите н[а]пр. Август, № 8 стр. 222 «серых сермяг», 225 «поезжай
своей бричкой». — «Я бричкой и поеду», 226 «человек долж[ен] иметь и долж[ен]
поддерживать хор[ошее] общество] если он на него имеет [право]»... 227 «су¬
дарыня», «панна», «пани», «сударыня».... 236 «оч[ень] верна и очень моя», и она
т. е. девушка или панна тоже на 236 стр. хочет сделать так что бы она была «очень
моя»107. Пусть она и старается! А все-таки в редакции должны знать, что «самая
красивая девушка не может дать больше того, что у нее есть». «Твоя» и довольно:
«жри мовчки», а как это еще: «очень твоя?!»] Надо же выбирать вещи и изложение
их редактировать. Иначе, что же это за тон, что за стиль! [Писемский за такую
редактировку сказал раз жене Кашпирева (журн[ал] «Заря») — «Вашему редактору,
сударыня, надо сунуть под хвост горячую картошку». По моему мнению не худо
бы и этим то же самое пристроить. Это бесстыдство так изводить женщину, как
они ведут дело Г[уревич]ч. Н. Лесков.]
Дни стоят удивительной прелести. Уезжать очень не хочется. Но одну Варю
посылать жалко. [«Уроды» еще не получены. Генералы повсеместно в одурении.
Один «с подвязкою» не дает прохода Елене: всё «манит ее в лес». Она хочет перед
отъездом «завести его и набить ему в морду».
Генералы с мозолями изображены оч[ень] сочно. К[о]р[о]6ч[евский] «под¬
ражал», но не сказано «похож». Просят не придираться!]
Переезд наш в столицу назначен на 15 августа, и все меры к тому уже при¬
няты. Пренепорочной сестре нашей Наталии Александровне благодать, и мир,
и любовь о господе, во всяком долготерпении. Н. Л.
13 августа 1893 г.
В августовской книжке «Недели» начат перевод нового, чрезвычайно ми¬
лого английского романа — «Мимолетные тени» миссис Герарден108. В нем все
прекрасно; но особенно поражает случайное сходство героини Бернардины
Гольм с одной из наших непорочных жен-легконосиц. Премилое произведение,
538

ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
S5
в мемуарах
на которое к обращаю ваше внимание. Там же очень хорошая статья Яковенко
о книге Морлея «О компромиссе»109. Отчего не вы перевели это чудесное со¬
чинение? Пожалуйста, прочтите и то и другое.
Григорий Спиридонович вчера приходил проститься. Желание ваше ис¬
полнено. Никто его не обидел. Предположение об отъезде 15 остается в силе.
Наталье Александровне кланяюсь. На лето будущего года приговорил себе дачу
молодого Пестича.
Н. Лесков.
15 августа Лесковы вернулись в Петербург. Виделись мы по-прежнему не часто,
но чуть не ежедневно обменивались книгами и записками, сообщая друг другу,
что прочли, кого видели, с кем встречались. Я не заходила к нему, зная, что он
любит поговорить, а много говорить ему вредно. А он не мог ходить ко мне, по¬
тому что я жила в четвертом этаже, подняться до которого ему было не под силу.
Обмениваться книгами нам помогали Варя и Елена, которые легко взбирались
ко мне на высоту и сообщали о здоровье и настроении Николая Семеновича.
Переписка шла у нас гладко, но при личных встречах случалось и поспорить, хоть
и без тени раздражения. Я не могла привыкнуть к его манере, осыпав кого-нибудь
восторженными похвалами, коварно указать на слабость того, кого он так хвалил.
Я говорила по этому поводу, что считаю своими друзьями не тех, кто меня много
хвалит, а тех, кто обо мне совсем не говорит. Н. С. возражал, что нельзя совсем
не говорить о своих друзьях. При этом долг дружбы и указывать на недостатки
своих друзей, чтобы помочь им исправиться. Как-то, вдоволь намолившись на Льва
Николаевича, Николай Семенович сознался в том, что глубоко скорбит о том, что
старик не роздал своего имения нищим: «Он должен был сделать это ради идеи.
Мы были вправе ожидать этого от него. Нельзя останавливаться на полпути».
—	Если это вам так ясно, — сказала я, — раздайте скорее все свое.
—	Да у меня и нет ничего.
—	Ну, что-нибудь найдется у всякого. Нашлась же лепта у вдовицы...110
Николай Семенович стал говорить мне о Варе, а по моем уходе написал на¬
шему общему знакомому: «Сейчас Л. И. ушла от меня в гневе за то, что я не по¬
дарил моих часов крестьянам, которых у меня никогда не было».
Не могла я привыкнуть к тому, что Николай Семенович огорчался тем,
что сказал про него тот или другой критик. Мне всегда казалось, что газетные
критические статьи тени подобны и как цвет сельный опадают111. Ну день, два
может поболеть место укола, но вечно возиться со своей занозой и бередить
свою рану казалось мне чем-то нелепым.
А он не верил моему полнейшему равнодушию к критике и думал, что я ри¬
суюсь, когда говорю, что критики, упоминающие обо мне, делают мне честь,
а не упоминающие обо мне — делают мне удовольствие.
539

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия
35
в мемуарах
На это Николай Семенович говорил, что критика — это избранные читатели.
А писать и надо для читателей, а не для себя только. Невидимая связь читателей
с писателями дает ему силу. Спорили мы и о церкви, хотя я старалась избегать
этих разговоров.
Варя училась хорошо; помогать ей не приходилось. Дядя, как она звала
Лескова, сам следил за тем, чтобы она вовремя готовила свои уроки. А когда
случались какие-нибудь недоразумения на счет поведения, Николай Семенович
просил меня сходить в школу и переговорить с начальницей или классной дамой.
Так мы жили мирно — они на Фурштадтской, я на Сергиевской — и при¬
выкли друг к другу. Я жила у отчима и матери, к которой я вернулась после
крушения моего семейного очага112 и с которой я прожила не расставаясь до
самой ее кончины. Муж мой женился на другой. Я видела, что хотя мать и от¬
чим и не тяготятся моим присутствием в их квартире, но они желали бы, чтобы
я вторично вышла замуж. Нашелся вскоре молодой человек, который занял мое
сердце и мои мысли. Поиграли в четыре руки, поулыбались друг другу; больше
ничего и не было; но зародились смутные надежды на счастье, и крушение их
было тяжело. Потом и это переболело и прошло, и я думала, что я исцелилась.
Однако, когда я узнала, что «он» венчается с другой, мне снова стало больно.
Я не знала, что мне делать, куда деваться. Жизнь была пуста и страшна. Простояв
полдня в Летнем саду, я вернулась домой и обрадовалась, когда мне сказали, что
заходила Варя, принесла книги и очень-очень просила зайти к дяде и погово¬
рить с ним. Он просит об этом. «А, к дяде, — так к дяде: всё легче, чем дома»...
Николай Семенович взглянул на меня и спросил:
—	Что с вами?
—	Ничего.
—	Разве я не вижу? Что случилось?
Мы сели, и я сказала:
—	Случилась чужая свадьба.
И по словечку Николай Семенович вытянул у меня признание в том, кто
мне нравился. Стыдиться мне было нечего. Я говорила только правду. Сказав
два слова, нетрудно было уже договорить и остальное.
Лесков задумался и тоже стал очень грустным. Мне казалось, что я не плачу,
но раза два я отерла лицо, потому что оно было что-то мокро. Мы сидели молча,
как убитые, пока не пришла Варя. Тогда мы сели к столу пить чай и заговорили
о ее школе и уроках.
7 сентября 1893 г.
Все хорошо и все так, как вы пишете. Нет, мы ничего не сделали друг другу
и не сделаем такой глупости, чтобы поссориться. За что и для чего? Но мы оба
одержимы разными одержаньями, и я страшно страдаю, когда при мне другого
540

ПИСЬМА Н.С. ЛЕСКОВА
РоссияК^в мемуарах
ведет [и корчит. Я тоже теперь чувствую придушенность и пренебречь мною
есть полное основание]. Я вас очень прошу не сердиться. Мой дух исполнен
к вам уважения и дружелюбия. Варя к вам непременно придет. Это ее тянет
без напоминания. А в одном вам, женщинам, хорошо: хорошо, что вы можете
плакать. Я не мог вообразить такого совпадения, как свадьба К-ва. Я все пони¬
маю: как это хоть и не имеет значения, но и имеет значение. Мне очень больно
за вас, но «алмаз алмазом режется». Что поделаете, если так уж налажено и так
идет? [Потом это, действительно, «слюбится».] Но как вы, бедняжка, еще крепко
держитесь за жизнь! Не надо этого. Вы не из тех, которым будет дано земное113
счастье. «Укрепляйте себя на вышнее». Мною же пренебрегите. Но если хотите
и можете, чтобы приязнь ваша была со мной, то я это буду чувствовать и благо¬
дарить вас в сердце моем. [Я слабый и во всех отношениях недостаточный человек,
и пренебрежение, которого я заслуживаю, дает мне посилье. Я люблю когда
мною пренебрегают и теперь мне это нужно. Не могу ни чего рассказать яснее.]
Уважающий вас Н. Л.
24 сентября 1893 г.
Я слышал, что вы вчера заходили ко мне. Из этого вижу, что вы на меня
не сердитесь и не лишаете меня вашей приязни. Очень вас благодарю за это.
Я о вас часто думаю и все надеюсь, что идет так, как нужно для живой и бес¬
смертной стороны вашей. <Вчера я виделся с П-ой и говорил с ней о К. Она их
знает.>114 [Ходите больше] Меньше будьте под крышами когда грустно. Потом
все пройдет и будет мило115. Какой бы ужас был, если бы все это пошло иначе
и вы имели бы успех. И вдруг увидели бы, что это тоже не лучше того, что снято
с плеч. Ведь это так очевидно, что глаза режет. Будьте горды. Гордость только
и хороша для того, чтобы ею воздерживать себя от соблазнов. Имейте меня
в своей милости. Я не смею просить вас зайти, но если зайдете, очень меня об¬
радуете. Я себя чувствую сносно. Читаю вторую часть «Мир, как воля»116. Все
чувствую, как будто ухожу. [«Князь мира» имеет во мне меньше, чем имел ранее.]
Преданный вам Я. Лесков.
21 декабря 1893 г.
Уважаемая Л. И.! Посылаю вам «Стальную блоху»117. Если мы с вами и раз¬
знакомились, это не мешает тому, чтобы у вас была моя книжка, за которую
я денег не платил [и продавать ее не понесу]. Примите ее по старой памяти
и дайте вашей маме почитать больному генералу, который найдет тут что-нибудь
знакомое и может быть улыбнется. В наши с ним годы и это чего-нибудь стоит.
В отношении нашей разлуки ничего не скажу, как то, что все искреннее лучше
неискреннего. И хорошим людям порой бывает друг с другом тесно, и это надо
так оставить, пока покажется [(если покажется)] кому-нибудь по ком-нибудь
541

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия
в мемуарах
скучно. Я уже говорю всем, кто меня о вас спрашивает, что я вами [презрен и]
покинут и вполне того стою, но умышленно о сем рачения не прилагал. Желаю
вам всего полезного и доброго. Н. Л.
5’января 1894 г.
Усердно вас благодарю за поздравление с новым годом и сам вас поздравляю.
Я посылал к вам Варю, но она вас не застала. Умер Гайдебуров. Это меня очень
поразило и огорчило до слез. Он был из хороших людей, и с ним можно было кое-
что делать на пользу просвещения тьмы. Число таковых мало, и убыль их тяжела.
Благожелания ваши хороши. Во всяком разе они лучше, чем бывают у всех,
но тоже с недостатками. Надо желать «добрых и полезных душам нашим». Тут
все, что нужно. Я вам желаю «добрых и полезных душе вашей», которую я чрез¬
вычайно люблю и иногда ею любуюсь. У меня вы были прелестны. Особенно вы
меня утешали ответом Г-у. Я сказал, что это внушают не плоть и кровь, а дух,
живущий в ней. Вы этим ответом сделали именины душе моей, и я был восхи¬
щен. Пусть это кому-нибудь кажется «форсом», но я знаю, что это дух дышит.
Софье Ивановне118 я сказал все, что вы хотели. Книжку Нордау ставлю со¬
вершенно так же, как и вы119. В ней много умных и интересных мыслей, но любить
в ней нечего, как любишь Сенеку, Марка Аврелия и им подобных.
Спасибо 1893 году за то, что он нас свел и познакомил и может быть при¬
язнью подарил.
Ваш слуга К Лесков.
30 декабря скончался редактор «Недели» П. А. Гайдебуров120. Много литераторов
съехалось на его похороны на Смоленском кладбище. Николай Семенович тоже
был там. Я видела его после похорон, и он говорил мне, как приятно было ему
видеть это множество интеллигентных, умных лиц. Но он не преминул про¬
студиться на кладбище и расхворался. Лечил его доктор Чудновский, а как брат
милосердия — ходил за ним Виктор Петрович Протекинский, или добрый Витя,
как мы все его называли. Навещали больного и заботились о нем и Ефросинья
Дмитриевна Хирьякова, и Екатерина Иринеевна Борхсениус, и другие знакомые,
но Витя находился при больном безотлучно.
8 февраля 1894 г.
Усердно благодарю и вас, и маму вашу, и вашего генерала за «Вестник Европы».
Все хорошо. Поправляюсь. Вас видел, как будто и не видел. А неделикатность людей
даже неимоверна. Записка <на двери о том, чтобы больного не тревожили,>121
для них неубедительна. Звонят и ломятся, и врываются, и спорят с девушкой,
и все это или ни для чего или для того, чтобы я подписывал «ручательства»
в Литературный фонд на их займы.
542

ПИСЬМА Н.С. ЛЕСКОВА
Россия * мемуарах
Витя с его добротой не защитил меня вчера от такой ужасной нахалки, ко¬
торой я до сих пор не видал в глаза. В общем мне значительно лучше. Когда вам
будет удобно, навестите меня. [О «шишах» оч[ень] хочу писать «рассказы кстати».
И эпиграф нашел: «И не быти им в воях нигды, а яриться в шишех» (Костомаров.
«О шишах»)122. Муч[еник] Аникита, ведь, видел «блудного беса» и описал, каков
этот богатырь. Это можно прочитать в житии св. Аникиты (егда сей иде хиро-
тонисатися и усрете беса). С таким молодцом на пустяках не отыграешься, как
«думают боярские дети». Шопенгауер посмысленее их это дело брал и сказал то
же, что и «отцы пустыни», т. е. что это — самое трудное. «Шеккеры (говорит он)
пляшут перед Богом от радости, что победили в себе влечение да и запляшешь:
тут есть чему порадоваться, и я это понимаю». И это сказал человек в 60 лет,
а не в 24-30... А Максим в Лавсаике говорит посетившему его гостю: «Не стужайся:
столетем бо есмь скоро, а и доселе несвободен от помыслов, и сего ради вельми
изнемогаю»...123 Вон он каков «мучитель»-то! А то в дурачки его хотят на бобах
спустить! Шиши! — и ни чего более. Надо не со плотью и кровью воевать. Это
силы ужасные. А надо, как мирликийский Николай спешить с «калиткою» к тем,
«иже нищеты ради уготовляются на брак скверный». Но, разумеется, тут надо
не проповедывать, а надо делиться кубышкой... Вот тут другой черт сидит!
но зато тут только и есть что стоит делать. Н. Лесков]
6 апреля 1894 г.
[Покорнейше благодарю Вас, Лидия Ивановна, за Ваше письмо, которое я по¬
лучил сегодня и сразу же Вам отвечаю.] То, что вы пишете о толстовцах, очень
интересно. Я тоже не спускаю их с глаз и думаю, что ими можно уже заниматься,
но непременно с полным отделением их от того, кто дал им имя или кличку.
Я все-таки вижу в них и хорошее. Некоторые имена из тех, что вы называете,
мне известны. Клопский даже очень любопытен, если только он не в состоянии
невменяемости. Уехать в Меррекюль рассчитываем между 15-20. Усердно про¬
сим вас в гости, если не погнушаетесь. Будем рады и имеем где поместить вас
[удобно]. Любовь Яковлевна у меня была и Флексер также. Суд над ними еще
не состоялся124. Поп поступает с вашей сестрой как обычно поступать этим
особам, т. е. попам. Описан он превосходно. Льву Николаевичу надо бы кое-что
сказать, да совестно его беспокоить. Очень рад, что молодой Лев поправляется125.
[Катехизисом интересуюсь, но писать о нем ни к кому не хочу126. Письмо моло¬
дого Льва в «Северн[ом] в[естни]ке» не представляет никакой силы в описании.
Не знаю: есть ли у него дарование?127] Амиель — один восторг128. [В способность
Бирюкова к пахоте — не верю. Если он пашет, то я жалею его бедную лошадь,
которой сей «лепетун» подрежет сошником ноги. Я преглупо раздражаюсь, когда
слышу их «лепетанье» о работе. Пусть «ковыряют», но не «лепечут». Довольно
они уже насмешили людей, которые их не стоят».]
543

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия
S5
в мемуарах
Варя держит свои экзамены довольно сносно, а впрочем результат еще
неизвестен. Ге был восторженно приветствован в Москве всеми художниками.
У меня был Протопопов (критик), которому я подарил фотографию картины
Ге, и он через день прислал мне любопытное письмо, а я написал с него копию
и отослал ее Николавре (Ге)129.
Протопопов принимает картину за верное изображение по Матвею (27, 14)
и Марку (15,32), у которых сказано, что оба разбойника поносили его, а не по Луке,
который сам дела не видал и [компилировал позже других и любил сентиментализм,
а] правдоподобием не стеснялся. Оба поносят, и [от этого трагизм положения
увеличивается и становится понятнее восклицание «Б[оже] мой! для чего ты
меня оставил?»] он умирает, буквально оставленный всеми и совсем не имея
надежды сейчас перенестись в рай и пригласить туда вежливого соседа. Он
оканчивает свою эпопею любви к людям полнейшим «героизмом», поносимый
всеми; а его немногочисленные друзья молчат, как мы, «страха ради иудейска» ш.
Мне кажется, что это суждение верно.
Весной Николай Семенович перебрался с домочадцами в Меррекюль на новую,
более просторную, дачу. Там ему сразу стало лучше. Лето стояло очень хоро¬
шее. Когда в июле я приехала в Меррекюль, я увидела, что Николай Семенович
окружен вниманием и заботой родных и знакомых, живущих там же, на даче.
Макшеевы, Борхсениус, все близкие ему люди навещали его чуть не ежедневно.
Варя перезнакомилась с моими знакомыми, которых было много в Меррекюле,
и приобрела себе подруг. Много новых лиц заявляло Николаю Семеновичу
о своем желании познакомиться с ним. Он на это жаловался, говоря: «Вот же¬
лают, желают, а придут — говорить не о чем. И оказывается и представления
не имеют о том, что я писал. Что за радость знакомиться? К чему?»
Я остановилась в кургаузе. Встретили меня Лесковы, как всегда, дружелюбно
и просили заходить, но я заметила, что, приглашая меня, Николай Семенович
каждый раз озабоченно переспрашивал меня, в котором часу я приду, а иногда
и прямо объявлял, что в такие-то и такие-то часы нельзя его видеть. Я всегда
старалась твердо помнить это и соблюдать порядок; но случилось, что, получив
из Петербурга письмо с поручением к нему, я позабыла о его предупрежде¬
нии и побежала к нему за справкой. Смотрю: он сидит один на своем крытом
балконе; на столе стоит перед ним темная бутылка, с которой он не сводит
глаз. Выражение лица странное, на щеках румянец, глаза блестят, взгляд не то
блаженный, не то безумный.
Я подумала: «Неужели он пьет?» Мы встретились глазами, но он не шевель¬
нулся и сидел как оцепеневший, а я поспешила пробежать к Варе. Я спросила ее:
—	Что с дядей? Что это за бутылка перед ним?
—	Эфир, — сказала она и улыбнулась.
544

ПИСЬМА Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
Тогда я вспомнила, что выходя на прогулку Николай Семенович теперь всегда
брал с собой какие-то капли. Раз я спросила его:
—	Что это? Нашатырный спирт?
Он взглянул на меня загадочно и тихо сказал:
—	Нет, эфир, эфир...
Я вспомнила, каким я видела его на балконе, и мне стало жаль его. Я пошла
на кухню к Пашетте и сказала ей:
—	Зачем вы даете ему эфир?
—	А что поделаешь, если он привык? Он не может без этого. Теперь уж
ничего не поделаешь.
И Елена подтвердила, что он уже без этого не может. Это его поддерживает.
Он хорошо провел это лето в Меррекюле и осенью вернулся на Фуриггадт-
скую как будто поправившимся.
В «Русском вестнике», в «Северном вестнике» и в «Неделе» печатались его
новые небольшие рассказы131. Обращались к нему часто издатели благотвори¬
тельных сборников с просьбой дать рассказец. Это сердило его, и он ворчал:
«Что же они не говорят прямо: дайте двести, триста рублей. Что у меня эти рас¬
сказы на полу что ли валяются?.. Напишите сами!.. Вон мужик на улице в телеге
телят везет на продажу, а кухарка попросит: дяденька, подари мне теленочка?..
Он ей что покажет? А?» Долго и многословно поворчав, Николай Семенович
принимался все же шарить у себя в ящиках стола и давал просителям какой-
нибудь брак, как он говорил. Рассказывая мне об этом, он спрашивал: «А у вас
они не просили? Будут просить — не давайте...»132
Писал Николай Семенович всегда по утрам, до двух часов, пока Варя была
в школе. Писал он на аккуратно нарезанных четвертушках разлинованного
в клетку листа. Много раз переправлял и переписывал свои писания, оставаясь
неудовлетворенным до последней редакции.
—	Кончили? — спрашивала я его входя.
Он пожимал плечами и, махнув рукой, говорил:
—	Отослал.
С дачи Николай Семенович вернулся как будто поправившимся, но скоро
снова начал прихварывать. Он не мог уже выходить и потому передал на мое
попечение несколько бедных семейств, которых он в течение многих лет навещал
и поддерживал настолько тайно, что когда он умер и все эти бедняки явились
проститься с покойником, родные и знакомые его с удивлением их оглядывали
и спрашивали меня: «Это что за персонажи?»
Бедному Николаю Семеновичу предписано было врачами избегать волнений,
но при живости его кипучей натуры не волноваться — значило почти не дышать.
Плохая статья в журнале приводила его в негодование, хорошая — воз¬
буждала в нем радостное волнение. Не мог он к чему бы то ни было относиться
545

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ
Россия
в мемуарах
равнодушно. То я заставала его донельзя разгневанным на столяра, который,
не поняв данных ему указаний, не так сделал кресло, то выводила его из себя
каким-нибудь промахом Варя.
—	Что с ней будет? Что с ней будет? — стонал он, сверкая глазами.
—	Да что, собственно, случилось?
—	Ну, как же: ушла сегодня в школу, надела лиф одного платья, а юбку другого.
Елена смотрит: юбка ушла в школу, а лиф дома остался.
—	Экая важность! Никто и не заметит. Коричневое и то и другое.
—	Коричневое! Что у нее в голове! Так жить нельзя. Коричневое!.. Что с ней
будет?..
Теперь я чаще заходила к нему. Мы меньше переписывались, но больше
виделись. Я старалась не говорить ничего неприятного и раздражающего его.
Только когда уж он слишком обрушивался на священников, которых неизменно
называл «попами», я, не стерпев, называла его и Льва Толстого сектантами.
—	Нет, не сектанты, — поправлял он меня. — Мы не сектанты, а еретики.
А я только не понимаю, как при вашей очевидной любви к Толстому, — ведь вы
его любите, — как он для вас не авторитет. Непонятно. Нельзя одновременно
любить Льва Толстого и Иоанна Кронштадтского.
В январе он начал заметно слабеть. Сердечные припадки учащались. По¬
следнее письмецо его ко мне, не помеченное числом, написано уже не прежним,
а изменившимся почерком:
Февраль 1895 г.
Уважаемая Лидия Ивановна! Я очень болен и не выхожу. В мокроте откаш¬
ливаю кровь. Состояние духа колеблется: то так, то иначе. С мнениями вашими
о повестях Чехова и Боборыкина вполне согласен и высказывал то же самое. Было
на меня нашествие Виницкой, и еще навестил меня Тертий Иванович Филиппов,
и это было очень характерно и оригинально133. От сестры вашей получил пись¬
мо, да не знаю, надо ли ей отвечать. Вам я боюсь о себе напоминать. Чертков
не бывал. Они обижены134. Я ведь обязан их оберегать, а не правду говорить.
Очень нездоровится.
Н. Лесков.
Получив эту записку, я сейчас же пошла к нему. Он стал мне рассказывать
полушутя-полусерьезно о своем свидании и примирении с Т. И. Филипповым
и с писательницей А. А. Виницкой. С обоими у него были недоразумения
и с обоими он расстался в раздражении. А теперь они почему-то вспомнили
о нем и пришли мириться. Два примирения на одной неделе! Хотя Николай
Семенович не выглядел слишком худо, мне стало как-то особенно, чуть не до
слез, жаль его.
546

ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
S5
в мемуарах
Мы заговорили о Толстом, и Лесков решительно заявил, что со смертью
Льва Николаевича «все это, вся игра в толстовство кончится; да так кончится,
что и вспоминать об этом никто не будет».
Я не возражала. Он сказал, что мне надо было выйти замуж за иностранца.
Я была бы счастлива только с иностранцем. Всякого русского я всегда бы видела
насквозь. А это мешает счастью. В иностранце оставалось бы что-то мне не вполне
понятное, что я могла бы украшать сердцем и фантазией до надлежащего блеска.
Говорил он все это сидя в своем кресле у маленького стола, а я сидела на
оттоманке.
Николай Семенович снова заговорил о «Северном вестнике», о письме моей
сестры, взял ее адрес и сказал, что ей напишет. Мы простились, не подозревая,
что больше не увидимся, и я ушла.
У меня мелькнуло в голове, что Николай Семенович недалек от смерти.
Т[ертий] Иванович] Филиппов посоветовал Лескову бросить аллопатов и пе¬
рейти на лечение гомеопатией. Больной попробовал последовать этому совету,
но ему стало хуже. Друзья и родные уже столько лет были свидетелями этих
временных ухудшений, что и на этот раз не ожидали конца.
19 февраля, в субботу, он почувствовал себя лучше, даже шутил и был весел.
20-го, в воскресенье, встав с постели, он оказался настолько слабым, что родные
встревожились. И в ночь с 20 на 21 сын остался у него ночевать.
В эту ночь, в 4 часа, меня разбудила наша горничная Ольга, говоря: «Дайте
поскорее адрес Толстого. Вот вам карандаш. От Лескова пришли. Он скончался».
Я поспешила написать адрес Толстых и просила передать, что приду утром,
как только у нас встанут.
В семь часов утра Ольга вторично разбудила меня. Пришел Виктор Петрович
Протекинский, Витя, добрый брат милосердия, разгонявший назойливых по¬
сетителей. Он сообщил мне, что сейчас с покойника снимают фотографию. Его
еще не трогали. И если я пойду сейчас, то увижу его еще в той позе, в какой он
умер. А сейчас после того, как сделают снимки, приступят к вскрытию. Я на¬
скоро закуталась, и, пробежав проходным двором, мы вошли с черного хода
в кухню, где плакала Варя. Жалко было бедную сиротку. Сын Лескова, офицер
пограничной стражи, и его жена вышли нам навстречу и провели меня в спальню
Николая Семеновича, которой я еще не видала. В дверях кабинета стоял аппарат
фотографа, который продолжал делать снимки.
Николай Семенович лежал на диване, под одеялом, в той самой покойной позе,
в которой он встретил смерть. Лицо его было бледно, но спокойно, почти весело.
Над диваном, на котором он спал и умер, висел большой портрет Льва Толстого.
Невестка Николая Семеновича рассказала мне, как он скончался. Уже с вечера
ему было нехорошо. Он что-то беспокоился, волновался, собирал свои ключи...
547

Н. А. МАКШЕЕВА
Россия мемуарах
Затем неожиданно затих и уснул. Тогда его оставили одного, чтобы ему было
покойнее. Но сын все время стоял за дверью и вслушивался. Все было тихо:
ни вздохов ни стонов. В час и двадцать минут старушка Леонида Ивановна
тихонько, на цыпочках, вошла к нему с грелкой. Наклонившись к нему, она
увидела, что он мертв. Доктор Борхсениус, последнее время лечивший Нико¬
лая Семеновича, сказал мне, что агонии не было. Смерть была мгновенной:
паралич сердца.
Покойный оставил сыну свою «посмертную просьбу». Он просил хоронить его
без обрядов, без священников, без венков, без речей и как можно проще; просил
не ставить ему дорогостоящего памятника, а самый простой деревянный крест.
Об этом скромном деревянном кресте он и раньше не раз говорил мне
и другим своим знакомым, писательнице Екатерине Ивановне Зариной, его
хорошей знакомой135. А когда я как-то заметила, что дорогой памятник.дольше
простоит, а деревянный скоро сгниет, — он сказал: «А если мой крест сгниет
и никто не поставит мне нового, значит я это и заслужил».
В холодное и ветреное утро гроб Николая Семеновича закрыли, вынесли
и поставили на дроги.
У ворот на Фурштадтской собралась толпа, в которой спрашивали: «Кого
хоронят?» — Писателя Лескова. — «Писателя?» — Среди собравшихся после¬
довало некоторое разочарование, когда из ворот выехала скромная колесница,
без венков, без балдахина.
На Волковом кладбище, на литераторских мостках, недалеко от могилы
Шелгунова ждала Николая Семеновича раскрытая могила.
Прошло тридцать с лишним лет со дня кончины Лескова. Из молодой жен¬
щины я превратилась в дряхлую, ветхую старуху. Думаю, что и деревянный
крест на его могиле обветшал не менее. Но неветшающий памятник, который
он сам воздвиг себе своими сочинениями, стоит твердо и прочно.
Я А. Макшеева
ПАМЯТИ Н.С. ЛЕСКОВА
Живо вспоминается мне утренняя панихида у тела Н. С. Лескова; лежащий
на своем письменном столе, как павший воин на щите, старик, одетый в до¬
машнюю блузу, со сложенными на груди руками и с мягким, успокоенным вы¬
ражением лица (за последнее время мягкость, примирение часто сквозили в его
энергических чертах). Вокруг тела стояли растения, лучи солнца заглядывали
548

ПАМЯТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
S5
в мемуарах
в комнату и скользили по висевшим на стене картинам. Кучка людей стояла
перед гробом, в дверях и в прихожей, особенно обращали на себя внимание
женщины, плакавшие и молившиеся за усопшего наставника и друга.
Представляется мне и ясный зимний день, когда совершались похороны
Н. С., по его желанию без всякой пышности: запряженные парой лошадей дроги,
деревянный гроб, безмолвно погруженный в могилу, хотя было и кому и что
сказать. Но воля покойного: «Никаких речей обо мне не говорить, я знаю, что
во мне было очень много дурного и что я никаких похвал и сожалений не за¬
служиваю», — эта воля была исполнена.
Проносятся в моей памяти вечера, проведенные в уютном кабинете Лескова,
дававшие так много материала для внутренней деятельности собеседника: обще¬
ство Н. С толкало мысль, порою мучило ее, но никогда не оставляло в дремоте,
застой был нестерпим его энергической натуре, и, волнуясь сам, он волновал
и окружающих. Разговор Лескова велся по преимуществу «о чем-нибудь»,
а не «о ком-нибудь», из самой заурядной вещи он умел сделать животрепе¬
щущий вопрос. Даже и разговорам о знакомых, обыкновенно принимающим
характер пересуд, он придавал общечеловеческий интерес, извлекая из своих
наблюдений яркие сцены семейной или общественной жизни, делая из них
смелые и любопытные выводы.
Личные неудачи и страдания, грустные наблюдения над окружающею жизнью
положили тяжелые следы на этого впечатлительного и поистине живого человека,
и наполнили его скорбью за себя и за других (вспомним, какие общественные
драмы разыгрывались на его глазах за почти тридцатипятилетнюю литератур¬
ную его деятельность, от шестидесятых до половины девяностых годов, какая
галерея типов перед ним прошла, сколько верований и упований на его глазах
разбилось и полегло в землю). Но придя к выводу, что лучше уйти от жизни
и, как он говорил, «сидеть под своей смоковницей», «жить в книгах и в Боге»,
Н. С. продолжал из своего уголка неустанно наблюдать эту жизнь, и не как
посторонний зритель, а как кровный, родной, чутко отзываясь на ее тревоги
и волнения. Только мировоззрение этого обличителя, напоминавшего и внеш¬
ним своим видом проповедника, вышедшего из другой эпохи, было проникнуто
чтением древних философов и евангельским учением, и ясно выразилось в его
«Посмертной просьбе».
Всякий раз, как я входила в кабинет Н. С., меня охватывала особая атмосфера,
проникнутая духовною жизнью. Никогда не изгладится из моей памяти большой
письменный стол, на котором стояли избранные книги покойного (Евангелие,
Платон, М[арк] Аврелий, «Герои» Карлейля1, «Декамерон»), Мефистофель Ан¬
токольского, бюст Толстого, портрет его и Гладстона, стол, на котором и сам
Н. С. был положен, согласно своему завету. А над столом и по стенам картины:
549

Н.А. МАКШЕЕВА
Россия
в мемуарах
Иосиф Аримафейский, Христос в терновом венце, Иоанн Богослов, Божия Матерь
Боровиковского, с висящей перед ней, только незажженной лампадой, Неруко-
творенный образ Христа. Но более всего привлекал к себе внимание сам хозяин,
величавый, плотно сложенный старик, представлявший яркий тип могучего, по¬
чвенного русского человека. Огненные глаза его смотрели проницательно и как
бы заглядывали в душу. Все, вспоминающие Лескова, в один голос говорят о его
необыкновенной простоте. Да, это был человек, всякому доступный, ласковый,
гостеприимный хозяин. Придешь, бывало, к нему, Н. С. сидит за письменным
столом, погруженный в чтение. Сейчас же принимается за расспросы: «Что но¬
венького? О чем слыхать?» или же сам начинает рассказывать о том, что вычитал
или услыхал, или же попросит читать ему вслух. В этом человеке замечалось
постоянное кипение внутренней жизни, а в последние годы он, можно сказать,
жил на счет духа. Иногда придешь к нему, он задыхается, еле жив; смотришь,
Н. С. не узнать: глаза горят, речь льется, — волнующий разговор заставляет его
забывать физические страдания, порою очень мучительные. Помню, как по по¬
воду повести Чехова «Палата № 6» Н. С. говорит, что ощущения умирающего,
который чувствует запах кислой капусты, вполне верны, он сам их испытывал2.
Во время приступов грудной жабы он не раз бывал на волосок от смерти. По¬
стараюсь передать если не содержание наших разговоров, что представляется
довольно трудным, то сущность взглядов Н. С., насколько я уловила ее из бесед
с ним. Тон моралиста-обличителя звучал в них преобладающей нотой.
При нашем первом знакомстве (мне удалось его знать за последний год его
жизни) Н. С. прямо приступил к интересному для обеих сторон вопросу, не при¬
бегая к общим, избитым местам, которые говорятся и выслушиваются в подобных
случаях. Расспрашивая мою сестру о ее занятиях на фельдшерских курсах3, он
стал высказываться по поводу женского независимого труда и самостоятельности.
— Хорошо делают девушки, что выбирают себе дело, а то говорят —. замуж...
За кого?.. Мужчинишки нынче плохи. Да и замуж девушка выйдет, может ли это
ее оградить в случае, если муж бросит? — и привел несколько примеров, когда
мужья оставляли жен, не признавая по отношению к ним никаких обязанно¬
стей. Самостоятельный женский труд привлекал со стороны Н. С. живейшую
симпатию. Как человек, жаждущий активного добра, он с особенною любовью
останавливался на девушках, подготовляющих себя к медицинской деятельности;
его трогало, что некоторые из них жертвуют молодостью и красотой для помощи
людям. Тип такой девушки он выставил в одном из последних своих очерков
«Зимний день». Когда я заметила Н. С., что отрицательные типы повести (как
это бывает в большинстве случаев) вышли ярче, что героиня бледна (она почти
все время спит под праздную болтовню светских барынь и только под конец
вступает с ними в полемику), Лесков мне возразил:
550

ПАМЯТИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
— Что же вы хотите? ведь это все женщины будущего, которые еще моло¬
ды и пока не успели себя выказать. Разве А. А., М-11е Л. законченные типы?4
Нет, но они обнаруживают задатки известного направления, его-то я и хотел
обрисовать.
Говоря о художественной стороне очерка, он заметил, что весь рассказ на¬
писан лапидарным языком, что он не заботился об его отделке и изяществе,
и подносит его не для услады, а для образумления общества. «Пусть бранят,
но читают, — говорил он, — не то еще я им преподнесу».
Приводя мнение Толстого, что по девушкам можно судить о будущем по¬
колении, он говорил: «Теперешние девушки хороши, значит, надо надеяться, что
следующее поколение будет еще лучше», — хотя нередко удивлялся: «В девушках
все хороши, а замуж выйдут, не узнать», — находил, что хороших девушек мало
ценят. «Книги, как девушки: хорошие книги мало читаются, также и хорошие
девушки редко выходят замуж». Уважая в женщине благородство стремлений
и готовность к добру, Н. С. придавал большое значение ее влиянию на мужчину,
говоря, что женщина ведет человека на повышение или на понижение. Он лю¬
бовался благородными характерами женщин французской революции, которые
поддерживали дух во своих мужьях и шли с ними на погибель во имя дорогой
идеи. Находя, что «одиночество лучше пошлости», он советовал девушкам вы¬
ходить замуж лишь при полном душевном единении с человеком и понимал брак
как совместное движение людей вперед, не отставая друг от друга. Приводил он
пример одного брака, когда муж и жена разошлись после тридцати лет согласной
жизни. Разлад между ними произошел из-за женитьбы сына на простолюдинке,
с которою он жил раньше. Отец нашел, что сын поступил как подобало, мать же
не могла примириться с его неравным браком. И вот муж говорил: «Я дальше
пошел и звал ее с собою, но она стала отставать. Потом села и говорит: “Не могу
идти дальше”». Единение было нарушено5.
Наталкиваясь постоянно на темные стороны семейной жизни, Н. С., как
натура крайняя, стал отрицательно относиться к браку вообще, считая его
тормозом для развития человеческого духа, именно потому, что часто семейный
человек бывает вынужден идти на компромисс. «Сегодня компромисс, завтра
компромисс, а послезавтра подлость», — приводил он слова Морлея6. Увлекаясь
христианством и стоицизмом, он имел, разумеется, в виду не буржуазный идеал
узкой домашней жизни, а нравственный или гражданский подвиг. «Не ожени-
выйся печется о Господнем»7, вот основная идея предпочтения свободы семейной
жизни и со стороны Лескова, и со стороны людей толстовского направления.
Живо врезалась у меня в память одна из таких бесед о браке и любви. —
«В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань», — говорил Н. С., на¬
стаивая на том, что служители высших идей не должны соединять своей судьбы
551

Н. А. МАШЕЕВА
Россия
в мемуарах
с женщиной. «А если мы оба кони?» — возразил ему один из его близких зна¬
комых, ярый защитник любви, и стал говорить о том высшем счастье, которое
человек испытывает, когда боготворит любимую женщину. — «Боготворит? что
вы говорите? Как можно боготворить женщину, творить из нее Бога?» — вос¬
кликнул возмущенный старик8.
Считая любовную связь преградой для подвига, Лесков видел в ней про¬
явление грубого эгоизма, когда мужчина увлекает за собой любимую девушку,
ставит ее в тяжелое положение.
«Да, наконец, как ее дворник пропишет, ведь всякий на нее пальцем будет
показывать», — говорил он, и обрисовав языком голоса реализма черные сторо¬
ны страсти, заметил: «Вот что я скажу в наставление молодым людям, если они
спросят мое мнение. Пусть же они не скажут, что старик им лгал».
Сочувствуя свободному развитию человека в духе истины и добра, Н. С.
в писателе наиболее ценил воспитателя людей, не понимая увеселительного
искусства для искусства. Древние философы и моралисты составляли любимое
чтение его за последние годы, Платон, Сенека, М[арк] Аврелий были часто у него
на языке. Про первого Н. С. говорил: «Платона надо читать постоянно. Один
мой знакомый, всякий раз, что я у него бываю, прочтет вслух что-нибудь из
Платона. Его надо иметь настольной книгой, на нем можно воспитать мышление».
Мне живо представляется гуляющим по Таврическому саду или сидящим
на скамеечке своего палисадника величавый старик с книжкой в руках. Ста¬
рик — это Н. С., книжка — письма Сенеки к Люцилию9. — «Вот, недорогая
книжка, а чего она стоит», — говорил он. Чистейшим стоицизмом проникнуто
его письмо к одной знакомой, написанное в ответ на ее поздравление с новым
1894 годом. «Покорно вас благодарю за поздравление с новым годом и добрые
пожелания. Отвечаю вам тем же, но “лучшее в мире пусть будет для вас или,
лучше сказать, для нас, не здоровье и спокойствие”, а независимость от здо¬
ровья и от всех случайностей. Известно, что такое состояние возможно и его
достигают в очень желательной мере. Вот это, мне кажется, и есть “лучшее
в мире”, и я этого вам и пожелаю, и притом в самой большой мере. Это хоро¬
шо тем, что вполне верно, и что в этом люди значительно могут помогать друг
другу посредством простой ясности суждений и простоты отношений к жизни.
Дай Бог вам, и мне, и всем, чтобы мы в новом году думали об этом более, чем
делали это в старом году. Иначе и в новом году все будет старое и даже еще
худшее, ибо все мы на целый год постареемся и станем беззубее и скучнее,
а молодым людям от нас и услыхать будет нечего. Дай Бог нам с вами миновать
этого. Дай Бог вам здоровья, а если это не рассчитано на вашу пользу, то дай
Бог вам уменья терпеть болезнь и досады и все, без чего не обойдешься, как
ни болтай языком о счастье»10.
552

ПАМЯТИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
Подобный стоицизм проглядывал нередко и в суждениях Н. С. Так он на¬
ходил, что не надо привязываться к земным вещам, все это ненадежно. Как-то
я спросила его, любит ли он цветы. — «Я прежде их очень любил, — ответил
он, — любил время, когда цветет сирень. Но надолго ли все это?»
Очень любил он животных, всегда в его кабинете вертелись маленькие со¬
бачки. Но после того, как одна из них, Путька, бывшая у него много лет, про¬
пала, он вспоминал, как тяжело было видеть ее страдания, говоря, что лучше
не привязываться и к животным, все равно ненадолго.
Такой печальный взгляд на жизнь сквозил и в его отношении к ее великим
радостям: любви и детям. — «Сатана ли, демиург ли порождает в нас любовь?» —
восклицал Н. С. по поводу зла, приносимого любовною страстью. «Красивая и злая
женщина очень опасна для мужчины, — говорил он. — Чувственность служит
сильным двигателем в жизни». Он бывал рад, когда наталкивался на победы
человека над своими сердечными слабостями. Когда ему рассказали, что одна
особа порвала с человеком, которого годами любила, но который оказался недо¬
стойным ее привязанности, он сказал: «Злой человек ушел, нужно радоваться».
Считая любовь естественным чувством в молодости, Лесков строго по¬
рицал стариков, посвящающих ей свои немногие оставшиеся им жить годы.
Как-то по поводу одного из последних громких процессов мы говорили с ним
о подсудимом, имевшем много любовных похождений. «А сколько ему лет?» —
спросил он, и когда я ответила: «Под шестьдесят», — воскликнул: «И в эти годы
заниматься любовью!»
О маленьких детях Н. С. говорил, что не понимает любви к ним. «Я могу
любить Толстого, Золя, Ренана, но за что я буду любить эти бессознательные
существа? Ведь я не знаю, что за люди из них выйдут. По большей части они
злы, еще в пеленках кусают грудь, которая их питает».
Но по рассказам людей, видевших Н. С. с детьми, можно заключить, что ста¬
рик на себя клепал: в его сердце таилась ласка и для маленьких бессознательных
существ, с которыми он любил иногда возиться. Только его привязанность к детям
не ограничивалась родственным чувством. Когда я при нем находила утешитель¬
ным заключение «Docteur Pascal» Zola11 о преемственности жизни, о том, что мы
продолжаемся в наших детях, он заметил: «Свои ли дети или чужие, это все равно.
Самые лучшие люди нередко имеют недостойных детей», и эту мысль, что при¬
вязаться можно равно как к своему ребенку, так и к чужому, он развил в своей
«Посмертной просьбе», где выразил заботу об оставленной им воспитаннице.
Считая людскую жизнь бренной и скоропреходящей, Лесков много думал
о смерти. Героическая смерть Сократа была для него образцом достойной кончины.
«Ну, полно, можно ли не бояться смерти?» — говорил ему один из знакомых.
«Потому-то я и ценю Сократа, что мне самому далеко до него», — отвечал он.
553

Н. А. МАКШНЕВА
Россия
в мемуарах
При своем спиритуалистическом взгляде Н. С. считал полезным напоминание
людям о смерти. В фельетоне г. Суворина «Тень Достоевского» ему понравилось
описание того, как бабы мыли тело покойного писателя12. «Почаще бы надо
рисовать людям такие картины», — говорил он. «Живо запечатлелась у меня
в памяти подобная же сцена, когда мыли тело моего покойного отца. Я думаю
когда-нибудь описать ее!» — «Да, велика заслуга Льва Николаевича, — продолжал
он, — что он изображает, как тело самой красивой женщины стареется, являются
седины, морщины. Самые обаятельные женщины теряют свою прелесть, когда
случается их видеть в курортах, каждый день, во всех видах, больными и без
прикрас. Тем более, когда для них надвигается старость».
Однажды при мне Н. С. сказали о смерти одного старика: «Удел всего живу¬
щего», — были его слова, показавшиеся мне холодными, но как теперь подумаю,
в них выражалось смирение человека перед непреложным законом. А как сильно
волновал его вопрос о той неизвестности, которую ставит перед человеком
смерть, показывает один из наших разговоров. Толковали мы о целях жизни,
о стремлении некоторых людей улучшить современное положение России. «Да
что вы все говорите о России? Об этом ли надо думать? — обратился он ко
мне. — Думайте о том, что вот вы сейчас сидите здесь, и вдруг вас не станет,
и вы явитесь перед лицом Бога!» И эти слова были произнесены с такой тревогой
в голосе, что жутко стало.
Признавая тщету чувственных удовольствий, Н. С. тем более не понимал
культа мертвого тела. Однажды, выслушав мое стихотворение «На могиле
Герцена»13, он заметил: «Зачем останавливаться на могиле? Вы напишите, что
Герцен умер, но дух его жив».
Случалось ему расспрашивать меня о последних минутах моего отца, которого
он знавал лично, о том, сознательна ли была его кончина. Помню, он удивился,
услышав, что мы перевезли тело отца в именье, заметил, что не понимает подобной
возни с мертвым прахом, и тут высказал желание быть похороненным в поле,
и чтобы могилу его засыпали овсом. — Я согласилась, что чувствую себя гораздо
ближе к покойному в его обычной обстановке, в деревенском кабинете, среди его
книг, нежели на бугре земли, называемом его могилой. — «И дом, и книги могут
сгореть, — сказал он мне, — а воспоминание об умершем не должно изгладиться
в сердце. Вы лучше, когда вспомните вашего отца, сделайте в его честь доброе
дело, удержите в себе дурной порыв, этим всего лучше почтите покойного».
Останавливая свою тревожную мысль на искателях Божества, старающих¬
ся выяснить себе и миру смысл жизни, Лесков видел такой светящийся маяк,
между прочим, в Паскале, а из современных писателей в Л. Н. Толстом, наиболее
удовлетворявшем голодную душу Н. С. На Толстого он смотрел как на мудреца,
не понимаемого современниками, которого оценят в будущем.
554

ПАМЯТИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
«Наши потомки будут говорить: это было в век Толстого, как называли век
Вольтера», — говорил он. Бескорыстный восторг и почтение перед тем, что он
считал выше себя, были глубоко симпатичными чертами в Лескове, не стыдив¬
шемся также признаться, что он чего-нибудь не знает. «Не знаю, одно, что я могу
сказать в этом случае», — бывали его слова.
Сочувствие Толстому можно было заметить, войдя в его кабинет, где и здесь,
и там представлялись взору то портрет, то бюст Л. Н. Между обоими писате¬
лями поддерживались теплые личные отношения, Н. С. ездил гостить в Ясную
Поляну. Как-то он читал мне письмо Толстого, в котором тот, сделав оговорку,
что не назвал его «многоуважаемым» и т. п., потому что Н. С. и сам знает о его
уважении к нему, говорит, что ему хочется еще многое сказать людям, что он
чувствует себя в положении человека, у которого, когда он высыпал разные
вещи из мешка, застряло в самом углу его — шило, а оно-то и было важнее всех
остальных предметов. И вот этим-то шилом Л. Н. считает то, что ему хочется
еще сказать миру, что он находит более существенным, нежели высказанное им
в прежних произведениях14. Следующим после того произведением Толстого
явился «Хозяин и работник», которого не удалось дождаться Н. С., всегда так
радостно приветствовавшему всякую свежую, хорошую литературную новинку15.
Но сознавая пошлость людской жизни, возмущаясь неестественностью чело¬
веческих отношений, Лесков не мог и не хотел уйти от этой жизни, и, «сидя у себя
под смоковницей»16, продолжал напряженно следить за ее течением и всей душой
откликаться на ее радости и печали. Слишком горячий это был человек, чтобы
впасть в квиетизм, когда кругом кипел водоворот, происходила борьба страстей
и интересов. Но окружающую жизнь он хотел бы видеть разумной, предъявляя
к ней строгие требования, соглашаясь с мнением Толстого, что и «в гости надо
ходить, чтобы учить или учиться»17у а не для времяпрепровождения.
В людях Н. С. наиболее ценил стойкость убеждений и теплое отношение
к ближнему. Так он выражал глубокое уважение одному непоколебимо честному
человеку, который, будучи на службе, твердо отстаивал свою независимость перед
высшим начальством, рискуя потерять место и отказываясь от представлявшейся
ему служебной карьеры. Ничтожество характеров, отсутствие убеждений сильно
огорчало Н. С., который находил русское общество неподготовленным к дружной
совместной деятельности во имя общего дела, натыкаясь на примеры разлада
и трусости. Тогдашние процессы (например Пал ем18, гр. Соллогуба19) особенно
рельефно обрисовывали перед умственным взором этого тонкого наблюдателя
и пошлость, и жестокость современной русской действительности.
И зато он отдыхал на примерах готовности помочь людям, сочувствуя, как
я уже сказала, самоотверженному лекарскому труду, глубоко ценя отзывчивых,
теплых людей. Услыхав об одной классной даме, которая поставила главною
555

Н. А. МАКШЕЕВА
Россия мемуарах
заботою жизни поддерживать трудящихся учениц, он радостно сказал: «Значит,
есть хорошие люди на свете». Встречая в человеке добрые задатки, он заботился
об их развитии.
«Берегите брата», — просил он одну девушку, заметив в ее молоденьком
брате искру Божию. С виду несколько суровый, подчас и резкий, Н. С. имел
доброе сердце. Он всегда готов был прийти на помощь и деньгами, и хлопота¬
ми, и советом; заботился об устройстве бывших у него в услужении лиц, делал
складчины в пользу нуждающихся. Он любил видеть около себя молодежь,
направляя на дорогу тех, которые принимались за литературу или за другое
полезное дело, обращая главное внимание в развитии на усиленное чтение.
«Книгобоязнь» большой части общества поражала и огорчала его. Правдивый,
требовательный Н. С. смягчался, когда замечал произведенное его резкостью
на собеседника тяжелое впечатление, и тут становился особенно привлекатель¬
ным. Мягкое настроение делало его милым и трогательным, и все чаще в нем
проглядывало за последнее время его жизни. Но правду он любил больше всего
и не стеснялся ее высказывать.
«Отчего это люди не говорят друг другу правды? — поражался он. — Чего
они боятся?» — находя, что все людские отношения могут быть упрощены, если
правда будет высказываться в глаза.
В области художественного творчества Н. С. наиболее ценил проводников
гуманности. Руссо привлекал его живейшую симпатию как поборник естественных
человеческих прав, освобождения его ложных пут. Шиллера он ставил выше Гете,
не понимая язычества последнего. «Язычник? Что это значит?» — недоумевал
он, вопросительно разглядывая статуэтку Гете. Про вторую часть «Фауста»
Лесков говорил, что она ему непонятна, и хотя некоторые лица, изучавшие ее,
и пытались ее разъяснить ему, он остался неудовлетворенным. Шекспир, как
объективный художник-психолог, был чужд моралисту Лескову, вечно поглощен¬
ному какой-нибудь нравоучительной идеей. Так Пушкина он недолюбливал за
некоторое легкомыслие, встречающееся в его стихотворениях, ставя ему в укор
«ножку Терпсихоры»20, а еще более за его положение при дворе, не подходящее
писателю, который должен оставаться вполне независимым. Тургенева Н. С.
очень высоко ставил, говоря, что на нем можно воспитать целое поколение.
О Герцене он отзывался как о писателе, которого оценят еще только в будущем.
Он и сам ездил к нему в Лондон21, но говорил, что был слишком молод, чтобы
вполне понять такого сильного мыслителя. Из новейших французских писате¬
лей любил Ренана, Золя считал богатым ценными документами для будущего,
историком современной эпохи, а Мопассан поражал его своею безысходной
скорбью над человеческою жизнью и признанием ее бессмысленности. Как он,
так и Шопенгауэр были родственны этому мрачному уму.
556

УГОЛОК Н. С. ЛЕСКОВА
РоссияК^^ мемуарах
Из исторических эпох Н. С. любил останавливаться на кипучем времени
французской революции, предпочитая ее описание у Карлейля21 22, которого во¬
обще очень любил. Этот моралист-мистик находил отклик в экзальтированной
душе Лескова. Н. С. очень сочувствовал дневнику Амиэля, сделавшемуся его
настольной книгой23.
Из выходивших за последнее время его жизни сочинений радостью для
него была одна из статей В. Соловьева (декабрь 1894 г. «Вестник Европы»)
«О нравственности»24, которую он читал и перечитывал, советуя и другим это
делать. Отдавая ей предпочтение перед толстовской статьей «Об эмпирической
нравственности»25, он с глубоким уважением отзывался о громадной эрудиции
ее почтенного автора. Эта статья послужила началом «Оправдания добра»26.
Идеал, к которому пришла алчущая душа этого искателя высшей правды,
был целебный источник, жививший столь многих, — я говорю о Христовом
учении. Посмертная просьба Лескова свидетельствует о том, что беспокойная
голова человека, столько переболевшего в погоне за истиной, покорно склони¬
лась к подножию креста.
Н. Н. Кузьмин
УГОЛОК Н. С. ЛЕСКОВА
(К 20-летию кончины писателя. t21 февраля 1895 года)
21 февраля исполняется 20 лет со дня кончины Н.С. Лескова, завещавшего
похоронить себя с редкой простотой, без всяких церемоний, венков и в про¬
стом деревянном гробе. Но при жизни писателя обстановка, окружавшая его,
далеко не отличалась той простотой, оказания которой он требовал от близких
и друзей перед смертью.
Лесков говорил про себя: «Без своего кабинета и письменного стола, устав¬
ленного множеством безделушек, я не мог бы писать. Ими навеяно многое
в моих произведениях»...
В Киеве сохранился утолок писателя, который я осматривал, в собственном
доме брата его, ныне также почившего, известного доктора-акушера Алексея Се¬
меновича Лескова, по замечательному сходству представлявшего почти двойника
своего брата. Н. С. часто приезжал гостить в любимый им живописный Киев,
любил церковный Киев, старинные лаврские напевы и Фроловский женский
монастырь, стоящий высоко на горе над Днепром, где спасалась от мирской
суеты живущая в нем и поныне родная сестра Н. С. Лескова1 — монахиня, как
557

Н.Н. КУЗЬМИН
Россия
В5
в мемуарах
и сестра-инокиня Л. Н. Толстого. Много вещей, принадлежавших Н. С., его стол
и рабочее кресло, сохранялось, как святыня, в доме д-ра А. С. Лескова на Ми¬
хайловской улице. Как-то раз он показал нам фотографию полуразвалившегося
маленького убогого домика, под которым рукой его брата было подписано: «Домик
в селе Горохове, под яблонькой, в котором родился и провел детство писатель
Н. С. Лесков». Какой простотой повеяло на нас от этой лачуги!2 У окна кабинета
Лескова в Киеве стоял маленький столик, оклеенный клеенкой руками самого
Н. С. На этом столике перед ним ставился чай или молоко, когда он занимался.
Киеву он посвятил не мало рассказов и очерков. Он жил здесь по два месяца
и больше, преимущественно летом. Однажды при нем ночью перебудили весь дом,
позвав к больным экстренно доктора. Предполагая, что помощь его требуется
больной роженице, наш акушер, брат писателя, немедленно собрался в путь-
дорогу, захватив с собой в особом саквояже и все необходимые инструменты.
Но они оказались не нужны, ибо пригласили-то его рядом, по соседству с его
домом, в Михайловский монастырь, к почившему ныне геморроидальному
старичку-архиерею, имеющему постоянное местожительство в монастыре. Н. С.
много потешался над братом и описал этот, не лишенный комизма, эпизод
в «Мелочах архиерейской жизни»3. Одной из характерных черт жизни Лескова
в Киеве была его страстная любовь к собиранию старинных икон, образков,
старинных гравюр, в особенности богословских книг, карманных часов, стату¬
эток из кости и т. п. Однажды Н. С. нашел в роскошном фруктовом саду брата
почерневший от времени старинный железный крест. Находка эта привела его
в восхищение. На несколько часов в этот день заброшена была работа: писатель
вооружился лопатой и стал производить раскопки, но тщетно — на горке ничего
больше не нашлось!..
Частенько в Киеве он делал прогулки к антикварам и букинистам Алексан¬
дровского рынка у Братского монастыря, и здесь на развале толчка, у фонтана
Самсона, разрывающего пасть льву, любил разговаривать с богомольцами
о святынях древнего Киева, любил рыться и искать подходящие для пополнения
своей коллекции предметы. А. С. добродушно высмеивал в свою очередь за это
брата. Между братьями начинался спор, но Н. С. с торжеством тыкает бывало
ему в нос какие-нибудь старинные часы или образ: — «Полюбуйся! Этому
цены нет!» И радовался он, как дитя, каждому новому приобретению. Весь
кабинет Лескова в Киеве убирался всевозможными редкостями и безделушками.
«В комнате с голыми стенами, — говорил автор «Соборян», — напоминающей
тюрьму, я работать не мог бы»4. Поэтому кабинет писателя напоминал музей,
а стены — древний иконостас, убранный старинными, почерневшими образами
и лампадками, точно келья его сестры-схимницы Марии5. И в своих произве¬
дениях автор «Мелочей архиерейской жизни», при описании обстановки своих
558

Н. С. ЛЕСКОВ В КИЕВЕ
Россия ъ* мемуарах
героев, с особенной любовью описывал предметы своей коллекции, своего
редкого собрания. Кстати, куда девалась его переписка с гр. Л. Н. Толстым,
И. С. Тургеневым, Достоевским, Писемским, Печерским, Островским и др.?
При продаже на Александровский рынок книг, принадлежавших Лескову, туда
попало его Евангелие, с которым писатель не расставался до последнего дня
жизни. Только благодаря счастливому случаю, это старинное Евангелие с ру¬
кописными заметками на краях листов, сделанными самим писателем, удалось
отстоять: оно попало от букиниста теперь в руки известного коллекционера
писателя И.И. Ясинского...
Где же рукописи его, испещренные поправками и бережно хранившиеся
его братом, которые он показывал нам в родном Киеве незадолго до смерти?
Н. Н. Кузьмин
Н.С. ЛЕСКОВ В КИЕВЕ
(К 20-летию кончины писателя)
Любимым уголком Лескова в Киеве была Киево-Печерская лавра с ее древни¬
ми святынями1. В рассказах старцев-монахов сохранилось еще воспоминание
о живом и общительном писателе и чтении с ним Четии-Миней и жития святых
этой прославленной обители в покоях отца архимандрита и келиях братии мо¬
настыря. Здесь, в тиши укромной лаврской обители, у Лескова была своя келья,
свой «номерок» со старыми образами, лампадками и иконами, в монастырской
гостинице. Николай Семенович порою вчерне здесь «творил», уединяясь вечер¬
ком «от мирского шума и суеты», с которыми связан был каждый его приезд
в Киев и остановка в доме брата-акушера2. Любивший древнюю лавру и ее ста¬
ринные напевы, писатель охотно бежал сюда «от всех людей далеко», посещая
здесь храмы, больницу, странноприемную, типографию, ближние и дальние
пещеры, проводя целые дни над Днепром, у «старцев», тесно сливаясь с толпой
русских богомольцев и слушая из уст народных бесхитростные рассказы про
их житие-бытие горемычное да старые времена. Громадный и ревностный труд
собирателя легенд.
Последние годы своей жизни Лесков вообще сильно прихварывал и очень
немного писал, но зато стал рьяным проповедником или, как его называли
у нас в Киеве все, начиная с брата, «апостолом вегетарианства». Вегетарианству
писатель, как он сам утверждал, обязан был «несколькими годами жизни». Мне
приходилось присутствовать у гр. Л. Н. Толстого, Ил. Еф. Репина и писателя
559

Н.Н. КУЗЬМИН
Россия
S5
в мемуарах
И. И. Ясинского (Макс. Белинского) на их вегетарианских трапезах, где столы
буквально ломились от яств. Подавались и вина включительно до шампанских,
за исключением семьи Толстого. Ничего подобного Н. С. Лесков, в частной жизни
во всем крайне простой и умеренный, не допускал. В пище он был крайне воз¬
держан. Придет, бывало, сядет в общей лаврской столовой-трапезной, потребует
простой гречневой каши, какой-нибудь постный борщ, да лаврских пирожков
с яблоками или капустой, графинчик чудного монастырского хлебного кваса
или заменит его стаканом молока, — он и сыт на целый день. Рыбы, солянок
и заливных не любил. Частенько захаживал на кухню вблизи столовой и го¬
стиницы лавры и ждал, пока ему наложат в мешок горячих пирогов, которые
автор «Соборян» имел обыкновение уносить с собой на вечер к чаю (который
он заменял от бессонницы в последнее время кипяченою водою с лимоном).
Здесь, на простом кожаном диване или деревянной скамье общей трапезной,
Н. С. располагался, с газетой в руках, и чувствовал себя в эти часы лучше, чем
за обеденным столом медицинского светила Киева, брата А. С., обильно застав¬
ленным яствами малороссийской кухни и дорогими винами.
—	Желудок поизносился. Не переваривает мясца, — говорил брату Н. С., —
и притом какая это мерзость, да еще летом, в вашу жару, питаться трупами, про¬
ливать кровь животных! Не могу этого видеть! Как доктор, ты должен же понять,
что растительная и молочная пища гораздо здоровее вашей тяжелой мясной.
Начиналась горячая распря и проповедь вегетарианства, но между тем брат
его, Алексей Семенович, не убеждался и преспокойно уничтожал еле прожарен¬
ный бифштекс или филе-миньон, запивал его бутылкой пивца или портера, чего
требовал и от своих выздоравливающих больных...
—	Поневоле удерешь в монастырь от такого возмутительного образа жиз¬
ни! — негодовал Н. С. Лесков.
С сестрой Н. С. больше сходился. Сестра-монахиня, разделяя взгляды Н. С.,
угощала брата просфорами из Флоровского монастыря3, которые он очень любил,
или привозила ему древние иконки, образа и картины с сюжетами из Священного
Писания. Однажды она привезла ему с другой монахиней атласное, стеганное
на вате одеяло своей работы. Работы Флоровского женского монастыря и редкие
рукоделия золотом, шелками и рыбьей чешуей славились в Киеве и собирались
Лесковым. Помещики — аристократия из Липок (часть города), заказывали
здесь шитье приданого, а чиновники — шитье золотом мундиров. Тончайшие
кружева и вышивка гладью — работы монахинь, действительно художественные,
отсылались за границу. Увлекаясь монастырями и сам собираясь одно время
поступить в монастырь («Воспоминания] Меркула»4. Н.С. Лесков), будущий
бытописатель монастырской жизни с детства посещал их с бабушкой. По словам
писателя, она была живым указателем к святым местам (см. «Овцебык»). Высоко
560

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ЛЕСКОВЕ [II]
Россия мемуарах
ставя и уважая тогдашнего старца-митрополита Киевского и Галицкого Платона
(в мире Ник[олая] Ивановича] Городецкого), Н. С. лично посещал его, слушал
его живые проповеди и любил его службу в Братском монастыре5 и лавре, как
и преосвященного Порфирия в Михайловском монастыре6. Последний, кажется,
и описан им в «Мелочах архиерейской жизни», в эпизоде с его братом д[окто]
ром и инструментами для роженицы, взятыми ночью в мужской монастырь.
Сохранились еще букинисты и антикварии вблизи Братского монастыря, кото¬
рые помнят Н. С. в его пенсне и «разлетайке»-накидке, делающего у них свои
изыскания и закупки. Один из букинистов К. К. Симинский7 рассказывал мне
как факт, что в переплете купленного им у Братского монастыря старинного
Евангелия Н. С. нашел сторублевку старинного образца, которую решено было,
с обоюдного согласия, пожертвовать в пользу Александровского детского при¬
юта, где брат Н. С. д[окто]р состоял директором8.
В поэтическом затишье живописного кладбища «Аскольдовой могилы»9
сохранился также «уголок Лескова» — мраморная плита на возвышенном бе¬
регу Днепра, где любил в жаркие дни, на пригорке, наш писатель любоваться
на открывающийся отсюда живописный и единственный в России вид на бес¬
конечную ширь Днепра и отстоящие почти в 20 верстах Бровары10 — панораму,
редкую даже в Киеве.
А.	К Фаресов
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ЛЕСКОВЕ [II]
I
Мне хочется поделиться небезынтересными воспоминаниями о настроении
Николая Семеновича Лескова за последние годы его жизни.
Он неоднократно говорил, что земная жизнь весьма часто увлекает и его,
но когда задумаешься о ней, то вдруг хочется новой и более совершенной жизни...
— Лев Николаевич Толстой, — говорил он однажды, — находит, что наши
болезни, разрушая тело, вместе с ним разрушают старую форму бытия и под¬
готовляют нас к новому и лучшему существованию. Толстому жаль бывает
выздоравливать... Я это понимаю... Не хватает сил выносить все впечатления
земного бытия и хочется духовной жизни. На старости лет духовное состояние
становится лучшим по мере упадка физических сил. Нужно думать, с кем нам
приходится кончать свою жизнь, чтобы не испортить своего просветления. Вон
А. К. Шеллеру все равно это, и около него благобеседуют «на ты» консервативно
561

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
9
в мемуарах
настроенные люди... Может быть, его подкупает их поклонение его таланту
и их вежливость? Это очень сильно действует на самолюбивых людей... Я сам
езжу на обеды к В. Л. Величко, переписываюсь с ним, но думать вместе не могу
ни о поэзии, ни о государстве, ни о чиновниках, ни о литераторах...1 У него
препротивная манера подымать всякий раз при мне ненавистные для меня во¬
просы... Настроенный к церкви и государству в духе Л. Н. Толстого, я всякий
раз выхожу из себя в разговоре с Василием Львовичем. Как на большом, так
и на малом — он остается верен себе... С трудом выношу его восхваления ис¬
кренности и вежливости г. Апухтина и порицание неискренности и невежливости
Толстого... Это, видите ли, вот в чем дело. Величко издал свои стихотворения
и разослал книгу разным лицам и даже Льву Николаевичу. Зачем это? Он знает,
что Лев Николаевич не любит стихов, а Величко ждет от него письма и благодар¬
ности... Потемнел от того. Самолюбьице-то какое! Я 30 лет ждал, чтобы меня
поблагодарили за мою литературную деятельность, а эти молодые в первый же
год за дрянные стихотвореньица ждут разбора их и похвалы себе... Конечно,
я злюсь и страдаю в этих беседах и переговорах о современных поэтах и Л. Н. Тол¬
стом2. Я уже писал последнему, чтобы он научил меня, что мне делать? Душит
злоба на противных моему духу писателей... Лев Николаевич отвечал мне в том
смысле, что и ему знакомо это чувство, но он борется с этим чувством. Ему бы
тоже хотелось на старости лет смотреть на жизнь со множеством людей в одну
и ту же призму очков... И ему порой тяжело разномыслие. Но он борется с со¬
бой, желая дурных людей (в том числе и писателей) не ненавидеть, а исправить
примером и проповедью3.
Лесков тяжело дышал от охвативших его чувств и, успокоившись, продолжал:
—	Эти дурные люди прежде всего то самое человечество, к которому сам
принадлежишь. Не естественнее ли нам чувствовать благожелания друг к другу,
раз мы все члены одного и того же существа? А вот мне это трудно дается,
и я раздражаюсь, когда Василий Львович Величко хочет меня примирить
с врагами печати и заводит такой же разговор, какой неоднократно подымал
и А. С. Суворин:
—	Вы хотели своей книгой «Мелочи архиерейской жизни» принести вред
своим противникам?
-Да!
—	Ну, так вот видите... Люди, которым эти архиереи дороги, защитили их
и запретили вашу книгу. Это борьба.
—	Но во всякой борьбе — одна сторона правая, а другая виновная.
—	Борьба всегда равноправна... Если бы вы были на их месте, то также за¬
прещали бы враждебные вам книги.
Тут уж я начинаю кричать...
562

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ЛЕСКОВЕ [II]
Россия
в мемуарах
—	Но я не могу быть на их месте, а останусь на своем! Зачем только вы
ходите к литераторам? И без того мы — страдающие люди, а вы уравниваете
нас со всеми...
В эту минуту в передней раздался звонок и вошел в кабинет к нам легкий
на помине В. Л. Величко.
Точно «сон в руку», он стал говорить, что одно из новых произведений
Л. Н. Толстого запрещено и что в этом нет ничего странного.
—	Он им вредит правительству, а последнее — ему. Это вполне справедливо.
—	Чем же он вредит? — перебил Лесков. — Чем? Да если бы и так, то ведь
он борется словом, а с ним разве так поступают?
—	В борьбе чем сильнее оружие, тем лучше, — ответил Величко. — Если
на вас нападает враг, то что вы возьмете: палку или ружье? Конечно, ружье... То,
что действительнее. Так и с Толстым: он словом, а его делом. Это справедливо.
Правительство, которое верит в себя и уважает себя, должно беспощадно вести
борьбу с противниками.
—	Зачем же беспощадно? Верующий в свой авторитет человек всегда снис¬
ходителен к ошибкам другого.
—	В политике это не годится, Николай Семенович...
Н. С. раздраженно ответил:
—	Что хорошо где бы то ни было, хорошо и везде.
—	Верующее в себя правительство...
—	Да позвольте, — перебивает Лесков, — что это за достоинство: вера
в себя? А если я калача филипповского не стою и верю в себя? Вот ведь почему
снисхождение к ближнему всегда хорошо и в частной, и в общественной жизни.
А к тому же разве силой можно победить Толстого, о котором мы заговорили?
Он ведет свою жизнь путем настоящих великих страдальцев мира. Если одни
противодействовали злу силой, то другие противодействовали ему своими
страданиями. А разве его одинокая умственная жизнь, на которую сыплется
брань со всех сторон, не полна мук? Гонениями можно из него сделать святого,
но не побежденного. А вот вы никак не хотите этого понять и всякий раз раз¬
говорами о нем расстраиваете меня.
Николай Семенович начал говорить о своей болезни и докторе, который
запретил ему волноваться. Но тотчас же он сам и забыл это запрещение, пере¬
менив разговор и начав говорить о франко-русском союзе4:
—	Две нации ничего придумать не могли, как только пить и есть... Точно
шестнадцатый век. Это «океан глупостей», — говорит Л.Н. Толстой... И мне
это рисуется так же5.
Величко запротестовал и много говорил о международной любви.
Лесков твердо ответил ему:
563

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
—	Нет, это не то... Франция делает правительственное дело, а нация нас
угощает, потому что французы — вежливые люди: пейте и ешьте. Но о слия¬
нии с нами и любви к нам говорить нет оснований. Мы поели у них, попили,
перецеловали их женщин, и они нас так же, как нацию, не хотели знать. Им
войска наши нужны, а не наша цивилизация и нравы. А без этого последнего
нет международной любви.
—	Нас могут сближать с французами государственные интересы...
—	Это плохой цемент, и писатель должен идти по верхам мирового прогресса,
а не за интересами государств...
—	Бескорыстное служение государству, — горячо перебил Величко, —
не унижает и не отвлекает писателя от его прямых задач идти к бессмертию...
Я приведу вам примеры.
Лесков перебил его сердито и своеобразно:
—	Если трое говорят против тебя, то это значит правда... Однако, если трое
утверждают, что я беременен, то это уже будет неправда. Если бы вы привели
сотни примеров о том, как писатели были счастливы на службе, я бы этому
не поверил. Бросим поэтому спорить... Это портит настроение и взаимные
отношения. Лучше скажите, как поживает этот виц-директор, у которого вы
служите?.. Он, кажется, просвещенный человек?
—	О, да... Очень.
—	И джентльмен? — спросил Лесков наивным голосом.
—	Вполне джентльмен, — искренно ответил Величко, не уловив задней мысли
коварного хозяина.
—	Вот как! Это приятно — служить с таким... Однако, он вам говорил о том,
что вы мараете руки, читая «Вестник Европы»?
—	Говорил...
—	Ну, вот видите. Можно быть и просвещенным, и джентльменом — и не раз¬
делять идей «Вестника Европы»...
—	Это, Николай Семенович, дело взглядов...
—	Конечно. Можно иметь какие угодно взгляды и все-таки числиться
джентльменом, по вашему?
—	Разумеется, так... Разве Алексей Толстой перестает быть джентльменом,
высказав предпочтение киевским ведьмам перед учащимися девушками? «Те
хоть и голы, и босы, да целы у них косы»6.
—	Конечно, эта острота поэта весьма удачна, если он говорит о крайностях...
—	А если у графа такое мнение об учащейся девушке вообще?
—	Тогда мне это мнение не нравится.
—	А если он видит такие примеры, что учащиеся девушки увлекались не на¬
уками, а желанием жить без родителей на воле?
564

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ЛЕСКОВЕ [И]
Россия
в мемуарах
—	Дурные же у него примеры, и он мало видел учащихся женщин.
—	А если он много видел их?
—	Надо сожалеть и об этом.
—	А между тем много честных людей так думают... Очень честных!
—	Когда говорят о честности человека и подчеркивают ее, — сурово сказал
Лесков, — то тут всегда что-нибудь есть и надо думать, что это мерзавец.
Величко скоро уехал домой и Лесков, волнуясь, произнес:
—	Если в доме повешенного не говорят о веревке, а в монастыре о балете, то
почему Величко у меня, исключенного по III пункту со службы7, всегда твердит
о добродетелях чиновников и прелестях государственной службы? Почему зная,
что Л. Н. Толстой с его христианством дорог мне, он все говорит о могуществе
эгоизма и правительства? Все по одному месту бьет...
II
Через несколько дней Николай Семенович заехал сам ко мне и показал мне
письмо к нему В. Л. Велички.
— Прочтите! Прочтите! Любопытно... Он весь в нем. Прочтите и мне еще раз.
Я прочел вслух следующее:
Многоуважаемый и дорогой
Николай Семенович8.
Из Ваших слов, например, я мог понять, что усердное, бескорыстное служение
государству может только нравственно унизить писателя, отвлечь его от прямых
его задач и даже преградить ему путь к бессмертию. Отвечу по пунктам. Унизить
писателя, да и всякого человека, может, мне кажется, только ложь и преследование
личных интересов или честолюбивых замыслов, а не бескорыстное служение тому,
что человек считает полезным для ближних; я же считаю честную государствен¬
ную деятельность полезною для близких — и ниже приведу основания к такому
взгляду. Вы указали мне на двух губернаторов, которые мало-помалу утратили
светлые идеалы юности и нравственно пали, стали служить Мамоне, а не Богу.
Я мог бы указать Вам на многое множество литераторов, громко исповедовавших
дорогие Вам воззрения — и, несмотря на это, павших еще ниже, чем упомянутые
два чиновника: из таких литераторов двое причтены нашими либералами к лику
святых: это Некрасов и Салтыков. Оба они в частной жизни и товарищеском кругу
были дрянными людьми9, а литературу осквернили ложью, преследуя корыстные
и честолюбивые цели... Не будет ли поэтому справедливее сказать, что виной
в этом не литература и не служба, а сами деятели. Яков Долгоруков, по-моему,
в тысячу раз честнее девяти десятых наших литераторов...10
565

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
9
в мемуарах
Далее. Я, конечно, согласен, что служба отвлекает отчасти от поэзии — и, мо¬
жет быть, даже сам ради поэзии при первой возможности оставлю службу. Но, мне
кажется, у всякого нормального человека есть потребность к живой практической
деятельности, — а в России не меньше, если не больше, чем за границей, служба,
при известных условиях, т. е. на довольно высоких ступенях, может быть широким
поприщем для такой деятельности; если на практике мы видим иное, то виноваты
опять-таки люди, а не система. Натуры мечтательные и отчасти ленивые, вроде
покойного Алексея Толстого, такой потребности в практической деятельности
не ощущают, а во мне таковая жажда есть. Я согласен, что стремление к добру
должно прежде выражаться в стремлении к личному совершенствованию, но это
личное совершенствование опять-таки нужно не для спасения собственной души,
а для того, чтобы принести как можно больше практической пользы ближним.
Что же касается до «бессмертия», то я лично недостаточно глуп, чтобы
с моими малыми литературными способностями рассчитывать на таковое. Да
служба и не могла бы ему помешать: я думаю, что А. Толстой, бывший только
егермейстером, менее близок к бессмертию, чем Гете, бывший министром, или
чем В. А. Жуковский, бывший воспитателем покойного государя...
Но обратимся к основам нашего спора. Вы как будто даже не признаете
целесообразности существования государства или хотите игнорировать его.
Но игнорировать фактов нельзя, а потому я и не стану даже возражать против
игнорирования; а в пользу целесообразности существования государства красноре¬
чивее меня говорит история всего человечества, которой опять-таки игнорировать
нельзя. Это сознавал даже Христос, сознавший необходимость воздавать кесарево
кесареви11. Вам нравится жизнь в Париже и в Австрии. Неужели же Вы станете
отрицать, что симпатичный Вам строй тамошней жизни мог сложиться иначе, чем
путем развития государства, путем постепенного совершенствования правового
порядка. Точно так же нельзя отрицать, что всякое государство, даже с самою
деспотическою формой правления, — есть уже правовой порядок, коль скоро
в этом государстве хоть сколько-нибудь применяются законы, гарантирующие
обывателей от произвола. И у нас, в России, при всех несовершенствах нашей
государственной машины и проявлениях грубого произвола, — все-таки есть
правовой порядок, конечно, грубый, невысокий, — но все же более высокий, чем
был во Франции при Людовике XIV и даже XVI; в том порукой да будет история.
Остается теперь поговорить о малом значении для народного счастья — форм
правления. Но отложу это до следующего письма12.
—	Это характерное письмо, — произнес я, окончив чтение.
—	Сохраните его у себя... Меня оно волнует, — сказал Лесков. — Со временем
оно пригодится, когда мы увидим Василия Львовича и крупным администратором,
и поэтом... На обедах у него, говорят, бывают А. С. Ермолов, Вл.Серг. Соловьев...
566

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ЛЕСКОВЕ [II]
Россия мемуарах
Он во всяком направлении может себя держать с нужными ему людьми, а когда
искренен, то он весь на стороне дурного... Конечно, это «дурное» только в том,
что ему Щедрин и Некрасов менее дороги, чем чиновники «на высоких ступенях»...
Лесков не дожил до того времени, когда В. Л. Величко стал одним из ор¬
ганизаторов «Русского собрания» и играл в нем видную роль черносотенца13.
Но, несомненно, Лесков его предчувствовал, хотя долгое время он оказывал
ему привет, подчиняясь и даровитости, и ласковой почтительности В. Л. Велички.
В дополнение к характеристике предсмертного настроения Н. С. Лескова
я приведу одно из его писем ко мне.
Оно было вызвано тем, что мне хотелось пригласить его на один из вечеров
к себе, которые обыкновенно он посещал охотно, если позволяло здоровье и если
ничто его ранее у себя дома не расстроило.
Он писал:
Достоуважаемый Анатолий Иванович.
Получил Вашу записочку и очень Вас благодарю за внимание и за память,
но Вы знаете, какое у меня ненадежное здоровье... Я постараюсь быть, но обе¬
щаться не смею. Притом же я в разговорах не попадаю нынче в тон господ¬
ствующих течений, и надо все спорить или делать вид согласия с тем, о чем
не хотел бы слышать... Это требует здоровых нервов, а не моих, — сильно
подержанных. В субботу были у меня Ясинский и Бибиков. Первый, — продли
Бог ему веку, — был ко мне снисходителен, но второй не скрывал преимуществ
в знаниях и литературном понимании и так меня припугнул, что я смирился
и умолк, чтобы избегнуть согласия и не подвергнуться еще более суровому об¬
ращению в собственном доме и при посторонних лицах. Вот ведь к чему ведут
в наши дни «общения»... И в своем-то домашнем угле неспокойно, а на люди уж
и глаза казать боязно. Ей, право, я не шучу. Что уж тут толковать когда «иные
люди в мир пришли»14 и идет «их царствие». Мне все кажется, что не о чем уже
и толковать нам — староверам. Все мы знаем — «на чем висит хвост», и лучше
нам сидеть тихо по своим углам и молчать в согласии с тем, что мы почитали за
истину и другой истины не знали, да, пожалуй, и не хотим.
Как я завидую Шеллеру, что он, при своей верности добрым идеям, может
безнаказанно всех этих господ видеть и слышать. Какое это благополучие. Вчера
опять был дебат о Шеллере. Опять злился. А потом о Л. Н. Толстом, что он «едва
ли честный человек, а скорее рекламист». Тьфу ты, пропасти на них нет! Ну
«камо пойду от лица их и камо бежу»15?
Не сердитесь, друг любезный, если я не приду: я болен, и мне дорога не¬
прикосновенность всего того, чем я жив и что теперь хотят втоптать в грязь.
Заходите лучше ко мне, без счета визитами: мне у себя все-таки как-то смелее.
У меня на дому меня, кроме Виктора Ивановича, никто открыто не презирает.
Поклон мой Вашей супруге16.
567

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
В.	И. Бибиков — молодой и увлекающийся беллетрист — преклонялся перед
Н. С. Лесковым; но последний жаждал поклонения своим идеям. Измопасса-
нившийся эстет Бибиков не мог понимать «толстовские» взгляды в Лескове
на литературу и жизнь, вступал с ним в споры и этим причинял ему огорчения.
Лесков был терпим к чужим мнениям до известного предела и, кажется, имел
право требовать от посещавших его лиц знания того, в чей литературный дом
они пришли и какого рода настроения исполнен хозяин.
А. И. Фаресов
ПОСЛЕДНИЕ БЕСЕДЫ Н. С. ЛЕСКОВА
Выслушав однажды замечание от Николая Семеновича Лескова о том, что наши
добрые отношения позволяют мне и без доклада горничной входить прямо
к нему в кабинет, я неоднократно и неожиданно заставал его молящимся. Он
любил молиться наедине, но говорить о Боге предпочитал громко и открыто.
Выезжая кататься с воспитанницей Варей, он в воротах своего дома открыто
крестился; вечером, прощаясь с Варей перед сном, он также осенял ее несколько
раз крестным знаменем и замечал: — Крест напоминает Того, Кто пострадал
на нем... Из любви к Христу я не выхожу из дому не перекрестившись... Пусть
это обряд, но я исполняю его из хорошего побуждения. Поминать Христа следует
чаще, чем мы это делаем. Воспоминание о Нем всегда полезно. Я многих знавал,
которые в Страстную неделю собирались у себя дома и вели серьезную беседу
в воспоминание о Тайной Вечере Христа. Другие даже приглашали к себе нищих.
Третьи не хотели отделяться от мира и шли в церковь. Все это весьма хорошие
чувства и поступки. Они вытекают из благородного настроения души и воз¬
можны у всякого «отрицателя». Вот и я люблю такие праздники, как Рождество
и Пасха. Все лишний раз вспомнишь и поговоришь с Варей о Том, Кого мы на¬
зываем своим Спасителем. Помню, в 1894 году я встретил Рождество у Лескова.
Варя, 14-15-летняя девочка, зажгла в столовой маленькую елочку и позвала
нас из кабинета. Радостно посматривая на зажженные свечи, Николай Семенович
весело обратился ко мне:
— Посидим под елочкой! Хорошо! Чистые минуты в жизни! Чистые!- Точно
отряхаешься от греха!
Придвинув свой стул ближе к столу, на котором стояла елка, он вдруг за¬
думался и тихо произнес:
568

ПОСЛЕДНИЕ БЕСЕДЫ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
—	Придется ли еще в жизни сидеть под елочкой! Доживем ли до следующей...
О смерти надо тоже думать почаще, чем мы это делаем. Помните, Лиза у Тур¬
генева находит это лучшим средством быть хорошим человеком1. На елочке-то
хорошо горят огоньки, и на душе яснее...
Он вдруг задумался... Облокотившись слегка на руку, он неожиданно
произнес:
—	Отчего бы не придти было ко мне NN?.. — Он назвал имя одной знакомой
ему курсистки и продолжал: — Дома у нее никого нет, а здесь все ее любят. По¬
сидела бы с нами под елочкой у Христа.
—	Ах, Николай Семенович, сейчас о смерти говорили и сейчас же о курсистке...
—	Да, — улыбнувшись, ответил он и глубоко вздохнул... — Скучно и без
женщины. А какое у нее лицо?! Обратили вы внимание на то, что это лицо
никогда не лжет?
—	Эти праведницы, Николай Семенович, с потерпевшим лицом... тихий омут!
—	Смотреть приятно, — перебил он. — Высокий строй души... Надолго ли хва¬
тит сил ей так чувствовать себя? Ее лицо целомудренно и одухотворено серьезной
мыслью... Ах, да что это мы толкуем о ней, как старцы о Сусанне2, — перебил он
самого себя и обратился к Варе: — Принеси-ка нам по чашечке шоколаду в кабинет.
Он порывисто встал из-за стола и быстро прошел к своему письменному столу.
—	Вот так и жизнь прожита у этого стола, — сказал он в кабинете, с нежно¬
стью стирая со стола пылинки. — А все-таки отчаяние чувствуешь, если брать
жизнь, как она шла, и думать, что здесь она и кончается.
На Лескова часто находили часы скорби, которые омрачали всякий в нем
радостный порыв.
—	Это как на музыке, — говорил он. — Идешь веселым и вдруг под звуки
музыки начнешь думать... А думы у меня все невеселые, тяжелые... Оттого
я и музыку не люблю.
Через месяц, именно в феврале 1895 года, за несколько дней до своей смерти,
Лесков коснулся тех же тем, которые были последними его беседами со мной.
—	Что бы было, если бы люди не умирали? — тихо сказал он. — Ведь это ужас
один! Представьте себе: были бы живы Нерон, Грозный, Петр I и т. д. Ведь они,
как более старые и опытные люди, держали бы до сих пор в руках все челове¬
чество. Последнее страдало бы при бессмертии еще более, чем при смертности
каждого из нас. А интересная была бы история, если бы никто не умирал. Было
бы более зла. Как вы думаете?
—	Думать тут трудно, Николай Семенович...
—	Интересно думать об этом! — перебил он. — А, это вы, доктор, — обратил¬
ся он к вошедшему в его комнату врачу. — Хотите осмотреть меня? Пойдемте
в спальню... Разговор у нас шел о смерти, и вы здесь кстати.
569

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
5
в мемуарах
Когда кончился докторский осмотр и врач ушел, Николай Семенович ожив¬
ленно продолжал:
—	Надо всегда быть около крупного вопроса... Болезнь моя не мешает мне
думать, как все здесь постыло и гадко. Хочется перейти поскорее в иной мир.
Не читать наших газет, не видеть без всякой нужды добровольных падений...
Там ведь это в заслугу не поставят! Хоть перед смертью от всего отрешиться
и подумать о другом... Вот, возишься с докторами, и земная жизнь увлекает меня;
а задумаешься о ней, захочешь новой и совершенной жизни... Все заманчивее
для меня становится она после этой жизни; все с большим нетерпением я жду
своего ухода из тела... Что-то там? Лучше ли будет? Я думаю, лучше... Природы
с нами не будет нашей ... Этого тела... А без него и дух лучше! Вот как умирали
Сократ и Сенека. Ничего им не было жаль оставить здесь, и лучшего дела они
ждали там... Отлично были подготовлены к смерти и не боялись ее. Каждому
надо подготовить себя к ней. А мы мало думаем об этом...
Замечательно, что эти мысли больного Лескова о смерти почти до тождества
совпадают с мыслями гр. Л. Н. Толстого по тому же вопросу. Во время своей бо¬
лезни Лев Николаевич писал следующее: «Удивительное счастье для меня в том,
что я так люблю свою болезнь, — это состояние, которое разрушает старую
форму и готовит меня к новой форме бытия, — поистине, жаль выздоравливать.
Мысли о жизни, которые все более и более занимают меня в последнее время,
которые все более и более проясняются, ведут меня к внутреннему довольству.
Я смотрю на смерть как на переходную стадию»3.
После некоторого молчания Лесков вдруг без всякого вступления воскликнул:
—	А как, действительно, неприятно, что Шеллер на старости лет окружает
себя людьми иного настроения, чем он сам... Кто думает, что после этой жизни
не будет другой жизни, тот всегда этим кончает. Ему уже безразлично, с кем
кончать жизнь. А перед смертью всегда следует подумать, с какими людьми ты
общаешься и с какими чертами души явишься к Тому, от Кого получил жизнь.
Ведь со смертью тела душа не умирает, а возвращается туда, откуда пришла
в мир, только с новыми, приобретенными здесь чертами. Вот и следует за¬
ботиться, чтобы душа приобретала здесь все лучшие и лучшие черты, чтобы
она совершенствовалась... Я так думаю и не могу ни на минуту представить
себе, что моя душа только «механика мозга». Ведь какой вздор... Если свеча,
догорая, не исчезает, а соединяется при горении с кислородом и продолжает
свою жизнь, то как же человек-то? Вот я горю теперь, как свеча, и, при горении
с жизнью, чувствую, что мои кости, мясо и мозг тлеют и разрушаются;, но дух
мой растет и крепнет. Он уже теперь освобождается от земной оболочки
и рвется более совершенным к Творцу вселенной, к тому началу, от которого
исходит и человек, и вся природа. Это моя религия. Я рад, что, не читая Толстого
570

ПОСЛЕДНИЕ БЕСЕДЫ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
S5
в мемуарах
«Религию и нравственность»4, я самостоятельно понимал, что без религии нет
Нравственности. При моем веровании, конечно, существует и загробная жизнь,
но только не для тела, а для души: это ее соединение с общим источником. Этот
«общий источник», воспринимающий наши души, продолжает давать жизнь
и миру. На людях лежит обязанность пещись о своей душе, чтобы не грязнить
общее начало... Совершенствуя себя, мы совершенствуем всю природу. Вот
смысл жизни. Рано или поздно все будет лучше и сольется с Богом (общим
началом). Будет рай.
Припоминаю, как Лескову было сделано на эти мысли возражение со сто¬
роны одной барышни:
—	А я думаю, что здесь все и кончается, — сказала она.
—	Напрасно вы так говорите... — перебил Лесков. — Это хорошо, впрочем,
что вы высказываетесь... Я всегда люблю слушать неверующих людей... Они
искренни и много говорят справедливого. Беда в том, когда человек верит по¬
тому, что так верили его мать, тетка и братья; так всю жизнь он и будет это
повторять — и это мертвый человек. От него вы не услышите слова правды.
А неверующих людей я люблю слушать. Много надо храбрости отрицать един¬
ственное утешение, что за все наши здесь страдания мы станем где-то лучше...
Храбрая вы девушка, если сможете без него прожить здесь честно и нравственно.
—	Мне не нужно бесконечности и вечного существования, чтобы остаться
честным человеком, — отозвалась она. — Если бы мне объявили, что завтра
настанет конец мира, я все-таки не изменилась бы и продолжала жить, как
ранее жила.
—	Вот это-то и удивительно. Я это-то и говорю, что вы храбрая... А я не могу.
По-моему, нельзя нравственность создавать без религии. На чем вы ее оснуете?
Чтобы я не убивал ближних на том основании, что и они могут убить меня или
отдать меня в руки полиции? Ну так я буду ловок и перехитрю полицию... Эво¬
люция выработала такие правила, которыми одни поступки запрещаются как
безнравственные, а другие — поощряются как нравственные, — скажете вы...
А я отвечу, что меня еще не коснулась эта «эволюция» и я не признаю ее. А вот
другое дело, если я буду говорить, что Бог запрещает мне делать дурное, вложив
в меня совесть, через которую я распознаю добро и зло. Тогда этот Бог и будет
моей нравственностью и той вечностью, к переходу в которую хотелось бы под¬
готовить себя более добродетельною жизнью. Если бы я не верил в эту вечность,
то я торопился бы наслаждаться и не печалился бы, что обижаю других. Ведь
со смертью моею и знавших меня людей все кончается и всему конец. Не нужна
тогда ни честь, ни истина. Если мы здесь каторжники, приговоренные к смерти,
казнь коих отсрочена, то будем стараться о ней не думать и жить веселей. Вот
к чему приводит отрицание бессмертия.
571

А. И. ФАРЕСОВ
Россия
в мемуарах
С этими мыслями Николай Семенович не расставался за последние годы
своей жизни. Он горячо воодушевлялся ими и все чаще и чаще говорил о смерти.
—	Готовиться надо к ней. С неумытым рылом тоже не годится переходить
в иную жизнь. А вот как сделать переход более достойным — это вопрос...
Подготовлять себя, подготовлять следует. Избегать толпы... Сенека советует
избегать многолюдства5. Хоть перед смертью окружить себя совестливыми
людьми, думающими и об иной жизни, которая все заманчивее для меня, чем
больше я о ней думаю. Помирись со всеми, с кем ссорился в этой жизни, осо¬
бенно с женщинами... Многие в нужде... Забыты. Ведь ссоры создают не люди,
а отношения. Вы перестали говорить с человеком, но он остался тем, чем был
и ранее. Возникли только новые между вами отношения. Но человека надо по¬
ставить выше этих отношений и побороть их в себе. Кто первый идет мириться,
тот всегда прав... Да если он и не идет ко мне, то что же из того? Я все-таки
помирюсь с ним и пойду к нему.
—	А самолюбие-то где же у вас?
—	А зачем оно мне? Если 6 из-за моего самолюбия свинья перестала быть сви¬
ньей, то я бы гордился этим. А то нет... Гордись, сколько хочешь, это не исправит
людей. Всякое самолюбие перед смертью надо побороть в себе, чтобы ничто уже
здесь перед кончиной не имело для человека значения. И действительно. Ведь
самое наше доброе или подлое имя — в устах потомства, не знавшего нас лично,
произносится как миф, и даже не воодушевляет их и не отталкивает от себя.
Катоны, Периклы и Аристиды похожи теперь на добродетельных героев басен
Крылова, а более мелкие люди, но более близкие по времени, скорее воодушев¬
ляют нас. Безумные Геростраты также никого не удерживают теперь от безумств.
Время — страшный соперник славы. Оно превращает и героев, и злодеев в нуль,
как бы говоря, что смысл жизни заключается в вечности... Вечность — начало
всякого бытия, куда мы опять возвращаемся, когда уходим из тела. А здесь мы
ничего не значим и только по недоразумению что-то хвалим в людях или осуж¬
даем; одних возвеличиваем, а других поносим. Ведь только человек закроет глаза,
мы вдруг чувствуем, что и величие его ничтожно, и злодеяния его не так ужасны.
Смерть со всеми примиряет, напоминая, что расценка нам всем будет впереди,
а не здесь. Закроешь глаза, и сразу всем кажется твоя жизнь неважною, а спустя
много времени никто и не вспомнит о ней. Вот как мы там встретимся, какими
глазами будем глядеть друг на друга — это интересно. А встречи будут... Какие
интересные встречи! Общий источник всего живущего примет нас... Хотелось
бы не загрязнить и не замутить его своими грехами.
Вскоре после этих бесед в феврале 1895 года Николай Семенович захворал
и в ночь на 21 февраля его не стало... Но его посмертные мысли несомненно
заинтересуют множество людей, ищущих смысла жизни и ее конечных целей.

А.М. Федоров
У ТРУПА Н.С ЛЕСКОВА
(Из личных воспоминаний)
Мне не довелось видеть Лескова живым, хотя я вращался в Петербурге в лите¬
ратурных кругах в то время, когда в Петербурге жил и Лесков. Как это могло
случиться? Да очень просто — Лесков всю жизнь свою прожил как-то вне этих
литературных кругов, и тому были весьма основательные причины, весьма по¬
нятные для тех, кто соприкасался с этими кругами.
Те ежемесячные журналы, в которых я начинал работать, представляли собою
определенных направлений партийные органы, и писатели, группировавшиеся
около них, образовали своего рода сектантские гнезда, нередко нетерпимые ко
всякому суждению, выступающему за пределы установленного канона. Лесков же
был всегда вне таких канонов. Зато и приходилось ему нести почти всю жизнь
самые нелепые гонения и вкушать горечь от мучения, доходившего до дикости.
Так еще и поныне знаменитый для многих критик Писарев, человек действительно
талантливый, но добровольно, «рассудку вопреки, наперекор стихиям»1, — на¬
девший на глаза партийные шоры, даже грозил журналам, которые осмелились
бы напечатать столь недостойного автора, всеми ужасами презрения не только
своего личного, но и общественного, конечно, считая обществом единственно
тех своих сторонников, которые, как и он, отрицали даже великое значение
Пушкина и его гениально-стихийную творческую мощь.
Впоследствии это чисто тираническое отношение к литературному творче¬
ству несколько смягчилось, но никогда оно не падало окончательно, а сейчас
в России дошло до такого осатанения, что писатель там, как каторжник в тачке
или лошадь, нарочно ослепленная, чтобы не отвлекалась в сторону, должен
делать определенное ему дело, не отступая ни на йоту от неуклонного и бес¬
пощадного установления.
Лесков этого делать не хотел, да органически и не мог, потому и стоял
в стороне от литературных кругов, вернее — кружковщины, среди которой
были, однако, и люди весьма талантливые, даже, порой, большие праведники
и страстотерпцы. Я тогда писал исключительно стихи, а к стихотворцам, да
еще очень молодым, отношение было более снисходительное. Однако, для
характерного штриха, не могу не привести один эпизод, лично оцарапавший
и меня самого:
Послал я в один из толстых журналов, где уже печатался и раньше, стихо¬
творение, сонет «В океане», в котором была, между прочим, такая строка:
573

А. М. ФЕДОРОВ
Россия мемуарах
«Здесь одиночество смиренью учит нас».
Редактор стихотворного отдела, сам поэт, жестоко, правда, пострадавший
за свои убеждения, подчеркнул мне слово «смиренье» и на полях сделал раз¬
драженное замечание с страшным восклицательным знаком: «Довольно с нас
смирения, г. Федоров!» — как будто я имел в виду смирение перед полицейским
или иным ненавистным ретроградным начальством2.
Лескова я любил еще с гимназических лет и очень мечтал с ним познако¬
миться, но пойти к нему так, ни с того ни с сего, не решался; те же, к которым
я обращался с просьбою познакомить меня с Лесковым, не без гримасы мялись,
если не прямо отвечали, что читать его еще можно, но знакомиться с ним не стоит,
потому что он человек сомнительных убеждений. Дело прошлое, но и сейчас мне
становится как-то не по себе, когда я вспоминаю это. Что такое? Затмение? Ведь
читали же эти люди Лескова, не могли не читать, потому что сами они были
писателями, и не бездарными. Шоры. Да, именно шоры мешали им быть бес¬
пристрастными, мешали даже видеть и ценить превыше всего красоту, добро,
правду, любовь к людям и понимание человеческой души, — все, чем освящены
и дышат большинство произведений этого великого писателя.
Наконец нашелся среди писателей человечек, который не носил этих на¬
глазников, зато и сам был на положении отверженного, А. Л. Волынский, толь¬
ко что ставший тогда во главе журнала «Северный вестник»3. Волынский так
весь и загорелся при имени Лескова и с пафосом, всегда несколько мешавшим
ясности и четкости его мысли, стал говорить о Лескове, о его изумительном
творчестве и о его писательской судьбе. Последняя особенно волновала Во¬
лынского по личным чувствам.
—	Но все это вздор! Все это временное. Вы увидите, что когда тех, кто судил
и судит его судом неправедным, забудут, как будто их и не было совсем, Лескову
будут поклоняться как глубокому откровению русского национального духа! —
воскликнул он, вытягиваясь в своем длинном черном сюртуке и поднимая про¬
рочески указательный палец со следами чернил. — Пойдем, непременно, пойдем
к нему на днях! Он обещал мне к тому же для журнала новую вещь.
И Волынский снова заговорил о творчестве Лескова, о красоте и бессмерт¬
ном величии русского духа, которым проникнуты все его сказки, предания
и некоторые романы. Этот еврей-философ, критик и публицист, писавший сам
странным, витиеватым, не совсем даже русским языком, чуть не со слезами
на глазах говорил именно о великом русском просторе лесковских произведений,
о его несравненном, чудесном стиле, который «пахнет нераспаханной русской
землей»4, о его воистину христианской действенной любви к людям. В своем
увлечении он даже поставил его в этом отношении выше Толстого.
—	Толстой в своем христианстве более доктринер, в то время как Ле¬
сков ближе к жизни, да и к русской народной мистике — больше того, он
574

У ТРУПА Н.С. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
проникновеннее к самому русскому быту, к реальной нереальности психо¬
логических глубин и изломов, выраженных внешне запечатленными чертами
русского народного уклада...
И пошел и пошел.... Тут было и сближение Лескова с Гоголем и с Достоев¬
ским, и естественное расхождение Лескова с Толстым, с которым вначале у него
казалось так много общего.
—	Я буду писать о Лескове много. Я напишу о нем то, чего никто никогда
о нем не писал. Ведь это стыд и позор — о Лескове не было до сих пор ни одной
мало-мальски достойной статьи, а то, что было, все это жалкий вздор, часто
клеветнически злобного характера, или какие-то чиновничьи реляции с «нельзя
не сознаться, но надо признаться».
Палец Волынского подскакивал и опускался, и вся его худая, маленькая
фигурка дышала гневом на не понимающих Лескова и восторгом перед его
художественным талантом. Волынский забыл о том, что ему нужно писать для
запоздалой книги журнала статью, хватал один, другой том Лескова, лихорадочно
указывал мне подчеркнутые им строки и опять закончил свою речь непременным
обещанием пойти вместе к Лескову.
Но проходили дни — Волынскому все было некогда. Наконец настал день,
когда он вбежал ко мне в номер «Пале-Рояля» на Пушкинской улице, пристанище
многих русских писателей, взволнованный, бледный, задыхающийся.
—	Едем! Едем сейчас к Лескову! — выкрикнул он. — Лесков умер!
Волынскому в «Пале-Рояль»5 сообщили об этом по телефону, и он, потря¬
сенный, прибежал с печальным известием ко мне.
На первом попавшемся извозчике мы мчимся на квартиру усопшего куда-то,
не то на Фурштадтскую, не то на Сергиевскую. Да мне тогда и не до того было,
чтобы разбирать улицы. Вдруг нахлынули в память образы, созданные Лесковым,
целая толпа светлых и темных живых ликов, которые как будто вместе со мной
спешили посетить писателя, создавшего их. Вот он всего какой-нибудь час тому
назад отдал Богу душу, а их оставил жить, любить, ненавидеть, верить и разо¬
чаровываться, творить добро и зло и учить людей, что надо и чего не следует
делать, чтобы достойным образом выполнить свое назначение на земле.
День был петербургский, серый и скудный. Виднелось на суконном солдат¬
ском небе солнце, но его круглое око было как бы под катарактом.
Старый дом, удивительно родной этому небу. Первый этаж. Маленькая
передняя. Маленький бритый человек, в длинном черном сюртуке, с унылой
физиономией семинарско-чиновничьего типа6, выходит нам навстречу и молча
ведет нас в дверь направо, в небольшую комнатку, видимо, столовую, оттуда —
налево в комнату еще меньше — кабинет Лескова, и тут лежит на диване невысо¬
кий, коренастый человек с большой головой, поседелой и крепкой, с небольшой
седоватой бородкой и, как мне представляется, с полузакрытыми глазами.
575

А. М. ФЕДОРОВ
Россия у* мемуарах
Человек кажется спокойно уснувшим. Он даже лежит не по-покойницки,
а немножко на боку, и одет он тоже не по-покойницки — в темную поношен¬
ную пиджачную пару. Крутой нос как-то особенно бросается в глаза и строго
согласован с крутым лбом и плотно, опять-таки не по-покойницки сомкнутыми
крупными губами.
Положительно как-то не верится, что это уже труп, труп и ничего более.
По выражению этого удивительно русского лица можно даже судить не только
о характере этого человека, который носил имя Н. С Лескова, но и о его голосе,
улыбке и настойчиво-зорком взгляде сейчас полузакрытых глаз, которые, веро¬
ятно, были серые, с зеленоватым отливом, хотя лицо его темного, но опять-таки
не покойницкого тона.
Да, Лесков, вероятно, не успел еще вполне остыть и омертветь. Его еще
не обмывали и вообще не трогали, может быть, в ожидании доктора, который
должен выдать необходимое свидетельство. Только страшно пустой кажется эта
комната, да и вся квартира, а теперь, до мельчайших подробностей вспоминая
лицо покойного и всю его фигуру до вытянутых на коленях брюк, и даже этого
унылого человека с длинным носом в длинном черном сюртуке, я решительно
не помню обстановки этой комнаты, да и всей квартиры, точно она опустела тот¬
час, как из жившего здесь тела, теперь недвижного и бездыханного, отлетела душа.
Я смотрю на правую руку Лескова, тоже крепкую и твердую руку, написавшую
«Соборян», «Запечатленного ангела», «Мелочи архиерейской жизни», «Скомороха
Памфалона», «Косого левшу» и много других чудесных произведений. И, по¬
винуясь почти безотчетному чувству, склоняюсь к этой руке и целую ее. Рука
слегка похолодела. Какая тишина вокруг! Извне как будто не смеют проникнуть
сюда голоса и шум жизни. И еще яснее я вижу живые образы его творений,
окружившие своего творца молчаливой и скорбной толпой. Они такие родные,
такие близкие ему, что меня нисколько не удивляет отсутствие около усопшего
других близких ему людей кроме нас двоих, да этого черного унылого человека,
который, наверное, и протелефонировал Волынскому о смерти одного из люби¬
мых его писателей, очевидно, через несколько минут после смерти Н. С. Лескова.
И странно, перед этим трупом я вдруг почувствовал с еще большей силой,
нежели когда читал его произведения, насколько Лесков дорог и несказанно
близок мне. Да и одному ли мне, русскому каждой каплей моей крови. Вот Во¬
лынский — еврей, а и тот подавлен скорбью не меньше, чем я. Ведь для Лескова
и Жидовин7 был так же родной душой, как и англичанин в «Запечатленном
ангеле» и сириец Памфалон. Что значит для этого творца человеческих душ
какие-то осуждения и нарекания критиков, когда за него свидетельствуют эти
живые души, утверждая не мимолетные тени человеческих понятий о правде
и кривде, а одну великую правду— любовь к людям, милосердие и сострадание,
которые выше всех временных догм и материалистических польз и выгод.

Я. А. Лейкин
ИЗ ДНЕВНИКА
23 февраля [1895].
На похоронах Н. С. Лескова. Утром к 11 ч. я и жена прибыли к дому № 50
на Фурштадтской улице, откуда должно было быть вынесено тело Лескова. Нам
тотчас же сообщили, что панихида уже началась и что в квартиру войти нельзя, до
того она переполнена приехавшими отдать поклонение телу покойного. У ворот
стояла также толпа народа. Я вышел из саней и встретился с М. М. Стасюлевичем
и Ан.Ф. Кони. Они стояли на тротуаре и разговаривали. Мы поздоровались.
Дальше стояла еще группа писателей. Тут были С. Н. Терпигорев, только что
оправившийся от болезни, Д. С. Мережковский, С. Н. Шубинский, В. А. Тихонов.
Поодаль прохаживался В. П. Буренин. Вскоре приехал издатель «Нивы» Маркс
и тоже остановился на тротуаре. Тело вынесли в ПУг ч., и гроб, окрашенный
под дуб желтой масляной краской, поставили на дроги, запряженные парой
лошадей. Невзирая на завещание покойного, все-таки была некоторая помпа
в похоронах: пел хор полковых певчих, хотя и не в кафтанах, и перед дрогами
шли шесть человек с фонарями, и когда шествие тронулось, то появились и два
конных жандарма. Из актеров я заметил на выносе только Н. Ф. Сазонова. Он
шел за гробом вместе с женой своей — писательницей С. И. Смирновой. Про¬
цессия двинулась по направлению к Литейной. Тело везли более дальним путем:
по Литейной и по Владимирской, тогда как был путь более близкий на Волково
кладбище — по Лиговке. Я и жена проводили тело до Литейной и поехали пря¬
мо на кладбище, дабы встретить процессию на месте. Там мы уже встретили
довольно много ожидающих тело. Побывав на могиле отца, матери и дядей,
погребенных на том же кладбище, я встретился с писателями С. В. Максимо¬
вым, К. С. Баранцевичем, В. И. Немировичем-Данченко, Д. Л. Мордовцевым,
П. В. Быковым, К. К. Случевским и др. Из актеров стояли А. А. Нильский
и Е. И. Левкиева. Только около часа дня прибыло тело и было внесено в церковь.
Отпевали Лескова в старой церкви, гроб во время отпеванья, согласно его воле,
в церкви не открывали, так что и венчик и разрешительную молитву пришлось
прикрепить гвоздем к крышке гроба. В церкви я заметил Вл.С. Соловьева. Он
приехал к самому отпеванью. Похоронили Лескова на Литературных мостках,
недалеко от Белинского. Речей на могиле произнесено не было никаких. К са¬
мому опусканию тела в могилу какой-то профессор привез венок от журнала
«Русская мысль» из Москвы.
Здесь у могилы увидал я и второго брата Соловьева, Всеволода, а также
В.	О. Михневича, М. И. Пыляева. Я умышленно поименовываю всех из пишущей
577

М.О. МЕНЬШИКОВ
Россия в* мемуарах
братии, кто был на похоронах, чтобы показать, как много кого не было. Редакторы
газет и журналов, за исключением М. М. Стасюлевича, все отсутствовали. Была
жена Суворина с дочерью, а самого Суворина не было, а он у него в газете много
писал и в доме был когда-то своим человеком. Не были и молодые писатели
на похоронах. Это замечательная их черта, что они как-то игнорируют похороны
литературных деятелей. Не были, например, А. Н. Маслов (Бежецкий), Сыромят¬
ников (Сигма), А. Будищев, В. Шуф, а они были здоровы. Вечером я их встретил
в Литературно-артистическом кружке1. Не были и женщины-писательницы.
Погода была прелестная, солнечная, на солнце таяло, и на ветках голых
прутьев кладбищенских кустарников весело чирикали воробьи.
24 февраля.
Прекрасный солнечный день. На солнце тает, а в тени 5-6° мороза. Утром
развернул газеты и прочел описание похорон Лескова. Покуда никакой о нем
оценки, как о писателе. Неужели так никто и не скажет ничего? Похоронили
его сухо, я ожидал, что к похоронам его отнесутся теплее. Его судьба такая, что
ли. При жизни ему не устроили и юбилея. Говорят, он отказывался. Но и Гри¬
горович отказывался, а как праздновали его юбилей! Поражает меня также, что
на похоронах Лескова не были его сослуживцы по Министерству] народного
просвещения А. Н. Майков и Н. Н. Страхов. Я спрашивал Случевского об их
здоровье. Они были здоровы. Не был и брат Майкова, вице-президент Академии2,
не был поэт Голенищев-Кутузов, не был Поздняк, так отчетливо именующий себя
беллетристом на обедах беллетристов, не были и писатели князь Волконский
и князь Голицын (Муравлин).
М. О. Меньшиков
Н.С. ЛЕСКОВ
В ночь на 21 февраля (день смерти Гоголя) уснул навеки Н. С. Лесков. Он
уснул — так тиха была его кончина. Сердце остановилось — обычная смерть
писателей, имеющих сердце: слишком большою тяжестью давит современная
жизнь на этот хрупкий двигатель жизни. Может быть, немногие помянут Ни¬
колая Семеновича сердечным вздохом любви к нему и жалости: он слишком
одиноко стоял и в литературе, и в жизни. Он не гнался за дешевой популярно¬
стью и не имел ее. Но те немногие, которые знали его не только как «занима¬
тельного беллетриста», но и ценили его сильный талант, светлый и гордый ум
и хотя гневное, но в существе очень доброе сердце — те проводят его в могилу
578

Н.С. ЛЕСКОВ
Россия мемуарах
с горьким чувством. Я знаю, что имя Лескова с давних пор окутано в литерату¬
ре тенями ненависти к нему, клеветы и злословия, на это имя была наложена
своего рода анафема, снятая лишь в последнее десятилетие. Лескова считали
одним из самых лютых бойцов реакции (за его романы «Некуда», «На ножах»
и пр.), и действительно, в качестве обличителя он проявлял не столько тонкую,
сколько сокрушительную силу таланта. Зарисованные им типы нигилизма чу¬
довищны по своей низости и вселяют отвращение. До точности ли верен был
Лесков натуре, отражая жизнь, я не берусь судить: я не помню 60-х и 70-х годов,
но думаю, что «Собакевичи и Ноздревы нигилизма» (как метко выразился о них
Герцен)1 действительно существовали, как существуют они и доселе во всех
партиях русского общества, составляя для всех партий заразу, от которой они
гибнут. Лесков, может быть, потому был «на ножах» с циниками либеральной
идеи, что более других чувствовал осквернение ими этой идеи, существо ко¬
торой — гуманность и нравственная чистота; за нее именно, за эту чистоту
скорбел он и возмущался со всею пылкостью своего страстного характера.
Надо было иметь огромное нравственное мужество, чтобы выступить против
варваров прогресса в те годы, когда они казались героями. Лесков знал, что
он рискует литературной карьерой, и пренебрег этим; он продолжал бороться
и тогда, когда имя его было затоптано в грязь и когда почти все двери тогдаш¬
них редакций закрывались для него одна за другой... Но и после нашествия
варваров в литературе осталась память о Лескове как о каком-то отреченном,
и эта стихия отчуждения тягостно отразилась на работе его крупного таланта:
дарование мелкое, конечно, совсем не вынесло бы подобного гнета. То, что
оставил Лесков, далеко не есть то, что он мог бы дать при благоприятных ус¬
ловиях, но все же он успел дать двенадцать огромных томов художественной
прозы, представляющей совершенно своеобразный, причудливый, крайне
яркий мир картин из русской жизни. Что бы ни писал Лесков, он всегда писал
талантливо и всегда интересно, а некоторые его вещи достойны войти в клас¬
сическую литературу («Соборяне», «Очарованный странник», «Запечатленный
ангел», «На краю света», «Юдоль» и др.). По оригинальности и широте таланта
Лескова можно сравнивать только с Щедриным и Достоевским. К сожалению,
критика еще едва коснулась Лескова, и пройдет немало времени, прежде чем
будет установлено его значение.
Я не помню «боевой» деятельности Лескова; я знал его последние два
года, т. е. таким, каким он сделался к концу жизни. И это был человек отнюдь
не торжествующего теперь настроения, напротив! Я не знал другого писателя,
который так изнемогал бы душою, который болел бы так искренно и даже
страстно при каждом проявлении дикости в русском обществе. Варварства
он не любил ни в чем, ни даже в самых светлых по источнику движениях.
579

М. О. МЕНЬШИКОВ
Россия
в мемуарах
Примкнув всем сердцем к учению Л. Н. Толстого, он питал к великому писа¬
телю глубокое уважение, но оставался и здесь независимым и требовательным,
как и в эпоху либерализма. Он не любил ни в чем сектантства с его узкостью
взглядов, с его отречением от живого личного творчества в деле мысли, с его
идолопоклонством. Идеалы Лескова, выразившиеся в его положительных
типах, безупречны: выше всего он ставил в человеке благородство и велико¬
душие, отречение от суеты и кроткое служение людям. И это проходит в его
произведениях через всю 35-летнюю деятельность, завершаясь в последней
декабрьской книжке «Русской мысли» святыми типами Праши и Авеля (см.
рассказ «Дама и фефела»).
Недостатки Лескова... Они у него были, но не мне говорить о них. Мне
хочется сказать только, что у него были достоинства, заставлявшие забывать
слабости слишком страстного темперамента, и достоинства высокие. Он был
поистине живой человек и горел жизнью до последнего вздоха. Когда, бывало,
ни зайдешь к нему в его маленькую уютную квартирку на Фурштадтской, всегда
застанешь его чем-нибудь взволнованным, расстроенным или восхищенным:
каждая низость в общественной жизни делала его больным на несколько дней,
и он брюжжал и клял ее, — зато и каждый признак свежей, чистой жизни
в литературе, политике, обществе приводил его в умиление: он радовался
как ребенок и «носился», как говорится, с хорошею новостью, спеша всем со¬
общить ее и расславить. К молодым писателям, обнаруживающим дарование,
он питал просто отеческую нежность: он первый писал им письма, приглашал
их к себе, хвалил их и часто захваливал до преувеличения. Помню, покойный
П. А. Гайдебуров серьезно жаловался, что Лесков «портит» ему сотрудников, так
что даже остерегался сообщать ему адреса их. Но действительное дарование
трудно испортить похвалой, — чаще оно хиреет от непризнанности и враждеб¬
ности в литературной среде2. В Лескове, который по возрасту и заслугам мог
бы считать себя «литературным генералом», не было и тени этого противного
генеральства: он был необыкновенно для всех доступен и со всеми одинаково
прост и любезен; для друзей же своих он был верный и честный друг, пока
не разочаровывался в них. К своим литературным сверстникам-старикам он
относился без всякой зависти: напротив, он их расхваливал выше меры, на¬
пример, г. Боборыкина. О собственном таланте он избегал говорить или на¬
зывал его небольшим, и это была искренняя скромность. За что негодовал он
на писателей, и старых, и малых, это за недостаток мужества, за стремление
к наживе, за подделывание себя ко вкусам рынка, и в этом он был несговорчив,
неумолим. Как кровный русский человек, сын нездорового, веками растленного
общества, Лесков не чужд был крайностей в характере, но основная, подлинная
его природа была благородна.
580

Н.С. ЛЕСКОВ
Россия мемуарах
Я не пишу здесь воспоминаний о Лескове; он имел друзей, более меня близ¬
ких, и на них лежит долг сохранить для потомства образ этого замечательного
человека.
Смерть его была неожиданна; хотя он страдал уже несколько лет, но превоз¬
могал болезнь. Каждую зиму он умирал; приступы грудной жабы душили его,
и год тому назад все знавшие его со страхом ждали рокового исхода. Но судьба
помиловала Лескова, профессор Чудновский поставил его на ноги, и прошлое
лето Лесков провел в Меррекюле, сравнительно здоровый. Осенью он чувствовал
себя еще лучше, но уже в начале зимы начал опять хворать. В январе он еще
выходил. За несколько дней до смерти больного посетил Т. И. Филиппов; это
посещение крайне взволновало Лескова. По совету Филиппова он прервал ле¬
чение, предписанное докторами, и попробовал гомеопатию. Ему сделалось хуже.
В субботу, однако, ему еще было сносно, он был весел и шутил; в воскресенье
он вставал с постели, но слабость увеличивалась и родные не отходили от него.
В ночь с 20 на 21 докторами был замечен упадок деятельности сердца. Больной
кашлял и задыхался. К полночи ему сделалось легче, он собрался заснуть не¬
много и затих — на этот раз навеки.
Он скончался так, как желал — без страданий. Лицо его приняло, как у всех
бывает, самое лучшее выражение, какое было у него при жизни: выражение
вдумчивого покоя и примирения. В своей «посмертной просьбе» Николай Се¬
менович оставляет все, что после него осталось, дочери, сыну и воспитаннице
Варе Долиной, сиротке, которую он призрел и воспитал как истинный отец
(хотя она была для него по крови чужая). В трогательных выражениях он просит
друзей не оставить Варю и дать ей возможность окончить образование. Просил
также не делать церемоний около его гроба, похоронить по последнему разряду,
над могилою речей не произносить и памятников не ставить, кроме простого
деревянного креста. «Прошу, — пишет он, — прощения у всех, кого я оскорбил,
огорчил или кому был неприятен, и сам от всей души прощаю всем все, что ими
сделано мне неприятного, по недостатку любви или по убеждению, что оказанием
мне вреда была приносима служба Богу, в Коего и я верю и Которому я старался
служить в духе и истине, поборая в себе страх перед людьми и укрепляя себя
любовью по слову Господа моего Иисуса Христа».
Лесков, по-видимому, готовился к смерти. На письменном столе Николая
Семеновича остался Новый Завет, раскрытый на послании Павла: «Знаем, что
когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище
на небесах, дом нерукотворный, вечный...» (Коринф. II, гл. 5)3.
Хоронили Лескова крайне скромно, в присутствии только близких знако¬
мых, на Волховом кладбище, недалеко от могилы Шелгунова. Схоронили тело,
но пусть душа его не умирает в нашей памяти и любви.

В. О. Михневич
НА ОЧЕРЕДИ. ПИСАТЕЛЬСКАЯ СУДЬБА
(По поводу смерти Н. С. Лескова)
I
На «литераторских мостках» Волкова кладбища стало одной могилой больше.
Только что погребен в «смоляном ящике», по неумышленно-жестокому
определению склепа каким-то репортером-реалистом, один из замечательнейших
русских писателей1. Как почти всегда, по неисправимой дурной привычке всех
почти русских писателей, умер он преждевременно, далеко еще не в преклонной
старости и далеко не исчерпав ни запаса своих писательских сил, ни сокровищ¬
ницы своих богатых наблюдений и творческих замыслов, т. е., говоря высоким
слогом, не свершив всего в пределах земного, что свершить ему было дано.
Николай Семенович Лесков был замечательным русским писателем не только
по своему большому, в высшей степени оригинальному таланту, но и по своей
не менее оригинальной, чрезвычайно характеристической литературной судьбе.
В судьбе этой было, именно, «что-то роковое», по выражению Некрасова2, —
может быть гораздо больше, чем в судьбе других русских писателей, о которых
вообще говорит поэт.
«Роковое» это выразилось в том трагикомическом недоразумении, жертвою
которого был покойный, если не во всю свою с лишком тридцатилетнюю лите¬
ратурную карьеру, то в значительнейшую и лучшую ее часть.
Чтобы сразу стало ясно — в чем тут было дело, я укажу на одну выдающую¬
ся, своеобразную черту в эволюции этой карьеры со стороны так называемого
«направленства», его оценок, разверсток и дипломов, без чего немыслима у нас
ни одна литературная репутация, как известно, да как и должно это быть, по бес¬
смертному, обязательному завету того же Некрасова:
Поэтом можешь ты не быть,
Но гражданином быть обязан3.
В то время, как на наших глазах очень многие из прежних рьяных ратников
и делибашей «крайней левой» в литературной дружине, принимавших когда-то
яростное участие в гонении нечестивого автора «Некуда», самое имя его про¬
износивших с брезгливой оговоркой: «с позволения сказать», тихим манером
разоружились, вылиняли, остепенились, а иные догадались приспособиться
даже к сытным казенным хлебам, как иные успели совсем «сжечь корабли»
582

НА ОЧЕРЕДИ. ПИСАТЕЛЬСКАЯ СУДЬБА
Россия
ss
в мемуарах
и перескочить легким аллюром под чужой стяг или, еще лучше, отречься от
всякого, — Лесков в последние годы своей карьеры настолько явно примыкал
своими симпатиями к этой самой, отрицавшей его, стороне и настолько без¬
упречно выдерживал ее исповедное «направление», что стал желанным гостем
на страницах прогрессивных изданий, при благосклонном приветствии еще
недавно такой беспощадной к нему критики: «Добро пожаловать!»
Словом, он кончил тем, чем другие начали, и под конец карьеры очутился
там, откуда другие, загодя, благоразумно ретировались, не понеся, однако, за это
и в сотой доле тех ожесточенных гонений и поруганий, каким он подвергался
долгие годы. В этом-то и заключалась роковая, трагическая и отчасти комиче¬
ская особенность судьбы Лескова, продержавшей его чуть не весь век как бы
между двух стульев!
Нужно заметить, что из-за реабилитации слева, едва ли вполне достигнутой
(люди зло помнят всего долее), он, натурально, должен был растерять все при¬
обретенные ранее выгоды и всех союзников справа.
II
Был ли Лесков только невольной жертвой своей судьбы, или же и сам в ней по¬
винен? — Без сомнения, в таких делах очень многое, если не все зависит, главным
образом, от нас самих, от нашего характера, от того, «как ступить» первый шаг,
от жизненных обстоятельств, от ошибок ума и сердца.
Одно, кажется, можно сказать с достоверностью, что Н. С. не искал и не хотел
сознательно такой судьбы, не был ею гордым, назло, творцом и хозяином, как
это бывает с иными «демоническими» или бесчувственно-грубыми натурами.
Напротив, он всегда был или, точнее сказать, чувствовал себя именно жертвой,
жертвой угнетенной, несправедливо обиженной и страдающей.
Эта угнетенность и обреченность долго его удручали и часто просились
наружу, при всяком удобном и даже неудобном случае. Его постоянно тянуло
оправдываться и жаловаться; ему явно хотелось, чтобы его пожалели, извинили
и заступились за него, чтобы сняли с его имени то пятно, которое сгоряча на¬
валили на него во столько рук.
При издании мною сочинений П. И. Якушкина4 я просил, между прочими
живыми товарищами этого писателя, также и Николая Семеновича дать мне
свои о нем воспоминания. Он охотно согласился и дал превосходную характе¬
ристику. Портило ее одно только совершенно вводное, нарушавшее общий тон
место, посвященное старым личным счетам автора с несуществовавшей уже
тогда редакцией давно угасшего «Современника».
583

В. О. МИХНЕВИЧ
Россия
S5
в мемуарах
Речь, ни к селу, ни к городу, шла о том, что как-де жестоко и незаслуженно
был он «многократно руган и оклеветан» во время оно этой злокозненной ре¬
дакцией. Я позволил себе указать на неуместность этой запоздалой апелляции
к «беспристрастному суду» читателей, и Н. С. тотчас же беспрекословно со¬
гласился ее вычеркнуть5.
Но потом я имел немало случаев убедиться, что у Лескова это выливалось
между строк совсем не в виде непроизвольных описок, а было в своем роде
хроническим больным местом.
Ту же скорбную апелляцию, почти в тех же выражениях — именно, как
тяжко и напрасно был «руган и оклеветан» бедный автор, вы встретите не раз
на страницах сочинений покойного, даже в последнем полном их собрании.
Но этого мало.
Был я как-то у покойного М. И. Семевского; показал он мне свои богатые
собрания автографов. Попался, между прочим, и автограф Лескова. Довольно
сжатый, коротенький очерк жития и деятельности, но и тут не преминул он
пожаловаться, как был «руган и оклеветан».
Несколько позднее прислал мне, тоже теперь покойный, Г. П. Данилевский
свой интересный альбом с автографами. Опять я встретился тут с Лесковым
и опять, на протяжении всего нескольких автобиографических строк, неизбежная
апелляция: был «руган и оклеветан»6...
Преследовала она меня и в других альбомах, где случалось расписываться
покойному, и отчасти в его письмах.
Чтобы понять хроническую неисцелимость этой раны — нужно не только
прочитать все то, что целыми годами с разных сторон валилось и изливалось
журнальными знаменосцами и зоилами на голову злополучного автора «Некуда»
и «На ножах», но и знать, как все это тогда принималось читающей публикой,
нужно пережить ту нетерпеливую, взыскательно-непримиримую по части «на¬
правлений» эпоху, как мы ее пережили, люди шестидесятых годов.
«Вам не видать таких сражений», — могли бы мы сказать молодежи выра¬
жением старого солдата рекруту в лермонтовском «Бородине».
Теперь трудно себе даже представить то убийственное для литературной
репутации Лескова впечатление, какое произвел тогда на нас оглушительный
разгром его романа «Некуда» язвительно-остроумным Писаревым в «Русском
слове». С той поры и очень долго за ним оставалось и в печати, и в устной беседе
пущенное метко-разящей рукою Писарева и впившееся, как стрела, клеймо:
«с позволения сказать, г. Стебницкий». (Псевдоним Н. С., под которым он тогда
писал.) Оно вошло даже в литературную притчу и порядочно-таки злоупотреб-
лялось пишущей братией.
Повторяю, впрочем, что ни изобразить, ни понять со стороны таких тяжких
литературных поражений нельзя, потому что они обусловливаются не одной
584

НА ОЧЕРЕДИ. ПИСАТЕЛЬСКАЯ СУДЬБА
Россия
в мемуарах
только силой критического размаха и талантливостью самого критика, но и го¬
сподствующим настроением литературной эпохи.
Но вот, между прочим, один довольно выразительный факт, приводимый
здесь из первых рук.
«Некуда» первоначально печаталось в «Библиотеке для чтения», издававшейся
тогда П. Д. Боборыкиным. Роман в такой степени не нравился и возмущал боль¬
шинство читателей, что окончательно уронил, а под конец и совсем убил журнал.
Сам редактор был смущен, был против «направления» романа, но не знал, что
делать и как развязаться. Его ввело в оплошность то обстоятельство, что руко¬
пись романа была доставлена не сразу, а по частям, по мере печатания. Вначале
все шло хорошо, и молодой, доверчивый редактор, считая автора, по личному
знакомству и по прежним его произведениям, «из своего прихода», открыл ему
страницы журнала без ограничений. Но вскоре оказалось, что дальше пошло
не хорошо — и чем дальше, тем все хуже и кривее со стороны ватерпаса «на¬
правления», но помочь горю было уж поздно!
Маленькую подробность эту передаю со слов самого бывшего редактора7.
III
Разумеется, критика, ожесточившаяся, главным образом, за чисто памфлетные,
как тогда говорили, страницы в «Некуда», где весьма нелестно изображались
прикосновенные к литературе, известные личности и их «нигилистические»
похождения, во многом пересолила и преувеличила вины автора, как это всег¬
да водится в «обвинительных актах», да еще в азарте следствия и по горячим
следам «деяния», но безошибочно было, во всяком случае, вменение автору не¬
сомненно отрицательного отношения к тогдашней влиятельной литературной
партии стремительного прогресса.
Собственно, последний грех только и имеет существенное значение для судьи-
историка, если бы он вздумал произвести проверку этой литературной тяжбы, в ви¬
дах оправдания ли, или подтверждения вины подсудимого. Может быть, и настало
теперь время для такой проверки, которой память Лескова вполне заслуживает.
Что касается первого обвинительного пункта, то не могу не вставить кстати
одного не лишенного значения биографического сведения.
В то время, когда «Некуда» печаталось в «Библиотеке для чтения», случилось
мне в Киеве быть в одном доме и встретиться там на тот раз с одним очень
близким родственником покойного Н. С., которого тогда я лично, конечно, еще
не знал и никогда не видал. Зашла речь о романе и его авторе, причем родствен¬
ник Лескова полусерьезно, полушутливо, с родственной снисходительностью
попрекнул его таким, как теперь помню, замечанием:
585

В. О. МИХНЕВИЧ
Россия
&
в мемуарах
—	Да что — пишет он хорошо; неладно только, что описывает все своих же
родных и знакомых, и со всей, так сказать, подноготной!
Когда гораздо позднее, познакомившись и сблизившись с покойным, я как-то
в разговоре вспомнил и передал ему эту родственную критику, он улыбнулся
своей оригинальной манерой и возразил коротко и вполне резонно:
—	А с кого ж нам списывать, как не с живых людей, которых всего ближе
и лучше знаешь! Не из пальца же высасывают свои «типы» и великие мастера.
Возвращусь «на первое».
Если историк или биограф станет судить о «духе» и «направлении» Лескова
на основании только его собственных сочинений, если он отбросит из них все
личное, полемическое, имевшее минутное значение и для данной лишь минуты
писанное, если он не примет во внимание всех тогдашних особенных условий,
тогдашнего горячего настроения и тогдашней журнальной борьбы, он испытает
немалое недоумение.
С точки зрения и на аршин так называемых «прогрессивных начал» и «умерен¬
ного либерализма», Лескова не в чем почти упрекнуть в большинстве особенно
ранних и позднейших его сочинений. Даже в признанных «тенденциозными»
и злокачественными романах его, «с позволения сказать», «Некуда» и «На ножах»
автор нигде не выставляется с какими-нибудь ретроградными и мракобесными
вещаниями. Напротив, он везде твердо и определенно высказывается за просве¬
щение, за народное благо, за веротерпимость, за права женщины, за равенство
пред законом, за правый суд и за многое другое, входящее в катехизис любого
правоверного «шестидесятника».
Неизбежно, во всяком случае, что, если историк, предположим, упраздни-
тельного «направления», вздумал искать в Лескове, на основании его сочинений,
симпатичного себе писателя попятного образа мыслей, он сильно и окончательно
в нем бы разочаровался.
Но потому-то покойный и считал себя всегда горькой жертвой недораз¬
умения и страдал в душе от тяжких обвинений в том, в чем он, действительно,
никогда не провинился! В видах реабилитации, когда она у него началась и когда
он несколько старался, быть может, подчеркнуть свою корректность по части
«принципов», ему, однако, вовсе не приходилось ломать себя или хотя бы только
перелицовываться.
Он остался тем, чем был всегда, именно, человеком добрых намерений, сим¬
патичных общих взглядов, не особенно твердо и систематично обоснованных,
но вполне искренних, и убежденным, что называется, прогрессистом.
И, тем не менее, он навлек на себя с этой, именно, стороны столько жесто¬
ких обвинений и тяжких нареканий, сколько не доставалось их на долю даже
какого-нибудь, блаженной памяти, Аскоченского.
Как же это могло случиться?
586

НА ОЧЕРЕДИ. ПИСАТЕЛЬСКАЯ СУДЬБА
Россия s* мемуарах
IV
Случилось это довольно просто и с той слепой непредвиденностью, какая только
и бывает, кажется, с одними русскими людьми.
Будущий историк, если захочет, разберет — в какой степени Лесков был
прав, выступив со своей поспешной и часто грубой, по самому письму, об¬
личительной сатирой на «комическое время», как он сам назвал переходное
брожение 60-х годов8. И сам Н. С., и даже доброжелательные ему критики
признавали его тенденциозно-обличительные романы, как «Некуда» и «На но¬
жах», далеко не лучшим из всего того, что им было написано. Вообще, он был
несравненным мастером небольшой повести, рассказа — и оставил целый ряд
прелестных в этом роде перлов. Большие вещи ему меньше удавались, и даже
лучший его роман, «Соборяне», где есть прекрасно очерченные, замечательные
образы, испорчен, к сожалению, чисто обличительной, явно тенденциозной
карикатурой.
Нам остается наскоро проследить, как случилась занимающая нас роковая
катастрофа в литературной карьере покойного.
Сам Лесков проливает некоторый свет на этот трагикомический в его жизни
момент в своей статье «Загадочный человек», в которой вступается за память
известного в свое время Артура Бени.
Этот Бени и послужил начальным поводом всей истории. Дело происходило
в 1862 г., в тревожную пору загадочных петербургских пожаров, в которых темной
толпой подозревалась молодежь. Бени, как повествует Лесков, восстал против
этих, лично им слышанных на улице «вредных толков», и настоял, чтобы в этом
смысле была напечатана статья в «Северной пчеле», в которой, под редакцией
П. С. Усова, он тогда сотрудничал вместе с рассказчиком.
Так это, — пишет Лесков, — с общего согласия и было «Северною пчелою»
сделано. В передовой статье на другой день после пожара было сказано от слова
до слова следующее: «Во время пожара в толпах народа слышались нелепые
обвинения в поджогах против людей известной корпорации. Не допуская
ни малейшего основания подобным слухам, мы полагаем, что для прекращения
их полиция обязана назвать настоящих поджигателей, буде они ей известны».
Только всего и было.
Между тем, — рассказывает далее Лесков, — «некоторые смутьяны, по зло¬
бе или по глупости, угораздились усмотреть в приведенных строках не только
какую-то обиду “молодому поколению”, но даже прямое его обвинение»...
В редакцию стали являться «депутации» с упреками и угрозами «особенно
тому, кто писал передовую статью». За депутациями последовали угрожающие
анонимные письма, а одновременно пошла пальба и по всей линии передовой
журналистики.
587

В. О. МИХНЕВИЧ
Россия
S5
в мемуарах
«Теперь, кажется, — заключает этот эпизод Лесков, — можно уже без оби¬
няков сказать, что этот угрожаемый сотрудник был никто, как я сам, пишущий
эти строки»9.
Но есть основание думать, что секрет этот был разоблачен гораздо раньше
и именно тогда же.
Так рассказывает сам Н. С. о том, с чего и как началась его опала со стороны
журнального стана, к которому он сам принадлежал до тех пор. Других показа¬
ний и документов у нас под руками нет, поэтому в проверку и в подробности
факта входить мы не можем.
Остается область психологических догадок.
Характерной, отличительной чертой покойного было великое самолюбие
и самомнение, против чего не станут, вероятно, спорить все близко его знавшие.
Людей он не особенно любил и еще меньше уважал. С его уст, бывало, только
и слышишь, когда он разговорится и распояшется, что тот, кого ни назовешь,
«дурак», а тот «идиот», а тот «скотина» и т. д. Так и сыпятся бранчивые при¬
говоры и злые клички!
Обладая проницательным, по природе, скептическим умом и огромной наблю¬
дательностью, Лесков, вращаясь среди тогдашних журнальных светил и вожаков,
увидел, конечно, что «не святые горшки лепят». С другой стороны, уязвленный
нападениями, которые считал несправедливыми, раздраженный и увлеченный
полемической борьбою, он мог постепенно прийти к мстительной мысли вы¬
вести своих противников на чистую воду без всяких стеснений и церемоний —
насытить этим, так сказать, свое разбудораженное, оскорбленное самолюбие.
Вот что могло служить первым побудительным поводом и подкладкой к тен¬
денциозно-обличительной живописи на широком полотне «Некуда»! Сначала,
быть может, да и наверно, полотно было уже иначе распланировано и не так
крикливо подмалевано, но тут уже вступил в права художник и подчинился
той незримой своенравной силе, которая создается процессом самой работы
и не знает над собой рассудочной власти. Многое пишется совсем не так, как
бы хотел и думал, но уж не воротишь.
Не было поворота и для Лескова, едва он вступил на наклонную плоскость
тенденциозного обличения, и он уже последовательно пошел от «Некуда» к еще
более отрицательному, памфлетно-мстительному роману «На ножах».
В тридцатилетней литературной деятельности талантливого писателя это
был критический, фальшивый момент, и, разумеется, он не может перевесить
все то, что им было написано без злобы, доброго, истинного и прекрасного.

Bn. С. Соловьев
Н. С. ЛЕСКОВ
Вслед за известием о неожиданной кончине Николая Семеновича Лескова
в ночь с 20-го на 21 февраля опубликовано было содержание его завещания,
в котором он между прочим просит не хвалить и не порицать его. «Я знаю, —
пишет он, — что во мне было очень много дурного и что я никаких похвал
и сожалений не заслуживаю. Кто захочет порицать меня, тот должен знать, что
я и сам себя порицал». Исполнить это желание буквально, когда дело идет о та¬
ком значительном человеке, — невозможно. Сообразуясь более с духом, нежели
с буквою этого завещания, я позволю себе только передать в нескольких словах
свое впечатление от личности и произведений покойного.
Н. С. поражал прежде всего страстностью своей натуры; в преклонных уже
годах4 он при внешнем бездействии сохранял постоянно кипение душевной
жизни. Требовалась с его стороны немалая умственная сила, чтобы сдерживать
эту страстность в должных пределах. И в произведениях Лескова чувствуется
страстное неспокойное отношение к изображаемым предметам, которое при та¬
ланте менее крупном перешло бы в явную тенденцию; у Лескова же как сильного
художника оно ослаблено, переведено в скрытое состояние, хотя некоторая тен¬
денциозность в ту или другую сторону остается все-таки и в его произведениях.
Наблюдательный и острый ум заставлял Лескова подмечать преимущественно
дурную подкладку лиц и дел человеческих, но глубокое требование нравственного
совершенства побуждало его к созданию идеальных типов, которые, как напри¬
мер его «Соборяне», производят на многих читателей наилучшее впечатление.
Ставши под конец последователем нравственной доктрины Льва Толстого,
Н. С. делал искренние усилия, чтобы подчинить свою кипучую натуру строгим
правилам воздержания и бесстрастия.
Сочинения Лескова, вероятно, вызовут серьезную и обстоятельную критику,
и вопреки его завещанию, умершего писателя будут много хвалить и много
порицать; но все сойдутся, конечно, в признании за ним яркого и в высшей
степени своеобразного таланта, которого он не зарывал в землю1, а также —
живого стремления к правде. ** Н. С. родился в 1831 г., и ему было уже 60 лет, когда я его близко узнал.

П. Пильский
Н.С. ЛЕСКОВ
К столетию со дня рождения
Сомнений нет — не может быть: Лесков — один из величайших русских пи¬
сателей. Он интересен в своих книгах, интересен и во многом загадочен, как
человек, сотканный из бесчисленных противоречий своего жизненного поведения,
и в своих взглядах, и в отношениях к людям, терзавшийся мучительными вопро¬
сами, искавший душевного умиротворения, — мятущееся сердце, беспокойная,
страстная натура, огромный талант, вынужденный преодолевать множество
злых препятствий, грешник, жаждавший святости и чистоты.
Это стремление к духовному очищению стало основной темой лесковских
книг. Чрез грех человек стремится к очищению, чрез скверны — к святости, чрез
бури и кипение страстей — к тишине и умиротворению. Этот путь прошел и сам
Лесков, начав с протеста и борьбы с влиятельнейшими настроениями своего вре¬
мени и окончив дни уступкой и примирением. Известно, какие тяжкие невзгоды
пришлось пережить ему за свои полемические романы «Некуда» и «На ножах».
Одно время он должен был себя чувствовать литературным изгоем. Авторитет¬
нейший тогда критик, Писарев, поставил вопрос о писательской судьбе Лескова
в жестокой форме смертельного приговора. Какой журнал решится печатать
Стебницкого (Лескова), кто из писателей согласится сотрудничать рядом с ним?
Сейчас можно не подвергать пересмотру этот суд, но нет двух мнений — эти
приговоры были несправедливы, суровы и злостны. Все же не следует закрывать
глаза и на мотивы, вызвавшие такое ожесточение. В самом деле, Лесков в своей
полемике, в своих памфлетах, карикатурности изображенных лиц проявил слиш¬
ком большую страсть. Он вообще был горяч и неистов. В нем горело неуемное
самолюбие, заносчивое и больное.
Больше всего Лесков ценил независимость. Ему особенно дорога была сво¬
бода личного мнения. Всю жизнь он стоял в открытой вражде с трафаретом
и умственной модой. Вместе со своим героем, о. Туберозовым, он мог сказать
о себе: «Я сей дорогой не ходок... я из-под неволи не проповедник»1. Эта не¬
зависимость придала всем суждениям Лескова, его взглядам и отношениям
особую своеобразность. В отличие от многих русских писателей-мыслителей,
Лесков никогда не шел на поводу общих теорий и отвлеченных схем. Для него
единственно убедительным доводом были веления и голоса жизни. Лесков был
практический философ. Он не парил в небесах, он шел по земле. С ранней
590

Н.С. ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
юности соприкоснувшись с живой жизнью, испытав на себе большое влияние
англичанина Шкотта1, Лесков вырастил в себе типично русского здравомысла.
Этой вере в жизнь много способствовали его юные скитания. Став агентом
Шкотта, он изъездил Россию, бывал за границей, и эти впечатления отрази¬
лись на всем умственном складе писателя. В литературу он вошел готовым,
созревшим человеком с большим запасом жизненного знания и разнообразных
наблюдений. Казалось бы, такое начало карьеры сулило ясный и прямой путь.
Этого не случилось. Лескова бросала, швыряла избыточность его горячих сил.
В своем рвущемся пламенном темпераменте он шел, влекомый подсказами серд¬
ца, в одно и то же время сознательный человек и бессознательный художник.
Поразительно ужилигсь в нем вера с безверием, благочестие и цинизм, любовь
с ненавистью, чистые помыслы и земная греховность, доверчивость и скрыт¬
ность, нежное расположение к дружбе и изменчивость. Кажется, никто больше
не страдал так от сознания своей греховности, как Лесков, и ни у кого мечта
о праведности и праведниках не была такой щемящей, сладостной и заманчивой.
«Соборяне» — гениальная книга. Но это не только хроника старогородской со¬
борной поповки, это — еще и втайне грустная исповедь беспокойного мечтателя,
взыскующего успокоительный град, где благословенно царит в тишине мир душ,
благоволение и счастливая, ласковая безмятежность.
Все страницы этой книги дышат нежностью. Здесь трогательные люди, пре¬
лесть непосредственности, беззлобие сердец, — все то, чего не хватало самому
Лескову. Этим бытом, этими людьми он должен был умиляться, но мог еще
и сладко завидовать их умиротворенному душевному покою. Только огромный
художник в силах создать эти фигуры, сроднить нас с атмосферой этого жития,
не погрешив нигде ниг сентиментальностью, ни умягчением черт, ни слащавостью
тона, воздвигнуть воистину чудесные, незабываемые фигуры Ахилы, Туберозова,
своеобразного праведника Пизонского.
Праведность для Лескова всегда — завоевание. К светлой победе святого
начала люди приходят после греховнейших испытаний, пройдя путь, изрытый
соблазнами и злодействами. Но как бы ни были велики прегрешения, как бы
ярко ни горели злые страсти, исход есть, и спасение приуготовлено, и даровано
просветление духа, воплощение неземной мечты в земных блаженных снах.
Ни у кого больше в русской литературе нет ни таких слов, ни таких красок для
изображения умилительного блаженства, как у Лескова. Это звучит в нежности
протопопа в «Соборянах», когда он говорит о своей протопопице: «Моя лилейная
и левкойная подруга! Моя роза белая, непорочная, благоуханная и добрая». Это
пленяет в замечательных эпитетах: «запечатленный», «очарованный», во всем
«изяществе богозданной природы», в «дивных дивесах от ангела», во вдохновен¬
ном «богочтительств.е», в «плавности предивного художества». Умиленностью,
591

п. гшльский
Россия У* мемуарах
просветлением, святыми видениями трогательно изукрашен «Запечатленный
ангел» — повесть о горячей вере, сердечном смятении, человеческих заблуждениях,
небесных предостережениях и светло-радостном конце. По своей внутренней
красоте, по тонкости рисунка, просветленной глубине смысла, по настроениям
очарования, этЧ) произведение, по праву, занимает одно из лучших и прекрасных
мест в русской литературной сокровищнице.
Это песнь, прославляющая блаженство кротости. «Ангел тих, ангел кроток...
Он в душе человечьей живет, суемудрием запечатлен. Но любовь сокрушит
печать», — говорит кроткий Памва2. Побеждает доброта. Душа спасается
и спасется прощением.
У Лескова особенная влюбленность в труд преодоления, в духовное осво¬
бождение человека. К прозрению, духовному облегчению, к неземной окрылен-
ности и постиганию добра, к победе благого начала в мире, к подвигу великого
молчания приходит и неистовый Игорь3 Северьянович в «Очарованном стран¬
нике». Рядом с «Запечатленным ангелом» и «Соборянами» этот рассказ — один
из поразительных даже среди лучших произведений Лескова, — так он полно
и густо насыщен духом народных сказаний, сотканный из легенд, проникнутый
образами русского размаха, бесшабашной широты, человеческих злодейств,
богатырской силы, бешеных страстей, омрачений совести, разрешающихся
в проясненной успокоенности, в постриге и молчании. Происходит великая
борьба человека с самим собою, в романтическом свете, но жизненно и реаль¬
но представлено внутреннее борение, и в нем преступное начало, постепенно
уступая просветлению, перерождает внутренним страданием исступленный лик,
и «очарованный странник как бы вновь ощутил на себе наитие вещательного
духа и впал в тихую сосредоточенность», — «исповедал со всею откровенностью
своей простой души, а провещания его, — говорит Лесков, — остаются до вре¬
мени в руке Сокрывающего судьбы свои от умных и разумных, и только иногда
открывающего их младенцам». Философский смысл таких произведений Лескова
неизменно окрашивается религиозными тонами. Но и тут Лесков предстает
сложным, нелегко разгадываемым и спорным. Таким он остался и для своих
критиков. Вне сомнений остается его писательский и личный пафос глубоко
верующего человека. Всю жизнь Лесков прошел проповедником деятельной
любви, действенного добра, практического служения людям. Как и Толстой,
он был убежден в первенствующем значении личности, а не порядка, человека,
а не учреждений, и такой взгляд у него вызрел очень рано. Покаянные муки
не оставляли Лескова в течение всей его жизни. Он терзался до конца своих
дней и тщательно это скрывал.
Если бы Лесков вел дневник или хотя бы кого-нибудь близко допустил
к своим интимным переживаниям, пред нами раскрылся бы свиток горчайших
592

Н. С. ЛЕСКОВ
Россия мемуарах
страданий правдоискателя, соблазняемого кощуном, мечтателя о светозарном,
ходящего во тьме.
Превосходный знаток священства, внимательный изучатель священных
текстов, исполненный самых возвышенных и глубоких религиозных настроений,
автор «Печерских антиков», в вечном ожидании «часа воли Божьей», он таил
в себе много черт и склонностей русского «чертогонства»4. Сам о себе говорил:
«настоящим аггелом был...» Мне уже довелось приводить свидетельство, пере¬
данное мне покойным критиком А. А. Измайловым. Лескова он знал, посещал,
записывал подробности этих свиданий. Измайлов рассказывал мне ошелом¬
ляющие подробности. На мятущуюся, страстную и даже дикую душу Лескова
они проливают яркий свет. На столе (или в столе) у него был прекрасный крест
на слоновой кости, чудесной работы, вывезенный из Иерусалима, вызвавший
невольный вздох восхищения. Однажды, в минуту откровенности, Лесков, шутя,
обратил внимание Измайлова на сделанное в скрещении кругленькое стеклышко.
А приблизив крест к своим плохо видевшим глазам, Измайлов оторопел: там за
стеклышком была вставлена совершенно неприличная картинка.
В Лескове была бунтующая, непокорная, расколотая противоречиями душа.
Он весь был создан из неожиданностей. Его трезвый ум отличался недовер¬
чивостью и даже подозрительностью. Проповедник практических дел во имя
самоотверженной любви, он бывал пристрастен, несправедлив и односторонен.
Благочестивый, искавший нравственной чистоты, он был чувственен, страстен
и женолюбив. Когда-то Волынский приводил в печати свою беседу с Лесковым.
Он пришел к нему после концерта. В разговоре упомянул, что видел на вечере
одну высокопоставленную даму. Лесков сразу оживился:
—	Какая же она?
Волынский описал:
—	Довольно полная, рыжая...
—	Ну! — нетерпеливо перебил Лесков.
—	С зелеными кошачьими глазами.
Лесков нервно рассмеялся.
—	Я знал таких, — проговорил он и замолк.
На мгновение лицо его помертвело, глаза вспыхнули, потом он сказал:
—	Они вот говорят — чувственность! Это тоже — шутка сказать! Чувствен¬
ность! А что она такое? Тоже ведь она в нас. Что же с ней делать? Это загадка.
Откуда она и зачем?5
Внутренняя разгоряченная неугомонность раздирала Лескова, как жертву.
Он грешил и каялся.
Раз, зайдя к Лескову невзначай, Измайлов тихо переступил порог кабинета
и увидел хозяина в неожиданном положении: Лесков стоял на коленях и отбивал
593

п. польский
Россия
мемуарах
поклоны. Измайлов осторожно кашлянул, Лесков быстро оглянулся, заерзал
по ковру и растерянно, быстро заговорил, как бы оправдываясь:
— Оторвалась пуговица, знаете... вот, все ищу, ищу... никак не могу найти...
И он для вида стал шарить рукой по ковру, будто и в самом деле что-то
искал. Все, знавшие этого человека, в один голос упоминают о его прожигаю¬
щих глазах, светившихся распаленной огненностью. Невольно вспоминается
лесковский чертогон, Илья Федосеевич, укрыто от всех глаз бесчинствующий
в «Яру» и так же сокровенно от всех потом замаливающий пред Всепетой свои
грехи6, просящий о небесном милосердии, жаждущий «благодатного сумерка»,
тихо молящийся, рухнув на колени, бия лбом об пол, всхлипывая и замирая.
Таинственным, интересным и все еще неразгаданным стоит пред нами Лесков,
в сложном смятении своих страстей, в чересполосице своих верований, причуд
и настроений, отшельничающий сластолюбец, скромник и эфироман под конец
своей жизни, моралист, глубоко и искренне верующий проповедник, не имевший
сил справиться только с собственной могучей и взбалмошной натурой.
Это отразилось и в его писаниях, где широта захвата, глубина проникновен¬
ности, острейший слух к слову, богатое знание жизни, ясная и скептическая
наблюдательность, неисчерпаемость фабул, хмурая серьезность и балагурство,
возвышенные темы и анекдоты, и все окрашено, пронизано и подъято велико¬
лепным талантом, разбрасывающим чудесные краски, цветистую колоритную
русскую речь. Ею Лесков владел так, как никто больше.
В разносторонности своего писательского размаха он примыкает иными чер¬
тами к Салтыкову, знанием быта сближается с Островским, моральными темами
перекликается с Толстым, а по колоритности и своеобразию языка, характеру
письма, сюжетам и материалу хорошо напоминает Мельникова-Печерского, —
прекрасный повествователь, один из редких русских писателей. Над этой душой
парили ангелы, в нее иногда косо заглядывал, шевеля крылами, дьявол.

ПРИЛОЖЕНИЕ I.
АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ Н. С. ЛЕСКОВА
[АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА I]
Под давлением неодолимой скуки, которую ощущаю и с которой бесплодно
борюся с осени 1881 г.1, хочу набросать кое-что на память о моей личности, если
она может кого-нибудь занимать. Заметки эти могут быть интересны в том от¬
ношении, что покажут в моем лице, какие не приготовленные к литературе люди
могли в мое время получать хотя скромное, но все-таки не самое ничтожное место
среди литературных деятелей моей поры. А это, мне кажется, стоит внимания.
По происхождению я принадлежу к потомственному дворянству Орловской
губернии, но дворянство наше молодое и незначительное, приобретено моим
отцом по чину коллежского асессора2. Род наш собственно происходит из ду¬
ховенства, и тут за ним есть своего рода почетная линия. Мой дед, священник
Димитрий Лесков, и его отец, дед и прадед все были священниками в селе Лесках3,
которое находится в Карачевском или Трубчевском уезде Орловской губернии.
От этого села Лески и вышла наша родовая фамилия — Лесковы.
Я никогда не бывал в этом селе и затрудняюсь с точностью определить его
положение, но знаю, что оно в лесной полосе Орловской губернии, именно
в Трубчевском или Карачевском уезде, где-то неподалеку от большого села
Брасова, о котором я в детстве слыхал рассказы тетки моей, вдовой попадьи
Пелагеи Дмитриевны.
Полагаю, что Лески было село бедное, потому что во всех воспоминаниях
тетки об ее детстве и детстве моего отца главным образом всегда упоминалось
о бедности и честности деда моего, священника Димитрия Лескова.
Отец мой, Семен Дмитриевич Лесков, «не пошел в попы», а пресек свою
духовную карьеру тотчас же по окончании курса наук в Севской семинарии4.
Это, говорили, будто очень огорчило деда и едва ли не свело его в могилу.
Огорчение имело тем большее место, что места сдать было некому, потому что
другой брат моего отца, а мой дядя, был убит в каком-то семинарском побоище
и из-за какого-то ничтожного повода. Но отец мой был непреклонен в своих
намерениях и ни за что не хотел надеть рясы, к которой всегда чувствовал не¬
одолимое отвращение, хотя был человек очень хорошо богословски образованный
и истинно религиозный. Место было передано «зятю», то есть мужу матушки
595

ПРИЛОЖЕНИЕ I. АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
Пелагеи Дмитриевны, который вскоре умер, и левитский род5 Лесковых в селе
Лесках пресекся, но зато появился Лесков в орловском приказничестве.
Выгнанный дедом из дома за отказ идти в духовное звание, отец мой бежал
в Орел с сорока копейками меди, которые подала ему его покойная мать «через
задние ворота».
Гнев деда был так велик, что он выгнал отца буквально безо всего, даже без
куска хлеба за пазухой халата.
С сорока копейками отец пришел в Орел и «из-за хлеба» был взят в дом мест¬
ного помещика Хлопова, у которого учил детей, и, должно быть, успешно, потому
что от Хлопова его «переманул» к себе помещик Михаил Андреевич Страхов,
служивший тогда орловским уездным предводителем дворянства. Тут отец опять
учил детей в семье бежавших из Москвы от французов Алферьевых и получал
уже какую-то плату — вероятно, очень ничтожную. Но замечательно, что в числе
его маленьких учениц была одна, которая потом стала его женою, а моею матерью.
На месте учителя в доме Страховых отец обратил на себя внимание своим
прекрасным умом и честностью, которая составляла отменную черту всей его
многострадальной жизни. Из учителей его упросили поступить на службу дело¬
производителем дворянской опеки6, — чем он и был, — не могу сказать, долго или
коротко. Честность и ум отца обратили на него внимание кого-то из образованных
орловских дворян, если не ошибаюсь, Сомова или Болотова, которые уговорили
его ехать на службу в Петербург и дали ему для этого средства.
Здесь он служил недолго, где-то по Министерству финансов, и был отправ¬
лен на Кавказ для ведения каких-то «винных операций». По собственным его
рассказам, это было место такое «доходное», что на нем можно было «нажить
сколько хочешь». Это же самое подтверждали его орловские приятели Тимонов
и Богословский и другие, часто говорившие о «глупом бессребреничестве» моего
отца. О том же свидетельствовали многие письма, оставшиеся после его смерти,
последовавшей в 1848 году. Но отец мой при кавказских «винных операциях»
не нажил ничего, кроме пяти тысяч ассигнациями, которые получил в награду
при оставлении им этого места в 1830 году.
В 1830 году с этими маленькими деньгами он приехал в Орел, встретил мою
мать шестнадцатилетней девушкой, влюбился в нее и женился на ней, получив
за нею в «обещание» приданое тоже в пять тысяч рублей — тоже, разумеется,
ассигнациями.
Таким образом, у них составилось десять тысяч (около 3000 рублей серебром),
из которых, впрочем, в руках была только отцовская половина, а материнская
оставалась «в обещании» за Страховым, у которого дед мой, с материной сто¬
роны, служил управителем имений, а Страхов считался «благодетелем» семьи
Алферьевых.
596

[АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА I]
Россия мемуарах
Я родился 4 февраля 1831 года Орловского уезда в селе Горохове7, где жила
моя бабушка, у которой на ту пору гостила моя мать. Это было прекрасное, тогда
весьма благоустроенное и богатое имение, где жили по-барски. Оно принадле¬
жало Михаилу Андреевичу Страхову и ныне еще находится в его роде. Семья
была большая, й жилось на широкую ногу, даже с роскошью.
В Орле отца избрали заседателем от дворянства в Орловскую уголовную
палату8, где он скоро стал заметен умом и твердостью убеждений, из-за чего на¬
живал себе очень много врагов. Я даже помню дела каких-то Юшковых, Игиных
и Желудковых, которые, говорили, «пахли сотнями тысяч» и решались Сенатом
«по разногласию» в духе особых мнений моего отца, не согласных с мнениями
всей палаты. Притом отец был превосходный следователь и, по тогдашним
обычаям, был часто командируем для важных следствий в разные города, и осо¬
бенно долго жил в Ельце, где им раскрыто весьма запутанное уголовное дело,
производившееся по высочайшему повелению.
Я помню, как мы с матерью ездили к нему в Елец и как мать мою какие-то
люди старались впутать в это дело с тем, чтобы подкупить отца очень большою
суммою (30 тысяч). Отец об этом узнал и выпроводил мать в Орел, а сам остался
в Ельце и довел дело до открытия тайн, разоблачивших самое возмутительное
преступление.
После этого он имел какое-то неприятное столкновение с губернатором
Кочубеем (кажется, Аркадием Васильевичем), в угоду которому при следующих
выборах остался без места, как «человек крутой»9.
От отца требовали какой-то уступки губернатору, которую он будто бы
мог оказать в виде вежливости, съездив к нему с визитом. Я помню, как не¬
сколько дворян приезжали его к этому склонить, но он додержал свою репу¬
тацию «крутого человека» и не поехал, а дворяне не нашли возможным его
баллотировать.
Тогда мы оставили наш орловский домик, помещавшийся на 3-й Дворянской
улице10, продали все в городе и купили 50 душ крестьян у генерала А. И. Крив¬
цова, в Кромском уезде11.
Покупка была сделана не на наличные деньги, а в значительной степени
в долг — именно в надежде на пять тысяч материнского приданого, все еще
остававшегося «в обещании»12. Оно так и не было никогда отдано, а купленная
отцом деревенька поступила за долг в продажу, и мы остались при одном ма¬
леньком хуторе Панино, где была водяная мельница с толчеею, сад, два двора
крестьян и около 40 десятин земли.
Все это при самом усиленном хозяйстве могло давать в год около 200-300 руб¬
лей дохода, и на это надо было жить отцу и матери и воспитывать нас, детей,
которых тогда было семеро, в числе их я был самый старший.
597

ПРИЛОЖЕНИЕ I. АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия ъ* мемуарах
Неудачи сломили «крутого человека», и отец хотя не сделал ни одной уступ¬
ки и никому ни на что не жаловался, но захандрил и стал очевидно слабеть
и опускаться.
Жили мы в крошечном домике, который состоял из одного большого кре¬
стьянского сруба, оштукатуренного внутри и покрытого соломой.
Отец сам ходил сеять на поле, сам смотрел за садом и за мельницей и при
этом постоянно читал, но хозяйство у него шло плохо, потому что это совсем
было не его дело. Он был человек умный, и ему нужна была живая, умственная
жизнь, а не маленькое однодворческое хозяйство, в котором не к чему было
приложить рук. Меня в это время отвезли в Орел и определили в первый класс
Орловской гимназии13.
Религиозность во мне была с детства, и притом довольно счастливая, то есть
такая, какая рано начала во мне мирить веру с рассудком. Я думаю, что и тут
многим обязан отцу. Матушка была тоже религиозна, но чисто церковным об¬
разом, — она читала дома акафисты и каждое первое число служила молебны
и наблюдала, какие это имеет последствия в обстоятельствах жизни. Отец ей
не мешал верить, как она хочет, но сам ездил в церковь редко и не исполнял
никаких обрядов, кроме исповеди и святого причастия, о котором я, однако,
знал, что он думал. Кажется, что он «творил сие в его (Христа) воспоминание»14.
Ко всем прочим обрядам он относился с нетерпеливостью и, умирая, завещал
«не служить по нему панихид». Вообще он не верил в адвокатуру ни живых,
ни умерших и, при желании матери ездить на поклонение чудотворным иконам
и мощам, относился ко всему этому пренебрежительно. Чудес не любил и раз¬
говоры о них считал пустыми и вредными, но подолгу маливался ночью перед
греческого письма иконою Спаса Нерукотворенного и, гуляя, любил петь: «По¬
мощник и покровитель» и «Волною морскою»15. Он, несомненно, был верующий
и христианин, но если бы его взять поэкзаменовать по катехизису Филарета16,
то едва ли можно было его признать православным, и он, я думаю, этого бы
не испугался и не стал бы оспаривать.
В деревне я жил на полной свободе, которой пользовался как хотел. Сверстни¬
ками моими были крестьянские дети, с которыми я и жил и сживался душа в душу.
Простонародный быт я знал до мельчайших подробностей и до мельчайших же
оттенков понимал, как к нему относятся из большого барского дома, из нашего
«мелкопоместного курничка», из постоялого двора и с поповки. А потому, когда
мне привелось впервые прочесть «Записки охотника» И. С. Тургенева, я весь
задрожал от правды представлений и сразу понял: что называется искусством.
Все же прочее, кроме еще одного Островского, — мне казалось деланным и не¬
верным. Самый Писемский мне не нравился, а публицистических рацей о том,
что народ надо изучать, я вовсе не понимал и теперь не понимаю. Народ просто
598

[АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА I]
Россия мемуарах
надо знать, как самую свою жизнь, не штудируя ее, а живучи ею. Я, слава Богу,
так и знал его, то есть народ, — знал с детства и без всяких натуг и стараний;
а если я его не всегда умел изображать, то это так и надо относить к неумению17.
За М. А. Страховым была замужем родная сестра моей матери, Наталия Пе¬
тровна, большая красавица, которую старик муж ревновал самым чудовищным
и самым недостойным образом к кому попало. Это был человек невоспитан¬
ный, деспотический и, кажется, немножко помешанный: он был старше моей
тетки лет на сорок и спал с нею, привязывая ее иногда за ногу к ножке своей
двуспальной кровати.
Страдания тетки были предметом всеобщего сожаления, но ни отец, ни мать
и никто другой не смели за нее заступиться.
Это были первые мои детские впечатления, и впечатления ужасные, —
я думаю, что они еще начали развивать во мне ту мучительную нервность, от
которой я страдал всю мою жизнь и наделал в ней много неоправдываемых
глупостей и грубостей.
Плодом супружества Страхова и моей тетки было шесть человек детей —
три дочери и три сына, из которых двое были немного меня старше, а третий
ровесник. И так как для их воспитания в доме были русский и немецкий учители
и француженка, а мои родители ничего такого держать для меня не могли, то
я жил у Страховых почти до восьми лет, и это послужило мне в пользу; я был
хорошо выдержан, то есть умел себя вести в обществе прилично, не дичился
людей и имел пристойные манеры — вежливо отвечал, пристойно кланялся
и рано болтал по-французски.
Но зато рядом с этими благоприятностями для моего воспитания в душу
мою вкрались и некоторые неблагоприятности: я рано почувствовал уколы
самолюбия и гордости, в которых у меня выразилось большое сходство с отцом.
Я был одарен несомненно большими способностями, чем мои двоюродные братья,
и что тем доставалось в науках с трудностями, то мне шло нипочем. Немецкий
учитель Кольберг имел неосторожность поставить это однажды на вид тетке,
и я стал замечать, что мои успехи были ей неприятны.
Это во мне зародило подозрение, что я тут не на своем месте, и вскоре пустое
обстоятельство это решило так, что меня должны были отсюда взять.
Страхов умер в Москве, куда тетушка повезла его лечить и не вылечила...
Он там схоронен на Ваганьковом кладбище. Тетушка возвратилась в Горо¬
хове и стала входить ближе в хозяйство и в воспитание детей. Тогда же в доме
появился в качестве опекуна ее соседний помещик Н. Е. Афросимов, неверо¬
ятный силач и невероятный циник, которого за это последнее терпеть не мог
мой отец18. Афросимов это знал и платил ему тем же. Отец мой в его глазах был
«неуклюжий семинарист».
599

ПРИЛОЖЕНИЕ I. АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
б мемуарах
О силе Афросимова у нас ходил такой анекдот, будто в двенадцатом году
на небольшой отряд, с которым он был послан на какую-то рекогносцировку,
наскакали два французских офицера. Афросимов не приказал солдатам защи¬
щаться, а когда французы подскакали к нему с поднятыми саблями, он одним
ловким ударом выбил у них эти сабли, а потом схватил их за шиворотки, поднял
с седел, стукнул лоб о лоб и бросил на землю с разбитыми черепами.
Не знаю, сколько в этом рассказе правды19, но ему все верили, и Н. Е. поль¬
зовался большим уважением в дворянстве, предводитель которого и вверил
ему страховскую опеку.
Во мне он невзлюбил «семинарское отродье» и на первых же порах нанес мне
тяжкую обиду, которая теперь мне смешна, но тогда казалась непереносимою.
Дело в том, что по докладу неосторожного, но честного Кольберга меня за
благонравие и успехи хотели «поощрить». Для этого раз вечером собрали в го¬
стиную всех детей. Это было в какой-то праздник, и в доме случилось много
гостей с детьми почти равного возраста. Н. Е. держал ко всем нам речь, в кото¬
рой упомянул о моих добрых свойствах и заключил тем, что мне за это дадут
похвальный лист. Тут же был и этот лист, перевязанный розовой ленточкой.
Мне велели подойти к столу и получить присужденную мне семейным
советом награду, что я и исполнил, сильно конфузясь, тем более что замечал
какие-то неодобрительные усмешки у старших, а также и у некоторых детей,
коим, очевидно, была известна затеянная против меня злая шутка.
Вместо похвального листа мне дали объявление об оподельдоке20, что я за¬
метил уже только тогда, когда развернул лист и уронил его при общем хохоте.
Эта шутка возмутила мою детскую душу, и я не спал всю ночь, поминутно
вскакивая и спрашивая: «За что, за что меня обидели?»
С тех пор я ни за что не хотел оставаться у Страховых и просил бабушку
написать отцу, чтобы меня взяли. Так и было сделано, и я стал жить в нашей
бедной хибарке, считая себя необыкновенно счастливым, что вырвался из боль¬
шого дома, где был обижен без всякой с моей стороны вины.
Но зато, однако, мне негде было более учиться, и я снова теперь возвращаюсь
к тому, что меня отвезли в Орловскую гимназию.
Я был помещен на квартире у некоей Аксиньи Матвеевны, которой за весь
мой пансион платили 15 руб. ассигнациями (4 руб. 30 коп.) в месяц. За что я имел
комнату с двумя окнами на Оку, обед, ужин, чай и прислугу. Теперь невероятно,
а тогда это было можно.
Я скучал ужасно, но учился хорошо, хотя гимназия, подпавшая в то время
управлению Александра] Яковлевича] Кронеберга, велась из рук вон дурно.
Кто нас учил и как нас учили — об этом смешно и вспоминать. В числе наших
учителей был один, Вас[илий] Александрович] Функендорф, который часто
600

[АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА II]
Россия * мемуарах
приходил в пьяном бешенстве и то засыпал, склоня голову на стол, то вскакивал
с линейкой в руках и бегал по классу, колотя нас кого попало и по какому попало
месту. Одному ученику, кажется Яковлеву, он ребром линейки отсек ухо, как
рабу некоему Малху21, и это никого не удивляло и не возмущало22.
Ездил я домой в год три раза: на летние каникулы, на святки и на страстной
неделе с пасхою. При этой последней побывке мы с отцом всегда вместе гове¬
ли, — что мне доставляло особенное удовольствие, так как в это время бывает
распутица и мы ездили в церковь верхом.
Из рассказов тетки я почерпнул первые идеи для написанного мною романа
«Соборяне», где в лице протоиерея Савелия Туберозова старался изобразить
моего деда, который, однако, на самом деле был гораздо проще Савелия, но на¬
поминал его по характеру.
[АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА II]
Из дворян Орловской губернии.
Отец Семен Димитриевич Лесков. Мать Марья Петровна из рода Алферьевых.
Родился 4 февр[аля] 1831 г. в селе Горохове, принадлежавшем дяде Щиколая]
С[еменови]ча Лескова — Михаилу Андреевичу Страхову, имевшему в свое время
очень видное положение среди орловского дворянства. Первоначальное воспи¬
тание получил в этом богатом доме вместе со своими двоюродными братьями,
для которых содержались в деревне хорошие русские и иностранные учителя;
потом был отдан в Орловскую гимназию, во время пребывания в которой отец
его умер и семья подверглась бедственному разорению. Все сгорело1, и Щиколая]
С[еменови]ча взял к себе в Киев брат его матери, профессор Киевского уни¬
верситета, доктор медицины Сергей Петрович Алферьев2 в 1849 г. Здесь Н. С.
продолжал свое образование под особым дружественным руководительством
профессора Игнатия Федоровича] Якубовского, который был увлечен дарови¬
тостью своего ученика и занимался им с большой любовью. — Тетка Щиколая]
С[еменови]ча Александра Петр[овна] Алферьева вышла замуж за англичанина
Шкотта, который управлял большими имениями Нарышкиных и Перовских —
переводил крестьян из густонаселенных имений в степи волжского понизовья.
Шкотт увлек Н. С. к себе, где он близко увидел народ3 в самых...4
В юности на него имели влияние: профессора Савва Осипович] Богород¬
ский, Игнатий Федорович] Якубовский и известный статистик аболиционист
601

ПРИЛОЖЕНИЕ I. АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
S5
в мемуарах
Дмитрий Петрович Журавский, — потом позже Шкотт (англичанин радикал).
По письмам к Шкотту Л[еско]ва узнал Селиванов5 и любил читать его письма.
В литераторство Лескова втравили профессор К[иевского] ун[иверсите]та
Александр Петрович] Вальтер, Ник[олай] Ил[ларионович] Козлов и Ст[епан]
Степанович] Громека — свели Л[еско]ва с Краевским и Дудышкиным и на¬
стояли, чтобы он «писал». — Платили скудно: за романы и повести по 50 р.
(«Овцебык», «Обойденные»). За «Некуда» почти ничего не заплачено. Гонорар
Л[еско]ву весь возвысил Катков, начавший платить ему по 150 р. («Соборяне»
и «Запечатленный] ангел»), а позже по 200 р.
В Петербург] приехал в тот год ноября6.
«Очерки виноку[ренной] промы[тленности] »7.

ПРИЛОЖЕНИЕ И.
ИНТЕРВЬЮ И ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ АНКЕТЫ
В. В. Протопопов
У Н. С. ЛЕСКОВА
Маститый писатель сидит у письменного стола в высшей степени уютного ка¬
бинета... В комнате масса книг, картин, статуэток... Книги грудами навалены
на трех больших столах. Стены завешаны картинами почти вплотную: между
ними резко выделяется огромный образ Мадонны работы Боровиковского...
На письменном столе, за которым занимается г. Лесков, стоят портреты Л. Н. Тол¬
стого, Гладстона и силуэт ручной работы Бема — «оскорбленная Нинета»1.
Силуэт изображает молодую, стройную женщину, в отчаянии простирающую
руки к небу... Около чернильницы, прислоненная к стене, красуется большая
акварель — копия с Ватто «Амуры на дельфинах»2...
Николай Семенович одет в обычный домашний костюм — широкую блузу,
вроде той, в которой обыкновенно на всех гравюрах и фотографиях изобра¬
жается граф Л. Н. Толстой. Выслушав мой вопрос, он откидывается на спинку
невысокого кресла и задумывается...
Впрочем, задумчивость эта продолжается всего несколько мгновений.
—	Как определить интересующий вас в моей жизни момент, — медленно
начинает он тоном человека, не отвечающего на вопросы другого, а как бы го¬
ворящего с самим собою, — в феврале месяце наступающего года исполнится
ровно тридцать пять лет моей литературной деятельности, но, право, я не сумею
вам сказать, когда я почувствовал в себе настоящий беллетристический талант,
когда решил, что именно в этом заключается мое настоящее призвание... Это
вылилось как-то неожиданно для меня... Ведь я в молодости был очень недур¬
ным актером на комические роли...
—	Актером любителем?
—	Да... И актерствовать я тоже начал совершенно случайно — благодаря тому,
что попал в Киеве в кружок жены генерал-губернатора, княгини Васильчиковой,
устраивавшей частные спектакли с благотворительной целью3.
—	А ваше литературное поприще?
—	Мне кажется, я подготавливался к нему постепенно с самых малых лет.
Началось это с чтения самых разнообразных книг, а в особенности беллетристов,
603

ПРИЛОЖЕНИЕ И. ИНТЕРВЬЮ И ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ АНКЕТЫ
Россия
S5
в мемуарах
во время моего пребывания в Орловской гимназии. Я в этом городе посещал
дом А. Н. Зиновьевой, племянницы известного кн. Масальского. У г-жи Зи¬
новьевой была богатая библиотека, доставлявшая мне массу материала для
чтения — я перечитал ее почти всю... Так началось мое умственное развитие,
продолжавшее'затем быстро прогрессировать благодаря близкому знакомству
с такими личностями, как, например, А. В. Маркович, муж писательницы Мар¬
ко Вовчок, и С. С. Громека. С Громекой я познакомился и сошелся в Киеве в то
время, когда пользовался большой известностью среди местного общества как
актер. Сошелся я с ним настолько близко, что, когда он уехал в Одессу редакти¬
ровать журнал Русского общества пароходства и торговли4, я тоже не захотел
оставаться в этом городе и обратился к мужу одной из моих теток, англичани¬
ну Шкотту, заведывавшему делами Перовских и Нарышкиных, прося его дать
мне какую-либо частную экономическую работу. Шкотт, занимавшийся тогда
переселением крестьян в Саратовскую, Самарскую и Оренбургскую губернии,
согласился и пристроил меня к этому делу. Сам он жил в Пензенской губернии,
а меня отправил на место... Тут и начались мои первые шаги на литературном
поприще: я писал ему отчеты в форме писем — писал так интересно, что когда
в доме Шкотта получался синенький конвертик, все домашние и бывавшие у него
часто соседи говорили «от Лескова» и заставляли хозяина читать письмо вслух.
Одним из многочисленных соседей Шкотта был совершенно позабытый теперь,
но в свое время очень известный писатель Селиванов... Он первый обратил
внимание Шкотта на литературные достоинства моих писем.
Первый свой серьезный труд — «Некуда» — я написал, повинуясь какой-то
органической потребности протестовать против злоупотреблений идеею свобо¬
ды, что тогда практиковалось многими. Второй — «Обойденные» — появился
в Париже, куда я уехал от досаждавшего мне шума, который поднял «Некуда».
—	Потребность протеста, о которой вы говорите, вероятно и была первым
звуком голоса вашего беллетристического таланта... Иначе этот протест не вы¬
лился бы в форме романа?
—	Очень может быть... Затем я уже начал писать с большими перерывами,
несколько раз хотел оставить это занятие, но всегда снова возвращался к нему...
—	Что же вас побудило бросать литературу?..
—	Во-первых, те страшные нравственные мучения, которые она мне при¬
носила, а во-вторых, очень часто, полная невозможность действовать на этом
поприще так, как мне того бы хотелось...
—	Например?
—	Я люблю литературу как средство, которое дает мне возможность высказать
все то, что я считаю за истину и благо; если я не могу этого сделать, я литературы
уже не ценю: смотреть на нее как на искусство не моя точка зрения... Я совер¬
шенно не понимаю принципа «искусство для искусства»; нет, искусство должно
604

В. В. ПРОТОПОПОВ. ВЕГЕТАРИАНЦЫ И ВЕГЕТАРИАНСТВО
Россия
&
в мемуарах
приносить пользу — только тогда оно и имеет определенный смысл. Искусства
рисовать обнаженных женщин я не признаю... Точно так же и в литературе; раз
при помощи ее нельзя служить истине и добру — нечего и писать, надо бросить
это занятие... Отрешиться от литературных трудов окончательно я однако
не могу: нет-нет, да и захочется что-нибудь «высказать». Ну, и напишешь... «Мы
с тобой, — говорил мне, бывало, Писемский, — похожи на женщин, сначала при¬
выкших к веселью, а затем вышедших замуж. Когда наступает вечер, этих женщин
так и тянет вон из дома. Они забывают, что у них есть семья, что веселиться уже
поздно — привычка делает свое».
—	Итак, Николай Семенович, момент, когда вы почувствовали в себе первые
звуки «голоса таланта», был?..
—	У меня такого момента не было. Я полагаю, что моя литературная дея¬
тельность явилась результатом большой начитанности в детском возрасте; она
установилась так же постепенно, как постепенно и подготовлялась.
В. В. Протопопов
ВЕГЕТАРИАНЦЫ И ВЕГЕТАРИАНСТВО
У Н. С. Лескова
Небольшой, чрезвычайно уютный кабинет. Стены сплошь завешаны массою
различных портретов, среди которых резко выделяется большой образ Божьей
Матери в простой ореховой раме и фотографическое изображение нерукотво-
ренного образа Спасителя...
Комната сразу поражает множеством находящейся в ней мебели... Три стола,
кроме письменного... Диван, мягкая турецкая оттоманка, покрытая какой-то
пестрой восточной материей...
Книги, гравюры и принадлежности для письма. На письменном столе
портрет графа Л. Н. Толстого, на легкой висячей этажерке его же небольшой
гипсовый бюст...
Николай Семенович Лесков, при моем входе в комнату, поднимается из-за
письменного стола... Его полную фигуру свободно облегает светлая фланелевая
блуза, голову покрывает круглая бархатная шапочка...
Николай Семенович внимательно выслушивает мою просьбу высказать
свои взгляды на вегетарианство1, задумывается и через несколько мгновений
произносит:
— Что же вам, собственно, хотелось бы знать?...
605

ПРИЛОЖЕНИЕ II. ИНТЕРВЬЮ И ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ АНКЕТЫ
Россия
&
в мемуарах
* * *
Разговор начинается... Пользуясь любезностью Николая Семеновича, я пред¬
лагаю ему «свой» вопрос:
—	Прежде всего мне хотелось бы знать причину, заставившую лично вас
отказаться от употребления «убоины» и примкнуть к вегетарианцам?..
—	Извольте: причина эта — совет пользующего меня доктора... Я должен
вам сказать, что три года тому назад заболел сильнейшей ангиной, в течение
почти двух лет не поддававшейся решительно никаким лечениям. Два года
я совершенно не имел понятия о том, как можно по вечерам сидеть спокойно
у себя в кабинете, разговаривать, читать или заниматься — меня все время
преследовали болезненные припадки... Наконец, в прошлом году, в ноябре
месяце, доктор Б[ертенсон] посоветовал мне перейти на растительную пищу,
я попробовал — и вот результат вы видите сами, разговаривая теперь со мной...
—	Значит побудительной причиной вашего перехода в вегетарианство яви¬
лась болезнь?..
—	Именно только «побудительной» причиной... Мое нравственное чувство
возмущалось убийством теплокровных животных для пищи людям еще гораздо
раньше... Помню, юношей мне пришлось раз видеть, как теленок, вырвавшись из
скотобойни, с надрезанной шеей бежал по улице, обливаясь кровью и жалобно мыча...
Ужасное зрелище!.. Долго после него я решительно не мог есть никакого мяса...
Николай Семенович останавливается на одно мгновение, точно припоминая
что-то из отдаленного прошлого, затем принимает в кресле более удобную позу
и продолжает:
—	А приходилось ли вам когда-нибудь видеть, как убивают маленьких птичек,
которых обыкновенно кладут в паштеты?.. Нет?.. Ваше счастье — иначе вы на¬
верно почувствовали бы себя довольно скверно: им прямо живьем «отрывают»
головы... маленькое тельце судорожно бьется в лапе какого-нибудь здоровенного
детины... Раз... два... голова летит в одну сторону — тело в другую, на руке
остается «только» несколько капель крови... Когда детине надоест медленность
этой операции, он берет их в кулак сразу штук пять и... дело идет значительно
быстрее... Я вам рассказываю все, что видел собственными глазами, рассказы¬
вало для того, чтобы после этих примеров спросить: нужно ли у вегетарианцев
существование «общества покровительства животным»?.. Кто им более покро¬
вительствует, чем этот, к сожалению, еще немногочисленный в России, кружок?
Возражать, очевидно, не приходится...
—	Граф Лев Николаевич Толстой тоже окончательно перешел на сторону
вегетарианства по следующей причине, — продолжает Николай Семенович,
видя, что мое молчание есть «знак согласия»... — Однажды он с дочерью при¬
ехал в какую-то деревню на несколько дней и остановился в избе у мужика,
606

В. В. ПРОТОПОПОВ. ВЕГЕТАРИАНЦЫ И ВЕГЕТАРИАНСТВО
Россия
&
в мемуарах
занимавшегося между прочим разведением кур. Приехали под вечер, стали
пить чай, и дочь графа пошла кормить булкой вертевшихся и прыгавших у стола
цыплят. Когда на другой день хозяин предложил своим гостям приготовить
«парочку» их к обеду, то молодая графиня энергично восстала против этого: ей
было жаль своих новых любимцев. Прошел день, два, три, к услугам графа и его
дочери было молоко, яйца, зелень... Цыплят не трогали и вот им обоим пришла
в голову мысль: «Зачем убивать, когда можно прожить, не проливая крови?»
Таким образом вегетарианцы приобретают сначала двух новых последовате¬
лей — графа Л. Н. Толстого и его дочь, затем все его семейство и, наконец, массу
лиц, убежденных в целесообразности этого режима наглядным примером графа...
—	Вы говорите, что «можно» прожить и без убоины — совершенно с вами
согласен. Но тут является два других вопроса: во-первых, не будет ли отсутствие
мяса в повседневной пище человека для него лишением, а во-вторых, не окажет
ли эта пища вредного влияния на его организм?
—	Остановимся сначала на первом вопросе... Действительно, при той культи -
вировке овощей, которая господствует у нас в настоящее время, при том неумении
приготовлять их, которым отличаются наши хозяйки — вегетарианская пища
может показаться однообразной, а следовательно, отсутствие мяса — лишением...
За границей дело поставлено совершенно иначе: в Лондоне, где существует
огромное количество вегетарианских ресторанов, где у вегетарианцев издаются
до девятнадцати собственных журналов, из овощей приготовляют до такой
степени разнообразные кушанья, что решительно трудно сообразить, из чего
они сделаны... Один мой приятель рассказывал например, что ел у лондонских
вегетарианцев совершенно мясные котлеты; как они были приготовлены, он
не знает, но подражание вышло удивительно...
Разве у нас есть такие сорта пустарнака2 или сельдерея, как за границей?
Разве мы имеем здесь всю массу разновидностей свеклы и моркови?.. А рис?..
Кому известно, что из этого продукта можно устроить целый обед в несколько
блюд?.. Впрочем в этом отношении дело скоро должно измениться — в ближай¬
шем будущем у нас выйдет книга об этике пищи с предисловием гр. Толстого
и приложением поваренной книги вегетарианской пищи, составленной, скажу
прямо, по моему настоянию...3 Когда русские люди узнают, что из зелени можно
приготовлять не только одни традиционные щи и горох, тогда вегетарианство
несомненно сделает огромный шаг вперед...
Николай Семенович остановился, нашел на столе какую-то книгу, открыл
ее и продолжал:
—	Перейдем теперь к вашему второму вопросу: не оказывает ли вегетарианская
пища вредного влияния на человеческий организм?.. Никаким образом... Вот
здесь у меня находится польская книга, в которой, между прочим, перечислены
607

ПРИЛОЖЕНИЕ II. ИНТЕРВЬЮ И ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ АНКЕТЫ
Россия
9
в мемуарах
все выдающиеся вегетарианцы. Вы встретите здесь Зороастра, Сакиа-Муни,
Пифагора, Сократа, Эпикура, Платона, Сенеку, Овидия, Плутарха, Василия
Великого, Иоанна Златоуста, Иеронима, Августина, Вольтера, Руссо, Франкли¬
на, Байрона, Гете (из-за которого у меня вышла совершенно не желательная
и ни к чему не ведущая полемика)4... Шиллера, Ламартина, Ричарда Вагнера,
Гумбольта и др... Если бы вегетарианская пища была вредна, неужели все эти
люди, все эти «умы» не отказались бы от нее... Я не буду говорить вам про свой
личный пример еще раз, но замечу только, что в настоящее время в Америке
вводят вегетарианский стол почти во всех учебных заведениях, гостиницах,
ресторанах и даже в армии... Я начал придерживаться вегетарианской пищи
уже на старости лет, граф Л. Н. Толстой тоже, но возьмите вы молодых людей,
хотя бы сыновей графа, посмотрите на «юных» вегетарианцев — как здорово
они выглядят... Чудный цвет лица, бодрость духа, огромный запас жизненных
сил — вот их отличительные черты... Скажу вам еще один, по моему мнению
весьма убедительный аргумент «за» вегетарианство: обратите внимание на ма¬
леньких детей, в то время когда их только что кончают кормить исключительно
молоком. Они всегда «тянутся» к фруктам или зелени и обыкновенно с большим
усилием съедают кусочек мяса, внушающего им инстинктивное отвращение...
Конечно, потом они привыкают, приучить человека можно решительно ко всему...
* * *
Николай Семенович увлекается предметом нашего разговора настолько, что
«предлагать» ему какие-либо вопросы становится почти совершенно излишним:
в своей речи мастистый литератор охватывает вопрос о вегетарианстве доста¬
точно широко и всесторонне...
— Противники вегетарианства, — продолжает он, улыбаясь и пожимая пле¬
чами, — спрашивают нас, например, о том, что мы думаем делать с животными,
когда они, не будучи убиваемы, начнут слишком сильно размножаться? Куда их
девать в таком случае?.. Совершенно праздный вопрос... Разве мы можем судить
о количестве этого размножения при его нормальном течении? Разве возможно,
хотя бы гадательно, определить какие-нибудь цифровые данные по этому пред¬
мету?.. Едва ли до сих пор мы не имели совершенно никакого понятия о степени
нормального размножения некоторых животных, так как оно все время под¬
держивается и увеличивается искусственным путем... Не убивать животных
кажется странным. Что же будет, если?.. Что станет, когда?.. — спрашивают
нас поминутно «практики», предлагая самые нелепые вопросы... Я не берусь
рассуждать об этих «если» и «когда», но твердо уверен, что в конце концов вся
«культурная» земля превратится в сад, так как это есть единственный вид ее
обработки (и огород, конечно) способный прокормить, при своем наименьшем
количестве, наибольшее число людей...
608

И.Ф. МАНАСЕВИЧ-МАНУЙЛОВ. КАК РАБОТАЮТ НАШИ ПИСАТЕЛИ
Россия мемуарах
Николай Семенович останавливается и несколько раз подряд тяжело пере¬
водит дух... Я вижу, что он уже начинает утомляться продолжительной беседой,
а потому предлагаю ему последний вопрос...
—	Не укажете ли вы мне теперь «исходную точку» вегетарианства?.. Есть ли
это просто нравственная проблема или к ней примешан еще и религиозный
характер?.. Я замечаю, что коренные принципы вегетарианства чрезвычайно
похожи на требования обыкновенного католического поста...
—	Несомненно... Религиозный характер «заветов» вегетарианства виден уже
из того, что они разрешают употребление в пищу рыбы только на основании
имеющихся в Св. Писании данных, доказывающих, что сам Спаситель кормил
ею народ... это во-первых... Во-вторых, вегетарианцы стремятся только по воз¬
можности скорее достичь того времени, когда, по словам ап[остола] Павла,
о которых я уже раз писал: «Сама тварь освобождена будет от рабства тлению
в свободу славы детей Божьих, ибо вся тварь совокупно стенает и мучится до¬
ныне» (Рмл. VIII, 19-22).
Вегетарианство доставляет людям удовлетворение массы самых разно¬
образных потребностей... Знаете ли вы, зачем теплым, летним утром несколько
человек отправляются на прогулку в лес?.. Нет?..
Одному нравится его торжественная тишина, другому — доставляемая им
прохлада, третьему — поющие в нем птицы... Так и вегетарианство: трудно
решить, какие принципы в нем торжествуют, потому что каждый его последо¬
ватель ищет и находит в нем что-нибудь особенное, сообразно своим вкусам
и взглядам на жизнь...
Николай Семенович умолк и задумался... Мне оставалось только поблаго¬
дарить его и удалиться...
И. Ф. Манасевин-Мануйлов
КАК РАБОТАЮТ НАШИ ПИСАТЕЛИ
Н. С. Лесков
Николай Семенович любезно согласился ответить на мои вопросы.
—	Диктуете ли вы ваши произведения? — спросил я.
—	Не нахожу этого удобным. Однажды только я пробовал диктовать, и то вы¬
шло скверно, я был болен и продиктовал роман «На ножах», зато, по-моему, это
и есть самое безалаберное из моих слабых произведений. За последние годы я так
часто болею, что в прошлом году опять было попробовал диктовать, но ничего
609

ПРИЛОЖЕНИЕ II. ИНТЕРВЬЮ И ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ АНКЕТЫ
Россия
5
в мемуарах
не вышло. И вот за вами корзина с продиктованными рукописями, из которых
я до сих пор, несмотря на все мое старание, — ровно ничего не мог сделать.
—	Когда вы работаете?
—	Когда я был здоров, я работал ночью и находил, что ночная работа будто
лучше, но с тех пор, как я хвораю, мне пришлось изменить свои привычки1. Теперь
я встаю очень рано, гуляю, возвращаюсь к 8 часам и после чая сажусь работать
до 2 часов дня. Присутствие стороннего лица во время работы меня стесняет.
—	Много ли вы успеваете писать за это время?
—	Я пишу едва пять листов в год. Я не обладаю большим дарованием и ра¬
ботаю очень копотно: я переписываю 4-5 раз одно и то же. Мне все дается
очень трудно. И если я замечаю, что работа у меня не ладится, то я бросаю ее
и принимаюсь за чтение. Я люблю чтение и читаю много.
—	Приступая к новому произведению, составляете ли вы заблаговременно
план его?
—	Нет, не составляю. Все равно от него уйдешь. Вообще, я и не придаю боль¬
шого значения плану. Не раз мои добрые друзья дарили мне сюжеты и планы,
но я никогда ими не пользовался. Когда вдохновение приходит, тогда Бог весть
откуда что берется. Недаром, видно, сказано: «Тщетно, художник, ты мнишь,
что творений твоих ты создатель»2...
—	И вы большие романы написали без плана?
—	Да! Даже пьесу «Расточитель» я писал без плана. Вы так молоды, что на¬
верное ее не помните. Она была заругана, как и все, что я написал, а говорят,
что она не совсем дурна, и когда пьеса эта шла впервые, Гедеонов уверял, что
она продержится десять лет, а вот прошло уже и четверть века, а она все еще
на сцене. Приведу вам пример, насколько самый сюжет имеет мало значения.
Возьмем «Ревизора». Сюжет «Ревизора» характеризуется следующими словами:
«Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие:
к нам едет ревизор».
Это собственно не более как фарс, как анекдот, построенный на qui pro
quo, но все дело в том, как анекдот этот обработан. То же и «Мертвые души».
Кстати скажу, что как художественное произведение я ставлю «Тараса Бульбу»
выше «Мертвых душ».
Между тем к сюжетам многие писатели были очень ревнивы: таков, напр[имер],
был И. А. Гончаров.
—	Где вы черпаете материал для ваших произведений?
Николай Семенович сказал, указывая на свой открытый лоб:
—	Вот из этого сундука. Здесь хранятся впечатления 6-7 лет моей коммер¬
ческой службы, когда мне приходилось по делам странствовать по России, это
самое лучшее время моей жизни, когда я много видел и жил легко.
610

И.Ф. МАНАСЕВИЧ-МАНУЙЛОВ. КАК РАБОТАЮТ НАШИ ПИСАТЕЛИ
Россия мемуарах
—	Но все же, судя по вашим произведениям, вы особенно хорошо знаете
быт русского духовенства?
—	Ну, это слишком для меня много. Поверьте, что есть лучшие знатоки этой
жизни, чем я. Вообще у нас есть прекрасные бытовые писатели. Вот я сейчас
читаю в «Русской мысли» роман Мамина-Сибиряка под заглавием «Хлеб»3. Что
это за прелесть! Я сравниваю это произведение с лучшим романом Купера4.
—	Так что вы не придерживаетесь пессимистического мнения об упадке со¬
временной русской литературы?
—	О, Бог с ним, это противное и злое мнение, установившееся среди мало
начитанных людей благодаря брюзжанию критики. По-моему, это мнение со¬
вершенно неосновательно. Разве Петр Дмитриевич Боборыкин не интересный
и не полезный писатель? Это в полном смысле прекрасный новеллист. Он спешно-
вато заканчивает свои работы, и это им часто вредит, но что же делать: у всякого
своя манера, свои достоинства и свои недостатки. Канова уже, кажется, какой
был мастер, а имел такой же самый недостаток. И у того, и у другого окончание
работы скомкано. Далее Чехов, Мамин, Короленко, непонятый Альбов — разве
это не таланты. А еще из более молодых есть такие, что как только появились,
так сразу же заставили о себе говорить и спорить; таков, например, мой молодой
однофамилец, выведенный в свет «Историческим вестником» г. Шубинского5.
Такого быстрого успеха еще и не бывало. Одна беда, что наши молодые писатели
не заботятся подготовиться и проверить то, о чем они пишут. Посмотрите такого
великого художника, как Лев Николаевич Толстой. Он может дать отчет в каждой
написанной им строчке — и ошибкам там нет места. Впрочем, не станем трепать
без особенной нужды его дорогое имя.
—	Придаете ли вы особенное значение тенденции в беллетристическом
произведении?
—	Направление играет большую роль. Беллетристика должна служить по¬
лезным идеям, а не праздной забаве; дух автора должен проглядывать в каждой
строке произведения. В этом же смысле произведения Толстого бесценны. Поверь¬
те — недаром к его вещему голосу прислушивается с таким вниманием весь мир.
—	Вы против брака?
—	Да что значу я! Против брака множество людей. Еще Сенека был врагом
брака... Я только не понимаю, как два человека могут обещаться любить друг
друга всю жизнь.
—	Не имеете ли вы заметить что-нибудь против современных литературных
нравов?
—	Имею. По-моему, очень дурно, что писатели стали падки на удовольствия
и на деньги. Это превредно отзывается на многих из них.
—	Но как же быть?
611

ПРИЛОЖЕНИЕ И. ИНТЕРВЬЮ И ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ АНКЕТЫ
Россия
в мемуарах
—	Жить скромнее.
—	Однако же художнику надо видеть модели того, что он хочет писать.
—	Вот, вот, вот! Я все это только и слышу, но, — грешный человек, — ду¬
маю, что совсем не в том дело. Я, впрочем, сужу по себе, что если бы при тех
неудобствах, среди которых я прожил мою литературную жизнь, я позволил
себе жить пошире, то мне пришлось бы очень худо. А так как я этому обычаю
не следовал, а жил скромно, то я и не заметил своих нужд и ради их ни в чем
и ни перед кем не поступался. Желаю так и уйти отсюда.
Николай Семенович, видимо, устал. Он говорит, по своему обыкновению, горячо,
с видимым увлечением, но болезнь его одолевает.
ОТВЕТЫ ЛЕСКОВА НА ВОПРОСЫ
«ПЕТЕРБУРГСКОЙ ГАЗЕТЫ»
1.	Главная черта моего характера: Удобопреклонность ко злу.
2.	Достоинство, которое предпочитаю у мужчин: Старание исправить себя
к лучшему.
3.	Достоинство, которое я предпочитаю у женщины: То же самое.
4.	Мое главное достоинство: Сожалею тех, кто видит в себе достоинства.
5.	Мой главный недостаток: Несовершенство ума и бедность знаний.
6.	Мой идеал счастья: Не ощущать страха.
7.	Что было бы для меня величайшим несчастием: Безрассудная вера и такое
же неверие.
8.	Кем я хотел бы быть: Начальником колонии малолетн<их> преступников.
9.	Страна, в которой я хотел бы жить: Где хорош климат и свободны нрав¬
ственные учения.
10.	Мои любимые авторы-прозаики: Все писатели, [обладающие хорошим вкусом
и умеющие] пробуждающие [в читателе] добрые чувства1.
11.	Мои любимые поэты: Борне, Лонгфелло и Шелли.
12.	Мои любимые композиторы и художники: [Е. Zimmerman (карт<ина> «Christus
und die Fischer»)]2 Габриель Макс и Вас. Верещагин; а из композиторов [творцы
народных напевов] Rouget de Lisle3 4 5 6 7 8 9 10 11 12.
612

ОТВЕТЫ ЛЕСКОВА НА ВОПРОСЫ «ПЕТЕРБУРГСКОЙ ГАЗЕТЫ»
РоссияК^в мемуарах
13.	Пища и напитки, которые я предпочитаю: Напитки [кот<орые> не пьянят,
а кушанья, для приготовления которых не нужно убивать одушевленных
тварей] непьяные, а снеди безубойные.
14.	Мои любимые имена: Имена людей великодушных.
15.	Как я хотел бы умереть: С верою, что смерть не есть зло, а что она нужна
для нашего [собственного] блага.
16.	Мое настроение в настоящее время: Благодарное.
17.	Недостатки, к которым я отношусь наиболее снисходительно: [Все которые про¬
исходят от недостатка ума и слабости воли] Недостатки военных способностей.
18.	Что меня теперь наиболее всего занимает: Провести сегодняшний день до¬
стойнее вчерашнего [и не заботиться о завтрашнем].
19.	Мой девиз: «Бог не выдаст — свинья не съест».

КОММЕНТАРИИ
Тексты, вошедшие в настоящий сборник, расположены по хронологии биографии Лескова,
но в определенной степени условно, поскольку и время знакомства мемуариста с писа¬
телем, и время описываемых им событий далеко не всегда можно установить сколько-
нибудь точно. Все даты (кроме специально оговоренных) приводятся по старому стилю.
Список сокращений помещен в конце тома.
Тексты печатаются по современной орфографии и пунктуации, но с сохранением
некоторых особенностей лесковской орфографии; опечатки исправлены; в местах сделан¬
ных нами купюр поставлены многоточия в ломаных скобках, там, где купюры сделаны
мемуаристами, поставлены прямые скобки; в ряде случаев для полноты понимания
писем, цитируемых мемуаристами, сделаны вставки в прямых скобках по автографам
или по более полным публикациям.
Составитель считает своим приятным долгом выразить благодарность сотрудникам
РГАЛИ, НИОР РГБ, РО ИРЛИ, ОР РНБ, а также И. Е. Адельгейм, К. М. Азадовскому,
Д. И. Болдыревой, А. А. Бонч-Осмоловской, Н. В. Котрелеву, Ф. Н. Котрелеву, М. А. Ку¬
черской, О. Е. Майоровой, А. Б. Морозу, Е. Ю. Натарову, Е. В. Отрощенко, Л. Л. Пильд,
А. М. Ранчину, А. И. Рейтблату, М. С. Родионовой, С. А. Чурилову и Е. А. Яблокову за
помощь в подготовке этой книги. Особенная благодарность — А. Л. Соболеву, участво¬
вавшему в работе над книгой на всех стадиях.
А.	И. Фаресов. Против течений
Печатается по: Фаресов А. И. Против течений. Н. С. Лесков. Его жизнь, сочинения, по¬
лемика и воспоминания о нем. СПб., 1904.
Анатолий Иванович Фаресов (1852-1928) — революционер-народник, публицист. Занимал¬
ся народнической пропагандой, был арестован в 1874 г. и привлечен к процессу 193-х («Дело
о пропаганде в империи») 1877-1878 гг. Был признан виновным и приговорен к ссылке,
но по высочайшему повелению ссылка была замена на гласный надзор полиции на три года
с ограничением места жительства. Еще в тюрьме Фаресов решил отойти от революционной
деятельности и заняться журналистикой, чтобы пропагандировать либеральные взгляды.
Он печатал статьи, очерки, рецензии во многих газетах и журналах, в том числе в «Новом
времени», «Молве», «Неделе», «Живописном обозрении», «Деле», «Историческом вестнике».
Знакомство А. И. Фаресова с Лесковым относится, по-видимому, к середине 1880-х гг.
(автор пишет, что знал Лескова «последние десять лет его жизни»; первые письма Лескова
к мемуаристу датированы 1888 г.). Хотя не все разделы его труда носят мемуарный ха¬
рактер, в настоящем издании он печатается полностью, так как эта книга, посвященная
Лескову, никогда не переиздавалась. Фаресову принадлежит много статей о Лескове
(написанные до выхода книги вошли в нее (нередко с небольшими изменениями), более
поздние и включающие мемуарный материал также включены в настоящий сборник).
614

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
9
в мемуарах
Лесков в письме к Л. Толстому (от 6 сентября 1891 г.) характеризовал Фаресова как
«скорохвата, но человека очень честного и искреннего» (Переписка. С. 258); в другом
письме (от 14 сентября 1891 г.) сказано: «Он человек не худой, и даже хороший (добрый
и пострадавший), но скоропалительный» (Там же. С. 259). 28 сентября 1888 г. Лесков пода¬
рил «любезному товарищу Анатолию Ивановичу Фаресову» издание библиографического
указателя своих публикаций, составленного П. В. Быковым (см.: Ротач П. Неизвестный
автограф Н. Лескова // Книжное обозрение. 1982. № 4. 22 янв.).
Письма Лескова и его корреспондентов Фаресов цитирует неточно, с пропусками,
не сохраняя сокращения и подчеркивания Лескова.
В. Ф. Боцяновский писал о книге Фаресова: «Если даже опустить всё то, что г. Фаре¬
сов сообщает как лично им слышанное в разговорах с покойным писателем, то все же
останется еще в книге весьма много бесспорного материала, — в виде писем, выдержек
из старых, забытых статей, — на основании которых можно составить себе довольно
верное понятие о Лескове как о писателе честном, высоко ставившем и глубоко уважав¬
шем печатное слово, одушевленном лучшими идеалами. <...> Всякий, прочитавший
книгу, ясно понимает, что все старые обвинения Лескова более чем проблематичны и что
если он был в чем виноват, так лишь в том, что, с одной стороны, не мог увлекаться
идеями до забвения земли, а с другой — не был также настолько силен, чтобы, пре¬
небрегая земным, погрузиться в мир идей» (Боцяновский В. Ф. Критические наброски //
Русь. 1904. № 148. 11 мая). Иначе оценил книгу Фаресова С. Миргородский: «Русская
литература знает несколько имен, злоупотреблявших высоким, ответственным званием
писателя, деятельность которых отрезала им навсегда путь к общественной симпатии
и забросила их грязью.
В числе таких писателей находился известный писатель, глубоко талантливый Лесков.
Даже смерть его не удержала лучшие русские журналы от того, чтобы не произнести
над могилой суровые, жестокие слова, являющиеся грозным предостережением для тех,
которые забывают лучшие традиции нашей литературы.
Враждебное отношение к Лескову прогрессивных элементов русского общества
было вызвано известным, поистине несчастным, роковым письмом Лескова во время
петербургских пожаров в 60-х годах. <...> Отношения еще более обострились, когда
Лесков выступил с целым рядом произведений (“Некуда”, “На ножах” и др.), в которых
молодое поколение подвергнуто позорному осмеянию. <...> Не отрицая его огромного
таланта и некоторых оригинальных черт его творчества, общество все-таки не прости¬
ло Лескову старых грехов, что причиняло последнему много горя. Г-н А. Фаресов был
бы достоин самой большой общественной признательности, если бы ему действительно
удалось пролить свет на сложную, противоречивую натуру Лескова, если бы он для сво¬
ей цели прибегал к обычным в подобных случаях приемам, т. е. к детальному изучению
тех условий, среды, всей совокупности обстоятельств, под влиянием которых сложился
характер Лескова»; но «г. Фаресов не оказался на высоте своей задачи, и предпринятая
им реабилитация покойного друга оказалась неудачной», потому что не разъясняет
ошибки писателя, а защищает его точку зрения «на эпоху 60-х годов, на молодежь того
времени». Это «аргументация не защитника, а скорее единомышленника Лескова»;
он «всегда солидарен, согласен, и это согласие обесценивает книгу “Против течения”:
в ней не реабилитируется Лесков, а повторяется целый ряд ошибок, ложных взглядов
615

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
на эпоху 60-х годов. Г. Фаресов нисколько не примирил Лескова с обществом, а только
поразил последнее заключенным с ним союзом» (Северо-западное слово. 1904. № 2006.
10 июля).
1	С. Д. Лесков, отец писателя, скончался в июле 1848 г., когда Н. Лескову исполни¬
лось 17 лет.
2	С. С. Громека вышел в отставку в мае 1859 г. (по другим данным — в декабре
1858 г.); Лесков (познакомившийся с Громекой в Киеве) оставил Киевскую казенную
палату в сентябре 1857 г.
3См.: Лесков Н. Заметка о зданиях // Современная медицина. 1860. № 29. 28 июля.
4	Первая публикация Лескова, подписанная его фамилией, была помещена в «С.-Петер¬
бургских ведомостях»: Корреспонденция (письмо г. Лескова) // С.-Петербургские ведо¬
мости. 1860. № 135. 21 июня. В НВ (Хроника // 1890. № 5139. 21 июня) именно с этой
заметки отсчитывалось тридцатилетие литературной деятельности Лескова.
5	В письмах А. А. Григорьева, его воспоминаниях и статьях имя Лескова не упоми¬
нается. В журнале «Якорь», который в 1863 г. редактировал Григорьев, Лесков напечатал
«Язвительного» (№ 12-14), в 1864 г. Григорьев предлагал Лескову передать журналу
«Эпоха» какое-нибудь из своих произведений для публикации (см.: СС. Т. 10. С. 253).
6	Заметка эта была написана по просьбе редакции журнала «Живописное обозрение»
и использована в преамбуле к публикации рассказа «Гора» (1890. № 4. С. 53-54).
7	Село Лески находилось в 80 верстах от Орла. В настоящее время эта территория
относится к Брянской области; каменная церковь в честь иконы Казанской Божией
Матери была разрушена во время боев в Великую Отечественную войну. «В 1965 году
в селе Лески Брянской области насчитывалось 216 домов и 848 жителей. Сегодня
село — это двухэтажное здание сельской администрации, россыпь покосившихся халуп
и заросшие бурьяном поля. Да еще руины церкви» (Федосов А. Лесковские руины //
Труд. 2005. № 26. 15 февр.).
8	Эта фотография (с рисунка К. Шульце) воспроизведена в АНЛ (Т. 1; между с. 224
и 225); дом не сохранился.
9	См., например, некролог в газете «Неделя» (1895. № 9. 26 февр. Без гюдп.) и некро¬
логическую заметку «Русского вестника» (1895. № 3. С. 316. Без подп.).
10	В ПСС (т. 1) в разделе «Dubia» помещена статья <0 распространении трезвости>
(Московские ведомости. 1859. № 85. 9 апр.) с подписью Н. Г-въ, которую составители
тома расшифровывают как Николай Горохов.
110 Пелагее Дмитриевне Лесковой А. Н. Лесков пишет: «Сказания о ней ее знаме¬
нитого племянника сильно беллетризованы; смело усложнены они и портретно. <...>
К киевским временам она уже совсем сошла с горизонта, и речей о ней я в свои побывки
в Киеве не слыхивал. Не вспоминал о ней в разговорах со мною и мой отец, нескупо
отведший, однако, ей кое-где не слишком бесспорные роли и позиции в своих произведе¬
ниях». К этому месту своей книги А. Н. Лесков сделал примечание: «См.: “Благоразумный
разбойник1’ — “Художественный журнал”, 1883, № 3; “Об оригинальных попадьях”. —
“Новости и биржевая газета”. 1883. № 70; “О безумии одного князя”. — “Газета А. Гатцука”
1884. № 11 и изд. “Огонек”. М. 1940; “Юдоль” и “О квакереях”. — Собр. соч., т. XXXIII.
1902-1903» (АНЛ. Т. 1. С. 77).
616

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия мемуарах
12	«Юдоль», гл. XX; cantique — гимн, песнопение. Текст этого квакерского гимна, ноты
и музыку можно найти по адресу: http://music.lcmsrussia.org/sbornik/mos/mos213.htm.
13	См. некрологическую заметку Вл. Соловьева в настоящем издании.
14	Из гимназии Лесков выбыл 31 августа 1846 г., а отец его скончался в июле 1848 г.
(см.: Алексина R М. Новое о детских и юношеских годах Лескова. По материалам орлов¬
ских архивов // ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 282).
15	Цитата из «Юдоли».
16	См.: Протопопов В. У Н. С. Лескова (в настоящем издании).
17	Ср.: «В Кромском уезде Орловской губернии, в селе Зиновьеве, жила помещица
Настасья Сергеевна, рожденная княжна Масальская. Она в юности получила блестящее
образование в Париже и пользовалась общим уважением за свой ум и благородный, неза¬
висимый характер. Состояние у нее было среднее (пятьсот душ), но хорошо поставленный
дом ее был открыт для званых и незваных. Ее очень почитали и ездили к ней издалека,
не ради пышности и угощений, а “на поклон” — из уважения. В зиновьевском доме было
хлебосольно, но просто, приютно и часто очень весело. Кроме того, зиновьевский дом
был также в некотором роде источником света для округа. Большинство соседей брали
здесь книги из библиотеки, унаследованной хозяйкою от Масальского, и это поддержи¬
вало в окружном обществе изрядную начитанность.
Когда меня мальчиком возили в Зиновьево, Настасья Сергеевна была уже старушка,
но я отлично ее помню и с нее намечал некоторые черты в изображениях “боярыни
Плодомасовой” (в “Соборянах”), и “княгини Протазановой” (в “Захудалом роде”)»
{Лесков Н. Пресыщение знатностью И СС. Т. 11. С. 182; впервые: НВ. 1888. № 4271,4272.
19, 20 янв.). Фамилия Анастасии Сергеевны — Иванова; как указывают комментаторы
книги А. Н. Лескова, А. С. Иванова — внучка Масальского (АНЛ. Т. 1. С. 436). В рассказе
«Дворянский бунт в Добрынском приходе» Лесков называет Н. С. Иванову «высокопро¬
свещенной внучкой Масальского» (ИВ. 1881. № 3. С. 361). Писатель К. П. Масальский при¬
надлежал к старинному дворянскому роду, но князем не был. В Орле жила племянница
К. П. Масальского — Анна Николаевна Зиновьева (о ней как о «первой даме» Орловской
губернии, независимой и уважаемой, говорится в рассказе «Неоцененные услуги» (Знамя.
1992. № 1. С. 168-169)).
18	Лесков был зачислен в Орловскую палату уголовного суда писарем 2-го разряда
с жалованьем 36 р. сер. в год. Подробнее о первой службе Лескова см.: Алексина Р М.
Указ. соч. // ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 283-285.
19	Турухтан — вид кулика, отличающийся драчливостью, а также тем, что самцы
в брачный период имеют пушистое оперение в виде воротника. Прическа, распростра¬
ненная в студенческой среде в середине XIX в., походила на гривку в весеннем оперении
турухтанов.
20	Контаминация двух фрагментов из рассказа «Овцебык»: первая фраза — из гл. V;
остальное — из гл. Ill, причем у Лескова фрагмент гл. III относится к Курску, а не к Киеву
(см.: ПСС. Т. 2. С. 57, 41).
21В СС (т. 5) — привилегий.
22	Ср.: «Киев тогда сильно отличался от нынешнего, и разница эта заключалась
не в одной внешности города, но и в нравах его обитателей. Внешность изменилась
к лучшему, то есть город наполнился хорошими зданиями и, так сказать, оевропеился,
617

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
но мне лично жаль многого из старого, из того, что сглажено и уничтожено, может быть,
несколько торопливою и, во всяком случае, слишком бесцеремонною рукою Бибикова»
(Лесков Н. С. Печерские антики // СС. Т. 7. С. 134).
23	Источник выражения, возможно, — название книги: Кант И. Замечания о чувствах
высокого и прекрасного / Пер. с фр. Лейпциг, 1862.
24	Ср.: «Всему свое время и время всякой вещи под небом» (Еккл. 3: 1).
25	Цитируются воспоминания Лескова «Печерские антики».
26	В акционерной компании Русское общество пароходства и торговли (создана
в 1856 г.) Лесков не служил.
27	Цитируется приведенное в настоящем издании интервью Лескова И. Ф. Манасе-
вичу-Мануйлову.
28	Рассказ «Продукт природы» вошел в коллективный сборник «Путь-дорога» (СПб.,
1893), выпущенный в пользу переселенцев.
29	Казенные палаты в губерниях ведали административными и финансовыми дела¬
ми; как пишет сын писателя, Н. Лесков 28 сентября 1849 г. подал прошение в Киевскую
казенную палату о «перемещении» его «в оную» на службу, 31 декабря того же года он
был зачислен в штат этой палаты, а 24 февраля 1850 г. определен помощником столона¬
чальника по рекрутскому отделению (см.: АНЛ. Т. 1. С. 136-137).
30	То есть сторонника освобождения крестьян от крепостной зависимости. Д. П. Жу¬
равский не преподавал в университете. Он был ученым секретарем статистической
комиссии при университете для описания Киевского учебного округа.
31	Заметка о зданиях // Современная медицина (Киев). 1860. № 29. 28 июля. С. 513-523.
Подп.: Николай Лесков; О рабочем классе // Там же. 1860. № 32. 18 авг. С. 561-569. Подл.:
Николай Лесков; Несколько слов о врачах рекрутских присутствий // Там же. 1860. № 36.
15 сент. С. 633-645. Подп.: Фрейшиц; Несколько слов о полицейских врачах в России //
Там же. 1860. № 39. 6 окт. С. 689-699. Подп.: Фрейшиц.
32	<0 соискателях коммерческой службы> // Указатель экономический. 1860. № 195.
Вып. 39. 24 сент. С. 677-679. Подп.: Николай Лесков; Несколько слов о местах распивоч¬
ной продажи хлебного вина, водок, нива и меда // Указатель экономический. 1860. № 203.
Вып. 47. 19 нояб. С. 805-807. Подп.: Николай Лесков.
33	Последняя встреча и последняя разлука с Шевченко // Русская речь. 1861. № 19/20.
9 марта. С. 314-316. Подп.: Н. Л...ов.
34	В первом письме (Русская речь. 1861. № 16. 23 февр.) Лесков защищает присутствие
женщин на университетских лекциях; во втором (Русская речь. 1861. № 22. 16 марта)
пишет о желательности присутствия женщин на заседаниях Политико-экономического
комитета Императорского русского географического общества.
35	Русская речь. 1861. № 37. 7 мая.
36	Русская речь. 1861. № 44. 1 июня.
37	Статья «Как относятся взгляды некоторых просветителей к народному просвеще¬
нию» была опубликована в: Русская речь. 1861. № 48. 15 июня.
38	Статья «Русские люди, стоящие “не у дел”» (Русская речь. 1861. № 52. 29 июня)
направлена против презрительного третирования обществом и литературой русских
разночинцев, заштатных чиновников, оставшихся без работы; «праздношатательство
618

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
в мемуарах
наших разночинцев вовсе не такое ничтожное явление, о котором бы не стоило подумать
нашим публицистам и политико-экономам», — пишет Лесков.
39	Русская речь. 1861. № 60. Подп.: В. Пересветов.
40	В «Северной пчеле» напечатаны рассказы «Разбойник» (1862. 23 апр.) и «В таран¬
тасе» (1862. 4 мая); в журнале «Век» — рассказ «Засуха» (1862. № 12).
41	Апраксин двор — торговые ряды на Садовой ул., принадлежавшие купцу Ивану
Щукину и графу Апраксину. После пожара 1862 г. на месте выгоревших торговых рядов
по проекту архитекторов И. Д. Корсини и А. И. Кракау были построены торговые галереи,
которые существуют и поныне.
42	Статья перепечатана в: ПСС. Т. 2. С. 245-248.
43	Майским пожарам в Петербурге предшествовало распространение прокламации
«Молодой России» (автор — П. Г. Заичневский), в которой, в частности, говорилось:
«В современном общественном строе, в котором все ложно, все нелепо — от религии,
заставляющей веровать в несуществующее, в мечту разгоряченного воображения — бога,
и до семьи, ячейки общества, ни одно из оснований которого не выдерживает даже
поверхностной критики, от узаконения торговли, этого организованного воровства,
и до признания за разумное положения работника, постоянно истощаемого работою,
от которой получает выгоды не он, а капиталист; женщины, лишенной всех политических
прав и поставленной наравне с животными.
Выход из этого гнетущего, страшного положения, губящего современного челове¬
ка, и на борьбу с которым тратятся его лучшие силы, один — революция, революция
кровавая и неумолимая, — революция, которая должна изменить радикально все, все
без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего
порядка» (цит. по кн.: Революционный радикализм в России: век девятнадцатый: Док.
публ. / Ред. Е.Л. Рудницкая. М., 1997. С. 143-144).
44	Цитируется статья «Северной пчелы» (№ 151. 7 июня), напечатанная без подписи;
представлена в ПСС (Т. 2) в разделе «Dubia».
45	Скабичевский А. М. История новейшей русской литературы. 5-е изд. СПб., 1903.
С.	342 (источник цитируется не совсем точно).
46	В № 144 (31 мая) в рубрике «Петербургское обозрение» (без подписи; публикация
не включена в ПСС) шла, в частности, речь о пожарах. В № 146 (2 июня) было напеча¬
тано письмо А. Бенни к издателю «Северной пчелы»; к письму был приложен Проект
образования охотницких пожарных команд в С.-Петербурге. В передовой статье № 151
(7 июня. Без подп.) говорилось о пожарах, «неповинности студентов в поджогах», не¬
обходимости «охотницких команд» и готовности купечества «содействовать при их
образовании» (в ПСС включена в раздел «Dubia»).
47	См.: Лесков Н. С. Собр. соч. СПб., 1889. Т. 8.
48	Имеется в виду стихотворение В. П. Буренина «Дифирамб современной русской
прессе», в котором были такие строки: «Люблю Пчелы я лист большущий и сикофантов
в ней люблю!» (Искра. 1862. № 24. 28 июня. С. 335-336. Подп.: Владимир Монументов).
Сикофант — доносчик.
49	Речь идет о Л. Я. Гуревич и А. Л. Волынском.
50	Ср. в письме Б. В. Варнеке к А. Н. Лескову от 3 июня 1939 г., в котором автор
передает свой разговор с В. П. Бурениным по поводу книги А. Волынского о Лескове,
619

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
вышедшей в 1898 г.: «Про Лескова смело надо сказать, что это самый свободный, самый
дерзкий русский писатель. Кто бил жандармов так жестоко, как он? кто осмелится со¬
рвать маску с Кронштадтского в ту пору, когда Александр III с пьяного перепугу, подобно
Курослепову из “Горячего сердца”, его заживо канонизировал? — Лесков. В то утро,
верно, у В. П. желудок подействовал, и он был разговорчив и продолжал: “Как нелепо
и фальшиво осветил Флексер всю историю с пресловутым письмом о пожарах. Автор
“Русских критиков” должен был знать, что за люди были те, кто заживо распял Лескова.
В первую голову агитаторы. И их хором очень ловко дирижировало III отделение, как
Лесков показал это очень тонко на сыне просвирни в “Соборянах”, на нелепом брате
героини “На ножах”. <..> Надо быть их идиотом, чтобы сделать из него выводы, какие
сделала “красная печать”. Ей их кто-то подсказал. Кто? полиция, конечно, одна знала
виновников пожара и через них науськивала толпу на студентов. Пожар устроили поляки,
но ведь они-то были очень [сильны] в департаментах. Огрызко один чего стоил, а вот
какой-нибудь голубой [мундир?] нашел дуру марки Ванскок, которой внушить можно
было все, что угодно, лишь бы пахло радикальным: “Письмо-донос”. И пошла писать
губерния, после того, как такая “честная”, “идейная” девуля эта зазвонила в какой-нибудь
коммуне Фонарного переулка. III Отделение, как всегда, одним ударом убило два козыря:
поселило раздор в семье писателя и отвело вину от виноватых. Я очень хорошо знаю
эти круги. И это как раз жандармская хватка, искалечившая жизнь Лескова. Вот о чем
надо было писать, а Спиноза не причастен. Конечно, через сорок лет слова В. П. я забыл,
но суть речи — как раз та» (В мире Лескова. М., 1983. С. 354. Публ. А. Д. Романенко).
51	Ср.: «...несмотря на ясность статьи, Лесков подвергся за нее целому ряду незаслу¬
женных оскорблений; его заподозрили в отступничестве, злонамеренности, в желании
натравить полицию на студентов... Мы не станем рассказывать здесь этой печальной
истории. Она рассказана самим Лесковым в его “Загадочном человеке”, написанном во¬
семь лет спустя (1870 г.), когда он мог более или менее объективно отнестись к этому
в настоящее время почти непонятному эпизоду первых лет его литературной деятель¬
ности» (Сементковский Р. И. Николай Семенович Лесков // Лесков Н. С. Поли. собр. соч.
СПб., 1897. Т. I. С. XXIV).
52Венгеров С А. Лесков // Энциклопедический словарь / Изд. Ф. А. Брокгауз, И. А. Еф¬
рон. СПб., 1896. Т. XVIII. С. 148.
53	Волынский А. Н. С. Лесков // Северный вестник. 1897. № 1. С. 286-287.
54	Там же. С. 290.
55	Там же. С. 291.
56	Члены Верховного тайного совета (верховники) в 1730 г. пригласили Анну Иоан¬
новну на престол, но при этом она подписала «кондиции» (условия), ограничивающие
ее власть; она не имела права издавать законы, вводить налоги, распоряжаться казной,
объявлять войну и заключать мир. Без одобрения членов Совета она не могла жаловать
имения и чины. Анна не могла вступать в брак и назначать наследника престола без со¬
гласия Верховного тайного совета. В случае неисполнения условий она лишалась короны.
Однако, придя к власти, Анна Иоанновна сразу же распустила Верховный тайный совет
(1730) и разорвала подписанные ею «кондиции».
57Слова Ванскок из романа «На ножах»: «Я прежде работала над Боклем <.. .>»; потом
выражение «работать над Боклем» употребит Форов (ПСС. Т. 9. С. 132, 604).
620

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
S5
в мемуарах
58	Герцен выступал за освобождение Польши из-под власти России, Пруссии
и Австро-Венгрии; Кавелин же придерживался противоположных взглядов. Он писал
баронессе Э. Раден 30 мая (11 июня) 1863 г.: «Вы, конечно, ни одну минуту не сомнева¬
лись, что претензии поляков я нахожу отвратительными, измену и убийства из-за угла
и ложь, которую они распустили по миру, омерзительными и возмутительными, надежды
и способ действий для достижения цели — безумными» (цит. по: Корсаков Д. Из жизни
К. Д. Кавелина во Франции и Германии в 1862-1864 гг. (По его переписке за это время) //
Русская мысль. 1899. № 8. Паг. 2. С. 18).
59	Степняк С. [Кравчинский С.М.] Подпольная Россия. Лондон, 1893. С. 15-16.
60	П. Ф. Чернышева хоронили 30 марта 1876 г., А. А. Подлевского — 25 февраля 1878 г.
61	Первая демонстрация рабочих совместно со студентами, организованная народни¬
ками 6 декабря 1876 г. (воскресенье, день Николая Угодника), призвана была напомнить
об узниках царских тюрем; участники несли красное знамя с надписью «Земля и воля»;
демонстрация закончилась арестом 32 человек, часть из которых была приговорена
к 10-15 годам каторги, остальные отправлены на поселение в Сибирь.
62	Имеется в виду демонстрация революционной молодежи в Одессе перед зданием
суда (24 июля 1878 г.) после вынесения смертного приговора И.М. Ковальскому.
63	Степняк С. Указ. соч. С. 19-20.
64	Там же. С. 188-189.
65	Ср.: «Мне сдается, такая потребность лежать / То пред тем, то пред этим на брюхе /
На вчерашнем основана духе?» (Толстой А. К. Поток-богатырь (1871)).
66	Ср.: «Эти более свирепые, о которых я сказал, были те ультра, те угловатые
и шершавые представители “нового поколения”, которых можно назвать Собакевичами
и Ноздревыми нигилизма» (Герцен А. И. Былое и думы. Ч. VII. Гл. 3; впервые опублико¬
вано в «Сборнике посмертных статей А. И. Герцена» (Женева, 1870)). Смысл выражения
«перегнутых в обратную сторону» ясен из дальнейшего текста Герцена: «Передняя,
казарма, семинария, мелкопоместная господская усадьба, перегнувшись в противопо¬
ложное, сохранились в крови и мозгу, не теряя отличительных черт своих. <...>. С одной
стороны, реакция против старого, узкого, давившего мира должна была бросить молодое
поколение в антагонизм и всяческое отрицание враждебной среды — тут нечего искать
ни меры, ни справедливости. Напротив, тут делается назло, тут делается в отместку.
<...> Но, с другой стороны, эта отрешенная от обыкновенных форм общежительства
личность была полна своих наследственных недугов и уродств» (Там же. С. 176-177).
67	Роман «Некуда» печатался в № 1-5, 7, 8, 10-12.
68	Слова Люция из драмы А. Н. Майкова «Три смерти» («Бывают, точно, времена /
Совсем особенного свойства»).
69	Кроме статьи «Н. Г. Чернышевский в его романе “Что делать?”» (Северная пчела.
1863. № 142. 31 мая. Подп.: Николай Горохов), упомянутой Фаресовым, к полемическим
статьям 1863 г. можно отнести «Русское общество в Париже» (Библиотека для чтения.
1863. № 5, 6, 9. Подп.: Стебницкий) и «Литературно-полемический вопрос» (Северная
пчела. 1863. № 166. 24 июня. Подп.: Н. Л.).
70	Скабичевский А. М. История новейшей русской литературы. 5-е изд. СПб., 1903.
С.342-343.
621

КОММЕНТАРИИ
Россия у* мемуарах
71	Фаресов цитирует (не вполне точно) статью Писарева «Прогулка по садам рос¬
сийской словесности» (1865).
72	Скабичевский А. М. Указ. соч. С. 342.
73	Ср.: «Там я на свободе занялся своим обычным делом: грыз, переворачивал, глодал
собственную душу, как все мы, больные люди рефлекса» (Мачтет Г. А. Человек с планом
(повесть) // Мачтет Г. А. Силуэты. М., 1888. С. 248).
74	«Объяснение г. Стебницкого» (см. републикацию: ПСС. Т. 4. С. 678) в журнале
было напечатано со следующим примечанием П. Д. Боборыкина: «Не имея права отка¬
зать автору, мы сообщаем его объяснение, хотя далеко не разделяем высказанных в нем
мнений. Многочисленные намеки объяснения оставляем на полной ответственности
автора. Ред.» (Библиотека для чтения. 1864. № 12. С. 1).
75	В печати появлялись прозрачные намеки на заказной характер романа «Некуда».
В статье В. А. Зайцева «Перлы и адаманты русской журналистики» этот роман уподоблялся
немецким полицейским газетам и журналам, печатающим на своих страницах фотографии
преступников (Русское слово. 1864. № 6. С. 48); в статье А. Суворина «Пропущенные гла¬
вы романа “Некуда”» говорилось: «Г. Стебницкий — человек не без дарования, и притом
оригинального. Дарование это заключается в том, что автор хорошо описывает приметы,
даже очень хорошо. Я думаю, что г. Стебницкий <...> мог бы служить по следственной
части <...>» (С.-Петербургские ведомости. 1864.11 сент. Подп.: Знакомый г. Стебницкого).
76	Установить, о ком идет речь, не удалось.
77	Имеется в виду Марк Волохов, персонаж романа Гончарова «Обрыв» (1869).
78Полояров — персонаж романа «Панургово стадо» (1869) (первой части дилогии
«Кровавый пуф») В. В. Крестовского.
79	Эта фотография воспроизведена в АНЛ (Т. 1; между с. 224 и с. 225).
80	Слова Люция из драмы А. Н. Майкова «Три смерти».
81	Нежданов — персонаж романа И. С. Тургенева «Новь».
82	С. А. Венгеров цитировал предоставленную ему П.Д. Боборыкиным в рукописи
автобиографию «Итоги писателя».
83	Русская мысль. 1894. № 9. С. 18.
84	Скорохват — «ловкий, бойкий, на всё проворный» (Даль).
85	Укропная вода — лекарственный препарат для улучшения пищеварения.
86	Источник цитаты не установлен.
87	Возможно, имеется в виду М. К. Цебрикова. Ср.: «Он давно “прощен” большею
частью критики. Даже последняя “правоверная нигилистка” Цебрикова дает ему индуль¬
генцию за “Полунощников”» (АНЛ. Т. 1. С. 262).
88	В повести И. И. Ясинского «Муза» (Русское обозрение. 1890. № 11, 12) в числе
действующих лиц священника нет; по ходу изложения упоминается офицер Алызин,
который «был фанатиком революции и проповедовал вооруженный нигилизм», а после
смотра признался, что влюбился в государя, и заявил: «.. .поеду в имение, стану мужиком,
надену лапти, стану трудиться» (№ 11. С. 6, 25).
89	Герой романа «Поумнел» (Русская мысль. 1890. № 10-12) Гаярин, причастный
к освободительному движению, был выслан в деревню под надзор полиции. Постепенно
он изменил свои политические взгляды и даже был готов стать губернским (а не уезд¬
ным) предводителем дворянства. 23 ноября 1890 г. Лесков писал В. Гольцеву: «“Поумнел”
622

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
95
в мемуарах
положительно очень хорошая вещь. Побольше бы такой беллетристики. Честь и хвала
Боборыкину: умно, наблюдательно, чрезвычайно интересно и весьма полезно. Недоста-
точки если и есть, то их надо искать и придираться. Я очень утешен этим литературным
явлением» (РГБ. Ф. 77. Карт. 4. Ед. хр. 63. Л. 25).
90	Центральный персонаж романа «Омут» (Дело. 1881. № 9-12) Олюнин в молодости
«устраивал фаланстеры», «был выдающимся лицом по своим радикальным взглядам»,
но был наделен «гибкостью», «которая может примирить идеальные требования с требо¬
ваниями хорошей кухни». Таким образом, во всех упомянутых произведениях действуют
ренегаты, изменившие идеалам своей молодости.
91	Имеется в виду Иоанн Кронштадтский.
92В рассказе Лескова «Загон» (Книжки Недели. 1893. № 11) в качестве загона пред¬
стает вся Россия, отгородившаяся от Европы китайской стеной, гордящаяся допотоп¬
ными сохами и курными избами, не принимающая никаких улучшений (английских
плугов, каменных домов), не ценящая своих деятелей (Н. Пирогова), проигравшая
Крымскую войну.
93	Имеются в виду тома собрания сочинений Лескова в 12 томах, выпущенного
в Петербурге в 1889-1896 гг. Во 2-й том (1889) были включены «Однодум», «Пигмей»,
«Кадетский монастырь» и др. произведения; в 11-й (1893) — «Час воли Божией», «Полу-
нощники», «Невинный Пруденций», «Левша», «Очарованный странник» и др.
94	Клавдия — персонаж рассказа «Полунощники».
95	Из стихотворения Пушкина «Гусар».
96	См. очерк В. Михневича «На очереди. Писательская судьба» в настоящем издании.
97	Там же.
98	Имеется в виду очерк Лескова «Великосветский раскол» (1877).
99	«Cosmopolis» («Космополис») — международный журнал, выходивший в 1896-
1898 гг. в четырех версиях: французской, немецкой, английской и русской. Имеется
в виду статья во французской версии: Jaures /. Le Socialisme Fran^ais // Cosmopolis. 1898.
№ l.P. 107-135.
100	У Лескова — «уничтожением».
101У Лескова: «Разнузданная грубость и глупость не пощадила ни Тургенева, ни Пи¬
семского, ни Гончарова».
102	У Лескова — «всерьез».
103	Здесь опущена сноска, посвященная изображению нигилистов в произведениях
Ф. М. Достоевского, Б. М. Маркевича и В. Г. Авсеенко. Следующий далее фрагмент, на¬
чинающийся словами: «Мой роман “Некуда”», перенесен Фаресовым в основной текст
из этой сноски.
104	Ср., например, в письме Лескова М. А. Протопопову от 23 декабря 1891 г.: «Кроме
обыкновенной цензуры (Дероберти), корректуры марали Турунов, потом Веселаго и, на¬
конец, чиновник из III отделения <...>» (СС. Т. 11. С. 509).
105	ИВ. 1886. № 11. С. 276-278. Озадки — плохое, сорное зерно, остающееся при веяньи.
106	Этой теме посвящен очерк Лескова «Великосветский раскол. Лорд Редсток и его
последователи» (Православное обозрение. 1876. № 9, 10; 1877. № 2).
107Ср. слова Рахметова Вере Павловне: «...очень спокойно могли бы вы все трое жить
по-прежнему, как жили за год, — или как-нибудь переместиться на одну квартиру, или
623

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
разъехаться на три квартиры — или как там вам вздумалось, — и по-прежнему пить чай
втроем, и ездить в оперу втроем <...>» (Чернышевский Н. Г. Что делать?. Л., 1975. С. 227).
Проповедь «брака втроем» связывалась с «новыми людьми»; ср., например, в повести
Лескова «Совместители» (1884): «Позднейшие критики, не знавшие хорошо действи¬
тельности прошлой жизни, приписали нигилистической поре стремление “пить втроем
утренний чай”; но это несправедливо. Все это было известно гораздо раньше появления
нигилистов и производилось гораздо крупнее, но только тогда на это был другой взгляд,
и “чай втроем” не получал тенденциозных истолкований» (СС. Т. 7. С. 400).
108 Рассказывая о своей первой любви, Герцен писал: «Может, даже эта любовь должна
была пройти, иначе она лишилась бы своего лучшего, самого благоуханного достоинства,
своего девятнадцатилетнего возраста, своей непорочной свежести. Когда же ландыши
зимуют?» (Герцен А. Былое и думы. Ч. III. Гл. XX).
т Меньшиков М. О. Художественная проповедь // Меньшиков М.О. Критические
очерки. СПб., 1899. [Т. 1.] С. 337.
110	Червонные валеты — распространенное наименование членов шайки петербург¬
ских мошенников середины 1870-х гг., суд над которыми состоялся в 1877 г. (название
было заимствовано из популярного романа французского романиста П. А. Понсон дю
Террайля «Клуб червонных валетов» (1858), где была изображена подобная шайка).
В состав шайки входили молодые дворяне, в том числе и из аристократических семей,
которые подделывали векселя и банковские билеты, а также с помощью разного рода
махинаций вымогали деньги. См.: Клуб червонных валетов: Уголовный процесс. М., 1877.
111	Цитируется письмо к Л. И. Веселитской от 8 июня 1893 г. (см. с. 523 настоящего
издания).
112Ср.: «Священники Твои облекутся правдою, и святые Твои возрадуются» (Пс. 131:9).
113	См.: Лавринец Я. М. Н. С. Лесков в журнале «Сельское чтение» // Русская литера¬
тура. 1996. № 1. С. 175-182.
114	Впервые: Русский вестник. 1873. № 1. С. 229-292.
115	Имеется в виду, по-видимому, о. Алексей Колоколов.
116	Не вполне точно цитируется письмо С. Е. Кушелева от 21 ноября 1873 г. Подлинник:
РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 249. Л. 6.
117Конфирманды — дети-протестанты, получившие религиозные знания и прича¬
щающиеся в первый раз.
118Фаресов цитирует письмо А. К. Мазинга от 27 января 1878 г. (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1.
Ед. хр. 258. Л. 1-1 об.).
119 Описка, имеется в виду М. И. Горчаков.
120Фаресов цитирует письмо Ю. Д. Засецкой от 14 июня 1876 г. (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1.
Ед. хр. 239. Л. 2).
121	Фаресов цитирует письмо Ю. Д. Засецкой (без даты) (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1.
Ед. хр. 239. Л. 3).
122	В записке Ю. Д. Засецкой «задеваете» (РГАЛИ. Ф. 275. On 1. Ед. хр. 239. Л. 5).
123	Фаресов исключил слова «к которым принадлежат англиканская, лютеранская,
православная и, увы, всех менее католический [так!]».
124Начиная со слов «Вы говорите...» Фаресов цитирует письмо Ю. Д. Засецкой (без
даты) (РГАЛИ. Ф. 275. On 1. Ед. хр. 239. Л. 6-7).
624

А. И ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
9
в мемуарах
125 Ср.: «Они от мира, потому и говорят по-мирски, и мир слушает их» (1 Ин. 4: 5).
126Фаресов цитирует письмо Ю. Д. Засецкой (без даты) (РГАЛИ. Ф. 275. On 1.
Ед. хр. 239. Л. 8); это и другие цитируемые письма Ю. Д. Засецкой полнее приведены
в статье: Фаресов А. Материалы для характеристики Н. С. Лескова // Живописное обо¬
зрение. 1900. № 4. С. 39-44.
127	В. П. Мещерский вывел Редстока (под именем лорда Гитчика) в памфлетном ро¬
мане «Лорд-апостол в большом петербургском свете» (СПб., 1876. Т. 1-2; первоначально
печатался в газете «Гражданин» в 1875-1876 гг.).
128	Фаресов цитирует письмо Ю. Д. Засецкой к Лескову (без даты) (РГАЛИ. Ф. 275.
On 1. Ед. хр. 239. Л. 10-11).
129Монофизит — сторонник учения, согласно которому Христос не богочеловек, а Бог,
т. е. в нем не две природы (человеская и божественная), а одна.
130	Трудно определить, какую книгу Экартсгаузена обсуждает в этом письме Засецкая.
Мысль о том, что Христос послан на землю, чтобы вразумить человека, встречается
практически во всех сочинениях мыслителя.
131	Письмо Ю. Д. Засецкой (без даты) (РГАЛИ. Ф. 275. On 1. Ед. хр. 239. Л. 13).
132	В лесковском архиве в РГАЛИ сохранилось письмо А. Н. Путилова к писателю,
с приглашением присутствовать на освящении православного храма: «...православные
рижане почтительнейше просят Вас удостоить Вашим присутствием освящение ново-
сооруженного рижского кафедрального Собора имеющее быть сего 28 Октября. По по¬
ручению православных граждан города Риги рижский купец А. Н. Путилов. Рига 1884»
(РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 290. Л. 1).
133	Впервые: Русский вестник. 1872. № 4-7.
134	Публикация романа была начата в «Отечественных записках» (1867. № 3, 4) под
названием «Чающие движения воды», но не завершена из-за произвольных сокраще¬
ний, произведенных редакцией; следующая публикация (под названием «Божедомы»)
в журнале «Литературная библиотека» (1868. № 1-2) также оборвалась, так как журнал
перестал выходить; подробнее о творческой истории «Соборян» см.: Майорова О.Е.
Божедомы. Повесть лет временных. Рукописная редакция хроники Лескова «Соборяне» //
ЛН.Т. 101. Кн. 1. С. 21-52.
135	Цит. очерк, представленный в настоящем издании: Баталин И. А. Из воспоми¬
наний о Н. С. Лескове.
136	Ср.: «В одной из последних книжек “Киевской старины” г. Лесков, сколько мы
думаем, извел совершенную небылицу на покойного Щапова, приписавши ему — в его
отсутствие в сем мире — едва ли существовавшие деяния, предусмотренные в уголовном
законодательстве. В одной из последних своих статей упомянув о том, что в прежнее,
еще не очень далекое время “большинство людей, даже очень умных, смотрели на этих
наивных буквоедов (старообрядцев) как на политических злоумышленников и, во всяком
случае, недругов царских”, — г. Лесков продолжает: “этого не избегали наши старинные
законоведы и новейшие тенденциозные фантазеры вроде Щапова, который принес сво¬
ими мечтательными изъяснениями существенный вред нежно любимому им ремеслу»
{Пыпин А. Н. Новейшие исследования русской народности // Вестник Европы. 1883. № 8.
С. 764; Пыпин цитирует очерк Лескова «Печерские антики»).
137	И. Ф. Нильский ссылался на книгу Лескова «С людьми древлего благочестия» (СПб.,
1865) в работе «Семейная жизнь в русском расколе в настоящее царствование: (Отношение
625

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
к вопросу о браке заграничных раскольников-беспоповцев)» (СПб., 1871. С. 30, 31). Лес¬
ков писал А. С. Суворину 3 января 1883 г.: «Дивно мне самому, что на мои наблюдения,
наконец, ссылаются настоящие церк[овные] ученые (напр., Нильский и др.)» (Новое
литературное обозрение. 1993. № 4. С. 95. Публ. О. Е. Майоровой). Но в 1884 г. Нильский
выступил с критикой Лескова в статье «К истории раскола в Остзейском крае» (Христи¬
анское чтение. 1885. Ч. 1. С. 146-172; рассматривалась статья Лескова «Иродова работа»);
еще более резко отозвался Нильский о статье Лескова «Благословенный брак» в статье
«К вопросу о бессвященнословных браках...» в том же журнале (1886. Ч. 1. С. 260-261).
138	Отчет был издан в Петербурге в 1863 г. Министерством народного просвещения
для служебного пользования тиражом 60 экз. Републикован в: ПСС. Т. 3. С. 384-459.
139	См.: Eckhardt/. Biirgerthum und Bureaukratie: Vier Kapitel aus der neusten livlandischen
Geschichte [Гражданство и администрация. Четыре главы из новейшей истории Лифлян-
дии]. Leipzig, 1870); отчет Лескова упоминается и цитируется на с. 244-250.
140	Неточная цитата из очерка «Народники и расколоведы на службе»; см.: СС. Т. 11.
С. 37.
141	Лесков служил в Ученом комитете Министерства народного просвещения по рас¬
смотрению книг, издаваемых для народа (1874-1883). Д. А. Толстой, министр народного
просвещения, был по 1880 г. и обер-прокурором Синода. Поэтому агент III отделения
писал 29 сентября 1878 г., характеризуя публицистическую деятельность лиц, находя¬
щихся на государственной службе: «Еще более разительный пример представляют по¬
мещаемые в настоящее время в “Новостях” фельетоны Н. Лескова под заглавием “Мелочи
из архиерейского быта”. Статьи эти произвели огромный говор в публике, еще никогда
так не порицались высшие церковные власти, которых г. Лесков называет поименно;
но изумительнее всего то, что г. Лесков сам служит под начальством обер-прокурора
Святейшего синода, графа Д. А. Толстого, сотрудников которого в управлении церковью
он так отважно порицает. Говорят, что автор в последующих статьях доберется и до
обер-прокурора.
Ввиду вышеизложенного необходимо было бы немедленно воспретить “Новостям”
печатать дальнейшие очерки г. Лескова, чиновникам же всех ведомств подтвердить,
что литературно-публицистическая деятельность несовместна с административною
службою» (цит. по примечанию А. И. Рейтблата в: Ясинский И. И. Роман моей жизни.
М., 2010. Т. 2. С. 279).
142	Письмо в редакцию газеты «Новости» (1883. № 65. 10 марта).
143	Вестник Европы. 1883. № 4. С. 903; в том же разделе («Из общественной хроники»,
без подписи) содержится отрицательный отзыв о статье Лескова «Поповская чехарда
и приходская прихоть» (с. 907-909).
14411 апреля 1883 г. Лесков писал Шубинскому, редактору ИВ: «Наконец я дочитался
до того, что мне было нужно для ответа на каверзу Арсеньева в “Вестнике Европы”. По¬
сылаю вам мою заметку с покорнейшею просьбою непременно поставить ее в майскую
книгу. По существу она касается сколько меня, столько же “Исторического вестника”»
(РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 25. Л. 125). Ответ Лескова помещен в разделе «Заметки и по¬
правки» под заглавием: «Коварный прием (два слова «Вестнику Европы»)». Эпиграф:
«Аще зле глаголах, свидетельствуй о зле; еще же добре, что мя биеши». Лесков, приводя
несколько строк из «Истории средних веков» М. М. Стасюлевича (редактора «Вестника
626

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия мемуарах
Европы»), кончает цитату на фразе: «И так, как бы кто ни жил, всегда хорошие качества
будут жертвою злых языков, клеветников, подобных крючкам двуконечным». Сама за¬
метка писателя завершается словами: «Но притягивать человека к ответственности за
то, в чем он не виноват, — это совсем недостойно литературной критики и напоминает
коварные приемы “крючков двуконечных”».
145	Б. М. Маркевич был в 1875 г. уличен в получении взятки от издателя Ф. П. Байма-
кова (за протекцию при передаче последнему в аренду «С.-Петербургских ведомостей»);
в письме в редакцию газеты «Новости и Биржевая газета» (1888. № 156. 7 июня) «О ли¬
тературных контрактах» Лесков пытался доказать, что взятки не было, а была предвари¬
тельная оплата вперед за год (в размере 6000 руб.) будущих статей Маркевича в газете.
146	Выражение из письма И. С. Тургенева (июнь 1883 г.) Л. Толстому.
147	В рассказе «Прикровенный ответ» (Русская жизнь. 1893. № 334. 14 дек.) Лесков
передает историю миссионерской поездки иеромонаха Пафнутия на Дон; Пафнутий в за¬
труднительном положении послал телеграмму архиепископу Киевскому Платону, и тот
отвечал «прикровенно»: «Усматривай полезное. Архиепископ Платон».
148	Контаминация фрагментов писем Лескова от 14 и 17 июня 1886 г.
149	У Лескова — «современных».
150У Лескова — «суждениях».
151	Цитируется предисловие Н. С. Лескова к статье: Загробный свидетель за жен¬
щин. Наблюдения, опыты и заметки Н. И. Пирогова, изложенные в письме к баронессе
Э. Ф. Раден // ИВ. 1886. № 11. С 249-250.
152	У Лескова — «раскапывать».
153	Ср.: «Если подуешь на искру, она разгорится, а если плюнешь на нее, угаснет: то
и другое выходит из уст твоих» (Сир. 28: 14). Фаресов цитирует (не вполне точно) под¬
строчные замечания Лескова к публикуемому письму Пирогова (с. 258).
154	ИВ. 1886. № 11. С. 276.
155	Источник произведения — <«Слово о святом Феодуле»> (в «Прологе» под 9 дека¬
бря) (см.: Ратин А. М. Легенда Н. С. Лескова «Скоморох Памфалон» (1887) и ее литера¬
турные и фольклорные источники // Этнолингвистика текста: Семиотика малых форм
фольклора. М., 1988. Вып. 2. С. 9-12).
156	По требованию цензуры заглавие было изменено; имя преподобного Феодула было
изменено на Ермий (см.: Ранчин А. М. К творческой истории легенд Лескова «Повесть
о богоугодном дровоколе» и «Скоморох Памфалон» (По материалам цензурных дел) //
ЛН.Т. 101. Кн. 1. С. 375-381).
157	Фрагмент письма от 20 мая 1886 г.
158	Письмо от 22 мая 1886 г. У Лескова: «Даже бздеху ладанного, и того нет» (РНБ.
Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 34. Л. 125 об.).
159	Из письма от 29 апреля 1887 г.
160	Из письма от 19 сентября 1887 г.
161	Фаресов неточно цитирует слова Лескова из письма к А. С. Суворину от 24 января
1887 г. (см.: СС. Т. 11. С. 327).
162	Источник цитаты не найден.
163	Ср. в очерке Н. А. Макшеевой «Н. С. Лесков в последние годы своей жизни»:
«...г-жа Микулич, рассказывая Н. С. про свое знакомство с Толстым, описывала свою
627

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
робость перед великим писателем. Когда же Лесков спросил ее, робела ли она первый раз
перед ним, она ответила: “Я боялась и вас, но вы, извините меня, вы все-таки не Толстой”»
(Русская мысль. 1908. № 10. С. 180).
164	Не вполне точно приводится письмо к Л. И. Веселитской (см.: СС. Т. 11. С. 533-535).
165	Аллюзия на легенду из Пролога «Слово о некоем воине Таксиоте, воскресшем из
мертвых». В письме к В. Г. Черткову (11 июня 1890 г.) Толстой писал: «Помните рассказ
о монахе, умершем и воскресшем для того, чтобы он мог помириться с братом. (Его
на том свете пожалели и дали ему воскреснуть, чтобы он мог помириться.) Так воскрес¬
ший рассказывал, как хорошо, чисто, радостно, легко, светло было там, и как вдруг его
взяли из тех чистых, чистых, радостных светлых мест и привели к зловонной, гнойной
яме и велели лезть в нее. Он с отвращением и ужасом повиновался и влез в нее. Эта яма
была его тело» (Толстой Л. Поли. собр. соч.: В 90 т. М., 1937. Т. 87. С. 29).
166	Ср.: «Священники Твои облекутся правдою, и святые Твои возрадуются» (Пс. 131: 9).
167	У Лескова — «портрет монаха».
168	Ассаже (асаже) — образовано в просторечии на манер французского от слова
«осаживать» — обрывать, одергивать (см., например, комедию Островского «Свои собаки
грызутся, чужая не приставай» — д. I, сцена 6).
169	Письмо Л. И. Веселитской (СС. Т. 11. С. 535-537).
170	Имеется в виду рукопись книги «Царство Божие внутри вас».
171У Лескова — «Модестыч», т. е. А. М. Хирьяков.
172	Ср.: «Аще хощеши совершен быти, гряди в след Мене» (Мф. 19: 21).
173	У Лескова — «чадь», т. е. народ.
174	Источник цитаты не найден.
175	У Лескова: «Разгром и распластание церковной подлости и очезримой фальши ее
учения, подменившего учение Христа <...>».
176	У Лескова — «молоньи».
177	Читал священник Григорий Спиридонович Петров (см. о нем мемуарный очерк
А. М. Хирьякова «Из далекого прошлого» в настоящем издании).
178	От infame — гнусный, подлый (фр.); намек на выражение Вольтера: ecrasons
l’infame — раздавим гадину (о клерикализме, суеверии и нетерпимости).
179	У Лескова — «молот кованое слово».
180	У Лескова — «идти и рыдать у старого алтаря».
181	Неточно цитируется письмо к Л. И. Веселитской; см. публикацию Л. Г. Чудновой
по автографу (Русская литература. 1989. № 1. С. 181-182).
182	Речь идет о трактате Толстого «Царство Божие внутри вас».
183	В 11-й том собрания сочинений (СПб., 1893) кроме названных произведений
вошли: «О квакереях», «Импровизаторы», «Пустоплясы», «Невинный Пруденций»
и «Легендарные характеры».
184	Слова «охоте с ружьем» вставлены Фаресовым; ср. заглавие книги В. Г. Черткова
с предисловием Л. Толстого: «Злая забава: мысли об охоте» (СПб., 1890).
185	Имеется в виду персонаж рассказа Тургенева «Касьян с Красивой Мечи», который
говорит охотнику: «И не грех вам божьих пташек убивать, кровь проливать неповинную?»
186	Вероятно, имеется в виду традиция скопцов и хлыстов устраивать моленную
комнату в погребе; ср. в очерке П. И. Мельникова-Печерского «Белые голуби»: «Главное,
628

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия мемуарах
годовое радение бывает в должайшие июньские дни около троицына дня. В то время
в иных, весьма, впрочем, немногих кораблях, хлысты, радея, поют песни, обращенные
к “матушке сырой земле”, которую отожествляют с богородицей. Через несколько време¬
ни богородица, одетая в цветное платье, выходит из подполья, вынося на голове чашку
с изюмом или другими сладкими ягодами. Это сама “мать сыра земля” со своими дарами.
Она причащает хлыстов изюмом, приговаривая: “даром земным питайтесь, духом святым
услаждайтесь, в вере не колебайтесь”, потом помазывает их водою, приговаривая: “даром
божьим помазайтесь, духом святым наслаждайтесь и в вере не колебайтесь”. Говорят,
будто во время радения, бывающего в этот день, хлысты радеют более, чем в другие дни,
и что в это время исступленным представляется какой-то дым и в нем будто видят они
младенца, сияющего золотым блеском» (Русский вестник. 1869. № 3. С. 380-381).
187	См.: Фаресов А. Мои мужики: Очерки и рассказы. СПб., 1900.
188	Книга И. П. Сахарова называется «Сказания русского народа»; в ней упоминается
так называемая «хлебная завязка»: «Хлебная завязка почитается грозящим бедствием
хозяину той поляны, где она будет замечена. Народ думает, что это сделано злыми людь¬
ми на сокрушение всего семейства и родни» (Сказания русского народа. СПб., 1885. Т. I,
кн. 2. С. 53). О заломах и расправе с «колдуном» Лесков рассказывает в очерке «Русские
демономаны» {Лесков Н. С. Русская рознь. СПб., 1881. С. 233-239).
189	Фаресов цитирует открытку Лескова от августа 1893 г. (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1.
Ед. хр. 177. Л. 20 об.).
190	Это произошло в январе 1895 г.
191	Ср.: «В то время [1893-1894 гг.] я напечатал в “Северном вестнике”, где редактор¬
шей была Любовь Яковлевна Гуревич, еще несколько моих рассказов, что занимало меня
и давало возможность бывать в литературных петербургских кругах. Центральной их
фигурой той эпохи был Лесков со своей седой бородкой и умными светлыми глазами»
[Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. М., 2014. С. 48).
192	Имеется в виду письменный вид — документ, удостоверявший личность и место
жительства; с 1883 г. домохозяева должны были извещать полицию о всех прибывших
и выбывших, представляя в полицию их паспорта для регистрации.
193	Цитируются «Воспоминания о В. В. Крестовском» И. К. Маркузе, включенные
в настоящий сборник.
194	О находке «Мадонны» и об экспертизе профессора живописи П. П. Чистякова см.:
АН Л. Т. 2. С. 214-216. По словам сына писателя, Чистяков удивил его (самого Лескова дома
не было) «холодностью и краткостью его обрывистых реплик, больше похожих на глухое
покашливание»; «мнение об этой вещи», полученное через А. Н. Толиверову, мемуарист
не запомнил, но, «будь оно приятным, это отразилось бы в разговорах и моей памяти»;
«поостыл к “мадонне” вскоре и Лесков». В позднем обзоре историк и этнограф В. Н. Горленко
среди работ художника называет «Святое семейство» (1786) и указывает владельца — Лес¬
кова (Горленко В. Я. Владимир Лукич Боровиковский // Русский архив. 1891. № 6. С. 290).
195	Портрет Дарвина подарил Лескову А. Ф. Маркс на Рождество 1891 г. В письме
к Марксу Лесков благодарил за «милый подарок» и писал: «Портрет Дарвина исполнен
превосходно. Усердно Вас благодарю за эту художественную вещь» (ИРЛИ. 10358. Л. 9).
196	По-видимому, ошибка памяти мемуариста: имеется в виду не Мария Платер (урожд.
Шадурская) (1833-1893), а участница польского восстания Эмилия Платер.
629

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
197	Фотопортрет хранится в Государственном литературном музее (Москва); описание
см.: Н. С. Лесков в пространстве современной филологической мысли. М., 2010. С. 180. № 119.
198	Ср. в недатированном письме Н. В. Барсова к Лескову: «Мой костюм до того “ветх
днями” и столь мало соответствует сезону, что когда я явился в Публичную библиотеку
для занятий, то меня не впустили, попросив снять пальто. <...> Хорошо, если бы на¬
шлось у Вас какое либо платье и сапоги. О! Как облагодетельствовали бы меня!» (РГАЛИ.
Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 199. Л. 1-2).
199	См. в настоящем издании.
200	В книге «Тертий Иванович Филиппов» (СПб., 1900) Фаресов называет несколько
статей Филиппова («Записка о народных училищах», «О преподавании церковнославян¬
ского языка в средних учебных заведениях», «О началах русского воспитания») и пишет:
«Его мысли о народной школе вращаются около Кирилла и Мефодия. Для религиозного
воспитания детей, по его мнению, необходимо в школах преподавание церковносла¬
вянского языка, и он усматривал в грамматике Остромирова Евангелия “орудие как для
ясного разумения того, что проповедует церковь, так и для наукообразного изучения
языка русского”. В “Записке о народных училищах” г. Филиппов пропагандирует ис¬
ключительно нравственное воспитание народа при помощи славянской грамматики
и подчинения учителя священнику» (с. 11).
201	Лесков Н. С. О раскольниках города Риги, преимущественно в отношении к шко¬
лам // ПСС. М., 1996. Т. 3. С. 455-456.
202	Там же. С. 449.
203	В статье «Объяснение по трем пунктам» (Новости. 1885. № 40. 10 февр.) Лесков
писал: «Я действительно составил “указку”, с помощью которой всякий может без затруд¬
нения отыскать требуемое место в Новом завете. Я тоже и напечатал эту “указку” в виде
“полосок”, которые можно удобно держать в книге, как закладку. Во всем этом я призна¬
юсь. Причина, побудившая меня напечатать такую указку, была следующая: в учебных
заведениях одно время стали упражнять детей в изучении Св. писания и спрашивали
ответы, за которые ставили отметки, а пособия, вроде указки, не давали. Это детей очень
затрудняло. Помнит дитя, что есть такое слово в Св. писании, а отыскать его не умеет.
У меня жил милый ребенок [А. Н. Лесков], и я видел его затруднения и терзался ими.
Потому я захотел помочь дитяти и составил для него указку. Указка моя полюбилась
другим детям, и я издал ее для общего пользования (по 2 коп. за штуку, — из коих 1 коп.
идет книгопродавцу). Я думал, что я этим не сделал ничего худого ни для детей, ни для
взрослых, которые тоже берут мои указки, и о сю пору не понимаю — что худого в том,
что я издал указку?» (СС. Т. 11. С. 233).
204	Лесков был знаком с Т. Шевченко и посвятил ему три статьи: «Последняя встреча
и последняя разлука с Шевченко» (1861), «Официальное буффонство» (1882) и «Забыта
ли Тарасова могила?» (1882).
205	Синий мост через Мойку находится около Исаакиевской площади (угол Адмирал¬
тейской пл. и Гороховой — ныне дом 6/2). С 1877 г. в доме располагалось С.-Петербургское
градоначальство. На наб. Мойки, 76 (в трехстах метрах от Синего моста) находилось
здание Государственного контроля (за это указание благодарю А. М. Конечного).
В книге «Тертий Иванович Филиппов» (СПб., 1900) Фаресов писал: «В контроле было
всегда достаточное число писателей, начиная с товарища государственного контролера
630

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия мемуарах
В. П. Череванского (автора “Под боевым огнем”, “Две волны” и целого ряда драм), генерал-
контролера Департамента военной и морской отчетности А. В. Васильева (сотрудника
многих журналов и автора отдельных изданий: “Преобразование высшего церковного
управления Петром I”, “Об узаконении и усыновлении детей”, “Критика проекта уголов¬
ного уложения”, “Задачи и стремления славянофильства”, “О порядке ликвидации дел
несостоятельных железнодорожных обществ” и, наконец, перевода Поля Жанэ “История
государственной науки в связи с нравственностью”), чиновника особых поручений
Н. П. Аксакова (сотрудника в газетах и автора отдельных изданий, преимущественно
по философии и богословию), известного публициста О. И. Каблица-Юзова (“Основы
народничества”), критика А. И. Введенского, сотрудников газет В. Розанова, [В. А.] Грам[м]
атчикова, [Ф. С.] Стулли, М. Петрова и т. д.» (с. 4).
206	Изложение этого эпизода Фаресов без изменений перенес из своей книги «Тертий
Иванович Филиппов» (С 21-24).
207	Ср.: «Рано утром была извещена Л. И. Веселитская и вызван мною лесковский
фотограф Н. А. Чесноков. Вдвоем с ним мы выдвинули диван из угла к свету, после чего
сделаны были снимки» (АНЛ. Т. 2. С. 494); фотография воспроизведена в: ИВ. 1895. № 4
(фронтиспис), оригинал хранится в Литературном музее в Москве; на обороте паспарту
надпись А. Н. Лескова: «Снято часов в 11 утра 21 февр[аля] 1895 в том положении, в каком
Лесков скончался. Глаза, как бы в дреме, прикрыты, но не вполне. Я их и не дозакрывал.
Не надо было: смотрящий сверху (стоя) выносил впечатление] о полной их закрытости.
После вскрытия они совсем замкнулись. А. Л.» (цит. по: Н. С. Лесков в пространстве со¬
временной филологической мысли. М., 2010. С. 182). О рисунке, сделанном с умершего
писателя, А. Н. Лесков не упоминает.
208	Фаресов цитирует некрологический очерк Л. Я. Гуревич (см. в настоящем издании).
209	См. очерк В. Михневича «На очереди. Писательская судьба» в настоящем издании.
210	В книге Скабичевского подобного упоминания нет. Подробнее об отношениях
Лескова и Минаева см.: Камышалова Л. Лесков и Минаев // Огонек. 1981. № 7. С. 17;
фотографию обоих писателей (начала 1860-х гг.) см.: АНЛ. Т. 1 (между с. 224 и 225);
в Литературном музее Пушкинского Дома хранятся две фотографии Лескова с Минаевым,
сделанные одновременно (см.: ПСС. Т. 8. С. 606).
211	Цит. по: Камышалова Л. Указ. соч.
212	Имеется в виду статья «Н. Г. Чернышевский в его романе “Что делать?”».
213	Фаресов писал Б. Б. Глинскому 8 мая 1914 г.: «Дорогой Борис Борисович! Сейчас
я нашел у себя новые 4 письма Шубинского к Лескову. Они оч[ень] интересны. Прочтите
их и верните мне. Я зайду за ними в среду. Если предпослать им несколько слов о том,
что Лесков часто ссорился с Шубинским, то из писем последнего будет видно, как благо¬
родно и тепло относился Шубинский к “буйству” Лескова и к литературе вообще. Если
хотите — напечатайте их, а не хотите — воля Ваша.
Ваш А. Фаресов» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 426. Л. 1). Письма (от 30 января
и 31 марта 1883 г., от 18 марта и 24 декабря 1884 г.) напечатаны (не полностью) в соста¬
ве статьи Фаресова «Годовщина смерти С.Н. Шубинского» (ИВ. 1914. № 6. С. 973-976),
214	В «Новостях» «Мелочи архиерейской жизни» печатались с 14 сентября по 31 ок¬
тября 1878 г. (№ 236, 239, 240, 244 и 248), в ИВ - в № 6 за 1880 г.
215	Не вполне точное воспроизведение письма от 4 мая 1880 г. (см.: СС. Т. 10. С. 472).
631

КОММЕНТАРИИ
Россия
&
в мемуарах
216	Одно из первоначальных заглавий очерка «Обнищеванцы. Религиозное движение
в фабричной среде» (Русь. 1881. № 16-21, 24, 25).
217	Вероятно, речь идет об очерках «Религиозные обряды евреев», печатавшихся в «Пе¬
тербургской газете» с 11 декабря 1880 г. по 14 февраля 1881 г. 26 ноября 1880 г. Лесков
писал С. Н. Худекову, издателю «Петербургской газеты»: «Освободясь от работ, которыми
был обязан, разыскал и выправил мои извлечения о еврейских обрядах. По-моему, это
очень интересно и весьма отвечает современному возбуждению внимания к евреям.
Очерков этих будет 10-12, и, конечно, все они будут новостью для нашей публики. Все
они также будут по возможности веселы и незлобивы» (СС. Т. 10. С. 473). Очерки пред¬
ставляют собой подробное изложение обрядов иудейской религии (например, Пасхи);
какой источник «обрабатывал» писатель, неясно.
218	«Русская речь» (Петербург, 1879-1882) — журнал литературы, политики и науки;
издатель-редактор А. А. Навроцкий. Материалов с подписью Лескова в этом журнале нет.
219	22 письма Лескова к И. Аксакову включены в СС (Т. 10, 11); А. В. Лужанов-
ский опубликовал 7 писем Лескова к И. Аксакову (Уч. зап. Ивановского гос. пед. ин-та.
1973. Т. 115. С. 151-163; письма от 7 января, 9, 13, 17, 19 и 22 февраля и 12 мая 1881 г.);
два письма Н. С. Лескова к И. С. Аксакову опубликовала О. Е. Майорова (Русская речь.
1991. № 1. С. 29-38); одно письмо Аксакова (от 21 апреля 1875 г.) опубликовано А. А. Го¬
реловым (Н. С. Лесков и И. С. Аксаков о повести «Захудалый род» // Русская литература.
2003. № 2. С. 97).
220	Известно письмо И. С. Аксакова от 10 октября 1880 г., в котором он сообщает, что
начинает издавать газету «Русь», и просит у Лескова готового произведения «не вроде
“Мелочей”, а вот вроде помещенного Вами в “История[еском] журнале” рассказа о пра¬
ведниках кадетского корпуса» (РГАЛИ. Ф. 275. On 1. Ед. хр. 193. Л. 10).
221	Письмо от 16 октября 1880 г. (см.: СС. Т. 10. С 472-473).
222	Фаресов ошибся: Лесков был уволен в 1883 г., а письмо написано в январе 1881 г.
223	Здесь кончается письмо от 9 января 1881 г. и начинается письмо от 12 марта того
же года.
224	«Святое», или «благое», молчание — одна из добродетелей человека, по мыс¬
ли святых отцов (Григория Нисского, Исаака Сирина и др.). Существовала и икона
(образ) «Спас благое молчание»; в «Очарованном страннике» описана икона, перед
которой герою предписано поклоны класть: «...пишется Спас с крылами тихими,
в виде ангела, но в Саваофовых чинах заместо венца, а ручки у груди смирно сложе¬
ны» (ПСС. Т. 12. С. 181). Об иконе «Благое молчание» Лесков упоминает и в статье
«Христос-младенец и благоразумный разбойник» (Газета А. Гатцука. 1884. № 18. С. 305).
225	По-видимому, Шубинский просил Лескова написать об убийстве Александра II
и о начале правления Александра III; Лесков статью не написал, и в № 4 ИВ на эту
тему была помещена статья О. Ф. Миллера «Ужасная логика». Сын писателя приводит
слова Лескова, сказанные в день покушения: «Огромной важности событие. Сколько
будет жертв, сколько самоотверженного мученичества! Но верна ли сама тактика?
Устрашает ли, вразумляет ли кого-нибудь террор? Не порождает ли он ожесточение,
не вызывает ли усиление реакции, репрессий, мести, по которым расплачивается вся
страна? Едва ли уцелеет Лорис... Вернее, все пойдет вспять... Приближенные к необ¬
разованному царю — люди невежественные. А тут еще его наставник и учитель его
632

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
&
в мемуарах
государственной мудрости, ученейший, умный и злонастроенный Победоносцев! Я его
хорошо знаю. Он этому царю мои ранние произведения дарил. Это опасный, зако¬
стенелый враг всему живому, передовому. Для в науках не зашедшегося человека, как
новый царь, — это кладезь государственной мудрости, оракул... Вот где огромная
опасность!..» (АНЛ. Т. 2. С. 141).
226	В архиве Лескова (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 374) сохранилась рукопись
В.	Н. Майнова «Религ[иозные] верования мордвы» и два типографских оттиска — «Очер¬
ки быта мордвы. Брак» и «Очерки быта мордвы. XII. Четвертый момент брака — свадьба».
На первом из них — пометы А. Н. Лескова: «Из бумаг отца. Упоминается им, в письме
к С. Н. Шубинскому 11.11. 81 г., как слабая статья. См.: Фаресов, “Против течений” стр.
156,157. А. Л.».
227	Не вполне точно и с сокращением цитируется письмо от 11 ноября 1881 г. (РНБ.
Ф. 874. On. 1. № 19. Л. 182).
228	Письмо Шубинского, на которое отвечает Лесков, не сохранилось; о чем идет
речь, неясно.
229	В еженедельнике «Газета А. Гатцука» Лесков напечатал в 1880 г. очерк «Неуловимый
многоженец» (№ 50), в 1882 г. — «Московский козырь» (№ 10-11), повесть «Жидовская
кувырколлегия» (№ 33-36), очерк «Афонские зазывалыцики» (№ 48) и перепечатал из
НВ очерк «Монастырское попрошайство» (№ 47), в 1883 г. — роман «Соколий перелет»
(№ 7-10; не окончен), рассказ «Путимец» (№ 39-42) и др.
230	Письмо от 10 декабря 1881 г. Фаресов приводит с сокращениями.
231	Фаресов приводит письмо (записку) Лескова конца февраля — начала марта 1882 г.
(Филарет умер 23 февраля); ни некролога его, ни статьи о нем Лескова в ИВ не появилось;
отрывки из двух писем Филарета были помещены Лесковым в № 11 журнала за 1882 г.
(«Синодальные персоны», с. 407) и в № 3 «Киевской старины» за 1883 г. («Печерские
антики», с. 691).
232	Статья напечатана в: ИВ. 1883. № 11, 12. Лесков цитирует в ней ненапечатанное
письмо Ю. Ф. Самарина к В. Я. Шульгину.
233	Рецензия на книгу «Письма Филарета, митрополита московского, к родным
1800-1866 гг.» (М., 1882), написанная Д. П. Лебедевым, появилась в № 2 ИВ за 1883 г.
(С. 449-450. Подп.: Д. Л.).
234	Полный текст письма Шубинскому от 8 октября 1882 г. см.: СС. Т. 11. 261-262.
235	Речь идет о Василии Ивановиче Короленко; см. о нем: Филиппов А. Простые бе¬
седы. CXV. Памяти Василия Ивановича Короленко // Наборщик и печатный мир. 1916.
№ 203. С. 2081-2082.
236	Часть письма от 25 января 1883 г.
237	Л. Е. Оболенский (см. фрагмент его мемуаров в настоящем издании) с 1883-го
по 1891 г. был издателем и фактическим редактором журнала «Русское богатство».
238	Фрагмент письма от конца января 1883 г. (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 25. Л. 111;
сохранился только последний лист). Заглавие «Сеничкин яд» взято у М. Е. Салтыкова-
Щедрина, который в цикле очерков «Наша общественная жизнь» рассказывает о некоем
Сенечке, внушающем молодым провинциалам здравые понятия, которые старшему по¬
колению представляются проявлением нигилизма. Шубинский статью Лескова не принял,
и она (под заглавием «Картины прошлого. Патриотическое юродство и Сеничкин яд
633

КОММЕНТАРИИ
Россия в* мемуарах
в тридцатых годах XIX века») была опубликована в газете «Новости и Биржевая газета»
(1883. 2-е изд. № 105, 112, 124, 126; 21, 28 апр., 10, 12 мая).
239	См.: Макарий [Булгаков М.П.]. История русской церкви: В 12 т. СПб., 1857-1883.
Двенадцатому тому было предпослано небольшое предисловие, написанное братом ми¬
трополита Макария, протоиереем Александром Булгаковым, издавшим последний том
«Истории русской церкви» после кончины митрополита в 1882 г.
240	С сокращениями и с перестановкой абзацев цитируется письмо от февраля-марта
1883 г. (РНБ. Ф. 874. On. 1. № 25. Л. 117-118).
241	Ср.: «Иисус, услышав то, сказал: эта болезнь не к смерти, но славе Божией, да
прославится через нее Сын Божий» (Ин. 11: 4).
242	Об этом Шубинский писал Лескову 31 марта 1883 г.: «Вам делается неприятность
не мною, а духом времени, который в 1883 году находит революционным помещение
рисунка “Взятие Бастилии”, разрешенного не далее как в конце 1882 года цензором для
издания “Наш день” и в 1876 году в дешевой “Иллюстрированной газете”. Помещение
мною портрета Дантона повело к обвинению меня в сочувствии к ярым демагогам и т. п.»
(ИРЛИ. Ф. 220. № 224. Л. 4).
243	В письме П. К. Щебальского от 24 марта 1883 г. (РГАЛИ. Ф. 275. On 1. Ед. хр. 324.
Л. 3) речь идет о письме в редакцию «Газеты А. Гатцука» (1883. № 10. С. 206) с отказом
от продолжения романа «Соколий перелет» и о заметке, объясняющей обстоятельства
увольнения писателя из Ученого комитета Министерства народного просвещения. По-
видимому, Лесков пишет о второй своей заметке (Новости. 1883. № 65.10 марта).
244	Ср.: «Незадолго до своей отставки Лесков распоряжением Делянова был назначен
членом комиссии для рассмотрения сочинений, представленных на соискание премий
имени Петра Великого. Председатель ее, А. Н. Майков, просил его закончить взятый
на себя урок по этой “Петровской” комиссии. За труды вознаграждение здесь не пред¬
усматривалось, а участникам в них выдавалась специальная золотая медаль» (АНЛ.
Т. 2. С. 198). Лесков просил отослать следуемую ему медаль в орловскую гимназию.
Ср. в письме Лескова к В. П. Буренину от 16 августа 1883 г.: «...медаль мне не выдана
и не могла быть даже выбита для меня на монетном дворе, потому что я от нее отка¬
зался и предоставил эту сумму выдать деньгами двум беднейшим ученикам Орловской
гимназии, в пособие на дорогу в университет. Об этом директор Орловской гимназии
г. Гриценков вошел давно с представлением к попечителю Московского учебного округа
и меня о том известил официально» (ИРЛИ. Ф. 36. Оп. 2. № 261. Л. 3-4).
245	Имеется в виду А. В. Алферьева.
246	Намек на то, что Шубинский велел прислуге говорить, что его нет дома. В очерке
«Домашняя челядь», предназначенном для ИВ, но напечатанном в газете «Новости и Бир¬
жевая газета», Лесков писал: «Обучение же лжи и притворству, по замечанию известного
современного проповедника Берсье, начинается с простого и мнимо невинного обычая
приказывать своим слугам “говорить приходящим, что господ дома нет, тогда как они
сидят у себя в покое”. Знаменитый проповедник думает, что “лучше было бы говорить, что
господин делами занят и принять не может, чем заставлять слугу лгать, а потом роптать
на его лживость”» (Новости и Биржевая газета. 1887. № 319. 20 нояб.).
247Фаресов приводит (в сокращении) письмо Лескова от 31 марта 1883 г. (РНБ. Ф. 874.
On. 1. Ед. хр. 25. Л. 120; в автографе была ошибочно проставлена дата 30 марта).
634

А. И. ФАРЕССЖ ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
S5
в мемуарах
248	См.: Яхонтов Ив. Жития святых северно-русских подвижников, Поморского
края, как исторический источник. Составлено по рукописям Соловецкой библиотеки.
Казань, 1882; В.Н. [Назаревский В. В.]. Государственное учение Филарета, митрополита
Московского. М., 1883; Кипарисов В. Ф. О свободе совести: Опыт исследования в области
церкви и государства, с I по IX в. М., 1883. Вып. I; Невзоров Н. Руководящие типы и вос¬
питательные элементы в произведениях русской литературы после Гоголя. Казань, 1883;
Эпиктет. Настольные заметки стоической морали / Пер. Н. В. Зайцова. Казань, 1883.
Лесков, по-видимому, написал только о книге В. В. Назаревского (рецензия под заглавием
«Оживленная память» была предназначена для «Исторического вестника», но напечатана
только в 1939 г. в журнале «Антирелигиозник» с предисловием А. Н. Лескова (№ 6. С. 34-36)).
249	По мнению С. П. Шестерикова (машинописный комментарий к письмам Лескова,
хранящийся в личном архиве О. Е. Майоровой), здесь можно увидеть намек на обострен¬
ную бдительность полиции в связи с предстоящей коронацией Александра III.
250	См.: СС.Т. 11. С. 277.
251	Пушкинский кружок в Петербурге был основан в 1881 г. (см.: Устав «Пушкинского
кружка» (СПб., 1881)). 18 октября 1882 г. Лесков сообщал В. М. Бубновой: «В Пушкин¬
ском кружке избрали меня старшиною и вообще крайне ко мне внимательны» (цит.
по: Назарова Л. П. Тургенев и Пушкинский кружок в Петербурге II Русская литература.
1982. № 3. С. 177). Лесков принял участие в торжественном вечере Пушкинского кружка
17 апреля 1882 г. (см.: Страна. 1882. № 48.25 апр.). О Пушкинском кружке см. также: Обо¬
ленский Л. Е. Литературные воспоминания // ИВ. 1902. № 3. С. 892-896. Ср.: «В октябре
1882 года он был избран “старшиною” этого (Пушкинского. — Сост.) кружка, а 13 ноября
уже пишет Терпигореву об отказе от “всяких должностей” по нему. Однако, когда это
требуется, ездит туда и читает перед публикой. Мало того, в зиму 1883-1884 годов он
возит туда и меня на субботние вечера, на Мойку, 38, в зал Ломача. Кружок вянет. Лесков
еще 20 апреля 1883 года с шутливой пренебрежительностью пишет не заставшему его
дома накануне Шубинскому: “В 9 часов я иногда ухожу, а вчера читал в Хлопушкинском
кружке”» (АНЛ. Т. 2. С. 247-248).
252	Лесков Н. О раскольниках г. Риги, преимущественно в отношении к школам.
СПб., 1863.
253	Для ускорения набора с печатного оригинала он делился на несколько частей
и распределялся между наборщиками.
254	Брошюра Лескова не была перепечатана в ИВ; Лесков посылал эту книгу М. Се-
мевскому; сохранился ответ редактора «Русской старины» от 22 октября 1883 г.:
«Милостивый Государь Николай Семенович!
Благодарю Вас за сообщение интересной брошюры о раскольниках в Риге, 1863 г. Пре¬
жде решения вопроса, печатать ли ее целиком (в последствии времени) или в извлечении,
желательно бы знать: как велики были уже в печати Ваши собственные извлечения из
этого труда и почему он не перепечатан в “Историческом] вестнике”, в котором столько
хороших вещей Вы поместили?
Готовый к услугам М. Семевский.
Во всяком случае, “Р[усской] с[тари]не” доведется не скоро воспользоваться этим
трудом из 63 года» (РГАЛИ. Ф. 275. Оп. 4. Ед. хр. 51. Л. 2). Брошюру М. Семевский
не републиковал.
635

КОММЕНТАРИИ
Россия
S5
в мемуарах
255	См.: Отечественные записки. 1883. № 4. С. 226-241 (второй пагинации); статья
Н. К. Михайловского (из цикла «Писем в редакцию» с подп. Посторонний); в статье
обсуждается письмо Лескова в редакцию «Газеты А. Гатцука» (№ 10. 12 марта. С. 206)
о нежелании продолжать печатание романа «Соколий перелет».
256	См.: СС. Т. И. С. 278-279.
257Речь идет об анонимной заметке Лескова (Новости и Биржевая газета. 1883. № 104.
16 июля], посвященной «Очеркам из украинской литературы» Н. И. Петрова, печатав¬
шимся в ИВ в 1880-1883 гг. Лесков выражал сомнение в том, что М. А. Маркович (Марко
Вовчок) училась в Орловском институте благородных девиц, и подчеркивал значительную
роль в литературном и общественном образовании писательницы ее мужа, Афанасия
Васильевича Марковича: «Этот-то замечательный молодой человек встретил Марью
Александровну Вилинскую, которая, кроме своей несомненной природной даровитости,
обладала также и прекрасной наружностью. Афанасий Васильич полюбил молодую кра¬
савицу, и они сочетались браком — девица Вилинская стала г-жою Маркович, из чего
потом сделан ее псевдоним Марко Вовчок. Вскоре имени этой молодой дамы суждено
было “расти”, а имени Афанасия Васильевича — “малитися”, но в сумме влияний, благо¬
приятных раскрытию душевных сил и таланта Марка Вовчка, — Афанасий Маркович,
по мнению многих, имел немалое значение. Во всяком случае, он значил, конечно, гораздо
более, чем Орловский институт, который привлечен сюда Н. И. Петровым совершенно
напрасно. Впрочем, профессор] Петров или редакция “Исторического вестника”, веро¬
ятно, не пренебрегут нашим замечанием и, может быть, не сочтут за лишнее разъяснить:
есть ли какое основание считать Марко Вовчка орловскою институткою?» ИВ не отвечал
на заметку Лескова, между тем Лесков был прав: Марко Вовчок воспитывалась в елецком
пансионе А. Заугорской.
25а Вероятно, речь идет об открытках с религиозными рисунками и подписями,
которые продавались, в частности, в табачной лавке А. А. Грот: Васильевский остров,
14-я линия, 35 (адрес указан в кн.: «Весь Петербург» за 1895-й год... 3-я паг. С. 64). По-
видимому, прежний владелец умер, и лавка перешла к его наследнице.
259	Полный текст письма: СС. Т. 11. С. 281-282.
260	Лесков выехал в Москву 10 октября и вернулся в Петербург 19 октября (см.: СС.
Т. 11. С. 822).
261	См.: СС. Т. 11. С. 288. В автографе не «превосходные», а «переводные». Лесков
«Удивительные повести о семи мудрецах» не публиковал; они были изданы ранее:
История семи мудрецов, или Воспитание Диоклетиана, римского императора / Пер.
с арм. М., 1847.
262	Речь идет о статье «Русские деятели в Остзейском крае».
263	С. П. Шестериков указывает в комментариях к этому письму (хранящихся в лич¬
ном архиве О.Е. Майоровой), что 5 января 1884 г. Андрей Андреевич Вагнер диктовал
стенографистке «Петербургской газеты» Умновой (записи сохранились в архиве Лескова);
на основании этой тетради составлен рассказ Лескова «Таинственные предвестия» (Новь.
1885. № 12); названный этюд («Слуги воли монаршей») написан, по-видимому, на осно¬
вании второй — утраченной — тетради; он не был опубликован.
264	Слова новопосвященного епископа при хиротонии (посвящении).
265	Обаче — но, однако (церк.-слав.).
636

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия * мемуарах
266	См.: СС. Т. 11. С. 289-290. По-видимому, речь идет о приглашении на редакци¬
онный обед сотрудников НВ, устраивавшийся по високосным годам 29 февраля в честь
выхода в 1876 г. первого номера газеты под редакцией А. С. Суворина.
267	Как писал Лесков в заметке «Один из трех праведников. (К портрету Андрея
Петровича Боброва)», портрет Боброва случайно встретился ему у бывшего кадета
Валериана Николаевича Вакселя (см.: ИВ. 1885. № 1. С. 80).
268	В заметке, сопровождающей портрет Боброва, Лесков привел 16 строк из поэмы
К. Ф. Рылеева «Кулакияда», до этого не изданной (она состоит из двух частей, поэтому,
вероятно, Лесков писал о двух поэмах).
269	В № 1 ИВ за 1885 г. был помещен гравированный портрет Боброва с заметкой
Лескова «Один из трех праведников. (К портрету Андрея Петровича Боброва)».
270	Письмо Шубинского, на которое отвечает Лесков, не сохранилось.
271	См.: СС. Т. 11. С. 296-297.
272	Речь идет о статье Лескова, которая появилась в ИВ (1885. № 2) под заглавием
«Подмен виновных. Случай из остзейской юрисдикции».
273	См.: СС.Т. 11. С. 298-299.
274	Именины Лескова — память преп. Николая Студийского — отмечались 4 февраля.
275	Владелец трактира на углу Садовой и Гороховой улиц; см. публикацию фрагмента
будущей книги: Лесков А. Н. Н. С. Лесков // Литературный современник. 1937. № 3. С. 170.
Его фамилия — Григорьев.
276	Имеются в виду О. С. Крохина и Н. П. Крохин.
277	Имеются в виду 3. Н. Свирская-Подвысоцкая и ее муж актер К. О. Подвысоцкий —
соседи Лескова по дому на Сергиевской ул., 56; постоянные гости его субботних вечеров
в зиму 1881-1882 гг. Муж — «прожившийся украинский помещик, а молодая его жена —
женщина-врач» (Лесков А. Я. Н. С. Лесков // Литературный современник. 1937. № 3. С. 162).
278	Барон А. Э. Штромберг был дружен с Лесковым и одно время жил с ним на одной
лестнице, дверь против двери.
279	Письмо к Шубинскому (РНБ. Ф. 874. On. 1. № 317. Л. 132-132 об.); дата под
письмом свидетельствует об описке Фаресова, письмо написано не в день именин, а за
неделю до него.
280	Имеется в виду очерк Лескова «Царская коронация. Любопытнейшие черты из
богословско-исторического исследования об этом вопросе» (ИВ. 1881. № 5. С. 283-299).
281	Пропущено: «еще курьезнее» (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 31. Л. 137-137 об.).
282	В РГАЛИ вместе с автографом статьи Лескова «Архиерейское наречение и хирото¬
ния» хранится без титульного листа упоминаемая книга (по-видимому, «Чин избрания
и рукоположения архиерейского». М., 1797) (Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 66).
283	Пропущено: «после вскоре приключившегося с Павлом».
284	Статья «Архиерейское наречение и хиротония» была запрещена цензурой.
285	В оригинале письмо заканчивается так: «Пожалуйста! Ваш Н. Лесков».
286	Шубинский писал Лескову в конце ноября: «Декабрьская книжка “Исторического]
вест[ника]” арестована за статью “Бракоразводное забвение” Статья эта безусловно за¬
прещена и светской и духовной цензурой. Пишу только это, ибо можете сами судить,
в каких я нахожусь хлопотах: приходится перепечатывать почти половину книжки, так
как все имена, упоминаемые в вашей статье, вошли и в “Указатель личных имен за весь
637

КОММЕНТАРИИ
Россия
&
в мемуарах
год”» (РГБ. Ф. 360. Оп. 2. Карт. 25. Л. 1; на письме рукой Лескова: «Получ[ено] 29 ноя¬
бря 85. Пятница. 4 ч. дня»). Вырезанная статья была заменена вклейкой с сообщением
«От редакции»»: «Набранная и уже отпечатанная в декабрьской книжке “Исторического
вестника” статья Н. С. Лескова “Бракоразводное забвение” не могла быть помещена. По¬
этому все указания на статью г. Лескова, сделанные на обертке, в “Содержании XXII тома”
и в “Указателе личных имен”, должны считаться недействительными».
15 декабря 1884 г. Шубинский писал Лескову: «Ваша статья, вырезанная из декабрь¬
ской книжки, возбудила “сомнение” в светской цензуре, которая препроводила книжку
в духовную цензуру; эта последняя и запретила статью окончательно. Теперь мне
объявлено светской цензурой, что отныне все статьи, касающиеся религиозных и во¬
обще духовных вопросов, будут препровождаться на рассмотрение духовной цензуры,
а потому мне предложено, для избежания перепечаток и задержек в выходе журнала,
самому отправлять такие статьи в рукописи на рассмотрение духовной цензуры. Это
распоряжение основывается на точном законе, который мы в последнее время не ис¬
полняли, но который теперь вновь преподан к руководству и соблюдению.
На этом основании посылаю вам статью вашу “Архиерейская хиротония” в подлин¬
нике и копии. Будьте так добры, просмотрите копию, исправьте ошибки и возвратите
мне, имея в виду, что после цензурного просмотра никаких поправок уже нельзя делать»
(РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 323. Л. 1-1 об.). Статья тогда не была напечатана; опубли¬
кована А. М. Ранчиным в: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 60-77.
287	И. Т. Верховский был священником единоверческой церкви в Петербурге; еди¬
новерие (единоверчество) было официально оформлено при Павле I, стремившемся
восстановить полноту русской церкви. И. Верховский был обвинен в защите раскола
(старообрядчества), в 1885 г. лишен сана и уехал за границу. Лесков упоминает его
в статье «Бракоразводное забвение» и приводит «решение <...> об удалившемся в Яссы
петербургском единоверческом священнике Иване Тимофеевиче Верховском. Решение
это пропечатано в “Церковно-общественном вестнике”, 21 августа 1885 года, в № 67,
и представляет в существе своем следующее. Священник Верховский, “без воли своего
епископа оставивший свой приход и вступивший в общение с отлученным церковью
раскольническим обществом, подвергнут извержению из священного сана, с предваре¬
нием, что, если он не придет в послушание церкви с раскаянием в своих заблуждениях,
а дерзнет как-либо укорять постигший его суд, то подвергнется конечному отсечению от
церкви как зараженный и непотребный ее член” (“Ц[ерковно]-о[бщественный] в[естник]”,
№ 67)» (цит. по: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 66).
288	В московской газете «Жизнь» 15 октября (№ 209) было напечатано «Письмо из
Дрездена» В. Н-ва, в котором автор писал о своем свидании с Верховским и приводил
слова Верховского: «[Синод] был введен в заблуждение С[убботин]ым, оклеветавшим
меня, что я будто принимал благословение от старообрядческих архиереев Савватия
и Афанасия, чего никогда не было». На вопрос, будет ли священник жаловаться на опре¬
деление Синода, Верховский ответил: «Буду просить Синод о возвращении мне сана
и о дозволении поселиться на Афоне или в св. Земле. <...> Я как был, так и остаюсь
православным, а между тем преданием синодального определения относительно меня
гласности вселяется бодрость и крепость в старообрядчество и подкапывается едино¬
верие». 29 октября газета была закрыта.
638

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия\^в мемуарах
^Статья «Четырехсотлетие цензуры» была опубликована в № 1 ИВ за 1886 г. (с. 257-260).
290	фаресов ошибочно датирует фрагмент письма Лескова, написанного в конце
ноября 1885 г.
291	Статья «Благословенный брак. Характерный пропуск в исторической литературе
раскола» напечатана в ИВ (1885. № 6. С. 499-515).
292	Речь идет о рукописной книге «О бракосочетании», текст которой полностью при¬
водится в статье Лескова. В «Отчете Императорской публичной библиотеки за 1885 год»
(СПб., 1888. С. 56-57) описана эта книга с указанием, что она поступила от Лескова,
и со ссылкой на статью И. Ф. Нильского с возражениями Лескову.
293	Датируется по содержанию письма, в котором упоминается майский номер ИВ
и делается предложение напечатать заметку в следующем, июньском номере.
294	В № 4 ИВ (с. 254-255) была напечатана заметка Лескова «Как заступаться за лите¬
ратурных дам», направленная против высказываний А. М. Скабичевского об изданиях
Е. Н. Ахматовой (см. ее воспоминания в настоящем издании).
295	«Свет» — петербургская газета; в 1885 г. издатель-редактор — В. В. Комаров.
296	Амикус — псевдоним П.А. Монтеверде, в 1885 г. издателя-редактора «Петербург¬
ской газеты».
297	См.: СС.Т. 11. С. 303-304.
293 По-видимому, речь идет о статье «Бракоразводное забвение».
299	См.: СС. Т. 11. С. 305-306.
300	Статья «Иезуит Гагарин в деле Пушкина» (ИВ. 1886. № 8. С. 269-273).
301	Сведений о публикации подобной заметки у нас нет.
302	Речь идет о повести «Скоморох Памфалон» (первоначальное заглавие «Боголю¬
безный скоморох»), напечатанной в ИВ (1887. № 3. С. 481-526).
303	То есть минус.
304	См.: СС.Т. 11. С. 316.
305	Опубликована под другим названием: Загробный свидетель за женщин. Наблю¬
дения, опыты и заметки Н. И. Пирогова, изложенные в письме к баронессе Э. Ф. Раден /
Предисл. и послесл. Н. С. Лескова // ИВ. 1886. № 11. С. 249-280.
306	Информация об издании в «Philipp Reclams Universal Bibliothek» перевода «Собо¬
рян» появилась 8 июня в НВ в отделе «Хроника»; была повторена в «Книжном вестнике»
(№ 13/14. 15 июля. С. 689-690).
307	В обзоре Инес Мюллер де Морог «Лесков во Франции и в романской Швейцарии»
указан единственный прижизненный перевод Лескова на французский язык: Le Voyageur
enchante. Р: A. Savine, 1892 (ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 531).
303 См.: СС.Т. 11. С. 317-318.
309	Сведений об использовании Лесковым этих записей у нас нет;
310	Этот эпиграф использован Лесковым в предисловии к журнальной публикации
«Инженеров-бессребреников» (Русская мысль. 1887. № 11. С. 119); указание на источник
фразы таково: «Рукоп[ись] Рум[янцевского] муз[ея] 327». В издании Суворина 1888
и 1889 гг. («Дешевая библиотека») предисловие было снято; напечатано в примечаниях
к СС. Т. 8. С. 588-589.
311	Как указано в комментариях к СС (Т. 11. С. 699), на основании этих заметок
Лесковым написана незавершенная статья «Помилованные преступники. Любопытный
639

КОММЕНТАРИИ
Россия
W
в мемуарах
материал, не замеченный в пылу полемики по судебным вопросам» (РГАЛИ. Ф. 275.
On. 1. Ед. хр. 59).
312	Речь идет о переводах на английский и немецкий языки. Судя по обзору В. Эд-
жертона (Лесков в Англии и Америке (ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 485-504), прижизненных
переводов произведений Лескова на английский язык не было; о переводе на немецкий
язык «Соборян» см. примеч. 306.
313	Неверная датировка: приведенное письмо написано 17 июня 1886 г.; см.: СС. Т. 11.
С.	319-320.
314	Речь идет о гранках повести «Скоморох Памфалон. Восточная легенда» (ИВ.
1887. № 3).
315	То есть для публикации на внутренней стороне обложки (ее заднего листа). По-
видимому, Лесков предлагал заметку «О болгарском болване. Баснословные объяснения:
за что будет война», которая в итоге была помещена в газете «Новости» (№51. 22 февр.).
Лесков писал, что «толкователи» из народа видят причину предстоящей войны с турка¬
ми в «болгарском болване» (статуе), о котором говорится в книге Д. Кантемира «Книга
систима, или Состояние мухаммеданския религии» (СПб., 1722), поскольку «по понятиям
людей, знающих толк в “толстых, кожаных книгах”, сказание, таким образом пропеча¬
танное, не может быть ни легкомысленно, ни неверно, так как сочинение во весь лист
посвящено самому “Петру Великому, священного Российского государства освященному
автократу, веры православныя всебодрственнейшему защитителю, славенских народов
вечные славы начальнейшему автору, победителю, падших восстановителю, Преображен¬
ского полка Хилиарху, обоего войска Марсу, Архистратигу генеральнейшему и нашего века
державнейшему Нептуну”. Сведения из источника, так хорошо ауторизированного, нельзя
принимать за что-нибудь неосновательное. “Неосновательное так бы не пропечататали”».
316	Неверная датировка — ниже приводится письмо от 29 апреля; см.: СС. Т. 11.
С.	345-347.
317	Серию «Дешевая библиотека» Суворин выпускал с 1879 г. В этой серии в 1887 г.
вышли в трех книгах Повести и рассказы Н.С. Лескова (Кн. 1. I. Скоморох Памфалон.
II. Спасение погибавшего; Кн. 2. Очарованный странник; Кн. 3. Запечатленный ангел).
318	Вероятно, речь идет об издании: Соборяне. Старгородская хроника (Роман).
3-е тиснение. СПб., 1878.
319	См.: Смех и горе. Разнохарактерное potpourri. Из пестрых воспоминаний поли¬
нявшего человека. СПб., 1880.
320	Нередко для распространения залежавшейся книги издатели перепечатывали
обложку и титульный лист, ставя новый год издания.
321В Москву Лесков выехал 19 апреля и пробыл там несколько дней; в один из этих
дней (видимо, 20-го) он был у Л. Толстого в Хамовниках.
322	В журнале «Русская мысль» было три редактора: В. А. Гольцев, В. М. Лавров
и М. Н. Ремезов.
323	В ближайшие годы в «Русской мысли» были напечатаны следующие произведения
Г. П. Данилевского: «Первая искра» (1888. № 1); «Черный год» (1888. № 12; 1889. № 1-3);
«Царевич Алексей» (1892. № 1-2); а также «Литературные воспоминания» Д. В. Григо¬
ровича (1892. № 12; 1893. № 1, 2); «“Трудовая жизнь” и “труженичество”. Литературные
и общественные заметки» Г. Успенского (1887. № 9); его же «Вольные казаки. (Из путевых
640

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия мемуарах
заметок)» (1887. № 10). Я. П. Полонский в 1887-1890 гг. публиковал в этом журнале только
стихи; произведения Салтыкова-Щедрина в «Русской мысли» не печатались.
324	В «Русской мысли» в 1887 г. Лесков напечатал «Спасение погибшего» («Человек
на часах») (№ 4) и «Инженеры-бессребреники» (№ 11).
325	Рассказ Лескова «Бесстыдник» (под первоначальным заглавием «Морской капитан
с Сухой Недны») впервые напечатан в «Сборнике морских статей и рассказов» (Ежеме¬
сячное прибавление в морской газете «Яхта». 1877. № 2).
326	Имеется в виду очерк «Русский демократ в Польше» (ИВ. 1880. № 3. С. 533-546).
327	Исправлена опечатка: у Фаресова «и».
328	Неверная датировка — приводится письмо от 7 октября 1887 г.
329	«Легенда» была отклонена Шубинским, потом редакцией «Русской мысли» (см.
письмо В. М. Лаврову от 11 февраля 1888 г.: СС. Т. 11. С. 365) и Сувориным (см. письмо
от 26 марта 1888 г.: Там же. С. 375) и в итоге была напечатана в «Петербургской газете»
в 1894 г. (№ 104. 16 апр.).
330	Популярный в литературе XVII—XVIII вв. жанр, основоположником которого
считается древнегреческий писатель Лукиан из Самосаты.
331	Ошибка Лескова в датировке — письмо написано на следующий день после пре¬
дыдущего, т. е. 8 октября.
332	Речь идет о том, чтобы название произведения не включалось в объявление
о подписке на 1888 г.
333	Имеется в виду сборник «Юности честное зерцало» — книга для обучения и вос¬
питания дворянских детей, составленная при Петре I (на основании переводных мате¬
риалов); впервые вышла в 1717 г.
334	По-видимому, имеется в виду книга Пекарского «Наука и литература при Петре
Великом» (СПб., 1862).
333 Какая брошюра имеется в виду, установить не удалось.
336	Источник этого афоризма — фраза Вольтера из предисловия к пьесе «Блудный
сын» (1738): «Tous les genres sont bons, hors le genre ennuyeux».
337	В автографе — «вода с Аполлоновых мудей» — выражение, нередко используемое
Лесковым со ссылкой на Писемского, который так «говаривал»; см. в письме к Ф. А. Тер-
новскому от 28 октября 1882 г. и в письме к Шубинскому 23 июля 1883 г. (СС. Т. 11.
С.	263-265, 281-282 — с пропуском на месте существительного).
338	Намек на утверждение Шубинского, что у ИВ «изобилие материалов». См. примеч.
Фаресова к письму Шубинскому от 7 февраля 1884 г. (с. 101). В письме к Суворину от
26 декабря 1887 г. Лесков замечал о Шубинском, что «у него всегда “изобилие материала”»
(СС. Т. 11. С. 362).
339	См.: СС. Т. 11. С. 351-352.
340	Имеется в виду очерк Лескова «Домашняя челядь (Исторические справки по со¬
временному вопросу)» (Новости и Биржевая газета. 1-е изд. 1887. № 317,319.18,20 нояб.),
в котором Лесков, опираясь на книгу «Юности честное зерцало», доказывал, что в старину
прислуга была хуже.
341	Дата в автографе ошибочна; письмо следует датировать 1 октября, так как
3 октября Лесков писал Шубинскому: «С Андреем я засуетился по неопытности. Мне
помнилось, будто Вы говорили: “Куда деть военное пальто?” Вчера я однако нашел ему
641

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
готовую теплую шинель и в ней отправил его вчера же в ночь в Бронницы. Вы на меня
не сердитесь, что я обратился к Вам с такою фамильярностию, — я думал, что Вам Ваши
воен[ные] вещи не нужны и им лучше найдти сбыт, чем пропадать зря, а к тому же не¬
досуг и внезапно наступивший холод, при неопытности насчет военной справы, совсем
сбили меня с толку. Мне оч[ень] хочется, чтобы Вы мне это простили. Не разыщи я вчера
случайно теплой офицерской шинели, — бедный мальчик смертельно бы мог простудить¬
ся. В таком затруднении — всюду кинешься. Пожалуйста, простите» (СС. Т. 11. С 352).
342	Очерк «Первенец богемы в России», представляющий собой автобиографию
В. П. Бурнашева с предисловием, послесловием и примечаниями Лескова, был напечатан
в ИВ (1888. № 6).
343	Имеется в виду Русское литературное общество, созданное в Петербурге в 1879 г.
как Общество любителей сценического искусства, а в 1888 г. переименованное в Русское
литературное общество. Лесков не входил в него и ни разу не выступал в нем. В 1889 г.
он напечатал заметку «Неизвестный в “Литературном обществе” писатель» (День. 1889.
№ 339. 13 мая. Подп.: N), в которой рассказал, как в Литературное общество обратился
почтальон с письмом из Парижа на имя Лескова и получил ответ, что такой писатель
Литературному обществу не известен.
344	У Лескова — «обе работы» (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 40. Л. 87-87 об.).
345	Речь идет, по-видимому, о рассказе «Пасхальная ночь», о котором 16 апреля Суво¬
рин писал Шубинскому: «Не возьмете ли “Пасха в Аду” Лескова. Я ее читал, интересно
очень, но в газете не удобно» (ИРЛИ. Ф. 268. № 17. Л. 36). Под заглавием «Сошествие
во ад» он был напечатан в «Петербургской газете» (1894. № 104. 16 апр.).
346	В письме к Суворину, написанном в тот же день, Лесков писал, что «Пасхальная
ночь» нравится редактору «Недели» П. А. Гайдебурову, см.: СС. Т. 11. С. 379.
347	«Прекрасная Аза» была помещена в НВ (1888. № 4347. 5 апр.); «Обозрение Про¬
логов» было отклонено Шубинским и напечатано в «Русском обозрении» (1892. № 2) под
заглавием «Легендарные характеры».
348	У Лескова — «кончимте».
349	В газете «Киевлянин» была опубликована статья А. Е-ва «Н.С. Лесков. Собр. соч.
тт. I-VI» (1889. № 272. 14 дек.).
350	Бибиков свое обещание не выполнил.
351	То есть билет на получение томов собрания сочинений; С. С. Трубачев о собрании
сочинений Лескова не написал, но в ИВ (1890. № 6) была напечатана его рецензия на от¬
дельное издание рассказа «Гора» (подп: С. Т-чев).
352	Датировка неверна — письмо написано 16 января; см. публикацию по автографу:
СС. Т. 11. С. 454.
353	По мнению С. П. Шестерикова (машинописный комментарий к письмам Лескова,
хранящийся в личном архиве О. Е. Майоровой), речь идет о писательнице А. А. Виницкой,
обладавшей неуравновешенным характером; как пишет Б. Б. Глинский в статье «Памяти
А. А. Виницкой» (ИВ. 1914. № 5. С. 563-577), Шубинский рекомендовал роман Виниц¬
кой «Поленовы и Ярославцевы» в «Вестник Европы»; роман был принят, но от автора
потребовали сделать ряд исправлений и изменений, на что Винницкая не согласилась,
и публикация не состоялась. В итоге роман был опубликован в «Северном вестнике»
(1891. № 1-4).
642

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
&
в мемуарах
354	В. М. и 3. А. Макшеевым.
355	Датировка неверна — письмо написано 1 мая (см.: РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 46.
Л. 171).
356	Речь идет об очерке А. Г. Брикнера «Зельмира. Эпизод из истории царствова¬
ния императрицы Екатерины II (1782-1788)»; окончание очерка появилось в № 9 ИВ
за 1890 г.
357	Имеется в виду статья А. И. Введенского «Современные литературные деятели.
IV. Евгений Андреевич Салиас».
358	Имеется в виду рецензия А. И. Введенского на Сочинения А. Скабичевского
(В 2 томах. СПб. 1890), подписанная В. А.
359	Речь идет о романе Д. Л. Мордовцева «За чьи грехи? Повесть из времени бунта
Разина» (Гл. XXVIII-XXX). «Ишь ты, поди ж ты...» — строки из народной песни «Вдоль
да по речке, / Вдоль да по Казанке...».
360	Замысел Лескова не был осуществлен; возможно, писатель собирался восполь¬
зоваться народными рассказами о разбойнике Кудеяре, собранными в книге Г. М. Пя-
соцкого «Исторические очерки города Орла» (Орел, 1874). Фольклорные легенды
о Кудеяре использованы Некрасовым в поэме «Кому на Руси жить хорошо» (глава
«Пир на весь мир»).
361	Имеется в виду исторический роман-хроника Н. И. Костомарова «Кудеяр» (Вест¬
ник Европы. 1875. № 4-6; отд. изд. СПб., 1882), в котором многие события в России
эпохи Ивана Грозного объясняются происками внебрачного царского сына Кудеяра.
362	«Орловцы — проломленные головы» — одно из народных присловий (см.: Сказа¬
ния русского народа, собранные И. П. Сахаровым. СПб., 1885. Т. 1. С. 290).
363	В автографе число читается неясно: 21 или 23 (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 46. Л. 179).
364	В 1892-1894 гг. Ф. Ф. Александров в ИВ не печатался.
365	В подлиннике — «ангины» (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 49. Л. 127).
366	Ср.: «И услышал я голос с неба, говорящий мне: напиши: отныне блаженны мерт¬
вые, умирающие в Господе; ей, говорит Дух, они успокоятся от трудов своих, и дела их
идут вслед за ними» (Откр. 14: 13).
367	24 ноября — именины Екатерины (так звали жену и дочь Шубинского).
368	Ср.: «Иль у сокола крылья связаны? / Иль пути ему все заказаны?» — из стихо¬
творения «Дума сокола» (1840) А. В. Кольцова.
369	Автор рассказа «Две репины (Страничка из путешествия по нашему северу)» —
Н. Ф. Лесков. Рассказ опубликован: ИВ. 1893. № 6. Подп.: Н. Ф. Л-ков.
370	По-видимому, Лесков откликается на статью Н. П. Загоскина «Граф Лев Толстой
и его студенческие годы» (ИВ. 1894. № 1), в которой на основании архивных материалов
изложена история пребывания Толстого в Казанском университете,'из которого он вы¬
был, не окончив второго курса юридического факультета.
371	После публикации рассказа Н. Ф. Лескова «Умер натуральной смертью» (ИВ.
1894. № 3) несколько газет (прежде всего «Неделя» и «Русская жизнь») откликнулись
заметками, в которых упрекали Шубинского в бестактности, поскольку нельзя сме¬
шивать «совершенно неизвестную в литературе личность» с признанным писателем:
«Нельзя не подивиться, что редакция журнала допускает подобную мистификацию
(сам автор, очевидно, не имеет достаточно такта и приличия, чтобы не пользоваться
643

КОММЕНТАРИИ
Россия
Е5
в мемуарах
совпадением своего ничтожного имени с именем известным)» (Неделя. 1894. 20 мар¬
та). Лесков в письме от 27 марта (день второго выступления «Недели», в которой
сотрудничал М. О. Меньшиков) благодарил адресата за то, что тот обороняет его «от
озорства Шубинского» (СС. Т. 11. С. 580). Шубинский ответил «Письмом в редакцию»
(НВ. 1894. № 6497. 31 марта), в котором сообщал, что Лесков не возражал против пуб¬
ликации однофамильца, и спрашивал: «Ради чего же всполошились эти литературные
лицемеры и их прихвостни?» (в другой редакции это письмо было напечатано в № 5
ИВ (с. 590-591)). 23 марта в «Русской жизни» была напечатана статья Н. С. Лескова
«Тезки», после которой Н. Ф. Лесков стал подписываться Н. Ф. Лесков-Карельский
(подробнее см. в републикации статьи «Тезки»; ЛН. Т. 101. Кн. 2; вступ. статья, публ.
и коммент. Л. Г. Чудновой). О Н. Ф. Лескове см.: Пашков А. М. Карельский просветитель
и ученый Н. Ф. Лесков // Пашков А. М. Карельские просветители и краеведы. Петро¬
заводск, 2010. С. 325-363.
372	См.: СС. Т. 11. С. 606. За пять лет до этого письма Лесков напечатал в НВ (1890.
№ 5074. 16 апр.) письмо, озаглавленное «Дружеская просьба», в котором просил «всех
известных и неизвестных <...> друзей моих явить к этому снисхождение и оставить без
исполнения вполне неудобную в моем состоянии мысль об устройстве мне юбилейного
праздника, так как он был бы для меня величайшей тягостью» (СС. Т. 11. С. 244).
373	См. эти воспоминания в настоящем издании.
374	В книге Ев. Соловьева «Очерки из истории русской литературы XIX века» (СПб.,
1903) Лескову уделены две страницы; об оценке творчества Лескова дает представление
следующая, например, фраза: «Лично мне Лесков представляется писателем с большим,
нетерпеливым самолюбием, зачастую очень неискренним и таким, который часто все
свои усилия устремлял на то, чтобы выделиться чем-нибудь и прослыть оригинальным.
Но у него не было идеи, не было определенного отношения к жизни, и он то и дело бежал
за тем, что в данную минуту обещало ему успех, попадая при этом в большинстве слу¬
чаев впросак, потому что говорил он не от себя, а от своего мстительного раздражения
против либералов» (с. 451). Впрочем, последняя фраза в главке, посвященной писателю,
такова: «Но все же художественные заслуги Лескова несомненны. К ним относятся не¬
которые главы из “Соборян”, немногие рассказы. Талант Лескова, вообше говоря, чаще
знал падение, чем подъем» (с. 453).
375	Как пишет сын писателя, прозвище «литературная индюшка» Терпигорев дал
А. Н. Пешковой-Толиверовой (АНЛ. Т. 2. С. 389).
376	Ересиарх — основатель и глава еретической секты.
377	В «Русской жизни» в фельетоне «Чумазое царство» (1893. № 122. 9 мая. Подп.:
Слово Глаголь [С. С. Гусев; см. его очерк «Мое знакомство с Н. С. Лесковым» в настоящем
издании]) излагалась история саратовского городского головы купца А. Н. Епифанова,
который, сговорившись с астраханским городским головой, повысил цены на вино;
когда его деятельность получила огласку, он ушел со своего поста, но жители Саратова
уговорили его вернуться. Автор писал, что интеллигенция молчит, а «чумазый не только
торжествует и ликует, но даже и мудрит».
378	Возможно, речь идет о М. О. Меньшикове, в ту пору сотруднике газеты «Неделя».
379	Письмо от 11 мая 1893 г. (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 177. Л. 12-12 об.).
380	Лучшее — враг лучшего; от добра добра не ищут (фр.).
644

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
S5
в мемуарах
381	Реплика Люция из поэмы А. Н. Майкова «Три смерти»: «Я спорить не хочу, Сене¬
ка! / Но отчего так создан свет, / Что где хоть два есть человека — / И два есть взгляда
на предмет?» (Майков А. Н. Поли. собр. соч. СПб., 1893. Т. 3. С. 9).
382	Имеется в виду статья М. О. Меньшикова «Работа совести» (Книжки Недели.
1893. № 11).
383	Ср. реплику Фамусова: «Просил я помолчать, не велика услуга» (Горе от ума.
Д. II, явл. 5).
384	Ср. в статье «Работа совести»: «Подхваченное людьми невежественными и ни¬
чтожными, неспособными отличить великое от низкого (для этого требуется собственное
благородство), это гонение (1860-х гг. — Я. С.) повело к пошлой моде на отрицание всего
высокого; распространилось наглое фамильярничанье с великими именами, грубейшая
манера третировать их, как имена своих однокорытников» (Меньшиков М. О. Критические
очерки. СПб., 1899. С. 9).
385	Н. К. Михайловский неоднократно писал о Толстом. Кроме статьи «Десница
и шуйца Льва Толстого» (1875), где критик писал о противоречиях писателя, ему при¬
надлежит ряд статей в «Северном вестнике» 1886 г. — «Еще о графе Л. Н. Толстом» (№ 6)
и «Опять о Толстом» (№ 7); в статьях 1891-1892 гг. в «Русской мысли» критик неодно¬
кратно обращался к «Крейцеровой сонате», то указывая на запутанность взглядов героя
(Позднышева в «Крейцеровой сонате» — см.: Русская мысль. 1891. № 6. С. 159 и след.),
то критически оценивая позицию автора.
386	10 ноября 1893 г. Лесков писал Меньшикову: «...Что касается Буренина, то этот
употребляет Толстого “как палку на других людей”. Сам Толстой говорит: “Это ужасно.
Он мною дерется \ И это так есть» (ИРЛИ. 22574. Л. 44 об.).
387	Лесков разбрызгивал ароматические жидкости, позволяющие ему легче переносить
приступы астмы.
388	«Ринальдо Ринальдини, атаман разбойников» (1797) — популярный в конце
XVIII — начале XIX в. роман немецкого писателя К. А. Вульпиуса.
389	Ср. в статье Меньшикова «Работа совести»: «В самом деле, господа, — если бы Лев
Толстой был даже только великий художник, — а этого никто не отрицает, — то ведь
и это что-нибудь да значит. Великие люди так редки!» (Меньшиков М. О. Критические
очерки. СПб., 1899. С. 6).
390	Речь идет о статье Л. Толстого «Неделание» (Северный вестник. 1893. № 9), в кото¬
рой он пишет: «...смысл их [людей] жизни не может быть в очевидно обманчивом стрем¬
лении к одиночному, построенному на борьбе с другими, благу личному, семейному, на¬
родному или государственному; <...> единственный возможный, разумный смысл жизни
есть тот, который уже 1800 лет тому назад был христианством открыт человечеству. Пир
уже давно готов, и уже давно все званы на него; но один купил землю, другой женится,
третий пробует быков, четвертый строит железную дорогу, фабрику, занят миссионер¬
ством в Индии или Японии, читает проповеди, проводит билль “гомруля” или военного
закона, или проваливает его, держит экзамен, пишет ученое сочинение, поэму, роман.
Всем некогда, некогда очнуться, опомниться, оглянуться на себя и на мир и спросить
себя: что я делаю? зачем?» (Толстой Л. К Поли. собр. соч.: В 90 т. М., 1954. Т. 29. С. 199.
Гомруль (англ. Home Rule) — термин, служащий для обозначения реформы, к которой
стремились сторонники политической автономии Ирландии. Гладстон дважды (в 1886
645

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
и 1893 гг.) безуспешно предлагал принять билль о гомруле, предполагавший автономию
ирландского парламента при сохранении главной роли за парламентом английским.
391	Речь идет о войне за самостоятельность и объединение Италии; в 1859 г. Австрия
передала Италии Ломбардию, а в 1866 г. — Венецианскую область.
392	Ср.: «В действующей литературе, кажется, кроме И. Н. Страхова нет видных
защитников Толстого; разве еще один г. Буренин иногда замолвит словечко за вели¬
кого писателя в своих очерках» (Книжки Недели. 1893. № 11. С. 194); Лесков писал
Меньшикову (8 ноября 1893 г.): «Статья превосходная во всех отношениях, но всего
более она мила мне своим человеколюбивым тоном. Лучшего изъяснителя Л. Н. не мог
бы и выдумать, но Стр[ахов] и Б[уренин] (по моему мнению) упомянуты напрасно, —
особенно Б[уренин]. Оба они чувствуют к нему какой-то “фавор”, но они оба не раз¬
деляют его симпатий и отлично служат тому, что стоит впоперек дороги его желаниям»
(ИРЛИ. 22574. Л. 61). В книге Меньшикова «Критические очерки» процитированная
фраза отсутствует.
393	Ошибка Фаресова: письмо датировано 17 сентября: СС. Т. 11. С. 559.
394	См.: СС.Т. 11. С. 522-523.
395	Реминисценция из стихотворения Пушкина «Пророк» (1826).
396	12 января 1893 г. Лесков писал Толстому: «А Вы мне вчера принесли радость:
я не был знаком с Лидией Ивановной Веселитской (автором “Мимочки”), а повесть эту
читал раз пять и восхищался ею; и думал когда-нибудь написать автору, но боялся: будет
ли это кстати. Познакомиться с нею было моим желанием, а вчера она пришла ко мне
сама и обрадовала меня чрезвычайно. А первые слова ее ко мне были такие: “Я знаю, что
Вы больны и что Вы любите Льва Николаевича, и я пришла к Вам”. Так имя Ваше собрало
двух, и Вы были с нами третий. Лидия Ивановна — моя соседка и обещала навещать
меня. “Мимочку” в третьем виде [повесть «Мимочка отравилась»] до печати показать
не хочет. Я этого не держусь: по-моему, рукопись надо читать (только не зложелателю
и не пересмешнику), и из этого чтения я всегда видел пользу. (Не понимаю, как слышав¬
шие “Мертвые души” не видели того, что Петух ныряет в пруде с удовольствием, а Чи¬
чиков едет в шубе!) Веселитская, мне кажется, из всех женщин, которых я видел, — всех
умнее и искуснее в обращении с идеями. (Она ведь писала Вам.) Наружность ее милая,
скромная и высокопорядочная, но с каким-то роковым знаком несчастия... Какое-то
такое (не красивое, но милое) лицо, которому непременно как будто надо все страдать
и терпеть... На вид ей 32-34 года, и она испытала, должно быть, очень большое семейное
несчастие и живет у своих родных, а не с мужем» (Переписка. С. 270).
397	Письмо от 13 января 1893 г.; см.: СС. Т. 11. С. 523-524.
398	Цитата из «просительной ектеньи» «литургии верных».
399	По-видимому, речь идет о книге «Вырождение» (СПб., 1894. Пер. Р. И. Сементков-
ского. Издание вышло из печати в конце 1893 г.), о которой Лесков упоминает в рассказе
«Невыносимый благодетель» (Русская жизнь. 1893. № 340. 20 дек.).
400	Из письма к Л. И. Веселитской от 5 января 1894 г.; см. в настоящем издании
на с. 542.
401	Возможно, речь идет о кн.: Голубинский Е.Е. История русской церкви. М., 1880.
Т. 1. Первая половина тома.
646

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия мемуарах
402	Речь идет о книге Голубинского «История русской церкви» (первый полутом
первого тома).
403	всякими прочими (итал.).
404	Рецензия на первый полутом «Истории» Голубинского в ИВ (1880. № 11. С. 620-623)
подписана «А. С-ский».
405	24 апреля 1880 г. Лесков писал Е. Е. Голубинскому: «Господин профессор!
Купил и прочел Вашу превосходную книгу: “История русской церкви”, т. 1,
пер [иод] I. — Трудно высказать то удовольствие, которое доставляет и должно достав¬
лять чтение ее, к коему я, при всех недугах, приступаю паки и паки. Доброе дело Вы
сделали, дав нам эту правдивую книгу, а чужеземцам живое доказательство, что и наша
изолгавшаяся земля может еще рождать “собственных” историков. Будучи профаном
в исторической науке, но имея некоторый беллетристический навык и домысел, я чую
правду Ваших выводов и соображений. Лучше воскресить “Владимиров вежливый двор”,
как называл его прозорливый А. К. Толстой (в “Потоке-богатыре”), — невозможно. — Все
это не могло быть иначе, и сугубо жалки те, которые, конечно, станут доказывать, что
все было “не по-людски” Основательной, свободной и беспристрастной критики на труд
Ваш Вы, вероятно, не ждете: ей явиться неоткуда и не от кого, хотя Н. И. Костомаров
и П. В. Знаменский, я думаю, всею душою за Ваши положения. Ждать можно только за¬
урядной суши. Нечто в этом роде уже поспело прийти в “Исторический вестник”, но ре¬
дакцией) отстранено. Шубинский предпочитает дать просто живой отчет “по существу”,
т. е. поживее пересказать содержание Ваших исторических реформаций. Он просит об
этом меня, и я взялся за это с удовольствием, но не без затруднения. Пересказать живо,
кратко и сочувственно я могу, и надеюсь распубликовать книгу и возбудить к ней интерес
и внимание, каких она стоит, — и все это я могу сделать без спроса у Вас, но есть правило,
по которому, цитуя известное сочинение другого автора, надо прибавить втрое своих
слов, — хотя бы и пустых. Мне этого делать не хочется, но я могу этого не делать с Вашего
согласия. А потому усердно Вас прошу написать мне: не даруете ли Вы мне права пере¬
сказать (на 1 или Н/г листе), что я найду возможным, не прибавляя своего балласта? От
себя я скажу только то, что может сказать человек, заинтересованный хорошею книгою
и желающий заинтересовать к ней других. — Я буду ждать от Вас ответа на этот вопрос
(по адресу: Никол[аю] Семеновичу] Лескову, С.п.б. Литейная, № 26, кв. 44). А кстати,
разрешите мне на тех же основаниях сделать вытяжку из примечания] к стр. 313-й
(о единоличном суде) в новом издании моей книги “Мелочи архиерейской жизни”, ко¬
торое уже печатается. О том, что пользуюсь этим с Вашего согласия, я могу умолчать.
Весь мой интерес в том, чтобы не набалтывать своих “пустотных речей” вдобавок к слову
дельному и вполне досказанному.
Ответ от Вас желалось бы получить как возможно скорее, — о чем и усердно прошу.
Прошу Вас принять уверение в истинном моем почтении и преданности.
Ваш покорный слуга Николай Лесков» (РГБ. Ф. 541. Карт. 9. Д. 25. Л. 1-2). 27 апреля
1880 г. Голубинский в ответном письме дал согласие на публикацию подобного отклика,
но просил не писать об этом (см.: РГАЛИ. Ф. 275. Оп. 4. Ед. хр. 25. Л. 1).
406В автографе — «пустошного» (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 16. Л. 114).
407Имеется в виду митрополит Макарий (Булгаков). Факт поддержки Макарием труда
Е. Е. Голубинского отмечен во многих работах.
647

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
408	Реминисценция из Псалтири: «Как хорошо и столь приятно жить братьям со¬
вокупно и иметь между собою согласие, как и приятно законное миро, <...> сходящее
на ометы [края] одежды его» (132: 1-3).
409	Письмо от 23 апреля 1880 г.; см.: СС Т. 10. С. 470-471.
410	Костомаров умер 7 апреля 1885 г. Лесков, очевидно, отвечает на сообщение Шу-
бинского о безнадежном состоянии Костомарова.
411	Из тропаря Иоанну Предтече (Усекновение главы), глас 2: «Память праведнаго
с похвалами, / тебе же довлеет свидетельство Господне, Предтече: / показал 6о ся еси
воистинну и пророков честнейший, / яко и в струях крестити сподобился еси Пропо-
веданнаго. / Тем же за истину пострадав, радуяся, / благовестил еси и сущим во аде Бога,
явлынагося плотию, / вземлющаго грех мира / и подающего нам велию милость» (Минея.
Месяц август. Киев, 1893. С. 535).
412	Слова из заупокойной службы.
413Реминисценция из Псалтири: «...обновится яко орля юность твоя» (Пс. 102: 5);
в русском переводе: «...обновляется, подобно орлу, юность твоя».
414	См.: СС. Т. 11. С. 305-307. Ср. из письма к Суворину 28 декабря 1885 г.: «Рассказ
Ваш действительно превосходен. Вы до него ничего столь хорошо не написали. Вы
посмотрите-ка за собою: не это ли и есть Ваш жанр, до которого Вы вон когда только
докопались!.. Это очень глубоко, умно и сильно сделано. Лакей не должен был заявить
свои претензии в ту же ночь, как убрал тело... Я так не думал. Это было бы грубо
и иротивохудожественно. Нет, — он ее томил взглядами, она страдала от мысли, что
он “чего-то” еще хочет. Ум ей налгал, что — “нет, — этого не может быть”. Она сочла
за унижение его остерегаться, — а он тут-то ее и оседлал. Вы бы написали это прелест¬
но. — Стремление “отогнать противный запах’ есть характерная черта женщин, спавших
с мужчинами, возобладавшими ими насилием того или иного рода. — Убрать тело лакея
было необходимо. Это Вам правду сказали. От этого конец и вышел скомкан» (СС. Т. 11.
С. 308); в автографе (ИРЛИ. Ф. 268. № 131. Л. 63-63 об.) слова «ничего», «Ваш жанр»
и «противный запах» подчеркнуты.
415	См.: СС.Т. И. С. 457-458.
416	Подлинное заглавие статьи Пругавина — «Раскаявшийся антихрист. Эпизод из
новейшей истории раскола. (Из подлинных дел)» (автограф Пругавина с лесковской
правкой хранится в ОР ИРЛИ: Ф. 220. № 18.). Вставки рукой Лескова: 1) «Всем, конечно,
известна недавняя история пермского расколоучителя Пушкина, бывшего долгое время
в Соловецком монастыре и ныне доживающего свои дни в одном из городов Остзейского
края. Пушкин остался непреконным и неисправимым, но другие лица в той же Пермской
губернии были исправлены, и об одном из таковых здесь предлагается рассказ»; 2) «Васи¬
лий Иванов Водынин говорил то же самое, что и Пушкин и иные кривотолки, делающие
из слов Св. писания самые наивные, но неудобные в государственном смысле теории».
417	В этом письме Пругавин, в частности, писал: «Во-первых, Пушкин, — как мне
достоверно известно, — не только никогда не жил в Остзейском крае, но никогда
и не бывал там, а во-вторых, он умер уже год назад, о чем в свое время было сообщено
всеми газетами. Встретить подобное известие о Пушкине в “Историческом вестнике”
тем более странно, что в Вашем журнале было уже весьма подробно рассказано о смерти
Пушкина, — а именно в октябрьской книжке за прошлый 1883 год. Выходит, как будто
648

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
в мемуарах
он воскрес из мертвых, — чего с нетерпением ожидают его последователи. Затем, далее
сказано, что раскольник Водынин якобы “говорил то же самое, что и Пушкин”. Это опять
совершенно несправедливо, так как учение Пушкина не имеет ничего общего с заявления¬
ми раскольника Водынина и отождествлять взгляды этих двух сектантов возможно только
при полном незнакомстве с учением Адриана Пушкина. Я всегда охотно предоставляю
Вам право смягчать, в цензурных видах, свои сообщения, но это право я даю именно
Вам, а не кому-нибудь другому. Между тем, в переделке моего последнего сообщения
видна чужая рука, не Ваша, — в этом я вполне убежден. Поэтому не могу не пожалеть,
что Вы доверились в этом случае лицу, очевидно, недостаточно знакомому с вопросом.
Но как бы то ни было, а необходимо немедленно же исправить неточности, только что
указанные мною, и восстановить искаженные факты. Убедительно прошу Вас сделать это
в ближайшей книжке “Исторического вестника”» (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 29. Л. 40).
В ИВ никаких поправок к этой статье не было; Пругавин перепечатал ее в первоначальной
редакции (под заглавием «Покаявшийся») в газете «Восточное обозрение» (1885. X9 38.
19 сент.) со следующим подстрочным примечанием: «Настоящий очерк был помещен под
другим названием года два тому назад в одном историческом журнале, но при этом он
подвергся таким существенным изменениям, которые значительно изменяли его характер.
Ввиду того, что случай, изложенный в этом очерке, является весьма характерным для из¬
вестной группы уральского раскола, мы сочли нелишним восстановить свой рассказ в его
первоначальном виде. Содержание очерка заимствовано нами из подлинного дела. Авт.».
418	Речь идет о статье А. О. (В. Г. Авсеенко) «Талант и образованность» (НВ. 1900.
№ 8701. 19 мая); см. ее в настоящем издании.
419	Цитируется «Евгений Онегин» А. С. Пушкина (Гл. I. Строфа V).
420	Речь идет о письме от 29 октября 1893 г.
421	Возражения на статью А. О. (В. Г. Авсеенко), приведенные выше, Фаресов изложил
в НВ (1900. N9 8708. 26 мая) в статье «О Лескове».
422	В журнале «Ежемесячные сочинения» (1900. № 5) была помещена заметка редактора
И. И. Ясинского «Письма Лескова», посвященная подготовленной Фаресовым публика¬
ции писем писателя в журнале «Живописное обозрение» (1900. № 4); в ней говорилось:
«Откровенно сказать, какие же нравственные основы дал покойный Лесков? <...> Как
моралист <...> Лесков не имеет никакого значения. Он потому и “последовал” за Толстым,
что не имел силы держаться на своих ногах, а проповедовать хотелось. Лесков не понял,
что Толстой силен не своею моралью, а своим талантом и своей искренностью» (с. 325).
423	Речь идет о статье В. Гольцева «Еще о народничестве» (Русская мысль. 1893. № 10.
С. 68-72), посвященной двум книгам — Каблица (Юзова) «Основы народничества» (ч. II,
2-е изд.) и книге В. В. «Наши направления»; в том же номере напечатана статья М. Прото¬
попова «Воинствующее народничество», полемизирующая с теми же книгами (с. 232-253).
В статье Протопопова, в частности, говорилось: «Беда г. Каблица состоит в том, что он,
компилятор по призванию, претендует на роль новатора» (с. 239).
424	В. А. Гольцев защитил магистерскую диссертацию в 1878 г., но из-за тайного
циркуляра министра народного просвещения Д. А. Толстого его научная карьера не со¬
стоялась: в 1878 г. он не был утвержден доцентом Московского университета; в феврале
1881 г. утверждение состоялось, но после одного года чтения лекций Гольцев был вы¬
нужден подать в отставку.
649

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
425	Ср, в «Деяних апостолов»: “...Фист велиим гласом рече: беснуешися ли, Павле?
многия тя книги в неистовство прелагают» (современный перевод: «Фест громким
голосом сказал: безумствуешь ты, Павел! большая ученость доводит тебя до сумасше¬
ствия» (Деян. 26: 24). Фаресов точно процитировал это письмо в статье «Кривотолки
о Н. С. Лескове» (Россия. 1900. № 430. 7 июля): «Апостол Павел сказал одному мужу» (так
у Лескова в письме); к этому месту редакция сделала следующее примечание: «Крайне
странно, что такой знаток духовной литературы, как Н. С. Лесков, приписал эти слова ап.
Павлу, тогда как они сказаны против апостола Павла римлянином Фастом, правителем
Иудеи (Деяния, XXVI, 24)». В книге Фаресов, не оговаривая, исправил ошибку Лескова.
426	У Лескова — «этого» (СС. Т. 11. С. 563).
427	Лесков негативно относился к И. И. Каблицу, возможно, и из-за резко полемическо¬
го отклика Каблица на работу Лескова «С людьми древлего благочестия»; см.: Юзов [Каб-
лиц] И. Политические воззрения староверия // Русская мысль. 1882. № 5. С. 183-184,199.
428	См.: СС. Т. 11. С. 563-564.
429	У Лескова: «...я не нахожу ничего более пристойного, как привести слова Феста
Павлу: “Книги в неистовство тебя приводят”». Письмо см.: СС. Т. 11. С. 564-565.
430	Слов, заключенных в ломаные скобки, в письме Лескова нет.
431	Один — верховный бог в германо-скандинавской мифологии.
432	По-видимому, речь идет о сотрудничестве Фаресова в журнале «Новое слово», из¬
даваемом И. Баталиным, — «шпионом и сыщиком», по словам Лескова (Переписка. С. 291).
433	См.: СС. Т. 11. С. 565-566.
434	Вероятно, имеется в виду высказывание Толстого в интервью Е. А. Соловьеву
(Скрибе) для газеты «Одесские новости» (1903. 13,17 и 22 июня): «Ну, вот читаю я ваши
журналы... Издаются, пишутся и печатаются они в Петербурге или в Москве. С обложкой
спорить не стану. Но всегда кажется мне, что издаются и пишутся они не в Петербурге
и Москве, горделиво ставящих себя во главе России, а где-нибудь в самой глухой про¬
винции, откуда в три года ни до какого государства не доскачешь. Право, так... Какая-то
печать глубокого, наивного провинциализма лежит на всех этих столичных писаниях,
и, скажу, провинциализма дурного тона...» (цит. по: Интервью и беседы с Львом Тол¬
стым. М., 1986. С. 195).
435	Речь идет о кн. И. И. Каблица «Социологические очерки: Основы народничества»
(СПб., 1882).
436	«Исотерическое» (эзотерическое) — тайное знание; экзотерическое — для непо¬
священных, открытое знание.
437	Слов, заключенных в ломаные скобки, в письме Лескова нет.
438	У Лескова — «како верует».
439	Слов, заключенных в ломаные скобки, в письме Лескова нет.
440	См.: СС.Т. 11. С. 566.
441	Далее в статье Фаресова «Кривотолки о Н. С. Лескове», совпадающей в основном
с текстом этого раздела книги, сказано: «Я свидетельствую, что поминаемые им имена
европейских ученых были прочтены им основательно и их книги, испещренные примеча¬
ниями и отметками Лескова, частью находятся и в настоящее время у М. О. Меньшикова»
(Россия. 1900. № 430. 7 июля).
442	не говоря ни слова (фр.).
650

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
в мемуарах
443	Фаресов цитирует фрагменты интервью с Лесковым Виктора Протопопова
(подпись В.П.) в «Петербургской газете» (1894. 9 марта. № 66). Французский критик —
Эрнст Фейдо; его имя упомянуто в связи с тем же комментарием к финалу «Дворянского
гнезда» в «Наблюдениях и заметках» (Русский мир. 1873. № 19. 21 янв. Подп.: ZZZ),
атрибутируемых Лескову в ПСС (Т. 12. С. 448-450).
444	Имеется в виду, по-видимому, следующее издание: Лассалъ Ф. Сочинения: В 2 т.
СПб., 1870.
445	См.: Фаресов А. И. Воспоминания об А. Н. Энгельгардте // Вестник Европы. 1893.
№ 7, 8.
446	У Лескова: «Г-жу Г[уреви]ч и Ф[лек]сера я не могу не считать умными и образо¬
ванными людьми, п[отому] ч[то] я их знаю, и знаю, что они умны и имеют познания»
(СС.Т. 11. С. 548).
447	Речь идет о пасынке Лескова Н. М. Бубнове, издавшем книгу: Сборник писем
Герберта как исторический источник (983-997): Критическая монография по рукописям.
СПб., 1888-1890. Ч. 1-2.
448	У Лескова — «Борне», как и в кн.: Герои и героическое в истории: Публичные
беседы Томаса Карлейля. СПб., 1891.
449	См.: Ковалевский М. М. Токвиль в его воспоминаниях, письмах и разговорах //
Вестник Европы. 1893. № 7. С. 100-135.
450	Саки — курортный город на западном побережье Крыма.
451	Жена А. И. Фаресова.
452	См.: СС. Т. 11. С. 548-549.
453	Ошибка в датировке — ниже приводится письмо от 7 июля.
454	У Лескова: «Вам обижаться и не в чем».
455	См.: Четыре исторические характеристики: Публичные лекции, читанные орд.
проф. Т. Грановским в 1851 г. М., 1852. Лекции Т. Н. Грановского были посвящены Тимуру,
Александру Македонскому, Людовику IX и Бэкону.
456	У Лескова — «лапоть».
457	Ср.: «Это ты чинил не гораздо, — сказал митрополит от лица собора, — это тебе
вина: значит, ты сам себе вопреки божественных уставов и священных правил разре¬
шаешь себе пост, а на тебя смотря, и люди соблазняются» (Костомаров Н. И. Русская
история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. СПб., 1873. Кн. 1, вып. 2. С. 451).
458	Сближение Лескова с редакцией «Северного вестника» (издателем-редактором
Л. Я. Гуревич и ведущим критиком А. Л. Волынским) началось в январе 1892 г., после
появления сочувственной рецензии Волынского на «Полунощников». Лесков поместил
в журнале статью «Литературный вопрос» (1892. № 6), рассказ «Пустоплясы» (1893.
№ 1) и очерк «Вдохновенные бродяги» (1894. № 10). В то же время не все в журнале ему
нравилось; он писал Л. И. Веселитской (27 июня 1893 г.): «Я не думаю, чтобы Вы, я или
даже сам Л [ев] Николаевич] могли упрочить дело этого издания, в положении которого
есть роковые вещи; но мы должны делами оказать дружескую помощь этой милой особе.
<...> Пусть не от нас будет в ее деле что-либо нежеланное» (СС. Т. 11. С. 543).
459	См.: СС.Т. 11. С. 550-551.
460	См. примеч. 447.
651

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
461	Макариевская премия была учреждена митрополитом Московским и Коломен¬
ским Макарием (Булгаковым), который завещал после своей смерти на проценты от его
сбережений учредить премии для поощрения отечественных талантов, посвящающих
себя науке. Макариевские премии присуждались с 1884-го по 1917 г.: одна — Академи¬
ей наук (по всем отраслям науки), две — Святейшим синодом (за учебники и учебные
пособия по духовным дисциплинам), одна — Киевской духовной академией (за труды
в области духовной литературы).
462	Труды Ф. А. Терновского не запрещались, но указом Синода от 16 ноября 1883 г.
он был уволен от профессуры при Киевской духовной академии за «направление, несо¬
гласное с духом православия, и склонность к мнениям протестантских историков» (см.:
ИВ. 1884. № 7 (раздел «Смесь», сообщение о кончине Терновского). С. 224-225)); первый
полутом второго тома «Истории русской церкви» Е. Е. Голубинского из-за противодей¬
ствия К. П. Победоносцева вышел только в 1900 г.
463	В письме Лескова иначе: «поскорбел Петр Васильевич Быков» (имеются в виду
некрологи А. И. Предтеченскому и М. И. Городецкому, написанные П. Быковым: НВ. 1893.
№ 6174, 6175, 6199); см.: СС. Т. 11. С. 544.
464	См.: СС.Т. 11. С. 544.
465	В автографе вместо «массу» — «для меня силу» (ИРЛИ. Р. II. On. 1. № 228. Л. 1).
466	Письма от 7 и 16 февраля 1891 г. (см.: Переписка. С. 240-243).
467	То есть при предварительной цензуре; в начале января 1891 г. Лисицын написал
Толстому о своем желании издавать газету с «христианским направлением» и просил
Толстого участвовать в газете; Толстой (8 января) отвечал, что изданию «очень сочувству¬
ет», а в письме от 27 января советовал обратиться к Лескову: «Он одинаковых со мной
взглядов и любит людей, а не русских или немцев» (Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. М.,
1953. Т. 65. С. 218, 229). Издание газеты не состоялось.
468	В автографе: «еще одно лишнее доказательство» (ИРЛИ. Р. II. On. 1. № 228. Л. 2).
469	Письмо от 7 февраля 1891 г.
470	Реминисценция из стихотворения Державина «Арфа» («Отечества и дым нам
сладок и приятен»), вошедшая в культурный обиход из «Горя от ума» («И дым Отечества
нам сладок и приятен» — д. I, явл. 7).
471	Н. К. Михайловский (рубрика «Литература и жизнь». Паг. 2. С. 111-115) приво¬
дит примеры рабской преданности из рассказов Лескова «Зверь» (дворовый Ферапонт
получает вольную, но остается служить у помещика), «Дама и фефела» (героиня, Праша,
хотела, «чтоб он [герой] знал, что он теперь не один, а у него есть раба»), повести «Ста¬
ринные психопаты» (жена подписывает письма к мужу-распутнику так: «твоя верная
жена и раба Степанида»), хроник «Захудалый род» (слуга Патрикей — «фанатик рабской
преданности») и «Плодомасовские карлики», в которых Лесков, по словам критика, вос¬
торгается «фактом безмерной преданности верного раба».
472	Фаресов цитирует письмо от 1 октября; см. с. 113.
473	Запись приведена Фидлером в его очерке «Н. С. Лесков» (Новое слово. 1914. № 8.
С. 34; см. в настоящем издании). Она же (с небольшими разночтениями) сохранилась
в дневнике Фидлера (см.: Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов. М., 2008. С. 95).
474	В автографе — «некогда» (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 25. Л. 134).
475	См.: СС.Т. 11. С. 282-284.
652

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия мемуарах
476	Газета «Голос» выходила с 1863-го по 1883 г. «Голос» был весьма влиятельной газе¬
той умеренно-либерального направления (издатель-редактор — А. А. Краевский; с 1871 г.
совместно с В. А. Бильбасовым). В 1883 г. газета была приостановлена; по правилам того
времени приостановленное издание после возобновления подвергалось предварительной
цензуре; в связи с этим Краевский прекратил выпуск газеты на 43-м номере. М. Н. Катков
писал к Феоктистову 3 апреля 1883 г.: «Составляется капитал, чтобы купить эту газету
[“Голос”] с ее типографией <...>. При всей гнусности своей благодаря интригам “Голос”
стал большой силой, и было бы, конечно, хорошо овладеть этою силой и направить ее
иначе» (цит. по комментарию Ю. Г. Оксмана в: Феоктистов Е. За кулисами политики
и литературы. 1848-1896. Л., 1929. С. 281). В мае 1883 г. И. Ф. Цион прибыл в Петербург
с рекомендациями и полномочиями от Каткова на покупку газеты. Салтыков-Щедрин
писал 16 сентября 1883 г. Н. А. Белоголовому: «...не могу ручаться, чтобы бездельный
старый кобель Краевский не продал их [“Отечественные записки”] какому-нибудь про¬
хвосту, подобно тому, как это сделал с “Голосом”, продав его за 250 т. р. компании Циона
и Каткова». Однако продажа не состоялась (в 1884 г. вышел только № 1).
477	У Лескова — «Авс[еенко]».
478	См.: СС. Т. 11. С. 284-286.
479	В автографе вместо «Давно» написано «Дома» (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 28.
Л. 104-105).
480	Ладинский был назначен священником русской церкви в Амстердаме в феврале
1860 г., в Веймар перемещен в 1863 г. См.: Родосский А. Биографический словарь сту¬
дентов первых XXVIII-ми курсов С.-Петербургской духовной академии: 1814-1869 гг.
СПб., 1907. С. 231.
481У Лескова — «вернулся».
482	В автографе вместо «25» написано «18».
483	Ошибка Лескова при переводе нового стиля на старый: письмо написано 30 июня
по старому стилю.
484	Письмо Шубинского не сохранилось.
485	Реминисценция из Библии: Быт. 3: 19.
486	Слов, заключенных в ломаные скобки, у Лескова нет.
487	См.: [Кавелин К.Д.] Политические призраки. Верховная власть и административ¬
ный произвол. Один из современных русских вопросов. Berlin, 1878; [Стасюлевич М. М]
Черный передел реформ Александра II: Письма из Москвы за границу par boute (не по
почте). Berlin, 1882.
488	Лесков в письме к Михневичу от 16/28 июня 1884 г. сообщал свои впечатления
от Мариенбада и заканчивал его так: «Может быть, это стоит внимания, а может быть,
и не стоит. В первом случае — сделайте из этого такое употребление, какое признаете
нужным, а во втором, — оставьте без последствий и не осудите меня за то, что сообщил
это Вам, конечно, не по славолюбию, т. к. думаю, что все это было бы оказано и вся¬
кому другому “шрифтштеллеру” [писателю (нем.)]. Мне кажется не совсем за обычное
то, что русского писателя привечают, и при том именно так в меру, как, мож[ет] быть,
собственно только и следует со стороны городского управления. Willkommen! [Добро
пожаловать (нем.)] — вы у нас почетный гость, и только» (ИРЛИ. Ф. 183. On. 1. № 203.
Л. 5 об.]. В заметке Михневича «Вчера и сегодня» (Новости и Биржевая газета. 1884.
653

КОММЕНТАРИИ
Россия ъ* мемуарах
№ 172.24 июня) говорилось: «Имя его [Лескова] явилось в местной газете; одновременно
получает он именной билет на звание почетного члена “мариенбадского общественного
клуба” Тогда и мариенбадский муниципалитет, в приличной случаю форме, довел до
его сведения, что город Мариенбад принимает его в своих стенах как почетного гостя
и на этом основании освобождает от установленной для иностранцев подати. — Г. Лес¬
кова это внимание приятно поразило и изумило, так как он, понятно, не мог объяснить
этого своей литературной известностью, распространенной лишь в России, и отнести
оказанный ему почет лично к себе. Он навел справки, и оказалось, что мариенбадские
немцы почтили, в его лице, русского писателя, в благодарность, между прочим, за госте¬
приимный, почетный прием у нас немецкого писателя — Шпильгагена». В НВ сказано
от лица М. И. Михельсона (реальное лицо, знакомый Лескова): «Вон Лесков поехал
за границу и только показался, ему сейчас билет... — Какой билет? — Настоящий...
почетный...— Да куда, на что? — Ну там в какое-то тамошнее общество. Вы, говорят,
приветствовали нашего, а мы приветствуем вашего... Я так и не добился, какой билет
поднесли г. Лескову за Шпильгагена и даже кто ему поднес его» (Я. Маленькая хроника //
НВ. 1884. № 3000. 6 июля).
489	Автор указанной книги — Юлиус Экгарт — см. примеч. 139; Вольдемар фон
Бокк (Woldemar von Bock) выпустил книгу «Der deutsch-russische Konflikt an der Ostsee»
(«Немецко-русский конфликт на Балтийском море») в этом же издательстве Verlag von
Duncker und Humblot (Leipzig, 1869) и писал на близкие Экгарту темы.
490	Так у Лескова.
491	«Le Siecle» (Париж, 1836-1939) — ежедневная газета. «Figaro» — парижская газета,
основанная в 1826 г. С 1866 г. по настоящее время выходит ежедневно.
492	У Лескова — «собраты».
493	У Лескова — «борделями».
494	бодро... свободно (нем.).
493 В автографе — «курткой короче задницы» (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 28. Л. 107).
496	Источник цитаты не обнаружен.
497	Этот «акафист» принадлежит В. Крестовскому (см.: АНЛ. Т. 1. С. 360).
498	Вместо «и т. д.» у Лескова далее: «или проклинать и делать еще тысячи пошло¬
стей и подлостей, фальсифицируя все заповеди и просьбы “повешенного на кресте
праведника”».
499	См.: СС.Т. 11. С. 328-529.
500	Ср. в «Загоне» Лескова: «По переселении орловских крестьян с выпаханных ими
земель на девственный чернозем в нижнем Поволжье Шкот решился здесь отнять у них их
Тостомысловы ковырялки”, или сохи, и приучить пахать легкими пароконными плужками
Смайля; но крестьяне такой перемены ни за что не захотели и крепко стояли за свою
“ковырялку” и за бороны с деревянными клещами» (СС. Т. 11. С. 358).
501	Имеется в виду роман «Семейный очаг» (Северный вестник. 1893. № 1-6).
502	См.: СС.Т. 11. С 540-541.
503	Речь идет о статье А. Л. Волынского «Ответ “Вестнику Европы”» (Северный
вестник. 1893. N0 6).
504	Северный вестник. 1897. № 2. С. 278.
505	То есть без прошения.
654

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
5
в мемуарах
506	Издательство «Посредник» возникло в Петербурге в 1884 г. по инициативе Л. Тол¬
стого; главными деятелями его были В. Г. Чертков и П. И. Бирюков. Издательство вы¬
пускало дешевые книги для народа по сельскому хозяйству, медицине, художественную
литературу и др. В 1892 г. издательство переехало в Москву; просуществовало до 1935 г.
В Петербурге книжный склад издательства находился по адресу: Невский просп., 84.
507	См. «Литературные воспоминания и характеристики» Л. Е. Оболенского в на¬
стоящем издании.
508	Соловьев (Андреевич) Евг. Очерки по истории русской литературы XIX века. СПб.,
1902. С. 452.
509	Цит. по: Тищенко Ф. Как учит писать гр. Л. Толстой. М., 1903. С. 15. Это письмо
(от 21 мая 1887 г.) написано не Толстым, а В. Г. Чертковым, Толстому же принадлежит
лишь приписка: «Письмо это Чертков просил меня прочесть и переслать вам, что я и де¬
лаю. <...>» (Толстой Л. Поли. собр. соч. М., 1953. Т. 64. С. 49).
510	Ср.: «Но погремушки диковинного краснобайства, в которое иногда ударялся этот
талантливый художник, не привлекали к нему симпатии и уважения читающей публики»
(Волынский А. Литературные заметки // Северный вестник. 1897. № 2. С. 277).
511	от эхих слов и по слова «дни литературного упадка и базарничества» текст книги
практически совпадает с текстом статьи Фаресова «Лесков о языке своих произведений»
(Нива. Ежемесячные литературные приложения. 1897. № 10. Стб. 311-320).
5,2 Возможно, автор имеет в виду следующее высказывание Белинского: «Разве уже
и теперь не все убеждены, что Божие творение выше всякого человеческого, что оно есть
самая дивная поэма, какую только можно вообразить, и что высочайшая поэзия состоит
не в том, чтобы украшать его, но в том, чтобы воспроизводить его в совершенной истине
и верности?..» (Белинский В. Г. О русской повести и повестях г. Гоголя» // Белинский В. Г.
Собр. соч.: В 9 т. М., 1976. Т. 1. С. 145).
513	Ср. в письме к Суворину от 8 октября 1883 г.: «Из Военного министерства ко мне
приезжал три раза казачий генерал Хрещатицкий, присланный по поводу той же моей
статьи в “Руси”, с просьбою комиссии по учреждению войск “составить новый, иной
текст присяги ’, т[ак] к[ак] и в войсках люди (особенно казаки) тяготятся ужасающими
клятвами русской присяги. Я два раза отклонял от себя это, но потом составил новый
текст присяги, кажется довольно удачно» (РГАЛИ. Ф. 459. On. 1. Ед. хр. 2327. Л. 1). Речь
идет о статье Лескова «Снедающее слово (О клятве Богом)» (Русь. 1882. № 46.13 нояб.).
514	См.: Русская мысль. 1887. № 9. С. 533-535. Без подписи.
515	«Пролог» был издан при патриархе Иосифе: неполный в 1641 г., полный в 1642—
1643 гг.
516	В автографе: «как высрано, так и заморожено» (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 37. Л. 107).
517	См.: СС.Т. 11. С. 347-349.
518	Имеется в виду отзыв на отдельное издание «Горы» (СПб., 1890), подписанный:
С. Т-чев.
519См.: СС.Т. 11. С. 459-460.
520	См. письмо Шубинскому от 19 сентября 1887 г. на с. 154.
521	Неточная цитата из очерка Ф. Н. Глинки «Мои воспоминания о незабвенном
Н. Мих. Карамзине» (1865); этот анекдот со ссылкой на неизданные воспоминания
Ф. Глинки приводится в книге: Грот Я. К. Карамзин в истории русского литературного
655

КОММЕНТАРИИ
Россия
95
в мемуарах
языка. СПб., 1867. С. 29-30 (оттиск из «Журнала Министерства народного просвещения»
(1867. Т. 134. №4. Отд. 2)).
522	Письмо Лескова впервые напечатано в статье А. И. Яцимирского «Друзья русских
самородков» (Русская мысль. 1902. № 7. С. 152-153). См.: СС. Т. 11. С. 299-300.
523	Меньшиков М. О. Художественная проповедь (XI том сочинений Н. С. Лескова) //
Меньшиков М. О. Критические очерки. СПб., 1899. Фаресов цитирует несколько фраг¬
ментов статьи (со с. 332-339) как один.
524	Имеется в виду В. В. Розанов, который писал: «Лесков был огромный, ярко ти¬
пичный русский ум; в нем “тип”, “русская натура” до того высоко поднялись, что очень
и очень могли залить университетское образование, в том смысле, что этому последнему
не было места, не было, так сказать, промежутков в природном таланте человека, через
которые оно могло бы просунуться <...>» {Ибис [Розанов В. В.\ Университет в образова¬
нии писателей // НВ. 1900. № 8710. 28 мая).
525	Речь идет о приложении к № 6404 НВ (25 декабря 1893 г.). Портреты Н. М. Анич¬
кова и А. М. Унковского (небольшого размера) помещены в верхней части страницы,
а портрет Гладстона в его рабочем кабинете — на всю нижнюю часть страницы.
526	В № 1-12 еженедельного журнала «Живописное обозрение» за 1890 г. печаталась
повесть Лескова «Гора» (с рис. И. Репина и С. Соломко). В № 4 был помещен портрет
Лескова и его биография (по-видимому, написанная П. В. Быковым на основании соб¬
ственных заметок Лескова), во многом совпадающая с той, которой открывается книга
Фаресова «Против течений»; после упоминания 30-летия его «писания» в «Живописном
обозрении» следует сообщение: «...в мае или июне нынешнего года предполагается
празднование 30-летнего юбилея литературной деятельности Н. С. Лескова» (известно,
что сам писатель категорически возражал против этого празднования). Далее в журнале
следовало: «Н. С. Лесков писал по самым разнообразным вопросам и в самых разно¬
образных изданиях. Составителю упомянутой выше “Библиографии” его сочинений
(т. е. Быкову. — Л. С.) удалось отыскать крупные и мелкие плоды его творчества в 48 еже¬
недельных и ежемесячных журналах и газетах. Большое внимание Н. С. Лесков уделял
духовенству и расколу, но мы обратим внимание не на статьи его о расколе и не на
публицистическую его деятельность, а на беллетристические его произведения, кото¬
рые также рассыпаны по разным изданиям, не исключая и детских: “Задушевное слово”
и “Игрушечку” (в последней — “Христос в гостях у мужика”). Сначала эти произведения
появлялись под псевдонимом М. Стебницкий, а в последние годы подписывались уже
настоящею фамилиею Николая Семеновича. Наиболее крупные романы Н. С. Лескова:
“Некуда”, “Обойденные”, “На ножах”, затем следуют рассказы и повести “Островитяне”,
“Владычный суд”, “Три праведника и один Шерамур”, ряд святочных рассказов, собранных
в одну книгу под общим заглавием, и пр. В последнее время Н. С. Лесков посвящает свои
труды художественной обработке тех повествований, которые составляют содержание
“Пролога”. Образцом такой обработки может служить и помещаемая теперь в нашем
журнале повесть “Гора”. <...>».
527	Имеются в виду визит русской эскадры в Тулон и поездка нескольких редакторов
русских газет (в том числе П. А. Гайдебурова, В. В. Комарова и А. С. Суворина) во Фран¬
цию в октябре 1893 г.
656

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
35
в мемуарах
528	См.: Alter ego. Макулатурная литература // Русская жизнь. 1893. № 248.18 сент. Автор
упоминает среди прочих примеров «макулатурной» литературы прозаический перевод
сочинений Шекспира, сделанный П. А. Каншиным и выпущенный в качестве приложения
к журналу «Живописное обозрение». Он пишет, в частности: «Одно из самых слабых про¬
изведений Шекспира — поэма “Адонис и Венера” — большинству детей будет непонятна,
но подростки найдут в ней такие картинки, которые только у холостых жуиров в секретных
шкатулках обретаются», и далее приводит примеры «соблазнительных» строф.
529	«Благовест» (Петербург,- 1890-1894) — духовный журнал неославянофильского
направления.
530	По-видимому, речь идет о стихотворении «Торжество любви», напечатанном
в журнале «Наблюдатель» (1888. № 3) под названием «Таинство любви». В стихотворении
было усмотрено «возмутительное кощунство», номер с ним изъят из общественных биб¬
лиотек, а журнал приостановлен на 6 месяцев; инциденту было посвящено специальное
заседание Синода, см.: К. М. Фофанов и Святейший синод // Биржевые ведомости. 1911.
25 июня. Веч. выпуск; Лесков мог знать о реакции Синода от Фофанова, с которым был
знаком. См. также: Жервэ Ник. «Богохульное» стихотворение К. М. Фофанова. (Из лите¬
ратурного архива покойного критика А. А. Измайлова) // Стожары. Пб., 1924. С. 44-50.
531	См.: Лесковский М. Л. Роковое недоразумение. Еврейский вопрос, его мировая
история и естественный путь к разрешению: В 2 ч. СПб., 1891. Рецензию Фаресова
разыскать не удалось.
532	Ср. слова живописца Лаптева из повести Лескова «Детские годы»: «...искусство —
это такая вещь, что не дается, пока за него не пострадаешь. Музы ревнивы, проклятые:
пока ото всего не отвернешься да не кинешься им в ноги, дескать “примите к себе в не¬
волю”, до тех пор все отворачиваются» (гл. XXXIII).
533	Озонород — воздухоочистительная жидкость для дезинфекции и освежения
комнатного воздуха; продавалась в аптеках.
534«Скульптурнаяглина <...> это есть обожженный гипс, называемый в общежитии
алебастром., к которому примешивается какой-то цемент, состав которого составляет
секрет скульпторных мастеров» (Реальная энциклопедия медицинских наук: В 12 т. СПб.,
1892. Т. 5. С. 110).
535	Ср. последнюю фразу рассказа Лескова «Томление духа» (первоначальное загла¬
вие «Коза»): «...у всех напоенных одним духом должно быть одно разумение жизни»;
ср.: 1 Кор. 12: 13: «Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело, Иудеи или Еллины,
рабы или свободные, и все напоены одним Духом».
536	Ср.: «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Матф. 6: 21).
537	Ср.: «А если бы кто захотел спорить, то мы не имеем такого обычая, ни церкви
Божии» (1 Кор. 11: 16).
538	Это письмо А. В. Жиркевичу см.: АНЛ. Т. 2. С. 476-477; см. также: Четыре письма
Н. С. Лескова к А. В. Жиркевичу / Публ. В. А. Жданова // Русская литература. 1963. № 4.
С.203-207.
539	Нам не удалось установить, кто имеется в виду. Возможно, тут опечатка и речь
идет о Надежде Ивановне Мердер (ср. мемуар Фаресова «Парадоксы и мысли Н. С. Лес¬
кова о жизни и литературе»).
657

КОММЕНТАРИИ
Россия
5
в мемуарах
540	Реминисценция из стихотворения Пушкина «Песнь о вещем Олеге».
541	Не вполне точно процитированная реплика Люция из поэмы А. Н. Майкова «Три
смерти».
542	В сборнике стихов В. Л. Величко «Восточные мотивы» (СПб., 1890) Н. С. Лескову
посвящена «восточная сказка» «Хан, свинья и 3 ученых» (с. 87).
543	В сборниках стихотворений В. Л. Величко посвящений Иоанну Кронштадтскому
не обнаружено.
544	Впервые опубликовано: НВ. 1889. № 4645. 2 февр.
545	Впервые опубликовано (под заглавием «Л. Н.Т.»): НВ. 1889. № 4634. 22 янв.
546	на всякий, на любой случай — буквально «все равно» {фр.). У Лескова есть рас¬
сказ «Антука» с эпиграфом: «“En-tout-cas” — зонтик на всякую погоду. (Из модного
прейскуранта)».
347 В письме к И. Е. Репину от 22 января 1889 г. Лесков писал о стихотворении Фофа¬
нова «Л. Н. Т.»: «Стихотворение это прекрасно, но в нем есть одно ужасное слово, которое
совсем не идет к тону и противно тому настроению, которого должна держаться муза по-
эта-христианина, в истинном, а не приходском смысле этого слова. Это слово “горжусь”..
Л. Н. будет смущен и огорчен, что он внушил кому-то самое противное его духу чувство
“гордости”. Это несоответственное слово употребляют попы, газетчики, славянофилы
и патриоты-националисты, но оно не должно исходить из уст поэта-человеколюбца,
тронутого горящим углем любви христианской» (СС. Т. 11. С. 413).
54ft Неточная цитата из гл. XVIII «Юдоли» (слова тети Полли).
549	«Диктатурой сердца» называли политику министра внутренних дел М.Т. Лорис-
Меликова, поставленного во главе Верховной распорядительной комиссии (с 12 февраля
1880 г.) и получившего неограниченные полномочия в борьбе с террором; при этом
Лорис-Меликов стремился привлечь на сторону правительства «благонамеренную
часть общества». В передовой статье газеты «Голос» (1880. № 47. 16 февр.) по поводу
слов Лорис-Меликова: «На поддержку общества смотрю как на главную силу, могущую
содействовать власти в возобновлении правильного течения государственной жизни,
от перерыва которого наиболее страдают интересы самого общества» — было сказано:
«Если это слова диктатора, то должно признать, что диктатура его — диктатура сердца
и мысли». А. Н. Лесков вспоминал: «Он покупает кабинетный портрет низведенного
с исторической сцены Лориса, вставляет его в рамку и ставит на письменный стол как
память о едва не проведенной им реформе государственного управления. Так и простоял
этот портрет до кончины писателя.
—	Да ведь конституцию-то, Николай Семенович, он проводил “куцую”! — не раз
язвят его посетители.
—	А победоносцевское правление лучше? — гневно отвечал Лесков» (АНЛ. Т. 2. С. 146).
При этом в «Путешествии с нигилистом» (1882) и в «Полунощниках» (1891) Лесков ирони¬
чески упоминает «поверхностную комиссию» (т. е. Верховную комиссию Лорис-Меликова).
550	Цитируется статья В. С. Соловьева «Идолы и идеалы» (Вестник Европы. 1891.
№ 3. С. 374).
551	Вестник Европы. 1894. № 12. С. 802-817. Об отношении философа к Л. Толстому
см.: Величко В. Л. Владимир Соловьев. Жизнь и творения. СПб., 1904.
552	В 1892 г. издательство «Посредник» переехало в Москву из Петербурга.
658

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия * мемуарах
553	Первые книжки «Посредника» вышли в апреле 1885 г. Большая часть изданий
распространялась с помощью выпускавшего и распространявшего лубочные книги
издателя И. Д. Сытина. Руководители издательства часто обращались к известным пи¬
сателям с просьбой предоставить бесплатно или за небольшую цену право на издание
подходящих для народного читателя их произведений.
554	Возможно, речь идет о многократно переиздававшейся кн.: Тихомиров Е. А. За¬
гробная жизнь: Размышление о кратковременности здешней жизни, о смерти и о вечной
жизни: Дневник одного страдальца. М., 1889.
555	Вероятно, имеется в виду много раз переиздававшаяся кн.: Ключ к женскому серд¬
цу, или Вернейшее средство покорить самое неприступное сердце: Советы, основанные
на самой счастливой практике / Сост. дон Фернандином (псевд.). М., 1871.
556	См. очерк А. М. Хирьякова «И время надвинулось, и приходится жить. Н. С. Лес¬
ков» в настоящем издании.
557	Письмо к Л. И. Веселитской от 6 апреля 1894 г.
558	Из письма к Л. И. Веселитской от 4 или 15 февраля 1895 г. См. с. 546 настоящего
издания.
339 Речь идет о главных персонажах рассказов Лескова «Однодум» (Еженедельное
Новое время. 1879. № 37, 38) и «Фигура» (Труд. 1889. № 13. С. 1-26).
560 Ср. слова Пигасова из романа Тургенева «Рудин»: «...мужчина может, например,
сказать, что дважды два — не четыре, а пять или три с половиною; а женщина скажет,
что дважды два — стеариновая свечка» (Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: В 30 т.
Соч. М., 1980. Т. 5. С. 214.
561В этом разделе Фаресов использовал свою статью «Н. С. Лесков и его позднейшие
критики» (ИВ. 1897. № 3).
562	Ср.: «Николай Семенович Лесков принадлежит к числу первоклассных наших пи¬
сателей. Если мы назовем Гончарова, Тургенева, Островского, Достоевского, Писемского,
Салтыкова, Л. Толстого, то Лесков присоединяется к этой блестящей плеяде, как талант
не во всем им равный, но в некоторых отношениях им не уступающий и превосходящий
их в других» (Сементковский Р. И. Критико-биографический очерк // Лесков Н. С. Поли,
собр. соч. 2-е изд. СПб., 1897. Т. 1. С. V).
563	Ср.: «Место Лескова не рядом с Толстым, Тургеневым, Достоевским, как думает
и убеждает читателей его биограф [Сементковский], <...> место Лескова как раз там,
где стоят, например, такие второстепенные беллетристы, как Писемский, Боборыкин,
Мельников, Данилевский, Крестовский-псевдоним (Хвощинская), Левитов, Слепцов
и т.д.» (Буренин В. Критические очерки // НВ. 1896. № 7457. 29 нояб.).
364 А. Н. Лесков продал почти всю библиотеку Н. А. Лескова букинисту Я. А. Соко¬
лову (у которого ряд изданий купили А. С. Суворин, М. О. Меньшиков, И. И. Ясинский,
A.	Е. Бурцев и др.). Несколько сотен книг, которые сын писателя оставил себе, хранятся
сейчас в Музее Н. С. Лескова в Орле. Значительную часть библиотеки приобрел литератор
и композитор И. Ф. Тюменев, потом их унаследовал его сын, востоковед А. И. Тюменев, а по¬
сле его смерти в 1959 г. часть книг была куплена Государственной библиотекой СССР им.
B.	И. Ленина (ныне РГБ), Театральным музеем им. А. А. Бахрушина и библиотекой Инсти¬
тута театра, музыки и кино. Подробнее см. в комментариях А. П. Толстякова к: Шипов Ф. Г.
Записки старого книжника; Мартынов П. Н. Полвека в мире книг. М., 1990. С. 501-502.
659

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
565	Энциклопедический словарь / Изд. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. СПб., 1896. Т. XVIII.
С.	149-150 (некоторые фразы переставлены Фаресовым; взятое в ломаные скобки пред¬
ложение отсутствует в Словаре).
566	Буренин В. Критические очерки // НВ. 1896. № 7457. 29 нояб.
567	Там же.
568	Полное собрание сочинений Лескова выходило дважды: в 1897 г. (СПб., 12 т.)
и в 1902-1903 гг. (СПб., 36 т.).
569	Буренин напечатал «драматические картины» под заглавием «Цветы минувшего
года», в которых среди прочих есть сатирическая картина «Благолживый Авва, литератур¬
ный дровокол», где довольно прозрачно изображен Лесков под именем Аввы Лицемерова
(НВ. 1893. № 6050. 1 янв.). Слово «дровокол» намекает на заглавие одного из рассказов
Лескова — «Повесть о богоугодном дровоколе».
570	Буренин В. Критические очерки // НВ. 1896. № 7457. 29 нояб.
571	Там же.
572	В «С.-Петербургских ведомостях» в нескольких обзорах в рубрике «Журналистика»
B.	П. Буренин резко отрицательно отзывался о «Плодомасовских карликах» (1869. № 83.
25 марта), романе «На ножах» (1871. № 9. 9 янв.), «Запечатленном ангеле» (1873. № 61.
3 марта). Вместе с тем Буренин откликнулся сочувственной рецензией на первые четыре
тома Собрания сочинений Лескова (НВ. 1889. № 4761. 2 июня), за что Лесков благодарил
его письмом от 2 июня 1889 г. (опубликовано вместе с тремя другими письмами Буренину
в: Вопросы литературы. 1981. № 2. С. 215-218).
573	Буренин В. Критические очерки // НВ. 1896. № 7457. 29 нояб.
574	Об этом говорится на с. 103-104 статьи Михайловского.
575	См.: Печерские антики. Отрывки из юношеских воспоминаний // Киевская ста¬
рина. 1883. № 2-4.
576	В статье «Н. С. Лесков о языке своих произведений» (Ежемесячные литературные
приложения к журналу «Нива». 1897. № 10) Фаресов приводит письмо Ф. Лебединцева,
редактора «Киевской старины», к Лескову от 18 января 1883 г.: «Чувство благодарности
над всем берет верх, и я прежде всего благодарю вас, — <...> за то, что прислали столь
“перчистую вещь”, как ваши “Антики” Верите, — я и над рукописью, и над корректура¬
ми, и после них хохотал. Писатель — это своего рода сила, которая и живит, и веселит,
и поучает. Похохочешь, а потом и задумаешься над тем, что смешило, и предстанет оно
в таком сериозном и строго поучительном виде» (стб. 316).
577	Ср.: «Он давно “прощен” большею частью критики. Даже последняя “правоверная
нигилистка” Цебрикова дает ему индульгенцию за “Полунощников”» (АНЛ. Т. 1. С. 262).
Письмо Цебриковой с упоминанием «Полунощников» не обнаружено.
578	Русское богатство. 1897. № 6. С. 112.
579	Северный вестник. 1897. № 1. С. 292-295.
580	«Эмансипированная» героиня «Отцов и детей» И. С. Тургенева.
581	Энциклопедический словарь / Изд. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. СПб., 1896. Т. XVIII.
C.	150.
582	«Панурговым стадом» (выражение взято из романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Панта¬
грюэль», где Панург, персонаж романа, купил барана и выбросил его в море, а за этим
бараном выпрыгнуло все стадо) называют толпу, слепо идущую за вожаком; ср. заглавие
романа Вс. Крестовского «Панургово стадо» (ч. I его дилогии «Кровавый пуф»).
660

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия мемуарах
583Ср.: «Лесков бросил хулу на уродство, которое надоедливо металось перед его гла¬
зами, раздражало и волновало его совесть со времени “Северной пчелы” Он узнал и при¬
знал Бога в несомненном его выражении, но не обнаружил той остроты художественного
зрения, которое открывает Бога под маскою житейского безобразия. Он оказался при
этом на одной высоте с толпою, которая, при собственном безобразии, не дает пощады
никакому уродству» (Северный вестник. 1897. № 1. С. 305).
584Ср.: «В частных письмах Лесков обстреливает литератора [Михайловского], рядом
с которым, — на страницах одного и того же журнала, он печатает, время от времени,
свои произведения, откуда выглядывает его новоприобретенный либерализм» (Север¬
ный вестник. 1897. № 5. С. 286). Н.К. Михайловский сотрудничал в «Русской мысли»
в 1889-1893 гг.; в эти годы Лесков поместил в том же журнале «Спиридоны-повороты»
(1889. № 8), «Чертовы куклы» (1890. № 1) и «Прописи попа Тихона» (1890. № 2).
585	Волынский цитирует письмо Лескова, в котором говорится о Михайловском
(Северный вестник. 1897. № 5. С. 285).
586	Там же. С. 286.
587	Северный вестник. 1897. № 2. С. 261.
588	Там же. С. 263.
589	Там же. С. 269-270.
590	Там же. С. 276.
591	Там же. С. 277.
592	Там же. С. 278.
593	Статья, подписанная С. К., принадлежит С. Н. Кривенко.
594	В указанной статье «Нового слова» говорится, что Лесков написал «целый ряд
карикатур на свое поколение, карикатур недоброжелательных, озлобленных, имевших
целью скомпрометировать стремления того времени» (с. 211).
595	Там же. С. 215.
596	См.: Шелгунов Н. В. Талантливая бесталанность // Дело. 1869. № 8. Паг. 2. С. 1-42.
597	См.: Шелгунов Н.В. Философия застоя // Дело. 1870. № 1. Паг. 2. С. 1-29.
598	Ср.: «Что сказать о том летописце, который, описывая нашу народную кампанию
двенадцатого года, собрал бы отдельные случаи неудач и просмотрел Бородино и Москву?
Такие же непрошеные летописцы были и у шестидесяых годов, и я не думаю, чтобы эти
летописцы стяжали себе почетную известность даже у тех, кому были на руку их писанья.
Я уже не говорю о мелких писателях, но даже и крупные люди, как Писемский, не были
в состоянии ничего понять в движении шестидесятых годов» (Шелгунов Н. В. Из прошлого
и настоящего // Шелгунов Н. В. Сочинения. СПб., 1891. Т. 2. Стб. 709).
599	В статье «Н. К. Михайловский» автор пишет: «Ни на одного из крупных писателей
он не установил правильного взгляда и не указал им “своего места”» (с. 1041) — и да¬
лее приводит оценки Михайловским творчества Л. Толстого, Достоевского, Лескова
и Тургенева.
600	См.: Антонович М.А. Асмодей нашего времени // Современник. 1862. № 3. С. 65-121.
В заглавии статьи обыгрывалось название романа В. И. Аскоченского «Асмодей нашего
времени» (СПб., 1858), главный герой которого — скептик и безбожник. Таким образом,
Антонович заглавием статьи намекал на Базарова в изображении Тургенева, но Г. 3. Ели¬
сеев вспоминал: «...при первом взгляде на статью впечатление получается такое, что
661

КОММЕНТАРИИ
Россия
5
в мемуарах
“Современник” окрестил этим именем [Асмодея] самого Тургенева для вящего его унижения
в глазах читателя» {Елисеев Г. 3. Воспоминания // Шестидесятые годы. М.; Л., 1933. С. 268).
601	В статье А. М. Скабичевского «Русское недомыслие» (Отечественные записки.
1868. № 9) речь идет о романах «Отцы и дети» Тургенева, «Взбаламученное море»
Писемского, «Марево» В. Клюшникова, «Некуда» Лескова (Стебницкого) и «Бродящие
силы» В. Авенариуса.
602	В названной статье (Отечественные записки. 1872. № 8,9) Скабичевский противо¬
поставляет Толстого-художника, обладающего великим талантом и чутьем правды,
Толстому-мыслителю, который, вслед за поздним Гоголем, оказался в плену мистицизма.
603	См.: Скабичевский А. М. Волны русского прогресса II Отечественные записки.
1872. № 1. Паг. 2. С. 1-41.
604	Ср.:«.. .в Шеллере заметно увлечение английскими романистами, особенно Диккен¬
сом, и вы найдете в его романах действующие лица, сцены и драматические положения,
скомпонованные по образцу романов Диккенса» (Скабичевский А. М. История новейшей
русской литературы. 5-е изд. СПб., 1903. С. 316).
М5Фаресов цитирует отзыв на Полное собрание сочинений Н. С. Лескова (СПб., 1897):
Русская мысль. 1897. № 1. Библиография, отдел. С. 4; разбирается в основном критико-
биографический очерк Р. И. Сементковского, предпосланный собранию сочинений.
606	Там же.
607	Там же. С. 3.
608	См.: Каронин. Учитель жизни // Русская мысль. 1891. № 1-4.
609	Ср.: «Что бы ни говорили очень большие писатели — Лесков и гр. Л. Н. Толстой,
на которого тоже ссылается автор очерка, общество не перестанет верить тому, что “бла¬
гоприятные условия” родят хороших людей, воспитывают добрые чувства, сдерживают
дурные инстинкты, помогают самим праведникам проявлять свою деятельность в более
широких размерах, чем это возможно при условиях неблагоприятных <...>» (с. 2).
6И)Фаресов цитирует «Критические заметки» А. И. Богдановича (псевдоним А. Б.)
(Мир Божий. 1897. № 1). О Лескове говорится на с. 5-11 (второй пагинации)).
ьи Мир Божий. 1897 № 1. Паг. 2. С. 5.
612	Там же.
613	Ср.: «По силе таланта Мамин нисколько не уступает знаменитому французскому
натуралисту [Э. Золя], если только не превосходит его» {Скабичевский А.М. Д. Н. Ма¬
мин // Новое слово. 1896. № 10. С. 126).
614	Мир Божий. 1897. № 1. Паг. 2. С. 7.
6,5 Буренин Л. Критические очерки // НВ. 1896. № 7457. 29 нояб.
616	Персонаж рассказа «Тупейный художник».
617	См.: Lowenfeld R. Leo N. Tolstoj; sein Leben, seine Werke, seine Weltanschauung. Berlin,
1892; рус. перевод: Лёвенфелъд R Граф Л. H. Толстой, его жизнь, произведения и миро¬
воззрение. СПб., 1895.
618	Очевидно, имеется в виду «Сборник посмертных статей Александра Ивановича
Герцена» (3-е изд. Женева, 1904), в котором напечатаны дополнения к «Былому и думам»,
в частности глава «Общий фонд» (в современных изданиях печатается под издательским
заглавием <«Молодая эмиграция»>, в которой Герцен пишет о «Собакевичах и Ноздре¬
вых нигилизма», т. е. о тех молодых радикалах, кто несет на себе печать «императорской
662

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
5
в мемуарах
цивилизации»: «Передняя, казарма, семинария, мелкопоместная господская усадьба,
перегнувшись в противоположное, сохранились в крови и мозгу, не теряя отличительных
черт своих» (с. 176).
619	Обоснованию этого тезиса посвящена гл. III первой части названной книги Каб-
лица («Ум и чувство как факторы общественного прогресса»).
620	Сементковский Р. К Критико-биографический очерк // Лесков Н. С. Поли. собр.
соч. 2-е изд. СПб., 1897. Т. 1. С. 46-47.
621	Цитата из последней (XXII) главы «Кадетского монастыря». Какое высказывание
С. М. Соловьева имеется в виду, установить не удалось.
622	Сементковский Р. И. Указ. соч. С. 55-56.
623	Там же. С. 57.
624	Имеется в виду дело об убийстве тринадцатилетней Сарры Беккер; статьи Лескова
в «Петербургской газете» 1884 года, посвященные этому процессу, называет А. Н. Лесков:
«Об опасном человеке» (№ 341); «Где ты?» (№ 343); «Уймитесь волнения страсти» (№ 349);
«Он или она?» (№ 356); в этой же газете за 1885 г.: «О пропаже психопатки Семеновой»
(№ 250); «Еще о психопатке» (№ 251); «История с Семеновой» (№ 255); «Женская тень,
преследовавшая Семенову» (№ 272); и в № 325 за 1887 г.: «Портится милый характер». —
АНЛ. Т. 1. С. 133, сноска. См. также: Андреевский С. А. Судебные речи. М., 2010. С. 69-107.
625	Сементковский Р. И. Указ. соч. С. 48.
626	«Прекрасная Аза» посвящена Полонскому. 25 марта 1888 г. Лесков писал Суворину:
«Вчера приходил Полонский, которому я обещал отдать первую черновую, и трогательно
меня целовал и все говорил мне милое и теплое» (СС. Т. 11. С. 371).
62712 апреля 1888 г. Лесков писал Суворину: «Полонский прислал стихотворение:
Как я мал и как ничтожен / Перед этой красотой, / С этой дивною женой / Был бы рай
любви возможен! — А потом все о себе — что он не взыскан любовью христианской...
<...> Не напечатать ли у Вас стихотворение Полонского по поводу “Азы”? Я думаю, что он
этого хочет». Письмо Полонского опубликовано (с предисловием Фаресова) в «Книжках
Недели» (1898. № 11. С. 3-4).
628	Имеется в виду статья «Литературно-полемический вопрос» (Северная пчела.
1863. № 166. 24 июня).
629	Цитата из стихотворения М.Ю. Лермонтова «Дума».
630	Цит. с. 341-342 указанного издания.
631	См.: Писемский А. Ф. Соч.: В 20 т. СПб.; М., 1883-1886; — ?— [Скальковский К. А.]
О женщинах. СПб., 1886 (8-е изд. — СПб., 1889). См. также рецензию Лескова на книгу
Скальковского: Раздражительная книга о женщинах // Петербургская газета. 1886. № 52.
22 февр. Без подп.
632	См.: Сочинения М.Е. Салтыкова (Н. Щедрина): В 9 т. СПб., 1889-1890.
633	«Маленькие письма» — рубрика в газете «Новое время», которую преимуществен¬
но вел ее издатель-редактор А. С. Суворин.
634	См.: Введенский А. И. Современные литературные деятели. И. Николай Семено¬
вич Лесков // ИВ. 1890. № 5. С. 393-406. Лесков писал критику 2 мая 1890 г.: «Сегодня
я прочитал Вашу статью обо мне в майской книжке “Исторического вестника” и спешу
принести Вам мою благодарность за нее. Статья Ваша мне представляется ясною, спра¬
ведливою и много выражающею в немногих словах. Это то, что я желал прочесть о себе.
663

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
Строгость предъявленных Вам ко мне требований мне приятна и весь искренний тон
статьи мил мне и дорог. Спасибо Вам, что Вы были так правдивы» (ИРЛИ. Ф. 123. Оп. 2.
№ 87. Л. 1). В тот же день Лесков писал С. Н. Шубинскому: «Это первая статья, которую
я прочел о себе, чувствуя в критике настоящую честность, искренность и ясное пони¬
мание. Я очень счастлив, что дожил до удовольствия прочесть о себе мнение человека
искреннего и понимающего дело» (СС. Т. 11. С. 458).
635	См.: Протопопов М.А. Больной талант // Русская мысль. 1891. № 12. С. 258-278.
Лесков писал Протопопову 23 декабря 1891 г.: «Я прочел Вашу статью о моих сочинени¬
ях, и мне захотелось поблагодарить Вас за Ваш немалый труд — всё это прочесть, и за
Ваше доброе желание — быть справедливым. <...> Я бы писавши о себе назвал статью
не “больной талант”, а “трудный рост \ Дворянские тенденции, церковная набожность,
узкая национальность и государственность, слава страны и т. п. Во всем этом я вырос,
и всё это мне часто казалось противно, но... я не видал “где истина”! <...> В Вашей
критике есть трезвая правда и польза для меня самого. Есть замечания оч[ень] верные
и прекрасные. За всё это и благодарю Вас!» (СС. Т. 11. С. 508-509).
636	См.: Мопассан Г. де. На воде: Сб. рассказов с предисловием Л. Н. Толстого. М., 1894.
Лесков писал Толстому 12 сентября 1894 г.: «...статья написана так, как бы и надо писать
критики, не только для того, чтобы дать людям верное понятие об авторе, но чтобы
и самому автору подать помощь к исправлению своей деятельности» (СС. Т. 11. С. 593).
637	«Заячий ремиз» был закончен Лесковым в конце 1894 г. и предложен вначале
«Русской мысли», а потом «Вестнику Европы». Но редакторы обоих журналов не реши¬
лись печатать роман; впервые он был опубликован в журнале «Нива» (1917. № 34/37.
С. 518-545).
638	Лесков не раз писал о политическом авантюристе Ашинове: «Вдохновенные бро¬
дяги» (гл. XIX-XXII), «Где воюет вольный казак», «Вольный казак в Париже», «Вольный
казак в литературе», «О вольном казаке».
639	Лесков издавал собрание своих сочинений сам. Суворин предоставил ему кредит
в 11 тыс. руб. (под 10%). Лесков надеялся выручить 10-12 тыс. руб., но в итоге получил
больше (см.: Динерштейн Е. А. А. С. Суворин. Человек, сделавший карьеру. М., 1998. С. 228).
640	См. примеч. 569.
641	Речь идет о книге «Очерки бурсы», первоначально печатавшейся в журналах
«Время» и «Современник» (1862-1863).
642	Имеется в виду И. А. Федосова.
643	избыток (фр.).
644	жар, восторг (фр.).
645	Имеется в виду письмо Толстого от 3 декабря 1890 г., написанное по поводу сказки
Лескова «Час воли Божией» (Переписка. С. 223).
646	Фаресов цитирует интервью Виктора Протопопова «У Н. С. Лескова» (см. в на¬
стоящем издании).
647	Эти выражения взяты из заметки А. С. Суворина «Пропущенные главы романа
“Некуда”» (С.-Петербургские ведомости. 1864. № 200. 11 сент. Подп.: Знакомый г. Стеб-
ницкого). В. П. Буренин отмечал склонность Лескова «к изысканию разных старых
назидательно-клубничных басен и анекдотов и к высокохудожественной их обработке
в современном вкусе» (Буренин В. Критические очерки // НВ. 1892. № 5768.20 марта). См.
664

А. И. ФАРЕСОВ. ПРОТИВ ТЕЧЕНИЙ
Россия
в мемуарах
также в рецензии М. Е. Салтыкова-Щедрина на повести В. П. Авенариуса: «Клубницизм
новейшего времени взрастил два цветка на своей почве: гг. Стебницкого и Авенариуса;
но если первый из них веселит глаза радужными колоритами и утешает обоняние пря¬
ными запахами, то последний, напротив того, поражает вялостью и линючестью колори-
тов; благоуханий же решительно никаких: ни приятных, ни неприятных, не испускает»
(Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. М., 1970. Т. 9. С. 237; впервые: Отечественные записки.
1868. № 4). Термин «клубничный» применительно к литературе означает «смакующий
пикантные сцены и мотивы, близкий к порнографии» — от выражения гоголевского
Ноздрева «попользоваться насчет клубнички» (Мертвые души. Т. I. Гл. IV).
648Цитируется стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» Пушкина.
649Лесков Н. Первенец богемы в России // ИВ. 1888. № 6. С. 563.
650	Ср. слова Потугина из романа Тургенева «Дым» (гл. XIV): «Русское пруже-
нье я знаю и русское бессилие знаю тоже, а с русским художеством, виноват, не встречал¬
ся»; ср. также: «Невольно хотелось спросить у ней: “<...> Чего ты пружишься?”» (Отцы
и дети. Гл. XIII). Пружиться — напрягаться, пыжиться, надуваться.
651	Ср.: «В литературе известен такой случай: тайн[ый] советник] М[ережковский]
повез к Ф. М. Достоевскому сына своего, занимавшегося литературными опытами. До¬
стоевский, прослушав упражнения молодого человека, сказал: “Вы пишете пустяки.
Чтобы быть литератором, надо прежде страдать, быть готовым на страдания и уметь
страдать”. Тогда тайн[ый] советник] ответил: “Если это так, то лучше не быть лите¬
ратором и не страдать” Достоевский выгнал вон и отца, и сына» (Лесков Н. Первенец
богемы в России // ИВ. 1888. Ns 6. С. 563). Об этом случае см. также: Мережковский Д. С.
Автобиографическая заметка // Русская литература XX века. 1890-1910 / Под ред. проф.
С. А. Венгерова. М., [1914]. Т. 1. С. 291.
652	Фингал [Потапенко И. К] О «воспоминаниях» К НВ. 1896. № 7202.17 марта.
653	Ср.: «Кто не связывает своих стремлений с великими вещами и с областью широких
интересов, — многие страдания минуют того» (Геффдинг Г. Философия религии / Пер.
с нем. В. Базарова и И. Степанова. СПб., [1903]. С. 267).
654	Фингал [Потапенко И. Н.] Указ. соч.
655	Фаресов цитирует статью Величко «Духовная сущность и свобода писателя», в ко¬
торой тот полемизирует с «известным романистом», поместившим «в большой газете»
фельетон в «современном» духе, т. е. с И. Потапенко, но не называет его.
656	Ганнеле — героиня одноименной пьесы Г. Гауптмана (1893).
657	Так называлась сказка Лескова, впервые напечатанная в: Лесков Н. С. Поли. собр.
соч. СПб., 1903. Т. 33.
658	Ср.: «.. .во мне есть то второе зрение, которое составляет силу и несчастие писате¬
лей. Я пишу потому, что я всё понимаю, и страдаю от всего, что есть, потому что слишком
хорошо всё знаю и главным образом потому, что не в силах насладиться ничем, я всё
рассматриваю в себе, в зеркале своей мысли» (Мопассан Г. де. Указ. соч. С. 31).
659	Там же.
660	См.: Скабичевский А. Чем отличается направление в искусстве от партийности.
(По поводу сочинений г. Н. С. Лескова) // Северный вестник. 1891. № 3. С. 274-275. В это
время издателем-редактором этого журнала был Б. Глинский. А. М. Евреинова издавала
«Северный вестник» в 1885-1889 гг.
665

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
661	Соловьев (Андреевич) Евг. Очерки по истории русской литературы XIX века. СПб.,
1902. С 451.
662	Там же.
663	См. некрологическую заметку Михневича в настоящем издании.
664	В СС (Т. 11. С. 300-301) напечатано как письмо к Суворину («Отрывок письма
сохранился среди лесковских писем, адресованных С. Н. Шубинскому, однако и по содер¬
жанию и по тону письма совершенно очевидно, что оно, скорее всего, было адресовано
А. С. Суворину и перекликается с рядом аналогичных высказываний Лескова в письмах
к Суворину» (Там же. С. 691). По мнению А. Н. Лескова, это письмо адресовано С. Н. Шу¬
бинскому (см,: АНЛ. Т. 2. С. 349), так же считал и С. П. Шестериков (см.: Шестериков С. П.
К библиографии сочинений Н. С. Лескова К Известия отделения русского языкознания
и словесности Академии наук. 1926. Т. 30. С. 310).
А.	И. Фаресов. Умственные переломы в деятельности Н. С. Лескова
Печатается по: ИВ. 1916.	3. С. 786-819.
1	Ср.: «Писатель ведь дорог и нужен нам только в той мере, в которой он открывает
нам внутреннюю работу своей души <...>. Что бы он ни писал: драму, ученое сочинение,
повесть, философский трактат, лирическое стихотворение, критику, сатиру, — нам дорога
в произведении писателя только эта внутренняя работа его души, а не та архитектурная
постройка, в которую он большей частью, да, я думаю, и всегда, уродуя их, укладывает
свои мысли и чувства» (Толстой Л. Предисловие к дневнику Амиэля // Северный вест¬
ник. 1894. №1. С 258).
2	Знаменская коммуна — основанное В. А. Слепцовым в 1863 г. на Знаменской ул.
в Петербурге общежитие на социалистических началах; просуществовало до 1864 г.
324 февраля 1908 г. Гусев записал слова Л. Толстого: «Надо бы посмотреть Лескова, у него
много хорошего. У него слог тяжелый, запутанность, растянутость, поэтому его совсем забы¬
ли. Но по мыслям очень много хорошего» (Гусев Н. К Два года с Л. Н. Толстым. М., 1912. С. 98).
4	Имеется в виду храм огнепоклонников Атешгях (недалеко от Баку): газ, вырываясь
наружу, соприкасается с кислородом и загорается. Огнепоклонников называли гебрами.
5	У И. Аксакова — «со мною» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. 193. Л. 3 об.).
627	ноября 1874 г. Лесков писал И.С. Аксакову: «...25 и 26 числа проект обязатель¬
ного обучения в Уч[еном] комитете провалили, несмотря на большинство (18 прот[ив] 3),
которое стояло за эту новую повинность. Три противника были: я, Майков и Страхов
<...>» (ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 4. № 337. Л. 6 об.).
7	РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 193. Л. 3-3 об.
8	У Аксакова — «вредное».
Пожалуйста (фр.).
10 всерьез (фр.).
1] РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 193. Л. 11-12 об.
12	Аксаков цитирует строки из письма Лескова от 10 ноября 1884 г.: «Осужденные
биться из-за “буар, манже и сортир”, — поспеваем лишь подавать то, что в приспешню
[т. е. кухню] требуется»; далее Лесков приводит (изменяя) строки из стихотворения
666

А. И. ФАРЕСОВ. УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия & мемуарах
А. К. Толстого «Пантелей-целитель»: «Здесь не надобно звона гуслярного, — Подавай им
товара базарного» (ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 4. № 337. Л. 75).
13	Это слово опущено Фаресовым.
14	Имеется в виду цикл «Мелочи архиерейской жизни», отдельные очерки из которого
печатались в газете «Новости» (1878-1879) и в ИВ (1880. № 6). Кроме Филарета (Дроздова)
московского, там упоминаются Филарет киевский (Амфитеатров), Филарет Филаретов
(епископ Рижский) и Филарет Гумилевский.
15	Лесков в письме к Аксакову (от 10 ноября 1884 г.) писал о неоходимости «буар,
манже и сортир» — «пить, есть и выходить по нужде» {фр.). Это выражение, встре¬
чающееся и в рукописной редакции «Божедомов», восходит, возможно, к «Дневнику»
братьев Гонкур, в котором оно имеет несколько иной вид: «1е boire, le manger, le dormir»
(пить, есть, спать).
16	«дурной тон», «дурной вкус» (фр.).
17	Неточная цитата из стихотворения Шиллера «Das Ideal und das Leben»; у Шиллера:
«Aber in den heitern Regionen, / Wo die reinen Formen wohnen, / Rauscht des Jammers triiber
Sturm nicht mehr» («Но в светлых областях, где обитают чистые формы, мрачная буря
стенаний больше не слышна»). Ср. в переводе В. Левика: «Лишь в высоких образах ис¬
кусства / Гармоничны бури чувства, / Боль не ранит сердце никому, / Не смутят покой
ничьи рыданья, / Скорбь ни в ком не вызовет страданья — / Дух противоборствует ему».
18	В письме от 10 ноября 1884 г. Аксакову Лесков писал: «Рассказец очень маленький
(в пол-листа), фантастический, касается государя Александра Николаевича и “его камня”
(Alexandrit). Истолкователем выведен старый гранильщик, чех с “сухих гор Мероница”.
Разумеется, все почтительно и (думается) вполне оригинально. Это поэтический каприз,
“штучка”, кунштюк, где вымысел стоплен с действительностию и отливает и горным су¬
еверием и ужасною действительностию. <...> Рассказ, о котором пишу Вам, называется
“Подземный вещун . — Место для него наилучшее было бы в рождественскую пору, ибо
он фантастичен, хотя и не весел, а более грустен. Он совсем готов и переписывается»
(ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 4. № 337. Л. 75 об. — 76); рассказ (под заглавием «Александрит») по¬
явился в журнале «Новь» (1885. № 6. 15 янв.).
19	В автографе — «в Церкви».
20	Из народной песни (скоморошины) «Про дурня» (Древние российские стихотво¬
рения, собранные Киршею Даниловым. М., 1977. С. 203).
21	Реминисценция из Ветхого Завета: Быт. 9: 22-27.
22	Пятидесятилетие литературной деятельности Д. В. Григоровича отмечалось 31 ок¬
тября 1893 г. в Обществе поощрения художеств.
23	Фаресов спутал дьячка (низший служитель в православной церкви) и дьякона
(первая ступень священнослужения); Ахилла — дьякон.
24	См. примеч. 306 и 307 к книге Фаресова «Против течений».
25	Речь идет о «демикотоновой книге» Савелия Туберозова, героя «Соборян».
26	Ин. 3: 8.
27	В подлиннике — «по».
28	В подлиннике — «вошло».
29	В подлиннике — «прошибавшиеся».
30	РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 192. Л. 1-2 об.
667

КОММЕНТАРИИ
Россия
S5
в мемуарах
31	Имеется в виду «Кадетский монастырь» Лескова, опубликованный в: ИВ. 1880.
№ 1.С. 112-138.
32	Слово пропущено Фаресовым.
33РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 193. Л. 10-10 об. В газете «?усь» после этого письма
были напечатаны «Обнищеванцы» Лескова (1881. № 16-21,24-25), «Сказание о тульском
косом левше...» (1881. № 49-51) и «Снедающее слово» (1882. № 46).
34	У Аксакова — «любезнейший».
35	В автографе — «обрадуете».
36	В указанном номере в заметке (без подписи) «Детские и учебные книги», рассма¬
тривая составленную Н. П. Столпянским «Народную азбуку* (СПб., 1881), рецензент
возражал против акцента на практической пользе грамотности в ущерб духовности:
«Картинка на обертке изображает старика-крестьянина, указывающего мальчику вдаль,
на дымящийся паровоз. Свыше, над головою старика надпись: время — деньги; знание —
богатство. Что это: программа, что ли? Если так, то неприятно видеть в народной
азбуке программу, столь не сходную с стремлениями, до сих пор заявленными русским
народом» (с. 22). Автор отмечал также, что составителю азбуки следует лучше разби¬
раться в церковных праздниках: «Тогда бы он не поместил Пасху в число двунадесятых
праздников, не пропустил бы Входа в Иерусалим и Воздвижения Креста и не делал бы
двух двунадесятых праздников из дня Св. Троицы» (с. 22).
37	См.: Старый московский священнослужитель [епископ Амвросий (Ключарев)].
Духовный концерт в зале Российского Благородного собрания 18 декабря II Русь. 1881.
№ 8. 3 янв. С. 13. Автор пишет: «Мы не станем говорить о том, как оскорбляет слух
православного христианина сочетание слов ‘обедня5’ и “Чайковский”, когда мы привыкли
соединять слова: обедня, или литургия Св. Иоанна Златоустого и др.». «Литургия нигде
не свершается, кроме освященного храма», — продолжает автор, он видит оскорбление
таинства в том, что композитор перенес исполнение литургии в зал Благородного со¬
брания. С неодобрением отмечаются также «рукоплескания и вызовы».
38	И. Аксаков, по-видимому, имел в виду не вероисповедание (Чайковский был
православным), а тот факт, что 21 ноября 1880 г. «Литургия св. Иоанна Златоуста» была
исполнена хором П. И. Сахарова в Москве на закрытом духовном концерте в зале консер¬
ватории; в этом Аксаков и его автор видели слишком свободное отношение к духовной
музыке, принятое у католиков: они, по мысли автора письма, могут воспринимать музыку
церковной службы и вне ее ритуального назначения.
39	В Англии в это время правила королева Виктория.
40	Валлийский принц — титул наследника престола в Англии; в то время им был
будущий Эдуард VII, сын королевы Виктории. Принц Валлийский (Уэльский) в 1866 г.
приезжал в Россию — «любезный, живой молодой человек, всем интересующийся»
(Из памятных тетрадей С. М. Сухотина // Русский архив. 1894. № 3. С. 430).
41	Ср.: «Внешняя мудрость мира сего и телесный труд без умного делания подобны
сухим сосцам или неплодному древу, как некто сказал» (Дмитрий Ростовский. Алфавит
духовный. Ч. 1. Гл. 3. Разд. 4).
42	Лесков Н. С. Великосветский раскол. Лорд Редсток и его последователи. 2-е изд.
СПб., 1877. С. 160-161.
43	Фаресов писал о Г. Фрее (после его переезда в Англию): «Умер он, как сказано,
в страшной бедности, а дочка его, Белла, вскоре стала ярой католичкой... То же самое
668

А. И. ФАРЕСОВ. УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
&
в мемуарах
случилось, говорят, и с дочерью Герцена, когда она уже взрослой в первый раз пришла
в храм и упала в обморок от волнения охвативших ее чувств» (Фаресов А. И. Семиде¬
сятники. СПб., 1905. С. 323).
44	Из письма Ю.Д. Засецкой Лескову от 14 июня 1876 г. (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1.
Ед. хр. 239. Л. 1 об.).
45	Источник цитаты не найден.
46	См.: Лесков Н. Княжьи наветы // Новости и Биржевая газета. 1-е изд. 1884. № 253.
13 сент.
47Штунда (штундизм) — христианское движение протестантского направления, рас¬
пространенное в России в XIX в. среди немецких колонистов и славянского населения
южнорусских губерний. На собраниях штундисты читали Библию, молились и пели
духовные песни. Штундисты исповедовали принцип добровольного и сознательного кре¬
щения по вере взрослых людей при наличии твердых христианских убеждений и отказа
от греховного образа жизни. Главное внимание уделялось практическому применению
принципов христианской морали в жизни, в связи с чем даже противники штундизма
признавали высокую нравственность большинства последователей этого движения. См.,
например: Маврицкий В. А. Штундисты К Православное обозрение. 1881. № 2. С. 354-386.
48Лесков писал: «...приезжал штундист из армян по фамилии Мгебров. Его пустили
в дом Пашкова говорить о вере и потом не знали, как его вынуть из-за стола. Штундист
прямо заговорил о делах жизни христианской и его больше уже никогда не допускали
говорить. <...> Приседящие и привитающие у Пашкова, особенно из нахлебников, по¬
няли, что гость-штундист им вреден, что он доведет до слов: “не трудивыйся да не яст”, —
и Мгеброва проводили...» (Лесков Н. Княжьи наветы).
49	В начале апреля 1884 г. Пашков вместе с М. М. Корфом созвали в Петербурге
конференцию, пригласив штундистов, баптистов, меннонитов, молокан, духоборцев
и евангелических молокан. Работа ее была прервана полицией. Пашков и Корф были
высланы из России, а вся их деятельность по распространению Евангелия в России была
запрещена. 24 мая 1884 г. последовало Высочайшее повеление: «Закрыть Общство по¬
ощрения духовно-нравственного чтения и принять меры к прекращению дальнейшего
распространения учения Пашкова на всем пространстве империи» (цит. по: Терлецкий Г.
Секта пашковцев. СПб., 1891. С. 78).
50	Пс. 48: 9.
51	Ин. 8: 36.
52	Сохранился ответ Лескова на это письмо:
«Милостивый государь Василий Александрович!
Редакция газеты “Новости” передала мне письмо, посланное Вами мне 22 сентября
из Бад[ен]-Бадена. Мне было очень приятно узнать, что Вы здоровы и что случайности
Вашего нынешнего положения, по-видимому, не были властны над Вашими убеждениями
и над самообладанием Вашего духа. Но мне очень жаль, что моя статья, писанная совсем
не с злою против Вас целию, произвела на Вас, как Вы говорите, “грустное впечатление”.
Повторяю, что я не имел цели сказать Вам что-либо огорчительное и от Вас единственно
слышу, что статья эта может быть толкуема как оскорбление христианским верованиям
и даже самому Основателю христианства. Мне очень жаль, что мои слова получили между
прочим и такое истолкование, но, к крайнему моему сожалению, я тут ничем помочь
себе не в состоянии. Вы знаете, что есть русская пословица, которая говорит: “Сколько
669

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
голов — столько умов”. Так случилось и здесь. Вы видите в моей статье “насмешки” а здесь
она истолковывалась в смысле жаркой и, может быть, неуместной защиты Вашего “собра¬
ния”. По правде же судя, она есть простая попытка восстановить истину и не дать “сгущать
теней” над Вами, как над человеком “искренним” и, в моих глазах, человеком, имеющим
право на уважение людей добрых и честных. Затем, что касается моего собственного,
так сказать, “исповедания”, то я ему кажется, не изменял и не думаю, что бы кто-нибудь
мог меня изобличить в этом. Я даже не думаю, чтобы эта сторона моей духовной жизни
была кому-нибудь известна настолько, чтобы он мог ее видеть и определять ее верность
или неверность. Я уважаю людей религиозных и сам живу не без религии, но споров
о религиозных вопросах всегда избегаю, как совершенно бесполезных, а нередко даже
и вредных. Поэтому и мои собственные верования держу сам для себя и не считаю их
ни за самые лучшие, ни за непогрешимые. В этом отношении верования мои уступают
верованиям великого большинства людей, убежденных, что им по преимуществу раскрыт
наивернейший смысл Писаний, но это, очевидно, недостаток моей натуры. Я довольству¬
юсь тем, что Провидению угодно было дозволить мне восприять в тайнах богопознания,
и не смею роптать, что другим дано большее. В мировой экономии Творца, вероятно,
нужны люди розных сил не ровного понимания; но добросовестным должен быть каж¬
дый, в меру своего понимания. Об этом каждый обязан заботиться, “не хромая на оба
колена” — “Мистицизм” и “туманность” не суть что-либо вредное и порочащее человека.
Редсток, конечно, есть мистик самой чистой пробы, но помимо его немало людей очень
высокой души, которые тоже имеют мистическое направление. “Насмешка” есть действие,
свойственное душам надменным и низким. К удовольствию для себя, я знаю, что никогда
это душе моей не было свойственно. Друтое дело более или менее веселая шутка. Она
только оживляет речь и, доброжелательно сказанная, зла не делает. Веселость хорошая
и здоровая вещь, и она допускается не только светскою литературою всех стран, но также
чувствуется местами и в Св. писании. На Христа идет целая “спира” [отряд (церк.-слав.)].
Сопротивление невозможно, да и ненужно: Он решил, что сопротивления не будет. Но по¬
чему? Его апостол суетится: достаточен ли у них арсенал? Х[ристо]с спрашивает: сколько
у их ножей? Тот отвечает: “Два”. Ну и “довольно”, ответил Христос. Это, конечно, шутка,
но нимало не насмешка. — Штундистов знаете Вы, — знаю их и я, — и я смею думать,
что Вы заблуждаетесь, считая их согласными с Вашими главными положениями. Тексты
Евангелия, на которые Вы мне указываете, — я знаю, и знаю, что или есть противоречие
и есть у разных толкователей более или менее ловкие или неловкие натяжки для их со¬
глашения, и всё это мне представляется нимало не убедительным. Всякий считает себя
на самом лучшем и самом верном пуги, а чтобы подчинить себя воле Божией — это вполне
удобно можно достичь без споров и без кичливой мысли обладать полною истиною. —
Я думаю, что это даже нескромно и едва ли идет христианину. Лучше погрешать неверным
пониманием какой-нибудь такой части учения, которая “не вмещается”, чем нарушить
вполне понятное — дух христианской простоты, а он оберегается уважением к свободе
веры. “Духа не угашайте”. А кто способен себя одного или только единомысленных себе
считать лучше всех и правильнее всех верущими, — тот не за свободу духа, а против нее.
И в этом отношении, — извините меня за откровенность, — Вы и те особы, на которых
нарекают друзья Ваши, — обнаруживаете полную солидарность отношений, ибо и они —
точно так же, как и Вы, опираются на тексты и считают себя на пути верном, а Вас и друзей
670

А. И. ФАРЕСОВ. УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
5
в мемуарах
Ваших — на пути опасных заблуждений, от которых и надо защитить невинные души
простолюдинов. И таков всегда и везде результат этого “смиренного кичения” или “кич¬
ливого смиренства” своим исключительным знанием вернейшего средства угодить Богу
или “спастись” — Те, которые пели “Те Deum” у пылающих костров, на которых трещала
в огне кожа “еретиков”, тоже ведь считали себя на самом лучшем ^пути. Им одним было
открыто самое ясное значение слов “Убеди войти” и “Предать сатане в изнемождение плоть
да спасется дух” И, по правде сказать, последний текст они действительно понимали, ка¬
жется, верно, но только применяли его уже слишком усердно. — И на то они опять имели
текст: “Ревность по доме Твоем снедает меня”. Скажете: “Есть иное толкование”. — Знаю!
Знаю, что есть еще и третье, и десятое, и за всякое из них кто-нибудь ручается, что оно
именно и есть “самое лучшее” и “самое апостольское”. Нет, — да идет это мимо! — Вы за
меня, грешного, “молитесь”... Ну что я на это скажу Вам?.. За молитвы надо благодарить,
и я Вас благодарю, но при этом скажу Вам, какое моление я считал бы для себя самым
полезным: оно всё может выразиться в четырех словах: “Духа Твоего не отними от него”.
И если это моление исполнится, то я буду много обязан помолившимся. — Прошу Вас
принять мой низкий поклон. Николай Лесков» (РГАЛИ. Ф. 275. Оп. 4. Ед. хр. 4. Л. 1-5).
53	См.: Песков Н. Архиерейские встречи // Новости. 1879. № 145, 152, 159, 170. 9, 16,
23 июня, 5 июля. Под названием «Архиерейские объезды» очерк был включен в книгу
«Мелочи архиерейской жизни» (2-е изд. СПб., 1880).
54	Имеется в виду С. Ф. Вельмон; в 1830 г. в село Майма приехал миссионер М. Я. Глу¬
харев (отец Макарий); в 1834 г. он купил небольшую избушку и открыл в ней духовный
стан. Первыми служителями миссии были Софья Вельмон из Москвы и Евдокия Варламо¬
ва из Волхова. Вельмон вместе с отцом Макарием устроила небольшую школу, где учила
алтайских женщин и девушек читать, писать, выращивать овощи и цветы, прясть и т. п.
55	Передовая статья Аксакова о штундизме была помещена в газете «Москвич» (1868.
№ 24. 25 янв.), которая стала выходить после запрещения «Москвы».
56	Stunden der Anddacht (Andacht) — здесь: часы для благочестивого размышления,
для молитвы (нем.).
57	Гернгутеры — протестантское движение в Прибалтике XVIII-XIX вв. Основные
черты образа жизни гернгутеров — трудолюбие, бережливость, послушание.
58	сама по себе (нем.).
59	Слов в угловых скобках в автографе нет.
60	У Аксакова — «с живым».
61У Аксакова — «обтекал».
62	Общество взаимного кредита в Москве было создано в 1869 г. с целью обеспечения
своих членов дешевым кредитом, в основном краткосрочным (до 6 месяцев) и на пред¬
принимательские нужды. С 1874 г. И. С. Аксаков был председателем правления Второго
московского Общества взаимного кредита (основано в 1874-м, устав утвержден в 1875 г.).
63	Имеется в виду скотопромышленник Э. И. Фальц-Фейн.
64	Письмо от 27 декабря 1874 г. (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 193. Л. 5-7).
65	См. литографированное издание: Бухарова Н. Гора: (Блажен кто верует): пьеса
в 8 карт. Пг.: Журнал «Театр и искусство», [1915]. О своем первом опыте инсценировки
лесковской прозы (в 1909 г.) внучка Лескова Н. Д. Бахарева вспоминала: «...петербургский
Народный дом поручил мне инсценировать, т. е. переделать в пьесу, повесть моего деда
671

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
“Скоморох Памфалон”. Пьеса прошла с большим успехом <...>» (цит. по: Ковапова А.
Внучка Лескова и дореволюционное кино II Киноведческие записки. 2011. № 98. С. 44).
66	«Евген Онучин учился с Лесковым в гимназии. Потом, видимо, они вместе служи¬
ли в палате» (Алексина Р.М. Новое о детских и юношеских годах Лескова // ЛН. Т. 101.
Кн. 2. С. 285).
67	В ЛН (Т. 101. Кн. 2. С. 285) — «штананами».
68	Возможно, речь идет об Александре Жданове, выбывшем 31 августа 1846 г. из Ор¬
ловской гимназии одновременно с Лесковым и служившем впоследствии в губернском
правлении (см.: Агиихмина Е. Н. С. Лесков в Орле. Орел, 2010. С. 104).
69	Имеется в виду И. М. Сребницкий.
70	Цитата из стихотворения Пушкина «Демон».
71	Шпент — шиш, пустышка, ничего (Даль); здесь в значении: конец жизни.
72	Авессаломова грива — по имени библейского персонажа, чьи «волоса с головы веси¬
ли двести сиклей по весу царскому» (2 Цар. 14: 26); брюндели — брюки (на семинарском
жаргоне). Ср. Лесков Н. «Некуда». Кн. I. Гл. 9 (описание наряда Помады).
73	Лесков несколько раз в похожем контексте применяет выражение «весть Господь,
чего ради изнемождает плоть сынов человеческих» (например, в рассказе «Импровиза¬
торы» и в письме П. К. Щебальскому от 29 июля 1875 г.); не исключено, что в данном
случае было использовано то же выражение, неверно прочтенное публикатором. Оно,
по всей вероятности, представляет собой аллюзию на: «Предать сатане во измождение
плоти, чтобы дух был спасен в день Господа нашего Иисуса Христа» (1 Кор. 5: 5); подобное
выражение («предавая сатане во изнемождение плоти да исцелится дух») присутствует
во фрагментах незавершенного романа «Соколий перелет» (см.: ЛН. Т. 101. Кн. 1. С. 425).
74	остатки красоты (фр.).
75	Не вполне точная цитата из стихотворения И. А. Крылова «Подражание псалму 17».
76	Ср.: «Возлюбленные! мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что будем.
Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как
Он есть» (I Ин. 3: 2).
771 Фес. 5: 19.
78 В текстах Толстого употребление слова «распряжка» применительно к смерти
не обнаружено; сам Лесков в письме к Толстому от 12 июля 1891 г. пишет: «Распряжки
и вывода из оглобель не трепещу, и мысль об изменении прояснения со мною почти
неразлучна» (Переписка. С. 251), — возможно, апеллируя к памятным обоим беседам.
7У Фотография сохранилась (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 818); на ней надпись:
«Старому товарищу и благоприятелю Василию Логгиновичу Иванову на добрую память.
26 авг[уста 18]91. Спб. Никл. Лесков».
80	Источник цитаты не найден.
81	Ср. церковнославянский перевод: «Во всЬхъ сихъ приключившихся ему ничтоже
согреши Иовъ предъ Господемъ, (ниже устнама своима,) и не даде 6езум1я Богу» (Иов. 1:22).
82	Слова Сенеки из лирической драмы А. Н. Майкова «Три смерти».
83Из монолога Гамлета («Быть иль не быть...») в пер. Ник. Маклакова: «И кто бы
захотел здесь ношу жизни, / Потея и кряхтя, таскать по свету, / Когда б не страх чего-
то после смерти, / Страх стороны неведомой, откуда / Из странников никто не воз¬
вращался <...>»
672

А. И. ФАРЕСОВ. УМСТВЕННЫЕ ПЕРЕЛОМЫ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
84	Не вполне точная цитата из стихотворения Омара Хайяма в переводе В. Л. Величко:
Хоть жемчуг должного тебе повиновенья
Я не нанизывал на нити поведенья
И сердца не влачил я в прахе ног твоих,
Я чужд отчаянья и верю: будет миг,
Приду к подножию божественного трона
И буду принят я на милосердья лоно,
И буду мил тебе — ведь я всю жизнь молчал,
Ведь жалобами я тебе не докучал!
85	Перифраз двустишия неизвестного античного автора в переводе Д. В. Дашкова: «Да¬
руй добро мне, Кронид, хотя бы его не просил я; / Зло отврати от меня, если б о нем и мо¬
лил!» (Цветы, выбранные из греческой антологии. Молитва // Северные цветы на 1825 год.
Новое издание. Приложено к «Русскому архиву», М., 1881. С. 309. Без подписи).
86Ср. в мемуарном очерке Ф. Ф. Фидлера «Н. С. Лесков» в настоящем издании (с. 485).
87	«И отцом себе не называйте никого на земле: ибо один у вас Отец, который на не¬
бесах» (Мф. 23: 9).
88	Имеется в виду следующее место в евангельской притче о блудном сыне: «вста¬
ну, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою»
(Лк. 15:18) — и его толкование: «И затем встань и иди! Иди к Отцу Небесному, Который
ждет тебя, и не только ждет, но и ищет, и всеми мерами печется об обращении твоем,
изъявляя готовность быть благопоспешником тебе в сем трудном и решительном для тебя
деле» (Феофан Затворник [Говоров Г. В.]. О покаянии, причащении Святых Христовых
Тайн и исправлении жизни. 5-е изд. М., 1895. С. 27).
89	См.: Друммонд Г Самое великое в мире. Мир с вами. Как преобразить нашу жизнь:
Три речи. М., 1892.
901 Тим. 1: 15.
91 Здесь слово «термин» в устаревшем значении — «срок».
92Ср.: «...по вере вашей да будет вам» (Мф. 9: 29).
93	Источник цитаты не найден.
94	«Natura non facit saltus» (лат.) — эта фраза встречается у Г. В. Лейбница и К. Линнея.
95	Ср.: «Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный» (Мф. 5: 48).
96	Лесков ссылается на народную сказку «Солдат и смерть» (см.: Народные русские
легенды, собранные А. Н. Афанасьевым. М., 1859. С. 53-71). Эта книга имелась в библио¬
теке Лескова (см.: Афонин Д. Н. Книги из библиотеки Лескова в Государственном музее
И. С. Тургенева // ЛН. Т. 87. М., 1977. С. 142-143).
97	Ни в церковнославянском, ни в русском переводе Евангелия яблоня не упомина¬
ется. Возможно, здесь имеется в виду притча о неплодной смоковнице в винограднике:
«...и сказал виноградарю: вот, я третий год прихожу искать плода на этой смоковнице
и не нахожу; сруби ее: на что она и землю занимает? Но он сказал ему в ответ: господин!
оставь ее и на этот год, пока я окопаю ее и обложу навозом: не принесет ли плода; если
же нет, то в следующий (год) срубишь ее» (Лк. 13: 7-9).
98	Ср.: «Удивительно и радостно мне, что я очень полюбил болезнь — то состояние,
кот[орое], разрушая эту форму, приготавливает к вступлению в новую; прямо жалко вы¬
здоравливать. Это в первый раз я испытывал в эту болезнь и очень рад этому» (Письмо
673

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
Толстого к В. Г. Черткову от 15 декабря 1899 г. // Толстой Л.Н. Поли. собр. соч.: В 90 т.
М., 1957. Т. 88. С. 185).
99	Ср. в письме Лескова к А. С. Гардинг (23 ноября 1894 г.): «Ваше скромное и спокой¬
ное отрицание Бога и вечности жизни духа внушает мне уважение к Вашей искренности
и готовности страдать в жизни, не ожидая похвал и наград. Это благородно и несравнимо
с тем, что дает безрассудное подражание нелепостям религиозных предрассудков; на сто¬
роне таковых сам Бог, о котором мудрец сказал, что “Богу гораздо приятнее те, кто его
честно отрицают, чем те, которые приписывают ему человеческие глупости”; но всё-таки
прочтите “Федона”» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 127. Л. 1-1 об).
100	Ср., например: «Ты спрашиваешь, чего, по моему мнению, следует избегать? —
Толпы. Невозможно смешиваться с нею без вреда для себя» (Сенека Л. А. Избранные
письма к Люцилию / Пер. Пл. Краснова. СПб., 1893. С. 28). Об этом издании пишет сын
писателя: «Маленькая книжечка издания “Дешевая библиотека” А. С. Суворина — “Лю¬
ций Анней Сенека. Избранные письма к Люцилию” — полна собственноручных помет,
сопоставляющих трусливую неполноту этих писем здесь с другими их изданиями» (АНЛ.
Т. 2. С. 233). О чтении этой книги Лесков писал Л. Толстому 18 мая 1894 г.: «Из писав¬
ших о смерти предпочитаю читать главы из Вашей книги “О жизни” и письма Сенеки
к Луцилию» (Переписка. С. 303).
шЛихтен6ержэ А. Современная Германия / Пер. Н. Попова. М., 1914. С. 8. Фаресов
цитирует первое предложение не с начала; в книге слово «Разум» напечатано с большой
буквы, а слов «Современный мыслитель в отличие от средневекового полагает» в тексте
процитированного абзаца нет.
102	Речь идет о так называемой «двудетной системе», принятой во Франции и в Гер¬
мании того времени.
103	На самом деле — от 12 апреля.
104	Научную публикацию этого письма см.: Писемский А. Ф. Письма. М.; Л., 1936.
С.244-245.
А.	И. Фаресов. Парадоксы и мысли Н. С. Лескова о жизни и литературе
Печатается по: Баян. 1910. № 1. С. 1-12.
По-видимому, Фаресов предлагал эту статью Шубинскому, который ее отклонил. Со¬
хранилось письмо Фаресова к редактору ИВ: «Многоуважаемый Сергей Николаевич!
Решительно не могу понять “принцип”, который мешает Вам печатать вполне “обо¬
снованные” мои воспоминания об оригинальнейшем и исключительном писателе и не ме¬
шает весьма часто (не всегда, конечно) печатать воспоминания о ничтожных людях тоже
ничтожных, лживых, продажных и даже пьяных мемуаристов!
Не сердитесь на меня за эти слова, но Ваш изумительный “принцип” применяется
только ко мне одному... Оно и понятно: он уничтожает всякую историческую работу,
самого Нестора, потому что всякая работа, всякая летопись и “история” — есть тоже
воспоминание о господствующих идеях, разговорах и нравах, на которых покоились
события, — конечно, в субботу мне нечего более говорить о Лескове... Чем более я буду
бить гвозди, тем глубже они полезут в дерево — тоже и Ваш “принцип” против “под¬
линных” разговоров в воспоминаниях...
674

А. И. ФАРЕСОВ. ПАРАДОКСЫ И МЫСЛИ Н. С. ЛЕСКОВА О ЖИЗНИ И ЛИТЕРАТУРЕ
Россия
в мемуарах
Мои “разговоры” с Лесковым подтверждаются 1) письмами Лескова и 2) других лиц,
3) сочинениями Лескова и 4) множеством живых еще свидетелей... А у других мемуаристов
исключительно на их собственной ограниченности держутся воспоминания о мирской
глупости, ничего не имеющей общего с “основами” нашего существования и с истиной,
как она выработалась в передовых странах, с любовью, состраданием, жалостью, помо¬
щью слабым и т. д. А между тем это единственный материал, достойный перевоплощения
в науку, искусство и в жизнь... Прежде было иначе, а теперь это “иначе” не нужно. До¬
вольно! Другой точки зрения, другого “принципа” не должно быть в оценке человека, его
литературной статьи, его журнала, трактата или художественного шедевра. Если нет этих
“основ жизни”, побеждающих понемногу и политическое, и религиозное рабство, то без
них нет ни истории, ни науки, ни искусства, которыми следовало бы дорожить.
Шекспир велик только там, где он воплотил всепобеждающее благородство и лю¬
бовь человека, а не там, где низость и торжество грубой силы. Первое — основа жизни,
а второе — случайные силы.
Статья о Лескове полна высоких начал, высоких и вечных основ человеческого су¬
ществования и смысла его на земле.
Эта точка зрения на науку, искусство и самую жизнь многое упраздняет из того,
что в почете; но она же обновит литературу и жизнь, если люди поверят в эти “основы”,
единственно достойные перевоплощения в слове.
Чувствую, как “гвозди” лезут всё глубже в доску, но они могут и насквозь пролезть
и разодрать ее... Этого только и надо.
Из худых досок не стройте дом и такую же литературу. Ваш А. Фаресов.
23/IV [1]909» (РНБ. Ф. 874. On. 1. Ед. хр. 119. Л. 39-40).
1В фельетоне Буренина «Цветы минувшего года» (НВ. 1893. № 6050. 1 янв.) Лесков
пародийно выведен в виде Аввы Лицемерова: он во сне бредит убоиной («Убоина во вся¬
ком виде чреву / Приятна»), наяву же, пропустив четыре рюмки и закусив ветчиной,
пишет фельетон «о вреде употребления в снедь убоины».
2	Котный — беременный.
3У А. Волынского — «демонических».
4	Волынский А. Л. Н.С. Лесков: Критический очерк. СПб., 1898. С. 70.
5всеобщее избирательное право (фр.).
6Мироед Колупаев — персонаж «Писем к тетеньке» (1881-1882) Салтыкова-Щедрина.
7	Ср. слова Иисуса Пилату: «Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетель¬
ствовать об истине» (Ин. 18: 37).
8	См.: Друммонд Г. Высшее благо. М., 1892.
9II раздел этого очерка (по слова «наполняющих душу человека высшим счастьем»)
был напечатан Фаресовым в газете «Биржевые ведомости» (1905. № 8681. 21 февр.) под
заглавием «Лесков о женщинах и детях».
10	Бобковая мазь (лавровое масло) — мягкая мазь зеленого цвета, получаемая выжи¬
манием плодов лавра; используется наружно при растяжении связок, вывихах, суставных
и мышечных болях, кожных высыпаниях и как противосудорожное средство.
11	Речь идет об А.Н. Пешковой-Толиверовой, издательнице журнала «Игрушечка».
25 февраля 1894 г. Лесков писал ей: «Почтеннейшая Александра Николаевна! Так как вы
выразили намерение напечатать мой портрет в числе “друзей детства”, то я должен вам
675

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
сказать, что это едва ли будет уместно. Я не питаю никаких особливых чувств к детям, из
среды которых выходит все множество дурных и невоздержанных людей, укореняющих
и упрочивающих несчастия человеческой жизни. Поэтому я никак не хочу, чтобы меня
называли “другом детей” — существ, ничем добрым себя не выразивших» (АНЛ. Т. 2.
С. 269). После смерти Лескова в «Игрушечке» был напечатан его портрет при мемуарном
очерке издательницы «Памяти Николая Семеновича Лескова» (см. его в настоящем из¬
дании). Под портретом — факсимиле писателя: «Желаю журналу “Игрушечка” внушать
своим юным читателям любовь к правде и добру. Николай Лесков» (1895. № 9).
12	Неточная цитата из «Пира во время чумы» Пушкина — Председатель говорит
о ласках «погибшего, но милого созданья»; с тех пор это выражение применяется к пад¬
шим женщинам.
13	В газете «Одесские новости» был помещен репортаж «В гостях у графа Л. Н. Тол¬
стого» (1894. № 2869. 11 февр. Подп.: С. К.), в котором, в частности, говорилось: «Потом
мы заговорили о Михайловском. О, тут Лев Николаевич закипел!
— Думают, боятся, что я отбиваю у них молодежь, а я совсем и не интересуюсь этой
молодежью! Молодежь как молодежь: сегодня проповедует, работает, завтра пьянствует
и развратничает; сегодня поклоняется Шопенгауэру, — завтра Мору; сегодня Оффенбах —
завтра Бетховен; я им отдаю молодежь!..»
14	То есть бывает пьян. В. П. Острогорский, учитель словесности в гимназиях, много
писал для детей, редактировал журнал «Детское чтение»; В. Н. Ладыженский писал о нем:
«...Острогорский не был пьяницей. То был скорее тип глубокой богемы и бражник,
любивший засиживаться по трактирчикам и ресторанам в горячих спорах и беседах
с товарищами. Только, может быть, впоследствии, когда пошатнулось его здоровье и он
очень быстро пьянел, он мог производить впечатление человека, имевшего болезненное
пристрастие к вину» {Ладыженский В. Дни и встречи // Вестник Европы. 1917. № 2. С. 124).
15	По-видимому, речь идет о сказке «Христос в гостях у мужика» в издании «Посред¬
ника» (1885, 1886, 1891, 1893). Воля — сын В. М. Макшеевой В.З. Макшеев.
16Письма адресованы Е. А. Кукк (матери Вари Долиной). См.: Шелаева А. А. История
воспитанницы Н.С. Лескова Вари Долиной по его письмам к ее матери Е. А. Кукк //
Русская литература. 1991. № 3. С. 103-107.
17	Annenschule — школа в Санкт-Петербурге, основанная в 1736 г. для обучения детей
немецких поселенцев; здание находилось по Фурштадтской ул., д. 7. С 1856 г. — Училище
Святой Анны в составе мужской и женской гимназий, реального отделения, мужской
и женской элементарных (начальных) школ (Elementarschule).
18	Цензуры — от нем. Zensur — свидетельство об успеваемости.
19	Здесь нами исключен фрагмент, дословно повторяющий текст помещенной далее
заметки «Из воспоминаний о Лескове [I]» из журнала «Свободным художествам» (от
слов «Вопрос об отношениях к женщинам...» до «устанет и не вынесет жизни с вами»).
20	Инсаров — герой романа «Накануне», посвятивший свою жизнь освобождению
родины — Болгарии.
21В письме к В. А. Гольцеву от 21 августа 1894 г. Лесков писал: «На “Зимний день” мно¬
го где будут рычать: это неизбежно: “На зеркало нечего пенять, если рожа крива”. Это “ин¬
крустация”, это всё “сколки” разговоров и затушеванные портреты всех тварей (Асташев,
Базилевский, Щербатов, Новикова, Кушелевы, Марья Мих[айловна] Дондукова-Корсакова,
676

А. И. ФАРЕСОВ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ЛЕСКОВЕ [I]
Россия
&
в мемуарах
Ермаков и др. А девушка собрана с двух: дочь полк, генерала (так. — Л. С.) [В. А.] Мак-
шеева и Лёрберг: обе фельдшерицы)» (РГБ. Ф. 77. Оп. 4. Ед. хр. 63. Л. 53 об.).
22	То есть не среди молодых эмигрантов-революционеров.
23	Цитируется анонимный отклик на рассказ Лескова: Литературная летопись //
Книжки Недели. 1894. № 10. С. 250-251.
24	И. В. Бертенсон — основатель и директор Училища лекарских помощниц и фель¬
дшериц Петербургского дамского лазаретного комитета Российского общества Красного
Креста; зимой 1891-1892 гг. в училище произошел конфликт нескольких воспитанниц
с племянником директора, доктором Л. Б. Бертенсоном; этот конфликт отражен в рас¬
сказе С. И. Смирновой-Сазоновой «Личное оскорбление» (НВ. 1893. № 6372,6373 и 6376.
23, 24 и 27 нояб.), высоко оцененном Лесковым.
А.	И. Фаресов. Из воспоминаний о Лескове [I]
Печатается по: Свободным художествам. 1910. № 1. С. 26-29.
1	Реминисценция из поэмы Пушкина «Полтава».
2	Возможно, имеется в виду роман М. Авдеева «Подводный камень» (Современник.
1860. № 3,10,11), в котором главная тема — свобода проявления чувств: муж не отвергает
подругу жизни, которая влюбляется в другого и признается мужу в этом.
3В НВ (1879. № 1268,1275,1282,1289. 9, 16, 23 и 30 сент.) был опубликован памфлет
И. С. Поликарпова «Доктор Самохвалова-Самолюбова (из дневника человека, покушав¬
шегося на самоубийство)» на В. А. Кашеварову-Рудневу (1844? — 1899), первую в России
женщину — доктора медицины. В. Михневич писал: «Вы — самостоятельная женщина,
Вы — “доктор” и желаете стоять на мужчинском положении... Прекрасно! В таком случае,
пожалуйте, сударыня, на публичное позорище без всяких кисейных вуалей! — сказали
ей кое-какие галантные рыцари, блюстители “женственности”, и действительно, довели
непринужденность обращения с репутацией и частной жизнью г-жи Кашеваровой до
полного забвения в ее лице женщины, до совершенного изъятия из ее гардероба вино¬
градных листьев» (Михневич Вл. Наши знакомые (фельетонный словарь современников).
СПб., 1884. С. 101). В. А. Кашеварова-Руднева подала в суд на НВ и «Петербургскую
газету» (в которой тоже появлялись направленные против нее статьи), выиграла его,
и печатание памфлета Поликарпова было прекращено. Подробнее см.: Дионесов С. М.
B.	А. Кашеварова-Руднева — первая русская женщина — доктор медицины. М., 1965.
В письме к С. А. Юрьеву от 6 апреля 1871 г. Лесков писал о прекрасной русской женщине,
«каковою имеет полное право называться докт[ор] медицины] Кашеварова» (СС. Т. 10.
C.	301); о Кашеваровой сочувственно говорится в анонимных заметках Лескова в «Бир¬
жевых ведомостях» (1869. № 305, 307. 9, 11 нояб.); см.: ПСС. Т. 7. С. 350, 364.
4	Явный анахронизм: пьеса «Три сестры» была напечатана в 1901 г., через шесть лет
после смерти Лескова.
5	«Дом и имение — наследство от родителей, а разумная жена — от Господа»
(Притч. 19: 14).
6	По мнению А. Н. Лескова, речь идет о Е. И. Борхсениус (АНЛ. Т. 2. С. 376).
7	«Единое на потребу» — в русском тексте «одно только нужно» — слова Иисуса
Марфе (Лк. 10: 42).
677

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
8	После казни матери Людовика XVII (Марии Антуанетты) Национальный конвент
поручил «революционное воспитание» дофина сапожнику А. Симону и его жене, которые
поселились в Тампле. Их задачей было заставить Людовика отречься от родителей (в част¬
ности , научить его оскорблять их память) и принять революционные идеалы, а также
приучить к физическому труду. Кроме того, к ребенку, до восьми лет воспитывавшемуся
в качестве королевского сына, стали относиться как к сыну ремесленника: Симон и его жена
нередко били мальчика за разные провинности. Вот как об этом писали в 1894 г.: «Этот
король никогда не носил короны и <...> жил не во дворце, а в тюрьме, приспособленной
из монастырского ордена тампльеров. <...> Конвент издал декрет, в котором объявил, что
“французская нация намерена озаботиться воспитанием” сына казненного короля, отнял
его у матери и поручил попечению башмачника Симона и его жены, которым дал звание
“наставника и гувернантки Луи Капета”» (Наше время. 1894. № 3. С. 60).
9	См.: «Воспоминания о встречах с писателями» Е. Д. Хирьяковой и примечания
к ним в настоящем издании.
10	Ср.: «Не забудь, ты актер и играешь в пьесе роль, назначенную автором. Коротка
пьеса — коротка и роль, длинна — длинна и она. <...> безукоризненно исполнять свои
роли — твоя обязанность, распределять их — другого» (Афоризмы Епиктета / С греч.
перевел В. Алексеев. СПб., 1891. С. 68). Письмо к Веселитской см.: СС. Т. 11. С. 531.
Н. С. Лесков по воспоминаниям сына — А. Н. Лескова
Печатается по: Вестник литературы. 1919. № 4/5. С. 9-11; № 6. С. 8-9; № 7. С. 6-7.
Андрей Николаевич Лесков (1866-1953) — сын Н. С. Лескова от гражданского брака
с Е. С. Бубновой. Окончил Второе военное Константиновское училище, служил в царской
армии (дослужился до чина полковника), потом в советской (в период Великой Отече¬
ственной войны имел чин генерал-лейтенанта в отставке). Публикатор произведений
отца и исследователь его творчества; автор книги «Жизнь Николая Лескова» (М., 1954).
1	В Орловской палате уголовного суда Лесков прослужил с 1847-го по 1849 г. (чин
коллежского регистратора получил в июле 1848 г.).
2	Помощником столоначальника по рекрутскому столу в Киевской казенной палате
Лесков определен в феврале 1850 г.; в июне 1856 г. произведен в губернские секретари.
3	См., например, у Фаресова: «По смерти отца Лесков не мог окончить курс в гимна¬
зии» (с. 35 настоящего издания).
4	enfant terrible — несносный, ужасный ребенок (фр.).
5	См. раздел V книги Фаресова в настоящем издании и примечания к нему.
6	Рецензия напечатана в: ИВ. 1882. № 4. С. 222-225.
7	См.: Синодальные персоны // ИВ. 1882. № 11; Церковные интриганы // Там же. 1882.
№ 5; Вечерний звон и другие средства к искоренению разгула и бесстыдства // Там же.
1882. № 6. С. 485-496.
8	Лесков Н. Дружеская просьба // НВ. 1890. № 5074.16 апр.
9	Ср. воспоминания Я. А. Харламова в настоящем издании.
10	См. репортаж В. Протопопова :<У Н. С. Лескова» в настоящем издании.
11	См.: Розен А. Е. Записки декабриста. Лейпциг, 1870; фрагменты книги А. Е. Розена
печатались в журнале «Отечественные записки» (1876. № 2, 5, 8-11).
678

Н.М. БУБНОВ. ВОСПОМИНАНИЯ (ФРАГМЕНТЫ)
Россия
в мемуарах
12	См. ответы Лескова на вопросы анкеты «Петербургской газеты» в настоящем
издании.
13	Имеется в виду Великий покаянный канон Андрея Критского, который читают
первые четыре дня в начале Великого поста. Он начинается со слов: «Помощник и По¬
кровитель бысть мне во спасение, Сей мой Бог, и прославлю Его, Бог Отца моего, и воз¬
несу Его: славно 6о прославися».
14	Явная ошибка мемуариста: К. С. Аксаков умер в 1860 г.; по-видимому, имеется
в виду И. С. Аксаков.
15	Незнакомец — псевдоним А. С. Суворина.
16	См. ответы Лескова на анкету «Печать, женщины, вино и карты» (Петербургская
газета. 1891. № 5. 6 янв.).
17	См.: Гончаров И. На родине // Вестник Европы. 1888. № 1. С. 5-52.
18	См.: Тургенев И. Клара Милич // Вестник Европы. 1883. № 1. С. 13-62.
19	Слова из просительной ектеньи, читаемой на «литургии верных».
Н. М. Бубнов. Воспоминания (фрагменты)
Печатается по: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 326-340; в примечаниях использованы комментарии
публикатора В. Эджертона. В самом начале добавлено несколько фрагментов из вышед¬
шего позднее отдельного издания воспоминаний Н. М. Бубнова (Бубнов Н. М. Сквозь
череду потерь. М., 2017. С. 15-17), содержащих характеристику семьи Бубновых и матери
мемуариста и не вошедших в публикацию Эджертона.
Николай Михайлович Бубнов (1858-1943) — старший сын Екатерины Степановны
Бубновой, гражданской жены Лескова. Окончил историко-филологический факультет
Петербургского университета (в 1881 г.), защитил диссертацию о французском церковном
деятеле Герберте, за которую ему были присуждены одновременно магистерская и док¬
торская степени. В том же году стал профессором Киевского университета, а в 1905 г. —
деканом историко-филологического факультета. В ноябре 1919 г. уехал в Королевство
Сербов, Хорватов и Словенцев, где в Любляне преподавал в качестве профессора.
Автор книг: «Арифметическая самостоятельность европейской культуры» (Киев, 1908),
«Происхождение и история наших цифр» (Киев, 1908), «Абак и Боэций. Лотарингский
научный подлог XI века» (Пг., 1915). Обширные воспоминания Н. М. Бубнова хранятся
в библиотеке Словенской Академии наук.
1	полового влечения (англ.).
2	В «Хронологической канве жизни и творчества Н. С. Лескова» знакомство с Е. С. Буб¬
новой отнесено к июлю 1864 г. (СС. Т. 11. С. 807); в Киеве писатель пробыл с начала июля
по февраль 1865 г.
3	Имеется в виду М. Н. Бубнов.
4	«приятное произношение» (нем.).
5	Михаил, Борис и Вера.
6	Отъезд состоялся в 1865 г.
7	Имеется в виду В. А. Булатова.
8	Около 400 писем Н. М. Бубнова хранятся в Центральном государственном исто¬
рическом архиве Украины (г. Киев); см. публикацию Л. И. Левандовского «Письма
679

КОММЕНТАРИИ
Россия
S5
в мемуарах
Н.М. Бубнова как источник знакомства с жизнью Лескова в Петербурге (1880-е годы)»
(ЛН. Т. 101. Кн. 2. С 341-350).
9	Лесков жил с 1864 г. (с семьей с 1865 г.) по 1866 г. в Кузнечном переулке (д. 14, кв. 16).
См.: ЧудноваД. Г. Лесков в Петербурге. Л., 1975. С. 77. Собор Владимирской иконы Божьей
Матери на Владимирском проспекте построен в 1747 г.
10	А. Н. Лесков родился 12 июня 1866 г.
11	Далее следовала вычеркнутая незавершенная фраза: «Лесков приискал к ее возвра¬
щению маленький домик на Фурштадтской улице. Он был в двух шагах от Annenschule.
Он был одноэтажный и состоял из двух-трех комнаток с кухней. Здесь-то в одну из
суббот...»; адрес Лескова с 1866-го по 1875 г. — Фурштадтская, № 62 (см.: Чуднова Л. Г.
Указ. соч. С. 77).
12	Неточность — разлука была почти трехлетней.
13	Лесков с Е. С. Бубновой переехали в этот дом осенью 1866 г.
14	Жена Лескова, Ольга Васильевна, умерла лишь 9 апреля 1909 г.
15	Переезд Лескова и Е. С. Бубновой на Захарьевскую улицу, 3, кв. № 19 состоялся
в начале октября 1875 г.; уехал Лесков из квартиры только в начале августа 1877 г.
16	От фр. «apostropher» — обратиться к кому-либо.
17	В январе 1874 г. Лесков был назначен членом Особого отдела Ученого комитета
Министерства народного просвещения по рассмотрению книг, издаваемых для народа.
1вУ Лескова не «верияции», а «верояции» («Левша»). «Он кадил ему фимиазмы» —
неточная цитата из «Полунощников»: «...фимиазмы слышу: это, значит, ночные фор-
тепьящики с ящиками едут <...>» (СС. Т. 9. С. 161). «Знако лицомое, а где припомнил,
не увижу» — неточная цитата из «Соборян» (ПСС. Т. 11. С. 180). В 6-й главе 3-й части
хроники Варнава Препотенский приводит несколько примеров того, что называется
по-английски «спунеризмом», по фамилии англиканского священника и декана Нью-
Колледжа Оксфордского университета Вильяма Арчибальда Спунера (1844-1930),
который часто непроизвольно переставлял звуки при скороговорке. Первый из этих
спунеризмов («знако лицомое...») Лесков заимствовал у критика Н. И. Соловьева; см.
заметку И. А. Шляпкина в настоящем издании (с. 364).
19	Мариинский и Большой театры стоят на Театральной площади.
20	В действительности — семнадцать лет.
21	Вера Бубнова окончила Мариинский институт.
22	Имеется в виду О. И. Лаунерт, на которой А. Н. Лесков женился в 1891 г., а в начале
1900-х гг. разошелся с ней.
П. Д. Боборыкин. За полвека (фрагмент)
Фрагмент мемуарной книги Боборыкина «За полвека. Мои воспоминания» печатается
по: Боборыкин П.А. Воспоминания: В 2 т. М., 1965. Т. 1. С. 355-361.
Петр Дмитриевич Боборыкин (1836-1921) — прозаик, драматург, журналист, критик.
Лесков познакомился с ним в первые годы своего жительства в Петербурге; в журнале
«Библиотека для чтения», который в феврале 1863 г. перешел в руки Боборыкина, Лесков
напечатал несколько мелких статей, цикл «Русское общество в Париже» (1863. № 5,6,9),
680

П. Д. БОБОРЫКИН. ЗА ПОЛВЕКА (ФРАГМЕНТ)
Россия
в мемуарах
письма о старообрядчестве «С людьми древлего благочестия» (1863. № 11; 1864. № 9),
роман «Некуда» (1864. № 1-5, 7, 8, 10-12; подп.: М. Стебницкий).
Всю жизнь Лесков пытался опровергнуть клевету, сопровождавшую его после публи¬
кации романа «Некуда». В статье 1882 г. «Шепотники и печатники», предназначавшейся
для НВ, но не опубликованной при его жизни, он писал: «...в литературном мире, однако,
было сложено, что роман этот [“Некуда”] “писан по заказу III отделения, которое заплати¬
ло мне за него большие деньги. <...> Напрасно я ждал и напрасно жду, чтобы кто-нибудь
имел благородство и великодушие напечатать то, что говорилось обо мне по поводу
“Некуда” и так и остается на мне клеветою неразъясненной и несмытою. А я бы считал
это большим благодеянием, потому что на открытое обвинение мне было бы отрадно
и легко рассказать историю печатания этого романа, пока живы свидетели его появления.
Но один из них, Н. Н. Воскобойников, уже сошел в могилу, а другой — П. Д. Боборыкин —
хранит упорное молчание о том, как этот роман задумывался и писался и какие он мне
принес суммы... Такое дело, как оправдание человека, которого напрасно оклеветали
и губили, — стоит, как видно, выше нравственных принципов и потребностей Петра
Дмитриевича, которому я верилу которым был склонен к писанию “Некуда” и который
проводил его через цензурные затруднения, не имевшие себе равных и подобных» (ЛН.
Т. 101. Кн. 2. С. 55). В обзоре «Русский драматический театр в Петербурге» Лесков писал:
«Г. Боборыкин давно известен как очень бездарный писатель; но особенно дурны были
всегда его писания по театральной части» (Отечественные записки. 1867. № 5. Март. С. 38.
Подп.: М. С.); позже Лесков полемизировал с Боборыкиным в 1886 г. (статья «Ошибки
и погрешности в суждениях о гр. Толстом»; впервые опубликована в: ЛН. Т. 101. Кн. 2.
С. 89-104), но споры и давние обиды не помешали Лескову в интервью, данном в по¬
следний месяц жизни, признать значение коллеги: «Разве Петр Дмитриевич Боборыкин
не интересный и не полезный писатель? Это в полном смысле прекрасный новеллист. Он
спешновато заканчивает свои работы, и это им часто вредит, но что же делать: у всякого
своя манера, свои достоинства и свои недостатки» (см. в настоящем издании интервью
Лескова И. Ф. Манасевичу-Мануйлову).
1	Подлинной фамилией Лесков подписывал свои статьи в «Указателе экономи¬
ческом».
2	С 1851 г. (в правление Николая I) заграничные паспорта выдавались на 2 года для
дворян, для других сословий — на 1 год; паспорт выдавался после троекратной публика¬
ции в газетах об отъезде и после уплаты пошлины в размере 250 р. за каждое полугодие.
При Александре II пошлины и публикации были отменены.
3	Выкупные свидетельства — ценные бумаги, выдаваемые помещикам за крестьян¬
скую надельную землю. Помещик мог продать выкупное свидетельство либо жить
на проценты, положив эти бумаги в банк.
4	Речь идет о цикле очерков «Русское общество в Париже» (Библиотека для чтения.
1863. № 5, 6, 9).
5	В корреспонденции «Из путевых заметок от Санкт-Петербурга до Иркутска»
(С.-Петербургские ведомости. 1861. № 36. 14 февр. Подп.: М. Т.) рассказывалось о бла¬
готворительном литературно-музыкальном вечере в Перми 27 ноября 1860 г., на ко¬
тором Е. Э. Толмачева прочла «Египетские ночи» Пушкина. Чтение женщиной этого
681

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
произведения высмеял П. И. Вейнберг в фельетоне «Русские диковинки» (Век. 1861.
№ 8. Подп.: Камень-Виногоров). Фельетон вызвал ряд протестов, Вейнберг вынужден
был печатно извиниться перед Толмачевой (Там же. № 10). В мемуарном очерке «Без¬
образный поступок “Века”» (ИВ. 1900. № 5) он вспоминал, что после этого журнал стал
терять подписчиков и вскоре закрылся.
6	Член Совета Главного управления по делам печати (1866-1881).
7	ужасный ребенок, сорванец (дбр.).
8	Ср.: «Денежные мытарства слишком скоро утомили меня настолько, что я к концу
1864 года ушел от более энергического и ответственного заведования делом. <...> Вся
обуза издательства и денежных хлопот лежала уже отчасти на Воскобойникове, отчасти
на секретаре, моем товарище по гимназии, враче Д. А. Венском, которому я предложил
это место несколько месяцев спустя после перехода журнала в мои руки» (Боборыкин П. Д
Указ. соч. С. 349-350).
9	Речь идет о цикле статей 1863-1864 гг. «С людьми древлего благочестия».
10	злым духом (фр.).
11	См. с. 95 книги А. И. Фаресова «Против течений» и примечания к ней.
12	Шпильгаген приезжал в Петербург в начале марта 1884 г.
13	Обед состоялся 13 марта 1884 г. «Н. С. Лесков обратился к Шпильгагену с кратким
словом, в котором сказал, что в России чествовали великого русского писателя Тургенева,
но его чествовали в гробу, а потому мнилось, что бог литературы находится среди мерт¬
вых. Настоящее же чествование свидетельствует, что бог литературы пребывает среди
живых» (Обед в честь Шпильгагена // НВ. 1884. № 2889. 14 марта).
14	Роман Боборыкина «В путь-дорогу» печатался в журнале «Библиотека для чтения»
в 1862-1864 гг.
15	Имеется в виду интервью Лескова И. Ф. Манасевичу-Мануйлову, включенное
в настоящее издание.
16	к праотцам {дат.).
17	См.: Лесков-Стебницкий Я. С. Загадочный человек: Эпизод из истории комического
времени на Руси. СПб., 1871. Впервые: Биржевые ведомости. 1870. № 51, 54, 56, 58, 60,
64, 66, 68, 76, 78. 1, 4, 5, 6, 7, 10, 11, 12, 17, 18 февр. Чуть дальше Боборыкин писал: «Так
и бедный Артур Иванович сошел в могилу с таким пятном, от которого Лесков в память
их приятельства пожелал очистить его в своей брошюре. В какой степени это ему удалось,
я не знаю: но мне, как и всем, кто знал ближе Бенни, было приятно читать такую защиту»
(Боборыкин П.Д. Указ. соч. С. 364).
С. Ф. Либрович. «Некуда»
Печатается по: Либрович С Ф. На книжном посту. Воспоминания. Записки. Документы.
Пг., 1916. С 210-213.
Сигизмунд Феликсович Либрович (1855-1918) — писатель, историк, журналист. С 1875 г.
был сотрудником книгоиздательства М. О. Вольфа, секретарем и ближайшим помощ¬
ником этого издателя; с 1897-го по 1916 г. редактировал журнал «Известия книжных
магазинов товарищества М. О. Вольф». Автор «Истории книги в России» (В 2 ч. СПб.;
682

С.Ф. ЛИБР0ВИЧ. «НЕКУДА»
Россия ъ* мемуарах
М., 1913-1914), книг для детей и юношества и др. С Лесковым сблизился в середине
1880-х гг., опубликовал некролог Лескову (Новь. 1895. № 9. С. 287-288. Подп.: В. Р-ков)
и письма его к Писемскому (Там же. С. 288-290).
1	Журнал «Библиотека для чтения» при редакторстве Боборыкина выходил два раза
в месяц.
2	Цитируется статья «Прогулка по садам российской словесности» (Русское слово.
1865. Кн. 3). См.: Писарев Д. И. Соч.: В 4 т. М., 1956. Т. 3. С. 262-263.
3	Ср.: «Анализа борьбы с обстоятельствами, борьбы с самими собою, столкновений
высоких и низких побуждений, — одним словом, анализа всего, что наполняет жизнь
человека, — каких бы он ни был убеждений, развития, состояния, где бы он ни находился
и что бы он ни делал, — всего этого мы не находим в романе г. Стебницкого. Нигилисты
его вовсе не люди, а суррогаты всевозможных пошлостей, злоумышлений, чувственности,
подлости и трусости. Неужели г. Стебницкий не мог понять той простой истины, что
сатира только тогда производит свое потрясающее действие, когда берет какой-нибудь
факт из жизни в таком виде, в каком он в самом деле представляется в действительности,
и осмеивает его в его истинном безобразии. Когда же писатель, искажая и окарикатуривая
какие-нибудь факты, представляет их гораздо худшими, чем они в действительности,
читатель невольно становится на сторону обезображиваемых фактов, и его возмущают
не столько изображаемые писателем безобразия, сколько безобразие самого писателя,
низводящего искусство на степень желчного и злобного злоречия, напоминающего
сплетничество уездных кумушек и приживалок» (Скабичевский А. Русское недомыслие //
Отечественные записки. 1868. № 9. Паг. 2. С. 43). В. Зайцев в статье «Перлы и адаманты
русской журналистики» писал: «Если б г. Стебницкий взглянул на себя в зеркало, а если
б г. Боборыкин, печатая его роман, имел какое-нибудь понятие о нем; то оба вы пере¬
конфузились бы друг друга, обоим вам сделалось бы омерзительно, и “Некуда” не явилось
бы в “Библиотеке”» (Русское слово. 1864. № 6. Паг. 2. С. 48). Ср. отклик П. Н. Полевого
в «С.-Петербургских ведомостях»: «В одной из статей июньской книжки “Русского слова”
(Перлы и адаманты русской журналистики) высказаны весьма справедливые жалобы
на то, что наши журналисты решаются помещать на страницах своих изданий романы
и повести, основанные на сплетнях и личностях. Автор указывает на роман “Некуда”,
который тянется в “Библиотеке для чтения” и в котором, сколько можно понять из его
намеков, — выведена личность и домашняя жизнь одной из наших наиболее известных
писательниц. Роман этот, вероятно, прочитанный немногими, не представляет в себе
никаких художественных достоинств; да и может ли быть хоть сколько-нибудь худо¬
жественным произведение, в котором между строками проглядывает даже нечестная
задняя мысль? Можно утверждать положительно, что такое пошлое (чтобы не сказать
более) направление нашей беллетристики окончательно погубит ее, если только общество
наше будет продолжать интересоваться сплетнями и не вооружится против тех авторов,
которые избирают их в основание своих произведений, а тем более против редакторов,
решающихся печатать подобные произведения в своих журналах» (1864. № 170. 2 авг.).
4	Это издание было вторым у М. Вольфа, а в целом третьим.
5	Венгеров С. А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых. СПб.,
1897. Т. 4. С. 198-199. См. также статью С. А. Венгерова о Лескове в XVIII томе (1896)
683

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
словаря Брокгауза и Ефрона, где сказано, что «Некуда» — «произведение не исключи¬
тельно “ретроградное”» и что в «жестоком отношении к роману [“Некуда”] было много
решительно несправедливого» (с. 148).
6Ср.: «...Вольф при втором изд[ании] так обошелся, что хотел восстановить вы¬
марки, но вместо того потерял или, может быть, даже скрыл от меня мой единственный
экземпляр, собранный из корректорных] полос» (Письмо Лескова к М. Протопопову от
23 декабря 1891 г. // СС. Т. И. С. 509).
А.	А. Соколов. Н. С. Лесков (Стебницкий)
Глава мемуаров А. А. Соколова «Из моих воспоминаний (театральных, литературных и об¬
щественных)» печатается по: Московский листок. Илл. прибавление. 1909. № 18. С. 2-4.
Александр Алексеевич Соколов (1840-1913) — журналист, прозаик, драматург, теа¬
тральный критик. Он издавал «Петербургский листок» (1870-1884), театральную газету
«Суфлер» (1879-1886); с середины 1890-х гг. сотрудничал в «Московском листке», где
в 1907-1909 гг. опубликовал воспоминания о писателях, о театральной жизни Петербурга.
1	28 декабря 1867 г. (9 января 1868 г. н. ст.) Бенни умер от раны, полученной в сра¬
жении у Ментаны между отрядом Гарибальди и войсками папы римского. См. очерк
Лескова «Загадочный человек» (ПСС. Т. 8. С. 98-101).
2	Над романом «Некуда» Лесков работал в Петербурге с апреля по декабрь 1863 г.
(см.: СС.Т. 11. С. 806).
3	Аллюзия на строки В. Гаршина из стихотворения «Нет, не дана мне власть над
вами...»: «И я спешу в больных и буйных звуках / Всю желчь души истерзанной излить, /
Чтоб хоть на миг один забыть о муках / И язвы сердца утолить» (Памяти Гаршина. СПб.,
1889. С. 66).
4	Лесков с 1874 г. был членом Учебного отдела Министерства народного просвеще¬
ния, а не Министерства государственных имуществ. Кроме того, с 1877 г. он служил
чиновником особых поручений у министра государственных имуществ П. А. Валуева.
Ср.: «В 1872 году по осени, когда я написал “Запечатленного ангела”, об этом рассказе
услыхала покойная фрейлина Пиллар ф[он] Пильхау и от нее приехал ко мне генерал-
адъютант Сергей Егорович Кушелев с просьбою — чтобы я дал рукопись, которую они
хотели прочесть императрице Марии Александровне» (Лесков К С. Неоцененные услуги /
Публ. О.Е. Майоровой // Знамя. 1992. № 1. С. 156).
5	См.: Соколов А. А. Сестра милосердия: В 4 кн. СПб., 1876-1877.
6	Одной из них могла быть падчерица Лескова Вера Бубнова; кто была вторая (если
мемуарист не путает), неизвестно.
7	А. А. Соколов учился в Императорском театральном училище с 1848-го по 1858 г.
8	Пьеса Лескова «Расточитель» была опубликована в журнале «Литературная биб¬
лиотека» (1867. Кн. 1/2. С. 3-109); премьера в Александрийском театре прошла 1 ноября
1867 г. Отрицательная рецензия Соколова содержит немало недоброжелательных заме¬
чаний о самом писателе: «...новое произведение тароватого на вымыслы и забористого
(до невежественности) автора “Некуда”»; «в былые времена он, не краснея, взваливал
на известное общество столичных молодых людей небывалые вины и созидал инсинуации,
684

И. К. МАРКУЗЕ. ВОСПОМИНАНИЯ О В. В. КРЕСТОВСКОМ
Россия
9
в мемуарах
лишенные и логики, и... еще более дорогой черты — человеческого достоинства»; «Нас
удивляет, как мог допустить [Литературно-театральный] комитет те сальные двусмыс¬
ленности, способные возбудить смех райка, вроде “Немец без инструмента и с кровати
не свалится” и т.п., которыми изобилует “Расточитель”» (Петербургский листок. 1867.
№ 164. 4 нояб. Без подписи).
9	Лесков напечатал протест против рецензии «Петербургского листка» в газете «Голос»
(1867. № 316. 15 нояб.; см.: ПСС. Т. 5. С. 660); в Письме к редактору писатель предупреж¬
дал, что будет вынужден «обратиться как к административному начальству с просьбою
обязать его [“Петербургский листок”] напечатать опровержение взведенной на меня лжи
<...>, так и к суду о определении наказания ее распространителям». Письмо Лескова
перепечатали газета «Весть» (1867. 17 нояб.) и журнал «Дело» (1867. № 2. С 103-104).
«Петербургский листок» в ответ в заметке «От редакции» еще резче отозвался о «Рас¬
точителе» и о творчестве Лескова в целом: «Стебницкий, еще так недавно с театральных
подмостков, скомпрометированных драмою его, обозвавший весь русский народ — вором
и мошенником, обиделся нашими скромными строками и требует, чтобы мы указали, где
именно и когда он сделал то, что на него возводится. А роман “Некуда” позабыли? Ваше
же детище. И вы должны бы сами хорошо помнть когда именно? В самое ведь вольготное
время. Если за новыми своими грехами (в роде “Расточителя”) старые вы позабываете,
так припомните... и не кичитесь больно...» (1867. № 172. 18 нояб.).
10	А. А. Соколов стал печататься в «Родине» в 1889 г. и способствовал, по-видимому,
привлечению в журнал известных, имеющих хорошую репутацию авторов: М. Н. Аль¬
бова, К. С. Баранцевича, П. Н. Полевого, М. И. Пыляева, Вас. И. Немировича-Данченко,
С. Н. Терпигорева и др.
И. К. Маркузе. Воспоминания о В. В. Крестовском
Фрагменты мемуарного очерка печатаются по: ИВ. 1900. № 3. С. 979-1000.
Иван Карлович Маркузе (1846-1916) — журналист, переводчик, стенограф.
1	Роман «Петербургские трущобы» печатался в «Отечественных записках» в 1864-
1866 гг.
2	Повесть «Леди Макбет Мценского уезда» была напечатана в журнале «Эпоха» (1865.
№ 1. С. 39-80) под заглавием «Леди Макбет нашего уезда».
3	Имеются в виду крымские виноградные вина из имений Воронцовых Массандра
и Ай-Даниль.
4	Милюков выпустил мемуарный сборник «Литературные встречи и знакомства»
(СПб., 1890) (о Л. А. Мее, А. А. Григорьеве, братьях Достоевских и др.). Сохранилась
фотография Лескова (1869), подаренная Милюкову (ИРЛИ. Ф. 220. № 25).
5	Премьера «Рогнеды», оперы А. Н. Серова в 5 действиях (либретто А. Серова
и Д. Аверкиева), состоялась в Мариинском театре Петербурга в октябре 1865 г.
6Случевский печатался в «Общезанимательном вестнике» (1857. № 3), «Иллюстрации»
(1859. № 57, 72), «Современнике» (1860. № 1-3) и «Отечественных записках» (1860. № 3).
7	Весной 1860 г. Случевский вышел в отставку (он служил в Академии Генерального
штаба) и уехал за границу. Вернулся он только в 1866 г.
685

КОММЕНТАРИИ
Россия
5
в мемуарах
8	А. Г. Ротчев был комендантом форта Росс в Калифорнии (с 1838-го по 1841 г.);
в статье «Очерки торговли Семиреченской области» он писал: «В 1817 году мы заняли
залив Бодего на берегах Калифорнии и вследствие нехозяйственых, нерациональных
распоряжений представителей ныне сошедшей в могилу Российско-Американской компа¬
нии мы вынуждены были бросить за бпюЬо чечевицы это богатое наследие, эту житницу
владений наших на северо-западных берегах Америки. За сим в недавнее время мы за
другое блюдо чечевицы, то есть за семь миллионов долларов отказались от другого на¬
следия, то есть от всех наших колоний в Америке» (Русский вестник. 1870. № 12. С. 409).
Русская Аляска была продана в 1867 г.
П. В. Быков. Силуэты далекого прошлого (Глава XIX. [Н. С. Лесков])
Фрагмент воспоминаний П. В. Быкова печатается по: Быков П. В. Силуэты далекого про¬
шлого. М.: Л., 1930. С. 154-164.
Петр Васильевич Быков (1844-1930) — библиограф, поэт, прозаик, критик. По мнению
М. Д. Эльзона, воспоминания Быкова о Лескове содержат ряд недостоверных утверж¬
дений, в частности время знакомства — не 1860-й, а 1888 год; по поводу обстоятельств
первой встречи литераторов Эльзон пишет: «Не было и редакции в обычном понима¬
нии — была квартира И. В. Вернадского, не было “одного из наездов” — был приезд
навсегда. Но был “среднего роста, плотного сложения красивый молодой человек” два¬
дцати девяти лет (контаминация поздних личных наблюдений и известной ранней фото¬
графии) — и был выпускник Екатеринославской гимназии (1860), затем (до 1864 года)
студент Харьковского университете Петр Быков, только в августе 1878 года переехавший
на постоянное жительство в Петербург» (Лесков Н. С. Письма к П. В. Быкову // Русская
литература. 2002. № 1. С. 141). Быков написал некрологи Лескову в НВ (1895. № 6819.
22 февр.) и «Всемирной иллюстрации» (1895. № 1361. 25 февр. Подп.: П.В.Б.).
1	Быков жил в Харькове и Екатеринославе, в Петербург он переехал только в 1878 г.
(см. статью М. Д. Эльзона о Быкове: Русские писатели: 1800-1917: Биография, словарь. М.,
1989. Т. 1. С. 382). По мнению М. Д. Эльзона, «почти все, что П. В. Быков описывает в своих
воспоминаниях о петербургском литературно-общественном быте 60-70-х годов, — плод
его воображения» (Лесков Я. С Письма к П. В. Быкову / Публ. М. Д. Эльзона // Русская
литература. 2002. № 1. С. 142).
2	Ср.: «Писемский превосходно читает, и мне кажется, что, кто слышал его комедию
из его уст, тому не следует идти в театр на ее представление: она, наверное, будет сыграна
там гораздо хуже, чем в чтении автора» (Никитенко А. В. Дневник. М., 1956. Т. 3. С. 254.
Запись от 5 октября 1872 г. по поводу чтения Писемским пьесы «Подкопы»).
3Ср. в письме Лескова В. П. Буренину от 31 марта 1889 г. по поводу критического
фельетона Буренина о Г. П. Данилевском, Е. А. Салиасе и Д. Л. Мордовцеве (Критические
очерки // НВ. 1889. № 4701. 31 марта): «Прочитал Ваш сегодняшний этюд о трех истори¬
ческих романистах. Вы их характеризовали мастерски: справедливо, верно, отчетливо,
ясно и с полнотою, удивительною для очерка, составленного бегло и втиснутого в столь
тесные рамки. Удивляюсь этому мастерству и негодую на Вас — для чего Вы так редко
обращаетесь к этому приему, Вам столько доступному! Такие этюды были бы всегда
686

П. В. БЫКОВ. СИЛУЭТЫ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО (ГЛАВА XIX. [Н. С. ЛЕСКОВ])
Россия мемуарах
полезнее других, дышащих раздражением и представляющих (по словам Писемского)
“какое-то отомщевание”» (Вопросы литературы. 1981. № 2. С. 217).
4	Первая зарубежная поездка Лескова относится ко времени от октября 1862 г. до
февраля 1863 г. (Прага, Париж); вторая — май-июль 1875 г. (Париж, Мариенбад, Прага,
Дрезден, Варшава); третья — июнь-июль 1884 г. (Дрезден, Мариенбад, Вена, Прага).
5	Местонахождение этого оттиска неизвестно.
6	Речь идет о заметке Лескова «Товарищеский подарок» (НВ. 1888. № 4525. 3 окт.;
републикацию ее см.: СС. Т. 11. С. 238-239).
7	«Указатель экономический, политический и промышленный» — журнал, издавав¬
шийся И. В. Вернадским с 1857 г. (сначала — под заглавием «Экономический указатель»)
по 1861 г. еженедельно, а в 1861 г. — два раза в неделю. Лесков напечатал в журнале
Вернадского статьи <0 продаже в Киеве Евангелия> (1860. № 181), <0 соискателях
коммерческой службы> (1860. № 195. 24 сент.), «Несколько слов о местах распивочной
продажи хлебного вина, водок, меда и пива» (1860. № 203.19 нояб.), «Несколько слов об
ищущих коммерческих мест в России» (1860. № 206. 7 дек.) и др. (см.: ПСС. Т. 1).
8	Имеется в виду последняя квартира Лескова, где он жил в 1887-1895 гг. (Фурштадт-
ская, 50, кв. 4).
9	В конце 1862 г. споры об издательских правах между Ф. Т. Стелловским, издателем
газеты «Русский мир», и ее редактором А. С. Гиероглифовым привели к длительному
судебному разбирательству; постановлением цензурного ведомства газета «Русский мир»
с начала 1863 г. была приостановлена, но не возобновилась (см.: Бурмина Е. Ю. Гиерогли-
фов II Русские писатели: 1800-1917: Биографии, словарь. М., 1989. Т. 1. С. 558); с 1871-го
по 1880 г. (3 января) выходила одноименная газета под другой редакцией и с другими
издателями; в 1871-1873 гг. Лесков активно сотрудничал в этой газете.
10Журнал «Якорь» (еженедельный) с юмористическим отделом (листком) «Оса» стал
выходить с 1863 г. (издатель Стелловский, редактор до 1864 г. — А. А. Григорьев).
11	Лесков напечатал в «Якоре» рассказ «Язвительный» (1863. № 12-14).
12	Имеется в виду брошюра «Три рассказа М. Стебницкого» (СПб., 1863), изданная
«в пользу наборщиц при типографии “Северной пчелы5’»; см. заметку Лескова <0 жен¬
ском отделении нашей типографии> (Северная пчела. 1863. № 220. 19 авг. Без подп.;
републикована в разделе «Dubia» ПСС. (Т. 2. С. 762-766)).
13	Пачули — сильно пахнущие духи из эфирного масла, добываемого из листьев
и веток тропического растения под названием «пачули».
14	Бибиков называл свое произведение романом (напечатан как ежемесячное при¬
ложение к журналу «Живописное обозрение» — к № 4 за 1890 г.). 25 апреля 1890 г.
Бибиков писал Лескову: «Если у Вас выберется свободный час и есть желание помочь
мне, пройдитесь карандашом по моему роману. Отметьте противоречия, глупости, ше¬
роховатости, неудачные выражения — все неудачное. Ваши заметки, хотя бы и самые
краткие, принесут мне много пользы не только для отдельного издания этой книжки,
но послужат мне уроком и на будущее время» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 202. Л. 1);
отдельное издание вышло в Петербурге в том же 1890 г.
15	Об этой ошибке И. И. Ясинского Лесков написал заметку в «Петербургской газете»
(1892. № 99.12 апр. Без подп.) «Опять Цицерон»: «Русскому писателю непременно надо бы
знать, что “перезванивают55 колокола у нас только по покойникамУ а что после благовеста
687

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
к заутрени в русских церквах трезвонят»; см. подробнее об этом эпизоде в мемуарном
очерке И. И. Ясинского в настоящем издании.
16	Очерк «Могильные крысы. К одному из социальных вопросов» напечатан
в «Еженедельном обозрении» (1885. № 2), редактором которого в 1884-1892 гг. был
И. В. Скворцов.
17	Казовый — показной, выигрышный, такой, что выгодно показать; что казового
было в этом номере «Еженедельного обозрения», непонятно.
18	См.: Лесков Н. Литературная бабушка (Татьяна Петровна Пассек) // Всемирная
иллюстрация. 1889. № 15. С. 265-267.
19	Рукописью «Амура в лапоточках» Быков не располагал; говорить об опыте «кре¬
стьянского романа» можно только как о раннем неосуществленном замысле писателя. См.:
Элъзон М.Д. Существовала ли рукопись повести Н. С. Лескова «Амур в лапоточках»? //
Русская литература. 1988. № 2. С. 163-165.
20	Цитируется «Объяснение г. Стебницкого» по поводу публикации «Некуда», в ко¬
тором Лесков писал: «В политике я верю Монтескьё, что “всякое правительство впору
своему народу” <...>» (Библиотека для чтения. 1864. № 12. С. 7). Имеется в виду выска¬
зывание Монтескье в трактате «О духе законов»: «Каждый народ достоин своей участи»
(см.: Ашукин Н. С, Ашукина М. Г. Крылатые слова. М., 1987. С. 154).
21	Ср.: «...Ф.Ф. Александров, В.И. Бибиков и И.И. Ясинский посоветовали мне
обратиться к П. В. Быкову, у которого будто бы отмечены все мои работы» (Лесков Н.
Товарищеский подарок).
22	Оригинал письма не сохранился.
21 См.: Лесков Н. Товарищеский подарок.
24	Ни письмо, ни статья, о которой пишет Быков, не обнаружены.
25	Северная пчела. 1863. № 17. 18 янв.
26	По мнению А. Н. Лескова, этот черновик сохранился; см.: [Автобиографическая
заметка II].
И. А. Баталин. Из воспоминаний о Н. С. Лескове
Печатается по: Петербургская газета. 1895. № 53. 24 февр. Подп.: Руслан.
Иван Андреевич Баталин (1844-1918) — журналист, редактор «Петербургской газеты»
(1876-1881), редактор-издатель газеты «Минута» (1880-1885). Он был знаком с Лесковым
с конца 1869 г. Баталин долгие годы сотрудничал в «Петербургской газете», где много
и часто печатался Лесков.
Отношение Лескова к Баталину было критическим. В письме к А. С. Суворину
(22 апреля 1888 г.) Лесков, вспоминая перипетии своей литературной судьбы, писал:
«...я и Бенни были “шпионы III отделения’’... Это писали Курочкин и Василевский с Ба¬
талиным, и Ниль Адмирари, и tutti frutti» (СС. Т. 11. С. 384), а 25 октября 1893 г. послал
Л. Толстому вырезку из газеты о подписке на основанный Баталиным журнал «Новое
слово» с припиской: «Посмотрите приложенное объявление. Это издает известный шпион
и сыщик» (Переписка. С. 291).
688

С.Ф. ЛИБРОВИЧ. ПИСАТЕЛЬ-ЧТЕЦ
*3*
Россия
в мемуарах
1	Цитата из романа «Дворянское гнездо» (стихи Михалевича, персонажа романа,
сочиненные Тургеневым); в основе — предание о короле франков Хлодвиге I, который
принял христианство; крестивший его архиепископ сказал ему: «Поклонись тому, что
сжигал, и сожги то, чему поклонялся».
2	Ср.: «Лескову принадлежит кроме того большая заслуга, что он первый ввел в нашу
литературу повествования из быта православного духовенства, который он осветил со всех
сторон, дав нам верную и широкую картину жизни этого своеобразного мира; он изобра¬
зил этот мир в выпуклых типах и сценах, интересных не одной своей внешней стороной,
но и в психическом отношении» (Быков П. [Некролог Лескову] // НВ. 1895. № 6819.22 февр.).
3	И. А. Баталину принадлежит обзор «Повести из семинарского быта. (Повести
гг. Осокина, Решетникова и Федоровича)» (Отечественные записки. 1865. № 4. С. 484-500.
Подп.: И. А. Самоцветов), в котором рассматривались роман М. И. Осокина «Ливанов.
Записки семинариста», повесть Ф. М. Решетникова «Ставленник» и повесть Н. Федо¬
ровича (Н. Ф. Бунакова) «Озерский приход». Автор писал: «Я сам учился и учу в семи¬
нарии, и знаю очень хорошо, какие люди идут из нее в университеты и в медицинские
академии» (с. 487).
4	Роман «Баритон» печатался в «Отечественных записках» (1857. № 10-12).
5	В «Петербургской газете» (1880. № 48.9 марта. Подп.: Оса) Баталин в рубрике «Еже¬
дневная беседа», откликаясь на статью Лескова «Анафема» (НВ. 1880. № 1446. 8 марта),
иронически писал о Лескове как о «богослове XIX века, знающем чин православия тверже
всякого протодиакона».
6А.П. Милюков редактировал газету «Сын отечества» в 1868-1870 гг.
7	Имеется в виду Л. А. Милюкова.
8	В газете «Сын отечества» за 1869 г. были напечатаны две части «Божедомов» (под
заглавием «Старые годы в селе Плодомасове»): ч. I («Боярин Никита Юрьевич») — № 6,
7; ч. II («Боярыня Марфа Андреевна») — № 8, 9.
С. Ф. Либрович. Писатель-чтец
Печатается по: Либрович С. Ф. На книжном посту. Воспоминания. Записки. Документы.
Пг„ 1916. С. 73-78.
1	По-видимому, имеются в виду Алексей Павлович Бобринский и его жена Алексан¬
дра Алексеевна. Бобринский был другом А. К. Толстого, они вместе служили на Кавказе;
И. А. Гончаров в письме к О. А. Новиковой (29 января 1867 г.) приглашал ее к Бобринским
на чтение драмы Писемского «Поручик Гладков» (см.: Алексеев А. Д. Летопись жизни
и творчества И. А. Гончарова. М.; Л., 1960. С. 164).
2	высшего света (англ.).
3	желанное лицо, желанный гость (лат.).
4	По-видимому, ошибка мемуариста. 8 июля (ст. ст.) 1875 г. А. К. Толстой писал
К. К. Павловой из Берлина, что собирается возвращаться в Красный Рог через Динабург
и Витебск, а 20 июля отправил письмо А. М. и Е. А. Жемчужниковым уже из Красного
Рога (см.: Толстой А. К. Собр. соч.: В 4 т. М., 1964. Т. 4. С. 452-453).
689

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
5	См.: Писемский А. Ф. Просвещенное время // Русский вестник. 1875. № 1. С. 68-139.
6	Писемский приезжал в Петербург хлопотать о разрешении пьесы «Просвещенное
время» в первой половине декабря 1874 г.
7Похвиснев — возможно, Михаил Николаевич (1811-1882), с 1866-го по 1870 г. —
начальник Главного управления по делам печати; с 1870 г. — сенатор; сохранилось не¬
сколько писем от Писемского к М. Похвисневу. Возможно, Писемский должен был читать
у Аркадия Николаевича Похвиснева (1816 или 1818 — 1892), брата Михаила Николаевича,
драматурга и театрального рецензента.
8	В протоколе заседания Совета Главного управления по делам печати от 18 декабря
1874 г. говорится: «Пьеса эта в первоначальном ее виде журналом Совета <...> 14 минув¬
шего ноября признана была, согласно с мнением цензора, неудобною к представлению —
главнейшим образом потому, что при изображении ряда картин из быта семейного
и общественного автором внесены были некоторые цинические приемы и подробности,
которые <...> представлялись слишком резкими и неприличными для сцены.
Ныне автор, приняв к руководству поставленные ему на вид цензурные указания,
устранил из сказанной пьесы все места и частности, которые вызвали ее запрещение,
и кроме того написал новые заключительные сцены, которые придали драме еще более
рельефный благонамеренный характер. Поэтому цензор признавал бы справедливым
переделанную ныне автором пьесу “Просвещенное время” безусловно дозволить к пред¬
ставлению» (Писемский А. Ф. Письма. М.; Л., 1936. С. 713).
9	Премьера пьесы «Просвещенное время» в московском Малом театре состоялась
30 января 1875 г.
10	Эту приписку А. К. Толстого к письму Гончарова Либрович опубликовал в: Русаков В.
[Либрович С. Ф.] Граф А. К. Толстой и А. Ф. Писемский // Известия книжных магазинов
товарищества М. О. Вольф. 1900. № 12. С. 153 (на с. 152 воспроизведена факсимильно);
ни письмо, ни приписка не сохранились.
С. Ф. Либрович. В литературном «почти-клубе»
Печатается по: Либрович С. Ф. На книжном посту. Воспоминания. Записки. Документы.
Пг., 1916. С. 9-46.
1	Вечера у Лескова проходили с зимы 1881-1882 гг. в первую субботу каждого месяца
(см.: АНЛ. Т. 2. С. 238); вторники А. П. Милюкова — в 1870-1880-х гг. (см.: Опочинин Е. Н.
Литературные портреты // Среди великих. Литературные встречи / Сост. М. М. Одесская.
М., 2001. С. 290-294); пятницы Я. П. Полонского — с середины 1860-х гг. до смерти поэта
в 1898 г. (см.: Там же. С. 319-334).
2	Записку Терпигорева (С. Атавы) и эпиграмму Д. Д. Минаева с упоминанием «почти-
клуба» разыскать не удалось; в мемуарах П. Н. Полевого (Воспоминания о С. Н. Терпи-
гореве // Ежемесячные литературные приложения к «Ниве». 1899. № 12), где говорится
о работе автора у М. Вольфа, выражение «почти-клуб» не встречается.
3	Цитируется «Послание» А. Е. Измайлова к А. Ф. Смирдину, впервые опубликованное
в: Сборник литературных статей, посвященных русскими писателями памяти покойного
книгопродавца-издателя Александра Филипповича Смирдина. СПб., 1858. Т. 1. С. 339.
690

С. Ф. ЛИБРОВИЧ. В ЛИТЕРАТУРНОМ «ПОЧТИ-КЛУБЕ»
Россия 'Л* мемуарах
4	См.: Настольный словарь для справок по всем отраслям знания / Под ред. Ф. Толля:
В 3 т. СПб., 1863-1866; Русский энциклопедический словарь, издаваемый проф. Петер¬
бургского университета И. Н. Березиным: В 16 т. СПб., 1873-1882. Об этих словарях см.:
Старый библиофил [Зотов В. Р.] Наши энциклопедические словари // ИВ. 1888. № 5.
С. 439-455.
5	По воспоминаниям А. Е. Кауфмана, клуб художников, «на вечерах, спектаклях
и лекциях которого бывал тогдашний “весь Петербург”», «явился продолжением “пят¬
ничных” собраний, происходивших раньше в Академии художеств. В 1864-5 гг. собрания
перенесены были в более удобное и обширное помещение на Морской. Собрания худож¬
ников переименованы были тогда в “Клуб художников”, хотя официально он назывался
“Собраниями художников”». В 1877 г. по распоряжению Ф. Ф. Трепова клуб был закрыт.
Через полгода он открылся, вскоре переехал в Кононовский зал и в 1882 г. закрылся (Ка¬
уфман А. Е. Писательские общества и кружки // Вестник литературы. 1919. № 1/2. С. 2-4).
6	В 1881-1882 гг. Е. Л. Марков участвовал в работе комиссии «сведущих людей», об¬
разованной министром внутренних дел графом Н. П. Игнатьевым; с отставкой Н. П. Игна¬
тьева проекты комиссии были оставлены без реализации. «Черноземные поля» — роман
Е. Л. Маркова (Дело. 1876-1877; отд. изд. — СПб., 1877), в котором выражен авторский
идеал культурного землевладельца.
7	В начале 1870-х гг. Марков поселился в деревне и участвовал в земской деятельности,
сначала в качестве председателя Щигровской уездной земской управы, а потом — члена
крестьянского присутствия; в Воронеж Марков переехал в 1887 г.; кроме службы в банке
он читал публичные лекции, участвовал в организации губернского музея и рисовальной
школы, работал в архивной комиссии.
8	См.: Писемский А. Ф. Мещане // Пчела. 1877. № 18-49. «Пчела» (Петербург; 1875-
1878) — иллюстрированный еженедельный журнал.
9	«Новое время, новые птицы, — новые птицы, новые песни» — неточная цитата из
поэмы Г. Гейне «Атта Троль» в переводе М. Н. Шелгунова.
10	В письме к А. Н. Островскому от 21 апреля 1850 г. Писемский так определял смысл
повести «Тюфяк» (М., 1850): «Главная моя мысль была та, чтобы в обыденной и весьма
обыкновенной жизни обыкновенных людей раскрыть драмы, которые каждое лицо
переживает по-своему. Ничего общественного я не касался и ограничивался только
одними семейными отношениями. <...> Характеры моих героев я понимал так: главное
лицо Бешметев. Это личность по натуре полная и вместе с тем лишенная юношеской
энергии, видимо не сообщительная и получившая притом весьма одностороннее, ис¬
ключительно школьное образование. В первый раз он встречается с жизнью по выходе
из университета и по приезде домой. Но жизнь эта его начинает не развивать, а терзать;
и затем он, не имея никого и ничего руководителем, начинает делать на житейском пути
страшные глупости, оканчивающиеся в первой части безумною женитьбою. Прочие ха¬
рактеры, как я думаю, достаточно объясняют сами себя» (Писемский А. Ф. Письма. М.;
Л., 1936. С. 27-28). Повесть получила высокую оценку А. Н. Островского, Б. Н. Алмазова,
А. А. Григорьева.
"Пьеса «Подкопы» («Хищники») печаталась в газете «Гражданин» (1873. № 7-10);
отд. изд. — СПб., 1873. Пьеса «Финансовый гений» была помещена в «Газете А. Гатцука»
(1876. № 3, 4); отд. изд. - М., 1876.
691

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
12	О пьесе «Просвещенное время», которую автор прислал ему с письмом от 2 февраля
1875 г. (см.: Писемский А. Ф. Письма. М.; Л„ 1936. С. 294-295), Гончаров писал Писемскому
5 февраля 1875 г.: «Она мне показалась умна, жива, искусно задумана и чрезвычайно удач¬
но ведена, как будто вылитая сразу из одного куска металла. И притом очень сценична».
Высказав замечание о противоречивом характере Дарьяловой, героини пьесы, Гончаров
заканчивает письмо такими словами: «Что касается до меня, я радуюсь Вашему успеху и на¬
хожу его вполне заслуженным. Если актеры сумеют сыграть — пьеса очень сценична и будет
смотреться с удовольствием» (Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1980. Т. 8. С. 444-446).
13	См.: Крестовский В. В. Петербургские трущобы // Отечественные записки. 1864.
№ 10-11; 1865. № 1-6, 9, 10, 12; 1866. № 1-12; отд. изд. - СПб., 1867. Т. 1-4.
14	См.: Сю Э. Парижские тайны: В 2 т. СПб., 1844; Борн Г. Ф. Тайны Мадридского двора:
В 3 ч. СПб., 1869-1870, а также: Фрещепъ К. Тайны Версальского и Венского двора. СПб.,
1873; Рейнольдс-Мак А. Тайны Лондонского двора. СПб., 1874; Кобб В. [ЛерминаЖ.] Нью-
Йоркские тайны. СПб., 1875; Он же. Американские тайны. СПб., 1875; Брифо Э. В. Тайны
Римского двора. СПб., 1875, и др.
15	Цитируется роман «Обрыв» (Ч. I. Гл. X).
16	Судьбу записной книжки Гончарова выяснить не удалось.
17	В письме к Суворину от 6 ноября 1887 г. Лесков просил напечатать в НВ «обращение
к общественной помощи» В. П. Бурнашеву (СС. Т. 11. С. 357); 8 ноября (№ 4201) там была
опубликована заметка о болезни Бурнашева без заглавия и без подписи (возможно, Леско¬
ва); в «Петербургской газете» были помещены заметки «Больной и неимущий писатель»
(1887. № 323. 24 нояб. Без подп.); «О литературных калеках и сиротах» (№ 326. 27 нояб.
Без подп.); обе заметки учтены в библиографическом списке публикаций Лескова, со¬
ставленном П. В. Быковым (Лесков Н. С. Собр. соч. Т. 10. С. I-XXV (отдельная пагинация)).
18	Рукописи Бурнашева сохранились в его личных фондах в ИРЛИ (Ф. 412) и РНБ
(Ф. 114).
19	Речь идет о П. П. Вяземском; начальником Главного управления по делам печати
он был назначен в 1881 г.
20	Дома князя А. Е. Вяземского, в которых жили нищие, оборванцы, воры и т. д., на¬
ходились у Обуховского моста. Они описаны в романе Вс. Крестовского «Петербургские
трущобы» и в очерках Н. И. Свешникова «Вяземские трущобы» (НВ. 1892. № 5849, 5856,
5864, 5870, 5882, 5892. 12, 19, 27 июня; 3, 15, 25 июля).
21	В. А. Полетика в 1881 г. издавал «Вечернюю газету»; эпиграмма появилась в тиф¬
лисском журнале «Фаланга» (1881. № 33. С. 2. Подп.: Д. М.) под названием «Современная
печать».
22	В 1855 г. Гончаров пересказал Тургеневу план и сюжет задуманного им романа
«Обрыв» и впоследствии обвинил его в прямом заимствовании (для романа «Дворянское
гнездо»); третейский суд, состоявшийся 29 марта 1860 г., постановил, что обе стороны
конфликта должны быть оправданы. См.: И. А. Гончаров и И. С. Тургенев. По неизданным
материалам Пушкинского Дома / С предисл. и примеч. Б.М. Энгельгардта. СПб., 1923.
23	Роман «Новь» (Вестник Европы. 1877. № 1, 2) вызвал немало отрицательных от¬
зывов: критик газеты Г. А. Ларош писал, что роман — это «почтенные зады передового
когда-то учителя, повторяющиеся с примесью старческой, порой несколько утомляю¬
щей болтливости» (Голос. 1877. № 6. 6 янв.). Так же резко отозвались о «Нови» газета
692

С.Ф. ЛИБРОВИЧ. «ПИСАТЕЛЕЙ НАДО УВАЖАТЬ»
Россия мемуарах
«Гражданин» (1877. № 4, 5. 30 янв., 7 февр.), «Русский вестник» (статья В. Авсеенко
в № 2), «Отечественные записки» (статья Н. К. Михайловского в № 2). См. подробнее:
Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. М., 1982. Соч. Т. 9. С. 519-533.
24	Брянчанинов А. Русские народные сказки в стихах. СПб., 1885. С А. А. Брянчани¬
новым Тургенев познакомился в 1878 г. в Орле; в 1881 г. он получил от Брянчанинова
рукопись сказок, предложил ее М. Вольфу со своим предисловием, но Вольф сказки
не напечатал. Курсивом мы отметили буквальные совпадения слов Тургенева в передаче
Либровича с предисловием к книге Брянчанинова.
25	Судебные уставы 20 ноября 1864 г. были составлены комиссией из опытных юри¬
стов и после широкого обсуждения приняты Государственным советом. Они закрепляли
основные положения судебной реформы 1864 г. — гласный, открытый, устный состяза¬
тельный суд, введение института присяжных, независимость суда от административных
властей и полицейского дознания.
26	См.: М-въ. [Рец. на: История всемирной литературы в общих очерках, биографиях,
характеристиках и образцах. Т. 2. Литература Рима, Италии, Испании и Португалии.
СПб., 1878] // Голос. 1878. № 342.11 дек. Рецензент писал, что для выполнения подобного
труда нужно «не несколько лет, а несколько десятков лет» и что книга Зотова адресована
не «специалисту, знатоку и профессору», как написано в предисловии к первому тому,
а читателю «с более умеренными требованиями» — «гимназисту, студенту первых курсов
и образованному человеку средней руки, не более»; это просто «хрестоматия, состав¬
ленная выборками сведений и литературных отрывков из других книг»; так, историю
римской литературы автор изложил главным образом по «“Лекциям по истории римской
литературы”, читанным и изданным автором этой заметки».
27Платон — друг, но истина — больший друг (лат.).
С. Ф. Либрович. «Писателей надо уважать»
Печатается по: Журнал журналов. 1915. № 5. С. 24.
1	Имеется в виду роман Шпильгагена «Problematische Naturen» (1860); в русском
переводе — «Загадочные натуры» (СПб., 1864).
2	См.: Клочкова Л. П. Рукописи и переписка Н. С. Лескова // Ежегодник Рукописного
отдела Пушкинского Дома на 1971 год. Л., 1973. С. 3-12. Большое собрание рукописей
находится также в РГАЛИ (Ф. 275); черновые рукописи (в основном ненапечатанных при
жизни писателя произведений) хранятся в РГБ.
В.	Г. Авсеенко. Талант и образованность •
Печатается по: НВ. 1900. № 8701. 19 мая. Подп.: А. О.
Василий Григорьевич Авсеенко (1842-1913) — прозаик, критик, журналист. Много
общался с Лесковым во время совместной службы в Ученом комитете Министерства
народного просвещения в 1870-х гг.
А. И. Фаресов полемизировал с Авсеенко по поводу данного мемуарного очерка
(см.: НВ. 1900. № 8708. 26 мая; эта статья легла в основу XII раздела его книги «Против
693

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
течений»), однако в 1914 г. в статье «Отживающие идеалы и типы. (Памяти В. Г. Авсе-
енка)» он писал: «...Василий Григорьевич был всесторонне образованным человеком,
занимал одно время в Киевском университете кафедру по новой истории, редактировал
несколько газет, числился членом Ученого комитета Министерства народного про¬
свещения и напечатал массу научных, публицистических и беллетристических трудов»
(ИВ. 1914. № 7. С. 145).
1 Вероятно, имеется в виду очерк А. Фаресова «Воспоминания о Н. С. Лескове» (Лите¬
ратурное обозрение. 1895. № 13), в котором автор приводит слова писателя: «Литератор
вообще должен прежде всего понимать человека и затем иметь начитанность, чтобы
выработать себе оригинальный взгляд на жизнь, занимать им весь мир даже в маленьком
рассказе. Литератор не ученый, но он более чем ученый. Он не так фундаментально об¬
разован, как последний, но он всестороннее его. Я знаю ученые общества, и там, кроме
специальных разговоров, никаких общих идей и вопросов я не слышал. Литератор должен
знать всё и переработать это всё в собственном настроении» (стб. 301).
В.	Г. Авсеенко. Из литературных воспоминаний
Печатается по: НВ. 1900. № 8705, 8710. 23, 28 мая. Подп.: А. О.
1 См. предшествующий очерк В. Г. Авсеенко «Талант и образованность».
2Ср.: «Лесков рассказывал с явным упоением, стремительно переходя от события
к событию, энергично набрасывая те резкие черты, которые заменяют полноту и до¬
казательность повествования. Живое слово, которым Лесков владел с исключительным
мастерством, дополнялось выразительным голосом, игрой лица и сильною жестикуляци-
ею. Он любил эти случайные пиршества остроумия — без подготовки, эти великолепные
импровизации, в которых внезапно загоралось вдохновение и быстро изливались бес¬
покойные силы его души и темперамента. Предчувствуя редкое удовольствие, слушатели
невольно настораживали внимание, а Лесков, знавший цену своего дарования, начинал
говорить, бросая по сторонам слегка лукавый, вызывающий взгляд» (Волынский Л. 77.
Н. С. Лесков. Статья вторая II Северный вестник. 1897. № 2. С. 280-281).
3	В. Крестовский в 1880 г. принял участие в морской экспедиции в Японию. См.:
Крестовский В. В дальних водах и странах. М., 1997. Т. 1-2.
'В письме детям из Парижа (12 (24) июня 1875 г.) Лесков, рассказывая о своей по¬
ездке в Версаль и заседании депутатов республики, писал: «Я слышал Гамбетту, который
действительно схож со мною, в доказательство чего посылаю вам его карточку» (СС.
Т. 10. С. 405).
5	Франко-прусская война началась в июле 1870 г. После ряда поражений и осады Па¬
рижа была подписана (28 января 1871 г. н. ст.) капитуляция Франции. Гамбетта во время
войны был военным министром, после войны подал в отставку.
6	А. Н. Лесков считал, что имеется в виду Г. П. Данилевский (АНЛ. Т. I. С. 279).
7	См.: Забытый вопрос // Русский вестник. 1872. № 1-4; Марина из Алого Рога II
Русский вестник. 1873. № 1-3.
8	Письма сохранились в архиве Каткова (РГБ. Ф. 120).
9	См.: Перелом II Русский вестник. 1880. № 2-10; 1881. № 1-12.
694

В. Г. АВСЕЕНКО. ЗАГАДОЧНЫЙ ТАЛАНТ
Россия
мемуарах
В.	Г. Авсеенко. Загадочный талант
Печатается по: Русь. 1904. № 155, 161. 19, 25 мая. Подп.: В. А-ко.
!См.: Боцяновский В. Критические наброски II Русь. 1904. № 148. 11 мая. Критик
писал: «Это очень интересная, живо написанная книга. Она <...> ставит своей главной
задачей реабилитацию этого, много пострадавшего при жизни писателя».
2 Имеются в виду редакции «Русского вестника» и «Московских ведомостей».
И. А. Шляпкин. К биографии Н. С. Лескова
Печатается по: Русская старина. 1895. № 12. С. 205-215. Пометы автора на оттиске из
журнала приводятся по: РГАЛИ. Ф. 1296. On. 1. Ед. хр. 8.
Илья Александрович Шляпкин (1858-1918) — филолог, палеограф, преподаватель истории
русской словесности в нескольких петербургских учебных заведениях, познакомился
с Лесковым, по-видимому, через пасынка писателя, Николая Бубнова, с которым он
вместе учился в гимназии (а позже — и в университете); А. Н. Лесков вспоминает, что
в 1875-1876 гг. в писательском кабинете иногда ночевал «заговорившийся с хозяином да¬
леко за полночь книголюбивый гимназический товарищ Николая Бубнова Илья Шляпкин
<...>» (АНЛ. Т. 2. С. 46). Особенной близости между ними не было, да и едва ли могло быть
при разнице в возрасте в 27 лет; переписка не обнаружена, но записи Шляпкина важны —
не случайно А. Н. Лесков неоднократно ссылается на публикацию в «Русской старине».
1	Отсылка к заглавию воспоминаний М. А. Дмитриева «Мелочи из запаса моей па¬
мяти», опубликованных в журнале «Москвитянин» в 1853-1854 гг.
2	Полный текст «завещательного наставления» приводит А. Н. Лесков:
«Любезный мой сын и друг! Николай Семенович!
В дополнение завещания моего, оставленного твоей матери, достойной всякого
уважения по личным ее, мне более известным преимуществам, оставляя сей суетный
свет, я рассудил впоследнее побеседовать с тобою как с таким существом, которое
в настоящие минуты более прочих занимало мои помышления. Итак, выслушай меня
и, что скажу, исполни: 1-е. Ни для чего в свете не изменяй вере отцов твоих. 2-е. Ува¬
жай от всей души твою мать до ее гроба. 3-е. Люби вообще всех твоих ближних, никем
не пренебрегай, не издевайся. 4-е. Ни к чему исключительно не будь пристрастен; ибо
всякое пристрастие доводит до ослепления, в особенности ж к вину и к картам; нет
в мире зол заманчивей и пагубнее их. Я просил бы, чтоб ты вовсе их не касался. 5-е.
Вообще советую тебе избирать знакомых и друзей, равных тебе по званию и состоя¬
нию, с хорошим только воспитанием. 6-е. По службе будь ревностен, но не до безрас¬
судства, всегда сохраняя здоровье, чтобы к старости не быть калекою. 7-е. Более всего
будь честным человеком, не превозносись в благоприятных и не упадай в противных
обстоятельствах. 8-е. Между 25 и 35 годами твоего возраста советую тебе искать для
себя подруги, в выборе которой наблюди осторожность, ибо от нее зависит все твое
благополучие. Ни ранее, ни позднее сих лет я не желал бы тебе вступать в супружеские
связи. 9-е. Уважай деньги, как средство, в нынешнем особенно веке, открывающее пути
к счастию; но для приобретения их не употребляй мер унизительных, бесславных.
695

КОММЕНТАРИИ
Россия
&
в мемуарах
10-е. Будь признателен ко всем твоим благотворителям. Черта сия сколько похвальна,
столько ж и полезна. 11-е. Уважай девушек, дабы и сестра твоя не подверглась иногда
какому ни есть нареканию. 12-е. Кстати о сестре, она тебя моложе пятью годами. Когда
будешь в возрасте, замени ей отца, будь ей руководителем и заступником. Нет жалчее
существа, как в сиротстве девица, заметь это и поддержи последнюю мою о ней к тебе
просьбу, ты утешишь тем меня даже за могилою. 13-е. Преимущественно хотелось бы
мне, чтоб ты шел путем гражданской службы, военная по тягости своей и по слабости
твоего сложения скорее может тебя погубить.
Я хотел бы излить в тебя всю мою душу, но довольно, моя минута приближается.
Остальное предпишет тебе твоя мать и собственное твое благоразумие. Рука моя слабеет.
Прощай, прощай, мой бесценный, мой единственный сын! Бог тебе на помощь!
Отец твой Семен Лесков.
г. Орел, 1836 года» (АНЛ. Т. 1. С. 56-57).
3См.: Лесков Н. Собр. соч. СПб., 1893. Т. 11.
4	Правильно — Алферьев.
5	Имеется в виду рассказ «Владычный суд»; в рассказе кровавый пот выступил
не у мальчика-рекрута, а у его отца.
6	Правильно — Шкотт.
7	См. гл. I книги Фаресова «Против течений» в настоящем издании.
8М. А. Кучерская полагает, что Лесков, сознательно конструируя свою писательскую
биографию, намеренно смешивает Ф. И. Селиванова, соседа А. Я. Шкотта, но не писате¬
ля, и И. В. Селиванова, писателя, не читавшего писем Лескова и не пророчившего ему
писательского поприща (см.: Полезное соседство // Новое литературное обозрение. 2016.
№ 140. С. 172-180).
9	В «Хронологической канве жизни и деятельности Н. С. Лескова», составлен¬
ной К. П. Богаевской, указывается, что Лесков «определен на службу в канцелярию
киевского военного, подольского и волынского генерал-губернатора» 15 сентября 1860 г.,
а уволен «согласно прошению» 29 ноября того же года (СС. Т. 11. С. 803); киевским во¬
енным губернатором с 1852-го по 1862 г. был И. И. Васильчиков.
10	М. А. Хан не имел отношения к журналу «Современная медицина», он издавал
журнал «Популярная медицина» (1860-1862). Редактором «Современной медицины»
был А.П. Вальтер (до 1864 г. совместно с соредакторами).
11	Правильно — М. А. Хан.
12	В журнале «Век» были напечатаны рассказ «Погасшее дело (Из записок моего деда)»
(1862. № 12); в газете «Северная пчела» — рассказы «Разбойник» (1862. Л® 108. 23 апр.),
«В тарантасе» (1862. № 119. 4 мая); все подписаны: М. Стебницкий.
13	Лесков рассказал об этом несколько иначе: однажды Бенни, Лесков и Д. Аверкиев
заговорили о загробной жизни. Бенни сказал: «...я вам, господа, предлагаю условие
на честном слове, что кто из нас первый умрет, тот обязуется употребить все возможные
в той неизвестной нам жизни усилия, чтобы дать о себе весть». Прошло много лет. Лесков
далее пишет: «Я жил в Петербурге, на углу Фурштадтской и Таврической улиц, в третьем
этаже дома № 62». Он лег спать, занятый своими здешними досадными делами... Увидел
себя в пылу сражения. «Нарисовался» в уме автора «Артур Бенни и припомнилось его
“честное слово”». Днем писатель пошел по делам, встретил едущего на извозчике П. Усова,
696

И. А. ШЛЯПКИН. К БИОГРАФИИ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
&
в мемуарах
который спросил: «Знаете ли какая новость? — Я в эту минуту подумал, что я знаю эту
новость, и отвечал: Артур Бенни умер? — Да, только получено известие: он ранен при
Ментане и умер от истечения крови» (Лесков Н. Честное слово. Этюд из культа мертвых //
НВ. 1879. № 1214. 17 июля).
14	В тексте опечатка; правильно — Головниным.
15	За границу Лесков отправился осенью 1862 г., а в марте 1863 г. вернулся в Петер¬
бург. В Ригу (в командировку по поручению министра народного просвещения А. В. Го¬
ловнина) Лесков выехал в июле 1863 г. Над романом «Обойденные» Лесков работал
в Париже в 1862 г. (см.: АНЛ. Т. 2. С. 261); по мнению Е. Ю. Звежинской, роман писался
в 1862-1865 гг. (ПСС. Т. 5. С. 697).
16	Имеется в виду карикатура в журнале «Маляр» (1871. № 2. Подп.: В. ИГ). Лесков
изображен сидящим на ножах, на которых написано: «либерализм», «критика»; вверху
надпись: «Удобно ли писать в таком положении роман?»; внизу, под карикатурой: «Авт.:
“Уж я вас отделаю”».
17	См.: Чающие движения воды. Романическая хроника // Отечественные записки.
1867. № 3, 4; Плодомасовские карлики // Русский вестник. 1869. № 2. С. 662-684.
18	Духовный регламент 1721 года (полное название: Регламент или устав духовной
коллегии) — закон, изданный Петром I и составленный Феофаном Прокоповичем под
руководством царя, определявший положение православной церкви в России (полное
подчинение церкви государству, упразднение патриаршества и создание Синода). Лесков
упоминает и цитирует Духовный регламент в «Соборянах» (ч. I, гл. 5).
19	Складень — икона с несколькими (чаще всего двумя) складывающимися створками.
20	Храм общины св. Георгия находился на третьем этаже главного здания общины
между Сампсониевской набережной (ныне — Пироговская набережная) и Оренбургской
улицей. Воскресенский мост через Неву связывал Воскресенский проспект и Арсеналь¬
ную набережную.
21	Ошибка. Итальянский художник Кристофоро Мунари (1667-1720) специализи¬
ровался на натюрмортах, а у Лескова была картина другого итальянского художни¬
ка — Александра Молинари (1772-1831). См.: Лесков Н. Благоразумный разбойник //
Художественный журнал. 1882. № 3. С. 192.
22	Ср.: «Я есмь пастырь добрый, пастырь добрый полагает жизнь свою за овец»
(Ин. 10: 11). На старинной английской гравюре можно увидеть иллюстрацию этого
евангельского изречения (см.: http://ru.depositphotos.com/13157289/stock-illustration-old-
engraving-good-shepherd.html).
23	Речь идет о евангельском эпизоде: воскресший Христос явился двум людям на пути
в селение Эммаус (Лк. 24: 13-31).
24	Молитвы французского пастора Э. Берсье были напечатаны в приложении к книге
Лескова «Великосветский раскол» (1877); перевод, по-видимому, сделан Ю.Д. Засецкой
(см.: Майорова О.Е. Лесков в суворинском «Новом времени» (1876-1880) // ЛН. Т. 101.
Кн. 2. С. 175).
25	По свидетельству С. П. Шестерикова, на имеющемся в ИРЛИ экземпляре брошюры
«Молитвенные возношения к Богу святого отца нашего Кирилла, епископа Туровского»
(СПб.: Тип. и хромолит. А. Траншеля, 1876) имелась надпись И. А. Шляпкина «Из¬
дал Н. С. Лесков» (см.: Столярова И. В. Молитва Кирилла Туровского в художественной
697

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
системе рассказа Н. С. Лескова «На краю света» // Евангельский текст в русской литера¬
туре XVIII-XX веков. Петрозаводск, 2005. С. 365-380).
26	См.: Зеркало жизни истинного ученика Христова. Со старинного наново пере¬
смотрел и издал Н. Лесков. СПб., 1877.
27	Лесков был уволен из Министерства народного просвещения 9 февраля 1883 г.
28	А. Н. Лесков писал: «...впервые эта надпись Лескова опубликована с моего раз¬
решения И. А. Шляпкиным в “Русской старине”, 1895, № 12, с. 63. Впоследствии этот
экземпляр исчез» (АНЛ. Т. 2. С. 227).
29	См.: Толстой Л. Соединение и перевод четырех Евангелий: В 3 т. Женева, 1892-1894.
30	Визиты Лескова к Л. Толстому состоялись 20 апреля 1887 г. (в Хамовники) и 25-
26 января 1890 г. (в Ясную Поляну).
31	Имеется в виду неоконченный сатирический рассказ «Живые растения. Астры-
кометы и Помпон» (опубликован в: ЛН. Т. 101. Кн. 1. С. 575-578; о нем см.: Старыги¬
на И. В. Творчество Лескова в 1880-1890-е годы. Неосуществленные замыслы II Там же.
С. 391-392).
32	Орлец — коврик с изображением орла, летящего над городом; во время богослу¬
жения подкладывается под ноги архиерею как знак вознесения священнослужителя от
земного к небесному.
33	Ср. запись в дневнике А. Д. Свербеева о поездке к митрополиту Иннокентию:
«Мы спросили его кстати о рассказе Лескова “На краю света”, где рассказан эпизод
будто бы из жизни преподобного] Нила Ярославского, бывшего Иркутского, к[а]к он
6[ыл] занесен снегом в метель в необитаемых Сибирских странах, когда путешествовал
на собаках. — Весь рассказ этот выдумка, — сказал владыка, и пр. Нил в Иркутской
епархии на собаках ездить не мог, там на собаках не ездят. И все явления природы, все
подробности в рассказе неверны, прибавил владыка» (РГАЛИ. Ф. 472. On. 1. Ед. хр. 81.
Л. 12 об. — 13).
34	В основе «Кадетского монастыря» лежит запись воспоминаний бывшего ка¬
дета Г. Д. Похитонова. Публикация в ИВ сопровождалась следующим примечанием
автора: «Задуманные и начатые мною очерки “Трех русских праведных” подали мысль
одному почтенному престарелому человеку рассказать мне его школьные воспомина¬
ния, интересные для характеристики времени, которого они касаются, и очень дорогие
для моей коллекции “трех праведников”, которую они сразу восполняют до изобилия.
Рассказчик желает остаться неназванным, но рассказ его передан мне при весьма из¬
вестных и заслуживающих уважения лицах. Я тут ничего не добавил, а только записал
и привел в порядок. Н.Л.» (ИВ. 1880. № 1. С. 112). Текст стенограммы воспоминаний
хранится в РГАЛИ (Похитонов Г. Д. Мои воспоминания о первом кадетском корпусе //
РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 351). Имя Похитонова Лесков назвал в статье «Один из
трех праведников. (К портрету Андрея Петровича Боброва)» (ИВ. 1885. № 1. С. 80-85).
35	Вероятно, «Часовой на льду» — неточное заглавие рассказа «Человек на часах»
(Русская мысль. 1887. № 4); рассказ написан со слов генерал-лейтенанта Н. И. Миллера,
в пору происшествия с рядовым Постниковым — капитана (см.: СС. Т. 11. С. 155). Среди
воспоминаний В. Д. Кренке, очевидно вызвавших ошибку Шляпкина, есть мемуар «Ка¬
детский быт 10-30-х годов (ИВ. 1882. № 4, 5); из сельскохозяйственных брошюр Кренке
можно назвать «Картофель: Какую он приносит пользу и как надо с ним обращаться»
698

И. А. ШЛЯПКИН. К БИОГРАФИИ Н.С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
(1884) и «Выводы из наблюдений над термометром и барометром, полезные в сельско¬
хозяйственном отношении» (1880).
36Речь идет о Н.С. Рачейскове. См. о нем: АНЛ. Т. 1. С. 397-399.
37	«Голос природы» начинается с сообщения повествователя, что «забавный случай»
рассказал ему генерал Ростислав Андреевич Фадеев (СС. Т. 7. С. 243).
38	«Марта, или Ричмондская ярмарка» — комическая опера (1847) немецкого компо¬
зитора Фридриха фон Флотова на либретто Вильгельма Фридриха (псевдоним Фридриха
Вильгельма Ризе).
39	В первых публикациях (Русь. 1881. № 49-51; отд. изд. — 1882) рассказу было пред¬
послано Предисловие, в котором Лесков сообщал, что «записал эту легенду в Сестрорецке
по тамошнему сказу от старого оружейника <...>»; это признание было вымыслом, о чем
автор и написал в заметке «О русском Левше (Литературное объяснение)» (НВ. 1882.
№ 2256. 11 июня).
40	В сборнике А. Н. Афанасьева «Народные русские легенды» (М., 1859) нет сюжета,
совпадающего с сюжетом лесковской сказки, но мотив Христа, странствующего по земле,
награждающего добрых и наказывающего злых, встречается неоднократно.
41	См.: АНЛ. Т. 2. С. 233.
42	См.: Там же. С. 108 (надпись на оттиске воспоминаний Гончарова «На родине»
из журнала «Вестник Европы» (1888. № 1)).
43	Собрание всякого рода старых вещей: редкостей, предметов искусства, мебели.
44	В архивном экземпляре внизу страницы (с. 211) без связи с текстом написано:
«А. Винницкую называл “вошевидной”».
45	См.: Гоголь Я. Размышления о божественной литургии. СПб., 1857 (2-е изд. —
СПб., 1859).
46	На полях нарисован торчащий член.
47	«Сон Попова» был опубликован позднее: впервые — Берлин, 1878; в России:
Русская старина. 1882. № 12. С. 701-712.
48	Такой фразы в «Анне Карениной» нет.
49	«Блуждающие огоньки» — первоначальное заглавие повести «Детские годы (Из
воспоминаний Меркула Праотцева)»; сходный эпизод есть в гл. III. Этот сюжет встреча¬
ется в гл. III «Записок» декабриста Н. И. Лорера (не напечатанных при жизни Лескова);
как пишет сын писателя, «сам Лесков иносказательно не раз пользуется этою темой,
как и выражениями о щекотливости и дерганье пуговиц» (АНЛ. Т. 2. С. 396), ссылаясь
на статью «Герои Отечественной войны по графу Л. Н. Толстому», «Мелочи архиерей¬
ской жизни», рассказ «Бесстыдник»; есть это выражение и в романе «На ножах» (майор
Форов кричит Горданову: «Говорю вам, не троньте меня: я щекотлив!») — ч. III, гл. 10.
50	Магазин располагался на Большой Морской ул.
51	См.: Weingarten Я. Pascal als Apologet des Christenthums. Leipzig, 1862. На русский
язык книга не переводилась.
52	По-видимому, имеется в виду А. А. Радонежский.
53	Речь идет о Н. А. Майкове.
54	Начало стихотворения А. Н. Майкова «Коляска» (1854), посвященного Николаю I.
55	Начало эпиграммы Н. Ф. Щербины «Дилемма» на А. Н. Майкова (1854); впервые
опубликована: Щербина Я. Ф. Поли. собр. соч. СПб., 1873. С. 305.
699

КОММЕНТАРИИ
РоссияК^в мемуарах
56	Поэма «Княжна» («трагедия в октавах»), напечатана в: Русский вестник. 1878. № 1.
С. 72-102.
57	Речь идет о героине «Фауста» Гете.
58	Имеются в виду социальные эксперименты Роберта Оуэна: создание фабрики
в Нью-Ланарке на основах «патроната» — социалистических отношениях между владель¬
цем и рабочими; организация в Америке коммуны «Новая гармония». Обе эти попытки
закончились неудачей.
59	Этьен Кабе организовал в Америке поселок Икарию (до этого — в 1842 г. — вышла
книга Кабе «Путешествие в Икарию» — описание утопического государства, предельно
регулирующего жизнь подданных); коммуна просуществовала некоторое время, но по¬
том распалась.
60	В архивном экземпляре вписано чернилами.
61	В архивном экземпляре вписано чернилами. Фамилия генерал-фельдмаршала
не Борх, а Берг. Как писал А. Н. Лесков, комментируя рассказ «Интересные мужчины»,
в одной из героинь рассказа, вдове вельможи, «улавливаются некоторые черты, приписы¬
вавшиеся жене фельдмаршала Барятинского. Генерал-адъютант С. Е. Кушелев уверял, что
именно так, как поведано в рассказе, она “зарезала” мужа, принимавшего у себя вечером
Александра Второго. Лесков неоднократно вспоминал в беседах о женских характерах
этот эпизод. Слышал его не раз и я сам. Записал его и И. А. Шляпкин» (Лесков Н. С. Из¬
бранные сочинения. М., 1945. С. 459).
62	В архивном экземпляре вписано чернилами.
63	«Вот это действительно правда» (фр.).
64	«Забелин» вписано чернилами.
65	«Толстой» вписано чернилами.
66	Какая глупость (фр.).
67	В архивном экземпляре вписано чернилами.
68	Имеется в виду «Сказка про то, как царь Ахреян ходил Богу жаловаться» (изд. 1883,
в подпольной типографии «Народной воли»). Сказка принадлежит А. П. Барыковой, рас¬
пространялась в списках, в качестве авторов указывались А. К. Толстой, Ф. Л. Барыков,
П. Ф. Якубович.
А.	Е. Кауфман. Из журнальных воспоминаний
Фрагмент воспоминаний А.Е. Кауфмана печатается по: ИВ. 1912. № 10. С. 129-149.
Абрам Евгеньевич Кауфман (1855-1921) — журналист, мемуарист. Печатался в газетах
«Голос», «Судебная газета», «Молва», «Новости», в последней мог встречаться с Леско¬
вым. Был редактором благотворительного сборника «Отклик» (Одесса, 1892), в котором
участвовал и Лесков.
1	Н. А. Некрасов жил по адресу: Литейный проспект, д. 36.
2	Правильно — Головнин.
3	Ссылка на статью 529 ошибочна; ближе всго по смыслу подходит статья 979
(пункт 8), согласно которой чиновникам «запрещается издавать в свет сочинения, заклю¬
чающие в себе что-либо касающееся до внешних и внутренних отношений Российского
700

О. А. ФРИБЕС. ВОСПОМИНАНИЯ
Россия мемуарах
государства, без дозволения своих начальств» (см.: Свод законов Российской империи.
СПб., 1857. Т. 3. С. 204).
4	Nil admirari — ничему не удивляться {лат.).
5	Г. К. Градовский сменил Л. К. Панютина в газете «Голос» в качестве воскресного
фельетониста осенью 1875 г.
6	Galant homme (фр.) — светский человек.
7	См.: Михневич В. О. Язвы Петербурга. СПб., 1886.
8	В парижском Латинском квартале находится Парижский университет (Сорбонна).
На Васильевском острове располагается С.-Петербургский университет, на Выборгской
стороне — Политехнический и Лесной институты.
9	То есть в гардеробе.
10	Земская давность — срок, после которого прекращается право на предъявление иска.
О. А. Фрибес. Воспоминания
Печатается впервые по рукописи: РГАЛИ. Ф. 2168. On. 1. Ед. хр. 66. Л. 1-7.
Ольга Александровна Фрибес (1858 — 1922?) — писательница, близкий друг публициста
М. О. Меньшикова. Сохранилось несколько писем Лескова к ней и одно к ее матери.
1	См.: [Молоховец Е.] Подарок молодым хозяйкам. Курск, 1861 (автор не указан;
фамилия автора появилась только на 3-м издании 1868 г.); до 1917 г. вышло 28 изданий.
2	Г. Редсток приезжал в Россию в 1874, 1875 и 1878 гг.
3	П. К. Щебальский редактировал газету «Варшавский дневник» в 1883-1886 гг.
4	Письмо Лескова к Щебальскому от 15 августа 1884 г. заканчивается следующими
словами: «Во всяком случае я очень рад, что мы после многих лет разлуки сошлися
во взгляде, истинность которого для меня столь же очевидна, сколько невозможна идей¬
ная борьба в сем единственном благонадежном направлении. Прошу Вас верить моей
всегдашней приязни к Вашему семейству, где я был обласкан и которое всегда люблю»
(цит. по: Шестидесятые годы. М., 1940. С. 343).
5	См.: Фрибес Е. По вопросам о воспитании детей, научном обучении, женском труде,
браке и об отношении к падшим женщинам. СПб., 1877. В статье «Чудеса и знамения»
(Церковно-общественный вестник. 1878. № 19. С. 4-5), направленной против увлече¬
ния спиритизмом, Лесков упоминал «небольшую, но очень занимательную книжечку
г-жи Евгении Фрибес». 14 февраля 1878 г. он писал Е. Н. Фрибес: «Милостивая Государыня
Евгения Николаевна! Я имел большое удовольствие познакомиться у г-жи Молоховец
с Вашею дочерью, Ольгою Александровною, и получил от нее Вашу книгу, — прекрасную
по содержанию, но невозможную по заглавию, которое ее убивает. Дочь Ваша вменила
мне в обязанность сказать ей моё откровенное мнение о Вашей книге, а обстоятельства
побудили меня сделать об этой книге печатный отзыв. Прилагаю Вам этот листок, про¬
шу Вас передать его Вашей дочери, в доказательство, что ее поручение мною исполнено»
(далее в письме Лесков перечисляет свои замечания) (РГАЛИ. Ф. 2168. On. 1. Ед. хр. 22.
Л. 1). Разыскать книгу Лескова с дарственной надписью О. Фрибес нам не удалось.
6	См.: Малеванский Г. В. Догматическая система Оригена Александрийского // Труды
Киевской духовной академии. 1870. № 1-9.
701

КОММЕНТАРИИ
Россия
9
в мемуарах
7	Имеется в виду М. О. Меньшиков. Он писал о «замечательной русской женщине»,
с которой познакомился у Я. П. Полонского. «Ей понадобились зачем-то творения Ориге-
на, и она нигде в Петербурге не могла их достать. <.. .> Я предложил ей одну редкостную
диссертацию об Оригене, доставшуюся мне после продажи библиотеки Н. С. Лескова»
(.Меньшиков М. Антипод Максима Горького II НВ. 1912. № 12963. 15 апр.). Далее Мень¬
шиков называет только псевдоним О. А. Фрибес — И. Данилов.
819 сентября 1878 г. Лесков писал: «Поклонитесь от меня Вашей просвещенной маме
и напишите мне: не будет ли кто из Ваших этою зимою в Питере, который Вы напрас¬
но сильно не любите <...>. Я люблю природу, но, по множеству причин, предпочитаю
относительную свободу и разумность П [етер]бурга» (РГАЛИ. Ф. 2168. On. 1. Ед. хр. 22.
Л. 9 об.); в сохранившихся письмах прямого приглашения приехать в Петербург нет.
9 О. Фрибес прислала Лескову номер журнала «Ваза», в котором было перепечатано
без ведома Е. Н. Фрибес и без ссылки на нее какое-то ее произведение. В том же письме
Лесков не советовал начинать судебное преследование журнала, но предлагал написать
письмо в большую газету (например, НВ), «в котором [автор] укажет, что “Вазою” пере¬
печатано без дозволения мамы и без указания источника. Перепечатывать в определенном
размере законы о печати дозволяют, а я не вижу по одному № “Вазы” — переступила ли
она этот размер? Но перепечатывать без указания источника не дозволяется» (Там же. Л. 9).
С.	И. Смирнова-Сазонова. [Из дневника]
Печатается впервые по рукописи: ИРЛ И. Ф. 285. On. 1. № 2, 5, 21, 23, 25.
Составление, заметка о С. И. Смирновой-Сазоновой и примечания Л. С. Даниловой
и В. В. Соминой.
Софья Ивановна Смирнова (1852-1921) — прозаик, публицист, жена актера Н. Ф. Са¬
зонова. В 1870-е гг. печаталась в «Отечественных записках»; в 1890-е гг. постоянно со¬
трудничала в НВ. С. И. Смирнова-Сазонова познакомилась с Лесковым в 1880 г. Первая
встреча-знакомство Смирновой-Сазоновой с Лесковым отмечена в ее дневнике мельком,
с 1892 г. их встречи описаны подробно, как и панихида по Лескову и похороны. В ноя¬
бре 1893 г. Лесков откликнулся на фельетон Смирновой «Европа подо льдом» (НВ. 1893.
№ 6008. 18 нояб.) доброжелательным письмом (см. в записи за 19 ноября 1892 г.). В рас¬
сказе «Импровизаторы» (того же года) Лесков назвал Смирнову «остроумной писатель¬
ницей» и взял эпиграфом строки из ее фельетона (СС. Т. 9. С. 322). За этим последовали
несколько встреч с предшествовавшими им и последовавшими за ними письмами.
В разговорах, записанных в дневнике, одна тема возникает постоянно: А. С. Суворин
и его газета «Новое время». К 1892 г. в единый круг общения Смирновой и Лескова входит
редакция петербургского журнала «Северный вестник», его издательница Л. Я. Гуревич
и фактический его редактор А. Л. Волынский. Кроме обычного недовольства авторов
мало и нерегулярно платящими издателями, Смирнова и Лесков обсуждают идейную
программу «Северного вестника», привлекаемых авторов. Ведь журнал заявлял себя
противником публицистической политизированной критики, пропагандистом критики
художественной. Редакторам были важны и дарование, и мировоззрение Лескова. Само
по себе его присутствие на страницах «Северного вестника» — показатель и литературное
702

С. И. СМИРНОВА-САЗОНОВА. [ИЗ ДНЕВНИКА]
РоссияК^в мемуарах
воплощение их взглядов. Публикация повести С. И. Смирновой, напротив, — показатель
их редакторской объективности. К тому времени, когда знакомство С. И. Смирновой
с Н. С. Лесковым переросло в близкое приятельство, почти в дружбу, у Лескова были уже
давние большие друзья среди толстовцев. Смирнова знакомится с ними. Она человек
любознательный, ей все интересны. Но наблюдает она этих людей без сочувствия, просто
как часть той картины, которую она — бытописатель — запечатлеет в своем дневнике
и передаст потомству.
Про отборе текстов из дневника для настоящего издания были использованы фраг¬
менты, связанные не только с самим Лесковым, но и с теми, с кем давно или недавно
близко общался писатель, кто сыграл важную роль в его жизни. Поэтому в публикацию
включены фрагменты записей, посвященные «Историческому вестнику», «Северному
вестнику», юбилею артиста императорских театров И.Ф. Горбунова, игравшего в 1867 г.
в пьесе Лескова «Расточитель» и входившего в 1870-1880-х гг. в суворинский круг, и т. п.
1	Любительский спектакль в доме А. С. Суворина по пьесе «Доходное место»
А. Н. Островского ставил Н. Ф. Сазонов.
2	Речь идет об известном ученом, председателе Русского археологического общества
А. С. Уварове.
3	Н. С. Лесков служил членом Ученого комитета по рассмотрению книг, издаваемых
для народного чтения, Министерства народного просвещения в 1874-1883 гг.
4	По-видимому, речь идет о статье «Синодальные персоны. Период борьбы за пре¬
обладание (1820-1840)»; судя по письму Лескова Шубинскому от 8 октября 1882 г. (СС.
Т. 11. С. 261-262), редактор ИВ сомневался в цензурности статьи; тем не менее она была
опубликована в этом журнале (ИВ. 1882. № 11. С. 373-409).
5	«Европа подо льдом» (НВ. 1892. № 6008. 18 нояб.). В этом фельетоне Смирнова
пародирует современные социальные утопии — сны о будущем, считая их не более
убедительными, чем рассказы медиумов на спиритических сеансах. У нее это рассказы
«неродившихся душ». Чтобы ввести читателя в мистическую атмосферу, автор в на¬
чале фельетона напоминала читателям фантастический социально-утопический роман
американского писателя Э. Беллами «Через сто лет». Роман в русском переводе вышел
в 1891 г. в издательстве Суворина и стал весьма популярным. В ее сочинении речь идет
о Европе не через столетие, а, может быть, через тысячелетие. Европа погибает подо
льдом, азиатские государства (вроде Китая и Индии) выдвигаются в первый ряд, потом
и они гибнут в войнах. Рождаются новые страны, новые народы. Они ничего не знают
о Европе. Но вдруг в археологических раскопках «открыли случайно на месте тепереш¬
ней Калькутты остатки библиотеки какого-то знатного англичанина. <...> То, что они
ошибочно сочли библиотекой, были просто старые газеты, в которые благородный лорд,
спасаясь от неприятельского вторжения, обернул свои денежные бумаги и положил
в несгораемый сундук, найденный потом под развалинами китайского храма». Дальше
описываются мытарства ученых, которые с трудом прочитали тексты на трех языках. «Как
бы то ни было, а Европа была открыта <...>. Когда от нас не осталось костей, мы вдруг
воскресли в памяти наших потомков». В фельетоне-пародии высмеиваются принципы
существования Европы XIX столетия, открытые и изучаемые потомками. «Замечательно,
что даже сила и значение людей измерялись у европейцев количеством того зла, которое
703

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
они могли нанести ближним, т. е. чем больше вреда мог сделать человек, тем больше его
уважали». Поэтому самыми уважаемыми людьми для европейцев были военные, затем
дипломаты, потом судьи, которые могли «отправить <...> в ссылку», финансисты, ко¬
торые могли «пустить <...> по миру», а презираемыми — школьные учителя, которым
выдавалось «нищенское жалованье».
6	Лесков писал 19 ноября: «Я всегда знал, что Вы оч[ень] умная и изящная писатель¬
ница, но до вчерашнего дня не знал, как хорошо Вы настроены. Этюд Ваш во вчерашнем
№ “Нов[ого] вр[емени]” привел меня в такое радостное состояние, что я не хочу об этом
молчать, а хочу что бы Вы знали, какое это производит впечатление. Если бы я был здо¬
ров — я бы пришел к Вам, а к[а]к я болен, то только пишу, и Вы, пожалуйста, не сочтите
это за неуместное. Ошибки, по моему мнению, есть две: 1) на последнем столбце первой
страницы есть место об адвокате, голос которого раздается из-подо льда... Это не в тоне
со всем остальным, и 2) христианство или религия смешаны с церковью и заменены ее
именем. Религия, к [а] к потребность духа, ищущего высшего состояния, и церковь, как
учреждение полицейско-политическое, всегда склонное служить земной власти, не надо
смешивать, а надо каждое ставить отчетливо на принадлежащее им место. У нас же,
и особенно теперь это нужнее, чем где либо.
Простите меня за то, что я сообщаю Вам мои замечания, и поверьте, что я делаю
это по дружелюбию и под влиянием радости, которою меня утешил Ваш умный этюд.
Ваш покорный слуга Н. Лесков» (ИРЛИ. Ф. 285. № 164. Л. 1). «Место об адвокате» —
имеются в виду следующие строки фельетона: «У них (французов. — 77. Д, В. С.) было
целое сословие, добывавшее себе хлеб исключительно красноречием. Такие люди на¬
зывались адвокатами. Родиной их считается Париж, теперь, к сожалению, погибший от
полярной зимы». В экземпляре НВ, сохранившемся в архиве Лескова, на полях против
этого места есть помета писателя: «Напрасно!»; над заглавием фельетона рукой Лескова:
«Оч[ень] хорошо» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 790).
7	В. С. Кривенко, в частности, писал: «Браво, madame Smirnoff, статья Ваша prevoschoden.
И очень живо napissan. Читал и одобрил. Ай-да наши! Вы, голубушка Софья Ивановна,
истый талантливый журналист» (ИРЛИ. Ф. 285. № 152).
8	Н. Ф. Сазонов, муж С. И. Смирновой.
9	То есть жена и дочь.
10	Н. Ф. Сазонов был по натуре приобретателем и рачительным хозяином. Он долго
искал и, наконец, купил в 1893 г. дом на Лиговском пр., 13, против Греческой церкви,
и в 1900 г. имение в Крыму.
11	Речь идет о повести «В огонь и в воду» (Северный вестник. 1893. № 11-12).
12	П. А. Стрепетова ушла из Александрийского театра, в котором прослужила почти
10 лет (1881-1890).
13	После вступления на престол Александра III Черняев был назначен туркестанским
генерал-губернатором (25 мая 1882 г.); менее чем через два года (21 февраля 1884 г.)
он был внезапно отозван из-за несогласия с военным министром и назначен членом
Военного совета; в марте 1886 г. в НВ напечатал статью против неудачного выбора
направления строящейся Закаспийской железной дороги, за что был отчислен в запас.
Черняев просил государя вернуть его в Военный совет в связи с тяжелым материальным
положением — был возвращен и оставался там до смерти (см.: Михайлов А. Михаил
704

С. И. СМИРНОВА-САЗОНОВА. [ИЗ ДНЕВНИКА]
Россия мемуарах
Григорьевич Черняев. СПб., 1906. С. 16-18). Лесков отметил и родство душ Стрепетовой
и Черняева, и сходный тип поведения — общую у актрисы и генерала любовь ко всему
консервативному, национальному, народному, стремление полагаться во всем на ин¬
туицию, смелость и талант, а не на изучение и постепенное движение вперед. Актриса
возвратилась на казенную сцену — императорскую службу — уже после смерти Лескова
на один прощальный «бесцветный сезон» 1899/1900 гг.
14	Пьеса «Подкопы» (первоначальное заглавие «Хищники», 1872) была опубликована
в 1873 г., но запрещена к постановке театральной цензурой.
15	Далее Смирнова-Сазонова сообщает, что отзыв Буренина оказался хвалебным; она
поехала в НВ благодарить Буренина, но того не оказалось в редакции.
16	О «юном брате» Г. Я. Гуревиче Л. Я. Гуревич упоминает в «Истории “Северного
вестника”» (Русская литература XX века. 1890-1910. М., 2004. С. 149).
17Ср.: «.. .я знаю и говорю, что “Л. Н. наш — туляк, и он торгует с запросцем, — чтобы
было из чего бедным уступить и чтобы за уступкою тоже еще хозяину сходно было”»
(Письмо Лескова Л. Толстому от 28 июля 1893 г. // Переписка. С. 274).
18	23 декабря Лесков писал Смирновой: «Уважаемая Софья Ивановна! Сейчас наве¬
стила меня Лидия Ивановна] Веселитская, и я говорил ей о том, что бы нам свидеться
у меня вечерком, при чем желательно присутствие и других лиц. Она желает с Вами по¬
знакомиться и на мое предложение согласилась. Теперь будет дело за Вами. У Веселитской
на ближайших днях свободны вечера 26, 27,29, 30 и 31. Я всегда сижу вечера дома. Когда
же можете быть Вы и генерал? Вот это Вы благоволите выяснить и мне сообщить. Тогда
я сообщу Ваш ответ Лидии Ивановне и приглашу Меньшикова. Можем все почувствовать
себя “в своей тарелке”. Пожалуйста, помогите это соуютить! Преданный Вам Н. Лесков»
(ИРЛИ. Ф. 285. № 164. Л. 8). «Генерал» — Шубинский.
19	Будучи единомышленницей и поклонницей А. Л. Волынского, Л. Я. Гуревич в 1891 г.
одолжила деньги и выкупила большой пай у пайщиков — владельцев «Северного вест¬
ника», стала его издательницей и редактором. Уже через полгода пайщики, возмущенные
его спорными критическими статьями, определявшими позицию журнала, потребовали
третейского суда. По приговору этого суда у журнала должен был остаться один владелец.
Выплатив всем паи, Гуревич стала полной владелицей журнала.
20	Так в подлиннике.
21М. О. Меньшиков.
22	А. М. Хирьяков. Ср. в письме Лескова к Меньшикову (24 декабря 1893 г.): «Ува¬
жаемый Михаил Осипович. 27-го с[его] декабря, в понедельник ко мне обещали быть:
1) Софья Ивановна] Смирнова, 2) Лидия Ивановна] Веселитская, 3) генерал Шубинский
и 4) Модестыч. Приезжайте, пожалуйста, и Вы» (ИРЛИ. 22574).
23	Возможно, А. А. Пороховщиков.
24	Александр III умер 20 октября 1894 г.
25	Гроб императора был выставлен 7 ноября в Петропавловском соборе. Похоронен
Александр III там же 8 ноября 1894 г. Артисты императорской сцены получали пригла¬
шения — «повестки» на отпевание и похороны.
26	А. Г. Рубинштейн умер 8 ноября 1894 г., но похоронен был только 16 ноября —
ждали приезда из-за границы сына и дочери музыканта.
27	Сведениями об этом лице мы не располагаем.
705

КОММЕНТАРИИ
РоссияК^в мемуарах
28	Профессор всеобщей истории Киевского университета И. В. Лучицкий обратился
к Лескову с приглашением принять участие в литературном «Сборнике в пользу недо¬
статочных студентов университета св. Владимира» (СПб., 1895). 20 октября 1894 г. Лесков
писал Лучицкому: «Желание написать это для студенческого сборника я имею большое,
но все-таки прошу помнить, что я очень болен, что болезнь мне часто подкидывает
сюрпризы. Однако я сделать работу хочу и буду об этом стараться» (СС. Т. 11. С. 598).
В письме от 24 ноября 1894 г. (СС. Т. 11. С. 600-601) Лесков обещал написать заметку
(вместо обещанного прежде рассказа), но так и не написал.
29	Сборник, о котором говорил Лесков, «Путь-дорога», в пользу Общества для вспо¬
моществования нуждающимся переселенцам, целиком издан за счет К. М. Сибирякова.
30	Пряжка — знак отличия беспорочной службы; имел форму золоченой рамки
в форме дубового венка, в которую вписаны римские цифры, обозначающие срок службы:
у Шубинского, очевидно, XV, по числу лет существования журнала (с 1880 г.).
31	Вероятно, имеется в виду «Письмо в редакцию» (Новое время. 1894. № 6497.
31 марта) Шубинского, в котором тот, ссылаясь на разрешение Н. С. Лескова, защищал
публикацию рассказов и очерков Н. Ф. Лескова в ИВ. Лесков в письме М. О. Меньши¬
кову от 27 марта (день второго выступления «Недели», в которой сотрудничал Мень¬
шиков) благодарил адресата за то, что тот защищает его «от озорства Шубинского»
(СС.Т. 11. С. 580).
32	Ср.: «Это была устная, “острожная словесность”, но нынче вспомнили и о “скасках”
и дали недавно русскому обществу любопытный и будто бы последний образчик такого
произведения, которое очень понравилось самой сильной современной русской газете,
которая указала на это, как на прекрасную и достойную внимания вещь» (Северный
вестник. 1894. № 10. С. 20).
33	Этот сюжет использован Лесковым в рассказе «По поводу “Крейцеровой сонаты”»
(Нива. 1899. № 30. С. 557-564).
34	Rolando furioso (точнее — Orlando furioso, итак..) — «Неистовый Роланд» (1516-
1532), заглавие поэмы Л. Ариосто (1477-1533).
35	Николай II 14 ноября 1894 г. в Большой церкви Зимнего дворца сочетался браком
с Александрой Федоровной.
36	Опубликован: Северный вестник. 1897. № 1-3.
37	В очерке «Вдохновенные бродяги» Лесков устанавливал своего рода «генеалогию»
русских авантюристов, всегда стремившихся «заработать» на проявляемых ими (по их
рассказам) мужестве и преданности «вере, царю и отечеству», и останавливался на лич¬
ностях трех таких проходимцев: калужском стрельце Мошкине (XVII в.), нижегородском
мещанине Василии Баранщикове (XVIII в.) и пресловутом «вольном казаке» Ашинове
(XIX в.). Подробно разбирая рассказ Мошкина о его отважном побеге с 280 русскими
«полонениками», Лесков обращал внимание на ряд неточностей. Однако достоверность
рассказа Мошкина подтверждается итальянцем Сильвестром, находившимся вместе
с Мошкиным в плену у турок (Киевская старина. 1883. № 2. Отд. II. С. 224-228; 1894.
№ 11. Отд. II. С. 331-332). В специальной заметке НВ это подтверждение рассказа Мош¬
кина было указано Лескову: «Как-то в отделе “Среди газет” мы пересказали содержание
одной старинной (XVII века) челобитной <...>. Но появление обрывков этой челобитной
на столбцах нашей газеты пришлось не по сердцу г. Лескову, который в очень боль¬
шой статье, помещенной им в “Сев[ерном] вестнике”, доказывает сочиненность этого
706

С. М. ДУБНОВ. КНИГА ЖИЗНИ
Россия
в мемуарах
документа, приравнивая автора челобитной к разным бродягам, являвшимся на Руси
и морочившим публику историями своих похождений заграницею <...>. Г. Лесков
не только поспешил, но и обнаружил вообще в своей статье необыкновенную узость
взгляда на людей и события подобного рода. Вообще, когда г. Лесков начинает мора¬
лизировать, то выходит всегда нечто нескладное» (Среди газет и журналов // НВ. 1894.
№ 6728.20 нояб.). 21 ноября 1894 г. Смирнова писала Лескову: «Я вижу, дорогой Николай
Семенович, что я сделала ошибку, указав Суворину на Вашу статью. Я никак не ожида¬
ла, что это вызовет в его газете полемику с Вами. Считая себя виноватой перед Вами,
я не могу себе простить, что была так неосторожна. <...> Будьте здоровы и не сердитесь
на преданную Вам С. Сазонову» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. 295. Л. 3-3 об.).
38	В ответном письме от 22 ноября Лесков успокаивал корреспондентку: «Я так
и думал, что это будет Вам неприятно, и тотчас же хотел написать Вам, чтобы Вы не при¬
писывали себе вины, которой тут нет. <...> Очень Вам благодарен за Ваши деликатные
строки и вполне верю, что Вам это было неприятно, и я об этом только и жалею. Ис¬
кренно Вам преданный Н. Лесков» (ИРЛИ. Ф. 285. № 164. Л. 10).
39	Речь идет об обозрении Лескова «Легендарные характеры», составленном по
«древлепечатному Прологу» (Русское обозрение. 1892. № 2. С. 485-551). Два брата жили
в пустыне; один из них под влиянием беса захотел «жить как все и веселиться». Благо¬
разумный брат не захотел оставить своего «страстью уязвленного» брата и пошел с ним
в город, страстный сейчас же «скочи в ограждение садовое», откуда неслися «плесканья
и песни», а «благоразумный брат сел на пыльной дорожке пред этим “ограждением”,
набрал горстями земляной пыли, зарыдал и стал насыпать себе пыль на голову» (с. 490).
40	Адрес тульского дворянства к Александру II приводится в «Воспоминаниях» князя
Д. Д. Оболенского (Русский архив. 1894. № 10. С. 278-279).
41	Имеется в виду письмо от 22 ноября, см. примеч. 38.
42	См.: Русская мысль. 1894. № 12. С. 72-109.
43	Военный — очевидно, сын писателя, А. Н. Лесков; студент — возможно, И. А. Шляп-
кин (см. его воспоминания в настоящем издании).
44	На прослушивание певцов, желающих поступить в Императорскую оперную труппу
в Мариинском театре.
С.	М. Дубнов. Книга жизни
Фрагменты мемуарной книги С. М. Дубнова печатаются по: Дубнов С. М. Книга жизни.
М.; Иерусалим, 2004. С. 112-113,120-121, 435.
Семен Маркович Дубнов (1860-1941) — историк еврейского народа, публицист, журна¬
лист, общественный деятель. Предлагая в 1882 г. С. Н. Шубинскому для ИВ рецензию
на «новую замечательную книгу по еврейскому вопросу» (Э. Я. Прилукера), Лесков со¬
общал, что статью «писал еврей», студент Петербургского университета, филолог (СС.
Т. 11. С. 263). Он, Лесков, ее «читал и выправил».
1	Сын писателя пишет, что квартира была на четвертом этаже (см.: АН Л. Т. 2. С. 132).
2	См.: Книга Кагала. Материалы для изучения еврейского быта, собранные Яковом
Брафманом. Вильно, 1869. Брафман утверждал, что кагалы (еврейские общины) сосредо¬
точили в себе абсолютную власть, создав тем самым «государство в государстве»; кроме
707

КОММЕНТАРИИ
Россия
S5
в мемуарах
того, он провозглашал, что цель еврейских лидеров — установление мирового господства.
Книга была встречена с доверием и одобрением многими русскими общественными
и политическими деятелями (см., например, отзыв И. С. Аксакова: По поводу статей
Брафмана о кагале // Русь. 1881. № 48. 10 окт.). Лескову принадлежит сочувственная
рецензия на второе издание этой книги: НВ. 1882. № 2186. 1 апр. Без подписи.
3См.: Renan Е. Vie de Jesus. Р., 1863. Книга многократно переиздавалась.
4	См.: Renan Е. Les apotres [Апостолы]. Р, 1866. Книга многократно переиздавалась.
5	Бен-Сион Эм. [Прилукер Я. М.] Евреи-реформаторы. «Новый Израиль» и Духов¬
но-библейское общество: (Опыт социально-религиозной реформы еврейства и новой
постановки еврейского вопроса в России). СПб., 1882.
6	«В те самые дни, когда старозаконные защитники еврейства настаивают исключи¬
тельно на внешней эмансипации русских евреев и видят в ‘уравнении прав” последних
единственный способ разрешения еврейского вопроса, среди образованных евреев
родилось и рвется наружу откровенное сознание, что <...> законодательные реформы
в социальном быту евреев <...> ни к чему не приведут и останутся мертвой буквой,
если само еврейство не возьмется за уврачевание своих общественно-нравственных
недугов» (с. 705).
7	«Евреи, держащиеся этого, кажется, очень правильного взгляда, убеждены, что
внешней, правовой эмансипации должна необходимо предшествовать эмансипация
внутренняя, религиозно-бытовая. (Такого образа мыслей держался, между прочим,
покойный Я. А. Брафман в его любопытной “Книге Кагала”, до сей поры не вызвавшей
обстоятельного разбора.)» (с. 705).
8	«Полное непонимание евреями догматов христианской веры, <...> равно как
фактическое отождествление суеверными людьми из христиан символов христианской
религии с божеством, пугают еврея и способствуют тому, что он совсем без злого умыс¬
ла никак не может провести в своем сознании разницы между идолопоклонником и че¬
ловеком, который поклоняется изображениям или останкам людей усопших» (с. 707).
9	Статья была напечатана в журнале «Восход» (1883. Кн. 5-8). В 1916 г. о секте
«Новый Израиль» и о ее программе Дубнов писал: «Если первая, религиозная поло¬
вина программы “Нового Израиля” могла еще привлечь к нему некоторых адептов,
то вторая, “деловая” часть программы раскрыла всем глаза на истинные вожделения
“реформаторов”, стремившихся добиться гражданского равноправия путем торга ре¬
лигией, совестью и честью, не гнушавшихся проявить такой низкий сервилизм в дни,
когда еще не засохла кровь жертв балтского погрома» (Еврейская старина. 1916. Вып. I
(январь-март). С. 30).
10	См.: Систематический указатель литературы о евреях на русском языке со времени
введения гражданского шрифта (1708 г.) по декабрь 1889 г. СПб., 1892. С. 529.
11	Попытки религиозной реформы у евреев: (По поводу книги «Евреи-реформаторы»
Эм. Бен-Сиона. СПб., 1882) // Восход. 1882. Июль-август. Паг. 2. С. 1-29.
12	Имеется в виду Высшая комиссия для пересмотра всех действующих о евреях
в империи законов (учреждена указом 4 февраля 1883 г.) под председательством сначала
Л. С. Макова, а затем К. И. Палена; ликвидирована в 1888 г.
13	Ср.: «В начале 1883 года в кабинете Лескова появилась почти карикатурная фи¬
гурка: очень маленький, крикливо одетый брюнетик, с бритой верхней губой, черной,
708

С. М. ДУБНОВ. КНИГА ЖИЗНИ
Россия мемуарах
“метелочкой” бородкой и ежиком остриженными конскими волосами. Представился
он как доверенный барона Зака, барона Г. О. Гинцбурга и прочих виднейших пред¬
ставителей столичной еврейской общественности. Себя он назвал кандидатом прав
Казанского университета П. Л. Розенбергом. От имени пославших его он передал просьбу
составить записку по вопросу о положении евреев в России, предназначавшуюся для
представления ее затем в так называвшуюся “Паленскую” комиссию, созданную для
обсуждения мероприятий по предотвращению впредь еврейских погромов, подобных
прокатившимся на юге в 1881-1882 годах. Лескову, с детских лет задумывавшемуся
над судьбой русских евреев и в первые же годы писательства выступавшему горячим
оппонентом И. С. Аксакова в вопросе о предоставлении известных прав “потомкам
Моисея, живущим под покровительством законов Российской империи” [Северная
пчела. 1862. № 70. 13 марта], предложение было “по мыслям” и по сердцу. Он садится
за работу» (АНЛ. Т. 2. С. 226).
14Нотабли — здесь: представители верхов (еврейской общины).
15 А. Е. Кауфман пишет по поводу этих записок: «Одну из них составил, как известно,
Н. С. Лесков, во искупление своих грехов перед евреями, которых он в достаточной мере
окарикатурил в целом ряде своих рассказов. На закате дней своих Лесков проникся боль¬
шим сочувствием к евреям. Я помню, с каким восторгом он скандировал стихотворения
Фруга, присвоив взятый у меня на пару дней первый сборник произведений талантливого
поэта с личным мне посвящением» (Кауфман А. Е. За много лет // Еврейская старина.
1913. Т. 6, вып. 3. С. 341). Когда эта «Записка» была издана полностью по авторской
рукописи (Пг., 1920), Кауфман откликнулся на нее в «Вестнике литературы» (1920. № 2.
С. 8. Подп.: Кф): «В сфере еврейского вопроса Лескова относили к антагонистам евреев
за изображение их в смешном виде и подчеркивание их отрицательных сторон в ряде
рассказов (“Жидовская кувырколлегия”, “Ракушанский меламед”). Но совершенно
в другом свете выступает перед нами Лесков в “Записке”, <...> предназначенной им для
Паленской комиссии по евр. вопросу, в разгаре антиеврейских погромов. <...> Лесков
выступил решительным противником ограничительных законов, сковывающих евреев
по рукам и ногам в эпоху царизма. В мрачную эпоху реакции, когда писалась “Записка”,
надо было русскому писателю иметь много гражданского мужества, чтобы заступиться
за гонимого Израиля».
16Этот же текст (со слов «В начале 1884 г. ко мне таинственно явился <...>», но без
имени Розенберга) был предпослан Дубновым публикации третьей главы записки № 4
(«Еврейский вопрос и антиеврейское движение в России в 1881 и 1882 г.») в «Еврейской
старине» 1909. Т. I. С. 88 и след.).
17	Описка Дубнова; имеется в виду А. А. Бильбасов (он указан в «Еврейской стари¬
не» - 1909. Т. I).
18	Имеется в виду брошюра «Еврей в России» (СПб., 1884). Ср.: «Автор записки
не указывался. На одном из двух хранившихся у меня экземпляров этого издания стояла
собственноручная надпись Лескова: “Эту книгу, напечатанную с разрешения министра
внутренних дел графа Дмитрия Андреевича Толстого, написал я, Николай Лесков, а пред¬
ставил ее к печати некий Петр Львович Розенберг, который отмечен ее фиктивным
автором. Я. Лесков \ Сведения о “записке” проникли в прессу, вызвав и восторженные
хвалы и лютую хулу.
709

КОММЕНТАРИИ
Россия
ъ*
в мемуарах
Прочитав ее шесть лет спустя, Владимир Соловьев писал автору: “С благодарностью
возвращаю вам ваши книжки, которые прочел с великим удовольствием. “Еврей в России”
по живости, полноте и силе аргументации есть лучший по этому предмету трактат, какой
я только знаю”» (АНЛ. Т. 2. С. 227).
19	Точное заглавие: Полный хронологический сборник законов и положений, ка¬
сающихся евреев, от уложения царя Алексея Михайловича до настоящего времени.
1649-1873. СПб., 1874.
20	Оршанский И. Г. Русское законодательство о евреях. СПб., 1877; Он же. Евреи
в России. СПб., 1877.
Л. Е. Оболенский. Литературные воспоминания и характеристики
(Глава XIV. [Н. С. Лесков])
Фрагмент мемуаров Л.Е. Оболенского печатается по: ИВ. 1902. № 3. С. 902-904.
Леонид Егорович Оболенский (1845-1906) — публицист, критик, прозаик, поэт. В 1883—
1891 гг. издавал журнал «Русское богатство».
1	По сравнению с С. Н. Терпигоревым, которому была посвящена предыдущая,
XIII глава; Оболенский писал о Терпигореве как о «горячем, искреннем человеке», го¬
степриимном, готовом вместе со своей женой «открыть вам все свои кладовые и лари,
чтобы вы были сыты, веселы, довольны» (ИВ. 1902. № 3. С. 898-901).
2	Ср.: «Один из друзей покойного Лескова, если только были у него близкие друзья,
говорил мне, что эта черта замечалась и в частных его разговорах:
— Увлекательнейший собеседник! Каждою характеристикою он точно мраморную
статую высечет... А потом на голову статуи положит кусочек грязи, и грязь течет-течет,
покуда не покроет всю статую, и уж к статуе скверно прикоснуться, и от мрамора ее ни¬
чего не видно: пред глазами одна зловонная грязь» {И. Л. Икс [Амфитеатров А.] Николай
Семенович Лесков II С.-Петербургские ведомости. 1904. № 196. 20 июля).
3Из первой главы рассказа «Зимний день» (1894).
4	А. А. Шелаева в статье «История воспитанницы Н. С. Лескова Вари Долиной по его
письмам к ее матери Е. А. Кукк» (Русская литература. 1991. № 3. С. 104) относит визит
Оболенского к 1883 г., а в прислуге-немке видит Екатерину Кукк, мать воспитанницы
Лескова Вари Долиной.
5	В журнале «Мысль», который Оболенский издавал в 1882 г., и в «Русском богатстве»
1883 г. статью Лескова выявить не удалось.
6	В архиве Лескова сохранилось письмо Л. Оболенского, написанное, по-видимому,
вскоре после поездки редактора в Шувалово: «Милостивый Государь Николай Семенович!
Я оставил у Вас некоторые мои издания, которые у самого меня были в одном эк¬
земпляре (напр[имер] мои Стихотворения). Сделайте милость, уведомите, когда я могу
прислать за ними или заехать сам, если это Вас не обеспокоит.
Кроме того, мне хотелось бы снова обратиться к вопросу, с которым я уже надо¬
едал Вам в Шувалове, а именно о деньгах. Теперь уже вышла сентябрьская моя книжка
и до подписки остается 2 книжки выпустить, так что денег теперь требуется рублей 600
или 800 максимум. Неужели невозможно мне помочь в такой незначительной сумме?
710

А.Н. ТОЛИВЕРОВА. ПАМЯТИ НИКОЛАЯ СЕМЕНОВИЧА ЛЕСКОВА (ИЗ МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ)
Россия fcr мемуарах
Не можете ли Вы мне чего-нибудь посоветовать и ради имени честна нашего и во имя
литературной самопомощи журналу, идеи которого не могут быть Вам антипатичны.
С совершенным уважением Ваш слуга Л. Оболенский.
27 сентября 1883 г.» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 270. Л. 1). «Стихотворения (1868—
1878)» Л. Оболенского вышли в Петербурге в 1878 г.
А.	Н. Толиверова. Памяти Николая Семеновича Лескова
(Из моих воспоминаний)
Печатается по: Игрушечка. 1895. № 9. С. 389-395.
Александра Николаевна Толиверова (урожд. Сусоколова, в первом браке Якоби, во вто¬
ром — Тюфяева, в третьем — Пешкова; 1842-1918) — прозаик, журналист, издатель.
Знакомство А. Н. Толиверовой с Лесковым произошло в 1881 г. Между ними сразу
установились дружеские отношения, хотя в обращенных к ней письмах Лескова можно
найти множество резких, несдержанных высказываний. С 1887 г. Толиверова — редактор,
а с конца 1888 г. — издатель журнала «Игрушечка», в котором Лесков поместил рассказы
«Христос в гостях у мужика» (1881. № 1 — еще при Т. П. Пассек), «Лев старца Герасима»
(1888. № 4), «Дурачок» (1891. № 1).
1	В журнале вместо рассказа «На краю света» был напечатан отрывок из хроники
«Соборяне», точнее пересказ под названием «Карлики» (Игрушечка. 1895. № 9,10).
2	Лесков родился в 1831 г.
3	См. примеч. 8 к воспоминаниям И. А. Шляпкина.
4	См. примеч. 17 к книге Фаресова.
5Пс. 140: 2.
6Ср. в письме к Толиверовой от 17 апреля 1883 г. (дата по почтовому штемпелю):
«Мои праздники не отличаются от буден ничем, кроме возмутительного состояния
по случаю глупой раздачи тяжелым трудом добываемых денег. Я работал в субботу до
12 часов и сел за работу в воскресенье в 8 час. утра. Мешают только попрошайки и по¬
здравители. Я с визитами не хожу и живу как следует человеку рабочему. 1-й, 2,3-й день
и вообще все дни по моему равны, — все они даны для труда. Какие тут праздники!
Н. Лесков» (ИРЛИ. Ф. 227. № 62. Л. 22).
7Вероятно, реминисценция из ветхозаветной книги «Бытие»: «...малы и злы быша
дние лет жития моего» (47: 9).
8	В РГАЛИ хранится рассказ А. Н. Толиверовой «Шарлатан» с правкой Н. С. Лескова
(Ф. 1674. On. 1. Ед. хр. 7).
9	Приводим возражение А. Н. Лескова из примечаний к его книге, составленных
В. А. Тунимановым и Н. Л. Сухачевым: «Варю привезли не к нему, — возражал А. Н. Лес¬
ков, — а к ее матери из деревни Кейд ала в ноябре 1883 года. Платьице все было во мно¬
гих разводах от ее упорного “греха” — она мочилась под себя ночью. Это была скорее
рубашонка, чем платье. Сама Александра] Ник[олаевна] Пешкова терпеть ее не могла
и вся эта елейность — обычная ее, даже не искренняя сентиментщина...» (ИРЛИ. Ф. 612.
№ 307. Замечания А. Н. Лескова на воспоминания А. Н. Пешковой о Н. С. Лескове; цит.
по: АНЛ. Т. 2. С. 541).
711

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
10	Шведка — низкорослая выносливая лошадь северной породы.
11	Ср. в письме от 28 июня 1883 г.: «Нового то, что три дня тому назад погиб тра¬
гическою смертию “Мальчик”. Он сел на песочке обнюхивать котяток, а с горы неслась
резвая шведка и убила его подковой одним ударом на месте. “Путька” два дня ничего
не ел, — так тоскует» (ИРЛИ. Ф. 227. № 62. Л. 26).
12	Игрушечка. 1888. № 4.
13	«Юбилейный сборник журнала “Игрушечка”».
14	В обзоре И. Мюллер де Морог «Лесков во Франции и в романской Швейцарии» (ЛН.
Т. 101. Кн. 2. С. 524-533) этот перевод не отмечен; его наличие подтвердить не удалось.
15	Рассказ опубликован посмертно: Лесков Н. Поли. собр. соч.: В 36 т. СПб., 1903.
Т. 33. С. 196-201.
В.	Н. Ладыженский. Н. С. Лесков
Печатается по: Ладыженский Вл. За рубежом: Рассказы. Белград, 1930. С. 118-122. Ранее
было републиковано А. Д. Романенко: Московский журнал. 1995. № 4. С. 18-21.
Владимир Николаевич Ладыженский (1859-1932) — поэт и прозаик. Время его зна¬
комства с Лесковым можно определить довольно точно: журнал «Игрушечка», редак¬
тировавшийся Т. П. Пассек («литературной бабушкой»), перешел к А. Н. Пешковой-
Толиверовой в 1887 г.
1	Из стихотворения Пушкина «Демон».
2	Как писала сама А. Н. Толиверов а, в 1867 г. ей «удалось оказать небольшие услуги
раненым гарибальдийцам, привезенным туда [в Рим] после битвы под Ментаной» (Яко¬
би А. На Капрере у Гарибальди // ИВ. 1882. № 8. С. 380).
3Было их триста, были они молодые и сильные — они мертвы (ит.). Из песни «La
Spigolatrice di Sapri» («Сборщица колосьев из Сапри») поэта Луиджи Меркантини (1857),
ставшей гарибальдийским гимном (за это указание благодарю М. С. Родионову).
4	См. воспоминания А. Н. Пешковой-Толиверовой: «Между гарибальдийцами. Из
воспоминаний русской» (Неделя. 1870. № 22. 31 мая. С. 722-726. Подп.: Александра
Якоби; № 23. 7 июня. С. 762-767; № 24. 14 июня. С. 792-795); «Джузеппе Гарибальди»
(Италии. Литературный сборник в пользу пострадавших от землетрясения в Мессине.
СПб., 1909. С. 20-49. Подп.: А. Толиверова); «На Капрере у Гарибальди» (ИВ. 1882. № 8.
С. 380-394. Подп.: А. Якоби); «На Капрере» (Игрушечка. 1883. № 12-13. С. 374-385.
Подп.: А. Толиверова; № 21. С. 595-609. Подп.: Толиверова). Лесков упоминает лекцию
А.	Н. Пешковой-Толиверовой о гарибальдийском движении в «Даме и фефеле» (гл. IV).
5	Из романа «Обойденные» (ч. III, гл. 15).
С.	Ф. Либрович. Как жил и работал автор «Соборян»
Печатается по: Известия книжных магазинов товарищества М. О. Вольф. 1900. № 6.
С. 79-84. Подп.: Виктор Русаков.
1	6 писем Лескова к Писемскому впервые опубликованы Либровичем в журна¬
ле «Новь» (1895. № 9. С. 288-290), откуда и перепечатаны в 10-м томе СС. 9 писем
712

С. Ф. ЛИБРОВИЧ. В ГОСТЯХ У АВТОРА «СОБОРЯН»
Россия ъ* мемуарах
Писемского — в: Писемский А. Ф. Письма. М.; Л., 1936; переписка с П. И. Мельниковым-
Печерским неизвестна; письмо к А. Н. Островскому опубликовано в 10-м томе СС; от¬
ветное письмо — в: Островский А. Н. Поли. собр. соч.: В 12 т. М., 1979. Т. 11; переписку
с Л. Толстым см. в: Переписка. С. 214-325.
2	Имеется в виду заметка Лескова «Литературный вопрос», в которой писатель
упоминает свою переписку с Гончаровым по поводу статьи Либровича «Случайные
встречи с Гончаровым» (Новь. 1888. Т. 20. № 7. Подп.: Виктор Русаков): «Иван Алек¬
сандрович был возмущен этим и называл воспоминание “выдумкою” и хотел его опро¬
вергать, но потом отдумал это <...>» (Северный вестник. 1892. № 6. С. 156); переписку
Лескова с Гончаровым по поводу этой статьи и ненапечатанную заметку Лескова про¬
тив Либровича см.: Записки отдела рукописей / Государственная библиотека СССР им.
В.	И. Ленина. М., 1968. Вып. 30. С. 222-228. Протест Лескова «против обычая печатать
после смерти писателя то, что он не предназначал для печати» Либрович упоминал
и в преамбуле к публикации писем Лескова к Писемскому, но при этом замечал: «Этот
протест вытекал, однако, из самого характера Лескова: спокойный, не любящий спо¬
ров, оглашений, рекламы, Лесков боялся, что его переписка даст повод “лишний раз
заговорить о нем и вновь подвергнуть его суду строгой критики”. А этого он не хотел.
Но на самом деле — Лесков понимал, что письма крупных писателей не только за¬
служивают того, чтобы быть напечатанными, но что они обязательно должны быть
напечатаны, так как служат важным подспорьем для характеристики писателя» (Новь.
1895. № 9. С. 289).
С.	Ф. Либрович. В гостях у автора «Соборян»
Печатается по: Новь. 1893. № 3. С. 86-90. Подп.: Виктор Русаков.
По-видимому, Либрович собирался напечатать заметку подобного типа гораздо раньше.
Лесков писал ему 9 февраля 1888 г.: «.. .явите милосердие, — бросьте эту затею. Довольно
и без меня знаменитых людей, которых пора явить миру. Если можно, — пожалуйста,
не давайте ни моего портрета, ни моей комнаты. Ваш покорный слуга Н. Лесков» (РГАЛИ.
Ф. 1254. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 3-3 об.).
1	Ср. в письме Гоголя к П. А. Плетневу от 5 января 1847 г.: «Вот почему мне случилось
узнать насквозь многих таких людей, которых никогда не узнать светскому человеку
со всех сторон» (Гоголь Н. В. Поли. собр. соч.: В 14 т. М., 1952. Т. 13. С. 168).
2	Вставка — ручка, в которую вставляли стальное перо.
3	По-видимому, это был один из трех рассказов Лескова: «Грабеж. (Святочный рас¬
сказ)» (Книжки Недели. 1887. № 12); «Скрытая теплота. (Быль без вымысла)» (НВ. 1889.
№ 4614.2 янв.) или «Под Рождество обидели. (Житейские случаи)» (Петербургская газета.
1890. № 354. 25 дек.).
выражение, вероятно восходящее к формулировке Людвига Берне из очерка
«Менцель-французоед», в котором говорится, что он написан не «чернилами и словами»,
а «кровью моего сердца и соком моих нервов» (Сочинения Людвига Бёрне в переводе
Петра Вейнберга. СПб., 1869. Т. 1. С. 7; книга была в библиотеке Лескова, см.: Дмитрюхи-
на Л. В., Мазина Е. В. Из истории формирования фонда № 2 «Н. С. Лесков» в коллекции
713

КОММЕНТАРИИ
РоссияК^в мемуарах
Орловского объединенного государственного литературного музея И. С. Тургенева //
Н. С. Лесков в пространстве современной филологической мысли. М., 2010. С. 255).
В русской литературе эта цитата приобрела популярность благодаря Д. И. Писареву,
который привел ее в статье «Реалисты».
5	Ресторан «Доминик» находился по адресу: Невский проспект, 24.
6	В «Журнале Министерства народного просвещения» (1882. № 7. С. 81) сказано, что
Ученым комитетом Министерства народного просвещения одобрена книга: Jeske A. Mala
gramatyka j^zyka polskego. Wyd. 3. Warszawa, 1879. Эта книга, как указывает С. А. Рейсер
в обзоре «Лесков — член Особого отдела Ученого комитета Министерства народного
просвещения в 1874-1883 гг.» (машинопись; личный архив О. Е. Майоровой), была
положительно оценена Лесковым.
7	В мемуарном очерке «Как жил и работал автор “Соборян”» (см. выше) Либрович
писал, что познакомился с Лесковым во второй половине 1880-х гг., между тем над
отзывом для Ученого комитета Лесков мог работать не позже февраля 1883 г.
8	Как указывает С. А. Рейсер в обзоре, упомянутом в примеч. 6, писатель несколько
раз печатно отзывался об изданиях, которые рассматривал по долгу службы в Ученом
комитете: Сентиментальное благочестие II Православное обозрение. 1876. № 3. С. 526-
551; Энергическая бестактность // Православное обозрение. 1876. № 5. С. 128-149;
Педагогическое юродство // Православное обозрение. 1876. № 6. С. 509-524; Дикие
фантазии // Православное обозрение. 1877. № 11. С. 498-525; Заказная литература //
ИВ. 1881. № 10. С. 379-392; Благонамеренная бестактность // ИВ. 1881. № И. С. 652-655.
9	См.: Протопопов М.А. Беллетрист-публицист // Русская мысль. 1892. № 11. Паг. 2.
С.	134.
В.	А. Гольцев. Н. С. Лесков (Из воспоминаний и переписки)
Печатается по: Итоги: Сборник. М., 1903. С. 44-46.
Виктор Александрович Гольцев (1850-1906) — литературный критик и публицист, ре¬
дактор журнала «Русская мысль» (1885-1906). С Лесковым он познакомился, вероятно,
осенью 1886 г. (в письме к С. Н. Терпигореву от 14 октября 1886 г. Лесков приглашал
адресата пообедать с Гольцевым и поговорить с ним о печатании рукописи Терпиго-
рева в «Русской мысли»). Гольцева и Лескова связывали не только деловые отношения.
В письме от 26 апреля 1893 г. Лесков писал: «...надо, чтобы верили, что я питаю к Вам
серьезные чувства и не могу пожелать их понизить. Я думал, что это так и есть, и прошу
Вас, чтобы это хоть вперед так было. Тех, с кем мы в состоянии “своими счесться”, оч[ень]
немного, чтобы небречь друг о друге...» (Памяти Гольцева. М., 1910. С. 251). Их переписка
хранится в РГБ и РГАЛИ; первое письмо Лескова датировано 12 января 1888 г.; большая
часть ее опубликована в СС. Журнальные их отношения не были простыми: хотя Гольцев
и упоминает всего лишь о «двух-трех случаях», когда «редакция разошлась» с писателем,
сам Лесков, посылая 10 мая 1894 г. в «Русскую мысль» «Зимний день», пишет Гольцеву,
что «это будет уже восьмая вещь из всех мною Вам предложенных и напечатанных потом
в других изданиях» (СС. Т. 11. С. 582).
714

В. А. ГОЛЬЦЕВ. Н.С. ЛЕСКОВ (ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ И ПЕРЕПИСКИ)
Россия
в мемуарах
В книгу Фаресова «Против течений», открывающую настоящее издание, включены
письма Лескова к Фаресову, в которых писатель защищает Гольцева от неуместной
иронии корреспондента.
1	По-видимому, речь идет о повести «Полунощники» (Вестник Европы. 1891. № 11,12).
2	См. публикацию романа (в том числе и сохранившегося в черновой рукописи окон¬
чания): Лесков Н. С. Чертовы куклы / Изд. подгот. А. А. Шелаева. СПб., 2015.
3См.: Час воли Божией // Русское обозрение. 1890. № 11. С. 115-140.
4	В. П. Буренин писал: «Как читатель знает, в Москве есть журнал “Русская мысль”,
журнал дешевый, серобумажный и довольно толстый, потому что он усердно напол¬
няется всяким печатным балластом. Журнал этот издается и редактируется каким-то
г. Лавровым, который, как многие московские издатели-редакторы, кажется, прикоснове¬
нен более к аршину или торговой стойке, чем к литературе. Под высшим руководством
этого торгового редактора в “Русской мысли” упражняются профессора не в расколах
и безверье, а в писании бездарных статей и статеек. <...> И все эти господа, забывая
кафедры, лезут в журналистику и переполняют ее бесцветнейшими упражнениями
в мнимой публицистике, образчиком которых могут служить, например, статьи одного
из матадоров “Русской мысли” г. Гольцева» (Буренин В. Критические очерки // НВ. 1890.
№ 5294. 23 нояб.).
5	В «Русском обозрении» был помещен неподписанный отзыв на пьесу Буренина
«Смерть Агриппины»: отмечено «отсутствие центрального интереса и впечатление
какого-то попурри из исторических имен и фактов со вкладными нумерами собственного
изобретения»; пересказав сюжет пьесы, автор замечал: «Сколько во всем этом лишнего,
и как это лишнее делает драму вялою и расплывчатою» (Театральная хроника // Русское
обозрение. 1890. № 11. С. 377, 378).
6	Письмо Лескова от 24 ноября 1890 г. // Памяти Гольцева. С. 249.
7	Письмо Лескова от 4 мая 1891 г. // СС. Т. 11. С. 485-486.
8РГБ. Ф. 77. Карт. 4. Ед. хр. 63. Л. 31 об.; этот памфлет (под заглавием «Неоцененные
услуги») был опубликован О.Е. Майоровой в журнале «Знамя» (1992. № 1. С. 155-179);
в очерке «Вдохновенные бродяги» Лесков писал: «А Ашинов в это время уже ходил
по Петербургу и “разбирался” тут с привезенными им заморскими птицами, черномазым
мальчиком и неизвестною девицею, в звании “принцессы” и дочери дружественного царя
Менелика, которая по пути уже изрядно подучилась по-русски... Ее привечали дамы,
а Ашинов сам был везде нарасхват: его все желали видеть, и некоторые редакторы сами
за ним следовали, а их газеты провозвещали о вечерах и собраниях, которые Ашинов
удостоивал своим посещением» (Северный вестник. 1894. № 10. С. 45).
9 Как явствует из письма Лескова к Гольцеву от 18 марта 1891 г., он познакомился
с Потапенко и старался привлечь его к сотрудничеству в «Русской мысли» (СС. Т. 11.
С. 481-482). В письме к Н. Бубнову от 22 мая 1891 г. Лесков писал: «В майской книжке
“Недели” (1891 г.) окончена превосходная повесть Потапенко под заглавием “Генеральская
дочь”. Она замечательна и достойна внимания во всех отношениях, и между прочим —
в том, что тут есть настоящий поэтический тип и глубокое, поэтическое положение»
(СС.Т. 11. С. 490).
715

КОММЕНТАРИИ
Россия
.в мемуарах
10	Это стихотворение Лесков послал Гольцеву в письме от 12 октября 1889 г. (СС.
Т. 11. С. 439).
11	Письмо Лескова от 26 апреля 1893 г. (Памяти Гольцева. С. 252).
12	Лесков в нескольких письмах заступался за М. А. Протопопова, с которым разо¬
шлась редакция «Русской мысли»; выражение «павлин в голове» встречается в письме
от 4 июня 1894 г. (СС. Т. 11. С. 584-585).
13	Письмо В. А. Гольцеву от 4 июня 1894 г. II РГБ. Ф. 77. Карт. 4. Ед. хр. 63. Л. 52.
14	Письмо от 14 октября 1894 г. // СС. Т. 11. С. 597-598. У Лескова есть два расска¬
за под заглавием «Дикая фантазия»; один (с подзаголовком «Полунощное видение»)
А. Н. Лесков опубликовал в журнале «Литературный современник» (1934. № 12); другой,
неоконченный (с подзаголовком «Фантазии госпожи Того») опубликован К. П. Богаевской
и Н. Н. Старыгиной: ЛН. Т. 101. Кн. 1. С. 514-520. При этом сын писателя предположил,
что в письме к Гольцеву Лесков имел в виду именно «Фантазии госпожи Того» (Литера¬
турный современник. 1934. № 12. С. 101).
15	Впервые: Памяти Гольцева. С. 254.
А.	Е. Зарин. [Из дневника]
Фрагменты дневника А. Е. Зарина печатаются впервые по: РГАЛИ. Ф. 208. On. 1. Ед. хр. 48.
Л. 183 об., 186, 191, 191 об.; Ед. хр. 49. Л. 12; Ед. хр. 50. Л. 157; Ед. хр. 51. Л. 4 об., 28 об.,
30, 45 об.; Ед. хр. 61. Л. 767, 768.
Андрей Ефимович Зарин (1862-1929) — прозаик, журналист, сын Е.Ф. и Е. И. Зариных,
близких друзей Лескова в 1860- 1870-е гг. С 1886 г., когда после административной ссылки
он вернулся в Петербург, Зарин стремился сблизиться с литераторами и начать печататься.
Он нередко посещал Лескова, что нашло отражение в его дневнике. Сохранилась биогра¬
фия Лескова, составленная А. Е. Зариным: «Лесков, Николай Семенович, является в нашей
литературе одним из самобытнейших талантов, чисто русского склада. В бурные 60-е годы
он, обойденный движением, не сумел остаться на высоте беспристрастного художника и от¬
дался нехорошему чувству, испортившему одно из лучших его произведений “Соборяне”
и совершенно погубившему его романы “Некуда” и “На ножах”, но всею последующею дея¬
тельностью Лесков сумел вернуть себе уважение современников и занять место на должной
высоте. Лесков родился 4 февраля 1831 года в селе Горохове Орловской губернии. Учился
в Орловской гимназии, потом в Киеве. Литературную деятельность начал с 1861 года,
когда приехал на жительство в Петербург, и с той поры работал не покладая рук до са¬
мой смерти. Умер он в ночь на 21 февраля 1895 года и похоронен на Волковом кладбище.
Знаток русской старины и духовного быта, он создал совершенно свеобразный
по яркости и колоритности язык. Среди произведений его есть произведения, достойные
бессмертия, к которым относятся “Соборяне”, “Вечный странник” (так! — Л. С.) и ряд
пересказанных апокрифов, которым он посвятил последие годы своей творческой работы»
(РГАЛИ. Ф. 208. On. 1. Ед. хр. 44. Л. 45-45 об.).
1	Имеется в виду В. А. Крылов.
2	Имеется в виду административная высылка Зарина в Саратов в 1884 г. В начале
1886 г. он вернулся в Петербург.
716

Е. И. ЗАРИНА. МОИ ВОСПОМИНАНИЯ
Россия
95
в мемуарах
3	Имеется в виду художник А. К. Смоликов.
4	Гитри — возможно, Люсьен Гитри (1860-1925), французский актер труппы Михай¬
ловского театра в Петербурге (1885-1891); В. А. идентифицировать не удалось.
Е. И. Зарина. Мои воспоминания
Фрагменты 3-й части воспоминаний Е. И. Зариной печатаются по рукописи: ИРЛИ. Р. I.
Оп. 10. № 20.
Екатерина Ивановна Зарина (урожд. Новикова; 1837 или 1835 — 1940) писательница,
жена литературного критика, поэта и переводчика Е. Ф. Зарина. С ней и ее мужем Лесков,
возможно, был знаком еще с времени пензенской службы у Шкотта в конце 1850-х гг.
Сын писателя вспоминал, что во второй половине 1860-х — начале 1870-х Зарины
состояли «в особых друзьях. Жили они против нас, на Фурштатской же. <...> К середине
семидесятых годов на почве резкого расхождения во взглядах менялись и отношения.
<...> Личные встречи давно отошли в прошлое.
Екатерина Ивановна, уже старухой и вдовой, изредка захаживала к Лескову “за
советом”.
В мое посещение ее в 1934 году, в г. Пушкине (тогда Детское Село), она рассказала
мне, как мой отец, в девяностых уже годах, пробежав какой-то ее рассказ, сказал: “За¬
думано хорошо и интересно, но подано ниже замысла. Много остается в тени, неясным.
Точно при закрытых ставнях происходит. Откройте окна! Осветите всё действие, всю
картину, лица! Покажите яснее характеры! Меньше разговоров! Больше движения!
Иначе нет образов, фигур, картин, а с тем и впечатлений! Окна, окна настежь!”
Тут же она вспоминала, как непривычны и тягостны были моей матери перебои
в денежных поступлениях, случавшихся иногда по неисправности арендатора ее киевских
домов и всего чаще издательств, журналов или газет, в которых работал мой отец. Ей
всё это было слишком неожиданно и, при большой семье, мучительно. <...> За Зариным
Лесков числил большой заслугой разоблачение в молодости, в корреспонденциях, бес¬
численных гнусностей пензенского губернатора А. А. Панчулидзева и достойного его
сподвижника, пензенского губернского предводителя дворянства А. А. Арапова. Зарины
упоминаются или подразумеваются не один раз в лесковских статьях и рассказах» (АНЛ.
Т. 1. С. 313-314).
В «Русских общественных заметках» (Биржевые ведомости. 1869. № 263. 28 сент.)
Лесков касается конфликта Зариных с учителем Д. Ф. Щегловым; в «Мелочах архиерей¬
ской жизни» писатель возвращается к этой истории: «Один довольно известный в свое
время литератор принимал к себе в дом тоже довольно известного педагога. Они были
друзья, но потом поссорились, и педагог поступил непедагогично: он сделал на своего
гостеприимного товарища донос с целью доказать, что особа, почитаемая за жену этого
писателя, совсем ему не жена, и дети их не могут считаться детьми признающего их
отца» (СС. Т. 6. С. 580). В «Умершем сословии» (1888) Лесков упоминает сатирические
стихи Е. Зарина, направленные против пензенского губернатора А. А. Панчулидзева
(СС. Т. 8. С. 458).
717

КОММЕНТАРИИ
Россия
S5
в мемуарах
Фрагмент воспоминаний Е. И. Зариной (о Некрасове) опубликован С. Радиным
в ЛН (М., 1949. Т. 49/50), а в сборнике «М.Ю. Лермонтов. Исследования и материалы»
(Л., 1979) — запись Зариной рассказа А. А. Краевского о стихотворении Лермонтова «Есть
речи — значенье...» (с. 409-410; публикация С. А. Рейсера). Воспоминания, написанные
писательницей в весьма преклонные годы, стилистически не отделаны и содержат ряд
ошибок и неточностей.
!На фотографии 1866 г. надпись: «Ефиму Федоровичу Зарину, человеку, которого
более всех присных и знаемых возлюбила душа моя. Н. Лесков. 2 ноября 66 г. Спб.» (ЛН.
Т. 87. С. 55).
2 Они проходили в середине 1860-х гг.
3С середины 1870-х гг. Зарины жили в Вильне; вернулись они в Петербург в 1884 г.
В мемуарном очерке «Из моих воспоминаний о Вильно» Зарина рассказывает историю
ростовщика Гилис а, у которого погиб сын, спасая ребенка из горящего дома; с горя умерла
его жена, потом дочь, и он стал нищенствовать (все раздал бедным), а что собирал, от¬
давал нищим. «Когда по возвращении в Петербург я снова встретилась с Н. С. Лесковым,
я рассказала ему эту историю. Щиколай] Семенович] до такой степени заинтересовался
личностью Гилиса, что заявил мне, что он на днях же едет в Вильно, чтобы под свежим
впечатлением собрать подробные матерьялы о жизни и деятельности Гилиса. Но как раз
в это самое время он получил из-за границы от своей жены телеграмму, требующую его
немедленного выезда к ней. Так его поездка в Вильно и не состоялась» (РГАЛИ. Ф. 208.
On. 1. Ед. хр. 278. Л. 6). Это сообщение представляется маловероятным, поскольку Лесков
в эти годы не поддерживал отношений с Е. С. Бубновой.
4	Имеется в виду В. М. Бубнова, с матерью которой, Е. С. Бубновой, Лесков состоял
в гражданском браке.
5	В. М. Бубнова окончила Мариинский институт (см.: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 340).
6	У В. Бубновой был очень хороший голос; с 1882-го по 1884 г. она брала уроки пения
в Париже у певицы Матильды Маркези де Кастроне.
7	Рассказ «Легенда» был напечатан в журнале «Игрушечка» (1885. № 13. 7 апр. С. 361—
368; подп.: Е. И. Зорина); сюжет рассказа таков: в предместье Вильно жила бедная вдова
Юзефа с сыном Леей; когда мальчику было четыре года, он заболел; мать, «надорванная
горем и нуждою», умерла, а мальчика взял к себе бедный старик по имени Витольдыч.
Когда им случалось голодать, старик рассказывал Лее о страданиях Спасителя (скульп¬
турное изображение Христа, согнувшегося под тяжестью креста, в терновом венце, стояло
на площадке возле часовни): «...стоит Он в часовне один-одинешенек, не пьет, не ест
и крест несет тяжелый». Лея стал носить в чашке еду для Христа, это увидел богатый пан
Р., потерявший много лет назад красавицу жену и двух детей, утонувших на переправе
через Неман. Витольдыча пан устроил в одном из католических монастырей, а Лее «дал
блестящее образование, затем усыновил и сделал представителем рода угасшей было
знаменитой польской фамилии».
8	Имеется в виду служба в канцелярии Министерства путей сообщении с 1885 г., где
Зарин занимал пост делопроизводителя. Директором канцелярии был Н. Ф. Неронов.
9	Зарина ошибается, датируя встречу зимой. 20 июля 1892 г. Е. Ф. Зарин умер от сер¬
дечного приступа. По-видимому, речь идет о возвращении Лескова в конце августа этого
года из Шмецка. Пребывание там не позволило ему присутствовать на похоронах Зарина.
718

Е. Н. АХМАТОВА. МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н. С. ЛЕСКОВЫМ И ЕГО ПИСЬМА КО МНЕ
Россия мемуарах
10	Речь идет о Сергее, Федоре и Людмиле Зариных; Николай (сын от первого брака)
жил в Курске, Андрей — в Царском Селе.
11	Имеется в виду издатель И. А. Ефрон. Е. Ф. Зарин перевел ряд произведений Бай¬
рона, и Зарина хотела, по-видимому, издать сборник его переводов. Подобное издание
не выходило, но впоследствии мистерии «Каин» и «Небо и Земля» в переводе Зарина
вошли в выпущенное издательством Брокгауза и Ефрона в 1904-1905 гг. собрание со¬
чинений Байрона.
12	То есть портрет Е. Ф. Зарина; эта деталь не встречается ни в одном из сохранив¬
шихся мемуаров.
13	Сын писателя упоминает «пожилую экономку отца», Леониду Ивановну (АНЛ.
Т. 2. С. 487).
14	В Курске жил сын Е. И. от первого брака (с В. П. Зориным) Николай.
15	Ср.: «Писавшие, что они видели “худое” лицо Лескова при его отпевании в церкви
Волкова кладбища, как, например, Е. И. Новикова-Зарина, делались жертвами изменяв¬
шей им памяти» (АНЛ. Т. 2. С. 498).
16	Дочери Лескова не было на похоронах.
Е. Н. Ахматова. Мое знакомство с Н. С. Лесковым и его письма ко мне
Печатается по рукописи: ИРЛИ. Ф. 12. № 11. Ранее воспоминания были опубликованы
А. Д. Романенко: В мире Лескова. М., 1983. С. 322-336. В комментариях использованы
примечания А. Д. Романенко.
Елизавета Николаевна Ахматова (1820-1904) — переводчица, прозаик. Издавала и ре¬
дактировала журнал «Собрание иностранных романов, повестей и рассказов в переводе
на русский язык» (1856-1885), состоящий преимущественно из ее переводов. Хотя ино¬
гда в журнале печатались произведения выдающихся писателей (У Теккерея, В. Гюго,
Ж. Санд и др.), но преобладали в нем романы и повести писателей второго и третьего
ряда. Лесков.познакомился с Ахматовой в 1881 г. и в дальнейшем поддерживал с ней от¬
ношения. Когда в марте 1885 г. А. М. Скабичевский в газете «Новости и Биржевая газета»
отозвался о романах, публикуемых Ахматовой, как о «дрянных и пакостных», Лесков
опубликовал заметку «Как заступаться за литературных дам», где писал: «Рецензент
газеты “Новости”, г. Скабичевский, на днях отозвался об издаваемых г-жою Ахматовой
романах как о “дрянных и пакостных”. “Новости” это напечатали.
Г-жа Ахматова 16 марта отвечала на это в “Новом времени” заметкою, в которой
говорит, что переведенные и изданные ею романы нет оснований именовать ни “дрян¬
ными”, ни “пакостными”. Письмо г-жи Ахматовой оканчивается словами, что отзыв
о “дрянности” и “пакостности” “не только несправедлив, но и неприличен и для того, кто
написал его, и для того, кто поместил”. Но, кроме того, в самом начале письма г-жи Ах¬
матовой есть горькое слово, направленное по адресу литераторов, — это слово есть как
бы укор литераторам, из среды которых г-жа Ахматова не надеется встретить никакой
защиты против неучтивого с нею обращения. “Я не смею надеяться, — говорит она, —
чтобы в нашей журналистике раздался чей-нибудь беспристрастный голос в мою защиту”.
Пререкание это заслуживает внимания.
719

КОММЕНТАРИИ
Россия
5
мемуарах
Не подлежит ни малейшему сомнению, что слова, примененные г. Скабичевским
к издательской деятельности г-жи Ахматовой, весьма грубы и неучтивы. Эта почтенная
женщина, более тридцати лет продолжающая свою литературную деятельность, не из¬
дала ничего такого, что стоило бы назвать в печати “пакостным”. Кроме того, это слово
само по себе гадко и непристойно, и оно становится еще предосудительнее, когда его
употребляет мужчина о женщине, притом еще о женщине таких лет, которых достигла
г-жа Ахматова. Пол и известные годы всякого порядочного и мало-мальски воспитанного
человека обязывают к усиленному учтивству и к сдержанности в выражениях. А тех лю¬
дей, которые такого обязательства не признают и ему не подчиняются, в образованных
странах считают невоспитанными и называют невежами.
Г-жа Ахматова не ошибется, если поверит, что в литературе многими так и была при¬
нята неучтивая выходка, которою она оскорбилась. Но что касается “голоса защиты” то,
может быть, есть уважительная в своем роде причина, по которой ни один голос не воз¬
высился в защиту г-жи Ахматовой... Я напомню по этому случаю один очень схожий
и характерный пример. Несколько лет тому назад один “поэт” писавший под псевдони¬
мом в одном из изданий покойного Г. Е. Благосветлова, напечатал очень грубую статью
о трех русских писательницах, назвав их всех зауряд “литературными приживалками
и содержанками” Чтобы обида чувствовалась еще больше, автор так и озаглавил свою
статью: “О литературных приживалках и содержанках...” Тогда в журнале “Литературная
библиотека”, которую издавал Ю. М. Богушевич, некто заметил благосветловскому поэту,
что тон, принятый им в отношении трех названных литературных дам, — в высшей сте¬
пени непристоен и оскорбителен для самой литературы. Но в ответ на это, в следующей
же книге благосветловского журнала, поэт ответил буквально следующее: “Г-н такой-то
разыгрывает из себя рыцаря: он вступается за литературных дам, забывая, что в лите¬
ратуре нет пола: как сам г. такой-то есть публичный мужчина, так и защищаемые им
дамы — публичные женщины”
Это было напечатано en toutes lettres и, кажется, может служить хорошим предосте¬
режением, чтобы с известного рода неучтивыми людьми не вступать в состязание тем
орудием, внушения которого для них не только слабы, но даже как бы поощрительны.
На таких людей могут оказывать надлежащее воздействие только более энергические
и сильные меры, каких, впрочем, нет в руках престарелой женщины, отдавшей недавно
безвременной могиле единственную опору своей старости» (ИВ. 1885. № 4. С. 255-256).
Воспоминания Ахматовой были написаны в начале XX в.
1См.: Премия к «Собранию романов». СПб., 1881. Для этого издания, выпущенно¬
го в честь 25-летия журнала, Лесков дал рассказ «Леон, дворянский сын (Застольный
хищник)».
2	Замечание Ахматовой на полях: «Через четыре года после смерти дорогого мне
существа. Эта выноска для редактора, а не для печати. Вся заметка Н. С. не относится
к этой моей статье».
3	Вероятно, имеется в виду рассказ «Жидовская кувырколлегия» (Газета А. Гатцука.
1882. № 33-36).
412 мая 1881 г. Лесков писал И. С. Аксакову: «Я преследуем судьбою в лице г-жи Ах¬
матовой, которая затеяла какой-то свой юбилейный альманах и мучит меня требованием
статьи. Я дал согласие употребить мое имя, но работы не обещал, п[отому] ч[то] хочу
720

Е. Н. АХМАТОВА. МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н.С. ЛЕСКОВЫМ И ЕГО ПИСЬМА КО МНЕ
РоссияК^^ мемуарах
писать повесть для “Р[усской] речи” (давно обещанную), однако Ахматова преодолела
меня, и я должен ей нечто написать. Начал ей писать на всем своем произволе маленькую
штучку в 2 листа и вдруг облюбовал это, и решил скрасть это у нее и отдать Вам, а ей
написать что-либо по-бабственнее» (ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 4. № 337. Л. 68-68 об.). Для «Рус¬
ской речи» Лесков ничего не написал, а И. С. Аксакову отдал для публикации «Левшу».
5	По-видимому, имеется в виду басня Крылова «Лань и Дервиш» о лани, лишившейся
детей и выкармливающей двух волчат. Басня завершается такой моралью:
Так, истинная благость
Без всякой мзды добро творит:
Кто добр, тому избытки в тягость,
Коль он их с ближним не делит (Крылов И. А. Стихотворения. Л., 1954. С. 166).
6	Возможно, отзвук слов Базарова из «Отцов и детей» Тургенева: «Да, поди попробуй
отрицать смерть. Она тебя отрицает, и баста!» (Гл. XXVII).
7	Ср.: «Кто не любит, тот не познал Бога; потому что Бог есть любовь» (I Ин. 4: 8).
8Ср.: «Я говорил, что я возропщу, — хрипло кричал он, с пылающим, перекошенным
лицом, потрясая в воздухе кулаком, как бы грозя кому-то, — и возропщу, возропщу!»
(Тургенев И. С. Отцы и дети. Гл. XXVII).
9	А. Н. Лесков вспоминает об этой поездке: «Съездили, впрочем, недели на две в село
Важино, на Свири, к каким-то едва знакомым и нелепым людям. На обратном пути
побывали в Лодейном Поле и оттуда на лошадях проехали в Александро-Свирский
монастырь» (АНЛ. Т. 2. С. 243-244).
10	Возможно, имеются в виду С. Е. Кушелев и статья «Бракоразводное забвение», вы¬
резанная из декабрьской книжки ИВ (1885).
11К этому месту Е. Н. Ахматова сделала примечание на полях: «Для редактора, не для
печати. Статья была о разводе, написана для “Русской мысли” и запрещена. Я не желаю
упоминать об этом в печати».
12	Эзель — ныне остров Сааремаа (Эстония); Кемерн (ныне Кемери, Латвия) — часть
города Юрмала, климатический и бальнеогрязевой курорт. Лето 1886 г. Лесков провел
в Аренсбурге (ныне Курессааре) на Эзеле.
13	Цитата из поэмы Тургенева «Помещик» (строфа XXIV):
...знай: в борьбе
С людьми таится наслажденье
Неистощимое — презренье.
Как яд целительный, оно
И жжет и заживляет рану
Души...<...>
14	Возможно, об этой своей болезни Лесков вспоминал в рассказе «Под Рождество
обидели» (Петербургская газета. 1890. № 354.25 дек.; впоследствии рассказ печатался под
названием «Воровской сын»): «Дал Бог мне, что я <...> заболел ревматизмом, который
по-старинному по-русски называли “комчугою”. Верно ей дано это название! Днем эта
болезнь еще и так и сяк — терпеть можно, а как ночь придет, так она начинает “ком-
чить” и нет возможности ни на минуту уснуть. А как лежишь без сна, то невесть что
припоминается <...>». Ср. анонимную заметку Лескова: Старинная комчуга (Врачебный
куркен-переверкен) // Петербургская газета. 1886. № 109. 23 апр.
721

КОММЕНТАРИИ
Россия
S5
в мемуарах
15	Пристань Общества рижского пароходства, с которой отправлялись рейсы на
остров Эзель, находилась против 13-й линии Васильевского острова.
16	Речь идет о В. П. Бурнашеве. После смерти Бурнашева Лесков опубликовал эти
воспоминания со своими комментариями: Первенец богемы в России // ИВ. 1888. № 6.
С.534-564.
17	Информация о выходе «Соборян» в «Philipp Reclams Universal Bibliothek» (издаю¬
щейся в Штутгарте и Лейпциге) появилась в НВ 8 июня 1886 г. (№. 3689. Отдел «Хроника»).
18	Лесков писал А. Суворину 12 апреля 1888 г.: «“Северяне” [сотрудники «Северного
вестника»] у Вас печатают письмо о “сборнике Гаршина” с назначением его “на доброе
дело”... Это новость. Третьего дня я дал письменный ответ, что я отказываюсь от уча¬
стия, ибо я “не сочувствую культу мертвых и не дам моего труда на камень, пока слышу
просьбы живых о хлебе. Я думаю, что этим оскорбились, хотя письмо мое было оч[ень]
вежливое и кончалось готовностью участвовать, если будут собирать НЕ на камень. —
Сегодня читаю в “Нов[ом] вр[емени]” новость... Какое однако “доброе дело” на чужой
счет?! Какие всё это глупости! Как бы хотелось написать об этих товарищеских кривля¬
ньях и о “культе мертвых”. <...> “Литературный] фонд”, смею сказать, есть учреждение
фальшивое и м[ожет] б[ыть] вредное. Наши старцы бесприютны, наши сироты без
опекунов. Это бы надо делать. Дом бы надо купить да приютить бескровных, а к сиротам
назначить кураторов и иметь сведения о том, что делают с сиротками» (РГАЛИ. Ф. 459.
On. 1. Ед. хр. 2327. Л. 14-14 об.).
19	На полях Е. Н. Ахматова написала: «Не для печати, а для редакции: выпускаю его
отзывы о Литературном фонде».
20	Слова в квадратных скобках вычеркнуты в рукописи.
21	Речь идет о заметке «О чем говорили к празднику» (НВ. 1887. № 4246. 23 дек.);
в ней цитируется рассуждение из «Пролога»: «Учитель должен быть не презорив, не ве¬
личав, не ласкатель и ласкательства не любитель, но добр, — свободно подающий разум
и великодушный в рассуждении и поступке».
22	Речь идет о волнениях в Петербургском университете начала декабря 1887 г.
23	Е. Н. Ахматова писала 23 января 1888 г.: «И учитель хорошо, и превосходительство
хорошо, и Спасение погибавшего и Бытовые апокрифы все хорошо, нехорошо только
когда человек поступает не так, как пишет, и оказывает пренебрежение тем, кто его
не заслужил» (ИРЛИ. Ф. 12. № 52. Л. 1).
24	Автор статьи — экономист Ричард Уитли Кук-Тейлор (Richard Whately Cooke-
Taylor; 1842-1918).
25	Лесков отвечал на письмо Ахматовой от 8 ноября 1888 г.: «Не имея никакой надеж¬
ды видеть вас у себя, после вашего решительного отказа в вашем письме ко мне — хотя
Васильев[ский] остр[ов] ближе к Фурштатской, чем Аренсбург — и чувствуя большое
желание побеседовать с вами, глубоко уважаемый мною, Ник[олай] Семенович], прошу
не отказать в моей покорнейшей просьбе — назначить мне, в какие часы я могу застать
вас удобнее для вас, чтобы не оторвать от занятий, и для меня, чтобы не найти у вас
посторонних, при которых разговор будет совсем другой. Не знаю, в котором часу вы
встаете, а я поднимаюсь рано и могла бы быть у вас в 10 часов. Я приехала бы и без
спроса в приятной надежде, что вы не выгоните меня, да помню пословицу “не во время
гость хуже татарина”. Ваша всегдашняя почитательница Е. А.» (ИРЛИ. Ф. 12. № 52. Л. 2).
722

Е. Н. АХМАТОВА. МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н.С. ЛЕСКОВЫМ И ЕГО ПИСЬМА КО МНЕ
Россия
&
в мемуарах
26	Слова в квадратных скобках вычеркнуты в рукописи.
27	Ахматова писала Лескову 20 ноября 1888 г.: «Ни спорить, ни прекословить не буду,
а напротив, низко кланяюсь и вам, и А. С. Суворину. Искренно признательная вам
Е. Ахматова» (ИРЛИ. Ф. 12. № 52. Л. 3).
28	Ахматова писала Лескову 12 января 1889 г.: «Вы сами теперь видите, многоува¬
жаемый Николай Семенович, что с неудачами, преследующими меня, ничего поделать
нельзя. И ваше сильное покровительство и доброжелательство А. С. Суворина не провели
в печать мою статейку “Настоящее значение Гамлета”. Теперь моя убедительная просьба
к вам — спасти мою статью от погибели. Может быть она со временем попадет куда-ни¬
будь. Я нисколько не в претензии, что ее не напечатали, хотя обещали. Она, пожалуй, для
фельетона не годится. Если получите ее обратно, напишите, я пришлю к вам за ней. На¬
пишите также о состоянии вашего здоровья, а мое плохо, отрады в жизни нет, Ник[олай]
Семенович], скучаю, тоскую, развлечения никакого, за малейший проблеск чего-нибудь
похожего на счастие отдала бы все остальные годы жизни. А неумолимая судьба, отняв
у меня все то, что могло составлять мое счастие, да еще какое маленькое, какое невинное
счастие, не отняла при этом способности понимать всю глубину моих потерь, оставила все
умственные, душевные и сердечные силы в их прежней полноте, не притупила их. Пишу
к вам всегда чистосердечно, мне все кажется, что никто из более близких ко мне друзей
не понимает моих чувств как вы. Ваше перо, ваши слова и ваши мысли, как мне кажется,
всегда попадают в самую суть и глубь. Ваша Е. Ахматова» (ИРЛИ. Ф. 12. № 52. Л. 4).
29	Ахматова ответила Лескову 20 января 1889 г. большим письмом: «У меня к вам
четыре просьбы, многоуважаемый] Ник[олай] Семенович]. Первая — [зачеркнуто: со¬
стоит в том, чтобы вы] перестали думать о моей статье. Я к обманутым ожиданиям давно
привыкла, а вам для чего же принимать в чужом пиру похмелье? Пусть лучше погибнет
моя статья, чем вам из-за нее терзаться. Вторая просьба — прочесть в сентябрьской]
кн[иге] “Вест[ника] Ев[ропы”] 1888 повесть “Сомнение” [А.-Ш. Эдгрен-Леффлёр]. Тре¬
тья — не сердиться на меня за длинноту и содержание этого письма. Я высказываюсь вам
в последний раз и говорю как провинившиеся дети: “Никогда больше не буду”. А прови¬
нилась я перед вами тем, что надоедаю вам собою, не имея на это никаких прав. Но после
вашего письма совесть не позволяет мне пользоваться вашим расположением и участием,
не высказавшись вам вполне, потому что советы, которые вы подаете в вашем, показали
мне, что вы совсем не знаете меня, а я предпочитаю проиграть в ваших глазах через мою
откровенность, чем оставлять вас в заблуждении относительно моих убеждений. Но может
быть вы и не такой фанатик, каким я считаю вас после вашего последнего письма, а такой
человек, который умеет понимать чужие убеждения как бы они ни противоречили его
собственным». Далее зачеркнуто: «Ответа на это письмо я не прошу и не желаю. Ваше
время драгоценно, вы можете употребить его с большей пользой, вам незачем терять его
на бесполезную переписку, когда все другое, что вы напишете, принесет пользу и вам,
и другим. А я отнимаю ваше время только для того, повторяю, чтоб не вводить вас
в обман насчет ме[ня]. Да! Я считаю вас не только мистиком, но и фанатиком. [Нрзб]
все-таки фанатиком вследствие вашего представления о Боге. Кто, кроме фанатика, может
благоговеть перед таким [нрзб]» (печатается по черновику: ИРЛИ. Ф. 12. № 52. Л. 5 об.).
30	Там же Е. Ахматова писала: «Желать же себе счастия естественно и не предосу¬
дительно. Счастие слово не пустое, Николай Семенович, если бы в природе человека
723

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
не было потребности для счастия, то он его бы и не желал. Нет ничего предосудительного
и в сожалении о потере счастия, когда оно было такого свойства, что не вредило никому».
31	Именины Елисаветы Праведной 5 сентября (ст. ст.). Е. Ахматова 10 сентября от¬
кликнулась письмом: «Сердечно благодарю Вас, многоуважаемый Николай Семенович, за
Вашу карточку, она показала мне, что Вы еще не забыли меня. После того как я рассказала
Вам историю о завещании моего брата — а это было кажется более двух месяцев тому
назад — история эта приняла размеры настоящей “эпопеи”, как выразился один из моих
друзей — чего я не пережила, чего я не перечувствовала в это тяжелое мучительное время.
Когда несколько оправлюсь от потрясений, ошеломлявших меня непрерывно, я попрошу
у Вас позволения опять приехать к Вам и сообщить настоящую, внутреннюю сторону
дела, искаженного умышленно в газетных отчетах, и вполне убеждена, что мой рассказ
заинтересует Вас помимо Вашего расположения ко мне. А пока буду очень Вам благо¬
дарна, если Вы уведомите меня о состоянии Вашего здоровья» (ИРЛИ. Ф. 12. № 52. Л. 16).
Последнее дошедшее до нас письмо Е. Ахматовой к Лескову датировано 6 декабря
1894 г.:
«Если Вы сегодня имянинник, примите от меня поздравление, многоуважаемый
Николай Семенович, а если нет, то простите за невольную ошибку. Очень желаю знать,
получили ли Вы мое письмо от 11 сентября, то письмо, в котором я Вас благодарила за
присланную мне Вашу карточку в день моих имянин и спрашивала Вас о Вашем здоро¬
вье. — За Ваш “Зимний день” говорю Вам искреннейшее спасибо, а за слова, которыми
Вы кончили Вашу картинку: “природа заботится только о том, чтобы множить жизнь
и не обращает внимания на то что составляет ее смысл и значение” я Вам низко кланяюсь.
Е. Ахматова» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. 197. Л. 1).
В.	Б. Бертенсон. За тридцать лет
Фрагмент воспоминаний В. Б. Бертенсона печатается по: ИВ. 1914. № 11. С. 442-444.
Василий Бернардович Бертенсон (1853-1933) — врач. Вначале он помогал старшему брату
Льву (см. публикацию писем Лескова к нему 1887-1892 гг.: Бертенсон Л. Б. К воспоми¬
наниям о Николае Семеновиче Лескове // Русская мысль. 1915. № 10. Паг. 2. С. 89-95),
потом приобрел собственную практику: лечил А. Н. Апухтина, П. И. Чайковского, певца
А. Мазини, митрополита Санкт-Петербургского Антония (Вадковского) и др. Оставил
обширные воспоминания о своей врачебной деятельности и об общении с деятелями
литературы и искусства, печатавшиеся в ИВ в 1912-1916 гг., а потом вышедшие отдель¬
ным изданием: За 30 лет. СПб., 1914.
1	Имеется в виду следующее место из «Гамлета» (д. И, сц. 1):
Полоний: Принц, я приму их по заслугам.
Гамлет: Нет, прими их лучше. Если обращаться с каждым по заслугам, кто же изба¬
вится от пощечины? Прими их согласно с твоею честью и саном; чем меньше они стоят,
тем выше будет твое снисхождение» (пер. А. И. Кроненберга).
2	Речь идет об А. В. Лохвицком. Ср.: «Его ответы — всегда неожиданные, меткие —
поражали своей находчивостью. Я хорошо помню, как один москвич, спасенный им от
крупного и грозившего бубновым тузом на спину уголовного дела, скряга и загребистая
лапа, умиленно и елейно обратился к нему:
724

Н. В. ДРИЗЕН. ЛЕСКОВ. КЛОЧКИ ВОСПОМИНАНИЙ
Россия
Е5
в мемуарах
—	Благодетель Александр Иванович! Не знаю, какому Богу за вас молиться. Как,
и в толк не возьму, — благодарить вас!..
—	С тех пор, как финикиане изобрели денежные знаки, об этом не может быть
никакого вопроса!..» (Немирович-Данченко Вас. И. Погасшая звезда (Миниатюра) // Не¬
мирович-Данченко Вас. И. На кладбищах. М., 2001. С. 121).
3	Бодоватый — клочковатый; по-видимому, от бодовать (рвать, драть — Даль).
4Ср.: «Это был широплечий, с тяжелой походкой, старик, с крупными чертами лица
и твердым голосом в сжатой и образной речи» (Фаресов Л. О Лескове // Книжки Недели.
1900. № 5. С. 192).
5	См.: Библиография сочинений Николая Семеновича Лескова с начала его литера¬
турной деятельности — 1860 г. по 1887 г. (включительно) / Сост. П.В. Быковым. СПб.,
1889. Было напечатано 100 экз., из них в продажу поступило 50 (см.: СС. Т. 11. С. 662).
6	См. заметку С. Ф. Либровича «В гостях у автора “Соборян”» в настоящем издании.
Н. В. Дризен. Лесков. Клочки воспоминаний
Печатается по: Иллюстрированная Россия. 1932. № 20. С. 14.
Барон Николай Васильевич Дризен (1858-1935) — историк театра, театральный деятель,
мемуарист.
Бесков познакомился с Н.И. Мердер не позднее 1888 г. Он писал А.Н. Пешковой-
Толиверовой 6 декабря 1888 г.: «К Мердер я обещался быть сегодня вечером. Зачем? Не знаю
зачем. — “Губами шлепать”. Ужасно скучно и жестоко. <...> что это за варварство — от¬
рывать людей от успокоения в своем угле и звать для разговора, не имеющего никакого
интереса? Что такое мы с Над[еждой] Ивановной] друг с другом недоговорили? Не из¬
вестно ли Вам это?» (ИРЛИ. Ф. 227. № 62. Л. 85). Сохранилось несколько писем Лескова
к Мердер и Мердер к Лескову. Два очерка Мердер («Мадам Тома» и «Матап») Лесков
рекомендовал редакции «Русской мысли». 12 июля 1889 г. он писал В. М. Лаврову: «Надежда
Ивановна Мердер читала мне два этюда из юношеских ее воспоминаний “Madam Thomas”
и “Maman”. Оба очень и очень хороши. Я советовал ей послать их Вам, что она, должно
быть, и исполнит» (СС. Т. 11. С. 433-434). «Русская мысль» отказалась от этих «этюдов».
2Хожалый — «полицейский солдат, городовой, служитель при полиции» (Даль).
3 В первой главе «Мелочей архиерейской жизни» Лесков упоминает «анекдот о том,
как епископ Смарагд будто бы ходил с хоругвями под звон колоколов на съезжую посе¬
щать священника, взятого по распоряжению князя Трубецкого в часть ночным обходом
в то время, как этот священник шел с дароносицею к больному.
На самом деле такого происшествия в Орле вовсе не было» (СС. Т. 6. С. 400-401).
И. И. Ясинский. Н. С. Лесков
Впервые опубликовано: Ясинский И. Роман моей жизни. Л., 1926. С. 194-202. Здесь печата¬
ется по: Ясинский И. Роман моей жизни / Сост. и коммент. Т. В. Мисникевич и Л. Л. Пильд;
подгот. текста Т. В. Мисникевич. М., 2010. Т. 1. С. 331-340. В примечаниях использованы
комментарии к изданию 2010 г.
725

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
Иероним Иеронимович Ясинский (1850-1931) — писатель, литературный критик, жур¬
налист. Получил известность рассказами и повестями, печатавшимися в начале 1880-х гг.
в журналах «Слово» и «Отечественные записки». Ясинский пишет, что познакомился
в Лесковым, когда тому было 50 лет, т. е. в самом начале 1880-х гг. В 1892 г., по свиде¬
тельству А. Н. Лескова, «отношения были уже порваны» (АНЛ. Т. 2. С. 458). В 1893 г.
Ясинский опубликовал роман «Лицемеры» (Наблюдатель. 1893. № 1-4), где в характере
лицемера и ханжи Эмануила Давидовича Апокритова читатель мог узнать Лескова,
а прототипами главных героев Диодора Ивановича Засяткина и Герасима Герасимовича
Ивановского были Ясинский и Виктор Бибиков. Черты Лескова можно разглядеть еще
в одном персонаже романа — ростовщике Хаврушине, живущем на Фурштадтской улице;
Хаврушин одет в подрясник и скуфейку, у него «яркие глаза», его комната «представляла
собою на первый взгляд магазин древностей, впрочем, низкого разбора»: «Странная смесь
элементов религиозного и порнографического; нагромождение бесполезных, дрянных
предметов; печать экзотичности на всей обстановке; куча книг в телячьей коже, красу¬
ющихся на полках; шкаф, оберегаемый с обеих сторон хоругвями, в ограждение от злых
духов; воздух, пропитанный заапахом мелисы и ладана...» (№ 2. С. 77-78). У Хаврушина
воспитывается сиротка Пашечка, гостей он угощает настойкой собственного приготов¬
ления — все это отражение деталей жизни Лескова (см.: Нымм Е. О прототипической
структуре романа И. Ясинского «Лицемеры» // Нымм Е. Литературная позиция Иеронима
Ясинского (1880-1890-е годы). Тарту, 2003. С. 87-104).
1	Статья была опубликована в газете «Северная пчела» (1862. 30 мая). Эта газета
(в отличие от «Северной почты», газеты Министерства внутренних дел) никак не была
связана с правительством.
2	Будучи за границей, Урусов высказался за то, чтобы швейцарское правительство
не выдавало Нечаева России. Он вспоминал: «В мае 1872 у меня был обыск, потом произ¬
водилось дознание по обвинению в сношениях с нечаевцами» (Урусов А. И. Из записной
книжки № 1 // А. И. Урусов. Статьи его о театре, о литературе и об искусстве. Письма
его. Воспоминания о нем. М., 1907. Т. 1. С. 7).
3Ср.: «Масса диких слухов и безобразных сплетен, ходивших в то время в взвол¬
нованном обществе, воспроизведены Лесковым в его романе как несомненные истины.
Все это низводит роман на степень желчного и злобного политического памфлета, и нет
ничего удивительного, что он встретил в литературе и в мало-мальски мыслящих кругах
общества дружное негодование» (Скабичевский А. М. История новейшей русской лите¬
ратуры. 5-е изд. СПб., 1903. С. 344).
4	Лесков выступил против Достоевского в газете «Русский мир» (Псаломщик. О пев¬
ческой ливрее II Русский мир. 1873. № 87. 4 апр.; Касторский Я., свящ. Холостые понятия
о неженатом монахе // Русский мир. 1873. № 103. 23 апр.). Укрывшись под псевдонимами,
Лесков обвинял Достоевского в недостаточном знакомстве с церковным бытом и его
историей. Достоевский, в свою очередь, в статье «Ряженый» (1873) упрекал Лескова
в некомпетентности в вопросах церковного быта и незнании духовной среды (Достоев¬
ский Ф. М. Дневник писателя // Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. и писем: В 30 т. Л., 1980.
Т. 21. С. 87). Ср. также оценку Достоевским стиля Лескова: «Главный признак человека
необразованного, но почему-нибудь принужденного заговорить языком и понятиями
726

И. И. ЯСИНСКИЙ. Н. С. ЛЕСКОВ
Россия мемуарах
не своей среды, — это некоторая неточность в употреблении слов, которых он значение,
положим, и знает, но не знает всех оттенков его употребления в сфере понятий другого
сословия» (Там же. С. 89). Лесков в статье «О куфельном мужике и проч.» (1886), противо¬
поставляя Достоевскому Толстого, заключал, что знание Толстым «мужика» гораздо более
глубокое, чем у Достоевского (см.: СС. Т. 11. С. 135-155). О Лескове и Достоевском см.:
Туниманов Л. А. Ф. М. Достоевский и Н. С. Лесков в 1873 году: Литературная дуэль // Ars
philologiae. СПб., 1997. С. 172-189.
5	Ср.: «Поэтому, если сопоставить Лескова с родственным ему по таланту Достоевским
(а сам Лесков воображал, что он родственен Толстому, что совершенно ошибочно), то
мы увидим разницу между этими двумя русскими людьми. Оба они были проникнуты
несомненным и прекрасным религиозным пафосом и оба способны были к художествен¬
ному наступлению. Но Достоевский остался верен себе до бесконечности, и не он под¬
чинился либеральным кругам, а либеральные круги подчинились ему. Пришли и вместе
со всем образованным миром поклонились ему. Потому это и произошло, может быть,
что он меньше всего думал о том, чтобы ему кто-нибудь поклонился, и меньше всего
искал популярности. Я помню еще, как снисходительно небрежно отзывались критики
о Достоевском 70-х годов, как читатели совсем не разрезывали его романов в “Русском
вестнике” (а г. Омулевского в “Деле” разрезывали и с умилением читали) и как вдруг
публика, точно подсолнечник к солнцу, выступившему из-за рассеявшихся туч, по¬
вернулась к Достоевскому и прилепилась к нему и провозгласила его своим учителем.
А ведь, строго говоря, такие произведения, как “Очарованный странник” и “Запечат¬
ленный ангел”, доставили бы величайшую честь и Достоевскому, и мало того, по всей
вероятности, в блеске его незапятнанного имени они провозглашены были бы даже
его шедеврами. Не надо забывать, однако, что Достоевский точно так же — в “Бесах”,
например, как Лесков в романе “На ножах”, — мрачно ненавидел нигилистов, но он не¬
навидел их не для того, чтобы так или иначе “заслужить” этой ненавистью, а ненавидел
их, как мистический писатель, во имя любви к человеку, к тому божественному началу,
которое силились погасить “бесы” поселившиеся в молодых сердцах. Ненавидел и любил,
смеялся и плакал, художественно наслаждался и страдал. У Лескова проявлялась в этом
отношении жестокость. Он ненавидел без любви, а доказательством этому служит то,
что выводимые им отрицательные типы даже не смешны. Он до ужаса ненатурально
изображал их. Термосесов [персонаж романа “Соборяне”], например, не карикатура,
а просто какой-то кошмар. Между тем Лесков умел любить, а любовь его доходила до
больших пределов — например, в “Запечатленном ангеле”, в “Очарованном страннике”
и в изображении жития попа и протопопицы в “Соборянах”. Волынский справедливо
заметил, что фигуры эти одни из самых пленительных по красоте и прелести внешних
и внутренних достоинств. Значит, не в том, что скуден был источник у Лескова, заклю¬
чается главный недостаток, а в том, что он щедр, как Достоевский, и далеко не на всех
изливал свою любовь, желая из этого искусственного урегулирования благороднейшего
чувства человеческого сделать нечто полезное для себя. Лесковская ненависть к тому же
походила на злость или на озлобленность, отсюда мелочность его характера, которую
отметил, между прочим, его родственник по духу Достоевский в его полемике с ним
“ряженым”. Меткое и ядовитое словцо» (Ясинский И. И. Н. С. Лесков (По поводу статей
А. Волынского в «Северном вестнике») // Биржевые ведомости. 1897. № 51. 21 февр.).
727

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
6	К. К. Арсеньев печатал в «Вестнике Европы» литературно-критические статьи
и статьи по праву; кроме того, с 1880 г. он вел «Внутреннее обозрение».
7	Имеется в виду статья А. С. Суворина «Пропущенные главы романа “Некуда”»
(С.-Петербургские ведомости. 1864.11 сент. Подп.: Знакомый г. Стебницкого), в которой
он резко негативно характеризовал личность Лескова.
8	Ср. подробное описание собрания Лескова в мемуарном очерке Ф. Ф. Фидлера
в настоящем издании.
9	Речь идет об иконе В. Л. Боровиковского «Богоматерь с младенцем» (1786).
10	Имеется в виду картина испанского живописца Бартоломе Эстебана Мурильо
«Богоматерь с Младенцем» (1650-1655).
11	Строфокомил — птица в славянской мифологии; может символизировать «человека,
исполняющего заповеди Христа», «покаяние», «забывчивых родителей» (см.: Белова О. В.
Славянский бестиарий. М., 2000. С. 242).
12	Речь идет о разных школах иконописи Древней Руси. Строгановская школа от¬
носится к XVII в. Заказчиками икон были сольвычегодские купцы Строгановы, на об¬
ратной стороне их ставилась фамильная метка. Поморское письмо — иконы XVIII в.,
исполненные в старообрядческой среде, сформировавшейся вокруг Выговской пустыни,
находящейся к северо-востоку от Онежского озера. Заонежское письмо появилось
в XVII-XVIII вв. в Карелии.
13	Значение этого слова неясно; возможно, это опечатка.
14	Имеется в виду «Хождение в палестинских местах убогого Василия по прозвищу
Гогары», опубликованное в издании: Сказания русского народа, собранные И. Сахаровым.
СПб., 1849. Т. 2, кн. VIII. С. 110-122.
15	Лесков в конце 1870-х — начале 1880-х гг. выпустил несколько таких изданий:
«Зерцало жизни истинного ученика Христова» (СПб., 1877), «Пророчества о Мессии:
Выбранные из Псалтири и пророческих книг св. Библии» (СПб., 1878), «Указка к книге
Нового Завета» (СПб., 1879), «Изборник отеческих мнений о важности Священного
Писания» (СПб., 1881).
16	Сохранилось письмо К. П. Победоносцева Лескову от 13 мая 1876 г., в котором он
благодарит писателя за присылку оттисков рассказа «На краю света» (Гражданин. 1875.
№ 52; 1876. № 1-4, 6) и экземпляров отдельного издания: На краю света. СПб., 1876;
письмо опубликовано: Записки отдела рукописей / Государственная библиотека СССР
им. В. И. Ленина. М., 1968. Вып. 30. С. 219.
17	См. оценку личности Бибикова Лесковым в письме к А. И. Фаресову от 20 сен¬
тября 1890 г.: «В субботу были у меня Ясинский и Бибиков. Первый — продли Бог ему
веку, — был ко мне снисходителен, но второй не скрывал своих преимуществ в знаниях
и литературном понимании и так меня припугнул, что я смирился и умолк, чтобы из¬
бегнуть согласия и не подвергаться еще более суровому обращению в собственном доме
и при сторонних лицах...» (CG Т. 11. С. 463). После смерти Бибикова Лесков в аноним¬
ной заметке упрекнул Ясинского в предательстве умершего друга и ученика. Ср.: «Вчера
(17 марта) в одной из петербургских газет напечатан некролог о скончавшемся молодом
человеке, В. И. Бибикове, а в этом некрологе, между прочим, сказано следующее: “Может
быть, из Бибикова выработался бы крупный талант: при жизни он не заявил себя с этой
стороны”»; далее Лесков спрашивает: «Когда же именно покойник “заявил” себя с той
728

И. И. ЯСИНСКИЙ. Н. С. ЛЕСКОВ
Россия мемуарах
стороны, что из него мог выдти “крупный талант”?» и продолжает: «...всё это скорее
всего просто надо отнести к той особой манере “литературного неглиже” при посредстве
которого живой друг в некрологе оказывает своему усопшему другу маленькую медвежью
услугу» ([Лесков Я. С] Цицерон с языка слетел (Новый опыт литературного неглиже) //
Петербургская газета. 1892.18 марта). Ясинский ответил на это обвинение: «У меня ясно
написано: “может быть... выработался бы —- значит со временем, в будущем, если бы
он рано не умер. Это мое предположение, тем более уместное, что В. И. Бибиков был
не только “молодым человеком”, как называет его автор двух “Цицеронов”, но и молодым
писателем. Пока жил — не блистал крупным талантом. Но таланты растут» (Ясинский И.
Зазвонное клепало (Письмо в редакцию) // Петербургская газета. 1892. № 103. 16 апр.).
18	О воспитаннице Лескова В. И. Долиной, дочери его горничной Е. А. Кукк, см.:
Шелаева А. А. История воспитанницы Н. С. Лескова Вари Долиной по его письмам к ее
матери Е. А. Кукк II Русская литература. 1991. № 3. С. 102-107.
19	В романе Ясинского «Лицемеры» Эмануил Давидович Апокритов, в изображении
которого использованы черты характера и быта Лескова, покупает сафир; «Сафир —
камень мистический, есть в его цвете что-то глубокое, небесное, доброе, безмятежное»
(Наблюдатель. 1893. № 3. С. 109).
20	Панагия (от грен, panagia — пресвятая) — икона, носимая архиереями на груди.
21	Откликаясь на публикацию А. И. Фаресова «Материалы для характеристики
Н. С. Лескова» (Живописное обозрение. 1900. № 4. С. 30-58), Ясинский писал: «...какие
же нравственные основы дает покойный Лесков? Последние рассказы его представляют
собою вычурную и нередко “скоромную” переделку простых “прологов”, которые только
и хороши, пока наивны, древни и кратки. <...> ...как моралист и уставщик “основ нрав¬
ственной философии” Лесков не имеет никакого значения. Он потому и “последовал” за
Толстым, что не имел силы держаться на своих ногах, а проповедовать хотелось» (Письма
Лескова II Ежемесячные сочинения. 1900. № 5. С. 325).
22	На основе Пролога Лесков создал ряд произведений: «Богоугодный дровокол»
(1886), «Сказание о Федоре-христианине и о друге его Абраме-жидовине» (1886), «Ско¬
морох Памфалон» (1887), «Совестный Данила», «Прекрасная Аза», «Лев старца Герасима»,
«О добром грешнике» (все четыре — 1888), «Аскалонский злодей» (1889), «Гора» (1890),
«Невинный Пруденций» (1891), «Легендарные характеры» (1892), «Невыносимый благо¬
детель» (1893), «Сошествие в ад» (1894), однако ни одно из них не печаталось в «Вестнике
Европы». Там были помещены только «Полунощники» (1891. № 11, 12) и «Сибирские
картинки XVIII века» (1893. № 3, 4).
23	Лесковские «легенды» о жизни первохристиан некоторые критики расценили как
новый этап в его творчестве: «По мере того как улеглось взбаламученное море нашей
жизни, успокоивалось и растревоженное чувство г. Лескова. Вместе с этим крепнул
и яснел его талант, способный гораздо более к тихому созерцанию, нежели к запаль¬
чивой борьбе, — к спокойному повествованию, нежели к сатире, — к поучительному
морализованью, нежели к страстному обличению. Дойдя в романах “Обойденные”
и в особенности “На ножах” до своей кульминационной точки, мстительное чувство
г. Лескова быстро пошло на убыль и больной талант стал быстро выздоравливать.
Глубокое затишье, наступившее в нашей жизни с началом прошедшего десятилетия,
отразилось самым благотворным образом на деятельности г. Лескова, который именно
729

КОММЕНТАРИИ
Россия
5
в мемуарах
в этот период дал целый ряд не больших, но превосходных произведений, преследу¬
ющих одну и ту же моральную цель. “Аскалонский злодей”, “Гора”, “Несмертельный
голован”, “На краю света” “Скоморох Памфалон”, “Прекрасная Аза”, “Фигура”, “Человек
на часах” и пр. и пр. — вот ряд произведений г. Лескова этого периода, совершенно
достаточный, чтобы создать писателю чистую и прочную репутацию» (Протопопов М.
Больной талант II Русская мысль. 1891. № 12. С. 275-276); однако они получили в кри¬
тике и негативную оценку, см., например: «Ничем более, как все тою же страстью своей
к чудачеству и юродству можно объяснить и то пристрастие, какое в последнее время
обнаружил г. Лесков к прологам и всяческим древним сказаниям из первых веков хри¬
стианства. Все эти повести, помещенные в десятом томе его сочинений, <...> страдают
одним и тем же недостатком: полным отсутствием свободного и естественного творче¬
ства, и являются ничем более, как грубыми и весьма неискусными подделками под стиль
древних повествований» (Скабичевский А. М. Чем отличается направление в искусстве
от партийности. (По поводу сочинений г. Н. С. Лескова) // Северный вестник. 1891. № 4.
С. 291). Г. Георгиевский обвинял Лескова в том, что он «в церковных книгах находит от¬
рицание всего того, на чем стоит церковь», и в том, что он исказил проложное сказание,
«придав рассказу свою собственную тенденцию и отбросив из него всё, что говорит или
напоминает о Церкви и ее исконных установлениях и порядках». Кроме того, ссылка
Лескова на «древнепечатный, переводной Пролог», по мнению Георгиевского, несо¬
стоятельна, потому что такой книги не существует (Георгиевский Г. Апокрифическое
«сказание» или литературная фальсификация // Русское обозрение. 1892. № 10. С. 946,
953, 958-959). Как пишет А. М. Ранчин, писатель «действительно опирался на Пролог
первого издания 1642-1643 гг. и на точную его перепечатку единоверцами в 1886 г.», но,
вопреки неоднократным указаниям Лескова, «отличия до- и послепетровских изданий
<...> минимальны и носят исключительно грамматический и стилистический характер»
(Ратин А. М. К творческой истории легенд Лескова «Повесть о богоугодном дровоколе»
и «Скоморох Памфалон» IIЛН. Т. 101. Кн. 1. С. 379).
24	Речь идет о М. Н. Астрономовой, гражданской жене Ясинского в 1873-1889 гг.
25	Ср. сохранившиеся письма Ясинского и Лескова. 14 июля 1889 г. Ясинский пи¬
шет Лескову: «Дорогой Николай Семенович, Ф. Ф. Александров передал мне разговор,
происходивший у Вас с ним и г. Бибиковым обо мне. От Ф. Ф. я получил разрешение
не скрывать им мне переданного. Признаюсь, я был очень огорчен злоречием г. Би¬
бикова. Я не принадлежу к тем людям, которые скрывают свою жизнь — она многим
известна и, благодаря особенной любознательности г. Бибикова, ему была известна
более, чем другим. Весьма странно поэтому, что г. Бибиков сочинил мне жизнь, которою
я не жил и гнушался бы ею, если бы жил. Превознося мою жену (которая питает к нему
отвращение), г. Бибиков сообщил Вам, что она ненавидит всех, кто талантливее меня,
богаче и красивее. Это — дрянная ложь. Марья Николаевна не любит только наглых
и нечестных людей, и в этом отношении она обладает тонким женским чутьем, позво¬
ляющим ей скорее узнавать человека, чем мне, хотя я и воображаю себя психологом. Как
у женщины, у ней есть некоторая прямолинейная жестокость, которою не все русские
мужчины могут похвастаться. В похвалу Марьи Николаевны и в доказательство ее свя¬
тости (о которой г. Бибиков и не может судить, за отсутствием внутреннего критерия),
г. Бибиков привел ее ревность к моим друзьям. Но это тоже ложь. Истинные друзья
730

И. И. ЯСИНСКИЙ. Н. С. ЛЕСКОВ
Россия
Ей
в мемуарах
мои ей также любезны. С Сабанеевыми она и не думала ссориться, и, будучи в Одессе,
останавливалась у них. М.6., теперь Сабанеевы, не зная ее хорошо, немножко негодуют
на нее из-за меня; но я это только подозреваю и, при свидании с ними, постараюсь все
им разъяснить с прямой и дружеской откровенностью. Когда я поместил у себя в доме
больного и умирающего Новодворского (Осиповича 11882), Марья Николаевна с милосер¬
дием ухаживала за ним и не тяготилась его присутствием в нашей крошечной квартирке.
Правда, что зря Марья Николаевна добра не бывает, — и ее женский эгоизм спасает ее
от неприятных, очень часто неприятных последствий моего беспорядочного альтруизма,
потому что большинство людей так устроено, что за добро платят злом. Это не порок
ее, а добродетель, которой я, по своему мягкодушию и расплывчатости сердца, не могу
иметь. Ссору мою с женой г. Бибиков объяснил моей крайней развратностью и сказал
Вам, что я жил даже одновременно с двумя подругами. Но в публичном доме я никогда
не искал любви, а такие подруги только там, вероятно, и могут быть. Это клевета, на¬
звать которую предоставляю кому угодно. Конечно, я не аскет, и, по странному пороку,
свойственному многим, считал бы себя не мужчиной, если бы не был способен увле¬
каться. Однако, пока я жил с женой в мире, у меня были только знакомства с молодыми
женщинами, но увлечений не было — увлечений на подкладке греха. Так случилось, что
я часто получал признания в любви от женщин и, в своей гордости (есть у меня этот
недостаток), приписывал эти «победы» своим произведениям. Я ничего не таил от своей
жены и дальше не шел — потому, может быть, что жена моя была лучше всех. Уже когда
жена охладела ко мне, что произошло вследствие разницы наших характеров и благо¬
даря ее романтической жорж-сандовской натуре, я на короткое время сблизился с одной
эксцентрической молодой особой, но, к стыду моему, инициатива принадлежала не мне
в этом не совсем опрятном сближении. Когда жена моя вернулась из Нежина, куда она
ездила гостить (к моей сестре), я рассказал ей, что произошло в ее отсутствие, а на это
она ответила, что она давно любит другого, и что переезжает в Нежин совсем, и что ее
радует такая развязка. С г-жою *** я порвал в тот же день, и через два месяца она вышла
замуж за одного профессора. Вот Вам правдивая история моей ссоры с женой и моей
измены ей. Для меня разрыв с Марьей Николаевной, хоть я и предчувствовал его по не¬
которым едва уловимым признакам, был ударом. Как я провел этот год — неинтересно.
Да, у меня были связи — за деньги. Грязь или физиология — всё равно. Теперь я почти
примирился с женой, и м. б. скоро она покинет Нежин.
Сердечно хотел бы Вас повидать. Но м. 6. Вы меня осуждаете, и мое посещение будет
Вам неприятно.
Вам преданный И. Ясинский» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 336. Л. 1-2 об.).
На это письмо Лесков ответил сразу же (вечером 15 июля 1889 г.): «Любезнейший
коллега! Я получил от Вас письмо, написанное в несомненном волнении, и спешу ответить
Вам, что для такого раздражения, какое Вы обнаруживаете в этом письме, нет вовсе по¬
вода. Молодой человек, о котором Вы упоминаете, может быть недостаточно осторожен,
но он никогда не старался при мне ронять Ваше достоинство. Напротив, я всегда был
свидетелем противуположного. Во всяком случае он не враг Вам. О близкой Вам особе
он всегда относится с глубоким почтением. Я же не имею удовольствия знать эту особу
и никогда, ни перед кем не выражал о ней никаких суждений. Но я имею основания
сказать Вам, что Вы сами мож[ет] б[ыть] были не совсем осторожны в разговорах о ней...
731

КОММЕНТАРИИ
Россия В* мемуарах
Однако все это не так важно, как то, что недоразумения между Вами исчезают и Вы снова
можете быть счастливы. Вот в этом вся сила, и к этому должна, мне кажется, стремиться
Ваша воля и благожелание расположенных к Вам приятелей.
Я уверяю Вас, что Вы досадуете на молодого человека напрасно, но что он не имел
никакого желания понизить Ваш характер в представлении тех, которые его слыша¬
ли. По крайней мере, я этого не испытывал и сохраняю к Вам доброе, товарищеское
расположение.
Когда бы Вы ни посетили меня, я всегда буду рад Вашему приходу. Верьте мне, что
я говорю Вам правду, и преследуйте лучше одну цель: не быть одиноким, когда можно
быть с теми, кого любишь.
Искренне преданный Вам Н. Лесков» (РГАЛИ. Ф. 581. Оп. 2. Ед. хр. 101. Л. 1-1 об.).
26	«Домострой» — памятник древнерусской литературы середины XVI в., содержащий
свод правил поведения.
27	В романе «Лицемеры» Апокритов, подсмотревший сцену ухаживания Засяткина
за дочерью любовницы, приходит к герою со словами: «...я обязан вмешаться и пресечь
преступление... Доверьтесь мне как отцу!», заставляет его признаться в нехорошем по¬
ступке и слышит от Засяткина: «Согласен, я мерзавец. Но такого мерзавца, как вы... нет,
я не представлял себе даже возможности существования такого мерзавца!» (Наблюдатель.
1893. № 4. С. 148).
28	Речь идет о статье Ясинского «Анекдот о Гоголе» (ИВ. 1891. № 6. С. 594-598), где
(без ссылки на П. Павлова) излагается рассказ некоего Михольского о приезде Гоголя
в Киев и встрече его с профессорами Киевского университета, в том числе с Павловым
и Костомаровым. Лесков откликнулся на эту заметку статьей «Нескладица о Гоголе
и Костомарове» (Петербургская газета. 1891. № 192. 16 июля).
29	Профессор истории Петербургского университета П. В. Павлов был выслан в начале
1862 г. административным порядком в Ветлугу за то, что на публичном чтении в пользу
нуждающихся литераторов закончил свою речь так: «Россия стоит теперь над бездной,
в которую мы и повергнемся, если не обратимся к последнему средству спасения —
к сближению с народом. Имеющий уши да слышит» (Энциклопедический словарь / Изд.
Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. СПб., 1897. Т. 22А. С. 571).
30	Речь идет о заметке Лескова «Опять Цицерон», в которой Лесков, упоминая рас¬
сказ Ясинского «Страстная суббота» (Всемирная иллюстрация. 1892. № 16 (1212). 11 апр.
С. 286-287), не называя имени автора, находит в нем две ошибки — одна дама «подняла
все лодки и сама тоже на лодке»; как пишет Лесков, «это как раз равно тому, что “поднять
себя за волосы”»; между тем в оригинале написано: «Муж узнал, что она подняла все лод¬
ки и двадцать человек ищут Костю. Сама она тоже на лодке» (Там же. С. 287). Ясинский
отвечал Лескову: «Но “поднять все лодки” — обыкновенное выражение. Это как раз равно
тому, что “поднять весь дом на ноги”, “поднять народ”, “поднять вопрос о выеденном яйце”
и т. д.» (Зазвонное клепало II Петербургская газета. 1892. № 103.16 апр.). Вторая ошибка,
по мнению Лескова, связана с выражением «послышался благовест и перезванивали
колокола». «Русскому писателю непременно надо бы знать, что “перезвон” у нас только
по покойникам, а что после благовеста к заутрене в русской церкви трезвонят. Людям,
выросшим в русских обычаях, должно быть очень смешно и даже, может быть, стыдно
читать этакие “цицероны”» (Петербургская газета. 1892. № 99. 12 апр.).
732

И. И. ЯСИНСКИЙ. Н. С. ЛЕСКОВ
Россия мемуарах
31	Ранее Ясинский характеризовал разрыв с Лесковым несколько иначе. Он писал:
«Лесков преследовал меня в анонимных статейках, и наконец я узнал его по стилю
и ответил анонимному автору <...> в статейке “Зазвонное клепало”, после чего Лесков
перестал меня преследовать, но <...> перестал и дарить своею приязнью» (Щелчок //
Биржевые ведомости. 1-е изд. 1897. № 58. 1 марта).
32	Ср.: «Нет ли оливок фаршированных? Объеденье — оливки фаршированные!
Кушали когда-нибудь, Диодор Иванович? <...> А омары? Давайте омаров. Да положите
скумбрии, да лососины маринованной, да капорчиков. Окорочек выберите пожирнее —
не для меня, не ем! — для прислуги, для маленькой Танечки, да яблочков, виноградцу, да
не забудьте мандаринчиков! <...> каждый раз, называя ту или иную снедь, Апокритов
пытливо взглядывал на молодого человека <...>. Диодор Иванович между тем думал:
“Отчего ему не придет в голову, что мне нужно двадцать пять рублей?”» (Ясинский И.
Лицемеры // Наблюдатель. 1893. № 3. С. 111-112). Сходную трактовку нравственного
облика Лескова находим в «Дневнике» А. С. Суворина (запись от 2 апреля 1898 г.): «Раз¬
говор о Лескове. Его лицемерие, жестокость. “Ты о Христе пишешь, а сам черт чертом,
только рогов недостает”, — сказала ему девочка, его приемыш (В. И. Долина), которой
он дал две пощечины за то, что она завила себе волосы» (Суворин А. С. Дневник. М.,
2000. С. 314).
33	В романе «Лицемеры» так поступает Диодор Засяткин, одним из прототипов ко¬
торого был Бибиков. Ср.: «Н. С. Лесков был особенно щедр на наставления. — Получил
пятерку — три отложи и забудь. Живи на два рубля. Бывают такие провалы — начнут
тебя ругать изо всех газетных подворотен, да так, что самому себе опротивеешь. В своем
таланте усомнишься. К столу на работу не тянет. Вот тогда эти трехрублевки тебе по¬
надобятся. Помогут пережить лихолетье» (Немирович-Данченко Вас. И. Живые картины
<...>// Сегодня. 1925. № 269. 29 нояб.).
34	Пушкин жил на даче (в Новой деревне на Черной речке) летом 1833 г.; там он
заканчивал работу над «Историей Пугачевского бунта»; Строганов мост — ныне Уша¬
ковский мост в Петербурге.
35	Вероятный источник этого эпизода — заметка К. Бальмонта «Издатель у Лескова»,
опубликованная в издаваемом Ясинским журнале (Ежемесячные сочинения. 1903. № 2.
С. 105-106). См. ее в настоящем издании.
36	Известность С. Н. Терпигореву принес публиковавшийся в «Отечественных запис¬
ках» цикл очерков «Оскудение», но с 1881 г. он стал постоянным сотрудником НВ и пуб¬
ликовался главным образом там.
37	Ошибка. Н. С. Лесков умер в 1895 г., когда ему было 64 года.
38Ср. рассказ А.Н. Лескова: «В дверях стоял Атава. <...>.
—	Родитель у себя? — в высоком регистре, нарастяжку, хорошо пострадавшими
голосовыми связками произнес он <...>.
Я молча наклонил голову.
—	Изволят почивать? — продолжал он.
—	Сегодня во втором ночи скончался.
Откинув голову и оплечье, он пошатнулся и схватился правой рукой за спинку под¬
вернувшегося кресла. Обрюзгшее и кирпично-красное лицо его, в склеротических пятнах
и жилках, мгновенно побелело.
733

КОММЕНТАРИИ
Россия
S5
в мемуарах
—	Что? Как? Когда?..
—	Сегодня ночью.
Утерев всегда слезившиеся глаза и собрав силы, он, тяжело дыша и как бы глотая
воздух, взглянул на раскрытую дверь в спальню.
—	Там?
—	Там.
—	Можно?
—	Можно.
<...> Терпигорев грузно опустился на колени, уронил пепельную голову, несколько
раз перекрестился и замер.
—	Ну, — сказал он, трудно поднимаясь и астмически высвобождая шею из воротника
рубашки, — теперь мой черед. Мой, — повторил он, выходя со мною в кабинет.
Порасспросив подробности, выпив воды и отдышавшись, он простился, продолжая
повторять: “Мой...”
И не ошибся: 13 июня его не стало» (АНЛ. Т. 2. С. 494-495).
39	Речь идет о первой жене Лескова — Ольге Васильевне, приехавшей в Москву
в конце лета 1861 г., когда Лесков жил во флигеле усадьбы, нанимаемой графиней
Салиас (псевдоним — Евгения Тур), и вел внутреннее обозрение в издаваемой ею
газете «Русская речь». Ср. дневниковую запись А. С. Суворина от 23 марта 1896 г.:
«...Н. С. Лесков <...> уехал в Петербург после скандальных историй со своей женой,
которую он щипал и бил» (Суворин А. С. Дневник. L.; М., 2000. С. 208-209). В романе
«Лицемеры» Хаврушин рассказывает о том, как у него «была любовь» с купчихой.
«Скопил я десять тысяч и стал задумываться, как от нее отделаться. <...> Принялся
я ее щипать, схвачу и поверну круто, прекруто; сделал одну браслетку, другую; стал
надевать браслетку на браслетку, и так до плеч довёл. Мозг у меня горит...» (Наблю¬
датель. 1893. №4. С. 136-137).
40	См.: Пыляев М.М. Драгоценные камни, их свойства, местонахождения и употреб¬
ление. СПб., 1877.
41	Владимирский собор — собор Св. Владимира в Киеве, построенный в 1862-1896 гг.
в русско-византийском стиле архитекторами Р. Бернгардом и В. Николаевым по проекту
И. Штрома, П. Спарро, А. Беретти.
42	А. В. Прахов с 1884-го по 1896 г. руководил внутренней отделкой Владимирского
собора.
43	Об этом Лесков писал в рассказе «Грабеж» (1887): «Я один раз шел вечером ото
всенощной мимо их лавок и стал против Николы помолиться, чтобы пронес Бог, — по¬
тому что у них в рядах злые собаки; а у этого купца Ефросина Иваныча в лавке соловей
свищет, и сквозь заборные доски лампада перед иконой светится... Я прилег к щелке
подглядеть и вижу: он стоит с ножом в руках над бычком, бычок у его ног зарезан
и связанными ногами брыкается, головой вскидывает; голова мотается на перерезанном
горле, и кровь так и хлещет; а другой телок в темном угле ножа ждет, не то мычит, не то
дрожит, а над парной кровью соловей в клетке яростно свищет, и вдали за Окою гром
погромыхивает. Страшно мне стало. Я испугался и крикнул: “Ефросин Иваныч!” Хотел
его просить меня до лавки проводить, но он как вздрогнет весь... Я и убежал. И сейчас
это в памяти» (СС. Т. 8. С. 134).
734

Н. И. СВЕШНИКОВ. ВОСПОМИНАНИЯ ПРОПАЩЕГО ЧЕЛОВЕКА
Россия ъ* мемуарах
Н. И. Свешников. Воспоминания пропащего человека
Фрагмент воспоминаний Н. И. Свешникова, опубликованных в ИВ (1896. № 1-8),
печатается по: № 8. С. 356-358. Воспоминания были переизданы Л. Б. Модзалевским
и С. П. Шестериковым (М.; Л., 1930), позднее А. И. Рейтблатом (М., 1996). В настоящем
издании использованы примечания к изданию 1996 г.
Николай Иванович Свешников (1839-1899) — бродячий торговец книгами, мемуарист.
Сын угличского мещанина, он в тринадцать лет был отправлен в Петербург, «в люди».
Свешников убежал от хозяина, воровал, торговал книгами вразнос, пьянствовал.
В 1880-х гг. он решил писать воспоминания о своей жизни. В поисках возможности опу¬
бликовать их он обратился к Лескову, поскольку тот покупал у Н. И. Свешникова книги,
а также приобрел бумаги Е. В. Пеликана, на основе которых написал статьи «Загадочное
происшествие в сумасшедшем доме» (Новь. 1884. № 3), «Унизительный торг» (ИВ. 1885.
№ 5), и бумаги А. П. Соболева, использованные для статьи «Увеселение и польза от со¬
циалистов» (Новости и Биржевая газета. 1884. № 326. 25 нояб.).
Лесков писал в Москву издателям журнала «Русская мысль»: «Мой придворный по¬
ставщик редких книг, букинист Николай Иванович] Свешников, два года тому назад
запил, просрочил паспорт, пропал из вида и наконец на сих днях возвратился и предстал
полунагой с рукописью о претерпенных им злоключениях, по практикуемой теперь в огром¬
ном размере “высылке на родину”. Рукопись, разумеется, неискусная, но с содержанием
оч[ень] жизненным. Я из нее сделал очерк, представляющий явление новое и нигде никем
не описанное. Да его и не может составить ни кто иной, кроме мужика, который сам все
там изложенное видел и претерпел на своей шкуре. Подлинная рукопись, составляющая
4 6ольш[ие] тетради, исписанные Свешниковым, находится у меня; а то, что я из нее из¬
влек и обделал в литературной форме — теперь перед Вами. “Крестьянские опыты”, печа¬
тавшиеся Аксаковым и Л. Н. Толстым, в сравнении с этим — сентиментальная идиллия
и искусственная канитель. У Свешникова я выбрал черты живые, сильные и простые, как
сама ужасная жизнь арестанта, высылаемого нивесть за что и нивесть к кому Так как это
касается петербургской моды, то я подумал, что это всего удобнее напечатать в Москве,
и притом сразу, а не врастяжку. Всему я придал тон простого внимания к способу изложения
простолюдина. Так мне казалось удобнее. Сущность содержания сама обнаружит — в чем
дело. — Прошу Вас покорно взять эту рукопись в руки и прочесть ее сразу, что берет час
времени, и притом оч[ень] интересно. Потом благоволите ответить мне: принимаете Вы ее
в свой журнал или нет? Если она, сверх моего чаяния, Вам не понравится, — то потрудитесь
мне ее возвратить, — Относительно гонорара, т. к. мой труд здесь только редакционный
и компилятивный, — я предоставляю Вам самим заплатить мне по Вашему усмотрению
и справедливости. Свешникову же я уплачу сам за его материал. Не откажите мне ответить
скоро. Преданный Вам Н. Лесков» (РГАЛИ. Ф. 640. On. 1. Ед. хр. 115. Л. 11-12).
Речь идет об очерке «Спиридоны-повороты» (Русская мысль. 1889. № 8. С. 1-38);
в очерке говорится: «“Спиридонами-поворотами” называют тех, которых высылают без
осуждения за неисправность в бумагах, и прозвали их так потому, что их ушлют, а они
назад возвращаются» (с. 3).
Работа Свешникова над «Воспоминаниями...» и публикация их растянулись на не¬
сколько лет. В итоге они были опубликованы в ИВ в 1896 г.
735

КОММЕНТАРИИ
Россия
9
в мемуарах
1	За оформление паспорта (вида на жительство), в котором указывался временный
или постоянный адрес, взималась пошлина.
2	См.: Скабичевский А. Литературная хроника // Новости и Биржевая газета. 1889.
№ 239. 21 авг.; Аристархов [Введенский А. И.) Журнальные отголоски // Русские ведомо¬
сти. 1889. № 235. 26 авг.; Литературно-критический фельетон // Гражданин. 1889. № 234.
24 авг.; А-ъ. Журнальные новинки // День. 1889. № 452. 9 сент.
3	Откликаясь на публикацию очерка, Г. И. Успенский писал в сентябре 1889 г.
В. А. Гольцеву: «Г. Лесков поместил в “Р[усской] мысли”, как Вам известно, под своей
подписью и, вероятно, получил обычный гонорар за чужое, переделанное им произведение,
что как будто и нехорошо. Это-то нехорошо постоянно меня смущало, и именно потому,
что рукописей, написанных крестьянами, у меня постоянно накапливается многое мно¬
жество. Печатать их в подлиннике нельзя, в переработке за своей подписью — нехорошо:
в сущности ведь пользуешься чужим материалом. <...> я постоянно получал рукописи,
письма, рассказы, которых нельзя печатать целиком, но в которых положительно есть
такие великолепные страницы, что и Л[ев] Николаевич] не напишет (впослед[ствии]
Вы убедитесь). <...> Это истинно голоса из народа, много думавшего за эти 25 лет. <...>
Рукописей у меня и сейчас много. Во-1-х, у меня с весны лежит 8 тетрадей того самого
Свешникова, из рукописи которого] переделал Лесков. Автор приходил за ними, но они
уже в деревне, и, очевидно, г. Лесков их поглотит. Но я имею буквально множество и дру¬
гих матерьялов, полученных из глубины, и прежде всего хотелось бы обделать биографию
одного молодого крестьянина, начавшего жить на свете как раз после освобождения: тут
и отношения] к помещ[ику], и учителя, и люди наживы — словом удивительно интерес¬
но, и есть народи[ые] типы и характеры, которых мы никогда не подозревали, нет у нас
в литературе ничего. Это новый писатель, — крестьянин, видавший все виды за 25 [лет],
безграмотный. Вот я и желал бы, чтоб такие компиляции печатались так примерно: «Рас¬
сказ крестьянина Кураева» (т. е. подписано имя автора) с предисловием Усп[енского]. —
Работа над такими рукописями гораздо трудней, чем над своим рукописаньем. <...> Над
этими рукописями, чтоб выделить самое существенное, новое, нам неизвестное (и оч[ень]
часто неизвестное самому автору и пропадающее в хламе пустяков) — надобно много
трудиться, гораздо более, чем над компиляциями] из газет. <...> труд этот отнимает
времени и внимания гораздо больше, чем труд оригинальный или при помощи клея,
и, таким образом, полистная плата должна быть та же, т, е. 150 р., т. е. 100 р. мне и 50 р.
автору, который сам их и получит из конторы, ибо и имя его будет поименовано в самом
начале очерка. Так вот, Виктор Алек [сан дрович], ответьте мне, пожалуйста, и я тотчас
примусь за работу — с величайшим удовольствием. Ваш Г. Успенский» (Успенский Г. И.
Поли. собр. соч.: В 14 т. М., 1954. Т. 14. С. 337-338).
Ф. Г. Шилов. Записки старого книжника
Фрагмент воспоминаний Ф. Г. Шилова печатается по: Шилов Ф. Г. Записки старого книж¬
ника. М., 1990. С. 18—25.
Федор Григорьевич Шилов (1879-1962) — букинист, мемуарист. Ему было двенадцать
лет, когда отец привез его из Ярославля в Петербург и отдал в обучение книготорговцу
736

Я. А. ХАРЛАМОВ. ВРАГИ БИБЛИОТЕК
Россия мемуарах
М. П. Мельникову. Там он прослужил восемь лет: четыре года мальчиком и четыре про¬
давцом. В 1899 г. он стал работать у антиквара-книжника Е. А. Иванова. С 1904 г. владелец
антикварного магазина на Литейном проспекте, с 1914 г. вел издательскую деятельность.
Его книжное собрание поступило в Публичную библиотеку им. М. Е. Салтыкова-
Щедрина.
1	Магазин Мельникова был открыт в 1891 г.; в то время, о котором вспоминает Шилов,
он располагался в доме № 63, на углу Литейного и Невского проспектов.
2	См. вышедшие при жизни Лескова выпуски: Каталог книжной торговли М. П. Мель¬
никова ... в С.-Петербурге. СПб., 1889-1895. № 1-18.
3	О любви Лескова к старым книгам говорят многие мемуаристы. А. С. Наумов вспо¬
минал (очевидно, со слов родителей): «В 1892-1893 гг. частым покупателем старинных
книг в магазине (Александра Павловича Наумова) был писатель Н. С. Лесков, который
жил неподалеку от магазина. (Магазин располагался по адресу: Литейный, 25.) Часто
случалось, что Николай Семенович не заставал в магазине отца:
—	А где же он?
—	Хозяин ушел по адресу покупать книги, — отвечала мать.
Сама она ничего не могла ему предложить, так как являлась просто магазинным
сторожем, к книгам не прикасалась. Писатель усаживался в старинное кресло и, чтобы
не скучно было ждать хозяина, начинал рассказывать всевозможные были из мона¬
стырской жизни. Моя мать очень любила слушать подобные рассказы. Она сама бывала
во многих монастырях. Очень нравилось ей бывать на богомолье, а отец был атеистом,
любил подшучивать над матерью <...>» (Наумов А. С. Воспоминания о моем отце //
Альманах библиофила. М., 1973. Вып. 1. С. 222). А. А. Измайлов писал о букинистах
Александровского рынка: «Несколько лет назад здесь можно было часто видеть старика
Лескова, с палкой, в шубе и меховой шапке с козырем <...»> (Новая иллюстрация. 1903.
№51/52. С. 411).
4	См. с. 175 книги А. И. Фаресова «Против течений» и примеч. к ней.
5	Книга вышла в Петербурге в 1883 г.
Я. А. Харламов. Враги библиотек
Печатается по: Антиквар. 1902. № 7. С. 117-118. Подп.: Я. Х-в.
Яков Абрамович Харламов (? — 1919) — прозаик и журналист. Он сотрудничал в «Пе¬
тербургской газете» (1878-1887) и в газете «Новости и Биржевая газета» (1886-1890),
в журнале «Родина» (1890-е); опубликовал нескольких книг: Из моря житейского:
(Очерки и рассказы). СПб., 1892; Христовым именем: очерки из жизни петербургских
нищих. СПб., 1898; Бой-баба: повесть. СПб., 1898.
1	См.: Писарев Д И. Сочинения: В 10 ч. СПб., 1866-1869; или 2-е изд.: Писарев Д. И.
Сочинения: В 8 ч. СПб., 1870-1872.
2	См.: Державин Г.Р. Сочинения: В 9 т. СПб., 1864-1883; или 2-е изд.: Державин Г.Р.
Сочинения: В 7 т. СПб., 1868-1878.
3См.: Маколей Т. Поли. собр. соч.: В 16 т. СПб., 1860-1866.
737

КОММЕНТАРИИ
Россия
&
в мемуарах
4	Данное утверждение не имеет под собой фактических оснований: Чернышевский
не мог встретиться с Лесковым после публикации романа «Что делать?» (Современник.
1863. № 3-5) и не мог передать номера журнала (см.: Чернышевская-Быстрова Н. М. Ле¬
топись жизни и деятельности Н. Г. Чернышевского. М.; Л., 1933. С. 132).
5	Имеется в виду Даниэль Дюмутье — художник и камердинер Людовика XIII.
О его библиофильских обычаях см. в книге: Lachevre F. Les recueils collectifs de poesies
libres et satiriques. P., 1914. P. 184, где приводится и эта надпись (за справку благодарю
Е. В. Кассель).
Ф. Г. Де-ла-Барт. Литературный кружок 90-х годов
Фрагменты мемуарного очерка печатаются по: Известия Общества славянской культуры.
СПб., 1912. Т. И, кн. 1, С. 9,17-21.
Граф Фердинанд Георгиевич Де-ла-Барт (1870-1915) — историк западной литературы,
приват-доцент Киевского, потом Московского университета. Кружок своей сестры
и гражданской жены поэта и публициста В. Л. Величко Марии Георгиевны Муретовой,
о котором идет речь в мемуарном очерке, он посещал с конца 1880-х гг., учась в Петер¬
бургском университете.
1	См.: Величко В. Л. Восточные мотивы: (Стихотворения). СПб., 1890; Он же. Первая
муха // Труд. 1894. № 2. С. 241-297.
2	По-видимому, речь идет об А. Н. Лодыженском.
3Эта сцена воспроизведена в «Печерских антиках» (см.: СС. Т. 7. С. 199-200).
4	См.: Литературная справка. (Письмо в редакцию) II НВ. 1892. № 5911. 13 авг. В за¬
метке, в частности, говорится: «Помимо огромного числа людей, имена которых ничем
особенно неизвестны, — в ряду лиц, прославившихся и известных, не употребляли
в пищу плоти животных следующие достопримечательные люди старого и нового века:
Зороастр, Сакиа-Муни (Будда), Ксенократ, Пифагор, Эмпедокл, Сократ, Эпикур, Платон,
Сенека, Овидий, Ювенал, Плутарх, Аполлоний Тианский, Климент Алекс[андрийский],
Ориген, Лактанций, Василий В[еликий], Иоанн Злат[оуст], Иероним, Августин, Вольтер,
Руссо, Бернарден де С[ен]-Пьер, Монтень, Франклин, Паскаль, Говард, Байрон, Шелли,
Гете, Шиллер, Ламартин, Ричард Вагнер, Алекс. Гумбольт и мн. др.». Материалы полеми¬
ки, о которой идет речь, разыскать не удалось. Об увлечении Лескова вегетарианством
подробнее см.: Брат П. Россия неизвестная: История культуры вегетарианских образов
жизни от начала до наших дней. М., 2006. С. 155-165.
5	Де-ла-Барту принадлежит глава «Шатобриан и его сверстники» в «Истории запад¬
ной литературы» под редакцией Ф.Д. Батюшкова (М., 1913. Т. 2); автор сообщает, что
Шатобриан в июле 1798 г. получил письмо от сестры Юлии, в котором описывались по¬
следние мгновения жизни их матери, отравленные мыслью о том, что сын ее — безбожник.
Когда было получено письмо, Юлии уже не было в живых. «Эти два голоса, исшедшие
из гроба, — говорит Шатобриан, — поразили меня. Я стал христианином, я заплакал
и уверовал». Далее Де-ла-Барт замечает: «Некоторые из современиков Шатобриана
и позднейших его критиков высказывали сомнение насчет искренности его обращения.
Решить такого рода вопрос очень трудно, он до сих пор остается открытым» (с. 132).
738

Е.Д. ХИРЪЯКОВА. ВОСПОМИНАНИЯ О ВСТРЕЧАХ С ПИСАТЕЛЯМИ
Россия
&
в мемуарах
6Синцы (др.-русск. синьцы) — бесы (название связано с символикой цвета, принад¬
лежащего к «тому свету»). Ср.: «...бес по древнерусскому представлению черного или
синего цвета, покрыт шерстью, крылат, с хвостом, с когтями на руках и ногах и имеет
вид какого-то фантастического животного со всеми животными отправлениями» (Ряза-
новский Ф. А. Демонология в древнерусской литературе. М., 1915. С. 46).
7 В «Мелочах архиерейской жизни» Лесков рассказывает о бывшем архидиаконе
о. Антонии и его комической удали; писатель признается, что этот богатырь дал ему
«много красок для лица, выведенного в “Соборянах” — диакона Ахиллы» (СС. Т. 6. С. 462).
Е. Д. Хирьякова. Воспоминания о встречах с писателями
Фрагменты воспоминаний Е. Д. Хирьяковой печатаются по: РГАЛИ. Ф. 536. On. 1.
Ед. хр. 37-39. Ранее были опубликованы А. Д. Романенко: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 460-468;
в настоящем издании использованы комментарии к этой публикации.
Ефросинья Дмитриевна Хирьякова (урожд. Косменко; 1859-1938) — фельдшерица, по¬
следовательница Л. Толстого, мемуаристка; жена журналиста и издательского работника
A.	М. Хирьякова. Знакомство ее с Лесковым состоялось в 1893 г. Хирьякова опубликовала
«Воспоминания и некоторые сведения о Дмитрии Андреевиче Лизогубе» (Звенья. М.,
1932. Т. 1. С. 482-499).
1	Надежда Модестовна и упоминаемая ниже Наталия Модестовна — сестры А. М. Хи¬
рьякова.
2	Ровеньки — село на Черниговщине.
3	См., например: Доброе дело: Сб. повестей и рассказов. Издание «Посредника» для
интеллигентных читателей. М., 1894. В этот сборник был включен рассказ Лескова «Под
Рождество обидели».
4	Путь-дорога: Научно-литературный сборник в пользу Общества для вспомоще¬
ствования нуждающимся переселенцам. СПб., 1893. Сборник был издан на средства
К. М. Сибирякова и включал стихотворения Вл. Ладыженского, И. Горбунова-Посадова,
B.	Лихачева, К. Бальмонта, Н. Минского, С. Дрожжина, Я. Полонского, А. Барыковой,
Д. Мережковского и др.; прозу А. Чехова, Н. Гарина, Н. Лейкина, П. Засодимского,
Н. Златовратского и др.
5	Удельное ведомство — государственное учреждение, с 1797 г. управлявшее иму¬
ществом императорской семьи. Здесь имеется в виду Департамент уделов, входивший
в Министерство императорского двора.
6	Ср.: «Казалось бы, что далекая от какой-либо “политики” фирма могла рассчиты¬
вать, что ее минует обычная литературная “чаша”. Случилось иначе. С первых же шагов
ее почему-то очень невзлюбили и началось преследование как со стороны цензуры, так
и со стороны администрации. Цензура запрещала самые невинные книжки. Администра¬
ция отбирала у книгонош даже пропущенные цензурой издания» (Хирьяков А. Двадцать
пять лет борьбы // Вестник Европы. 1909. № 12. С. 828).
7	См.: Хирьяков А. Главнейшие основы вегетарианства // Русская жизнь. 1892. № 198.
23 июля.
8	Ср. в письме А. М. Хирьякова к В. Г. Черткову от 13 января 1893 г.: «Из моего
прошлого письма ты знаешь о неудовольствии Чехова, теперь же, когда я передал ему
739

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
“Именины” и “Жену”, это неудовольствие возросло, и он сказал, что ничего никогда боль¬
ше не даст для “Посредника” <...> Потом опять пофыркал на чересчур большой формат
издания и сказал, что это все равно, что выпускать писателя без брюк, не присылая ему
корректуры» (РГАЛИ. Ф. 552. On. 1. Ед. хр. 2740. Л. 40-42). Впоследствии Чехов уступил
просьбам И. И. Горбунова-Посадова и разрешил выпустить «Палату № 6» в «Посреднике».
Переписку Чехова и Черткова по поводу печатания «Палаты № 6» с комментариями см.:
А. П. Чехов и издательство «Посредник». М.; СПб., 2014. С. 42-60.
9	Имеется в виду А. С. Лесков.
10	Е. С. Бубнова умерла в 1901 г.
11	О. В. Лескова с 1878 г. находилась в психиатрической больнице св. Николая
в Петербурге.
12	В «Русском вестнике» печатался роман «На ножах» (1870. № 10-12; 1871. № 1-8,
10); роман «Некуда» был помещен в «Библиотеке для чтения» (1864. № 1-5, 7, 8, 10-12).
13	Н. Н. Ге-младший состоял в гражданском браке с крестьянкой А. И. Слюсаревой
(Слюсаренко?).
14	Прасковья Николаевна Ге (1878-1959) после отъезда отца в Швейцарию (1901)
осталась в Алуште; автор воспоминаний «Страницы прошлого» (Крым. 1958. № 17).
Иван Николаевич Ге (1890-1916) жил в Швейцарии, был призван во французскую армию,
убит в бою. Николай Николаевич Ге (1891-1915) умер от туберкулеза в Черниговском
богоугодном заведении.
15	Князь Д. А. Хилков и Ц. В. Винер не состояли в церковном браке и не крестили
детей; мать Хилкова Ю. П. Хилкова добилась у Александра III распоряжения передать
ей детей сына для усыновления, крещения и воспитания (она желала передать внукам
княжеское имя и наследство). Хлопоты родителей о возвращении им детей (сына Бориса
и дочери Ольги) успеха не имели.
16	В 1892 г. Хилков был сослан на Кавказ. Поводом к высылке послужил следующий
его поступок: когда харьковский архиерей Амвросий разослал по епархии брошюру «Про¬
клятый штундист», Хилков под каждым обличительным куплетом брошюры подписал
опровержение словами Христа или апостола, проставил главу и стих и послал архиерею.
См.: Мазур В. А. Хождение по мукам князя Дмитрия Александровича Хилкова // Известия
Уральского государственного университета. 2000. № 15. С. 75-95.
17	В 1885 г. князь Хилков продал свою землю крестьянам по цене 25 рублей за десятину
(при средней цене 400 рублей за десятину). Себе он оставил небольшой участок и стал
жить за счет земледельческого труда.
18	В письме к Л. Толстому (15 декабря 1893 г.) Лесков признавался: «Происшествием
с Хилковым удручен до изнеможения сил и не могу, да и не хочу, приходить в иное со¬
стояние, ибо это почитаю теперь за самое пристойное. Какие рассуждения при такой
скорби? Если все будет идти так, то лучше ни с кем не видаться, чем прилагать мученье
к мучению» (Переписка. С. 299).
19	Бирюков.
20	М. Н. Хирьяков умер 27 февраля 1894 г., и его наследникам пришлось покинуть
генеральскую квартиру.
21	Работу над этой книгой Толстой завершил в мае 1893 г. В России книга распростра¬
нялась подпольно в гектографированном и машинописном виде. В 1893 г. А. М. Хирьяков
привез в Меррекюль гектографированное издание Лескову. В письме к Толстому (28 июля
740

А.М. ХИРЬЯКОВ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
Россия мемуарах
1893 г.) Лесков заметил: «...сочинение Ваше мудро и прекрасно сделано. Надо жить так,
как у Вас сказано, а всякий понеси из этого сколько можешь <...>. Все то, что Вы дума¬
ете и выражаете в этом сочинении, — мне сродно по вере и по разумению, и я рад, что
Вы это сочинение написали и что оно теперь пошло в люди» (Переписка. С. 274-275).
22	Речь идет о зиме 1893-1894 гг.
23	В главе воспоминаний «Моя первая поездка в Канаду на “Lake Superior”» Хирьякова
пишет: «Как-то Лесков говорил мне, что он полюбил Меньшикова за то, что он научил
его своими статьями понимать Л.Н. Толстого. Теперь [с 1901 г., когда Меньшиков пере¬
шел в «Новое время»] Меньшиков стал постоянно писать против Л. Н-ча, не говоря уже
о революционерах и левых изданиях и т. п.» (ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 468).
24	Речь идет о рассказе «Зимний день» (Русская мысль. 1894. № 9), который был на¬
правлен против толстовцев.
25	Над строкой Хирьякова вписала: «Александр III умер, и на престол вступил
Николай И».
26	В рассказе после переработки сохранились рассуждения о «новом курсе», о том,
что «после дождичка бывает вёдро», а «известная благонадежность» «пригодится очень
скоро» (СС. Т. 9. С. 441). См.: Бухштаб Б. Я. Тайнопись позднего Лескова. (Рассказ «Зим¬
ний день») // Бухштаб Б. Я. Литературоведческие расследования. М., 1982. С. 142-162.
27	В. А. Серов работал над портретом Лескова в конце февраля — середине марта 1894 г.
28	Ср. письмо Веселитской к М. О. Меньшикову: «21 февраля. Сегодня меня разбу¬
дили в 6 часу, чтоб сказать, что Лесков скончался от паралича сердца. — Умер спокойно
и легко, — заснул, и когда я утром пришла, он лежал всё в той же спокойной позе. — Сын
был всю ночь у него, но момента смерти никто не уловил — ни крика, ни стона, ничего. —
Сын показывал мне его волю. — Просит у всех прощения и не оставить Вари. — Панихид
не будет по его завещанию. — (Думаю, что Макшеевы м. б. что-нибудь переменят, когда
появятся.) — Пока при нем только сын. — Варю послали к Макшеевым. — Я свезла
объявление] в “Нов[ое] время” и сказала Ругину. — Хоронить будут на Волковом —
когда — не знаю. Сняли фотографии. — Сын просил дать знать Хирьякову, но я не знаю
его адреса и думаю, что лучше это сделать вам. До свиданья. Завтра приеду, чтоб везти
Яшу в хор. Лидия Веселитская» (РГАЛИ. Ф. 2169. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 1-1 об.).
А. М. Хирьяков. Из воспоминаний
Печатается по: День. 1915. № 50. 21 февр.; было републиковано А.Д. Романенко в: ЛН.
Т. 101. Кн. 2. С. 446-447; в примечаниях использованы комментарии из этого издания.
Александр Модестович Хирьяков (1863-1940) — журналист, писатель, мемуарист. По¬
следователь Л. Толстого, сотрудник издательства «Посредник», Хирьяков познакомился
с Лесковым, очевидно, еще в 1886 г.; в 1893 г. он гостил у Лескова в Меррекюле. С сентября
1923 г. А.М. Хирьяков жил в эмиграции, где напечатал ряд мемуарных очерков, часть
которых включена в настоящее издание.
1В сохранившейся переписке Лескова с Толстым никаких «негодующих возражений»
не содержится — напротив, очень часты признания вроде следующего: «<...> я с Вами
уж слишком согласен <...>» (6 декабря 1890; Переписка. С. 224). Единственное серьезное
741

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
возражение находится в письме от 9 декабря 1892 г.: «В пользе гонений я с Вами не со¬
гласен, и Вы не докажете, что все гонения “ничего не могут произвести, кроме содействия
истинному просвещению” Это, к сожалению, не так, но если бы и так было, то все-таки
надо стараться унимать гонения, так как при этом люди жестоко страдают» (Переписка.
С.	263-264). Можно отметить и замечание Лескова о трактате Толстого «Христианство
и патриотизм»: «...чувствуются длинноты <...> это выписки из газет, которые очень
долги и не всегда оправдываются необходимостью» (письмо от 12 сентября 1894 г. —
Переписка. С. 316).
2	Начало стихотворения А. Фета (1857), положенного на музыку П.П. Булаховым
(романс «Крошка»). Взято Лесковым как эпиграф к рассказу «Импровизаторы»; в тексте
несколько раз встречается в виде «приходимая крошка», «приходимые красотки», «при-
ходимая бедная крошка», «приходимая краля».
3См.: Лесков Н. Импровизаторы // Книжки Недели. 1892. № 12.
А.	М. Хирьяков. И время надвинулось, и приходится жить. Н. С. Лесков
Печатается по: Руль (Берлин). 1925. № 1296. 8 марта. Было републиковано А. Д. Романенко:
ЛН.Т. 101. Кн. 2. С. 447-451.
1	Неточно цитируется стихотворение В. А. Жуковского «Воспоминание» (1821).
2	См. примеч. 1 к предшествующему очерку.
3В мае 1893 г. Толстой получил от редактора французского журнала «La revue des
revuees» две вырезки из французских газет: одну — с речью Э. Золя на банкете студен¬
ческого союза, другую — с письмом А. Дюма к редактору газеты «Gaulois». Оба текста
вошли в статью Толстого «Неделание» (Северный вестник. 1893. № 9). Золя призывал
молодежь к труду и позитивной науке, Дюма — к осуществлению завета «Любите друг
друга». Толстой выступил против Золя; сославшись на учение Лао Цзы, он утверждал,
что «люди избавились бы от всех бедствий личных и в особенности общественных,
<...> если бы они соблюдали неделание» (Толстой Л.Н. Поли. собр. соч.: В 90 т. М.,
1954. Т. 29. С 185).
4Ге.
5	Речь идет о газете «Русская жизнь», закрытой в январе 1895 г.
6	В книжном магазине служил Н.Ф. Зандрок. Николай Августович Зандер — учитель
музыки младших детей Толстого.
7	Не вполне точная цитата из драмы А. Н. Майкова «Три смерти» (1861).
А.	М. Хирьяков. Из далекого прошлого
Печатается по: Руль (Берлин). 1925. № 1386.26 июня. Ранее было републиковано А. Д. Ро¬
маненко: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 451-454.
Толстой работал над этим сочинением с июля 1890 г. по май 1893 г. Копии трактата
были посланы переводчикам в Париж, Бостон и Берлин. Французский перевод вышел
в Париже в октябре 1893 г. и был запрещен в России; в Германии в начале января 1894 г.
были напечатаны русское и немецкое издания; тогда же вышло и лондонское издание.
742

А.М. ХИРЬЯКОВ. ОТРЫВКИ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ. Н.С ЛЕСКОВ
Россия мемуарах
В 1896 г. трактат был напечатан М. К. Элпидиным в Женеве, а в 1898 и 1902 гг. Чертков
напечатал его за границей (в Англии). В России впервые был напечатан в 1906 г. в петер¬
бургском издании «Полное собрание сочинений, запрещенных русской цензурой, графа
Л. Н. Толстого». Т. Ы1; в 1907 г. книга была издана в Москве.
2	Вышла в С.-Петербурге в 1898 г. и с тех пор выдержала 20 изданий.
3	Г. С. Петров — автор популярных на рубеже XIX-XX вв. сочинений: «Школа
и жизнь», «По стопам Христа» (части I и II), «Братья-писатели», «К свету!», «Божьи
работники», «Апостолы трезвости», «Зерна добра» и другие. В 1900-1901 гг. был ре¬
дактором журнала «Друг трезвости», активно сотрудничал с газетой «Русское слово».
С 1 января 1906 г. Петров состоял редактором газеты «Правда Божия». В 1907 г. Г. С. Пет¬
ров избран депутатом 2-й Государственной думы по списку кадетской партии; в том
же году запрещен в служении и направлен на послушание в Череменецкий монастырь;
после снятия сана (1908) путешествовал по России с проповедью «христианского со¬
циализма». С 1920 г. в эмиграции. В 1923 г. им была закончена публицистическая книга
«Финляндия, страна белых лилий», которая была издана на сербском и болгарском
языках, а после смерти Петрова много раз переиздавалась на разных языках. В начале
июня 1925 г. Григорий Петров приехал во Францию, в клинику Maison de Sante под
Парижем; проведенная операция выявила у Петрова неизлечимую раковую опухоль;
18 июня, сразу после операции, он скончался. Тело Петрова было кремировано в Па¬
риже и прах отправлен в Сербию — вдове, Зинаиде Ивановне, которая жила в Панчеве
(рядом с Белградом).
А. М. Хирьяков. Отрывки из воспоминаний. Н. С. Лесков
Печатается по: За свободу (Варшава). 1929. № 306. 17 нояб.
1	Речь идет о 1893 г.
2	Имеется в виду сборник «Путь-дорога» (1893).
3	Имеются в виду дела по издательству «Посредник».
4	Имеется в виду «Сказание о Федоре-христианине и о его друге Абраме-жидо-
вине».
5	«Сеть веры» (1521) Петра Хельчицкого была издана в России в 1905 г. «Посред¬
ником». Фрагмент из этой книги включен Толстым в «Круг чтения». О Хельчицком
Толстой писал в трактате «Царство Божие внутри вас» (Толстой Л. Н. Поли. собр. соч.:
В 90 т. М., 1957. Т. 28. С. 16-18) и в «Круге чтения»: «Хельчицкий <...> показывает то, что
жизнь людей, считающих себя христианами, не христианская; что христианин не может
пользоваться властью, не может владеть землями или рабами, не может роскошничать,
не может жить распутной жизнью, не может казнить, не может, главное, убивать и во¬
евать. <...> Он показывает, что соединение христианства с государством — то, которое
совершилось теперь, — погубило, уничтожило христианство, но что должно быть на¬
оборот: христианство, соединясь с государством, должно уничтожить государство. <...>
отсутствие государственной власти не только не уничтожает порядка в жизни людей,
но уничтожает беспорядок и зло, от которого страдают люди» (Толстой Л. Я. Поли. собр.
соч.: В 90 т. М., 1957. Т. 42. С. 47-48).
743

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
6	См.: «Предисловие к английской биографии Гаррисона, составленной В. Г. Черт¬
ковым и Ф. Хода» (Толстой Л. Н. Поли. собр. соч.: В 90 т. М.; Л., 1936. Т. 36. С. 95-99),
а также статью Толстого «Гаррисон и его “Провозглашение”» для «Круга чтения» (Там
же. X 42. С 344-346).
7Толстой цитировал работы Балу в «Царстве Божием...» и включил одну из них
(«Непротивление злу насилием») в «Круг чтения».
8Ср.: «Мне решительно его поза рожи очень нравится, и я полюбил его за его не¬
винность <...>» («Заячий ремиз»).
А. М. Хирьяков. Дедушка Ге
Печатается по: Руль (Берлин). 1931. № 3195. 3 июня. С. 2. Републиковано А. Д. Романенко
в: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 456-458.
1	См.: Л. Н. Толстой и Н. Н. Ге. Переписка / Вступ. статья и примеч. С. П. Яремича.
М.; Л., 1930.
В.	А. Никифоров-Волгин. Встречи с знаменитостями в Нарва-Иоезу
Печатается по: Вести дня (Ревель). 1935. № 156. 5 июля.
Никифоров Василий Акимович (псевдоним Волгин; 1900-1941) — писатель, сотруд¬
ник русскоязычных газет и журналов независимой Эстонии. После присоединения
Эстонии к СССР был арестован, а в декабре 1941 г. расстрелян. Реабилитирован в 1991 г.
‘По-видимому, имеется в виду рассказ «Загон» (Книжки Недели. 1893. Кн. 9),
в VII разделе которого описан Ефим Дмитриевич Волков. Рассказ «Загон» Никифоров-
Волгин цитирует в другой своей заметке — «Н. С. Лесков о Мерекюле» (Вести дня. 1934.
№ 166. 19 июля).
2	См. о нем очерк А. М. Хирьякова «Из далекого прошлого» в настоящем издании.
А. А. Плещеев. Виденное и слышанное
Фрагменты мемуарных заметок А. А. Плещеева «Виденное и слышанное» печатаются по:
Возрождение (Париж). 1936. № 4026, 4052. 12 июня, 14 нояб.
Александр Алексеевич Плещеев (1858-1944) — журналист, драматург, мемуарист; сын
поэта и прозаика А. Н. Плещеева. Начинал как театральный актер, но в конце 1870-х стал
театральным критиком и драматургом, издавал еженедельники «Театральный мирок»
(1884-1886) и «Петербургский дневник театрала» (1903-1905).
1 Возможно, речь идет об очередной публикации М. И. Пыляева из цикла «Петербург¬
ская старина» (НВ. 1891. № 5557. 19 авг.), где среди прочего говорилось о «чудачествах
Львова», о Петре Григорьевиче Демидове и «его странностях». Фельетоны М. И. Пыляева
о чудаках, впоследствии составившие книгу «Замечательные чудаки и оригиналы» (СПб.,
1898), печатались в НВ в 1896-1898 гг.
744

П.Б. СТРУВЕ. Н. С. ЛЕСКОВ (НЕСКОЛЬКО ЧЕРТ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ)
Россия
в мемуарах
2	«Крестовский сад» — увеселительное заведение (1870-1917) на Крестовском острове
с трактирами, кафешантаном и т. п.
3	Ресторан был открыт около 1885 г. предпринимателем Ф. О. Лейнером на Невском
проспекте, 18; после кончины Лейнера владелицей ресторана стала его вдова В. Лейнер.
П. Б. Струве. Н. С. Лесков (Несколько черт из воспоминаний)
Печатается по: Россия и славянство (Париж). 1930. № 83. 29 июня. Воспоминания были
републикованы М.Д. Эльзоном: Русская литература. 1992. № 3. С. 97-99.
Петр Бернгардович Струве (1870-1944) — экономист, философ, публицист, политический
деятель. В период, о котором идет речь в его воспоминаниях о Лескове, он был социал-
демократом, студентом Петербургского университета. Через год после публикации этого
мемуарного очерка в Белграде на собрании, посвященном столетию со дня рождения
Лескова, Струве произнес речь, напечатанную под названием «Мастер мистического
анекдота» (Россия и славянство. 1931. № 124. 11 апр.).
1	Добролюбов в статье «Деревенская жизнь помещика в старые годы» (1858) писал: «Как
бы то ни было, в последние два года С. Т. Аксаков, по признанию всех своих поклонников,
занял бесспорно первое место в ряду русских писателей. <...> литературная деятельность
г. Аксакова так чиста и благородна, что критике остается с радостью принять общий
приговор публики» (Добролюбов Н. А. Литературная критика: В 2 т. Л., 1984. Т. 1. С. 214).
2	Квартира и книжный склад А. М. Калмыковой с января 1890 г. помещались по адре¬
су: Литейный, 60. См.: Люблинский С. Б. Подвижники книги. М., 1988. С. 48.
3	См. мемуарный очерк Н. А. Макшеевой «Памяти Н. С. Лескова» в настоящем
издании.
4	А. С. Суворин писал: «Длинный стол, накрытый белым, стоял наискосок от угла.
Влево от стола, к стене, я увидел четырех женщин, сидевших на коленях и корточках
на соломе, постланной на полу, они быстро возились с чем-то белым, пошлепывая по нем,
поливая на него воду и вытирая. Это белое ворочалось, глухо стучало по полу чем-то
и шуршало по соломе. Женщины так быстро и грубо обращались с этим белым, точно
воры, спешившие поскорее собрать награбленное и убежать. Я решительно не понимал,
что это такое, и приглядывался. Вдруг белое поднялось и село, и на белом висела голова,
лицом вниз. — Держи ему руки! — сказала женщина. — Давай рубашку!.. И у повисшей
головы вытянулись руки, и все тело закланялось то назад, то вперед...
Это было тело Достоевского. Его обмывали на соломе, вытирали и обряжали на этот
длинный стол» (Суворин А. Тень Достоевского II НВ. 1894. № 6766. 30 дек.).
Л. Я. Гуревич. Из дневника журналиста
Печатается по: Северный вестник. 1895. № 4. С. 64-68. Подп.: Л. Г.
Любовь Яковлевна Гуревич (1866-1940) — литературный и театральный критик, про¬
заик, переводчик. С 1891-го по 1898 г. Гуревич — издательница и редактор журнала
«Северный вестник», в котором с 1892 г. сотрудничал Лесков. Тогда же, по-видимому,
745

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
завязалось знакомство и началась переписка (письма Лескова к Гуревич опубликованы
B.	А. Тунимановым: Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1980. Л., 1981.
C.	94-106). Об обращении к Лескову Гуревич позже писала: «Затем мы обратились к Лес¬
кову. В то время с него уже была до некоторой степени снята опала передовых журналов,
вызванная его неприятными романами за подписью Стебницкий, с издевательством над
молодежью 60-х годов. Но тяжелый характером, больной и остро самолюбивый, со столь
же сильным и ярким, сколь пристрастным и ядовитым умом, он жил в отдалении от
всяких литературных центров, признав для себя на старости лет один только великий
авторитет — Льва Толстого, нравственному учению которого он пытался следовать при
непрерывном протесте своего бурливого, непокорного темперамента. Обращение моло¬
дой редакции, разделявшей в основе его отношение к Толстому и глубоко чтившей его
собственный великолепный талант, тронуло его. Он расположился к журналу, признал
правильною занятую им литературную позицию, обещал свою помощь словом и делом
и, хотя в то время писал уже очень мало, дал нам в ближайшие годы несколько своих
вещей, частью публицистического, частью художественного характера. Он же ободрил
меня к скорейшему посещению Толстого и, узнав, что гр. С. А. Толстая в детстве была
знакома с моей матерью, летом 1892 года написал ей письмо, рекомендуя ей пригласить
меня во время моего пребывания в деревне, в Тульской губернии, в Ясную Поляну. Я по¬
лучила от нее это приглашение и в конце августа 1892 года поехала к Толстым и прожила
у них целую неделю!» (Гуревич Л. История «Северного вестника» // Русская литература
XX века. 1890-1910. М., 2004. С. 147-148). К Гуревич Лесков относился с неизменной при¬
язнью: «Что касается г-жи Гуревич, — писал он Фаресову 7 июля 1893 г., — мне всегда
хочется говорить о ней с уважением: она умная, оч[ень] много и вполне основательно
училась и предана не пустякам, а благородному делу, с которым трудно оборачиваться.
Если она и не удержит своего издания, — все-таки она достойна почтения. Девушек
с таким настроением не много на свете» (СС. Т. 11. С. 550). В письме к Гуревич от 7 июля
1936 г. А. Н. Лесков писал: «Никто лучше Вас не постиг и не очеркнул Лескова в нашей
литературе из знавших его лично, не говоря уже об остальных» (РГАЛИ. Ф. 131. Оп. 2.
Ед. хр. 225. Л. 7).
1	Л. Л. Толстой.
2	Ср.: «Когда кто-нибудь из позднейших посетителей Лескова, вглядываясь в его
ранние фотографии, говорил: “Однако, Николай Семенович, какой же вы, должно быть...
были... в молодости!..” — “Ууу!.. Аггел!., аггел!..” — нервно переведя плечами и коротким
движением руки как бы отметая от себя какой-то ярко ощущаемый и даже устрашающий
образ» (АНЛ. Т. 1. С. 100). Ср.: «Однажды Лесков, удовлетворяя моей просьбе показать
портрет Артура Бенни, принес из своей интимной комнаты фотографическую карточ¬
ку, на которой товарищ его молодости изображен вместе с ним самим. Лицо молодого
Лескова, с плотными чертами и острым взглядом, сразу затмило в моем впечатлении
более нежный облик юного прогрессиста. “Однако, какой вы были!” — невольно вос¬
кликнул я. “У-у! Настоящим аггелом был!” — с глухим, нервным смехом отозвался
Лесков, переживая восставший образ бурной молодости» (Волынский А. Н. С. Лесков //
Северный вестник. 1897. № 3. С. 272). А. Н. Лесков признавался в письме к Л. Я. Гуревич:
«Я лично более страшного человека среди людей его уровня ума и таланта не могу себе
нарисовать. Ни Достоевский, ни Салтыков — ничто сравнительно. Припомните хотя бы
746

З.Н. ГИППИУС. ДАЛЕКАЯ ЕДИНСТВЕННАЯ ВСТРЕЧА
Россия мемуарах
отношение первого к весьма малоблагополучному пасынку Исаеву, или к вдове брата!
Случилось и А[нне] Гр[игорьевне Достоевской] убегать и ночевать у знакомых, но куда
же все это годится рядом с ‘аггелом”! Болезненность? Наследственность? Первая исклю¬
чается. Вторая не передалась однако никому другому во всем родстве. Да и мать, в духе
времени, была далеко не оправданием тому, что являл собою, и притом единственно, ее
первенец. Полное отсутствие какой-либо над собой работы, при неизменном во всем
самооправдании. И с этим всем учительствовали! Какой страх, какая жуть!» (РГАЛИ.
Ф. 131. Оп. 2. Ед. хр. 225. Л. 27 об.).
3. Н. Гиппиус. Далекая единственная встреча
Печатается по: Сегодня. 1931. 15 марта. Ранее было републиковано А. Д. Романенко: Во¬
просы литературы. 1993. Вып. 3. С. 370-372.
Зинаида Николаевна Гиппиус (1869-1945) — поэтесса, прозаик, литературный критик
и публицист.
1	Возможно, Гиппиус имеет в виду баронессу Варвару Ивановну Икскуль фон Гиль¬
дебранд (1850-1928) — меценатку, связанную дружескими узами с Мережковскими. В ее
салоне во второй половине 1880-х и в 1890-х гг. встречались многие знаменитости. Правда,
баронесса писала романы, но по-французски, которые публиковались во Франции (лишь
один из них был переведен на русский: На туманном севере // Северный вестник. 1886.
№ 1-4; подп.: Руслан), много переводила (см. о ней: Бокова В. Баронесса Икскуль // Лица:
Биографический альманах. М.; СПб., 1994. С. 95-123). Но Гиппиус, которая посещала ее
салон с 1889 г., могла и не знать об этих публикациях, напечатанных под псевдонимом.
Гиппиус так характеризовала баронессу Икскуль: «В этой прелестной светской женщине
кипела особая сила жизни, деятельная и пытливая. Все, что так или иначе выделялось,
всплывало на поверхность общего, — мгновенно заинтересовывало ее, будь то явление
или человек. Не успокоится, пока не увидит собственными глазами, не прикоснется,
как-то по-своему не разберется. <...> Она обладала исключительной уравновешенностью
и громадным запасом здравого смысла. Всех “пытала” и ко всем, в сущности, оставалась
ровна. Но чутье к значительности — даже не человека, а его успеха — было у нее изу¬
мительное» (Гиппиус 3. Живые лица. М., 2002. С. 70-71).
2Ср: «Никогда Плещеев не говорил ни о Полонском, ни о Майкове. И вот я, пригляды¬
ваясь к петербургской жизни, делаю открытие: существует какая-то черта, разделяющая
литературных людей, литературных стариков, да и всех вообще, пожалуй. Есть, оказыва¬
ется, “либералы”, как Плещеев, Вейнберг, Семевский, и затем другие, не либералы или ме¬
нее либералы. Самым худшим считался еще неизвестный мне старик Суворин, редактор
“Нового времени”. Газету все читают, а писать в ней “нельзя”» (Гиппиус 3. Живые лица. М.,
2002. С. 165). В хрестоматии Н. В. Гербеля «Русские поэты в биографиях и образцах» (СПб.,
1873) помещено 8 стихотворений А. Н. Плещеева и 10 стихотворений Я.П. Полонского.
Однако Гиппиус не вполне права; см., например, в письме Полонского к Плещееву от
24 ноября 1885 г.: «Вы никогда не отрицали искусства, не были моим недоброжелателем.
Мы могли бы сделать больше — но и за то, что время нас не сокрушило, — слава Богу».
И подписано письмо: «Старый товарищ по перу» (РГБ. Ф. 359. К. 8228. Ед. хр. 62. Л. 1).
747

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
3Ср. письмо Лескова к Л. Толстому от 2 ноября 1893 г.: «За день до юбилея Григорови¬
ча сюда приезжал из Москвы Гольцев и был у меня прямо с поезда и планировал посетить
того и другого и возгласить здравицу “кавалеру”; но я его более уже не увидал, так как
ночью прилетели к нему ангелы и умчали душу его обратно в Москву, и так все, что он
придумал сказать дорогому имениннику, осталось в нем...» (Переписка. С. 293-294).
Юбилей Григоровича (пятидесятилетие литературной деятельности) отмечался в Обще¬
стве поощрения художеств 31 октября 1893 г.
4	Имеются в виду пародии Вл. Соловьева, включенные в его статью «Еще о симво¬
листах» (Вестник Европы. 1895. № 10. С. 847-851).
5	Вероятно, речь идет о стихотворной драме Соловьева «Дворянский бунт», на¬
писанной совместно с Э. Л. Радловым и С. Н. Трубецким и впервые напечатанной (под
заглавием «Дворянский заем. Современная гражданская феерия, в трех помещениях
дворянского банка. Сцена первая и вторая») в кн.: Стасюлевич и его современники в их
переписке. М., 1913. Т. 5. С. 356-360. В ней действует князь В. П. Мещерский и имеются
намеки на его гомосексуальные наклонности. Капитон в этой поэме не упоминается, но из
облака «показывается фигура капитана Борозды» (Бороздны) — персонажа пушкинской
эпиграммы; в 1822 г. капитан был судим за распространение в своей роте мужеложства.
6	«“Благоухание седин” — не теперешнее, а именно тогдашнее мое выражение» (Гип¬
пиус 3. Живые лица. М., 2002. С. 163).
7	А. Л. Волынский начал печататься в «Северном вестнике» в 1889 г.; до этого пу¬
бликовался в русско-еврейских изданиях: газете «Рассвет» и журнале «Восход». Первую
заметку о Лескове, посвященную «Сказанию о Федоре-христианине и о друге его Абраме-
жидовине», Волынский напечатал в «Недельной хронике “Восхода”» (1887. № 4. 25 янв.
С. 115-119); о повести «Полунощники» Волынский отозвался в «Северном вестнике»
(1892. № 1), после чего Лесков написал ему первое письмо. «Открытием» Лескова Гиппиус,
по-видимому, называет книгу Волынского «Н. С. Лесков», напечатанную в «Северном
вестнике» (1897. № 1-5; отд. изд. — СПб., 1898).
К. Д. Бальмонт. Издатель у Лескова
Печатается по: Ежемесячные сочинения. 1903. № 2. С. 105-106.
Константин Дмитриевич Бальмонт (1867-1942) — поэт.
1	Лестовка — древнерусский и старообрядческий тип четок.
2	Имеется в виду, скорее всего, К. П. Победоносцев.
Ф. Ф. Фидлер. Н. С. Лесков
Печатается по: Новое слово. 1914. № 8. Отд. VII. Стб. 33-36.
Федор Федорович Фидлер (1859-1917) — педагог, переводчик с русского на немецкий,
коллекционер. В течение многих лет вел дневник (см.: Фидлер Ф. Ф. Из мира литерато¬
ров: характеры и суждения / Изд. подгот. К. М. Азадовский. М., 2008), послуживший
основой для ряда мемуарных очерков, в том числе и включенных в настоящее издание
воспоминаний о Лескове.
748

Ф.Ф. ФИДЛЕР.Н. С. ЛЕСКОВ
Россия
35
в мемуарах
1	Письмо Д. А. Хилкова к Толстому (от 1 августа 1890 г.) о встрече с Иоанном Крон¬
штадтским 31 июля 1890 г. напечатано (с ошибочной датировкой) в: Летописи Государ¬
ственного литературного музея. М., 1938. Кн. 2. С. 114-117. Ответ Толстого — в письме
от 3 августа (Поли. собр. соч. М., 1953. Т. 65. С. 134-135).
2	псевдоним, принятое наименование (фр.).
3Этот эпизод сходным образом описан в дневнике Фидлера (запись от 19 ноября
1890 г.) (см.: Фидлер Ф. Ф. Указ. соч. С. 77); «Царь Доброхот» был опубликован (под за¬
главием «Час воли Божией») в «Русском обозрении» (1890. № 11).
4	См. воспоминания И. И. Ясинского в настоящем издании.
5См. о коллекции Случевского: «...кабинет, заполненный разного рода диковин¬
ками: оружием, монетами, минералами, старыми гравюрами, мебелью в стиле рококо,
статуэтками, одеждой инородцев и прочими редкостями»; «Он познакомил меня со сво¬
им музейным собранием и показал древнейшие языческие и христианские изваяния,
осколок с “Русалки”, кусок стекла от окна разбитой кареты, в которой находился Алек¬
сандр II в момент покушения, замок и ключ, которые настолько расплавились во время
страшного пожара, бушевавшего здесь в 1862 году, что превратились в единый слиток,
и другие подобные диковины» (Фидлер Ф. Ф. Указ. соч. С. 66, 160). Судьба коллекции
поэта неизвестна.
6	Правильно — Путька.
7	Сходную запись Фидлер сделал в дневнике (16 июля 1908 г.) (Фидлер Ф. Ф. Указ,
соч. С. 490).
8	Der Russishe Parnass: Anthologie russischer Lyriker von Friedrich Fiedler. Dresden;
Leipzig, 1889.
9	Третье издание «Толкового словаря» В. И. Даля (В 4 т. СПб., 1903-1909) вышло под
редакцией И. А. Бодуэна де Куртенэ и было значительно дополнено.
10	Ср. запись в дневнике М. Меньшикова: «О Лескове: лет 7-8 т[ому] н[азад] он страш¬
но пьянствовал] и разврати[ичал], отчего и жаба. Возвращ[ался] дом[ой] ночью с Атавой,
вчетвером, и так и рушился на пол. Готовил ванну, всегда очень пьян[ый], одн[ажды]
чуть не сварили в ванн[е], откр[ыв] горяч[ий] кран. Начинали пить с дорогих вин, потом
наливки, настойки и всё прикончит. До денег был жаден сташно. Вечер [ом] придешь —
чай; просишь — пошлите, Н. С., хоть за ветчиной. Роется, роется в кош[ельке] — у меня
нет мелочи. Позвольте], я пошлю. Он и рад. Принесут ветч[ины], ростб[ифа] — схожу
на кухню, приготовлю, он блаженств[ует]. Делал так много. Бертенсон гов[орил], что он
мог бы совсем вылеч[иться] от грудн[ой] ж[абы], если бы как Григорович] поех[ал] за
границу. Жадн[ость] одолела» (Центральный московский архив-музей личных собраний.
Ф. 202. Ед. хр. 33. Л. 1 об.).
11	Этот визит к Лескову Фидлер схожим образом описал в дневнике (запись от
25 апреля 1892 г.) (Фидлер Ф. Ф. Указ. соч. С. 94-95).
12	Ср. в дневнике Фидлера (27 июля 1903 г.): «Про Тюфяеву-Пешкову, у которой было
много мужчин, Лесков говорил, что она — триптих <...>» (Там же. С. 359).
13Лесков писал А. В. Жиркевичу 7января 1895 г. о В. Л. Величко: «...человек оч[ень]
способный и удивительный в том отношении, что он может быть искрен многосторонне.
Я оч[ень] люблю его дарование и очень не люблю его разносторонность в симпатиях, —
что мне непонятно и неприятно» (Русская литература. 1963. № 4. С. 204). А в письме
В. А. Гольцеву от 12 января 1888 г. Лесков просил за своего «молодого приятеля»: «Он
749

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
мне очень мил по сердцу и мне приятно за него просить хорошего человека. Величко
пишет стихи, и его стихи печатают в “Иллюстрации”, в “Нов[ом] времени”, в “Вестнике
Европы” и в “Ниве”, но ему, как молодому человеку, хочется ширшей известности перед
публикою, а для того он желал бы иметь место на листках “Р[усской] мысли” Посылаю
Вам при этом четыре стихотворения Величко. Окажите дружбу — прочтите их сейчас
же и что Вам подойдет, то оставьте, а что не годится, то суньте в конверт и надпишите
на мое имя. Вы меня очень обяжете, исполнив эту мою покорную к Вам просьбу» (РГБ.
Ф. 77. Карт. 4. Ед. хр. 63. Л. 1). В № 6 «Русской мысли» за 1888 г. было напечатано стихо¬
творение В. Величко «Ключ», в № 2 за 1889 г. — «Из Гафиза».
14	Имеется в виду очерк «Поповская чехарда и приходская прихоть» (ИВ. 1883.
№ 2. С. 263-293), в котором рассказывается о священнике, многократно по своей воле
оскверняющем алтарь.
15	Имеется в виду пункт 3 статьи 788 «Устава о службе по определению от прави¬
тельства»: начальник «имеет право отставить [чиновников] от должности по своему
усмотрению и без просьбы их. На такое распоряжение уволенные не могут жаловаться,
и все их жалобы, а также просьбы о возвращении к прежним должностям не должны
быть вовсе принимаемы к рассмотрению, но оставлены без всякого действия и движения»
(Свод законов Российской империи. СПб., 1857. Т. III. Ч. I).
16	Ср. в дневнике аналогичную запись за 27 июля 1903 г. (Фидпер Ф. Ф. Указ. соч.
С. 359-360).
17	Кто имеется в виду, установить не удалось.
18Ср. воспоминания А. Волынского: «...увидев меня после одного концерта, Лесков
стал жадно расспрашивать о моих впечатлениях и встречах. Я уронил невинное замечание,
что видел в публике одну известную в Петербурге даму. — Какая же она? — воскликнул
Лесков с оживившимися глазами. Я сделал отрывочное описание наружности этой не¬
знакомой ему дамы: Довольно полная... — Ну! — нетерпеливо перебил Лесков. — Ры¬
жая. — Ну! — С зелеными кошачьими глазами. — По тучному телу Лескова пробежал
трепет угасающего сладострастия. — Брр!.. Я знал таких, — проговорил он и замолк.
Лицо его на мгновение помертвело, а глаза загорелись полубессмысленным огнем.
Через несколько минут он перевел разговор на другие предметы, но скрытое волнение
продолжало бродить, пока, наконец, он не излил его в рассуждении на тему, которая
вообще не переставала занимать его. Заговорив с обычным брюзжанием о некоторых
современных людях, проповедующих целомудрие, он коснулся вопроса о чувственности.
Было ясно, что эту сторону жизни он постиг со всею глубиною могучего темперамен¬
та. — Они вот говорят: чувственность! Это тоже — шутка сказать! Чувственность! А что
она такое? Тоже ведь она в нас. Что же с ней делать! Это загадка. Откуда она и зачем?..
Помню, что я ушел в тот вечер от Лескова, несколько взволнованный его отрывочными
восклицаниями. Думалось мне тогда, что этот человек, с исключительным талантом,
напрасно пытался вогнать свою жизнь в искусственную для него рамку современного
аскета и постника-вегетарианца. Возвышенные, славные на своем месте и при настоя¬
щем вдохновении, черты нравственного подвижничества казались напускными в этом
неугомонном характере, который — при трусливом отношении к общественному суду —
не проделал своего чертогона до конца. Мне думалось тогда, что две стихии, жившие
в душе Лескова: божественная тишина и демонские поползновения чувственности, то,
за что он сам называл себя аггелом, — могли бы создать из него обаятельного даже для
750

Е. И. БОРХСЕНИУС. МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О НИКОЛАЕ СЕМЕНОВИЧЕ ЛЕСКОВЕ
Россия
в мемуарах
толпы писателя, если бы он не поддавался так часто приступам болезненного самолюбия,
которое выливалось то в позировке, то в страхе перед общественным мнением» (Волын¬
ский А. Н. С. Лесков II Северный вестник. 1897. № 3. С. 272-273).
19	Это был венок от «Петербургской газеты» (см. в печатаемых в настоящем издании
фрагментах дневника С. И. Смирновой-Сазоновой).
Е. И. Борхсениус. Мои воспоминания о Николае Семеновиче Лескове
Печатается по автографу: РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 822. Ранее было опубликовано
А.Д. Романенко: В мире Лескова. М., 1983. С. 342-350. В примечаниях использованы
комментарии А. Д. Романенко, а также воспроизведена часть опубликованных им помет
А. Н. Лескова на копии воспоминаний Е. И. Борхсениус, хранящейся в Музее Н. С. Лес¬
кова в Орле.
Екатерина Иринеевна Борхсениус — жена доктора Н. Ф. Борхсениуса, лечившего Лескова;
переводчица. Борхсениусы жили неподалеку от Лескова (Фурштадтская ул„ д. 19, кв. 42).
Воспоминания были написаны по просьбе А. Н. Лескова (см.: АНЛ. Т. 2. С. 494), при
этом сам он определяет мемуары Е. И. Борхсениус как «очень смелые в импровизации,
смешении положений и фактов» (АНЛ. Т. 2. С. 376).
1В 1891 г. Лескову было 60 лет.
2Ср. в‘письме Лескова к С. И. Смирновой-Сазоновой от 28 ноября 1893 г.: «...я уже
4 года не ношу платья “европейского” покроя, а хожу в “озяме”, которого терпеть
не могу, — но он оставляет мне свободу вздоха» (ИРЛИ. Ф. 285. № 164. Л. 5).
3	Сейчас эту болезнь называют стенокардией.
4	Ср., например, в письме А. П. Чехова к Ал.П. Чехову (между 15 и 28 октября 1883 г.):
«Еду однажды с ним [Лесковым] ночью. Обращается ко мне полупьяный и спрашива¬
ет: — “Знаешь, кто я такой?” — “Знаю” — “Нет, не знаешь... Я мистик...” — “И это
знаю...” Таращит на меня свои старческие глаза и пророчествует: — “Ты умрешь раньше
своего брата”. — “Может быть”. — “Помазую тебя елеем, как Самуил помазал Давида...
Пиши”. Этот человек похож на изящного француза и в то же время на попа-расстригу»
(Чехов А. П. Поли. собр. соч. и писем. Письма. М., 1974. Т. 1. С. 88).
5	Ср., например, в письме к П. И. Вейнбергу от 11 мая 1890 г.: «Скажу одно, что “Со¬
боряне” уже трепаны и перетрепаны, и я не стал бы еще раз их трепать. При том же
Туберозов едва ли был в “природе”, — он не более как “плод моего воображения”» (ИРЛИ.
Ф. 62. Оп. 3. № 295. Л. 2. Машинописная копия). См. также в письме к П. К. Щебальскому
от 29 июля 1875 г.: «Скажу лишь одно, что прочитай я все, что теперь много по этому
предмету прочитал, и выслушай то, что услышал, — я не написал бы-“Соборян” так, как
они написаны, а это было бы мне неприятно» (СС. Т. 10. С. 412).
бСр. у А. Н. Лескова: «В этот знаменательный для него день [16 августа 1889 г.] он
узнал от кого-то на лестнице суворинской типографии о полученном распоряжении на¬
чальника Главного управления по делам печати Е. М. Феоктистова об аресте только что
отпечатанного шестого тома собрания сочинений. Тут же произошло нечто, признанное
им впоследствии первым припадком никогда не освобождавшего уже его тяжелого не¬
дуга — angina pectoris, по-русски — грудная, или сердечная, жаба» (АНЛ. Т. 2. С. 382).
751

КОММЕНТАРИИ
Россия
S5
в мемуарах
7	См., например: Буренин В. Цветы минувшего года // НВ. 1893. № 6050. 1 янв. (изо¬
бражен «кабинет Аввы Лицемерова»). «Фарисеем» Лесков назван в анонимной заметке
(НВ. 1884. № 3049. 24 авг. Раздел «Маленькая хроника»), содержащей возражения на его
заметку «Пустозвон Т. Питча о Тургеневе» в газете «Новости» (№ 232. 23 авг.).
8	Против слов «С этого года» А. Н. Лесков написал: «С 1889-го».
9	Помета А. Н. Лескова: «Не было такой».
10	Е. Е. Волков.
11	Единственное прижизненное собрание сочинений Лескова выпустил он сам (Т. 1-11.
СПб., 1889-1893; 12-й том был напечатан в 1896 г., после его смерти). А. Ф. Маркс в 1896 г.
купил права на сочинения Лескова у его наследников за 75 000 рублей и выпустил их
в 12 томах в 1897 г. и в 36 томах в 1902-1903 гг. (см.: Динерштейн Е.А. «Фабрикант»
читателей: А. Ф. Маркс. М., 1896. С. 135-136).
12Борхсениус ошибается. Портрет Лескова работы В. А. Серова экспонировался
на 23-й выставке Товарищества передвижных художественных выставок в Петербурге,
которая проходила с 17 февраля по 26 марта 1895 г. (см.: О-в. XXIII Передвижная вы¬
ставка // НВ. 1895. № 6820. 23 февр.).
13	Помета А. Н. Лескова: «Два раза».
14	Помета А. Н. Лескова: «Вздор».
15	Помета А. Н. Лескова: «Чистейший бред и выдумка». В своей книге о последней
ночи Лескова он пишет, что, оставшись на ночь на Фурштадтской, сидел в кабинете:
«Андрей Николаевич, — услыхал я за спиной сдержанный шепот мягко подошедшей
ко мне по ковру Леонилы Ивановны, — как-то очень тихо в спальне... Осторожно вой¬
дя в нее на несколько шагов, мы остановились. Сперва показалось, что по-прежнему
слышится “крепитационное” [характерное при пневмонии] дыхание отца. Но вслед вы¬
ступило леденящее сознание обманчивости первого представления: улавливалось одно
посапывание собачки. Сделав пять-шесть шагов, я опять стал: слишком страшно было
идти навстречу разрушавшей все сомнения правде. Но тут она как-то сама собою вдруг
раскрылась во всей своей беспощадности. Я подошел вплотную. Грудь не вздымалась.
Хорошо видимое в полусвете лицо было покойно, глаза закрыты, привычное и удобное
положение тела оставалось таким, каким оно было час назад, когда пришел сон, пере¬
шедший в “пробуждение ото сна жизни”» (АНЛ. Т. 2. С. 489).
16	Помета А. Н. Лескова: «Явилась в 11-12 дня 21-го».
17	Ср.: «Требует точной установки, что у Лескова, скончавшегося во сне, глаза, разу¬
меется, были закрыты, хотя и не до отказа плотно. Аппарат, поставленный на одном
с ними уровне, это неукоснительно запечатлел. Дозакрывать их не было решительно
никакой нужды. Написанные по моей просьбе воспоминания Е. И. Борхсениус, экземпляр
которых имеется в Пушкинском доме, а подлинник у меня, в данном случае совершенно
недостоверны» (АНЛ. Т. 2. С. 494).
18	Помета А. Н. Лескова: «Не было этого».
19	Помета А. Н. Лескова: «Была заботливая мать».
20	Помета А. Н. Лескова: «Чистая лжа».
21	Помета А. Н. Лескова: «Да, никто не мог предполагать такого наглого измышления,
хотя я знал эту даму».
22	Помета А. Н. Лескова: «Не приходя».
23	Помета А. Н. Лескова: «А оплачивал я. Замечательно!»
752

Б. В. ВАРНЕКЕ. ДВЕ ВСТРЕЧИ С Н. С. ЛЕСКОВЫМ
Россия
&
в мемуарах
Б. В. Варнеке. Две встречи с Н. С. Лесковым
Печатается по публикации А. Романенко (по рукописи из фондов Государственного музея
И. С. Тургенева в Орле): В мире Лескова. М., 1983. С. 337-340.
Борис Васильевич Варнеке (1874-1944) — историк античного и русского театра, мему¬
арист; профессор Казанского (1904-1910) и Новороссийского (Одесского) (1910-1941)
университетов. Он изучал творчество Лескова и переписывался с А. Н. Лесковым, ко¬
торому присылал затерянные в старых газетах и журналах публикации Лескова, а ино¬
гда — рукописи или корректуры ненапечатанных произведений (см.: ЛН. Т. 87. С. 92-96).
Сохранились письма Варнеке к С. П. Шестерикову, публикатору и комментатору
переписки Лескова с Л. Толстым (см.: Письма Толстого и к Толстому: Юбилейный сбор¬
ник. М.; Л., 1928. С. 60-189). В одном из них (1927) Варнеке писал: «Большое спасибо за
письма Н. С. Лескова]. Они очень интересны, но крайне неприятны: весь тон его писем
к Толстому, заискивающе сладенький, проникнут желанием “привязать свой утлый челн
к большому кораблю”. По своему редкому уму он должен был понимать всю фальшь по¬
ложения графа-пророка, роль которого была, пожалуй, глупее, чем “Пержана” [Иоанна
Кронштадтского]. Чего стоят постоянные поклоны дочкам графа, сущим дурехам. Фальшь
и “чтение сироткой под древами” нового творения графа. И рядом с этим сквозь строки
сугубая алчность, заставляющая отказаться [от участия] в бесплатных сборниках, а страх
одному выступить с протестом понуждает и здесь прикрыться броней графского имени.
Думаю, что корень всего припадания к графу — желание перед смертью себя чрез него
поставить выше» (РГАЛИ. Ф. 1633. Оп. 2. Ед. хр. 9. Л. 3).
1	Неточная цитата из поэмы Некрасова «Несчастные».
2	Выявить эту публикацию нам не удалось.
30 враждебном отношении Лескова к Т. Филиппову см.: АНЛ (по указ.).
4	Далее зачеркнуто: «Видно было сразу, что он болен».
5	«Изречение» {нем.) — сборник новелл (1881); в основу каждой новеллы положено
двустишие немецкого поэта эпохи барокко Фридриха фон Логау: «Как превратишь ты
белые лилии в красные розы? Поцелуй белоснежную Галатею: она, покраснев, улыбнется»
(.Келлер Г. Избранные новеллы. М.; Л„ 1934. С. 622).
В рукописи Варнеке «Воспоминания о писателях» упомянута другая книга Келлера:
«Позабавьтесь, пока тут буду возиться, — прохрипел он через комнату, а затем передал
мне взятую с полочки стола книжку с золотым обрезом: это оказались “Zuricher Novellen”
[«Цюрихские новеллы» (нем.)] Готфрида Келлера». Сердечно благодарим И. В. Тункину за
возможность ознакомиться с частью этих воспоминаний, посвященной Лескову.
6	В рукописи «Воспоминания о писателях» главка о Лескове заканчивается следу¬
ющими словами: «Выйдя на холодный простор улицы, я свободно вздохнул: и банная
температура квартиры, и противная сладость вина, и похотливость сатира, с какой полу¬
живой старик впивался в мясо своей служанки, — все одним общим итогом оставляло
осадок чего-то больного, затхлого. Хотелось пройтись, и я вышел на Невский, благо знал,
что в эти часы редакция пуста. На Невском с толпой вошел в Казанский собор, где шла
панихида об Александре III, про смерть которого только что было получено известие.
Отсюда заключаю, что у Лескова я был 20 октября 1894 г.
753

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
Смерть царя, его похороны, начало нового царствования принесли газетам столько
нового срочного материала, что среди анонимных заметок ближайших дней мне так
и не удалось разыскать ту статью Лескова, корректура которой привела меня к нему.
Очень возможно, что она так и не появилась, а в начале следующего года он умер,
и я больше его не видал».
Б. В. Варнеке. Растерянный Лесков
Печатается по: Посев: Одесса — Поволжью: Лит.-крит. и науч.-худож. альманах. Одесса,
1921. С. 83-86.
1	См.: Волынский А. Л. Н.С. Лесков // Северный вестник. 1897. № 1-5. Отд. изд.: Во¬
лынский А. Л. Н. С. Лесков. Критический очерк. СПб., 1898; То же. Пг., 1923.
2	См.: Полное собрание сочинений: В 12 т. СПб., 1897; Полное собрание сочинений:
В 36 т. СПб., 1902-1903.
3	Не ясно, что называет Варнеке «Письмом к Герцену».
4	См.: Н. Г. Чернышевский в его романе «Что делать?» // Северная пчела. 1863. № 142.
31 мая. Подп.: Николай Горохов.
5	См.: Городецкий Б. М. Систематический указатель содержания «Исторического
вестника» за 25 лет (1880-1904). СПб., 1908.
6	В издание Маркса (1903) не вошло более двух десятков публикаций Лескова в ИВ,
в том числе: «Анекдот об императоре Александре I» (1880. № 7); «Царская коронация»
(1881. № 6); «Благонамеренная бестактность» (1881. № 11); «Иродова работа» (1882. № 4);
«Церковные интриганы» (1882. № 5); «Синодальные персоны» (1882. № 11); «Поповская
чехарда» (1883. № 2); «Русские деятели в Остзейском крае» (1883. № 11); «Подмен ви¬
новных» (1885. № 2); «Как заступаться за литературных дам» (1885. № 4); «Геральдический
туман» (1886. № 6); «Загробный свидетель за женщин» (1886. № 11). В. Курлов в заметке
о полном собрании сочинений Н. С. Лескова в издании Маркса (Литературный вестник.
1904. Т. 7. С. 9-15) указал 85 пропущенных издателем произведений Лескова, опублико¬
ванных в периодике.
7	См.: Нива. 1917. № 34-37. Стб. 518-545.
8	См.: Измайлов А. А. «Оскорбленная Нетэта»: Ист. повесть Н. С. Лескова // Нев¬
ский альманах: Жертвам войны писатели и художники. Пг., 1917. Вып. 2. Из прошлого.
С.13-144.
9	Какие именно рукописи Лескова хранились у С. Н. Шубинского, установить не
удалось.
10	По-видимому, рукопись не сохранилась.
11	Письмо не сохранилось. Явный анахронизм: М. П. Соловьев был назначен членом
Совета Главного управления по делам печати и временно исполняющим должность
начальника Главного управления по делам печати в июне 1896 г., т. е. после смерти
П. А. Гайдебурова (1893) и Лескова.
12	Ср.: «...с января 1896 года я сперва брал у него [М. И. Писарева] на дому уроки худо¬
жественного чтения, а со следующей осени <.. .> Модест Иванович просил меня являться
на уроки с ними [ученицами] в качестве, как он говорил, “поддужного” — подавать им
754

Б В. ВАРНЕКЕ. РАСТЕРЯННЫЙ ЛЕСКОВ
Россия
S5
в мемуарах
реплики, когда они переходили к работе над драматическим материалом <...»> (Варне-
ке Б. Воспоминания о П. А. Стрепетовой // П. А. Стрепетова. Воспоминания и письма.
М.; Л., 1934. С. 472).
13	Слова из водосвятного молебна — «малого освящения воды», которое может осу¬
ществляться во всякое время; во время молебна поют дьякон и хор.
14	Иеромонах — монах в сане священника; крестовый иеромонах — тот, кто служит
при крестовой церкви — домовой церкви митрополита или епископа.
15	Во время молебна поют тропарь, в котором есть слова: «Ибо возглашает к вам
Господь, / как к равным ревностью Апостолам: / “Вот, Я дал вам власть над духами не¬
чистыми, / чтобы их изгонять, / и врачевать всякую болезнь и всякую немощь!”».
16	Рассказывая о ресторанах, в которых собирались литераторы, А. Н. Лесков писал:
«...выдвигается прославившийся “русской кухней” “Малый Ярославец” на фешенебельной
Большой Морской улице (ныне ул. Герцена). Здесь Всеволод Крестовский лично уловлял
в аквариуме наиболее достойного его внимания налима и непосредственно руководил его
сечением, дабы вспухшая от боли печень злосчастной рыбы приобрела особую нежность.
Эту “печень разгневанного налима” Лесков увековечил много лет спустя в рассказах “За¬
ячий ремиз” и “О книгодрательном бесе (Прохладные кровожадцы)”» (АНЛ. Т. 2. С. 236).
17	По-видимому, заглавие придумано Лесковым по образцу реально существовавших:
«Вертоград многоцветный» (Симеона Полоцкого), «Мысленный вертоград» (Иоганна
Гергарда); «Вертоград духовный» (Парфения) и др.
18Тюрик (тюрюк) — мешок, сумка (Даль); шептала — вяленые персики или абрикосы.
19	Вероятно, имеется в виду Аполлос Байбаков.
20	Шестопсалмие — часть утренней службы, состоящая из шести псалмов: 3, 37, 62,
87,102 и 142.
21	То есть прекратив.
22	То есть по договоренности.
23	Требник — богослужебная книга, содержащая описания Таинств (крещение, миро¬
помазание, причащение, покаяние и др.) и молитвословий.
24	Пс. 145: 3.
25	То есть хлопчатобумажной.
26	Среди орловских книготорговцев ни одного с этой фамилией не найдено.
27	Имеется в виду роман-трактат Ж.-Ж. Руссо «Эмиль, или О воспитании» (1762).
28	Имеется в виду сочинение О.Г. Мирабо «Опыт о деспотизме» (1776).
29	В Словаре русского языка XVIII в. (СПб., 2000. Вып. 11: Крепость — Льняной) слово
«кровожадцы» не зафиксировано.
30	Медон — здесь: юго-западный пригород Парижа на южном берегу Сены в депар¬
таменте О-де-Сен.
31	братство, равенство, свобода (фр.). В «Метафизике нравов» Кант осуждает убий¬
ство монарха, каким бы он ни был: «Обязанность народа — терпеть злоупотребления
верховной власти» (Кант И. Сочинения: В 8 т. М., 1994. Т. 6. С. 353). О революции он
писал: «Всего нельзя ожидать от внешней революции, которая бурно и насильно делает
свое весьма зависящее от случайных обстоятельств дело, в котором то, что однажды было
упущено при основании нового правления, будет, к общему сожалению, в течение столе¬
тий пребывать в прежнем состоянии, поскольку этого уже нельзя изменить по крайней
755

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
мере никак иначе, как только посредством новой (всегда опасной) революции <...>. Ибо
что касается революций, которые могут сократить это движение вперед, то они остаются
предоставленными провидению и не могут совершаться по плану и без нарушения сво¬
боды» (Кант И. Религия в пределах только разума // Там же. С. 131).
32	так (нем.).
33фухтель (нем. Fuchtel — шпага, палаш; удар) — плоская сторона клинка холодного
оружия.
3429 января 1928 г. А. Н. Лесков писал Варнеке: «...только благодаря Вам любителям
русской литературы и ценителям таланта Лескова привелось ознакомиться, хотя в вы¬
держках, с “книгодрательным бесом и прохладными] кровожадцами”, этим на редкость
характерным для Лескова “прикровенным” умовразумлением, насыщенным заставля¬
ющими жутко задуматься историческими противуположениями и облеченным в не¬
превзойденную никем, кажется, по яркости и духу времени и предмету повествования
приличествующую, язычность» (РГАЛИ. Ф. 1633. Оп. 3. Ед. хр. 17. Л. 1).
А. Алтаев. Вечер с известным писателем
Печатается по: Алтаев А. Памятные встречи. М.; Л., 1946. С. 177-179.
Маргарита Владимировна Ямщикова (урожд. Рокотова; псевдоним Ал. Алтаев; 1872-
1959) — детская писательница, мемуаристка. Печаталась она с 1889 г., причем уже
вторая ее публикация, сказка «Бабочка и солнце», была помещена в детском журнале
«Игрушечка» (1890. № 2), в котором она в дальнейшем много печаталась. К февралю
1890 г. Ямщикова «сделалась своим человеком» «в журнале и в квартире Александры
Николаевны Толиверовой», издательницы «Игрушечки» (Алтаев А. Памятные встречи.
С. 173). В мемуарный очерк Ямщиковой «Мои старые издатели» (Книга: исследова¬
ния и материалы. М., 1973. Сб. 26. С. 154-182) включены ее теплые воспоминания
о Толиверовой.
1	Имеется в виду В. Н. Вагнер; о нем см. в мемуарном очерке «Трагедия в “Игрушечке”»,
вошедшем в книгу «Памятные встречи».
2	В. С. Тюфяева, дочь А. Н. Пешковой-Толиверовой.
3	Знакомство Лескова с А.Н. Пешковой-Толиверовой относится к 1881 г. (см. ее вос¬
поминания в настоящем издании).
4	«Скоморох Памфалон» был опубликован в ИВ (1887. № 3, С. 481-526).
С.	С. Гусев. Мое знакомство с Н. С. Лесковым
Печатается по: ИВ. 1909. № 9. С. 933-938.
Сергей Сергеевич Гусев (1854-1922) — журналист и прозаик. Сотрудничал в про¬
винциальных газетах, а в 1891-1894 гг. был воскресным фельетонистом и редактором
литературного отдела петербургской газеты «Русская жизнь». Впоследствии собрал свои
наиболее значительные статьи и фельетоны в книге «Наши общественные дела и без¬
делье» (СПб., 1902).
756

С. С. ГУСЕВ. МОЕ ЗНАКОМСТВО С Н. С. ЛЕСКОВЫМ
Россия мемуарах
1	Письмо Гусева сохранилось в архиве Лескова:
«Милостивый государь Николай Семенович! Не могу сказать Вам, как тронуло меня
только что полученное письмо Ваше. Очень благодарю Вас. Три года работать для дела
и потом увидеть, как оно разваливается — тяжело, и я еще не могу разобраться в том,
что произошло. Сознаю только, что тут не я виноват. Впереди ничего не имею, кроме
предложения, сделанного мне вчера вечером от ред[акции] “Биржевых] ведомостей]”,
о которых я только что, на днях, писал по поводу их отзыва о писателе, может быть,
увлекавшемся, но честном и искреннем. Мне предложили писать воскр[есный] фельетон,
заявив, что сотрудник, на статье которого я остановился, более не участвует в газете и что
та самая статья была напечатана по недоразумению. Я не дал определенного ответа, хотя,
конечно, вопрос о заработке уже стоит передо мною с очень серьезным видом. За Ваше
предложение могу только благодарить Вас. Если скажете, что дело с “Рус[ской] мыс [лью]”
устроится, то ничего лучшего я и не хотел бы. Но как и что? Какого рода статьи мог бы
я давать? — Если бы Вы назначили мне день и час, когда я переговорил бы с Вами о под¬
робностях? Еще раз спасибо Вам, многоуважаемый Николай Семенович. Мне дорого Ваше
сочувствие, и много стало легче после Вашего теплого письма. Душевно преданный Вам
Сергей Гусев» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 227. Л. 1).
2	Имеется в виду повесть «Полунощники» (Вестник Европы. 1891. № 11,12).
Сохранилось письмо Лескова к В.М. Лаврову от 11 сентября: «Теперь здесь про¬
изошло расстройство в газете “Р [усекая] жизнь” Пороховщикова, где был один очень
способный и хорошо настроенный человек Сергей Сергеевич] Гусев, фельетонист,
писавший под псевдонимом] “Слово Глаголь” Повторяю, что он оч[енъ] даровит и че¬
ловек хорошего духа. Он отлично умеет писать “внутренние обозрения”; а я не знаю, как
обстоит у Вас этот отдел, но я посоветовал Гусеву написать и послать Вам фельетонный
очерк “петербургской жизни”, и думаю, что он сделает это оч[ень] читабельно и живо.
Вместе с тем я сказал ему, что я об этом Вам напишу, и он вчера от меня с тем уехал, на¬
мереваясь заготовить Вам письмо из П[етер]6урга, и разумеется без претензии, если оно
Вам не по душе. Пожалуйста, обратите на это внимание и мне доверьтесь только в том,
что это человек очень даровитый и что перо его приобрести выгодно. Остальное же
уделывайте все сами, как знаете. Связаться с ним, я думаю, можно и через меня, а можно
и прямо ему написать (Спб. Сергею Сергеевичу Гусеву, Вас. о-в Среди[ий] пр[оспект]
№ 32). А во всяком случае мне все-таки черкните: хорошо я сделал, “привлекая” его, или
это Вам ненужно? Я хотел хорошего» (РГБ. Ф. 77. К. 21. Ед. хр. 27. Л. 1).
4	Письмо не сохранилось.
5	Лесков не занимал этот пост, ранее он входил в состав Ученого комитета по из¬
данию книг для народа Министерства народного просвещения, но был уволен задолго
до 1894 г.
6	Имеется в виду книга А. Ф. Риттиха «Русский военный быт в действительности
и в мечтах» (СПб., 1893), но в справочнике Л.М. Добровольского «Запрещенная книга
в России. 1825-1904» (М., 1962) и в его же дополнениях к ней, опубликованных Н. Г. Пат¬
рушевой (Историко-библиографические исследования. СПб., 2000. Вып. 8. С. 168-183),
она не значится.
7	Лесков в 1867 г. просил ссуду у Литературного фонда и, получив отказ, резко от¬
клонил предложение о безвозвратном пособии (см.: АНЛ. Т. 1. С. 264-270).
757

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
Л. И. Веселитская. Письма Н. С. Лескова
Печатается по: Микулич В. Встречи с писателями. Л., 1929. С. 161-208. Впервые: Мику-
лич В. Письма Н. С. Лескова // Литературная мысль. Л., 1925. Т. 3. С. 262-301.
Лидия Ивановна Веселитская (псевдоним В. Микулич; 1857-1936) — прозаик, перевод¬
чица. Литературную известность получила после публикации повестей «Мимочка-не-
веста» (1883) и «Мимочка на водах» (1891). Веселитская занимала очень большое место
в жизни Лескова последних лет. Интенсивная переписка, не полностью и не вполне точно
представленная в ее мемуарном очерке, частые посещения квартиры писателя, поездка
летом 1893 и 1894 гг. в Меррекюль — все это свидетельствует о взаимном интересе автора
трилогии о Мимочке и ее нового знакомого.
Н. А. Макшеева писала: «Последние годы своей жизни Н. С. Лесков проводил
в большом одиночестве. Это был больной старик, страдающий припадками грудной
жабы и стоящий на пороге смерти. Но, несмотря на свои недуги, он продолжал жить
напряженною внутреннею жизнью, предавался чтению и работе и очень ценил общение
с людьми. Поэтому знакомство с выдающимся из ряда обыденных человеком было для
него праздником, событием: он мог развернуться перед новой личностью во всю ширь
своей яркой, даровитой натуры и черпать из нее в свою очередь новые мысли и суждения
о занимавших его вопросах, новый материал для дум.
Такою личностью явилась для него талантливая писательница Л. И. Веселитская,
псевдоним — Микулич. Лесков познакомился с нею в январе 1893 года, за два года до
своей смерти; он усмотрел в ней редкостного человека по запросам духа и глубине ума»
(Макшеева Н. Н. С. Лесков в последние годы своей жизни // Русская мысль. 1908. № 10.
Паг. 2. С. 172; эта статья Макшеевой состоит почти исключительно из цитат из писем
Лескова к Л. И. Веселитской, поэтому она не включена в настоящее издание). Лесков писал
Т. Л. Толстой 3 июня 1893 г.: «Веселитская не может не нравиться людям с благородными
вкусами, и, по моему мнению, в ней есть всё то, что Вы отмечаете и что говорит Л [ев]
Николаевич], — “она оригинальная и самобытная”. Она еще добрая, щедрая, смелая,
умная, талантливая, проницательная и “не дорожит деньгами”, и способна “переносить
осуждение и полное разорение и оспу”, и еще я уверен, что она смело встретит и самою
стужу» (ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 390).
1 Записки А. О. Смирновой, фальсифицированные ее дочерью О. Е. Смирновой, печа¬
тались в «Северном вестнике» в 1893 г. (№ 2-12) в переводе Л. И. Веселитской. Об истории
создания этих записок, их публикации и разоблачении подделки см.: Житомирская С. В.
А. О. Смирнова-Россет и ее мемуарное наследие // Смирнова-Россет А. О. Дневник. Вос¬
поминания. М., 1989. С. 579-631.
2Э.А. Веселитской и Н. О. Орловскому.
3	Ср.: «Говорят, что человеческое жилище всегда более или менее точно выражает
собою характер людей, которые в нем обитают. Едва ли нужно доказывать, что до из¬
вестной степени можно допустить справедливость этого замечания» (Лесков И. С. Некуда.
Ч. I. Гл. XXI).
4	Реминисценция из стихотворения в прозе И. С. Тургенева «Мы еще повоюем!».
5	Лесков посетил Ясную Поляну 25-26 января 1890 г.
758

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ. ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
6Ср.: «...они поймали великое множество рыб, и даже сеть у них прорывалась. <...>
Увидев это, Симон Петр припал к коленам Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! по¬
тому что я человек грешный. Ибо ужас объял его <...>» (Лк. 5: 6, 8-9).
7	Варе Долиной в начале 1893 г. было тринадцать лет.
8	Имеется в виду Вера Михайловна Макшеева (урожд. Бубнова) — падчерица Лескова.
9	Правильно: Протейкинский; ср.: «Приходится разъяснить Протейкинского, ко¬
торому некоторыми, например Веселитской, присваивалось нимало не заслуженное
им звание “брата милосердия”, будто бы “разгонявшего назойливых посетителей”
Лескова. Дягилевский отпрыск, что-то вроде двоюродного брата А. П. Философовой
и М. П. Корибут-Лунияк, он, очень молодым человеком, от них прижился и к нам. <...>
К лицу, сплошь покрытому багровыми угрями, венчавшемуся огромным горбатым ко¬
стистым носом, надо было привыкнуть. Нелепо оригинален был во всем. Лесков уверял,
что, окончив Петербургский университет, он всю жизнь не мог собраться взять оттуда
свой кандидатский диплом. Одинаково вероятно — нашлось ли у него время держать
кандидатские экзамены?
В семидесятых годах он был у нас своим человеком, от него не было тайн. Между
прочим, он готовил старшую меня на пять лет Веру в институт. Не было случая, что¬
бы он не опоздал на час-два к условленному времени урока. Девочка томилась и даже
плакала, досадуя, что сбивается весь дневной ее распорядок. <...> С годами отношение
к “Витеньке” приобрело суровый и даже недоверчивый характер. <...> В минуты раз¬
драженности Лесков говорил о “Протеке”: “Изболтался. Ни к какому делу не спосо¬
бен. За пятьдесят лет жизни своей не знал, что такое обязанность. Поэтому никогда
не держит своего слова. Скажи ему, что я умираю, и пошли его в аптеку — он по дороге
заговорится с встречным знакомым и опоздает. Скажет — придет завтра, придет через
неделю... Его помощь словами в горе и затруднениях очень дешева: слова не помогают,
а он садится пить чай и читать “Новое время”» (АНЛ. Т. 2. С. 28-29).
10	В квадратные скобки взяты опущенные Веселитской фрагменты писем Лескова
и восстановленные сокращения; наиболее важные неточности в цитировании отмечены
в комментарии.
11	Лесков высоко ценил две первые повести Веселитской о Мимочке; в это время
писательница работала над третьей — «Мимочка отравилась» (Вестник Европы. 1893.
№ 9,10).
12	У Лескова — «такого».
13	Мф. 6:21.
14	У Лескова — «не говорить».
15	У Лескова — «так много перемучился за литературу».
16	Реминисценция из стихотворения Пушкина «Пророк».
17	Ср. письмо Лескова к Т. Л. Толстой от 3 июня 1893 г.: «Веселитская не может
не нравиться людям с благородными вкусами, и, по моему мнению, в ней есть все то,
что Вы отмечаете и что говорит Л[ев] Николаевич, — “она оригинальная и самобытная”.
Она еще добрая, щедрая, смелая, умная, талантливая, проницательная и “не дорожит
деньгами”, и способна “переносить осуждение и полное разорение и оспу”, и еще
я уверен, что она смело встретит и самою стужу. Человек она редкостный и дорогой,
но у нее нет равнодушия к “славе”, в этом Вы ошибаетесь. Я говорю о ней за глаза,
759

КОММЕНТАРИИ
Россия
95
в мемуарах
понятно, то самое, что говорю и в глаза: она не только самолюбива, но она ужасно
самолюбива, так что это самолюбие иногда даже путает ее смысл. Я не почитаю это
за порок, п[отому] ч[то] самолюбие м[ожет] вести и к добру, но говорю об этом как
о свойстве ее характера. <...> Я ей говорю и не лгу, что я “ее боюсь”, п[отому] ч[то] она
чрезвычайно обидчива и п[отому] ч[то] я не решился бы ни в чем быть уверенным, что
она изберет и как она поступит. Всегда мне кажется и буд[ет] казаться, что из-за того,
чтобы не сделать как другие, она мож[ет] стать на сторону, на которой лучше не стоять»
(ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 390).
18	Имеется в виду «Исследование догматического богословия», вышедшее в Женеве
(часть I в 1891 г.) под заглавием (не авторским) «Критика догматического богословия».
19	Л. Л. Толстой вспоминал: «Лидия Ивановна Веселитская, — талантливая авторша
прелестных повестей — “Мимочка на водах” и других “Мимочек” которые я первый
в семье читал и которыми восхищался, — в первый раз приехала к нам, в Ясную Поляну,
после того, как я уже был с ней в переписке. — Во второй раз она приехала навестить
меня в Москве в начале января 1895 года, когда я заболел серьезно. — В моих отноше¬
ниях с ней, с первых же наших умственных и духовных соприкосновений, установилась
нежность, точно мы были близки друг другу уже давным-давно. — Она не была красива,
но полна тонкой привлекательности. Небольшая ростом, чистая и розовая, она больше
слушала и наблюдала, чем говорила. Все понимая, она страстно любила жизнь, но с ужа¬
сом и грустью смотрела на ее несуразность. — Она любила отца как романиста и ис¬
кателя правды, но прекрасно понимала его сумасбродство. Помню ее иногда стальной
холодный взгляд, когда, слушая его парадоксы, которыми он думал всех поразить, она
смотрела на него с оттенком неодобрения; к моей матери она всегда относилась с неиз¬
менной и даже экспансивной симпатией. — Веселитская была не только талантливой,
но и мудрой женщиной. Она никогда не курила и не пила вина, и не трогала ни кофе,
ни чая, вместо которых просила себе чашку горячей воды» (Толстой Л. Л. Опыт моей
жизни. М., 2014. С. 54).
20	Речь идет о Л. Л. Толстом.
21	Выражение, восходящее к заглавию комедии Шекспира «All’s well that ends well».
22	Письмо не сохранилось.
23	Имеется в виду М. Л. Толстая.
24«Евгений Онегин» (Гл. I. Строфа I). У Пушкина: «Вздыхать и думать про себя <...>».
25	Не ясно, о каком инциденте пишет Лесков.
26	Персонаж комедии Гоголя «Женитьба».
27	Реминисценция из «Ревизора» Гоголя; один из купцов жалуется Хлестакову на го¬
родничего: «Не по поступкам поступает. Схватит за бороду, говорит: “Ах ты, татарин!”
Ей-богу!» (Д. IV. Явл. X).
28	У Лескова — «Лёвы».
29	Слова Симеона деве Марии (Лк. 2: 35).
30	Ср. в письме к Л. Толстому 18 мая 1894 г.: «Я не хочу и не могу написать ничего
вроде “Соборян” и “Запечатленного ангела”; но с удовольствием написал бы “Записки
расстриги”, героем для которого взял бы молодого, простодушного и честного человека,
который пошел в попы, с целию сделать что можно ad majorem Dei gloriam [к вящей
славе Бога (лат.)], и увидавшего, что там ничего сделать нельзя для славы Бога. Но этого
в нашем отечестве напечатать нельзя» (Переписка. С. 303).
760

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ. ПИСЬМА Н.С. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
31	Возможно, измененная цитата из стихотворения Л. Мея «Фринэ» (Библиотека для
чтения. 1855. № 11): «Имя твое и твоя красота не погибнут в Элладе!»
32	У Лескова — «не оставила».
33	См.: Микупич В. Новенькая // Мир Божий. 1892. № 7. С. 3-61.
34	У Лескова — «на сцене».
35	У Лескова — «о Вашей».
36	По народной традиции к 9 марта (дню сорока мучеников) приготовляли «печеных
жаворонков» — печенье из теста в форме птиц.
37	У Лескова — «небольшой».
38	У Лескова — «соответственного».
39	Лесков писал Т. Л. Толстой 20 мая 1893 г.: «Посмотрите-ка юношеский рассказ
Веселитской “Студент”! Там сразу слышен ум и вкус, и “чувство меры” которое Вы у нее
основательно заметили» (ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 388).
40	У Лескова — «дама».
41	Например, в новогоднем сатирическом очерке «Цветы минувшего года» (НВ. 1893.
№ 6050.1 янв.), где Авва Лицемеров (в котором угадывается Лесков) говорит: «Я должен
лгать и лицемерить, ибо / С писателем Толстым сравняться жажду»; там же Буренин за¬
ставляет своего героя признать: «Дрова всегда останутся дровами, И никогда ты, Авва
Лицемеров, / Толстым не будешь, что бы ни писал ты».
42	У Лескова — «вспирать».
43	У Лескова — «несравнимой».
44	У Лескова — «открытее».
45	У Лескова — «его».
46	Народная пословица.
47	Аллюзия на евангельский рассказ (Лк. 10: 30-35) о добром самаритянине.
48	См.: Горев Л. [Гуревич Л. Я.} Шурочка // Северный вестник. 1893. № 2. С. 145-173.
49Первоучина — первая работа, первая вещь, сделанная учеником (Даль).
50	Аллюзия на нескромную сказку Пушкина «Царь Никита и сорок его дочерей» (1822).
51	От фр. baiser — поцелуй. Ср.: «Прощаясь, художник перецеловал всех и меня в том
числе» (Микупич В. Встречи с писателями. С. 28).
52	Об этом же Лесков спрашивал М. Меньшикова в письмах от 11 и 20 июня 1893 г.
Дмитрий Болконский — псевдоним Д. А. Усова.
53	См.: Баранцевич К. С. Семейный очаг // Северный вестник. 1893. № 1-6.
54	Лесков цитирует заглавие старинной «Книги глаголемой Урядник: новое уложение
и устроение чина сокольничья пути», написанной в 1656 г. царем Алексеем Михайловичем
или по его приказанию; в книге излагался порядок соколиной охоты. В 1856 г. в Москве
было издано Собрание писем царя Алексея Михайловича с приложением «Уложения
сокольничья пути».
55	Кит Китыч (Тит Титыч) — персонаж комедии А. Н. Островского «В чужом пиру
похмелье»; его жена на вопрос мужа: «Смеет меня кто обидеть?» — отвечает: «Никто,
батюшка, Кит Китыч, не смеет вас обидеть. Вы сами всякого обидите» (Д. II. Явл. 5).
56У Лескова — «Мария». Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» передает ответ
древнеримского полководца Гая Мария посланнику наместника Африки Претора Сек-
стилия. Когда тот после поражения и бегства Мария из Рима распорядился передать, что
761

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
запрещает Марию высаживаться в Африке, иначе он будет арестован как враг римского
народа, Гай Марий ответил посланцу Претора Секстилия: «“Возвести ему, что ты видел,
как изгнанник Марий сидит на развалинах Карфагена”. Так в назидание наместнику он
удачно сравнил участь этого города со своей судьбой» (Плутарх. Избранные жизнеопи¬
сания: В 2 т. М., 1987. Т. 1. С. 543).
57Титания — персонаж комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь».
58	У Лескова — «мощно».
59	У Лескова — «изрещи».
60	У Лескова — «пошлые».
61В автографе дата: 29 июня.
62	М. Меньшиков откликнулся на поэму Я. П. Полонского «Собаки» подробным
разбором (Две правды // Книжки Недели. 1893. № 4, 5), выразив сожаление, что у поэта
«не нашлось доброго слова для того памятного поколения и той удивительной эпохи
[1860-х гг.]» (№4. С. 195).
63	У Лескова — «свободу».
64	вежливости (фр.).
65	«невежливо» (фр.).
66	См.: ВиницкаяА.А. Без мужей // Вестник Европы. 1893. № 7, 8.
67	См.: Карабчевский Н. П. Господин Арсков II Вестник Европы. 1893. № 6-8.
68	См.: Ковалевский М. М. Токвиль в его воспоминаниях, письмах и разговорах //
Вестник Европы. 1893. № 7.
69	См.: Фаресов А. И. Воспоминания об А. Н. Энгельгардте // Вестник Европы. 1893.
№ 7, 8. См. также с. 139-140 и примеч. к ним.
70	См.: Ковалевский Е. П. Поездка в польдеры // Вестник Европы. 1893. № 7.
71У Лескова — «любопытен».
72	В беседе с В. Жуковским, В. Одоевским и А. Хомяковым Пушкин якобы сказал:
«Библия — еврейская книга, а между тем она всемирна; книга Иова содержит всю жизнь
человеческую <...>» (Северный вестник. 1893. № 7. С. 279).
73	в свою защиту (лат.).
74	Ср. в письме Лескова к Т. Л. Толстой от 4 июля 1893 г.: «Я вчера получил от нее [Ве-
селитской] во множество извинений завернутое поручение найти и нанять ей на три дня
(8-10) “самую дешевую и самую дурную” комнату... Озабочивался исполнить это в точ¬
ности и нашел комнату у сапожника, очень дурную, и рядом его мастера, которые в суб¬
боту напиваются и всю ночь в карты играют и ведут себя как надлежит по-сапожницки.
По совести говоря, чувствовал, что это хорошо — как раз то, что надо заказчице, и цена
полтинник; но... привычка “чистоплюйства” взяла верх: я оробел и схитрил, взяв ком¬
натку в Кургаузе на мезонине, под крышею, вровень с макушкою самой высокой сосны
и с окнами на море, где одне волны шумят. А цена 1 р[убль]. Мож[ет] быть, угожу этим
менее, но зато сам буду спокойнее спать, зная что Лид[ия] Ивановна] спит, слушая волны,
а не игру сапожников» (ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 393).
75Гунгербург (ныне Нарва-Йыэсуу в Эстонии) — городок на берегу Финского залива,
при впадении в море реки Наровы.
76	Шутка основана на том, что «Борман» и «Ландрин» — две кондитерские фирмы,
рекламировавшие тогда свой товар в газетах. Борман в Меррекюле — дачевладелец.
762

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ. ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
77	Письмо не датировано.
78	Карафажка — легкая двухколесная повозка.
79	Удриас — дачное место в Эстляндской губернии.
80	Ср. в письме Лескова к Т. Л. Толстой от 22 июля 1893 г.: «К чтению первая при¬
ехала “Мимочка” и заняла № еще дороже того, какой я для нее приторговал, а именно
в 2 р[убля]. Это было уже в бельэтаже и с 2 окн[ами] на море, а она приехала с подругою
своею Юшковой, которая вышла замуж так же неудачно, как и “Мимочка”, но не имеет ее
гордости и силы, а “страдает”, и Лид[ия] Ивановна] ее “выхаживает” и детей ее нянчит.
Поэтому она и сюда привезла ее, чтобы рассеять и укрыть от какого-то гнетущего горя.
К вечеру 8-го июля они уже были помещены и имели у меня вечернюю трапезу оч[ень]
благочинно, а ночью произвели скандал довольно сложного свойства: а) они разговари¬
вали, а сосед стал им за это стучать в стену, и 6) когда они замолчали — сосед захрапел,
и они увидали, что спать им не придется, а ночь удивительно хороша, и они захотели
идти вдоль по берегу моря до скал Удриаса, а гостиница уже была заперта. Тогда они
сошли в нижний этаж (в ресторан) и выпрыгнули из окна... Пока утром догадались,
что дамы вылезли через ресторан, в гостинице была паника: думали что они спрыгнули
прямо со 2-го этажа» (ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 393-394).
81	Шмюцк (Шмецке) — место морских купаний в 2 верстах от Гунгербурга.
82	Барон К. Н. Корф владел поместьем Вайвара (на востоке Эстонии, на побережье
Финского) залива); замок был сожжен в 1941 г.
83	У Лескова — «по».
84	Из тропаря «Преподобныя матере нашея Марии Египтяныни» (Глас 8-й): «В тебе
мати изв!естно спасеся, еже по образу: приимши бо крест, последовала еси Христу,
и деющи учила еси, презирати убо плоть, преходит бо: прилежати же о души вещи без-
смертней,. Темже и со ангелы срадуется, преподобная (имя), дух твой» (Минея. Апрель.
М., 2002. Ч. I. С. 6).
85	В пшсьме к Толстому от 28 июля 1893 г. Лесков цитирует это (несохранившее-
ся) письмо: «Не отговаривайте меня читать это сочинение [«Царство Божие внутри
вас»]: мне нельзя этого бояться, и уж конечно не из литературного любопытства я хочу
прочесть это. Я надеюсь, что Вы мне дадите Ваш экземпляр. Поручаю Вас Христу, который,
во всяком случае, дал человечеству все, что возможно было дать ему, и дает ему еще
своих томкователей. А все мы все-таки страшно далеки от него, и подойти к нему можно
только лйобовью и чистотой сердца. И того и другого я только и прошу у Бога — для
себя. А дшя Вас, например, прошу и того и другого». Далее Лесков продолжает: «Тут и все:
и милая /доброта, и приязнь, и шпилечка по моему адресу. А главное, здесь чувствуется
какое-то “дыхание бурно” в собственной ее удивительной, чистой, смелой и роскошной
душе. Каж я рад, что Вы и все Ваши семейные ее полюбили» (Переписка. С. 275-276).
86	Щутаяли — бранили.
87Тексета с подобными рассуждениями М. Е. Салтыкова-Щедрина отыскать не удалось.
88	Датировка ошибочная: это письмо от 23 июля; у Веселитской оно приведено
не полностью и с искажениями, см.: Чуднова Л. Г. Отредактированный Лесков // Русская
литература. 1989. № 1. С. 179-183 (в статье письмо опубликовано по автографу из РНБ).
89	Это либо письмо от 10 июля (без несохранившегося начала; см.: Переписка. С. 273),
либо утрзаченное. Лесков ответил Толстому большим письмом от 28 июля (Там же.
С. 273-2776).
763

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
90	У Лескова — «небесная улучить».
91У Лескова: «Разгром и распластание церковной подлости и очезримой фальши ее
учения».
92	Сходным образом Лесков пишет Толстому в письме от 28 июля (Переписка. С. 275).
93	Реминисценция из библейской Книги Иова (1: 22).
94	Багатель — безделушка, мелкая изящная вещь.
95	Родители А. Ф. Кони — Федор Алексеевич и Ирина Семеновна (урожд. Юрьева) —
разошлись в конце 1860-х гг.
96	См.: От редакции. О некоторых полемических приемах // Северный вестник. 1893.
№ 8. Паг. 2. С. 118-121. Речь в этой заметке шла о полемических статьях «Русской мысли»
и «Недели» против А. Волынского.
97	См.: Смирнова О. Письмо в редакцию» Ольги Смирновой // Там же. С. 280-284.
Ольга Смирнова возражала журналисту «Нового времени» (1893. № 6233. 7 июля), вы¬
разившему сомнение в подлинности записок А. О. Смирновой.
98	В № 8 начал печататься роман Генриха Сенкевича «Семейство Полонецких»
в переводе М. Кривошеева. «Пани» в качестве обращения в этом тексте не встречается.
Героиня именуется панной.
99См.: Леди Клара Вир-де-Вир: (Из Теннисона). Из посмертных стихотворений
Д. Мина // Северный вестник. 1893. № 8. Паг. 1. С. 238-240.
100	По-видимому, «бесхвостой птицей» Лесков называет А. А. Виницкую, повесть
которой «Без мужей» печаталась в № 7 и 8 «Вестника Европы» 1893 г.
101	См. примеч. 67.
102	Имеется в виду Л. Я. Гуревич.
103	Речь идет об А. О. Баумане, издателе журналов «Иллюстрация» (1858-1863),
«Иллюстрированная газета» (1863-1873), «Иллюстрированная неделя» (1873-1873) и др.
104	Имеется в виду К. П. Победоносцев.
105	У Лескова — «лодыри».
106	У Лескова — «редижируют».
107	В романе Сенкевича «Семейство Полонецких» героиня «думала о Полонецком
и в ушах ее раздавались его слова: “Кто меня узнает, если не женщина. Только она должна
быть очень добра, очень верна и очень моя, и очень любима» (№ 8. С. 237).
108	См.: Горраден Б. Мимолетные тени // Книжки Недели. 1893. № 8. С. 1-48. Отд.
пагинация.
109	См.: Яковенко В. И. О нравственном поведении. По поводу нового издания книги
Д. Морлея // Там же. С. 185-219.
110	Ср. евангельский рассказ о вдове, положившей две лепты в храмовую сокровищ¬
ницу, о которой Христос сказал: «...истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила
больше всех, клавших в сокровищницу; ибо все клали от избытка своего, а она от скудо¬
сти своей положила все, что имела, все пропитание свое» (Мк. 12: 42-44).
111	Реминисценция из Псалтири: «Человек, яко трава дние его, яко цвет сельный, тако
отцветет» (Пс. 102:15).
112	В 1881 г. Веселитская вышла замуж за офицера Всеволода Владимировича Черна-
вина. В 1888 г. их брак был расторгнут.
113	У Лескова — «здешнее».
764

Л. И. ВЕСЕЛИТСКАЯ. ПИСЬМА Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
5
в мемуарах
114	Слов, заключенных в ломаные скобки, нет в автографе.
115Реминисценция из стихотворения Пушкина «Если жизнь тебя обманет...» (1825):
«Сердце в будущем живет; / Настоящее уныло: / Все мгновенно, все пройдет; / Что
пройдет, то будет мило».
116 См.: Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / Пер. Н. М. Соколова. СПб.,
1893. Ч. 2. Лесков писал Л. Толстому 8 октября 1893 г.: «Пишу я очень мало и вещи совер¬
шенно ничтожные, но читаю много и всегда почти за чтением беседую с Вами. Особенно
к этому дает много поводов 2-й том Шопенгауэра “Мир как воля”, в переводе Мих. [так!]
Соколова (вышел в Пб. 13 сент<ября> 93). Перевод очень неровен и местами неясен,
но все-таки он приятнее Фетовского, который можно назвать переводом на египетский
(то есть трудный) язык» (Переписка. С. 282).
117Лесков Н. С. Стальная блоха: Сказ о тульском Левше и о стальной блохе. (Цеховая
легенда). 2-е изд. СПб., 1894.
118	С. И. Смирновой. См. ее записи в настоящем издании, с. 372-373.
119	См. примеч. 399 к «Против течений» А. И. Фаресова.
120	П. А. Гайдебуров умер 31 декабря 1893 г.
121	Слов, заключенных в ломаные скобки, в автографе нет.
122	Публикацию Н. И. Костомарова с таким названием выявить не удалось. О шишах
Костомаров пишет во многих работах, посвященных Смутному времени, например: «Бег¬
лецы из табора составляли шайки и нападали не на своих недругов русских, а на поляков,
шатавшихся по околицам, наскакивали на них из лесов и оврагов. Весть о том, что скоро
придет новая сила на помощь к осажденным в Москве, вызывала такой образ войны:
нужно было не допустить к столице и свежих сил, и продовольствия. Такие шайки полу¬
чили в то время название шишей, конечно, насмешливое прозвище, но оно скоро стало
повсеместным и честным. Люди всякого звания, дворяне, дети боярские, не находившие
себе места в таборе под Москвой, посадские крестьяне, лишенные крова, шли в эти
шайки и скитались по лесам, претерпевая всяческие лишения и выжидая неприятеля»
(Костомаров Н. Я. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия.
М., 1994. С. 709-710).
123	В главе «О Пахоне» «Лавсаика» есть близкое по смыслу место, где святой Пахон
говорит: «Не смущайся от сего искушения. <...> Брань блудная — троякого рода: ино¬
гда нападает на нас плоть, преданная неге; иногда страсти возникают в нас от помыслов,
а иногда сам диавол восстает на нас из зависти. Я узнал это из многих наблюдений. Вот
я, как видишь, старый человек: сорок лет живу в этой келии и пекусь о своем спасении,
но, несмотря на мои лета, доселе еще подвергаюсь искушениям» (Палладия, епископа
Еленопольского, Лавсаик, или Повествование о жизни святых и блаженных отцев. СПб.,
1873. С. 124, 129).
124	У нас отсутствуют сведения о судебном заседании, грозившем «Северному вест¬
нику» в 1894 г.
125	Речь идет о Л. Л. Толстом.
1261 августа 1894 г. Лесков писал Л. Толстому: «Мы давно слышим о том, что Вы
занимаетесь катехизациею христианской веры. Меня этот слух исполнял чрезмерной
радостью и утешением: это как раз то “самое нужное”, что нужно сделать и что нынче
только Вы один и можете сделать» (Переписка. С. 304). Речь идет о работе Л. Толстого
765

КОММЕНТАРИИ
РоссияК^} мемуарах
«Христианское учение» (первоначальное заглавие — «Катехизис»); Лесков неоднократно
просил Толстого прислать ему уже написанные части будущего труда, но Толстой отка¬
зывался, т. к. не имел «ничего такого, что бы не стыдно было показать людям» (Там же.
С. 308). Работа была закончена в 1898 г. и издана в Лондоне.
127 Лесков имеет в виду рассказ Л. Л. Толстого «Совершеннолетие» (Северный вест¬
ник. 1894. № 2).
шРечь идет о подборке «Из дневника Амиэля» (Северный вестник. 1894. № 1-7,
9-12), переведенной М.Л. Толстой и отредактированной Л. Толстым, который написал
и предисловие к публикации. Лесков писал Т. Л. Толстой (6 июня 1894 г.): «Перевод Ами-
еля изумительно хорош, и кусок от куска становится лучше» (ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 404).
129	Переписку Лескова с М. Протопоповым см. в статье: Соболев Л. Николай Лесков
и его критик Михаил Протопопов: по материалам неизданной переписки // История
литературы. Поэтика. Кино: Сборник в честь М. О. Чудаковой. М., 2012. С. 400-411.
130	Ин. 19: 38.
131В 1893-1894 гг. в «Русском вестнике» Лесков не печатался; в «Северном вестнике»
он поместил «Пустоплясов» (1893. № 1) и «Вдохновенных бродяг» (1894. № 10), в «Книж¬
ках Недели» был напечатан «Загон» (1893. № 11), в «Русской мысли» — «Зимний день»
(1894. № 9) и «Дама и фефела» (1894. № 12).
132	Помимо упоминавшегося выше сборника «Путь-дорога», Лесков печатался в из¬
данных в пользу голодающих сборниках «Отклик» (Одесса, 1892; заметка «Выписываю
из книги “Нового Завета”..») и «Голодному на хлеб» (СПб., 1892; заметка «Заботиться
о хорошем урожае...»).
133	См. об этом в «Против течений» А. Фаресова в настоящем издании (с. 86-90).
134	По-видимому, Чертков был обижен ироническим изображением толстовцев в рас¬
сказе Лескова «Зимний день» (Русская мысль. 1894. № 9).
135	См. воспоминания Е. И. Зариной-Новиковой в настоящем издании.
Н. А. Макшеева. Памяти Н. С. Лескова
Печатается по: Московский еженедельник. 1908. № 42. С. 43-54.
Наталья Алексеевна Макшеева (1869 ■— ок. 1942) — педагог (в 1900-1910 гг. препода¬
вала в воскресных и частных школах), автор историко-литературных и философских
работ (Культурная деятельность А. И. Герцена в провинции // Русская мысль. 1900. № 2;
А. В. Кольцов, его жизнь и песни. СПб., 1905; Томас Мор // Мор. Т. Утопия. СПб., 1905;
Религиозно-психологическое миропонимание Джемса // Начало дела: труды С.-Петер¬
бургской педагогической академии. СПб., 1910. Вып. 1. С. 198-220, и др.), переводчик
(Коппе Ф. Отец / Пер. с фр. М., 1898; Рескин Дж. Лекции об искусстве / Пер. с англ. СПб.,
1907; Мейзенбург М. Воспоминания идеалистки / Пер. с нем. М.; Л., 1933, и др.). Умер¬
ла во время блокады Ленинграда, а архив ее (в том числе дневник) был утрачен (см.:
Устюжна: историко-литературный альманах. Вологда, 1993. Вып. 2. С. 243-244). Кроме
публикуемых воспоминаний Лескову посвящен очерк Н. А. Макшеевой «Н. С. Лесков
в последние годы своей жизни» (Русская мысль. 1908. № 10), составленный в основном
по материалам воспоминаний Л. И. Веселитской и ее переписки с писателем.
766

Н. А. МаКШЕЕВЛ. ПАМЯТИ Н. с. ЛЕСКОВА
ррссия\^в мемуарах
1	См.: Карпейпь Г. Герои и героическое в истории / Пер. с англ. В. И. Яковенко. СПб.,
1891.
2	При первой публикации чеховского рассказа после слов «что-то отвратительное,
как казалось» шли слова: «похожей на гниющую кислую капусту и тухлые яйца» (Русская
мысль. 1892. № 11. С. 123).
3Речь идет о Вере Алексеевне А^акшеевой, вы шедшей замуж за выпускника Морской
академии А. В. Шталя в 1896 г. (см.: Шталь В. Я. Судьба семьи Дитерихс-Шталь II История
Петербурга. 2006. № 6. С. 72).
4	Возможно, в тексте опечатка и следует читать: «Разве В. А. [Вера Алексеевна Мак-
шеева] и М-Ие Л[ерберг]...».
5	Вероятно, речь идет о семье хУД°жника Н. Н. Ге (см. воспоминания Е. Д. Хирьяковой
в настоящем издании и примечания к ним).
6	В книге Д. Морли «О компромиссе» (СПб., 1881) такой фразы нет; ср. в письме
А. Ф. Кони к М. М. Стасюлевичу от 30 мая 1900 г.: «Но, как говорил Атава, “сегодня
компромисс, завтра компромисс, ~ а там> смотришь, и полная подлость произошла!”»
(М. Стасюлевич и его современники в их переписке. СПб., 1912. Т. 4. С. 469).
7	«Не оженивыйся печется о Господних, како угодити Господеви, а оженивыйся
печется о мирских» (1 Кор. 7: 32, 33); в современном переводе: «Неженатый заботится
о Господнем, как угодить Господу;а женатый заботится о мирском, как угодить жене».
8Ср.: Фаресов А. Из воспоминаний о Лескове [I] (вошло в настоящее издание).
9	См.: Сенека. Избранные писрма к Люцилию / Пер. Пл. Краснова. СПб., 1893.
10	Письмо к Н. Н. Блюменталь от 31 декабря 1893 г. (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 120.
Л. 11).
11	Роман Э. Золя «Доктор Паскаль>> (1893).
12	См. примеч. 4 к мемуарном/ очерку П. Б. Струве в настоящем издании.
13	См.: Макшеева Я. Памяти КРЦена // Всемирный вестник. 1905. № 1. С. 105-106.
14	Неточное изложение письма Толстого к Лескову от 14 мая 1894 г. (см.: Переписка.
С. 301-302).
15	Толстой Л. Хозяин и работник // Северный вестник. 1895. № 3. С. 137-175.
16	Вероятно, реминисценция йв Ветхого Завета: «И жили Иуда и Израиль спокойно,
каждый под виноградником своиМ и П°Д смоковницею своею <...>» (3 Цар. 4: 25).
17	Возможно, ошибка памяти мемуаристки: ср. в письме А. Фета к Толстому (от 28 мар¬
та 1879 г.): «Для меня только то отношение интересно, при котором я могу или с пользой
учить, или учиться» (Переписка. (3- 57-58).
18	Имеется в виду дело Ольги Палем, убившей 17 мая 1894 г. возлюбленного и ра¬
нившей себя.
19	Шайка мошенников в главе Р графом А. В. Соллогубом, сыном писателя, подделала
завещание миллионера В. И. Грибанова> процесс над ними состоялся в 1894 г. Это дело
нашло отражение в рассказе Леск°ва «Зимний день».
20	«Евгений Онегин» (Гл. I. Строфа XXXII).
21	Лесков не был в Лондоне и не виделся с Герценом, хотя и собирался (см.: Столя¬
рова И. В. На пути к преображен^10- СПб., 2012. С. 6).
22	Имеется в виду книга: Кар^йль Т История французской революции / Пер. под
ред. Н. Ляпидевского. М., 1866. Т. 1-
767

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
23	Журнальный оттиск «Из дневника Амиеля» (Северный вестник. 1894. № 1-2) со¬
хранился в библиотеке Лескова в Музее Лескова в Орле (см.: ЛН. Т. 87. С. 154).
24	Имеется в виду статья «Нравственные основы общества». Она вошла в книгу
Вл. Соловьева «Оправдание добра. Нравственная философия» (СПб., 1897).
25	См.: Толстой Л. Противоречия эмпирической нравственности // Северный вестник.
1895. № 1. (Позднее печаталась под названием «Религия и нравственность».)
26	В «Воспоминаниях о В. С. Соловьеве» (Вестник Европы. 1910. № 8) Макшеева
писала о начале 1890-х гг.: «Это было для меня время нравственных исканий, жажды
веры и идеала. Из выдающихся людей около меня был один яркий, глубоко даровитый
писатель и вечно мятущийся человек (Н. С. Лесков). Он только волновал, но не умиро¬
творял мою душу — до того это была бурная, при своих с лишком пятидесяти годах
неуравновешенная натура. Мне нужен был кто-то, могущий вывести меня из леса со¬
мнений на прямой путь.
И вот мне попадается в “Вестнике Европы” одна из статей Вл. Соловьева, вошедших
потом в его “Оправдание добра”. Идея о неприкосновенности человеческой личности
обдала меня струей живительного свежего воздуха. Личность автора заинтересовала меня.
Мне и раньше приходилось читать некоторые из его статей, но ясного представления
о нем как о писателе у меня еще не было, и мне захотелось узнать, каков же этот человек,
проникнутый евангельским духом и горячей жаждой истины.
Я расспрашивала о нем Лескова: тот определил его как девственника и вегетерианца.
Когда я восторгалась статьей Соловьева, Н. С. спросил меня:
—	Чем, собственно, она вам нравится?
—	Своим христианским характером, — ответила я.
—	Это неопределенно, — сказал Лесков, — ее значение в том, что в ней вера отделя¬
ется от нравственности.
<...> умер Н.С. Лесков. Я чувствовала, что порвалась моя единственная связь с за¬
манчивым литературным миром. Случилось не так: на свежей могиле Лескова для меня
выросли цветы. Я была убеждена, что Соловьев будет на похоронах известного писателя,
своего хорошего знакомого. В небольшой сумрачной церкви на Волковом кладбище, где
отпевали Н.С, я увидела высокого худощавого человека, с головой, обрамленной вью¬
щимися седыми волосами, с узкой темной бородой, с глазами, словно проницающими
в какую-то неведомую даль, за пределы земного. Он стоял, погруженный в молитвенное
созерцание. Я заметила, что он часто хмурился, как будто под натиском глубоких дум. Ког¬
да закрывали могилу, я подошла к своему знакомому, В. П. П-му [В. П. Протейкинскому?],
и попросила его познакомить меня с Соловьевым, с которым, я видела, он разговаривал
на кладбище. “А позвольте узнать — вы верующая?” — озадачил он меня вопросом.
“Я ищущая”, — ответила я ему. Он исполнил мое желание. В ходе беседы заговорили
о покойном Н.С; я выразила скорбь по поводу его кончины. “Жаль старика...” — вы¬
рвалось у меня. “Что делать!” — промолвил П., заметив, что все в этой болезни как бы
подготовляло конец. Я передала Вл. С. свой набросок о Лескове, вылившийся у меня под
свежим впечатлением его смерти. Затем мы разошлись» (Книга о Владимире Соловьеве.
М., 1991. С. 266-267).
768

Н. Н. КУЗЬМИН. УГОЛОК Н. С. ЛЕСКОВА
Россия
в мемуарах
Н. Н. Кузьмин. Уголок Н. С. Лескова
Печатается по: НВ. 1915. № 13983. 18 февр.
Николай Николаевич Кузьмин (1883-1939) — журналист 1900-1910-х гг., печатался
в петербургских газетах и журналах. Ему принадлежит ряд мемуарных очерков: Памяти
писателя-идеалиста. Из личных воспоминаний об А. К. Шеллере-Михайлове // Петербург¬
ский журнал. 1910. № 2. С. 7-8; Памяти творца «Девятого вала»: Из личных воспоминаний
о Гр. П. Данилевском (к 20-летию со дня кончины 6 декабря 1890 г.) // Петербургский
журнал. 1910. № 4. С. 8; Воспоминания о профессоре И. К. Айвазовском // Свет. 1901.
Т. 4. Паг. 3. С. 5-12; Т. 5. Паг. 3. С. 1-20.
1	Геннадия (Наталья Лескова) пятнадцати лет ушла в Орловский монастырь, потом
перешла в Киевский, а с начала 1880-х гг. — в Ржищевский Спасо-Преображенский.
2	Рисунок двухэтажного дома в с. Горохове, в котором родился писатель, см. в: АНЛ.
Т. 1 (между с. 224 и 225).
3	В «Мелочах архиерейской жизни» Лесков рассказывает, как его брат-акушер был
вызван к преосвященному Порфирию, у которого вспучило живот; для помощи ему «при¬
годилась инструментина из акушерского ридикюля, а после принесенного ею быстрого
облегчения настал приятный разговор <...>» (СС. Т. 6. С. 443).
4	См. очерк С. Либровича «Как жил и работал автор “Соборян5’» в настоящем издании.
5	Ошибка. Сестра писателя Наталья Семеновна в монашестве носила имя Геннадия.
Н. Н. Кузьмин. Н. С. Лесков в Киеве
Печатается по: НВ. 1915. № 13991. 22 февр.
1	После переезда в Петербург в 1861 г. Лесков приезжал в Киев летом 1864 г. (прожил
там до февраля 1865 г.), летом 1874 г. (в начале августа вернулся в Петербург), в июле
1880 г. (19 августа вернулся в Петербург) и в июне 1881 г. (пробыл там по июль).
2	Имеется в виду А. С. Лесков.
3	Имеется в виду Свято-Вознесенский (Флоровский) женский монастырь, располо¬
женный на Подоле, у Флоровской горы; сестра Лескова Наталья (в монашестве Геннадия)
не жила в этом монастыре.
4	Имеется в виду повесть Лескова «Детские годы (из воспоминаний Меркула Пра-
отцева)» (1875).
5	Братский Богоявленский монастырь был основан в Киеве в 1615 г.; с 1819 г. в нем
была расположена Киевская духовная академия.
6	Михайловский златоверхий монастырь в Киеве впервые упоминается в 1398 г.;
уничтожен в 1930-е гг., восстановлен в конце 1990-х гг.
7	О нем вспоминал букинист П.П. Шибанов: «Припоминается в Киеве весьма зна¬
чительный и очень интересный антикварий Симинский, украинец по происхождению,
торговавший на Фундуклеевской ул. У него был хороший подбор редких русских книг.
Особенное пристрастие он имел к библиографии и всегда старался держать этот отдел
769

КОММЕНТАРИИ
Россия
в мемуарах
в возможной полноте» (Шибанов П. П. Антикварная книжная торговля в России // Книж¬
ная торговля: Пособие для работников книжного дела. М.; Л., 1925. С. 254).
8	А. С. Лесков был директором Александровской больницы и Мариинского приюта
с 1893-го по 1898 г.
9	Аскольдова могила находится на правом берегу Днепра в Киеве; здесь, согласно
легенде, похоронен князь Аскольд. В конце XIX в. здесь было одно из городских кладбищ.
10Бровары — в конце XIX в. городок на северо-восток от Киева, сейчас город-спутник
Киева, центр Броварского района.
А. И. Фаресов. Из воспоминаний о Лескове [II]
Печатается по: Баян. 1908. Март/июнь. С. 147-153.
1	Об обедах В. Л. Величко см. очерк Ф. Де-ла-Барта в настоящем издании и при¬
мечания к нему.
2	Ср.: «Оскорбившийся на Толстого за неответ на его письмо, Величко не упускал
случая противопоставить этой “невежливости” во всем чуждого ему “властителя дум”
изысканную светскость и вежливость во всем любезного ему салонного поэта Апухтина.
Это вызывало взрывы негодования Лескова. “Сопоставлять эти имена! — восклицал
он. — Где вкус у этого человека? И литераторы же у нас попадаются! Ведь с кем нянчится
и кого хулит! Если он и не разделяет взглядов Толстого, то все же было бы больше вкуса,
больше литературности в этом поэте из чиновников не вспоминать рядом с именем Льва
Николаевича имя Апухтина! И чего он меня пытается соблазнить «Мухами» или «Безум¬
ными ночами»? Ведь все это не в коня корм. А вкусы господина Апухтина — не мои
вкусы. И чего это он — то унижает Толстого Апухтиным, то обольщает меня служебной
карьерой. Ведь я же не пойду в чиновники особых поручений ни к какому министру!
Чего же мне все время говорить о них и принижать при мне человека, на которого два
света смотрят? А этот мелодик пишет на него пошленькие стишки... Это на украшение-
то русского гения! На человека, через которого Европа и весь мир узнали, что у нас есть
литература и философия! Раз как-то, на даче, они завели со мною разговор о «Первой
ступени», и Муретиха [жена Величко М. Г. Муретова] распространилась о том, что Лев
Николаевич с такой отвратительной реальностью описал убой быка, что ей стало мерз¬
ко и гадко читать его... Я встал со скамейки, — рассказывал Лесков, — на которой мы
сидели на морском берегу, и, потеряв всякое самообладание, бросил им в лицо: — Ааа...
вам гадко читать Толстого, ну, а мне... мне гадко вас слушать!.. И бросив их одних,
ушел. Резко, пожалуй грубо даже, но... поделом: пусть знают, что в монастыре нельзя
позволять себе говорить о балете и женской грации, а со мною говорить без уважения
о Толстом!”» (АНЛ. Т. 2. С. 415-416).
3	В сохранившейся переписке Лескова с Толстым о борьбе с чувством злобы на дур¬
ных людей не говорится.
4	Франко-русский союз был заключен в 1891 г.
5	Шумиха, поднятая в связи с заключением франко-русского союза и прибытием
русской эскадры в Тулон в начале октября 1893 г., побудила Л. Толстого написать статью
«Христианство и патриотизм»; выражение «океан глупости» как толстовское (возможно,
770

А. И. ФАРЕСОВ. ПОСЛЕДНИЕ БЕСЕДЫ Н. С. ЛЕСКОВА
Россия мемуарах
услышанное Лесковым от Веселитской, побывавшей в октябре в Ясной Поляне) Лесков
упомянул в письме к Л. Толстому от 16 октября 1893 г.
6	Из баллады А. К. Толстого «Поток-богатырь» (1871).
7	Это неточность Фаресова или самого Лескова: писатель был уволен со службы «без
прошения», что гораздо мягче увольнения «по третьему пункту», то есть «по усмотре¬
нию начальства без объяснения причин, мундира и пенсии» (Свод законов Российской
империи. СПб., 1857. Т. III. Ч. I. Ст. 788).
8	Далее Фаресов пропустил начало письма: «Спасибо Вам за доброе, прочувствован¬
ное письмо. В нем прочел я, во первых, теплую дружескую заботу обо мне — и не могу
не быть за это горячо Вам благодарным; а во вторых, в этом письме я вижу Ваш “символ
веры”, пред которым я тем более преклоняюсь, что Вы личной жизнью и литературной
деятельностью ежедневно, ежечасно доказываете свою верность ему, а стало быть и его
глубокую жизненную правду. ..Ноя могу и хочу уважать чужие взгляды, не поступаясь
своими взглядами, в пользу основательности которых у меня тоже найдется немало до¬
водов» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 211. Л. 1; письмо от 9 декабря 1889 г.).
9У Величко — «негодяями».
^Сохранилось множество рассказов, свидетельствующих о неподкупности и прямо¬
те отвечавшего за доходы и расходы казны Я. Ф. Долгорукова, не боявшегося спорить
и с самим Петром I.
11 Ср.: Мф. 22: 15-21.
^Фаресов опустил окончание письма: «потому что спать хочется, да и боюсь наску¬
чить Вам. До свидания. Всей душой любящий Вас В. Величко. Кузиночка [М. Муретова]
Вам сердечно кланяется и просит Вас никому не обещать среды вечера. Подробности
объясним Вам на днях лично» (РГАЛИ. Ф. 275. On. 1. Ед. хр. 211. Л. 2 об.).
13	«Русское собрание» — общественная правомонархическая организация (1901-1917).
В нее входили Д. П. Голицын, А. С. Суворин, С. Н. Сыромятников, В. В. Комаров и др.
14	Из драмы А. Н. Майкова «Три смерти» (слова Сенеки).
15	Ср.: «Камо пойду отДуха Твоего? И от лица Твоего камо бежу?» (Пс. 138: 7).
16	Письмо от 20 сентября 1890 г.
А. И. Фаресов. Последние беседы Н. С. Лескова
Печатается по: Ежемесячные литературные приложения к «Ниве». 1904. № 6. Стб. 237-246.
1	Реминисценция из «Дворянского гнезда»; Лиза беседует с Лаврецким: «Христиа¬
нином нужно быть, — заговорила не без некоторого усилия Лиза, — не для того, чтобы
познавать небесное... там... земное, а для того, что каждый человек должен умереть»
(гл. XXVI).
2	Имеется в виду эпизод из ветхозаветной «Книги пророка Даниила» (гл. 13): два
старца, исполнившись похотливого желания к юной Сусанне, обвинили ее в прелюбо¬
деянии, но были уличены и казнены.
3	Весьма неточная цитата из письма Л. Толстого В. Г. Черткову от 15 декабря 1899 г.
(Толстой Л. Н. Поли. собр. соч.: В 90 т. М., 1957. Т. 88. С. 185).
4	См. примеч. 25 к воспоминаниям Н. А. Макшеевой.
771

КОММЕНТАРИИ
Россия fcr мемуарах
5	В «Нравственных письмах к Луцилию» Сенека неоднократно пишет о том, что
нужно избегать толпы: «Нет врага хуже, чем толпа, в которой ты трешься. Каждый не¬
пременно либо прельстит тебя своим пороком, либо заразит, либо незаметно запачкает.
Вступать в сношения с толпою вредно. Каждый человек привьет к нам хоть частицу
своих пороков: или научит им, или заразит ими» (Сенека. Избранные письма к Люци-
лию / Пер. Пл. Краснова. СПб., 1893. С. 29). В письме к Толстому (от 14 декабря 1893 г.)
Лесков сообщает, что «более всего» читает «Письма Сенеки к Люцилию» (Переписка.
С. 297); в библиотеке Лескова сохранился экземпляр издания 1893 г. с многочисленными
пометами (ЛН. Т. 87. С. 150).
А. М. Федоров. У трупа Н. С. Лескова
Печатается по: Сегодня (Рига). 1931. № 61. 2 марта. Утренний выпуск.
Александр Митрофанович Федоров (1868-1949) — поэт, прозаик, драматург, журналист
и переводчик.
1	Слова Чацкого из «Горя от ума» (Д. III. Явл. 22).
2	Имеется в виду А. Н. Плещеев, редактировавший литературный отдел журнала
«Северный вестник» в 1884-1890 гг., или П. Ф. Якубович, редактор отдела поэзии журнала
«Русское богатство» в 1899-1911 гг.
3В 1891 г. издателем и ответственным редактором журнала стала Л. Я. Гуревич,
а А. Волынский — ведущим критиком и фактическим редактором.
4Ср.: «Так же, как “Соборяне”, рассказ [«Котин доилец и Платонида»] окутан тиши¬
ной. Так же, как в “Соборянах”, здесь повсюду чувствуется влажный запах свежевспа-
ханной земли, которая нежится под солнечным светом» (Волынский А. Н. С. Лесков //
Северный вестник. 1897. № 3. С. 279).
5	В 1890-е гг. Волынский жил в гостинице «Пале-Рояль» (Пушкинская, 20).
6	По-видимому, имеется в виду В. П. Протейкинский, близкий к Лескову в 1870-
1890-е гг.
7	Имеется в виду персонаж лесковского «Сказания о Федоре-христианине и о друге
его Абраме-жидовине».
Н. А. Лейкин. Из дневника
Печатается по автографу: РГАЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 2. Впервые опубликовано А. Д. Ро¬
маненко: В мире Лескова. М., 1983. С. 360-361.
Николай Александрович Лейкин (1841-1906) — журналист, писатель. Лесков печатался
в издаваемом им с 1881 г. юмористическом еженедельнике «Осколки» (в 1881 г. «Дух
госпожи Жанлис» в № 49, 50; в 1883 г. «Голос природы» в № 12 и «Маленькая ошибка»
в № 43; в 1884 г. «Старый гений» в № 4, 5), а Лейкин часто посещал субботние званые
вечера у Лескова зимой 1881-1882 гг. (АНЛ. Т. 2. С. 240-241).
772

М. О. МЕНЬШИКОВ. Н. С. ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
1	Литературно-артистический кружок в Петербурге был создан в 1892 г.; помещение
располагалось на Невском просп., 42. Был основан с целью сближения литераторов
и деятелей искусства. Кружок устраивал художественно-драматические и музыкальные
вечера, концерты, балы, маскарады, спектакли.
2	Имеется в виду Л. Н. Майков.
М. О. Меньшиков. Н. С. Лесков
Печатается по: Меньшиков М. О. Критические очерки. СПб., 1902. С. 478-483. Впервые:
Неделя. 1895. № 9. 26 февр.
Михаил Осипович Меньшиков (1859-1918) — публицист. В 1880-1890-х гг. печатался
в народнической газете «Неделя» и ежемесячном приложении к ней «Книжки “Недели”»,
в 1901-1917 гг. в «Новом времени».
8	декабря 1892 г. Лесков писал Меньшикову: «Я был бы очень рад, если бы Вы захоте¬
ли дать мне возможность с Вами познакомиться. Я люблю Ваши литературные] работы
и со вниманием и радостию слежу за Вашими успехами; а сам я по болезни нигде не бы¬
ваю» (ИРЛИ. 22574. Л. 1). Вскоре (не позже 15 декабря) состоялось знакомство. Лесков
положительно оценивал статьи Меньшикова. В дневнике Меньшикова (Центральный
московский архив-музей личных собраний. Ф. 202. On. 1. Ед. хр. 1-47) можно найти
восторженные оценки Лескова и его высказывания о работах критика. Меньшикову
принадлежит статья «Художественная проповедь (XI том сочинений Н. С. Лескова)»
(Книжки «Недели». 1894. N9 2), которой Лесков был не очень доволен, но тем не менее
неоднократно благодарил критика за доброе отношение к его писательству.
1	См.: Былое и думы. Ч. VII, гл. 3.
2	Ср. в письме Лескова Меньшикову от 29 июня 1893 г.: «Конечно П. А, [Гайдебуров]
прав; я иногда тороплюсь радоваться, что приходит к делу новый человек со вкусом,
уменьем и пониманием того, для чего стоит писать; но я не всегда ошибался: я первый
(кажется) гласно указал на Чехова, на [Н. В.] Яковлеву и на Вас, и раньше многих за-
скорбел молча об удивительном для меня упадке сил в Короленке! Я не думаю, чтобы
я увлекался моею любовью к литературе до того, чтобы делал слона из мухи. Захвалить
новичка, конечно, можно, и это сделано с несколькими слабыми людьми (н[а]пр[имер],
[Н. Ф.] Бажин, [И. И.] Ясинский и т. д.), но в ком есть вкус и творчество, тот не так легко
повреждается» (ИРЛИ. 22574. Л. 22-22 об.).
3Ср. у А. Н. Лескова: «Между 11 и 12 часами выдалось отсутствие посторонних. Вспом¬
нив старинный “пейкеровский” прием [загадывать по Евангелию], я взял с письменного
стола маленькое, в мягком черном шагреневом переплете Евангелие. Услышав в передней
какой-то затяжной говор, я положил книжечку “нараскрышу”, как держал, переплетом
вверх, на тот же стол, а сам направился на голоса. <...> Евангелие было мною забыто.
Усмотрел его на том же месте пришедший вскоре Меньшиков. Клонившемуся к мистике,
ему это дало повод уверенно написать в № 9 воскресной газеты “Неделя” от 26 февраля
1895 года: “Лесков, по-видимому, готовился к смерти. На письменном столе Николая Семе¬
новича остался Новый завет, раскрытый на послании Павла”, и т. д.» (АНЛ. Т. 2. С. 494-495).
773

КОММЕНТАРИИ
Россия мемуарах
В.	О. Михневич. На очереди. Писательская судьба
Печатается по: Новости. 1895. № 56. 26 февр.
Владимир Осипович Михневич (1841-1899) — журналист, писатель, историк. Был хорошо
знаком с Лесковым, посещал его литературные вечера зимой 1881-1882 гг. (см.: АНЛ. Т. 2.
С. 238, 245), бывал у него в гостях и позднее.
1В «Петербургской газете» (1895. № 53. 24 февр.) в сообщении «Похороны Н. С. Лес¬
кова» было, в частности, сказано: «В могиле устроен осмоленный деревянный ящик,
уложенный ельником».
2	Цитата из стихотворения Некрасова «В больнице» (1855): «Братья-писатели! в на¬
шей судьбе / Что-то лежит роковое».
3Из стихотворения «Поэт и гражданин» (1856).
4 См.: Сочинения П. И. Якушкина / Изд. В. Михневича. СПб., 1884. В книгу вошли
воспоминания ряда лиц о Якушкине, в том числе Лескова.
5В тексте воспоминаний остались, однако, такие строки: «...Якушкин походил по
комнатам, взял со стола в кабинете книжку “Современника”, где я был на тот случай
образцово обруган с обычными намеками и подозрениями <...>».
6	Альбом Г. П. Данилевского с автографами писателей хранится в РНБ (Ф. 236.
Ед. хр. 174); запись, сделанная Лесковым, опубликована: «В мое литературное время
не было писателя, оклеветанного более меня; тем не менее я никогда об этом нимало
не скорбел. Страдания, которые выпадали на мою долю через все злословия и клеветы,
я всегда старался принимать за благо и очень за них признателен: они научили меня
смиряться, в чем да поможет Бог всякому. Николай Лесков (Стебницкий). 14 мая 1872 г.
Спб.» (Н. С. Лесков. Рукописное наследие. Каталог / Сост. В. Н. Сажин. Л., 1991. С. 37).
7	Ср. фрагмент мемуаров П. Боборыкина в настоящем издании.
Первоначальный подзаголовок очерка об Артуре Бенни: Загадочный человек.
Очерк из истории комического времени на Руси (Из записок современника) // Биржевые
ведомости. 1870. № 51, 54, 56, 58, 60, 64, 66, 68, 76, 78. 1, 4, 5, 6, 7, 10, 11, 12, 17, 18 февр.
Выражение восходит к стихотворению Н. Ф. Щербины «Наше время», впервые опубли¬
кованному Лесковым в этом очерке (№ 68): «Когда был в моде трубочист, / А генералы
гнули выю, / Когда стремился гимназист / Преобразовывать Россию, <...> Тогда в без¬
действии влачил / Я жизни незаметной бремя, — / И счастлив, что незнаем был / В сие
комическое время!..»
9	Цитаты из очерка Лескова «Загадочный человек» (гл. XXXII).
Вл. С. Соловьев. Н. С. Лесков
Печатается по: Неделя. 1895. № 9. 26 февр.
Владимир Сергеевич Соловьев (1853-1900) — философ, поэт и публицист.
1	Аллюзия на евангельскую притчу, см.: Мф. 25: 15-30.
774

П. М. ПИЛЬСКИЙ. Н. С. ЛЕСКОВ
Россия
в мемуарах
П. М. Пильский. Н. С. Лесков
Печатается по: Сегодня (Рига). 1931. № 49. 18 февр.
Петр Мосеевич Пильский (1879-1941) — литературный и театральный критик. Ему было
16 лет, когда умер Лесков; в это время он учился в Москве и с Лесковым не был знаком.
Но он знал критика А. А. Измайлова и записал его рассказы о Лескове.
1	«Соборяне» (Ч. I, гл. 5).
2	«Запечатленный ангел» (Гл. 11).
3	Правильно — Иван.
4	В рассказе Лескова «Чертогон» (1879) повествователь говорит: «С этих пор я вкус
народный познал в падении и в восстании...» (СС. Т. 6. С. 314).
5Ср. примеч. 18 к воспоминаниям Ф. Ф. Фидлера, включенным в настоящее издание.
6 Всепетая (т. е. прославляемая всеми) — икона Божией матери; в конце рассказа
«Чертогон» дядя с племянником (рассказчиком) едут «к Всепетой» в обитель молиться.
[Автобиографическая заметка I]
Печатается по: АНЛ. Т. 1. С. 39-47. А. Н. Лесков опубликовал заметку по рукописи
А. А. Измайлова «Лесков и его время» (издана позднее в сборнике «Н. С. Лесков. Классик
в неклассическом освещении» (СПб., 2011)).
1 Ср.: «Осенью 1881 года в жизни Лескова ничего, что могло бы быть сопоставлено
с тоном этого вступления, не произошло. Тут явная ошибка памяти. В марте 1882 года
из его жизненной орбиты вышла, очень скромного общественного положения, женщи¬
на <...>. Допустимо предположение, что заметка могла первоначально набрасываться
весной 1882 же года. Ощущение потери могло обостриться после ряда домашних не-
устройств, особенно досадительно сказавшихся осенью 1885 года, когда и я оказался
отдаленным от отца, оставшегося, по собственному его решению, совершенно одиноким.
Тогда дата заметки легче всего относится к этой осени» (АНЛ. Т. 1. С. 48). Речь идет
о Прасковье Андреевне Игнатьевой, прислуге в доме Лескова (см. о ней: АНЛ. Т. 2.
С. 171-175.)
2Чин коллежского асессора (VIII класс Табели о рангах) до 1845 г. давал потомствен¬
ное дворянство. С. Д. Лесков вернулся с Кавказа в 1827 г. в этом чине.
3	См. примеч. 7 к книге Фаресова «Против течений». Сын писателя замечает: «Во
всех справках о себе непоздних лет Лесков неизменно начинал их с указания на проис¬
хождение свое из дворян <...>. Постарше сам он начинает говорить о своем дворянстве
как о “молодом”, “колокольном”, “незначительном” <...>» (АНЛ. Т. 1. С. 51).
4	Ныне Севск — районный центр Брянской области.
5	Левиты — род потомственных священнослужителей у древних евреев; здесь: род
священников.
6	Дворянская опека была создана в 1775 г.; основное ее назначение — опекунство над
вдовами, сиротами, престарелыми, расточителями своего имущества и т. д. Дворянские
775

КОММЕНТАРИИ
Россия
&
в мемуарах
опеки находились в ведении уездных предводителей дворянства, подчинялись окружным
судам и губернским правлениям.
7	Как пишет Р. М. Алексина, Горохово — не село, а сельцо, принадлежавшее приходу
села Архангельского (Собакина) (ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 289). Статья Лескова «Н. Г. Черны¬
шевский в его романе “Что делать?”» подписана псевдонимом Николай Горохов.
8	С. Д. Лесков служил в Орловской палате уголовного суда с 1833 г. (см.: Я. Г. [Горожан-
ский Я. И.] Материалы для биографии Н. С. Лескова // Орловские губернские ведомости.
Часть неофициальная. 1900. № 95.1 марта).
9	В 1837-1841 гг. орловским губернатором был Н. В. Васильчиков. В 1838 г. С. Д. Лесков
получил чин надворного советника и в конце того же года вышел в отставку.
10	«17 августа 1832 г. Семен Дмитриевич Лесков приобрел “собственный деревянный
дом <...> за домом был “плодовитый сад”, <...> дом был на каменном фундаменте. <...>
дом был одноэтажный, а кухня размещалась в отдельной постройке, был погреб и амбар,
конюшня и каретный сарай» (ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 274). Дом описан в рассказе «Несмер¬
тельный Голован». Ныне в этом доме (Октябрьская, 9) находится Дом-музей Н. С. Лескова.
11	В конце 1838 г. С. Д. Лесков приобрел землю и крепостных в Кромском уезде
Орловской губернии (Панин хутор). Купчая крепость была оформлена 5 июля 1839 г.,
а 22 июля того же года М. П. Лескова, мать писателя, купила сельцо Гавриловское при
деревне Труфаново (см.: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 275-276, 289). Голодный 1840 г. заставил
родителей писателя продать сельцо Кривцово и Гавриловское (Там же. С. 278).
12	Покупка имения в деревне Труфаново стала исполнением обещания Страховых—
Алферьевых о приданом Марии Петровны (см.: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 275).
13	Прошение С. Д. Лескова о зачислении сына Николая в гимназию (20 августа 1841 г.)
см. в: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 279-280.
14	Ср.: «И, взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть тело Мое,
которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание» (Лк. 22:19). О. Л. Фетисенко
пишет: «...Лесков подразумевает, что его отец не верил в пресуществление Св. Даров
в Тело и Кровь Спасителя, а участвовал в таинстве, трактуя его по-протестантски лишь
как “воспоминание о Тайной вечери”» (Измайлов А. Лесков и его время // Н. С. Лесков:
Классик в неклассическом освещении. СПб., 2011. С. 471).
15	Ирмосы Великого покаянного канона св. Андрея Критского и канона утрени Ве¬
ликой субботы, а также Пасхальной полунощницы. О каноне св. Андрея Критского как
о любимом Лескова см.: АНЛ. Т. 2. С. 316, 424.
16	Имеется в виду вышедший впервые в 1823 г. «Христианский катехизис православ¬
ной кафолической восточной греко-российской церкви», составленный митрополитом
Филаретом (Дроздовым).
17	Ср.: «Я не изучал народ по разговорам с петербургскими извозчиками, а я вырос
в народе на гостомельском выгоне с казанком в руке, я спал с ним на росистой траве
ночного, под теплым овчинным тулупом, да на замашной панинской толчее за кругами
пыльных замашек, так мне непристойно ни поднимать народ на ходули, ни класть его
себе под ноги. Я с народом был свой человек, и у меня есть в нем много кумовьев и при¬
ятелей, особенно на Гостомле, где живут бородачи, которых я, стоя на своих детских
коленях, в оные, былые времена, отмаливал своими детскими слезами от палок и розог»
(Лесков Н. С. Русское общество в Париже // ПСС. Т. 3. С. 206-207).
776

[АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА II]
Россия
в мемуарах
18	Из архивных документов следует, что опека над наследным владением, оставшимся
после смерти М. Страхова, осуществлялась Н.П. Константиновой. См.: Ашихмина Е.Н.
В этом странном городе... Орел, 2012. Кн. 3. С. 45.
19	Подобные истории были широко распространены в фольклоре того времени.
20	Оподельдок — мазь, облегчающая боли в суставах.
21	Ср.: «Симон же Петр, имея меч, извлек его, и ударил первосвященнического раба,
и отсек ему правое ухо. Имя рабу было Малх» (Ин. 18: 10).
22	Об орловской гимназии, ее директоре, учителях и одноклассниках Лескова, а также
о его успехах см.: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 280-283.
[Автобиографическая заметка И]
Печатается по: СС. Т. 11. С. 16-17. Этот черновой набросок был подарен писателем
библиографу П. В. Быкову в 1889-1890 гг. (см.: АНЛ. Т. 1. С. 50).
1	Пожар, уничтоживший орловский дом Лесковых, произошел 16-17 июня 1850 г.
(см.: ЛН. Т. 101. Кн. 2. С. 274).
2	В некрологе С. П. Алферьеву (напечатан без подписи: Новости и Биржевая газета.
1884. № 99. 11 апр.) Лесков писал, что среди врачей он славился как диагност, а по ха¬
рактеру был человеком «прямым и совершенно чуждым того интриганства и деловитого
пронырства, которые стали сообщать особенную окраску иным лицам позднейшей
университетской корпорации».
3См., например, рассказ «Продукт природы» (1893).
4	Предложение недописано.
5	См. статью М. А. Кучерской «Полезное соседство» (НЛО. 2016. № 140).
6	Лесков приехал в Петербург в конце января 1861 г.
7	«Очерки винокуренной промышленности» были опубликованы в «Отечественных
записках» (1861. № 4). А. Н. Лесков приводит надпись, сделанную писателем на оттиске
этой статьи: «Лесков. 1-я проба пера. С этого начата литературная работа (1860 г.)»
(АНЛ. Т. 1. С. 187).
В.	В. Протопопов. У Н. С. Лескова
Печатается по: Петербургская газета. 1894. № 326. 27 нояб. Подп.: В. П.
Протопопов Виктор Викторович (1866-1916) — драматург, журналист.
Имеется в виду силуэт работы Елизаветы Бём к повести «Оскорбленная Нетэта».
2 Описывая кабинет отца, А. Н. Лесков упоминает «недурную акварель — амуры
на дельфинах — копия с Ватто работы княгини М.Н. Щербатовой» (АНЛ. Т. 2. С. 204).
3Об участии Лескова в спектаклях, устраиваемых кн. Васильчиковой, пишет А. Н. Лес¬
ков (АНЛ. Т. I. С. 152).
4 В 1860 г. С. С. Громека редактировал «Листок Русского общества пароходства
и торговли».
777

КОММЕНТАРИИ
Россия j мемуарах
В.	В. Протопопов. Вегетарианцы и вегетарианство
Россия
Печатается по: Петербургская газета. 1892. № 252. 13 сент. Подп.: В. П.
1	Лескову принадлежат несколько статей в защиту вегетарианства: «О необходимости
издания на русском языке хорошо составленной обстоятельной кухонной книги для
вегетарианцев» (НВ. 1892. № 5862. 25 июня) — после публикации этой заметки писатель
получил несколько писем от желающих составить такую книгу (хранятся в РГАЛИ);
«Литературная справка» (НВ. 1892. № 5911. 13 авг.); «Вопрос вегетарианских дам» (НВ.
1892. № 6023. 3 дек.).
2	Имеется в виду пастернак — многолетнее травянистое растение, овощ.
3	См.: Уильямс X. Этика пищи, или Нравственные основы безубойного питания
для человека: Собр. жизнеописаний и выдержек из соч. выдающихся мыслителей всех
времен / Пер. с англ. Со вступ. ст. «Первая ступень» Л. Н. Толстого. М.: Посредник, 1893.
В следующем году была издана кн.: Вегетарианец [Зеленков А. П.] Одна неделя обедов
вегетарианца. М., 1894.
4	См. воспоминания Ф. Г. Де-ла-Барта в настоящем издании (с. 443-445).
И. Ф. Манасевич-Мануйлов. Как работают наши писатели
Печатается по: Новости и Биржевая газета. 1895. № 49.19 февр. Подп.: И. Эм. Ранее в той
же газете было помещено интервью И. Ф. Манасевича-Мануйлова с П. Д. Боборыкиным
(№ 7. 7 янв.).
Иван Федорович Манасевич-Мануйлов (1869-1918) — журналист, переводчик.
1	Ср. воспоминания И. К. Маркузе в настоящем издании (с. 302).
2	Неточно приведена первая строка стихотворения А. К. Толстого «Тщетно, художник,
ты мнишь, что творений своих ты создатель!..» (1856).
3См.: Русская мысль. 1895. № 1-8.
4Хирьяков писал Мамину-Сибиряку 22 февраля 1895 г.: «Многоуважаемый Дмитрий
Наркисович! Читая Ваши последние произведения и от души восхищаясь ими, покойный
Николай Семенович Лесков просил меня познакомить его с Вами. К сожалению я могу
только сообщить Вам, что вынос тела Николая Семеновича будет завтра, в четверг в 11 ч.
утра с Фурштадтской № 50 на Волково кладбище. Преданный Вам А. Хирьяков» (РГБ.
Ф. 157. К. За. Ед. хр. 86. Л. 1).
5	Речь идет о Н. Ф. Лескове-Карельском. В ИВ Н. Ф. Лесков напечатал очерк «Две
репины (Страничка из путешествия по нашему Северу)» (1893. Т. 52) и рассказ «Умер
натуральной смертью...» (1894. № 3).
Печатается по: РГАЛИ. Ф. 275. Оп. 3. Ед. хр. 26. Л. 1-2. Это машинописная копия от¬
ветов Лескова на анкету «Петербургской газеты», которая в 1893 г. (№ 9,23. 10,24 янв.)
напечатала ответы актера В. П. Далматова и художника И. Н. Шишкина. Как сообщает
Ответы Лескова на вопросы «Петербургской газеты»
778

ОТВЕТЫ ЛЕСКОВА НА ВОПРОСЫ «ПЕТЕРБУРГСКОЙ ГАЗЕТЫ»
Россия
в мемуарах
А. Н. Лесков, готовивший материал к публикации и снабдивший его предисловием,
ответы Лескова испугали редактора С. Н. Худекова и остались ненапечатанными.
В том же архивном фонде (On. 1. Ед. хр. 99а) хранится черновик ответов, написанный
рукой писателя.
1	Слова в квадратных скобках зачеркнуты Лесковым.
2	Имеется в виду картина немецкого художника Эрнста Карла Георга Циммермана
«Христос и рыбак» (1886).
3	Руже де Лиль.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
АНЛ — Лесков А. Жизнь Николая Лескова: В 2 т. М., 1984.
Веселитская — Микулич В. Встречи с писателями. Л., 1929.
ИВ — журнал «Исторический вестник».
ИРЛИ — Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом).
ЛН. Т. 87 — Литературное наследство. Т. 87. Из истории русской литературы
и общественной мысли 1860-1890-х годов. М., 1977.
ЛН. Т. 101 — Литературное наследство. Т. 101. Неизданный Лесков. Кн. 1-2. М.,
1997-2000.
НВ — газета «Новое время».
Переписка — Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями: В 2 т. / Сост.,
вступ. статья и примеч. С. А. Розановой. 2-е изд., доп. М., 1978. Т. 2.
ПСС — Лесков Н. С. Полное собрание сочинений: В 30 т. М., 1996- (издание
продолжается).
РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства.
РГБ — Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной
библиотеки.
РНБ — Отдел рукописей и редких книг Российской национальной библиотеки.
СС — Лесков Н. С. Собрание сочинений: В 11 т. М., 1956-1958.
780

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН"
А. Б. — см.: Богданович А. И.
Абеляр Пьер (1079-1142) — французский философ, теолог и поэт 455,459,467
А-ва Н. А. — тетка А. А. Соколова 296
Августин Гиппонский (Иппонский) (354-430) — епископ, учитель церкви,
теолог 137, 608, 738
Авдеев Михаил Васильевич (1821-1876) — прозаик 258,677
Аверкиев Дмитрий Васильевич (1836-1905) — драматург, прозаик, критик
308, 326,327, 334,685,696
Аверченко Аркадий Тимофеевич (1881-1925) — юморист, редактор журналов
«Сатирикон» (1908-1913), «Новый Сатирикон» (1914-1918) 218
Авсеенко Василий Григорьевич (1842-1913) — прозаик, критик, журналист,
редактор «Санкт-Петербургских ведомостей» (1883-1896) 6,31,69,132,140,
144, 262,267,315,343-356,497-499,623,649,653,693,694
Азаревич — студент Медико-хирургической академии 286
Акимова (урожд. Веселитская) Ольга Ивановна — сестра Л. И. Веселитской
546,547
Аксаков Александр Николаевич (1832-1903) — публицист, переводчик, из¬
датель; спирит 218,219
Аксаков Иван Сергеевич (1823-1886) — поэт, публицист, журналист, издатель
96, 102, 116, 154, 159, 215-217, 220, 221, 228,293, 353, 632, 666-668, 671, 679,
708, 709, 720, 721
Аксаков Константин Сергеевич (1817-1860) — поэт, литературный критик,
публицист 267,679
Аксаков Сергей Тимофеевич (1791-1859) — прозаик, мемуарист, критик 473,
735,745
Аксакова Софья Александровна (1835-1880) — жена А.Н. Аксакова 219
Александр II (1818-1881) — российский император (1855-1881) 177,283, 297,
364,376, 632, 667, 700, 707,749
Александр III (1845-1894) — российский император (1881-1894) 267,278,287,
374,620,632, 633,635, 704,705, 740,741, 753,754
Александров Петр Акимович (1836-1893) — петербургский адвокат 338
Александров Федор Францевич — журналист 116, 643, 688, 730
о. Алексей — см.: Колоколов А.П.
Алтаев А. (наст, имя и фамилия Маргарита Владимировна Рокотова, в браке
Ямщикова; 1872-1959) — детская писательница, мемуаристка 505-507,756
Алферьев Петр Сергеевич (1774? — 1840) — дед Н.С. Лескова со стороны матери ** В указатель не внесены лица, упомянутые только в предисловии и комментариях, а также
литературные и мифологические персонажи.
781

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
Алферьев Сергей Петрович (1816-1884) — врач-терапевт, профессор Киев¬
ского университета (1845-1864), дядя Н.С. Лескова со стороны матери 40,
262, 357,601,696, 777
Алферьева Александра (Акилина) Васильевна (урожд. Колобова; ок. 1790 — ок.
1856) — бабушка Н.С. Лескова со стороны матери 99,227,560,597,600,634
Алферьева Александра Петровна (в браке Шкотт; 1811-1880) — тетка Лескова,
сестра М.П. Лесковой 33,37,38,601
Алферьева Н.П. — см.: Страхова Н.П.
Алферьевы — орловские дворяне; в Доме-музее Н. С. Лескова в Орле хранится
«Родословная Алферьевых», составленная А. Н. Лесковым 33,596
Альбов Михаил Нилович (1851-1911) — прозаик 611
Амикус — см.: Монтеверде П.А.
Амиэль Анри-Фредерик (1821-1881) — писатель, мыслитель, профессор мо¬
ральной философии Женевского университета 214,543,557, 666, 766, 768
Андреев Александр Николаевич (1830-1891) — драматург, поэт, автор по¬
пулярных цыганских песен и романсов 323
Аникита-мученик — см.: Никита Затворник
Аничков Николай Милиевич (1844-1916) — директор Департамента народного
просвещения (1884-1894), товарищ министра народного просвещения
(1894-1897), министр народного просвещения (1897-1898), сенатор (1898),
член Государственного совета (1905) 158,656
Анна Иоанновна (1693-1740) — российская императрица (1730-1740) 47,620
Анненков Николай Николаевич (1799-1865) — киевский, подольский и Волын¬
ский генерал-губернатор (1862-1865) 36
Антокольский Марк Матвеевич (1843-1902) — скульптор 549
Антонович Максим Алексеевич (1835-1918) — литературный критик, публи¬
цист 185, 380, 661
А. О. — см.: Авсеенко В. Г.
Аполлос (в миру Андрей Дмитриевич Байбаков; 1737-1801) — епископ Орлов¬
ский и Севский (1788-1798) 165,167,502,503,755
Апухтин Алексей Николаевич (1840-1893) — поэт, прозаик 563,724,770
Аракчеев Алексей Андреевич (1769-1834), граф — гатчинский губернатор
(1796), впоследствии генерал от артиллерии (1807), военный министр
(1808-1810), главный начальник Императорской канцелярии (с 1812) и во¬
енных поселений (с 1817) 504
Арди Николай Иванович (наст, фамилия Нечаев; 1834-1890) — артист Алек¬
сандрийского театра (1871-1890) 472
Аристид (ок. 530 — 467 до н. э.) — афинский государственный деятель, пол¬
ководец периода греко-персидских войн 242,572
Арсений (в миру Николай Орлов; 1830-1901) — архимандрит, настоятель
Александро-Невской лавры (1896-1900) 63
Арсений (в миру Антоний Ильич Иващенко; 1830-1903) — архимандрит, епис¬
коп Кирилловский, духовный писатель; член Комитета духовной цензуры
(с 1872) 359, 363
782

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия мемуарах
Арсеньев Константин Константинович (1837-1919) — адвокат, публицист,
литературный критик 431,432, 626, 728
Арцыбашев Михаил Петрович (1878-1927) — прозаик, драматург, публи¬
цист 256
Аскоченский Виктор Ипатьевич (наст, фамилия Оскошный, затем Отскоченский;
1813-1879) — прозаик, редактор-издатель журнала «Домашняя беседа»
(1858-1877) 73, 586,661
Аспелин — швед, репетитор младших детей Е.С. Бубновой 278
Асташев Иван Дмитриевич (1796-1869) — золотопромышленник, меценат
245,676
Астрономова Мария Николаевна (1859-1918) — переводчица, гражданская
жена И. И. Ясинского 433,434,730,731
Атава — см.: Терпигорев С.Н.
Афанасьев Александр Николаевич (1826-1871) — фольклорист, литературовед
362,673,699
Афросимов Николай Егорович (1781? — ?) — орловский помещик 599,600
Ахматова Елизавета Николаевна (1820-1904) — прозаик, переводчица, издатель
6,28, 105,414-424,639, 719-724
Ашетт Луи (1800-1864) — французский книготорговец, в 1826 г. создавший
издательство, существующее и в наши дни под его именем 521
Ашинов Николай Иванович (1856-1902) — авантюрист, в 1883 г. отправился
в Абиссинию, где выдавал себя за представителя русского правительства,
стремясь содействовать сближению Абиссинии с Россией; в 1889 г. органи¬
зовал экспедицию туда отряда казаков с целью создания русской колонии
201,403, 664, 706,715
Бабеф Франсуа Ноэль (1760-1797) — французский коммунист-утопист 35
Бажанов Василий Борисович (1800-1883) — протопресвитер, духовник импе¬
ратора и императрицы, главный священник двора и гвардии, член Синода
(1849) 363
Баймаков Федор Петрович (1831-1907) — финансист, журналист, издатель
71,627
Байрон Джордж Гордон Ноэл (1788-1824) — английский поэт 227, 385, 608,
719, 738
Балабан Герасим (1830 — нач. 1890-х) — один из руководителей штунды
на Украине 224
Балу Эйдин (Адин; 1803-1890) — американский писатель, публицист и филан¬
троп, сторонник теории непротивления, создатель общины для братской
жизни на началах христианского учения 465, 744
Бальзак Оноре де (1799-1850) — французский прозаик 134,473
Бальмонт Константин Дмитриевич (1867-1942) — поэт, переводчик, критик
484, 733, 739,748
Баранцевич Казимир Станиславович (1851-1927) — прозаик 148,527,577,761
Барыков Федор Лаврентьевич (1830-1892) — сенатор (1882) 365, 700
783

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия & мемуарах
Баршев Сергей Иванович (1808-1882) — правовед, ректор Московского уни¬
верситета (1863-1870)
Барятинская Мария Федоровна (урожд. Мария Вильгельмина Келлер; 1793—
1858), княгиня — благотворительница; в 1843 г. на Сергиевской ул. (ныне
ул. Чайковского), д. 52 основала Мариинский приют для бедных женщин,
позже там были открыты женская и детская больницы 492
Барятинский Александр Иванович (1815-1879), князь — наместник Кавказа
(1856-1862), генерал-фельдмаршал (1859), сын М.Ф. Барятинской 362,700
Баталин Иван Андреевич (псевдоним Руслан; 1844-1918) — журналист
68,314-315,625,650,688,689
Бауман Алексей Осипович — издатель журналов 537, 764
Бахарева Наталья Дмитриевна (наст, фамилия Нога, в браке Полюшкина;
1887 — после 1955) — драматург, журналист, сценарист; внучка Н.С. Лес¬
кова 231, 671, 672
Башкин Матвей Семенович (? — не ранее 1554) — сын боярский, служивший
по Боровску, дьяк, вольнодумец 149,527
Беккер Сарра (1870-1883) — девочка, убитая в Петербурге в 1883 г. 196,663
Белинский Виссарион Григорьевич (1811-1848) — литературный критик 8,125,
133,135,136,152,324,517, 577
Беллюстин Иоанн Степанович (1820-1890) — протоиерей, публицист 65
Бём Елизавета Меркурьевна (урожд. Эндаурова; 1843-1914) — художница
603, 522, 777
Беннер (?) — петербургский врач 362
Бенни Артур Иванович (Артур Вильям; 1839-1867) — журналист, революци¬
онер, герой очерка Лескова «Загадочный человек» 43, 52, 54, 57, 62, 68,187,
198, 200, 211, 212, 265, 266, 293, 294, 296, 352, 358, 389, 587, 619, 682, 684, 687,
696,697, 746,774
Бен-Сион — см.: Прилукер Э.Я.
Берг Федор Николаевич (1840-1909) — поэт, переводчик, редактор газеты
«Русский мир» (1877-1878) и журнала «Русский вестник» (1887-1895)
68, 267,315, 363
Берг Федор Федорович фон (1794-1874) — генерал-губернатор Финляндии
(1854-1861), наместник Царства Польского (с 1863), генерал-фельдмаршал
(1866) 364,700, 728
Березин Илья Николаевич (1818-1896) — востоковед, профессор Казанского
(1842-1855) и Петербургского (1855-1896) университетов, издатель Русского
энциклопедического словаря (СПб., 1873-1882) 324,691
Берлинский Кесарь Степанович — отставной полковник, житель Киева 177
Бёрнс Роберт (1759-1796) — шотландский поэт 139,612, 651
Берсье Эжен (1831-1889) — французский реформатский пастор, проповедник
359, 634,697
Бертенсон Василий Бернардович (1853-1933) — врач, мемуарист 425,426,724
Бертенсон Иосиф Васильевич (1833-1895) — врач и гигиенист 256, 677
Бертенсон Лев Бернардович (1850-1929) — врач 247,425,606,677, 724, 749
784

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
РоссияК^в мемуарах
Бибиков Виктор Иванович (1863-1892) — прозаик 114, 249,230,310,432,433,
435,436, 568, 642, 687,726, 728-733
Бибиков Дмитрий Гаврилович (1791-1870) — киевский военный губернатор,
генерал-губернатор Подольской и Волынской губерний (1838-1852) 36,618
Биконсфилд — см.: Дизраэли В.
Бильбасов Василий Алексеевич (1838-1904) — историк и публицист 325,329,
339, 380,381,537,653, 709
Бирюков Павел Иванович (1860-1931) — публицист, общественный деятель,
последователь и биограф Л. Толстого 148,173,450,451,474,527,543,655,740
Бисмарк Отто фон Шёнхаузен (1815-1898) — рейхсканцлер Германской им¬
перии (1871-1890) 56, 283
Блонден Жан-Франсуа Гравеле (1824-1897) — французский канатоходец 208
Блюменталь (Блументаль) Наталья Николаевна (урожд. Макшеева) — свой¬
ственница Н.С. Лескова 552, 767
Боборыкин Петр Дмитриевич (1836-1921) — прозаик, драматург, критик,
мемуарист, редактор журнала «Библиотека для чтения» (1863-1866) 6,7,9,
27, 30, 50, 55-58, 163,177, 187,288-293, 368, 402, 404, 546, 580, 585, 611, 622,
623,659,680,681,683, 774, 778
Бобринская Александра Алексеевна (урожд. Писарева; 1843-1905) — жена
А.П. Бобринского с 1861 г. 316-319, 689
Бобринский Алексей Павлович (1826-1894) — министр путей сообщения
(1871-1874), генерал-лейтенант (1872) 316-319,689
Бобров Андрей Петрович (1769-1836) — эконом Первого кадетского корпуса,
один из персонажей очерка Лескова «Кадетский монастырь» 103, 637,698
Богданов А. Н. — художник (возможно: Александр Викторович (1833-1902) —
рисовальщик, сотрудник петербургских юмористических журналов) 471
Богданович Ангел Иванович (1860-1907) — литературный критик, журналист
175,187,188,189,662
Боголюбов Алексей Степанович (наст, имя и фамилия Архип Петрович Еме¬
льянов; 1854 — ?) — революционер, народник, член организации «Земля
и воля» 338
Богородский Савва Осипович (Иосифович; 1804-1857) — правовед, профессор
Киевского университета (1836-1854) 40,601
Богословский — орловский знакомый С. Д. Лескова 596
Богушевич Юрий Михайлович (1835-1901) — журналист, библиограф, издатель
журнала «Литературная библиотека» (1866-1868) 68, 315,720
Бокк Вольдемар фон (1816-1903) — немецкий публицист, юрист и историк
145, 654
Боккаччо Джованни (1313-1375) — итальянский прозаик и поэт 23,218
Бокль Генри Томас (1821-1862) — английский историк 47, 55, 150, 171, 187,
255,620
Болконский Дм. — см.: Усов Д.А.
Болотов — орловский дворянин 596
Борман Ирина Константиновна (1901-1985) — поэтесса, дочь К. Бормана 470
785

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
5
в мемуарах
Борман Константин — владелец нескольких дач на Нарвском взморье, служа¬
щий страховой компании «Россия» 470,530,531,762
Борне — см.: Бёрнс Р.
Боровиковский Владимир Лукич (1757-1825) — живописец 83, 348, 432, 550,
603,629
Борх — см.: Берг Ф.Ф.
Борхсениус Екатерина Иринеевна (урожд. Миропольская; ? — 1929) — жена
Н.Ф. Борхсениуса, переводчица 14,199,489-496,515,542,544,677,751,752
Борхсениус Николай Федорович (1847-1909) — врач 492,495, 515,548,751
Боцяновский Владимир Феофилович (1869-1943) — прозаик, историк, лите¬
ратурный критик 351,614
Брафман Яков Александрович (1825-1879) — выкрест, цензор книг на иврите
и идише, публицист, «Книга кагала» (1869) которого широко использовалась
в антисемитской пропаганде 378, 379, 707,708
Брикнер Александр Густавович (1834-1896) — историк, профессор Дерптского
университета (1871-1892) 643
Брокгауз Фридрих Арнольд (1772-1823) — немецкий издатель, выпустивший
«Энциклопедию Брокгауз», послужившую основой для российского словаря
Брокгауза-Ефрона 175, 719
Брянчанинов Дмитрий Александрович (1807-1867) — выпускник Главного
инженерного училища (1826), в 1827 г. вступил в Свирский монастырь
Олонецкой губернии, с 1857 г. — епископ Кавказский и Черноморский 111
Бубнов Афанасий — солдат при Петре I 271
Бубнов Борис Михайлович (1860-1904) — пасынок Н.С. Лескова, переводчик
273, 274,275,279-286,288, 363,679
Бубнов Владимир Николаевич (1901-1926) — сын Н.М. Бубнова 281
Бубнов Михаил Михайлович (1859? — ?) — сын Е. С. Бубновой, пасынок
Н.С. Лескова 273, 274,275,279-286, 288,363, 679
Бубнов Михаил Николаевич (ок. 1835 — 1870) — купец, хозяин банного
и питейного заведений в Киеве 271-274,279,280,679
Бубнов Никита Алексеевич — родственник Н. М. Бубнова 272
Бубнов Николай Михайлович (1858-1943) — старший пасынок Н. С. Лескова,
профессор Киевского университета (с 1891), профессор Люблянского
университета (с 1919) 12, 14, 139, 141, 271-288, 359, 363, 651, 652, 679,
695,715
Бубнова Вера Алексеевна (урожд. Булатова; ? — 1913) — жена Н.М. Бубнова
275,679
Бубнова Вера Михайловна (в браке Макшеева; 1861-1918) — падчерица
Н. С. Лескова, жена 3. А. Макшеева 115, 252,273,274,279-286,288,298,407,
408,449,452,491-493,515,544,635,643,677,679, 680,684, 718, 741, 759
Бубнова Екатерина Степановна (урожд. Савицкая; 1838-1901) — гражданская
жена Н. С. Лескова, мать А. Н. Лескова 12,14,270-272,274-286,288,291,298,
365,407,408,449,679, 680, 717, 718,740
Бубновы 271
786

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия мемуарах
Будда Шакьямуни (при рождении Сиддхартха Гаутама; 563-483 до н.э.) —
легендарный основатель буддизма 444,608, 738
Будищев Алексей Николаевич (1864-1916) — прозаик, поэт 578
Булатова В. А. — см.: Бубнова В. А.
Булгаков Александр Петрович (1823-1883) — протоиерей 98,634
Бунге Николай Христианович (1823-1895) — экономист, председатель Комитета
министров (1887-1895) 375
Бурбоны — европейская династия, младшая ветвь королевского дома Капе-
тингов, происходящая от Робера (1256-1317, граф Клермон, по жене сир
де Бурбон), младшего сына Людовика IX Святого 44
Буренин Виктор Петрович (1841-1926) — литературный критик, поэт, пере¬
водчик, пародист 44,125, 163, 175-177,185,187,189, 201, 202, 306, 371-373,
377,403,491, 522, 523, 577,619, 620,634,645,646, 659, 660,662,664, 675,686,
705,715,752, 761
Бурнашев Владимир Петрович (1812-1888) — журналист, детский писатель,
мемуарист 113, 206, 331, 332,420, 642,692, 722
Быков Петр Васильевич (1844-1930) — поэт, прозаик, библиограф 6, 9, 28,
305-314, 340,356,577,614,652, 656,686,688,689,692, 725, 777
Бюхнер Людвиг (1824-1899) — немецкий философ-материалист, врач и есте¬
ствоиспытатель 35
Вагнер Андрей Андреевич — управляющий делами Главного совета женских
учебных заведений (1855-1861) 101,636
Вагнер Владимир Николаевич (1867 — ?) — секретарь редакции журнала
«Игрушечка» 506, 756
Вагнер Рихард (1813-1883) — немецкий композитор и теоретик искусства 608,738
Ваксель Валериан Николаевич (1819-1888) — выпускник Первого кадетского
корпуса 103,637
Валуев Петр Александрович (1815-1890) — министр государственных иму-
ществ (1872-1879) 297, 359,366, 684
Вальтер Александр Петрович (1817-1889) — профессор кафедры физиоло¬
гической анатомии и микроскопии Университета св. Владимира в Киеве
(1846-1867), редактор еженедельника «Современная медицина» (1860-1874)
33,40,602,696
Варнеке Борис Васильевич (1874-1944) — филолог, историк театра, мемуарист
27,28,497-504,619,620,753-755, 756
Варя — см.: Долина В. И.
Василевский Ипполит Федорович (Ипполит-Петр Фердинандович; псевдоним
Буква; 1849-1920) — журналист, фельетонист 367,688
Василий Великий (Кесарийский; ок. 330 — 379) — архиепископ Кесарии
Каппадокийской, церковный писатель и богослов 608, 738
Васильчиков Илларион Илларионович (1805-1862) — киевский военный губер¬
натор, генерал-губернатор Подольской и Волынской губерний (1853-1862)
357, 696, 776
787

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
5
в мемуарах
Васильчикова Екатерина Алексеевна (урожд. Щербатова; 1818-1869) — жена
И. И. Васильчикова 603,777
Васнецов Виктор Михайлович (1848-1926) — живописец 437
Ватто Жан Антуан (1684-1721) — французский живописец и рисовальщик
603,777
Введенский Арсений Иванович (1844-1909) — критик, историк литературы
115,131,200,243,440,631, 643,663,736
Вейнберг Петр Исаевич (1831-1908) — поэт, переводчик, историк литературы
289, 292,323, 341, 368,407,481, 682,713, 747, 751
Величко Василий Львович (1860-1903) — поэт, публицист 116,149,150,157,161,
166,168,199,208,210,218,443,487,563-567,658,665,673,738,749,750,770,772
Вельмон Софья Федоровна — миссионер, вместе с о. Макарием в 1834 г. от¬
правилась на Алтай с целью обращения местных жителей в христианство
227, 671
Вельяминов Николай Николаевич (1822-1892) — генерал-майор (с 1860), гене¬
рал от инфантерии (с 1884), участник Русско-турецкой войны 1877-1878 гг.
361,698
Венгеров Семен Афанасьевич (1855-1920) — историк литературы, библиограф
44, 55,175,176,180,189,295, 620,665,683
Венгерова Зинаида Афанасьевна (1867-1941) — прозаик, переводчица
и литературный критик 530
Венявский Генрик (1835-1880) — польский скрипач и композитор 340, 341
Верещагин Василий Васильевич (1842-1904) — живописец, литератор 446,612
Вержбилович Александр Валерьянович (1850-1911) — виолончелист 506
Вернадский Иван Васильевич (1821-1884) — экономист, публицист, издатель
308, 686
Верховский Иоанн Тимофеевич (1818-1891) — единоверческий священник
в Петербурге 104, 638
Веселаго Феодосий Федорович (1817-1895) — член Петербургского цензурного
комитета (1861-1866), член Совета Главного управления по делам печати
(1866-1881), историк русского флота 290, 623
Веселитская Лидия Ивановна (псевдоним В. Микулич; 1857-1936) — прозаик,
переводчица, мемуаристка 76-79, 126-128, 147, 148, 173, 181, 260, 372, 373,
449,451,461,465,466,483,493, 513-548, 624, 627, 628,631,649,651,659, 678,
705, 741, 758-764, 766, 771
Веселитская О. И. — см.: Акимова О. И.
Веселитская Эмилия Александровна (урожд. Дихеус; 1835 — ?) — мать Л. И. Ве-
селитской 513, 540-542,758
Веселовский Александр Николаевич (1838-1906) — историк литературы,
профессор Петербургского университета (с 1870), академик (с 1877) 443
Ветлиц — орловский знакомый Лескова 232
Вильде Николай Евстафьевич (1832-1896) — чиновник для особых поручений
при Нижегородской казенной палате (1855-1858), артист провинциальных
театров (1859-1863) и Малого театра в Москве (1863-1888), писатель 323
788

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
&
в мемуарах
Винер Цецилия Владимировна (1860-1922) — гражданская жена Д. А. Хилкова
450,451,740
Виницкая Александра Александровна (наст, фамилия Будзианик; 1847-1914) —
прозаик, мемуаристка 115, 530, 536, 546,642,699,762
Витте Сергей Юльевич (1849-1915), граф — министр путей сообщения (1892),
министр финансов (1892-1903), председатель Комитета министров (1903-1906),
председатель Совета министров (1905-1906) 123
Владимир I Святославич (ок. 960 — 1015) — князь новгородский (970-988),
князь киевский (978-1015), при котором произошло крещение Руси 266
Водынин Василий Иванович — крестьянин Пермской губернии, сектант-
перекрещенец 131,648,649
Волков Владимир Константинович — подполковник, пристав Литейной части
Петербурга 377
Волков Ефим Дмитриевич (? — 1893) — житель Меррекюля 469,744
Волков Ефим Ефимович (1844-1920) — живописец, пейзажист 494,752
Волконский Михаил Николаевич (1860-1917), князь — драматург, прозаик;
редактор журнала «Нива» (1892-1895) 578
Волынский Аким Львович (наст, имя и фамилия Хаим Лейбович Флексер,
1861-1926) — литературный и балетный критик, историк искусства 7,16,
20,23,25,27,44-47,49,123,135,138,140,149,175,179,180,182-185,187,212,
246,292, 373,483,493,500, 527,529, 530,543,574-576, 593,619,620, 651,654,
656,661,675,694,702, 705,727,746, 748, 750, 751, 754,764, 772
Вольтер (наст, имя и фамилия Франсуа-Мари Аруэ де; 1694-1778) — фран¬
цузский философ, романист, историк, драматург и поэт 79, 218, 475, 534,
555, 608,628, 641,738
Вольф Маврикий Осипович (1825-1883) — издатель, книгопродавец 294,295,
317,320-332, 334-341, 361,682,684,690, 693,712
Воронцов Семен Михайлович (1823-1882), светлейший князь — военачальник,
генерал от инфантерии (1878), владелец фирмы «Южнобережные вина
светлейшего князя С.М. Воронцова» 303, 685
Воскобойников Николай Николаевич (1838-1882) — публицист 288,290,293,
681,682
Вяземский Александр Егорович (1809 — между 1883 и 1888), князь — лейб-
гусар, петербургский домовладелец 333,692
Вяземский Павел Петрович (1820-1888) — историк литературы, археограф;
председатель Комитета цензуры иностранной (1873-1881), начальник Глав¬
ного управления по делам печати (1881-1883), сенатор (1883) 332,333,692
Гагарин Иван Сергеевич (Иоанн Ксаверий; 1814-1882), князь — католический
священник, член ордена иезуитов, видный деятель русского католицизма
106, 639
Гайдебуров Павел Александрович (1841-1893) — журналист, публицист;
издатель-редактор газеты «Неделя» (1875-1893) 128,307,488,493, 501, 526,
542,580,642,656, 754, 765,773
789

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
Галахов Алексей Дмитриевич (1807-1892) — историк русской литературы,
критик, прозаик, педагог 262
Гамбетта Леон Мишель (1838-1882) — французский политический деятель;
премьер-министр и министр иностранных дел в 1881-1882 гг. 232,694
Гарибальди Джузеппе (1807-1882) — лидер движения за объединение Италии
388,684,712
Гаррисон Уильям Ллойд (1805-1879) — американский общественный и по¬
литический деятель, журналист, основатель Американского общества
борьбы с рабством (1832), Новоанглийского общества непротивления
(1838), ставившего целью сопротивляться злу методами, исключавшими
насилие 465, 744
Гаршин Всеволод Михайлович (1855-1888) — прозаик 8,126, 684, 722
Гатцук Алексей Алексеевич (1832-1891) — археолог, публицист, издатель «Газеты
А. Гатцука» 97,101,107,108, 360,720
Гашет — см.: Ашетт Л.
Ге Николай Николаевич (1831-1894) — художник 88,403,404,459,468,474,478,
493, 520, 521,526, 544, 551, 742, 744, 761, 767
Ге Николай Николаевич (младший) (1857-1938) — художник-любитель,
искусствовед, публикатор 450, 551, 740
Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770-1831) — немецкий философ 36
Гедеонов Степан Александрович (1816-1878) — драматург, искусствовед,
директор Императорских театров (1867-1875) 610
Гейне Христиан Иоганн Генрих (1797-1856) — немецкий поэт, публицист
и критик 218, 691
Геккель Эрнст Генрих Филипп Август (1834-1919) — немецкий естествоиспы¬
татель и философ 243
Генералов — хозяин бакалейного магазина в Москве 275
Георгиевский Александр Иванович (1830-1911) — председатель Ученого
комитета Министерства народного просвещения (1873-1898) 263
Георгиевский Дмитрий Петрович (? — 1887) — сослуживец Н.С. Лескова
по Орловской палате уголовного суда, действительный статский советник
(с 1882), председатель Пензенского окружного суда 231
Герарден — см:. Харраден Б.
Герасимов (наст, имя и фамилия Прокофий Герасимович Григорьев) — содер¬
жатель трактира в Петербурге на углу Гороховой и Садовой 104, 637
Герберт — см:. Сильвестр II
Герострат — грек из г. Эфес (Малая Азия), сжегший в 356 до н.э. храм Арте¬
миды Эфесской (считался одним из 7 чудес света), чтобы обессмертить
свое имя 242,572
Герцен Александр Иванович (1812-1870) — прозаик, публицист, философ,
издатель 6,47, 50,56, 57,61, 83,171,191,211, 221, 330,475,500, 554, 556,579,
621,624, 662, 754, 755, 766
Гёте Иоганн Вольфганг фон (1749-1832) — немецкий поэт, мыслитель и есте¬
ствоиспытатель 18, 30,444, 556, 567, 608, 700, 738
790

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия & мемуарах
Гетц — библиотекарь в Мариенбаде 145
Гетэ (Гетте) Рене-Франсуа (в православии Владимир; 1816-1892) — католиче¬
ский, затем православный священник 444
Гёффдинг Харальд (1843-1931) — датский философ 209,665
Гиббон Эдуард (1737-1794) — английский историк, автор труда «История
упадка и разрушения Римской империи» (1776-1788) 133,136
Гиероглифов Александр Степанович (1825-1901) — журналист, редактор
газеты «Русский мир» (1860-1863) 308,687
Гинзбург — см.: Гинцбург Г. О.
Гинцбург Гораций Осипович (1833-1909), барон — банкир, меценат, один из
руководителей петербургской еврейской общины 164,379, 709
Гиппиус Зинаида Николаевна (1869-1945) — поэтесса, прозаик, критик, мему¬
аристка 29,481-483, 747,748
Гитри Люсьен (1860-1925) — французский актер и драматург; в 1885-1891 гг.
играл на сцене петербургского Михайловского театра 406,717
Гладстон Уильям Юарт (1809-1898) — английский государственный деятель, не¬
однократно занимал пост премьер-министра 83,88,125,126,158,549,603,646,656
Глебов — орловский знакомый Лескова 232
Глинка Федор Николаевич (1786-1880) — поэт, прозаик, публицист; участник
наполеоновских войн, декабрист 156,655
Гоголь Николай Васильевич (1809-1852) — прозаик, драматург 12,13,19,127,
134,186,191,195,200,216,238,324,354, 362,434,473,482, 516, 575,662,665,
699,713, 732, 760
Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич (1848-1913), граф — поэт, обер-
гофмейстер (с 1912) 578
Голицын Дмитрий Петрович (псевд. Муравлин; 1860-1928) — прозаик, поэт,
драматург 578,771
Головачев Алексей Адрианович (1819-1903) — публицист 368
Головин Владимир Иванович (1835-1892) — поэт, переводчик и типограф 334
Головнин Александр Васильевич (1821-1886) — министр народного просвещения
(1862-1866) 69,86,100,358,366,697,700
Голубинский Евгений Евсигнеевич (1834-1912) — историк русской церкви, про¬
фессор Московской духовной академии (1870-1895) 128,129,141,646,647,652
Гольдберг Борис (Борух; 1866-1922) — экономист, пубтцисту один из лидеров
сионистского движения в России 381
Гольцев Виктор Александрович (1850-1906) — критик, журналист, редактор
журнала «Русская мысль» 6,21,132,134-137,292,402-404,481,511,622,640,
649,676,714-716, 736, 748-750
Гомер — легендарный древнегреческий поэт 152
Гончаров Иван Александрович (1812-1891) — прозаик 10,13,14,20,54,60,61,
134,157,177,185,195,202,258,267,268,316-318,323-330,335,341,342, 362,
393,515,610,622,659,679,689,692,699,713
Гоппе Эдуард Дмитриевич (1840 — после 1911) — официальный редактор
журнала «Всемирная иллюстрация» с 1885 г. 116
791

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
&
в мемуарах
Горбунов И. И. — см.: Горбунов-Посадов И. И.
Горбунов Иван Федорович (1831-1895) — актер, прозаик 154,323,374,472,703
Горбунов-Посадов Иван Иванович (наст, фамилия Горбунов; 1864-1940) —
прозаик, педагог 446,457, 739, 740
Гордон Лев Осипович (Йегуда Лейб; 1830-1892) — еврейский поэт и прозаик 379
Городецкий Митрофан Иванович (1846-1893) — историк, этнограф 141
Горчаков Алек. — см.: Горчаков М.И.
Горчаков Михаил Иванович (1838-1910) — доктор богословия (1881), протоиерей
65,460
Горький Максим (наст, имя и фамилия Алексей Максимович Пешков; 1868-
1936) — прозаик, драматург 512
Гостомысл — легендарный предводитель славян 148,201, 654
Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776-1822) — немецкий писатель, компози¬
тор 473
Градовский Григорий Константинович (псевдоним Гамма; 1842-1915) — пуб¬
лицист 326, 366,701
Грановский Тимофей Николаевич (1813-1855) — профессор всеобщей истории
Московского университета (1839-1855) 133,139, 651
Грессер Петр Аполлонович (1833-1892) — петербургский градоначальник
(1882-1892) 175
Грибоедов Александр Сергеевич (1795 или 1790 — 1829) — поэт, драматург,
дипломат 304
Григорович Дмитрий Васильевич (1822-1899) — прозаик 6, 13, 21, 110, 218,
316, 323, 327, 342, 344, 371, 403,482, 578, 640, 667, 748, 749
Григорьев Аполлон Александрович (1822-1864) — поэт, литературный и теа¬
тральный критик 33,41, 308,616,685,687,691
Грозный — см.: Иван IV
Громека Степан Степанович (1823-1877) — публицист; чиновник особых
поручений при киевском генерал-губернаторе (1853-1856), служащий Рус¬
ского общества пароходства и торговли (1859-1860), начальник 1-го отдела
Департамента общих дел Министерства внутренних дел (с 1861), седлецкий
губернатор (1867-1875) 32, 33,41, 358,602,604,616,777
Грот А. А. — хозяин табачной лавки 100,636
Грот Яков Карлович (1812-1893) — языковед, историк литературы, перевод¬
чик; профессор Александровского университета (в Гельсингфорсе) (с 1840),
академик (1858), вице-президент Академии наук (с 1889) 107, 656
Гумбольдт Фридрих Вильгельм Генрих Александр фон (1769-1859), барон —
немецкий физик, метеоролог, географ, ботаник 525,608, 738
Гуревич Любовь Яковлевна (1866-1940) — журналист, прозаик, издательница
журнала «Северный вестник» (1891-1898) 27,44,90,92,93,138,140,372,373,
375,476-480,498,513,519,524,526-529,531,532,534,536-538,543,619,629,
631,651, 703,705,745, 746,761,764, 772
Гуревич Григорий Яковлевич (1870-1947) — врач-терапевт, брат Л. Я. Гуревич,
помогавший ей в журнальных делах 372, 705
792

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
Гус Ян (1369-1415) — чешский священник, проповедник, идеолог чешской
Реформации 464
Гусев Николай Николаевич (1882-1967) — секретарь Л. Толстого в 1907-1909 гг.,
автор книг о нем 214,666
Гусев Сергей Сергеевич (1854-1922) — журналист, прозаик 28, 507-512, 644,
756,757
Гуттен Ульрих фон (1488-1523) — немецкий гуманист 218
Гюго Виктор (1802-1885) — французский прозаик, поэт, драматург 394, 719
Давыдова Александра Аркадьевна (урожд. Горожанская; 1849-1902) — осно¬
вательница и издательница журнала «Мир Божий» (1892-1906, с 1906
по 1918 выходил под названием «Современный мир») 446
Дагмара — см.: Мария Федоровна, императрица
Даль Владимир Иванович (псевдоним Казак Луганский; 1801-1872) — прозаик,
лексикограф 473,487, 725,749,755, 761
Данилевский Григорий Петрович (1829-1890) — прозаик, публицист 31, 68,
110,144,175,177,267,315, 323, 327, 349,473, 584,640, 659, 686,694, 769,774
Данте Алигьери (1265-1321) — итальянский поэт 152
Дарвин Чарльз Роберт (1849-1882) — английский натуралист 83,88,126,243,629
Де-ла-Барт Фердинанд Георгиевич (1870-1915), граф — историк литературы
443-445,738, 770, 778
Делянов Иван Давыдович (1817-1897), граф (с 1888) — министр народного
просвещения (1882-1897) 70, 86, 87,263,264,266,267,488, 634
Дементьева 520
Державин Гавриил Романович (1743-1816) — поэт 442, 652, 737
Де Роберти Адольф Адольфович (1824 — после 1873) — цензор Петербургского
цензурного комитета (1862-1873) 289, 623
Дизраэли Вениамин (1804-1881), граф Биконсфилд (с 1876) — английский
государственный деятель, писатель 227
Диккенс Чарльз Джон Хаффем (1812-1870) — английский прозаик 134, 185,
218,342,492,662
Диллон Эмилий Михайлович (1854-1933) — писатель, переводчик, журналист 364
Диоген Синопский (ок. 412 — 323 до н.э.) — древнегреческий философ 333
Дихеус Э. А. — см.: Веселитская Э. А.
Добролюбов Николай Александрович (1836-1861) — критик, поэт 330,473,745
Долгоруков Владимир Андреевич (1810-1891), князь — московский генерал-
губернатор (1865-1891) 350
Долгоруков Яков Федорович (1659-1720), князь — боярин, приказной судья,
генерал-комиссар с 1700 г. 566, 771
Долина Варвара Ивановна (1879-1968) — дочь Е. А. Кукк, горничной Н.С. Лес¬
кова, его воспитанница 13, 21, 26, 55, 79, 91, 92, 201, 233, 252, 253, 259, 287,
299, 374, 386, 387,403,410,411,433,449,452,453,455,459,466,476,491-496,
515,516,520, 521,526,528,530-535,538-542,544-547,563,568,581,710,729,
733,741,753, 759
793

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
Доминик — ресторатор, хозяин первого кафе в Петербурге (с 1841; по адресу
Невский просп., 24) 400,714
Достоевский Федор Михайлович (1821-1881) — прозаик, публицист 5,10,12,
13, 19, 20, 28, 54, 68, 133, 157, 200, 207, 248, 269, 315, 324, 327, 339, 350, 358,
363, 371,375,389, 431,438,473,475, 554,559, 575, 579,623, 659,661,665,685,
706,726,727,745-747
Дризен (Остен-Дризен) Василий Федорович фон дер (1833-1903), барон —
чиновник Канцелярии прошений, на высочайшее имя приносимых, отец
Н. В. Остен-Дризена 427
Дризен (Остен-Дризен) Николай Васильевич фон дер (1868-1935), барон —
историк русского театра, мемуарист 427-429,725
Дружинин Александр Васильевич (1824-1864) — прозаик, литературный
критик, переводчик 306
Друммонд Генри (1851-1897) — шотландский богослов 237, 248,673
Дубнов Семен Маркович (1860-1941) — еврейский историк, публицист и обще¬
ственный деятель 378-381, 707-709
Дубовский — см.: Дубовской Н.Н.
Дубовской Николай Никанорович (1859-1918) — живописец-пейзажист, один
из руководителей Товарищества передвижников 494
Дубровин Владимир Дмитриевич (1855-1879) — подпоручик, революционер-
народник; пытался создать военную террористическую организацию, при
аресте оказал вооруженное сопротивление. 20 апреля 1879 г. был повешен
в Петропавловской крепости 265
Дудышкин Степан Семенович (1820-1866) — литературный критик, фак¬
тический редактор «Отечественных записок» (1860-1866) 33,41, 364,602
Дьяков Александр Александрович (псевдоним Незлобии; 1845-1895) — жур¬
налист, прозаик 185,186
Дюмустье Даниэль (1574-1646) — придворный художник Людовика XIII442,738
Дюрер Альбрехт (1471-1528) — немецкий живописец и график 478
Евгения Максимилиановна — см.: Лейхтенбергская Е.М.
Евреинова Анна Михайловна (1844-1919) — юрист, публицист, издательница
журнала «Северный вестник» (1885-1889) 211, 513,665
Еврипид (480-406 до н.э.) — древнегреческий драматург 152
Екатерина II (урожд. София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, в право¬
славии Екатерина Алексеевна; 1729-1796) — российская императрица
(1762-1796) 503,643
Екатерина Михайловна (1827-1894), великая княгиня — дочь великого князя
Михаила Павловича и великой княгини Елены Павловны 330
Елена Павловна (урожд. Фредерика-Шарлотта-Мария, принцесса Вюртем¬
бергская; 1806-1873), великая княгиня — жена великого князя Михаила
Павловича, благотворительница 60, 72,73,107
Елисеев Григорий Захарович (1821-1891) — публицист, журналист, член ре¬
дакции «Отечественных записок» 56, 661,662
794

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
&
в мемуарах
Епифанов Александр Николаевич — купец 2-й гильдии, саратовский городской
голова (1891-1895) 121,644
Ермолов Алексей Сергеевич (1847-1917) — министр земледелия и государствен-
ныхимуществ (1894-1905), статс-секретарь (с 1903), член Государственного
совета (1905) 32, 567
Ефремов Петр Александрович (1830-1907) — библиограф, историк литера¬
туры 440
Ефрон Илья Абрамович (1847-1917) — издатель и типограф 411, 719
Жан-Жак — см.: Руссо Ж.-Ж.
Жданов Николай — сослуживец Лескова по Орловской палате гражданского
суда 231
Желобовский Александр Алексеевич (1834-1910) — протопресвитер воен¬
ного и морского духовенства (1890-1910), член Синода (1905), духовный
писатель 63
Желудковы — жители Орловской губернии 597
Жиркевич Александр Владимирович (1857-1927) — военный юрист, литератор
162,657, 749
Жомини Александр Генрихович (1814-1888) — дипломат 403
Жорес Жан (1859-1914) — лидер французских социалистов 59,623
Жуковский Василий Андреевич (1783-1852) — поэт, критик, педагог 456,567,
742, 762
Журавлев — сослуживец Лескова по Орловской палате уголовного суда 231
Журавский Дмитрий Петрович (1810-1856) — экономист, статистик, член
Русского географического общества, чиновник особых поручений при
киевском губернаторе И. И. Фундуклее (1846-1852) 40,63,601,602,618
Забелин Алексей Иванович (1822-1900) — врач, педагог, цензор Петербургского
цензурного комитета (1881-1882) 378, 700
Загоскин Михаил Николаевич (1789-1852) — прозаик, комедиограф 473
Загуляев Михаил Андреевич (1834-1900) — журналист, прозаик, переводчик
323,325,326
Зайцев Варфоломей Александрович (1842-1882) — литературный критик,
публицист 185,622,683
Зак Абрам Исаакович (1828-1893) — финансист, директор Петербургского
учетного и ссудного банка (1871-1893), общественный деятель 164,379,709
Закк — см.: Зак А. И.
Занд Жорж — см.: Санд Жорж
Зандер Николай Августович (1868 — ?) — учитель музыки младших сыновей
Л. Н. Толстого, врач 460,742
Зандрок Николай Филиппович — управляющий книжным магазином «Нового
времени» 91, 92,114, 364, 467, 742
Заратустра (Зороастр; VII-VI в. до н. э.) — иранский жрец и пророк, основатель
зороастризма 444,608, 738
795

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия мемуарах
Зарин Андрей Ефимович (1862-1929) — прозаик, журналист 405, 406, 410,
716,717,719
Зарин Ефим (Ефимий) Федорович (1829-1892) — прозаик, переводчик, лите¬
ратурный критик, отец А.Е. Зарина 364,406-412,716-719
Зарин Сергей Ефимович (1868 или 1870 — 1942?) — в 1892 г. студент Института
горных инженеров, архитектор 410, 719
Зарин Федор Ефимович (1870 — 1941 или 1943) — сын Е.Ф. и Е.И. Зариных,
поэт, прозаик 410,719
Зарина Екатерина Ивановна (урожд. Новикова; 1837 или 1835 — 1940) —
писательница, жена Е.Ф. Зарина 406-414,548,716-719, 766
Зарина Людмила Ефимовна — дочь Е.Ф. и Е.И. Зариных 410,413, 719
Засецкая Юлия Денисовна (урожд. Давыдова; 1835-1882) — благотворитель¬
ница, переводчица религиозной литературы 63,65,66,222,624,625,669,697
Засодимский Павел Владимирович (1843-1912) — прозаик 8,126,388, 739
Засулич Вера Ивановна (1849-1919) — народница-террористка, впоследствии
социал-демократ 338, 339
Зиновьева Анна Николаевна — племянница писателя К. П. Масальского
35, 604,617
Знаменский Петр Васильевич (1836-1917) — историк русской церкви 129
Зола — см.: Золя Э.
Золя Эмиль (1840-1902) — французский прозаик 26, 126, 188, 201, 445, 553,
556,662,742,767
Зорин Николай В. — сын Е.Н. Зариной от первого брака 411,719
Зороастр — см.: Заратустра
Зотов Владимир Рафаилович (1821-1896) — журналист, историк литературы,
прозаик 323-325, 327,329, 332,339, 340,691,693
Иван IV (Грозный; 1530-1584) — первый царь Московского государства (с 1547)
116,251,479,569
Иванов Василий Логгинович (1827-1900) — советник губернского правления
Орловской губернии, редактор газеты «Орловские губернские ведомости»
11,231-237,672
Иванова Анастасия Сергеевна (урожд. Масальская; 1793 или 1794 — 1865) —
орловская помещица, владелица с. Зиновьево 35, 617
Иванова Лидия Васильевна — дочь В. Л. Иванова 231,235,236
Игины — жители Орловской губернии 597
Игнатьев Николай Павлович (1832-1908) — министр внутренних дел (1881-
1882) 326,691
Иероним Евсевий Софроний (ок. 340 — 419 или 420) — богослов 608,738
Измайлов — см.: Исмайлов Ф.Ф.
Измайлов Александр Алексеевич (1873-1921) — критик, прозаик, поэт, историк
литературы 11,16,23,28,29, 593,594,657,737,754,775,776
Измайлов Александр Ефимович (1779-1831) — баснописец, прозаик, жур¬
налист 323,690
796

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
5
в мемуарах
Икскуль фон Гильденбанд Варвара Ивановна (урожд. Лутковская; 1852-1928),
баронесса — общественная деятельница, литератор, издатель 481,482,747
Иоанн Златоуст (ок. 347 — 407) — архиепископ Константинопольский,
богослов 608,668, 738
Иоанн Кронштадтский (в миру Иван Ильич Сергиев; 1829-1908) — прото¬
иерей Андреевского собора в Кронштадте 16,56,166,196,212,218,362,465,
476,479,485,487,493,546,620,623, 658,749,753
Ирод (Ирод I Великий; 73-4 до н.э.) — царь Иудеи (40-4 гг. до н.э.), прика¬
завший, согласно Евангелию, умертвить всех младенцев в Вифлееме 164
Исаев Андрей Алексеевич (1851-1919) — экономист, доктор политической
экономии (1881), приват-доцент Петербургского университета (с 1888) 368
Исидор (в миру Иаков Сергеевич Никольский; 1799-1892) — митрополит
Новгородский, С.-Петербургский, Финляндский и Эстляндский (1860—
1892) 67
Исмайлов Филипп Филиппович (1794-1863) — профессор физико-математи¬
ческих наук и французского языка в Вифанской семинарии; мемуарист 98
Ишимова Александра Иосифовна (Осиповна; 1804 или 1803 — 1881) — про¬
заик, переводчица, издательница детских журналов 388
Кабе Этьен (1788-1856) — французский философ-утопист, публицист 364,700
Каблиц Иосиф (Осип) Иванович (псевдоним Юзов; 1848-1893) — публицист,
народник 132,134-137,192,631,649, 663
Кавелин Константин Дмитриевич (1818-1885) — правовед, публицист; про¬
фессор Петербургского университета (1857-1861) 47,621, 653
Каирова Анастасия Васильевна (1844-1888) — журналистка, гражданская
жена Ф. А. Кони 535
Калачев — см.: Калачов Н.В.
Калачов Николай Васильевич (1819-1885) —- историк права, профессор
кафедры истории русского законодательства Московского университета
(1848-1857), директор Археологического института (1878-1885); сенатор
(1865), академик (1882) 226
Калмыкова Александра Михайловна (1849-1926) — общественная деятельница
в сфере народного образования 474,745
Кальвин Жан (1509-1564) — французский богослов, реформатор церкви 218
Камбек Лев Логгинович (1822 — между 1866 и 1871) — журналист 358
Каменский Анатолий Павлович (1876-1941) — прозаик, драматург 256
Канаев Александр Николаевич (1844-1907) — педагог и драматург, основатель
мастерской учебных пособий в Петербурге 438
Канона Антонио (1757-1822) — итальянский скульптор 611
Кант Иммануил (1724-1804) — немецкий философ 36,242, 504,618, 755, 756
Карабчевский Николай Платонович (1851-1925) — адвокат, публицист 371,
530,536,538,762
Каразин Николай Николаевич (1842-1908) — писатель, живописец 323, 325,
443,505
797

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия мемуарах
Карамзин Николай Михайлович (1766-1826) — историк, прозаик, поэт, жур¬
налист 13,156,655
Каратыгин Василий Андреевич (1802-1853) — актер-трагик 472
Каратыгин Петр Андреевич (1805-1879) — актер, драматург 472
Карлейль Томас (1795-1881) — английский философ, писатель и историк 23,
135,136,139,549,557,651
Карно Сади Мари Франсуа (1837-1894) — президент Франции (1887-1894) 149
Карно Сесиль (1841-1898) — жена С.М.Ф. Карно 149
Карнович Адель Иосифовна (? — 1894) — жена Е.П. Карновича 144
Карнович Евгений Петрович (1823 или 1824 — 1885) — прозаик, историк,
журналист; Лесков посвятил ему рассказ «Безграничная доброта. Анекдо¬
тические воспоминания о Карновиче» 144,323
Каронин Николай Елпидифорович (наст, фамилия Петропавловский; 1853—
1892) — прозаик 187,662
Карпов Евтихий Павлович (1857-1926) — режиссер, драматург 377
Картавцев Евгений Эпафродитович (Епафродитович; 1850-1932) — эконо¬
мист 375
Карцов — журналист, сотрудник газеты «Голос» (возможно имеется в виду
музыкальный критик Николай Петрович Карцев (Карцов) (1845 — ?)).
Катков Михаил Никифорович (1817 или 1818 — 1887) — издатель «Русского
вестника» (1855-1887) и газеты «Московские ведомости» (1851-1855,
1863-1887) 6, 19,148, 179-181, 269,293, 297,315, 332, 350,353, 359, 363-365,
449,602,653,694
Катон Марк Порций (Младший; 95-46 до н. э.) — древнеримский политический
деятель, судебный оратор, известный своей справедливостью и неподкуп¬
ностью, борец против пороков и роскоши 242,572
Катон Марк Порций (Старший; 234-149 до н. э.) — древнеримский политический
деятель и писатель, борец против пороков и роскоши 242,572
Кауфман Абрам Евгеньевич (1855-1921) — журналист, публицист 366-368,
691,700,709
Качковский Сигизмунд (Зигмунд; 1825-1896) — польский прозаик 6, 308
Кашпирёв Василий Владимирович (1835-1875) — издатель, публицист, пере¬
водчик 538
Кашпирёва (урожд. Урусова) Софья Сергеевна — жена В. В. Кашпирёва, изда¬
тельница и редактор журнала для детей «Семейные вечера» (1870-1890) 538
Квист Оскар Ильич (1827-1890) — судебный деятель 98, 337
Келлер Готфрид (1819-1890) — швейцарский писатель 498-500, 753
Кельсиев Василий Иванович (1835-1872) — революционер, политический
эмигрант и радикальный журналист, раскаявшийся в своей революционной
деятельности, получивший прощение и опубликовавший впоследствии ряд
критических очерков о политической эмиграции 509
Керьяковы — см.: Кирьяковы
Кипарисов Василий Феодорович (1849-1899) — духовный писатель, профессор
Московской духовной академии (1889-1898) 99,635
798

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
5
в мемуарах
Кирилл (ок, ИЗО — ок. 1182) — епископ Туровский, мыслитель и писатель
81,359,697
Кирьяковы 409
Клопский (или Клобский) Иван Михайлович (1852-1898) — народоволец,
последователь Толстого, жил в толстовских земледельческих общинах
173,543
Клочков Василий Иванович (1861-1915) — библиофил, издатель, антиквар
и книготорговец 440
Клочков Иван Матвеевич — букинист, отец В. И. Клочкова 440
Клюшников Виктор Петрович (1841-1892) — прозаик, журналист 61,313,325,
358, 364,662
Ковалевский Евграф Петрович (1865-1941) — чиновник по особым поруче¬
ниям при министре народного просвещения, член III и IV Государственных
Дум, с 1919 г. — во Франции 530, 762
Ковалевский Максим Максимович (1851-1916) — историк, правовед, социолог
и общественный деятель 139,140, 530,651, 762
Ковальский Иван Мартынович (1850-1878) — революционер-народник. В конце
1876 г. в Одессе организовал революционный кружок; при аресте 30 января
1878 г. оказал вооруженное сопротивление; приговорен к смертной казни
и расстрелян 2 августа 1878 г. 48,621
Козлов Николай Илларионович (1814-1889) — профессор кафедры анатомии
Киевского университета (1842-1853) 40,41,602
Кок Поль де (1793-1871) — французский прозаик 309
Кокорев Василий Александрович (1817-1889) — предприниматель и меценат
215, 245,383
Колоколов Алексей Петрович (1836-1902) — священник, настоятель церкви
при петербургской общине св. Георгия 64,359,624
Коломнина Александра Алексеевна (урожд. Суворина; 1858-1885) — дочь
А. С. Суворина от первого брака 371
Кольберг — немец, учитель в семье Страховых 599,600
Кони Анатолий Федорович (1844-1927) — юрист, мемуарист, общественный
деятель 257, 338,375,377,474, 535, 577,767
Кони Ирина Семеновна (урожд. Юрьева, по сцене Сандунова; 1811-1891) —
актриса Малого (1834-1837) и Александрийского (1837-1854) театров, мать
А. Ф. Кони 535, 764
Кони Федор Алексеевич (1809-1879) — поэт, критик, журналист, отец А.Ф. Кони
535, 764
Коншин Михаил Михайлович — журналист, сотрудник газеты «Биржевые
ведомости» 512
Кораблев Николай Петрович (1814-1877) — книгопродавец и издатель, вла¬
делец (совместно с М. Н. Сиряковым) книжного магазина в Петербурге
на Б. Морской 363
Корде Шарлотта (Мари Анна Шарлотта Корде д’Армон; 1768-1793) — фран¬
цузская дворянка, убийца Ж.-П. Марата, казненная якобинцами 378
799

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
&
в мемуарах
Коренев Григорий Андреевич (? — 1893) — харьковский предприниматель,
председатель правления Донецкого каменноугольного товарищества, соз¬
данного в 1890 г. 229, 230
Корженевский Иосиф (1797-1863) — польский прозаик 308
Коробчевский — см.: Карабчевский Н.П.
Короленко Василий Иванович (? — 1916) — корректор в типографии газеты
«Новое время», заведующий конторой журнала «Исторический вестник»
98,108
Короленко Владимир Галактионович (1853-1921) — прозаик, публицист, обще¬
ственный деятель 8,163,611,773
Корф Константин Николаевич (1832-1895), барон — обер-гофмейстер, владелец
поместья Вайвараа (Эстония) 532, 763
Корф Модест Модестович (1843-1937), барон — протестант, деятель евангель¬
ского движения России 63, 669
Корш Валентин Федорович (1828-1883) — журналист, публицист, переводчик,
редактор «С.-Петербургских ведомостей» (1862-1874) 315
Косой Феодосий — монах Кирилло-Белозерского монастыря; в 1551 г. подверг
критике основные догматы христианства, отрицал святых и чудеса, при¬
зывал не поклоняться иконам, выступал за уничтожение монашества 149
Костомаров Николай Иванович (1817-1885) — историк, прозаик 97,116, 129,
144, 543,643, 648,651,732, 765
Кочубей Аркадий Васильевич (1790-1878) — камергер (1828), орловский
губернатор (1830-1837), сенатор (с 1842) 597
Краевский Андрей Александрович (1810-1889) — журналист, издатель и редак¬
тор журнала «Отечественные записки» (1839-1867), газет «С.-Петербургские
ведомости» (1852-1862) и «Голос» (1863-1883) 33,41,143,300,324-326,339,
340, 366,602,653,718
Крамская Софья Николаевна (урожд. Прохорова; 1840-1919) — жена худож¬
ника И.Н. Крамского 371
Крамской Иван Николаевич (1837-1887) — живописец 371
Крашевский Юзеф Игнацы (1812-1887) — польский прозаик, публицист,
издатель 9, 308, 394
Кренке Виктор Данилович (1816-1893) — генерал-лейтенант; служил в Инже¬
нерном корпусе 361,698
Крестовская Варвара Дмитриевна — первая жена В. В. Крестовского 302
Крестовская Мария Всеволодовна (в браке Картавцева; 1862-1910) — прозаик,
актриса; дочь В. В. Крестовского 302, 309,375
Крестовский Всеволод Владимирович (1839-1895) — прозаик, поэт, журналист
20, 34,61,68,146, 269,300-302,309, 315, 323, 328, 329, 348, 358, 361, 363,407,
622, 629,654, 660, 684, 692, 755
Кривенко Василий Силович (1854-1928) — чиновник Министерства Двора,
журналист, театральный критик, мемуарист 371, 704
Кривенко Сергей Николаевич (1847-1906) — публицист, критик 175, 185,
187, 661
800

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
Кривцов Александр Иванович (1784-1851) — генерал-лейтенант 597
Кромвель Оливер (1599-1658) — вождь английской революции, военачальник
и государственный деятель 136,218
Кронеберг — см.: Кроненберг А.Я.
Кроненберг Александр Яковлевич — директор Орловской гимназии 600
Кронштадтский Иоанн — см.: Иоанн Кронштадтский
Крохин Николай Петрович (1837-1890) — муж О. С. Крохиной 104,637
Крохина Ольга Семеновна (1846? — 1893) — сестра Н.С. Лескова 104,637
Круглов Александр Васильевич (1852-1915) — прозаик, детский писатель
и автор работ о детской литературе 251
Крушеван Павел Александрович (1860-1909) — прозаик, публицист право¬
радикального толка, журналист, создатель бессарабского отделения черно¬
сотенного «Союза русского народа» 123
Крылов Виктор Александрович (1838-1906) — драматург, журналист, пере¬
водчик 405, 716
Крылов Иван Андреевич (1769 или 1768 или 1766 — 1844) — баснописец,
драматург, прозаик 134,233,242,274, 572,672, 721
Крылов Николай Александрович (1830-1911) — общественный деятель,
журналист 507
Кудрявцев — присяжный поверенный 450
Кудрявцев Петр Николаевич (1816-1858) — профессор всеобщей истории
в Московском университете (1851-1856) 133
Кузьмин Николай Николаевич (1883-1939) — журналист 557-561, 769
Куинджи Архип Иванович (1841 или 1842 — 1910) — живописец 406
Кукк Екатерина (Кети) Антоновна (1854 — 1935 или 1936) — горничная
Н.С. Лескова, мать его приемной дочери В.И. Долиной 252, 253, 382, 383,
496,710,729, 752
Кукольник Нестор Васильевич (1809-1868) — поэт, прозаик, драматург, жур¬
налист 473
Кук-Тейлор Ричард Уитли (1842-1918) — экономист 422, 722
Купер Джеймс Фенимор (1789-1851) — американский прозаик 611
Курицын Иван Васильевич (? — 1504) — дьяк и дипломат на службе царя
Ивана III; был сожжен как еретик 149,527
Курочкин Василий Степанович (1831-1875) — поэт, переводчик, журналист 429
Кушелев Сергей Егорович (Георгиевич; 1821-1890) — генерал-адъютант; ему
при первой публикации (1873) был посвящен «Очарованный странник»
63, 270, 361, 362,417,624,676,684, 700, 721
Кушелева Мария Ивановна (урожд. Анненкова; 1833-1899) — жена С.Е. Ку-
шелева 63,676
Лабулэ Эдуард Рене (1811-1883) — французский романист и детский писатель 218
Лавров — орловский сослуживец Лескова 231,233
Лавров Вукол Михайлович (1852-1912) — журналист, издатель, переводчик,
редактор журнала «Русская мысль» (1882-1912) 111, 640,664, 715,725, 757
801

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
5
в мемуарах
Лаврова Александра Александровна — служащая в книжном магазине «Ново¬
го времени» 364
Лагорио Лев Феликсович (1826-1905) — художник-маринист 443
Ладинский Владимир Семенович (ок. 1835 — ? ) — священник посольской
церкви в Веймаре с 1863 г. 144,145,653
Ладыженский Владимир Николаевич (1859-1932) — прозаик, поэт, критик,
журналист; с 1919 г. в эмиграции 387-390,676, 712, 739
Лажечников Иван Иванович (1790-1869) — прозаик, мемуарист 473
Лазарев — петербургский домовладелец 318
Лактанций Луций Цецилий Фирмиан (ок. 250 — ок. 325) — ритор из Африки,
принявший в 303 г. христианскую веру, теолог 147, 738
Ламартин Альфонс де (1790-1869) — французский писатель и политический
деятель 608, 738
Ландау Адольф Ефимович (Ахарон Хаимович; 1842-1902) — русско-еврейский
публицист и издатель 379
Ландрин Георг Матвеевич (1821-1882) — основатель и хозяин кондитерской
фабрики 531,762
Ландышев Степан Васильевич (1817-1882) — протоиерей, начальник алтайской
православной миссии 227
Лапин Василий Иннокентьевич (1823-1886) — драматург, детский писатель,
педагог; с 1872 г. окружной инспектор и член Учебного комитета Мини¬
стерства народного просвещения по рассмотрению книг для народного
чтения; редактор детского журнала «Задушевное слово» (1877-1879) 336
Лассаль Фердинанд (1825-1864) — деятель немецкого рабочего движения,
философ, публицист и адвокат 138, 651
Лаунерт Ольга Ивановна (1872 или 1874 — 1959) -— первая жена А.Н. Лескова,
пианистка 233,287, 377,453,491,496, 547,680
Лебединцев Феофан Гаврилович (1826-1888) — редактор-издатель журнала
«Киевская старина» (с 1882) 178, 660
Леванда Виталий Осипович (1840-1913) — юрист, публицист 380
Лёвенфельд Рафаил (1854-1910) — немецкий славист, переводчик собрания
сочинений Л. Толстого на немецкий язык; свою поездку в Ясную Поляну
описал в книге «Gesprache iiber und mit Tolstoj» (Berlin, 1891) 190,662
Леви Мишель (1821-1876) — французский издатель 521
Левитов Александр Иванович (1835-1877) — прозаик 175,177,659
Левкеева Елизавета Ивановна (1851-1904) — драматическая актриса 577
Лейкин Николай Александрович (1841-1906) — прозаик, журналист 363,367,
485,489, 577, 578, 739, 772
Лейкина Прасковья Никифоровна (? — 1918 или 1919) — жена Н.А. Лей¬
кина 577
Лейхтенбергская Евгения Максимилиановна (1845-1925) — дочь герцога
Максимилиана Лейхтенбергского, в браке с принцем Александром Петро¬
вичем Ольденбургским с 1868 г.; общественная деятельница, меценат 363
Лейнер Фердинанд Оскар (1834 — ?) — владелец ресторана 471, 745
802

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
РоссияК^в мемуарах
Лемониус Вильгельм Христианович (1817-1903) — педагог, член Совета Ми-
нистерства народного просвещения 163
Леонидов Леонид Львович (1821-1889) — актер-трагик 472
Леонида Ивановна — экономка Н.С. Лескова 548,719, 752
Лерберг — выпускница петербургских фельдшерских курсов, знакомая
Н.С. Лескова 551,677, 767
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814-1841) — поэт, прозаик, драматург 15,157,
209,324, 385,584, 663,718
Лесгафт Петр Францевич (1837-1909) — биолог, врач, педагог 506
Лесков Алексей Дмитриевич (1798 — ?) — брат С.Д. Лескова, отца Н.С. Лес¬
кова 595
Лесков Алексей Семенович (1837-1909) — врач в Киеве, брат Н. С. Лескова 273,
274,357,448,515,557-561,740, 769, 770
Лесков Андрей Николаевич (1866-1953) — сын Н. С. Лескова 5,28,31,87,113,233,
261-270,279,281,282,287,291, 356,377,385, 387,414,437,449,452,453,491,
495,496, 515,547,548,581,616,618,619,622,629,630-633,635,641,642,644,
658-660,663,666,674,677,678,680,688,694,695,697-700,707,709,711,716,
717,719,721,726,733,734,741,746,751-753,755-757,769,773,775-777,779
Лесков Дмитрий Петрович (1765 — после 1815) — священник, дед Н.С. Лес¬
кова 33,356, 595
Лесков Николай Феофилактович (1871-1915) — этнограф, прозаик 117, 118,
611,643,644, 706,778
Лесков Семен Дмитриевич (1789-1848) — отец Н.С. Лескова 32-35, 261, 270,
356,475, 501, 554,595, 597-601,616,617, 775,776
Лескова Мария Петровна (урожд. Алферьева; 1813-1886) — мать Н.С. Лескова
11,33,34,410,596-599,695,747, 776
Лескова Марфа Ивановна (1760-е — ?) — бабушка Н. С. Лескова, жена Д. П. Лес¬
кова 596
Лескова Наталья Семеновна (в монашестве Геннадия; 1836-1920) — сестра
Н. С. Лескова 557, 560,696,769
Лескова Ольга Васильевна (урожд. Смирнова; 1834-1909) — жена Н.С. Лескова
7,12,270,280,291,299, 365,437,449, 515,680,734,740
Лескова О. И. — см.: Лаунерт О. И.
Лескова Пелагея Дмитриевна (в браке Попова; «тетя Полли»; 1798 — ?) — сестра
отца Н.С. Лескова 11,34, 35,57,190,200,595,601,616
Лессинг Готхольд Эфраим (1729-1781) — немецкий драматург, прозаик, тео¬
ретик искусства 499
Либрович Сигизмунд Феликсович (псевдоним Виктор Русаков; 1855-1918) —
журналист, историк книги, прозаик 6,293-295, 316-343, 390-402, 682, 689,
690,693,712-714,725,769
Ливен Вильгельм Карлович (1800-1880) — лифляндский, эстляндский и кур¬
ляндский генерал-губернатор (1861-1863) 358
Лисицын Михаил Михайлович (1862-1913) — библиотекарь Дерптской пуб¬
личной библиотеки 141,652
803

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
Лихачев Владимир Иванович (1837-1906) — председатель Петербургского
окружного суда (с 1876); соиздатель «Нового времени» (с А. С. Сувориным)
в 1877-1878 гг. 268
Лихтенберже Анри (1864-1941) — французский историк и публицист 243,674
Лишин Григорий Андреевич (1854-1888) — композитор 443
Лобанов-Ростовский Алексей Борисович (1824-1896), князь — орловский
гражданский губернатор (1866-1867), товарищ министра внутренних дел
(1867-1878), министр иностранных дел (1895-1896) 338
Лодыженский Андрей Николаевич (1853 — после 1915) — юрист, профессор
Демидовского лицея 443,738
Лонгинов Михаил Николаевич (1823-1875) — библиограф, историк литературы,
начальник Главного управления по делам печати (1871-1875) 362
Лонгфелло Генри Уодсворт (1807-1882) — американский поэт 612
Лорис-Меликов Михаил Тариэлович (1825-1888) — генерал от кавалерии (1875),
генерал-адъютант; член Государственного совета (1880), главный начальник
Верховной распорядительной комиссии (февраль-август 1880); министр
внутренних дел с августа 1880 г., сторонник создания представительного
органа с законосовещательными полномочиями 169,632, 658
Лохвицкий Александр Васильевич (1830-1884) — доктор государственного пра¬
ва, профессор Ришельевского лицея (Одесса; 1856-1861), Александровского
лицея (Петербург; 1861-1867), позднее присяжный поверенный 425,724,725
Лукин Александр Петрович (1843-1905) — журналист 368
Людовик XIII (1601-1643) — король Франции и Наварры с 1610 г. 442, 738
Людовик XIV (Людовик Великий; 1638-1715) — король Франции и Наварры
с 1643 г. 567
Людовик XVI (1754-1793) — король Франции (1774-1789) 567
Людовик XVII (Луи-Шарль) — дофин Франции (1785-1795); после казни
Людовика XVI в январе 1793 г. был признан всеми европейскими державами
как король Франции Людовик XVII 259,678
Лютер Мартин (1483-1546) — немецкий богослов, инициатор Реформации
136,218,227
Магомет (Мухаммед; 571-632) — основатель ислама 136
Мазинг Альберт Карлович (1839-1923) — главный пастор церкви Св. Марии
на Кронверкской ул. в Петербурге (1867-1910), проповедовал на русском
языке; в 1920 г. эмигрировал в Финляндию 64
Маиашвили (Майашвили) Георгий Феликсович (наст, фамилия Зданович;
1855-1917) — журналист, критик 530
Майков Аполлон Николаевич (1821-1897) — поэт, драматург 6, 29, 51, 54, 64,
68,99,214,218,262,267,269,315,316,323,324,327,341,346,363,364,460,481,
482, 578,621,622,634,645,658,666,672, 699, 742, 747,771
Майков Владимир Николаевич (1826-1885) — писатель, переводчик 368
Майков Леонид Николаевич (1839-1900) — историк литературы, вице-президент
Академии наук (с 1893) 578, 773
804

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
&
в мемуарах
Майков Николай Аполлонович (1794-1873) — исторический живописец, ака¬
демик живописи 363,699
Майковы 13
Майнов Владимир Николаевич (1845-1888) — этнограф 97, 325, 633
Макарий (в миру Михаил Петрович Булгаков; 1816-1882) — митрополит
Московский и Коломенский, богослов, историк церкви 98,128,141,634,652
Макарий (в миру Михаил Яковлевич Глухарёв; 1792-1847) — архимандрит,
миссионер, создатель Алтайской духовной миссии 227,671
Маковицкий Душан Петрович (1866-1921) — словацкий врач, писатель, пере¬
водчик, общественный деятель, врач семьи Л. Толстого 492
Маколей Томас Бабингтон (1800-1859) — английский историк, публицист
и политический деятель 124,125,442, 737
Макс Габриэль Корнелиус фон (1840-1915) — немецкий живописец 359,612
Максимов Сергей Васильевич (1831-1901) — этнограф, писатель 154,320,323,
326,334,336,341,488,577
Макшеев Алексей Иванович (1822-1892) — генерал-лейтенант, отец Н. А. Мак-
шеевой 554
Макшеев Всеволод Захарович (Воля; 1889 — ?) — сын 3. А. и В.М. Макшеевых
252,676
Макшеев Захар Андреевич (1858-1933) — инспектор, затем директор Алек¬
сандровского кадетского корпуса в Петербурге 91,92,115,288,449,452,460,
467,492,493,515, 544, 643,741
Макшеева В.М. — см.: Бубнова В.М.
Макшеева Вера Алексеевна (в браке Шталь; ? — 1961) — сестра Н.А. Мак-
шеевой 550, 551, 767
Макшеева Наталья Алексеевна (1869 — ок. 1941) — педагог, литературный
критик, переводчица 18,23,24,26,28,30,475,548-557,627,745,758,766,767
Малеванский Григорий Васильевич (1840 — ?) — доцент Киевской духовной
академии (1865-1877) 370, 700
Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович (наст, фамилия Мамин; 1852-1912) —
прозаик, драматург 188,611,662, 778
Манасевич-Мануйлов Иван Федорович (1869-1918) — журналист, переводчик
37,609-612,681,682,778
Манасеин Николай Авксентьевич (1835-1895) — министр юстиции (1885-1894) 113
Марат Жан-Поль (1743-1793) — врач, радикальный журналист, один из ли¬
деров якобинцев 378
Мария Александровна (урожд. принцесса Максимилиана Вильгельмина
Августа София Мария Гессен-Дармштадская; 1824-1880) — императрица,
жена Александра II (с 1841) 270,297,448, 684
Мария Федоровна (урожд. Мария София Фредерика Дагмара; 1847-1928) —
датская принцесса, супруга великого князя Александра Александровича
с 1866 г., императрица после его воцарения в 1881 г. 278
Марк Аврелий Антонин (121-180) — римский император, философ 23,24,128,
193,514, 542, 549, 552
805

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
5
в мемуарах
Маркевич Болеслав Михайлович (1822-1884) — прозаик, публицист, критик
69, 71,267,270,315, 325,349-351, 359, 363,499,623, 627
Маркези Матильда де Кастроне (урожд. Грауман; 1821-1913) — немецкая
певица, основавшая школу пения в Париже 286, 718
Марко Вовчок (наст, имя и фамилия Мария Александровна Маркович, урожд.
Виленская; 1833-1907) — прозаик, переводчица 100,604,636
Марко Поло (1254-1324) — итальянский купец и путешественник 484
Марков Евгений Львович (1835-1903) — писатель, литературный критик,
публицист 326,691
Маркович — орловский сослуживец Лескова 231
Маркович Афанасий Васильевич (1822-1867) — украинский фольклорист,
этнограф, композитор 100,604,636
Маркони Франческо (1853-1916) — итальянский оперный певец (тенор) 374
Маркс Адольф Федорович (1838-1904) — издатель журнала «Нива» (с 1870)
119,377,495, 500, 577,629,752, 754
Маркузе Иван Карлович (1846-1916) — поэт, переводчик, сотрудник газеты
«Новое время», секретарь редакции газеты «Петербургский листок» 82,83,
300-304,629,684,778
Масальский Константин Петрович (1802-1861) — прозаик, драматург, поэт
35, 383,604,617
Маслов Алексей Николаевич (псевдоним Бежецкий; 1852-1922) — прозаик,
драматург, журналист 96, 578
Матавкин Александр Тихонович — петербургский домовладелец 280,358,361
Мгебров — штундист 223,669
Медведский Константин Петрович (1866 — после 1918) — поэт, литератур¬
ный критик, публицист; в 1892-1895 гг. вел раздел «Наша журналистика»
в журнале «Наблюдатель» 123,373
Мезенцев Николай Владимирович (1827-1878) — шеф жандармов, начальник
Третьего отделения с 1876 г. 321,322
Мей Лев Александрович (1822-1862) — поэт, переводчик, прозаик 303, 443,
685,761
Мейер — петербургский врач 95
Мейер Александр Леопольд (1843 — ?) — чиновник Эстляндской губернской
казенной палаты
Мельников Максим Павлович — петербургский букинист 440, 737
Мельников Павел Иванович (псевдоним Андрей Печерский; 1818-1883) —
прозаик, исследователь старообрядчества 9, 68, 80,177, 288, 323, 364, 393,
438,473, 515,559,584,628,659, 712
Менделеев Дмитрий Иванович (1834-1907) — химик, физик, технолог, мете¬
оролог, педагог 243
Менелик II (1844-1913) — негус (император) Эфиопии (с 1889) 403, 715
Меньшиков Михаил Осипович (1859-1918) — публицист, критик 27,62,121-126,
140,156,189,198,369,373,449,451,452,463,495,515,524,526-529,531,532,534,
536,578-581,624,643-646,650,656,659,701,702,705, 706,749,761,762,773
806

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
РоссияУ^^} мемуарах
Меньшиков Яков Михайлович (1888-1953) — философ, эссеист, сотрудник
журнала «Возрождение» (Париж), сын М.О. Меньшикова 451, 741
Меньшикова — первая (гражданская) жена М.О. Меньшикова 451
Мердер Надежда Ивановна (псевдоним Северин; 1837 или 1839 — 1906) —
прозаик 164,248,309,427,429,657, 725
Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865-1941) — прозаик, поэт, литературный
критик, переводчик 207,488, 577,665, 739, 747
Мережковский Сергей Иванович (1823-1908) — отец Д.С. Мережковского,
чиновник Дворцовой конторы, тайный советник (1881) 207,665
Местр Жозеф Мари де (1753-1821) — католический философ, литератор, по¬
литик и дипломат (поданный Сардинского королевства) 120,688
Местр Ксавье де (1763-1852) — французский писатель и ученый, военный
деятель 120
Мещерский Владимир Петрович (1839-1914), князь — романист, публицист,
издатель газеты «Гражданин» (1872-1914) 66,487,625, 748
Микешин Михаил Осипович (1835-1896) — художник, скульптор 330
Миклухо-Маклай Николай Николаевич (1846-1888) — этнограф, антрополог,
биолог и путешественник 201,405
Микулич — см.: Веселитская Л.И.
Миллер Орест Федорович (1833-1889) — профессор истории русской литера¬
туры Петербургского университета (1870-1889) 304,632
Милль Джон Стюарт (1806-1873) — английский философ и экономист
135, 220, 378
Миль — см.: Милль Дж.С.
Мильтон Джон (1608-1674) — английский поэт, мыслитель и политический
деятель 152
Милюков Александр Петрович (1816 или 1817 — 1897) — историк литературы,
прозаик, критик, мемуарист 68,132,144, 303, 315,319, 363,685,689,690
Милюкова Людмила Александровна (? — 1901) — дочь А. П. Милюкова 315,689
Милюкова Ольга Александровна (1850-1910) — дочь А.П. Милюкова 315,689
Милютин Дмитрий Алексеевич (1816-1912) — военный министр (1861-1881),
инициатор проведения военной реформы 1874 г., генерал-фельдмаршал
(1898) 366
Милютин Николай Алексеевич (1818-1872) — активный сторонник и деятель
крестьянской реформы 1861 г., сенатор (1861), статс-секретарь (с 1864), член
Государственного совета (1865-1867) 170
Мин Дмитрий Егорович (1818-1885) — поэт, переводчик 536, 764
Минаев Дмитрий Дмитриевич (1835-1889) — поэт, переводчик 90,94,316,320,
321,323, 326-329, 331-334, 337,341, 366,631,690,692
Мирабо Оноре Габриэль Рикетти де (1749-1791), граф — деятель Великой
французской революции, оратор 503,755
Михаил Александрович (1878-1918), великий князь — сын Александра III,
генерал-лейтенант (1916), член Государственного совета (1901-1917) 470
Михайлов-Шеллер — см.: Шеллер А.К.
807

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
Sr
в мемуарах
Михайловский Николай Константинович (1842-1904) — публицист, критик
59,123,124,142,148,175,177-180,185,251,329,636,645,652,661,676,693
Михневич Владимир Осипович (1841-1899) — журналист, сотрудник газеты «Но¬
вости» (с 1877) 57,58,90,93,145,212,367,577,582-588,631,653,654,677,701,774
Могила Петр Симеонович (1596-1647) — епископ Константинопольской право¬
славной церкви, митрополит Киевский, Галицкий и всея Руси 362
Модестов Василий Иванович (1839-1907) — историк литературы, профессор
Петербургской духовной академии (1878-1879), Петербургского (1886-1889)
и Новороссийского (1889-1893) университетов, журналист 323,340,367,368,693
Молоховец Елена Ивановна (урожд. Бурман; 1831-1918) — автор книг по
домоводству и религиозно-просветительных книг 369, 701
Монтеверде Петр Августинович (псевдоним Амикус; 1839-1916) — журналист
105,639
Монтескьё Шарль-Луи де (1689-1755), барон — французский писатель, фило¬
соф 311,688
Мопассан Ги де (1850-1893) — французский прозаик 24,200,206,210,211,376,
492, 556, 568,664,665
Мордовцев Даниил Лукич (1830-1905) — автор исторических романов, мему¬
арист, историк 115, 339,368,443,489, 577,643,686
Мордуховский Иессей — владелец типографии в Петербурге; издатель газеты
«Новости» (1873-1876) 367
Морлей (Морли) Джон (1838-1923) — английский историк, журналист,
политический деятель 135,539, 551, 764, 767
Мунари (Монари) Кристофоро (1667-1720) — итальянский живописец 359,697
Муравьев-Апостол Сергей (1796-1826) — подполковник, один из главных
деятелей декабристского движения 265
Муретова Мария Георгиевна (урожд. Де-ла-Барт; ок. 1860 — 1912) — писатель¬
ница, общественная деятельница, гражданская жена В. Л. Величко (1885-
1904) 443,738,770,771
Мурильо Бартоломе Эстебан (1617-1682) — испанский живописец 432, 728
Мутье де — см.: Дюмустье Д.
Надсон Семен Яковлевич (1862-1887) — поэт 487
Назаревский Владимир Владимирович (1851-1919) — историк 99, 635
Наполеон III (Шарль Луи Наполеон Бонапарт; 1808-1873) — президент Фран¬
цузской республики (1848-1852), император французов (1852-1870) 283
Нарышкин Александр Алексеевич (1839 — 1916) — землевладелец Орловской
губернии, подольский губернатор (1892-1894), товарищ министра земле¬
делия и государственных имуществ (1894-1898), член Государственного
совета (с 1906) 37
Нарышкины 601
Невзоров Николай Кесарьевич (Кесаревич; 1848-1904) — педагог, историк
литературы 99,635
Неклюдовы — родственники О. Фрибес 369, 370
808

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
S5
в мемуарах
Некрасов Николай Алексеевич (1821-1877) — поэт, журналист, прозаик, дра¬
матург 237,289, 320,366,497, 566, 582,643, 700, 718, 753, 774
Немирович-Данченко Василий Иванович (1848-1936) — прозаик, журналист
6,323,325, 368,488, 577,725, 733
Немирович-Данченко Владимир Иванович (1858-1943) — прозаик, драматург,
театральный режиссер 368, 577
Нерон Клавдий Цезарь Август Германик (37-68) — римский император (с 54 г.) 569
Неронов Федор Петрович (? — 1906) — выпускник Пензенской духовной
семинарии; директор канцелярии министра путей сообщения (1882-1889)
409,718
Нестор Летописец (ок. 1056 — 1114) — киевский летописец, агиограф кон¬
ца XI — начала XII в., монах Киево-Печерского монастыря; автор «Повести
временных лет» 80,674
Нечаев Сергей Геннадьевич (1847-1882) — революционер, террорист, предво¬
дитель «Народной расправы» 430, 726
Нечипоренко Андрей Иванович (1837-1863) — выпускник Петербургского
коммерческого училища, участник революционного движения 296
Никита Затворник (? — 1108) — епископ Новгородский с 1096 г. 543
Никита Пустосвят (наст, имя и фамилия Никита Константинович Добрынин;
? — 1682) — суздальский священник, противник церковной реформы
патриарха Никона; прозвище Пустосвят было дано его противниками 484
Никифоров Лев Павлович (1848-1917) — журналист, переводчик, революционер-
народник, сотрудник «Посредника» 453
Никифоров Николай Константинович (1856 — после 1916) — журналист, поэт,
прозаик; чиновник особых поручений при Главноуправляющем земле¬
устройством и земледелием 507
Никифоров-Волгин Василий Акимович (наст, фамилия Никифоров; 1900—
1941) — писатель, журналист 469,470,744
Никола Студийский (Николай Студит, Николай Исповедник; 793-868) — визан¬
тийский религиозный деятель, монах; игумен Студийского монастыря 104,637
Николаи Александр Павлович (1821-1899), барон — министр народного про¬
свещения (1881-1882) 70
Николаи Фридрих Кристоф (1733-1811) — журналист, критик и издатель 504
Николай I (1796-1855) — российский император (1825-1855) 101, 102, 139,
177,186, 681,699
Николай II (1868-1918) — российский император (1894-1917) 375, 376, 452,
470, 741
Николай Александрович (1843-1865), великий князь — старший сын Алек¬
сандра II, наследник престола 278
Николай Мирликийский (Николай Чудотворец, Николай Угодник; ок. 270 —
ок. 345) — архиепископ Мир Ликийских (Византия); почитается как чудо¬
творец, является покровителем путешествующих, заключенных и сирот 543
Нил (в миру Николай Федорович Исакович; 1799-1874) — архиепископ Ярос¬
лавский и Ростовский; с 1838 г. епископ Иркутский, Нерчинский и Якутский;
809

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
миссионерская деятельность Нила охватывала почти всю Сибирь, Дальний
Восток, Якутию, Камчатку и Алеутские острова 361,698
Нильский Александр Александрович (наст, фамилия Нилус; 1840-1899) — актер
Александрийского театра (с 1860) 577
Нильский Иван Федорович (1831-1897) — доктор богословия, профессор
Петербургской духовной академии (1863-1878) и инспектор той же ака¬
демии (1878-1885) 68,625,626,639
Ничипоренко — см.: Нечипоренко А. И.
Новиков Николай Иванович (1744-1818) — журналист, прозаик, издатель 503
Нога Вера Николаевна (урожд. Лескова; 1856-1929) — дочь Н.С. Лескова
и О.В. Лесковой 233,291,387,414, 515, 581,719
Нога Дмитрий Иванович (? — 1910) — помещик Черкасского уезда Киевской
губернии, муж В.Н. Ноги 233
Нокс Джон (ок. 1513 — 1572) — шотландский религиозный реформатор 139
Нордау Макс (1849-1923) — историк культуры, публицист, писатель 128,193,
542,646
Нотнагель Герман (1841-1905) — австрийский терапевт, глава Венской уни¬
верситетской клиники внутренних болезней (с 1882) 146
Нотович Осип Константинович (1849-1914) — издатель газеты «Новости»
(1877-1906, с 1880 — «Новости и Биржевая газета») 98,143,217,367,368,374
Оболенский Леонид Егорович (1845-1906) — писатель, журналист, издатель
журнала «Русское богатство» (1883-1891), мемуарист 98,119,126,132,150,
381,382,633,635,710,711
Овен — см.: Оуэн Р.
Овидий Публий Назон (43 до н.э. — 18 н.э.) — древнеримский поэт 608, 738
Ольденбург Сергей Федорович (1863-1934) — историк-востоковед, академик
Петербургской академии наук (1903), один из лидеров партии кадетов 474
Ольденбург Федор Федорович (1861-1914) — педагог и общественный деятель 474
Омар — см.: Хайям О.
Омулевский Иннокентий Васильевич (наст, фамилия Федоров; 1836-1883) —
прозаик 727
Онучин Евген — орловский знакомый Лескова конца 1840-х — начала 1850-х гг.
231-233,672
Ориген (ок. 185 — 254) — теолог 137, 359, 363, 370, 701, 702, 738
Орловский Николай Осипович (1822-1895) — военный инженер, инженер-
генерал; отчим Л. И. Веселитской 513, 540-542, 758
Оршанский Илья Григорьевич (1846-1875) — правовед и историк 380, 710
Островский Александр Николаевич (1823-1886) — драматург, театральный
деятель 324, 341, 393,559, 594,598,628,659, 691,703, 713, 761
Острогорский Виктор Петрович (1840-1902) — педагог, литератор, обществен¬
ный деятель, редактор журнала «Мир Божий» (с 1892) 188,189,251,676
Оуэн Роберт (1771-1858) — английский социалист-утопист 364
Оффенбах Жак (1819-1880) — французский композитор, автор оперетт 251,676
810

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
9
в мемуарах
Павел I (1754-1801) — российский император (1796-1801) 104, 504,637
Павлов Платон Васильевич (1823-1895) — историк, профессор Киевского
университета (1849-1859), член Археографической комиссии (1859-1861).
В 1862 г. отправлен в ссылку, после возвращения в 1866 г. преподавал
в Константиновском военном училище, а с 1875-го по 1885 г. — в Киевском
университете 434, 732
Падлевский Антон Александрович (1855-1878) — студент Горного института;
в 1877 г. за распространение запрещенных книг среди рабочих был арестован.
Умер в тюрьме от туберкулеза 48,621
Падем Ольга — героиня судебного процесса (по делу об убийстве студента
Александра Довнара, совершенном 16 мая 1894 г. в Петербурге) 555, 767
Пален Константин Иванович фон дер (1830-1912) — министр юстиции
(1868-1875), член Государственного совета (1878) 379, 708, 709
Палкин Константин Павлович — ресторатор 324
Панютин Лев Константинович (псевдоним Нил Адмирари; 1831-1882) — жур¬
налист, переводчик 366,688, 701
Паскаль Блез (1623-1662) — французский философ, писатель, математик
и физик 363,554,699,738
Пассек Татьяна Петровна (1810-1889) — мемуаристка, переводчица, редактор-
издатель журнала «Игрушечка» (1880-1887) 311,383,387,388,688,711,712
Пашетта — кухарка и горничная Лескова 515, 531, 545
Пашков Василий Александрович (1831-1902) — последователь английского
проповедника лорда Редстока, основатель движения евангельских христиан
(«пашковцев») 196,221,222,226,363,669
Пейкер Александра Ивановна (1858 или 1859 — после 1930?) — дочь М.Г. Пейкер,
сторонница учения В. А. Пашкова 773
Пейкер Мария Григорьевна (урожд. Лашкарева; 1827-1881) — общественная
деятельница, издательница журнала «Русский рабочий» (1875-1881)
63, 773
Пекарский Петр Петрович (1827-1872) — историк, академик (1864) 112, 641
Перикл (ок. 494 — 429 до н.э.) — афинский оратор и полководец 242,572
Перовские 601
Перовский Лев Алексеевич (1792-1856), граф — министр внутренних дел
(1841-1852), министр уделов (1852-1855) 37,38
Перье Жан Казимир (1847-1907) — президент Франции (1894-1895) 81
Песис (Пессис) Марк Львович (1862-1924) — присяжный поверенный, жур¬
налист 507, 512
Песковский Матвей Леонтьевич (1843-1903) — публицист, сотрудник газет
«Голос» и «Новости» 160, 368,657
Пестель Павел Иванович (1793-1826) — руководитель Южного общества
декабристов 265
Пестич — владелец дачи в Меррекюле 539
Петр I (1672-1725) — царь всея Руси (с 1682) и российский император (с 1721)
170,271, 569,634,640, 641,697, 771
811

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
S5
в мемуарах
Петров Григорий Спиридонович (1868-1925) — священник, публицист, сторон¬
ник обновленческого движения в русской церкви 79, 451,461-463, 465, 466,
470,532-534,539,627,743
Петров Николай Иванович (1840-1921) — историк украинской литературы
100,636
Петропавловский — см.: Каронин Н.Е.
Печерский-Мельников — см.: Мельников П.И.
Пешков Дмитрий Николаевич (1859 — после 1908) — амурский казак, пред¬
принявший в 1889 г. конный переход от Благовещенска до Петербурга;
император Александр III вручил ему орден св. Анны 3-й степени и по¬
беседовал с ним 201
Пешкова Александра Николаевна (урожд. Сусоколова, в первом браке Якоби,
во втором браке Тюфяева, в третьем браке Пешкова; псевдоним Толиве-
рова; 1842-1918) — писательница, журналистка, издательница 6, 25, 28,
120, 199, 250, 251, 383-389, 406, 485, 487, 505, 506, 629, 644, 675, 676, 711,
712, 725, 749, 756
Пильский Петр Мосевич (Мосеевич; 1876-1941) — литературный критик 23,
28,29, 590-594, 775
Пирогов Николай Иванович (1810-1881) — хирург, публицист, педагог 71-74,
107,108,623, 639
Писарев Дмитрий Иванович (1840-1868) — публицист, литературный критик
52, 54, 59,185,265, 295,368, 378, 391,442,622, 683, 714, 737
Писарев Модест Иванович (1844-1905) — актер Александрийского театра
(с 1885) 501,754
Писемский Алексей Феофилактович (1820-1881) — прозаик, драматург 60,61,
130,137,177,185,234, 244,267,269, 270, 305, 317-319,323, 324, 327, 328, 345,
346, 350, 372, 389, 393,407,473, 515, 538, 559,573, 584, 585, 590, 598,605, 641,
659,661,662,674,683, 687, 689, 691,692, 712,713
Пифагор (580-500 до н.э.) — древнегреческий философ, математик, астроном
608, 738
Платон (428 или 427 — 348 или 347 до н.э.) — древнегреческий философ 24,
193, 340,454,460,514, 549, 552,608,693, 738
Платон (в миру Николай Иванович Городецкий; 1803-1891) — митрополит
Киевский и Галицкий (1878-1891) 72,97, 561,627
Плещеев Александр Алексеевич (1858-1944) — мемуарист, журналист, теа¬
тральный деятель; сын А.Н. Плещеева 471,472, 744
Плещеев Алексей Николаевич (1825-1893) — поэт 323,481,482,574,744,747,772
Плутарх (ок. 45 — ок. 127) — древнегреческий философ, биограф, моралист
608, 738, 761, 762
Плятер Мария (урожд. Шадурская; 1833-1893) 83,629
Победоносцев Константин Петрович (1827-1907) — обер-прокурор Синода
(1880-1905) 107,154,263,266,267,366,433,484,501,538,633,652,658,728,748,764
Победоносцева Екатерина Александровна (урожд. Энгельгардт; 1848-1932) —
жена К.П. Победоносцева с 1866 г. 538
812

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия ъ* мемуарах
Подвысоцкий Кость Осипович (1856-1904) — украинский актер 104,637
Поздняк Дмитрий Михайлович (1842-1896) — прозаик 578
Полевой Петр Николаевич (1839-1902) — историк литературы, прозаик, жур¬
налист 321,323, 683,690
Пояетика Василий Аполлонович (1820-1888) — инженер, экономист, журна¬
лист, издатель 333,692
Полонский Александр Сергеевич (1839-1880) — чтец, актер Александрийского
театра 471
Полонский Яков Петрович (1819-1898) — поэт, прозаик 110, 189, 196, 198,
207,267, 319, 323,324,471,481,482,485, 529,641,663,690,702,739, 747, 762
Поль Сергей Андреевич (1831-1887) — морской офицер, журналист, редактор
журнала «Сельское чтение» (1877-1878) 64
Помяловский Николай Герасимович (1835-1863) — прозаик 202
Попов Андрей Александрович (1821-1898) — генерал-адъютант (1871), вице-
адмирал (1872), адмирал (1891) 297
Попов Максим (ок. 1790 — ок. 1826) — священник, муж П. Д. Лесковой, тетки
писателя 595, 596
Поповицкий Александр Иванович (1826-1904) — публицист, богослов, издатель
журнала «Церковно-общественный вестник» (1874-1886) 64
Пороховщиков Александр Александрович (1833-1918) — предприниматель,
публицист, издатель и редактор газеты «Русская жизнь» (1890-1895) 373,
508, 705, 757
Португалов Вениамин Осипович (1835-1896) — врач, публицист 368
Порфирий (в миру Константин Александрович Успенский; 1804-1885) — епископ,
настоятель Златоверхо-Михайловского монастыря (1865-1877) 558,561,769
Потапенко Игнатий Николаевич (1856-1929) — прозаик 208-210, 374, 404,
448, 665, 715
Похвиснев Михаил Николаевич (1811-1882) — начальник Главного управления
по делам печати (1866-1870), сенатор (1870) или его брат Аркадий Нико¬
лаевич (1816 или 1818 — 1892) — драматург и театральный рецензент 318
Похвисневы 318
Прахов Адриан Викторович (1846-1916) — историк искусства 437,734
Предтеченский Андрей Иванович (1831 или 1832 — 1893) — духовный писатель,
историк, редактор журнала «Церковный вестник» и приложения к нему —
«Христианское чтение» (1875-1881) 141
Преображенский Петр Алексеевич (1828-1893) — протоиерей, редактор-
издатель журнала «Православное обозрение» (1875-1891) 64
Прилукер Эммануил Яков (псевдоним Бен-Сион; 1860-1935) — одесский учи¬
тель, автор идеи реформирования иудаизма и слияния его с христианством
378, 379, 707,708
Проппер Станислав Максимилианович (1855-1931) — издатель (1880-1917)
и редактор (1891-1906) газеты «Биржевые ведомости» 512
Протейкинский Виктор Петрович — учитель математики, участник Религиозно¬
философского общества 356,493,496,515,542,543,547,575,576,759,768,772
813

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия \3* мемуарах
Протопопов Виктор Викторович (1866-1916) — театральный критик, журна¬
лист, драматург 35,265,603-609,617,651,664,678, 777,778
Протопопов Михаил Алексеевич (1848-1915) — литературный критик,
публицист-народник 132,134,137,149, 200, 402, 404, 527, 544, 623, 649, 684,
714, 715, 730, 766
Пругавин Александр Степанович (1850-1920) — исследователь старообряд¬
чества и сектантства, публицист, революционер-народник 131,648, 649
Пугачев Емельян Иванович (1742-1775) — донской казак, предводитель
Крестьянской войны 1773-1775 гг. 251
Пушкин Александр Сергеевич (1799-1837) — поэт 5,6,10,12,13,18,22,57,126,
151,157,185, 203,206,210,249,324,336, 385,436,469, 522, 530, 556, 573, 623,
646,649,658,665,672,676,677,681,712,733,759-762,765
Пушкин Андриан Павлович (1824-1883) — пермский купец второй гильдии,
создатель своеобразного эсхатологического религиозного учения 131,648,649
Пыляев Иван — владелец парфюмерной лавки в Гостинном дворе, отец
М.И. Пыляева472
Пыляев Михаил Иванович (1842-1899) — историк, журналист, прозаик 437,471,
472, 577, 734, 744
Пыпин Андрей Андреевич — публицист, сотрудник журнала «Новое слово» 118
Пыпин Александр Николаевич (1833-1904) — литературовед, этнограф, ака¬
демик (1898) 625
Пятковский Александр Петрович (1840-1904) — историк и писатель, редактор-
издатель журнала «Наблюдатель» (1882-1904) 123
Раден Эдита Федоровна (1823-1885), баронесса — фрейлина великой княгини
Елены Павловны 107,108,621,639
Радищев Александр Николаевич (1749-1802) — писатель, мыслитель 170
Радонежский Александр Анемподистович (1834-1911) — прозаик, член Ученого
комитета Министерства народного просвещения, составитель хрестоматий
для детей младшего возраста 363,699
Разоренов Алексей Ермилович (1819-1891) — поэт 156
Райнер — см.: Бенни А.И.
Ральстон Вильям Шедден (1828-1889) — английский фольклорист, критик,
историк литературы 305
Ратушный Михаил Тимофеевич (1830-1915) — проповедник штундизма 224
Рафаэль Санти (1483-1520) — итальянский живописец, график и архитектор
140, 348
Рачейсков (Рачейский) Никита Савостьянович (Северьянович; ? — 1886) —
«изограф», иконописец в древнем русском стиле 361, 699
Редсток Гренвил Аугустус Вильям Вальдигрев (1831-1913), барон — пропо¬
ведник-евангелист. С 1874 по 1878 г. проповедовал в Петербурге 61,63-66,
181,196,221-223,225-227, 359, 363, 369, 623, 670, 701
Ренан Жозеф-Эрнест (1823-1892) — французский филолог, историк религии,
публицист, прозаик 129, 378,478,553, 556, 798
814

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия ъ* мемуарах
Репин Илья Ефимович (1844-1930) — живописец, мемуарист 34,386,404,406,
443,448,487, 559,656,658
Риттих Александр Федорович (1831 — после 1913) — военный деятель, этно¬
граф; в 1894 г. вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта 510, 511, 757
Робеспьер Максимилиан (1758-1794) — деятель Великой французской рево¬
люции, якобинец 504
Розанов Василий Васильевич (1856-1919) — писатель, критик, публицист,
философ 157,483, 631,656
Розен Андрей Евгеньевич (1799-1884) — декабрист 265,678
Розенберг Петр Львович (? — 1899) — прозаик, журналист 360,379-381,708,709
Розенгейм Михаил Павлович (1820-1887) — поэт, публицист и переводчик 143
Рокицкий Урбан Норберт (1823-1878) — доктор богословия, прелат-асессор
римско-католической духовной коллегии, ректор Петербургской католиче¬
ской духовной академии 365
Ротчев Александр Гаврилович (1806-1873) — писатель, путешественник 304,686
Рубинштейн Антон Григорьевич (1829-1894) — композитор, пианист, дирижер,
музыкальный педагог 335,374, 705
Руже де Лиль Клод Жозеф (1760-1826) — французский поэт и композитор,
автор «Марсельезы» 266,612, 779
Рускин Л. — см.: Фирсов Н.Н.
Руссо Жан-Жак (1712-1778) — французский философ, писатель 18, 218, 503,
504,556,608, 738,755
Рылеев Кондратий Федорович (1795-1825) — поэт, декабрист 103, 265,637
Рябошапка Иван Григорьевич (1831-1900) — проповедник штундизма на
Украине 224
Сабанеевы 731
Сабуров Андрей Александрович (1837-1916) — министр народного просве¬
щения (1880-1881) 70
Савваитов Павел Иванович (1815-1895) — историк 364
Савина Мария Гавриловна (урожд. Подраменцова; 1854-1915) — актриса
Александрийского театра (с 1874) 374
Савицкая Вера Степановна — сестра Е. С. Бубновой 272
Савицкая Екатерина Степановна — сестра Е. С. Бубновой 272
Савицкие 271,272
Савицкий Василий Степанович — брат Е.С. Бубновой 271, 272
Савицкий Михаил Степанович — брат Е.С. Бубновой 271
Савицкий Николай Степанович — брат Е.С. Бубновой 271,272
Сади-Карно — см.: Карно С.М.Ф. 149
Сазонов Николай Федорович (1843-1902) — актер, муж С. И. Смирновой-
Сазоновой 371-373,376, 377,577,702-704
Сазонова Любовь Николаевна (сценический псевдоним Шувалова; 1878-1920) —
актриса, дочь С. И. Смирновой и Н.Ф. Сазонова 371, 704
Сакиа-Муни — см.: Будда
815

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
5
в мемуарах
Салиас де Турнемир Евгений Андреевич (1840-1908) — прозаик 115,288,686
Салтыков Михаил Евграфович (псевдоним Щедрин; 1826-1889) — прозаик,
публицист 110,123,157,161,170,198,199,320,323,324,333,341,460,467,474,
515,533, 566, 579, 594,633,641,653, 659, 663-665,675,746, 763
Самарин Юрий Федорович (1819-1876) — публицист, общественный деятель
97,170,353
Санд Жорж (наст, имя Амандина Аврора Дюдеван, урожд. Дюпен; 1804-1876) —
французская писательница 517,524, 719, 731
Сарсэ Франциск (1827-1899) — французский театральный критик 397
Сахаров Иван Петрович (1807-1863) — фольклорист, этнограф, автор книги
«Сказания русского народа» (Ч. 1-3. СПб., 1837) 81, 629,643
Свешников Николай Иванович (1839-1899) — книготорговец 438,439,692,736
Свирская-Подвысоцкая Зинаида Николаевна (1860 — ?) — врач 104, 637
Свирский К. О. — актер, сосед Н. С. Лескова по дому на Сергиевской улице
в Петербурге 104, 637
Селиванов Илья Васильевич (1809-1882) — прозаик 33,40,357,384,602,604,696
Семевский Михаил Иванович (1837-1892) — историк, издатель-редактор
журнала «Русская старина» (1870-1892) 100, 108, 237, 584,635, 747
Семенова Екатерина Николаевна — дворянка, подозреваемая в убийстве
Сарры Беккер 196,663
Сементковский Ростислав Иванович (1846-1919) — публицист, прозаик, пере¬
водчик 44,175,186, 189-191,193,194,196, 620,646, 659,662,663
Сенека Луций Анней (4 до н.э. — 65) — римский философ-стоик, поэт и го¬
сударственный деятель 23, 24,239, 241, 362, 542, 552, 570, 572, 608,611, 674,
738, 767, 772
Сен-Жюст Луи Антуан (1767-1794) — деятель Великой французской рево¬
люции 504
Сергиев И. — см.: Иоанн Кронштадтский
Серов Александр Николаевич (1820-1871) — композитор, музыкальный критик
303, 304, 685
Серов Валентин Александрович (1865-1911) — живописец 83,452,495,741,752
Сибиряков Константин Михайлович (1854 — после 1908) — золотопромыш¬
ленник, издатель, меценат 150,173, 245, 374,457, 706, 739
Сильвестр II, Герберт Орильякский (Аврилакский), также Герберт Реймский
(ок. 946 — 1003) — средневековый ученый и церковный деятель, папа
римский (999-1003) 139,141,651,679
Симинский Константин Константинович — киевский букинист, антиквар 561,769
Сиряков Михаил Никитич (1824-1878) — книгопродавец и издатель, владелец
книжного магазина в Петербурге на Б. Морской (совместно с Н.П. Кораб¬
левым) 363
С.	К. — см.: Кривенко С.Н.
Скабичевский Александр Михайлович (1838-1910) — критик, публицист 13,43,
52-54, 59, 94, 115,185,188, 295, 368,431,488, 619, 621,622, 631, 639, 643, 662,
665, 683,719,720,726,730,736
816

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
Скаяьковский Константин Аполлонович (псевдоним — ? [т. е. вопроситель¬
ный знак]; 1843-1906) — горный инженер, директор Горного департамента
(1891-1896), публицист, знаток балета 199, 663
Скворцов Иван Васильевич (1855 — ?) — публицист, педагог, журналист,
издатель-редактор журнала «Еженедельное обозрение» (1884-1887) 688
Скотт Вальтер (1771-1832) — английский писатель и историк 357
Скриб Эжен (1791-1861) — французский драматург 328
Слепцов Василий Алексеевич (1836-1878) — прозаик, публицист 8,52,54,175,
177,659,666
Случевский Константин Константинович (1837-1904) — поэт, прозаик, редак¬
тор «Правительственного вестника» (1891-1902), член Совета министра
внутренних дел (с 1897), гофмейстер 303,304,325,332,486,488,577,685,749
Слюсарева (Слюсаренко?) Агафья Игнатьевна (1856 — 1900 или 1903) —
гражданская жена Н. Н. Ге (младшего), крестьянка Черниговской губернии
450,551,740
Смарагд (в миру Александр Петрович Крыжановский; 1796-1863) — архиепи¬
скоп Орловский (1844-1853), Рязанский (1858-1863) 427-429, 725
Смирдин Александр Филиппович (1795-1857) — книгопродавец и издатель
323,690
Смирнова Александра Осиповна (урожд. Россет; 1809-1882) — фрейли¬
на императорского двора, знакомая, друг и собеседник А. С. Пушкина,
В.	А. Жуковского, Н.В. Гоголя и М.Ю. Лермонтова 513, 522, 530, 758, 764
Смирнова Ольга Николаевна (1834-1893) — фрейлина, писательница, дочь
A.	О. Смирновой-Россет 536,758, 764
Смирнова-Сазонова Софья Ивановна (урожд. Смирнова, в браке Сазонова;
1852 или 1854 — 1921) — прозаик, публицист, драматург, актриса 371-377,
536,542, 577,677, 702-705, 707, 751,765
Смоликов Александр Константинович — живописец 406, 717
Соколов Александр Алексеевич (1840-1913) — журналист, драматург, романист
296-300, 684
Соколов Яков Аверьянович (1840-1900) — антиквар, купец второй гильдии,
староста Троицкой церкви 441,659
Сократ (470 или 469 — 399 до н.э.) — древнегреческий философ 23, 24, 137,
168,239,475,553,570, 608, 738
Соллогуб Александр Владимирович (1845 — 1906 или 1916) — сын писателя
B.	А. Соллогуба 555, 767
Соловьев Владимир Сергеевич (1853-1900) — философ, поэт 26, 35, 117, 170,
171,251, 329,356, 359,443,481,482,488,489,493,496,557, 567, 577, 589, 617,
710, 748, 768,774
Соловьев Всеволод Сергеевич (1849-1903) — прозаик, публицист 577
Соловьев Евгений Андреевич (псевдоним Андреевич; 1867-1905) — критик,
историк литературы 119,148,150,211,212,644,655, 665
Соловьев Михаил Петрович (1841-1901) — исполняющий должность началь¬
ника Главного управления по делам печати (1896-1901) 501, 754
817

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия * мемуарах
Соловьев Николай Иванович (1831-1874) — публицист, критик 60,364,407,680
Соловьев Сергей Михайлович (1820-1879) — историк, профессор Московского
университета (с 1848), ректор Московского университета (1871-1877) 195
Сомов — орловский дворянин 596
Спенсер Герберт (1820-1903) — английский философ и социолог 135,220
Спиноза Бенедикт (Барух; 1632-1677) — нидерландский философ 193,514,620
Сребницкая Настасья Николаевна — жена И.М. Сребницкого 237
Сребницкий Илларион Матвеевич (? — 1891) — чиновник Орловской палаты
уголовного суда 232,234, 235,237, 238, 672
Сталь Жермена де (1766-1817) — французская писательница 78, 524
Станкевич Николай Владимирович (1813-1840) — поэт, прозаик, публицист 133
Станюкович Константин Михайлович (1843-1903) — прозаик, журналист
56,187
Стасов Владимир Васильевич (1824-1906) — музыкальный и художественный
критик, историк искусства, архивист, общественный деятель 368,404
Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826-1911) — историк, публицист, редактор-
издатель «Вестника Европы» (1866-1908) 431,577,578,626,653,664,748,767
Стахеев Дмитрий Иванович (1840-1918) — прозаик, журналист 326, 327
Стелловский Федор Тимофеевич (1826-1875) — издатель музыкальных и ли¬
тературных произведений, торговец нотами и книгами, типограф 308,687
Степняк Сергей Михайлович (наст, фамилия Кравчинский; 1851-1895) —
революционер, прозаик, с 1878 г. в эмиграции 47,48, 621
Стипурская О. Г. — жительница Орла 236
Стравинский Федор Игнатьевич (1843-1902) — оперный певец 440
Страхов Михаил Андреевич (1778-1836) — орловский уездный предводитель
дворянства, владелец села Горохова, в котором родился Н.С. Лесков, муж
тетки писателя Н.П. Алферьевой 596, 597, 599, 601, 777
Страхов Николай Николаевич (1828-1896) — критик, публицист 125,316,578,
646, 666
Страхова Наталья Петровна (урожд. Алферьева, во втором браке Константинова;
1809-1879) — тетка Н.С. Лескова, сестра М.П. Лесковой 599,777
Стрепетова Пелагея (Полина) Антипьевна (1850-1903) — актриса Алексан¬
дрийского театра 372,704, 755
Струве Петр Бернгардович (1870-1944) — общественный и политический
деятель, экономист, публицист, историк, философ 472-476, 745, 767
Струговщиков Александр Николаевич (1808-1878) — поэт, переводчик 316,323
Суворин Алексей Сергеевич (1834-1912) — журналист, издатель, писатель,
театральный критик и драматург 75, 95, 98, 99, 101, 109-111, 114, 119,129,
130,143,267, 268, 371-374,376, 377,422,432,437,475,487, 554, 563, 578,626,
637,639-642,648, 655,656,659,666,674,688,692, 697, 702, 703, 707, 722,723,
728, 733, 734, 745,747,771
Суворина Анастасия Алексеевна (1877-1930) — дочь А. С. Суворина 578
Суворина Анна Ивановна (урожд. Орфанова; 1858-1936) — вторая жена
А. С. Суворина с 1875 г. 372, 578
818

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
Суворов Александр Аркадьевич (1804-1882) — генерал-губернатор Лифлянд-
ской, Эстляндской и Курляндской губерний и военный губернатор Риги
(1848-1861), петербургский военный генерал-губернатор (1861-1866) 97,430
Сухоровский Марцелий Гаврилович (1840-1908) — художник 470
Сыромятников Сергей Николаевич (псевдоним Сигма; 1864-1934) — прозаик,
журналист 578,771
Сытин Иван Дмитриевич (1851-1934) — издатель 150,172,173,659
Сютаев Василий Кириллович (1819-1892) — крестьянин, создатель своеобразно¬
го религиозно-нравственного учения, основанного только на Евангелии 467
Твен Марк (наст, имя и фамилия Сэмюэль Ленгхорн Клеменс; 1835-1910) —
американский прозаик 218
Тегнер Эсайас (Исайя; 1782-1846) — шведский поэт 334
Тедески — петербургский портной; мастерская располагалась на Б. Морской
(Д. 7) 316
Теннисон Альфред (1809-1892) — английский поэт 394, 536, 764
Терновский Филипп Алексеевич (1838-1884) — профессор Киевской духовной
академии (1866-1883), доцент по кафедре церковной истории в Университете
св. Владимира в Киеве 141,641
Терпигорев Сергей Николаевич (псевдоним Атава; 1841-1895) — прозаик,
журналист 102, 115, 119, 120, 162, 245, 246, 299, 321, 323, 325, 335, 359, 381,
383,426,436,437,447,472,484,486,488,493, 577,635,644, 684,690, 710, 714,
733, 734, 749, 767
Тимашев Александр Егорович (1818-1893) — управляющий III отделением
(1856-1861), министр внутренних дел (1868-1878) 366
Тимирязев Василий Аркадьевич (ок. 1840 — 1912) — журналист, театральный
рецензент 373
Тимонов Семен — становой пристав Кромского уезда, заседатель уездного суда,
знакомый С.Д. Лескова 596
Тихомиров Лев Александрович (1852-1923) — народоволец, журналист; в 1888 г.
отрекся от революционных убеждений и, вернувшись в Россию после по¬
милования, стал монархистом, сотрудником «Московских ведомостей» 509
Тихонов Алексей Алексеевич (1853-1914) — прозаик, редактор журнала «Нива»
(1895-1897) 448
Тихонов Владимир Алексеевич (1857-1914) — прозаик, драматург 577
Тищенко Федор Федорович (1858 — ?) — писатель из крестьян, корреспондент
Л. Толстого 151,655
Ткачев Петр Никитич (1844-1885) — публицист, критик 185
Токвиль Алексис Клерель де (1805-1859) — французский социолог, историк
и политический деятель 139, 530,651, 762
Толиверова — см.: Пешкова А.Н.
Толль Феликс Густавович (1823-1867) — библиограф, педагог, прозаик 324,691
Толмачева Евгения Эдуардовна (урожд. Эверсман; 1826 — ?) — жена пред¬
седателя казенной палаты в Перми, благотворительница 289, 681,682
819

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
Толстая Мария Львовна (1871-1906) — дочь Л.Н. Толстого 515, 518, 519, 536,
537,607, 753, 760,766
Толстая Мария Николаевна (урожд. Берс; 1830-1912) — сестра Л.Н. Толстого 558
Толстая Софья Андреевна (урожд. Бахметева; 1827-1892) — жена А. К. Толстого 318
Толстая Софья Андреевна (1844-1919) — жена Л.Н. Толстого 117,403, 514,519,
746, 760
Толстая Татьяна Львовна (в браке Сухотина; 1864-1950) — старшая дочь
Л. Н. Толстого, мемуаристка 510,515,519, 607, 753,758, 760, 761, 763, 766
Толстой Алексей Константинович (1817-1875), граф — поэт, прозаик, драматург
106,270, 316-319, 363,443, 565,567,621,667, 689, 700, 771,778
Толстой Дмитрий Андреевич (1823-1889), граф — обер-прокурор Синода
(1865-1880), министр народного просвещения (1866-1880), министр вну¬
тренних дел (1882-1889) 70, 326,353,360, 371, 626,649,709
Толстой Лев Николаевич (1828-1910), граф — писатель, мыслитель 6,8,10-13,
16-18,23,25-27,50,56,58,59,61,70,71,74-81,83,86,88,89,107,110,117,118,
122-127,133,134,136,141,147,151,154,157,162,163,166-175,181,185,188,
190-194,200-202,206,207,212,214,218,230,234,239,240,243, 246,251,255,
287, 292,307, 324, 359, 360, 363, 373,393,398,403,432,433,438, 443,444,458,
459,461-468,472-475,478,480,485,490,492-494,498,510,513-515,517-525,
527-529,532-537,543,546,547,549,551,553-555,557-560,562-564,566,568,
570, 571, 574, 575, 580,589, 592, 594,605-608,611,614,628,640,643, 645, 646,
650,651,652,655,658,659,661,662,664,672,674,676,681,688,698,699,705,713,
727,729,735,736,739,740-744,746,749,753,758-761,763-768,770-772,778
Толстой Лев Львович (1869-1945), граф — прозаик, публицист и скульптор,
сын Л.Н. Толстого 480,517-519,526, 527,543, 629, 746, 760, 765, 766
Трачевский Александр Семенович (1838-1906) — историк 368
Трепов Федор Федорович (1809-1889) — петербургский градоначальник
(1873-1878) 321,322,338,691
Третьяков Павел Михайлович (1832-1898) — предприниматель, меценат,
коллекционер, основатель художественной галереи в Москве, которую он
в 1892 г. передал городу 452
Трозинер Федор Федорович (1866-1919) — петербургский журналист 507
Трубачев Сергей Семенович (1864 или 1865 — 1907) — историк литературы,
публицист 114,155, 642,655
Трубецкой Петр Иванович (1798-1871), князь — генерал от кавалерии, смо¬
ленский (1837-1841) и орловский (1841-1849) губернатор 428,429, 725
Тур — петербургский домовладелец 301
Тур Евгения (наст, имя и фамилия Елизавета Васильевна Салиас-де-Турнемир,
урожд. Сухово-Кобылина; 1815-1892) — писательница, хозяйка литератур¬
ного салона, издательница газеты «Русская речь» (1861-1862) 437,683,734
Тургенев Иван Сергеевич (1818-1883) — прозаик 5,10,17,18, 20,54,60,61,89,
127,134, 151, 157,177,185,195, 202, 205,207, 258, 267,268, 319, 324, 335-337,
345, 346, 460, 467, 472, 473, 482, 516, 556, 559, 569, 598, 622, 627, 628, 645,
659-662, 665,673,679,682, 689, 692, 693, 721, 752, 758
820

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
Турунов Михаил Николаевич (1813-1890) — председатель Петербургского
цензурного комитета (1863-1865), сенатор (1868) 623
Тэн Ипполит Адольф (1828-1893) — французский философ, историк, психолог,
эстетик 139
Тэффи (наст, имя и фамилия Надежда Александровна Лохвицкая; 1872-1952) —
прозаик, поэтесса, мемуарист 218
Тюменев Илья Федорович (1855-1927) — композитор, литератор, библиофил
441,659
Тютчев Федор Иванович (1803-1873) — поэт 443
Тюфяева А.Н. — см.: Пешкова А.Н.
Тюфяева Вера Сергеевна (в первом браке Пассек, во втором браке Чоглокова;
1882-1968) — дочь А.Н. Пешковой-Толиверовой 506, 756
Уваров Алексей Сергеевич (1825-1884) — археолог, председатель Археологи¬
ческого общества, сын С. С. Уварова 371, 703
Умнова — стенографистка 101, 636
Унковский Алексей Михайлович (1828-1893) — общественный деятель, юрист
158,656
Урусов Александр Иванович (1843-1900), князь — адвокат, литератор 430,726
Усов Дмитрий Андреевич (псевдоним Дмитрий Болконский; 1858-1906) —
прозаик 526, 761
Усов Павел Степанович (1828-1888) — журналист, издатель-редактор газеты
«Северная пчела» (1860-1864) 309, 311,323, 587,696,697
Успенский Глеб Иванович (1843-1902) — публицист, прозаик 110, 139, 438,
439,640, 736
Утин Евгений Исаакович (1843-1894) — адвокат, публицист 431
Фальц-Фейн Эдуард Иванович (Йоханнович; 1839-1883) — землевладелец,
хозяин овцеводческого хозяйства в Херсонской губернии 230,671
Фаресов Анатолий Иванович (1852-1928) — критик, публицист, мемуарист,
участник революционного движения 5-7, 11, 15-17, 19-22, 24, 25, 28—30,
32-260, 294, 344, 345, 351, 356, 357, 406,433,449,486, 515, 562-572, 614-616,
621,622,660, 662-668, 674,675, 678,682,693,694, 696, 711,715, 725, 728, 729,
737, 746, 762, 765-767, 770, 771
Фаресова Александра Адамовна — жена А. И. Фаресова 139,651
Федоров Александр Митрофанович (1868-1949) — поэт, прозаик, с 1920 г.
в эмиграции 587, 772
Федосова Ирина Андреевна (1827-1899) — народная сказительница, плакаль¬
щица; в 1880-х гг. выступала в Москве, Петербурге, Нижнем Новгороде.
В 1895-1899 гг. проживала в Петербурге в квартире государственного
контролера Т. И. Филиппова (наб. р. Мойки, 74) 202,664
Фейдо Эрнест (1821-1873) — французский литератор 138,651
Фейербах Людвиг Андреас фон (1804-1872) — немецкий философ-материалист 35
Фейн — см.: Фальц-Фейн Э.И.
821

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия V* мемуарах
Феоктистов Евгений Михайлович (1828-1898) — литератор, мемуарист, на¬
чальник Главного управления по делам печати (1883-1896) 107,373,751
Фет Афанасий Афанасьевич (1820-1892) — поэт, прозаик, мемуарист 6, 166,
218,443, 742, 765, 767
Фидлер Федор Федорович (1859-1917) — педагог, переводчик, мемуарист,
коллекционер 141-143,485-489,652,673, 728,748-750,775
Филарет (в миру Федор Георгиевич Амфитеатров; 1779-1857) — митрополит
Киевский (1837-1857) 217
Филарет (в миру Василий Михайлович Дроздов; 1783-1867) — митрополит
Московский и Коломенский 97, 99,217,429,598, 633,635, 776
Филарет (в миру Михаил Прокопиевич Филаретов; 1824-1882) — епископ
Рижский и Митавский (с 1877) 97,217,633
Филарет (в миру Димитрий Григорьевич Гумилевский; 1805-1866) — епископ
Рижский (1841-1848); затем Харьковский (с 1857 архиепископ), с 1859 г.
архиепископ Черниговский; доктор богословия, действительный член
Императорского Общества истории и древностей российских 97,217,633
Филиппов Тертий Иванович (1825-1899) — публицист; Государственный
контролер (1889-1899) 6, 20, 21, 64, 86-90, 178, 202, 214, 263, 266, 364, 497,
546, 547, 581,630,631,753
Фирсов Николай Николаевич (псевдоним Л. Рускин; 1839 — после 1914) —
писатель, журналист, общественный деятель 368
Флавиан (в миру Николай Николаевич Городецкий; 1841-1915) — митрополит
Киевский и Галицкий; духовный писатель 437
Флексер А.Л. — см.: Волынский А. Л.
Флобер Гюстав (1821-1880) — французский прозаик 75,176, 342,444
Фомичев — торговец рыбой в Мерекюле 469
Фотий (в миру Петр Никитич Спасский; 1792-1838) — архимандрит, настоятель
новгородского Юрьевского монастыря, фанатичный критик мистицизма,
масонства и протестантизма 147,148
Фофанов Константин Михайлович (1862-1911) — поэт 157,159,166,218,404,
487,657,658
Фофанова Лидия Константиновна (урожд. Тупылова; 1868-1918) — жена
К.М. Фофанова 487
Франклин Бенджамин (1706-1790) — американский политический деятель,
дипломат, журналист, один из лидеров Войны за независимость США 608,738
Фрей Вильям (Владимир Константинович Гейнс; 1839-1888) — последователь
«позитивной религии» О. Конта, общественный деятель и публицист 221,668
Фрейман Николай Осипович (1829-1892) — цензор Петербургского цензурного
комитета (1879-1892) 158,266
Фрибес Александр Викентьевич (1826-1889) — в 1871-1878 гг. вице-губер¬
натор Радомской губернии (на территории современной Польши), отец
О. А. Фрибес 370
Фрибес Евгения Николаевна (урожд. Кунаева) — автор и составитель книг для
детского чтения, мать О. А. Фрибес 370, 701, 702
822

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
в мемуарах
Фрибес Ольга Александровна (псевдоним Данилов; 1858-1933) — писательница
369,370,701,702
Фридрих III (1831-1888) — император (кайзер) Германии и король Пруссии
с 9 марта по 15 июня 1888 г. 486
Фульбер Элоиза (1101-1164) — ученица Абеляра и его жена, мать его сына
455,459,467
Функендорф Василий Александрович (1787 — ?) — был взят в плен русскими
в 1812 г., жил в Орле, преподавал немецкий и французский языки в гу¬
бернской мужской гимназии; в сентябре 1843 г. вышел в отставку 600,601
Хайям Омар (1048-1131) — персидский поэт и мыслитель 235,673
Хан Мануил (Эммануил) Алексеевич (1826-1892) — доктор медицины, автор
популярных естественно-научных книг, редактор журналов «Библиотека
медицинских наук» (1857-1864), «Самообразование» (1863-1866) и «Все¬
мирный труд» (1867-1872) 357, 358,363, 696
Харламов Яков Абрамович (? — 1919) — журналист, прозаик 441,442,678,737
Харраден Беатриса (1864-1936) — английская писательница, суфражистка
538,764
Хвощинская Надежда Дмитриевна (псевдоним В. Крестовский; 1825-1889) —
прозаик 175,185, 309,315, 659
Хельчицкий Петр (ок. 1390 — ок. 1460) — чешский мыслитель и писатель, та-
борит, проповедовавший идеи равенства и самосовершенствования 465,743
Хилков Борис Дмитриевич (1889-1938) — старший сын Д.А. Хилкова
и Ц. В. Винер 740
Хилков Дмитрий Александрович (1857 или 1858 — 1914), князь — толстовец,
революционер 259,450,485,740, 749
Хилкова — см.: Винер Ц.В.
Хилкова Ольга Дмитриевна (1891-1910) — старшая дочь Д.А. Хилкова
и Ц.В. Винер 740
Хилкова Юлия Петровна (урожд. Джунковская; 1837-1916) — мать Д.А. Хил¬
кова 450, 740
Хирьяков Александр Модестович (1863 — 1940 или 1942) — писатель, жур¬
налист, общественный деятель; с 1923 г. в эмиграции 79, 373,446-468,493,
515,521,528, 532-534, 536,537, 628, 659, 705,739-744, 778
Хирьяков Модест Николаевич (1813-1894) — окружной инженер Олонецкой
и Архангельской губерний, отец А.М. Хирьякова 446,740
Хирьякова Амалия Андреевна (урожд. Иосс) — мать А. М. Хирьякова 446
Хирьякова Ефросинья Дмитриевна (урожд. Косменко; 1859 — 1938 или
1939) — первая жена А.М. Хирьякова, сотрудница издательства «Посредник»
12, 446-453, 515, 542, 739, 741, 767
Хирьякова Надежда Модестовна — сестра А.М. Хирьякова 446,739
Хирьякова Наталья Модестовна (1854 — ?) — штатная надзирательница Алек¬
сандровской женской гимназии в Петербурге (до 1914) 446,450, 451,739
Хлебников Михаил Александрович — орловский домовладелец, купец 231
823

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия мемуарах
Хлопов — орловский помещик 596
Хомяков Алексей Степанович (1804-1860) — поэт, мыслитель, публицист
359, 762
Хрещатицкий Ростислав Александрович (1841-1906) — казачий генерал
154, 655
Цебрикова Мария Константиновна (1835-1917) — публицист, общественная
деятельница 185,368,622, 660
Цион Илья Фаддеевич (1842-1912) — физиолог, журналист 143,653
Цорн — орловский знакомый Лескова 232
Чайковский Петр Ильич (1840-1893) — композитор 220, 668, 724
Черкасский Владимир Александрович (1824-1878), князь — публицист, актив¬
ный участник подготовки и проведения крестьянской реформы 1861 г. 170
Чернавин — муж Л. И. Веселитской 540, 764
Чернышев Павел Феоктистович (1854-1876) — студент Медико-хирурги¬
ческой академии; вел пропагандистскую работу в Самарской губернии,
был арестован в 1874 г., позднее перевезен в Петербург; в тюрьме заболел
туберкулезом, выпущен на поруки за две недели до смерти 48
Чернышевский Николай Гаврилович (1828-1889) — публицист 18, 33, 40, 47,
49-53, 56, 57, 60, 132, 135, 136,171,179, 180, 191, 194,198, 211, 212, 330, 380,
442,500,621, 624, 738, 754, 776
Черняев Михаил Григорьевич (1828-1898) — военный и общественный деятель,
издатель газеты «Русский мир» (1875-1877) 338, 372,704, 705
Чертков Владимир Георгиевич (1854-1936) — публицист, последователь Л. Тол¬
стого, мемуарист, руководитель издательства «Посредник» 150,173,287,448,
450, 451, 456, 465, 546, 628, 655, 674, 739, 740, 743, 744, 766, 771
Чертков Григорий Александрович (1832-1900) — обер-егермейстер двора,
московский уездный предводитель дворянства, основатель Чертковской
библиотеки в Москве 287, 288
Чертков Григорий Григорьевич (1872-1938) — генерал-майор, сын Г. А. Черт¬
кова 287
Чертков Михаил Иванович (1829-1905) — киевский генерал-губернатор
(1878-1881) 287
Черткова Анна Константиновна (урожд. Дитерихс; 1859-1927) — жена
В.	Г. Черткова 450,451
Чесноков Николай Андреевич — петербургский фотограф 547,631
Чехов Антон Павлович (1860-1904) — прозаик, драматург 8,163,258,374,404,
447,448,488, 546,550, 739, 740, 751, 767, 773
Чихачев Михаил Васильевич (схимонах Михаил; 1806-1873) — соученик
и близкий друг Игнатия Брянчанинова 111
Чудновский Юрий Трофимович (1843-1896) — врач-терапевт 542, 581
Чуйко Владимир Викторович (1839-1899) — литературный и художественный
критик, переводчик 368,406
824

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
S3
в мемуарах
Шагай — см.: Шигай Ф.
Шатобриан Франсуа Рене де (1768-1848) — французский прозаик, поэт,
дипломат 444, 738
Шаховской Дмитрий Иванович (1861-1939), князь — общественный и по¬
литический деятель 474
Швецов Вячеслав Гордеевич (? — 1921) — журналист, позднее чиновник особых
поручений при министре земледелия А. С. Ермолове 32
Швецов Гордей Михайлович — поэт-самоучка 264
Шевченко Тарас Григорьевич (1814-1861) — украинский поэт 41, 88, 272,
618, 630
Шекспир Вильям (1564-1616) — английский поэт, драматург 18,19, 152, 159,
235,425,556, 657,675,760,762
Шелгунов Николай Владимирович (1824-1891) — критик, публицист 185,323,
548,581,661
Шеллер Александр Константинович (псевдоним Михайлов; 1838-1900) —
прозаик, публицист, журналист 119, 120, 159, 163, 185, 240, 307, 443, 487,
562,570,662, 769
Шелли Перси Биши (1792-1822) — английский поэт 612, 738
Шерр Иоганн (1817-1886) — немецкий историк литературы, публицист,
беллетрист и общественный деятель 128,129
Шершевский Михаил Маркович (1847-1910) — врач 377
Шигай Франц (1857-1902) — библиотекарь в Мариенбаде, издатель газеты
«Marienbader Zeitung» 145
Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих (1759-1805) — немецкий поэт, драматург,
историк 18,217, 556, 608,667, 738
Шилов Григорий — отец Ф. Г. Шилова 440
Шилов Федор Григорьевич (1879-1962) — библиограф, букинист, книговед
439-441,736, 737
Шишкин Иван Иванович (1832-1898) — живописец 406, 464,495, 778
Шкотт (Шкот) Александр Яковлевич (ок. 1800 — 1860 или 1861) — предпри¬
ниматель, учредитель английской компании «Шкотт и Вилькенс», второй
муж А.П. Алферьевой 13, 32, 33, 37, 38, 40, 161, 190, 249, 306, 355, 357, 389,
591,601,602, 604,654, 696,717
Шлоссер Фридрих Кристоф (1776-1861) — немецкий историк, автор «Всемир¬
ной истории» (в 18 т. СПб., 1861-1863) 129,442
Шляпкин Илья Александрович (1858-1918) — литературовед, профессор
Петербургского университета (1901-1918) 84, 287, 356-365, 377, 680, 695,
697,698, 707,711
Шмецке — хозяин дачи в Шмецке 492
Шопенгауэр Артур (1788-1860) — немецкий философ 18,24,193,546,556,676,765
Шпильгаген Фридрих (1829-1911) — немецкий писатель 292, 342,682,693
Шрейер Юлиан Осипович (1835-1887) — журналист, основатель (1871) и ре¬
дактор (до 1874) газеты «Новости» 323, 366, 367
Шталь В. — см.: Макшеева В. А.
825

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия
чв мемуарах
Штраус Давид Фридрих (1808-1874) — немецкий философ, историк, теолог
и публицист 35
Штромберг Анатолий Эрнестович, барон — сосед Лескова по дому на Серги¬
евской ул. в Петербурге 104,637
Штромберг Юлия Николаевна (урожд. Миллер; 1854-1890) — жена А.Э. Штром-
берга 104
Шубинская Екатерина Николаевна — жена С.Н. Шубинского 104,108,643
Шубинский Сергей Николаевич (1834-1913) — историк, журналист, редактор
журнала «Исторический вестник»; с 1860 г. служил в Комиссариатском
департаменте (позднее — Главное интендантское управление) Военного
министерства; в 1887 г. вышел в отставку в чине генерал-майора 71,75,81,
95-118,132,142-146,153-155,371-374,377,437,501, 577,611,626,632-635,
637,638,641-644, 664,666, 674, 703, 705-707, 754
Шульце К. — автор рисунка дома, в котором родился Лесков 365,616
Шумилов — петербургский гробовщик 472
Шуф Владимир Александрович (1864-1913) — поэт, прозаик 578
Щапов Афанасий Прокофьевич (1830-1876) — историк, публицист 68,625
Щебальские — дочери П.К. Щебальского
Щебальский Петр Карлович (1810-1886) — историк, критик, журналист 60,99,
369,634, 701,751
Щеглов Дмитрий Федорович (1830-1902) — педагог, журналист, публицист
288,407,717
Щедрин — см.: Салтыков М.Е.
Щербина Николай Федорович (1821-1869) — поэт, переводчик 364,699, 774
Эдуард VII (1841-1910) — король Великобритании (с 1901) 220,668
Экартсгаузен Карл фон (1752-1803) — немецкий католический мистик, писатель
и философ 66,625
Экгарт Юлиус (1836-1908) — немецкий историк, журналист и дипломат
69, 626,654
Элоиза — см.: Фульбер Э.
Энгели 526
Энгельгардт Александр Николаевич (1832-1893) — публицист-народник,
агрохимик 132,138-140,170, 530, 762
Эпиктет (ок. 50 — 138) — древнегреческий философ 99,168,260,520,635,678
Эразм Роттердамский (1469-1536) — нидерландский ученый-гуманист, писа¬
тель, филолог, богослов 218
Эртель Александр Иванович (1855-1908) — прозаик 126
Эссен Михаил Федорович (? — 1905) — коллежский советник, служащий
канцелярии министра путей сообщения (1890-1891), впоследствии —
статский советник, начальник отделения канцелярии министра путей
сообщения 409
Эфрон — см.: Ефрон И. А.
826

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Россия мемуарах
Юзефович Михаил Владимирович (1802-1889) — помощник попечителя
Киевского учебного округа (1846-1856), председатель Киевской комиссии
для разбора древних актов (с 1856), публицист 434
Юркевич Памфил Данилович (1826-1874) — философ, профессор Московского
университета 198
Юрьев Сергей Андреевич (1821-1888) — литературный и театральный критик,
переводчик 677
Юшкова Наталья Александровна — дочь начальницы Елизаветинского инсти¬
тута в Москве, институтская подруга Л. И. Веселитской 531-533,538,539,763
Юшковы — жители Орловской губернии 597
Якоби — см.: Пешкова А. Н.
Яковенко Валентин Иванович (1859-1915) — земский статистик, публицист,
автор биографических очерков 539,764
Яковлев — учащийся Орловской гимназии 601
Яковлев — петербургский землевладелец 341
Якубович Петр Филиппович (1860-1911) — народоволец, поэт, переводчик
574,700,772
Якубовский Игнатий Федорович (1820-1851) — профессор Университета
Св. Владимира в Киеве по кафедре сельского хозяйства и лесоводства
(1850-1851) 601
Якушкин Павел Иванович (1822-1872) — писатель, этнограф, фольклорист
583, 774
Ялышев Хабибула Хасанович (? — 1916) — хозяин «Крестовского сада»
в Петербурге 471
Ясинский Иероним Иеронимович (1850-1931) — прозаик, журналист, мему¬
арист 6,19, 20, 27, 28, 56,134, 310, 429-438, 559, 560, 622, 649, 659, 687, 688,
725-733, 749,773
Яхонтов Иван Андреевич (? — 1886) — краевед 99,635
Dillon — см.: Диллон Э.М.
Jeske August Adam (1836-1875) — польский педагог 401,714
Mill S. — см.: Милль Дж.С.
Renan — см.: Ренан Ж.-Э.
Rouget de Lisle — см.: Руже де Лиль К. Ж.
Zimmermann Ernst Karl Georg (1852-1901) — немецкий художник 612, 779
Zola — см.: Золя Э.

СОДЕРЖАНИЕ
Андрей Ранчин. Жизнь и мнения Николая Лескова, описанные
его друзьями, знакомыми и недоброжелателями...5
А. И. Фаресов. Против течений: Н. С. Лесков. Его жизнь,
сочинения, полемика и воспоминания о нем	32
А. И. Фаресов. Умственные переломы в деятельности
Н. С. Лескова	214
А. И. Фаресов. Парадоксы и мысли Н. С. Лескова
о жизни и литературе	245
А. И. Фаресов. Из воспоминаний о Лескове [I]	256
Н. С. Лесков по воспоминаниям сына — А. Н. Лескова	261
Н. М. Бубнов. Воспоминания (фрагменты)	271
П.Д. Боборыкин. За полвека (фрагмент)	288
С.	Ф. Либрович. «Некуда»	293
A.	А. Соколов. Н. С. Лесков (Стебницкий)	296
И. К. Маркузе. Воспоминания о В. В. Крестовском	300
П. В. Быков. Силуэты далекого прошлого [Н. С. Лесков]	305
И. А. Баталин. Из воспоминаний о Н. С. Лескове	314
С.	Ф. Либрович. Писатель-чтец	316
С.	Ф. Либрович. В литературном «почти-клубе»	319
С.	Ф. Либрович. «Писателей надо уважать»	341
B.	Г. Авсеенко. Талант и образованность	343
В. Г. Авсеенко. Из литературных воспоминаний	346
B.	Г. Авсеенко. Загадочный талант	351
И. А. Шляпкин. К биографии Н. С. Лескова	356
А. Е. Кауфман. Из журнальных воспоминаний	366
О. А. Фрибес. Воспоминания	369
C.	И. Смирнова-Сазонова. [Из дневника]	371
С.	М. Дубнов. Книга жизни	378
комментарии
.614
666
674
,677
678
679
680
682
684
685
686
688
689
690
693
693
694
695
695
700
701
702
707

Л. Е. Оболенский. Литературные воспоминания
и характеристики [Н.С. Лесков]	381
A.	Я. Толиверова. Памяти Николая Семеновича Лескова	384
Л. Я Ладыженский. Н. С. Лесков	387
С.	Ф. Либрович. Как жил и работал автор «Соборян»	390
С.	Ф. Либрович. В гостях у автора «Соборян»	394
B. А. Гольцев. Н. С. Лесков	402
A.	Е. Зарин. [Из дневника]	405
Е. И. Зарина. Мои воспоминания	406
Е. Я. Ахматова. Мое знакомство с Н. С. Лесковым
и его письма ко мне	414
B.	Б. Бертенсон. За тридцать лет	425
Я. В. Дризен. Лесков. Клочки воспоминаний	427
И. И. Ясинский. Н. С. Лесков	429
Н.И. Свешников. Воспоминания пропащего человека	438
Ф. Г. Шилов. Записки старого книжника	439
Я. А. Харламов. Враги библиотек	441
Ф. Г. Де-ла-Барт. Литературный кружок 90-х годов	443
Е.Д. Хиръякова. Воспоминания о встречах с писателями	446
А. М. Хиръяков. Из воспоминаний	453
А. М. Хиръяков. И время надвинулось,
и приходится жить. Н. С. Лесков	456
А. М. Хиръяков. Из далекого прошлого	461
А. М. Хиръяков. Отрывки из воспоминаний. Н. С. Лесков	463
A.	М. Хиръяков. Дедушка Ге	468
B.	А. Никифоров-Волгин. Встречи с знаменитостями
в Нарва-Иоезу	469
А. А. Плещеев. Виденное и слышанное	471
Я. Б. Струве. Н. С. Лесков	472
Л. Я. Гуревич. Из дневника журналиста	476
3. Н. Гиппиус. Далекая единственная встреча	481
К.Д. Бальмонт. Издатель у Лескова	484
Ф. Ф. Фидлер. Н. С. Лесков	485
.710
.711
.712
,712
.713
,714
,716
.717
,719
,724
,725
,725
,735
,736
,737
738
739
,741
,742
,742
,743
,744
,744
,744
745
745
747
748
748

Е. И. Борхсениус. Мои воспоминания
о Николае Семеновиче Лескове	489	751
Б. В. Варнеке. Две встречи с Н. С. Лесковым	497	753
Б. В. Варнеке. Растерянный Лесков	500	754
А. Алтаев. Вечер с известным писателем	505	756
С.	С. Гусев. Мое знакомство с Н. С. Лесковым	507	756
Л. И. Веселитская. Письма Н. С. Лескова	513	758
Н. А. Макьиеева. Памяти Н. С. Лескова	548	766
Н. Н. Кузьмин. Уголок Н. С. Лескова	557	769
Н. Н. Кузьмин. Н. С. Лесков в Киеве	559	769
А. И. Фаресов. Из воспоминаний о Лескове [II]	561	 770
А. И. Фаресов. Последние беседы Н. С. Лескова	568	771
A.	М. Федоров. У трупа Н. С. Лескова	573	772
Н. А. Лейкин. Из дневника	577	772
М. О. Меньшиков. Н. С. Лесков	578	773
B.	О. Михневич. На очереди. Писательская судьба	582	774
Вл. С. Соловьев. Н. С. Лесков	589	774
П. М. Пильский. Н. С. Лесков	590	775
Приложение I. Автобиографические тексты Н. С. Лескова
[Автобиографическая заметка I]	595	775
[Автобиографическая заметка II]	601	777
Приложение II. Интервью и ответы на вопросы анкеты
В. В. Протопопов. У Н. С. Лескова	603	777
В. В. Протопопов. Вегетарианцы и вегетарианство	605	778
И. Ф. Манасевич-Мануйлов. Как работают наши писатели	609	778
Ответы Лескова на вопросы «Петербургской газеты»	612	779
Комментарии	614
Список сокращений	780
Указатель имен	781

Н. С. ЛЕСКОВ
В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ
Дизайнер
С Тихонов
Редактор
А. И. Рейтблат
Корректоры
О. Е. Косова, О. Л. Семченко
Компьютерная верстка
Д. Макаровский
Налоговая льгота —
общероссийский классификатор продукции
ОК-005-93, том 2;
953000 — книги, брошюры
ООО РЕДАКЦИЯ ЖУРНАЛА
«НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ»
Адрес издательства:
123104, Москва,
Тверской бульвар 13, стр. 1
тел./факс: (495) 229-91-03
e-mail: real@nlo.magazine.ru
Интернет: http://www.nlobooks.ru
Формат 60х90У16
Бумага офсетная № 1
Печ. л. 52. Тираж 1000. Заказ №9545
Отпечатано с готовых файлов заказчика
в АО «Первая Образцовая типография»,
филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ»
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14