IrES'nSOVAT
в контексте
становления
современных
европейских
государств
ВИНА
и ПОЗОР

Сборник посвящен
анализу категорий
вины и позора,
до сих пор мало изучавшихся, но
широко использовавшихся при описании
исторического процесса. Их изучение
предстает исключительно важным в контексте
развития европейских государств в Новое
время и диверсификации системы социальных
отношений в рамках современных подходов к
государственности. Категории позора и вины
маркируют определение границ
между приемлемым и неприемлемым
поведением в обществе и обеспечивают
комплекс идей, с помощью которых
современные государства регулируют
поведение индивидуумов.
Таким образом, исследование
категорий вины и позора
способствует дальнейшему
неэффективности
применяемых наказаний,
возвращения позорящих наказаний
и идеи восстановительного
правосудия.
785943 801181
ЕВРОПЕЙСКИЙ
УНИВЕРСИТЕТ
ВСАНКРПЕТЕРБУРГЕ

ВИНА
и ПОЗОР
в контексте
Сборник статей
Под редакцией М. Г. Муравьевой
становления
современных
европейских
государств
(XVI—XX вв.)
Санкт-Петербург 2011
УДК 316.75
ББК 60.5 : 88.5
В48
Книга издана при поддержке:
Межрегиональной Общественной Организации
Исследователей Женской Истории (МООИЖИ), Россия;
Хельсинского коллегиума научных исследований Университета Хельсинки,
Финляндия
Научный редактор — М. Г. Муравьева, канд. ист. наук, доцент,
научный сотрудник Хельсинкского коллегиума научных исследований,
Университета Хельсинки; доцент кафедры теории права
и гражданско-правового образования юридического факультета
РГПУ им. А. И. Герцена
Рецензенты: Д. Хили, доктор философии,
профессор Редингского университета (Великобритания);
Т. Ю. Борисова, канд. ист. наук,
доцент факультета социологии НИУ ВШЭ
Вина и позор в контексте становления современных европейских го-
В48 сударств (XVI-XX вв.): Сборник статей / Под ред. М. Г. Муравьевой. —
СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2011. — 296 с.
ISBN 978-5-94380-118-1
Данный сборник посвящен анализу категорий вины и позора, до
сих пор мало изучавшихся, но широко использовавшихся при описании
исторического процесса. Их изучение предстает исключительно важным
в контексте развития европейских государств в Новое время и диверси-
, фикации системы социальных отношений в рамках современных подхо-
дов к государственности. Категории позора и вины маркируют определе-
ние границ между приемлемым и неприемлемым поведением в обществе
и обеспечивают комплекс идей, с помощью которых современные го-
сударства регулируют поведение индивидуумов. Таким образом, иссле-
дование категорий вины и позора способствует дальнейшему изучению
истории уголовного правосудия и истории права в более широком кон-
тексте социальной и культурной истории. Оно также помогает понять
многие современные проблемы пенитенциарных практик, связанных с
осознанием неэффективности применяемых наказаний, возвращения
позорящих наказаний и идеи восстановительного правосудия.
Книга предназначена для специалистов в области истории права,
криминологии, всеобщей истории, исторической социологии и широ-
кого круга читателей.	  '	 ' •»'
УДК 316.75
ББК 60.5 : 88.5
В оформлении обложки использована гравюра «Titus Oates»
(London, Hindmarsh: 1685, © Trustees of the British Museum)
© Авторы, 2011
© Европейский университет
ISBN 978-5-94380-118-1	в Санкт-Петербурге, 2011
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие .........................................        5
Раздел 1
ВИНА, СТЫД И ПОЗОР: ИДЕИ И КОНЦЕПЦИИ
Антонелла Беттони. Fama, позорящие наказания и история правосудия
(XVI-XVII вв.) ......................................... 17
Дэвид Нэш. К вопросу о дальнейшем изучении стыда. Размышления
на основе британских исторических источников XIX в...... 39
Ольга Солодянкина. Вина и позор в понимании иностранных гувернеров
и гувернанток и их русского окружения .................. 59
Юлия Барлова. «Обращаться с ними по еуропскому обычаю»:
дискурс виновности и проблема профессионального нищенства
в восприятиях и оценках бедности в России в Новое время. 80
Джудит Роуботам. Изменчивая сущность порицания: пересмотр
подходов к перераспределению вины и опозориванию в системе
английского уголовного правосудия....................... 99
Раздел 2
ПОЗОРЯЩИЕ НАКАЗАНИЯ: ПРАКТИКИ ПРИМЕНЕНИЯ
Пол Фридланд. От покаяния к устрашению: теория и практика
высшей меры наказания во Франции раннего Нового времени ... 119
Анн-Мари Килдей. Травма, вред и унижение: реакция общины
на девиантное поведение в Шотландии раннего Нового времени 135
Ольга Саламатова. Бедные как объект дисциплинарной политики:
наказания за бродяжничество и преступления против
нравственности в графстве Миддлсекс в период правления
ранних Стюартов ........................................... 155
6
Содержание
Ольга Кошелева. Провинности и наказания в воспитании российского
юношества в XVIII столетии .......................... 177
Наталья Пушкарева. Позорящие наказания для женщин в России
XIX — начала XX в.................................... 190
Раздел 3
ПРЕСТУПЛЕНИЕ И ПОЗОР: КОНТЕКСТУАЛИЗАЦИЯ ВИНЫ
Евгений Акельев. Профессиональные преступники Парижа и Москвы
первой половины XVIII в.: механизмы криминализации .. 217
Галина Бабкова. Проект «Уголовного уложения» Екатерины II
и «Комментарии на английские законы» У. Блэкстона.
Проблема трансфера .................................. 229
Пейдж Херлингер. Из истории неортодоксального православия:
«Религиозные преступления» братца Иоанна Чурикова
и его последователей в России в 1905—1914 гг......... 246
Борис Колоницкий. Дела по оскорблению членов императорской семьи:
особенности преступления и особенности источника..... 267
Сведения об авторах...................................... 292
ПРЕДИСЛОВИЕ
За последние двадцать-тридцать лет в рамках западноевропейской
и американской историографий история преступности и насилия пре-
вратилась в широко разработанную дисциплину с недавней, но доста-
точно устоявшейся исследовательской традицией. Представляемый
сборник статей является вторым в серии публикаций, посвященных
данной тематике. Первый сборник «Проблемы преступности и насилие
в Европе, 1780—2000» был опубликован на английском языке в 2010 г.
Настоящий сборник представляет результаты прошедшей в мае 2009 г.
в Санкт-Петербурге второй конференции Международного междисцип-
линарного общества, изучающего историю преступности и насилия
(Promoting Interdisciplinarity Studies in Law, Crime & History, SOLON).
Основной темой петербургской конференции стал анализ путей
использования разных видов наказаний государством и обществом
в различных контекстах пунитивного и девиантного поведения. Орга-
низаторы и редактор данного сборника взяли за основу идею, согласно
которой со времен Средневековья концепции виновности и перерас-
пределения вины признавались исключительно важными для процесса
отправления уголовного правосудия практически повсеместно в Евро-
пе. Функционирование данных понятий часто сталкивалось с другой
фундаментальной концепцией — стыда/позора, являвшейся необходи-
мым продуктом виновного поведения. Однако постоянство в использо-
вании данных категорий и придаваемое им важное значение на сегод-
няшний день порождают много вопросов и методологических проблем.
Как конструировалась категория виновности? Как осуществлялся
процесс перераспределения вины и ответственности за совершенные
деяния? Почему в отдельных случаях то или иное поведение преследо-
валось чаще и суровее других, особенно поведение, связанное с наси-
лием над личностью, традиционно считавшееся частным делом, а не
сферой применения государственного принуждения, по крайней мере
8
Предисловие
вплоть до начала XIX в.? Каким образом эти три фундаментальных кон-
цепта сформировали такие пунитивные системы, в которых государ-
ство получило право универсального контроля над личным поведением
и монополию решать, какое поведение мешает общественному благу?
Использование данных концепций в таком контексте заставляет иссле-
дователя критически переосмыслить адекватность цивилизационных
парадигм, предложенных Н. Элиасом и его последователями.
Все три аспекта могут быть рассмотрены по отношению к пре-
ступлению, являющемуся одним из ключевых каналов взаимодействия
гражданина и государства. В процессе отправления уголовного право-
судия, определяющего границы дозволенного и недозволенного, также
хорошо просматривается соотношение между свободой и произволом
конкретного лица/индивида, с одной стороны, его общиной — с дру-
гой, и ими вместе и государством. Конфликты чаще всего выражались
в форме насильственных действий, и, таким образом, концепция на-
силия также стала функционировать в качестве маркера цивилизаци-
онного процесса. Разные культуры по-своему определяли допустимый
уровень насилия, однако как только европейские государства получили
полный контроль над системой правосудия, насилие быстро приобрело
негативный оттенок и вскоре перешло в разряд неприемлемого, наказу-
емого поведения. Все эти процессы происходили в рамках так называе-
мого современного государства, государства, которое рождается и фор-
мируется на протяжении Нового времени. Однако идущие до сих пор
дебаты по поводу модерна и хронологии его существования (Каковы
хронологические рамки премодерна? Где начинается и чем характеризу-
ется постмодерн? и т. д.) вносят значительные коррективы в понимание
трансформационных процессов негативного и преступного поведения.
В настоящем сборнике предпринята попытка показать сложность и не-
однозначность модернистских концепций и их вариаций на европей-
ском материале, а также продемонстрировать подвижность хронологии
модерна по отношению к цивилизационным процессам. Постоянная
эволюционная риторика современного государства, подчеркивающего
свою ключевую роль в обеспечении безопасности и всеобщего благосо-
стояния, имеет глубокие корни в системах подавления произвольного
поведения индивидов, означая, что данный процесс начался задолго до
классического модерна. Таким образом, хронологические рамки иссле-
дований в нашем сборнике охватывают период примерно с XVI до на-
чала XX в., когда во всех рассмотренных национальных и культурных
сообществах отмечаются схожие тенденции, свидетельствующие об об-
щих интеграционных и трансформационных процессах.
Представленные в сборнике материалы логично распределяются
на три части в соответствии с тремя обозначенными выше концепция-
ми. Первая часть «Вина, стыд и позор: идеи и концепции» объединяет
Предисловие
9
исследования, подчеркивающие центральное положение триады не
только в системе уголовного правосудия, но и в окружавших ее, часто
несовпадавших дискурсивных практиках. В статье итальянского специ-
алиста Антонеллы Беттони дается анализ того, как fama (молва, слава),
в зависимости от полюсного знака, структурировала отношения между
общиной, правосудием и государством в процессе средневековой ре-
цепции римского права. Итальянские и германские юристы придавали
большое значение концепции fama, представляя ее вполне материаль-
ным элементом уголовного процесса. Однако к началу XVII ъ./ата об-
ретает функцию абстрактного понимания достоинства и перестает быть
необходимым атрибутом наказания, теперь нельзя отобрать ее у ин-
дивидуума, так как, согласно новой естественно-правовой методоло-
гии, человек не может быть лишен естественных прав, полученных от
природы, тем более личного достоинства. Этот процесс в юридической
квалификации совпадает с процессом исключения общины из участия
в централизованном уголовном правосудии и монополизацией функ-
ций определения виновности и наложения порицания государством.
Те же идеи развивают в своих статьях британские специалисты Дэ-
вид Нэш и Джудит Роуботам. В рамках анализа британских источников
Д. Нэш ставит под сомнение простую дихотомию развития общества —
от примитивного к цивилизованному, используя в качестве приме-
ра концепцию стыда. По его мнению, британские источники демон-
стрируют отсутствие того, что называется современным европейским
эмоциональным индивидуализмом, в котором ярко проявляется вино-
вность по любому поводу в отличие от примитивного коллективного
стыда. Критикуя Н. Элиаса и М. Фуко, создавших концепции целена-
правленного движения человеческого общества к сознательным куль-
турам вины, автор показывает, что стыд все же является более важной
эмоцией именно потому, что это новая современная эмоция для бур-
жуазного общества XIX в. Дж. Роуботам анализирует выражение вины
в рамках процесса криминализации и то, как установление степени ви-
новности и последующее «перераспределение» вины между участника-
ми преступления могло вести к негласному санкционированию обще-
ственного порицания и стигматизации. Опеределение вины и степени
виновности стало центральным моментом для английской системы
правосудия, тесно связанного с императивным желанием государства
(и общими философскими поисками) обнаружить «истину» в каждом
деле. В связи с этим большое внимание стало придаваться признанию
и раскаянию в содеянном, от чего зависела степень определения ви-
новности. Более того, по итогам разбирательства человек, которому
полагалось наказание, мог оказаться не настолько виновным в соде-
янном, как пострадавший в результате его преступных действий. Обще-
ственное порицание и стигматизация могли выступать тогда в качестве
10
Предисловие
дополнительного наказания тем, кому, с точки зрения общины, было
назначено недостаточное наказание.
Статьи российских историков Ольги Солодянкиной и Юлии Бар-
довой затрагивают проблему культурных конструктов вины и позора,
связанную с конфликтами в понимании данных концепций представи-
телями разных культур. О. Солодянкина показывает разницу в представ-
лениях о вине и позоре между российским дворянством и их иностран-
ными гувернантками и гувернерами в XVIII-XIX вв. Такой культурный
разрыв был исключительно важен, ибо именно воспитатели привива-
ли дворянским детям первые представления о соответствующих эмо-
циях, что часто вступало в конфликт с традиционными российскими
представлениями. Кроме того, поведение самих воспитателей могло
классифицироваться по-разному: ими самими («изнутри») как прием-
лемое и их нанимателями («извне») как позорное и стыдное, что мог-
ло привести либо к потере работы, либо к более серьезному судебному
преследованию. Более того, О. Солодянкина подчеркивает, что нель-
зя говорить о влиянии абстрактного Запада на Россию, подразумевая
схожесть представлений иностранных гувернеров, поскольку каждый
из них имел свои культурные и социальные ценности, которые, одна-
ко, вынужден был адаптировать к новой культурной и правовой среде.
Ю. Барлова раскрывает туже самую проблему адаптирования ино-
культурных концептов на примере полемики о бедных в процессе ре-
формирования системы общественного призрения в России второй
половины XIX в. Рассматривая быстро сформировавшуюся дискус-
сию о виновности бедных в своем положении, в более широком кон-
тексте ставшую дискуссией о причинах бедности, она показывает, как
западные модели общественного призрения адаптировались с учетом
национального русского духа и в результате порождали формальные
государственные структуры подавления и контроля, не стремившие-
ся оказывать помощь, но обеспечившие изрядное «призрение» нищим
и бедным. Восхищение либеральных авторов западными, прежде всего
английскими, образцами законов о бедных, тем не менее, не было по-
пулярно в связи с неприятием основной идеи о том, что бедные имеют
право на социальную помощь и не должны просить и полагаться на ми-
лость общины и государства. Несмотря на принадлежность к той или
иной группе идей, абсолютное большинство российских авторов были
согласны с тем, что бедняки сами виноваты в своем положении, приво-
дя в качестве подтверждения в пример профессиональных нищих, ис-
пользуя дискурсы порочности в качестве их главной характеристики.
Более того, в Российской империи некоторые авторы эссенциалистски
выделяли попрошайничество как черту характера целого народа. Все эти
дебаты лишь подчеркивали причины крайней неэффективности госу-
дарственной системы социальной помощи бедным, тогда как частная
Предисловие
11
благотворительность, наоборот, активно развивалась и реализовывала
«европейскую» модель (которой опять же на практике не существова-
ло) помощи нуждающимся, мотивируя свои действия исключительно
христианским состраданием. Дискурс «виновности» и «стыда» бедных
за свое состояние не был их специфически индивидуальной эмоцией,
он, наоборот, порождал идею виновности общества в том, что значи-
тельная часть населения находилась в состоянии крайней нужды. Это
взаимное пересечение дискурсивных практик создавало некий мифи-
ческий ореол вокруг категории виновности.
Вторая часть сборника посвящена практикам функционирования
позорящих наказаний в разных странах и в разное время. Что пора-
жает в этих практиках, так это абсолютное совпадение самих методов
опозоривания, как будто разные общины и не знали о существовании
специфических культур или национальных государств. На локальном
уровне общины прагматически предпочитали наиболее эффективные
методы унижения. Здесь нельзя недооценивать функционирование мо-
делей распространения знания в рамках определенных географических
пространств, тем не менее схожесть практик наложения позорящих на-
казаний все равно остается весьма интересной. Что есть наказание?
Статьи данного раздела показывают, насколько это понятие сложно
и многогранно и функционирует совсем не по законам, прописанным
М. Фуко в его работе «Надзирать и наказывать». Авторы показывают,
что теория наказания, хотя и претерпевает изменения в сторону со-
временной монополии государства на наложение наказаний, однако
позорящие виды наказаний довольно долго (вплоть до сегодняшнего
дня) остаются прерогативой конкретных индивидов или общины. На-
пример, Пол Фридленд предполагает, что публичные смертные казни
в средневековой Франции функционировали в качестве коллективно-
го акта, спектакля, в котором каждый участник, начиная от пригово-
ренного и заканчивая простым зевакой, исполнял свою роль, вполне
согласованную с целью наказания — покаянием и возмещением. Од-
нако к середине XVII в., когда государство стало пытаться превратить
смертную казнь в зрелище с целью устрашить народ, это породило об-
ратный процесс вуайеристического наслаждения ужасом, превратило
смертную казнь в изысканный перформанс, при наблюдении за кото-
рым каждый мог обнаружить свой порог чувствительности, что заста-
вило государство в конце концов отказаться от публичности исполне-
ния наказания. С другой стороны, по мнению П. Фридленда, смертная
казнь не являлась единой концепцией, постоянно распадаясь на разно-
родные элементы, имевшим разные цели, которым часто находили от-
дельное применение. Однако как только смертная казнь утратила функ-
цию покаяния и публичного обращения к прощению за содеянное, она
превратилась в фарс, обнажив всю неэффективность и бесполезность
12
Предисловие
устрашения. Видимо, по этой самой причине общины предпочитали
пользоваться хорошо отлаженным механизмом позорящих наказаний
для обеспечения раскаяния и признания вины, а также возмещения об-
щине или ее конкретным представителям нанесенного ущерба.
Ольга Саламатова в своей статье анализирует изменения, связан-
ные с применением позорящих наказаний в Англии XVII в. Она де-
монстрирует процесс перехода от крайней жестокости при исполнении
наказания к повышению его эффективности с помощью сложного ме-
ханизма унижения. С ее точки зрения, изменяется также и состав пре-
ступлений, за которые налагаются позорные наказания: теперь такая
кара полагается прежде всего за преступления против нравственности
(пьянство, блуд, азартные игры, праздношатание и др.). Ту же идею
можно проследить и в статье Ольги Кошелевой, посвященной наказа-
ниям российского юношества в процессе воспитания в XVIII в. На при-
мере дисциплинарных уставов для образовательных учреждений автор
показывает, что ко второй половине XVIII в. унижение в качестве на-
казания практикуется как наиболее эффективный способ воспитания.
Концептуализация стыда в сочинениях российских мыслителей, педа-
гогов и дидактов обозначает процесс перехода к новой стадии эмоцио-
нального (само)контроля.
Позорящие наказания чаще всего применялись к женщинам, не-
жели к мужчинам, что поднимает вопрос о гендерной дифференциации
в процессе отправления уголовного правосудия. Как показывают ста-
тьи Анн-Мари Килдей на примере Щотландии раннего Нового времени
и Натальи Пушкаревой на примере России XIX в., женщина чаще все-
го становилась жертвой позорящих практик. Несмотря на разный вре-
менной, географический и культурный контекст, собранный авторами
материал имеет много общего: позорящие наказания по отношению
к женщинам в Шотландии и в России не только реализовывали функ-
цию унижения, но и применялись в качестве настоящих телесных на-
казаний, с нанесением увечий и причинением нестерпимой боли. Более
того, позорящие наказания, такие как скиммингтоны (в России — так
называемый вывод) и наложение уздечки (в России — помещение хо-
мута на шею и пр.), предполагались еще и за конкретные виды проступ-
ков, в большинстве случаев — за ослушание мужа и разного рода сексу-
альные преступления (прежде всего, прелюбодеяние). То, что женщины
оказывались в ситуации двойного контроля и подавления, может быть
объяснено только функционированием гендерного порядка, связанно-
го с определенным способом означивания отношений власти, порядка,
закреплявшего патриархатные ценности и жестоко наказывавшего тех
женщин (и мужчин), которые не подчинялись оным.
Третий раздел посвящен проблеме концептуализации вины в кон-
кретных преступных практиках. В статье Евгения Акельева дается
Предисловие
13
сравнительный анализ формирования криминальных субкультур во
Франции и России в первой половине — середине XVIII в. На приме-
ре двух известных банд — Картуша и Ваньки Каина — автор показыва-
ет процесс рекрутирования в преступную среду, подчеркивая, что в то
время как во Франции присоединение к преступным группам не было
сопряжено с потерей социального статуса, в России криминализация
затрагивала, прежде всего, десоциализованных людей, потерявших свое
общественное положение в ригидной структуре российского общества,
что также отражало и модернизационные процессы. Главным элемен-
том включения новых людей в преступную группу являлось прежде все-
го вовлечение в преступное деяние с необходимой концептуализацией
вины у совершившего преступление и последующим использованием
виновности для удержания нового члена в банде. Однако осознание
вины могло привести и к такой ситуации, как в случае с Ванькой Каи-
ном, который, с целью искупить содеянное, стал помогать Сыскному
приказу искать своих бывших подельников.
Идеи коллективной вины или, скорее, освобождения от греха при-
держивались последователи Иоанна Чурикова, проповедника и главы
движения трезвенников, имевшего несколько десятков тысяч сторон-
ников по всей России в начале XX в. Пейдж Херлингер показывает кон-
фликт между традиционным православием, насаждаемым Русской пра-
вославной церковью, и его многочисленными интерпретационными
вариациями, существовавшими на рубеже XIX и XX вв. Иоанн Чури-
ков, казалось бы, проповедовал вполне в русле православной догмы,
помогая заблудшим осознать свой грех (вину) и вернуться в лоно церк-
ви: пойти на исповедь к священнику и начать новую жизнь. Однако,
проповедуя без официального одобрения церковных властей, Чуриков
оказался виновным в ереси, хотя его проповеди ни в чем не противо-
речили официальной доктрине. Для дискредитации Чурикова право-
славная церковь использовала свою обычную стратегию — практики
опозоривания, например обвинение Чурикова в непотребстве. В целом,
пример движения трезвенников позволяет увидеть, как в предреволю-
ционной России функционировали концепции вины и позора в сово-
купности с контролем границ дозволенного.
Европейские концепции виновности и преступного поведения
проникали в Россию различными путями, в том числе в процессе рас-
пространения знаний. Галина Бабкова демонстрирует циркуляцию идей
на примере конструирования концепции виновности в проекте уголов-
ного уложения Екатерины II. Помимо обычных источников вдохнове-
ния — трудов Ш. Монтескье и Ч. Бекария, императрица также активно
использовала работы классика английского уголовного права Уильяма
Блэкстона, подчеркивая таким образом, что разница в правовых си-
стемах не может влиять на формирование фундаментальных понятий.
14
Предисловие
Одним из них и стала концепция вины, заимствованная из «Коммен-
тариев к английским законам». Г. Бабкова показывает, что в России
на тот момент еще не сложилась концепция умысла и, соответствен-
но, наказания за непредумышленные преступления (например, убий-
ство) мало отличались от того, что полагалось за предумышленные дея-
ния. Опираясь на Блэкстона, Екатерина II ввела понятия степени вины
и градации наказаний в зависимости от них.
Проблема (не)предумышленности в совершении преступлений яв-
ляется одной из основных и для статьи Бориса Колоницкого о преступ-
лениях против императорской фамилии. На основании богатейшего
архивного материала он показывает, что к данной категории преступ-
лений чаще всего относились непредумышленные акты оскорбления
величества, брань в пьяном виде или «под руку». Тем не менее недо-
оценивать даже непредумышленность оскорблений нельзя, ибо они
также выражали определенные общественные настроения в отноше-
нии царской семьи и — шире — политической ситуации. Местные вла-
сти, однако, не принимали такого рода оскорбления за серьезные по-
литические преступления, наказывая нарушителей кратковременным
арестом (по сравнению с прописанным в Уголовном уложении дли-
тельным сроком заключения — до 8 лет). Тем не менее установление
степени виновности в преступлении — оскорблении величества было
исключительно трудным делом, которое выражалось в произвольном
процессе оценки серьезности нанесенного ущерба и переквалифика-
ции деяния в качестве государственной измены, восстания против вла-
стей или другого политического преступления. Большое количество дел
по таким преступлениям свидетельствует о внимании властей к обще-
ственным настроениям, с одной стороны, и о попытке контроля за по-
ведением — с другой. Б. Колоницкий показывает, как функциониро-
вал механизм идеологизации местного конфликта власти-подчинения
в период нестабильной политической обстановки.
Представленные в работе материалы, таким образом, предлагают
оригинальные и новые трактовки различных аспектов общественного
развития, позволяя по-другому взглянуть на традиционные процессы ста-
новления государственных механизмов общественного регулирования.
Марианна Муравьева
Раздел 1
Вина, стыд и позор:
идеи и концепции

Антонелла Беттони
Fama,
позорящие наказания
и история правосудия
(XVI-XVII вв.)
Введение
В одном североитальянском городе на стенах перехода к железно-
дорожным платформам, украшеных разными надписями, лозунгами,
каракулями и рисунками, некий прохожий оставил следующее сообще-
ние: «Если поймаю того, кто испоганил это место, то посажу на цепь
и заставлю вылизать все до блеска!» Такое утверждение, при всей его
жестокости, наводит на целый ряд размышлений.
Прежде всего, мы можем рассматривать его в качестве гласа обще-
ственности, которая хочет быть услышанной и требует возможности
принимать участие в осуществлении права наказания при условии, что
в данный момент Государство неэффективно и не способно обеспечить
уважение к некоторым проявлениям гражданского поведения.
Вид наказания, которое хотел бы применить прохожий, подпада-
ет под категорию позорящих по причине метода его осуществления.
Действительно, речь идет не просто о чистоте стены, которую мож-
но было бы отмыть или заново покрасить, — провинившийся должен
вылизать ее собственным языком, будучи прикованным цепью к сте-
не, находясь у всех на виду. Прохожий, вероятно, и не знал, что он
предложил систему наказаний, которая все еще использовалась всего
два века назад, систему наказаний, предполагавшую активное участие
общественности, систему наказания, которая в конце концов была за-
менена исключительной властью государства в области осуществле-
ния наказания.
Наконец, заявление прохожего заставляет нас задать вопрос о воз-
можностях или, другими словами, о вероятности начала использования
позорящих наказаний в качестве альтернативы тюремному заключению.
Данный вопрос довольно живо обсуждался философами, юристами
18
Антонелла Беттони
и психологами в США в 90-е гг. XX в.1 Марта Нуссбаум, одна из наибо-
лее влиятельных современных американских философов, занимающих-
ся вопросами взаимодействия права и политики, в своей книге «Избегая
человечности»2 воспроизводит данную дискуссию, давая свою интер-
претацию данных дебатов между общественниками (коммунитариями),3
выступающими за возвращение к практике позорящих наказаний, и ли-
бералами, утверждающими, что обращение к таким наказаниям беспо-
лезно и в определенной мере даже вредно,
С точки зрения коммунитариев, причина социальных беспорядков
и упадка кроется в отсутствии у людей сдерживающих мотивов, поэто-
му они считают, что для восстановления ценностей, поддерживающих
семейный и общественный порядок, лица с девиантным поведением
должны быть подвергнуты стигматизации. Криминалист Д. М. Кахан,
который был одним из авторитетнейших представителей коммунита-
риев, прежде чем изменил свою позицию, утверждал, что поскольку
общество укрепляет свои фундаментальные ценности, наказывая пре-
ступников, оно делает это публично, когда использует позорящие на-
казания: тот, кто унижен публично, «не может скрыться, [и] его просту-
пок выносится на суд других».4 Более того, позорящие наказания имеют
сильный устрашающий эффект и лучше соответствуют преступлению.
Либералы задаются вопросом о том, могут ли либеральные демо-
кратии применять такие наказания и какие преимущества Государство
могло бы получить в результате применения оных. Более того, либералы
1 Данный вопрос был поставлен Дж. Брейтуэйтом в 1989 г.: Braithwaite J. Crime, shame
and reintegration. Cambridge, 1989. P. 226. В частности, он изложил определенные проблемы,
связанные с использованием позорящих наказаний, и предложил форму опозоривания,
которую он назвал «реинтегративным» опозориванием, оно должно было «контролировать
преступность». Он также выделил и «дезинтегративную» форму (или стигматизацию),
которая, «наоборот, толкает преступников к вступлению в криминальную субкультуру»
(Braithwaite J. Crime... Р. 12—15).
2 Nussbaum М. С. Hiding from humanity. Disgust, shame, and the law, Princeton, 2004.
P.413.
3 См. определение коммунитаризма (Braithwaite J. Crime... P. 85-94). Брэйтуэйт пишет:
«...чтобы общество было коммунитарным, его исключительно запутанная структура
взаимозависимостей должна иметь специальное символическое значение для популюса.
Взаимозависимости должны быть такими приспособлениями, которые стимулируют
появление личных обязательств по отношению к другим внутри данной общины».
4 Nussbaum М. С. Hiding from humanity... Р. 227—228, 238—239; Kahan D. M. What do
alternative sanctions mean? // University of Chicago Law Review. 1996. Vol. LXIII. P. 591—653;
Id. The progressive appropriation of disgust // The passions of law / Ed. by S. A. Bandes. New
York, 1999. P. 63—79; Id. What’s Really Wrong with Shaming Sanctions//Texas Law Review. 2006.
Vol. 84. P. 2075. В этой работе Кахан пересматривает свою позицию в отношении позорящих
наказаний как замены тюремного заключения, утверждая, «что действительно не так
с позорящими наказаниями, я считаю, так это то, что они глубоко пристрастны: когда
общество избирает их, оно выбирает сторону тех, кто подчиняется нормам, скорее
обеспечивающей стабильность общины и социальной дифференциации, нежели
индивидуальность и равенство» (Kahan D. М. What’s Really... Р. 3).
Fama, позорящие наказания и история правосудия (XVI-XVII вв.)	19
утверждают, что западные правовые системы не могут поддержать идею
применения позорящих наказаний, поскольку они уже «артикулировали
разницу между позором и виной. Позор <...> относится к чертам чело-
веческого характера, в то время как вина характеризует действие».5 Та-
ким образом, они выдвигают пять возражений против данной санкции.
Первое возражение связано с тем фактом, что позорящие наказа-
ния имеют своей целью задеть человеческое достоинство, они не на-
казывают за преступное деяние как таковое, скорее, они «обозначают
девиантную идентичность для других, они унижают человека, характе-
ризуя его как плохого и создавая «испорченную идентичность».6 Позо-
рящие наказания лишают индивида основной добродетели, превращая
его в своеобразного под-индивида и лишая его возможности искупле-
ния вины и возвращения в общество.
Второе возражение, сформулированное юристом и историком пра-
ва Джеймсом Уитманом, подчеркивает тот факт, что позорящие нака-
зания являются видом «правосудия толпы», поскольку они подталки-
вают публику к наказанию преступника, и таким образом они не могут
считаться наказанием, заслуживающим доверия.7
Третье возражение, высказанное юристом и философом права
Эриком Поснером, имеет историческое обоснование. История предо-
ставляет нам доказательства того, что позорящие наказания не оправ-
дывали своих целей. В самом деле, вместо наказания за совершенное
преступление происходило наказание индивидов, бывших нонконфор-
мистами или маргиналами, от которых общество пыталось отгородить-
ся и защититься.8
Четвертое возражение сформулировано психологом Джеймсом
Гиллиганом. Он не считает, что позорящие наказания имеют серьез-
ную устрашающую силу; люди, повергшиеся публичному унижению,
сталкиваются с большими трудностями при попытках вновь интегриро-
ваться в общество, становятся отстраненными от него и, вероятнее все-
го, снова совершат преступление. Они также солидаризируются внутри
своей собственной среды. Таким образом, использование позорящих
наказаний скорее увеличивает количество преступлений, нежели со-
кращает их.9
5 Nussbaum М. С. Hiding from humanity... Р. 229.
6 Ibid. Р. 230-231.
7 Ibid. Р. 233—234; Whitman J, Q. What is wrong with inflicting shame sanctions? //The Yale
Law Journal. 1998. Vol. CVII. N 4. P. 1055-1092.
8 Nussbaum M. C. Hiding from humanity... P. 234—235; Posner E. A. Law and social norms.
Cambridge, 2000. P. 260.
9 Nussbaum M. C. Hiding from humanity... P. 235—236; Gilligan J. Violence: reflections on
a national epidemic. New York, 1997. P. 320. Эти идеи также разделяет и Дж. Брейтуэйт
(Braithwaite J. Crime... Р. 12—14, 54 ff.): автор утверждает, что именно стигматизация
способствует рецидивному поведению. Разбор исторической точки зрения см. также в моей
20
Антонелла Беттони
Пятое возражение, предложенное криминалистом Стивеном Шуль-
хофером, подвергает сомнению то утверждение, что позорящие нака-
зания могли бы быть использованы вместо тюремного заключения за
мелкие преступления, для малолетних преступников или в первый раз
совершивших преступления. В действительности, утверждает С. Шуль-
хофер, позорящие наказания будут использоваться против людей, кото-
рые освобождены от наказания вовсе или приговорены к штрафу либо
условному сроку. Таким образом, позорящие наказания скорее будут
способствовать ужесточению социального контроля.10
Марта Нуссбаум подводит итог утверждением, что «у нас есть пять
аргументов против использования позорящих наказаний. Каждый из
них обладает значимостью сам по себе, и любой из них может быть до-
статочным и убедительным в том, что применение этих наказаний есть
просто плохая идея».11
Для целей настоящей статьи наиболее интересным аспектом деба-
тов нам представляется проблема взаимоотношений между Государством
и обществом, последствия данного взаимодействия в процессе приме-
нения позорящих наказаний и активная роль общины в этом процессе.
Концепции позора и община
Центральным элементом жизни средневекового общества является
община. Индивидуальность человека растворяется в группе, к которой
он принадлежит. Индивиды важны и достойны внимания, только если
они являются частью общины: города, монастыря, гильдии, семьи. Точ-
но так же жизнь индивида имеет смысл только в контексте его вклю-
ченности в жизнь своей общины.
В Средние века право формирования нормы являлось широко
распространенным полномочием, так как оно принадлежало любо-
му социальному институту, возникавшему в результате объединения
людей. Средние века правильно охарактеризованы как плюралисти-
ческая цивилизация,12 цивилизация, состоящая из автономных групп,
которые сосуществуют и саморегулируются. Поэтому тогда не было
никакого суверенного законодателя, закон формировался по иници-
ативе снизу и являлся выражением требований социальных институ-
тов. С ХП в. сложная обязанность гармонизации норм и разрешения
статье на с. 60 и в сносках 44 и 45: BettoniA. The perception of ‘social danger’ among ius commune
jurists: a reconstruction of the concept of malus in Sixteenth- and Seventeenth-century Italian and
German juridical doctrine // Liverpool Law Review. 2005. Vol. XXVI. P. 45—73.
10 Nussbaum M. C. Hiding from humanity... P. 236-237.
11 Nussbaum M. C. Hiding from humanity... P. 237.
12 Grossi P. L’ordine giuridico medieval. Rome; Bari, 1995. P. 195.
Fama, позорящие наказания и история правосудия (XVI—XVII вв.)	21
правовых конфликтов ложилась на плечи юристов, являвшихся двига-
телем этой юридической системы и единственными гарантами ее функ-
ционирования.
Таким образом, правосудие и его отправление составляют заботу
общины. Та защищает своих членов, ручается за них и выступает их
гарантом, а также адаптирует определенные стратегии (например, вен-
детту или переговоры) для улаживания конфликтов. Община озабочена
преступлением в целом: от выявления преступника до удовлетворения
пострадавшего. Важной частью отправления правосудия является вен-
детта. Вендетта есть право пострадавшего,13 практика, которая затра-
гивает общину как целое: не только семьи пострадавшего и преступни-
ка, но и круг их друзей. Вендетта не является некой экстраординарной
практикой, это, скорее, обычный способ улаживания конфликтов
в средневековых общинах.14
Параллельно вендетте функционируют переговорные практики,
в рамках которых община и семьи занимаются не только репрессалия-
ми и компенсациями, но и соглашениями, примирениями и перегово-
рами, направленными на восстановление мира. Для позднего Средне-
вековья характерна система договорного правосудия — тип правосудия,
имеющий в основном коммунитарную сущность.15 16 Аутсайдеры, бродя-
ги, бездельники, люди, находящиеся в пограничном состоянии, — все
те, у кого не было определенной позиции в общине, оказывались вне
системы публичного правосудия. В некоторых случаях члены общины
прибегали к публичному правосудию, отказываясь от сугубо приватной
практики репараций за перенесенное посягательство. Тогда публичное
правосудие не только играло существенную роль в формировании судеб-
ного иска, но и представляло дополнительный элемент, который можно
было оценить и взвесить в процессе ведения дела, однако публичное
правосудие всегда могло быть приостановлено по соглашению сторон.
Практики, созданные католической церковью для обуздания ере-
си и аморального поведения духовенства (purgatio canonical — канони-
13 Sbriccoli М. Giustizia critninale // Fioravanti M. Lo Stato modemo in Europa. Istituzioni
ediritto. Bari, 2002. P. 164.
14 Sbriccoli M. Giustizia criminale... P. 164; ZorziA. «Fracta est civitas magna in tres partes».
Conflitto e costituzione nell’Italia comunale // Scienza e Politica. 2008. Vol. XXXIX. P. 75.
15 Sbriccoli M. Giustizia criminale... P. 166.
16 Purgatio canonica (каноническое очищение) состоит из присяги, произносимой
обвиняемым лицом вместе с законным числом compurgatores (людей, которые гарантируют
надежность лица, приносящего присягу). Присягающий должен положить руку на
Евангелие, поклясться говорить только правду и объявить о том, что он не совершал того,
в чем его обвиняют. Присяга использовалась прежде всего в случаях очищения от ереси,
а также священниками для защиты своей репутации от исключительной fama (молва)
сожительства с женщиной. Оно отличается от purgatio vulgaris (светское очищение),
состоящего из испытания холодной водой и раскаленным добела железом и более не
22
Антоиелла Беттони
ческое очищение, и в более позднее время, в XIII в., inquisitio),17 также
соответствуют коммунитарной логике в том плане, что они оставляют
общине важную роль. Они активируются на основании fama (молва),18
некоего коллективного гласа, с помощью которого целая община опре-
деляет предполагаемого виновника преступления.
Fama также есть то, что позволяет судье поступать ex officio (по
должности) в инквизиционном процессе, который быстро нашел при-
менение во всех делах. В своих трактатах юристы утверждали в отно-
шении ordo iudiciarius (юридического порядка), что инквизиционный
процесс начинается с fama denunciante (донос о/атиа).19 Затем они четко
определяли характеристики (относительно количества и качества лю-
дей, которые распространяют ее и места и времени ее принятия), ко-
торые должна иметь fama о преступном деянии, чтобы были основания
начать инквизиционный процесс. Работа юристов была необходима для
гарантии юридической надежности fama.
Fama о преступном деянии следует отличать or fama об отдельном
лице, последняя также зарождается внутри общины. В действительно-
сти это — мнение, которое община и особенно знатная ее часть — boni
et honesti viri (добрые и честные люди), имела о каждом из своих чле-
нов. Она вполне верно включена в список внешних благ (bona extrena)
в «Сумме теологии» Фомы Аквинского (1225—1274).20 Среди них fama
рассматривается большим благом, нежели богатство, по причине ее бли-
зости к духовным благам. Благодаря своему положению среди внешних
благ, заключает он, хотя каждый имеет право на fama, однако никто не
имеет над благами полной власти. Община доминирует над/атиа чело-
века, индивиды могут быть только ревностными хранителями своей
одобряемого. Оpurgatio canonicaсм.:Decretum. Pars 2, causa 2, quaestio 5; Liber Extravagantium.
Lib. V. Tit. 34. См. также: Landau P. Die Entstehung des kanonischenlnfamiebegriffs von Gratian
bis zurGlossa ordinaria. Kbln, 1966. S. 10-20; Fiori A. Inchiestaepurgazione canonica in epoca
gregoriana // L’enquete au Moyen Age / Ed. by C. Gauvard. Rome, 2008. P. 29—39.
17 Fraher R. M. IV Lateran’s revolution in criminal procedure: the birth of Inquisitio, the end
of ordeals, and Innocent Ill’s vision of ecclesiastical politics // Studia in honorem eminentissimi
cardinalis A. M. Stickler / Ed. by L. R. Castillo. Roma, 1992. P. 97—111.
18 Декреты «Inter sollecitudines» (lib. V, tit. 34, cap. 10) и «Licet Heli» (lib. V, tit. 3, cap. 31)
папы Иннокентия III (1198-1216), включенные в «Liber Extravagantium», опубликованную
Григорием IX, требовали fama, чтобы начать инквизиционный процесс. См.: Alessi G.
Il processo penale. Profllo storico. Bari, 2001. P. 36.
19 См. об этом: Thery J. Fama: 1’opinion publique comme prevue judiciaire. AperQu sur la
revolution m6di6vale de 1’inquisitoire (XIIе—XIVе siecles) // La preuve en justice de i’Antiquitc
a nos jours / Ed. by B. Lemesle. Rennes, 2003. P. 119—147; Fallerani M. La fama nel processo tra
costruzioni giuridiche e modelli sociali nel tardo medioevo // Prodi P. La flducia Secondo i linguaggi
del potere. Bologna, 2007. P. 93—111. О раннем Новом времени см.: BettoniA. Voci malevole.
Fama, notiziadel crimineeazionedelgiudicenelprocessocriminale (secc.XVI—XVII) //Quademi
Storici. 2006. Vol. XLI, N 1. P. 13-38.
20 Saint Thomas Aquinas. Summa Theologiae. Rome, 1952. Pars Па, Пае, quaestio 73, art. 3,
par. «Respondeo».
Fama, позорящие наказания и история правосудия (XVI-XVII вв.)	23
fama.^ Процесс, который завершает формирование fama, находится вне
контроля индивида, последний может иметь лишь определенное влия-
ние на него. Благодаря добрым или худым делам может сформироваться
добрая или худая fama, власть же активации и детерминации данного
потенциального результата находится внутри общины. Община может
воспринять информацию о таких действиях, в определенных случаях
может манипулировать их содержанием и всегда способна распростра-
нить их, создавая добрую или худую fama. Для того чтобы быть полно-
стью структурированной, fama нуждается в эффективном инструменте
распространения, в таком качестве выступает глас многих людей. Как
только fama структурирована, она оказывается неразрывно связанной
с индивидом. Разница между доминированием fama, доверенной об-
щине, и предохранением от нее, доверенным, в свою очередь, индиви-
дам, становится основанием для усиленного социального контроля,21 22
так как индивиды, озабоченные собственной безопасностью от fama,
должны вести себя достойно и соответственно социально принятым
нормам. Однако именно община одобряет или поддерживает такое по-
ведение посредством атрибутирования доброй fama. Именно это бесцен-
ное благо индивида постоянно оказывалось под прицелом ритуала обес-
славливания и позорящих наказаний, которые, совершенно очевидно,
имели четко определенную роль и функции в обществе данного типа.
Обесславливание, по сути, выражалось в потере доброй fama, на-
лагало стигму на того, кто пострадал от наказания, и наносило ущерб
его социальной идентичности. В соответствии с наиболее авторитетны-
ми классификациями глоссаторов во второй половине XII в. и на про-
тяжении XIII в. обесславливание могло быть двух видов: infamia iuris
(юридическое обесславливание) и infamia facti (фактическое обесслав-
ливание). Оба вида имели значительные юридические последствия, ко-
торые были серьезнее в случае infamia iuris и менее серьезны, если речь
шла об infamia facti.
Infamia facti является пограничным элементом между infamia iuris,
как оно обозначается в интерпретации юристами юстиниановых норм,
и более общим и менее определенным несоответствием правилам по-
ведения в обществе.
Infamia facti налагалась исключительно общиной: это социаль-
ная стигма, влиявшая на того индивидуума, с кем была связана обще-
ственная молва о совершении преступления именно им; это социальное
21 Что закрепляется в: Decretum Gratiani. Pars II, causa 12, quaestio 1, cap. 10 «Nolo ut».
См. также об этом: Todeschini G. Visibilmente crudeli. Malviventi, persone sospette e gente
qualunque dal Medioevo al Г eta tnoderna. Bologna, 2007. P. 243.
22 О социальном контроле общины посредством распределения доброй и худой fama
в средневековой Англии см.: HanawaltB. A. ‘Ofgood and ill repute’. Gender and social control
in Medieval England. Oxford, 1998.
24
Антонелла Беттони
пятно, маравшее тех, кто избежал обвинения в ходе позорящего уго-
ловного процесса (например, преследования за нанесение физического
ущерба) посредством появления в суде с прокурором; это обществен-
ная дискредитация, которой не могли избегнуть те, кто был публично
обвинен своим отцом или судьей; это унижение, принимавшееся пре-
ступником для удовлетворения пострадавшего в процессе переговоров;
это нестираемое клеймо нателе незаконнорожденных детей и, наконец,
это клеймо для тех, кто выполнял определенные работы, особенно по-
зорные и бесчестные.
Способом наложения infamia fact! община адаптировала право на-
казания и, выбирая принципы и ценности, которые следовало защи-
щать, осуществляла свое собственное правосудие. Наложением infamia
facti община разделяла и отвергала.
В XII в. декретисты и глоссаторы включали категорию infamia facti
в закон и атрибутировали ей юридические последствия. Каноническое
право устанавливало, что те, кто пострадал от infamia facti, не могли
выдвигать обвинения, давать свидетельские показания и принимать
духовный сан. Согласно глоссаторам, она предотвращала доступ к зва-
ниям и умаляла надежность свидетельских показаний тех, кто постра-
дал от infamia facti.
Infamia iuris представляет дополнительный элемент по сравнению
с infamiafacti — закон. В законах «Praetoris verba», в титуле 2 «О тех, ко-
торые объявлены пользующимися дурной славой» («De iis qui notantur
infamia») третьей книги «Дигест», помещен длинный список людей, обо-
значенных «qui», которые в определенных ситуациях могут быть пора-
жены infamia iuris. Глоссаторы начали свою работу, взяв за основу этот
запутанный список, и, группируя вместе похожие дела и отделяя не-
похожие, создали отчетливые категории, имевшие самостоятельную
внутреннюю гармонию. Они разделили infamia iuris на infamia ipso iure,
infamia per sententiam и infamia exgenere peonae.23
Закон и преступление являются составляющими элементами infa-
mia iuris. Их соединение и породило infamia iuris. Среди категорий in-
famia iuris, без сомнения, infamia ipso iure более всего похожа на infamia
facti. В действительности это санкция, предусмотренная законом и яв-
ляющаяся непосредственным следствием совершения определенных
преступлений. Закон, формируемый общиной, которая в свою очередь
следовала ему, только налагал наказание обесславливания, без посред-
ничества судьи. Преступления, спровоцировавшие такое обесславли-
вание, характеризуются высокой степенью известности и высокой ве-
роятностью общественного скандала. По этим причинам для закона
23 Migliorino Е Fama е infamia. Problemi della societa medievale nel pensiero giuridico nei
secoli XII e XIII. Catania, 1985. P. 85-93.
Fama, позорящие наказания и история правосудия (XVI—XVII вв.)	25
была предусмотрена быстрая реакция со стороны общины, и эта реак-
ция проявляется одновременно с применением закона и созвучна пе-
реживаниям общины. Естественно, несогласованное время действия
закона и проявления переживаний общины не могло не влиять на реак-
цию последней, проявлявшуюся в снижении эффективности тех норм,
которые продолжали определять некоторые криминальные деяния как
бесславные. В XII и XIII вв. глоссаторы, интерпретировавшие «Cor-
pus Iuris Civilis» и адаптировавшие его нормы к своему времени, опре-
делили, что infamia ipso iure может произойти в результате следующих
преступлений: проституции, сутенерства, прелюбодеяния, двоебрачия,
содомии, замужества вдовы в первый год траура, ростовщичества, цир-
качества и лицедейства. Как мы видим, все эти «преступления» публич-
ные, они случаются на глазах у всех и потому могут способствовать
скандалу. Избегание скандала есть один из императивов средневеко-
вой культуры, о чем было много написано. В XII и XIII вв. для наказа-
ния ipso iure окончательный судейский приговор не требовался.24 25 Таким
образом, обесславливание является прямым результатом совершения
преступления.
Работа судьи и окончательный приговор были необходимы для на-
ложения infamia per sententiam, которое давало судье полномочия нала-
гать обесславливание, но его власть имела определенные ограничения.
Не судья определял применение обесславливания, круг таких дел был
прописан в законе, но, в любом случае, аналогия между действитель-
ным преступным деянием и законом оставалась в дискреционной вла-
сти судьи (arbitrium).-'- Чтобы наложить infamiaper sententiam, нужен был
не только factum rei (деяние), но и factum iudicis (юридический факт).
Factum iudicis заключался в окончательном обвинительном реше-
нии, выносимом за одно из указанных в законе преступлений, которые
влекли за собой infamia per sententiam.
Все преступления, за которые виновные подвергались actio famosa
(бесчестью), имели своим результатом infamiaper sententiam. Под actiones
famosae юристы понимали все юридические процедуры, сопряженные
с преступлениями и правонарушениями, приводившими к обесслав-
ливанию в случае, если они заканчивались окончательным обвини-
тельным приговором. Actiones famosae разделялись на actiones publicae
и actiones privatae. Actiones publicae преследуют crimina publica (публичные
преступления), и все они сопряжены с обесславливанием. Здесь можно
указать оскорбление величества, убийство, отцеубийство, похищение,
фальшивомонетничество, подлог, публичное и частное насилие. Actiones
24 Bartolus a Saxoferrato. In primam Codicis partem (commentaria). Venetiis, 1581. Lib. 2.
Tit. 4 «De transactionibus», lex 41 «Si quis maior», n. 10.
25 Об arbitrium iudicis cm.: Meccarelli M. Arbitrium. Un aspetto sistematico degli ordinamenti
giuridici in eta di diritto comune. Milano, 1998.
26
Антонелла Беттони
privatae преследовали частные преступления, являвшиеся результатом
криминальных деяний и нарушения договорных обязательств, и они
не влекли за собой обесславливания. Обычно в случае преступных дей-
ствий (ex delictis) обесславливанию подвергали за воровство, грабеж,
iniuria (нанесение телесных повреждений) и dolus malus (злой умысел),
а среди нарушений договорных обязательств (ex contractibus) поводом
для этого считали нарушение mandatus (договор поручения), tutela (опе-
ка), depositum (внесение предмета обязательства на хранение) и pro socio
(представительство другого лица).
Таким образом, существует вид обесславливания, для реализации
которого община нуждается в посредничестве судьи, который опреде-
ляет виновного. Преступления же, ведущие к этому, совершенно не
обязательно должны иметь печальную славу.
Infamia exgenereроепае оформляет решение о наложении обесслав-
ливания или, наоборот, о его неприменении путем предоставления права
определения позорящего наказания судье. На основании справедливой
оценки преступления, его тяжести и обстоятельств судья в своем при-
говоре может решить, налагать ли позорящее наказание, даже если пре-
ступление не числится среди тех, которые влекут за собой обесславлива-
ние. Это самый спорный вид обесславливания, детально обсуждаемый
глоссаторами, так как, с одной стороны, они думали, что недопустимо
наложение обесславливания только как результата совершения преступ-
ления, а с другой стороны, в данном случае великая власть обесслав-
ливания людей переходит к судье. Разница в длительности infamia per
sententiam и infamia exgenereроепае не являлась для них убедительным ар-
гументом. Действительно, хотя юридические последствия первого могут
продолжаться длительное время, а в случае последнего они имеют ме-
сто только во время наказания, однако ущерб fama человека постоянен,
и посему судья должен быть исключительно осторожен при вынесении
своего решения и определении наказания. Однако infamia exgenereроепае
является более сложной, и причина ее существования может быть най-
дена в работах юристов: глоссаторы утверждали, что для наложения in-
famia per sententiam необходимо окончательное решение судьи (sententia).
Что произойдет, если в процессе extra ordinem (исключительным
порядком)26 судья осудит кого-либо за преступление, заслуживающее
обесславливания, посредством декрета (decretum)! Тогда осужденный
избежит infamia iuris. В XIII в. инквизицонный процесс только зарож-
дался, он еще не обрел свою окончательную форму, поэтому все еще
сохранялась связь с общиной, и данный процесс вызывал некоторое
26 Cfoordinarium and extra ordinarium в средние века см.: Meccarelli М. Le categoric dottrinali
della procedura e 1 ’effettivita della giustizia penale nel tardo medioevo // Chiffoleau J., Gauvard C.,
Zorzi A., Pratiques sociale set politiques judiciaires dans les villes de 1’Occident a la fin du Moyen
Age. Rome, 2007. P. 573-594.
Fama, позорящие наказания и история правосудия (XVI—XVII вв.)
27
недоумение у юристов именно потому, что в нем недоставало обви-
нителя. Все еще широко был распространен обвинительный процесс,
поэтому когда судья поступал extra ordinem и издавал декрет, он со-
хранял за собой право налагать обесславливание в том случае, если за
относящееся к данной категории преступление полагалось наказание
позорного вида.27
Исполнение позорящего наказания (порки, приковывания к по-
зорному столбу) проводилось обычно публично, и участие общины яв-
лялось необходимой частью этого процесса. Если бы не участие общи-
ны, то не существовало бы и позорящих наказаний.
Infamia iuris, по мнению глоссаторов, лишает тех, на кого она на-
лагается, возможности выступать обвинителем, свидетелем в суде или
фигурировать в завещании, быть юристом, адвокатом, юридическим
советником или принимать любые почести (dignitas)2* Каноническое
право устанавливает, что те, кто пострадал от infamia iuris, не могут вы-
ступать обвинителями, свидетелями, быть защитниками, юристами или
судьями, принимать любые почести или духовный сан. Более того, не-
которые обесславленные, прежде всего совершившие смертный грех, не
могут получить причастие.29 Порожденная преступным деянием обще-
ственная стигма отражается в законе, и те, кого она настигла, должны
быть ограничены в дееспособности.
Использование позорящих наказаний особенно наглядно соответ-
ствовало системе договорного правосудия, так как оно характеризовало
общество, по сути своей являющееся общиной. Община сотруднича-
ет с respublica в области социального контроля, поддержания порядка,
наложения наказаний. Таким образом, позорящие наказания подхо-
дят такой системе правосудия, которая делегирует часть своих функ-
ций общине.
Эволюция концепций позора и правосудие
Примерно в конце ХШ в. система городов-государств претерпела
серьезные конституционные изменения, княжества и королевства стре-
мились к централизации системы управления. Данные конституционные
изменения непосредственно затрагивали отправление правосудия, пере-
27 Bartolus a Saxoferrato. In secundam Digest! Novi partem (commentaria)... Venetiis, 1585.
Lib. 48. Tit. 1 «De publicis iudiciis», lex 7 «Infamem», n. 2. Цитата продолжается следующим
образом: «Юрист помнит о мнении тех, кто утверждает, что в случае инквизиционного
процесса судья налагает на обвиняемого больше, чем он заслуживает, и он объясняет, что
это большее наказание заключает в себе тот факт, что такого вида процесс позволяет
расследовать преступление без обвиняемого».
28 Migliorino F. Fama е infamia... Р. 139—157.
29 Landau Р. Die Entstehung... Р. 97—120.
28
Антонелла Беттони
живавшего процесс институционализации и отделения от общины. Вско-
ре для правителей стало очевидным, что отправление правосудия явля-
ется главным атрибутом политической власти, с его помощью можно
поддерживать общественный порядок и социальный контроль. Они ста-
ли выступать за общественный порядок и, таким образом, рассматривали
каждое преступление против него как преступление против Государства:
теперь главный интерес res publica заключался в том, чтобы не оставлять
преступления безнаказанными. Право становится исключительно важ-
ным для Государства, которое превращает его в instrumentum regni, орудие
управления. Ключевое место занимает уголовное и уголовно-процессу-
альное право. До сего момента право существовало и развивалось вне Го-
сударства; оно формировалось под влиянием общины, своей создатель-
ницы, находясь с ней гармонии и тесном переплетении и поддерживая
свое «длительное существование в отдалении от обычной политики».30
Эти изменения постепенно лишали общину права самостоятель-
ного урегулирования споров и постепенно вели к закату договорного
правосудия и утверждению руководящего правосудия.31 Утверждение
руководящего правосудия, основанного на процессе, возбуждаемом су-
дьей ex officio, при наличии собранных доказательств и завершающемся
наложением наказания, не означало немедленного исчезновения до-
говорного правосудия. Процесс происходил постепенно, что дало воз-
можность юристам полностью описать его. В конце XIII в. один из этих
юристов, Альберт Гандиний, в своем «Tractatus de maleficiis» («Трактат
о злодеяниях») утверждал, что в случае серьезных преступлений, на-
пример убийства, стороны могут достичь соглашения, получить удо-
влетворение и таким образом примириться. Такие соглашения, одна-
ко, не могли предотвратить начало расследования преступления силами
публичного правосудия и лишить последнее права наказывать обвиня-
емого.32 Однако в этой стадии инквизиционный процесс все еще нахо-
дился под сильным влиянием договорных практик и мог завершиться
соглашением, хотя бы и достигнутым при посредничестве судьи. Более
того, право общины избавлять одного из своих членов с доброй fama от
пытки (привилегия тех, кто обладает доброй fama) прекращается, когда,
по мнению Альберта Гандиния, зная fama самого деяния подтвержда-
ется другими основаниями и косвенными уликами.33
30 Grossi Р. L’ordine giuridico medieval... Р. 31.
31 Sbriccoli М. Giustizia criminale... P. 164—173.
32 Sbriccoli M. Legislation justice and political power in Italian cities, 1200—1400 // Padoa
Schioppa A. Legislation and justice. Oxford, 1997. P. 49; Gandinus A. Tractatus de maleficiis.
Venetiis, 1555. Rub. «De transactionibus et pactiis in maleficiis», n. 13 in fine.
33 Gandinus A. Tractatus de maleficiis... Rub. «De praesumptionibus et indiciis dubitatis,
ex quibus plerunque proceditur ad tormenta», n. 15. См. об этом: Pallerani M. Il giudice e le
sue fonti. Note su inquisitio e fama nel Tractatus de maleficiis di Alberto da Gandino //
Fama, позорящие наказания и история правосудия (XVI-XVII вв.)	29
Община наблюдала ограничение своих привилегий на вмешатель-
ство в уголовный процесс с целью предопределить его последствия
посредством правильного использования свидетельств о fama обви-
няемого, и она была лишена данной привилегии к выгоде публичных
институтов, специальной обязанностью которых являлось отправление
правосудия. Осуществление правосудия постепенно институционали-
зировалось и превратилось скорее в обязанность чиновников и аппа-
рата власти.
Infamia ipso lure также является весьма показательным. В XIV в.
юристы, следуя мнению Бальдуса де Убальдиса,34 пересмотрели во-
прос, касающийся чрезмерности применения infamia ipso iure при вы-
несении окончательного приговора, и пришли к выводу: утверждение
Бальдуса следует понимать в том смысле, что преамбула приговора не
обязательна. Однако они считали, что для производства юридических
последствий все же необходим «разъясняющий» приговор.35 Такой при-
говор имеет обратную силу по отношению к моменту совершения кри-
минального деяния и является необходимым, например, для процедуры
исключения кого-либо из числа свидетелей. Таким образом, судья по-
лучает контроль надданным видом позорящего наказания, наложение
которого до сего времени было доверено общине.
Община теряет свою главную роль. «В XIV в. индивидуалистиче-
ские подходы обнаруживаются... в тех идеологических движениях мыс-
ли, которые концентрировались на воле в качестве характеризующего
компонента и изолировали или пытались изолировать индивида от дру-
гих индивидов и от общины».36
Rechtsgeschichte. 2009. Bd. 14. S. 40—61; id. 1 fatti nella logica del processo medievale. Note
introduttive //Quaderni Storici. 2001. Vol. XXXVI, N 3. P. 684; FraherR. M. Conviction according
to conscience: the medieval jurists’ debate concerning judicial discretion and the law of proof //
Law and History Review. 1989. Vol. VII, N 1. P. 47.
34 Ubaldis B. de. In primum, secundum et tertium Codicis libros commentaria... Venetiis,
1577. Lib. 2. Tit. 4 «De transactionibus», lex 41 «Si quis maior», n. 11 circa in medio утверждает,
что лицо, подвергшееся infamia ipso iure, не должно рассматриваться обесславленным до
тех пор, пока не будет вынесен разъясняющий приговор.
35 Maynus J. In primam Codicis partem Commentaria. Venetiis, 1590. Lib. 2. Tit. 4 «De
transactionibus», lex41 «Si quis maior», n. 25; BossiE. Tractatusvarii qui omnemfere criminalem
materiam excellenti doctrina complectuntur. Venetiis, 1570. Tit. «De sententiis», n. 47 circa in
medio; Clarus J. Sententiarum receptarum, Liber Quintus in quo iudicii criminalis tractatus
universus ... continetur. Venetiis, 1607. § finalis, quaestio 51, par. «Scias etiam»; Menochius J. De
arbitrariis iudicum. Venetiis, 1590. Lib. 2, casus 220, n. 6; Farinacius P Praxis etTheorica criminalis.
Lugduni, 1634. Lib. L, quaestio 10, n. 70—71; Lib. 2, quaestio 56, n. 35—36; Brunnemann J.
Commentarius in Codicem. Coloniae Allobrogum, 1754. T. I. Lib. 2. Tit. 12 «Ex quibus causis
infamia irrogatur», lex 20 «Improbum foenus exercentibus», n. 2-5; Carpzov B. Practica nova
imperialis Saxonica rerum criminalium. Lipsiae, 1739. Pars 2, quaestio 92, n. 34. To же самое
утверждается и в работе: Savelli М. A. Summa diversorum tractatuum. Venetiis: ex typographia
Balleoniana, 1748. T. 3, par. XlVpoena, n. 4.
36 Grossi P L’ordine giuridico medieval... P. 196.
30
Антонелла Беттони
Таким образом, становление доминирующего правосудия (hegemo-
nic justice) меняет картину. Доминирующее правосудие приходит сверху,
от Государства, претендующего на право судить и наказывать самосто-
ятельно. Позорящие наказания мало подходили для этих целей, так как
они предполагали обязательное участие общины в осуждении и наказа-
нии. Доминирующее правосудие со своим развитым аппаратом вкли-
нивается между общиной и преступлением, между общиной и отправ-
лением правосудия. Данную перемену можно увидеть и в официальных
репрезентациях правосудия. На официальных изображениях и стату-
ях Правосудия, украшающих европейские церкви, площади и здания,
в дополнение к двум обязательным атрибутам (мечу и весам) появля-
ется повязка на глазах.37
Fama и развитие инквизиционного процесса
Как указано выше, инквизиционный процесс изначально был тес-
но связан с fama, надежным и признаваемым законом гласом общины,
настолько тесно, что его невозможно было начать без fama denunciante
(доносе о fama). Постепенно общины лишаются данной привилегии,
а юристы и судьи способствуют закреплению процедуры ex officio, и в
конце концов в XVI в. Юлий Клар, весьма известный криминалист,
в финальном параграфе пятой книги своих «Sententiarum receptarum»,
посвященной уголовному процессу, утверждал, чтоfama теперь полно-
стью отсутствует в уголовном процессе.38
Более того, между ХШ и XVII вв. происходило размывание вла-
сти общины в том, что касалось защиты своих членов. Такое размы-
вание можно увидеть, сравнивая, например, два пассажа, написанных
известными юристами: Альбертом Гандинием, чье мнение о роли bona
fama в избегании применения пытки мы привели ранее, и Проспером
Фаринацием, жившим во второй половине XVI — первой половине
XVII в. В реальности мнение Альберта Гандиния все еще учитывалось
и упоминалось в XVI в.: ius commune ничего не отрицает. Наоборот, по-
добно полноводной реке, оно вбирает в себя все потоки.
37 См. по этому поводу весомый труд: Sbriccoli М. La benda della Giustizia. Iconografia,
diritto e leggi penali dal medioevo all’eta moderna // Sbriccoli M., Costa P., Fioravanti M. et al.
Ordo iuris. Storia e forme dell’esperienza giuridica. Milano, 2003. P. 41—95. В переводе на
французский: Sbriccoli М. La triade, lebandeau, le genou. Droit et proces p£nal dans les allegories
de la Justice du Moyen Age a Page modem // Crime, Histoire et Soci£t£s = Crime, History &
Societies. 2005. Vol. 9, N 1. P. 33-78. См. также интересную интерпретацию; Prosper! A.
Giustizia bendata: percorsi storici di un’immagine. Torino, 2008.
38 Clarus J. Sententiarum receptarum liber quintus... § finalis, quaestio 6, § praeterea scias,
in fine. См. об этом: BettomA. Voci malevole... P. 13-38.
Fama, позорящие наказания и история правосудия (XVI—XVII вв.)	31
Фаринаций цитирует Альберта в своих «Praxis et Theorica crimi-
nalis». В том же пассаже, однако, римский юрист приводит и противо-
положное мнение, которое разделяют множество влиятельных юристов
и которое более резонирует с его мнением: «...поскольку, если ответчик
может избежать пытки по причине доказанности его bona fama, тогда
ответчиков никогда нельзя подвергать пытке. Ибо нет такого человека,
каким бы плохим он не был, кто не обладал бы парой друзей, готовых
подтвердить его bona fama <...> Доказательство bona fama <...> может
быть полезным в том случае, если ответчика пытают менее сурово, не-
жели не пытают вообще».39 Таким образом, отныне община не может
избавить своего члена от пыток при наличии двух свидетелей доброй
fama. Она имеет право только добиться более легкой пытки. Многие
элементы способствуют ограничению ее власти, но прежде всего об-
ременительное присутствие доминирующей власти, требующей опре-
деленных прерогатив.40
Община лишается своего права вести переговоры, которые заме-
няются окончательным приговором судьи. Переговоры, соглашения,
расчеты можно было осуществлять без каких-либо последствий для
официального правосудия. Ю. Клар, например, утверждает, что обы-
чай, распространенный во всех итальянских государствах, устанавли-
вает, что судья может начать розыскной процесс для преследования
любого преступления, и не важно, начали ли стороны обвинительный
процесс или сами решили дело: умиротворение сторон не может оста-
новить розыскную деятельность судьи.41 42 В XVII в. Б. Карпцов, выда-
ющийся немецкий юрист, утверждал, что умиротворение между обид-
чиком и пострадавшим не отменяет публичной мести. Сторона может
отказаться от преследования преступления во вред себе, но не во вред
respublicaf1 Дж. Брюннеман43 согласен с Карпцовым, но добавляет, что
39 Farinacius Р. Praxis et Theorica criminalis... P. I. T. 2, quaestio 47, n. 192.
40 См. об этом: Sbriccoli M. Giustizia negoziata, giustizia egemonica. Rifiessioni su una nuova
fase degli studi di storia della giustizia criminale // Criminality e giustizia in Germania e in Italia.
Pratiche giudiziarie e linguaggi giuridici tra tardo medioevo ed eta modema / Ed. by M. Bellabarba,
G. Schwerhoff, A. Zorzi. Bologna, 2001. P. 363—364.
41 ClarusJ. Sententiarum receptarum liber quintus... § finalis, quaestio 58, n. 1 versic. Sequens,
and n. 2 versic. Sed punctus. См. об этом: Baiardus I. B. Additiones ad lulii Clari Librum Quintum
sive Practicam Criminalem // Clarus J. Liber Quintus sive Pratica Criminalis. Venetiis, 1626.
§ finalis, quaestio 58, additio at Parum prodesset, где утверждается, что в папских государствах
умиротворение разрешено только в случаях маловажных преступлений, таких как verba
iniuriosa (словесных оскорблений), pugna (драки). Об умиротворении по уголовным делам
см.: Sbriccoli М. Lex delictum facit. Tiberio Deciani e la criminalistica italiana nella fase
cinquecentesca del penale egemonico // Cavina M. Tiberio Deciani (1509—1582). Alle origini del
pensiero giuridico modem. Udine, 2004. P. 110-111.
42 Carpzov B. Practica nova... Pars 3, quaestio 148, n. 1-18.
43 BrunnemannJ. Deinquisitionisprocessu. FrancofurtietLipsiae, 1747. Cap. VI «Depersonis
contra quas formanda est inquisitio», n. 12—14.
32
Антонелла Беттони
умиротворение пострадавшего является одной из причин начала ро-
зыскного процесса.44 Сторонам также не разрешается умиротворение по
делу, по которому вынесено судебное решение. Согласно М. Везенбеку,
поскольку право сторон закрепляется res judicata, умиротворения более
не требуется, так как нет более сомнительных и неоднозначных дел,
требующих умиротворения.45 Дж. Брюннеман говорит, что даже судье
не разрешается заканчивать процесс умиротворением. Если розыскной
процесс начат, судья может только расследовать, обвинять и освобож-
дать, так как именно для этой цели он и назначен.46
Позорящие наказания, налагавшиеся законом и общиной, поте-
ряли часть своей значимости. Например, в отношении показаний мы
видели, что обесславленные люди не могли свидетельствовать, так как
их словам нельзя было полностью доверять (им не доставало fides — на-
дежности). Это препятствие удавалось обойти хитростью: показания
обесславленного свидетеля могли быть приняты судом, если он под-
тверждались пыткой.47 Известна жалоба Фаринация (начало XVII в.):
неправильно утверждать, что обесславленные свидетели могут давать
показания, если будут очищены пыткой, так как такое утверждение
означает, что они всегда могут свидетельствовать под пыткой. Одна-
ко это не так, объясняет юрист, поскольку они могут давать показания
только в случаях, четко определенных законом (когда отсутствует дру-
гой способ узнать правду, или зафиксирован факт оскорбления величе-
ства и ереси). Более того, пытка, отмечает юрист, не означает полного
44 Вгиппетапп J. De inquisitionis processu. Cap. IV «De causis impulsivis inquisitionis»,
n. 38. В гражданском процессе соглашение между сторонами позволяет им выступать
против отводов (exceptio peremptoria) во время Процесса. См. об этом: Вгиппетапп J.
Commentarius in Codicem... Т. II. Lib. 7. Tit. 50 «Sententiam rescindi non posse», lex 2
«Peremptorias», n. 1-4.
45 Wesenbeck M. Responsa iuris quae vulgo consilia appellantur. Basileae, 1579. Cons. 70,
n. 12. Об умиротворении и resjudicata см. также: Zasius U. Commentaria, seu lecturas eiusdem
in titulos tertiae Pandectarum partis // Zasius U. Opera omnia. Lugduni: apud Sebastianum
Gryphium, 1550. [anast. Aalen, 1964]. Vol. 3. Lib. 42. Tit. 1 «De re iudicata», lex 4 «Si se non
obtulit», § 3 «Ait praetor», n. 1-5.
46 Вгиппетапп J. De inquisitionis processu. Cap. VI «De executione sententiae condem-
natoriae», n. 2-9. См. также об этом: BettoniA. Resjudicata and null and void judgement in the
Italian and German doctrine of Sixteenth- and Seventeenth-century criminal law. Certain
interpretative profiles // Crime, Histoire & Soci£t6s = Crime, History & Societies. 2008. Vol. XII,
N 1. P. 65-96.
47 Bonfranceschi A. Additiones ad Angeli Aretini De maleficiis tractatum... Venetiis, 1555.
Vers. «Qui iudex statuit terminum quatuor dierum», n. 28; Maynus J. In primam Codicis partem
Commentaria. Lib. 1. Tit. 4 «De summa trinitate et fide catholica» (critical edition 1), lex 1 «Cunctos
populos», n. 46; Bossi E. Tractatusvarii qui omnem fere criminalem materiam excellent! doctrina
complectuntur. Tit. «De tortura testium», n. 3; Menochius J. De arbitrariis iudicum. Lib. 2. Casus
474, n. 52; Freher M. Tractatus de existimatione adquirenda, conservanda et amitter, quo & de
Gloria, & de infamia. Basileae, 1591. Lib. 3. Cap. 27. N 30 in principio', Theodoricus P. Indicium
criminale practicum. Jenae, 1671. [anast. Goldbach, 1996]. Cap. 4 «De inquisitione», aphorismus
9, n. 31; Matthaeus A. De criminibus. Trajecti ad Rhenum, 1644. Lib. 48. Tit. 16. Cap. 2, n. 4.
Fama, позорящие наказания и история правосудия (XVI—XVII вв.)	33
очищения, обесславливание и показания обесславленных людей никог-
да не имели силы полного доказательства, только силу косвенных дока-
зательств. Необходимость уточнения принципа вполне могла означать,
что на практике применялась первая интерпретация.48
Кроме того, существует еще и communis opinio, основанное на со-
лидном авторитете Бальдуса,49 известного юриста XIV в., оно поддер-
живает мнения о том, что показания людей, обесславленных зако-
ном, могут являться веским основанием для общего расследования.
Фаринаций,50 который по данному пункту согласен с Бальдусом, ссы-
лается и одновременно опровергает мнение тех, кто считает, что пока-
зания обесславленных людей могут использоваться с целью начать спе-
циальное расследование. Он согласен с тем, что если обесславленные
по закону свидетели дают показания в случаях, где они не могут быть
приняты, их слова следует рассматривать как допущение,51 имеющее
очень ограниченную кредитоспособность. В следующей части своего
труда юрист утверждает, что судья может начать общее расследование
на основании такого допущения,52 и окончательно отвергает предпо-
ложение, что на этом основании может быть начато специальное рас-
следование.53 54 Разность мнений в юридической доктрине заставляет нас
думать, что, вероятно, бытовали и другие практики. Более того, если
у судьи есть власть осуждать ex aequitate et sola facti veritate inspectav> (при-
нимая во внимание только справедливость и истину), он может позво-
лить обесславленным давать показания.55
Трехчленное деление infamia iuris, детально разработанное глос-
саторами, является основанием для расхождения во мнениях и в XVI—
XVII вв. В трактатах того времени, посвященных данному вопросу, мы
можем заметить отсутствие infamia exgenere роепае. Фаринаций в своей
«Praxis et Theorica criminalis» утверждает, что среди людей, обесслав-
ленных по причине infamia iuris, есть те, кто превратились в обесслав-
ленных благодаря infamia ipso iure, и те, кто стали обесславленными по
48 Farinacius. PraxisetTheorica criminalis... Lib. 2. Quaestio 56, n. 37-40, 56-57. О пытке
обесславленных свидетелей см.: FiorelliР La tortura giudiziaria nel diritto commune. Milano,
1953. T. I. P. 265-267.
49 Baldus de Ubaldis. In primum, secundum et tertium Codicislibros commentaria. Venetiis,
1577. Lib. 1. Tit. 4«Desummatrinitateet fide catholica» (critical edition 1), lex «Cunctos populous»,
n. 42 in fine.
50 Farinacius P. Praxis et Theorica criminalis... Lib. 2, quaestio 56, n. 62.
51 Ibid. N 61.
52 Ibid. N 62, 66.
53 Ibid. N 67.
54 По поводу комплекса вопросов, связанных с arbitrium и aequitas, см.: Meccareili М.
Arbitrium... Р. 117-121.
55 Farinacius Р. Praxis et Theorica criminalis... Lib. 2, quaestio 56, n. 88—89; Menochius J.
De arbitrariis iudicum... Lib. 1, quaestio 27, n. 1.
34
Антонелла Беттони
причине infamia per sententiam.56 Такое двойное разделение infamia iuris
поддерживалось юристами,57 и некоторые из них, придерживаясь этого
мнения, перечисляют следующие причины отсутствия infamia exgenere
роепае. Например, Карпцов, хотя и признает, что определенные нака-
зания, такие как порка и повешение, признаются в народе позорящи-
ми, утверждает, что наказание само по себе не обесславливает людей,
но является причиной (causa') оного и таким образом ведет к приговору
о переведении преступления в разряд тех, которые не создают infamia
iuris, и посему не превращает обвиняемого в обесславленного по зако-
ну.58 Некоторые юристы согласны с Карпцовым.59 Другие же утвержда-
ют, что, поскольку наказание за преступление предполагает в качестве
присущего ему элемента вынесение окончательного приговора, не на-
казание обесславливает людей, но приговор.60
Для юристов того времени это было не только проблемой наде-
ления судьи дополнительными полномочиями, когда предполагается,
что решение о наложении infamia ex genere роепае выносится с учетом
оценки обстоятельств совершения преступления, возникает также и во-
прос общественного мнения, последнее подчеркивает Карпцов. Люди
не могут обесславить кого-либо, если он пострадал от порки или по-
вешения. Это такие обстоятельства, которые устанавливаются зако-
ном о позорности уголовного деяния. Таким образом, это не только
вопрос ограничения привилегий судьи, но и проблема уровня образо-
ванности людей, а также разъяснения им того, почему именно закон
56 Farinacius Р. Praxis et Theorica criminalis... Pars 2, quaestio 56, n. 5; см. также в:
/arinflciu.s P Variae quaestioreset communes opiniones criminals. Lugduni, 1621. Lib. 2, quaestio
56, n. 5.
57 Nicolaus de Tudeschis (Abbas Panormitanus). Commentaria secundae partis in secundum
librum Decretalium. Venetiis, 1588. T. IV. Lib. 2. Tit. 20 «De testibus et attestationibus», cap. 54
«Testimonium», n. 6 circa in medio; MaynusJ. In primam Codicis partem Commentaria... Lib. 1.
Tit. 4 «De summa trinitate et fide catholica (critical edition 1)», lex 1 «Cunctos populous», n. 44;
Bmnnemann J. Commentarius in quinquaginta libros Pandectarum. Coloniae Allobrogum, 1752.
T. I. Lib. 3. Tit. 2 «De his quinotantur infamia», lex 1, n. 1; Zasius V. Commentaria, seu lecturas...
T. I. Lib. 3. Tit. 2, n. 2; StrykS. Ususmodernuspandectarum// StrykS. Opera omnia. Florentiae,
1841. Vol. 14. Lib. 3. Tit. 2 «De his qui notantur infamia», par. 13; Matthaeus A. De criminibus...
Lib. 48. Tit. 18. Cap. 3, n. 6-7; Decianus T. Tractatus criminalis. Francof. ad M., 1591. T. I. Lib. 3.
Cap. 17, n. 1; Baiardus I. B. Additionesad lulii Clari Librum Quintum... §finalis, quaestio 72, n. 3;
Theodoricus P. ludicium criminale practicum... Cap. 4 «De accusation», aphorismus 4, n. 29—30;
Tuschus D. Practicae conclusiones iuris. Lugduni, 1661. T. IV, ad vocem «Infamia quid sit, et
quotuplex, et eius poena», n. 2; Heineccius J. G. Elementa iuris civilis secundum ordinem
Pandectarum // Heineccius J. G. Opera. Genevae, 1768. T. VI. Lib. 3. Tit. 2, par. 400.
58 Carpzov B. Practica nova... Pars 3, quaestio 135, n. 46-52.
59 MatthaeusA. Decriminibus... Lib. 48.Tit. 18, cap. 3, n. 6-7; BrunnemannJ. Commentarius...
T. I. Lib. 3.Tit.2«Dehisquinotanturinfamia»,lex22«Ictusfustium»,n. 1;StrykS. Ususmodernus
pandectarum... Vol. 14. Lib. 3. Tit. 2 «De his qui notantur infamia», par. 13; Heineccius J. G.
Elementa... T. VI. Lib. 3. Tit. 2, par. 412.
60 Brunnemann J. Commentarius... T. I. Lib. 3. Tit. 2 «De his qui notantur infamia», lex 22
«Ictus fustium», n. 6.
Fama, позорящие наказания и история правосудия (XVI-XVII вв.)	35
налагает обесславливание. Таким образом, единственным источником
обесславливания является закон, а не община или судья, которого за-
кон не наделяет властью порицания или превращения невинного лица
в обесславленного.61
Сфера применения infamia per sententiam весьма ограничена. Iniuria
(нанесение телесных повреждений), например, постоянно упоминается
среди тех уголовных деяний, которые могут стать причиной обесслав-
ливания, но, помимо упоминания его позорящего характера, юристы
часто определяли способы освобождения от позора в случае, если кто-
либо имел несчастье быть вовлеченным в уголовное преследование по
iniuria. Таким образом, Аретино62 уже в XV в. предположил, что, для
того чтобы избежать обесславливания при судебном разбирательстве
по обвинению в iniuria, достаточно появиться в суде с прокурором или
уплатить штраф до вынесения приговора.
В конце XVI — начале XVII в. довольно большая группа немецких
юристов63 считала, что в высшем камеральном суде существует прак-
тика избавления от обесславливания людей, обвиненных в iniuria, по-
средством специальной формулы, которую судья включал в тот же при-
говор. В начале XVII в. М. Берлих ссылается на данную практику более
подробно. Среди причин, оправдывавших сохранение от fama, юрист
определяет значительные социальные последствия, от которых может
пострадать обесславленное лицо: его могли исключить из коллегиумов,
ассоциаций, гильдий, то есть изгнать из общества.64 Данная привилегия
освобождения от fama принадлежала не только судьям высшего каме-
рального суда (при условии, что по их решениям нельзя апеллировать),
но и судьям нижних судов в соответствии с практикой того времени.
Берлих заключает, что fama не может быть сохранена только в случаях
iniuria atrodora. Более того, обесславливание, происходящее в результате
61 Brunnemann J. Commentarius... Т. I. Lib. 3. Tit. 2 «De his qui notantur infamia», lex 22
«Ictus fustium», n. 2—6.
62 Angelas de Gambiglionis (Aretinus). De maleficiis. Venetiis, 1555, Vers. «Dictum Sempronium
in CCC librum Bononiensem sententialiter condemnamus», n. 3. Обе возможности указываются
и Карпцовым: Carpzov В. Practica nova... Pars 2, quaestio 94, n. 82—83, 87.
63 Berlich M. Conclusiones practicabiles. Lipsiae, 1670, Pars 5, conclusio 63, n. 33-40;
Gail A. von. Practicae observationes ad processum iudiciarium imperialis Camerae. Antuerpiae,
1653. Lib. 1, observ. 65, n. 6; Besold Ch. Consilia Tubingensia. Tubingae, 1661. Pars 3, cons. 158,
n. 56-57; Freher M. Tractatus de existimatione... Lib. 3. Cap. 9, n. 26 in fine’, Harpprecht J.
Commentaria in quatuorlibros Institutionum. Francofurti, 1657. T. IV. Lib. 4. Tit.4 «De iniuriis»,
par. «in summasciendum», n. 117—119; Theodoricus P. ludicium criminale practicum... Cap. 2 «de
delictis privatis etin specie de iniuriis», aphorismus 20, n. 22-23; Carpzov B. Practica nova... Pars 2,
quaestio 94, n. 78; Brunnemann J. Commentarius in quinquaginta... T. I. Lib. 3. Tit. 2 «De his qui
notantur infamia», lex 4 «Athletas autem», n. 5-6 e ; T. II. Lib. 47. Tit. «De extraordinariis
criminibus», lex40 «Divus», n. 2-4; Brunnemann J. Commentarius inCodicem.T. I. Lib. 2. Tit. 12
«Ex quibus causis infamia irrogatur», lex 5 «Decuriones», n. 4-5; Stryk S. Usus modernus
pandectarum... Vol. 14. Lib. 3. Tit. 2 «De his qui notantur infamia», par. 14.
64 Berlich M. Conclusionespracticabiles... Pars 5, conclusio 63, n. 36.
36
Антонелла Беттони
судебного разбирательства в случае нарушения договора (ex contractibus),
если ответчик появится в суде в сопровождении прокурора65 или если
он уладит спор с другой стороной посредством сделки.66
Infamia ipso iure сохраняла свою важность. Во внимание принимали
прежде всего особенную сущность уголовных деяний, к которым оно
применялось. В любом случае, мы можем заметить, что некоторые из
них, например замужество вдовы на первом году траура или ее нахож-
дение в помещении театра, могли остановить зарождавшийся скандал
и они, таким образом, теряли свой уголовный характер и исключались
из списка дел, порождавших infamia ipso iure.
Тем не менее infamia facti, налагавшаяся людьми, продолжала су-
ществовать, и не было какой-либо тенденции к сокращению случаев
ее применения в результате институциализации отправления право-
судия, как это случилось с infamia iuris, которая являлась неразрывно
связанной с работой судьи и следовала за тенденциями развития уго-
ловной политики.
Infamia facti проявила завидную способность к выживанию67 и ис-
ключительную сопротивляемость и недоступность, несмотря на попыт-
ки власти вмешаться. Она учитывает естественные качества человека
и обладает устойчивостью против вмешательства извне. Поэтому если
князь не может изменить качества мужчины или женщины, старика или
молодого, то для многих юристов68 очевидно было и то, что плохую fama
нельзя уничтожить, аннулировать или отменить по приказу князя или
папы. У них на самом деле нет власти над vox populi. Фаринаций утверж-
дает: «Хотя князь не может забрать или изъять infamia facti по причине
того, что мнения людей о добродетели или безнравственности кого-ли-
бо не могут быть изменены, так же как князь не может заставить лю-
дей верить в то, что добродетельный человек безнравственен, если они
65 Doneau Н. Commentaria de iure civili // Doneau H. Opera omnia. Romae, 1828. T. V.
Lib. 18, cap. 8, par. V; Вгиппетапп J. Commentarius in Codicem. T. 1. Lib. 2. Tit. 12 «Ex quibus
causis infamia irrogatur», lex 22 «Fidem rumpens societatis», n. 1.
66 Harpprecht J. Commentaria in quatuor libros Institutionum... T. IV. Lib. 4. Tit. 16 «De
poena temere litigantium», par. exquibusdam, n. 17; FreherM. Tractatusdeexistimatione... Lib. 3,
cap. 8, n. 25; Вгиппетапп J. Commentarius in quinquaginta.... T. I. Lib. 3. Tit. 2 «De his qui
notantur infamia», lex7 «Inactionibus», n. 2.
67 Baldus de Ubaldis. In sextum Codicis. Venetiis, 1577. Tit.7, lex 2, n. 9.
68 Decianus T. Tractatus criminalis... T. I. Lib. 5, cap. 48, n. 31; Duaren F. In primam partem
Pandectarum sive Digestorum methodica enarratio // Duaren F. Opera omnia. Lucae, 1765. Vol. 1.
Lib. 3. Tit. 2 «De his qui notantur infamia», cap. 2; Freher M. Tractatus de existimatione... Lib. 3,
cap. 30, n. 12; Farinacius P Praxis et Theorica criminalis... Lib. 2, quaestio 56, n. 343; Besold Ch.
ConsiliaTubingensia... Pars 3, cons. 117, n. 27—32; Weidenberg Ch., JegerusJ. Disputatio iuridica
de infamia et infamibus. Rostochii, 1656. Thesis 1, n. 54-55; Hilligerus 0. Notae ad Hugonis
Donelli opera omnia. Maceratae, 1831. T. 5. Lib. 18, cap. 6, par. 7, n. 9 circa in medio. См. развитие
этого вопроса в Средние века: MigliorinoF. Fama е infamia... Р. 185; Peters Е. Wounded names:
the medieval doctrine of infamy // Law in medieval life and thought / Ed. by E. B. King,
S. J. Ridyard. Sewanee, 1990. P. 43—89, цитату см.: p. 84, n. 94.
Fama, позорящие наказания и история правосудия (XVI-XVII вв.)	37
верят в его добродетель».69 Тем не менее римский юрист ссылается и на
существование противоположного мнения Оддуса Сфорция, который
в своей работе «Tractatus de restitutione in integrum» рассматривает как
отдельный вопрос70 следующую проблему: может ли fama быть возвра-
щена папе, коллегиуму кардиналов, епископу, инквизитору, импера-
тору, римскому сенату, судье, принцу или господину? В дальнейшем71
он рассеивает свобственные сомнения, отмечая, что князь может также
возвратить bona fama по своему желанию.72 Из ответа ясно видно, что
он принимает во внимание скорее прерогативы князя, нежели эффек-
тивные изменения в общественном мнении.
В Германии многие нормы были введены в целях освобождения
непрестижных ремесел от infamia facti. Германские юристы прекрасно
понимали тот факт, что такая попытка хотя и поддерживалась теми, кто
занимался данными ремеслами,73 но не принималась большинством
населения, которое, несмотря на появлявшиеся законы, продолжало
рассматривать таких людей обесславленными74 и оставляло за собой
привилегию решать, на кого наложить infamia facti.
Подобную ситуацию описывает Кэти Стюарт.75 Специалист в об-
ласти социальной истории, она поддерживает мнение юристов XVII в.
С. Штрюка76 и Й. Гейнециуса77 о том, что стигматизация этих реме-
сел осуществляется прежде всего членами гильдий, выступавших за се-
грегацию, часто против официальных законов: «На протяжении веков
69 Farinacius Р. Praxis et Theorica criminalis... Lib. 2, quaestio 56, n. 343.
70 Sfortia 0. Tractatus de restitutione in integrum. Venetiis, 1584. Quaestio 93.
71 Ibid. Quaestio 97, articulus 2, n. 9.
72 См. также цитату у: Farinacius P. Praxis et Theorica criminalis... Lib. 1, quaestio 6, n. 45
versiculo et in proposito scias.
73 Например, С. Стрык (Sry/: 5. Usus modernus pandectarum... Vol. 14. Lib. 3. Tit. 2 «De
his qui notantur infamia», par. 5) выражает положительное мнение по данному вопросу. Этот
ответ и был предоставлен оскопителям свиней при вступлении в гильдию. Те, кто занимался
данным ремеслом, испрашивали разрешения участвовать в городской жизни. Серьезное
сопротивление, как отмечает тот же юрист, оказывали гильдии, которые не желали
принимать их, потому что они боялись перенесения дурной славы данных людей на всех
членов гильдии.
74 Boeer Н. Disputatio de infamia et infamibus // Boeer H. Disputationes de universo quo
utimur iure. Argentorati: sumptibus haeredum Lazari Zetneri, 1634. T. II. Classis 6, disputatio 8,
thesis 1, n. 27; Brunnemann J. Commentarius in quinquaginta... . T. I. Lib. 3. Tit. 2 «De his qui
notantur infamia, Ad rubricam», n. 7; Id. Commentarius in Codicem. T. I. Lib. 2. Tit. 12 «Ex
quibus causis infamia irrogatur», lex 17 verbum, lex 19 interlocutio, n. 9; Stryk S. Usus modernus
pandectarum. Vol. 14. Lib. 3. Tit. 2 «De his qui notantur infamia», par. 5; Heineccius J. G.
Elementa... T. VII. Lib. 1. Tit. 17, par. 410.
75 Stuart K. Defiled trades and social outcasts. Honor and ritual pollution in Early Modern
Germany. Oxford, 1999. P. 1-2.
76 StrykS. Ususmodernuspandectarum. Vol. 14. Lib. 3. Tit. 2 «De hisqui notantur infamia»,
par. 5.
77 Heineccius J. G. Elementa... T. VI. Lib. 3. Tit. 2, par. 410.
38
Лнтонелла Беттони
ремесленники игнорировали попытки правительства реабилитировать
обесчещенных людей. С 1548 г. вплоть до XVIII в. имперское и местное
правительства регулярно выпускали законы, пытаясь очистить позор-
ные ремесла от стигмы бесчестья».78 Ремесленники, продолжает Стю-
арт, придерживались своих норм чести и бесчестья, пытаясь сохранить
корпоративную автономию в условиях активных попыток вмешатель-
ства правительства, становившегося все более и более авторитарным.79
Именно в таком ключе мы должны понимать ее утверждение, что «фор-
мирование государства, применение социального дисциплинирования
и расширение сферы применения бесчестья в ранее Новое время тесно
переплетались в рамках исторического процесса».80
Таким образом, в отношении обесславливания и позорящих нака-
заний мы можем отметить два направления политики государства: во-
первых, постепенное лишение обесславливания его содержания и, сле-
довательно, понижение его ценности (например, принятия показаний
обесславленных свидетелей в обвинительных процессах); во-вторых,
ограничение сферы применения обесславливания только случаями,
определенными законом и санкционированными разъяснительным
решением судьи или приговором (таким образом исключалась infamia
ex gene re poenae с целью урегулировать infamia facti). В целом, вопрос
позорящих наказаний является частью проблемы развития уголовной
политики новых государств, направленной на экспроприацию приви-
легии осуществления правосудия у общины.
.	Перевод с англ. М. Муравьевой
78 Stuart К. Defiled trades... Р. 7.
79 Stuart К. Defiled trades... Р. 16. Автор продолжает: «В то время казалось, что
ремесленники высказывают почтение абсолютистским претензиям своих патрицианских
господ, признавая право патрициев на владычество в области почтительного языка
и поведения, однако они оставались абсолютно непреклонными в вопросах чести.
Конфликты в результате позорящих ритуалов бесчестья соответствовали типичным
моделям. Обесчещенное лицо пыталось получить доступ в гильдию, или член гильдии
нарушал запреты на бесчестные занятия, таким образом теряя свою честь. Честные
ремесленники отказывали в приеме или изгоняли бесчестного человека из гильдии, после
чего обесчещенное лицо обращалось к городским властям. Власти рассматривали бесчестье
как некий вид социальной болезни, порождавшей экономическое разорение тех, кто был
обесчещен, и угрожавшей распространиться на остальных, поглощая городское
благосостояние. Соответственно, магистрат провозглашал, что обесчещенный кандидат
в действительности был честным, и приказывал гильдии принять его. Но власти чаще всего
не могли привести свое решение в действие. Конфликты по поводу бесчестья тянулись
десятилетиями, и в большинстве случаев обесчещенный кандидат так и не получал доступа
в гильдию».
80 Stuart К. Disonore, contaminazione е giustizia criminale ad Augusta nella prima ей
moderna // Quademi Storici. 1998. Vol. XXXIII, N 3. P. 677-705, 679.
Дэвид Нэш
К вопросу
о дальнейшем изучении стыда.
Размышления на основе
британских исторических
источников XIX в.
Стыд — феномен такой же старый (если не стар-
ше), как и человек.1
К. Ризлер
Наказания я не очень боялся — я боялся только
стыда, но стыда боялся больше смерти, больше пре-
ступления, больше всего на свете. Мне хотелось ис-
чезнуть, провалиться сквозь землю; неодолимый
стыд победил все; стыд был единственной причи-
ной моего бесстыдства, и чем преступнее я стано-
вился, тем больше боялся в этом признаться и тем
бесстрашнее лгал. Я думал только о том, как будет
ужасно, если меня уличат и публично, в глаза, на-
зовут вором, обманщиком, клеветником. Всепо-
глощающий страх заглушил во мне всякое другое
чувство. Если бы мне дали прийти в себя, я непре-
менно сознался бы во всем.2
Ж. -Ж. Руссо
Стыд, как это ни удивительно, является феноменом, относитель-
но малоизученным историками Западной Европы, и этот пробел осо-
бенно ощущается в Британии. Такая поверхностность и такой недо-
смотр удивительны и представляют собой упущенную возможность,
в частности, для таких дисциплин, как социальная и культурная исто-
рия. Стыд — фундаментальный концепт для многих аспектов истории
поведения и эмоций, и все же очень часто он оказывается непостижи-
мым фактором, а следовательно, историк должен быть очень внима-
телен при концептуализации этого феномена и точном выявлении его
1 Riezler К. Comment on the Social Psychology of Shame // The American Journal of
Sociology. 1943. Vol. 48, N 4. P. 458.
2 Руссо Ж.-Ж. Исповедь / Пер. Д. А. Горбова, M. Я. Розанова. М., 2004. С. 80.
40
Дэвид Нэш
значимости. Изучение стыда в значительной мере было узурпировано
другими дисциплинами, ставившими иные ключевые вопросы, к кото-
рым историку необходимо было приспособиться перед тем, как присту-
пать к дальнейшим исследованиям. В наши дни пионерами в области
анализа и квантификации стыда стали антропологи и социологи; од-
нако совершенно очевидно, что их исследования проводятся с учетом
перспективы современного общества, выводы делаются относительно
современной ситуации и посредством скрупулезного изучения совре-
менных индивидов. Это не вызывает удивления, так как специалисты
в области данных дисциплин, естественно, не имеют возможности взять
интервью у людей из прошлого.
Один важный аспект, который является следствием вышеизложен-
ного и о котором не следует забывать, — это то, что на Западе указанные
дисциплины занимаются индивидами, которых они бы описали как ци-
вилизованных и передовых почти во всем. А раз так, то эмоции, подоб-
ные обиде и стыду, зачастую сложно выявить, ведь они, как правило,
скрыты от глаз. Когда феномен стыда все же упоминается, то, вообще
говоря, он описывается как некая примитивная эмоция. На это частич-
но влияет большинство стандартных определений стыда, в особенно-
сти определение, предложенное «Оксфордским словарем английского
языка».3 Существующие на сегодня определения проявляют тенденцию
рассматривать стыд как нечто статическое, несложное, имеющее лишь
одно измерение, преходящее, а его последствия — как социально изо-
лированные. Еще одно, возможно непредумышленное, свойство этих
определений, которое особенно мешает историку, — это армирование
идеи о том, что стыд существует исключительно в примитивных обще-
ствах, которые уступили место современным, более развитым культу-
рам, основанным на концепции вины. Эти взгляды на примитивную
природу стыда породили ассоциацию последнего со всем доиндустри-
альным, экономически отсталым и социально недоразвитым в совре-
менном мире.
С этой точки зрения крайне сложно получить представление
о том, как мог выглядеть стыд в историческом прошлом, так как умы
исследователей-практиков поглощены исключительно вопросами, ак-
туальными в настоящее время. Когда же эти вопросы касаются не-
посредственно современного развитого общества, то, как правило,
предполагается, что последнему не свойственны формы стыда, они
3 Оксфордский словарь определяет стыд как «болезненную эмоцию, возникающую
как следствие осознания чего-то бесчестного, нелепого или неприличного в собственном
поведении или обстоятельствах жизни (или того же в поведении или жизни других, чьи
честь или позор человек рассматривает как свои собственные) или же в результате
попадания в ситуацию, оскорбляющую собственные скромность и приличие индивида»
(см.: Oxford English Dictionary, www.oed.com).
К вопросу о дальнейшем изучении стыда...
41
каким-то образом замещены близкой к нему, но, бесспорно, совре-
менной эмоцией — виной. Эта эмоция современности — вина — ха-
рактеризуется тем, что она присуща только индивиду как субъекту, пе-
реживающему чувства и эмоции.4 Согласно концепции вины, именно
индивид трансгрессирует, чувствует необходимость загладить (вину),
а затем полностью перестраивает свое естество и оценивает себя без
апелляции к внешней среде и обществу. Таким образом, в рамках этой
парадигмы стыд ассоциируется с коллективом, тогда как вина связы-
вается с индивидом. Те, кто оказался смелее в своих утверждениях,
сформулировали определения обобществленного или идеального типа
стыда и дали несколько примеров проявления стыда в современных
контекстах. Однако эти подходы подверглись критике как чрезмерно
теоретические и не обладающие достаточной достоверностью в силу
слабой подкрепленности конкретными примерами. Там, где возмож-
но получить какое-либо хронологическое понимание проблемы сты-
да, предлагаемые философами концепции демонстрируют уклон ино-
го рода, который сам по себе может повлиять на то, как мы видим
этот феномен в исторической перспективе. Указанные взгляды часто
имеют телеологическую природу и в силу этого порой могут привести
к искаженному, «линейному» взгляду на историю проявлений стыда.
Специалисты, придерживающиеся данного подхода, зачастую ищут
в прошлом некий пункт, с которого можно «начать» переориентацию
общества на избавление от стыда, или ищут в прошлом рубеж, после
которого начинается замещение «общего» и «частного» рационально-
стью и кодификацией человеческого поведения, эмфатически воспри-
нимавшейся как перемена к худшему.
Первая из этих тенденций представлена в трудах Н. Элиаса и его
концепции цивилизационного процесса.5 Он, в частности, предпола-
гает, что рост небольшого, но влиятельного торгового слоя в Европе
позднего Средневековья породил у тех, кто относился к нему, осоз-
нанное желание выйти за границы поведенческих норм, которые огра-
ничивали влияние и расширение этого класса. Н. Элиас рассматривал
целый спектр мирских поведенческих стандартов, которые он класси-
фицировал следующим образом: «поведение за столом», «изменение
отношения к естественным функциям», «сморкание», «плевки», «по-
ведение в спальне», «изменение взглядов на отношения между мужчи-
ной и женщиной» и, наконец, «изменения в агрессивности». Для боль-
шинства этих категорий Элиас процитировал множество источников.
4 Garvey S. Р. Can Shaming Punishments Educate?// University of Chicago Law Review. 1988.
Vol. 65, N 4. P. 766.
5 Norbert E. The Civilising Process/Transl. by E. Jephcott, ed. by E. Dunning, J. Goudsblom,
S. Mennell. Oxford, 2000. См. рус. пер.: Элиас H. О процессе цивилизации: Социогенетические
и психогенетические исследования. М.; СПб., 2001.
42
Дэвид Нэш
Несмотря на то что временные периоды, указанные автором для каж-
дого примера, неоднозначны (в частности, можно оспорить то, что
раньше всех произошло осознание необходимости личной гигиены
и должного поведения за столом), он предложил целостную хроноло-
гию усовершенствования манер и поведения.6 Общий смысл этих при-
меров и предлагаемая хронология, несомненно, отражают преодоление
примитивности и неотесанности в условиях осознанного прогресса,
к которому стремятся общества, чтобы стать цивилизованными. Та-
ким образом, данный анализ содержит встроенную хронологию — от
примитивности к цивилизации — и, надо заметить, некий скрытый
интерес к маргинализации более ранних тенденций. Так, последние
описываются более эмоционально, особенно когда речь идет об их от-
сталости, и в сравнении с теми формами поведения, которые их сме-
нили. Это означает, что в центре внимания исследования — процесс
перехода к современности.
Между тем существует и то, что может быть описано как альтерна-
тивная телеология, предлагающая свое объяснение той же проблемы.
Мишель Фуко выражал недоверие и даже презрение к «просветитель-
ской концепции», что предполагает обратное прочтение цивилизаци-
онного и модернизационного процесса, описанного Элиасом.7 Такая
позиция основана на ниспровержении гуманитарных ценностей ре-
форматоров почти во всех сферах общественной и культурной жиз-
ни. Особенной критике Фуко и его последователи подвергали рацио-
нальность, являвшуюся краеугольным камнем новой гуманистической
и просвещенной мысли. Согласно аргументации Фуко, данная раци-
ональность использовала статистику и эмпирические факты, чтобы
конструировать различные практики применения специальных со-
циальных знаний. Этим они (реформаторы) утверждали свою власть
в форме самостоятельно легитимизирующихся профессий, предста-
вители которых стремились влиять на широкий круг общественных
проблем, равно как и на проявление поведения, не соответствующе-
го нормам. В рамках такого поведения тенденции, не вписывавшиеся
6 Эти примеры см. в указанном сочинении Элиаса {Norbert Е. The Civilising Process...):
о поведении за столом — р. 72-85, об изменениях в отношениях к естественным
функциям — р. 109-114, о сморкании — р. 121-126, о плевках —р. 129-132, о поведении
в спальне — р. 136-137, об изменениях во взглядах на отношения между мужчиной
и женщиной — р. 142-160, и, наконец, об изменениях в агрессивности — р. 161-172.
7 Сочинения Фуко многочисленны и часто сопровождаются рядом интервью,
проясняющих и развивающих идеи автора дальше. Для понимания его методики и тех
частей его анализа, которые содержат критику Просвещения, см.: История безумия
в классическую эпоху / Пер. с фр. И. Стаф; под ред. В. Гайдамака. СПб., 1997; Надзирать
и наказывать / Пер. с фр. В. Наумова; под ред. И. Борисовой. М., 1999; Археология знания.
Киев, 1996; Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / Пер. с фр. В. П. Визгина,
Н. С. Автономовой. СПб., 1994.
К вопросу о дальнейшем изучении стыда...
43
в гуманистическо-модернизационные каноны, представлялись как па-
тологические, и в силу этого значительную часть критики просвещен-
ного рационализма Фуко фокусирует на дискурсах этих профессий и их
нападках на нестандартное поведение. Таким образом, некоторые из
тех форм, которые Элиас классифицировал как примитивное поведе-
ние, апологизировались и приветствовались в анализе, предложенном
Фуко. Как правило, они интерпретируются как выражение субъектив-
ной экспрессивной воли, которое путем рационалистического пато-
логизирования выявила, маргинализовала и уничтожила группа про-
фессиональных специалистов. Такова телеология, в рамках которой
проводятся ретроспективные исследования — от состояния тираниче-
ской современности к тому рубежу в прошлом, когда общество начи-
нает меняться к худшему.
Обе эти теории человеческого поведения ограничены универсаль-
ными и описательными тезисами, которые определенным образом «об-
ходят стороной» XIX в. — тот самый период, в котором действитель-
ность в наибольшей степени соответствует целям каждой из них. Элиас
преуспел в том, чтобы представить свой эволюционный процесс как
завершившийся к данной эпохе, и поэтому поиски стыда в ней — это
поиски рудиментов, представленных в цивилизованных, доброкаче-
ственных, безопасных формах. Фуко, напротив, придерживается ретро-
спективное™: игнорируя XIX в., он рассматривает складывание опас-
ных профессиональных иерархий, которые, как он считает, сошлись
в одной точке — в XVIII столетии. Таким образом, оба исследователя
недостаточно эффективно представляют существование, живучесть или
важность стыда в XIX в.
Между тем именно относящиеся к этому периоду эпизоды, в ко-
торых проявлялась «социальная эмоция» стыда, позволяют нам сфор-
мировать ни с чем не сравнимый исторический взгляд «внутрь» эмо-
циональной и психологической жизни людей и обществ прошлого,
находящихся на пути к современности. Эпизоды XIX в., в которых
настоящий стыд прорывается на поверхность, сигнализируют нам
о важности вопросов, касающихся сплоченности общества, эволюцио-
нирующей природы власти общества над индивидом, а также изменяю-
щегося места и значимости самости как исторического концепта. Хотя
неисторические дисциплины, например антропология, и ассоциируют
стыд с примитивным и «сельским», следует заметить, что в XIX, или
«буржуазном», столетии отмечены заметные проявления стыда и бес-
покойства. Угрожающий страх внезапной и разрушительной бедности
и катастрофического падения по социальной лестнице, как и воисти-
ну стяжательская битва за достижение благополучия, — центральные
темы многих произведений викторианской литературы. Буржуазные
общества XIX в. предположительно испытывали более сильное и более
глубокое чувство стыда, чем крестьяне трех предыдущих поколений.
44
Дэвид Нэш
Боязнь погрязть в долгах, обанкротиться, потерять социальный статус
часто охватывала людей «срединного сорта», и мы можем наблюдать
проявления этих страхов. Привычки, призванные выработать сдержан-
ность, умеренность и трезвость, стали фундаментальными для идентич-
ности среднеклассового буржуа. Нам, несомненно, следует учитывать,
каким образом репрезентации стыда и идеального поведения в лите-
ратурных произведениях могли способствовать тому, что популярные
концепции стыда и ответная реакция на его проявления сохранялись
в умах их читателей.
С учетом этих очевидных перспектив еще большее недоумение
вызывает тот факт, что проблема стыда в Новое время до настояще-
го момента не привлекала внимания специалистов в области социо-
культурной истории. Это удивительно и по другой причине: две ос-
новные парадигмы, ограничивающие рассмотрение проблемы, могут
существенно обогатиться благодаря дальнейшему изучению данного
вопроса. Интерес социальных историков к классовой структуре должен
побудить их проявить пристальное внимание к изучению стыда. Кро-
ме того, постмодернистское оспаривание парадигмы, ориентирующей
социальную историю на изучение классов, могло бы использовать по-
тенциал нарративов и дискурсов о стыде, так как последние включают
в себя конструирование и использование сложно закодированного язы-
ка, описывающего общественные реалии. Это также могло бы помочь
в обозначении тех идентичностей, которые не вписывались в рамки
того, что постмодернистам виделось как привилегия классового дис-
курса. Постмодернисты должны осознавать перспективность этой ис-
следовательской сферы, поскольку рассказы и нарративы имеют важное
значение для изучения истории человеческого стыда.
Еще один значимый стимул для изучения истории стыда — это
то, что способность общества конца XIX в. преодолеть его, равно как
и желание наших современников стереть его из общественной сферы,
не привели к желаемым результатам. Одним из элементов в продол-
жающейся дискуссии по данной проблеме является растущий вклад
в изображение стыда различных средств информации, способных по-
вернуть и исказить как факты, так и интерпретации. Посредством это-
го мы заново узнаем, что стыду отводились свои функции в обществе,
которое, возможно, переросло его. Он был нацелен на конструирование
общественного мнения, но по случайности оказался тем центральным
тропом, вокруг которого строилась сфера развлечений и создавался об-
раз нецивилизованного «другого». Эта черта отчасти свойственна и со-
временной культуре развлечений, заново открывшей природную силу
стыда и его эффективную способность передавать различные культур-
ные послания.
Сконцентрировавшись на отношении современности к стыду,
мы можем оценить значимость исследований двух других мыслителей.
К вопросу о дальнейшем изучении стыда...
45
Работы Эрвинга Гоффмана представляют ценность для изучения част-
ных случаев чувствования стыда в прошлом.8 Его идеи пригодятся тем,
кто заинтересован в изучении эмоций, включающих восприятие «себя»
и взаимодействия этого восприятия с миром социальных чувствований.
Гоффман с его сосредоточенностью на идее «представления себя дру-
гим людям» в обществе (в границах ситуаций, которые он обозначает
как «рамки») предполагает, что это более важно, чем основанная на
чувстве вины идея «надежного себя», и, более того, заходит настолько
далеко, что оспаривает само существование последней. Так, действия
по созданию самообраза, пусть иногда и неудачные, предполагают, что
такая деятельность (даже в современную эпоху) сопряжена одновремен-
но с опасностями и возможностями для человека. В особенности же это
утверждение в целом показывает, как социальная эмоция стыда может
сохранять свою значимость и, возможно, жизнеспособность. В совре-
менных контекстах мы можем также заметить, что расширение «ра-
мок» посредством газет и печатной культуры, как предполагает Юрген
Хабермас, сотворило и сформировало более широкую поддержку в со-
обществе для демонстрации социально вредных и вопиющих образцов
неправильного поведения.9 В каком-то смысле обобщающий анализ
идей Гоффмана и Хабермаса подкрепляет веру в возможности «обще-
ственного» урегулировать стрессы и выразить нормы. Однако они оба
также наделяют индивида способностью противостоять нападкам на
себя, сохраняя идеалы, принимаемые обществом.
Исторический контекст, на фоне которого разворачивается дискус-
сия о стыде в современном обществе, начинается с открытия и локали-
зации более ранней истории внутренних или внешних дисциплинарных
режимов в XIX в. В Англии пуританизм как таковой стал тесно ассоци-
ироваться с позорящими практиками, упоминаемыми в Библии, тогда
как Шотландия развивала свои собственные способы дисциплинирова-
ния, основанные на кальвинизме и власти местной церкви. В XVIII в.
засвидетельствовано развитие изысканных манер как более утончен-
ного метода контроля за аппетитами и поведением, хотя было бы не-
верно предположить, что они удовлетворили необходимость в более
явных средствах контроля над сбившимися с истинного пути индивида-
ми. Здесь мы сталкиваемся с одним из явных исторических парадоксов,
8 Среди работ Э. Гоффмана, важных для нашего исследования, см.: Goffman Е. The
Presentation of Self in Everyday Life. London, 1959 (см. рус. пер.: Гоффман Э. Представление
себя другим в повседневной жизни. М., 2000); Id. Stigma: Notes on the Management of Spoiled
Identity. Harmondsworth, 1963; Id. Behaviour in Public Places: Notes on the Social Organisation
of Gatherings. New York, 1963 (см. рус. пер.: Гоффман Э. Анализ фреймов: Эссе об
организации повседневного опыта. М., 2004): Id. Interaction Ritual: Essays on Face-to Face
Behaviour. Princeton, N.J.; Oxford, 1967.
9 Этот вопрос лучше всего исследован у Хабермаса: Habermas J. The Structural
Transformation ofthe Public Sphere: Inquiry into a Category ofBourgeois Society. London, 1992.
46
Дэвид Нэш
связанных с проблемой стыда в истории. Если очевидные и социаль-
но заметные позорящие наказания были необходимы для поддержания
порядка и благопристойности, то можно предположить, что индивиды
не обладали сильно развитым чувством стыда, которое не позволяло
бы им нарушать этот порядок. Если правила этикета требовались для
того, чтобы вызвать смущение у более сознательных индивидов, тогда
можно окончательно квалифицировать различия между примитивными
культурами стыда и современными культурами вины. Позорящие нака-
зания зачастую рассматриваются как грубые инструменты, хотя имен-
но эта грубость и предполагает, что индивиды, которых наказывал тот
или иной режим, могли иметь относительно неразвитое чувство сты-
да. В рамках более утонченных культур смущения даже сам страх перед
стыдом обеспечивал эффективное психологическое осознание власти
стыда, даже если индивид никогда его и не испытывал, как предпола-
галось. Таким образом, возможно; мы будем вынуждены заключить, что
стыд присутствовал в большей степени и производил больший эффект
в близких нам по времени культурах манер и поведения, чем в пред-
положительно более примитивных культурах стыда. Как было указа-
но, в XVIII в. отмечено проявление большей вежливости, однако суще-
ствовал и дополнительный интерес к культу эмоций. Его пооощряли
культура и механизмы демонстрации вежливости, излагавшиеся в ди-
дактической литературе различных жанров. Однако интерес к эмоциям
подпитывался восторженными и харизматическими версиями христиан-
ства, культивировавшими эмоциональный отклик на божественное спа-
сение; по словам Уильяма Миллера, «эмоции были в моде как в верхах,
так и в низах».10 Стремление стать вежливым и культурным, вероятно,
занимало центральное место в истории поведения. Правда, эти переме-
ны не были общими или однотипными, как не были они и законченны-
ми; поэтому для их дальнейшего изучения и освещения требуется более
глубокое исследование. Ряд критиков обращают внимание на существо-
вание альтернативных норм вежливости, порождаемых субкультурами,
или же рассматривают использование этических норм вежливости для
оправдания физической или психологической жестокости. Некоторые
исследователи, например, анализировали, как использовали вежливость
женщины, ищущей гражданской защиты от грубости частного насилия.11
Итак, далее мы продемонстрируем, к каким результатам нам уда-
лось прийти, пытаясь заполнить пробелы в изучении роли стыда в Брита-
нии Нового времени. Это может помочь в проблематизации дальнейших
10 Miller W. I. Humiliation and Other Essays on Honor, Social Discomfort, and Violence.
Ithaca; London, 1993. P. 199.
11 Langford P. The Uses of Eighteenth Century Politeness // Royal Historical Society
Transactions. 2002. Vol. XII. P. 311-331; Foyster E. Creating a Veil of Silence? Politeness and
Marital Violence in the English Household // Ibid. P. 395-415.
К вопросу о дальнейшем изучении стыда...
47
исследований, обозначить сферы, в которых изучение стыда могло бы
принести плодотворные результаты, а также предложить источники,
с помощью которых можно развивать это направление исследований.
Работа, проделанная мной и моей коллегой из университета Оксфорд-
Брукс, имела целью привлечь внимание историков к категории стыда
путем описания истории этого феномена до начала XX в. Для изучения
нюансов все еще эффективного и мощного влияния стыда на общество
XIX в. мы также сознательно и детально применяем метод кейс стадис,
позволяющий четко и полно отследить взаимодействия между действу-
ющими лицами и особенно альтернативы выбора, доступные для них.12
Метод изучения частных случаев важен для нас, так как нарративная
форма позволяет читателю следить за развитием событий и, если необ-
ходимо, остановиться и задуматься над поступками персонажа, цент-
ральной проблемой для которого является стыд. Это особенно значимо,
поскольку выявляет ключевые элементы выбора и одновременно их мно-
жественность в рамках отдельных инцидентов. Таким образом читателю
предоставляется возможность оценить другие факторы (такие, как воз-
раст, пол, семейное и имущественное положение, социальное происхож-
дение и т. п.), чтобы в полной мере осознать важность стыда для опре-
деленного индивида и того общества, с которым он взаимодействует.
Представленные в нашей книге примеры оперирования стыдом
относятся к периоду, который традиционные историки охарактеризо-
вали бы как классическую эпоху, а именно к XVIII в.13 Это время от-
личалось относительным прогрессом, активными реформами в идеоло-
гии и практике, которые в XIX в. стали проводиться еще более активно.
В первых главах рассматривается «классический» стыд, а также показы-
вается, насколько амбивалентны на этой ранней стадии были и неко-
торые аспекты самого стыда, и позорящих наказаний. Наказание мате-
ри, совершившей детоубийство, демонстративно отменяют после того,
как она, по воле Провидения, выживает после повешения на висели-
це. Способность властей контролировать стыд и вести политику в от-
ношении индивидов деградирует, как только население отказывается
от этого дидактического пристыживания в пользу своих собственных
индивидуальных откликов. В предложенном примере мы видим, что
стыд матери, убившей ребенка, обсуждается в дискурсе провиденческо-
го выживания, и те, кто насмехался над ней, могут сами почувствовать
стыд за свое собственное поведение.14 Данная ненадежность позорящих
12 Nash D., Kilday А.-М. Cultures of Shame: Exploring Crime and Morality in Britain
1600—1900. Basingstoke, 2010.
13 Nash D. Private Passions and Public Penance: Popular Shaming Rituals in Pre-Modem
Britain // Ibid. P. 26-46.
14 Nash D. The Shame and Fame of Half-Hangit Maggie: Attitudes to the Child Murderer in
Early Modem Scotland // Ibid. P. 47—67.
48
Дэвид Нэш
наказаний демонстрируется нами в следующей главе, при обсуждении
наказания у позорного столба и того, как оно использовалось в качестве
позорящего для защиты репутации власти. Таким же эффективным оно
оказывалось, когда использовалось против идеологического отступни-
ка, что случалось крайне редко к концу XVII в. и, напротив, вызывало
все большую озабоченность к концу XVIII столетия.15
Те, чья идеологическая или психологическая броня была доста-
точно крепка, чтобы противостоять наказанию у позорного столба или
даже, по случайности, повернуть его драматургию в собственных инте-
ресах, демонстрировали неэффективность позорящего наказания. В то
время как современная историография вполне принимает модернист-
скую концепцию о замещении стыда более сложными методами кон-
троля и регулирования, изучение стыда в контексте истории рефор-
мы наказаний приводит к несколько иным заключениям. Сочинения
классиков пенологии эпохи Просвещения (Ч. Беккарии, И. Бентама,
Д. Юма и др.) отрицают однозначную модернизацию пенитенциарной
системы, оставившую позади примитивные, предположительно варвар-
ские и анахронические, способы обращения со злоумышленниками.16
Если нападки на самоуправство и убежденность в том, что жестокость
может быть чрезмерной, были всеобщими, то значительно меньше еди-
нодушия проявляли при определении природы стыда в рамках наказа-
ния. Она не нивелировалась, не отрицалась, а напротив, была признана
как нечто, чему суждено сыграть значительную роль в новом режиме
перевоспитания. И именно здесь мы начинаем отступать от идеи четко-
го разграничения между «досоврёменным» стыдом и «современной» ви-
ной. Сохранение стыда как составной части ущемления человека в пра-
вах при тюремном заключении значительно осовременивает его, а в
некоторых теориях стыд становится центральным элементом реакции
индивида на полученное наказание.17 Те, кто мог покаяться во время
пребывания в заточении, теперь, вероятнее всего, могли почувствовать
стыд за свое поведение.
На основе приведенного выше анализа рассмотрим отдельные при-
меры, позволяющие исследовать точное значение и функцию стыда.
Наш первый пример предназначен для анализа стыда развратного ир-
ландского священника. Сквернословящие и безнравственные священ-
ники, которые своим поведением приносили дурную славу религиозно-
му служению и священному сану, не были уникальным явлением для
этой части света, а их поведение вообще может стать отдельной, весьма
плодотворной темой для дальнейшего исследования. Некий священник,
15 Nash D. ‘То Make Men of their Honesty Afraid’: Shaming the Ideological dissident
1650-1834//Ibid. P. 68-87.
16 Nash D. Conservatives, Humanitarians and Reformers Debate Shame // Ibid. P. 88-112.
17 Ibid.
К вопросу о дальнейшем изучении стыда...
49
живший в Вексфорде в конце 1820-х гг., оказался в центре скандала
и предстал перед судом епископальной консистории в Дублине.18 Он
обвинялся в пьянстве, непристойном обнажении, сквернословии, бого-
хульстве и побуждении своей собаки к совершению животных актов пе-
ред раздраженной аудиторией. Однако есть доказательства и того, что
эти обвинения с подачи местного землевладельца использовала мест-
ная община, чтобы избавиться от неугодного священника. Сам судеб-
ный процесс проходил как некое театральное действо, в котором наи-
лучшая способность пристыдить рассматривалась как высшая награда
и действующие лица соревновались в изложении собственных концеп-
ций правильного и неправильного поведения. Священника оправдали,
но этот случай позволяет нам задаться вопросом о «переменной» при-
роде стыда, а также о том, как обвинения, основанные на стыде, кон-
струировались для нападок на непопулярных должностных лиц. Если
бы священник был виновен, то обвинения дали бы возможность по-
нять, каким образом человек мог настолько ошибаться в своих прихо-
жанах, а также в собственных стандартах поведения в обществе. Прав-
дивы или лживы были эти обвинения, но они показывают, что в XIX в.
сельские общины крайне изощренно использовали закон для обличе-
ния плохого поведения.
Одна из историй рассказывает о супружеских проблемах и затра-
гивает стыд, который, возможно, скрывался в темных углах частной
жизни человека XIX столетия. Ее герой — муж, который жил на остро-
ве Джерси и в 1870 г. был осужден за чрезмерную жестокость в отно-
шении собственной жены.19 Сообщалось, что он заковал голову своей
жены в «железную маску» и на долгое время заточил ее «в клетку», тем
самым лишив ее возможности выходить из дома или же заниматься по-
вседневными делами. Когда этот случай дошел до суда, муж признал,
что он смастерил эту маску, чтобы бороться с серьезным и давним при-
страстием своей жены к алкоголю. Он пытался обратиться к соседям за
помощью в этом деле и даже просил соседку примерить уздечку, дабы
убедиться, что она подходит для заявленной цели. Все это было затеяно
для того, чтобы спасти обоих от явного позора. И тем не менее о дей-
ствиях мужа быстро сообщили властям, а позор судебного процесса вы-
ставил напоказ его несостоятельность как главы семейства и поставил
под вопрос его статус как обеспокоенного мужа: на одной чаше весов
находился его стыд за пьянство жены, на другой — демонстрация им
своей власти над ней и наказание ее путем выставления перед соседями
18 Nash D. The Everyday Life of a Wexford Parson: The Rev. William Hughes’ Taste for
Drink, Blasphemy, Indecent Exposure, Criminal Damage, Bestial Voyeurism and Field Sports //
Ibid. P. 113-133.
19 Nash D. ‘The Woman in the Iron mask’: From Low Life Picaresque to Bourgeois Tragedy —
Matrimonial Violence and the Audiences for Shame//Ibid. P. 134-152.
50
Дэвид Нэш
в железной маске. Судья сообщил мужу, что ему не нужно прибегать
к таким «народным» методам и устаревшим решениям, и вместо этого
потребовал законного оформления развода. Данный эпизод демонстри-
рует прочность власти общественных представлений о правильном по-
ведении, а также фактическое желание общества защитить семью и ре-
путацию своих членов. Он также показывает конфликт между этими
представлениями и законами, навязывающими альтернативные юри-
дические решения. Более того, история имеет три противоречащих друг
другу нарратива, зафиксированных в местных и национальных газетах,
что дает нам возможность увидеть, как вопросы, связанные со стыдом,
«перекраивались» для той или иной публики и находили активный от-
клик в той или иной аудитории. В лондонских газетах эта история по-
давалась как красочный фарс с яркими деталями варварства кельтских
окраин и их обитателей. В провинциальных газетах тот же рассказ вы-
глядел более серьезно, но основной акцент делался на варварском по-
ведении «французского мужа». Газеты, выходившие на самом острове
Джерси, не преминули продемонстрировать облагораживающую власть
закона и стремление местных властей поддержать его, также характе-
ризуя действия мужа как варварство.
Тема конструирования и управления аудиенциями для осущест-
вления опозоривания также прослеживается нами в несколько более
широком контексте. Концентрируясь на 1860-х гг., мы изучаем созда-
ние полностью современной городской культуры стыда. Несмотря на
устойчивую критику викторианской монархии, в частности ее сексу-
альных непристойностей и игнорирования чувства долга, буржуазные
радикалы достигли согласия в том, что считать морально правильным
поведением.20 Критика поведения монархии позволила буржуазным
культурам приличия приобрести уверенность в себе и поставить себя
в оппозицию к правящему классу. В данной главе мы рассматриваем
эволюцию функций стыда и одновременное усиление критики прин-
ципа использования нравственного примера в контексте социальной
мобильности, ассоциируемого с определенным социальным статусом.
Здесь анализируются мотивации, используемые культурами воздержа-
ния, и то, что они говорят нам о социальных переменах в XIX столе-
тии. Мы также исследовали использование современных идиом (в га-
зетах, опубликованных речах и широко циркулировавших памфлетах)
в городе в Новое время. Так конструировались современные механиз-
мы стыда, которые, в отличие от более ранних концепций, позволяли
людям возмущаться моральным поведением тех, с кем они никогда не
встречались.
20 Nash D. ‘Writing Cuckold on the Forehead of a Dozen Husbands’: Mid-Victorian Monarchy
and the Construction of Bourgeois Shame//Ibid. P. 153—172.
К вопросу о дальнейшем изучении стыда...	51
Заключительный раздел исследования анализирует пути, посред-
ством которых в конце XIX столетия стыд мог оказаться намеренно
скрытым сознательными усилиями модернизаторов различного толка.
Благодаря изучению фольклора их идеологически мотивированные
попытки сгладить жестокости при использовании позора вскрыва-
ют истинные исторические причины для отнесения категории стыда
к примитивному прошлому.21
Пока изучение этой проблематики находится в стадии разработ-
ки, для нас крайне необходимо обозначить будущие направления ис-
следования и способы консолидации усилий по изучению стыда. Это
требует рассмотрения проблемы в трех соприкасающихся парадигмах.
Первая — определение четкой проблематики в изучении стыда. Вто-
рая — поиск других пространств функционирования стыда как «соци-
альной» эмоции. Наконец, следует, вероятно, определить круг новых
источников, которые можно было бы привлечь для анализа феномена
стыда в его множественных обличиях.
Определение проблематики стыда требует четкого осознания того,
что этот феномен может показать. Особенно важным здесь видится от-
каз от использования понятий «современное» и «примитивное», кото-
рые в противном случае могут придать исследованию определенную
оценку. Изучая реальные ситуации, историк старается избежать утверж-
дений, ассоциирующихся с общепринятым прочтением идеального типа
поведения индивида в определенном обществе, которое также может
категоризироваться с помощью иных дисциплинарных перспектив.
В этом смысле для историка предположительно «современная» реак-
ция индивида вкупе с его же поведением, которое можно охарактери-
зовать как «примитивное», не должна представлять аналитическую про-
блему, ибо оба типа поведения являются действительными продуктами
специфического исторического контекста.
Стыд также должен позволить нам больше узнать о характере вла-
сти в обществе XIX в. Была ли власть централизованной или нет — лю-
бимый аналитический вопрос последователей Фуко можно прояснить,
изучая ситуации, в которых индивидам приходится контролировать,
подавлять или, напротив, выпускать на волю и выражать свой стыд.
Это также поднимает проблему того, насколько формы проявления
центральной власти могут быть эффективными в процессе дисципли-
нирования индивидов или в убеждении последних дисциплинировать
самих себя. В XIX в. зафиксирована трехчленная форма распростране-
ния советов в обществе. Памфлеты, сборники правил поведения, на-
ставления в газетах и религиозные проповеди предлагали разные виды
теоретизирования о поведении и роли управляющих нами страстей,
21 Nash D. Conclusion: Reconciling Shame with Modernity // Ibid. P. 173—192.
52
Дэвид Нэш
подавались ли они в дидактическом ключе или же в форме самореф-
лексии. Кроме того, приобретает актуальность вопрос о том, в какой
степени сами индивиды формировали власть над самими собой. Само-
помощь и самовоспитание в качестве жизненного выбора могли быть
связаны с несколько иными представлениями о стыде и о том, как он
мог проявляться независимо от иных условных систем власти, стре-
мившихся предложить более конформистское и обычное определение
стыда и образцового поведения. В отношении данной идеи управления
уместно задаться вопросами об избираемых людьми механизмах для
контроля над собственным и чужим поведением. Конечно, в истории
XIX в. встречаются и традиционные методы опозоривания: позорный
столб, использование «какофонии»22, «скиммингтоны»,23 уздечки/на-
мордники для сквернослова, которые, однако, медленно вытесняли на-
падки на репутацию посредством новых средств массовой информации.
В то же время на возникновение стыда и, возможно, на принимаемые
им формы продолжали влиять такие аспекты идентичности, как соци-
альное и этническое происхождение, пол и возраст. Конечно же, нам
необходимо больше информации о том, как все эти факторы обусловли-
вали проявления или осознанные ощущения стыда, как его вызывали
у индивида или как люди переживали позор.
История стыда на протяжении XIX столетия также помогает из-
учить то, что Элиас обозначал как плавающие пороги отвращения. На
первый взгляд, это может показаться попыткой оправдания целей и за-
дач цивилизационного процесса. Однако таков ключ к объяснению, по-
чему исследование отвращения и того, что его вызывает, потенциально
важно для историка. Неудивительно, если окажется, что плавающие по-
роги смещаются по-разному в тех или иных географических регионах
или странах. Более важно то, что мы, возможно, обнаружим важные
свидетельства, ставящие под вопрос саму идею использования поро-
гов отвращения в качестве самоцели. Эти свидетельства могут вскрыть,
например, что пороги изменяются при наличии «обновленной» чув-
ствительности, которая менее чувствительна к отвращению, в меньшей
степени осознает его или даже мало интересуется этой концепцией.
Это, опять же, может быть отнесено к целому ряду факторов, выявить
которые может только тщательное исследование отдельных примеров.
Если бы пороги отвращения в каком-то смысле регулярно изменялись
22 Имеется в виду особое публичное позорящее наказание, применявшееся в Англии
Нового времени, когда толпа «позорила» нарушителя общепринятых стандартов
поведения с помощью массово издаваемых какофонических звуков, например стука
костей, звона колокольчиков, гудков, бренчания сковородками, кастрюлями, чайниками
и пр. — Примеч. пер.
23 Имеется в виду традиция массовых «позорящих» парадов, являвшихся демон-
страцией публичного негодования по поводу чьего-либо поведения. — Примеч. пер.
К вопросу о дальнейшем изучении стыда...
53
и становились очевидными благодаря оспариванию, тогда это еще боль-
ше проблематизировало бы спектр идей, защищающих закономерное
и неизбежное формирование современного поведения в цивилизован-
ное Новое время.
Вывод из последнего размышления заключается в том, что если
бы эти пороги отвращения были «плавающими», то нам пришлось бы
учесть и то, как это могло бы повлиять на ряд устоявшихся концепций
истории вежливости. Они прослеживают изменения в формах плохого
поведения для того, чтобы показать снижение терпимости к жестоко-
сти, к физически или психологически грубому поведению в семье. На
сегодняшний день эта сфера историографии изучает закономерности,
определяя изменения в поведении как прогрессивные и однозначно
устойчивые. Опять же сравнительная перспектива исследования зна-
чительно обогатила бы анализ и позволила бы исследователям прибли-
зиться к более адекватной исторической концепции изучения поведен-
ческих шаблонов и связанных с ними ожиданий.
Но, пожалуй, самый важный вопрос, для ответа на который, воз-
можно, и нужна большая часть всех вышеизложенных размышлений, —
это вопрос о том, каким образом стыд, «освобожденный» от попыток
скрыть или проигнорировать его, может вписаться в наш спектр исто-
рии современных эмоций. Если ранее мы обнаружили, что, возможно,
стыд был трансформирован в вину, то наши дальнейшие открытия по-
зволили в значительной мере выйти за рамки этой парадигмы. Следо-
вательно, теперь нам необходимо подумать, как стыд в его современ-
ных проявлениях вписывается в спектр других известных нам эмоций.
Возможно, он до сих пор находится в сложных отношениях с виной,
нуждающейся в серьезном исследовании и декодировании. Отражают
ли отношения между стыдом и виной более усложненную версию раз-
деления на частное и публичное, нежели та, что была предложена из-
начально в виде простой дихотомии? Или, может быть, изобретение
заново (активизация) стыда в новых средствах массовой информации
выделяет его как тип публично отрежиссированной реакции на скан-
дальность и известность, предполагает использование исследований
Хабермаса? Скрыта ли власть стыда, как первичной социальной эмо-
ции, как некой дремлющей формы первичного наказания, в условиях
современности? Несомненно, одним из способов прочтения истории
реформы наказаний и ее способности вовлечь и активно использовать
аспекты стыда является рассмотрение ее как развивающейся внутрен-
ней санкции в пределах как предположительно «примитивного», так
и предположительно «современного» общества. Также, возможно, суще-
ствует скрытый, но значительный разрыв между «функционированием»
стыда и нашим знанием о нем. Если общественная терпимость к пове-
дению, внешнему виду или образу жизни может быть проявлена в боль-
шей мере, то частные аспекты стыда эволюционируют не настолько
54
Дэвид Нэш
быстро, создавая несоответствие между благоприятным общественным
образом человека и пренебрежительным образом себя внутри него са-
мого. В конце концов в XIX в. противоречия с неудовлетворительной
версией собственного «я», всплески евангелического возрождения мог-
ли порождать моменты, когда эта отрицательно оцениваемая самость
выставлялась на всеобщее обозрение. Более того, в ряде других сфер
косметические процедуры, диеты и различные формы терапии пред-
ставляют собой методы использования стыда, порождаемого концеп-
цией отрицательно оцениваемого «я».24
Таким же образом, то, насколько отдален стыд от взрывов иных
эмоций, испытываемых нами, является дальнейшим источником для
потенциально плодотворного анализа. Возможность того, что иные из-
лияния эмоций в рамках всецело современных сценариев коренятся
в чувстве стыда, нуждается в тщательном изучении, которое может, од-
нако, привести к удивительным и неожиданным результатам. В то же
время необходимы рассмотрение и анализ процесса полного осовре-
менивания стыда в рамках циливилизованного общества, постоянно
извиняющегося за коллективные действия. Изучение того, как обще-
ства или организации извиняются за свои действия в отношении раз-
ных меньшинств и угнетенных групп, может дать повод для пересмот-
ра границ между стыдом и виной.25 Таким образом, любознательный
историк может попытаться обнаружить элементы проявлений стыда
в обществе XIX в., причем не только в Великобритании, но и в других
европейских странах.
Несомненно, осуществленные нами к настоящему моменту изы-
скания вскрыли плодородную почву для изучения разного рода судеб-
ных документов. Среди них много примеров неудачных попыток скрыть
стыд, в конечном итоге приведших к вмешательству властей. Среди
них — домашнее насилие и пьяное непристойное поведение предста-
вителей власти, многочисленные случаи которых зафиксированы по
всей Европе. Ясно, что и в иных областях поведения можно обнару-
жить стыд за действия, считающиеся результатом вполне «современ-
ных» причин и связанные с «современными» преступлениями. В част-
ности, в XIX в. во многих случаях мошенничество было мотивировано
желанием приобрести более высокий статус в обществе и респектабель-
ность, чего люди редко могли добиться законными средствами. Также
24 Capps D. Sin, narcissism, and the changing face of conversion // Journal of Religion and
Health. 1990. Vol. 29, N 3. P. 233-247.
25 Здесь в качестве примера можно привести чувство коллективного стыда, вины
и расплаты за холокост 1941—1945 гг. Другие примеры: чувство вины ирландской
католической церкви, которая не смогла справиться с проблемой священников-педофилов,
а также извинения правительств Австралии и Великобритании за плохое обращение
с детьми вынужденных переселенцев.
К вопросу о дальнейшем изучении стыда...
55
налицо систематическое возникновение новых «судебных» процедур,
имевших мало отношения к уголовному судебному процессу. Новые
образы судебных процессов, созданные журналистами в виде подроб-
ных репортажей из зала суда, превратились в эффективные механиз-
мы, с помощью которых сплетни и скандалы оформились в самостоя-
тельный жанр.
В то же время уголовные суды также стали местом, где перефор-
мулировались нормы. Очень часто в судебных решениях и вердиктах
можно увидеть декларацию о природе стыда и чувствах участников
процесса. Кроме того, значительный исследовательский потенциал
имеет феномен сокрушенного и пристыженного злодея, осознавшего
трансгрессивную природу своего поведения или реакций и трансфор-
мировавшего это в личное наказание. В этом отношении исследова-
ние рецидивизма сквозь призму стыда также предоставит возможность
сформировать новый подход к управлению неправильным поведением.
Это также предполагает, что в дальнейшем изучении нуждаются взаи-
моотношения между импульсивностью и стыдом. Несомненно, именно
они были составной частью реакции на самоубийство в викторианской
Англии.26 Действительно, суицид сам по себе мог быть несчастливым
выходом для стыда по мере того, как общество сталкивалось с пробле-
мами сдерживания этого чувства и его последствий, что, несомненно,
следует учитывать наряду с идеями прогресса, приличий, а также клас-
совой или гендерной идентичности. Более того, в рамках гендерных или
классовых групп не оправдавшиеся ожидания могли активировать стыд,
который и вел к самоубийствам.27 Викторианское открытие и «преуве-
личение» суицидальных наклонностей, вероятно, породили растущую
терпимость к их наказанию, но при этом мало что сделали для смягче-
ния или устранения индивидуального стыда, провоцировавшего суи-
цидальные настроения.28
Там, где учреждения больше контактировали с общественностью,
также можно обнаружить интересные примеры для исследования сты-
да в XIX в. Мы уже указывали, что карательные режимы интерпретиро-
вали стыд как неотъемлемую и важную часть работы пенитенциарных
систем. Имеет смысл больше узнать о том, как эти идеи распространя-
лись по Европе и как они приспосабливались к условиям различных
обществ в периоды реформ. Хотя ясно, что размышлявших о наказа-
нии вполне устраивало то, что они строго и гуманно приспособили его
26 См.: Gates В. Т. Victorian Suicide: Mad Crimesand Sad Histories. Princeton; New Jersey,
1988. P. 16-17.
27 См., например, материалы в эпилоге ДжорждаМильнуа о превалировании мужских
самоубийств во Франции начала XIX в.: Minois G. History of Suicide: Voluntary Death in
Western Culture / Transl. by L. G. Cochrane. London, 1999.
28 Gates В. Г Victorian Suicide... P. 166-167.
56
Дэвид Нэш
для представления новых и полезных функций для общества, остаются
вопросы о том, как последние конструировались и применялись в рам-
ках этих систем. Были ли те, кто отвечал за карательную политику, ее
учреждения и систему, полностью убеждены в том, что они понимают
стыд именно так, как описывали его в своих работах? Сохраняли ли они
и пытались ли понять идеализацию стыда, предполагавшую, что ре-
формы позорящих наказаний будут универсально полезны? Наконец,
стоило бы узнать, насколько стыд функционировал именно так, как
предполагали теоретики конца XVIII столетия? Действительно ли пре-
ступники в Европе приходили к осознанию своей виновности и по-
рочности в результате систематического и продуманного навязывания
стыда сознанию каждого заключенного?
Важно отметить, что в первой половине XIX в. в ряде европей-
ских стран были реформированы системы общественного призрения.
Некоторые реформы были «ответом» на местные проблемы, тогда как
другие проводились по общему примеру других стран. Их философия
была основана на спорной практике открытого призрения и являлась
реакцией на заявления о пустой трате национальных экономических
ресурсов. Несомненно, «Акт о поправках к законам о бедных» 1834 г.
в Англии означал, что принцип наименьшей доступности являлся ча-
стью попытки освободить общество от предположительно излишнего
бремени по содержанию бедных. Как бы строго ни функционировал
данный режим (а историки потратили много усилий на то, чтобы по-
казать, что его применение отнюдь не было повсеместным и последо-
вательным), политика контроля и сдерживания стала важным фактором
в определении истинного положения нуждающегося и оправданности
его претензий на помощь. Ясно, что стыд должен был «функциониро-
вать» как рупор в процессе обращения человека за социальной помо-
щью, делая этот процесс более противоречивым и, возможно, более
эмоциональным. Имеется достаточно свидетельств тому, что устра-
шающая перспектива попасть в работный дом преобразовывалась во
внутреннее желание избежать стыда или «стигмы заключенного» как
последствий бедности. В Англии это, возможно, обострялось из-за раз-
решения на анатомирование умерших бедняков по «Акту об анатомиче-
ском театре» 1832 г., предназначенному для снабжения врачей свежи-
ми трупами для экспериментов.29 Провоцировавшийся таким образом
стыд привел к возникновению многочисленных похоронных клубов
и систем страхования, предназначенных для погребения ненавистно-
го паупера. В эпоху, когда люди буквально верили в воскрешение тела,
стыд угрожающе быстро пробрался в самое сердце каждого бедняка. Из
этого также следует, что изучение стыда, связанного с пауперизмом,
29 См. об этом: Richardson R. Death Dissection and the Destitute. Chicago, 2001.
К вопросу о дальнейшем изучении стыда...
57
должно быть более вдумчивым и последовательным. Более того, нуж-
но учитывать, что стыд мог использоваться как оружие против наруше-
ний естественной справедливости в области помощи бедным. Намеки
на правомерность вышесказанного присутствуют в следующих строках
из стихотворения Уильяма Гаспея 1842 г., озаглавленного «Мелодии на
тему законов о бедных»:
О, есть во власти те, что хотят
. Бедных и нищих вконец сокрушить,
Кто слабых обидеть горд и рад,
. беспомощность дав им свою ощутить.
И они оторвут тебя от меня,
Чтоб в проклятого ты превратился раба,
Одного из тех, что дневной не видят свет,	-
И более счастливы были б в гробах!30
Это показывает, что проблема стыда и стигматизации бедности
могла, очевидно, усугубляться в процессе модернизации и утилитар-
ной реформы. Кроме того, данная область исследования напомина-
ет нам, что любая история стыда должна, помимо прочего, учитывать
способность последнего быть переданным последующим поколениям
как проявление обладающей мощной властью коллективной памяти,
которую трудно стереть. За первые пятьдесят лет своего существования
(с 1947 г.) Национальная служба здравоохранения зачастую оказывалась
в сложной ситуации из-за желания пациентов избежать заключения
в ряд определенных больниц или домов призрения. Так происходило
потому, что непопулярные среди пациентов (и потенциальных пациен-
тов) заведения ранее были работными домами, построенными в рамках
системы законов о бедных. Для этих людей ассоциации с последними,
даже по истечении многих лет после закрытия работных домов и рекон-
струкции этих зданий, вызывали чувства стигматизации и стыда.
Еще одна область исследования личного стыда может быть связа-
на с развитием системы более длительного обучения, утверждавшего-
ся в Европе наряду с появлением в конце XIX столетия инициатив по
развитию систем регистрации и переписей, выявлявших неграмотных
граждан. Многие скрывали свою неграмотность или, наоборот, гра-
мотность от любопытных глаз переписчиков, церковных надзирателей,
приходских попечителей или иных чиновников. Люди вполне могли
утаивать свои способности к чтению или интеллектуальные возможно-
сти от других в силу предпочтений или привычки. Джонатан Роуз цити-
рует одного шотландского рабочего Джона Бетюна, который писал свою
30 Gaspey W. Poor Law Melodies, and Other Poems. London, 1842.
58
Дэвид Нэш
книгу «Сказки и байки шотландского крестьянства» (опубликованную
в 1838 г.) «такой украдкой, как если бы это было наказуемое законом
преступление <...> как только слышались чьи-то шаги, приближаю-
щиеся к двери, тетрадка, бумага, ручки и чернильница прятались под
половик перед тем, как посетитель войдет».31
Таким образом, мы можем заключить, что в период после 1800 г.
история стыда наконец-то стала доступной для выявления. Эта история
выходит за рамки социологических моделей, которые рассматривали
стыд как примитивный побочный эффект теорий закономерного соци-
ального, психологического и гражданского прогресса. Влияние стыда
как «социальной» эмоции получает большее признание, а его сопротив-
ление современности начинает влиять на сферы социальной и культур-
ной истории. В то же время нужна полная и всесторонняя оценка его
значимости в рамках хронологического и географического пространств,
и завершение этой работы требует дальнейших исследований.
Перевод с англ. Ю. Барловой
31 Rose J. The Intellectual life of the British Working Class. London, 2002. P. 60.
Ольга Солодянкина
Вина и позор в понимании
иностранных гувернеров и гувернанток
и их русского окружения
В условиях глобализации совершенно особым содержанием на-
полняется взаимодействие разных стран, народов, культур, и серьезное
внимание уделяется вопросам межкультурной коммуникации, ставшим
актуальными. Культуры разных стран слишком отличаются друг от дру-
га, чтобы взаимодействовать без проблем: каждая культура формиру-
ет свое представление об окружающем мире, а система представлений
складывается у человека по мере его развития в рамках родной культу-
ры. В каждой культуре есть представления о том, что значит быть ти-
пичным представителем этой культуры, «быть воспитанным», «быть
умным». Работа разума дает разные результаты в зависимости от того,
в какой культуре воспитан обладатель этого разума. Если одна культу-
ра ценит логику, то другая — чувства, и т. п. Соответственно, каждая
культура по-разному определяет поощрения и наказания. По мысли
К. Клакхона, «ситуации обучения в различных обществах определя-
ются и формируются по-разному, поощрения, трудности в обучении,
санкции, применяемые в случае неудачи в обучении, имеют множество
различных форм и акцентов. И это относится не только к культуре как
целому, но и к различным субкультурам внутри нее»1. Сейчас всем оче-
видна разница между Востоком и Западом, но и внутри западной мо-
дели культуры различаются значительным образом. В XVIII в. влияние
абстрактного Запада на Россию выражалось как влияние конкретных
французской, голландской, немецкой (в свою очередь, раскладываю-
щейся на прусскую, саксонскую и т. п.), английской и прочих культур
и, соответственно, их образовательных систем, стандартов, установок.
Одним из каналов межкультурной коммуникации была деятельность
иностранных гувернеров и гувернанток, занимавшихся воспитанием
1 Клакхон К. К. М. Зеркало для человека. Введение в антропологию / Пер. с англ.; под
ред. А. А. Панченко. СПб., 1998. С. 236.
60
Ольга Солодянкина
и обучением детей в русских дворянских семьях. В данном исследова-
нии показывается, насколько разным было понимание вины, позора,
наказания у русских и иностранцев и к каким результатам приводила
нестыковка трактовок этих понятий.
Новая эпоха в России XVIII в. поставила новые задачи, в качестве
образца для подражания был провозглашен европейски образованный
человек, вследствие чего предъявилялись серьезные требования к фор-
мированию личности, прежде всего мальчиков, а затем и девочек; для
решения этих новых задач были привлечены иностранные воспитате-
ли: гувернеры, гувернантки, учителя. Вначале это были немцы, потом,
примерно с 1760-х гг., преимущественно французы, постепенно по-
явились британцы, ставшие особенно популярными в качестве нянь
для маленьких детей, швейцарцы и в гораздо меньшей степени пред-
ставители других европейских национальностей, поскольку гувернеры
и гувернантки учили прежде всего языкам: дворянину полагалось знать
французский, дополнительно — элитный английский, наукообразный
немецкий и, возможно, музыкальный итальянский2, чтобы разговари-
вать, как В. Н. Паншин в «Дворянском гнезде» И. С. Тургенева: «Вла-
димир Николаич говорил по-французски прекрасно, по-английски хо-
рошо, по-немецки дурно. Так оно и следует: порядочным людям стыдно
говорить хорошо по-немецки; но пускать в ход германское словцо в не-
которых, большею частью забавных, случаях — можно».3
Русские гувернантки стали появляться в русских семьях благодаря
созданию особых отделений пепиньерок в элитных женских институтах
(первое Воспитательное общество благородных девиц, более известное
как Смольный институт, создано в 1764 г.) и наставниц в воспитатель-
ных домах; выпускницы этих учреждений могли работать гувернантка-
ми в частных домах и пансионах, тем самым возникала конкурентоспо-
собная альтернатива иностранным наставницам.4 Русские гувернеры
были преимущественно выходцами из духовного сословия, а также
бывшими студентами и выпускниками университетов.5 Как правило,
они могли обучать детей, но не прививали навыков поведения, при-
нятых в Европе и востребованных у родителей той поры. Среднестати-
стическая воспитанница иностранной гувернантки описана К. Н. Ба-
тюшковым: она «равно мила, когда молчит, когда говорит (а она чаще
2 Подробнее см.: Солодянкина О. Ю. Стереотипы восприятия иностранных воспи-
тательниц в имперской России // Вестник Московского государственного областного
университета. Сер. «История и политические науки». 2006. № 1. С. 73-83.
3 Тургенев И. С. Дворянское гнездо // Тургенев И. С. Рудин. Дворянское гнездо. М.,
1975. С. 155.
4 Подробнее см.: Лихачева Е. О. Материалы для истории женского образования
в России (1086-1856): В 3 ч. СПб., 1899.
5 Подробнее см.: Дунин А. Гувернеры в старину в помещичьих семьях (Очерк) Ц
Исторический вестник. 1909. Т. 117. С. 185-194.
Вина и позор в понимании иностранных гувернеров и гувернанток...	61
молчит, нежели говорит); равно мила, когда в беспечности, подобно
деве берегов Альбиона, в Английском саду между цветов и кустарни-
ков бегает с резвыми подружками; смотрите! Как прелестно кисей-
ная косынка ее и каштановые волосы развеваются дыханием зефира!..
Равно мила, когда на бале вместе со своею матерью проходит между
толпы молодых людей, не поднимая глаз, притая дыхание...»6 Правда,
при ближайшем рассмотрении, считал Батюшков, она окажется ко-
кеткой, колкой и злой насмешницей, притворщицей, чья «невинность
ложь, стыдливость притворство».7 Но главное — создать маску, сде-
лать ее вторым, а затем и истинным лицом. Именно такого результата
и требовали от иностранных воспитателей. «Дочерей стали образовы-
вать подобно тому, как в магазинах или мастерских полируют стальныя
или посеребряныя вещи»,8 — вспоминал современник. За девочками
осуществлялся надзор, то есть «наблюдение за внешностью <...> что-
бы воспитанница вовремя вставала, порядочно умывалась, одевалась,
была причесана, прилично ходила, сидела, стояла, обращалась, держа-
ла в порядке свои вещи и т.д.».9 В XVIII и начале XIX в. привлечение
иностранных наставников к воспитанию приводило к замещению сво-
ей системы представлений той картиной, которая отражала культуру
наставника.10 Иерархии ценностей в разных культурах, атрибуты при-
личия не совпадали.
Конечно, и русские родители, и иностранные воспитатели ориен-
тировались прежде всего на совокупность основных ценностей, сфор-
мированных в соответствии со здравым смыслом и религиозной си-
стемой представлений. Это обыденное восприятие отразилось не в
философских и правовых трактатах, а в словарных дефинициях и кон-
нотациях, поэтому при решении задач настоящей статьи логичным
будет обратиться к толковым словарям.
В соответствии с трактовкой словаря Даля вина — это провинность,
проступок, преступление, прегрешение, грех, всякий недозволенный,
предосудительный поступок.11 Такие поступки, недозволенные, пре-
досудительные для гувернера с точки зрения русских родителей/опе-
кунов их воспитанников, случались достаточно часто. В одном из зна-
чений проступок и был собственно виною, или прегрешеньем, или
6 Батюшков К. В. Опыты в прозе // Батюшков К.Н. Избранная проза / Сост., послесл.
и примеч. П. Г. Паламарчука. М., 1987. С. 40.
7 Там же.
8 Воспоминания В. Н. Погожева // Исторический вестник. 1893. Т. 52, № 6. С. 722.
9 Толки о женском воспитании (Извлечено из «Северной Пчелы»), СПб., 1858. С. 5.
10 См. подробнее: Солодянкина О. Ю. Формирование ежедневных практик детей в дво-
рянских семьях иностранными наставницами: роль межкультурной коммуникации //
Мир Клио: Сб. ст. в честь Л. П. Репиной: В 2 т. / Под ред. О. В. Воробьевой. М., 2007. Т. 2.
11 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М., 1999. Т. I.
С. 204.
62
Ольга Солодянкина
нарушением долга, или запрещенным властями действием,12 легким
нарушением закона, а преступление, с моральной точки зрения такое
же прегрешение, являлось более серьезным нарушением закона.13
Интересно, что на уровне обыденного сознания проступок и пре-
ступление воспринимались русскими как равноценные и в целом от-
носились к «ведомству» греха, то есть морального (точнее, амораль-
ного) действия, а не правового сознания и, соответственно, правовой
квалификации. У иностранцев было иное понимание, поскольку они
придерживались других ценностей религиозного плана в зависимости
от того, были ли они католиками или протестантами, какого именно
течения в протестантизме придерживались. Учителя поневоле, какими
стали французы-эмигранты, сами получившие образование в соответ-
ствии с идеями Просвещения, вообще могли быть свободны от «груза»
религиозных заповедей. То есть даже если вина (а для этого русского
термина мы найдем в основных европейских языках по несколько ана-
логов со значительными нюансами смысла14) понималась не в юриди-
ческом (что было весьма характерно для иностранцев), а в моральном
смысле, спектр действий морального/аморального плана был несколько
иным в силу разных систем ценностей российского и, соответственно,
британского, французского и других обществ.
Другое важное понятие — позор. По Далю, это стыд, поруганье,
поношенье, бесчестье, срам; зрелище постыдное для виновника его.15
В основных европейских языках мы опять найдем несколько аналогов
термина «позор» с нюансами смыслов.
С точки зрения русских, любая история, случившаяся в семье,
в том числе касающаяся иностранных гувернера или гувернантки, позо-
рила всех ее членов; привлечение к ответственности опять же навлекало
позор на всю семью, где случился казус с иностранным наставником,
поэтому инциденты с иностранными воспитателями логичнее было ре-
шать не правовым способом, который делал ситуацию известной всем,
а значит, позорной, бесчестной, а путем увольнения, с тем чтобы за-
мять дело. Такие казусы подчеркивали бесправность иностранного на-
ставника в российском обществе, и реакция на эту обнаружившуюся
бесправность могла варьировать в зависимости от привычки прибегать
к правовым способам разрешения конфликтов или ее отсутствия. В осо-
бой ситуации оказались британцы, привыкшие к тому, что отношение
12 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. III. С. 515.
13 Там же. С. 396.
14 Ср. британскую трактовку: «Хотя граница между позором и виной иногда стирается,
они ясно различаются между собой: вина указывает на проступок, тогда как позор — это
прежде всего ощущение, чувство стыда» (Anatoly Liberman, http://blog.oup.com/2008/09/
shame-and-guilt-part-2-guilt/).
15 Даль В. И. Толковый словарь... Т. III. С. 231.
Вина и позор в понимании иностранных гувернеров и гувернанток...	63
к личности формируется в рамках правового поля, определяемого дей-
ствием Habeas Corpus Act.
В соответствии с российским законодательством иностранцами
признавались «все вообще подданные других Держав, не вступившие
установленным порядком в подданство России».16 Иностранцев разре-
шалось принимать на службу для работы в науке и в образовании. Ос-
новными вехами в истории определения их статуса служили:
•	указ Сената от 5 мая 1757 г., вводивший предварительные испы-
тания при Академии наук в Петербурге и при Московском уни-
верситете для всех иностранцев, желающих заниматься частным
обучением на дому или в частных школах;
•	«Наказ о частных пансионах»!786 г., по которому учителя подчи-
нялись ведению Приказа общественного призрения;
•	подтвержденное Александром I 19 января 1812 г. мнение министра
А. К. Разумовского, по которому было необходимо требовать от до-
машних учителей письменные свидетельства об их способностях
и знаниях;
•	Устав учебных заведений 1828 г., по которому учителями могли
быть все лица, получившие свидетельства на право преподавания
от учебного начальства;
•	указ об обязательном получении иностранцами в губернских гим-
назиях свидетельства на право обучения от 12 июня 1831 г.;
•	распоряжение о воспрещении принимать иностранцев в дома без
свидетельств от 25 марта 1834 г.;
•	«Положение о домашних наставниках и учителях», введенное
1 июля 1834 г. ;
•	«Дополнительные Правила о домашних Наставниках и Учителях»
от 2 августа 1834 г., а также «Правила о специальных испытаниях
по ведомству Министерства Народного Просвещения)» 1846 г.
Иностранные воспитатели были востребованы, а в условиях пре-
вышения спроса над предложением могли позволить себе не оформ-
лять требуемые документы. Только во второй четверти XIX в., а точнее
после 1834 г., благодаря настойчивости Министерства народного про-
свещения во главе с С. С. Уваровым, за ними установили более-менее
серьезный контроль.
Гувернеры и гувернантки могли не оформлять надлежащие до-
кументы по разным причинам: не желали платить деньги за получе-
ние свидетельства; не имели полного комплекта документов (особенно
трудно было получить справку о благонадежности, выдаваемую рос-
сийским послом или посланником в столице страны, откуда приехал
16 Законы о состояниях. О состояниях иностранцев. Ст. 1512 // Свод законов
Российской Империи, повелением Государя Императора Николая [составленный. СПб.,
1857. Т. IX. С. 291.
64
Ольга Солодянкина
этот иностранец); не имели достаточной уверенности, знаний, чтобы
пройти весьма сложные испытания по разным предметам в россий-
ском университете, позволяющие получить статус домашнего учите-
ля или учительницы.17 Если воспитатели не оформляли надлежащие
документы, они оказывались в уязвимом с точки зрения закона поло-
жении. Да и при наличии оформленных документов зависимость от
хозяев была ощутимой, неслучайно со словом «гувернерство» прежде
всего ассоциировались понятия «рабство»,18 «жертва»19 и «страдаль-
ческая жизнь».20
О несерьезности статуса иностранной гувернантки свидетельствует
история увольнения m-lle Габиль, гувернантки Т. В. Энгельгардт, пле-
мянницы всесильного Г. А. Потемкина. 29 августа 178821 г. Г. А. По-
темкин пишет распоряжение своему управителю В. С. Попову: «...ска-
зать мамзель Габиле, что я с ней не делал кондиции, чтоб ей оставаться
при моей племяннице вечно: а как я господин в своем доме, то и тут
хочу что мне нравится. <...> Вот так, резонов много изрядных, но глав-
ной есть тот, что я хочу».22 Е. С. Шумигорский считал, что гувернантка
догадалась о том, что сладострастный дядюшка желал сделать любов-
ницей и младшую из своих племянниц (такой участи уже подверглись
в свое время старшие племянницы А. В. Браницкая и В. В. Голицына),
и пыталась принять меры.23 Однако гувернантка оказалась бессильна
что-либо изменить, при этом ее сочли виновной во вмешательстве во
внутренние дела семьи и уволили.
17 См. подробнее: Солодянкина О. Ю. Процедура оформления иностранцами статуса
гувернера (гувернантки) в России во второй четверти XIX в. // Вестник Ленинградского
государственного университета. Сер. История. 2008. № 4. С. 70-80.
18 «...ничто не может быть более гнетущим, чем думать, что лучшие годы моей жизни
приносятся здесь [в России. — О. С.] в жертву, а независимость будет получена, только
когда из-за рабства деградирует мой ум и от долгого страдания ослабнут всякие чувства
и таким образом я потеряю способность наслаждаться обретенной свободой» (Claire
Clairmont to Mary Shelly. 2.05. 1826 // The Clairmont correspondence: letters of Claire Clairmont,
Charles Clairmont, and Fanny Imlay Godwin / Ed. by Marion Kingston Stocking. 2 vols. Baltimore;
London, 1995. Vol. 1: 1808-1834. P. 234).
19 «Отныне я уже не буду принадлежать самой себе, я буду отдавать всю свою жизнь
и свои силы другим, которые, вероятно, за это ничего мне не дадут и даже не будут знать,
что я чем-нибудь для них жертвую» (Тютчева А. Ф. Дневник. 1857 год // Тютчева А. Ф.
При дворе двух императоров: Воспоминания и дневники / Пер. с франц. Л. В. Гладковой.
М., 2004. С. 399).
20 «И все гувернантка, и все учитель! Их страдальческая жизнь была принесена в жертву
для того, чтоб вышло целое поколение, которое их трудами и заботами уже лучше
предыдущего, уже живет более развитою жизнию!» (Библиографическая хроника: Путевые
заметки. Соч. Т. И. Одесса, 1847 // Отечественные записки. 1847. Т. LIII, № 8. С. 84).
21 Е. С. Шумигорский считал более правильной дату 1783 г. См.: Шумигорский Е. В.
Графиня А. В. Браницкая // Исторический вестник. 1900. Т. 79, № 1. С. 179.
22 Собственноручные бумаги князя Потемкина-Таврического // Русский архив. 1865.
№ 1-12. С. 404-405.
23 Шумигорский Е. С. Графиня А. В. Браницкая... С. 178.
Вина и позор в понимании иностранных гувернеров и гувернанток...	65
Однако в XVIII в. такое поведение по отношению к иностранцу
не было особенно распространенным. Когда иностранных наставни-
ков было гораздо меньше, чем дворян, желающих получить их услуги
для своих чад, а русские воспитатели отсутствовали как таковые, необ-
разованные родители полностью доверяли воспитание своих детей на-
ставникам, к гувернерам и гувернанткам относились не как к слугам,
а как «к друзьям дома».24 Они, со своей стороны, «держали себя так, как
будто они находились среди дикарей, кои должны почитать за счастие,
что они живут у них и могут научить их сделаться людьми».25 Выше все-
го в то время ценились французские гувернеры, и русские родители
боялись выглядеть нецивилизованными и испытывали неуверенность
в том, что касалось французских наставников. Когда же выросло второе,
а затем и третье поколение дворян, воспитанных иностранцами, к ним
привыкли, стали воспринимать как обслуживающий персонал, чье по-
ложение было выше, чем у прочих слуг, но ниже, чем у самих дворян.
Типичная иерархия отношений была выстроена казанской помещицей
Т. П. Желтухиной, женой губернского предводителя дворянства. Рав-
ными себе она считала только людей из высших и средних слоев дво-
рянства; иностранцы же принадлежали либо к верхушке «не-общества»
(гувернантки и домашние учителя), к таким людям полагалось отно-
ситься покровительственно-снисходительно, но всегда любезно; либо
к низшим слоям (бонны), эти люди удостаивались величаво-пренебре-
жительного отношения и в гостиную не допускались.26 Многим матерям
семейств особенно сомнительными казались гувернантки; презумпция
невиновности по отношению к ним не действовала, и их изначально
считали капризными, злокозненными и т.п. М. А. Лопухина описыва-
ла вышедшей замуж за немца кузине злоключения своей многодетной
сестры княгини Елизаветы Трубецкой, связанные с гувернантками: «Ты
не поверишь, каковы нынче гувернантки, это все важные дамы, не же-
лающие ничего делать. Смотреть за детьми — они и слышать не хотят,
давать уроки — тоже утомительное занятие, от которого они делаются
больны. Словом, плати им за то, что они ведут себя как компаньонки
и восседают в гостиных. Твое счастье, что ты воспитываешь детей в сво-
ей Германии, где гувернанток не балуют, и ты не будешь знать этакой
головной боли. Ежели бы ты могла видеть, какие бедная Лиза терпит
муки со всеми этими дамами, ты бы ее пожалела».27 С. М. Соллогуб
24 Из записок Д. П. Рунича // Русская старина. 1901. № 1. С. 52.
25 Там же.
26 Корсаков Д. Л. Из жизни русского дворянства прошлого времени // Исторический
вестник. 1911.Т. 125, №8. С. 480-481.
27 Письмо W. К. Лопухиной к баронессе А. М.Хюгельот 10/22 мая 1845 г. //Российский
архив (История Отечества в свидетельствах и документахХУШ-Х1Х в.). Вып.Х!. М., 2001.
С. 288.
66
Ольга Солодянкина
вспоминала о своей матери, графине Л. К. Виельгорской: «Если мама
вообще была способна к ненависти, то ее предметом были именно гу-
вернантки. Она часто сравнивала их с чумой, называла причиной раз-
лада между родителями и детьми, камнем преткновения для доверия
и любви, заклятыми врагами матерей, педагогическим уродством».28
Еще более негативную реакцию вызывали компаньонки: «Да, и к
чему компаньонка для замужней женщины?» — вопрошал один из геро-
ев «Семейства Холмских», произведения, заявленного как «некоторые
черты нравов и образа жизни, семейной и одинокой, русских дворян».
«Мне кажется такого рода паразитки, Англичанки, а пуще всего Фран-
цуженки, живущие у молодых женщин, для компании [курсив наш. —
О. С.], угодливостию своею фантазиям их, потворством, и согласием
своим на всякий вздор, который придет им в голову, имеют чрезвычай-
но вредное влияние на их нравственность, нечувствительно вкореняют
в них своевольство, капризы, упрямство, и приучают к ним».29 Такие
литературные штампы формировали исключительно негативное отно-
шение к иностранным гувернерам и гувернанткам.
С точки зрения самих иностранных воспитателей, их нередко под-
вергали насилию — моральному постоянно, поскольку гувернерскую
работу они обычно трактовали как рабство, а иногда и физическому.
Разбор таких ситуаций показывает, что часто это было следствием не-
допонимания из-за разной оценки положения представителями разных
культур (российской и различных европейских). В 1825 г. английская
гувернантка Клер Клермонт жаловалась своей сводной сестре Мэри
Шелли, как трудно выстроить доброжелательные отношения с русскими
родителями: «Если Вы не вмешиваетесь в жизнь воспитанницы ежеми-
нутно, запрещая ей наиболее невинные вещи; если Вы не распрямляете
ее плечи, не укрепляете шею по сто раз в час, Вас на весь город ославят
как самую небрежную и невыносимую гувернантку, и вот именно такой
считают меня!»30 Клермонт считала, что нужно развивать внутренний
мир девочки, а внешние формы — лишь обезьянничанье, и не нашла
поддержки в этом вопросе у матери своей ученицы, М. И. Посниковой.
Поскольку в вопросах воспитания Клер не желала руководствоваться
ничьими мнениями, кроме собственных, она была обречена оказываться
в ситуации непонимания и вечных споров: «Беседа Московских леди та-
кая же, как у жен двух владельцев магазинов в провинциальном городке:
первый вопрос, после обсуждения городских скандалов, это довольны ли
они своей гувернанткой? Они никогда не ответят утвердительно, и Вы
28 Лямина Е. Э., Самовер Н. В. «Бедный Жозеф»: жизнь и смерть Иосифа Виельгорского:
Опыт биографии человека 1830-хгодов. М., 1999. С. 73.
29 [Бегичев Д. Н.\ Семейство Холмских. Некоторые черты нравов и образа жизни,
семейной и одинокой, Русских дворян: В 6 ч. М., 1832. Ч. 2. С. 128-129.
30 Claire Clairmont to Mary Shelly. 29. 04. 1825 // The Clairmont correspondence... P. 215.
Вина и позор в понимании иностранных гувернеров и гувернанток...
67
услышите целый список обид, нанесенных несчастными гувернантка-
ми, так что можно подумать, что это рой саранчи, которая прибыла,
чтобы обосноваться, на некую несчастную территорию и изничтожила
последние остатки изобилия — гувернантки настолько капризны, на-
столько дерзки, они поедают и выпивают все, что только найдут в доме;
они загоняют лошадей до смерти, они разрушают всю мебель, и док-
торские счета на них самые дорогие, и у каждой гувернантки не мень-
ше тысячи любовников».31 Клер называла все эти домыслы «ужасной
клеветой на несчастных гувернанток»,32 но именно такие стереотипные
представления формировали отношение к наставницам.
Кроме того, иностранцы считали, что их нередко выставляли с по-
зорной стороны: задавали позорящие вопросы, высмеивали, грубо вы-
шучивали, что также представляло их в неверном свете. Та же Клер
Клермонт приводит в своих дневниках эпизод, случившийся с графиней
Толстой. Она подбирала наставника, и когда английский джентльмен
представился ей, то первый вопрос, с которым она обратилась к нему,
был: «Я надеюсь, сэр, Вы не пьете?» И в разговоре у Посниковых гра-
финя Толстая выражала большое негодование по поводу удивительной
наглости человека, потому что он отказался иметь дело с леди, кото-
рая могла задать такой вопрос.33 Для англичанки Клермонт, уверен-
ной в том, что нельзя оскорблять чувство собственного достоинства,
реакция воспитателя была естественной, а для графини Толстой, из-
начально подозревающей каждого потенциального гувернера в тайных
пороках, — нет.
История, демонстрирующая разницу британского и российского
менталитетов, отражена в 1807 г. в дневнике Марты Вильмот: «Одна
знатная дама, отличающаяся на редкость вкрадчивыми манерами, на-
няла недавно жену английского врача, которая из-за разлада в семье
рассталась с мужем, гувернанткой к детям. Они вместе отправились
в один провинциальный город, где муж дамы был губернатором. Не-
сколько дней все были очень любезны, но по прошествии некоторого
времени, когда миссис Т. распаковала свои сундуки и одолжила даме
чуть ли не половину своего гардероба, все маски были сорваны. С той
минуты все переменилось: теперь к ней относились столь же презри-
тельно и дерзко, сколь ранее доброжелательно и с уважением. Не стану
входить во все подробности ее ужасного существования: комната была
сырая, в ней постоянно толклись слуги или ябедники, ей не позволя-
ли гулять, что необходимо для ее здоровья, кормили плохо и т.д. Ко-
роче, все это вынудило миссис Т. вскоре сказать даме, что более она не
31 Ibid. Р. 216-217.
32 Ibid. Р. 217.
зз The Journals of Claire Clairmont 1814-1827 / Ed. by Marion Kingston Stocking.
Cambridge, 1968. P. 312.
68
Ольга Солодянкина
может оставаться в их доме. Над ней посмеялись и сказали, что уехать
ей будет довольно трудно, так как без разрешения губернатора никто не
может покинуть город, а разрешение это она едва ли когда-нибудь полу-
чит. Между тем здоровье миссис Т. так расстроилось, что у нее открылся
туберкулез и она начала кашлять кровью, но ей невозможно было ни по-
лучить, ни отправить письма, то есть она стала самой настоящей плен-
ницей. Однажды миссис Т. улучила благоприятный момент, вылезла
из окна и с невероятным трудом добралась до соседнего города, где, по
счастью, у нее был друг, к которому беглянка и направилась. Не успела
она толком рассказать ему свою историю, как появилась губернаторская
коляска с тем, чтобы, хочет она того или нет, увезти ее назад. Миссис Т.
воспротивилась, но ее друг, англичанин, хорошо зная, что такое вла-
сти, посоветовал ей подчиниться, пообещав послать письмо, которое
она привезла, в Москву и добиться ее освобождения. Через несколько
дней по ее письму из Москвы приехал человек, имевший определенное
распоряжение высших сановников Петербурга. Губернатор и его жена
после нескольких стычек и попыток запугать миссис Т., чтобы та все
держала в тайне, переменили тон, и жена губернатора выразила надежду,
что они расстаются друзьями. Не обошлось без сцен, но все же, наконец,
было получено разрешение уехать».34 Здесь интересны сразу несколько
аспектов: во-первых, англичанка считает себя свободной и объявляет,
что больше не останется в неприятном ей доме, а русские отказывают
гувернантке в свободе перемещений, уравнивая ее в этом отношении
с другими слугами; во-вторых, англичане, недавно живущие в России,
как сама миссис Т., пытаются отстаивать свое достоинство и свои пра-
ва, а давно живущие в России иностранцы (как англичанин, друг мис-
сис Т. из соседнего города) знают, что местным властям надо подчинять-
ся и воздействовать на них можно только путем давления вышестоящих
инстанций (отправить письмо в Москву, пожаловаться властям в Петер-
бурге); в-третьих, характерна финальная реакция: иностранку пытались
запугать и заставить молчать, а в итоге пришли к варианту, что «рас-
стаются друзьями» (эта формула позволяла семье губернатора избежать
излишней огласки, а значит, позора); в-четвертых, показательно, как
записала эту историю британка Вильмот. Даже если она была неточна
в деталях, ее интерпретация инцидента в русле британской системы
представлений позволяет увидеть разницу между британскими и рос-
сийскими ценностями и поведенческими стратегиями и практиками.
Какого рода проступки совершали иностранные наставники и ка-
кова была реакция русских родителей/опекунов, их отношение к воз-
никающим проблемам и осложнениям?
34 Записки княгини Дашковой. Письма сестер Вильмот из России / Под общ. ред.
С. С. Дмитриева. М., 1991. С. 413-414.
Вина и позор в понимании иностранных гувернеров и гувернанток...	69
Начнем с проступков сексуального характера. В семье князя
С. Ф. Голицына и его жены, княгини В. В. Голицыной, урожденной
Энгельгардт, племянницы Г. А. Потемкина, гувернером служил фран-
цузский полковник шевалье Ролен де Бельвиль (как выяснилось, с гомо-
сексуальными наклонностями). Судя по намекам Ф. Ф. Вигеля, гувернер
совратил одного из своих воспитанников, юного князя Павла Голицына,
а затем совместными усилиями они «обработали» отправленного в име-
ние Голицыных Казацкое на воспитание малолетнего Вигеля.35 Узнав
правду, родители побоялись уволить гувернера открыто, считая это неде-
ликатным. Какое-то странное чувство щепетильности к эмигранту, шева-
лье, представителю цивилизованной нации удерживало князей Голицы-
ных. Как писал Вигель, «но как невозможно было наконец не подметить
безнравственности г. Ролена, так как совестились ему прямо отказать
и затруднялись в приискании ему преемника, то и решились отправить
мальчиков в Петербург»,36 в пансион аббата Николя, чтобы проблема
решилась сама собой: нет мальчиков, нет места и для их наставника.
Видимо, в гомосексуализме гувернера виделось нечто извинитель-
ное, а вот попытки совращения воспитанников гувернантками пресе-
кались решительно. Князь И. М. Долгоруков описал такую историю,
связанную с гувернанткой его дочерей madame Guerber и его сыном
и пасынком. Эта «француженка, лет сорока <...> сперва влюбила в себя
старшего моего пасынка, потом сына, Александра. Молодые люди на-
чали ссориться, ревновать друг к другу; мы заметили их расстройку,
и я стал приглядывать поближе и, перехватив записки мадамы, увидел
из них ясно, что она слюбилась с моим сыном. Не было еще году, как
она жила у нас в доме. Я тотчас ее отпустил и нигде после того с ней
не встречался. Скоро открылись ее затеи, и она не успела быть вредна
моим дочерям <...> Но сколько раздоров и несогласий мы могли воз-
родить в нашем семействе от интриг и коварств нечестивой женщины!
Как часто бедные родители в России могут попадать в ошибки такого
рода и горькими слезами оплакивать поздние их последствия!»37 Одна-
ко гувернантка могла быть и не виновата в «истории» с братьями вос-
питанниц, но при этом все равно оказаться уволенной. Н. А. Тучкова-
Огарева вспоминала историю, относящуюся ко временам молодости ее
отца, то, как вел себя его приятель И. Н. Горскин. Он считал, что его
родители тратят слишком много денег на гувернанток сестер, и решил
бороться за экономию семейных средств оригинальным образом. Как
только появлялась новая наставница сестер, он начинал вздыхать, хо-
дить кругами и т. п., прикидываясь безнадежно влюбленным. Родители
35 Вигель Ф. Ф. Записки. М., 2000. С. 42.
36 Там же. С. 50.
37 Долгоруков И. М. Капище моего сердца, или Словарь всех тех лиц, с коими я был
в разных отношениях в течение моей жизни. Ковров, 1997. С. 134.
70
Ольга Солодянкина
приходили в ужас: «...“как бы он не женился на мамзели, и обесчестит
наш дом, пожалуй; это нельзя так оставить, надо гувернантке отказать”.
И гувернантка, ни в чем не повинная, получала отказ. <...> Сестры оста-
вались месяцы без наставницы, пока родители отыскивали такую, ко-
торая подходила бы ко всем требованиям»,38 и все повторялось снова.
Брак дворянина с гувернанткой воспринимался как позор, и в этом по-
зоре винили соблазнительницу-гувернантку. Известный собиратель но-
востей Я. И. Булгаков писал своему сыну Александру 25 февраля 1807 г.
о знакомом итальянце Бианки: тот женился на сорокалетней Маскле,
вдове Ребюфет, служившей раньше гувернанткой в Петербурге, затем
переехавшей в Москву к Щепотеву, потом к Давыдовой. Она принесла
мужу 20 тысяч рублей приданого, однако брак с гувернанткой, несмо-
тря на приданое, был мезальянсом, и старый дипломат Я. И. Булгаков
предупреждал своего сына: «Я обнимаю тебя сердечно и надеюсь, что
ты не женишься a la Bianchi».39 Даже деньги не повышали статус гувер-
нантки в глазах света.
Если дело оборачивалось любовной связью со взрослым мужчиной,
отцом семейства или другим родственником, в этом также, по мнению
окружающих, была вина гувернантки. Вопрос о возможном сексуаль-
ном принуждении юной девушки со стороны более опытного, старшего
по возрасту и обладавшего более высоким статусом мужчины не рас-
сматривался всерьез, напротив, это она была соблазнительницей, ви-
новницей адюльтера.
Историй о любовных авантюрах, связанных с гувернантками, со-
хранилось немало. О неблагонадежном поведении французской гу-
вернантки писал М. А. Дмитриев40; о бегстве Александра Андреевича
Боратынского с гувернанткой сестер рассказывалось в семейном пре-
дании Боратынских.41 Пикантные истории воспроизводил в своих ме-
муарах Ф. Ф. Вигель. Так, красавица-француженка Дюбуа, гувернантка
дочери князя П. И. Одоевского в Москве в 1798 г., была второй любов-
ницей отца своей воспитанницы.42 Обстановка, царившая в доме Одо-
евских, дала основание Вигелю для обобщения: «Видно, в это время
французские гувернантки занимали везде более одной должности».43
38 Тучкова-Огарева Н. А. Воспоминания / Вступ. статья, ред. и примеч. С. А. Пере-
селенкова. Л., 1929. С. 25.
39 Письма Якова Ивановича Булгакова из Москвы в Неаполь старшему сыну его
Александру Яковлевичу // Русский архив. 1898. Кн. 2. № 7. С. 367.
40 Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни / Подг. текста и примеч.
К. Г. Боленко, Е. Э. Ляминой, Т. Ф. Нешумовой; вступ. ст. К. Г. Боленко, Е. Э. Ляминой.
М., 1998. С. 40.
41 Е. А. Боратынский. Материалы к его биографии. Из Татевского архива Рачинских /
Введ. и примеч. Ю. Верховского. Пг., 1916. С. 136.
42 Вигель Ф. Ф. Записки... С. 23.
43 Там же. С. 22-23.
Вина и позор в понимании иностранных гувернеров и гувернанток...	71
Еще одна подобная история связана с домом графини Д. П. Салтыко-
вой, где француженка-гувернантка madame Laurent, пользуясь полным
доверием матери семейства и воспитывая уже почти взрослых графинь
Салтыковых, одновременно была любовницей графа И. П. Салтыкова,
мужчины уже весьма преклонного возраста.44 Примерно в то же время
аналогичная ситуация сложилась в доме графа Н. А. Толстого,45 правда,
главные действующие лица были значительно моложе.
П. Г. Шугаев, пензенский помещик, рассказывал историю из дет-
ства М. Ю. Лермонтова: мать поэта, Мария Михайловна, родив сына,
заболела женской болезнью, и ее муж Юрий Петрович, охладев к ней,
«завел интимные отношения с бонной своего сына, молоденькой нем-
кой, Сесильей Федоровной, и с дворовыми. <...> Был случай, что Марья
Михайловна застала Юрия Петровича в объятиях с Сесилией, что воз-
будило в Марии Михайловне страшную, но скрытую ревность, а тещу
привело в негодование».46 Показательна эта сюжетная линия — интим-
ная связь главы семейства с молоденькой бонной.
Сводничество также могло быть поставлено в вину гувернантке.
Один из первых случаев подобного рода — высылка из России мадам
Адеркас, наставницы Анны Леопольдовны. Мадам Адеркас, уроженка
Пруссии, была вдовой французского генерала, уже немолода, но хоро-
ша собой. Она обладала природным умом и значительно обогатила свои
познания чтением, умела вести беседу практически с любым человеком,
производя на него благоприятнейшее впечатление и извлекая полезную
информацию из таких бесед.47 Леди Рондо, вдумчивая наблюдательни-
ца, отмечала положительные качества наставницы Анны Леопольдовны:
это «во всех отношениях такая замечательная женщина, какую, я по-
лагаю, только можно было сыскать».48 Однако для императрицы Анны
Иоанновны было важнее не то, чтобы ее племянница переняла у гувер-
нантки эти прекрасные качества, а скорое замужество той и рождение
наследника. Вот здесь деятельность мадам Адеркас оказалась неподхо-
дящей, ведь гувернантка поддерживала контакты воспитанницы с сак-
сонским посланником Линаром. Поскольку немалые усилия были при-
ложены для того, чтобы устроить ее брак с принцем Антоном Ульрихом
44 Бигель Ф. Ф. Записки: В 2 кн. М., 2003. Кн. I. С. 94.
45 Головина В. Н. Мемуары // История жизни благородной женщины / Сост., вступ. ст.
и примеч. В. М. Боковой. М., 1996. С. 222.
46 Шугаев П. К. Из колыбели замечательных людей // М. Ю. Лермонтов в воспоми-
наниях современников / Сост., подгот. текста и коммент. М. Гиллельсона, О. Миллер.
М„ 1989. С. 61.
47 Русские женщины Нового времени. Биографические очерки из русской истории:
В 3 т. / Сост. Д. Мордовцев. СПб., 1874. Т. 1. С. 345.
48 Рондо. Письма дамы, прожившей несколько лет в России, к ее приятельнице в Анг-
лию / Пер. с англ. // Безвременье и временщики: Воспоминания об «эпохе дворцовых
переворотов»(1720-е—1760-егоды)/Сост., вступ.ст., коммент. Е.Анисимова. Л., 1991. С.211.
72
Ольга Солодянкина
Брауншвейгским, эту историю нельзя было разглашать. Линара отозва-
ли в Саксонию, а Адеркас выслали из России через Кронштадт с при-
казанием никогда более не возвращаться.49
С точки зрения предосудительности, виновности, закономерно,
что такого рода браки, когда гувернер женился на представительнице
«света», граф Ф. В. Ростопчин именовал «престрашной революцией».
Именно такая «престрашная революция» произошла в его доме в 1805 г.
Гувернер юного Сережи Ростопчина, вдовец d’Alonville, «из подтишка
и так, что никто сего не приметил, влюбился или, лучше сказать, ре-
шился жениться на гр. Миниховой. Эта старая, сухая, преглупая и с 800
руб. дохода девка с ума (если можно) почти сошла и поехала в Петер-
бург, не сказав никому о своем намерении слова. <...> Что всего мудре-
ней, что Француз, имея одиннадцати лет милую дочь от первой жены
и быв умный человек, с большими знаниями наук и людей, влюблен
сам в эту дуру, говоря, что он боится в старости быть один, что ум для
жены не нужен. Ты легко представишь, каково нам было оставаться
опять в затруднении иметь достойного человека и терять нужное время
в воспитании сына. Наконец, чтоб это все кончить, я решился иметь
счастливую чету в доме, и теперь уж будет дело Минихши испросить
позволение у отца».50
Еще более выгодный брак заключил гувернер Opperman, женив-
шийся на матери своих воспитанников. Известный сплетник А. Я. Бул-
гаков, московский почт-директор, так сообщал об этой истории своему
брату Константину, петербургскому почт-директору: «Происшествие,
о коем много говорят, это свадьба странная: Дарья Николаевна Лопу-
хина обвенчалась <...> не с Лодером, а с гувернером детей своих. Не-
кто Opperman весьма ловкий, говорят, интриган; уверяют, что он на это
не иначе согласился, как получа прежде 200 тыс. наличными деньгами.
Все бесятся на этом свете».51 «Ловкий интриган», «все бесятся на этом
свете» — негативная оценка в этих репликах налицо; вина гувернера,
осознававшего свой низкий статус и все же сделавшего все, чтобы до-
биться брака с представительницей более высокого социального круга,
очевидна для современников.
Виной могло считаться и пристрастие гувернера/гувернантки к ал-
коголю. А. Дунин писал о двух гувернерах, служивших в 1815—1820 гг.
49 Миних Бурхард Христофор. Очерк, дающий представление об образе правления
Российской империи / Пер. с. франц. // Безвременье и временщики... С. 65; Берк Карл
Рейнхольд. Путевые заметки о России // Беспятых Ю. Н. Петербург Анны Иоанновны
в иностранных описаниях. Введение. Тексты. Комментарии. СПб., 1997. С. 241.
50 Письмо графа Ф. В. Ростопчина к князю П. Д. Цицианову от 1 февр. 1805 г. //
Бартенев П. И. Девятнадцатый век: В 2 кн. М., 1872. Кн. 2. С. 83.
51 Письмо А. Я. Булгакова к брату К. Я. Булгакову от 23 сент. 1820 г. // Русский
архив. 1900. Кн. 3, № 12. С. 559.
Вина и позор в понимании иностранных гувернеров и гувернанток...	73
в семьях мелкопоместных дворян в Калужской губернии, об их похож-
дениях рассказывали целые легенды, столь «образцовыми» для гуверне-
ров пороками они обладали: 60-летний немец Карл Богданыч страдал
запоями, а 35-летний француз Винтер был ловеласом.52 У Протасье-
вых один из немецких гувернеров, отставной военный, «любил пунш,
а еще более пиво», не бракуя и водку.53 Этим пороком отличались 1а
Bourdonne, гувернер князя И. М. Долгорукого,54 гувернер Н. И. Греча
m-r de Morencourt, «тяжелый, ленивый, любитель чарочки и порядоч-
ный невежда»,55 горбатенькая старушка-француженка m-me du Faye,
гувернантка Софьи Капнист, закусывавшая водку печеным луком.56
Исход был предсказуем — увольнение.
Вина гувернантки могла заключаться и в том, что она носила слиш-
ком модные, подчеркивающие формы платья. Полька Луиза Адамовна
Ставска состояла при детях в семье Ростопчиных и была, по воспоми-
наниям ее воспитанницы Л. Ростопчиной, «недурна собой, весела и лю-
била принаряжаться, как все польки». После того как в 1847 г. семья
поселилась в московском доме графини Е. П. Ростопчиной, та «дела-
ла кисло-сладкие замечания своему сыну о “легкомысленном” наряде
нашей гувернантки. Но так как у последней был прекрасный харак-
тер, и она подчинялась отцу, то он осмелился возражать бабушке, что
дети очень привязаны к Луизе; что хотя она и любит наряды, но де-
вушка добрая и благочестивая, и что нет причины ей отказывать из-за
пустяков».57 Но весной «бедная Луиза провинилась окончательно: она
осмелилась надеть розовое платье с полосками и длинной талией, как
у осы! Эта парижская новость представилась бабушке опасной, как по-
кушение на целомудрие и опасный пример для девочек. Она призвала
своего сына, приказывая ему немедленно рассчитать эту опасную осо-
бу. <...> Мы, дети, восхищались милой Луизочкой, не подозревая, что
розовое платье скрывало погибшую душу! <...> Он [отец. — О. С.] рас-
считал бедную Луизу, которая столько лет пробыла в доме, где она ра-
нее занимала должность компаньонки. Мы к ней привязались и горько
плакали при ее отъезде. <...> Добродетель восторжествовала, темные
платья более не осквернялись прикосновением новой моды».58
52 Дунин А. Гувернеры в старину в помещичьих семьях (Очерк) // Исторический
вестник. 1909. Т. 117. С. 187.
53 Протасьев. Страницы из старого дневника // Исторический вестник. 1887. Т. 30,
№ 11. С. 409.
54 Долгоруков И. М. Капище... С. 96.
55 Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 2002. С. 113.
56 Капнист-Скалон С. В. Воспоминания // Записки русских женщин XVIII — первой
половины XIX века / Сост., вступ. ст. и коммент. Г. Н. Моисеева. М., 1990. С. 295.
57 Ростопчина Л. Семейная хроника (1812 г.) / Пер. с франц. М., 1912. С. 180.
58 Там же. С. 180-181.
74
Ольга Солодянкина
Склонность к физическим наказаниям воспитанника в XVIII в. не
ставилась в вину; увольняли только за садистские наклонности при при-
менении силы. Наставник А. Т. Болотова, немец Я. Я. Миллер был че-
ловеком «особливого характера, нрав имел строптивый и своенравный,
не мог терпеть никаких шуток, сердился и досадовал на всех за сие, а сие
и побуждало других еще более над ним смеяться».59 А. Т. Болотов писал
о нем так: «Со мною обходился он не так, как хорошему учителю долж-
но, но так, как от неуча и грубого воспитания человека ожидать мож-
но, и не редко принужден я был претерпевать от него лихо и проливать
слезы».60 Один эпизод был крайне неприятен для А. Т. Болотова: счи-
тая, что мальчик не сам решил арифметическую задачу, а подсмотрел от-
вет у учителя, «немец мой сделался сущим извергом. Он не только меня
изсек немилосердным образом хворостинами по всему телу, без всякого
разбора, но грыз почти меня зубами и терзал как лютый зверь без всякаго
человечества и милосердия. Он так разъярился, что пена стояла у него
во рту, и до тех пор меня мучил, покуда выбился сам уже из сил, и за-
пыхался так, что принужден был меня покинуть. Ни слезы, ни вопль, ни
умаливания, ни целования рук его и ног, ни повторяемый клятвы не мог-
ли смягчить сего чудовища. <...> насытившись сколько душе его было
угодно и не добившись от меня всем сечением своим ничего, ибо мне
в самом деле сказать было нечего, утолился он наконец сам от своей яро-
сти и смотрел на меня, хлипующаго и сидящаго в наижалостнейшем со-
стоянии. Слезы текли у меня из глаз ручьями, и горесть, которую я тогда
чувствовал, была неописанна».61 Опомнившись и опасаясь последствий
для себя (следы побоев могли увидеть родители мальчика), учитель стал
умолять ребенка молчать о случившемся. Однако порки продолжались
и после этого эпизода, и мемуарист размышлял впоследствии: «Как те-
перь подумаю, то кажется, что он существительное находил увеселе-
ние и утешение в том, чтоб меня терзать и мучить».62 Самое удивитель-
ное, что, узнав обо всех издевательствах над сыном, родители Болотова
только отругали учителя, но не уволили: менять его было не на кого.
Гувернер Протасьевых, отставной квартирмейстер прусской служ-
бы, «дозволял себе бить нас линейкой по рукам, щипать за уши, драть за
волосы, одним словом, был солдат и обращался по-солдатски».63 Про-
тасьев вспоминал: «...долго я терпел, жаловался отцу моему, но легче
не было. <...> В небытность отца дома этот немец, рассердясь на меня,
так больно ударил меня линейкой, что я выскочил из-за стола, вцепил-
ся ему в волосы, повалил и избил так, что он не мог ходить [гувернеру
59 Записки Андрея Тимофеевича Болотова. 1738-1794: В 3 т. СПб., 1871. Т. 1. С. 54.
60 Там же.
61 Там же. С. 35.
62 Там же. С. 38.
63 Протасъев. Страницы... С. 409.
Вина и позор в понимании иностранных гувернеров и гувернанток...	75
было больше 60 лет. — О. С.]. Когда отец мой возвратился, старушка
бабушка наша, рассказала ему это происшествие в таком виде, что нем-
ца на другой же день отправили в Москву».64
Учитель Г. Р. Державина, немец И. Розе был ссыльным (то есть его
вина была доказана законным порядком), «нравов развращенных, же-
сток, наказывал своих учеников самыми мучительными, но даже и небла-
гопристойными штрафами <...> был сам невежда»,65 но поскольку других
знатоков немецкого языка в Оренбуржье не было, то родители терпели
все его издевательства над своими детьми, не принимая никаких мер.
Гувернеров и гувернанток считали виновными в том, что они не-
правильно, или чрезмерно, или недостаточно влияли на внутренний
мир воспитанника, в том числе некорректно формировали самооценку
ребенка, выступая тем «зеркалом», глядясь в которое ребенок начинал
отличать себя от других. Эта оценка могла быть разной — от вдохнов-
ляюще высокой до невероятно заниженной — в зависимости от того,
что говорили ребенку его наставники. В «Руководстве для гувернеров
и гувернанток» Лесгилье родителям рекомендовали усвоить, что «коль
скоро вы приняли в дом гувернера или гувернантку, которые ежеминут-
но будут сообщаться с вашими детьми, вы не будете в силах отнять у них
того глубокого влияния, которое они будут иметь, невольно, на своих
юных питомцев».66 А влияние это поистине могло быть безграничным.
Сын графа А. К. Разумовского, Кирила Разумовский, умный и живой
мальчик, «в детстве всех удивлял своими способностями. К несчастию,
он попал в руки гувернера, который чрезмерно возбудил его уже и так
пылкое воображение. Пятнадцати лет он верил в духов, в привидения
и т. п.»,67 потом обнаружились первые признаки умопомешательства,
а во время заграничной поездки, заканчивающей образование, в Анг-
лии он спился. И это граф Алексей Разумовский, крупный вельможа,
будущий министр народного просвещения, сам в прошлом воспитан-
ник Шлецера, неправильно подобрал гувернера своему сыну и во мно-
гом предопределил столь печальную судьбу такого способного юноши.
Другой пример. Одиннадцатилетний Борис Шереметев, младший сын
в многодетной семье С. В. и В. П. Шереметевых, судя по сохранив-
шимся портретам, красивый мальчик, написал, видимо, по указанию
гувернера, сочинение о себе «Мое лицо», в котором были следующие
64 Там же.
Державин Г. Воспоминания // Русский быт по воспоминаниям современников.
XVIII век: В 2 ч. М., 1914. Ч. 1: От Петра до Екатерины П-й (1698-1761 гг.). С. 381.
66 Лесгилье А. Руководство для гувернеров и гувернанток. На русском, немецком
и французском языках. Необходимая настольная книга для каждого семейства
с прибавлением законов, относящихся к правам и пенсиям лиц, посвятивших себя
воспитанию и образованию детей в России. СПб., 1870. С. 3.
67 Васильчиков А. А. Семейство Разумовских: В 5 т. СПб., 1880. Т. 2. С. 121.
76
Ольга Солодянкина
слова: «Я зол, завистлив, лукав, груб, непослушен, хвастлив, горд, дер-
зок, ленив во всем, а больше в учении и не имею почтения к родителям
и старшим. Я больше всего виноват перед нашим наставником, кото-
рый нас учит добру. Но моя надежда вся на Бога, которого я буду про-
сить, чтобы я исправился. Вот все мои пороки. Борис Шереметев. Мо-
сква 1834 года 11 -го Апреля. Среда».68 Впоследствии он более четверти
века руководил странноприимным домом графа Шереметева в Москве,
оставив по себе добрую память, но в детском сочинении так и остался
«более всего виновным перед нашим наставником».
Декабрист И. А. Анненков однозначно заявил на следствии, что
«первые свободные мысли внушил мне мой наставник, ибо он всегда
выставлял свое правительство как единственное, не унижающее челове-
чество, а про все прочие говорил с презрением, наше же особенно было
предметом его шуток».69 Стоит отметить, что столь свободолюбивым
был уроженец Швейцарии Дюбуа и организация политической власти
в Швейцарии действительно имела существенные отличия. О том же на
допросах говорил и А. Н. Муравьев: «...уже в детстве внушал мне сво-
бодный образ мыслей мой тогда бывший дядька — швейцарец Бидо».70
В 1830-е гг. кн. А. А. Ширинский-Шихматов рассуждал, как может быть
опасна гувернантка, родившаяся в стране с республиканской формой
правления, например в Швейцарии: она «может легохонько вселить дух
неуместной свободы и необходимые меры самодержные заставит почи-
тать насилиями. Ибо родившаяся и воспитанная в такой стране обыкла
судить о хорошем и худом относительно до Государственного управле-
ния по своему масштабу, по весам ума, образованного в духе своей на-
ции. А потому удивительно ли, что и вес и мера ея нравственно, поли-
тически будут неодинаковы с нашими. Нельзя не жалеть, что сие мало
или вовсе не приемлется в рассуждение».71 То есть в случае доказанной
вины воспитанника, как это было на следствии по делу декабристов,
определенная ответственность за эту вину возлагалась на воспитателя.
Во времена повсеместного распространения религиозного миро-
ощущения имела значение религиозная принадлежность иностранных
наставников. В случае несовпадений конфессиональной принадлежно-
сти воспитателя и воспитанника (в России с ее православием это было
обычным явлением) возникали различные коллизии. Наиболее нетер-
пимыми к другим вероисповеданиям оказывались католики. Так, граф
Ф. В. Ростопчин подыскивал гувернера для сына Сергея. Аббат Millot,
68 Цит. по: Шереметев П. С. Борис Сергеевич Шереметев. 1822—1906. М., 1910. С. 11.
69 Восстание декабристов. Документы /Под ред. ак. М. В. Нечкиной. М., 1976. Т. XIV:
Дела Верховного уголовного суда и следственной комиссии. С. 366.
70 Там же. С. 395.
71 Ширинский-Шихматов А. А. Письма о воспитании благородной девицы и о обра-
щении ея в мире. М., 1901. С. 50.
Вина и позор в понимании иностранных гувернеров и гувернанток...	77
которого хотели взять в наставники, потребовал, чтобы Сережу разре-
шили воспитать в традициях католицизма. Возмущенный Ф. В. Ростоп-
чин отказался от услуг такого наставника и прокомментировал в письме
князю П. Д. Цицианову потрясающее самомнение французов, кото-
рые могут требовать даже перемены веры: «Не достойны ли мы этого
мнения глупым нашим упорством основывать хорошее воспитание на
выговоре Галльского языка?»72 А. А. Васильчиков заметил: «Нигде так
сильно не выказывалось и не выказывается до наших дней, порождае-
мое воспитанием полнейшее отречение от национальности, как в деле
отступничества [от своей веры. — О. С]. Англичанин или немец, совра-
щенный в папизм, все-таки остается англичанином или немцем. Не так
с русским. Как скоро он отрекается от веры отцев, о которой, сказано
будь мимоходом, он имеет самое смутное понятие, разом прерывает-
ся последняя нить, соединявшая его с родиною, и он вполне и всецело
делается французом. Примеров тому не мало у нас на глазах».73 Случаи
перехода в католицизм были нередки, особенно в семьях, где гуверне-
рами трудились аббаты.74
Когда в 1830—1850-е гг. государство устанавливало контроль за де-
ятельностью иностранных учителей, с наставников стали брать специ-
альную подписку на родном языке гувернантки/гувернера примерно та-
кого содержания: «В соответствии с Указом ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО
ВЕЛИЧЕСТВА от 16 декабря 1839 г., я, нижеподписавшаяся / ниже-
подписавшийся, если буду привлечена / привлечен к обучению детей
православного вероисповедания, обязуюсь не внушать им предписаний,
противоположных учениям Восточной Православной Церкви; в случае
нарушения этого Высшего предписания, я понесу наказание в соответ-
ствие со статьей 195 Уголовного Кодекса 1845 года».75 Эти тексты были
напечатаны на иностранных языках, и при получении свидетельства на
право обучения потенциальные наставники давали подписку.
Вполне вероятна была ситуация, когда у воспитателя отсутствовали
какие-либо религиозные взгляды или он оказывался сторонником ате-
изма. Вероятность иметь дело с такими наставниками-безбожниками
была особенно велика в конце XVIII в. Ф. Ф. Вигель писал, что гувер-
нер Голицыных де Бельвиль, у которого некоторое время воспитывал-
ся и он, «при слове религия <...> с улыбкой потуплял глаза, не позволяя
себе, однако же, ничего против нее говорить».76
72 Письмо графа Ф. В. Ростопчина к князю П. Д. Цицианову. 21 мая 1803 г. // Барте-
нев П. И. Девятнадцатый век: В 2 кн. М., 1872. Кн. 2. С. 13.
73 Васильчиков А. А. Семейство Разумовских... Т. 2. С. 17.
74 См. подробнее: Цимбаева Е. Н. Русский католицизм. Забытое прошлое российского
либерализма. М., 1999.
73 ЦГИАСПб. Ф. 139. Оп. 1.Д. 5445. Л. 31.
76 Вигель Ф. Ф. Записки. 2000. С. 42.
78
Ольга Солодянкина
Как видим, большая часть проступков заканчивалась увольнени-
ем и замалчиванием, и у гувернеров, даже невиновных, не было шанса
оправдаться. В юридическую плоскость ситуация переводилась край-
не редко, обычно если примешивалась политика: так, по подозрению
в шпионаже в 1812 г. из Москвы был выслан целый ряд гувернеров
и домашних учителей. Сорок французов, «выборная каналья из кана-
лий», как характеризовал их московский генерал-губернатор Ф. В. Ро-
стопчин в письме министру полиции А. Д. Балашову, были высланы из
Москвы на барже к Саратову. Четырнадцать из сорока были учителями:
Оже (Auger), Дюграво (Dugraveau), Етьен (Estienne), Файо (Fayot), Латур
(Latour), Леруа (Leroy), Массон (Masson), Морисо (Moriceau), Мортье
(Mortier), Палу (Palu), Рено (Renaud), Рей-Жоли (Rey-Joly), Сентагат
(Saint-Agathe), Сенвисан (Saint-Vicent).77 Баржа с ними отправилась
из Москвы 22 августа, двигалась крайне медленно, на ночь приставала
к берегу, и несколько вечеров подряд родные и близкие наезжали из
Москвы навещать высланных. По дороге русское население встречало
обвиненных в шпионаже французов вполне благосклонно (единствен-
ное исключение составили жители Коломны, проявившие неприязнь).
В Нижний Новгород баржа прибыла 17 октября 1812 г., а злоключения
этой группы высланных продолжались и позже.
Наставники могли совершить какие-то столь серьезные проступки,
что, как проштрафившиеся иностранцы, подлежали высылке за преде-
лы России без права повторного въезда. Так, 19 мая 1827 г. закончилась
гувернерская карьера двух французских подданных: «Франц Ксаверий
Александров и Аниоль Гаврил Банар Шарлемани, по Высочайшему Его
Императорского Величества повелению высланы из Волынской Губер-
нии за границу».78 Аналогично поступили 24 сентября 1827 г. с раце-
бургским уроженцем учителем Вильгельмом Адольфом Лейдингом.79 Но
на фоне многочисленных случаев внеправового урегулирования кон-
фликтных ситуаций еще заметнее уникальность этих историй.
Таким образом, мы видим, как со временем менялось понимание
вины и позора применительно к деятельности иностранных гуверне-
ров и гувернанток (менялось само отношение к иностранцам), и мо-
жем констатировать разницу в восприятии их со стороны русских и
европейцев.
Отметим, что гувернеры и гувернантки позволяли себе совершать
проступки сексуального характера (сводничество, разные варианты
совращений, в том числе приводящие к бракам, и как неправильные
воспринимались даже сами браки с гувернантками и гувернерами без
77 Москва в 1812 году. Сочинение А. Н. Попова по новооткрытым бумагам// Русский
архив. 1875. Кн. 3, № 10. С. 132-133.
’8 ЦГИАСПб.Ф. 253. Оп. 2.Д. З.Л. 21.
79 ЦГИА СПб. Ф. 253. Оп. 2. Д. 3. Л. 62.
Вина и позор в понимании иностранных гувернеров и гувернанток...	79
предварительного совращения), против веры (религиозные и богохуль-
ные), связанные с недостойным поведением (пьянством, невыполнени-
ем своих обязанностей, несоответствующим стилем одежды, жестоким
и неадекватным обращением с учениками), действия политического
характера, излагаемые в источниках столь туманно, что трудно сфор-
мулировать, в чем суть проступка.
По отношению к наставникам можно было использовать разные
варианты наказаний. Так, отсутствие положительной рекомендации
при увольнении затрудняло дальнейшее трудоустройство. Позорящим
наказанием выглядел отказ в выдаче ежегодного положительного сви-
детельства (по закону, гувернеры должны были ежегодно представлять
одобрительное свидетельство от своего работодателя, и после 1834 г.
Министерство народного просвещения следило за соблюдением это-
го правила, в случае отсутствия документов отзывая свидетельство на
право преподавания и тем самым лишая юридического статуса домаш-
него учителя/учительницы). Позорящими могли быть слухи об обстоя-
тельствах увольнения: конечно, это затрагивало и честь семьи, где ранее
трудились иностранные воспитатели, но проступок интерпретировали
с позиции изначальной виновности гувернантки/гувернера. При этом
более уязвимым было положение женщин-гувернанток, нежели муж-
чин-гувернеров. Система двойных норм и стандартов действовала и в
отношении к ним. В «Руководстве для гувернеров и гувернанток» отме-
чено: «...положение ваше, особенно дам, часто бывает слишком тяжко,
я говорю дам потому, что мужчина всегда сумеет отстоять свои права
более чем дама. Тогда, будучи одинокою и часто неопытною, вы, моло-
дая девица, попав, по несчастию, в суровую, несправедливую и гордую
семью, не только не умеющую оценить ваши достоинства, но, напротив,
старающуюся унизить вас, будете находиться в ужасном положении,
я вполне это понимаю и заранее грущу о вас».80 Самыми распространен-
ными были внеправовые формы урегулирования: высылка, увольнение,
договоренность без огласки, «расстанемся друзьями». Таким образом,
в силу российской специфики даже иностранцу (например, британцу),
привыкшему оперировать правовыми формулами и действовать в рам-
ках правового поля, приходилось существовать в другой системе отно-
шений, и эта форма межкультурной коммуникации оказывалась весьма
сложной для обеих сторон кросскультурного взаимодействия.
80 ЛесгилъеА. Руководство... С. 13.
Юлия Барлова
«Обращаться с ними по еуропскому обычаю»:
дискурс виновности и проблема
профессионального нищенства
в восприятиях и оценках бедности
в России в Новое время
Бедность как явление и социальная проблема может изучаться
историками в разных исследовательских ракурсах: с точки зрения ана-
лиза жизненных условий, быта, норм и ценностей бедных и бедней-
ших слоев в том или ином обществе или в определенную историческую
эпоху; с точки зрения эволюции социальной политики и сравнения
различных ее моделей; в контексте истории милосердия и благотво-
рительности и т.д. Так или иначе, все эти ракурсы приводят к необ-
ходимости рассмотреть проблему восприятия бедных и бедности, ведь
ответ на вопрос, как решать (и решать ли?) проблемы, связанные с бед-
ностью, во многом зависит от того, как мы воспринимаем или оцени-
ваем бедных как социальную категорию. Восприятие и нравственная
оценка бедных в обществе тесно связаны с уровнем социальной инте-
грации, с системой ценностей и, конечно, с приоритетами в области
социальной политики.
В Новое время во многих европейских странах развернулись острые
общественно-политические дебаты о природе бедности и положении
бедных. Центральное место в этих дебатах занимал вопрос вины, то есть
определение того, виновен ли бедняк в своей плачевной участи. Поло-
жительный ответ на этот вопрос подразумевал, что нуждающийся че-
ловек заслуживал не помощи от государства, общества или частных лиц,
а наказания. Классическим примером могут служить дискуссии, развер-
нувшиеся во второй половине XVIII — первой половине XIX столетия
в Англии; эта страна стала, по сути, пионером в обсуждении бедности
как социальной проблемы на общественно-политическом уровне. На
одном полюсе дебатов расположились те, кого позднее назвали маль-
тузианцами. В 1787 г. Дж. Тауншенд выдвинул идеи, впоследствии раз-
витые Т. Мальтусом: бедность является неизбежным феноменом, так
как население растет быстрее, чем средства для поддержания его суще-
ствования; бедные же позволяют себе бездумно размножаться, будучи
«Обращаться с ними по еуропскому обычаю»...	81
внутренне порочны, следовательно, они сами виноваты в своей бедно-
сти. Беднякам, считал Тауншенд, неведомы высокие ценности образо-
ванных классов: честь, гордость, амбиции, поэтому только голод может
заставить их работать.1 Позднее эта логика получила развитие усилиями
сначала Д. Риккардо, азатем И. Бентама; последний предложил Паноп-
тикон (1818) — заведение для содержания бедных с плохими условия-
ми, суровой дисциплиной и скудной диетой, ибо «только болезненная
помощь нуждающимся может обратить последних к самопомощи и от-
вернуть их от антисоциального паразитизма».2
Итак, мальтузианцы видели две основные причины распростране-
ния нищеты в обществе: во-первых, сами бедные, появившиеся вслед-
ствие их неразумного и неконтролируемого воспроизводства, и, во-
вторых, государственная политика помощи нуждающимся, которая
лишь усугубляет проблему, так как негативно влияет на мораль бед-
няка, и без того испорченную, загоняя его в ловушку зависимости от
сторонней щедрости. Общий вывод заключался в том, что если бедные
люди сами виноваты в своем положении, только репрессивные меры
(или, в крайнем случае, ориентация на самопомощь) могут уменьшить
их страдания.3
Несмотря на то что в другом лагере выступили авторы многочис-
ленных сочинений, рассматривавших проблему с общечеловеческих, гу-
манистических позиций (У. Годвин, У. Хэззлитт, Ч. Холл и др.), дебаты
закончились принятием печально известного нового закона о бедных
1834 г., основывавшегося на упразднении налогов и дотаций в пользу
нуждающихся и почти полной замене открытой социальной помощи
системой закрытой помощи, то есть заключением бедняка в напоми-
навший тюрьму работный дом.
Исход этих дебатов был предопределен. С одной стороны, идея
личной ответственности человека за свое материальное положение гар-
монично сочеталась с ценностной системой протестантизма, которая
трактовала богатство и преуспевание в делах как свидетельство бого-
избранности. С другой стороны, уже в XVII столетии во всей Европе
утверждался новый тип социальной чувствительности, сделавший ак-
туальной саму постановку вопроса о бедных, причем с акцентом на их
виновности. Впервые он был представлен как общеевропейский фено-
мен в работах Мишеля Фуко; знаменитый мыслитель интерпретировал
его как намеренную политику «интернализации» (изоляции) бедных от
1 Townsend J. Dissertation on the Poor Law by a Well-Wisher of Mankind. Berkeley; Los
Angeles; London, 1971. P. 38.
2 Jones K. The making of Social Policy in Britain; 1830—1990. London, 1991. P. 8—9, 11.
3 Подробнее см.: Барлова Ю. Е. Бедность, нужда и пауперизм в трудах английских
политиков и мыслителей конца XVIII — I половины XIX века // Вопросы отечественной
и всеобщей истории. Ярославль, 2008.
82
Юлия Барлова
остального «добропорядочного» сообщества как части пестрой толпы
преступников, маргиналов, безумцев и нарушителей порядка.4 В связи
с этим вызывает интерес практически не исследованный вопрос о сте-
пени и динамике проникновения данного общеевропейского дискур-
са в Россию с ее православной системой ценностей, где общее отно-
шение к бедным традиционно ассоциируется со знаменитой фразой
из одноименной пьесы А. Н. Островского: «Что он беден-то! Эх, кабы
я беден был, я бы человек был. Бедность — не порок [здесь и далее кур-
сив наш. — Ю. Б.]».5
Выражение «Бедность — не порок» стало в каком-то смысле сте-
реотипным, когда речь идет о характеристике пресловутого русского
характера. Множество примеров безусловной симпатии к беднякам на
фоне антипатии к богатым обнаруживается в народных пословицах:
«И церковь не строй, а сиротство прикрой, да нищету пристрой», «Кто
живет в добре, тот ходит в серебре», «Богатый ума купит, а убогий свой
бы продал, да не берут», «Не мудрен мужик, да киса ядрена», «Богатый
врет — никто его не уймет» и т.п. Более того, в русской литературе
и живописи симпатия к бедности и бедным часто использовалась как
один из инструментов конструирования национальной идентичности.
Даже в «Письмах русского путешественника» Н. И. Карамзина, аполо-
гета западного политического устройства, эта фраза обыгрывалась при
демонстрации контраста в восприятии бедных русскими и англичанами:
«В стране, где всякого роду трудолюбие по достоинству награждается,
хороший человек не может быть в нищете, из чего вышло у них прави-
ло: “Кто у нас беден, тот не достоин лучшей доли”, — правило ужас-
ное! Здесь бедность делается пороком! <...> Ах! Если хотите еще более
угнести того, кто и так угнетен нищетою, пошлите его в Англию: здесь
<...> узнает он муки Тантала!..».6 Показательно, что известный на Запа-
де специалист по истории русской благотворительности А. Линденмейр
так и назвала свою монографию — «Бедность — не порок: благотвори-
тельность, общество и государство в имперской России».7
В то же время, начиная со второй половины XVII в., отношение
к бедности, описанное Фуко, начинает проявляться, например, в рито-
рике постановлений русских царей о призрении бедных. Заметить эту
перемену можно при сравнении с более ранними царскими указами,
в которых подобная риторика отсутствовала. Так, в послании Стоглаво-
му Собору Иван IV Грозный возмущался: «...нищие и клосные, и гнилые,
4 См.: Фуко М. Безумие и неразумие. История безумия в классическую эпоху. СПб.,
1997.
5 Островский А. Н. Поли. собр. соч.: В 16 т. М., 1949—1953. Т. 1. С. 250.
6 Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. М., 1988. С. 498-499.
7 LindenmeyrA. Poverty is not a vice: Charity, Society and State in Imperial Russia. Princeton,
1996.
«Обращаться с ними по еуропскому обычаю»...
83
и пристаревшие, в убожестве, глад, мраз и всякую скорбь терпят, не
имеют где главы преклонити, по миру скитаются, везде их гнушаются,
от глада и мраза в недозоре умирают <...> никем не брегомы. На ком
тот грех взыщется? И в тех что помыслити?»8 Совершенно очевидно,
что царь не считал бедных виновными, и меры по призрению бедных,
содержавшиеся в «Стоглаве» 1551 г., не предполагали наказаний; на-
против, «милостыни боголюбцев» поощрялись, а в богадельнях прика-
зывалось «смотрети, чтоб им насильства не было и обиды от стряпчих».9
Указом царя Федора Алексеевича Романова от 1682 г. было напря-
мую предписано устроить призрение бедных «по еуропскому обычаю», то
есть разделить нуждающихся на заслуживающих и не заслуживающих
помощи. Первым предполагалось помогать, а вторых — «гулящих бро-
дяг», которые «всем здоровы и работать могут», — изолировать (впро-
чем, обеим целям должны были служить устроенные «по еуропскому
обычаю» «шпитальни»). В 1691 г. указом Ивана и Петра Алексеевичей
предусматривалось «забирание» нищих, «высылка» их «в прежние места
жительства»; в случае вторичной поимки за сбором милостыни их сле-
довало «имать, бить кнутом и высылать в дальние сибирские города».10 11
Кульминацией этой риторики можно считать постановления Петра I,
который ввел в оборот выражение «ленивые прошаки»п (калька с анг-
лийского «idle beggars») и запретил, в частности, подавать милостыню
просящему под угрозой штрафа в 5 рублей за каждую подачу.
В XVHI в. новая парадигма восприятия бедняка, хотя и в сочетании
с православными ценностями и патерналистскими идеями, присутство-
вала уже не только в государственных установлениях, но и в оппози-
ционной мысли. Примером может служить «Книга о скудости и бо-
гатстве», написанная в 1724 г. Иваном Посошковым, крестьянином
по происхождению, впоследствии владельцем винокуренных заводов
и, как его часто называют, «первым русским экономистом, опередив-
шим Адама Смита».12 На рукопись этой «вольнодумной» книги был на-
ложен арест, а самого Посошкова заточили «по криминальной вине»
в Петропавловскую крепость. Несмотря на критику в адрес Петра, от-
ношение к проблеме «скудости», то есть бедности, у автора неодно-
значное. С одной стороны, Посошков пишет, что указ Петра о нищих
«учинен не весьма здраво», так как «Бог положил закон, что давать ми-
лостыню, а судьи за это штрафуют». В духе патернализма он советует
8 Стоглав. Собор, бывший в Москве при великом государе царе и великом князе
Иване Васильевиче в лето 7059. СПб., 1997. С. 195—197.
9 Там же. С. 198-199.
10 Хурс государственного благоустройства. Киев, 1890. Ч. I. С. 105-111.
11 Полное собрание законов Российской Империи: В 45 т. СПб., 1830. Т. 6. № 3718.
12 См., например: Зайцева Л. Иван Посошков против Адама Смита: [Электронный
ресурс]. Режим доступа: http://www.rusk.ru/st.php?idar==l 107.
84
Юлия Барлова
помещикам «кормить своих крестьян», не пускать их по миру и способ-
ствовать росту крестьянского богатства. С другой стороны (несмотря на
то что экономисты приписывают Посошкову «отсутствие знакомства
хотя бы с начатками западноевропейской экономической науки»13),
большая часть его сочинения написана вполне в русле западной ри-
торики: «нищих, по улицам скитающихся, молодых и средовеких», он
призывал «хватать <...> иматъ» и, набрав «тех гуляков» «тысячь десяток,
другой и, построя домы мастерские, науча тех гуляков тунеядцев», «моч-
но ими много дел управитъ», вследствие чего «нищие, бродяги и туне-
ядцы, все изведутьца, и вместо уличнаго скитания все будут промыш-
ленники <...> и обогатятся». Крестьянское житие, по мнению автора,
«скудостно ни от чего иного, токмо от своея их лености», поэтому кре-
стьян следует «жестоко наказывать» за лень, ибо «понеже кой крестья-
нин изгуляется, в том уже пути не будет, но токмо уклонится в разбой
и во иныя воровства» 14
В течение XVIII—XIX столетий в России, во многом переустроен-
ной на западный манер, новое восприятие бедности формировалось
в сочетании со становлением характерного филантропического дискур-
са, с акцентом на демонстративной составляющей помощи нуждающим-
ся. Последняя подразумевала «снисходительную благотворительность
благополучных к униженным и сирым»,15 используемую филантро-
пами как средство конструирования собственной идентичности.
Устроенные в губерниях приказы общественного призрения, вос-
питательные дома для беспризорных детей в столицах, новые богадель-
ни, работные дома принимали бедняков в пестрой толпе с остальными
маргиналами: бродягами, преступниками (включая престарелых или
увечных каторжников, не способных отправиться в Сибирь), умали-
шенными, священниками, исключенными за пороки из духовного ве-
домства, и пр.
Широкое общественное обсуждение и, главное, публичная по-
становка вопроса о природе бедности и натуре нуждающегося бедня-
ка начинаются в России лишь со второй половины XIX в. Это можно
объяснить совершенно справедливо констатируемым в исторической
литературе «обострением проблем нищеты и широким распростране-
нием нищенства» в связи с индустриализацией и отменой крепостно-
го права. Однако когда мы признаем, что политики и мыслители того
времени заинтересовались проблемой бедности «вследствие ее обо-
стрения», мы рассматриваем ее не с точки зрения бедных, которым
13 Зайцева Л. Иван Посошков против Адама Смита.
14 Посошков И. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М., 1951. С. 166—
168, 179.
15 Храпоничева Е. В. Дома трудолюбия //Московский журнал. 1999. №9. [Электронный
ресурс]. Режим доступа: http://www.mj.rU/99/9/index.htm.
«Обращаться с ними по еуропскому обычаю»...
85
редко позволялось «говорить самим за себя», а «от лица» более обеспе-
ченных социальных слоев, которых эта проблема начала беспокоить.
Скорее всего, после отмены крепостного права «условная ответствен-
ность» за нищету в русских деревнях была возложена на помещиков,
прежде обязанных следить за своими крестьянами в патерналистском
духе, на местные власти и государство, которое, соответственно, на-
чало поощрять законодательные инициативы относительно реформи-
рования системы общественного призрения, издания исторических
обзоров, научных трудов, публицистических очерков о проблеме ни-
щеты и бедности. В конце столетия была даже учреждена специальная
премия императрицы Александры Федоровны за лучшее сочинение по
вопросам призрения бедных. Особое внимание уделялось исследова-
нию зарубежного опыта в этой сфере и переводам трудов иностранных
авторов на русский язык.
Неудивительно, что во второй половине XIX в. было опубликовано
довольно значительное количество политических, научных (историче-
ских и юридических), публицистических текстов, к которым относятся:
•	отчеты государственных чиновников и должностных лиц по про-
блемам нищеты и нищенства;
•	научные исследования и очерки по истории милосердия, благотво-
рительности и общественного призрения в России и за рубежом;
•	публицистика, очерки в журналах и газетах, большую долю кото-
рых составляли публицистические записки путешественников —
нарративы, авторы которых путешествовали по русским городам
и селениям, беседуя с бедными крестьянами, пьяницами, нищими,
бродягами и описывая проблему бедности как бы «изнутри».
Несмотря на разницу в стилях, задачах и проблематике, все эти
тексты объединяет прямая или косвенная постановка ряда важных во-
просов, а именно: каковы причины обеднения или обнищания челове-
ка, как влияет нужда на моральные качества нуждающегося (бедняка),
должен ли (имеет ли право) оказавшийся в нужде человек просить о по-
мощи, и если да, то каковы должны быть природа и объем последней.
Ответы на эти вопросы, совершенно очевидно, помогали определять
приоритеты в деле призрения бедных.
В зависимости от восприятия и эмоционального отношения к бед-
ности в том виде, в каком она понималась в XIX в., тексты, посвящен-
ные проблеме бедности, могут быть разделены на две группы. В пер-
вую, более многочисленную, включены те работы, которые отвечают
на сформулированные выше вопросы, используя логику и аргументы,
близкие к мальтузианскому дискурсу, в рамках которого оказавшийся за
условной чертой бедности человек рассматривался как потенциальная
угроза обществу, преступник, маргинал. Этот дискурс обнаруживается
благодаря присутствию ряда идей, которые могут показаться нетипич-
ными для русского восприятия бедности.
86
Юлия Барлова
Первая из них заключается в признании необходимости отделять
овец от «козлищ», то есть заслуживающих помощи честных бедняков и не
заслуживающих ее паразитов. Таким образом, предлагаемая классифи-
кация бедных построена на основе не экономического, а, скорее, этиче-
ского критерия — посредством подразделения на добродетельных и по-
рочных. Так, воронежский вице-губернатор Б. Г. Карнович начинает
свое сочинение «Историческая записка о нищенстве» (1889) следующи-
ми словами: «При осуществлении ваших сердечных стремлений — ока-
зывать помощь ближнему, — вы встречаетесь с двумя разрядами нищих:
с несчастными <...> которые <...> вынуждены молить о помощи <...>
и совершенно здоровыми <...> тунеядцами нищими». Карнович призы-
вает людей быть разборчивыми — «помогать нищим первого разряда»
и «отталкивать от себя тех притворяющихся, совершенно здоровых ни-
щих, которые, выманив у вас подаяние, немедленно пропивают его».16
Обращаясь к западному опыту, он указывает, что «Англия первой осоз-
нала то, что неразборчивая помощь только плодит нищенство».17 Юрист
А. А. Левенстим в докладе, подготовленном по поручению специаль-
ной комиссии Министерства юстиции в 1889 г., называл «отделение
людей несчастных от тунеядцев и обманщиков» главной задачей обще-
ственного призрения.18 Т. Фауль в переведенной на русский язык книге
«Призрение бедных в Англии» вообще протестует против того, чтобы
называть бедными трудоспособных людей вне зависимости от того, про-
сят они помощи или нет. В эпиграфе он приводит слова английского
мыслителя XVIII в. Эдмунда Берка, которые переводчик А. М. Белов,
судя по всему, посчитал абсурдными и циничными в переводе на рус-
ский и оставил непереведенными: «Those, who labour, are miscalled the
poor» — «Тех, кто может трудиться, ошибочно считать бедняками».19 По
сути, Фауль «усовершенствует» деление бедных на достойных и недо-
стойных: «...само слово бедный, — пишет он, — требует объяснения.
Им принято называть два различных <...> класса людей: во-первых,
тех, которые действительно ничего не имеют, во-вторых, тех, которые
ничего не имеют, кроме физического труда, который и составляет их
имущество и служит главным источником богатства <...> Я не назову
бедным здорового молодого человека, бодрого духом, с сильными рука-
ми. Я не могу назвать его бедным, жалеть его...»20 Поскольку эту идею
нельзя было переносить на русскую почву без адаптации, в качестве
главного аргумента в ее пользу указывалась опасность для общества та-
16 Карнович Б. Г. Историческая записка о нищенстве. Воронеж, 1889. С. I-IV.
17 Там же. С. 2.
18 См.: Левенстим А. А. Профессиональное нищенство, его причины и формы: бытовые
очерки. СПб., 1890. С. 4.
19 Фауль Т. Призрение бедных в Англии / Пер. А. М. Белова. СПб., 1899. С. 1.
20 Там же. С. 2-3.
Обращаться с ними по еуропскому обычаю»...
87
кой части бедного населения, как профессиональные нищие, увеличение
численности которых связывалось именно с добросердечием русского
человека и его желанием помочь любому нуждающемуся без разбора.
«Причина нищенства, — пишет А. А. Левенстим — в русском ха-
рактере», который «видит в лице, просящем подаяние, только несчаст-
ного и не спрашивает его о причинах, побудивших человека идти по
миру».21 Некоторые авторы критиковали «типично русский» обычай ви-
деть в каждом нищем и страннике самого Христа, испытывающего души
верующих. Путешественник С. В. Максимов так описывает русские
обычаи в отношении к нищим и убогим: «...чья слеза и молитва ско-
рее дойдет <...> до самого Бога? Конечно, нищей братии <...> К кому
может обратиться за помощью тот, у кого не родятся дети, да и не жи-
вут? Конечно, к нищей братии: он примет дитя, поласкает его на улице
и отдаст в двери — будет жить. Убожья рука счастливая <...> Есть также
обычай тайной милостыни — продуктами, свечами и деньгами, — если
в доме больной или наветрие бед и напастей». Из таких традиций, за-
ключает автор, и берет себе пищу «наше стоголовое и пестрое чудови-
ще — нищенство».22
В текстах первой группы очень подробно описываются пороки ни-
щих. Это, в первую очередь, безнадежно испорченная мораль и при-
вычка к аморальному образу жизни. Например, Левенстим отмечает:
«Наряду с пьянством идет сильнейший разврат. Нищие очень часто
имеют жен и любовниц, которые также просят милостыню <...> Люди
жалуются на то, что бедняки разносят сифилис, среди них констати-
руются случаи многоженства». В качестве подтверждения юрист при-
водит, например, сообщение в «Витебских губернских ведомостях»
«о сожительстве слепого с 13-летней девочкой, которая забеременела
от него».23 А. И. Свирский вкладывает ту же идею в уста самого нище-
го, с которым он беседует: «Уж больно низко я пал, — говорит тот, —
нравственно умер... все мы больные люди, страдающие парализацией
воли».24 Похожие эпитеты приводятся и в работе Т. Фауля, где трудо-
способные нуждающиеся называются людьми «без воли и энергии»,
«с израненной совестью».25
Беспечность и лень, по мнению А. А. Левенстима, являются на-
циональными особенностями целых народностей, этнических групп,
склонных к нищенству как ремеслу. Ссылаясь на данные, полученные
21 Левенстим А. А. Профессиональное нищенство... С. 13.
22 Максимов С. В. Нищая братия (Печ. с сокр. по: Максимов С. В. Бродячая РусьХриста-
ради. СПб., 1908) // История нищенства на Руси. М., 2009. С. 47.
23 Левенстим А. А. Профессиональное нищенство... С. 41.
24 Свирский А. И. Мир нищих и пропойц. М., 1898. С. 5.
25 Фауль Т. Призрение бедных в Англии... С. 10—11.
88
Юлия Барлова
из Пермской, Саратовской, Тверской губерний, автор называет среди
таких народностей башкир, татар, зырян, карел и, конечно, цыган.26
Аморальность нищих проявлялась, по мнению авторов текстов пер-
вой группы, и в том, что они склонны обманывать обывателей и зачастую
скрывают огромные денежные суммы. Так, Б. Г. Карнович описывает ин-
цидент, произошедший в Москве в 1864 г.: «На крыльце часовни <...>
скоропостижно умер стоявший там постоянно в числе нищих отстав-
ной чиновник Красовский, дряхлый изнуренный старик лет семидесяти
пяти, в порванном пальто которого нашли зашитыми около 60 тысяч
рублей банковскими билетами и наличными деньгами; причем неко-
торые кредитные билеты оказались совершенно истлевшими, а другие
были давно изъяты из обращения».27 Похожие истории можно было
найти во многих периодических изданиях: «...в Санкт-Петербурге ме-
щанин женился на нищенке с Митрофаниевского кладбища, взяв в при-
даное 20 000 рублей», «...в Варшаве умер нищий, стоявший у паперти,
у которого нашли несколько тысяч рублей» (причем сообщение о случае
в Варшаве приводилось в «Тамбовских губернских ведомостях»).28 Ле-
венстим неоднократно ссылается на очерк некоего священника Бирю-
кова в «Пермских губернских ведомостях» (1864. № 6), где святой отец
описывает нищих своего уезда, притворяющихся калеками, но прогу-
ливающих в увеселительных заведениях огромные суммы денег.29
Достоверность подобных примеров, которых во все времена на
Руси было множество, равно как и опасность распространения про-
фессионального нищенства, скорее всего, не вызывала сомнений у чи-
тателя. Однако, призывая четко разграничивать бедность и профессио-
нальное нищенство, честных бедных и порочных нищих, авторы текстов
первой группы не только сами не делали этого, но, напротив, как бы
распространяли вину нищих на всю категорию нуждающихся, подо-
зревая в каждом попавшем в нужду и тем более просившем о помощи
человеке профессионального нищего.
Это заметно, когда общие тенденции доказываются одним-двумя
частными случаями, весьма тенденциозно используются цифры стати-
стики или налицо презумпция виновности. Так, из того, что 20—25% об-
щего числа осужденных преступников были нищими и бродягами, один
из авторов делает однозначный вывод, что «нищета создает почву для
криминала».30 «Какую долю из них, — заключает он далее, — составля-
ли профессиональные нищие, установить невозможно, но очевидно, что
26 Левенстим А. А. Профессиональное нищенство... С. 6.
27 Карнович Б. Г. Историческая записка о нищенстве... С. 15.
28 Цит. по: Левенстим А. А. Профессиональное нищенство... С. 46.
29 Там же. С. 38.
30 Цит. по: Рождественская Н. Ю. Нищенство и борьба с ним в России в конце XIX —
начале XX века // Ярославский педагогический вестник. 2003. № 1 (34). С. 1—6.
«Обращаться с ними по еуропскому обычаю»...	89
большинство — нищие по ремеслу».31 «Большинство из них, — пишет
А. А. Левенстим, — мужчины молодые и здоровые, способные к труду.
Поэтому возникает предположение, что они предпочитают сбор пода-
яний упорному труду».32 «Конечно, несправедливо приговорить чело-
века к принудительной работе на 3 года за такой ничтожный просту-
пок, как прошение милостыни. Но если обратить внимание на то, что
составляет подсудимый для общества <...> придется признать, что он
(представляет собой) элемент крайне опасный, всегда готовый на бо-
лее серьезные преступления».33
Отсутствие четкой грани между попавшим в нужду тружеником
и изначально порочным антисоциальным паразитом любопытно про-
следить и в описании процесса обнищания честного трудящегося че-
ловека, которое приводит в своем очерке Свирский: «Невелик женский
заработок — он едва достигает 8 рублей в месяц, — но для бедняка-тру-
женика, обремененного семьей, и эта небольшая сумма является под-
спорьем <...> Зарабатывая вдвоем с женой до 35 руб. в месяц, молодые
труженики живут себе припеваючи, не зная нужды. Но с появлением
первого ребенка жена <...> отдается домашним заботам. Бедняку при-
ходится круто: теперь его заработок — 28 рублей. А тут еще, как назло,
домовладелец надбавляет за квартиру, мясник на мясо <...> а в семье —
ежегодное приращение <...> И постепенно беднеет гаванский обыватель.
Грозной и неумолимой гостьей подкрадывается к нему нищета <...> Он
знакомится с ломбардом, водкой <...> перебирается в низкокачествен-
ные дома <...> Бедняга вынужден переменить прежний образ жизни
<...> он и его семья валяются на полу и близко соприкасаются с дру-
гой такой семьей. В этой тесноте, где люди спят, едят и пьют вместе,
в этой невозможной грязи и духоте бедняку трудно сохранять чисто-
плотность <...> Незаметно для себя он втягивается в окружающую его
жизнь, и прежний образ мыслей его с каждым днем изменяется, как из-
меняется и он сам».34 В этом, казалось бы, сочувственном описании
скрыты две важные «мальтузианские» посылки: тезис о том, что про-
цесс обнищания неизбежно ведет к падению морали, и связь роста ни-
щеты с безрассудным размножением самих бедных.
Подобное восприятие определяло риторику рекомендаций по при-
зрению бедных (напомним, их выработка формулировалась как основ-
ная задача большинства сочинений о бедности, нищете и нищенстве).
Данная риторика вполне вписывалась в предложенную Фуко кон-
цепцию маргинализации и интернализации бедных в Новое время.
31 Там же.
32 Левенстим А. А. Профессиональное нищенство... С. 22.
33 Там же. С. 67.
34 Свирский А. И. Мир нищих и пропойц... С. 201-210.
90
Юлия Барлова
Поскольку в XIX в. различные уровни бедности и, соответственно, эко-
номическая стратификация бедных еще не заняли своего места в науч-
ной мысли, понятие «бедность» пока рассматривалось в своем абсо-
лютном и обобщенном значении, то есть как крайняя бедность, нужда,
нищета. Стратификация была скорее моральной и определялась тем,
ставит ли нуждающийся вопрос о своем праве на помощь со стороны.
Если же подразумевалось, что попавший в нужду человек сам виноват
в своей участи, поскольку «чаще всего легкомыслие, лень и пьянство
довели его до трущоб»,35 то он сохранял добродетельность, пока тихо
страдал и скромно переносил свои тяготы и, напротив, попадал в ка-
тегорию порочных людей и профессиональных нищих, как только на-
чинал просить о помощи. Именно эта логика определяла предпочте-
ние английского варианта социального призрения — призрения как
наказания, с основным акцентом на болезненном и даже репрессив-
ном характере помощи, чтобы лишь действительно нуждающиеся люди
осмеливались просить о ней.
«По-английски», в частности, понимали цели социальной помо-
щи члены комиссии К. К. Грота по реформированию системы призре-
ния: юрист С. М. Латышев, профессор П. И. Георгиевский, историк
В. И. Герье, — они предлагали удовлетворять «только самые необхо-
димые потребности существования», «дабы не создавать тунеядцев».36
Приоритетным направлением социальной помощи В. И. Герье считал
так называемое закрытое призрение в работном доме, в российской ин-
терпретации — «доме трудолюбия».37 Примерно так же мыслили и дру-
гие. Размышляя о том, пригодно ли «учреждение с тяжелым и прину-
дительным трудом» для России, А. А. Левенстим приходил к выводу,
что да, пригодно. Доказательством он считал «опасность нищих для
общества, их готовность к преступлениям». По его мнению, в работ-
ных домах можно держать и пьяниц, и слепых, и калек, так как «срок
содержания там настолько велик, что можно вылечить человека и при-
учить его к труду».38
Характерное для текстов первой группы восприятие бедности
и бедных не было, однако, единственным. Вторая группа источников,
не строль значительная, обнаруживает следы критики «нового», запад-
ного отношения к бедняку, а также то, что предвзятость такого отно-
шения была заметна современникам. «Отказ» мыслить в соответствии
с парадигмой виновности бедных можно усмотреть, например, в одном
35 Левенстим А. А. Профессиональное нищенство... С. 41.
36 Подробный анализ взглядов членов комиссии предпринят в готовящейся к пуб-
ликации статье Саламатовой О. В. «Английское законодательство о бедных в русской
научной и общественной мысли конца XIX — начала XX веков».
37 Герье В. И. Что такое дом трудолюбия. М., 1897.
38 Левенстим А. А. Профессиональное нищенство... С. 81.
«Обращаться с ними по еуропскому обычаю»...	91
из документов «Свода ответов земских и городских управлений на ос-
новные вопросы общественного призрения», изданного упоминавшейся
комиссией К. К. Грота. Это отклик вологодской земской управы, кото-
рый отличался от остальных благодаря отношению к проблеме призре-
ния. Вологодские власти не были против «прямого», «из рук в руки»,
призрения бедных, так как оно «построено на религиозных началах»
и «вернее обеспечивает» нуждающихся; «третье лицо или учреждение»,
стоящее между призреваемым и призревающим, может справедливо
подозреваться в утайке выделенных средств.39 То, что земские власти
склонны подозревать в обмане не нищих, а благотворительные учреж-
дения, вызвало, кстати, особое возмущение Левенстима: «...если такие
мысли высказываются общественным учреждением, то что можно тре-
бовать от крестьян?»40
Среди научных трудов наиболее показательны сочинения профес-
сора Варшавского университета В. А. Гагена, в духе времени посвя-
тившего целую серию работ исследованию зарубежного опыта помо-
щи бедным. Труды Гагена, однако, сегодня практически не известны,
возможно, потому что мыслил он не так, как предполагалось с учетом
«заимствования зарубежного опыта», а несколько иначе. Саму пробле-
му помощи бедным юрист Гаген формулировал во многом иначе, чем
большинство его коллег, рассуждая об обязательном праве бедного че-
ловека на призрение, а не о том, заслуживает он этого призрения или
нет.41 Он одинаково критикует и либерализм (основу отношения к бед-
ным в Англии), и, что показательно, социализм, который в то время
было слишком легко представить как течение, симпатизирующее угне-
тенным слоям. Гаген называет их одинаковыми участниками «начатой
Мальтусом» «кампании, которая ведется издавна представителями науки
против института обязательного призрения бедных». «С точки зрения
либерализма, — пишет он, — обязательное призрение бедных является
той искусственной комбинацией, которая, вторгаясь в сферу свободных
договорных отношений между трудоспособным человеком и работо-
дателем, уменьшает предложение рабочих рук, повышает искусствен-
но заработную плату, заставляет нести работодателей крупные убытки
и даже может их вынудить бросить предпринимательскую деятель-
ность». «С точки зрения ортодоксальных социал-демократов и марк-
систов, имеющих представителями Геда, Каутского, Розу Люксембург
и др., институт обязательного призрения задерживает и препятству-
ет социальному развитию, главнейшими законами которого являются
39 Цит. по: там же. С. 14.
40 Там же. С. 15.
41 См.: Гаген В. А. Право бедного на призрение. СПб., 1907; Он же. Бродяга, нищий и
бедняк в Западной Европе. СПб., 1910; Он же. Западноевропейский бедняк. Варшава, 1912;
Он же. Обязательное призрение трудоспособных бедных в западной Европе. М., 1910.
92
Юлия Барлова
концентрация капиталов с сопутствующими ему феноменами — про-
грессом бедности и прогрессом кризисов, закон борьбы классов и закон
зависимости социальных фактов от экономических <...> Распростра-
няя свою деятельность на трудоспособных бедняков, он, несомненно,
смягчает массовую борьбу рабочих с работодателями и уменьшает рас-
пространение <...> той ненависти <...> которая, по мнению ортодок-
сального марксизма, является необходимым условием для наступления
желательного социального строя».42 43
Гаген открыто пишет, что «тот способ, которым законодатель
и практика в Европе отделяют “овец” от “козлищ”, то есть антисоци-
альных паразитов от настоящих бедняков, несовершенен».^ Он отме-
чал, например, «стремление английского законодателя <...> уловить
все новые виды антисоциального паразитизма»: «Сначала, во време-
на прикрепления к земле, бродяга был беглым рабом, теперь он —
вероятный преступник». Гаген критикует английскую систему за то,
что, различая обыкновенных и случайных бедняков, последних, не
задумываясь, причисляют к категории антисоциальных паразитов.44
Основную идею английских мыслителей начала XIX в. он иронич-
но формулирует следующим образом: «Бедность людей, не способных
к труду, нищета непредусмотрительных, гибель тунеядцев, усиление
могучих индивидов — результаты общего благодетельного и просве-
щенного закона».45
Показательна и позиция Гагена по вопросу о состоянии проблемы
и применении западного опыта в России. Россия, по мнению ученого,
«поразительный пример», где «указами Сената создано обязательное
призрение общеопасных умалишенных, тогда как остальные категории
нуждающихся могут призреваться только факультативно»! Но как толь-
ко выдвигается факультативное призрение, теряется возможность его
возникновения у всех нуждающихся граждан данного государства.46 По-
этому он считает, что государство хоть и признавало свою обязанность,
но никогда не давало отдельному лицу права юридического притязания
на получение социальной помощи от администрации. Учитывая такую
позицию, контрастирующую с мнением большинства современников,
можно понять, почему Гаген настаивал на том, что «в русской литера-
туре последних годов не появилось ни одной сколь-нибудь заметной
работы по данному вопросу»,47 хотя, как уже указывалось, в XIX в. было
опубликовано довольно много работ о бедности и нищете.
42 Гаген В. А. Обязательное... С. 4.
43 Гаген В. А. Западноевропейский... С. 721.
44 Гаген В. А. Бродяга... С. 41.
45 Гаген В. А. Право... С. 18—19.
46 Гаген В. А. Западноевропейский... С. 12-13.
47 Гаген В. А. Право... С. 16.
«Обращаться с ними по еуропскому обычаю»...
93
Позиция В. А. Гагена отличалась от тех положений, которых при-
держивались большинство его коллег, изучавших проблемы бедности
и нищеты в России. Похожие идеи в публикациях XIX в. встречались
редко и, как правило, не в виде целостной концепции, а в отдельных
комментариях и рассуждениях, не всегда совпадавших с итоговыми вы-
водами авторов. Например, Д. Н. Жбанков также ставил вопрос о праве
на призрение «всех, кто нищенствует», и не рассматривал помощь как
наказание, а вместо этого подразделял ее на постоянную (душевноболь-
ным, вдовам, старикам, увечным) и временную (пьяницам, погорельцам,
безработным, проституткам).48 Тезис об ответственности государства за
благосостояние народа и обязательности помощи всем неимущим вы-
двигал и В. И. Герье, несмотря на то что его симпатии, как уже отме-
чалось выше, были на стороне английского варианта социальной по-
мощи — призрения в работном доме.49
Наконец, к источникам второй группы можно отнести и сатириче-
ские журналы, часто поднимавшие «вечную» тему бедности и богатства
именно с точки зрения отношения к бедности, бедным и помощи им.
Объектом критики становился демонстративный характер благотвори-
тельности и призрения при безразличном отношении к нуждающимся.
Так, в неприглядном свете представлена русская благотворительность,
взлет которой к концу столетия отмечается многими современными ис-
следователями, в фельетоне «Будильника», рассказывающем, как уходя-
щий «старичок» — XIX в. — оказывается у «благотворителей», не жела-
ющих его отпускать. «Нам ведь безразлично, — признаются они, — кому
жалкие гроши достанутся, после вычета расходов, бездомным инвалидам
или недоношенным младенцам... Нам бы только потешиться благотво-
рительностью!» — «А нам нужны новые туалеты, — добавляют светские
дамы, — а разве без необходимости пойти на бал, их добудешь от му-
жей? Как же, только в пользу несчастных эти несчастные разоряются
на нас...» Наконец, для дельцов «самое разлюбезное дело — бросить
влиятельной благотворительнице приличную сумму. Деньги пойдут пра-
хом, — констатируют они, — а нам принесут пользу». В конце фелье-
тона старик с ужасом убегает от благотворителей, решающих устроить
«благотворительный бал в пользу кончающегося XIX века»: «Старичок,
Вы помрете, а мы повеселимся!»50 Ирония над отношением к помощи
и призрению бедных присутствует и в следующем отрывке из стихо-
творения цикла «Жизнь сквозь разные очки» Д. Д. Минаева:
48 Жбанков Д. Н. Несколько заметов по поводу проекта общественного призрения.
СПб., 1895. С. 22.
49 См.: Задворнова Е. Е. Историография социального призрения в России во второй
половине XIX века: Электронный ресурс. Режим доступа: http://www.lib.csu.rU/vch/8/
2001_01/025.pdf.
50 Будильник. 1900. № 50.
94
Юлия Барлова
Мне жаль тебя, несчастный брат!
Тяжел твой крест — всей жизни ноша,
Не предложу тебе я гроша,
Но плакать, плакать буду рад...
Ходи босой в мороз и слякоть,
Я корки хлеба не подам,
Но о тебе в альбомах дам
Я буду плакать, плакать, плакать...51
Восприятие бедного как виновного в своей судьбе также становит-
ся объектом сатиры. «Мужик пьет, развлекается, весело живет... Да где
же найдешь такого?, — спрашивает один из журналов и отвечает: — ...да
везде, в любой газете!» Авторы иронизируют и по другому поводу: когда
нас возмущает, что голодный человек, «если у него нет денег, пускается
на всякие ухищрения», то «отчего бы не сравнить его с тем, кто, имея
обед из трех блюд, во что бы то ни стало добивается четвертого?»52 По
мнению литературоведа И. Г. Ямпольского, журналы «иронизировали
над представлениями консервативной и либеральной прессы о том, что
нужда и голод — следствие лени и пьянства народных масс».53
К каким выводам приводит нас анализ парадигм восприятия бед-
няков и нуждающихся в русской государственной и общественной
мысли Нового времени? Ко второй половине XIX в. в России, как и за
рубежом, сформировались два основных подхода к изучению бедности,
отразившихся в текстах, разделенных на две упомянутые выше группы.
Доминирующий подход отражал «мальтузианское» понимание про-
блемы, которое в XIX в. разделяли такие мыслители, как Г. Спенсер
в Англии, Ф. Гиддингс в США, Ж. Прудон во Франции. Социологи
«вписывают» этот подход в рамки социал-дарвинизма.54 Его отличи-
тельные черты, проявляющиеся в текстах первой группы и нехарак-
терные для источников второй группы, могут быть сведены к следую-
щим положениям:
•	человек лично ответственен за те материальные трудности, которые
привели его на дно общества («раз они там, то их вполне устраи-
вает жизнь в нищете»);
i • бедность, соответственно, не экономическая, а ценностная кате-
гория, не атрибут социального устройства, а продукт внутреннего
выбора человека;	•	/
51 Искра. 1865. №34. С. 464.
52 Цит. по: Ямпольский И. Г. Сатирические и юмористические журналы 1860-х гг. Л.,
1973. С. 106-107.
53 Там же.
54 См.: Сычева В. С. Измерение уровня бедности: история вопроса // Социологиче-
ские исследования. 1996. № 3. С. 141—143.
«Обращаться с ними по еуропскому обычаю»...
95
•	нужда портит человеческую мораль, следовательно, каждый нуж-
дающийся — потенциальный профессиональный нищий и угроза
общественному порядку;
•	организованная социальная помощь вредит и обществу, и самим
беднякам, приучая их к лени и попрошайничеству, поэтому в ос-
нове системы призрения бедных должны лежать социальный стыд,
страх перед законным наказанием и дисциплина.
Таким образом, сложный и насущный вопрос о реформе систе-
мы общественного призрения и усовершенствовании практик помощи
и защиты нуждающихся сводился к вопросу о ликвидации нищенства.
Ко второй половине XIX в. такое восприятие нуждающихся «на еуроп-
ский манер» было характерно для многих сочинений, затрагивавших
эту проблему, в том числе для текстов, на первый взгляд проникну-
тых симпатией к бедным. В пользу того, что это было заимствование,
свидетельствует частое обращение отечественных авторов к западному
опыту, опыту стран, по мнению Левенстима, «богаче и культурнее на-
шей», — Франции, Германии, Бельгии, Швейцарии.55 Анализ запад-
ного опыта призрения бедных во второй половине XIX в. поощрялся
свыше: премию императрицы Александры Федоровны за лучшее сочи-
нение о призрении бедных могли присудить и за переводы, и получил
эту премию труд немецкого автора П.-Ф. Ашротта. Риторика и логика
аргументов в пользу «сурового» характера социального призрения, со-
вершенно очевидно, напоминали риторику английских дебатов начала
XIX в., описанных в начале данной статьи.
Каковы были причины «насаждения» подобной модели восприятия
бедности и бедных, с уверенностью сказать нельзя. Можно лишь пред-
положить, что это было отчасти связано с большим проявлением част-
ных благотворительных инициатив на муниципальном, региональном,
церковном уровнях. Эти инициативы не были подконтрольны государ-
ству, однако те, кто выступал с ними, оперировали большими денежны-
ми суммами. Характерно, например, публичное возмущение завещани-
ями богатых людей (в докладе Левенстима, в частности, упоминаются
ярославские купцы Сыромятников и Губкин), в которых предписыва-
лась раздача денежных средств нуждающимся «из рук в руки».56
Еще одна возможная причина — попытка государства переложить
вину за общее бедственное положение масс с правительства и чинов-
ников на само население. Судя по аргументам, в условиях непростой
экономической и политической ситуации вина «распределялась» между
теми, кто подавал милостыню или помогал нуждающимся «без разбора»,
и теми, кто просил о помощи. Показательна ремарка С. В. Максимова
55 Левенстим А. А. Профессиональное нищенство... С. 62—63.
56 Там же.
96
Юлия Барлова
о том, что доброе сердце русского человека позволяет нищим «дружно
прокармливаться около полуголодного крестьянского люда», от чего
последний становится еще беднее.57
«Английская логика» могла пригодиться для поддержки идеи «тру-
довой помощи», оказываемой в домах трудолюбия (русской разновид-
ности работных домов) и набиравшей силу и популярность в России.
В Англии исходом дискуссий стала переориентация системы призрения
с «открытого» на «закрытое», то есть в пользу устройства работных до-
мов. Поэтому в России английскую систему аргументации могли рас-
сматривать в качестве инструмента такой же переориентации сознания
русских людей, дабы привить симпатию к новой прогрессивной идее.
Однако последнее обстоятельство показывает нам фундаменталь-
ную разницу между двумя контекстами, на которую стоит обратить при-
стальное внимание, так как, на наш взгляд, она дает ключ к пониманию
провала попыток реформ общественного призрения по западному об-
разцу. В Англии агитация велась против старого законодательства о бед-
ных, основанного на обязательном налоге на бедных, который плати-
ли рядовые граждане и из которого государство дотировало бедняков.
Иными словами, реформа призрения осуществлялась там в условиях
готовности общества отказаться от ответственности за социальную под-
держку неимущих. В России же реформистские инициативы предпри-
нимались при наличии укоренившейся традиции бережного отношения
к нуждающимся со стороны различных слоев общества. Получалось, что
агитацию приходилось вести против добровольных и частных инициа-
тив и пожертвований тех же рядовых граждан, что, естественно, гораз-
до сложнее, если не сказать, маловероятнее.
Может быть, поэтому даже тех авторов, которые явно придержива-
лись дискурса виновности, мы не можем считать абсолютно уверенны-
ми в правильности репрессивного характера призрения бедных. Об этом
свидетельствует туманность и даже некая хаотичность ряда их предло-
жений. Например, Б. Г. Карнович предлагает рассмотреть старорусскую
идею «нищенских избушек» — «просторных и дешевых <...> с десятью
скамьями, печкой и ежедневным горшком сытного варева», которые не
обременят бедняка излишествами и педантичными требованиями чи-
стоты, но дадут ему теплый угол и необходимую пищу.58 В другом месте
он пишет о «безразличии властей» и отсутствии «сердечного отноше-
ния» к проблеме со стороны интеллигенции, которые называет, наряду
с «моральной деградацией спившегося и сбитого с толку крестьянства»,
основными причинами распространения нищеты.59 А. А. Левенстим
57 Максимов С. В. Нищая братия... С. 180.
58 Карнович Б. Г. Историческая записка о нищенстве... С. 26.
59 Там же.
Обращаться с ними по еуропскому обычаю»...
97
признает, что репрессивные меры «породят столкновение между зако-
ном и народным воззрением», и неоднократно предлагает запретить за-
вещательную благотворительность, установить налоги на бедных, уве-
личить количество бесплатных столовых и пр.60 Да и само название
русских домов трудолюбия подчеркивало «превентивную и милосерд-
ную», а не «наказательную» функцию призрения, что отмечает англий-
ский исследователь Дж. Брэдли.61
Когда современные исследователи пытаются объяснить причины
провала законодательных инициатив и реформ в сфере социального
призрения во второй половине XIX — начале XX в., то, как прави-
ло, они указывают на «отсталость» России, ее сословную структуру,
косность властей и т. п. Думается, в этот перечень факторов следует
включить и то, что использованию западного варианта реформирова-
ния общественного призрения противостояла не только и не столько
политическая система или социальная структура, сколько сфера вос-
приятия. Адаптация западных моделей требовала иной парадигмы вос-
приятия, без которой она была бы невозможна. Перевоспитать же рус-
ское общество, приучить его «разбирать, кому он подает», «изменить
отношение к нищим», задуматься, виновен ли бедняк в своей нуж-
де, — все это было крайне сложно сделать. Можно сказать, что совет,
данный одному из московских князей в 1406 г. настоятелем Белозер-
ского монастыря: «...если не можешь поститься и ленишься молить-
ся, — тогда помогай бедным»,62 — сохранял свою актуальность в кол-
лективной памяти.
Кроме того, изучая западный опыт, в России, по-видимому, не об-
ратили внимания на то, что это был опыт почти полувековой давности.
В Великобритании к концу XIX в. мальтузианские и социал-дарвинист-
ские идеи уже давно подвергались острой критике за антисоциальный
характер, они уступали место идеям социального либерализма; в на-
учной мысли утверждалась экономическая парадигма восприятия и из-
учения бедности, согласно которой ответственность за бедность была
разделена на личную и социальную. Исследователи стремились пре-
жде всего к выработке индексов, абсолютных критериев бедности, про-
житочных минимумов на основе изучения семейных бюджетов и пр.63
В России исследования такого рода появились лишь в 1918 г.
и полностью прекратились, как пишет социолог В. С. Сычева, в 30-е гг.
XX в., когда, «как было заявлено, завершилось построение основ
60 Левенстим А. А. Профессиональное нищенство... С. 81—83.
61 Bradley J. Moscow Workhouse and Urban Welfare reform in Russia // Russian review. 1982.
Vol. 41, N 4. P. 427-444.
62 Карнович Б. Г. Историческая записка о нищенстве... С. 12.
63 См., например: Booth Ch. Life and Labour of the People in London. London; New York,
1892. P. 3.
98	Юлия Барлова
социализма, который, в свою очередь, уничтожил всякие причины для
существования бедности».64
В заключение отметим, что описанный нами дискурс виновности
продолжает существовать в коммуникативном пространстве. В немно-
гочисленных работах отечественных специалистов, которые занимаются
изучением истории общественного призрения в России в Новое время,
нет четкого разграничения понятий «социальная помощь», «социальная
защита» и «борьба с нищенством». Эти категории, как правило, ото-
ждествляются, хотя понятие социальной помощи, естественно, гораздо
шире. Думается, что это один из итогов интерпретации проблемы, сло-
жившейся в XIX в. В современных научных статьях среди причин об-
нищания русского населения часто указывается «доброта русского на-
рода», «расплодившего нищих», констатируется, что «из среды нищих
выходили самые мятежные элементы общества», и т.д.65 Это, впрочем,
отнюдь не умаляет научной ценности исследований, в которых приме-
няется такой подход, а лишь свидетельствует об актуальности вечного
диалога по вопросу об организованной помощи бедным, в свое время
метко охарактеризованного британским специалистом П. Линдертом:
«...этот диалог никогда не закончится, как никогда не может быть раз-
решен конфликт между желанием помочь другим и желанием дать им
стимул к самопомощи».66
64 Сычева В. С. Измерение уровня бедности... С. 146—147.
65 См., например: Рождественская Н. Ю. Нищенство и борьба с ним...
66 LindertP. Н. Growing Public. Social Spending and Economic Growth since the 18th century:
In 2 vols. Cambridge, 2004. Vol. I: The Story. P. 3—4.
Джудит Роуботам
Изменчивая сущность порицания:
пересмотр подходов
к перераспределению вины
и опозориванию в системе
английского уголовного правосудия
Криминализация деяний или лиц, их совершивших, представля-
ется весьма сложной и проблематичной, и по данной причине стоит
начать с некоторых простых моментов. На самом базовом уровне пре-
ступление есть деяние, которое признается наносящим ущерб не толь-
ко лицу или лицам, против которых оно непосредственно направлено,
но и благополучию других лиц, образующих общество или государство.
Приспосабливает же понятие преступления для функционирования
в более широких общественных рамках и обеспечения поддержки си-
стемы уголовного правосудия процесс перераспределения вины и опо-
зоривания, который фокусируется на тех типах преступного поведе-
ния и видах деяний, которые связаны с конкретным преступлением.
Нет согласия в том, что конкретно составляет уголовное деяние, но
одной из черт Нового времени (и не только для западных государств)
стало желание укрепить порядок посредством расширения функций
уголовного процесса.1 В то время как данное желание было продемон-
стрировано государственной властью, оно также в целом одобрялось
и обществом. Данный процесс не просто концентрировался на адми-
нистративных правонарушениях или деяниях, которые традиционно
рассматривались как угроза общественному порядку, включая убий-
ство и измену. Внимание все больше сосредоточивалось на поведении,
связанном с межличностным насилием. Данный факт повлек за собой
довольно интересные последствия с учетом того, как общества и го-
сударства использовали концепции перераспределения вины и позора
при обсуждении проблемы преступности в целом и отдельных видов
преступлений в частности. Данная статья посвящена изучению ука-
занных процессов на примере Англии.
1 AvdelaE., D’ CruzeS., RowbothamJ. Introduction: de-centering violence history//Problems
of Crime and Violence in Europe, 1780—2000: Essays in Criminal Justice / Ed. by E. Avdela,
S. D’Cruze, J. Rowbotham. Ceredigion, 2010.
100
Джудит Роуботам
В Англии XVHI в. поведение, которое бы обратило на себя мало
внимания или подверглось бы осуждению, к середине XIX в. уже счи-
талось бы криминальным. Данный процесс расширения сферы кри-
минализации все большего количества аспектов индивидуального по-
ведения в повседневной жизни продолжается по сей день.2 Изучение
контекста концептуализации, развития и реализации релевантного за-
конодательства, регулировавшего такое поведение в XIX в., позволяет
обнаружить, что это связано с более успешным осознанием социаль-
ными и политическими элитами необходимости возложить на государ-
ство прямую ответственность за регулирование действий индивидуумов
и права выбора. Изменение характера законодательства от факульта-
тивного к обязательному в таких областях, как регулирование город-
ской инфраструктуры и общественного здравоохранения, включая са-
нитарные законы викторианской эпохи, сопровождалось проявлением
желания максимально детализировать сущность противоправного по-
ведения индивидов в рамках уголовного права. Это увеличивало уча-
стие государства в практике регулирования такого поведения посред-
ством уголовного процесса.3 Вероятно, когда государственные мужи
обратились к законодательству в социальной сфере с целью улучшить
качество жизни своих соотечественников, обратной стороной данно-
го процесса стала тенденция связывать непредвиденную «щедрость»
с ожиданием соблюдения таких стандартов поведения, которые соот-
ветствовали улучшавшемуся социальному обеспечению. В результате
в интересах улучшения социального благосостояния происходила кри-
минализация таких форм общественного поведения, которые раньше
понимались как «нормальные».4
Это означало, что уголовный процесс превратился в исключи-
тельно сложное предприятие. Если криминализация всегда выходит
за пределы сугубо юридического или преступного, тогда современную
действительность, то есть баланс в отношении официальных и обще-
ственных реакций на контекстуализацию понятий, связанных с пе-
рераспределением вины и стыда, исключительно трудно идентифи-
цировать и еще труднее поддерживать. Вину можно определить как
правовую (или производную от права) концепцию определения вино-
вности или невиновности в преступлении. Более широкое применение
2 См., например'. Lacey N. Contingency and Criminalisation // The Frontiers of Criminality /
Ed. by I. Loveland. London, 1995.
3 См., например: Weiner M. Men of Blood: violence, manliness and criminal justice in
Victorian England. Cambridge, 2003; Rowbotham J. Criminal Savages? Or Civilising the Legal
Process // Criminal Conversations: Victorian crimes, social panic and moral outrage / Ed. by
J. Rowbotham, K. Stevenson. Chicago, 2005.
4 См., например: Rodger J. J. Criminalising Social Policy: Anti-Social Behaviour and Welfare
in a De-Civilised Society. Cullompton, 2008; Charlesworth L. Welfare’s Forgotten Past: Asocio-
legal history of the Poor Law. New York, 2009.
Изменчивая сущность порицания...
101
процедур, составляющих процесс криминализации, предполагает не
только наличие базового правового определения. В отношении пере-
распределения вины и стыда терминология описывает сущностные,
эмоционально закрепленные нравственные утверждения, которые при-
званы наполнить смыслом судебное решение, объяснить и оправдать
его, именно в этом состоит основная часть публичной перформативно-
сти закона. Например, при общественной оценке чьих-либо действий
преступления и их преследование можно оценить как достойные по-
рицания, поскольку они были мотивированы негативными или непри-
емлемыми эмоциями, включая жадность и злой умысел. Это осложня-
ет понимание преступления из-за его нравственного аспекта, таким
образом закладываются основы для перераспределения вины, а сле-
довательно, позора или стигматизации. Позор сам по себе не является
правовой концепцией, однако он все же связан с большинством уголов-
ных процессов в качестве нравственного оправдания криминализации
определенных деяний. Данная нравственная система может меняться,
но в той или иной форме она постоянно присутствует в процессе. В со-
временном обществе вероятность того, что именно государства будут
категоризировать преступления посредством определения степени их
греховности, уменьшается, но гуманистическое нравственное ожидание
«хорошего» и «плохого» поведения все еще остается на уровне восприя-
тия как государства, так и общества, пусть и менее наглядно, нежели во
времена, когда общество было более религиозным, например в Англии
викторианской эпохи.5 Позор в целом рассматривается как результат
достойного порицания поведения: те, кого порицают за уголовные дея-
ния, должны нести ответственность за свое преступное поведение и де-
монстрировать стыд. Чувство стыда традиционно воспринималось как
предварительный шаг на пути реинтеграции преступников в общество.6
Ожидается, что сочетание позора и сожаления сильнее всего влияет на
сопротивление преступному поведению, а также на общественное при-
знание реформы по реинтеграции преступников в социум.7 Но ожида-
емый уровень стыда во многом зависит от того, насколько серьезный
позор придется понести индивиду с учетом его виновности в совер-
шенном преступлении, так как пропорциональность наказания влияет
на ожидания в отношении формального и неформального приговора.
5 Karstedt S., Levy М., Godfrey В. Introduction to special issue: Markets, Risk and “White-
Collar” Crimes: Moral Economies from Victorian times to Enron // British Journal of
Criminology. 2006. Vol. 46, N 6. P. 971-975.
6 Здесь следует заметить, что стыд не то же самое, что сожаление: большинство
теологов утверждают, что можно чувствовать стыд, но без сожаления. См., например:
Maxwell G., Morris A. The role of shame, guilt, and remorse in restorative justice processes for
young people // Restorative Justice: Theoretical Foundations / Ed. by E. Weitekamp, H.-J. Kerner.
Cullompton, 2002.
7 Braithwaite J. Crime, shame and Reintegration. Cambridge, 1993.
102
Джудит Роуботам
Основная реакция любого общества и, как результат, любого со-
циально признанного проявления институционализированной вла-
сти заключается в истребовании некоторой последовательной реакции
в отношении совершивших преступление, выраженной в форме пени
или наказания. Вероятнее всего, данная реакция носит ретрибутив-
ный или реформативный (то есть нравственный) характер, сообраз-
ный количеству позора, распределенного среди участников.8 Как всег-
да, преступление имеет физический и нравственный аспекты, активно
и последовательно выраженные в реальности. В сумме это равняется
процессу криминализации. Криминализация, в свою очередь, ассоции-
руется с длительным ожиданием от индивидов, совершающих преступ-
ления, особенно тех, у которых не существует приемлемых оправданий
для смягчения нанесенного вреда, покаяния за свои действия, и в ре-
зультате в качестве формы «правосудия» они должны страдать до пре-
дела возмещения нанесенного обществу вреда. В данном случае по-
стоянной проблемой является не просто определение того, кто должен
отвечать за законодательное оформление процесса криминализации
определенных видов поведения, но и того, кто должен нести первич-
ную ответственность за регулирование размеров социального возме-
щения найденными виновными в уголовном поведении.9 Должна ли
это быть непосредственно группа обиженных людей или косвенно по-
страдавшая формальная система уголовного правосудия при посред-
ничестве государства? Проблема того, как выразить порицание и как
«распределяется» стыд, является ключевой в понимании государством
и общиной своей ответственности в процессе криминализации.10
Здесь стоит отметить несколько одновременно существующих
проблем, которые обсуждаются на Западе со времен классической Гре-
ции. Например, сама идея lex naturalis, или естественного закона, и со-
пряженных с ним концепций, таких как естественное правосудие или
естественное право (ins naturale), указывают на длительную западную
традицию выделения некоторых вещей, которые «естественны» и, та-
ким образом, независимо от различных обычаев или культур, могут
быть «естественно» разрешены рациональным путем для восстанов-
ления равновесия и справедливости.11 Другими словами, в западных
обществах существует фундаментальное убеждение в существовании
8 См, например: Nome A. Punishment, Responsibility and Justice: A Relational Critique.
Oxford, 2000, здесь описываются трения между тем, что составляет виновность, правосудие,
стыд и позор.
9 Henham R. Exploring the relationship between sentencing and the legitimacy of trial justice //
International Journal of Law, Crime and Justice. 2009. Vol. 39, N 3. P. 65-82.
10 Rodgers J. J. Criminalising Social Policy: Anti-Social Behaviour and Welfare in a De-
Civilised Society. Cullompton, 2008.
11 Strauss L. Natural Right and History. Chicago, 1953. См. рус. пер.: Штраус Л. Естест-
венное право и история. М., 2007.
Изменчивая сущность порицания...
103
принципиально справедливого мира, вера в природу или Бога как
управляющую природой божественную силу, поддерживающую рав-
новесие в мире тем или иным способом. Так ли это сегодня?12 Для
тех, кто представляет себе историческую перспективу и проявляет ин-
терес к данным проблемам, вопросы о времени и месте вмешатель-
ства государства оттеняются негодованием общины из-за чрезмер-
ного вмешательства власти, которое может подорвать практическую
эффективность уголовного судопроизводства и репутацию государства.
Задаваемые историками вопросы часто сводятся к обсуждению про-
блемы, было ли на практике обеспечено «лучшее» правосудие, когда
государство оставляет многие области повседневного поведения на об-
суждение общины. Однако с исторической точки зрения государства
продемонстрировали сильное нежелание придерживаться laissez-faire
в данном аспекте социального управления. Впечатляющее свидетель-
ство существования данной реальности обеспечивается уровнем гуман-
ности и сложности западных систем уголовного правосудия в зависи-
мости от того, как они постепенно криминализировали все больше
и больше областей повседневной жизни на протяжении не только по-
следнего столетия, но и тысячелетия в целом.
В рамках большинства государственных систем уголовного про-
цесса от всех участвующих сторон требуется признание способности
данной системы определить «истинность» преступления. В англий-
ской системе судопроизводства состязательного типа сама система объ-
являет вердикт на основании соперничающих нарративов, представ-
ленных обвинением и защитой. При провозглашении окончательной
виновности в наиболее формальных системах уголовного правосудия
существует имплицитное ожидание, что признанное виновным лицо
затем примет свой жребий в качестве «правильного» или «справедливо-
го», поскольку, в свою очередь, это обосновывает действия государства
и, косвенно, пострадавшей общины или лиц в общине посредством
осуществления наказания и последовательного клеймения виновных
в качестве «преступников».13 В Англии во времена жесткой системы
правосудия, известной под названием «Кровавого кодекса» (XVI — се-
редина XIX в.), практиковалось непреодолимое давление на обвиня-
емых с целью вынудить их признать свою вину своими собственным
словами, особенно если они оказались среди несчастных 12—15 %, при-
говоренных к смертной казни.14 Это представляло собой настолько
12 См., например: Lacey N. In search of the responsible subject: history, philosophy and the
social sciences in criminal law theory // Modem Law Review. 2001. Vol. 64, N 3. P. 350—371.
13 См., например: Gatrell V. A. C. The Hanging Tree, Execution and the English People,
1770-1868. Oxford, 1987.
14 Rowbotham J. Punishment and Execution — 1750-2000 // Histories of Crime: Britain
1600-2000 / Ed. by D. Nash, A. M. Kilday. Houndsmill, 2010. P. 180-202.
104
Джудит Роуботам
существенную часть процесса криминализации в самом широком
смысле слова, что вокруг процесса вынесения приговора сформиро-
валась целая «медийная» индустрия. Производство листовок и баллад
о казнях процветало, а медийные стратегии заключались в том, чтобы
подготовиться к смертной казни любого лица в ожидании, что приго-
воренные случайно признают правильность и справедливость выне-
сенного им приговора.15 Следует помнить, что сегодня комиссия по
досрочному освобождению требует такого же признания справедли-
вости обвинения перед досрочным освобождением заключенных и что
виновным в серьезных преступлениях, например в убийстве, отказыва-
ющимся сделать такое признание, отказывают и в досрочном освобож-
дении на том основании, что они не признают свою вину. И именно
это остается ключевым условием для возвращения обратно в общество,
которое изначально поддержало такое обвинение в рамках функцио-
нирования правовой системы.16
Изложенное выше помогает объяснить, почему во второй полови-
не XIX в. общество и государство могли продемонстрировать уверен-
ность в том, что в рамках процесса уголовного правосудия есть воз-
можность справиться с преступностью и соответствующим процессом
криминализации. Рассмотрим, например, как в Англии раннего Но-
вого времени обосновывалась идея о том, что «убийство выйдет на-
ружу». Если убийцу нельзя обнаружить посредством применения на-
учных достижений или проявления воли, надо полагаться на Божью
помощь в обнаружении виновных, и это происходило во времена, когда
государство обладало и светской, и духовной властью. Так или иначе,
государство (в данном случае представитель Бога на земле) получит
своего виновного (или виновную).17 Легенда о редбарнском убийстве
1827 г.18 представляется одной из самых популярных идей такого рода.
Мария Мартен была застрелена своим любовником Уильямом Корде-
ром, но убийство обнаружили только тогда, когда дух падчерицы стал
являться во сне мачехе Марии и открыл ей, что Марию убили, а тело ее
погребено в красном сарае (редбарне), только это и убедило в конеч-
ном итоге отца Марии начать расследование.19 Как только обнаружили
тело, Уильям Кордер сразу же превратился в главного подозреваемого,
так как Редбарн был обычным местом их встреч с Марией, и именно
15 Linebaugh Р. The London Hanged. Hollongsworth, 1991.
16 Cox M. Remorse and Reparation. London, 1999.
17 См., например: Gaskill M. Reporting murder: fiction in the archives in early modern
England // Social History. 1998. Vol. 23. P. 1-30; Id. Crime and Mentalities in Early Modern
England. Cambridge, 2003; см. также: Gatrell V. A. C. The Hanging Tree...
18 Red Bam — местная достопримечательность в Полстеде, в графстве Саффолк,
получившая свое название (красный сарай) оттого, что половина крыши имела красную
черепицу, тогда как другая часть была покрыта простой соломой. — Примеч. пер.
19 См., например: Weiner М. Men of Blood... Р. 139.
Изменчивая сущность порицания...	105
Кордер с момента исчезновения девушки распространял туманные све-
дения о ее местонахождении и состоянии здоровья, которые, конеч-
но, оказались ложными. Кордер не признал свою вину, его судили,
признали виновным и повесили. Он признался в содеянном накануне
казни, но подспудно искал повод свалить все на жертву. Преступник
утверждал, что они с жертвой поссорились, потому что она слишком
много от него требовала и к тому же была беременна. Интересно за-
метить, что приведенное выше признание Кордера оставалось прак-
тически неизвестным публике, а вот более поздние версии легенды
и многочисленные пьесы о редбарнском убийстве изображали Марию
абсолютно невинной, обманутой девушкой. Однако, будучи матерью
двух незаконнорожденных детей от двух разных отцов (от старшего
брата Кордера и от самого Уильяма), невинной девушкой она явно не
была. И все же традиции изображения стыда и позора требовали ее
изображения в качестве жертвы с самого начала. Поэтому в то время
как «Ньюгетский календарь» упоминал «неосторожный шаг», «погу-
бивший характер» Марии, все же ключевым моментом оставались ее
«простота и неопытность».20
Приведенный выше нарратив мелкого отвратительного убийства
обнаруживает то, каким образом перераспределение вины сопрово-
ждало категорию виновности в повседневном функционировании си-
стемы уголовного правосудия, а также важность такого перераспре-
деления в общем процессе, являвшемся ключевым элементом права,
особенно уголовного, приемлемого для общества в повседневном при-
менении. Перераспределение вины регулировало соответствующий
«вклад» сторон (жертв и преступников, а в более широком аспекте —
государств и обществ) в совершенное преступление. С исторической
точки зрения перераспределение вины играло ключевую роль в про-
цессе вынесения приговора вне и внутри судебной палаты: вне суда та-
кой приговор виновным провоцировал более эмоциональный и менее
оправданный законом призыв к опозориванию. В английской истории
XVIII, XIX и даже начала XX в. такие эмоциональные и неформальные
приговоры были результатом выработки судами стратегий вынесения
приговора, которые подкреплялись определением степени вины. Та-
ким образом, процесс перераспределения вины долгое время являлся
ключевым связующим фактором согласования правовых и социальных
элементов в английской правовой системе. На стадии, когда удается
адекватно определить ответственность во время совершения крими-
нального деяния, возникает необходимость определения юридической
20 William Corder, executed 11th of August 1828 for the Murder of Maria Marten, in the Red
Bam, the Crime being Revealed to the Victim’s Mother in Three Dreams // The Newgate Calendar.
London, 1828. Режим доступа: http://www.exclassics.com/newgate/ng597.htm [дата обращения:
3.03.2011]; Weiner М. Men of Blood... P. 139.
106
Джудит Роуботам
вины, и затем возложение вины вводится как модерирующий фактор
перед активацией порицания. Английское уголовное право базирует-
ся на принципе права быть услышанным (audi alteram partem) для всех
участников деяния, но учитывает и необходимость в той или иной фор-
ме обеспечить участие общества в процессе. «Никто не судья в своем
деле» (Nemo judex in parte sua) есть принцип, определяющий ведущую
роль судьи в преследовании менее тяжких преступлений и роль судьи
и суда присяжных — при рассмотрении более тяжких преступлений.
С античных времен этот принцип рассматривался в качестве гарантии
соблюдения ключевых аспектов естественного правосудия, а следо-
вательно, как средство обеспечения приемлемости процесса крими-
нализации.21 В рамках английской системы частью данного процесса
являлись действия агентов государства — магистратов, судей и присяж-
ных, — направленные на то, чтобы добиться согласия с приговором от
одного из участников преступления. Как только благодаря состязатель-
ному процессу данная формальность была соблюдена, в зависимости
от более сложного процесса определения ответственности оказывался
процесс вынесения приговора как ключевой момент публичного про-
цесса криминализации. Таким образом, стабильное определение ви-
новности в состязательной системе облегчается или может облегчаться
за счет процесса определения ответственности за конкретное преступ-
ление.22 Остается вопрос о том, какой «вклад» жертвы преступления
внесли в процесс совершения противозаконного деяния. Виноваты ли
они в том, что случилось, и в какой степени? В рамках состязатель-
ного процесса такое изучение доказательств обеспечивается допро-
сом свидетелей с обеих сторон, что, как предполагается, должно по-
мочь не только в установлении истины, но и в определении степени
ответственности преступника и жертвы преступления. Здесь сложная
формула выявления влияния разных факторов (таких как социальное
и этническое происхождение, возраст и пол) в совокупности и особен-
ностей деяния, применяемая в рамках юридической системы, исполь-
зуется судами для решения вопроса о распределении ответственности
в индивидуальных случаях — другими словами, насколько осторожным
следует быть при вынесении приговора, и насколько криминальным
является то или иное деяние в зависимости от этого.23
Распределение ответственности является основным делом не толь-
ко в процессе вынесения приговора в рамках формальной юридиче-
ской системы, но и в отношении более неформального социального
аспекта любого наказания, чтобы заставить ощущать стыд в той или
21 Stephen J. Л A History of the Criminal Law of England. London, 1883.
22 Ibid. P. 84.
23 Rowbotham J., Stevenson K. Introduction // Criminal Conversations... P. XXI—XXXII.
Изменчивая сущность порицания...	107
иной степени за совершение определенного преступления в конкрет-
ных обстоятельствах определенными людьми. В Англии, как и в других
западных государствах, процесс уголовного правосудия уходит своими
корнями в то, что можно назвать культурой вины. Берущая свое начало
в греческой традиции, особенно в трагедиях, концепция вины долгое
время являлась центральной для последующего процесса криминали-
зации путем распределения ответственности и проявления культурно
контекстуализированной эмоции — стыда в дальнейшем.24 И в данном
контексте стыд понимается как позитивный момент по причине свое-
го общественного резонанса и способности удержать оступившихся от
преступной карьеры в будущем. В любом случае ассоциация с преступ-
лением дает стыду возможность функционировать в качестве твердо
установленной и эффективной системы общественного управления
превенцией и контролем над «плохим» с точки зрения общественно-
сти, но непротивозаконным поведением внутри семьи и общины (речь
идет о стратегиях навязывания определенных типов поведения или со-
блюдения конкретного внешнего вида для избегания позора).25 Одна-
ко еще не так давно, когда государство стало брать на себя все больше
и больше ответственности за регулирование жизни общества, старые
общественные традиции самостоятельной криминализации опреде-
ленных лиц или типов поведения посредством использования позо-
ра в качестве главного наказания (после неформального определения
виновности и ответственности) больше не получают одобрения.26 На
протяжении по крайней мере последних двух столетий к позору прибе-
гали в связи с официальным процессом уголовного правосудия. Госу-
дарство несет основную ответственность по установлению виновности
и ответственности, что, в свою очередь, трансформирует позор в адек-
ватные и одобряемые виды наказания.27
Данные, по крайней мере за XIX в., показывают, что степень испы-
тания, интенсивность переживания и размах применения позора, ассо-
циируемого с виновностью, регулировались в зависимости от той меры
ответственности, которая налагалась на преступника за совершенные
действия на основании решений судов. После вынесения формально-
го приговора нужно было достичь согласия относительно проведения
того или иного вида позорящего ритуала. В рамках успешной систе-
мы уголовного правосудия, которая, несмотря на все свои недостатки,
24 См., например: Cairns D. Aidos: the psychology and ethics of honour and shame in ancient
Greek literature. Cambridge, 1993.
25 Например: Gilbert P, Andrews B. Shame. Interpersonal Behaviour, Psychopathology, and
Culture. Oxford, 1998.
26 Nash D., KildayA. M. Cultures of Shame: Punishing Moral Lapses in the West 1750—1900.
Basingstoke, 2010.
27 См., например: Joyce P. Criminal Justice. Cullompton, 2006.
108
Джудит Роуботам
действовала в викторианской Англии, данная методика большую часть
времени работала относительно хорошо. Вероятно, признаком низкой
эффективности современной уголовной системы в Соединенном Коро-
левстве является критика способности государства проводить эффектив-
ную уголовную политику и связанные с ней предположения о том, что
обществу необходимо самостоятельно предпринимать действия по борь-
бе с преступностью, что должно вызвать беспокойство государства.28
Исторически участники уголовной драмы подвергались позору
сообразно сложной формуле, объединявшей общие признаки (клас-
совое и расовое происхождение, возраст и пол) и специфику конкрет-
ного преступления. Значение каждого элемента в данной формуле ме-
нялось со временем вместе с определением размера ответственности,
но ключевая правовая категория виновности оставалась неизменной.
Большая часть исследований была посвящена выдающимся и серьез-
ным преступлениям, однако преступные деяния данного типа состав-
ляют всего 6% от всех преступлений, совершаемых в западных странах.
В Англии данный показатель оставался относительно стабильным с мо-
мента появления современной системы уголовного правосудия в сере-
дине XIX в.29 В отношении тяжких преступлений существует мнение,
что «проще» рассматривать весь спектр доказательств, поскольку та-
кие серьезные судебные процессы даже в середине XIX в. продолжа-
лись дольше, чем более формальные процессы в судах упрощенного
правосудия (summary courts) или магистратских судах (magistrate courts)
того времени. Поэтому проблемы виновности, ответственности и по-
зора чаще всего рассматриваются исследователями на материалах су-
дебных дел выездных сессий судов присяжных (ассиз).30
Однако при рассмотрении дел английских судов упрощенного
правосудия XIX в., особенно через призму викторианских газетных
публикаций, выясняется, насколько ответственность являлась клю-
чевым элементом криминализации в слаженном процессе взаимодей-
ствия общества и правовой системы. Члены городских магистратов
(особенно специально нанятые юристы, составлявшие важную часть
английской системы городских судов упрощенного правосудия) вы-
полняли основную посредническую функцию между государством
и обществом, в частности, следует принять во внимание, что все уго-
ловные преследования начинались в судах упрощенного правосудия.
28 RismanB. What is Wrong with the Criminal Justice System? //Law Journal. April, 10, 2002.
Режим доступа: http://www.thelawjoumal.co.uk/Article%20Criminal%20Justice%20System%20
la.htm.
29 Taylor H. Rationing crime: the political economy of criminal statistics since the 1850s //
Economic History Review. 1998. Vol. 51, N 3. P. 569-590.
30 Работа Мартина Винера «Смертоубийцы» является типичным примером исполь-
зования данного рода документов: Weiner М. Men of Blood...
Изменчивая сущность порицания...
109
Широкие полномочия по вынесению решений и относительная сво-
бода действий позволяли им осуществлять сбалансированную поли-
тику удовлетворения нужд государства в области уголовного правосу-
дия, с одной стороны, и позиционировать себя в качестве основных
гарантов справедливости и соблюдения общественных нужд в четком
и приемлемом отправлении правосудия — с другой. Достаточно ради-
кальные изменения были проведены благодаря так называемым Ак-
там Джервиса, модернизировавшим систему уголовного правосудия
в Англии, в результате чего суды упрощенного правосудия стали вы-
ступать в качестве основных гарантов правосудия.31 Но система могла
работать только при условии доверия как со стороны государства, так
и со стороны общества. Ежедневные газетные отчеты о делах в судах
упрощенного правосудия обнаруживают сложные и запутанные отно-
шения магистратов с государством и обществом в том, что касалось
удовлетворения их часто несовпадавших потребностей.32
Это означает, что вовлеченность государства в процесс крими-
нализации «обыденных», или повседневных, проступков меняла сущ-
ность позора и в связи с этим сущность криминализации. Например,
утверждалось, что современная система уголовного правосудия зави-
села от публичной стигматизации правонарушителей, которая прирав-
нивалась к более традиционным, ориентированным на общину, по-
зорящим ритуалам.33 Но стигматизация и опозоривание не одно и то
же, хотя некоторые аспекты в области официального и общественного
осуждения отдельных действий или лиц совпадают. Главной пробле-
мой остается то, что стигматизация включает в себя процесс клейме-
ния, физического или морального, что имеет более продолжительные
последствия, нежели опозоривание. Историки, изучающие период до
начала XIX в., продемонстрировали, что для большинства мелких про-
ступков опозоривание, особенно производившееся общиной, заклю-
чалось в ритуальном унижении, которое было самоцелью, и само по
себе прохождение через ритуал означало реабилитацию в глазах общи-
ны. Стигматизация предназначалась для тех, чьи проступки ставили их
вне общины, и чаще всего в действительности распространялась имен-
но на аутсайдеров: бродяг и известных маргиналов с криминальным
31 Сюда относятся: «Акт об обвинительной процедуре» (Indictable Offenses Act), «Акт
об упрощенном правосудии» (Summary Jurisdiction Act) и «Акт о защите правосудия» (Justice
Protection Act). Все три закона были принятые 1848 г. в рамках реформы главного прокурора
в правительстве лорда Рассела Джона Джервиса (1802—1856) по модернизации системы
уголовного правосудия. — Примеч. пер.
32 Criminal Conversations. Р. XXI-XXXII.
33 См., например: Braithwaite J. Shame and Criminal Justice // Canadian Journal of
Criminal Justice. 2000. Vol. 42, N 3. P. 281-98; Walker N. Punishment, Danger and Stigma.
Oxford, 1981.
но
Джудит Роуботам
прошлым.34 Сегодня, в начале XXI в., ситуация совершенно иная.
Криминализация теперь кажется связанной скорее со стигматизаци-
ей, а не с опозориванием, даже для «обыденных» проступков. В связи
с этим возникает широкий круг проблем: от поддержки более устой-
чивых форм рецидивного поведения у преступников (у которых и так
отсутствует доступ к разным формам реабилитации, особенно по воз-
вращении на рынок труда) до расширяющейся пропасти между право-
вым и обыденным пониманием серьезности проступка. Так, нежелание
местных общин позорить или, скорее, стигматизировать несовершен-
нолетних правонарушителей вызывает моральную панику и создает
реальные проблемы для тех органов, которые отвечают за поддержа-
ние порядка в обществе, по причине того, что для такой деятельности
необходима более широкая поддержка общественности.35 Сегодня, им
чаще всего не удается получить такую же поддержку, какой обладает
система правосудия, и в результате общественность отказывается уча-
ствовать в поддержании правопорядка для достижения его основной
цели — опозоривания лиц, которых система уголовного правосудия
признала виновными в совершении преступного деяния.36 В резуль-
тате возникает несогласие между официальным и общественным по-
ниманием использования процесса криминализации.
Степень изменений в общественных и официальных подходах
к криминализации в рамках описанного выше процесса может быть
выявлена путем анализа газетной криминальной хроники второй по-
ловины XIX столетия. Данная хроника, особенно из судов упрощенно-
го производства, показывает, что для правовой системы, в тот момент
старавшейся заверить общественность в том, что суды справляются
с осуществлением правосудия, ключевой проблемой было получение
подтверждения того, что стигматизация используется только в тех слу-
чаях, когда распределение ответственности между соответствующими
сторонами судебного разбирательства гарантировало публичность по-
зорящего элемента процесса наказания, причем последняя стабильно
обеспечивалась. Другими словами, было важно определить, имеется ли
виновный, и если да, то кто он. Лицо, официально признанное винов-
ным в соответствии с суровой буквой закона, могло и не являться им.
Это ясно видно из одного довольно типичного дела, разбиравшегося
клеркенуэльским судьей мистером Арнольдом в 1870 г. По сообщению
«Дейли Телеграф», в то время газеты левого толка, предназначенной
для рабочей аудитории, случилось следующее: «В субботу мистер Ар-
нольд имел возможность продемонстрировать, что процесс заключения
34 Nash D., Kilday А.-М. Cultures of Shame...
35 Roberts A. Juvenile Justice Handbook. Oxford, 2004.
36 Abbott J. The Press and the Public Visibility of Nineteenth-Century Criminal Children //
Criminal Conversations... P. 23—39.
Изменчивая сущность порицания...
111
в тюрьму за мелкие долги, приносящий довольно много проблем тем
беднякам, кто еще не оказался в работном доме, может быть довольно
безобидным в руках судьи, готового учитывать обстоятельства ответ-
чика наряду с буквой закона».
Следует помнить, что тогда, как, впрочем, и сейчас, тюремное за-
ключение за долги даже на короткий срок, скорее всего, влекло за со-
бой стигму (не всегда связанную только с совершением насильствен-
ных преступлений), что могло создавать проблемы с поиском работы
после освобождения и лишь увеличивало невзгоды тех, кто итак с тру-
дом сводил концы с концами. В данном случае:
«Мистер Эдмунд Бакленд, комиссионер из Баттерси, был вызван
в суд по иску Лондонской газовой компании для объяснения причины,
по которой он не должен быть заключен в тюрьму за неуплату суммы
в 9 фунтов 0 шиллингов 9 пенсов, которую он обязан оплатить по сче-
ту за потребленный газ».
Итак, он был официально признан виновным: мистер Бакленд
являлся должником, так как он «признал свой долг» и, как отметила
«Дейли Телеграф», должен был подвергнуться «обычной процедуре <...>
в целом отличающейся чрезвычайной суровостью», что означало тю-
ремное заключение со всеми вытекающими для его семьи и занято-
сти последствиями. Однако в этом деле был выявлен и другой нару-
шитель. Хотя ответственность за правонарушение лежала на мистере
Бакленде, в глазах клеркенуэльского полицейского суда настоящего
порицания заслуживала Лондонская газовая компания. Газетная хро-
ника сообщала:
«Газовые компании, как правило, настолько беспощадны в своих
поборах и скоры на расправу, что заслуживают не больше сочувствия,
нежели адвокат, требующий уплаты непомерного счета. Следует пом-
нить, что они всегда могут себя защитить, требуя депозита в случае, если
их клиент может оказаться крупным потребителем, и тогда это их вина,
если более четверти потребителей постоянно им должны, так как они
могли бы прекратить подачу газа; а газ, хотя и не такой незаменимый,
как вода, но все же для тех, кто привык им пользоваться, стал жизнен-
ной необходимостью <...> Сколько бы... людей с радостью заплатили бы
за каждый квартал вперед, если бы им гарантировали, что они не долж-
ны будут платить больше, чем потребляют в виде света, и, если бы им
могли к их удовлетворению объяснить загадку счетчика, по циферблату
которого стрелка бежит с поразительной скоростью!»
Далее мистер Арнольд «выразил свое намерение в полной мере
использовать свободу действий, предоставленную ему новым трудо-
вым законодательством, которое для взыскания долгов предписывало
использовать в полицейских судах такую же процедуру, какая бывает
112
Джудит Роуботам
в судах графства». Тогда «сообразительный представитель газовой ком-
пании» получил свою долю осуждения в этом деле, он «указал, что пол-
номочия, данные судье графства, не могут быть осуществлены в этом
деле, в виду того что газовые компании имеют свое собственное за-
конодательство, по которому в случае неплатежа магистрат должен,
а не может, решить». К восторгу присутствующих в зале суда, «ми-
стер Арнольд подтвердил императивность статьи закона, но, удовлет-
ворившись тем, что ответчик не мог заплатить, приговорил его только
в дню тюрьмы», это явное признание хроникой позорности действий
компании и ее представителя, а не бедного мистера Бакленда, зара-
батывавшего фунт в неделю, который «был под замком до пяти часов
пополудни и затем отпущен».37
Газетная хроника из викторианских судов упрощенного произ-
водства подчеркивает существование глубокого чувства общественной
вовлеченности в ежедневные судебные разбирательства перед маги-
стратами, были ли они наемными юристами или избранными судьями.
В данных судах постоянно рассматривались дела, где квалификация
действий требовала от судьи (судей) вынесения решений, выходивших
за рамки ответственности определения легальной виновности в кон-
кретном деле. По большей части судьи, а часто и наемные юристы
в городских магистратах, четко показывали в своих решениях, как они
распределяли ответственность и как это влияло на окончательный при-
говор, особенно в случаях насильственных преступлений. В данном
случае «Акт о насилии против личности» 1861 г. очень важен, ибо он
подтверждал упрощенное производство по большинству дел о насилии
против личности, разрешая вынесение решений по каждому рассмат-
риваемому в суде инциденту. В большинстве случаев судебных раз-
бирательств по упрощенному производству в делах о насилии против
личности обвинительный приговор и его обоснование судьями, а так-
же последующее наказание подавали сигнал для общественности, на-
чинать ли процесс опозоривания или, в самом крайнем случае, стиг-
матизации не только виновного, но и его (ее) семьи.38
Процесс распределения ответственности в рамках правовой систе-
мы являлся ключевым: он позволял, а в действительности потворство-
вал опозориванию или стигматизации наиболее достойных порицания
лиц. Это было способом создания порядка из хаотичности преступле-
ния, а также опробованной стратегией сдерживания посредством про-
движения определенных способов интерпретации уголовного события.
Он также гарантировал высокую степень вовлечения общественно-
сти в одобрение процесса уголовного правосудия. Столь же важным
37 Police Intelligence // Daily Telegraph. 1870. 2 June.
38 Rowbotham J. Civilising Savages? Or “Civilizing” the Legal Process // Criminal
Conversations... P. 91-105.
Изменчивая сущность порицания...	113
для применения во многом универсального подхода к использованию
формулы распределения ответственности такими средствами, которые
активно привлекали широкую общественность, было участие средств
массовой информации, распространявших новости о происходящем
в судах упрощенного правосудия не только на местном уровне, но и на
национальном (возможно, международном) и определявших формы
общественного порицания или стигматизации, обязательно сопрово-
ждавшие приговор.39 Желание искать прецеденты в законе распростра-
нилась и на общественное осуждение нарушителей именно благодаря
средствам массовой информации, придерживавшихся тех же взглядов
по большей части потому, что авторами хроник являлись юристы.40
В эпоху слабого развития коммуникаций (в отношении средств мас-
совой информации) местные общины формировали свою политику
стигматизации, основываясь на местных сведениях о возможных на-
рушителях и местных проблемах.
С середины XIX в., после Актов Джервиса, магистратам стали до-
верять принятие большинства повседневных решений в отношении
процесса отправления правосудия по причине переквалификации боль-
шинства уголовных деяний в правонарушения (включая большую часть
преступлений, совершенных подростками), которые должны были рас-
сматриваться в судах упрощенного производства.41 Судьи стали нала-
гать соответствующие наказания, которые, в свою очередь, вызвали
дискуссию о необходимости стигматизации в дополнение к тюремному
заключению. Например, при принятии решения о том, должно ли тю-
ремное заключение сопровождаться каторжными работами, судья по-
сылал недвусмысленное сообщение определенной аудитории, следя-
щей за судейскими действиями по прямым или косвенным сведениям
из средств массовой информации. В частности, любой представитель
определенного социального слоя, считавшийся респектабельным че-
ловеком, в случае приговора к каторжным работам обязательно под-
вергался длительной общественной стигматизации, затрагивавшей не
только его лично, но и его семью.42 Уважаемые члены общества редко
39 См., например: Rowbotham J., Stevenson К., PeggS. Children of Misfortune: Parallels in
the Cases of Child Murderers Thompson and Venables, Barratt and Bradley // Howard Journal
of Criminal Justice. 2003. Vol. 42. P. 107—22.
40 Behaving Badly / Ed. by Judith Rowbotham and Kim Stevenson. Farnham, 2003; Rowbo-
tham J., Stevenson K. Introduction // Criminal Conversations...
41 Finn M. The Authority of the Law // Liberty and Authority in Victorian Britain / Ed. by
P. Mandler. Oxford, 2006. Питер Кинг отмечает, что магистраты обладали существенными
полномочиями в решении повседневных вопросов вплоть до 1848 г., но, несомненно,
реформа 1848 г. еще более усилила их позиции: KingP. Crime and Law in England 1750-1840:
remaking justice from the margins. Cambridge, 2006.
42 Rowbotham J. Only When Drunk: the stereotyping of violence in Britain, 1850—1900 //
Everyday Violence in Britain, 1850—1950: Gender, Class and Violence in Britain, 1850—1950 I
Ed. by S. D’Cruze. London, 2000.
114
Джудит Роуботам
подвергались такому наказанию, только в исключительном случае или
из-за ошибок в работе системы правосудия. Например, «Дейли теле-
граф» так прокомментировала «жестокий приговор», вынесенный ува-
жаемому работнику за кражу картофеля у своего работодателя-фермера:
ему дали три месяца вкупе с каторжными работами.43 В том же году га-
зета сообщила о самоубийстве Генри Шарпа в ноттингемской тюрьме,
где он отбывал восемнадцатимесячный срок вкупе с каторжными ра-
ботами за двоебрачие при отягчающих обстоятельствах. В предсмерт-
ной записке Шарп, считавшийся уважаемым человеком вплоть до осуж-
дения, настаивал на осознанности своего решения; статья же намекала,
что позор был настолько велик, что мало что можно было сделать для
него и его семьи.44 Похожее дело слушалось перед ламбетским судьей
мистером Вулричем: Джеймс Морган, кэбмен, не смог оправдаться по-
сле того, как ему было предъявлено обвинение в сокрытии им сувере-
на, он был приговорен к шести неделям тюрьмы и каторжным работам,
это был достаточный срок для того, чтобы он потерял разрешение на
управление кэбом и, следовательно, достойный заработок.45
Как видно из дела Бакленда, по большей части викторианские
магистраты поступали в соответствии с интересами общественности,
которой они служили (или которой управляли, в зависимости от под-
хода). Но не всегда. Так было в делах о насилии особого вида — на-
силии, совершаемом государством в виде принуждения к каким-либо
действиям. Ярким примером этого являются законы о вакцинации.46
Некоторые магистраты широко использовали наказание в виде каторж-
ных работ для тех родителей, которые отказывались прививать своих
детей. Когда несчастного отпускали на свободу, то очень часто, вне за-
висимости от того отбывал ли он позорные каторжные работы, выход
из здания тюрьмы сопровождался приветственными криками толпы
и звуками духового оркестра. Таким образом собравшиеся демонстри-
ровали свое осуждение стигматизации, которой государство, вынесшее
такой приговор, хотело подвергнуть виновного, чтобы заставить его
повиноваться своим законам.47 Для государства это явилось большим
разочарованием, так как оно полагалось на общественное давление,
осуществляемое посредством процесса стигматизации для принужде-
ния исполнять закон и отказаться от повторного совершения правона-
рушений, когда речь шла о мелких проступках. Примером этого может
43 Police Intelligence: Severe Sentence // Daily Telegraph. 1870. 9 Apr.
44 Determined Suicide of a Convict // Daily Telegraph. 1870. 8 Jan.
45 Police Intelligence // Daily Telegraph. 1870. 11 Febr.
46 Cm.: Rowbotham J. Legislating for your own Good, Criminalising Moral Choice. The
Modem Echoes of the Victorian Vaccination Acts // Liverpool Law Review. 2009. Vol. 30, N 1.
P. 13-34.
47 См., например: Last Night’s Telegrams From Our Own Correspondents. Banbury //
Daily Telegraph. 1875. 23 Jun.
Изменчивая сущность порицания...
115
быть то, как соседи объединялись для решения проблем, возникавших
в домашней сфере: в викторианское время женщинам не позволялось
самим обеспечивать свою безопасность. Для начала им следовало най-
ти достаточное количество друзей, соседей или работодателей, кото-
рые должны были собрать для них деньги, что позволило бы им уйти от
мужа; такой уход был делом весьма проблематичным, даже стыдным,
но вряд ли позорным, как подчеркивают газетные хроники. Именно
так община в целом и пострадавшие женщины в особенности особо эф-
фективно использовали стратегию общественного порицания как ча-
сти поддерживаемого государством процесса отправления правосудия.
Можно много говорить о том, каким образом государство и обще-
ство использовали суды упрощенного производства для определения
ответственности виновного и последующее порицание (иногда стиг-
матизацию) в качестве связующей концепции уголовного правосудия,
центральным элементом которой выступал позор. Порицание одина-
ково успешно использовало как государство, так и община. Однако
анализ показывает, что часто они имели в виду разные вещи, но об-
щего понимания было вполне достаточно для того, чтобы использо-
вать перераспределение ответственности за совершенное преступление
в качестве связующего звена между виновностью и позором, данный
факт был особенно ценен для женщин. Например, подвергшиеся из-
насилованию женщины могли избежать стигмы, сопровождавшей дан-
ное преступление, используя обвинение в «нанесении телесных по-
вреждений», разбиравшееся в судах упрощенного производства, где
у них было больше шансов добиться обвинения и они могли получить
по крайней мере удовлетворение, дискредитировав респектабельность
мужчины благодаря вынесению позорного обвинения (и, если удача
им сопутствовала, то и последующей стигматизации) в непристойном
поведении.48 Точно также использование системы судов упрощенного
правосудия для осуждения малолетних преступников помогало в из-
бавлении от стигматизации, которая мало способствовала их исправ-
лению и реабилитации в дальнейшем. То есть, как показано выше, по-
зор оставался ключевым элементом уголовного процесса, элементом,
которым вместе управляли государство и община, что позволяло из-
бежать крайностей стигматизации.
Все это было хорошо видно в уголовном процессе и по большей
части зависело от пристального внимания общественности, посему
существенным элементом данного процесса являлось освещение уго-
ловных дел средствами массовой информации. И в целом это рабо-
тало в викторианскую эпоху. С одной стороны, оно предотвращало
48 См., например: Stevenson К. Crimes of Moral Outrage: Victorian Encryptions of Sexual
Violence // Criminal Conversations... P. 232—246.
116
Джудит Роуботам
некоторые физические и психологические крайности общественного
порицания, например скиммингтоны.49 С другой стороны, создавалась
по крайней мере иллюзия участия общества в процессе отправления
правосудия, что удовлетворяло и государство. Сегодня мы уже дав-
но не используем порицающих ритуалов, связанных с такой формой
уголовного процесса, однако стигматизация остается.50 Все же теперь
общественность мало вовлечена в формальный уголовный процесс.
Общественность больше не участвует в процессе отправления право-
судия, особенно в форме позорящих ритуалов, и британское государ-
ство лишилось и значительной власти в области активного вовлечения
общества в управление системой уголовного правосудия, а это должно
волновать любое государство.
Перевод с англ. М. Муравьевой
49 См. статью Анн-Мари Килдей в данном сборнике.
50 Ahmed Е., Harris N. Shame Management Through Reintegration. Cambridge, 2001.
Раздел 2
Позорящие наказания:
практики применения

Пол Фридланд
От покаяния к устрашению:
теория и практика высшей меры наказания
во Франции раннего Нового времени
Самую известную и общепризнанную интерпретацию смертной
казни раннего Нового времени, несомненно, предложил Мишель Фуко
в своей книге «Надзирать и наказывать». В этой работе, полной пло-
дотворных идей, Фуко четко определяет каждое преступление как пуб-
личное оскорбление суверена, а каждое наказание, особенно смертную
казнь, — как попытку государя восстановить свою власть и предотвратить
преступные деяния в будущем, прибегнув к спектаклю «устрашения».
Нарушая закон, преступник задевал саму личность государя;
и именно суверен или по крайней мере те, кому он передал свою силу,
должен представить осужденного заклейменным, побежденным, слом-
ленным. Словом, карательная церемония «устрашает»'...
Однако наделе у Фуко понимание наказания в эпоху раннего Но-
вого времени гораздо более глубокое, чем может показаться из этой ци-
таты. В действительности он старается подчеркнуть, что «карательные
меры являются не просто “негативными” механизмами, позволяющи-
ми подавлять, предотвращать, исключать, устранять, а что они связа-
ны с целым рядом положительных и полезных последствий, которые
призваны обеспечивать...»1 2 Независимо от того, как казнь могла быть
связана с властью государя, Фуко признает, что определенные аспекты
публичного наказания предполагали ритуальное восстановление само-
го преступления: «Удачная публичная казнь обосновывает правосудие,
поскольку оглашает истину преступления на самом теле казнимого...
Бывали случаи почти театрального воспроизведения преступления в це-
ремонии казни виновного: те же орудия, те же жесты».3-
1 Foucault М. Discipline and Punish: The Birth of the Prison / Transl. by A. Sheridan. New
York, 1979. P. 49. См. рус. пер.: Фуко M. Надзирать и наказывать / Пер. с фр. В. Наумова;
под ред. И. Борисовой. М., 1999.
2 Foucault М. Discipline and Punish... Р. 24.
3 Ibid. Р. 44-45.
120
Пол Фридланд
Тем не менее, возможно, под влиянием красноречивых цитат, по-
добных приведенному выше пассажу о «примере устрашения», немало
ученых, специалистов по разным дисциплинам подхватили и развили
тезис Фуко о публичных казнях как демонстрации могущества государя.
Приведем один пример. Не так давно социолог Дэвид Армстронг выска-
зал мысль, что толпа, наблюдавшая за казнью, «видела в клеймении од-
ного человека другим неприкрытое проявление власти государства над
его подданными. Так для обычных людей власть проявлялась только во
время конкретного зрелища распоряжения государя чужими телами».4
Хотя описание экзекуций как демонстрации власти государя до
сих пор прочно сохраняет свое место в науке, некоторые исследовате-
ли истории преступления и наказания выдвинули самые разные трак-
товки публичных казней в раннее Новое время. Например, Мишель Би
сосредоточил внимание на образах действия, в рамках которых зрители
были способны переживать казнь не как «наводящее страх» зрелище,
а как глубоко волнующую, даже возвышенную церемонию.5 Эстер Коэн
пришла к выводу, что средневековые наказания служили скорее ритуа-
лами остракизма и изгнания, нежели спектаклями для назидательного
устрашения.6 Некоторые британские историки обратили внимание на
склонность британской толпы к бурному, почти карнавальному отно-
шению к казни, что явно не соответствует образу запуганных зрителей,
околдованных теми, кто ставит спектакль террора.7
4 Armstrong D. Bodies of Knowledge: Foucault and the Problem of Human Anatomy // The
Body: Critical Concepts in Sociology: In 5 vols. / Ed. by A. Blaikieet al. London; New York, 2004.
Vol. 3. P. 112.0 сходных интерпретациях, получивших свое развитие в работах по социологии
и психологии, см.: Cutrofello A. Continental Philosophy: A Contemporary Introduction. New
York, 2005. P. 380; Joseph J. Social Theory: An Introduction. New York, 2004. P. 188—189;
McWhorter L. Rites of Passing: Foucault, Power, and Same-Sex Commitment Ceremonies //
Thinking Through Rituals: Philosophical Perspectives/ Ed. by K. Schillbrack. New York; London,
2004. P. 75. О степени, в какой интерпретация казней, данная Фуко, особенно повествование
о казни Дамьена, стала предметом теоретических изысканий, см.: Garland D. Death, Denial,
Discourse: On the Forms and Functions of American Capital Punishment // Crime, Social Control
and Human Rights: From Moral Panics to States of Denial. Essays in honour of Stanley Cohen /
Ed. by D. Downes, P. Rock, C. Chinkinet al. Devon; Portland (Oregon), 2007. P. 141.
5 См.: Bee M. La societe traditionnelle et la mort Ц XVIIe sifecle. 1975. P. 81 — 111; Id. Le
spectacle de 1’execution en France d’Ancien Regime // AnnalesE.S.C. 1983. T. 38, N 4. P. 843—862.
6 Cohen E. The Crossroads of Justice. Law and Culture in Late Medieval France. Leiden,
1993. См. также: Id. To Die a Criminal for the Public Good: the Execution Ritual in Late Medieval
Paris I/ Law, Custom and the Social Fabric in Medieval Europe / Ed. by B. S. Bachrach,
D. Nicholas. Kalamazoo, 1990. P. 285—304; Id. Symbols of Culpability and the Universal Language
of Justice: the Ritual of Public Execution in Late Medieval Europe // History of European
Ideas. 1989. Vol. 11. P. 407-416.
7 Cm.: Laqueur Th. Crowds, Carnival, and the State in English Executions, 1604—1868 //The
First Modem Society / Ed. by A. L. Beier et al. Cambridge, 1989. P. 305—55. О критике этой
интерпретации казней в Британии см.: Gatrell V. А. С. The Hanging Tree: Execution and the
English People, 1770-1868. Oxford, 1994. P. 90-96. См. также: McGowen R. Civilizing
Punishment: The End of Public Execution in England // The Journal of British Studies. 1994.
Vol. 33, N 3. P. 274.
От покаяния к устрашению...
121
На первый взгляд, такие разные интерпретации казней периода
раннего Нового времени кажутся взаимно исключающими. Однако
вряд ли зрители той эпохи, следившие за публичными казнями, были
одновременно запуганы до покорности и испытывали духовный подъ-
ем, участвовали в ритуале общинного остракизма и в то же время вели
себя как на празднике или развлекались подобным образом. Поэтому
возникает вопрос: какая из вышеизложенных интерпретаций больше
соответствует реальному положению вещей?
В этой статье предлагается подход к теме высшей меры наказания,
который позволяет принять во внимание множественность различных
интерпретаций. В рамках данного подхода смертная казнь рассматри-
вается не как логически согласованная и единая концепция, а, скорее,
как нечто, представляемое в виде связки различных концепций, каж-
дая из которых развивается по своей особой исторической траектории.
Иначе говоря, теоретическое оформление казни, подразумевавшееся
представителями судебной и административной власти, действительно
существовавшие практики наказания, менявшиеся с течением времени,
и то, как люди привыкали следить за казнью, лишь в незначительной
степени были связаны друг с другом. В действительности все это мог-
ло иметь место ради противоположных целей не только в отдаленном
прошлом, но и в Новое время.
Здесь предпринята попытка представить в общих чертах историче-
скую эволюцию этих отдельных концепций: теорию, практику и способ
созерцания смертной казни на протяжении Средневековья и раннего
Нового времени.8 Хотя речь пойдет прежде всего об истории Франции,
многое из того, что будет предложено ниже, справедливо в отношении
к большей части Европы, где, как и во Франции, из комбинации фак-
торов германского, романского и христианского влияния складывались
свои карательные теории и практики.
В нашем толковании наказаний эпохи Нового времени столь мно-
гое определяется парадигмой устрашения, что исследование логики на-
казания в тот период, когда данная концепция играла сравнительно
незначительную роль, потенциально способно дать нам возможность
понять смысл не только существовавших раньше теорий и практик, но
и наших собственных, современных предубеждений по поводу природы
наказания. Во Франции этот период в истории наказаний приходится
на время между падением Римской империи в V в., после которого вли-
яние римского уголовного права было незначительным, и концом XI в.,
когда после возрождения теории римского права вновь вошло в практи-
ку устрашение в качестве основного принципа. В течение шести веков
8 Очерченные в этой статье вопросы более глубоко рассматриваются в моей близящейся
к завершению книге: FridlandP. Seeing Justice Done: The Age of Spectacular Capital Punishment
in France. Oxford, 2012.
122
Пол Фридланд
наказание доминировало в теории и практике в соответствии с зако-
нами салических франков, наиболее успешного германского племени,
правишего Францией и даже давшего ей свое имя. Хотя бывшим галло-
римским подданным в целом было позволено сохранять собственные
законы, на практике без административной и правительственной ин-
фраструктуры организовывать карательные зрелища, например битву
гладиаторов, оказалось сложным, и римские наказания быстро сошли
на нет. Даже сами принципы римского уголовного права в течение этого
периода были по большей части забыты. Редким примером уцелевше-
го юридического кодекса, сохранявшего определенный вес в то время,
была поспешно составленная и значительно урезанная версия римского
права, известная как «Бревиарий Алариха II» (Brevarium).
Таким образом, «Салическая правда» стала подлинным светским
правом страны. Суть наказания для салических франков, как и для всех
германских племен, можно выразить одним словом «возмещение». На
современный взгляд, салическое уголовное право больше походит на
прайс-лист с указанием штрафов. Например, раздел, озаглавленный
«О краже свиней», содержит 20 статей, оговаривающих штрафы, раз-
личавшиеся в зависимости от того, была ли эта свинья годовалой или
двухгодовалой, присутствовал ли при краже пастух, было ли животное
хряком (кастрированным или некастрированным) или свиноматкой
(скрещенной или нескрещенной). Такие же скрупулезно подсчитанные
штрафы налагались в зависимости от различных видов кражи крупного
рогатого скота (14 разных ситуаций), овец, собак и птиц (около 5 раз-
ных ситуаций в каждом разделе) и даже кражи пчел.9
Основной принцип «Салической правды» заключался в том, что
преступник должен был компенсировать причиненный ущерб. Если,
например, кто-то украл свинью, он должен был возместить ущерб от
содеянного: свинью следовало возвратить ее владельцу (или уплатить
владельцу стоимость свиньи), то есть возместить нанесенный ущерб,
так чтобы состояние дел было исправлено или, насколько это возмож-
но, возвращено к тому положению, каким оно было до совершения
поступка. Таким образом, во многих отношениях «Салическая прав-
да» основывалась на логике, схожей с логикой современных страховых
компаний. Ее главный вопрос: какова будет компенсация за ущерб?
Так рассматривались все виды нанесенного ущерба вне зависимости
от того, был ли он причинен в силу случайных или преднамеренных
действий. Если человек случайно убивал кого-либо, от него требовали
возместить урон семье погибшего. Но если человек совершал убийство
преднамеренно, ему также приходилось компенсировать утрату семье
9 См. секции II-VIII Салической правды: Pactus Legis Salicae // The Laws of the Salian
Franks / Transl. and ed. by K. Fischer Drew. Philadelphia, 1991. P. 65—73. См. pyc. nep.
с параллельным латинским текстом: Егоров Д. Н. Lex Salica. Киев, 1906.
От покаяния к устрашению...
123
жертвы. В обоих случаях наказание зависело не от степени умысла, а,
скорее, от стоимости жертвы — вергельда, то есть от цены жизни чело-
века, выраженной в золоте. Чем более ценным считался человек, тем
дороже обходилась его насильственная смерть.10
Примечательно, что в «Салической правде» практически нет ста-
тей, посвященных контролю над тем, что сегодня мы назвали бы пре-
ступлением. В сущности, на ее основе нельзя составить представления
о преступлении в общем смысле этого слова. И действительно, уголов-
ное право салических франков касалось только отдельных действий ин-
дивидуумов, наносящих ущерб, и возмещения убытков пострадавшим.
Более того, в «Салической правде» можно встретить крайне мало случа-
ев телесных наказаний или смертной казни. Телесное наказание обычно
применялось, если нарушитель был рабом и не имел достаточно денег,
чтобы выплатить компенсацию. В таком случае компенсация взыски-
валась, так сказать, «с плоти». Например, рабов, признанных виновны-
ми в краже относительно небольших вещей, приговаривали к выплате
120 денариев или, если у них не хватало денег, к 120 ударам бича.11 Что
касается смертной казни, то в качестве возмещения за более серьезное
преступление виновному пришлось бы расплачиваться своей жизнью:
если преступник был свободным, его или ее надлежало продать в раб-
ство, если же преступник уже был рабом, его приговаривали к смерти,
почти всегда — через повешение. Но свободных франков смертной каз-
ни подвергали исключительно редко.12
Восприятие наказания как отплаты или возмещения было общим
для всех германских племен на Европейском континенте. Но важно
понимать, что наказание не было ни одинаковым, ни исключитель-
но светским. Во многих частях Европы одновременно с компенсатор-
ной практикой католическая церковь наказывала людей самыми раз-
ными способами. Так, грешники могли искупить свои проступки, раз
в жизни прибегнув к публичному покаянию. В начале Великого поста
кающиеся, решившиеся на этот акт искупления, появлялись в церк-
ви наголо обритыми, держа тяжелый светильник со свечой, и затем
в определенный момент службы падали ниц перед верующими, ката-
лись по полу и просили прощения, а остальные собравшиеся плакали,
10 Например: «Тот, кто лишит жизни свободного франка или другого варвара,
живущего по Салическому закону, и будет уличен, присуждается к уплате восьми тысяч
денариев». Но если той же самой жертве случилось быть «на королевской службе», тогда
преступник был обязан платить эту сумму в троекратном размере. Жизни свободных
девушек или женщин после менопаузы оценивалась в 8 тыс. денариев, но женщины
детородного возраста оценивались в 24 тыс. Однако жизнь галло-римлянина была менее
ценной — примерно от 2,5 до 12 тыс. денариев в зависимости от статуса: Егоров Д. Н. Lex
Salica. Раздел XLI: О человекоубийстве скопищем.
11 Там же. Раздел XII.
12 См., например: там же. Капитулярий VI. Раздел I. № 2; раздел II. № 3.
124
Пол Фридланд
молились и выражали сострадание к кающимся. Этот обряд самоуничи-
жения и сострадания завершался в конце службы ритуальным изгнани-
ем грешников, большинство из них высылали на месяцы и иногда годы,
на протяжении которых им предписывалось воздерживаться от опреде-
ленных поступков (потребления мяса, алкоголя, половых отношений
и т. д.). Наконец, в заключение этого наказания их приглашали пройти
через обряд примирения, чтобы вернуться в христианское сообщество.13
В течение долгого времени эти две формы наказания сосущество-
вали: светское наказание как возмещение и религиозное наказание
в виде спектакля публичного покаяния. Однако со временем начался
процесс взаимодействия этих двух форм. Покаяние отразилось в зер-
кале германской концепции возмещения, и вместо одного искупления
в жизни грешники начали в буквальном смысле платить за свои грехи
денежные штрафы в соответствии с тяжестью проступка.14 И наоборот,
возмещение как основная форма светского наказания стало приобре-
тать некоторые аспекты публичного покаяния, так что в эпоху Каро-
лингской империи, основанной в конце VIII в., наказание превратилось
в своего рода гибрид возмещения и искупления: отплата и публичное
раскаяние сопутствовали друг другу.
Таким образом, на протяжении нескольких столетий после па-
дения Рима практики наказания во Франции можно описать в самых
общих чертах как комбинацию германского обычая возмещать ущерб
и католических ритуалов публичного покаяния. Однако к концу XI в.
начались изменения. В Италии произошло возвращение к «Corpus Juris
Civilis», компиляции римских юридических текстов, собранных визан-
тийским императором Юстинианом за пять веков до этого, что приве-
ло к всеобъемлющей культурной революции в теории и практике на-
казания. Компиляция Юстиниана предлагала целую систему правовых
принципов, которые оказались крайне востребованы как юристами, так
и государями той эпохи, последние только начинали закладывать бю-
рократические основы современных государств.15
13 О публичном покаянии см.: Watkins О. History ofPenance. London, 1920. Vol. 1. P. 424,
482-483; vol. 2. P. 552-553.0 продолжении практики публичного покаяния в более поздние
годы см.: Mansfield М. С. The Humiliation of Sinners: Public Penance in Thirteenth-Century
France. Ithaca, 1995.
14 Cm.: Vogel C. Le pecheur et la penitence au moyen age. Paris, 1969. P. 15—28.
15 Хотя подробности «открытия» текстов Юстинана остаются во многом загадочными,
представляется, что время «открытия» не было совершенно случайным. В период правления
Григория VII папство переживало процесс радикальной реорганизации, испытывало
воодушевление и стало оценивать себя как суверенное государство, более могущественное
и лучше административно организованное, чем любая другая территория Каролингской
империи. Однако новому папству, являвшемуся централизованным самостоятельным
государством с большими претензиями на установление власти над людьми и с
собственностью, принадлежавшей Римской католической церкви по всей Европе, был
нужен не просто кодекс законов, а целая административная система юстиции. Именно
От покаяния к устрашению...
125
В вопросах наказания теория римского права была несравненно
более изощренной, чем простая система штрафов германского права;
первая отличалась от второй благодаря одному существенному факто-
ру — вниманию римского законодательства (можно даже сказать, поч-
ти навязчивой идее) к теме предумышленности и предотвращения пре-
ступления путем устрашения. По сравнению с германскими правдами,
которые в основном были сконцентрированы на возмещении причи-
ненного ущерба и обращали слишком мало внимания на умысел, ком-
пиляция Юстиниана вводила в европейскую юриспруденцию своего
рода гибкую шкалу виновности, наказание по ней определялось в зави-
симости от отсутствия или наличия злого умысла. Если кому-то случа-
лось убить другого человека в пылу ссоры, но не по предварительному
умыслу, то преступника наказывали гораздо менее сурово, чем если бы
он или она задумали убийство заранее:
«Если кто-либо обнажил свой меч или нанес удар оружием, он по-
ступил так с намерением убить; если же он ударил кого-то... кастрюлей
во время ссоры, то, что он нанес [удар] железом, еще не означает, что
он намеревался убить другого. Таким образом, тот, кто убил человека
во время ссоры скорее случайно, чем умышленно, должен понести бо-
лее легкую кару».16
Понятно, что такой способ установления степени наказания кар-
динально отличается от принятого в германском законодательстве, где
все сводилось лишь к стоимости жизни жертвы. Римское уголовное пра-
во уделяло гораздо больше внимания предотвращению преступлений
в будущем, нежели исправлению уже нанесенного ущерба. Непредна-
меренные преступления наказывались куда менее строго, потому что
по большей части их сложно было предотвратить. Но заранее обдуман-
ные преступления предотвратить можно, и именно по этой причине
тогда была обнаружена юстиниановская компиляция римских юридических текстов,
которые не только объясняли все — от границ до гражданских правонарушений, — но
и содержали в себе фундаментальный смысл значения правосудия и принципы как таковые,
которые были положены в основу права, причем каждый из них был необходим всем
правовым кодексам, которые действовали со времени падения Рима. Следовательно,
теоретические принципы и административные правила, содержавшиеся в кодексе
Юстиниана, обеспечивали проведение плана папства, готовившегося стать господствующей
суверенной политической силой в Европе. См.: Berman Н. J. Law and Revolution: The
Formation of the Western Legal Tradition. Cambridge, 1983 [рус. пер.: Берман Г. Дж. Западная
традиция права: эпоха формирования. М., 1998]; WattJ. A. The Theory of Papal Monarchy
in the Thirteenth Century: The Contribution of the Canonists. London, 1965. P. 79; Gaudemet J.
Le droit romain dans la pratique et chez les docteurs// Gaudemet J. Eglise et socictc en Occident
au Moyen Age. London, 1984. Section X. P. 376.
16 The Digest of Justinian /Transl. and ed. by A. Watson. Philadelphia, 1985. Book 48. Tit. 8.
§ 1. См. рус. пер.: Kh. 48. 8:1 // Дигесты Юстиниана. В 8 т. / Отв. ред. Л. Л. Кофанов. М.,
2002-2006. Т. 7. Ч. 2.
126
Пол Фридланд
римские наказания неизбежно были публичными, показательными
и зрелищными: чтобы те, кто подготавливал преступления, знали, ка-
кую цену им, возможно, придется заплатить за содеянное и, в идеале,
могли отказаться от своего замысла. Пример зрелищного наказания
теоретически мог заставить потенциального злоумышленника дважды
подумать. В кодексе Юстиниана дается следующее объяснение: нака-
зание должно быть публичным и суровым, для того чтобы «наказание
одного могло вызвать страх [курсив наш. — П. Ф.] у большинства».17
После возвращения к юстиниановой компиляции римского права,
основанной на принципах преднамеренности и устрашения, правовая
революция охватила Европу, распространившись из Италии, Франции
и Британии на большую часть остального континента. В течение двух
столетий после повторного введения в оборот «Corpus Juris Civilis» рим-
ское право вошло в практику на многих из тех территорий, которыми
Рим управлял тысячелетием раньше. По всей Европе снова воцарилось
единообразие в области теоретического права. Наказания больше не
сводились к возмещению ущерба жертвам преступлений. Теперь ученые
и государственные чиновники были едины в убеждении, что основная
или даже единственная цель наказания — предотвратить будущее пре-
ступление во имя общественных интересов.18
Во Франции, как и в других европейских странах, стремление пе-
рейти от германских принципов возмещения к римской правовой тео-
рии и практике можно ясно проследить на примере разного рода ком-
пиляций обычного права, которые стали кодифицировать на исходе
ХШ в. Эти компиляции часто создавали с целью сохранить традицион-
ное право и обычаи, бывшие изначально германскими, в условиях «на-
ступления» римской правовой теории. Однако парадоксально, что сам
процесс кодификации, который часто проводили юристы, получившие
образование в области римского и канонического права, способствовал
окончательному внедрению римских юридических принципов в обыч-
ное право. Даже в самых ранних кутюмах прослеживаются традицион-
ные для римского законодательства признаки особого внимания к во-
просам о намерениях и злом умысле и пренебрежение привычным для
германцев беспокойством о компенсации и выплатах.
В то же самое время, когда традиционные теории наказания рас-
сматривались через призму римского права, делавшего особый упор на
злом умысле и устрашении, изменялась и сама форма расправы. Не толь-
ко суд выносил все более жестокие приговоры, отдавая предпочтение
17 The Digest. Book 100. Tit. 9. § 27:1. Цит. no: Carbasse J.-M. Histoire du droit penal et de
la justice criminelle. Paris, 2000. P. 65—66.
18 Cm.: Pennington K. Innocent III and the lus commune // Grundlagen des Rechts: Festschrift
fur Peter Landau zum 65. Paderborn, 2000. P. 349—366; Fraher R. M. Rei publicae interest, ne
crimina remaneant impunit //University of Illinois Law Review. 1984. N 4. P. 577—595.
От покаяния к устрашению...
127
телесным наказаниям и смертной казни, но и сама процедура наказа-
ния также становилась более зрелищной. Во-первых, к уже существую-
щим наказаниям добавились элементы спектакля в виде грубых «дове-
сок». Прежде чем стали применять другие формы наказания, примерно
в XII в. преступников начали привязывать к позорному столбу, чтобы
выставить их напоказ перед населением. А в XIII в. по всей Франции на-
чали распространяться fourchespatibulaires [букв, виселица в виде вил. —
Примеч. пер.]. Эти виселицы для коллективной казни строились на вер-
шинах холмов для большей зрелищности, чем при обычных повешениях.
Теперь сразу несколько тел казненных могли еще долго раскачивать-
ся на виселице, служа предостережением тем, кто задумал преступить
закон, усиливая и одновременно продлевая назидательный потенциал
наказания. Для особо вопиющих преступлений были предусмотрены
дополнительные зрелищные эффекты, предшествующие повешению:
преступников волокли через город привязанными к телеге или калечи-
ли перед казнью. Также именно где-то в это же время общепринятыми
стали сожжения, публичное утопление, обезглавливание и колесование,
причем каждый способ сопровождался особым зрелищем, соответству-
ющим специфике преступления или социальному статусу преступника.
Таким образом, во многих отношениях концепция зрелищного
устрашения драматически видоизменила практику наказаний. Если
изучать только тексты обычного права, может показаться, что римская
концепция карательного устрашения возымела абсолютный успех, за-
менив существовавшие до того германские и католические концепции
наказания. Однако если обратить внимание на реакцию людей, при-
сутствовавших на лобном месте и переживавших зрелище казни, ока-
зывается, что именно в этот период общепринятая теория наказания со
своими предполагаемыми целями и восприятие карательной экзекуции
(то, как люди ее понимали и как участвовали в публичных ритуалах на-
казания) разошлись самым драматическим образом. Другими словами,
люди присутствовали на этих зрелищах, как если бы они еще являлись
ритуалами публичного покаяния, а не вселяющим ужас зрелищем, при-
званным их напугать.
Так же как зрелища религиозного покаяния приводили к публич-
ному изгнанию грешника из общества, во время светских уголовных на-
казаний во Франции в период Средневековья и раннего Нового времени
происходило прилюдное отвержение преступника. Хотя незначитель-
ные проступки по-прежнему карались штрафами (как и в наше время),
наказание за преступления определенной степени тяжести начиналось
с введения в лиминальное состояние — момент, который был отмечен
прикосновением палача. Вся фундаментальная значимость этого жеста
становится понятной, если вспомнить, что палачи не являлись обычны-
ми людьми, которым просто случилось выполнять необычную работу.
В средневековой Франции и в большей части Северной и Центральной
128
Пол Фридланд
Европы палачи составляли замкнутую касту, полностью отверженную
группу, в которой даже браки заключались только между представи-
телями своего круга, ее члены лишь эпизодически контактировали
с остальными населением. Палачи носили специальную одежду и от-
личительные нашивки, чтобы их можно было узнать даже на расстоя-
нии. Они обладали монополией на чистку сточных труб и взыскивали
подати с прокаженных и проституток. Во многих отношениях палачи
были своего рода «князьями тьмы» и в силу этого необычного статуса
пользовались особыми привилегиями, которыми кроме них обладали
только французские короли. Они могли прийти на рынок и потребо-
вать долю со всех продаваемых там товаров. Однако из-за того, что их
прикосновения считались нечестивыми, эти люди должны были заби-
рать положенную им часть специальной оловянной ложкой, чтобы не
осквернять оставшуюся продукцию.19
Следовательно, момент, когда осужденный попадал в руки к па-
лачу, этому «неприкасаемому», означал серьезное изменение статуса.
В этот миг обвиняемый переставал быть — временно или постоянно —
членом сообщества, защищенного от прикосновения палача, и стано-
вился, по крайней мере на время зрелища, «подданным» палача. После
того как осужденного передавали палачу — как правило, это происхо-
дило в тюремном помещении, где преступник ожидал вердикта суда, —
палач выводил его наружу для публичного оглашения приговора. Уже
то, что человек находился в руках ката, считалось позором; для неко-
торых преступников такой публичный позор и составлял всю полноту
наказания. Их приводили на городскую площадь и выставляли напоказ
у позорного столба, который, по существу, воспринимался как своего
рода механизм, останавливающий время, поскольку так осужденный
находился во власти палача на протяжении нескольких часов, иногда
даже дней. После этого преступникам, наказанным подобным образом,
позволяли вернуться к обычной жизни.
Повинных в более серьезных преступлениях обрекали на так назы-
ваемый amende honorable (штраф чести), который чрезвычайно напоми-
нал традиционное зрелище публичного покаяния. Их заставляли идти
босыми, обычно одетыми в длинную рубаху без пояса и нести высокую
конусообразную свечу за 2 фунта. Затем перед главной дверью церкви
преступники падали на колени и публично просили прощения у Госпо-
да, короля и закона.20 Тех, кто был приговорен к изгнанию, временному
19 О профессии палача см.: DelarueJ. Le metier de bourreau: du Moyen Age a aujourd’hui.
Paris, 1979; Stuart K. Defiled Trades and Social Outcasts: Honor and Ritual Pollution in Early
Modem Germany. Cambridge, 1996.
20 Об исторических взаимосвязях между публичным покаянием и amende honorable
см.: Moeglin J.-M. Penitence publique et amende honorable au Moyen Age // Revue historique.
1997. N 604. P. 225-269.
От покаяния к устрашению...
129
или вечному, после этого отводили к городским воротам и гнали прочь.
(Вечное изгнание рассматривалось и как форма смертной казни, так как
оно влекло за собой гражданскую смерть, означавшую не только потерю
человеком места в обществе, но и конфискацию всего имущества.)
Приговоренные к смерти подвергались тем же самым позорно-ис-
купительным ритуалам: за публичным оглашением приговора в присут-
ствии палача следовал amende honorable. Но затем смертники начинали
финальное шествие по городу к месту казни. Во время этой процессии
мерно звонили колокола, и люди выстраивались вдоль улиц, чтобы по-
глазеть на приговоренных. В Париже осужденные останавливались пе-
ред монастырем Дщерей Господних, чтобы получить глоток вина и ку-
сок хлеба как символическую, евхаристическую последнюю пищу. Им
часто давали небольшое деревянное распятие, чтобы нести на послед-
нем этапе пути к эшафоту. В сущности, все шествие было очень похо-
же на инсценировку пути Христа по виа Долороза, которую парижские
общины традиционно представляли в Вербное воскресенье.21 И молит-
вы и песни тех, кто присутствовал на казни, создавали атмосферу ре-
лигиозности, которая часто характеризовала публичные казни не толь-
ко в Средние века, но и в раннее Новое время. Вот, например, отчет
о казни, которая состоялась в Северной Франции в 1760 г.:
«[Осужденный]... вместе со всеми пел “Salve Regina”, после чего
поцеловал распятие; повернувшись к присутствующим, он заклинал их
молиться Господу за его душу... Получив [первые] удары железным пру-
том на колесе, он начал петь “Veni Creator”. После окончания перво-
го стиха публика запела второй, осужденный подхватил третий и так
далее до конца. Затем он попросил палача убедить людей произнести
“Miserere” на латыни для него, в то время как сам повторял эту молитву
по-французски. Месье Меритт, священник, подхватил “Parce Domine,
parce populo tuo ne in aeternum irascaris nobis”. Публика ему вторила; за-
тем месье Меритт запел “Miserere”. После последнего стиха публика
снова начала “Parce Domine, parce populo tuo”. Затем священник и осуж-
денный перешли ко второму стиху. Где-то посередине “Miserere” голос
осужденного стал слабеть».22
В некоторых областях Франции религиозный аспект казней, воз-
можно, прослеживается еще сильнее, чем в других местах. Как и неко-
21 Дискуссию о различных взаимосвязях между ритуалами уголовного правосудия
и представлением Страстей Господних и, в особенности, об отношениях между
изображением распятия в средневековой живописи и современными ритуалами уголовной
юстиции, см.: Merback М. В. The Thief, the Cross, and the Wheel. Chicago, 1999. См. также:
Muchembled R. Le Temps des supplices: de 1’obbissance sous les rois absolus, XVe—XVIIIe sibcle.
Paris, 1992. P. 117—119- О шествиях в Вербное воскресенье cm.: Mansfield М. С. The Humiliation
of Sinners... P. 142-147.
22 /?ecue/7 de joumaux caennais. Цит. по: Вёе M. La socithe traditionnelle... P. 98.
130
Пол Фридланд
торые регионы Италии и Испании, южные области Франции служили
пристанищем для братств кающихся грешников, бравших на себя за-
боту сопровождать приговоренных к смерти на пути к эшафоту. С го-
ловы до пят в облаченные в одежду цветов братства, с высокой остро-
конечной шляпой на голове, эти кающиеся, которые в обычной жизни
были мирянами, но при этом входили в такие полусекретные братства,
представлявшие собой форму общения и выполнявшие важные обще-
ственные функции, помогали придать церемонии исполнения смерт-
ных приговоров ауру ярко выраженной религиозности.23
Религиозная природа экзекуций и духовное взаимодействие осуж-
денного и толпы плохо сочетаются с определением казни как назида-
тельного устрашения. Но, возможно, нет лучшего свидетельства того,
что ритуалы наказания функционировали вне правил зрелищного устра-
шения, чем факт: в случае если преступника не удавалось схватить, це-
ремония казни все равно проводилась. Действительно, если преступник
скрывался от правосудия, казни подвергали его соломенное чучело или
нарисованное изображение осужденного (иногда казнь осужденного
просто переносили на картину). Если же преступник умирал, казнили
его труп. Когда же преступление совершало животное, например сви-
нья съедала ребенка, его судили, и если находили виновным, казнили.24
Ритуал казни как средство исправления и искупления был настолько
важен для общества, что его проводили даже в том случае, когда надеж-
да на эффект устрашения была крайне мала. Другими словами, экзе-
куция, сам ритуал казни проходили в соответствии с логикой, которая
сильно отличалась от превалирующего в законодательстве понимания
теоретической цели наказания.
Как мы видели, со временем теоретическое обоснование наказания
«сместилось» от возмещения к сдерживанию устрашением. Практики,
которые первоначально были компенсаторными, со временем вобрали
в себя элементы, заимствованные из современных публичных спекта-
клей религиозного покаяния, эти практики благополучно перешли из
Средневековья в раннее Новое время намного позже того, как прин-
цип показательного устрашения стал доминировать в теории уголовного
23 См.: Guibert L. Les confrcries de penitents en France et notamment dans le diocese
de Limoges // Bulletin de la Societe archeologique et historique du Limousin. 1879. Vol. 27.
P. 5—193; см., в частности, p. 34, 40, 126—134. Об итальянских братствах Св. Иоанна
Обезглавленного и Св. Марии делла Кроче аль Темпио, которые помогали во время
казней, см.; Edgerton S. Y. Pictures and Punishment: Art and Criminal Prosecution during
the Florentine Renaissance. Ithaca; London, 1985. P. 139—46, 178—198.
24 Cm.: Friedland P. Beyond Deterrence: Cadavers, Effigies, Animals, and the Logic of
Executions in Premodern France //Historical Reflections = Reflexions historiques. 2003. Vol. 29,
N 2. P. 295—317. О казнях животных до сих пор классической работой является книга:
Evans Е. Р. The Criminal Prosecution and Capital Punishment of Animals. London, 1906.
От покаяния к устрашению...
131
права. Есть и еще одна, последняя, эволюционная траектория, которую
нам необходимо проследить.
Вплоть до XVI в. казни почти всегда проходили по схеме при уча-
стии кающегося и сожалеющего о своих действиях преступника, с од-
ной стороны, и толпы народа, находившей представление значительным
и волнующим, — с другой. Однако в начале XVI в. отношение к риту-
алам изменилось: лютеране, приговоренные к смерти по обвинению
в ереси, зачастую шли на эшафот радостно, с песнями и улыбкой на
лице. Это беспрецедентное поведение значительно меняло традицион-
ную динамику процесса молитвы и примирения, а зрители неожиданно
обнаруживали, что присутствуют в качестве простых наблюдателей. Как
охарактеризовал это современник, в 1539 г. зрители пришли поглазеть,
как лютеранина предадут смерти, чтобы увидеть «что-то новое».25 Пред-
писанный ритуал искупления, в котором действующие лица и зрители
точно знали, что должно произойти, сменило зрелище, которое могло
развиваться по неожиданному сценарию к вящему удивлению присут-
ствующих. Ведь никто не знал наперед, раскаются ли в последний мо-
мент еретики и пойдут ли на смерть, сожалея о своих прегрешениях,
или же будут упорствовать до конца, вознося хвалу «истинной вере» или
выкрикивая непристойные эпитеты в адрес существующей власти, как
религиозной, так и светской. В то время как раскаяние могло расше-
велить сопереживание толпы, упорство и угрозы с эшафота предлагали
новый, потенциально радикальный сценарий.
К середине XVII в. отношение к исполнению приговоров скорее
как к представлению, чем как к ритуалу, проявляется уже не в случае
казней за религиозные убеждения, а при исполнении уголовных на-
казаний: к этому времени относятся первые свидетельства очевидцев,
которые наблюдали за казнями из простого любопытства. Люди побо-
гаче начали брать в аренду помещения на верхних этажах, откуда мож-
но было наблюдать за наиболее интересными казнями. Одно из самых
ранних свидетельств этого способа наблюдать за казнью можно найти
в дневниках Феликса Платтера, студента-медика из Базеля, который
учился в южнофранцузском городе Монпелье. Платтер записал в своем
дневнике, что в июле 1555 г. он обедал с почтенным местным доктором
и тот «взял меня с собой в дом, где было много дам и господ, и откуда
я наблюдал за казнью».26
У представителей богатых слоев этот интерес к зрелищу казни
как форме вуайеристического развлечения сохранялся в течение всего
25 Цит. по: Nicholls D. The Theatre of Martyrdom in the French Reformation // Past and
Present. 1988. N 121. P. 69.
26 Felix ci Thomas Platter a Montpellier, 1552—1559 — 1595—1599. Notes de voyage de deux
6tudiants Balois publi6es d’aprks les manuscrits originaux appartenant & la bibliothequc de
l’universit6 de Bale. Montpellier, 1892. P. 107.
132
Пол Фридланд
XVII и первой половины XVIII в. Хорошо известные персоны, напри-
мер мадам де Севинье, с возбуждением и энтузиазмом обменивались
с друзьями и семьей пикантными подробностями о последних казнях,
на которых они присутствовали, это может показаться странным чув-
ствительному читателю нашего времени. Что касается тех, кто не смог
лично наблюдать за казнью, то они могли найти щекочущие нервы
подробности о самых свежих преступлениях и наказаниях в «Трагиче-
ских историях нашего времени» Россе («Les Histoires tragiques de nostre
temps»). Этот текст, впервые опубликованный в 1614 г., но многократ-
но переиздаваемый в течение следующих полутора столетий, стал од-
ним из наиболее популярных текстов раннего Нового времени, безус-
ловно, благодаря своей способности заставить читателей почувствовать
себя зрителем публичной казни, которая описывалась одновременно
в праздничных и трагических тонах.
Видимо, в течение раннего Нового времени сосуществовали два
различных способа наблюдения за казнью: «старый» способ, предпо-
лагавший раскаяние, молитвы вкупе с состраданием, и новый, кото-
рый не имел отношения к раскаянию, но позволял ощутить макси-
мальное возбуждение от наблюдения за самим зрелищем. В известной
степени то, как именно человек следил за казнью — как за религиоз-
ным ритуалом или за любопытным спектаклем, — зависело от его со-
циально-экономического положения. На одной и той же казни мож-
но было найти людей, молящихся и поющих стоя вокруг эшафота,
и состоятельных людей, которые смотрели из верхних окон, погло-
щали закуски и общались, словно присутствовали на представлении.
Во время некоторых казней, особенно казней известных преступни-
ков, каждый, независимо от своего положения, упивался зрелищем
происходящего. Число зрителей, наблюдавших за казнью известно-
го уголовного преступника Картуша в 1721 г., возможно, доходило до
сотни тысяч человек.
Можно представить, что энтузиазм по поводу казней представлял
настоящую проблему для господствовавшей теории устрашения. Когда
чиновники забеспокоились, что публичные казни перестали внушать
страх и люди стали получать от них своего рода удовольствие, они на-
чали экспериментировать, чтобы сделать смертную казнь менее зре-
лищной. Например, в 1738 г. власти пытались закрыть доступ к окнам
в домах, окружающих место казни, заявив, что наблюдать за казнью та-
ким образом неуместно. Но зрители так сильно жаждали зрелища, что
некоторые ухитрялись проскользнуть внутрь зданий и взломать окон-
ные ставни.27
27 См. свидетельство Геллетга [Gueullette] о его попытках найти окно, чтобы наблюдать
из него казнь 1738 г.: Archives nationales. AD III 8.
От покаяния к устрашению...
133
Двумя десятилетиями позже, когда мадам Лекомба была приго-
ворена к смерти за организацию убийства своего мужа, толпы людей
стекались посмотреть на казнь той, что слыла одной из красивейших
женщин Франции. Несомненно, именно в надежде сохранить устраша-
ющий потенциал казни и одновременно минимизировать возможности
для вуайеристического любопытства властям пришла в голову удачная
мысль закрыть лицо осужденной вуалью на время экзекуции. Таким
образом, по крайней мере в теории, зрители скорее извлекли бы урок
из зрелища наказания, чем просто глазели бы на прекрасную мадам
Лекомба. Эта оригинальная идея, тем не менее, не увенчалась полным
успехом. Зрители, узрев фигуру в вуали, ведомую к эшафоту, начали
кричать, что казнят вовсе не мадам Лекомба, а некое подставное лицо.
Нашей первой реакцией будет усмешка над недоверчивостью толпы, но
во многих отношениях эта подозрительность совершенно логична. Раз-
ве главная цель спектакля правосудия не состояла в том, чтобы люди
действительно видели торжество справедливости? Неизбежные противо-
речия между теорией демонстративного устрашения и растущей вуай-
еристической зрелищностью были слишком сложны и лишь смутно
осознавались всеми присутствующими, которым было намного проще
заключить, что женщина под вуалью не мадам Лекомба.
В конечном счете, кризис в теории и практике наказания был раз-
решен гуманистически настроенными реформаторами системы уголов-
ного правосудия во второй половине XVHI в. Оставаясь верными идее
устрашения как единственной цели наказания, они предположили, что
вместо превенции преступления жестокие телесные наказания могут
в действительности привести к противоположному результату, возбуж-
дая вкус к насилию. Поэтому в итоге наказание утратило всю свою
зрелищность. С конца XVIII в. и далее устрашение хотя и оставалось
главной теоретической целью наказания, оно все больше перестава-
ло быть зрелищным. Несмотря на то что новизна казней на гильотине
привлекла тысячи зрителей, одной из наиболее важных функций этой
машины было сокращение времени самой физической казни до од-
ного мгновения. И даже это практически «невидимое» представление
со временем стало еще менее зрелищным. После периода террора по
всей Франции гильотины перевезли из городских центров на окраи-
ны. В течение следующих полутора столетий власти сделали все, что-
бы минимизировать зрелищную природу казней, фактически закрыв
публике доступ к сценам расправ. Казни организовывались с кратким
предварительным уведомлением и часто на рассвете, когда слабый свет
сказывался на видимости. Кордон полиции не давал зрителям рассмот-
реть все вблизи, а в 1870 г. эшафоты вообще запретили, так что каз-
ни стали проводить на уровне земли. В начале XX в. власти запретили
фотографировать казни. И, наконец, в 1939 г. с публичными казнями
было покончено. С этого времени и до полной отмены смертной казни
134
Пол Фридланд
во Франции в 1981 г. все экзекуции совершались за закрытыми дверя-
ми; на них разрешалось присутствовать только правительственным чи-
новникам, судьям, полицейским, поверенным защиты, врачам и капел-
ланам. Долгая эра зрелищного правосудия, которая продлилась более
пяти веков, завершилась.
Итак, мы смогли увидеть, как теория, практика и восприятие на-
казания развивались по разным траекториям. Теория наказания транс-
формировалась: произошел отказ от системы возмещения за нанесен-
ный ущерб в пользу системы, которая главным образом заботилась
о предотвращении будущих преступлений путем устрашения (эта ло-
гика в значительной степени сохраняется и по сей день). Практика же
развивалась от возмещения к «гибриду» компенсации, публичного по-
каяния и ритуального изгнания. В эпоху Нового времени эти риту-
альные практики постепенно сошли на нет, а приведение приговора
в исполнение свелось просто к физической ликвидации осужденного.
Наконец, само наблюдение за казнями эволюционировало от участия
в ритуальном искуплении и исправлении к почти вуайеристической
оценке казней как представления; в наше время наказание приводит-
ся в исполнение скрыто, когда публике предложено извлекать урок, не
имея возможности наблюдать за исполнением приговора. Зрелищное,
дидактическое наказание было заменено на разновидность социальной
хирургии, в рамках которой проблемные личности изымаются из обще-
ства, причем количество свидетелей должно быть как можно меньше.
Перевод с англ. О. Саламатовой
Анн-Мари Килдей
Травма, вред и унижение:
реакция общины на девиантное поведение
в Шотландии раннего Нового времени
Испокон веков судебные власти использовали позорящие меха-
низмы для наказания преступников и удержания остальных от пре-
ступных деяний. Среди них можно вспомнить выведение к виселице,
предсмертную речь, клеймение воров, использование позорного стол-
ба и порку виновных в специально отведенных для этого общиной ме-
стах.1 Совершенно очевидно, унижение всегда являлось сущностью
наказания; понимание того, что опозоривание могло использоваться
как средство контроля над личным поведением, безусловно, наполняло
народные умы в раннее Новое время. Вниманию народа предлагался
целый арсенал форм «уличного театра», предназначенного для униже-
ния преступника, отваживания других от дурного поведения и, в зави-
симости от совершенного преступления, либо изгнания преступника
из общины, либо принятия его обратно. Данный тип общественного
позорящего наказания функционировал наряду с юридической реак-
цией на плохое поведение в целях поддержания нравственной чистоты
населения.
Специалисты по истории Европы и Северной Америки от раннего
Нового времени до XX в. уже подробно задокументировали взаимосвязи
между определенными формами девиантного поведения и реакцией об-
щины, которая часто являлась результатом игнорирования отдельными
1 См. дальнейшее обсуждение официально санкционированных наказаний, вклю-
чающих использование опозоривания в Соединенном Королевстве с раннего Нового
времени: Nash D. S., KildayA. М. Cultures of Shame: Exploring Crime and Morality in Britain
1600-1900. Basingstoke, 2010; Gatrell V. A. C. The Hanging Tree: Execution and the English
People, 1770—1868. Oxford, 1994; Garland D. Punishment and Welfare: A History of Penal
Strategies. Aidershot, 1985; McGowen R. The Body and Punishment in Eighteenth Century
England //Journal of Modern History. 1987. Vol. 59. P. 651-679; Scott G. Flagellation: A His-
tory of Corporal Punishment in its Historical, Anthropological and Sociological Aspects.
London, 1968.
136
Анн-Мари Килдей
индивидами принятых социальных норм.2 Примеры общинного опозо-
ривания, более известные как шаривари, «...обычно состояли из шумной,
пародийной демонстрации, вызванной какой-либо аномальной обще-
ственной ситуацией или нарушением общинных норм».3 Несмотря на то
что шаривари случались в разное время и в среде представителей разных
культур, важно изначально помнить, что их опыт все же не был универ-
сальным или его можно было легко сравнить с другими практиками.
Как показывает работа Н. 3. Дэвис, например, во Франции XVI в.
эпизоды шаривари имели место только в особенных обстоятельствах,
чаще всего в связи с предложением о втором браке, когда речь шла
о значительной разнице в возрасте между мужем и женой. В этом случае
в позорящих ритуалах ведущую роль играла молодежь, но сами действия
являлись скорее развлечением и часто имели форму карнавала, нежели
проявления бунтарства или оскорблений.4 Судя по исследованиям об-
щинных позорящих практик в Северной Америке, шаривари чаще яв-
лялись поводом для веселья, празднеств и забав, нежели ритуалом без-
оговорочного унижения, которое следовало терпеливо сносить.5 Другая
картина складывалась в России, хотя она не так уж и отличается от ситуа-
ции в Соединенном Королевстве в плане оскорбительного обращения
и стигматизации жертв и активного участия общины в ритуале. Однако
главной «мишенью» русских шаривари становились воры, а не наруши-
тели нравственности, и в этом основное отличие от британского опыта.6
На сегодняшний день большая часть исследований народной реак-
ции на дурное поведение проводилась на английском материале. Исто-
рики Мартин Ингрэм и Эдвард Томпсон много писали по этому поводу
и внесли значительный вклад в понимание таких унизительных прак-
тик, хотя по причине плохой сохранности источников трудно опре-
делить, насколько распространенными они были в действительности.7
2 Дальнейшее обсуждение сути и распространенности общественных позорящих
наказаний см.: Thompson Е. Р. Customs in Common. London, 1991. P. 467—538.
3 Ingram M. Ridings, Rough Music and the “Reform of Popular Culture” in Early Modem
England // Past and Present. 1984. Vol. 105. P. 81.
4 См. далее: Zemon D. N. The Reasons of Misrule: Youth Groups and Charivaris in Sixteenth-
Century France // Past and Present. 1971. Vol. 50. P. 41-75.
5 См. для дальнейшего обсуждения этого вопроса, например: Johnson L. Т. Charivari/
Shivaree: A European Folk Ritual on American Plains//Journal of Interdisciplinary History. 1990.
Vol. 20, N 3. P. 371—387; McKnightM. Charivaris, Cowbellions and Sheet Iron Bands: Nineteenth-
Century Rough Music in New Orleans // American Music. 2005. Vol. 23, N 4. P. 407-425.
6 Cm.: Frank S. P. Popular Justice and Culture among the Russian Peasantry, 1870—1900 //
Russian Review. 1987. Vol. 46, N 3. P. 239-265.
7 Cm.: Thompson E. P. Customs in Common... P. 467—538; Id. Rough Music Reconsidered//
Folklore. 1992. Vol. 102, N 1. P. 3-26; Ingram M. Ridings, Rough Music... P. 79—113; Id. “Scolding
Women Cucked or Washed”: A Crisis in Gender Relations in Early Modern England //Women,
Crime and the Courts in Early Modem England / Ed. by J. Kermode, G. Walker. Chapel Hill
(North Carolina); London, 1995. P. 48—80.
Травма, вред и унижение...
137
Английские историки предпочитают использовать термин «ка-
кофония» {rough music), а не «шаривари» при описании разных форм
общественного унижения, практиковавшегося здесь с конца XVI в.
Какофония заключалась в жуткой дисгармонии звуков, обычно сопро-
вождавшейся представлением или ритуалом, смысл которого состоял
в вульгарном осмеянии и посрамлении тех, кто нарушил отдельные об-
щественные нормы. Какофония имела разные формы в соответствии
с обстоятельствами каждого конкретного дела, но обычно они «...явля-
лись исключительно ритуализированным выражением враждебности»8
и могли наносить физический и моральный вред. Подобно грохоту или
«музыке», исполнявшейся членами общины в виде лязганья крышек
и горшков вблизи места жительства нарушителя для привлечения вни-
мания к разворачивавшейся сцене действий, событие могло включать
«...таскание жертвы (или ее заместителя) на жерди или осле, маскарад
и танцы, сложные речитативы, грубые пантомимы или уличные пред-
ставления; показ и сожжение чучел, а также все вышеперечисленное
одновременно».9
Иногда в раннее Новое время какофония устраивалась в качестве
реакции на непопулярность чиновников или была вызвана экономи-
ческими проблемами.10 Чаще всего, однако, она случалась по причине
домашних разборок разного типа. К последним могли быть отнесены
оскорбления, избиение жены, наставление рогов мужу, в целом, про-
ступки с точки зрения патриархального понимания семейной жизни.
Также мишенью становилось непристойное сексуальное поведение (со-
домия или блуд), прелюбодеяние особенно регулярно порицалось в ран-
нее Новое время.11
Тогда главной заботой общества являлось поддержание патри-
архальных ценностей. Считалось, что поддержка патриархальных
ценностей внутри семьи служила основой для последующего подчи-
нения государству. Следовательно, любая угроза патриархатной си-
стеме потенциально угрожала всему общественному и политическому
8 Thompson Е. Р. Rough Music Reconsidered... Р. 3.
9 Thompson Е. Р. Customs in Common... P. 469.
10 См. примеры: Thompson E. P. Customs in Common... P. 517, n. 4—8, p. 516-530; Gorsky M.
James Tuckfield’s “Ride”: Combination and Social Drama in Early Nineteenth Century Bristol//
Social History. 1994. Vol. 19, N 3. P. 319-338.
11 См. дальнейшее обсуждение типов преступлений или дурного поведения, которые
могли вызвать какофонию: Thompson Е. Р. Rough Music Reconsidered... Р. 10-17; Ingram М.
Ridings, Rough Music... P. 87—92; Alford V. Rough Music or Charivari // Folklore. 1959. Vol. 70.
P. 506—507; Rollinson D. Property, Ideology and Popular Culture in a Gloucestershire Village,
1660-1740 // Past and Present. 1981. Vol. 93. P. 70-97; Kent J. R. “Folkjustice” and Royal Justice
in Early Seventeenth-Century England: A “Charivari” in the Midlands // Midland History. 1983.
Vol. 8. P. 70-85; Underdown D. E. The Taming of the Scold: The Enforcement of Patriarchal
Authority in Early Modem England // Order and Disorder in Early Modem England / Ed. by
A. Fletcher, J. Stevenson. Cambridge, 1985. P. 116—136.
138
Анн-Мари Килдей
порядку.12 С 1560-х гг. эта угроза исходила главным образом от непо-
корных, независимых женщин, что лучше всего подтверждалось зна-
чительным увеличением дел против таких женщин в английских судах.
Женщин, нарушавших границы нормального, приемлемого женского
поведения, например попытавшихся управлять своими хозяевами или
мужьями, следовало укорять и напоминать им об их месте как дома,
так и в обществе.
Люди осуждали внебрачные связи и сексуальные приключения
еще до того, как возникло беспокойство по поводу поддержания пат-
риархатной власти. Позорящие наказания функционировали в Анг-
лии в это время как способ оглашения скандала, так чтобы «гармония
общины» сохранялась напоминанием народу о его нравственных обя-
занностях.13 Хотя в целом сексуальные проступки такого типа обыч-
но не квалифицировались как уголовные и не часто рассматривались
в судах, церковная дисциплина делала все возможное для сдерживания
безнравственного поведения, которое разрушало семьи и вело к вне-
брачным беременностям, а в конце концов разрушало общину.14 Из-
начально церковь занималась им в пределах своей юрисдикции, но,
после того как начался упадок церковных судов с конца XVII в., рели-
гиозная власть чаще всего была представлена участием церкви в делах
общины.15 С учетом этого случаи неофициального общинного униже-
ния представлялись особенно подходящими для того, чтобы проде-
монстрировать неформальную власть церкви на местном уровне, как
будет показано ниже.
В общем, английская историография общинных позорящих нака-
заний выявила несколько ключевых характеристик данного обычая. Во-
первых, хотя эти случаи и имели бунтарскую сущность, их процедура
совсем не была спонтанной, поскольку для эффективности какофонии
ее мишень должна была бы быть признанным членом общины, а само
наказание налагалось на основе сознательного решения большинства
членов общины.16 Во-вторых, в Англии раннего Нового времени клас-
совая иерархия, скорее всего, не полностью ограничивала какофонию
12 См. дальнейшее обсуждение этого вопроса: Underdown D. Е. The Taming of the
Scold... P. 110-121; Sharped. A. Plebeian Marriage in Stuart England: Some Evidence from Popular
Literature // Transactions of the Royal Historical Society. 1986. Vol. 36. P. 69—90; Boose L. E.
Scolding Brides and Bridling Scolds: Taming the Woman’s Unruly Member // Shakespeare
Quarterly. 1991. Vol. 42, N 4. P. 195.
13 См. далее: Thompson E. P. Customs in Common... P. 478; Kent J. R.. “Folk Justice”...
P. 74.
14 Более серьезные сексуальные преступления, такие как содомия, скотоложство или
изнасилование, рассматривались в уголовном суде. Иногда обвинения по ним могли
сопровождаться какофонией. См., например: Rollinson D. Property, Ideology... Р. 70—97.
15 См.: Thompson Е. Р. Customs in Common... Р. 482.
16 См. далее: Thompson Е. Р. Rough Music Reconsidered... Р. 10.
Травма, вред и унижение...
139
плебейской культурой, как показывают примеры применения ритуа-
ла против землевладельцев и знати.17 Однако обычно такое оскорбле-
ние чаще всего практиковалось в народной среде. Наконец, английские
историки обнаружили, что обесчещенными жертвами данного ритуала
чаще становились мужчины, нежели женщины, а когда мишенью ста-
новились женщины, то позор обрушивался на их чучела, а не на них
лично.18
Однако подробных исследований соответствующих шотландских
ритуалов данного типа общинного опозоривания еще нет. Это удиви-
тельно, так как недавние исследования показали, что благодаря спе-
цифическому соотношению правоохранительных и церковных властей
в Шотландии сложился относительно уникальный контекст для воз-
никновения уголовных инициатив и реакций на их нарушение.19 На-
пример, участие шотландских женщин в криминальных деяниях было
гораздо более значительным по сравнению с обнаруженными данны-
ми в других европейских странах в раннее Новое время. Шотланд-
ские женщины не всегда полагались на мужчин-сообщников, когда
совершали уголовные преступления, что является обычным для дру-
гих стран; скорее, они сами активно совершали преступления, даже
с применением насилия.20
Отчасти высокий процент упоминаний женщин-преступниц в шот-
ландских обвинительных приговорах отражает озабоченность властей
женским девиантным поведением. В раннее Новое время Шотландия
была глубоко проникнута кальвинизмом. Любой, нарушивший грани-
цы приемлемого поведения, мог ожидать безжалостной реакции су-
дебных властей. Особенно это касалось женщин-преступниц, причем
не только в силу плохого поведения, но и из-за несоответствия норма-
тивным фемининным качествам. В ответ шотландские власти счита-
ли подходящим создавать негативные примеры девиантных женщин
посредством судебных процессов, высокого уровня обвинительных
приговоров и изощренных наказаний. На практике это означало, что
17 Другие примеры см.: Ingram М. Ridings, Rough Music... Р. 104-113.
18 Даже в случаях, когда английские женщины становились целью «какофонии»,
они обычно исключались из ритуала и заменялись мужчинами-родственниками: Under-
down D. Е. The Taming of the Scold... P. 129, 133.
19 См., например: Kilday A.-M. Women and Violent Crime in Enlightenment Scotland.
Woodbridge, 2007; Id. “Monsters of the Vilest Kind”: Infanticidal Women and Attitudes Towards
their Criminality in Eighteenth Century Scotland // Family and Community History. 2008. Vol. 11,
N 2. P. 100-115.
20 См. также: Kilday A.-M. Women and Crime in South-west Scotland: A Study of the
Justiciary Court records 1750—1815: PhD thesis. Strathclyde, 1998; Id. Angels with Dirty Faces?
Violent Women in Early Modern Scotland // Women, Transgression and Discipline in Early
Modern Britain: Social and Literary Explorations / Ed. by P. Blanc, R. Hillman. Oxford, 2011
(in press).
140
Анн-Мари Килдей
в Шотландии раннего Нового времени функционировала система по-
стоянного надзора, в который активно были втянуты высшие чины шот-
ландской церкви. В тесном сотрудничестве церковь и судебная систе-
ма создали особо эффективную структуру предварительного розыска,
посредством которой выявляли подозреваемых, затем их арестовывали
и допрашивали до суда.21
Повлиял ли этот особенный контекст на формирование общинно-
го понимания приличного поведения? Каковы были попытки сохра-
нить общинную и идеологическую гармонию? Например, шотландцы
проводили публичные позорящие ритуалы таким же образом или так
же часто, как и их английские современники в раннее Новое время,
или нет? Как шотландская церковь влияла на форму, продолжитель-
ность и последствия публичного опозоривания? Есть ли доказательства
какой-либо реакции судебных властей на общинное посрамление? За
какие преступления и каких преступников шотландская толпа подвер-
гала порицанию и почему? Принимая во внимание то, что мы знаем
о потенциальной агрессивности и злобности шотландских женщин-
преступниц, стоит также задать вопрос: до какой степени позорящие
ритуалы к северу от Твида были гендерно дифференцированы? Как
община реагировала на женщин дурного поведения, не демонстри-
ровавших нормативные качества своего пола? В данной статье будут
даны ответы на эти вопросы, а также предложены дальнейшие пер-
спективы исследования.
Итак, чем английский опыт какофонии, описанный выше, отли-
чается от подобных ритуалов у северного соседа? Следы данного риту-
ала можно найти в различных шотландских источниках, включая су-
дебные материалы, церковные документы, местное делопроизводство,
стихи, баллады и газеты. Источники разбросаны и не отличаются пол-
нотой. Тем не менее анализ существующего материала показывает, что
изучение шотландских случаев какофонии показывает действительные
различия с тем, что мы знаем о подобных событиях в Англии и других
европейских странах. В архивных материалах 1680—1740-х гг. найдено
68 случаев какофонии только в Нижней Шотландии.22 В 52 из них жерт-
вами оказались женщины. Здесь уже можно видеть большую склонность
к унижению женщин, как и ожидалось из описанного нами контекста.
В Шотландии раннего Нового времени существовали две ос-
новные формы какофонии. Первая называлась «уздечка» (Branks),
известная в Англии как «ведьмова уздечка» или «пояс верности для
21 См. также: KildayA.-M. The Barbarous North? Criminality in Early Modem Scotland//
The Oxford Handbook of Modem Scottish History / Ed. by T. M. Devine, J. Wormaid. Oxford,
2011 (in press).
22 Нижняя Шотландия включает в себя регионы Шотландии к югу от Фортской
долины, то есть центр страны и два главных урбанистических центра — Глазго и Эдинбург.
Травма, вред и унижение...
141
языка».23 Этот механизм для опозоривания обычно не рассматривает-
ся историками как форма какофонии в Англии, поскольку обычно его
считают инструментом, относящимся к приватной сфере супружеских
отношений.24 Однако поддерживаемая общиной ритуализированная
сущность данного наказания в Шотландии позволяет нам переосмыс-
лить исторический подход к категоризации выражения какофонии.
Считается, что данное наказание имеет военное происхождение
и впервые упоминается в 1574 г., тогда оно использовалось в каче-
стве орудия пытки для получения признания у предполагаемых ведьм
в Шотландии.25 С 1600 г. наказание применялось шире — не только
по отношению к дерзким ведьмам (как в Англии), но и к тем женщи-
нам (к северу от границы), кто так или иначе выражал неповинове-
ние, обычно в виде нарушения традиционных патриархальных устоев.
В Англии к «ведьмовым уздечкам» обычно прибегали обиженные му-
жья, но в Шотландии данная процедура носила более публичный ха-
рактер и организовывалась общиной при непосредственном участии
местных женщин и в тесном сотрудничестве с церковниками для удо-
стоверения правильности и эффективности наказания.
Все сведения об использовании «уздечки» в Шотландии свиде-
тельствуют о подчеркнуто гендерной сущности данного наказания,
предназначенного исключительно для своенравных женщин, склон-
ных к девиантному поведению. Действительно, после 1570 г. нет ни-
каких упоминаний о том, что данное наказание применялось к мужчи-
нам в Шотландии.26 Список проступков, за которые на женщин могла
быть наложена «уздечка», можно составить на основе следующих при-
меров.27 Агнесс Хогг и Хелен Катберт были приговорены к ношению
«уздечки» в Глазго в 1579 г. после того, как они несколько раз опоро-
чили доброе имя и характер местного священника Джеймса Грея, об-
виняя его в похотливости по отношению к молоденьким девушкам,
проявлявшейся в том, что во время уроков танцев он ложился на пол
23 См.: Boose L. Е. Scolding Brides... Р. 196-197.
24 См. описание сущности данного наказания: Andrews W. Old Time Punishments. New
York, 1991. P. 42-50; Brushfield T. N. On Obsolete Punishments, with Particular Reference to
those of Cheshire. Pt. I: The Brank or Scold’s Bridle //Journal of the Archaeological Society of
Chester. 1864. Vol. 2. P. 42-43.
25 См. дальнейшее обсуждение происхождения и изначального использования «уз-
дечки»: Brushfield Т. N. On Obsolete Punishments... Р. 35—36; и особенно: Harrison J. G.
Women and the Branks in Stirling c. 1600 to 1730 // Scottish Economic and Social History. 1998.
Vol. 18. P. 114-131.
26 Помимо данных, приведенных здесь, см.: Harrison J. G. Women and the Branks...
P. 115. В Англии данное наказание было также гендерно дифференцированным: Brush-
field Т. N. On Obsolete Punishments... Р. 46.
27 См. также и примеры разнообразия проступков, за которые женщины могли
получить публичное наказание в Шотландии: Rogers С. Rev. Social Life in Scotland from
Early to Recent Times. Edinburgh, 1884. Vol. II. P. 35—37, 64—65, 230—234, 240—246.
142
Анн-Мари Килдей
и подглядывал им под юбки.28 Элизабет Шоу также получила «уздечку»
в начале XVII в. по обвинению в сильном избиении хлыстом своей до-
чери Дженет, случайно разбившей что-то из посуды.29 В 1698 г. Анна
Гилберт получила «уздечку» за нападение на своего мужа с секачом по-
сле того, как ему не понравилась ее стряпня.30 В пограничном городе
Джедборо в 1706 г. Исобель Николь также была наказана за нападение
на своего мужа и отца с крюком и разбитой бутылкой, когда они запре-
тили ей пойти с ухажером на местные танцы.31 Итак, как именно эти
женщины были наказаны за свое нетипичное и неженственное пове-
дение? Обычно по инициативе церковных властей несколько женщин
из прихода собирались вместе у дома нарушительницы. Они поднима-
ли шум громкими песнями или гремели горшками и кастрюлями, при-
влекая внимание остальных жителей. Затем женщины заходили в дом,
вытаскивали оттуда нарушительницу, надевали на нее уздечку и води-
ли по округе. Унижение длилось до тех пор, пока она не обещала пе-
ред Господом вести себя более прилично, если же этого не случалось,
вся эта процедура могла повториться снова на следующий день и так
до тех пор, пока не будет получена клятва.32 Однако повторное пред-
ставление или последующее наложение «уздечки» редко повторялось,
по описанию И. Дж. Гатри: «...дисциплиной всегда добивались полно-
го исправления».33 Действительно, в раннее Новое время в Шотландии
не было зафиксировано случав повторного наложения «уздечки». Веро-
ятно, комбинация общинного и церковного унижения абсолютно по-
давляла жертву и вынуждала ее раскаяться, стать покладистой. На ос-
новании имеющегося у нас материала можно сделать вывод о том, что,
скорее всего, «уздечка» была довольно эффективна как орудие наказа-
ния, вспомним пример с пострадавшими от нее шотландских женщин.
В Шотландии само приспособление, использовавшееся для нало-
жения «уздечки» на жертву, вероятно, было менее гуманным, нежели
использовавшееся в Англии. Не ясно, существовали ли эти приспосо-
бления до того или их специально создавали для каждого отдельного
случая опозоривания. «Уздечка» представляла собой тонкий железный
шлем, который закрывался на затылке висячим замком. Спереди на-
ходилось железное кольцо для фиксирования цепи, на которой можно
было водить нарушителя. К внутренней стороне шлема был прикреплен
28 Mitchell Library (Glasgow): Burgh Records of Glasgow, G 941.435 REN.
29 National Archives of Scotland (NAS). Kirk Session Records (CH). CH2/122/3.
30 NAS. Sheriff Court Records (SC). SC20/5/1.
31 NAS. SC62/10/13, SC62/10/14.
32 См. дальнейшее обсуждение этой проблемы: Boose L. E. Scolding Brides... P. 205—208;
Harrison J. G. Women and the Branks... P. 116-117; Brushfield T. N. On Obsolete Punishments...
P. 33.
33 Guthrie E. J. Old Scottish Customs: Local and General. London; Glasgow, 1994. P. 53.
Травма, вред и унижение...
143
кусок метала, который (когда инструмент был правильно установлен)
прижимал язык к нижнему небу и эффективно «обуздывал» его. Чем
длиннее был этот мундштук, тем тяжелее было наказание, так как он
вызывал у нарушительницы рвоту, особенно если она сопротивлялась.
Более того, несмотря на местные различия в контрукции и орнаменте
шлема, все сохранившиеся шотландские «уздечки» имеют подъемные
рашпили или шпоры, соединенные с мундштуком и наносившие серьез-
ные раны во рту во время движения нарушителя, и, конечно, в случае
неправильной подгонки мундштук двигался и с каждым рывком цепи
или спотыканием мог сломать зуб или поранить десны.34 Конечно, все
это проводилось под строгим публичным присмотром; психологические
последствия такого позорящего наказания, вероятно, сохранялись на-
много дольше физических ран, заживавших со временем.
М. Ингрэм описывает «уздечку» как имеющую «...очень недавнюю
историю» в Англии и утверждает, что в раннее Новое время она редко
использовалась.35 Т. Н. Брашфилд утверждает, что приспособление не
применялось в Уэльсе и Ирландии в данный период, а в Англии от него
отказались к концу XVIII в.36 Использование «уздечки» в Шотландии
также было сравнительно редким, но следует помнить, что фрагмен-
тарный характер источников, особенно в городских документах, ве-
роятно, обусловлен меньшим количеством дел с использованием «уз-
дечки». Например, при подготовке данной статьи мы обнаружили 64
случая использования «уздечки» в Шотландии в 1600—1900 гг. в таких
документах, как приговоры и жалобы пострадавших после наказания,37
Однако Д. Харрисон сделал подробный анализ хорошо сохранившихся
документов из города Стирлинга, относящихся к 1600—1722 гг., и вы-
явил более ста наказаний с использованием «уздечки» только в данной
34 См. дальнейшее обсуждение конструкции уздечки, включая более брутальные
шотландские примеры: Wilson D. The Archaeology and Prehistoric Annals of Scotland.
Edinburgh, 1851. P. 692—694; Id. Prehistoric Annals of Scotland. London; Cambridge, 1863.
P. 520; Brushfield T. N. On Obsolete Punishments... P. 33—48; Boose L. E. Scolding Brides...
P. 205—10; Andrews W. Old Time Punishments... P. 38-64.
35 Ingram M. “Scolding Women”... P. 58.
36 См. дальнейшее обсуждение этого вопроса: BrushfieldT. N. On Obsolete Punishments...
P. 36,46.
37 Хотя в сумме представленный в данной главе материал извлечен из источников
разных типов, большая часть данных (около 80%) содержится в указах об исполнении
приговора в городских судах и судебных заседаний церковных сессий Шотландии.
Остальные данные извлечены из исковых заявлений в суд шерифа и суд юстициария
(верховный суд в Шотландии. — Примеч. пер.), куда пострадавшие подавали иски, ища
поддержки со стороны суда в их защите внутри общины или прихода. Анализ источников
производился на основании пятилетних выборок материалов из разных мест в Шотландии
(где сохранились документы) с целью обеспечить общую картину общинного порицания.
Данная выборка включает более трехсот релевантных примеров общинного порицания
разных видов.
144
Анн-Мари Килдей
местности.38 Если позволит сохранность источников, то более деталь-
ный анализ местных документов, вероятно, покажет, что использова-
ние «уздечки» было гораздо более распространено, нежели сейчас пред-
полагается.
Безусловно, в Шотландии «уздечку» использовали гораздо раньше,
чем к югу от границы. С начала XVII в. в английских позорящих ри-
туалах стали стали использовать позорный стул (cucking-stool) или стул
для окунания (ducking-stool).39 При этом данный вариант практически
не встречается в Шотландии. К северу от границы известны много-
численные примеры использования «уздечки» в XVIII в., например,
в 1858 г. против Катерины Кроуфорд из Пейсли (местечка рядом с Глаз-
го), избивавшей своего мужа.40 Источники предполагают, что шотланд-
цы использовали «уздечку», потому что альтернатива в виде окунания
рассматривалась как малоэффективное позорящее средство. М. Ингрэм
много раз отмечал, что ритуалы окунания вызывали сильную обратную
реакцию и виновные бунтовали против назначенного наказания — стоя
на стуле, обращались с пространными речами, обличая абсурдность
и несправедливость своей участи.41 Учитывая регулярное участие пред-
ставителей шотландской церкви в позорящих наказаниях, маловероят-
но, что власти могли позволить что-либо, кроме абсолютного позора
и полного унижения, в процессе ими же организованных позорящих
ритуалов в общине. Они скорее полагались на «уздечку», поскольку они
видели ее в действии и доверяли ее эффективности.
Наложение «уздечки», таким образом, рассматривалось как ме-
ханизм посрамления женщин в Шотландии раннего Нового време-
ни. Совершенно очевидно, что оно представляло собой унизительное
и жестокое наказание с выраженным гендерным предназначением, ког-
да не просто ограничивались оскорблениями, как в Англии; не было
оно и приватным по натуре или просто официально санкционирован-
ным, как это описывал Д. Харрисон. Вся община участвовала в спек-
такле «наложения уздечки», инициаторами часто выступали церков-
ники, а главные роли исполняли женщины. Как отметила К. Ларнер,
«...патриархальная социальная структура разделяет женщин. Посколь-
ку их доход в большинстве случаев зависел от доброй воли мужчин,
38 Harrison J. G. Women and the Branks... P. 114.
39 Позорящий стул представлял собой кресло, в которое помещался виновный и затем
окунался несколько раз в местную реку или сточный колодец под общие крики толпы.
См. дальнейшее обсуждение: Brushfield Т. N. On Obsolete Punishments, with Particular
Reference to those of Cheshire: Part II: The Cucking-Stool and Allied Punishments //Journal of
the Archaeological Society of Chester. 1864. Vol. 2. P. 203—234; Boose L. E. Scolding Brides...
P. 185—189; Andrews IV. Old Time Punishments... P. 1—37.
40 NAS. JC 26/1037-1041.
41 Ingram M. “Scolding Women”... P. 1—2.
Травма, вред и унижение...
145
большинство женщин не только подчинялись, но и были готовы напа-
дать на тех женщин, которые своим неповиновением угрожали безопас-
ности женщин-конформисток».42 Вероятно, необходимость сохранять
респектабельность и безопасность в некоторой степени объясняет, по-
чему шотландские женщины часто играли ключевые роли в наложении
«уздечки» для унижения своих смелых сестер.
Не вполне ясна причина, по которой наложение «уздечки» было
наказанием, специально зарезервированным для женщин-правонару-
шительниц. Вероятно, шотландское общество считало позорящие на-
казания в целом более эффективными в отношении женщин, так как
респектабельность играла центральную роль в получении ими права
на общественное положение и уважение внутри общины. Безусловно,
данная картина складывается при сравнении отношения к шотланд-
ским мужчинам за совершение подобных проступков. В целом, за такие
проступки, как прелюбодеяние, мелкие оскорбления и клевета, мужчин
ставили к позорному столбу (шотл. govis) или подвергали церковному
наказанию в виде покаянного стула с прикрепленным к нему списком
проступков на определенный период времени.43 Пусть продолжитель-
ное и, без сомнения, унизительное, такое наказание кажется относи-
тельно малодушным в сравнении с жестоким наказанием наложения
«уздечки», которое, как мы видели, часто сопровождалось ритуальным
представлением с кульминацией в виде деградации женской формы.44
Необходимость создания отрицательного примера непорядоч-
ных, неблагоразумных или буйных женщин обнаруживалась и в зале
суда. Как уже обсуждалось, шотландская судебная система стреми-
лась применять образцово-показательные наказания по отношению
к женщинам, обвиненным в противозаконных действиях.45 Шотланд-
ских женщин, которые плохо себя вели, следовало дисциплинировать
и контролировать. Нельзя было ни позволить им не соответствовать
нормативным женским качествам, ни поощрять других мыслящих по-
добным образом мегер. Скорее всего, на разных уровнях шотландского
общества власти ощущали необходимость требовать от неуправляемых
женщин соблюдения принятых патриархатным обществом ценностей
42 См.: Harrison J. G. Women and the Branks...P. WC. Larner Ch. J. Witchcraft and Religion:
The Politics of Popular Belief. Oxford, 1984. P. 56.
43 Этот вывод основывается на обзоре источников, перечисленных в сноске 33
в отношении проступков, совершенных шотландскими мужчинами в 1600—1900 гг. Хотя
маловероятно, чтобы женщины были публично наказаны за мелкие проступки по
неосторожности, когда же все-таки выносился приговор, большинство мужчин (77%)
приговаривались к позорному столбу.
44 См. дальнейшее обсуждение гендерных различий, связанных с позорящими
наказаниями: Boose L. Е. Scolding Brides... Р. 189-190.
45 См. дальнейшее обсуждение этого вопроса: Kilday А.-М. Women and Violent Crime...
P. 147-157.
146
Анн-Мари Килдей
посредством разных видов опозоривания и посрамления. Считалось,
что эпизоды общественного унижения, например наложение «уздеч-
ки», должны были не только сдерживать женскую преступность per se,
но и напомнить остальным их долг и обязанности.
Другой ключевой формой какофонии, применявшейся в Шотлан-
дии, была разновидность известного английского скиммингтона (skim-
mington). Именно это позорящее наказание рассматривается историками
как более распространенный пример какофонии или шаривари в Со-
единенном Королевстве в доиндустриальный период;46 хотя определить,
насколько частыми были такие эпизоды, довольно проблематично.47
Порицание составляло главную идею скиммингтона, но его примене-
ние зависело от местной специфики.
Прелюдией к данному конкретному виду позорящего наказания
повсеместно являлась какофония. Как описано выше, члены местной
общины собирались вместе рядом с домом жертвы, громко шумели, что-
бы привлечь внимание остального народа. В Южной Англии скимминг-
тон заключался в том, что жертву сажали задом наперед на лошадь или
на осла и водили его по кругу под улюлюканье народа. Иногда жертву
наказывали лично, иногда использовалось чучело.48 Посажение на осла
задом наперед как форма позорящего наказания имеет долгую историю
и тесно связано с попыткой постоянной стигматизации участвующих.49
Чаще всего смысл английского скиммингтона не только заключался
в посрамлении человека и организации скандала, но и был явной по-
пыткой изгнать нарушителя из общины.50
В Уэльсе скиммингтон называли деревянным конем (ceffylpreri).
Здесь процесс более или менее походил на английский, за исключением
того, что нарушителей таскали по округе на куске дерева, а не на крупе
животного. Указанное приспособление часто представляло собой лест-
ницу, вычурно украшенную, чтобы та была похожа на лошадь или осла.51
46 См. обсуждение этой проблемы: Thompson Е, Р. Customs in Common... Р. 467—472.
47 См. особенно: Vnderdown D. Е. The Taming of the Scold... P. 127, 134.
48 См. дальнейшее описание: Ingram M. Ridings, Rough Music... P. 86,102; Thompson E. P.
Customs in Common. P. 469—477; Cunnington В. H. “A Skimmington” in 161811 Folklore. 1930.
Vol. 41, N 3. P. 287-290; Allan D. G. C. The Rising in the West, 1628-1631 // The Economic
History Review. 1952. Vol. 5, N 1. P. 76.
49 См. дальнейшее обсуждение этого вопроса: Alford V. Rough Music... P. 507; Mellni-
koff R. Riding Backwards: Theme of Humiliation and Symbol of Evil // Viator: Medieval and
Renaissance Studies. 1973. Vol. 4. P. 153—176.
50 См., например: Kent J. R. “Folk Justice”... P. 74.
51 См. обсуждение этого процесса: Carter Hall S. Tenby: Its History, Antiquities, Scenery,
Traditions and Customs. Tenby, I860. P. 137-141; Redwood C. History of the Vale of Glamorgan:
Scenes and Tales among the Welsh. London, 1839. P. 271—295; Jones R.A. N. Women, Community
and Collective Action: The ‘Cefiyl Pren’ Tradition // Our Mother’s Land: Chapters in Welsh
Women’s History, 1830-1939 / Ed. by A. V. John. Cardiff, 1991. P. 17-41.
Травма, вред и унижение...
147
Дальше, на севере Англии или в Шотландии, «версия» скиминг-
тона называлась «оседлать жердь» (Riding the Stang). Жердь представ-
ляла собой длинный необработанный деревянный шест, обычно ствол
дерева или что-нибудь похожее.52 Данный скиммингтон сочетал в себе
несколько характеристик как южной, так и уэльской традиции такого
позорящего наказания. Перед самим наказанием происходил нечто по-
хожее на описанное выше, кроме самого таскания по округе. Вместо
того чтобы сажать жертву на осла или лестницу, руки нарушителя свя-
зывали за спиной, его сажали верхом на жердь и затем связывали его
нагие ноги под коленями. Жердь высоко поднимали и резко опускали,
вызывая крики жертвы каждый раз, когда он или она переворачивались
на жерди. Так как используемый ствол дерева был жестким и неровным,
то бедра, ноги и пах виновного обычно оказывались «страшно изодран-
ными и оцарапанными», а к концу процедуры жертвы периодически
оказывались без сознания от испытанных истязаний.53
По сравнению с другими версиями скиммингтона оседлание жер-
ди весьма значимо, поскольку оно одновременно являлось особенно
болезненным и унизительным. В результате жертвы переживали глубо-
кую психологическую травму и существенные физические страдания.
К этому добавлялась неизбежная и весьма неприятная стигма принятия
такого рода публичного позора.
В целом, это общественное наказание могли налагать по целому
ряду причин, но, как и в случае с «уздечкой», чаще всего применяли
к нарушителям нравственных норм или патриархатного порядка; обыч-
но за прелюбодеяние или повторные случаи домашнего насилия.54 Са-
мой общей функцией данного наказания являлось вынесение сора из
избы. В зависимости от проступка применялся особенный способ со-
вершения скиммингтона, и, вероятно, в каждом случае наказание могло
быть увеличено или, наоброт, сокращено (в отношении объема нано-
симых повреждений и унижений) по милости общины.55 Хотя приме-
ры такой какофонии можно обнаружить даже в Англии, Шотландии
и Уэльсе в XX в., однако в целом эта практика стала довольно редкой
после 1900 г.56 Несмотря на отсутствие доказательств существования
52 См. дальнейшее обсуждение этого определения: The Scottish National Dictionary /
Ed. by W. Grant, D. D. Murison. Edinburgh, 1974. Vol. IX. P. 2.
53 См. дальнейшее обсуждение этого процесса: Nash D. S., Kilday A. M. Cultures of
Shame... P. 37—38; Trotter B. R. de. Galloway Gossip or the Southern Albanich: 80 Years Ago.
Dumfries, 1901. P. 439-443.
54 См. обсуждение видов проступков, которые влекли за собой скиммингтон:
Thompson Е. Р. Customs in Common... Р. 493—530.
35 См.: ibid. Р. 467-538.
56 См., например: Underdown D. Е. The Tamingofthe Scold... P. 131; Thompson E. P. Rough
Music Reconsidered... P. 7-8.
148
Анн-Мари Килдей
скиммингтона на севере после 1850 г., а также трудность оценки рас-
пространности ритуала в целом, собрано все же очень мало данных для
подтверждения идеи В. Алфорд, что на севере данное наказание ис-
пользовалось значительно реже, чем на юге. Изучение только шотланд-
ских документов обнаруживает большое количество примеров оседла-
ния жерди в раннее Новое время, а другие исследования указывают на
многочисленные примеры в североанглийских регионах.57
В процессе изучения различных общественных позорящих нака-
заний в Британии раннего Нового времени можно сделать несколько
важных и интересных заключений. Во-первых, практика традиционных
наказаний в Англии и Уэльсе в этот период отличается от шотландского
опыта: в Шотландии, как и в случае с «уздечкой», инциденты оседлания
жерди инициировались прежде всего церковными властями.58 В доступ-
ных нам свидетельствах из Англии и Уэльса подобные случаи редки,
что предполагает менее выраженное доминирование церкви в общин-
ных делах к югу от Твида даже в XVII и XVIII вв.
Во-вторых, хотя в Англии и мужчины, и женщины подвергались
такому наказанию, иногда это случалось одновременно в случае с на-
казанием прелюбодеев, в Шотландии и даже в Уэльсе (опять же, как
в случае с уздечкой) женщины регулярно становились жертвами дан-
ного посрамления. В Англии любую потенциальную жертву-женщину
замещало чучело или представитель-мужчина, одетый в женскую одеж-
ду.59 Там же при совершении скиммингтона над жертвами-женщина-
ми простая ассоциация с позором уже была достаточным наказанием.
Однако в Шотландии ритуал посрамления рассматривался незакончен-
ным или неэффективным, если нарушитель сам не участвовал в нем.
И самое важное, пол преступника не мог служить смягчающим обстоя-
тельством. Опять же источники показывают сознательную нужду в пу-
бличном наказании непокорных женщин в некоторых частях Британии
в раннее Новое время. Трудно понять, почему так, однако можно ска-
зать, что преступления против патриархата или нравственных устоев,
особенно совершенные женщинами, рассматривались более серьезно
на кельтских окраинах, нежели в центральных регионах. Еще предсто-
ит полностью выявить и понять причины данной двойственности, од-
нако можно предположить, что, вероятно, они связаны с более тесны-
ми социальными отношениями, так как Шотландия и Уэльс вплоть до
середины XIX в. были относительно неразвиты в промышленном от-
57 См.: Alford V. Rough Music... Р. 508. Всего найдено 136 примеров оседлания жерди
в Шотландии раннего Нового времени. См. примеры скиммингтона по всей Англии:
Thompson Е. Р. Customs in Common... Р. 467—538.
58 Как во всех случаях, о которых идет речь в предыдущей сноске.
59 См. обсуждение мужского доминирования в английских скиммингтонах: t/hder-
down D. Е. The Taming of the Scold... P. 129, 133.
Травма, вред и унижение...
149
ношении, а население проживало в традиционных сельских общинах.
Местные общины, вероятно, испытывали необходимость брать власть
в свои руки в связи с недостаточной и непоследовательной работой
центральных органов правосудия. Самым подходящим объектом для
общинного контроля считались прежде всего женщины, выступавшие
в роли хранительниц нравственных ценностей для будущих поколений.
Тот факт, что в раннее Новое время большинство шотланских или уэль-
ских примеров какофонии зафиксированы в сельской местности, может
вполне подтвердить данное предположение, хотя все равно требуется
дальнейший, более подробный анализ, нежели представленный здесь,
чтобы прийти к окончательным выводам.60
Наконец, сравнение позволяет сделать вывод, что в английских
скиммингтонах избегали фактического физического воздействия в
пользу психологического запугивания или «психического террориз-
ма».61 В Шотландии оседлание жерди могло оказаться одновременно
позорным и болезненным. В целом, имевшие место в Англии случаи
такого наказания видятся более живыми и комичными, в то время как
примеры из других регионов подчеркивают крайнюю ненависть и гнев
по отношению к жертве.
Например, один из таких жестоких случаев оседлания жерди про-
изошел в маленьком городке на юго-востоке Шотландии летом 1721 г.
Местная община г. Аннана была крайне разгневана действиями жен-
щины по имени Маргарет Петри, которая находилась в любовной связи
не с одним, а сразу с двумя братьями своего мужа. Несмотря на то что
ее неоднократно вызывали на церковный суд в связи с таким поведе-
нием, Маргарет оставалась непоколебимой и не предприняла ника-
ких попыток хотя бы скрыть свое неприличное поведение, поскольку
она открыто сравнивала «способности» и «размеры» братьев в разго-
ворах с подругами и соседками. Однако когда жена местного пастора
заметила, как она выбегает из амбара в голом виде и пытается приве-
сти себя в порядок к возвращению мужа на ужин, община вместе с ее
многострадальным мужем решили, что с них хватит. Маргарет выта-
щили из дома за волосы, связали руки за спиной и привязали к жерди.
Ее таскали по всем главным городским улицам, и в результате ее бедра
оказались «ужасно покалеченными и поцарапанными», и она постра-
дала от «значительного кровотечения» в области гениталий из-за абра-
зивного воздействия поверхности ствола дерева и той силы, с которой
люди сбрасывали ее с жерди. В конечном итоге ее отвязали от жерди
60 Более 65% случаев оседлания жерди, обнаруженных в Шотландии между 1600
и 1900 гг., происходило в сельской местности. См. дальнейшее обсуждение связи между
ceffylpren и сельской местностью: Carter Hall S. Tenby... P. 137—141; Redwood C. History of the
Vale of Glamorgan... P. 271—295.
61 Cm.: Thompson E. P. Customs in Common... P. 530.
150	Анн-Мари Килдей
и бросили в озеро, «окровавленную и в беспамятстве», откуда ее спас-
ли местные жители.62
Данный пример показывает, что, вместо того чтобы повеселить-
ся за чей-нибудь счет, как это часто было во время английских ским-
мингтонов, шотландские случаи какофонии характерны для общин,
берущих правосудие в свои руки. Вероятно, до 1850 г. влияние цен-
трализованных систем отправления правосудия было несовершенным,
и поэтому некоторые районы предпочитали придерживаться традици-
онных практик контроля за теми, кто позволял себе плохое поведение.
Несмотря на мелкие отличия в процедуре, общинные формы позоря-
щих ритуалов рассматривались не просто как акты грубого варварства.63
Точно так же, как и в вышеприведенном случае, участники верили, что
они имели полное право на подобные действия. Они не только пыта-
лись помочь конкретному нарушителю стать лучше посредством опо-
зоривания, но и напоминали своим соседям и товарищам, что те могут
подвергнуться подобному наказанию, если не будут соблюдать кодекс
общепринятого поведения.
Совершенно очевидно, что шотландская версия какофонии могла
быть жестокой и в этом отношении оседлание жерди вполне сравнимо
с примерами наложения «уздечки». В шотландском контексте можно
выделить два главных отличия между данными позорящими ритуалами.
Первое заключалось в том, что мужчины также наказывались оседла-
нием жерди время от времени, а «уздечка» предназначалась только для
женщин.64 Вдобавок в Шотландии человек мог быть приговорен к осед-
ланию жерди несколько раз, если община считала такое наказание под-
ходящим, в то время как наложение «уздечки» казалось эффективным,
даже если его применяли один раз.
В 1736 г. газета «Календонский вестник» поместила следующую тра-
гическую историю, которая прекрасно характеризует данные наказа-
ния. Джордж Портеус из Эдминстона близ Эдинбурга был приговорен
к «оседланию жерди» своими соседями дважды за жестокое избиение
и издевательства над своей женой. После того как наказание было ис-
полнено во второй раз, Джордж настолько раскаялся и испытывал та-
кое глубокое чувство стыда, что повесился в близлежащем саду. Данный
эпизод показывает не только то, что это наказание налагалось на мужчин
62 NAS. Justiciary Court Records (JC). JC26/143—145/2601/2721.
63 Дальнейшее обсуждение «легитимационного определения», связанного со ским-
минггонами и оседланием жерди, см.: Thompson Е. Р. Rough Music Reconsidered... Р. 8;
Alford V. Rough Music... P. 507, 511, а также: Ingram M. Ridings, Rough Music... P. 93.
64 Хотя еще большее количество шотландских мужчин приговаривалось к govis или
позорному столбу за свои непотребства, практически треть мужчин, приговоренная
к общинным позорящим наказаниям, получала «жердь». См., например, обращение
с мужчинами-преступниками: Trotter В. R. de. Galloway Gossip... Р. 439-443.
Травма, вред и унижение...
151
и могло быть применено дважды, но и, что важнее, глубокое чувство
стыда, которе могло стать результатом общинных позорящих ритуалов.65
Другим ключевым различием между посрамляющими ритуалами
в Соединенном Королевстве было то, что хотя круг преступлений, за ко-
торые лица могли подвергнуться общинному посрамлению в Шотлан-
дии, не отличался от других стран, шотландцы, тем не менее, не исполь-
зовали полный «репертуар» какофонии, присутствовавший в Англии.
Никаких примеров использования чучел для сжигания или увечения,
никаких танцев или постановок пока не выявлено. Как мы видели, шот-
ландцы предпочитали избавляться от театральных или драматических
элементов в какофонии и подменять их физическим насилием и пси-
хологическим запугиванием.
Еще одним ключевым отличием являлось и то, что по сравнению
с английскими и уэльскими примерами шотландские случаи какофо-
нии не были полностью традиционными или абсолютно отделенны-
ми от государственной власти. Несколько зафиксированных позоря-
щих эпизодов были организованы в качестве прелюдии к судебному
разбирательству, так как община обязательно имела право высказать
свое мнение по данному поводу, до того как дело принимало офици-
альный оборот. Кроме того, шотландские церковники играли важную
роль в контролировании плохого поведения. Интересно, что местные
священники всегда участвовали в первичном расследовании право-
нарушений. Именно они организовывали и руководили какофонией
в своих приходах. И наконец, как бы доводя дело до формального за-
вершения, они регулярно выступали свидетелями со стороны обвине-
ния в суде. Это взаимодействие различных юрисдикций во взаимоотно-
шениях между традиционными практиками, церковью и правосудием
при участии церковных деятелей в качестве посредников между сто-
ронами, особо заметное в раннее Новое время, исключительно инте-
ресно. Шотландские церковники слишком много сил потратили на то,
чтобы сохранять и поддерживать свою власть в шотландском обществе
в эту эпоху.66
Участие представителей церкви в эпизодах какофонии, имевших
место в Шотландии, вероятно, объясняет, почему (в отличие от Анг-
лии и Уэльса) в суды поступало сравнительно мало исков о клевете
или членовредительстве, полученном в результате общинных позоря-
щих ритуалов. Вероятно, было принято проявлять терпимость по отно-
шению к данным традиционным механизмам «контроля», применяв-
шимся в отношении шотландского населения. Однако по прошествии
65 Caledonian Mercury. 29th March 1736 //National Library of Scotland: Mf. N. 776.
66 См. дальнейшее обсуждение этого вопроса: Todd М. The Culture of Protestantism
in Early Modem Scotland. New Haven (Connecticut); London, 2002.
152
Анн-Мари Килдей
времени оказалось, что власти перестали одобрять эти традиционные
практики. Растущее количество жалоб и судебных дел в Англии и Уэль-
се подчеркивает, что между общинами и правоохранительными орга-
нами увеличивались конфликты по данному поводу. Кажется совер-
шенно очевидным, что борьба с позорящими наказаниями является
хорошим примером медленного наступления на традиционные права
общины, продолжавшегося на протяжении всего раннего Нового вре-
мени. Тем не менее нельзя ни переоценивать скорость данного насту-
пления, ни считать его триумф неизбежным. Нам необходимо больше
знать о взаимоотношениях между общиной, церковью и государством
и о том, почему их реакция на плохое поведение, которая изначально
варьировала, трансформировалась в привилегию единой суверенной
власти, представленной светским государством. К облегчению многих
непокорных шотландских женщин, со временем какофонию стали на-
зывать «грубым правосудием» и объявили вне закона, но нам необхо-
димо больше знать о том, когда произошла указанная трансформация
и точные причины данных изменений.
Публичное посрамление всегда существовало, и теория, формы
и функции данных практик мало изменились. Позор рассматривал-
ся как существенная часть наказания в досовременную эпоху, при-
чем как в отношении официально санкционированных наказаний,
так и в рамках общественной сферы применения «народного» право-
судия. В отношении последнего общины рассматривали публичное
посрамление в качестве эффективного орудия для наказания за мел-
кие случаи непотребства, особенно тех, которые бросали вызов при-
нятым нравственным устоям. Посредством унижающих ритуалов той
или иной формы следовало исправлять преступников, предупреждать
потенциальных правонарушителей, а общинникам напоминать об их
долге вести себя прилично. Как показали вышеприведенные примеры,
в данном контексте позор являлся не просто инструментом, исполь-
зовавшимся для влияния на действия и поведение индивидов в соот-
ветствии с традиционными представлениями. Аудитория также ока-
зывалась существенным элементом процесса позорящих ритуалов,
и ее участие в таких действиях обозначало желание видеть правосу-
дие в действии. Община организовывала позорящие ритуалы в ситуа-
циях угрозы, позволяя социальным группам заново обретать контроль
над положением, требуя некой формы общественного вмешательства
или выражая общественное мнение. В данных эпизодах позор стоит
рассматривать не как стагнационное явление, а, скорее, как процесс
динамического взаимодействия, имевший продолжительное значение
для всех участников.
Представленные в данной статье примеры показывают, насколь-
ко унизительным и несправедливым могло быть общинное наказа-
ние, Использование какофонии в качестве прелюдии к предписанному
Травма, вред и унижение...
153
позорящему ритуалу было относительно универсальным, хотя и на-
блюдались значительные региональные различия собственно в про-
цессе их проведения. Об английских вариантах неофициальных об-
щинных позорящих наказаний довольно много написано, и в целом
их тон кажется скорее насмешливым, карнавальным. По сравнению
с ними шотландские «версии», которыми историки пренебрегали до
известной степени, вероятно, оказывались «настоящими» наказания-
ми и представляли собой точно рассчитанную пропорцию глубокого
позора и физического ущерба. Совершенно точно, хотя в шотландских
эпизодах наложения «уздечки» и оседлания жерди и присутствовала
очевидная ритуальная сторона, к ним все же относились гораздо более
серьезно по сравнению с английскими ритуалами. Трудно оценить ча-
стоту и эффективность таких наказаний, для этого необходима более
детальная разработка местных источников. Однако можно предполо-
жить, что, по крайней мере в Шотландии, наказания намеренно были
жестокими, налагаемая стигма — неизбежной и продолжительной, что,
вероятно, приводило к необходимости повторных представлений.
Проведенный анализ также выявил еще пару важных моментов.
Во-первых, непокорные женщины, совершавшие сексуальные непо-
требства или позволявшие себе грубое поведение, в первую очередь
оказывались жертвами общинных наказаний в Шотландии. Их следо-
вало приводить в качестве отрицательного примера, так как считалось,
что посредством своего девиантного поведения они не только позори-
ли себя, свои семьи и общину в целом, но и свой пол, отказываясь от
нормативных качеств фемининности. Все эти факторы в совокупности
с жестоким характером позорящих эпизодов в Шотландии в раннее Но-
вое время способствовали созданию представления о том, что именно
непокорные женщины могут стать отличными кандидатками для по-
зорящих наказаний определенных видов. С точки зрения общины, по-
давление этих женщин должно было умиротворить общину и восста-
новить порядок. Более того, считалось, что сами женщины извлекут
пользу от предполагаемых позорящих наказаний: изменят свой харак-
тер, выразят раскаяние и получат публичное отпущение грехов, после
чего вернутся в общину.
Другой интересный фактор связан с особенностями шотландско-
го контекста, в котором общинные позорящие наказания могли функ-
ционировать одновременно и параллельно другим, более формальным
или официальным практикам, таким как церковное и светское судеб-
ное преследование. Община не только функционировала в качестве от-
дельного, автономного механизма, но и вносила свой вклад в сложную
паутину социальных наслоений, связанных с регулированием плохо-
го поведения, при условии что приоритет в решении данных вопро-
сов оставался за церковью. Случаи общинных позорящих наказаний
представляют всего лишь один пример того, как в раннее Новое время
154
Ann-Мари Килдей
шотландская церковь могла сохранять свое влияние и демонстрировать
власть на местном уровне несмотря на постепенную потерю власти на
уровне государства.
Известны многочисленные доказательства продолжительного су-
ществования публичного посрамления, существуют, однако, и призна-
ки более активного противостояния государства народным практикам
такого рода. Со временем примеры публичного общинного опозорива-
ния стали рассматриваться как исключительно неуместные и считаться
нецивилизованными и чрезмерно жестокими, а не умиротворяющими
и воспитательными. Данное изменение подходов к использованию по-
зора в качестве ключевого инструмента подавления и исправления зна-
менует социальный и культурный сдвиг. Однако этот процесс, сложный
по своему характеру, может быть приравнен только к наступлению ци-
вилизации или модернизации.
Перевод с англ. М. Муравьевой
Ольга Саламатова
Бедные как объект дисциплинарной политики:
наказания за бродяжничество и преступления
против нравственности в графстве Миддлсекс
в период правления ранних Стюартов
22 августа 1562 г., в четвертый год царствования Елизаветы I Тю-
дор, сессия большого жюри присяжных столичного графства Миддлсекс
сделала неприятный для приходских властей местечка Сент-Клемент-
Дэйнз вывод: в течение более чем полугода упомянутый приход не имел
«ни колодок, ни клетки, ни бочек1, каковые по статуту, касающемуся
таких дел, он должен иметь».2 25 июля 1611 г., на девятом году правле-
ния Якова I, мировые судьи того же графства распорядились, чтобы на
Сент-Джонс Стрит, Каукросс и Чартерхаус Лэйн в Лондоне были со-
оружены колодки, а в другом подходящем месте поставлена клетка, для
чего жителей данных мест необходимо обложить налогом.3 16 января
1626 г., в первый год правления Карла I, мировые судьи Миддлсекса
постановили, чтобы в приходе Саутмиммз на средства прихожан были
сооружены пост для порки и позорный стул. В том же году на зимней
сессии суда была рассмотрена жалоба жителей другого прихода на то,
что у них до сих пор нет ни клетки, ни колодок для заключения лиц,
шатающихся по ночам, и других нарушителей закона.4
Приведенные выше данные из записей судебных сессий графства
Миддлсекс свидетельствуют, что в эпоху Тюдоров и ранних Стюартов
1 Имеется в виду butt или barrel pillory — разновидность колодок в виде бочонка, куда
помещали виновного, чаще всего за последствия чрезмерного пьянства. Существовало не
менее трех разновидностей таких колодок, где наказанный либо стоял на коленях на дне
в собственных испражнениях, высунув голову наружу, либо его ноги и голова оставались
свободными, и он мог передвигаться, подвергаясь насмешкам окружающих, либо
находился в согнутом положении, испытывая сильную физическую боль. Последнее было
альтернативой порки. Клетки предназначались для пойманных бродяг.
2 Middlesex County Records (далее — MCR). Indictments, Coroners’ Inquests-post-mortem
and Recognizances from 3 Edward VI to the end of the Reign of Queen Elizabeth: In 3 vols. London,
1886-1888. Vol. I. P. 46.
3 MCR. Vol. II. P. 75-76.
4 MCR. Vol. HI. P. 9-10, 12.
156
Ольга Саламатова
приспособления для публичных позорящих наказаний стали необходи-
мыми атрибутами городского ландшафта Лондона и его окрестностей.
Со времен Средневековья каждый городок должен был иметь какую-
либо разновидность колодок. Они служили в основном для наказания
нечестных булочников, пивоваров, перекупщиков зерна и т. п. Возведе-
ние новых сооружений для публичных наказаний было вызвано увели-
чением числа преступлений против общественного порядка в условиях
обеднения населения в Англии в XVI—XVII вв.
Конец елизаветинского правления и весь период правления Яко-
ва I Стюарта (1603—1625) были отмечены особо острыми социальными
проблемами в связи со значительным ростом цен в течение ряда голод-
ных лет конца 90-х гг. XVI в. и начала 20-х гг. XVII в. Государство отве-
тило на эти вызовы времени продвижением в жизнь закона о бедных,
репрессивными мерами в отношении бродяг и законодательным регули-
рованием личного поведения англичан. Последнее направление поли-
тики Тюдоров и ранних Стюартов британские исследователи склонны
рассматривать как часть расширенного толкования законодательства
о бедных.5 Пьянство, внебрачные связи, азартные игры и другие нару-
шения общественной морали вели к тяжелым социальным последстви-
ям для самих нарушителей, их семей и местных сообществ. Это под-
черкивали в своих выступлениях члены палаты общин в период дебатов
по законопроектам, касающимся нарушений нравственности. В текстах
самих законов и их юридических трактовках также просматривается
социальный аспект.6 Озабоченность раннестюартовского правитель-
ства социальными проблемами, небывалый масштаб законодательной
деятельности парламентов по вопросам морали в начале XVII в. могут
произвести сильное впечатление на исследователей. Поэтому в общих
работах, рассматривающих дисциплинарные мероприятия государства,
система наказаний нередко проецируется на общество так, как будто
общество было готово ее принять и использовать. Так, в исследовании
С. Амуссен о социальном значении насилия в Англии раннего Нового
времени в качестве стандартных позорящих наказаний для нарушите-
лей моральных норм указываются колодки (для нарушающих порядок
5 См., например, мнение П. Слэка относительно законов против нарушений морали:
Slack Р. Poverty and Policy in Tudor and Stuart England. London, 1988. P. 130-131, а также
статью Д. Кент: Kent J. R. Attitudes of Members of the House of Commons to the regulation of
“personal conduct” in late Elizabethan and early Stuart England // Bulletin of the Institute of
Historical Research. 1973. Vol. 46. P. 64—68.
6 См. статут против пьянства 1607 г.: An Act for repressing the odious and loathsome sin
of drunkenness (4 Jac. 1. cap. 5 //The Statutes ofthe Realm (далее — SR). Vol. IV. Pt. II. London,
1819. P. 1134); а также трактовку Э. Коком закона против бродяг 1609 г. (7 Jac. I. cap. 4)
в разделах относительно бастардов и лиц, бросающих свои семьи: Соке Е. The Second Part
of the Institutes of the Laws of England: Containing the Exposition of many ancient, and other
Statutes, Whereof you may see the particulars in the Table following. London, 1681. P. 733.
Бедные как объект дисциплинарной политики...	157
в пьяном виде и не имеющих средств уплатить штраф), а также пуб-
личная порка (для проституток и лиц, совершивших прелюбодеяние,
в особенности для родителей бастардов).7
Однако исследования по локальной истории, где рассматривается
проведение этих законов в жизнь, показывают несколько иную карти-
ну. Уолтер Кинг, приводя данные о наказаниях родителей бастардов по
отдельным графствам и населенным пунктам, подчеркивает тот факт,
что большинство из них избегало наказания, положенного по закону.
За 1625—1660 гг. из 277 правонарушителей в Уорикшире было наказано
всего 62 лица (22,4%). В Хертфордшире за 1619-1660 гг. из 107 винов-
ных было наказано всего 30 человек (28%), а в Норт-Ридинге за 1605—
1612 гг. наказание понесли всего 11 человек из 79 (13,9%).8 Что каса-
ется ответа общества на вмешательство центра в регулирование дел на
местах, немало исследований посвящено негативной реакции мировых
судей на «Книгу Приказов» («Book of Orders») 1630 г., изданную в пери-
од личного правления Карла I и предусматривавшую усиление контроля
местных властей за общественным порядком и нравственностью англи-
чан.9 Социальную направленность законов против нарушений морали
также можно подвергнуть сомнению. Р. фон Фрайдебург, чье исследо-
вание было посвящено небольшой ткацкой деревне графства Эссекс
с высоким уровнем социальной дифференциации и сильным влияни-
ем пуритан, не нашел подтверждения того, что нравственная реформа
в ней направлялась преимущественно против бедных.10
Таким образом, остаются неразрешенными по крайней мере два
важных вопроса, которые исследователи регулярно поднимают в рабо-
тах, посвященных государственному вмешательству в социальную сфе-
ру в период правления ранних Стюартов. Насколько политика центра,
олицетворением которого были Тайный Совет и Парламент, воплоща-
лась в жизнь местными властями, начиная от мировых судей и закан-
чивая приходскими чиновниками? Были ли бедные особым объектом
контроля, в том числе нравственного, со стороны местных чиновников?
Данное исследование тесно связано с этими вопросами. Его главная
задача — выяснить, как изменилась система наказаний, прежде всего
7 Amussen S. D. Punishment, Discipline and Power: The Social Meanings of Violence in
Early modem England // The Journal of British Studies. 1995. Vol. 34, N 1. P. 9.
8 King W. J. Punishment for Bastardy in Early Seventeenth-Century England // Albion:
A Quarterly Journal Concerned with British Studies. 1978. Vol. 10, N 2. P. 135-136.
9 См., например: Quintrel B. W. The Making of Charles 1’s Book of Orders // English
Historical Review. 1980. Vol. 95, N 376. P. 565—568; Langeliiddecke H. ‘Patchy and spasmodic’?:
the response ofjustices of the peace to Charles I’sbook of orders // English Historical Review. 1998.
Vol. 113, N 3. P. 1232-1233.
10 Friedeburg R. von. Reformation of Manners and Social Composition of Offenders in and
East Anglian Cloth Village: Earls Colne, Essex, 1531 — 1642 //The Journal of British Studies. 1990.
Vol. 29, N 4. P. 371.
разновидности позорящих наказаний, в связи с обострением социаль-
ных проблем. Необходимо рассмотреть, с одной стороны, законода-
тельный ответ государства на вызовы времени, а с другой — восприятие
этого ответа властью и сообществом на местах. Конечной целью иссле-
дования является ответ на вопрос, в какой степени бедные становились
объектами позорящих наказаний в процессе воплощения в жизнь дис-
циплинарной политики ранних Стюартов. Базой данных для анализа
послужили сохранившиеся записи судебных сессий столичного граф-
ства Миддлсекс, представляющие одну из лучших коллекций источни-
ков подобного рода в Британии. Эти записи позволяют определить сте-
пень состоятельности человека, поскольку в обвинительных актах, как
правило, указывались род занятий, социальный статус или внесенные
за нарушителей суммы залогов.
Если оставить в стороне отношение государства к традиционным
или очевидным уголовным преступлениям (кражам, грабежам, мошен-
ничеству и т. п.) и сосредоточиться на тех законодательных иннова-
циях, которые власти недвусмысленно связывали с проблемой бедно-
сти, то можно отметить два принципиальных изменения в этой сфере.
Во-первых, законы превратили ряд традиционных социальных групп
в категорию правонарушителей или уголовных преступников (felons).
В течение XVI в. в этот разряд попали сначала бродяги, а затем стран-
ствующие студенты, коробейники, актеры бродячих театров, жонгле-
ры, менестрели и другие лица, ведущие странствующий образ жизни
без соответствующих лицензий от университетов, хозяев или местных
властей с указанием цели и направления путешествия. Эти изменения
стали результатом взаимодействия сложного комплекса факторов —
не только борьбы правительства с бедностью, но и фобиями, связан-
ными с чумой, волнениями католиков, народными бунтами, ростом
преступности.
Во-вторых, в начале XVII в. преступления против нравственности
постепенно переходили из сферы церковной юрисдикции в сферу де-
ятельности светских судов, хотя статуты сохранили и прежние юриди-
ческие правомочия церкви. Государство фокусировало свой контроль
прежде всего на поведении низших слоев. Объектами парламентского
регулирования стали пьянство, сексуальное поведение, рождение вне-
брачных детей, богохульство, профанация воскресенья.11
Парламентские статуты XVI в. связывали с бродяжничеством рост
серьезных преступлений. В акте 1572 г. («Ап Act for the punishment of
vagabonds, and for relief of the poor and impotent») именно бродяги и фи-
зически здоровые нищие объявлялись виновными в ежедневных «ужас-
ных убийствах, кражах и других великих преступлениях», совершаемых
11 KentJ. R. Attitudes of Members... P. 64—68.
Бедные как объект дисциплинарной политики...	159
в королевстве.12 Однако бродягу, не совершившего какого-либо уголов-
ного преступления, как и нарушителя морали, закон мог осудить толь-
ко с нравственной точки зрения, а именно за грех праздности. В статуте
1547 г. праздность объявляется «матерью и корнем всех краж, грабежей
и всех других дурных деяний и иных несчастий».13 К началу XVII в. за-
коны, прокламации и трактаты уже прочно обозначили грань между
«достойными» и «не достойными» помощи бедняками. Так, М. Даль-
тон в своем руководстве для мировых судей выделял три категории
бедных: бедные по недееспособности, бедные из-за несчастья и бед-
ные из-за расточительства. К последнему разряду относились бродяги,
избегающие службы, а также те, кто своевольно бросил работу, рас-
тратил свое имущество из-за азартных игр, пьянства, лени, распут-
ства.14 Тем не менее в законодательных обоснованиях того времени
можно обнаружить брешь между грехом, за который можно порицать,
и преступлением, за которое полагалось сурово наказывать. С одной
стороны, можно предположить, что бродяжничество прочно ассоци-
ировалось с преступлением в умах современников и его преследова-
ние не требовало дополнительных объяснений. С другой стороны, для
того времени оно было столь частым несчастьем, что странствующие
лица могли рассчитывать на сочувствие обычных людей, включая ми-
ровых судей. Это имело свои последствия для практики наказаний за
бродяжничество.
Наказания за преступления против порядка в Англии традиционно
осуществлялись либо взиманием штрафа, либо физическим наказанием
нарушителя, которое, как правило, осуществлялось публично и носило
позорящий характер. Поскольку объектом внимания в данном случае
являются бедные слои общества, последний тип наказания представ-
ляет особый интерес.
Позорящие наказания, представленные в законах Англии, имели
средневековое происхождение. В начале XVII в. в их арсенал входи-
ла, прежде всего, публичная порка на специально сооруженном посту
(whippingpost) или на телеге (буквально, «на хвосте» телеги — whipping
at the cart’s tail). В последнем случае осужденных прогоняли, бичуя, по
маршруту, заранее намеченному в обвинительном приговоре. Другим
позорящим наказанием было прикрепление осужденного к опреде-
ленным сооружениям для общественного осмеяния, то есть заклю-
чение в колодки (stocks) различного вида, прикрепление к позорному
12 14 Eliz. cap. 5 // Select Statutes and other Constitutional documents illustrative of the
Reigns of Elizabeth and James I. Oxford, 1913. P. 67.
13 1 Ed. VI. cap. 3 // SR. London, 1819. Vol. IV. Pt. I. P. 5.
14 Первое издание руководства вышло в 1618 г. Здесь цитируется издание 1766 г.:
Dalton М. The Country Justice: Containing the Practice, Duty and Power of the Justice of the
Peace, as well in as out of their Sessions. London, 1766. P. 176—177.
160
Ольга Саламатова
столбу (pillory), привязывание к позорному стулу (cuckingstool). В этом
случае осужденные испытывали двойной стыд, так как он или она не
только оказывались перед лицом толпы, но вынуждены были отправ-
лять естественные надобности в таком положении. Наказание сопро-
вождалось физической болью, поскольку приговоренные не могли
встать или разогнуться. Толпа входила в физический контакт с при-
говоренными. Находящемуся в колодках могли причинять физические
неудобства толчками и прочими неприятными прикосновениями. Са-
мым опасным был позорный столб: нарушитель находился на возвы-
шении, с закрепленной головой, для чего его уши нередко прибива-
лись к креплениям гвоздями. Он был не в состоянии закрыть голову
или спрятать лицо от толпы, которая могла забрасывать его гнилой
пищей и даже камнями, нанося серьезные увечья. Что касается позор-
ного стула, то в XVI—XVII вв. с его помощью в основном наказывали
женщин, при этом их погружали по шею в водоем. Еще одним наказа-
нием была опрокидывающаяся повозка (tumbrel), на которой преступ-
ников возили по городу.
Часто в виде наказания применялось клеймение различных частей
тела. Клеймение выполняло три функции. Во-первых, оно было неотъ-
емлемой частью унижения нарушителя закона, пожизненным знаком
бесчестья на голове, пальце или груди в зависимости от его/ее преступ-
ления. Во-вторых, оно было пыткой, еще одной порцией страданий.
В-третьих, клеймение было способом передачи информации о лично-
сти преступника между властными органами. Тело преступника дей-
ствительно становилось «каналом коммуникации» и «объектом позна-
ния» для государства.15 Уильям Харрисон, автор «Description of England»
(1577), подчеркивал постыдный смысл клеймения преступника «как
обнародования его отвратительного образа жизни и должного наказа-
ния, полученного за это».16
Из менее суровых позорящих наказаний можно назвать провоз на
телеге по городу под грубую музыку (шаривари) и прошение о проще-
нии на коленях в пределах церковного двора. Церковные суды могли
использовать епитимью — духовный аналог публичной порки — или
ношение одежды белого цвета в знак покаяния (за прелюбодеяние или
проституцию).
Каждое из этих наказаний имело свои разновидности и различ-
ные комбинации с другими наказаниями. Вопрос «быть или не быть»
для них решался на двух уровнях: парламентом в теории и судами на
практике.
15 Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999. С. 43.
16 Elizabethan England: From “A Description of England”, by William Harrison (in
“Holinshed’s Chronicles”) / Ed. by L. Withington. London, 1876. P. 129.
Бедные как объект дисциплинарной политики...
161
Наиболее суровые законы против бродяг были приняты парламен-
том в 1547 и 1572 гг. В перечне наказаний за бродяжничество по этим
статутам были не только бичевание и клеймение, но и пожизненное
рабство и смертная казнь в случае третьего задержания. В 1593 г. пар-
ламент отменил статьи о клеймении, заключении и смертной казни
бродяг.17 Был восстановлен статут 1530 г., по которому разрешалось ни-
щенствовать только с лицензией от мирового судьи. Нарушители под-
вергались порке или заключению в колодки на три дня, после чего с них
брали клятву вернуться к месту своего рождения или проживания в те-
чение последних трех лет.18
Однако в 1597 г. государство вновь пересмотрело свое отношение
к бродяжничеству. Парламент принял новый акт о наказании мошенни-
ков, бродяг и физически здоровых нищих, который отменил все преды-
дущие статуты («Ап Act for Punishment of Rogues, Vagabonds and Sturdy
Beggars»).19 Этот закон сохранял действие в период правления ранних
Стюартов. При задержании бродяга подвергался публичной суровой
порке (severe whipping), продолжавшейся до тех пор, пока тело преступ-
ника не покроется кровью. Далее его или ее посылали либо к месту
рождения, либо к месту последнего пребывания в течение года. Если
это место установить не удавалось, то тогда нарушитель направлялся
во временную тюрьму или в исправительный дом данного графства.
Исправительный дом (House of Correction) был принципиальным нов-
шеством данного закона. Другим названием этого заведения был «ра-
ботный дом» (working house). Исправительные дома уже упоминались
в статутах 1572—1576 гг. Предполагалось, что туда будут посылать лиц,
отказавшихся работать. Однако статут 1597 г. недвусмысленно давал
полномочия мировым судьям создавать такие заведения и определял,
какими они должны быть. И этот акт, и последующий закон того же
года о создании госпиталей и домов коррекции подразумевали, что если
частные лица или местные власти желали основать дом коррекции или
госпиталь на свои средства или пожертвования, то они имели право
это сделать.
Принятый в правление Якова I статут 1609 г. («Ап Act for the due
execution of divers Laws and Statutes heretofore made against Rogues,
Vagabonds and sturdy Beggars, and other lewd and idle persons») в целом
продолжил этот курс, но в нем были проведены существенные изме-
нения.20 Во-первых, данный акт делал создание исправительных до-
мов в каждом графстве обязательным и устанавливал крайний срок его
17 55 Eliz. cap. 7 // SR. Vol. IV. Pt. II. London, 1819. P. 855.
18 22 Hen. VIII cap. 12 // The Statutes at Large from the First Year of King Richard III to the
Thirty-First Year of King Henry VIII, inclusive. Vol. IV. London, 1763. P. 207.
I’ JPEliz, 1. cap. 4// SR. Vol. IV. Pt. II. P. 899-902.
2° 7Jac. cap. 4// SR. Vol. IV. Pt. II. P. 1159-1161.
162
Ольга Саламатова
исполнения: ко дню св. Михаила 1611 г. каждое графство должно было
иметь не менее одного такого заведения. Во-вторых, были названы
новые категории лиц, подлежавших направлению в исправительные
дома. Помимо мошенников, бродяг, здоровых нищих, лиц запрещен-
ных странствующих профессий, в дом коррекции теперь посылались
матери бастардов, обременяющих приход, лица, угрожающие бросить
свои семьи, те, кто отказался работать за положенную в данном ме-
сте плату, а также праздные и нарушающие порядок лица. Таким об-
разом, потоки бродяг и нарушителей морали и порядка должны были
соединиться в одном заведении. Статут 1609 г. явно усиливал дисци-
плинарное вмешательство государства в жизнь низших слоев англий-
ского общества.
Этот закон вносил определенные изменения и в наказание бро-
дяг. Акт 1609 г. требовал от мировых судей проводить особые собра-
ния для подавления бродяжничества. За 4—5 дней до этого местные
власти должны были организовать ночную облаву на бродяг (general
privy search in one night). Бродяг ловили ночью и затем, как животных,
помещали в клетки, стоявшие на улицах городов. После чего он или
она представали перед судьями для проведения расследования и вы-
несения вердикта. Закон 1609 г. предоставлял мировым судьям альтер-
нативу — наказать бродягу, то есть фактически подвегнуть публичной
суровой порке согласно акту 1597 г., после чего выслать к месту про-
живания или отослать в исправительный дом. Статуты 1597 и 1609 гг.
не предусматривали клеймения повторно задержанных бродяг и тем
более смертной казни.
Исправительный дом рассматривался актом 1609 г. как корпо-
ративный и политический орган с такими же правами, какие имели
госпитали21. Основатели должны были устанавливать свои собствен-
ные правила или местные статуты для обитателей, которые бы не про-
тиворечили законам королевства. Два правила были обязательны для
21 Госпитали (Hospitals) — учреждения благотворительного характера, в зависимости
от направленности выполнявшие в Средние века и раннее Новое время несколько функций:
дома призрения для немощных, сирот и бедных, странноприимного дома для пилигримов,
лечебницы для больных и т. п. В Средние века организаторами госпиталей были
религиозные ордена. Ликвидация монастырей при Генрихе VIII привела к закрытию многих
госпиталей в Англии. Впоследствии госпитали стали восстанавливаться уже в основном
как светские учреждения. В середине XVI в. в Лондоне было 5 госпиталей, которые
управлялись и субсидировались централизованно. Статуты 1597 и 1624 гг. обеспечивали
организацию госпиталей корпорациями и частными лицами, ориентировали их на помощь
«увечным, бедным, нуждающимся или недееспособным людям» (39 Eliz. 1. cap. 5)
и рассматривали госпитали в ряду других благотворительных заведений — богаделен
(Measons deDieu), приютов (abiding places) — и исправительных домов, не предоставляя
Лондону никаких особых условий. Это обстоятельство вкупе с введением налога на бедных
заставило лондонские приходы отделить средства, выделяемые для помощи бедным, от
средств, собираемых в пользу госпиталей, что привело к снижению роли госпиталей
в социальном благосостоянии города.
Бедные как объект дисциплинарной политики...
163
обитателей всех исправительных домов — тяжелая работа и регулярная
молитва. Руководители заведения могли наказывать заключенных туда
лиц, заковывая их в кандалы и подвергая умеренной порке. От них за-
висел срок пребывания заключенных в исправительном учреждении. По
сути, государство делегировало частным лицам свои карательные пра-
ва. Однако управляющие работными домами должны были регулярно
отчитываться перед мировыми судьями графства.
Закон рассматривал исправительный дом как универсальное сред-
ство для решения многих проблем. Учреждение таких заведений в каж-
дом графстве было призвано покончить с бродяжничеством, падением
нравов, молодежной преступностью. Эдуард Кок, ведущий юрист того
времени, писал: «Если будут учреждены исправительные дома, то в го-
сударстве не будет ни нищих, ни праздных».22 Он разъяснял, что туда
следует направлять мелких преступников, нарушителей морали и об-
щественного порядка, а также детей бродяг для приставления к рабо-
те. Графства должны были содержать эти заведения за счет средств на-
логоплательщиков, что могло им обойтись дешевле, чем сбор средств
на строительство и поддержание сооружений для телесных наказаний
и оплату работы экзекуторов.
Такова в идеале была законодательная схема. Однако она не была
безупречной. Наличие альтернатив в наказаниях и неопределенность
описаний новых категорий наказуемых лиц («праздные и нарушающие
порядок») могли вызвать затруднения у местных властей. Поэтому появ-
лялись так называемые экспозиции, то есть разъяснения законов и ру-
ководства для мировых судей, шерифов, констеблей и других должност-
ных лиц. Наиболее авторитетные экспозиции принадлежали Эдуарду
Коку. Комментируя статут 1609 г., Кок делает следующее любопытное
дополнение по поводу праздных и нарушающих порядок лиц. Он под-
черкивает, что это определения альтернативного порядка, то есть в ис-
правительный дом можно направлять праздных и нарушающих порядок
лиц, праздных лиц и нарушителей порядка. Даже если у такого челове-
ка есть полученные законным образом средства к жизни, его все равно
можно направить в дом коррекции. Благодаря такой трактовке мировые
судьи получали очень широкие полномочия в отношении наказаний,
и исправительное заведение угрожало любому мелкому нарушителю,
пусть даже и работающему.23
Уильям Шеппард был автором популярного руководства для кон-
стеблей и других держателей приходских должностей. В данном случае
эта книга интересна тем, что фактически отдает на усмотрение кон-
стебля вопросы, которые закон предписывал рассматривать мировому
22 Соке Е. An Exposition of the Statute of7 Jac. Regis Cap. 4. concerning Houses of Correction,
and the government of them // Coke E. The Second Part... P. 728.
23 Coke E. An Exposition... P. 730.
164
Ольга Саламатова
судье. Так, после ночной облавы, перед специальным собранием су-
дей, констебли просто отчитываются перед мировыми судьями о тех,
кого они наказали и отправили в исправительный дом.24 Значит, во-
прос о наказании должен был решать констебль. Более того, Шеппард
указывает, что все странствующие и нищенствующие лица, упомина-
емые в статутах 1597 и 1609 гг., должны быть осуждены как закорене-
лые бродяги, мошенники (rogues) или, по крайней мере, должны быть
наказаны как таковые. То есть констебль обязательно должен был под-
вергнуть их суровой порке. Однако Шеппард замечает, что делать он
это должен, посоветовавшись с приходским священником или одним
из прихожан.25 К мировому судье нужно было приводить неисправи-
мых бродяг (incorrigible rogues) — тех, кто был задержан ранее, сообщил
ложное место жительства или представлял угрозу для местных жите-
лей. Как следует из предисловия, Шеппард адресовал свое руководство
прежде всего жителям сельской местности, где мировой судья не на-
ходился в пределах пешей досягаемости. Вероятно, отсюда идет само-
стоятельность констеблей в выборе наказаний. Но все же мы видим
явное разночтение с законом, и такая свободная трактовка закона для
исполнения в деревне не исключала его не менее свободной трактовки
для исполнения в большом городе, каковым являлся Лондон.
Записи судебных сессий графства Миддлсекс позволяют просле-
дить, в какой мере законодательные схемы воплощались на практи-
ке. Приведенные ниже данные касаются только тех, кто в обвинитель-
ных приговорах (true bills) был обозначен просто как бродяга (vagrant,
vagabond), то есть, по судебному определению, отличался от странству-
ющего мошенника (wandering rogues) или других бродяжничающих лиц
с криминальными занятиями и задерживался в первый раз. Вероятно,
нельзя четко разграничить эти категории, но все же судебные протоко-
лы достаточно четко фиксировали, в чем обвиняется конкретный чело-
век. Просто бродягами назывались люди, задержанные скорее за образ
жизни, а не за явные преступления.
Целесообразно провести сравнение деятельности судов до и после
принятия статута против бродяг 1609 г. В период с 1573 по 1598 г. дей-
ствовал преимущественно акт 1572 г., поддерживавший суровые репрес-
сивные меры против бродяжничества и не предусматривавший широко-
го использования исправительных заведений. Согласно сохранившимся
документам, с 1573 по 1598 г. суровой порке подверглось 123 челове-
ка, в том числе 115 бродяг.26 Все эти бродяги были заклеймены. Общее
24 Sheppard W. The Offices and Duties of Constables, Borsholders, Tything-men, Treasures
of the Country-stock, Overseers for the Poor, and other lay-Ministers. Whereunto are adjoined
the several Offices of Church-Minitters and Churchwardens. London, 1641. P. 106.
« Ibid. P. 89.
26 Подсчеты проведены по обвинительным приговорам (MCR. Vol. I. P. 77—249).
Бедные как объект днсциплинариой политики...	165
количество задержанных бродяг за этот период составило 224 челове-
ка.27 Необходимо принять во внимание, что за 15 лет суммарное коли-
чество задержанных бродяг не указывается вообще. Отчасти это можно
объяснить небрежностью секретарей в отношении записей обвинитель-
ных приговоров или потерей документов. Но поскольку записи обви-
нительных приговоров тех лет в целом сохранились, то отсутствие сум-
марных данных о бродягах за 15 лет вряд ли может изменить картину
в целом. Очевидно, что большинство бродяг избежали порки. Более
того, из 115 подвергшихся наказанию бродяг 71 человек был наказан
в течение 10 недель осени-зимы 1590 г., то есть в рамках одной кампа-
нии против бродяг.28
С введением в действие статута 1609 г. характер наказаний и число
наказанных бродяг меняются. По судебным записям Миддлсекса, в годы
правления Якова I (1603—1625) всего за бродяжничество было задержа-
но 98 человек.29 11 человек подверглись клеймению как неисправимые
бродяги. Двое из них были посланы в Виргинию.30 Обвинительные при-
говоры этого периода не содержат указаний о порке людей, задержан-
ных за бродяжничество. Большинство лиц, подвергнутых порке в эти
годы, были осуждены за мелкие кражи. Поскольку графство Миддлсекс
построило свой исправительный дом в 1615 г., логично было бы пред-
положить, что задержанные согласно статуту 1609 г. направлялись туда.
Однако в это учреждение был послан только один из 11 наказанных
бродяг. Дело Томаса Тинсли, работника прихода Сент-Мартин, может
быть показательным с точки зрения отношения судов к злостным на-
рушителям закона о бродяжничестве.
В начале августа 1618 г. он вместе с неким Хэкетом Морисом, так-
же наемным работником, был замечен в праздном и опасном для обще-
ства бродяжничестве. Вскоре им пришлось предстать перед судом, так
как они уже задерживались за подобное поведение и 1 июля того же
года были осуждены как неисправимые бродяги и нищие, заклейме-
ны латинской буквой R (rouge) и посланы к месту своего постоянного
проживания. Допрошенные по поводу рецидива, они не признали себя
виновными и были оправданы 6 августа 1618 г. Данное решение явно
обнаруживает несостыковку в действиях исполнительной власти, в чью
компетенцию входило задержание бродяг, и судей, от которых зависело
наказание нарушителей. Однако записи 3 сентября того же года сви-
детельствуют, что Томас Тинсли в третий раз предстал перед судом за
27 Общее количество задержанных бродяг подсчитано согласно данным «Summaries»
(MCR.Vol. II. Р. 257-281).
28 MCR.Vol. I. Р. 190-191.
29 Общее количество задержанных бродяг подсчитано согласно данным «Summaries»
(MCR. Vol. II. Р. 287—314). Суммарные данные отсутствуют для 7 лет.
30 MCR. Vol. II. Р. 101, 139, 150, 225, 304-305.
166
Ольга Саламатова
то же преступление и на этот раз он был отправлен в исправительный
дом на пожизненные работы.31 Сравнительно мягкое отношение к вто-
ричному нарушению закона о бродяжничестве наблюдается и в других
случаях. Суд чаще всего выносил решение о клеймении и последую-
щей высылке в места постоянного проживания, чем о порке и отправ-
ке в исправительный дом.
Таким образом, в отношении бродяг между законом и судебной
практикой существовали серьезные расхождения в области применения
наказаний. Кроме того, необходимо отметить, что богатейшее граф-
ство Англии нарушило сроки создания исправительного дома. Он был
построен на 4 года позже даты, указанной в акте 1609 г. Власти по-
прежнему применяли клеймение, не зафиксированное в статутах. Од-
нако теперь клеймо бродягам ставили на плече, где оно не было откры-
то любому взгляду.32
Между тем, проблема бродяжничества в Лондоне никуда не исчез-
ла. О ее размерах позволяет судить письмо Лорда-Мэра Питера Про-
би Тайному Совету от 5 февраля 1623 г. Обеспокоенный недостаточ-
ными запасами рыбы перед приближающимся постом, он предпринял
меры для ограничения числа бедных путем удаления из города бродяг.
К письму прилагалось удостоверение, что с 29 октября 1622 г. из Лон-
дона были высланы в другие части Англии 570 бродяг, в Ирландию —
286 человек, в Шотландию — 54 человека.33 Исполнительная власть
проводила свои мероприятия параллельно судебной практике, но она
не имела полномочий суда применять наказания и ограничивалась вы-
сылкой. Именно удаление бродяг к местам прежнего проживания при-
ходится считать самой часто применяемой мерой в их отношении.
К тому же, записи судебных сессий показывают, что у бродяг
были серьезные «конкуренты» на место в исправительном доме. Вла-
сти графства Миддлсекс рассчитывали широко применять заключение
в это заведение для контроля других беспокойных элементов из низов
общества. В 1617 г. на пасхальной генеральной сессии мировых судей
в Вестминстере были приняты «Восемь приказов для лучшего управле-
ния Домом коррекции». Пятый приказ предусматривал посылать в ис-
правительный дом нарушающих порядок слуг и учеников «для лучшего
их смирения по отношению к своим обязанностям».34 Данная формули-
ровка является показателем «классового» интереса. В нем присутствует
и классовый эгоизм, поскольку заведение предназначалось также для
31 MCR. Vol. II. Р. 138-139, 140.
32 Ibid. Р. XXIV.
33 Calendar of State Papers, Domestic Series, James I. 1619-1623: In 4 vols. London, 1858.
Vol. 3.P. 487-488.
3“ MCR. Vol. II. P. 130.
Бедные как объект дисциплинарной политики...
167
увечных бродяг из данного графства и бездомных детей старше 7 лет.
Они тоже должны были работать, таким образом можно было сэконо-
мить на содержании госпиталей.35
Невнимание судебной власти к проблеме бродяжничества можно
объяснить тем, что суды Миддлсекса были чрезвычайно загружены де-
лами по уголовным преступлениям и непосещению церкви католиками
(recusancy). Однако нельзя недооценивать упомянутое выше отсутствие
состава преступления в самом феномене бродяжничества. Насколько
официальная доктрина, делавшая из обычного бродяги преступника,
пустила корни в общественном сознании, можно судить по публици-
стике той эпохи.
Отношение общества к наказаниям за бродяжничество не было од-
нозначным. Хотя авторы эпохи Тюдоров и Стюартов осуждали празд-
ность, они могли иметь противоположные взгляды по вопросу телесных
наказаний для бродяг. Так, Филипп Стаббс, известный пуританский
писатель елизаветинской эпохи и автор «Anatomy of Abuses» (1583),
выступал за то, чтобы действовавший в те годы статут против бродяг
1572 г. применялся во всей его полноте, и высказывал пожелание, чтобы
физически здоровые нищие, которые не желают работать, отправлялись
на виселицу.36 Однако Томас Деккер в своей работе «The Seaven Deadly
Sinnes of London» (1606) осуждал жестокость законов. Деккер считал,
что она является новым пороком для Англии, и поэтому старался обна-
ружить ее корни. Жестокость автор воспринимал как социальное зло,
творимое по отношению к тем, кто зависим, — детям, ученикам, долж-
никам, низшим слоям общества, мелким нарушителям закона. Деккер
ставит ряд обличающих вопросов по поводу происхождения жестоко-
сти. Не получила ли жестокость права фримена в Лондоне из-за три-
надцати лондонских тюрем или из-за того, что на улицах города стоят
посты для порки, предназначенные для бродяг, колодки и клетки для
неуправляемых нищих, телеги для проституток и бидли37 для разврат-
ников? Или это произошло потому, что проводится так много квар-
тальных сессий, так много мужчин, женщин и детей отправляется на
смерть из-за их решений и так много прискорбных пеньковых трагедий
разыгрывается в Тайберне?38 Нет, — язвительно замечает он, — эти за-
ведения необходимы для сохранения государства, политическое тело
государства без них будет заражено. Далее он переходит к конкретным
35 Ibid.
36 Philipp Stubbes’s Anatomy of the Abuses in England in Shakspere’s Youth, A.D. 1583.
Pt. II. London, 1882. P. 42.
37 Билли (beadles) — низшие должностные лица, следившие в городе за порядком. В их
обязанности зачастую входило наказание мелких преступников.
38 Тайберн — одна из тюрем Лондона, где приводились в исполнение смертные
приговоры.
168
Ольга Саламатова
примерам жестокости и отмечает: «Жестокость — огромное дерево,
и мы все стоим под ним».39
Одним из примеров было описание бродяг, умирающих от голода
в полях, вне городских стен Лондона. Вероятно, это было следствием
действий исполнительной власти, старавшейся ограничить проникно-
вение бродяг в столицу. Подчеркивая жестокость такого отношения,
Деккер обвиняет город: «Ты учредил посты, чтобы сечь их, когда они
были живы. Учреди госпиталь, чтобы помочь им, когда они слабы, или
купи земли для них, чтобы дать им обитель, когда они будут в поряд-
ке, то есть когда они будут мертвы».40 В этом памфлете не говорится
о сознательном унижении обездоленных, скорее, о равнодушии госу-
дарства и общества к их судьбе и несправедливости правосудия и зако-
нов с точки зрения христианского милосердия. Деккер повернул вектор
порицания и стыда в прямо противоположном направлении: от бродяг
к государству и каждому члену общества. Он полагал, что жестокость
является позором для всей нации. Вероятно, подобные мнения оказы-
вали влияние на обращение с бродягами. С точки зрения здравого смыс-
ла, бродяги скорее были жертвами неблагоприятных обстоятельств, чем
преступниками.
Законодательное регулирование личного поведения восприни-
малось обществом также неоднозначно, о чем свидетельствует малое
количество принятых законов по сравнению с числом предлагавших-
ся биллей. С 1581 по 1628 г. в палату общин было внесено 49 биллей
против пьянства, и лишь 7 из них стали законами. С 1593 по 1628 г.
обсуждалось 11 биллей о наказаниях за рождение бастардов, и было
принято всего 3 закона с соответствующими уточнениями по этому во-
просу. В 1601—1628 гг. было предложено 14 биллей против непосеще-
ния церкви и профанации воскресенья. Из них палата общин одобрила
два. В тот же период обсуждалось 8 биллей против богохульства, и два
из них были приняты.
Д. Кент в работе о парламентских дискуссиях тех лет выделила
четыре причины тяжелого прохождения биллей. Во-первых, парла-
мент сопротивлялся давлению правительства и расширению коро-
левской прерогативы. Во-вторых, билли, в основе которых лежали
моральные устремления пуритан, а не соображения социальной ста-
бильности, встречали сильное сопротивление противников пуританиз-
ма. В-третьих, многие депутаты опасались, что эти законы могут быть
применены к людям более высокого социального статуса. И наконец,
ряд депутатов парламента отвергал любое вмешательство государства
39 Dekker Th. Seaven Deadly Sinnes of London // The Non-Dramatic Works of Thomas
Dekker: In 5 vols. London, 1885. Vol. II. P. 69-70.
40 Ibid. P. 77-78.
Бедные как объект дисциплинарной политики...	169
в свободу личной жизни в принципе, а также применение уголовного
права в отношении привычек и образа жизни частных лиц.41
Сторонники пуританизма в парламенте стремились к исправлению
нравов. Они были представлены и в Тайном Совете, и в среде провин-
циального джентри, в городских и сельских общинах. Уровень контроля
над нравами в каждом сообществе во многом зависел от степени их кон-
центрации. Пуритане использовали любую возможность, чтобы усилить
давление на общество. Поэтому их взгляды на наказания за моральные
проступки представляют особый интерес.
Стаббс вложил свои мысли в уста Философа из «Anatomy of Abuses».
Он критиковал магистраты за пренебрежение к своим обязанностям
и требовал крайних мер против богохульства, проституции, адюльте-
ра, прелюбодеяний и т.п. Так, в отношении богохульников он требо-
вал применения смертной казни, а именно побивания камнями, как
это было предусмотрено Ветхим Заветом, и ссылался на законы иуде-
ев: «...Не следует ли нам быть столь же ревностными во славу Божию,
какими были люди тогда?» Если это наказание будет сочтено слишком
суровым, он предлагает в качестве следующей подходящей меры уреза-
ние языка богохульников или какой-либо их конечности. Далее, при-
ближаясь к английской действительности, он смягчает предлагаемые
формы наказаний до клеймения, пожизненного заключения, порки и,
наконец, штрафа.42
Однако Стаббс выступал против штрафов за проституцию, адюль-
тер и прелюбодеяния, полагая, что это, в сущности, то же самое, что
продажа индульгенций. За эти преступления он тоже требовал смертной
казни. К несчастью для Стаббса, эти грехи не наказывались в Англии
таким способом, и он предлагал выжигать каленым железом на щеке
соответствующий знак, чтобы «честные христиане могли быть отличи-
мы от прелюбодействующих детей Сатаны».43 Пуритане рассматривали
наказание таких преступников как борьбу с самим дьяволом, поэтому
Стаббс относился к ним без всякого снисхождения.
С точки зрения членов Тайного Совета и депутатов, не при-
верженных пуританским идеалам, наибольшую угрозу в социаль-
ном плане представляли пьянство и рождение внебрачных детей.
Помимо нарушения общественного порядка, они приводили к наи-
более тяжелым экономическим последствиям. Судя по количеству
принятых биллей, пьянство было для государства наиболее нетер-
пимым злом. Акт 1606 г. характеризует пьянство в деталях: это «от-
вратительный и гнусный Грех... корень и основание многих других
41 KentJ. R. Attitudes of Members... P. 60—62.
42 Philipp Stubbes’s Anatomy... Pt. I. P. 134—135.
43 Ibid. P. 98-99.
170
Ольга Саламатова
многочисленных Грехов, таких как Кровопролитие, Побои, Убийство,
Богохульство, Блуд, Адюльтер...». Его экономические последствия
также были описаны. Пьянство разрушает «многие добрые ремес-
ла и ручное производство», делает недееспособными различного рода
работников и приводит к обнищанию «многих добрых подданных».44
Первый статут против пьянства 1604 г. под угрозой штрафа в 10
шиллингов обязывал владельцев питейных заведений не позволять пьян-
ствовать местным жителям.45 Статут 1606 г. уже предусматривал штраф
в 5 шиллингов для самих пьянствующих лиц, если они находились в род-
ной округе, и несколько снижал штраф для содержателей заведений.
Кроме того, нарушители должны были предстать перед судом.46 Статут
1625 г. фактически запрещал пьянство в любых питейных заведениях,
включая гостиницы, для «всех и каждого».47 Закон 1628 г. наказывал тре-
тью категорию нарушителей в данной сфере — содержателей нелицензи-
рованных заведений. За первое нарушение они платили штраф в 20 шил-
лингов, за второе — заключались на месяц в исправительный дом. После
третьего нарушения их помещали туда до специального решения суда.48
«Книга Приказов» 1630 г. усиливала контролирующий эффект ак-
тов против пьянства. Одна из королевских директив, включенных в эту
книгу, требовала от мировых судей проводить ежемесячные собрания,
на которые констебли должны доставлять тех, кто не работает и рас-
трачивает имущество в пивных. Судьи могли поступать с ними по сво-
ему разумению, в том числе применять статут 1609 г. об исправитель-
ных домах.49
Позорящие наказания в отношении нарушителей применялись
только в том случае, если они будут не в состоянии заплатить штраф.
Если первый закон предусматривал помещение нарушителя во вре-
менную тюрьму до решения суда, то второй предписывал помещение
пьяницы в колодки на 6 часов, а для владельца заведения — на 4 часа.
Преследование по закону за богохульство и профанацию воскресенья
проходило по той же схеме. Основным наказанием был штраф, а по-
зорящее наказание (помещение в колодки) применялось в случае его
неуплаты. Штрафы являлись косвенным показателем социальной на-
правленности статутов, так как они были необременительны для выс-
ших и средних слоев, но тяжелы для низов общества.
Что касается родителей бастардов, то статут 1609 г. предусмат-
ривал для них более тяжелые наказания, чем это было раньше. Мать
44 7Jac. cap. 5 // SR. Vol. IV. Part II. P. 1142-1143.
45 1 Jac. cap. 9 // Ibid. P. 1026-1027.
46 7 Jac. cap. 5 // Ibid. P. 1142-1143.
47 / Car. 1 cap. 4 // Statutes at Large... Vol. 3. London, 1763. P. 122.
48 3 Car. 1 cap. 4 // Ibid. P. 122.
49 Sheppard W. The Offices and Duties... P. 106—107.
Бедные как объект дисциплинарной политики...
171
ребенка ожидали порка и помещение на год в исправительный дом.
Отец также мог подвергнуться физическому наказанию и заключению,
но прежде всего от него требовалось материальное обеспечение ребен-
ка, дабы тот не стал обузой для прихода. Наказания за другие преступ-
ления, связанные с сексуальным поведением, во многом зависели от
уже сложившейся практики светского и церковного правосудия. За
проституцию нередко полагалась публичная порка.
Сухой юридический язык обвинительных актов Миддлсекса не
дает возможности определить личное отношение мировых судей граф-
ства к нарушителям морали. Однако в одном из актов приводится текст
другого документа, а именно приказа констеблям прихода Хакни по-
карать нарушителей. Его содержание показывает, что судьи могли ис-
пользовать риторику законодательных актов и пуританских авторов
и налагать суровые наказания за безнравственное поведение.
18 декабря 1620 г. Джон Бауман, констебль прихода Хакни, был
обвинен в отказе выполнить приказ двух мировых судей о наказании
лиц, виновных в блуде и произведении на свет бастарда.50 Этими ли-
цами были шелкоткач Генри Уортон и незамужняя Элизабет Мейсон.
Текст приказа полностью приведен в обвинительном приговоре в отно-
шении констебля. Он содержит развернутое обоснование позорящего
наказания. Проступок Уортона и Мейсон судьи оценили как преступ-
ление против Бога и дурной пример невоздержанности для окружаю-
щих. Особенно возмутило судей то, что Элизабет была сестрой жены
Уортона и их связь по правилам того времени являлась инцестом. В са-
мом приказе термин «инцест» не употребляется, а говорится о том, что
их преступление является «намного более тяжким» по причине близ-
кородственной связи. Поэтому «для исправления их плоти, и чтобы их
души могли спастись, и для примера, чтобы другие могли быть устра-
шены», судьи потребовали именем короля 19 декабря в 9 часов утра
привязать Уортона и Мейсон к телеге, обнажить им спины до пояса и,
бичуя, провести через все поселение. Был указан маршрут — от дома
в Хомертоне, где было совершено преступление, мимо церкви, вдоль
по улицам до последних домов города и обратно. Приказ заканчивал-
ся угрозой наказания, которое падет на констебля в случае невыпол-
нения поручения.51 Вообще кара за пренебрежение приказом мирово-
го судьи была тяжелой и соответствовала обычной схеме наказаний за
неуголовные преступления: штраф (не более 40 шиллингов), в случае
его неуплаты арест и продажа имущества на требуемую сумму, причем
нарушитель до уплаты штрафа помещался в тюрьму.52
so MCR.Vol. II. Р. 157-158.
si Ibid.
52 Sheppard W. The Offices and Duties... P. 68.
172
Ольга Саламатова
События развивались следующим образом. Судьи издали приказ
17 декабря. Наказание должно было состояться через день. Но 18 дека-
бря констебль Джон Бауман уже отказался выполнить приказ, о чем сде-
лал в тот же день признание в суде. Можно предположить две причины
такого отказа. Во-первых, шелкоткач Генри Уортон мог быть челове-
ком с достатком и иметь определенное влияние в приходе. Во-вторых,
констебль мог воспринять приказ как экстраординарный. Автор руко-
водства для констеблей XVI в. Уильям Ламбард не рекомендовал им об-
суждать законность предписаний мировых судей. В руководстве первой
половины XVII в. Шеппард указывал, что констебль обязан выполнять
устные и письменные приказы в том случае, если они соответствуют
полномочиям мирового судьи, так как если он выполняет приказ су-
дьи вне компетенции последнего, то может быть наказан.53 Возможно,
Джон Бауман знал о таких случаях. Констебль мог посчитать, что это
дело касается юрисдикции церковного суда. В отношении Джона Бау-
мана было принято решение перенести его дело на следующую сессию.
Больше упоминания об этом инциденте в судебных записях нет.
Ко времени правления Карла I относится любопытный документ,
свидетельствующий о том, что суды Миддлсекса могли использовать
акт 1609 г. в духе трактовки Э. Кока. В сентябре 1639 г. были взяты за-
логи с 23 человек из разных частей Лондона, обеспечивавшие их появ-
ление на ближайшей сессии мировых судей. 15 из них были наемными
работниками. Их обвиняли в свободном и праздном образе жизни вне
службы под предлогом развоза угля один-два раза в месяц.54 Таким об-
разом, их привлекли как праздных и нарушающих порядок лиц несмо-
тря на формально имевшиеся законные средства к жизни. Еще более
интересно то, что обвиняемые, видимо, хорошо знали закон, почему
и прикрывались периодическим развозом угля. К сожалению, дальней-
шие записи не содержат судебных решений в отношении этих лиц. Дру-
гих дел подобного рода в судебных записях Миддлсекса не встречает-
ся, что не позволяет говорить о широком применении положений акта
1609 г. о «праздных лицах» на практике.
В целом, обращение к судебным записям Миддлсекса показывает
малое количество наложенных наказаний за моральные преступления.
Самыми тяжелыми из них были наказания содержателей публичных
домов в 1597 и 1620 гг., но те не были бедными людьми.55 С 1603 по
1642 г. только 5 лиц было подвергнуто порке за рождение ребенка вне
брака.56 С 1572 по 1598 г. было пять случаев выставления у позорно-
53 Sheppard W. The Offices and Duties... P. 70—71.
5* MCR. Vol. Ill, P. 169-170.
55 Ibid. Vol. I. P. 234; Vol. II. P. 87-88.
56 Ibid. Vol. П. P. 58, 92, 116; Vol. III. P. 12.
Бедные как объект дисциплинарной политики...	173
го столба, и ни один из них не был связан с преступлениями против
морали.57 Наказание в виде колодок не назначалось вообще. В прав-
ление Якова I 10 человек были приговорены к позорному столбу, но
не за преступления против нравственности.58 Колодки применялись
11 раз, и только в одном случае отмечено, что виновный был пьян,
хотя пьянство было лишь сопутствующим обстоятельством, так как
он напал на констебля, находящегося при исполнении должностных
обязанностей.59 Всего же за этот период в обвинительных актах нетрез-
вое состояние нарушителей отмечалось только 4 раза и каждый раз как
обстоятельство, сопутствующее главному проступку: скандальным ре-
чам, вышеупомянутому нападению на констебля, обнажению оружия
на улице и оскорблению мирового судьи в его собственном доме, ша-
танию по улицам ночью. Причем за каждого нарушителя был внесен
залог не менее 40 фунтов, что сразу исключает их из категории нуж-
дающихся лиц.60 Во время правления Карла I, с 1625 по 1642 г., 6 лиц
предстали перед судом за действия или речи в пьяном виде. Все они
были простолюдинами среднего достатка, так как внесенные залоги
составили от 30 до 120 фунтов.61
Почему судьи Миддлсекса в принципе нечасто применяли позоря-
щие наказания? Лондон, с его многочисленными борделями, игорными
домами, театрами, тавернами и пивными, был средоточием беспоряд-
ка и постоянной мишенью для критики современных памфлетистов.
Относительную умеренность судебных решений можно объяснить как
загруженностью делами по уголовным преступлениям и религиозному
нонконформизму, так и тяжелыми последствиями применения позо-
рящих наказаний. Во-первых, нарушитель оказывался беззащитным
перед толпой. Во-вторых, он или она испытывали столь сильный пси-
хический стресс, что дальнейшая жизнь могла быть полностью разру-
шена. По мнению Э. Кока, местным и центральным судам следовало
избегать применения позорящих наказаний в виде позорного столба,
колодок и т. п. именно по этой причине. Он был очень настойчив, ког-
да советовал судьям следовать статутам королевства и воздерживаться
от этих наказаний, «если они не имеют хороших оснований для такого
решения». Кок считал, что при разборе дел в местных судах штраф и тю-
ремное заключение являются «справедливым и надежным средством»
наказания за преступление.62
57 Ibid. Vol. I. Р. 75, 85-86, 106, 195, 203.
58 Ibid. Vol. II. P. 59-60, 91, 142, 218, 224, 228.
59 Ibid. P. 52, 58, 76, 86, 99, 104-105, 133, 224, 225-226.
so Ibid. P. 120, 129, 133, 142.
5> Ibid. Vol. III. P. 98, 161, 183-184.
62 Coke E. The Third Part of the Institutes of the Laws of England; Concerning High Treason,
and other Pleas of the Crown, and Criminal Causes. London, 1680. P. 219.
174
Ольга Саламатова
Однако в то время англичане часто рассматривали тюрьму как ме-
сто величайшего унижения человеческого достоинства. Джеффри Мин-
шэл, автор «Essaeys and character of a Prison and Prisoners» (1618), был
узником тюрьмы Суда Королевской Скамьи как несостоятельный долж-
ник. Свое произведение Миншэл написал в заключении, чтобы чем-то
себя занять. Эссе Миншэла можно назвать социологическим очерком
тюрьмы, содержащим описание различных категорий узников, тюрем-
щиков, быта заключенных и духовной атмосферы. Подчеркивая обосо-
бленность этого мира, он сравнивает тюрьму с микрокосмом, пусты-
ней, городом, лабиринтом, государством. Здесь, как и в исправительном
доме, действовали свои собственные законы, однако тюремные законы
были неписаными. Они отдавали заключенных в полную власть тюрем-
щиков в отношении питания, прогулок, определения в камеру и иногда
даже сроков освобождения.
Отсутствие публичности не означало отсутствие унижения. Заклю-
ченные страдали от множества лишений: вони, голода, холода, грязи
(«настоящее море — это когда три человека вынуждены лежать втис-
нутые в одну кровать»), и, сверх этого, от тирании и жестокости тю-
ремщиков («они не видят ничего слаще в жизни, чем оскорблять тех,
кто лучше их»).63 При этом тюрьма являлась царством порока, где за
деньги можно было получить многие телесные удовольствия: хорошую
пищу, алкоголь, табак, распутных женщин. Если в начале книги Мин-
шэл сравнивает тюрьму с чистилищем, то к середине повествования
она превращается в ад. Смерть стоит у двери в качестве привратника,
и дьявол каждую ночь ходит, звякая ключами и запирая людей в ка-
меры. Автор с горькой иронией обвиняет государство в юридической
жестокости и равнодушии к судьбам людей: «Некоторые считают, что
английские тюрьмы не содержат никого, кроме англичан, но я пола-
гаю, что там все венгры».64
Д. Миншэл особо подчеркивал одну из характерных особенностей
английского правосудия. Человек, попавший в его сети из-за финансо-
вых обязательств — долгов, штрафов или отсутствия поручителей, ока-
зывался в безвыходной ситуации. Безысходность пребывания в тюрьме
для нарушителей из беднейших слоев делала порку и колодки рацио-
нальным решением проблемы наказания за мелкие преступления. Та-
ким образом, мировые судьи оказывались перед сложным выбором:
позорящие наказания рекомендуются в крайнем случае, заключение
в тюрьму способствует распространению бедности в обществе, а по-
мещение в исправительный дом не будет иметь тех же плачевных по-
следствий только для неженатых людей.
63 Myns/iul G. Essayes and Characters of a Prison and Prisoners. London, 1618. P. 62, 85.
64 Ibid. P. 89.
Бедные как объект дисциплинарной политики...
175
Законы последней декады XVI в. и особенно периода правления
ранних Стюартов ясно декларировали намерение государства искоре-
нить бродяжничество, нищенство, падение морали как общественные
и индивидуальные пороки. Последовательность принимаемых актов го-
ворит о четко выработанной стратегии Тайного Совета в борьбе с бед-
ностью. Особенно характерен в этом отношении акт 1609 г., где речь
идет о всех категориях не достойных помощи бедняков.
В то же время можно отметить различные тенденции в развитии
системы наказаний для бродяг и иных нарушителей морали и поряд-
ка из низших слоев общества. Наказания за бродяжничество, имевшие
почти вековую историю, в рассматриваемый период смягчились. Введе-
ние такого учреждения, как исправительный дом, показывает, что пра-
вительство пересмотрело репрессивную часть законодательства. Само
его название предполагало возможность исправить зло с помощью об-
учения детей и тяжелого труда взрослых, не прибегая к таким жесто-
ким мерам, как смертная казнь. Суровая порка была оставлена как аль-
тернатива исправительному дому, и выбор наказания зависел от суда-
Таким образом, закон 1609 г. серьезно корректировал прежний елиза-
ветинский акт против бродяг 1597 г. и ставил на передний план задачу
дисциплинирования этого маргинального слоя общества.
Что касается нарушителей статутов по защите нравственности
то исправительный дом им полагался, как правило, в крайнем случае*
В этих статутах законодатели продемонстрировали приверженности
средневековым технологиям телесных и позорящих наказаний. Это*
на наш взгляд, не позволяет рассматривать наказания нарушителей мо-
рали и порядка с одной из позиций, предложенных М. Фуко, то естР
как политическую тактику государства раннего Нового времени, боров-
шегося таким образом с бедностью. При наличии альтернативы в вид£
штрафа физическая боль и стыд виновного рассматривались теми, кт<7
управлял, скорее как функциональные эквиваленты денег, чем как про-
цесс «захвата» его тела и души в целях дисциплинирования. Аргумен-
ты в пользу этого можно найти в законах предшествующего периода-
Так, статут 1531 г. в случае отказа истцов от своих претензий предписы-
вал им возместить судебные издержки противной стороне, но если он И
в силу своей бедности не смогут это сделать, то должны понести иное3
наказание по усмотрению судей.65 Юристы толковали его как телесной
наказание в виде порки.66 Это «иное наказание» защищало бедных о'т
полного разорения и в то же время являлось ощутимым наказанием1
в прямом смысле слова.
65 23 Hen. VIII. cap. 15 // Statutes at Large... Vol. IV. P. 244-245.
66 The Manuscripts of the Earl of Cowper, K.G., preserved at Melbourne Hall, Derbyshire-
4vols. London, 1888. Vol. I. P. 48.
176
Ольга Саламатова
Однако фактически законы во многом так и остались декларацией
о намерениях. На местах их воплощение в жизнь зависело от правящих
элит, представители которых занимали судебные и административные
должности. Финансовая сторона мероприятий обеспечивалась за счет
местных налогов.
В Миддлсексе суды в эпоху ранних Стюартов явно не считали бро-
дяжничество и борьбу с безнравственностью первостепенными пробле-
мами или, по крайней мере, не рассматривали их для себя в качестве
посильных задач. Т. Деккер иронизировал, что «две трети этой страны
должно быть высечено в Брайдвеле за блуд и (по крайней мере) три ее
четверти должно быть заключено в колодки за пьянство».67 Законы про-
тив нарушений морали редко применялись на практике.
Представители низших слоев графства — наемные работники, слу-
ги и ученики — чаще всего фигурируют в обвинительных актах, связан-
ных с уголовными преступлениями (кражами, насильственным про-
никновением в чужие дома, мелкими бунтами), но не с пьянством,
внебрачными отношениями, отсутствием в церкви и другими наруше-
ниями моральных норм. Недостаточная активность властей в отноше-
нии контроля за нравственностью позволяет сделать предположение,
что бедные слои не имели над собой какого-либо дополнительного мо-
рального надзора помимо того, который обеспечивался в повседнев-
ной жизни деятельностью церкви, обязанностями приходских долж-
ностных лиц, мероприятиями корпораций и наличием соседских или
хозяйственных связей.
* .
67 Dekker Th. The Guls Hornbook and the Belman of London, London, 1636. P. 88.
Ольга Кошелева
Провинности и наказания
в воспитании российского юношества
в XVIII столетии
, . Спроси христианина, для чего он опасен делать
беззаконие; спроси ученика Гоббезиева, спроси =
языческого философа. Первый скажет: боюся Бога. . ; :
Другой — боюся начальства. Третий — боюся сты-
да. Так им сие узаконение чувства предписали, а не
врожденное право.
А. П. Сумароков
Наказания есть методы подавления опасного в разных смыслах это-
го слова социокультурного поведения. Проблема наказаний — проблема
антропологическая, иначе говоря, она является производной от ответов
на вопросы, что такое человек, каковы те «болевые точки», на которые
нужно нажать, чтобы он отказался от нежелательного поведения. Нака-
зания — это один из способов манипуляции человеческим поведением.
Проблема наказаний — это также проблема социальная. Это стра-
тегии общества и государства по отношению к нарушениям норм, при-
нятым в данном социуме и приучение к соблюдению правил и предпи-
саний властей разного уровня. Социальная группа, которая наиболее
часто и систематически подвергалась наказаниям в большинстве куль-
тур, в том числе европейской, — это дети.
Понятия о том, что такое человек вообще и что такое ребенок
в частности, менялись со сменой эпох и культурных традиций, соот-
ветственно, варьировали способы наказания в европейское культуре.
В XVHI в. произошли кардинальные изменения в отношении к наказа-
ниям детей как в антропологическом, так в с социокультурном аспек-
те. Во-первых, до сих пор наказание детей было делом частным, оно
в большинстве случаев носило характер непроизвольной эмоциональ-
ной реакции взрослого.1 В XVIII в. проблема наказания детей стала
1 Вероятно, только монастырские послушники повергались каким-то систематизи-
рованным наказаниям, определенным монастырскими уставами.
178
Ольга Кошелева
предметом внимания и государства, и общества. Во-вторых, если ранее
наказания были главной мерой воспитания, то теперь они стали лишь
одним из нескольких воспитательных методов. В-третьих, изменился
главный стимул наказания: вместо страха (страха перед болью физиче-
ской) появился стыд (страх перед бесчестьем, болью эмоциональной).
В-четвертых, была иначе осмыслена такая сторона человеческой при-
роды, как совесть, которая открывала возможность обойтись вообще
без наказаний. В-пятых, идея о том, что преступность возникает из по-
роков, не искорененных в детстве воспитанием, получила особое рас-
пространение в XVIII в.2
Необходимость физического наказания детей, которое в основном
практиковалось в Средневековье,3 была следствием представлений
о том, что именно в подростковом возрасте греховность человека про-
является с особой мощью, поскольку незрелый разум не в силах ее сдер-
живать. Борьба с этой греховностью подростка и направление его на
путь добродетели заключались в том, что нужно было добиться от него
смирения и страха перед Богом, на практике это выражалось в побоях.
Часто детей пороли не за какую-то конкретную провинность, а вообще,
«для порядка», всех вместе по субботам.4 Отсутствие розги означало
отсутствие исправления нрава ребенка, место и значение розги нечем
было заменить. Поэтому тех, кто детей не наказывал, справедливо осуж-
дали за невнимание к ним.
Когда исполнявший в 1705 г. дипломатическую миссию во Фран-
ции А. А. Матвеев узнал там, что есть методы, способные заменить роз-
гу в исправлении детского нрава, он был поражен. В ряду иных своих
особо значимых парижских впечатлений Матвеев отметил следующее:
«Больше же всего тот порядок в том народе хвален есть, что дети их
2 Рассуждения об этом встречаем и в воспоминаниях, и в наставительных сочинениях.
Вот пример: «А понеже в детях ложь с неправдою и кража с другими шалостями суть
всегдашние их пороки; того ради учитель должен от всего того унимать и отврашать, и по
мере каждого вины пристойным образом наказывать, дабы со младенчества своего не
привыкали к таким дурным и тяжким порокам, которые их по возрасте к нещастию доведут,
ежели с младенчества оное не пресечь в них» (Лишков И. Городской и деревенский эконом,
или Книга домашней пользы, содержашая в себе: наставление городским и деревенским
жителям, домоправителям... учителям... М., 1796. С. 150). Кн. И. М. Долгоруков писал,
вспоминая свои детские проступки, что без строгого воспитания отцом и гувернером он
«мог бы сделаться самым развратным человеком. Нет ничего труднее как назидать ребенка!»
(Долгоруков И. М. Повесть о рождении моем, происхождении и всей жизни // Коше-
лева О. Е. «Свое детство» в Древней Руси и в России эпохи просвешения (XVI—XVIII вв.).
М., 2000. С. 237). Осужденный за подделку документов и хищение казенных денег
Г. С. Винский в своих воспоминаниях объяснял этот поворот своей судьбы не врожденными
порочными качествами, а недостатком морального воспитания в детстве (Винский Г. С.
Мое время //Кошелева О. Е. «Свое детство»... С. 178, 182идр.
3 Бертрам Д. Г. История розги: Электронный ресурс. Режим доступа: http://biblioteka.
org.ua/book.php?id= 1120000126&р=29.
4 Винский Г. С. Мое время // Русский архив. 1877. Кн. 1, вып. 1. С. 82 и др.
Провинности и наказания в воспитании российского юношества в XVHI столетии 179
никакой косности [равнодушия? — О. К.], ни ожесточения от своих
родителей, ни от учителей не имеют, но от добраго и остраго наказа-
ния словеснаго [курсив мой. — О. К.\, паче нежели от побоев в прямой
воли и смелости воспитываются и без всяких трудностей вышеозначен-
ным своим обучаются наукам».5 Конечно, Матвеев несколько идеали-
зировал французское воспитание, в нем розга тоже занимала важное
место. Как пишет Б. Д. Глас: «Розга при воспитании [во Франции. —
О. К.\ считалась настолько необходимым атрибутом, что к принцам,
кожу которых нельзя было раздражать, прикомандировывали специ-
альных “товарищей для наказания”, и на них-то, несчастных, самым
безжалостным образом вымещались наказания за проступки их свер-
стников царской крови».6
Церковная точка зрения на греховность человека с момента его
рождения постепенно оказалась вынужденной сосуществовать с ины-
ми воззрениями. Во-первых, с мыслью о том, что нравственность яв-
ляется врожденным качеством человека и ребенок приобретает поро-
ки, лишь встретившись в детстве с людьми, отличавшимися дурными
нравами и подающими плохие примеры.7 Во-вторых, с идеей, что но-
ворожденный имеет данные ему от Бога «предрасположенности» и вос-
питатель должен их использовать наилучшим образом, «чтобы предуп-
редить те пороки и недостатки, к которым наиболее предрасположена
данная конституция».8 Каким бы то ни было способом, но ребенок
легко приобретает пороки, и среди разнообразных средств, предлага-
емых для их уничтожения (таких как добрые примеры наставников,
нравоучения и нравственные беседы, поощрения), оставались наказа-
ния, однако в измененном виде. Их продумали, ранжировали, сделали
разнообразными и более гуманными. Теперь наказания — это важная
часть открытого в XVIII в. феномена — феномена воспитания. Пра-
вильное воспитание детей осмысливалось в качестве революционно-
го средства переустройства жизни: оно давало надежду взрастить по-
коление, отличающееся благородством, а также свободой от пороков
и преступлений.
5 Русский дипломат во Франции. (Записки Андрея Матвеева) / Публ. И. С. Шарко-
вой. Л., 1972. С. 197.
6 Бертрам Д. Г. История розги. М., 1992.
7 «Примем за неоспоримое правило, что первые природные движения всегда
правдивы: в сердце человеческом нет исконной испорченности; в нем не находится
ни одного порока»; «Если воспитанник ваш ничему не учится у вас, он научится от
других. Если вы не предупреждаете заблуждения открытием истины, он научится
лжи; предрассудками, которые вы боитесь вселить в него, он будет заражаться от
всего окружающего» (цит. по: Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании // Педагоги-
ческое наследие. Я. А. Коменский, Д. Локк, Ж.-Ж. Руссо, И. Г. Песталоцци. М., 1989.
С. 232, 243.
8 Локк Дж. Мысли о воспитании // Педагогическое наследие... С. 159.
180
Ольга Кошелева
Эта идея правильного воспитания привлекла внимание и общества,
и государства. Школы оказались в фокусе интереса государства потому,
что с их помощью открывалась возможность осуществлять «мягкий» со-
циальный контроль за подданными.9 Но государственными школами
процесс образования отнюдь не ограничивался: дворянство создавало
частные пансионы, организовывало домашнее обучение детей. Цели
и методы воспитания, равно как и наказания, в системе частного обу-
чения оказывались отличными от тех, что были в школе, они образовы-
вали разные воспитательные традиции. В XVIII в. появилось большое
количество текстов, авторы которых с разных сторон рассматривали
вопрос о наказаниях для детей, до этого времени такие тексты насчи-
тывали единицы. В данной статье рассматривается один тип таких тек-
стов, а именно школьные уставы.
До 1786 г. средние и высшие учебные заведения, часто объединен-
ные вместе, создавались в России, если можно так выразиться, «поштуч-
но», в результате монаршего решения и по инициативе какого-либо
активного деятеля эпохи Просвещения. Так, появились Славяно-Греко-
Латинская Академия (1687), Морская академия (1715), Шляхетский кор-
пус (1731), в дальнейшем разделившийся на Морской и Сухопутный,
Санкт-Петербургский и Московский университеты с гимназиями при
них, Институт благородных девиц и некоторые другие учебные заведе-
ния. Для нужд церкви организовывались семинарии, в том числе школа
на р. Карповке Феофана Прокоповича (1721) и школы при Уральских за-
водах, создававшиеся радением В. Н. Татищева в 1730-е гг. Для организа-
ции каждой такой школы было необходимо создавать правила, которые
регулировали жизнь данного заведения, как в армии. В XVIII в. они при-
надлежали перу тех, кто и инициировал создание того или иного учебно-
го заведения. В 1786 г. по указу Екатерины Великой была создана массо-
вая городская школа: в каждом губернском городе полагалось открыть
всесословное четырехклассное учебное заведение. Для этих школ был на-
писан единый устав (автор — Ф. Янкович де Мириево). В 1804 г. он был
заменен новым, «александровским» школьным уставом. В дальнейшем
создание школьных уставов зависело от типа школ: для народных школ
их составляли в Министерстве народного просвещения, для военных —
в Военном министерстве, для церковных — в Синоде, для земских —
в земствах и т.д. Для частных же школ устав писали по заказу владельца
школы и утверждали в разных образовательных и других инстанциях.10
Авторы рассматривающихся мною школьных Уставов, таким об-
разом, являются известнейшими деятелями российского Просвещения:
9 Melton J. Н. Absolutism and the eighteenth-century origins of compulsory schooling in
Prussia and Austria. Cambridge, 1988. P. XXII.
10 Подробнее см.: Чехов H. В. Типы русской школы в их историческом развитии. М.,
1923.
Провинности и наказания в воспитании российского юношества в XVIII столетии 181
Феофан Прокопович, В. И. Татищев, граф К. Г. Разумовский, И. И. Шу-
валов, М. В. Ломоносов, И. И. Бецкой, Ф. Янкович де Мириево и др.
Разделы о наказаниях в уставах были одним из трех видов установле-
ний для исправления дурного поведения людей наряду с церковными
епитимьями и уголовным законодательством. Наказания назначались
в первую очередь за нарушение школьных правил. Считалось, что при-
учение к дисциплине, к подчинению властям и установленным нор-
мам сформирует поведение подданных в их взрослой жизни. В «Пра-
вилах для учащихся народных училищ» (СПб., 1807) говорилось: «Кто
в юности учителю не послушен, тот, возмужавши, и власти гражданской
обыкновенно не покоряется, и для сего ученику подлежит в училище
к повиновению благовременно привыкать».
Наиболее ранний текст школьного устава11 — это написанные в
1721 г. Феофаном Прокоповичем «Регулы» для его школы-семинарии
в Петербурге на р. Карповке. В них он перечислил проступки, требую-
щие наказания. «Необычного» наказания требовали непристойные сло-
ва и «срамные» телодвижения, запрещались тайные разговоры учени-
ков, пересылка и передача друг другу писем (даже «добрых»), получение
писем и их чтение без предварительного просмотра учителем, хранение
у себя еды и особенно вина и водки (что есть «великое злодействие»),
наличие денег, дружба со слугами, пересказ слухов о «людях санови-
тых». Каждый, кто знал о каком-либо из этих проступков и не донес
начальству, подвергался такому же наказанию, как и виновный.12 Эти
школьные правила были весьма похожи на тюремные, и Феофан сам это
хорошо понимал, поскольку писал: «Таковое младых человек житие ка-
жется быти стужительное и заключению пленническому подобное. Но
кто обыкнет так жить, хотя через един год, тому весьма сладко будет».13
Эти правила ни в коей мере не предполагали наличие «добрых начал»
у учеников, они были направлены исключительно на предотвращение
их злокозненных действий. О том, какие конкретно последуют нака-
зания за проступки, Феофан счел излишним говорить, кроме того, что
они будут жестокими: «...что в вышеположенных регулах или правилах
написано, то всякому прилежно и тщательно хранить, ожидая за пре-
ступление жестокого наказания и не надеясь оправдаться никаковыми
11 В данном случае я не рассматриваю «Привилей» Славяно-Греко-Латинской
Академии, где говорится: «...а судити их [учеников. — О. К.] втех делех блюстителю училищ
со учителми по оному же от нас, великого государя, утвержденному чину». Однако этот
«чин» в «Привилее» не разработан и указывает лишь на то, что впавшие в ересь должны
быть сожжены «без всякого милосердия» (Привилегия на Академию //Фонкич Б. Л. Греко-
славянские школы в Москве в XVIII веке. М., 2009. С. 228—229).
12 Регулы семинарии преосвященного Феофана, архиепископа великоновгородского
и великолуцкого // Смирнов В. Феофан Прокопович. М., 1994. Приложения. С. 197-200.
13 Прокопович Ф. Духовный регламент // Антология педагогической мысли России
XVIII века. М., 1985. С. 52.
182
Ольга Кошелева
отговорками».14 Нетрудно, однако, догадаться, что под «жестокими на-
казаниями» Феофан имел в виду традиционную порку.
В составленном Феофаном «Духовном регламенте», в главе о «до-
мах училищных», то есть о школах, решение о том, как провинивший-
ся будет наказан, отдавалось на усмотрение «власти», которой облада-
ли префект и ректор училища, и здесь уже предписывалось применять
не только розгу, но и «слово угрозительное»: «Во всякой избе префект
имеет власть наказывать себе подчиненных за преступление; но малых
розгою, а средних и больших словом угрозительным. А потом на неис-
правляющихся доносить ректору...»15 Для Прокоповича школа стояла
в одном ряду с тюрьмой и армией, в которых должна была царить дис-
циплина. Его отношение к «преступлениям и наказаниям» детей отра-
жало суровую православную традицию. Однако все же она не была еди-
ной повсюду. Так, львовский школьный устав 1624 г. (луцкий вариант)
рекомендовал ученика «за непослушание наказывать, но не тирански,
а наставнически; не сверх меры, а по силам, не с буйством, а кротко
и тихо; не только мирски, но и выше мирского. И чтобы он [учитель. —
О. К.] по своей небрежности, зависти или лукавству не остался виновен
ни за одного ученика перед Богом Вседержителем».16
Впервые главной формой наказания названа не порка, а чувство
стыда в Уставе для горнозаводских школ (1736 г.) В. И. Татищева.17
В нем о наказаниях говорилось следующее: «...ленивых наказывать, од-
накож не столько битьем, как другими обстоятельствы, а наипаче чтоб
более стыдом, нежели скорбию, яко стоя у дверей, привязану к скамье
и на земли сидя кому учиться, или неколико часов излишнее пред дру-
гими в школе удержать. И если такие наказания жестокосердому недо-
статочны, тогда биением по рукам или лехкою плетью по спине, токмо
того весьма храниться, чтоб часто не бить, ибо тем более побои в унич-
тожение и ученики в бестрашие приводятся. В голову же и по счеке
[щеке. — О. К.\ учеников отнюдь не бить».18 Таким образом, только
для «жестокосердных» (видимо, стыда не имеющих) учеников Татищев
предполагал физические наказания в легкой форме. Дети, учившиеся
в горнозаводских школах, не принадлежали к дворянскому обществу,
тем не менее Татищев считал, что пробуждение стыда и для них более
правильный путь воспитания, чем побои. Такая концепция наказаний
14 Регулы семинарии... С. 199.
15 Прокопович Ф. Духовный регламент... С. 52.
16 Цит. по: Медынский Е. Н. Братские школы Украины и Белоруссии в XVI—XVII вв.
и их роль в воссоединении Украины с Россией. М., 1954. С. 134.
17 Демидова И. Ф. Инструкция В. Н. Татищева о порядке преподавания в школах при
Уральских казенных заводах // Исторический архив. 1950. Т. V. С. 166—178.
18 Татищев В. Н. Инструкция «О порядке преподавания в школах при уральских
казенных заводах» (1736 г.) //Антология педагогической мысли России XVIII века... С. 84.
Провинности и наказания в воспитании российского юношества в XVIII столетии 183
находила поддержку и в конце века: в «Экономе» И. Ляликова легко
узнается текст Татищева, расширенный и дополненный за счет харак-
теристики детских нравов. Сравним: «В наказаниях детей, учащихся
грамоте, поступать не столько увечьем, сколько стыдом, увечье детей
пугает не токмо тех, кои терпят, но и тех, кои на то глядят, потому, что
они робки, нежны и еще безсильны. Стыдить же их тем: становить,
поджав руки, у дверей, наподобие осужденника или виноватого, при-
вязывать к скамье за ногу ниткой, сажать на пол, удерживать лишнее
время в школе, но чтоб и в сих наказаниях книга из рук не выходила;
виноватого заставлять пол мести и тому подобное легкое.
Ежели и наказать ученика сверх стыда, то не инако, как прутом
по плечам в рубахе, а плеткою или розгою по обнаженному телу я бы
не советовал, равномерно не надо брать за волосы, за уши, за нос, бить
по голове, по щекам, кулаком, ногою совсем не должно. Также пал-
кою, веревкою и другими тяжкими ударениями детскому состоянию
несвойственными».19
Инструкция президента Академии наук графа К. Г. Разумовского
для Академической гимназии С.-Петербурга (1750 г.) отличалась осо-
бым вниманием к такой провинности, как нанесение учащимися бесче-
стья профессорам и товарищам-студентам. К ней отнесены ослушание,
непочтение, нанесение обиды. Суровость наказания зависела от чина
«обиженного»: если это был ректор, то виновному полагалось две неде-
ли карцера, если профессор — неделя, если простой учитель — три дня,
если товарищ — день. Такой подход, несомненно, был близок к штра-
фам за нанесение бесчестья, указанным в Соборном Уложении 1649 г.
«Бесчестье» в первую очередь задевало «чин», а не «личность» обижен-
ного, мера наказания должна была соответствовать чину пострадавшего.
В инструкции к проступкам отнесены также пьянство, уход «со двора»
без разрешения, ночевка вне дома. За эти нарушения «благопристой-
ности» также полагался карцер, а за пропуск лекций и невыученные
уроки — ношение специального «серого кафтана». Так, наказанием для
юного возраста становилась уже не порка, а карцер, наподобие военной
гауптвахты, и «унижение его чина» через неподобающую тому одежду,
которая вызывала смех и презрение окружающих. Если проступок по-
вторялся систематически или был из ряда вон выходящим (это могло
быть оскорбление всей «академической команды», или оскорбление
товарища «рукою» (видимо, имеется в виду пощечина), или кража), то
об этом следовало «в Канцелярию репортовать», и она уже выносила
особое решение (обычно — исключение из гимназии).20
19 Ляликов И. Городской и деревенский эконом... С. 143—144.
20 Материалы по истории Санкт-Петербургского университета. XVIII век. Обзор
архивных документов / Сост.: Е. М. Балашов, О. В. Иодко, Н. С. Прохоренко; под ред.
Г. А. Тишкина. СПб., 2001. С. 195-196.
184
Ольга Кошелева
Пятью годами позже началось составление уставов для создавав-
шегося Московского университета. Сначала наказания в гимназии при
Московском университете определялись Инструкцией И. И. Шувалова
(1755 г.)21, а затем — Регламентом М. В. Ломоносова (1756 г.).22 Шу-
валов определил стратегию наказаний в самом общем виде: за «непри-
стойные поступки» учеников следует наказывать способами, которые
уже известны «по примеру других школ», но суть их — наказание «сты-
дом» посредством какого-либо символического унижения. К малолет-
ним ученикам допустимо применять легкие физические наказания.
Особо серьезные проступки приводили к заключению в тюрьму и ис-
ключению из гимназии. Наказания можно было заменять денежными
штрафами и пускать деньги на благотворительные цели.
М. В. Ломоносов написал более обстоятельный регламент для уни-
верситетской гимназии. Он разделил все наказания (как и поощрения)
на две группы: «приватные» и «публичные». Первые полагались за не-
большие проступки, например «неисправление школьной должности
или непристойные в доме и в школе поступки», вторые — за серьезные
нарушения, которые состояли в «великих пренебрежениях школьных
должностей, чрезвычайной резвости или в важных преступлениях за-
конов». Иначе говоря, проступки рассматривались согласно градации:
нарушение школьных правил, нарушение благопристойности, наруше-
ние государственных законов.
«Приватные» наказания: «1-е) выговоры и угрозы, 2-е) понижение
места, 3-е) чтоб тем кланяться в школе, которые себя хорошо оказа-
ли, 4-е) ставить среди школы на колени, 5-е) бить по рукам ферулею,
6-е) лозами по спине». Наказания «публичные»: «за великие пренебре-
жения школьных должностей и за чрезвычайную резвость: 1-е) отлучать
от общего стола прочих школьников и кормить за особливым столом
хлебом и водою, 2-е) надевать дурное платье в заплатах23 и ставить при
выходе всех школьников из Гимназии,24 3-е) садить в тюрьму, где бы
кроме голого полу, ни сидеть, ни спать было не на чем, и кормить хле-
бом с водою, 4-е) давать на каждое утро по нескольку разов лозами».
21 Инструкция, присланная от И. И. Шувалова директору Университета А. М. Ар-
гамакову. Апрель-май 1755 г.//Белявский М. Т. М. В. Ломоносов и основание Московского
университета. М., 1955. С. 292.
22 Проект Регламента московских гимназий // Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.:
В 10 т. / АН СССР. М.; Л., 1955. Т. 9. С. 459-461.
23 В университетской канцелярии сохранились документы за 1762 г. о пошиве для этих
целей шести «мужицких кафтанов» {Кулакова И. П. Университетское пространство и его
обитатели. М., 2006. С. 275).
24 Ср. с обычаем нарушившего социальные нормы члена общины ставить перед входом
в православную церковь, чтобы он просил прощение у входящих в нее (см.: Суворов Н.
О церковных наказаниях: опыт исследования по церковному праву. СПб., 1876. (Благодарю
М. Г. Муравьеву за указание на этот обычай.) Это называется публичное покаяние.
Провинности и наказания в воспитании российского юношества в XVIII столетии 185
За важные преступления законов «держать до определения в тюрьме
скованных, потом из Гимназии отсылать к суду гражданскому, куда над-
лежит». Рассмотрение дел школьников в гражданском суде, как и ис-
ключение из гимназии, допускалось только по решению ректора и ку-
раторов. Таким образом, наказания «публичные» характерны не столько
тем, что они совершались в присутствии «публики» (кланяться хоро-
шим ученикам или стоять на коленях посреди школы — тоже вполне
публичное действо), сколько тем, что они отделяли провинившегося
от коллектива, делали его временным изгоем, «неприкасаемым»: он ел
отдельно, носил дурное платье, сидел в тюрьме. Физические наказания
не исключались, но должны были быть легкими. В обоих «разрядах» на-
казаний главной все же была идея сделать так, чтобы провинившийся
оказался в постыдной, унизительной ситуации, показать, что он хуже
других, то есть задеть его личное достоинство.25
Екатерина II придавала особое значение воспитанию вообще
и организации школ в частности. Созданные при ее активном участии
«Устав Кадетского шляхетского корпуса», «Устав Института благород-
ных девиц» (автор обоих — И. И. Бецкой), «Устав народных училищ»
(Ф. Янкович) детально рассматривали вопрос о наказаниях, хотя в этих
документах подчеркивалось, что наказания не занимали главного места
в воспитании учащихся.26 Рекомендовалось стыдить провинившихся,
лишать удовольствий и ограничивать в движениях.
Екатерина склонялась к тому, что наказаний должно быть как
можно меньше. Она писала: «Напрасно или не по важности вины
употребляемая строгость бывает обыкновенно поводом к преступле-
нию, совершенно опровергает порядок доброго воспитания и приво-
дит в уныние питомца, коего ожесточившееся тем сердце отвратится от
своего воспитателя». Екатерина указывала на проступки, свойственные
детскому возрасту, и советовала не придираться к детям по каждому
пустяку, давать им разумную свободу, не спуская, однако, проступков,
происходящих «от злонравия, лености, упрямства, а паче от злобы».27
Давая распоряжения для составления «Устава Шляхетского корпу-
са», Екатерина указывала на то, что раздел о наказаниях должен быть
написан «согласно со мнениями господина Монтескью», советовавше-
го не употреблять жестоких средств в управлении людьми. В качестве
главного вида наказания Екатерина рекомендует стыд: «Послушаем-
25 В 1758 г. М. В. Ломоносов повторил с небольшими изменениями эти же правила
о наказаниях в регламенте для Академической гимназии (Ломоносов М. В. Из «Проекта
регламента Академической гимназии» // М. В. Ломоносов о воспитании и образовании.
М„ 1991. С. 166-169).
26 См.: Учреждения и уставы, касающиеся до воспитания и обучения в России
юношества обоего пола: В 2 т. СПб., 1774.
27 Устав Императорского шляхетного сухопутного кадетского корпуса. СПб., 1766.
С. 5-15.
186
Ольга Кошелева
ся только законов природы; она дала человеку стыд для терзания его.
Последуем ей, и зделаем, чтобы бесчестное стыду подвержение было
главным наказанием».28
Кроме того, Екатерина предписывала обращаться к совести ви-
новного как к внутреннему регулятору человеческого поведения: име-
ющий совесть не нуждается в наказаниях, поскольку совесть, «следуя
за человеком везде, не дает ему пощады ни в каком случае». Понима-
ние счастья в эту эпоху тоже часто было связано с совестью: счастливый
человек — это человек, имеющий чистую совесть.29 А именно счастье
человека являлось, по мнению Екатерины и ее просвещенных совре-
менников, целью образования.
Уставы для семинарий предполагали следующие наказания для «не-
благонравных и строптивых» семинаристов:
«А) увещание и выговор Инспектора в комнате перед соучениками.
Б) назначение особенного места за столом ниже всех и в стороне
от прочих.
С) Осуждение на хлеб и на воду от одного до 7-ми дней. Сии три
степени наказания определяются по благоусмотрению инспектора».30
Таким образом, школьные уставы признавали главной формой на-
казания наказание стыдом, а не розгой, приводя развернутую аргумен-
тацию в пользу отказа от последней, однако и признавая ее необходи-
мость для малолетних, а также в экстренных случаях. Наказание стыдом
подразумевало перевод ученика в изолированное (карцер) или ущерб-
ное состояние (плохая одежда, дурацкий колпак, лишение удовольствий
и др.) по сравнению с другими учениками. Тем не менее в дальнейшем
идея наказания стыдом была отвергнута. В XIX в. школьные правила
предлагали избегать уже не физических наказаний, а наказаний уни-
жением. Унижение, которое испытывал ученик, подвергавшийся нака-
занию стыдом, сказывалось на его чувстве собственного достоинства,
которое в XIX в. стало одним из «объектов» воспитания. Так, в «Уставе
сельскохозяйственной школы» (1837) Н. П. Огарев в первую очередь ис-
ходил из «отсутствия понятия о личном достоинстве» у простого народа,
отчего, по его мнению, происходила «косность в нравственном и ин-
дустриальном отношениях», и стремился привить такое понятие своим
ученикам.31 Даже в школьном уставе захолустной сельскохозяйственной
школы Бежецкого уезда (1884 г.), в которой учились преимуществен-
но крестьянские дети, в разделе о наказаниях было сделано следующее
28 Устав Императорского шляхетного сухопутного кадетского корпуса. С. 5.
29 См.: Кошелева О. Е. Ракурсы «щастья» в России XVI-XVHI веков // Казус 2002.
Индивидуальное и уникальное в истории. М., 2002. С. 111—117.
30 Проект Устава духовных семинарий. Ч. 1. СПб., 1810. С. 15.
31 Огарев Н. П. Народные земледельческие училища // Антология педагогической
мысли России первой половины XIX века. М., 1987. С. 408.
Провинности и наказания в воспитании российского юношества в XVHI столетии 187
примечание: «Употреблять позорящие наказания, унижающие юношу
и оскорбляющие в нем чувство чести, например, постановка в угол или
на колена пред цельным классом пагубно, как для имеющих возраст
и сознающих свое достоинство».32
К концу XVIII в. стали обращать внимание на особенности имен-
но детских провинностей: понимание шалости как естественного свой-
ства детской натуры, как «болезни возраста», не вызывающей больших
опасений и не требующей особенной строгости, встречается у разных
авторов. Так, кн. И. М. Долгоруков в детских проступках рекомендо-
вал различать «порочное с умыслу от шалости, свойственной каждому
ребенку»33 (ок. 1788 г.). Этот принцип был включен и в школьные уста-
вы XIX в., в которых должны были быть «строго указаны и изложены
градации между проступками и шалостями».34 В XVIII в. при назначе-
нии наказаний не учитывали мотивацию детских проступков, к концу
XIX в. ее стали принимать в расчет, и это оказалось уже нормой. Так,
в «Правилах о взысканиях» 1874 г., выпущенных Министерством на-
родного просвещения, указывалось, что при наказании в школах сле-
дует учитывать все мотивы и обстоятельства совершенного проступка.
Итак, школьные правила варьировали вместе с изменением отноше-
ния к детству как к особому возрастному периоду, когда нарушения
норм поведения заслуживают соответствующего отношения. Однако
ни в коем случае нельзя ставить знак равенства между тем, о чем го-
ворилось в школьных уставах, и тем, что на самом деле происходило
в учебных заведениях,35 особенно в военных, где далеко не все учителя
были мудрыми воспитателями и разделяли идеи гуманного отношения
к учащимся. Даже учащихся гимназии Московского университета не-
редко наказывали розгами, относя их к категории младших, для кото-
рых устав допускал легкие физические наказания: например, ученик,
продавший книги, полученные им как неимущим за счет университета,
был высечен в присутствии соучеников.36
Школьные уставы являются лишь одним из множества текстовых
дискурсов о наказаниях детей, в то время как только привлечение раз-
ных жанровых текстов способно раскрыть всю глубину и противоречи-
вость этой проблемы. Не имея возможности представить в рамках ста-
32 Государственный архив Тверской области (далее — ГАТО). Ф. 862. Д. 1. Л. 4—5 об.
33 Долгоруков И. М. Повесть о рождении моем... С. 231.
34 Так говорилось в «Правилах» низшей сельско-хозяйственной школы Бежецкого
уезда, написанных ее «спонсором», дьяконом Образцовым, «при содействии школьного
Совета» (ГАТО. Ф. 862. Д. 1. Л. 4).
35 См.: Кошелева О. Е. Краткая жизнь Дьяконова Приюта: идеалы и повседневность//
Казус-9. М„ 2007. С. 258-270.
36 Документы и материалы по истории Московского университета второй половины
XVIII в.: В 3 т. / Подг. Н. А. Пенченко. М., 1962. Т. 2. С. 62. Благодарю И. П. Кулакову за
указание на этот документ.
188
Ольга Кошелева
тьи другие тексты, все же обозначим некоторые из них. Так, в трактатах
о воспитании XVIII в. мы встречаем иное отношение к наказаниям, чем
в уставах. Наказания заменялись строгостью или полностью отменя-
лись. Эти трактаты были созданы под влиянием идей Локка и Руссо,
излагавшиеся в них советы предполагалось использовать в домашнем
обучении. Руссо рекомендовал вообще не наказывать детей: наказание
всегда само должно было явиться естественным последствием дурного
поступка.37 А. Ф. Бестужев в трактате «О воспитании» (1798 г.) считал
письменные правила о наказаниях в принципе ненужными: решение
о них следовало доверить «честности и просвещению» воспитателя,
предполагалось, что подросток из благородной семьи опасается зара-
ботать дурную репутацию. По мнению Бестужева, одни только клевета
и доносительство заслуживали сурового наказания (1798 г.). «Надобно
запретить всякого рода телесные наказания <...> — писал Бестужев. —
Опыт доказывает, что дети, приобыкшие к побоям, лишаются обыкно-
венно оной телесной силы и естественной чувствительности, обильно-
го источника толиких общественных способностей; они соделываются
подлыми, лицемерными, притворщиками, злыми, мстительными,
жестокими...»38 В системе воспитания Бестужева наказания заменялись
нравоучительными беседами.39 Таким образом, подходы к дисциплини-
рованию детей в школах и в домашнем воспитании были различны и ча-
сто вступали в противоречие друг с другом.40
Однако в текстах детских книг XVIII в. наказания для непослушных
детей оказываются поистине устрашающими, ибо, как отмечает М. Ко-
стюхина, в непослушании детей старшим авторы видели следствие зло-
намеренности, которую следовало искоренять.41 Она приводит в пример
рассказ «Своенравный мальчик», в котором для непослушного ребенка
велено сделать гроб. Воспитательница говорит ему: «Я хочу тебя, моего
сударика, в нем заколотить... и тотчас после этого зарыть в землю... ибо
негодные ребята и без того недостойны жить на свете».42
37 «Я уже достаточно доказывал, что наказание никогда не следует налагать на детей
как наказание, что оно должно всегда являться естественным последствием их дурного
поступка. Итак, не гремите красноречием против лжи, не наказывайте детей прямо за то,
что они солгали: но сделайте так, чтобы если они солгали, то на их голову пали и все дурные
последствия лжи, которая ведет к тому, например, что нам совсем не верят, когда мы
говорим правду...» (Руссо Ж.-Ж. Эмиль... С. 238).
38 Бестужев А. Ф. Трактат «О воспитании» // Антология педагогической мысли...
С. 437-439.
39 Там же. С. 437.
40 Подробнее см.: Муравьева О. С. Как воспитывали русского дворянина. М., 1995.
С. 49,55.
41 См.: Костюхина М. Золотое зеркало. Русская литература для детей XVIII-XIX вв.
М.,2008. С. 31.
42 Своенравный мальчик// Золотое зеркало. СПб., 1787. Ч. 2. С. 74.
Провинности и наказания в воспитании российского юношества в XVIII столетии 189
Весьма противоречивыми оказывались письменные правила о на-
казаниях и реальная практика воспитания. Впечатления об испытании
на себе разных систем наказаний и субъективная рефлексия на них бо-
гато представлены в автобиографических текстах XVIII-XIX вв. Наказа-
ния относятся к наиболее запоминающимся событиям детства, особен-
но наказания несправедливые. Авторы воспоминаний второй половины
XVIII в. помещали автобиографический сюжет о наказаниях в детстве
не для того, чтобы еще раз восстановить в памяти эти неприятные мо-
менты, но для того, чтобы иметь возможность высказать их осуждение
и предложить иные способы наказаний.43 Эти мемуаристы (например,
Г. С. Винский, Н. Я. Трегубов, И. Н. Долгоруков, А. П. Болотов и др.)
имели достаточно материала для обоснования своих размышлений: они
уже знали, какими именно взрослыми стали дети, воспитанные тем или
иным образом, читали многочисленные опубликованные рассуждения
разных авторов о воспитании.
Школьная документация, начиная от перечней закупленной «по-
зорящей» одежды и кончая документами, связанными с разбиратель-
ством различных серьезных проступков учащихся, также может многое
рассказать о наказаниях в учебных заведениях.
Тем не менее даже все указанные тексты раскрывают проблему
наказаний односторонне. Дело в том, что в XVIII в. государство ста-
ло строго следить за исповедальной практикой — еще одним способом
дисциплинирования подданных. С семи лет детей начинали испове-
довать и таким образом приучать контролировать свои поступки и от-
вечать за них перед священнослужителем. Провинности и наказания
детей в дискурсе исповедальных практик остаются неизученным, но
весьма существенным аспектом проблемы. Однако ясно, что наказания
в разных видах и формах занимали большое место в жизни российско-
го юношества в XVIII в.
43 Подробнее см.: Кошелева О. Е. «Свое детство»...
Наталья Пушкарева
Позорящие наказания для женщин
в России XIX — начала XX в.
«По деревенской улице... с диким воем двигается странная процес-
сия. К передку телеги привязана веревкой за руки маленькая, совершен-
но нагая женщина. Все тело ее в синих и багровых пятнах, грудь рассе-
чена. Должно быть, по животу женщины долго били поленом, а может,
топтали его ногами в сапогах — живот чудовищно вспух и страшно по-
синел... А на телеге стоит высокий мужик, в белой рубахе... в одной руке
он держит вожжи, в другой — кнут и методически хлещет им раз по спи-
не лошади и раз по телу маленькой женщины. Сзади телеги и женщи-
ны, привязанной к ней, валом валит толпа...»1 В отрывке представлено
описание «вывода» — истязания женщины за супружескую неверность,
которое потрясло 23-летнего Максима Горького. Описанные им со-
бытия случились в июле 1891 г. в дер. Кандыбовке Херсонской губ., то
есть это позорящее наказание для женщин бытовало всего 110—115 лет
назад на юге России.
Каковы истоки и пределы жестокости норм обычного и писано-
го русского права по отношению к женщинам? Как и когда возникла
практика применения позорящих наказаний для женщин, под влиянием
каких правовых источников? Какие цели могло преследовать подобное
наказание и какие последствия имело для униженной позором женщи-
ны? Как долго существовало? В чем своеобразие русской риторики по-
зорящего, гендерно-окрашенного насилия в отношении проступков,
связанных с женским телом?2 К этой теме уже обращались российские
антропологи, но далеко не все аспекты этой темы казались поднятыми.3
1 Горький М. Вывод. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://ilibrary.ru/text/504
/p.l/index.html.
2 Лауретис Т. де. Риторика насилия: рассмотрение репрезентации и гендера //
Антология гендерной теории / Под ред. Е. И. Гаповой, А. А. Усмановой. Минск, 2000.
С. 350.
3 Власкина Т. Ю. Девушка-казачка в предбрачный период // III Конгресс этнографов
и антропологов России. М., 1999. С. 207—208; Щепанская Т. Б. Зоны насилия (по материалам
русской сельской и современных субкультурных традиций) // Антропология насилия /
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.	191
Неверность, как и честь, — понятие, отнюдь не гендерно-нейтраль-
ное, оно обрело гендерную окраску вместе с возникновением гендерной
асимметрии, после формирования социального неравенства, поскольку
гендерное неравенство было исторически первой формой социальной
депривации. При этом понятие мужской чести многие годы и даже сто-
летия лишь постепенно впитывало в себя тему верности избраннице (в
отношении незарегистрированных брачных отношений это происходи-
ло особенно долго, и даже в современном общественном мнении по-
нятие мужской, в том числе супружеской, верности слабо коррелирует
с представлениями о мужской чести, оставаясь весьма амбивалентным
и многозначным).
Иное дело — честь женская. Как понятие, оно весьма рано обрело
гендерную окраску, и по сей день (если быть точными) женская честь
воспринимается именно как соблюдение целомудрия девушкой и су-
пружеской верности замужней женщиной. Любой собеседник, даже не
будучи историком, скажет, что нарушение целомудрия и адюльтер для
русской женщины — всегда «сором»,* 4 стыд, срам, позор. И в большин-
стве славянских языков словосочетание «честная девушка» или «чест-
ная женщина» предполагает невинность до брака и верность в супруже-
стве.5 К какому временному периоду относится формирование такого
отношения к тем, кто не сохранил девственности до брака или заводил
себе «сердешных друзей» вне семьи?6
К началу XIX столетия писаное светское право приобрело значи-
тельное влияние в городах, особенно в крупных и, в частности, в выс-
ших слоях общества. Именно оно давало основание судить и оцени-
вать поступки и проступки людей. Проект Уголовного уложения 1813 г.
(часть III, 6-е отделение «О наказаниях за обиды против добрых нравов
или о стыдных преступлениях») предполагал равное наказание и мужу,
и жене за адюльтер: «...церковное покаяние и содержание в монастыре
Отв. ред. В. В. Бочаров, В. А. Тишков. СПб., 2001. С. 115-176.
4 Базылев Б., Бельчиков Ю., Леонтьев А. и др. Понятие чести и достоинства, оскорб-
ления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации. М., 1997.
С. 12-13.
5 Cvetanovska J. Traditional Punishments for Female Sins // Macedonian Folklore. Skopie,
2001. T. XXIX, N 58-59. S. 564-568.
6 Полный обзор истории позорящих женщин наказаний с X по XX век будет
опубликован в сборнике, готовящемся к публикации в издательстве «Новое литератур-
ное обозрение»: Пушкарева И. Л. «Стыд — та же смерть». История позорящих женщин
наказаний в русском праве X—XX вв. // Женщины и мужчины в повседневных тревогах
и радостях (Очерки истории российской повседневности X-XXI вв.) / Отв. ред.
Н. Л. Пушкарева. М., 2012.
192
Наталья Пушкарева
от шести недель до 3-х месяцев».7 В Своде законов 1832 г. предприня-
та еще более решительная попытка вывести эти дела из компетенции
церкви: дела о прелюбодеянии оставались все еще в ведении духовного
суда. То, что касалось морали и нравственности, церковь не собиралась
отдавать на откуп светской власти. Свои установления она отождест-
вляла с верностью православию и, шире, христианству.
В XIX столетии брачно-семейные дела рассматривались в соответ-
ствии с двумя правовыми традициями, при этом подчас нормы старо-
го права, основанного на византийских нормативных кодексах, прямо
противоречили, особенно в имущественных вопросах (уже тогда жен-
щины постепенно получали правоспособность и самостоятельность
в имущественных делах), праву новому, светскому, к 1830-м гг. издан-
ному в «Полном собрании законов Российской империи»).
Ни в каких новых собраниях законов не нашлось бы места про-
писанному в подробностях ритуалу позорящего наказания именно для
женщин, но ведь известно, что писаное право в России формирова-
лось несколько в стороне от народных традиций, а совершенствовалось
с учетом прежде всего идеологических, экономических, политических
запросов именно государства, а не личности. Позорящие наказания
в российском светском праве как таковые существовали, но «особость»
гендерно-атрибутированных позорящих наказаний, то есть позорных
именно для женщин, ни в каких светских сводах законов не была пропи-
сана. Однако даже юристы того времени разделяли мнение: позорящие
женщин наказания зиждились на стремлении «посрамить виновных,
дабы унизить в лице их порок и возвысить значение добрых нравов».8
Как и в стародавние времена, небезупречное поведение девушки
считалось прегрешением меньшим, нежели проступок (измена) замуж-
ней женщины. Ответственность за лишение девственности возлагалась
на саму девушку (она или допускала подобные отношения, или не до-
пускала, исходя из известного принципа, приведенного информатором
Тенишевского бюро из Ярославской губ.: «Сука не захочет —• кобель
не наскочит») и на ее родителей и воспитателей. Примечательно, что
уступчивость девушки считалась простительной, если она допускала
связь с мужчиной более высокого статуса (к ним относились даже во-
лостные писари, не говоря уже о купцах), более богатого, и казалась
особо предосудительной, если девушка уступала бедному, могла поль-
ститься на «мужика». Богатство, более высокий социальный статус были
7 Абрашкевич М. М. О прелюбодеянии по русскому праву // «А се грехи злые,
смертные...» Русская семейная и сексуальная культура глазами историков, этнографов,
литераторов, фольклористов, правоведов и богословов XIX — начала XX века: В 3 кн. /
Отв. ред. Н. Л. Пушкарева. М., 1994. Кн. 2. Вып. 2. С. 442.
8 Костров Н. А. Юридические обычаи крестьян-старожилов Томской губернии. Томск,
1876. С. 78, 242.
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.	193
понятными и объяснимыми мотивами, заставлявшими девушку гре-
шить, материальные выгоды отчасти «оправдывали» ее грех. Напро-
тив, ситуация, когда девушка «спутывалась по любви», была совершен-
но недопустимой и воспринималась как следствие особой порочности
и развращенности согрешившей. Девственность была тем особым при-
родным даром, который давался каждой, и бедной, и богатой; но в за-
житочных семьях сохранность ее могла быть не самым важным фак-
тором: «...имущественный достаток невесты при выходе в замужество
часто покрывает отсутствие в ней целомудрия», заключил информатор
из Калужской губернии.9
В центральных губерниях для венчания девушки, не сумевшей со-
хранить девственность, было принято давать очистительную «молитву
девке-родильнице», после которой девушка получала очистительную
память от поповских старост, последним поручалось и разбиратель-
ство дел о внебрачных рождениях.10 Иногда священник назначал епи-
тимью — это был путь к покаянию. Согрешвшая должна была трижды
проползти на коленях вокруг церкви. Есть данные, что уже в начале
XX в. у русского населения, например на Украине, этот способ поно-
шения и опозоривания молодой практически не практиковался,11 и
«вместо него часто священник обязывает молодую поработать у него
несколько дней», — записал информатор Тенишевского этнографиче-
ского бюро в середине XIX в.
Инициатором (зачинщиком) организации позорящего наказания
бывал, как правило, брошенный парень, с которым до того встреча-
лась девушка, обиженный невниманием сосед мужского пола, который
и ставил на обсуждение сельского схода «дело об обиде». В сообще-
ниях о штрафах, налагавшихся сходом на родителей (его могли взять
и алкоголем),12 ничего не говорилось о способах проверки «честности»
девушек, если это не было связано со свадебным ритуалом. Очень часто
вначале пускали слух о нечестности, затем ворота дома, где жила якобы
провинившаяся, мазали дегтем, обсуждали на сходе — само привлече-
ние внимания к физическому состоянию девушки уже было позорным.
9 Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы «Этнографического бюро» кн.
В. Н. Тенишева. СПб., 2004-2007. Т. 2. Ч. 2. С. 198; т. 4. С. 165; т. 3. С. 430. (Далее -
РКЖБН.)
10 Снегирев И. М. Русские в своих пословицах; Рассуждения и исследования об
отечественных пословицах и поговорках: [В 4кн.] М., 1833. Кн. III. С. 33.
11 Чижикова Л. Н. Свадебные обряды русского населения Украины // Русский
народный свадебный обряд / Под ред. К. В. Чистова, Т. А. Бернштам. М., 1978. С. 176;
Кистяковский А. Ф. Волостные суды, их история, настоящая их практика и настоящее их
положение //Труды этнографическо-статистической экспедиции в Западно-Русский край,
снаряженной Императорским РГО. Т. 6. Юго-Западный отдел. СПб., 1872. С. 20.
12 Самосуд // Санкт-Петербургские ведомости. 1875. № 201.
194
Наталья Пушкарева
На свадебном пиру важнейшим актом и лиминальным момен-
том действа была демонстрация «честности» или же публичное при-
знание девушкой своей вины: «Расправы и никаких позорящих обря-
дов не бывает, если она прежде увода в комору сознается, что потеряла
девство до свадьбы. Новобрачная, сознаваясь в своей вине, просит,
кланяясь в ноги, прощения у отца, матери, свекра и свекрухи... В про-
тивном случае совершение позорных обрядов идет своим чередом.
Они рассчитаны на то, чтобы опозорить мать, отца и даже всю род-
ню невесты...»13
В Литве и в Малороссии существовал обычай наказывать девиц,
нарушивших целомудрие, сажанием при дверях церкви на железную
цепь (в западнорусских землях она называлась куницей или куной, а в
Малороссии — кандалами).14 О нецеломудренной девице говорили:
«... отцу-матери бесчестье, роду-племени укор». Потому в процессе на-
родного свадебного ритуала все так же демонстрировалась рубашка но-
вобрачной (в редких случаях предполагалось даже появление невесты
перед гостями в брачной рубашке с кровяными пятнами; иногда неве-
сте в такой рубашке полагалось вымести пол с остатками разбитых в ее
честь склянок, чаще же брачную рубашку выносили и, показав, вме-
сте с четвертью вина и благопожеланиями отдавали родителям ново-
брачной, которые могли даже сплясать на радостях на рубашке своей
дочери).15 Обычно демонстрация «почестности» новобрачной прово-
дилась во время свадебного пира, перед разрезанием жаркого: «В ста-
рину перед жарким поднимали молодых. Этот обряд, установленный
для женской непорочности, соблюдался в то время так строго, что ког-
да подавали первое жаркое, то все общество требовало, чтобы показали
честь новобрачной, а без того не разрезывали жаркого».16
По обрядам, окончательно сформировавшимся к середине XIX в.,
целомудренность или нецеломудренность должна была быть обнаруже-
на рано в понедельник или же ночью с воскресенья на понедельник.17
Основным знаком, свидетельствующим, что жених нашел невесту цело-
мудренной (если не выносили рубашку), было битье посуды, стаканов,
бокалов — символ благополучного нарушения целостности главного
13 Кистяковский А. Ф. К вопросу о цензуре нравов у народа // «А се грехи....... Кн. 2,
вып. 1. С. 529; РКЖБН. Т. 5. Ч. 2. С. 409; т. 2. Ч. 2. С. 359; т. 3. С. 313.
14 Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч. II: Свадьбы. СПб., 1848. С. III.
15 РКЖБН. Т. 2. С. 429.
16 Сухоруков В. Д. Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях // Русская
старина. Карманная книжка для любителей отечественного, на 1825 год. СПб., 1824.
С. 303.
17 Записано по наблюдениям, сделанным в с. Симопирах Сосницкого уезда Черни-
говской губ. г-ном Максимовичем // Труды этнографическо-статистической экспедиции
в Западно-Русский край, снаряженной Императорским РГО. Т. 6: Юго-Западный отдел.
СПб., 1872. С. 459-460.
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.	195
девичьего «сокровища».18 На Нижегородчине свадьба без битья посу-
ды считалась «невеселой» как раз потому, что дальше следовало опо-
зорение. Совершенно противоположный обычай описал информатор
из Калужской губ. Там молодому положено было бить посуду, «ломать
и грызть» ложки в знак разочарования нецеломудренностью, несохран-
ностью невесты.19
Нецеломудренность невесты — «Хорош соболек, да измят!» — мог
осуждать только новобрачный и его род, причем особое право срамить
имели не только мужчины, но и женщины мужниного рода — мать и се-
стры мужа, невестки.20 Избиение молодым своей жены нагайкой за не-
сохранение девственности описано в литературе XIX в., но нет данных
о распространенности; скорее, типичным было сокрытие молодоженом
провинности его избранницы.
В Черкасском уезде Киевской губернии было принято, чтобы не-
целомудренную невесту наказывала мать жениха, а жених останав-
ливал ее в какой-то момент, указав, что теперь он хозяин молодой:
«...лишившаяся девственности до свадьбы не идет к столу, а подпол-
зывает на коленях под стол, из-под которого должна показывать свое
лицо. Мать [жениха] всякий раз, когда молодая выдвигает голову, бьет
ее по лицу, это продолжается до тех пор, пока муж не запретит (“в моей
хате никому не дам своей жинки быты”). Тогда уж молодая выбиралась
из-под стола и садилась около мужа».21
Опозорение отца девушки, не сохранившей девственности, про-
исходило редко, но все же отдельные случаи бывали (решением одно-
го волостного суда в Каменецком уезде было определено подвергнуть
отца наказанию розгами за провинность дочки, прижившей внебрачное
дитя; аналогичные случаи описаны в Кинешемском уезде).22 На Дону
принятым способом поношения родителей, не сберегших девственно-
сти дочери, было исполнение срамных песен, надевание на шею венка
из соломы или баранок, одаривание матери или, если невеста была си-
ротой, воспитательницы селедкой или таранькой (вместо курицы, ко-
торую клали на колени матери или воспитательнице, которые уберегли
дочь или воспитанницу от соблазнов). В Калужской губернии срамили
прежде всего мать новобрачной, а не ее саму, именно мать могли впрячь
в борону и заставить провезти борону за собой по деревне.23
I» РКЖБН.Т. 4. С. 267.
19 Там же. Т. 3. С. 210.
20 Киркор А. Этнографический взгляд на Виленскую губернию // Этнографический
сборник. Вып. III. СПб., 1854. С. 149.
21 Кистяковский А. Ф. К вопросу... С. 554
22 Уголовное решение № 153 // Труды этнографическо-статистической экспедиции
в Западно-Русский край, снаряженной Императорским РГО. Т. 5. СПб., 1855. С. 206.
23 (’КЖБН.Т. 3. С. 313.
196
Наталья Пушкарева
Напротив, осрамление свахи (вместо родителей или вместе с ро-
дителями не сохранившей чести девушки) было распространенным яв-
лением. В Поволжье (Свияжск) существовал ритуал паренья свахи: со-
сватавшую нечестную невесту сваху клали на улице на лавку, задирали
подол и били веником, посыпая на тело снег24 (за «нечестность» одной
женщины должна была отвечать другая женщина, но непременно жен-
щина!). В Витебской губернии хомуты — атрибут позора — надевали
и дружкам, и сватам («и водили по деревне, причем шлея хомута та-
щится по земле»), не говоря уже о родителях и свахе.25
В иных местах на воротах или на крыше дома невоздержанной не-
весты вывешивали хомут, в других — мазницу, в иных — рогожу, обма-
зывали нечистотами стены дома; пробивали в печи дыру, обмазывали
стены грязью, били окна в доме родителей невесты. В иных опозорение
выражалось в том, что кто-нибудь из свадебных «бояр» лез на крышу
хаты невесты с ведром воды и оттуда брызгал водой — символический
знак невоздержанности новобрачной, ее готовности давать всем, чтоб
каждому попало (как брызги воды). Есть данные, что в иных местах
втаскивали на крышу дома разъезженное колесо или, если дело обна-
руживалось зимой, старые сани.26 Все действия сопровождались сло-
весным поношением, среди обычных позорящих слов были блядь, по-
таскуха, сволочь [от волочить, сволакивать. — Н. II.], подкладня, паскуда
нестоящая.2'1
Самым распространенным наказанием было надевание на шею28
лошадиного хомута «без гужов» (веревок, иных частей упряжи) — сим-
вола «озверения», близости миру животных29 — и одновременно «анти-
пода» цветочному венку, символу девственности. Надевание хомута яв-
лялось измененной, более гуманной формой припрятания к лошади (так
поступали с замужними) как акта усмирения. Кроме того, как вид кольца
или обруча, хомут символизировал вульву. Его могли повесить на гвоздь,
наскоро вколоченный над притолокой, а чаще надевали на шею не толь-
ко провинившейся невесте, но и отцу, матери. На такой случай наскоро
делали даже несколько соломенных «хомутов, намазанных смолой и раз-
24 Зорин Н. В. Русский свадебный ритуал. М., 2001. С. 92.
25 РКЖБН. Т 2. Ч. 2. С. 359; Смирнов А. Г. Обычаи и обряды русской народной
свадьбы. 1878 //«Асе грехи....... Кн. 1. Вып. 2. С. 602.
26 Краснов Н. Исторические очерки Дона. Г. От Разина до Булавина. // Русская речь:
Журн. литературы, политики и науки. СПб., 1881. С. 427; Кистяковский А. Ф. К вопросу...
С. 529, 552.
27 РКЖБН. Т. 3. С. 555.
28 Там же.
29 Рыблова М. А. Огонь, вода и сковорода: к вопросу о позорящих наказаниях по
обычному праву у донских казаков //Дикаревские чтения-13. Итоги фольклорно-
этнографических исследований этнических культур Северного Кавказа за 2006 г.
Краснодар, 2007. С. 397—414.
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.	197
ними гадостями».30 В Малороссии хомут делался из соломы, косу рас-
пускали, девушкино лицо могли прикрыть платком и в таком виде во-
дить по улицам. Иногда в знак позора девушке оголяли ноги, «подвязав
ей платье к поясу соломенными веревками».31 Обычай позорить хому-
том, надеваемым на шею (свахе, родителям невесты и ей самой), быст-
ро получил распространение у других народов, населявших Россию.32
Были и другие типичные позорящие действия: измарать рубаху де-
вушки сажей (со словами «Запачкала ты себя с таким-то каким-то без-
законием!»), сажей или дегтем, который из-за черного цвета также был
в крестьянском быту символом бесчестья и зла,33 и, перепачкав руба-
ху, провести по улицам без юбки.34 Есть свидетельства информаторов
о том, что мазали ставни и стены дома дегтем со словами: «Если лю-
бишь, то люби одного», — тем самым указывая, что жизнь следовало
стоить с тем, кто растлил девство. Важной стоит признать оговорку, что
«насмешные наказания» по отношению к девушке применялись, когда
«было на то согласие ее родителей и родных» (Орловский уезд: некото-
рые родители не позволяли так срамить свою дочь, а иные, напротив,
приходили на сходку и просили о том).35
Не менее распространенным способом опозоривания невесты во
время свадебного пира было «подать родителям “худой” (т. е. плохой,
дырявый) кубок с вином, прорванный в середине блин, а к дуге теле-
ги привязать худое ведро».36 Случалось, на головы сватам и отцу такой
невесты надевали дырявый горшок.37 Сама лексема «худой» в русском
30 Смирнов А. Г. Очерки семейных отношений по обычному праву русского народа //
«А се грехи....... Кн. 2. Вып. 1. С. 602; Кистяковский А. Ф. К вопросу... С. 554; Аргу-
дяева Ю. В. Крестьянская семья у восточных славян на юге Дальнего Востока России
(50-е гг. XIX в. — начало XX в.). М., 1997. С. 104.
31 Смирнов А. Г. Очерки... С. 247; Журавченок М. М. Наблюдения, сделанные в селе
Оптове Черниговской губернии // Труды этнографическо-статистической экспедиции
в Западно-Русский край, снаряженной Императорским РГО. Т. 6. Юго-Западный отдел.
СПб., 1872. С. 461.
32 Федянович Т. П. Семейные обычаи и обряды финно-угорских народов Урало-
Поволжья (кон. XIX в. — 1980-е гг.) М., 1997. С. 40—41.
33 Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 100; РКЖБН. Т 2. Ч. 2. С. 359;
Бернштам Т. А. Молодежь в обрядовой жизни русской обшины XIX — начала XX в.
Половозрастной аспект традиционной культуры. Л., 1988. С. 243.
34 Тенишев В. В. Правосудие в русском крестьянском быту. Свод данных, добытых
этнографическими материалами покойного князя В. Н. Тенишева. Брянск, 1907. С. 26.
35 Рыблова М. А. Огонь, вода и сковорода... С. 5; Крестьянское правосудие. Обычное
право российского крестьянства в XIX — начале XX в. / Под ред. А. А. Никишенкова.
М., 2003. С. 174; Филиппов М. А. Взгляд на русское судоустройство и судопроизводство //
Современник. 1859. № 4. Отд. 1. С. 218.
36 Липинская В. А., СафьяноваА. В. Свадебные обряды русского населения Алтайского
горного округа // Русский народный свадебный обряд. М., 1978. С. 197.
37 Миненко Н. А. Женщина-казачка в Урало-Сибирском социуме XVIII — начала
XX в. // Женщина в истории Урала и Сибири XVIII — начала XX в. Екатеринбург, 2007.
С. 121.
198
Наталья Пушкарева
языке означает одновременно и «плохой», и «дырявый». В Олонецкой
губернии ритуалы, связанные с бесчестием девушки, проводились на
следующее утро, когда молодой с дружкой и сватом должны были по-
лучить от тещи яичницу. Если невеста была целомудренна — желток
яичницы вырезали, и дружка в образовавшееся отверстие лил масло,
а чашку, из которой он его вылил, разбивал. Если нет — яичницу реза-
ли на куски.38 В Полесье нецеломудренной невесте и ее родным давали
несладкую, а иногда и просто соленую кашу.39
В Архангельской губернии срамить девушку, незаконно прижив-
шую ребенка, к концу XIX в. стало не принято, однако ее могли отлу-
чить от родительского дома, другие женщины отказывались дружить
с ней. Если худая молва о лишившейся девственности подтверждалась,
то девушку могли лишить права сплетать волосы в одну косу, по общему
приговору она должна была убирать их в две косы без девичьей повязки,
покрывая их волосником (отсюда термин «самокрутка»). Обряд «покрыт-
ки» у малороссов был не столько позорящим, сколько, напротив, «сгла-
живающим» прегрешение девушки в глазах общественного мнения:40
иной головной убор показывал, что девушка теперь принадлежит к дру-
гой возрастной группе, поскольку ей уже было нельзя заплетать деви-
чью косу (отсюда полесское выражение «росчесав ш косу до вшца»).41
И в русских селах такое посрамление не имело характера публичного
наказания, его всегда совершали отдельные «заинтересованные» лица.
Чем дальше от крупных городов и столиц, где наблюдался переиз-
быток мужского населения, тем терпимее было отношение к лишению
девственности. Если в Калужской губернии информатор сообщал, что
«случаев, когда бы девушка, имея незаконнорожденного ребенка, вы-
шла замуж, не было», то совсем недалеко от тех мест, в Тверской губер-
нии, «никакого публичного посрамления оказавшейся нецеломудрен-
ной» не устраивалось.42 Нет данных, что ритуалы позора с «участием»
девушек проводились более-менее систематично в Казанской губер-
нии — там к конце XIX столетия вообще бытовало однозначное присло-
вье: «Жену с почина берут».43 В Пермском крае родители не видели ни-
чего дурного в том, чтобы девушки искали любимого еще до свадьбы,44
38 Смирнов А. Г. Очерки... С. 602.
39 Кабакова Г. И. Антропология женского тела в славянской традиции. М., 2001.
С. 180-181.
40 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб., 1866. С. 121;
НосС.Д. Покрытка//«Асе грехи....... Кн. 2. Вып. 1. С. 524-525.
41 Кабакова Г. И. Антропология женского тела... С. 153.
42 РКЖБН. Т. 1.С.469.
43 Заметка о грамотности и нравственности крестьян Лаишевского уезда // Казанские
губернские ведомости. 1865. № 47. С. 4', Даль В. И. Толковый словарь...
44 Смирнов А. Г. Очерки... С. 248.
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.	199
а в Мезенском уезде (на Севере), где практиковался свальный грех, не-
винность девушки вообще ценилась мало. Напротив, там родившая де-
вушка скорее находила себе мужа, чем сохранившая девственность.45
Информатор Тенишевского этнографического бюро, описывая
Сольвычегодский уезд Вологодской губернии так заключил свои от-
веты на соответствующий перечень вопросов: «Редкая девушка не дает
потыркать (глагол совокупления не в грубой форме) своему миляшу до
свадьбы... Мужики говорят, что без этого нельзя жить, а бабы — “Ой да
ще, ведь нам пущае вашего хочеся!”»46
Никаких посрамляющих обрядов на Русском севере не устраива-
ли, хотя в целом девственность невесты ценилась.47 Можно сказать,
что в отдаленных от центра сибирских деревнях деревнях происходило
то же самое: в условиях переизбытка мужчин (золотоискателей и ру-
дознатцев) возможность интимных отношений с женщиной ценилась
не только на словах, но и на деле. Родители девушек, иной раз полу-
чавшие большие компенсации за несохраненную девственность своих
дочерей, имели свою выгоду: «...ребенок у дочери-девушки нисколько
не бесчестил», его охотно воспитывали, отвечая укоряющим: «Плевок
моря не портит».48
Что касается центральных районов России, то до 1861 г. помещи-
ки приказывали отрезать косу провинившейся девушке в качестве по-
срамления.49 Вообще острижение волос было одним из наиболее рас-
пространенных женских позорящих наказаний.50
Такие наказания сохранялись благодаря традиции, возникшей су-
щественно раньше благодаря распространению норм христианского
брака, и это была традиция, связанная с поддержанием идеи высокой
ценности девственности до брака. На протяжении нескольких десяти-
летий и до середины — конца XIX столетия на это указывали в своих со-
общениях информаторы из Ростовского, Пошехонского, Владимирско-
го, Дорогобужского (Смоленская губ.) и многих других уездов.51 Но вот
45 РКЖБН. Т. 3. С. 330; Г-ъ А. Внебрачные рождения в Архангельской губернии //
Архангельские губернские ведомости. 1870. № 77. С. 3; Ефименко П. С. Сборник народных
юридических обычаев Архангельской губернии // Труды Архангельского губернского
статистического комитета за 1867 и 1868 г. Вып. 3. Архангельск, 1869. С. 46; Селькова М. Л.
К изучению семейных юридических обычаев на территории Архангельской губернии
XIX в. // История и культура Архангельского Севера. Вологда, 1986. С. 123.
« РКЖБН. Т. 5, Ч. 3. С. 663.
47 Там же. 4.4. С. 210.
48 П. П. Заметка для нравственной статистики // Современник. СПб., 1858. Т. LXXII.
№Х1.С. 105-109.
49 Смирнов А. Г. Очерки... С. 247.
50 Соловьев Е. Т. Самосуды у крестьян Чистопольского уезда Казанской губернии //
Записки Императорского Русского Географического общества. 1878. Т. VIII. Отд. III. С. 17.
51 Громыко М. М. Мир русской деревни... С. 96.
200
Наталья Пушкарева
уже в 1841 г. один из наблюдателей крестьянского быта в Калужской
губернии записал: «Целомудрие не имеет большой цены в глазах на-
шего народа <...> во многих губерниях, как, например, в Калужской,
уже уничтожился старинный обычай вскрывать постель молодых. Отец
и мать говорят жениху: “Какая есть — такую и бери, а чего не най-
дешь — того не ищи!”»52
В Вологодской губернии простая обыденная мудрость в отноше-
нии целомудрия девушки хотя и предписывала соблюдать нравственную
чистоту, поскольку «принесшая ребенка» считалась «провинившейся»,
но в случае неудачи уже не предполагала обязательность публичных
оскорблений («разве что муж буде поколотит») и издевательств («ника-
ких посрамляющих обрядов не устраивается»).53 К рубежу XIX—XX вв.,
записал информатор Тенишевского бюро, в том крае «девки сами уму-
дряются обходиться без последствий»: сама по себе утрата девствен-
ности перестала быть фактом, который следовало обнародовать, по
крайней мере в этом регионе, и при заключении брака молодые стали
меньше придавать этому значения. «Вообще об отношениях молодежи
можно сказать, что баловаться стало просто», — заключил современ-
ник.54 «У кого[-то] приданое шито-крыто, а у кого[-то] на люди откры-
то!» Народная молва с известной просторечию прямотой отразила из-
менение взглядов относительно обязательного девственного состояния
перед свадьбой грубым, но точным присловьем: «П...а хоть и дырява,
зато морда не корява!»55 — действительно, внешняя привлекательность
выходившей замуж оказывалась куда важнее сохранения девственности
до венца. А уж если добрачную беременность удавалось «прикрыть вен-
цом» — вопрос о том, что случилось до счастливого события, вообще
старались не поднимать: «Крута горка, да забывчива». На Вологодчине
тесть (отец беременной невесты), по обычаю, давал за дочкой еще и ко-
рову к приданому — «для прокормления младенца».56
Напрасность позорящих наказаний точно описал информатор из
Варнавинского уезда Костромской губернии: «Хоть срами, хоть нет,
а другую жену уж не дадут»: к рубежу веков «если супруг не найдет
в молодой жене того, что соответствовало его ожиданиям, то, самое
52 РКЖБН. Т. 3. С. 432; Т. 4. С. 232; Заблоцкий-Десятовскии А. П. О крепостном
состоянии в России. Записка 1841 г. // «Асе грехи....... Кн. 2. Вып. 2. С. 707.
53 РКЖБН. Т. 5. Ч. 1. С. 363, 366. Иногда формой пожизненного наказания
«провинившейся» была отдача замуж за более бедного жениха, из менее состоятельной
семьи, чем невестина (Там же. Т. 4. С. 407, 411). На Дальнем Востоке аналогичным
наказанием была отдача согрешившей замуж за китайца (Аргудяева Ю. В. Крестьянская
семья... С. 139).
54 РКЖБН. Т. 5. Ч. 1.С. 575.
55 Российский этнографический музей. Рукописный отдел (далее — РО РЭМ). Ф. 7.
Оп. 2. Новгородская губ. Д. 778. Л. 2, 4.
56 РО РЭМ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 778. Л. 13; РКЖБН. Т. 5. Ч. 2. С. 479.
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.	201
большее, будет ее поначалу тузить, а со временем дело обойдется».57
Судя по источникам, в Калужской губернии в конце XIX в. постепен-
но стали более снисходительно относиться к добрачным отношени-
ям молодых. Если в начале столетия родня позорила девушку словами
о том, что та «замарала хвост» до свадьбы, то в конце на все укоры мо-
лодая, как сказывали, могла ответить: «Свой чемодан — кому хочу, тому
и дам!», «Поспала — ничего не украла!», «От этого не полиняешь!», «Не
позолота, не слиняешь оттого, что похватали!»58
В Ярославской губернии были записаны «отговорки» женихов, же-
нившихся на нецеломудренных невестах: «У нее не лужа — достанется
и мужу!», «Это добро не мыло — не смылится!». Такие примеры пока-
зывают, что отношение к соблюдению невинности изменилось.
Если раньше «старожилы говорили, что девушка, родившая ребен-
ка, могла выйти замуж только за отца этого ребенка...»,59 то уже к началу
XX в. отношение к растленной девственности стало иным. Православное
представление о ценности любой человеческой жизни постоянно всту-
пало в противоречие с практикой позора и поругания оступившейся.
И все чаще после рождения внебрачного ребенка окружающие прояв-
ляли меньше строгости: девице прощали ее ошибку, человечность брала
верх над моральным принципом. Мать или бабушка той, что согреши-
ла, на любые нападки привычно отвечала: «Чей бы бычок ни скакал,
а телятко наше» («Грех да беда, с кем не быва!», «Грех сладок, а человек
падок!»). Но в идеале, конечно, девушке нужно было постараться «усто-
ять» до венца, об этом говорят и частные акты 1890-х гг.60
Кроме того, к рубежу веков народная традиция выработала и риту-
ал «снятия» с девушки напрасного обвинения в бесчестном поведении,61
и более щадящие способы обнародования «почестности». Так, в Воло-
годской губернии, по словам информатора, в 1898 г. во время свадьбы
ограничивались вопросами и ответами в форме эвфемизмов («Грязь
ли топтал или лед ломал?» — «Лед ломал», — именно так почти всегда
отвечал жених, «если не хотел делать огласки».62 В Верхнем Поволжье,
57 РКЖБН. Т. I.C. 64,214.
58 Там же. Т. 3. С. 555-556.
59 Там же. Т. 2.4. ЕС. 218.
60 Там же. Т. 2. Ч. 1. С. 465; Ч. 2, С. 198; Бальжанова Е. С. Мир женских грехов //
Женщина в истории Урала и Сибири XVIII — начала XIX в. Екатеринбург, 2007. С. 69.
61 Девушка могла обратиться к старосте и просить его собрать сходку. Порядок такой
сходки описан наблюдателем из деревни Мошковой Орловского уезда. На сходке должны
были присутствовать все парни общины. Девушка, по инициативе которой был созван
сход, вызывала оскорбителя словами: «Кто меня обесчестил, выходи ко мне и обвиняй
судом». Община всегда соглашалась провести расследование. Если девушка оказывалась
невиновной, участники сходки кланялись ей в ноги со словами: «Прости нас ради бога,
ты не виновата» (Громыко М. М. Мир русской деревни... С. 99).
« РКЖБН. Т. 2. Ч. 2. С. 562.
202
Наталья Пушкарева
на Дальнем Востоке и в Сибири вместо окровавленной рубашки про-
сто выносили и ставили в присутствии гостей бутыль или даже веник,
обвязанные красной лентой, пирог с гроздью красных ягод, стлали под
ноги красное полотенце).63
* * *
Что касается наказаний для замужней женщины, то служители куль-
та предпочитали представлять нарушение установлений и предписаний
в этой сфере жизни как посягательство на устои. Народные формы вы-
смеивания женской неверности не только не осуждались ими, но и не-
гласно поддерживались. Как и раньше, мужчине за прелюбодеяние по-
лагалось только моральное наказание со стороны духовного отца. Иное
дело — женщины. В высших образованных слоях общества следствием
адюльтера мог быть развод, но он влек за собой негласные ограниче-
ния для разведенного мужчины в продвижении по служебной лестнице,
ему могли не разрешить занимать определенную должность. Так, герои
знаменитого романа Льва Толстого «Анна Каренина» попали именно
в такую ситуацию.64 В «необразованных» слоях общества все было ина-
че, там применялись позорящие наказания. Руководствуясь обычным
правом, сельские старосты, старики («знающие люди»)65 и не думали,
похоже, о том, каковы последствия унижения личного достоинства. Те,
кто мог бы остановить жестокие действа, как правило, молчали, рас-
суждая так: к замужним, вступившим в связь, надо относиться строже,
чем к растлившим девство («Такие бабы вдвойне грешат — и чистоту
нарушают, и закон развращают... растащихи, несоблюдихи»).66
Стараясь развестись с нелюбимыми женами, мужья чаще всего об-
виняли последних в супружеской измене. Это был верный способ рас-
торгнуть брак, потому и прошений такого рода — и опубликованных,
и архивных — сохранились сотни.67 Если судить по решениям волостных
63 Аргудяева Ю. В. Крестьянская семья... С. 208; Зорин Н. В. Русский свадебный ритуал...
В ином случае — растления девственности — к бутылям привязывали черные ленточки,
около дома новобрачных вывешивали черные флаги, свата, одетого в какое-нибудь рубище
и положенного на лавку, пороли ремнем «палачи», выбранные из родственников жениха
(РКЖБН. Т. 2.4.2. С. 359).
64 Анна не могла признать себя виновной, ей нужны были бы свидетели, которые
заявили бы об ее связи с Вронским. Но даже в этом случае она ничего не выигрывала:
закон признал бы ее «падшей», ейзапретили бы видеться с сыном, и, самое главное, церковь
никогда не разрешила бы ей выйти замуж второй раз.
65 Бреус И. С. Прошлое и настоящее обычного права: к вопросу о содержании
термина // Олень всегда прав. Исследования по юридической антропологии / Ред.
Н. И. Новикова. М., 2003. С. 157.
66 РКЖБН. Т. 2. Ч. 2. С. 378.
67 Труды Комиссии по преобразованию волостных судов: Словесные опросы крестьян,
письменные отзывы различных мест и лиц и решения: В 5 т. СПб., 1872-1874. Т. II. С. 183;
т. III. С. 88; т. IV. С. 654. (Далее - ТКПВС.)
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.	203
судов, формальное, предписанное светским судом наказание для жен-
щины за супружескую неверность было несерьезным: недолгий арест,
или общественные работы, или, крайне редко, по отношению к самым
бедным, наказание розгами.68 Пострадавшему от неверности жены
мужу светское официальное право давало и такой выход, как изгнание
жены-изменницы из дома без средств к существованию (приданое, вне-
сенное ею при вступлении в брак, оставалось у бывшего супруга).69
В отличие от мужей, жены практически не могли реализовать свое
право на развод, если причиной подачи прошения о нем были семей-
ные конфликты. Редкий муж соглашался развестись, «а без согласия
мужа ей паспорта не дадут... случаев же, чтобы супруги добровольно
разошлись, не встречалось в деревне и окрестности», правда, и «о раз-
ных наказаньях за измену не слышно».70
Согласно народным представлениям, практически в любых пре-
любодействах было принято обвинять женщину. Один из информа-
торов, проживавший в Ярославской губернии, так объяснил это: «На
вопрос, почему он простил своего брата [домогавшегося жены шури-
на. — Н. 77.], ответил: “Брат мой не виноват, женщина всякого парня
может соблазнить, как Ева соблазнила Адама, так и жена моя соблазни-
ла моего брата”».71 В сущности, подобным образом объяснялась и мо-
тивация позорящий наказаний для женщин: «...надо б с лица земли
стереть или сделать такое наказание, чтобы и другие боялись, не попу-
скали на распутство, соблазн на весь мир...»72
Самые детализированные описания ритуалов опозорения остави-
ли их очевидцы, проживавшие в юго-западных и центральных райо-
нах России в середине XIX в. Рассказы о них заставляют сделать вывод
о том, что инициаторами унизительных действ выступали те, кто вна-
чале хотел получить денежную компенсацию за свое «знание», а когда
шантаж не удавался, устраивали издевательство над женщинами (как
правило, одинокими, надолго оставленными супругами, занимавши-
мися отхожими промыслами, и вдовами). С одной стороны, их некому
было защитить (ни мужа, ни родных, ни родителей), с другой — они
были бедны настолько, что не могли откупиться.
Богатых, пользовавшихся защитой недалеко живущих родных, ни-
кто позорить бы не решился. Заковывали в железо и «вязали столбу на
несколько дней», водили обнаженных «с музыкой», с венками из «будя-
ков» (репьев) на головах, по пути избивая, засыпая глаза придорожным
песком, заставляя танцевать или целовать измазанные дегтем ворота,
68 ТКПВС. Т. I. С. 402; т. II. С. 35; т. III. С. 11, 55,414.
69 Там же. Т. II. С. 183; т. III. С. 233-244; т. IV. С. 654.
70 РКЖБН. Т. 1. С. 477.
71 Там же. Т. 2.4.2. С. 359.
72 Там же. С. 375.
204
Наталья Пушкарева
только тех, кто был бесправен, беспомощен и бессловесен.73 Причем
«особо отличались» во время ритуала опозорения — гиканьем, крика-
ми, оскорблениями, бросанием камней в падшую женщину, — дети,
подростки, но главным образом женщины-соседки.74
У казаков за супружескую измену полагалось «зимнее купание на
аркане в проруби», особенно если мужу удавалось поймать жену с «блу-
додейником». Кроме того, «за продерзости, чужеложество и за иные
вины, связав руки и ноги, и насыпавши за рубашку полные пазухи пе-
ску, и зашивши оную или с камнем навязавши, в воду метали и топи-
ли за несоблюдение честности». Те, «у кого сердце было погорячее»,
сразу отсекали жене голову шашкой, вырезали шашкой ремни на спине
у жены (рана либо заживала, либо была смертельной). «Иные, раздев
жену донага, привязывали на дворе и оставляли на съедение комарам
или близ муравейника — на съедение муравьев».75
К позорящим наказаниям жен, изменивших долго отсутствующим
мужьям, относятся различные формы остракизма, небрежения и игно-
рирования жен супругами после возвращения. В задонских станицах
Черкасского округа на супружескую неверность принято было «смо-
треть с негодованием и презрением»: в старину, коли «узнавали о про-
тивозаконной связи, ловили виновных, связывали их руки и водили
по станице с барабанным (в жестяной казан) боем». Есть данные, что
виновных водили полураздетыми — это тоже было элементом опозоре-
ния.76 «Мальчишки били в печные вьюшки, заслонки и тазы; мужики
насмехались острили и ругались, женщины разговаривали, обсуждая
дело, но вообще вели себя сдержаннее». Широко распространенным
был казацкий обычай в качестве наказания неверной жене «не принять
от нее поклона» (по возвращении казак должен поднять и поцеловать
жену, и если он того не делает, то это позор, за которым следовали по-
бои (но уже в курене)).77
Очень важным для казаков было публичное признание вины же-
ной-изменницей. Иногда и только оно одно могло спасти от позоря-
щего наказания. И если женщина шла на это — казаку полагалось про-
стить виновную: «Если жена в отсутствие мужа изменит ему, то при
его возвращении она, несмотря на все собрание народа, повергается
перед ним на колени, сознается в проступке и просит прощения. Казак
73 Киевлянин. 1870. № 131.
74 Наказание через посрамление // Русский курьер. М., 1879. № 64; Образчик
крестьянского суда // Московские ведомости. 1887. № 197 (из «Саратовского листка»).
75 Сухоруков В. Д. Общежитие донских казаков... С. 265; Харузин Н. Н. К вопросу
о борьбе Московского правительства с народными языческими обрядами и суевериями
в половинеXVII века // «Асе грехи....... Кн. 1. С. 465.
76 Русские ведомости. 1885. № 113; Абрашкевич М. М. О прелюбодеянии... С. 453.
77 Русские ведомости. 1882. № 210.
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.
205
должен — пусть скрепя сердце — простить жену, и если даже она при-
жила детей с любовником. Их полагалось признать своими... Если же
жена не осмеливалась выйти навстречу мужу, ее ожидали нескончае-
мые побои».78
В целом, у донских казаков на свободу поведения замужней казач-
ки смотрели «обыкновенно снисходительно».79 В донских говорах вне-
брачных партнеров называли любашами/любашками.80 В иных губерни-
ях мужики, имевшие по договоренности одну женщину в любовницах
(зачастую мужняя жена спала не только с мужем, но и с его приятелем
или с отцом мужа, то есть свекром), звали друг друга свояками.81 При-
мерно то же самое в отношении замужних женщин неожиданно описал
калужский информатор, по данным Тенишевского фонда: «Если мо-
лодая впадет в грех, соседи снисходительно относятся к ее проступку.
“Разве ей не хочется? Суди Бог, а не люди!”»82
Любопытно, что в некоторых российских губерниях, например
Ярославской, мир допускал месть законной жены женщине-разлуч-
нице в виде позорящих наказаний: битья окон, вымазывания сажей
и дегтем ворот (однако к рубежу XIX-XX вв. волостные суды уже смо-
трели на это как на самоуправство и осуждали).83 У казаков и жителей
Вологодчины практиковались всевозможные позорящие наказания для
таких жен, подчас вдов, которые готовы были стать любовницами, уво-
дить мужей из своих семей, «сманивать» к себе. В качестве позорящего
наказания пострадавшая могла наказать обидчицу: разбить окна в доме
разлучницы,84 отрезать хвосты у ее скотины, обмазать ее курень дегтем,
избить (при участии соседей) — вплоть до того, чтобы поджечь, убить,
отрезать косу, испортить одежду и иное имущество.85
В то же время ситуации, когда и муж-казак, и жена-казачка имели
«друзей» на стороне, но жили друг с другом в полном согласии, зазор-
ной не считалась,86 но была редкой. Народные представления о спра-
ведливости и не только допустимости, но и необходимости физического
78 Московский вестник. 1860. № 11. С. 28.
79 Номикосов С. Статистическое описание Области войска Донского. Новочеркасск,
1884. С. 320.
80 Барретт Т. М. «Не годится казаку жить одному»: Женщины и гендер в казацкой
истории // Нестор. 2007. № 11. С. 271.
81 На такое сожительство, как рассказывали, смотрели равнодушно, если оно всех
устраивало, и сам законный муж склонен был говорить: «Не капуста — не вчерпают
допуста», «Не малина — не объедят», «Какая была — такая и останется» (РКЖБН. Т. 3.
С. 554).
82 Там же. С. 552.
83 Там же. Т. 2. Ч. 2. С. 365; Ч. 1. С. 463.
89 РО РЭМ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 378. Л. 2.
85 Донские областные ведомости. 1876. С. 44; 1881. С. 60; РКЖБН. Т. 4. С. 149.
86 Харузин Н. Н. К вопросу о борьбе... С. 280.
206
Наталья Пушкарева
наказания жены-изменницы мужем были практически неоспоримыми
на протяжении всего XIX в. В центральных и южнорусских губерни-
ях мужья избивали жен за неверность особенно зверски. Сохранилась
масса их описаний. Били ременными прутьями, повесив вниз голов-
ной «к переводине на дворе собственного дома», привязав к сохе или
за волосы к потолочной балке, припрядывали «косой к хвосту лошади
и в таком виде» непрерывно избивали сидя на лошади верхом — «сосе-
ди смотрели на это равнодушно: «свой муж, что хотит, то и делает».87
«Ни один человек не осмеливался сказать даже слово за страдалицу
в той уверенности, что это дело правое, что муж имеет неограниченную
власть над своею женою»:88 «...один казак, заподозрив в измене свою
жену, привязал ее косами к оглобле и с этой несчастной пристяжной
проехал во всю прыть до соседнего форпоста».89
Даже на Русском Севере, где крестьяне практически никогда не
позорили жену, которая баловала, считалось необходимым дать волю
супружеской мести, да и из хозяйственных соображений мужу выгод-
нее было «скорей бить-учить, чем гнать» ее.
Баловством занимались тем чаще, чем скорей распространялось
отходничество, о котором информатор из Вологодчины сказал, что оно
имело «пагубное влияние: возвращаются почти каждая падшими».90
В Ярославской губернии муж жены-изменщицы так же, по обы-
чаю, избивал ее до полусмерти — исключения составляли только случаи
сожительства жены с богатым человеком, «когда муж мог за счет жены
поживиться деньгами, в этом случае муж бил жену лишь для блезира,
для вида, чтобы над ним не смеялись соседи».91 Если в Поволжье по
народному обычаю связанную виновницу полагалось избить именно
«на народе», публично, а не только (и не столько) дома,92 то в Твери,
Костроме и на Русском Севере считалось правильным «сора из избы
не выносить»; там же всеми делами о супружеских изменах ведали ста-
рики, а не волостные суды. Помимо избиений, распространенной там
формой опозорения было отрезание косы у жены.93
87 Наказание мужем жены // Русские ведомости. 1884. Июль. № 268. С. 308; Н. Н. Из
станицы Голодаевки //Донские областные ведомости. 1879. № 99. С. 95; Крюкова С. С.
Русская крестьянская семья во второй половине XIX в. М., 1994. С. 119.
88 Троицкий Андрей, свяие села Никольского. Муж-варвар // Пензенские губ. вед. 1880.
№ 240. С. 398.
89 Уральск // Русский курьер. М., 1880. № 97. С. 102; Дело об истязании // Волжско-
Камское слово. Казань, 1882. № 119. С. 133.
’о РКЖБН. Т. 5.4. 3. С. 212.
91 Там же. Т. 2. Ч. 1. С. 463.
92 Там же. Т. 4. С. 150.
93 «Женщины в здешней местности, если бы им была дана власть, то своих мужей
заставили бы, как можно выразиться, лизать им ноги, а потому и не бить их мужьям
совершенно невозможно» (Там же. Т. 5. Ч. 3. С. 359; Т. 1. С. 217; Т. 5. Ч. 3. С. 230).
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.	207
«Старое понятие, приравнивавшее жену к рабочему скоту, выра-
жается и во встречающемся нередко наказании жены мужем припрята-
нием ее к лошади; это наказание применяется исключительно к жене,
непокорной мужу...»94 Даже в начале XX в. это наказание — впрягание
неверной жены в телегу или сани вместо рабочего скота (при этом «муж
заставлял везти его, а сам бил жену плетью», «привязывал жену к огло-
бле за косы, а сам гнал лошадь вскачь) — встречалось в Алтайском крае,
и его помнили старожилы, жившие там после войны.95 Типичным на-
казанием неверных жен у южнорусских казаков было привязывание
изменщицы на ночь на могильном кресте с завязанным над головой
подолом. Для еще большего устрашения применялось привязывание
женщины («юбку на голову завязать») «к лопасти, к крылу мельнично-
му — и на малый оборот». «Пусть покружится голая при всем святом
народе...», — рассуждали инициаторы ритуалов опозорения.96
Если такие нравы царили в центральной России, то на окраинах
отношение к супружеской неверности могло быть совершенно иным.
Чем южнее, тем очевиднее была строгость, чем севернее, тем мягче от-
носились к проступкам такого рода. Кроме того, в отличие от обычного,
светское, официальное, писаное право было куда более гуманным в от-
ношении адюльтера. Но... большинство юристов в XIX в. не допускали
возможности равной ответственности за супружескую измену для обо-
их полов. «Одинаковая ответственность мужа и жены за прелюбодеяние
идет вразрез с общественным сознанием и глубоко вкоренившимися по-
нятиями и нравами общества, основанными не на априорных теорети-
ческих рассуждениях, а на требованиях действительной жизни, вытека-
ющих из экономических и социальных условий ее, и пока последствия
не изменятся до полного уравнения обоих полов не только в правах сво-
их, но и в деятельности, роде занятий и приобретении средств к жиз-
ни, скажу более — пока рожать незаконно прижитых детей будут толь-
ко прелюбодействующие жены, а не мужья, до тех пор прелюбодеяние
жены всегда почитается и будет наделе более преступным, чем наруше-
ние супружеской верности со стороны мужа». «Трудно представить себе
счастливое продолжение брачной жизни, взбаламученной возбуждением
уголовного преследования за неверность; трудно допустить, чтобы отбы-
тое наказание возбудило уснувшие чувства любви. Но нет достаточных
оснований отвергать наказуемость прелюбодеяния после расторжения
брака», — размышлял один из русских юристов, предлагая за измену
94 Из Новомосковского уезда// Новороссийский телеграф. Ежед. газета. Одесса, 1887.
№ 3719. С. 3.
95 Сафьянова А. В. Внутренний строй русской сельской семьи Алтайского края //
Русские: семейный и общественный быт. М., 1989. С. 96.
96 Рыблова М. А. Материалы этнографической экспедиции ВолГУ за 1999 г. //
Материалы этнографической экспедиции ВолГУ за 1999 г. Волгоград, 1999. Т. 2. С. 50.
208
Наталья Пушкарева
«вначале разводить, а затем наказывать», ибо «государство же должно
позаботиться, чтобы такие события отнюдь не имели места <...> Угроза
соответствующим уголовным наказанием, подкрепляемая неуклонным
ее применением, охладила бы не одно пылкое сердце».97 Но пока юристы
обсуждали, стоит ли или не стоит наказывать за адюльтер, народ выра-
батывал свои привычки. Нижегородский информатор из Лукояновского
уезда, отметив, что «случаи супружеской неверности бывают довольно
часто», указал на новшества, о которых прежде и не слыхивали: «На во-
прос, почему она оставила мужа, — отвечает: “Надоел... Не люб...”»98
Отношение к позорящим девушку или женщину наказаниям за
неверность как к обязательному акту возмездия стало «размываться»
в условиях войн и революций начала и особенно середины XX в. При
советской власти тема «Стыд — та же смерть» неожиданно трансфор-
мировалась в годы, когда разводы были изатруднены и проводилась
сталинская пронаталистская политика, направленная на «укрепление
семьи».99 Это, несомненно, тема для отдельного исследования,100 но
очевидно, что и в измененном виде наказания появились в годы, когда
частная жизнь индивидов постепенно переставала быть таковой, то есть
внерабочие отношения и частные интимные связи становились пред-
метом «разборов» на комсомольских и партийных собраниях.
Даже в годы хрущевской «оттепели» сохранялась «традиция» глас-
ного обсуждения семейных кризисов, связанных с адюльтером, обсуж-
дения (и осуждения) их в рабочих и производственных коллективах, на
партийных, профсоюзных собраниях.101 Государственная политика под-
держки семейного союза нашла выражение в манипулировании мораль-
97 Уголовное Уложение. Объяснение к проекту Редакцион. Комиссии (Часть осо-
бенная). 1885. С. 209; Краус (архангельский губ. прокурор). Непотребство//Свод замечаний
на проект особенной части Уголовного Уложения. Т. III. СПб., 1885. С. 367; Абрашке-
вич М. М. О прелюбодеянии... С. 382.
9S РКЖБН. Т. 4. С. 253.
99 Даль В. И. Пословицы и поговорки // Толковый словарь В. Даля On-Line [Элект-
ронный ресурс]. Режим доступа: http://vidahl.agava.ru/zavet.htm; То же // Прибаутка
[Электронный ресурс]. Режим доступа: http://pribautka.ru/proverbdahl/175.html; Казьми-
на О., Пушкарева Н. Брак в России XX века: традиционные установки и инновационные
эксперименты // Семейные узы: Модели для сборки. Кн. 1 / Сост, С. Ушакин. М., 2004.
С.200.
100 Пушкарев А., Пушкарева Н. Ранняя советская идеология 1918—1928 годов и «половой
вопрос» (о попытках регулирования социальной политики в области сексуальности) //
Советская социальная политика 1920—1930-х годов: идеология и повседневность / Ред.
Е. Ярская-Смирнова, П. Романов. М., 2007. С. 199-227.
101 Жидкова Е. М. «Попросил прощения у жены и извинился перед коллективом» //
Социальная история. 2009. М., 2009. С. 347-375.
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.	209
ной категорией «прочной советской семьи»,102 а коллективные решения
«по справедливости» очень часто превращались в самосуд. С точки зре-
ния современных социопсихологов, собрания с целью дисциплиниро-
вать провинившегося представителя сообщества исторически восходят
к покаянным практикам восточного христианства.103 По нашему мне-
нию, свою лепту «внесли» и традиции русских сельских сходов в юж-
ной России, где выносили вердикты о виновности женщин и мерах на-
казания. За неполный век невозможно было полностью избавиться от
такой социальной памяти. Не случайно и французский исследователь
Ален Блюм предупреждает о том, что необходимо с осторожностью оце-
нивать воздействие индустриализации на семейные взаимоотношения,
подчеркивая консервативность традиционных российских семейных
структур и сохранение основного элемента стабильности семьи — ин-
ститута брака: СССР стал индустриальной страной, но в общественном
сознании были укоренены старые воззрения.104
В XXI в. вопросы девичьей чести как категории корпоративной (де-
вичьей) морали редко обсуждаются девочками (зато очень часто ста-
новятся поводом для дискуссии при обращении к «традиционным
ценностям», в этом принимают участие и общество, и СМИ). Это не уди-
вительно: отношение к добрачному сексуальному опыту девушек силь-
но модернизировалось, однако, с одной стороны, по крайней мере 11%
мужчин хотели бы видеть свою невесту девственницей, среди опрошен-
ных 56% утверждают, что им это «безразлично», а с другой — абсолютное
большинство женщин (72%) мечтают о том, чтобы их сексуальный пар-
тнер, избранный в мужья, не только не был бы девственником, а даже
имел опыт в интимных отношениях.105 Старые нормы о должном и раз-
решенном довлеют, хотя очевидно снижение значимости фактора дев-
ственности в условиях быстрого развития средств контрацепции и эко-
номической независимости женщин. Тема неразрешенной «женской
свободы» так или иначе присутствует в обсуждениях, в том числе и в
СМИ. Возможно, в сельском социуме отношение к допустимости приме-
нения позорящих женщину наказаний — за добрачное ли нецеломудрие
или за супружескую неверность — оказывается еще более строгим.106
102 Gradskova Y. Soviet People with Female Bodies. Performing Beauty and Maternity in Soviet
Russia in the mid 1930-1960s. Stockholm, 2007.
103 Хархордин О. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб.;
М., 2002.
104 Блюм А. Родиться, жить и умереть в СССР. М., 2005.
105 Бутовская М. Л. Язык тела. Природа и культура. М., 2004. С. 319.
106 В недавней заметке «Комсомольской правды» наказание жены припрятанием
к лошади (дер. Малышки Лиозненского р-на Витебской обл.) названо «американским»,
и, как в стародавние времена, соседи предпочли не вмешиваться в расправу (Муж наказал
жену по-американски//Комсомольская правда. 2005. 17авг. [Электронный ресурс]. Режим
доступа: http://www.kz.kp.ru/2005/08/17/doc78295/).
210
Наталья Пушкарева
Согласно последним опросам, до трети современных образован-
ных респондентов считает, что мужчина может бить жену в наказание
за что-либо, особенно «если она изменяет мужу».107 Это ли не наследие
многовековой традиции?
«История наказаний — это история их постепенного вымира-
ния»,108 — так было сказано еще в XIX в. Анализ истории позорящих
наказаний показал, что они существовали не всегда, период их распро-
странения и господства ограничен. В известной мере можно согласить-
ся с Н. Элиасом в том, что по мере упадка феодализма стыд приобретал
все большую важность в структуре человеческих аффектов,109 и потому
устыдительные или позорящие наказания существовали в Европе, осо-
бенно bXVI-XVIII вв.
Что касается России, то в эпоху ранней государственности, ког-
да влияние старых дохристианских норм нравственности было весьма
сильным, в среде обычных людей («простецов») никаких позорящих
наказаний, похоже, не практиковалось. Все появилось позже, не ранее
XVI в. К сожалению, Н. Элиас рассматривал то «смещение» от стыда
к жестокому наказанию, которое обозначилось в контроле над преступ-
ностью среди низших классов по всей Европе в XVII—XVIII вв. В России
кульминацией этого периода стал очевидный провал карательного про-
извола, существовавшего до отмены крепостного права в 1861 г. Мож-
но предположить, что в середине XIX в. появились возможности для
формирования идеала реинтеграции совершившего проступок в обыч-
ную социальную среду в Западной, а позже и в Восточной Европе. Этот
концепт получил поддержку в англоговорящем мире в викторианскую
эпоху, а также за ее пределами, в том числе и в России. Уже в конце
XIX столетия прогрессивные русские юристы говорили о том, что со-
временное законодательство должно стремиться не к опозорению, а к
исправлению преступника, причем скорее путем его временной изоля-
ции, а затем реинтеграции в обычную социальную среду.
В данном очерке были рассмотрены позорящие наказания для
женщин, связанные с попытками поставить под контроль женскую
107 Горшкова И., Шурыгина И. Насилие мужей против жен: данные общероссийского
социологического исследования // Женщина+. Социально-просветительский журнал.
2003. № 2. С. 97.
108 JheringJ. Das Schuldmoment im romischen Privatrecht Berlin, 1867. S. 4; Merkel A. Uber
Akkreszenz und Dekreszenz des Strafrechts // Merkel A. Gesammelte Abhandlungen aus dem
Gebiet der allgemeinen Rechtslehre und des Strafrechts. 1899. Bd. I. S. 269, 275.
109 Elias N. The Civilizing Process: The H istory of Manners / Ed. E. Jephcott. Oxford, 1978.
P. 138.
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.	211
сексуальность. Сексуальность, как и большинство других аспектов част-
ной жизни, была «предметом» властного использования, и экспансия
властных систем происходила чаще всего как раз за счет сексуально-
сти — тут нельзя не согласиться с общим постулатом М. Фуко. В первую
очередь это касалось женской сексуальности. Власть, включая государ-
ственную, постоянно «следила» за женской сексуальностью, а в XX в.
в рамках советской системы надзора ухитрялась проникать в настолько
интимные сферы жизни, что это и не снилось премодернистским, то
есть традиционным, культурам. Говоря о последних, стоит также при-
нять во внимание, что ни одна из традиционных культур Европы не
могла допустить слишком большую свободу поведения. Патриархатная
моногамная семья, создававшаяся ради определенной цели — рождения
детей, предполагала их происхождение от законного отца, иначе руши-
лась вся схема и порядок наследования. Кроме того (и вследствие того),
сложившиеся правила поведения были тем внутренним регулятором,
без которого культура не устояла бы. Без понятия «нормы» и отклоне-
ний, без правил, которые все должны были соблюдать, мог возникнуть
тот хаос в области морали, который выразила русская поговорка «Дай
душе волю — захочет и боле».
Пространства для мобилизации возникали благодаря самой экс-
пансии надзора: чем более въедливо власть старалась проникнуть в по-
мыслы индивида, тем больше ей нужны были методы устрашения,
которые бы привели его к покорности. Власть надзирающего и нака-
зывающего предполагала укрепление иерархий: оступившаяся оказы-
валась в полной власти и подчинении тем, кто устраивал ей «вывод».
Участники жуткого действа получали более высокий статус, не совер-
шив никаких поступков, кроме соучастия в опозорении. Господству-
ющее положение мужчины в семье, строгое преследование супруже-
ской неверности женщины, связь понятий «прелюбодеяние» и «разврат»
в основном с проступками женщин гиперболизировались в религиоз-
ных догматах, согласно которым женщина считалась самим источни-
ком греха.110
Когда речь шла о нецеломудренности, непостоянстве, неверности,
мужская культура фактически наказывала женщин вспышками яро-
сти, физическими расправами за собственные слабости и невозмож-
ность обойтись без женщин, ведь воспроизводить себя можно было
только при участии женщин. Именно эти факторы были принципиаль-
но важными и, вероятно, все еще лежат в основе психологического на-
силия над теми женщинами, которые решались, несмотря на все запре-
ты и правила, на угрозы самых страшных физических расправ, все-таки
110 КонИ. С. Мужчинатеряетсвоегосподствующееположение: сексуальная революция
имеетженское лицо//Частный корреспондент. 2009. 16янв. [Электронный ресурс]. Режим
доступа: http://www.chaskor.ru/p.php?id=2629.
212
Наталья Пушкарева
проявить собственные желания и предпочтения. Законы, писаные и не-
писаные, светские и церковные, обещали им физическое и психологи-
ческое насилие, оскорбления, упреки, грубость, боль, страх, но... девуш-
ки и женщины решались преступить запреты и тем самым сохранить
самоуважение, поскольку доверяли своим желаниям и своей воле.
Для чего применялись позорящие наказания?
Жесткими методами авторитаризм власти закреплял в качестве
значимых личностных качеств уважение к сильному, страх перед его
гневом, смирение и покорность перед лицом традиции в нормативно-
ценностной личностной парадигме индивида. Сила, насилие — сред-
ства установления порядка господства; насилие над нецеломудренной
девушкой и женой-изменщицей — это деструктивная реакция на умень-
шение женского соучастия в определении правил поведения, соблюда-
емых данной социальной группой.111
Если хронологические пределы бытования позорящих наказа-
ний для женщин во всей Европе — это период Нового времени (XVI—
XVIII вв., в России — до середины — конца XIX в.), то пределы геогра-
фические требуют специального изучения.
Сильно схематизируя и огрубляя, можно все же заметить: чем се-
вернее, тем реже прибегали к опозорению, менее жестокими были сами
формы устыжения, и наоборот, чем южнее, тем чаще и жестче были
подобные действия. А у кавказских народов за лишение девственности
и соблазнение чужой жены винновый вообще должен был поплатиться
жизнью, причем вместе с женщиной, с которой его застали. Право на
убийство обоих имел отец девушки и муж женщины; если на свадьбе
нецеломудренную невесту в этих краях избивали «муж и дружки, а го-
сти должны были плевать на нее», то после свадьбы она нередко долж-
на была поплатиться за свою неосторожность свободой.112 В регионах,
близких к Северному Кавказу, русские постепенно также стали про-
являть большую ответственность в отношении девичьих игр: довиток,
посиделок, особенно в поселках городского типа, у железнодорожных
станций, — на это обратили внимание сами современники.113
К северу и северо-западу чаще встречались отступления от обя-
зательности целомудрия, особенно для девушек, но и в отношении
замужних женщин тоже. Скажем, у словаков, чехов не наблюдалось
ничего подобного позорящим наказаниям, не знали их и в Швеции,
111 Гидденс Э. Трансформация интимности. Сексуальность, любовь, эротизм
в современных обществах. М.; СПб., 2004. С. 138.
112 Люлье Л. Я. Черкесия. Историко-этнографические статьи. Нальчик, 1990. С. 44;
Камкия Ф. Г. Преступление и наказание в обычном праве абхазов // Обычное право
в России: проблемы теории, истории и практики. Ростов-на-Дону, 1999. С. 217.
113 Перерождение старых обычаев //Терские областные ведомости. Владикавказ, 1887.
№ 9.С. 9.
Позорящие наказания для женщин в России XIX — начала XX в.	213
Финляндии, Англии, где сельские общины терпимо относились не
только к добрачным связям среди молодежи, но и к внебрачным де-
тям. У англичан устраивались концерты адской музыки шаллал (любо-
пытно, что это напоминает французское название шаривари), но нет
никаких данных, что подобным образом срамили только девушку или
женщину: так поступали с теми, кто имел дурную славу, о ком распро-
странялись слухи, нередко доставалось вдовцам или тем, кто имел боль-
шую разницу в возрасте (когда очевидно, что брак будет бездетным).114
В более южных регионах чаще проводили ритуалы опозорива-
ния: у австрийцев, венгров, штирийцев это были насмешливые песни,
куплеты,115 аналогичные сенсеррады исполняли испанцы (была возмож-
ность откупиться от издевательств, но если жертва не откупалась, ме-
роприятие продолжалось несколько дней), португальцев, но опять-таки
в Европе они касались осрамления не только девушки или женщины.116
У французов на севере, особенно в Бретани, бытовали строгие ритуа-
лы опозорения, на юге общественное мнение было более терпимым.117
Репродуктивные способности — важнейший для традиционной
культуры критерий не только половозрастной, но и социальной пол-
ноценности человека, что отразилось в культуре многих народов, в том
числе и восточных славян. Позорящие наказания — и именно для жен-
щин! — применялись во многих регионах. Надевание хомута на шею
нецеломудренной невесте практиковали поляки,118 изгнание из села,
избиение кнутом и проклятие (особенно если до- или внебрачная связь
заканчивалась беременностью) — сербы (у них также был ритуал ды-
рявого кубка с вином на свадьбе).119 У болгар нецеломудренную не-
весту полагалось вымыть на глазах у всего села, иногда ее на телеге
отвозили обратно к родителям (и большего стыда и срама просто не
114 Tomes 1. Hlavni slozky svatehniho obradu na moravsko-slovenskem pomezi // Naro-
dopisny sbomik ceskoslovansky. 1967. S. 15; Stibranova T. Uloha moralky pri vybere manzels-
kehopaitnera// Slovensky narodopis. 1982. N 2. S. 3; Березина T. А., Морозова M. H. Шведы //
Брак у народов Северной и Северо-Западной Европы. М., 1990. С. 48; Шлыгина Н. В.
Финны//Там же. С. 9; Шервуд Е. А. Англичане//Там же. С. 107, 127.
115 Egger I. Die Tiroler und Vorarlbergerer. Wien, 1882. S. 365; Weinhold K. Zum
Hochzeitcharivari // Zeitschrift des Vereins fur Volkskunde. Berlin, 1900. Hf. 2. S. 207; Руден-
ский H. E. Венгры // Брак у народов Западной и Южной Европы. М., 1989. С. 72.
116 Кожановский А. Н. Народы Испании //Брак у народов Западной и Южной Европы.
М., 1989. С. 162; Серов С. Я. Португальцы //Там же. С. 174.
117 Иванова Ю. В., Покровская Л. Ф. Народы Франции//Там же. С. 184.
118 Dworakowski S. Zwyczaje rodzinne w powiecie Wysoko-Mazowieckim. Warszawa, 1935.
S. 80-82.
119 Матери нецеломудренной девушки подавалось вино или ракия в рюмке с обитым
краем, иногда практиковалось повязывание черного платка на голову: Ttjoptjebuh Т.
Дево;ачка невиност у нашем народу // Гласник Етнографског музе;а у Београду. 1928.
Кн.. 3. С. 16. В Черногории могли отправить назад со свадьбы — без возмещения свадебных
расходов, но практиковалось это редко: Кашуба М. С. Народы Югославии //Брак у народов
Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1988. С. 126.
214
Наталья Пушкарева
было), к концу XIX в. чаще выплачивали материальную компенсацию
(очень большую, двойное-тройное приданое) «за причиненное зло»,
и она в дальнейшем не считалась частью приданого.120
Так или иначе, но уже в начале XX в. и педагоги, и юристы активно
выступали против жестоких наказаний, тем более что люди не отказы-
вались от осуждаемого поведения, его проявления почти всегда имели
место повторно, причем будучи замаскированными или сопровождае-
мыми другими (это показала краткая история XX в.).
В эпохи кризисов и социальных разломов, когда стоит вопрос о вы-
живании, все общества обращаются к традициям, ища в них ответы на
наболевшие вопросы сегодняшнего дня, но всегда ли апробированное
веками может соответствовать современному уровню мышления и пра-
восознания?
Лишь авторитарная культура апеллирует прежде всего к запретам.
Демократическая учитывает, каковы люди в действительности, у них
может быть разный «порог» стыда, как и степень самоуважения, внут-
ренние ценности, стремление быть понятыми, варьируют принятые
обществом нормы приличия. И демократическая культура апеллирует
именно к ним.
120 Майков В. Н. Юридический быт болгар. СПб., 1871. С. 11; Марков X. Сватбарски
обичаи и песни: От Самоковско // Сборник НУ. 1892. Кн. 6. С. 38.
Раздел 3
Преступление и позор:
контекстуализация вины

Евгений Акельев
Профессиональные преступники
Парижа и Москвы
первой половины XVHI в.:
механизмы криминализации
В современной криминологии выделяются следующие признаки
профессионального преступника: «1) устойчивый вид преступного за-
нятия (специализация); 2) определенные познания и навыки (квалифи-
кация); 3) преступление как источник средств существования; 4) связь
с асоциальной преступной средой».1 Иными словами, речь идет о лю-
дях, сознательно разрушивших связи с обществом и объединившихся
в асоциальное сообщество, враждебное по отношению к общеприня-
тым нормам поведения. Сравнительное изучение механизмов десоциа-
лизации и последующей криминализации профессиональных преступ-
ников в XVIII в. представляется актуальной задачей, способствующей
выявлению социальных причин формирования преступных сообществ
в Западной и Восточной Европе в Новое время.
Данное исследование основано на документах двух крупнейших
следственных дел против профессиональных преступников России
и Франции первой половины XVIII в. (дела Ваньки Каина 1741—1748 гг.
в Москве2 и процесса Л. Д. Картуша и его сообщников 1721—1724 гг.
в Париже3). Сравнительный анализ этих двух процессов обнаружил их
1 Криминология-, учебник / Под ред. В. Н. Кудрявцева, В. Е. Эминова. М., 2004.
С. 719-720.
2 О «деле Ваньки Каина»: Акельев Е. В. Следственные дела по доносу Ивана Осипова
Каина как источник для изучения преступной среды Москвы 40—50-х годов XVIII в. //
Восточная Европа в древности и средневековье: проблемы источниковедения: В 2 ч. М.,
2005. Ч. II. С. 291—293; Он же. Социальный портрет московского «мошенника» XVIII в.
(по материалам следственных дел по доносу Ивана Каина, 1741-1748)// Человек в культуре
русского барокко / Ред. М. Киселева. М., 2007. С. 510—513; Он же. Городская преступная
среда и опыт борьбы с ней в России и Франции первой половины XVIII в.: сравнительно-
историческое исследование: Дис.... канд. истор. наук. М., 2009. С. 20—24, 28—31, 35—39.
3 О процессе «Л.-Д. Картуша и его сообщников» см.: Peveri Р. Techniques et pratiques
du vol dans la ptgrc du Paris de la Regcncc d’aprts les archives du procts de Louis-Dominique
Cartouche et ses complices. Contribution A 1’histoire des milieux criminels urbains de la France
d’Ancien regime: Thtsc de doctorat. Paris, 1994. P. 6—29; Id. «Cette ville 6tait alors comme un
218
Евгений Акельев
функциональное (направленность на разоблачение городской преступной
среды) и методологическое (установление связей между профессиональ-
ными преступниками на основе показаний самих представителей пре-
ступного мира) сходство. Разница состоит в том, что в Париже для ра-
зоблачения преступных связей использовали предсмертные показания
вовлеченных в процесс Картуша воров, а в Москве розыск профессио-
нальных преступников обеспечивал прикрепленный к Сыскному прика-
зу знаток преступного мира, бывший карманник Ванька Каин. Эти две
операции против преступного мира привели к аресту примерно одина-
ковых по количеству групп подозреваемых (342 чел. в Париже и 317 чел.
в Москве), прямо или косвенно связанных между собой, в том чис-
ле 92 парижских и 127 московских профессиональных преступников.* 4
При анализе биографических сведений о профессиональных прес-
тупниках особое внимание было сосредоточено на следующих вопросах:
•	Каково было их социальное происхождение (социальный и про-
фессиональный статус отца)?
•	Имел ли место разрыв семейных связей и утрата социально-про-
фессионального статуса? Если да, при каких обстоятельствах?
•	Где и как конкретный человек был вовлечен в преступную деятель-
ность?
Криминализация профессиональных воров Парижа
первой четверти XVIII в.
. Из 92 профессиональных преступников, осужденных по делу Кар-
туша, 45 человек попали в преступную среду в городе, большинство из
них (33 преступника) — в Париже. Каким образом это происходило?
Из документов процесса Картуша следует, что воровской мир прини-
мал активное участие в вовлечении в свое сообщество новых членов.
Приведем несколько примеров.
25-летняя воровка Мари-Жан Рожэ, которая перед казнью 21 июля
1722 г. «проявила глубокое покаяние»,5 между прочим, рассказала и о
том, как происходило привлечение к воровской деятельности новых
членов. «Она знает, что должна умереть, поэтому не хочет ничего скры-
bois...». Criminality et i’opinion publique A Paris dans les ann6es qui pr6cddent 1’affaire de
Cartouche (1715—1721) // Crime, Histoire et Soc6t6. 1997. N 2. P. 51—73; Id. L’exempt, 1’archer,
la mouche et le filou. Dclinquancc policierc et controle des agents dans le Paris de la rdgencc //
Controler les agents du pouvoir. Limoges, 2004. P. 245-272.
4 Подробнее: Акельев E. В. Городская преступная среда... С. 17-39.
5 Archives Nationales de France (далее — AN). ADI1I. Carton4. N 96. О М.-Ж. Рожэ см.:
BarbierE.-J. Chronique de la Regence et du Regne de LouisXV (1718—1763) ou Journal de Barbier,
avocat au parlement de Paris. Ргепиёге serie (1718-1726). Paris, 1857. P. 225; Marais M. Journal
et Memoires de Mathieu Marais, avocat au Parlement de Paris, sur la Regence et le Rtgne de Louis
XV(1715-1737): ln4vols. Paris, 1864. Vol. 2. P. 408.
Профессиональные преступники Парижа и Москвы первой половины XVHI в. 219
вать, но хочет сказать все, чтобы очистить свою совесть. Что развращать
молодых людей, юношей и девушек начинают эти несчастные женщины
на рынке, завлекая их ночами в кабаре, где сначала их развращают, а за-
тем уже направляют на воровство различного рода и так губят их всех».6
Однако основную ответственность за втягивание молодежи в пре-
ступную среду М.-Ж. Рожэ возлагала на содержателей кабаре, которые
из-за экономической выгоды укрывали воров и падших женщин, соз-
давая настоящие вертепы разврата. По ее показаниям, несколько де-
сятков содержателей кабаре, подозреваемых в укрывательстве воров,
предстали перед судьями. На очной ставке с одним из них М.-Ж. Рожэ
произнесла следующие слова: «Если бы все говорили правду, как она,
в Париже не было бы такого количества воров, сколько сейчас! Причи-
ной такого множества воров являются содержатели кабаре!»7 Обличая
на очной ставке другого содержателя кабаре, М.-Ж. Рожэ заявила, «что
она оказывает большую услугу всем отцам и матерям, говоря правду,
как она сейчас и делает, что это спасет много детей из добрых семей».8
На очной ставке с другим содержателем кабаре М.-Ж. Рожэ сказала, что
«он, также как многие другие [содержатели кабаре. — Е. А.], является
причиной падения парижской молодежи».9
Теперь от этих уникальных заявлений готовящейся к смерти во-
ровки перейдем к конкретным примерам вовлечения молодых людей
в преступную среду Парижа. В предсмертных показаниях солдата па-
рижской гвардии Антуана Бекара по прозвищу Перо, профессионально-
го вора, казненного по результатам рассмотрения дела Картуша 8 июля
1722 г., мы находим пример создания преступной группы с участием в
ней новичка. Бывший солдат, осужденный за воровство и отправлен-
ный на галеры, Сир Кошуа после освобождения каким-то образом по-
лучил должность сержанта парижской полиции. Параллельно с выпол-
нением своих должностных обязанностей он содержал кабаре, которое
превратилось в настоящий притон воров и падших женщин.10 Одним
из посетителей его кабаре был молодой гвардеец Антуан Бекар. Однаж-
ды С. Кошуа пригласил его за стол вместе с двумя другими солдатами
(«оба профессиональные воры, которых Сир Кошуа укрывал заведомо»)
и завел такой разговор: «Ты [А. Бекар. — Е. А.] хороший парень и сго-
дишься, чтобы работать вместе с нами. Мы зарабатываем на день еще
до того, как он начинается». Так Антуан Бекар начал воровать вместе
6 AN. Xм Carton 1353. N 54. Р. 10.
7 Ibid. Р. 29-30.
8 Ibid. Р. 31-32.
’ Ibid. Р. 36.
10 О Сире Кошуа см.: AN. Х2В Carton 1352. N 20, 58; Bibliothfcque National de France.
Fonds Joly de Fleury. N 2043. F. 378—379.
220
Евгений Акельев
с этими солдатами, а Сир Кошуа им покровительствовал, покупая у
них краденое.11
Приблизительно в такой же агитаторской деятельности для вовле-
чения в банду новых членов обвинялся и 26-летний вор Андриан Ше-
валье.11 12 Многие преступники, оказавшиеся под следствием, возлагали
ответственность за свое падение на конкретных лиц, «совративших»
их. Так, 27-летний вор Лоран Эрвэ перед смертью заявил, что «его раз-
вратили воры Мур и Массуэ».13 Другой профессиональный преступник
Луи Делон утверждал, что «его развратил Луизон».14 Жан-Батист Месье
винил в своем падении Ж.-П. Балани15 и т.д.
Теперь перейдем к анализу нескольких биографий преступников,
вовлеченных в преступную среду на улицах Парижа. 19 марта 1722 г.
был вынесен смертный приговор 23-летнему Кристофу Гэйэну. По сви-
детельству Ж. Бюва, он был сыном «господина Гэйэна с набережной
Св. Августина».16 Нам точно не известно, когда и каким образом он
оказался в преступной среде. Но совершенно определенно то, что в
1717 г. К. Гэйэн, которому тогда было 17—18 лет, уже был хорошо из-
вестен представителям власти в качестве профессионального карман-
ного вора. Период с декабря 1717 до мая 1718 г. он провел в исправи-
тельном доме «Л’Опиталь Сальпетриер», но был отпущен по просьбе
матери, которая обещала впредь хорошо следить за поведением сына.17
Однако уже 7 сентября 1718 г. Гэйэн вновь оказался за решеткой по об-
винению в воровстве. Тогда его хотели приговорить к ссылке в канад-
ские колонии, но матери удалось добиться, чтобы вместо этого ее сына
записали в армию без права отпуска. Вскоре К. Гэйэн дезертировал и в
1720 г. был осужден за очередное воровство на вечную ссылку в коло-
нии. В сентябре 1720 г. К. Гэйэн прибыл в Квебек, но через несколь-
ко недель сбежал и вернулся во Францию на том же корабле.18 В мае
1721 г. он пешком добрался до Парижа, где сразу занялся преступной
деятельностью. Но гулять ему оставалось недолго: уже в октябре 1721 г.
начался процесс Картуша, который, как мы уже знаем, обернулся для
К. Гэйэна смертной казнью.
11 AN. Х2В Carton 1353. N 46. Р. 15-16.
12 Ibid. N 2. Р. 2.
13 «Que c’est Mour et Massue qui ont debauche le declarant» (Bibliothdque de FArsenal,
manuscrit 7557 («Vie de Cartouche»). F. 75 v.).
14 «Que c’est Loyson qui a debauche le declarant» (Bibliothdque de FArsenal, manuscrit 7557
(“Vie de Cartouche»). F. 152 v.).
15 Bibliothdqiie de FArsenal, manuscrit 7557 («Vie de Cartouche»). F. 14.
16 BuvatJ. Journal de la Regence, 1715—1723 / Publie par E. Campardon. Paris, 1865. Vol. 2.
P. 357. Cp.: AN. ADIII. Carton 4. N 56.
17 Bibliothdque de FArsenal. Archives de la Bastille. Manuscrit 10643 (Dossiers de prisonniers,
1718). F. 206-212.
18 AN. X2B Carton 1353. N 10. P. 1; N 122. P. 4-5.
Профессиональные преступники Парижа и Москвы первой половины XVIII в.	221
Известный вор 23-летний гвардеец Жан-Батист Рози, по прозвищу
Шевалье (Jean Baptiste Rozy dit le Chevalier), казненный 9 июня 1722 г.,
был сыном одного парижского ювелира.19 26 ноября 1721 г. был вынесен
смертный приговор 20-летнему Жан-Пьеру Балани.20 Как свидетель-
ствует Е. Барбие, он был сыном «хорошего позолотчика с моста Нотр-
Дам».21 1 февраля 1722 г. была удовлетворена просьба вдовы Ж.-П. Ба-
лани отдать ей и ее детям имущество казненного мужа.22 7 июля 1722 г.
на Гревской площади был повешен 29-летний вор Луи Совэ, друг и со-
общник Картуша. Его родители, состоятельные торговцы рыбой, до-
бились того, что его приговор не был напечатан и опубликован, чтобы
не позорилось их честное имя.23
Итак, исследование материалов процесса Картуша показывает, что
преступная среда Парижа пополнялась в основном за счет молодых лю-
дей, часто из хороших семей, причем воровской мир играл активную
роль в их привлечении к преступной деятельности.
Московские воры второй четверти XVIII в.:
пути десоциализации
Исследование материалов дела Ваньки Каина позволяет выде-
лить три основные социальные группы, выходцы из которых состав-
ляли преступную среду Москвы 40-х гг. XVIII в. Прежде всего, это ману-
фактурные работники, в основном трудившиеся на Большой суконной
фабрике. Известно, что рабочие этого промышленного предприятия
общероссийского значения, жили и работали на Большом суконном
дворе в тяжелейших условиях.24 Это создавало предпосылки для воз-
никновения в фабричной среде острой криминогенной обстановки и
целого сообщества фабричных «мошенников».
Анализ биографий этой категории преступников приводит к выводу,
что большинство из них были выходцами из других социальных групп:
из 26 человек, биографии которых удалось восстановить, лишь пятеро
являлись потомственными мануфактурными рабочими. Остальные пре-
жде были солдатами, посадскими, крестьянами и дворовыми. Обратим
внимание на то, что большинство преступников (14 человек) с ранне-
го возраста являлись сиротами, что послужило причиной потери преж-
него социального статуса. Приведем несколько конкретных примеров.
I’ Ibid. ADIII. Carton 4. N 63.
20 Ibid. ADIII. Carton 4. N 45.
21 Barbier E. J. Chronique de la Regence... P. 176.
22 AN. ADIII. Carton 4. N 50.
23 AN. ADIII. Carton 4. N 78.
24 Заозерская E. И. Рабочая сила и классовая борьба на текстильных мануфактурах
России в 20—60 гг. XVIII в. М., 1960. Гл. 5—6.
222
Евгений Акельев
Известный карманник Михайло Денисов сын Жужла был взят 30
декабря 1741 г. на Красной площади «по указыванию» Каина.25 Надо-
просе он показал, что родился около 1700 г. в семье купца «Панкратьев-
ской слободы» Дениса Абрамова, который «в давних годех умре». После
смерти отца Михайла «остался в малых летех» и отправился работать на
Большой Суконный двор. Про свою преступную деятельность М. Жуж-
ла сказал, что «тому ныне лет с пять он, Михайла, стал мошенничать
с товарищи...», далее следует перечисление сообщников.26 9 февраля
1742 г. в Сыскном приказе было определено учинить М. Жужле нака-
зание кнутом и, вырвав ноздри, сослать в вечную ссылку в Оренбург.27
Другой не менее известный московский вор Гаврила Никифоров
сын Рыжий был схвачен Каином 19 февраля 1746 г. «за Покровскими
вороты в торговых банях».28 Как следует из его показаний, родился он
около 1718 г. в семье посадского человека в Малых Лужниках. В воз-
расте одиннадцати лет будущий профессиональный вор оказался на фа-
брике. На допросе Г. Рыжий повинился во многих «мошенничествах» и
в нескольких разбоях, а также назвал несколько десятков своих сообщ-
ников. Преступник признался, что начал «мошенничать» «тому ныне
лет с семь».29 Очевидно, именно Большой суконный двор и сообщество
фабричных «мошенников» стали главными факторами его вовлечения
в преступную среду.
Тихон Степанов сын Бобров, по прозвищу Белый, был пойман в
ночь с 28 на 29 декабря 1741 г. у крестьянина Суздальского монасты-
ря Федора Игнатьева, который нанимал «полату» в доме священника
церкви Николая Чудотворца у Москворецких ворот. Здесь он ноче-
вал вместе с другим вором, 30-летним Матвеем Дмитриевым сыном
Тарыгиным.30 Т. Бобров родился около 1716 г. Его отец, посадский
человек города Ярославля, умер, когда будущему преступнику было
около 17 лет. После его смерти Т. Бобров записался на Большой сукон-
ный двор, где познакомился с фабричными «мошенниками», и вскоре
сам стал известным вором: его имя мы находим в показаниях многих
«мошенников».31 На допросе Т. Бобров не стал скрывать своих пре-
ступных дел. Кроме этого, Т. Бобров признался, что уже был судим
и наказан за воровство примерно пять лет назад (около 1736 г.). Тог-
да больше двух лет (приблизительно до 1738 г.) он просидел в остроге
25 Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 372
(Сыскной приказ). On. 1. Д. 6210. Л. 35 об.
26 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной	приказ).	On.	1. Д.	6210. Л.	57 об.-58 об. .
27 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной	приказ).	Оп.	2. Кн. 114. Л.	82 об,—83.
28 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной	приказ).	On.	1. Д.	1440. Л.	1.
29 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной	приказ).	On.	1. Д.	1440. Л.	2-5.
30 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). On. 1. Д. 6210. Л. 7 об.
31 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). On. 1. Д. 6210. Л. 2, 8 об., 25, 35,72 об., 24—24об.
Профессиональные преступники Парижа и Москвы первой половины XVHI в. 223
Сыскного приказа. Таким образом, Т. Бобров начал заниматься «мо-
шенничеством» еще в юности, после того как оказался на Большом
суконном дворе.32 Около 1738 г., после освобождения из Сыскного
приказа, Т. Бобров женился, и к 1742 г. он уже имел четырехлетнюю
дочь. 9 февраля 1742 г. в Сыскном приказе было определено учинить
Т. Боброву наказание кнутом и, вырвав ноздри, сослать в вечную ссыл-
ку в Оренбург.33 16 февраля 1742 г. жена Т. Боброва Матрена Семенова
обратилась в Сыскной приказ с прошением отправить ее с малолетней
дочерью в ссылку вместе с мужем.34
Второй крупной социальной группой, представители которой по-
падали в преступную среду Москвы, были малолетние сироты, воспи-
танники Гарнизонной школы. Исследование материалов дела Каина
позволило выявить сведения о 22 таких подростках. Установлено про-
исхождение 15 мальчиков: 12 школьников-преступников были остав-
шимися без отцов солдатскими детьми. Один подросток оказался сы-
ном умершего дворянина, гвардейца Преображенского полка. Еще один
малолетний был сыном покойного мелкого чиновника. Наконец, у по-
следнего подростка отец-солдат был жив и находился в отставке. Не-
сомненно, это лишь небольшая часть подростков, занимавшихся тогда
карманными кражами и грабежами. Охарактеризуем некоторых из них.
В ночь с 27 на 28 декабря 1741 г. в притоне Марфы Дмитриевой был
схвачен 16-летний Иван Данилов сын Зубарев. Здесь же тогда ночевали
другие воры и женщины легкого поведения.35 На допросе И. Зубарев
показал следующее: «Отец, Данила Никифоров, был салдат, а которого
полку не знает. И тому назад лет с четырнадцать [около 1728 г., И. Зу-
бареву было около 2 лет. — Е. Л.] отец ево умре». Как следует из того же
допроса, именно в Гарнизонной школе И. Зубарев научился воровать.36
Впрочем, в ночь ареста он ночевал вовсе не в школе, а среди профес-
сиональных преступников и падших женщин.
В том же притоне Марфы Дмитриевой вместе с И. Зубаревым был
арестован еще один подросток, 14-летний Леонтий Васильев сын Юдин.
Надопросе он признался, что он «в том доме жил блудно з женкой, по
сему делу с приводной, Ириной Ивановой».37 Его подруга также была
доставлена в Сыскной приказ. Ею оказалась 22-летняя солдатская жена
Ирина Иванова (кстати, будущая супруга самого Ваньки Каина!), муж
которой был на службе. На допросе она не стала скрывать, что в доме
Марфы Дмитриевой она «жила блудно с школьником Леонтьем Юди-
32 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). On. 1. Д. 6210. Л. 26-26 об.
33 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). Оп. 2. Кн. 114. Л. 82 об.-83.
34 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). Оп. 2. Кн. 114. Л. 123.
35 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). On. 1. Д. 6210. Л. 6 об,—7.
36 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). On. 1. Д. 6210. Л. 31 об.—32.
37 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). On. 1. Д. 6210. Л. 30 об.
224
Евгений Акельев
ным и про то, что он мошенник, она ведала».38 Надопросе Л. Юдин рас-
сказал, что его отец, «морскаго флоту салдат», умер «тому ныне сколько
лет не упомнит».39 Восьмилетний сирота был записан в Гарнизонную
школу. В свои четырнадцать лет Л. Юдин уже стал известным вором и
«товарищем» многих взрослых воров.40 Очевидно, Гарнизонная шко-
ла и знакомство с юными «мошенниками» сыграли решающую роль в
становлении этого юного преступника. Кроме воровства, он там ни-
чему не научился и не смог даже подписать протокол допроса. Впро-
чем, к моменту ареста Л. Юдин уже давно не жил в школе — он нашел
себе место в воровских притонах. 15 февраля 1742 г. в Сыскном прика-
зе было определено: школьника Л. Юдина и его друга И. Зубарева «за
малолетством бить плетьми нещадно и послать в Оренбург для опре-
деления в службу».41
Друг Л. Юдина, 17-летний Логин Васильев сын Наговицын был
пойман Каином в момент совершения карманной кражи в январе 1742 г.
Подлинник его допроса не обнаружен, зато из протокола следует, что
он был «школьником» и «солдатским сыном».42 Очевидно, Л. Нагови-
цын был известным карманником: многие воры на допросах указали
на него как на сообщника.43 В протоколе от 19 февраля 1742 г. сохра-
нилась краткая выписка из его допроса: «Логин Наговицын в роспросе
и з битья плетьми винился в мошенничестве с полгода: в Успенском,
в Архангельском и в Благовещенском соборех и в Чудове монастыре,
и на площади, и по праздникам в крестное хождение вынимал всякого
чина у людей ис карманов платки и кошельки з деньгами, а во сколько
поймов, того за множеством сказать не упомнит».44 19 февраля 1742 г.
по определению Сыскного приказа Л. Наговицын был наказан плеть-
ми и отправлен в солдаты.45
Восстановленные биографии малолетних преступников (речь идет
о высококвалифицированных ворах, выполнявших сложнейшие по тех-
нике карманные кражи, иногда с использованием специальных инстру-
ментов) свидетельствуют о том, что в Гарнизонной школе у Варварских
ворот многие воспитанники так или иначе оказывались склонными к
преступному поведению. Видимо, так же как на фабрике, в Гарнизон-
ной школе сложилось свое преступное сообщество. По словам 13-лет-
него школьника Алексея Адолимова, он знает «школьников человек з
38 РГАДА. Ф. 372	(Сыскной приказ). On.	1. Д.	6210. Л. 31.
39 РГАДА. Ф. 372	(Сыскной приказ). On.	1. Д.	6210. Л. 30 об,—31.
40 РГАДА. Ф. 372	(Сыскной приказ). On.	1. Д.	6210. Л. 18 об., 24-26, 32 об.,	35.
41 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). Оп. 2. Кн. 114. Л. 92.
42 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). Оп. 2. Кн. 114. Л. 118.
43 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). On. 1. Д. 6210. Л. 30 об., 32 об., 98 об.-99.
44 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). Оп. 2. Кн. 114. Л. 151 об.
45 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). Оп. 2. Кн. 114. Л. 153 об.
Профессиональные преступники Парижа и Москвы первой половины XVIII в. 225
дватцать, которые мошенничают же, а как их зовут не знает, токмо в
лицо знает и указать может».46
Известный историк XIX столетия Г. В. Есипов, впервые просле-
дивший по документам Сыскного приказа обострение криминогенной
обстановки в Москве первой половины XVIII в., считал существование
огромного числа беглых главной причиной роста преступности. По его
словам, Москва в это время «давала безопасный приют всем беглым и
беспаспортным; а таких было много, потому что бегство было един-
ственным средством избавиться от тягостей крепостного состояния,
существовавшего в полном его развитии и поддержанного законами.
Бегали много и от рекрутства, которое было ненавистно русскому на-
роду. Днем бродили гулящие люди по Красной площади, в Охотном
ряду, на Крестцах, в рядах, по торговым баням. Ночью они грабили
шайками; темные, неосвещенные улицы и переулки, с деревянными
полусгнившими мостовыми, а большая часть и совсем без мостовых,
грязные пустыри, дворы, разрушенные и покинутые после пожаров,
облегчали дерзкие разбои ночные, давая легкое средство скрываться,
а полное неустройство полицейского надзора ободряло грабителей. Во-
рам и мошенникам нужны тесные местности и толпа, а эти условия в
некоторых пунктах Москвы исторически сложились со всеми удобства-
ми для промышляющих чужой собственностью».47
Деятельность Каина в качестве «доносителя» была в первую оче-
редь направлена против этой незаконной категории московского на-
селения. В результате исследования удалось выявить сведения о 57
«праздноживущих», пойманных Каином в 1742—1749 гг. Из них лишь
17 человек являлись профессиональными преступниками. Это были
в основном беглые солдаты (13 человек).
Схваченный ночью 28 декабря 1741 г. в притоне слепого нище-
го Андрея Федулова беглый солдат Максим Родионов сын Попов ро-
дился в семье купца Кадашевской слободы Родиона Семенова. Около
1736 г. М. Попов был «с показанной слободы» отдан в рекруты и опре-
делен в Тобольский пехотный полк. Если верить показаниям, в сентябре
1741 г., когда его полк был в Москве, М. Попов сбежал. После побега
он стал бродяжничать по Москве, проводя ночи «по разным гумнам и
по огородам», занимаясь кражами вместе с другими профессиональ-
ными ворами.48
25-летний беглый солдат Дмитрий Дорофеев сын Козырев, по про-
звищу Востряк, был пойман 30 декабря 1741 г. «по указыванию» Каина
в притоне слепого нищего Никиты Иванова. Его отец, «Большой казны
46 РГАДА. Ф. 372 (Сыскной приказ). On. 1. Д. 989. Л. 2—2 об.
47 Есипов Г. В. Ванька-Каин (из подлинных бумаг Сыскного Приказа) // Осьмнадцатый
век. Исторический сборник, издаваемый П. Бартеневым: Кн. 1—4. М., 1869. Кн. 3. С. 280.
48 РГАДА- Ф. 372. On. 1. Д. 6210. Л. 19- 19об.
226
Евгений Акельев
ходок», умер около 1732 г., когда сыну было около 16 лет. Из допроса
следует; что он еще до отправки в армию был вовлечен в преступную
среду Москвы: после смерти отца Д. Козырев продал его двор, а сам стал
жить в притоне у солдатской жены Дарьи, Семеновой дочери, «кото-
рая кормит детей зазорных» на «Сивцове вражке». Уже тогда Д. Козы-
рев занимался кражами в компании с такими известными московски-
ми ворами, как Ванька Каин, Иван Кувай, Петр Ачка и т.д. В солдатах
он оказался после того, как из-за драки угодил под арест, откуда и был
отослан в Военную контору для определения в службу. Естественно,
примерного солдата из Д. Козырева не получилось: спустя несколько
месяцев он дезертировал, вернулся в притон Дарьи Семеновой «заве-
домо, что беглой рекрут». Конечно, будучи в бегах, Д. Козырев про-
должал воровать.49
Видимо, также задолго до отдачи в рекруты был втянут в преступ-
ный мир и другой беглый солдат, Савелий Ушаков, пойманный ночью
8 октября 1744 г. под мостом, «которой слывет Кузмодемьянской». Его
отец, солдат Воронежского пехотного полка Климентий Павлов сын
Ушаков, умер, когда ему было около пяти лет. С. Ушаков с ранних лет
стал вести бродячий образ жизни. Около 1741 г. он был записан в ре-
круты вместо крестьянина помещика В. И. Гельчанинова из Ржевско-
го уезда, за что получил плату — 30 рублей. После этого в течение трех
лет С. Ушаков совершил несколько побегов из армии, каждый раз воз-
вращаясь в Москву, где он занимался кражами.50
Таким образом, сопоставление данных о социальном происхож-
дении и настоящем статусе вовлеченных в «дело Каина» профессио-
нальных преступников приводит к выводу, что для большинства из них
скатывание по социальной лестнице — из стабильных категорий (посад-
ские, крестьяне, солдаты) в неблагополучные (фабричные, беглые сол-
даты, воспитанники Гарнизонной школы) — предшествовало их вклю-
чению в преступную среду Москвы. Это заслуживает особого внимания,
поскольку мы имеем дело с обществом, для которого характерен низкий
уровень социальной мобильности. Важнейшей чертой рассматривае-
мого социума было то, что каждый человек существовал в нем не сам
по себе, а как член либо городской, либо крестьянской общины и, как
правило, наследовал социальный статус отца. Таким образом, многие
профессиональные преступники являлись людьми, выбившимися из
традиционной системы общественного устройства.
Отметим, что для большинства представителей преступного мира
Москвы характерна утрата социального статуса (десоциализация). При-
чем определяющим фактором в процессе скатывания по социальной
« РГАДА- ф. 372. On. 1. Д. 6210. Л. 68.
50 РГАДА. Ф. 372. Оп. 1.Д. 1141. Л. 6-7.
Профессиональные преступники Парижа н Москвы первой половины XVIII в. 227
лестнице было сиротство. Действительно, из 94 вовлеченных в дело
Каина московских преступников, сведения о происхождении которых
сохранились, 59 человек в раннем детстве остались сиротами, после
чего их социальный статус изменился.
В исследованных материалах немало подтверждений в пользу того,
что многих сирот община отвергала, например их отправляли в рекру-
ты. Существовали и иные способы отделаться от сирот, которые ока-
зывались лишними для общины. Например, 14-летний Иван Михайлов
сын Батыгин, пойманный ночью 28 декабря 1741 г. в притоне слепого
нищего Андрея Федулова в компании профессиональных воров, на до-
просе показал: «Отец ево, Садовой Большой слободы купец Михайло
Ильин, и оной де отец ево в давних годех умре. И после смерти отца
своего он, Иван, остался в малых летех и жил з братом своим Осипом
Михайловым в разных местех, а пропитание имели делали женские
серьги медные и железные на продажу. И оной ево брат тому назад
года с три умре и после смерти того брата ево он, Иван, содержался
в Ратуше в подушных денгах года з два, и ходил он, Иван, по миру,
кормился Христовым имянем. И из Ратуши свобожен, и после свобо-
ды он, Иван, жил по сему делу у приводного Андрея Федулова недель
з десять, а пропитание ныне имеет наимывается <...> и онаго Андрея
Федулова важивал по миру».51
Этот сбой в традиционных общинных механизмах общественного
призрения, выявленный в ходе исследования биографий московских
преступников, очевидно, был тесно связан с теми социальными про-
цессами, которые происходили в российских городах в XVIII столетии.
Тогда произошло несколько социальных преобразований: расширение
числа посадских за счет записи фактически проживающих в городах
торговцев и ремесленников в 1701 г.,52 создание общегородских про-
фессиональных организаций (купеческо-гильдейских и ремесленно-
цеховых), объединявших купцов и ремесленников независимо от ме-
ста проживания, бюрократизация органов городского самоуправления.
В результате в крупных городах постепенно разрушалась организация
слободской жизни посадских.53 Изменялись и межличностные отноше-
ния, которые «теряли патриархальный, соседский характер», «развивал-
ся индивидуализм», прекрасным примером которому может служить
массовый «переход граждан по собственной инициативе вопреки закону
от круговой ответственности при уплате недоимок к индивидуальной».54
51 РГАДА. Ф. 372. Оп. 1.Д. 6210. Л. 20 об.
52 Каменский А. Б. От Петра I до Павла I: Реформы в России XVIII в. М., 1999.
С. 103-104.
53 Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII — нач. XX вв.):
В 2 т. СПб., 1999. Т. 1.С. 493.
54 Там же. С. 494.
228
Евгений Акельев
Разрушение соседской общины в крупных российских городах XVIII в.
вписывается в общеевропейский процесс модернизации социальных
отношений, который начался в России в то время.
Две модели формирования
городской преступной среды
Анализ биографий профессиональных преступников Парижа и
Москвы в первой половине XVIII в. позволяет выявить две модели фор-
мирования преступной среды. В Париже вовлечение в преступную сре-
ду большинства профессиональных преступников происходило без (или
до) потери социального статуса и семейных связей. При этом воровской
мир, в лице некоторых своих представителей, играл активную роль в
привлечении молодых людей, часто из хороших семей, к преступной
деятельности. В Москве интеграция в преступную среду будущих про-
фессиональных преступников происходила после потери прежнего со-
циального статуса. Таким образом, в 40-х гг. XVIII в. преступный мир
оказывается сообществом людей десоциализированных, лишенных под-
держки семьи и общины. Кроме того, отчетливо прослеживается связь
между теми модернизационными процессами, которые переживала Рос-
сии с начала XVIII в., и формированием преступной среды Москвы.
Действительно, большинство профессиональных преступников, о кото-
рых известно благодаря документам «дела Каина», являлись представи-
телями новых социальных групп, сложившихся в Москве в первой чет-
верти XVIII в. вместе с модернизацией промышленности (фабричные)
и армии (беглые солдаты, малолетние солдатские сироты). Обращает
на себя внимание тот факт, что значительное число преступников, от-
носящихся к этим группам, происходили из других социальных катего-
рий (солдат, посадских, крестьян и др.). Для многих из них потеря со-
циального статуса была связана с ранним сиротством. Таким образом,
сбои в традиционных общинных механизмах социального призрения,
которые произошли в Москве во второй половине XVIII в., значительно
способствовали формированию городской преступной среды.
Галина Бабкова
Проект «Уголовного уложения» Екатерины II
и «Комментарии на английские законы»
У. Блэкстона. Проблема трансфера*
Вторая половина XVIII в. ознаменовалась серьезными трансфор-
мациями в уголовно-правовой системе Российской империи. В первую
очередь они были связаны с законотворческими начинаниями Екатери-
ны II и обусловлены влиянием политико-правовых идей Просвещения,
которые, как известно, оказали решающее воздействие на становле-
ние мировоззрения императрицы.* 1 Власть четко артикулировала свое
стремление качественно модифицировать существующую форму мо-
нархического правления, преобразовав ее в «умеренную монархию»,
основанную на принципах всеобъемлющей законности».2 В рамках
указанного процесса первостепенное значение приобретали законо-
дательные новации в сфере уголовного права и процесса: они были
связаны с созданием условий для правового гарантирования одной из
базовых основ «умеренной монархии» — «вольности граждан», кото-
рую вслед за Ш.-Л. Монтескье Екатерина II ставила в прямую зависи-
мость от «изящества законов криминальных».3
Собственное активное законотворчество Екатерины II в обла-
сти уголовного права и процесса демонстрировало и подтверждало
приоритетность его реформирования в представлении императрицы.
* Исследование выполнено при частичной финансовой поддержке Центрального
европейского университета (ЦЕУ), Будапешт, Венгрия. Представленные выводы выражают
позицию автора и могут не совпадать с мнением ЦЕУ.
1 Каменский А. Б. От Петра I до Павла I. М., 1999. С. 332.
2 См.: Лаппо-Данилевский А. С. Очерк внутренней политики императрицы Екатери-
ны II. СПб., 1898; Тарановский Ф. В. Политическая доктрина в Наказе императрицы
Екатерины II. Киев, 1903; Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002;
Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II: Просвещенный абсолютизм в России.
М., 1993; Он же. Власть и закон в России XVIII в. Исследования и очерки. М., 2004.
3 Екатерина II. Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении
проекта нового Уложения / Под ред. Н. Д. Чечулина. СПб., 1907. Ст. 467 (в дальнейшем
дается ссылка на «Наказ» и номер статьи); Монтескье Ш. Л. О духе законов. М., 1999.
С. 165, 166.
230
Галина Бабкова
Большинство законодательных актов, принятых во второй половине
XVIII в. и регулировавших данную область права, были созданы при
непосредственном и очень активном участии императрицы.4 Это под-
тверждает и целый ряд законопроектов, созданных Екатериной II в 70—
80-е гг. XVIII в.: проект закона «Об оскорблении величества»,5 «Уго-
ловного уложения»,6 «Порядка изследования и суда уголовного дела»,7
«О тюрьмах».8 Самым большим объемом отличалась посвященная во-
просам уголовного права X глава «Об обряде криминального суда» «На-
каза Комиссии о сочинении проекта нового Уложения» 1767 г.9
Среди указанных законопроектных разработок Екатерины II «Уго-
ловное уложение» занимает особое место: во-первых, из-за его больших
в сравнении с другими уголовно-процессуальными проектами прорабо-
танности и объема (это касается как черновых, так и беловых редакций),
а во-вторых, по причине значительного влияния на российское уголов-
ное законодательство 1780-х гг. К сбору материала для будущего проекта
«Уголовного уложения» Екатерина II приступила во второй половине
1770-х гг. В речи, произнесенной по поводу обнародования «Учрежде-
ний для управления губерний» 1775 г., императрица предполагала до-
полнить их «порядком производства уголовного суда», который к тому
моменту еще не был «дописан».10 Однако основная работа по созданию
4 Указ от 10 февраля 1763 г. «О порядке производства уголовных дел по воровству
разбою и пристанодержательству», который значительно сужал область применения
пытки, а также от 3 апреля 1781г. «О суде и наказаниях за воровство разных родов» были
именными; указ от 26 июня 1765 г. «О производстве дел уголовных, учиненных несо-
вершеннолетними» был издан от имени Сената по «высочайше утвержденному докладу»
(Полное собрание законов Российской Империи: В 45 т. СПб., 1830. Т. XVI. № 11750; т.
XXI. № 15147; т. XVII. № 12424). «Устав благочиния» 1782 г. и манифест «О поединках»
1787 г. были продуктами собственного законотворчества Екатерины II, о чем свидетель-
ствует большое количество ее собственноручных черновых набросок (РГАДА. Ф. 10. On. 1.
Д. 17. Л. 44-165; ф. 10. On. 1. Д. 4, 188). Более подробно см.: Мадариага if. де. Уголовная
политика в век Екатерины II // Фемис. Ежегодник истории права и правоведения. 2003.
Вып. 4. М., 2003. С. 105-135; Омельченко О. А. Уголовная политика «просвещенного аб-
солютизма» и развитие русского уголовного права во второй половине XVIII в. // Вопро-
сы истории уголовного права и уголовной политики. М., 1986. С. 25—50; Бабкова Г. О.
Политика Екатерины II в области уголовного права и судопроизводства в 1762—1767 гг.
// Фемис. Ежегодник истории права и правоведения. 2003. Вып. 4. М., 2003. С. 41-75.
5 РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 19. Л. 60—128. Одна из итоговых глав была опубликована:
Омельченко О. А. Уголовная политика... С. 46-49.
6 Черновая редакция: РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 703; РГБ НИОР. Ф. 222. Карт. XVIII.
Д. 1,2. Беловая редакция: РГБ НИОР. Ф. 222. Карт. XVIII. Д. 3, 4. Опубликовано
Г. О. Бабковой: Проект Уголовного уложения императрицы Екатерины II // Фемис.
Ежегодник истории права и правоведения. 2003. Вып. 4. М., 2003. С. 157—207.
’ РГБ НИОР. Ф. 222. Карт. XVIII. Д. 6. Л. 1-16.
8 РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 24-27; РГБ НИОР. Ф. 222. Карт. XVIII. Д. 7.
9 Ей было посвящено 106 из 655 статей общего текста Наказа.
10 Цит. по: Григорьев В. А. Реформа местного управления при Екатерине II: Учреждения
о губерниях 7 ноября 1775 г. СПб., 1910. С. 284.
Проект «Уголовного уложения» Екатерины И...
231
«Уголовного уложения» велась в 1779—1780 гг. Об этом свидетельствует
проставленная Екатериной II собственноручно дата — 1779 г.11
Значимость проекта «Уголовного уложения» для императрицы
подтверждает большое количество собственноручных черновых набро-
сков и вариантов его отдельных глав.12 На данном этапе выявлены три
окончательные редакции законопроекта: первая, рукопись самой Ека-
терины II, включает в себя главы о религиозных, антигосударственных
и международных преступлениях;13 вторая составляет основную часть
проекта: в нее вошли 8 разделов, которые, в свою очередь, разбиты на
37 глав, секретарская копия с собственноручными поправками Екате-
рины II;14 третья — писарская копия, озаглавленная «О уголовных пре-
ступлениях»; данный вариант значительно отличается от предыдущих
двух по характеру систематизации материала по главам.15
Внутренняя структура третьего варианта проекта «Уголовного
уложения» дает основания предположить, что Екатерина II работала
над ним параллельно или после создания «Устава благочиния» 1782 г.
В нем, как и в «Уставе благочиния», использовалась разбивка на раз-
делы с обозначением их буквами. Вероятно, данный вариант проекта
мог быть присоединен к «Уставу благочиния». Это явствовало из указа
Сенату об издании устава, в котором Екатерина II объявляла, что при-
нимаемый «Устав благочиния или полицейский» есть только «первая
часть помянутаго Устава», обнародуемая «в ожидании покуда с помо-
щию Божиею предуспеем окончить и прочия за сим последующия».16
Основная проблема, которая возникает при анализе содержания
проекта «Уголовного уложения», связана с влиянием на него труда анг-
лийского правоведа У. Блэкстона «Комментарии на английские зако-
ны». На определенное единство систематики преступлений в проекте
уложения и трактате Блэкстона указывает О. А. Омельченко.17
Первый том «Комментариев на английские законы» У. Блэкстона
был опубликован в 1765 г., за следующие четыре года вышли в свет еще
три тома. В английской правовой традиции трактат У. Блэкстона замы-
кает ряд юридических сочинений, на которые можно ссылаться как на
11 В главе «Уголовное преступление противу народной торговли» императрица пи-
шет о невозможности брать с должника «более узаконенной проценты в сем 1779 году»
(РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 703. Л. 53).
12 Там же. Д. 17,703.
13 РГБ НИОР. Ф. 222. Карт. XVIII. Д. 4. Л. 1—20. Содержит собственноручную
нумерацию Екатерины II. Опубликовано: Проект Уголовного уложения... С. 160-168.
14 РГБ НИОР. Ф. 222. Карт. XVIII. Д. 3. Опубликовано: Проект Уголовного уложения...
С. 169-204.
15 РГБ НИОР. Ф. 222. Карг. XVIII. Д. 8.
16 Законодательство Екатерины II: В 2 т. М., 2000—2001. Т. I. С. 557.
17 Омельченко О. А. Власть и закон... С. 164—165, 372.
232
Галина Бабкова
источники права.18 Екатерина II познакомилась с «Комментариями на
английские законы» во французском переводе,19 который был опубли-
кован в Брюсселе в 1774—1776 гг.,20 видимо, сразу после выхода в свет
его первого тома. В письме к М. Гримму из Царского Села от 4 авгу-
ста 1776 г. императрица называла «Комментарии» «неисчерпаемым ис-
точником идей», отмечая, что «сэр Блэкстоун <...> уже два года имеет
честь быть читаем Ея Величеством».21 Результатом подобного чтения
(«Комментарии на английские законы» были объектом постоянного
и пристального внимания Екатерины II на протяжении почти 20 лет)22
стала «обширная рукопись» на французском языке, с отдельными за-
метками на русском, — «Выписка из шести томов Блакстона, толкова-
теля аглицких законов».23 Императрица придавала такое большое значе-
ние труду английского правоведа, который она включала в «круг своих
классических книг»,24 что даже планировала ввести обязательное из-
учение «Commentaires sur les loix angloises de M. Blackstone» в Кадет-
ском корпусе.25
Интерес Екатерины II к «Комментариям на английские законы»26
был обусловлен сформированным под влиянием Ш.-Л. Монтескье и ха-
рактерного для политико-правовой мысли Просвещения отношения
к английской монархии. Она воспринималась как наиболее близкая
к идеальному типу умеренной монархии, поскольку предусматривала
18 Уолкер Р. Английская судебная система. М., 1980. С. 195; Jenks Е. A short history of
English law. London, 1978. P. 199; Киралфи А. Источники английского права // История
права: Англия и Россия: Сб. ст. / Под ред. У. Батлера, В. Нерсесянца. М., 1990. С. 162.
19 Blackstone W. Commentaires sur les loix angloises. Vol. 1-6. Bruxelles, 1774-1776.
Сопоставление отдельных частей четвертого тома «Комментариев» с французским
переводом подтверждает замечание М. Раева о его «свободном» характере. Французский
вариант мог сокращать, расширять, в отдельных случаях привносить иные смыслы в текст
оригинала (Raeff М. The empress and the Vinerian professor: Catherine H’s projects of government
reforms and Blackstone’s Commentaries // Oxford Slavonic papers. New series. 1974. Vol. 7.
P. 39-40).
20 Raeff M. The empress... P. 18; Омельченко О. А. Власть и закон... С. 342.
21 Сборник Императорского Русского Исторического Общества. СПб., 1878. Т. 23.
С. 52 (далее — СИРИО); Новооткрытых письма императрицы Екатерины Второй к барону
Гримму. 1774-1786 // Русский архив. 1878. № 9. С. 31. У. Блэкстон также фигурирует
в письмах императрицы от 28 августа 1776 г., 5 мая 1777, 16 мая, 8 июня 24 августа 1778 г.,
7 сентября 1780 г. (Русский архив. 1878. № 9. С. 33, 36, 48, 51, 65).
22 Статс-секретарь Екатерины II А. В. Храповицкий упоминает У. Блэкстона среди
круга чтения императрицы во второй половине 1780-х гг. (Храповицкий А. В. Памятные
записки. М., 1862. С. 17, 27, 34).
23 РГБ НИОР. Ф. 222. Карт. XVIII. Д. 1; Омельченко О. А. Власть и закон... С. 342.
24 Письмо к М. Гримму от 5 октября 1777 г. // СИРИО. 1878. Т. 23. С. 66.
25 Бумаги Императрицы Екатерины II // СИРИО. 1885. Т. 42.
26 Внимание Екатерины II к Англии в 1770-е гг. ограничивалось не только трактатом
У. Блэкстона. В марте 1773 г. она обращалась к барону И. Ю. Фридрихсу с просьбой достать
ей «сию книгу», то есть «Description of England and Wales, containing a history of each country»
(СИРИО. 1874. T. 13. C. 364).
Проект «Уголовного уложения» Екатерины II...	233
наибольшие гарантии для политической свободы и на практике реали-
зовывала принцип разделения властей.27 В данном контексте труд У.
Блэкстона, во-первых, давал императрице возможность увидеть поли-
тико-правовую систему Англии «изнутри», а во-вторых, являл пример
ранжированного по всем отраслям права законодательства, предлагая
тем самым образец компактной систематизации, которой так и не смог-
ла добиться Уложенная комиссия 1767—1768 гг.
Столь пристальное внимание Екатерины II к «Комментариям на
английские законы» объяснялось еще одной причиной — единством
философско-правовой базы, в основе которой лежала идеология Про-
свещения. Теоретическая часть четвертого тома «Комментариев на анг-
лийские законы», трактующая о природе и основных критериях пре-
ступления и наказания, была создана с опорой на уголовно-правовые
доктрины Ш.-Л. Монтескье (в целом, он оказал «глубочайшее и ре-
шительнейшее» влияние на английскую политическую и правовую
мысль середины и второй половины XVIII в.)28 и Ч. Беккариа. Ссыл-
ки на их труды неоднократно встречаются в тексте четвертого тома
«Комментариев на английские законы».29 Представления Блэкстона
о наилучшей форме государственного правления также были близки
идеям Ш.-Л. Монтескье30 и той политико-правовой традиции, с кото-
рой была знакома Екатерина II. Прямая идейная связь между «Коммен-
тариями на английские законы» и трудами Монтескье была замечена
и современниками: в предисловии издателя к первому тому француз-
ского перевода «Комментариев на английские законы», опубликован-
ного в Брюсселе в 1774 г., прямо указывалось, что «как “О духе зако-
нов” обессмертили президента Монтескье», так теперь “Комментарии
на английские законы” обессмертят... Блэкстона».31
Воззрения Екатерины II и Блэкстона, таким образом, формирова-
лись на основе одних и тех же источников, отражая и преломляя все но-
вые веяния, привнесенные в данную область идеологией Просвещения.
27 Мир Просвещения. Исторический словарь / Под ред. В. Ферроне, Д. Роша; пер.
с итал. И. Ю. Плавинской, под ред. С. Я. Карпа. М., 2003. С. 137; Аннерс Э. История
европейского права. М., 1994. С. 266.
28 Ященко А. С. Политические учения в Англии в XVIII в. и начале XIX века // Книга
для чтения по истории Нового времени. Т. III. М., 1912. С. 75.
29 Blackstone W. Commentaries on the laws of England by sir W. Blackstone: In4vols. London,
1809. Vol. 4. P. 3,15, 16, 17,18, 26,40,41, 57, 61,66,75,138 etc. Отметим, что во французском
переводе «Комментариев на английские законы» все подстрочные сноски убраны.
30 При открытии «законоучилища» в Оксфордском университете 25 октября 1758 г.
Блэкстоком была произнесена речь, которая затем вошла в качестве предисловия
в «Комментарии на английские законы». В ней английский юрист практически дословно
цитирует определение политической вольности, данное Монтескье, и характеристику
Англии как государства, где вольность гарантирована в наибольшей степени (Блакстон У.
Истолкованияаглинскихзаконов/Пер. С.Е.Десницкого. Кн. 1—2. М., 1780. Кн. 1. С. 14).
31 Blackstone W. Commentaires sur les loix angloises. Vol. 1. Bruxelles, 1774. P. I.
234
Галина Бабкова
Императрице, несомненно, должны были быть близки мысли Блэксто-
на о природе наказания и преступления, о праве государства карать,
о сфере и возможности применения смертной казни и т.д.32 Помимо
этого Блэкстон был, видимо, знаком с «Наказом». Это подтверждает
ссылка на 210-ю статью «Grand instruction for framing new code of laws
for the Russian empire»,33 свидетельствовавшая об определенной близо-
сти уголовно-правовых доктрин Екатерины 11 и английского правоведа.
Как в черновых, так и в беловых редакциях проекта отсутствуют
прямые ссылки на «Комментарии на английские законы». Однако срав-
нительный текстологический анализ двух источников дает основания
для констатации факта значительного влияния произведения Блэкстона
на законопроект Екатерины II. Анализ принципов градации преступ-
лений, а также категории неумышленности в проекте «Уголовного уло-
жения» позволяет выявить характер и способы трансфера реалий анг-
лийского уголовного права на российскую почву.
I
В черновой редакции проекта «Уголовного уложения» Екатерина II
практически дословно воспроизводит классификацию преступлений,
которую У. Блэкстон дает в качестве основания для характеристики
уголовно наказуемых деяний в четвертом томе «Комментариев на анг-
лийские законы».34
Екатерина II. Проект «Уголовного уложения». Черновая редакция	Блэкстон У. «Комментарии на английские законы»
«Часть первая Уголовный преступления противо Бога и православнаго грекороссиска- го закона Часть вторая Уголовный преступления противо правы народный	«...преступления, которые наносят вред обществу и поэтому караются закона- ми Англии, [подразделяются] на следу- ющие виды: 1. против Бога и религии; 2. те, которые нарушают права наций; 3. те, которые направлены против ис- полнительной власти государства, т.е.
32 Рассуждая о необходимости резкого сокращения возможности применения высшей
меры наказания в современной ему Англии, У. Блэкстон обращался к примеру России как
государства, где действие смертной казни приостановлено и которое только выиграло от
данного начинания (Commentaires sur les loix angloises. Vol. 5. P. 325).
33 Commentaries on the laws of England... V. 4. P. 10. У. Блэкстон мог познакомиться
с «Наказом» в переводе русского посланника в Лондоне М. Татищева, опубликованном
в Англии в 1768 г. Существовал также рукописный перевод «Наказа», принадлежавший
Г. Маккартни, английскому посланнику в России в 1764—1769 гг., посещавшему Лондон
весной 1767 г. (Императрица Екатерина Вторая. Наказ, данный Комисии о сочинении
проекта нового уложения / Под ред. и с Предисл. В. А. Томсинова. М., 2008. С. 364).
34 Имеется в виду посвященный уголовно наказуемым деяниям 4-й том английского
издания. В 6-томном французском издании 1774—1776 гг. указанный том составил часть
5-го и 6-го томов (Commentaires sur les loix angloises... Vol. 5. P. 311—512; vol. 6).
Проект «Уголовного уложения» Екатерины II...
235
Екатерина II. Проект «Уголовного
уложения». Черновая редакция
Часть третья
Уголовный преступления оскорбле-
ние величества и государства
Часть четвертое
Уголовный преступления противу
правы общества
Часть пятая
Уголовный преступления противу
правы личныя».35
Блэкстон У. «Комментарии
на английские законы»
государя и его правительства; 4. те, ко-
торые посягают на гражданские и об-
щественные права (les transgressions des
droits publics & de la societe)', и 5. нако-
нец, те, которые направлены против
прав отдельных индивидуумов (sont
contraires aux droits des individus), в ох-
ране и защите которых заинтересовано
общество».36
С некоторыми изменениями и в расширенном виде намеченное
деление было воспроизведено в беловой редакции проекта, которая
также была создана с опорой на «Комментарии на английские законы».
Екатерина II. Проект «Уголовного
уложения». Беловая редакция
1.	Уголовное преступление против
Бога и православной грекороссийской
веры [или закона].
2.	Уголовное преступление во оскор-
бление величества.
3.	Уголовное преступление против
всенародного права.
4.	Уголовное преступление против
самодержавной власти.
5.	Уголовное преступление действие
презрение власти.
6.	Уголовное преступление личное.
7.	Уголовное преступление противу
обитаний.
8.	Уголовное преступление противу
имения.
9.	Уголовное преступление лживый
поступок.
10.	Уголовное преступление противу
народного правосудия.
11.	Уголовное преступление противу
народной тишины.
12.	Уголовное преступления противу
народной торговли.
Блэкстон У. «Комментарии
на английские законы»
Глава 4. Преступления против Бога
и религии.
Глава 5. Преступления против права
наций, (nations)
Глава 6. О высшей измене.
Глава 7. О преступления против пре-
рогатив короля. (Des felonies ои crimes
envers la prerogative du Roi)
Глава 8. Праемунире [то есть дейст-
вия, «направленные непосредственно
против короля и правительства, но не
подлежащие смертной казни»37].
Глава 9. Оскорбление короля и пра-
вительства, а также недонесение о дей-
ствиях, направленных против них. (Des
actions de mepris & negligence, pui peuvent
le Roi & le Gouvernement)
Глава 10. Преступления против пра-
восудия. (centre la justice publique)
Глава II. Преступления против об-
щественного порядка, (la paixpublique)
Глава 12. Преступления против тор-
говли. (le commerce public)
35 РГАДА. Ф. 10. On. 1. Д. 17. Л. 19.
36 Commentaires sur les loix angloises... Vol. 5. P. 372—373.
37 Ibid. P. 472.
236
Галина Бабкова
Екатерина II. Проект «Уголовного уложения». Беловая редакция	Блэкстон У. «Комментарии на английские законы»
13. Уголовное преступление противу народного здравия.38 39	Глава 13. Преступления против здо- ровья нация, а также внутреннего по- рядка управления и хозяйства, (des of- fenses centre la Same, la Police & /’Economic publiquesf' Глава 14. Убийства. Глава 15. Преступления против че- ловеческой личности, (la personne des individus) Глава 16. Преступления против жи- лища. (les habitations des individus) Глава 17. Преступления против част- ной собственности (les proprietes particu- lieres).40
Инновационный характер данной классификации определяется
несколькими факторами. Во-первых, была предпринята попытка ввести
в российское законодательство совершенно новые категории противо-
правных деяний: против всенародного права,41 личности, «народной
тишины», торговли и здоровья. Во-вторых, криминализируя покуше-
ния на права «народные», «общества» и «личные», проект предполагал
наличие указанных прав у народа, общества и личности, объективируя
указанные единицы как юридические лица.
В целом, адаптация теоретико-правовых конструкций английского
права отличалась той же прагматичностью, которая была свойственна
Екатерине II при работе над «Наказом Комиссии о сочинении проекта
нового Уложения». Как и в случае с «О духе законов» Ш.-Л. Монтескье
и «О преступлениях и наказаниях» Ч. Беккариа, императрица ничего
не копировала «слепо», а, развивая основные идеи и положения труда
У. Блэкстона, скрупулезно соотносила и сверяла их с российской пра-
вовой традицией.42 Об этом явно свидетельствует изменение порядка
38 Проект Уголовного уложения... С. 160—204.
39 Во французском переводе объект посягательства деяний указанного рода
определяется как «действия против la police interieure», в оригинале пояснение того, что
есть «public police and economy», дается следующим образом: «правила и внутренний строй
(порядок) королевства» («regulation and domestic order of the kingdom»). Во французском
переводе указанный пассаж опущен (Commentaires sur le loix angloises... Vol. 6. P. 58;
Commentaries on the laws of England...Vol. 4. P. 162).
40 Commentaires sur le loix angloises... Vol. 5. P. 370—512; vol. 6. P. 1 — 196.
41 См.: Бабкова Г. О. Международное право в уголовно-правовой доктрине Екатери-
ны II // Новый исторический вестник. 2006. № 1 (14). С. 91-99.
42 В письме к М. Гримму от 4 августа 1766 г. императрица, в частности, писала, что она
не делает «ничего, что есть в этой книге» [«Комментариях на английские законы»], но это
есть ее «нить», которую она «разматывает на свой манер» (СИРИО. 1878. Т. 23. С. 52).
Проект «Уголовного уложения» Екатерины II...
237
противоправных нарушений в беловой редакции проекта: после пося-
гательств на веру в ней следовали не действия против международного
права, а преступления, заключавшиеся в оскорблении величества. Это
полностью находилось в русле российского законодательства: как «Со-
борное уложение» 1649 г. (гл. 1, 2), так и «Воинский устав» (арт. 1 — 17)
квалифицировали покушения на веру и государя как наиболее тяжкие
и ставили их на первое место.43
Новшеством для русского уголовного права было введение в проект
уголовных преступлений «личных», под которыми понимались убий-
ства и тяжкие телесные повреждения. Черновые наброски, касающиеся
первой группы правонарушений, свидетельствуют о детальной и вни-
мательной переработке Екатериной II14 главы «Комментариев на анг-
лийские законы», касавшейся, как было отмечено выше, убийств. Сопо-
ставление чернового варианта классификации данного деяния с текстом
Блэкстона наглядно это подтверждает.
Проект «Уголовного уложения». Черновая редакция	«Комментарии на английские законы» Гл. 15. «О преступлениях против личности»
Необходимо принужденное смертоубийство 1)	По суду законное44 осужде- ние и исполнение 2)	Буде поведено преступни- ка имать и он оборонятеся или наступает в оборону убьет 3)	Буде поведено скоп на- роду разогнать и в оной кто обороняясь убит 4)	Буде инако обороняясь нельзя	Гл. 14. «Об убийствах» I. Оправданное лишение человека жизни бы- вает нескольких видов. 1. Есть <...> [убийства], которые случаются по причине необходимости. Они совершаются без всякой воли, намерения или желания, а так- же халатности или небрежности с убившей сто- роны. Например, долг может заставить кого-то в целях приведения в исполнение судебного ре- шения убить преступника, который должен быть лишен жизни на основании вынесенного по за- конам его страны приговора...45 2. Убийства, совершаемые ради правосудия: I)	когда должностное лицо, находящееся при исполнении обязанностей, вне зависимости по гражданским или по уголовным делам, убивает человека, напавшего на него или оказавшего ему сопротивление. <...> 11)	если должностное лицо, или частный чело- век убивает уголовного преступника, оказавшего сопротивление при попытке взять его. III)	должностное лицо, совершившее убийство при разгоне бунта или мятежа, считается полно- стью невиновным как по обычному праву, так и по первому статуту Георга I.
« См.: Соборное уложение 1649 г. М., 1961. С. 70-75; ПСЗ. Т. V. № 3006.
44 В тексте зачеркнуто.
45 Commentaires sur le loix angloises... Vol. 6. P. 82—83.
238
Галина Бабкова
Проект
«Уголовного уложения».
_____Черновая редакция______
5) Буде кто кого ночью46
окрадет или убить хочет или
силою отпирает его или со-
жжет и он убит будет тем над
кем то чинить вознамерился,
то невинен есть. Но буде сие
чинится днем то убииц есть.
Случай извинительныя
1) по несчастье
2) обороняясь
1) смертное убийство по
несчастье чинится тогда, ког-
да кто без всякого намерение
кого убьет до смерти как-то
например буде у работника
топор отскочит и кого убьет
до смерти или в цель стрелит
и кого убьет до смерти
2) в обороне или обороня-
ясь сын или дочь отца или
мать оборонная, отец или мать
оборонная сына или дочь, муж
жену или жена мужа, газаин
слугу или слуга газаину.
«Комментарии на английские законы»
Гл. 15. «О преступлениях против личности»
IV)	если тюремщик или офицер в целях само-
защиты убивают напавшего на них заключенно-
го, находящегося в тюрьме или направляющегося
туда, то на них нет никакой вины, т.к. они спо-
собствовали пресечению побега...
V.	<...> если правонарушители, вторгшиеся
в лес, парк, охотничьи угодья или садки, не сда-
дутся лесникам, то они могут быть убиты. <...>
VI.	Победитель в судебном поединке не ви-
новен в убийстве [соперника] и предается воле
Божьей <...>
3. Убийства, совершаемые для предотвраще-
ния тяжкого преступления, совершаемого при
помощи силы, не несут в себе вины как по за-
конам природы, так и по английскому законо-
дательству... По 24 статуту Генриха VIII если
кто-либо будет убит при попытке совершения
грабежа, убийства или нападения на дом ночью
(это распространяется также на попытки поджо-
га), убийца должен быть оправдан. Однако это
относится не ко всем совершаемым при помощи
силы преступлениям, таким как, [например,] кар-
манная кража, или к попытке насильственного
проникновения в чужой дом, но в дневное вре-
мя <...>46 47
II. Извинительное лишение человека жизни
бывает двух видов [непредумышленное убий-
ство]: по несчастью или при самообороне.
1. Убийство несчастного случая происходит
тогда, когда человек, совершая разрешенное за-
коном действие, убивает кого-либо, не имея при
этом ни малейшего намерения причинить вред:
к примеру, когда кто-либо работает с топором,
и топорище отваливается и убивает стоящего
рядом, или когда кто-нибудь стреляет в мишень
и случайно убивает человека: это законные дея-
ния, а их последствия являются абсолютно слу-
чайными.48 <...>
2. Убийство при самообороне <...> это когда
человек, защищая себя от неожиданного нападе-
ния, убивает того, кто на него напал...49
46 Вставлено над строкой.
47 Commentaires sur le loix angloises... Vol. 6. P. 85—88.
48 Ibid. P. 90,91.
49 Ibid. P. 93.
Проект «Уголовного уложения» Екатерины II...
239
Проект
«Уголовного уложения».
Черновая редакция
Случай кой требует нака-
зание
Самоубийство
Буде кто в совершенноле-
тии в полном уме сам себя
умышленно лишит жизни.
За самоубийство взыскание
с имении.50
«Комментарии на английские законы»
Гл. 15. «О преступлениях против личности»
К самообороне основные гражданские и есте-
ственные законы относят и случаи, когда хозяин
и слуга, родители и ребенок, муж и жена совер-
шают убийство, защищая один другого от напа-
дения.50 51 <...>
III. Преднамеренное убийство <...>
Самоубийца совершает двойное преступление:
первое против божества, на прерогативы которо-
го он покушается, второе — против земной вла-
сти короля, долг которого есть сохранение жизни
своих подданных. Поэтому закон относит само-
убийство к тягчайшим преступлениям, считая его
фелонией против себя <...>
Но свершающий самоубийство должен быть
в здравом уме, иначе в его действии нет преступ-
ления. <...>
Наказание может воздействовать только на то,
что осталось после него, — его репутацию и со-
стояние <...> через конфискацию всего его дви-
жимого и недвижимого имущества в пользу ко-
роля <...>52
Текстологическое сопоставление двух источников в полной мере
демонстрирует характер и принципы работы Екатерины II с «Коммен-
тариями на английские законы». Она опускает все, что касается теоре-
тического конструирования природы того или иного деяния, вычленяя
самую суть и облекая ее в четкие и краткие формулировки. Это выгля-
дит более чем логичным, если иметь в виду конечную цель, которую
преследовала императрица, работая над проектом, — создать новый
Уголовный кодекс, основным условием нормальной реализации ко-
торого на практике должна была стать ясность, а следовательно, лег-
кость в применении.
Принцип классификации, намеченный в приведенной выше гра-
дации видов убийства, был положен в основу соответствующего раздела
беловой редакции проекта: «...уголовное преступление, личное смерто-
убийство». Его сравнение со структурой корпуса убийств в «Коммен-
тариях на английские законы» позволяет понять характер влияния по-
следних на проект.
50 РГАДА. ф. 10. On. 1. Д. 703. Л. 63 об.-64.
51 Commentaires sur le loix angloises... Vol. 6. P. 97.
52 Ibid. P. 102-104.
240
Галина Бабкова
Проект «Уголовного уложения»	«Комментарии на английские законы»
1.	Умышленные смертоубийства: • от суровости; 2.	Неумышленные смертоубийства: •	от неосторожности; •	от необходимости; •	«от смертнаго страха»; •	в обороне; •	в драке; •	«нещастливым случаем». 3.	Самоубийство. 4.	Детоубийство.53	1.	Убийства, не содержащие в себе никакой вины (justified •	совершаемые по необходимости; •	совершаемые по закону. 2.	Убийства при смягчающих обстоя- тельствах: •	непреднамеренные (excusables)', •	совершаемые при самообороне. 3.	Убийства, являющиеся уголовны- ми преступлениями: •	самоубийство; •	непредумышленное убийство; •	преднамеренное убийство.54
Во-первых, в отличие от Блэкстона, Екатерина II строит корпус
преступлений против жизни по мере убывания тяжести содеянного.
В данном пункте можно предположить факт влияния структуры 19-й гла-
вы «О смертном убийстве» «Воинского устава» 1716 г.; ее диспозитивные
статьи также располагались по принципу убывания вины.55 Вероятно
также, что последнее место, отводимое самоубийствам и детоубийствам,
было следствием соединения классификации убийств в указанном разде-
ле «Воинского устава» с градацией подлежащих смертной казни и «нака-
заниям» деяний, изложенных в XXII главе «Соборного уложения» 1649 г.
В «Воинском уставе» самоубийства замыкали 19-ю главу в качестве по-
следнего вида уголовно наказуемого отнятия жизни (арт. 164). В XXII
главе «Соборного уложения» «Указ, за какие вины кому чинити смерт-
ная казнь, а за какие вины смертию не казнити, а чинити наказания» на
последнем месте фигурировало детоубийство (ст. 26).56
Во-вторых, императрица объединяет непредумышленные и совер-
шенные при смягчающих вину обстоятельствах деяния и относит их
к общей группе неумышленных убийств. В-третьих, в качестве разно-
видности умышленных убийств в проекте появляется «смертоубийство
от суровости» и отдельно вычленяется детоубийство.
53 Проект Уголовного уложения... С. 169-173.
54 Commentaires sur le loix angloises... Vol. 6. P. 80—128.
55 Структура 19 главы «Воинского устава» строиться по следующему принципу: артикул
154 и толкование к нему — умышленное убийство «волею и без нужды»; артикул 155 —
сообщники при умышленном убийстве; артикулы 156-157 — необходимая оборона;
артикул 158 — непредумышленное убийство «ненарочно или неволею»; артикул 159
и толкование к нему — убийство при извиняющих обстоятельствах; артикул 160—161 —
заказное убийство; артикул 162 — отравление; артикул 163 — убийство (толкование —
не «нарочное) родителей или старших по званию; толкование к 163 артикулу — «арти-
кул 164 — самоубийство (ПСЗ. Т. V. № 3006).
56 Соборное уложение... С. 292.
Проект «Уголовного уложения» Екатерины II...
241
Все это, как представляется, явилось следствием отмечавшегося
выше стремления Екатерины II соединить предлагавшиеся английским
правоведом понятийные конструкции уголовно преследуемых деяний
с российской законодательной традицией и практикой. Для этих целей,
как писала императрица в одной из недатированных записок А. А. Без-
бородко, ее статс-секретарь П. А. Соймонов «сделал <...> выписи из за-
конов, или реестры <...> по Блакстоновым заглавиям».57
II
Значительным новшеством проекта было выделение новых видов
неумышленных деяний, а также расширение их смыслового значения.
Предыдущая законодательная традиция применяла термин «неумыш-
ленный» в сочетании с «ненарочный» только к непреднамеренным
убийствам, то есть к тем, в которых «никакой вины ненаходитца».58
Помимо этого, учитывался фактор неосторожности и необходимой обо-
роны, но не в связи с неумышленностью.59
Проект уложения предлагал применять характеристику «неумыш-
ленный» к действиям, совершаемым «без намерения или приготовле-
ния», которые подразделялись на совершенные: «1) от неосторожности
или небрежения; или 2) от необходимости; или 3) от смертного страха;
или 4) обороняя себя или другого; или 5) в драке; или 6) нещастливым
случаем».60 Подобная трактовка свидетельствовала о том, что Екатери-
на II соединяла в одной смысловой категории разводимые в «Коммен-
тариях на английские законы» понятия непредумышленных и полно-
стью извиняемых (justifie) убийств. Это, однако, не было отступлением
от предлагаемых в них принципов характеристики степени умысла, по-
скольку градация неумышленности учитывала действия, совершенные
не только при смягчающих (наличие вины минимально), но и при из-
виняющих обстоятельствах.
Для понимания характера влияния английских правовых конструк-
ций на концепт неумышленности в проекте «Уголовного уложения»
представляется целесообразным более подробно рассмотреть два ее
вида, а именно непредумышленное убийство «нещастливым случаем»
и «от необходимости».
Под «неумышленным смертоубийством нещастливым случаем»,
которому Екатерина II посвятила 12-й пункт соответствующей главы,
понимались действия, в предшествующей законодательной традиции
57 Бумаги Императрицы Екатерины II // СИРИО. Т. 42. С. 284.
58 См.: Соборное уложение... Гл. XXII. Ст. 20. С. 291; Воинский устав, артикул 159 //
ПСЗ. Т. V. № 3006.
59 См.: Воинский устав, артикул 156—159 // ПСЗ. Т. V. № 3006.
60 Проект Уголовного уложения... С. 169—172.
242
Галина Бабкова
характеризовавшиеся как неумышленное лишение жизни. Само поня-
тие «нещастливым случаем» является прямым переводом выражений
«per infortunium», «par Malheur» — концептов, которые в «Коммента-
риях на английские законы» определяли разновидность «разрешенной
законом» и «ни содержащей ни малейшего намерения нанести телес-
ный вред» активности, которая повлекла за собой лишение жизни.61
К ней, в частности, были отнесены: убийство топорищем, отлетевшим
от топора, убийство при стрельбе в цель, смерть в результате превыше-
ния меры наказания.
Термин «нещастливый случай» относится к действиям, которые
Блэкстон характеризует как совершаемые при извиняющих обстоятель-
ствах, «из-за неизбежной необходимости без всякой воли, намерения
или желания, а также без всякой халатности или небрежения».62 В про-
екте «Уголовного уложения» это убийство или увечье, нанесенное без
«умысла или вымысла или неосторожности или небрежение или наме-
рение или недружбы или вражды».63
Конкретная диспозиция неумышленного лишения жизни «нещаст-
ливым случаем» являет собой пример соединения Екатериной II харак-
терных для российского законодательства оборотов с юридическими
конструкциями труда Блэкстона. Это подтверждает текстологическое
сопоставление 12-го пункта первой главы проекта «Уголовного уло-
жения» с соответствующими разделами «Соборного уложения» 1649 г.
и «Воинского устава».
Выделение Екатериной II в числе неумышленных действий убийств
«от необходимости» было еще одним новшеством для русского права,
ставшим следствием влияния «Комментариев на английские законы»
У. Блэкстона, из которых было заимствовано и само название статьи —
«Неумышленное смертоубийство от необходимости». Среди убийств,
не содержащих в себе никакой вины и заслуживающих безусловного
оправдания, английский юрист обращает особое внимание на лишение
жизни кого-либо «ради правосудия». Убийства подобного рода проис-
ходят каждый раз, когда приводится в исполнение смертный приговор,
вынесенный судом, — это условие английский юрист подчеркивает осо-
бо. Они также возможны в случае наличия «явной необходимости», то
есть невозможности предотвратить пагубные для общества последствия
без лишения жизни нарушителя закона. Екатерина II не только при-
нимает подобную трактовку и перефразирует «явную необходимость»
в «смертоубийства от необходимости», но и берет из «Комментариев на
английские законы» перечень относящихся к данной категории деяний.
61 Commentaires sur les loix angloises... Vol. 6. P. 90.
62 Ibid. P. 82—83; Commentaries on the laws on England... Vol. 4. P. 178.
63 Проект Уголовного уложения... С. 172.
Проект «Уголовного уложения» Екатерины II...
243
Проект «Уголовного уложения».
Уголовное преступление
личное (п. 12. «Неумышленное
смертоубийство нещастливым
случаем»)
12) Неумышленное смерто-
убийство нещастливым случаем
есть, буде кто стрелять станет
в цель, или по зверю, или по пти-
це, или по примете, и кто за цель
пойдет, или чрез место побежит
где стреляют, и без умышления
или намерения или ненарочно
сего убьет, или пуля или стрела
вспловет и убьет кого за горою или
за городьбою, или за кустом, или
лошадь успужася разнесет седока
и удержать ему ея не можно,
и кого стопчет, что от того умрет,
или каким случаем чем ни есть кто
от другаго убит будет ненарочно,
или незнаемым делом, или не
в догаде, и докажет, что умысла
или вымысла или неосторожности
или небрежения или намерения
или недружбы или вражды напе-
ред того у него с убитым не было,
и вероятие не окажется, что наме-
рение или умысел к смерто-
убийству был, то убийца воли Бо-
жией да предастся.64
Соборное уложение.
Гл. XXI. «О разбойных
и татиных делах».
Статья 20
Воинский
устав. Гл. 19.
«О смертном
убийстве».
Арт. 159
А будет кто, стреляю-
чи ис пищали, или из
лука по зверю, или по
птице, или по примете,
и стрела или пулька
вспловет, и убьет кого
за горою или за городь-
бою, или кто каким ни-
будь обычаем кого убьет
до смерти деревом, или
каменем, или чем ни-
будь не нарочным же
делом, а недружбы и
никакия вражды напе-
редь того у того, кто
убьет, с тем, кого убьет,
не бывало, и сыщется
про то допряма, что та-
кое убийство учинилося
ненарочно, без умышле-
ния, и за такое убийство
никого смертию не каз-
нити, и в тюрму не са-
жати потому, что такое
дело учинится грешным
делом без умышления.65
Артикул 159.
Но весьма не-
умышленное и
ненарочное убив-
ство, у которого
никакой вины не
находитца, оное
без наказания от-
пустится.
Толкование.
На пример: егда
в поле ученье
стрелянию в цель
отправится, и
случитца, что кто
нибудь за цель
пойдет, а его не
усмотрят, или по-
бежит чрез место
между стреляю-
щим и целью,
и тем выстрелом
умервщлен будет,
в таком случае
учинитель того
свободен есть.66
Блэкстон выделяет следующие виды насильственного лишения
жизни «ради правосудия»:
•	убийство находящимся при исполнении должностным лицом, «вне
зависимости по гражданским или уголовным делам <...> напавше-
го на него или оказавшего ему сопротивление»;
•	убийство преступника, «оказавшего сопротивление при попытке
взять его», причем как должностным лицом, так и частным чело-
веком;
•	совершение убийства государственным чиновником при разгоне
бунта или мятежа;
64 Проект Уголовного уложения...С. 172.
65 Соборное уложение... С. 291.
66 ПСЗ. Т. V. № 3006.
244
Галина Бабкова
•	убийство офицером или тюремщиком напавшего на них заключен-
ного;
•	убийство лесниками правонарушителей, «вторгшихся в лес, парк,
охотничьи угодья или садки»;
•	убийство в судебном поединке.67
В проекте «Уголовного уложения» как убийства и увечья «от необ-
ходимости» квалифицируются три разновидности деяний:
•	лишение жизни преступника при оказании им сопротивления при
задержании;
•	убийство при разгоне скопа;
•	убийство заключенного при попытке бегства.68
По сравнению с текстом «Комментариев на английские законы»
Екатерина II оставляет за скобками целый ряд правонарушений, могу-
щих повлечь за собой лишение жизни. Как представляется, для этого
имелось несколько причин. Во-первых, императрица игнорирует все
не характерные для российского правового быта действия, такие как
смерть при нарушении границ чужих лесных владений или во время
судебного поединка. Во-вторых, она в несколько ином ракурсе трак-
тует саму суть убийств «ради правосудия».
В представлении Блэкстона такие убийства включают в себя две
имеющие одинаковое значение составляющие: покушение на любое
должностное лицо при исполнении обязанностей и воспрепятствование
исполнению обязанностей. Екатерина II делает акцент на втором. Она
предлагает допустить убийство при оказании сопротивления исполне-
нию предписанного законом долга, но не посягательство на жизнь его
носителя, то есть государственного чиновника. В определенной степени
это могло быть следствием отсутствия в российском законодательстве
юридической конструкции должностного лица как единицы, облада-
ющей не только обязанностями (в полной мере они прописаны в «Ге-
неральном регламенте» 1720 г.), но и определенными правами вне за-
висимости от конкретной личности, эту должность занимающей.
Предлагая ввести в российское право понятие убийства «от необхо-
димости», автор проекта настоятельно проводила идею о том, что при-
ведшие к нему обстоятельства должны быть «совершенны», то есть они
не должны были оставлять «способа ни единого иного», кроме убий-
ства, к тому, чтобы пресечь совершение противоправного действия.
Блэкстон не оговаривает отдельно, какие наказания должны налагаться
на чиновника в случае отсутствия «абсолютной» необходимости. Про-
ект «Уголовного уложения» был более последователен в этом вопросе
67 Commentaires sur les loix angloises... Vol. 6. P. 82—90; Commentaries on the laws of Eng-
land... Vol. 4. P. 179-180.
68 Проект Уголовного уложения... С. 170—171.
Проект «Уголовного уложения» Екатерины II...	245
и предусматривал следующие санкции: церковное покаяние и тюрьму
или каторгу,69 которые в целом соответствовали российской законо-
дательной традиции преследования за неумышленные преступления.70
Результатом трансфера и адаптации английских политико-пра-
вовых конструкций в проекте «Уголовного уложения» явилось «син-
тетическое» соединение новых юридических понятий с традициями
российского законодательства и права. Реализуя на практике один из
основных постулатов политико-правовой доктрины Просвещения —
необходимость соответствия законодательства «духу» нации, — Екате-
рина II перерабатывала «Комментарии на английские законы», исходя
из собственных представлений о целях и направлениях государственной
политики, опираясь при этом на существующую российскую законода-
тельную базу («Соборное уложение» 1649 г., «Воинский устав» 1716 г.).
Проект «Уголовного уложения» не был введен в действие, одна-
ко он оказал влияние на уголовное законодательство Екатерины II в
1780-х гг. Созданная с опорой на «Комментарии на английские зако-
ны», классификация преступлений проекта получила юридическую
силу в рамках «Устава благочиния» 1782 г. (ст. 225—231). Устав вводил
в российское право новые виды уголовно преследуемых деяний: против
личности, собственности, «народного» правосудия, «тишины», здоровья
и торговли, тем самым позиционируя личность, собственность и обще-
ство в качестве объектов государственной защиты. Во второй половине
XVIII в. это было знаком серьезных изменений во взаимоотношениях
между подданными и властью, которая, «предохраняя» «безопасность»
и собственность «каждого особо гражданина», формировала условия
для гарантий «государственной вольности»71 и собственной трансфор-
мации в «законную монархию».
69 Проект Уголовного уложения... С. 172.
70 Толкование 158-го артикула «Воинского устава» за неумышленное убийство в драке
предусматривало «тюрьму, штраф денежный, шпицрутены или прочим наказать, притом
же и к церковному покаянию... принудить» (ПСЗ. Т. V. № 3006).
71 Наказ... Ст. 33, 39.
Пейдж Херлингер
Из истории неортодоксального православия:
«Религиозные преступления»
братца Иоанна Чурикова
и его последователей в России
в 1905-1914 гг.
Введение
К моменту своего отлучения от церкви в 1914 г. у харизматичного
светского проповедника братца Иоанна Чурикова в Петербурге были
десятки тысяч преданных приверженцев. Подавляющее большинство
составляли рабочие, жизнь которых пошла под откос из-за тяжелой
болезни или алкоголизма, а зачастую по этим двум причинам одно-
временно. Следствием беспробудного пьянства становились все мыс-
лимые пороки и грехи, и многие из последователей Чурикова потеряли
все: работу, дом, здоровье и семью. «Бывшие люди» «покрывались по-
зором», все вокруг игнорировали или осуждали их, и они становились
отвратительны даже сами себе. «Я ведь был форменным босяком, —
признавался трезвенник Степан Иванович Ермолов, — В опорышах
ходил... Пьянствовал. На Лиговке [в Петербурге] был самый потерян-
ный человек...». Ермолов встретил братца Иоанна, когда ему было за
сорок, и тот «исцелил его от пьянства». «Те прошлые, пьяные годы я в
счет не беру, — отмечал он в 1914г., доживая свой век. — Я человеком
живу на земле только семнадцать лет. Прежде жил на земле зверем».1
«С радостным ужасом»2, то есть с выражением, характерным для трез-
венников, одна женщина-трезвенница вспоминала о своей прежней
жизни проститутки: «У меня не было жизни. Имя свое позабыла, меня
звали позвищем. Дурное было слово. Забыла я также, что я человек. Из
улицы в улицу, из пивной в трактир, шла и моталась я, грязная, про-
тивная себе и людям».3
1 Михайлов А. Т. Колония трезвенников. СПб., 1914. С. 20-21; другие свидетельства
см.: Кондрушкин С. Братец Иванушка // Речь. 1910. № 290. С. 2; Элиашевич И. Я. Правда
о Чурикове и чуриковцах. Л., 1928. С. 5.
2 Кондрушкин С. Братец Иванушка // Речь. 1910. № 290. С. 2.
3 Элиашевич И. Я. Правда о Чурикове... С. 6.
Из истории неортодоксального православия...	247
По крайней мере поначалу те, кто обращался к Чурикову со свои-
ми духовными и физическими недугами, не столько верили в его спо-
собность помочь, сколько рассматривали его как последнее средство,
поскольку они уже оказались в низшей точке своего жизненного паде-
ния. Тем не менее, по их рассказам, как в своем кругу, так и при обра-
щении к более широкой православной общественности, исцеляющие
молитвы братца Иоанна и его основанные на Писании указания спас-
ли их: чудесным образом больным становилось легче, немощные исце-
лялись, заблудшие души обретали достоинство и стремились вступить
на путь добродетели. Отказавшись от употребления спиртного и мно-
гих других искушений, прежде властвовавших над ними, они встали на
путь абсолютной трезвости, усердного изучения Писания и ревностного
исполнения своего православного долга.4 Преобразившись таким об-
разом, они открыто объявили Чурикова своим спасителем и описыва-
ли свою жизнь дуалистично: то, что было «до» братца Иоанна и связы-
валось с пьянством и всевозможным развратом, и «после», когда они
освобождались от тяжести своего позора. В то же время, называя себя
трезвенниками, они разделяли «нас» и «их», то есть тех, кто исцелился
молитвами Чурикова, и тех, кто по-прежнему продолжал существовать
во тьме и разврате. Хотя оставалось неясным, была ли его способность
исцелять чудотворной, тот факт, что Чуриков оказал огромное поло-
жительное духовное воздействие на тунеядствующий и потенциально
опасный городской контингент, вызывало восхищение и поддержку
у многих высокопоставленных особ, включая премьер-министра Петра
Столыпина, известных врачей — борцов с алкоголизмом и лидеров пар-
тии октябристов.5 Отвергая насилие, революцию и обвинение других
в своих несчастьях, Чуриков подвиг многих к принятию веры и личной
ответственности и способствовал их превращению в трезвых, богобо-
язненных, трудолюбивых граждан новой России, в которых нуждалось
самодержавное государство.
4 В дополнение к работе Элиашевича перечислим наиболее полные исследования
движения трезвенников в России: Пругавин А. С. «Братцы» и трезвенники: из области
религиозных искании. М., 1912; Бонч-Бруевич В. Московские трезвенники // Современ-
ник. 1913. № 2. С. 299-315; Юдин Н. И. Чуриковщина: Секта «трезвенников». Л., 1963.
Последние исследования на английском языке: McKee W. A. Sobering Up the People: The
Politics of Popular Temperance in Late Imperial Russia // Russian Review. 1999. Vol. 58. P. 212—
233; Clay J. E. Orthodox Missionaries and ‘Orthodox Heretics’ in Russia, 1886—1917 // Of Reli-
gion and Empire / Ed. by R. Geraci, M. Khodarkovsky. Ithaca, 2001. P. 38-69; Steinberg M. D.
Proletarian Imagination: Self, Modernity, & the Sacred in Russia, 1910—1925. Ithaca, 2002.
P. 228—230; Herrlinger P. Working Souls: Russian Orthodoxy and Factory Labor in St. Petersburg
1881—1917. Bloomington, Indiana, 2007. Ch. 3, 5.
5 О светском взгляде на трезвенников см.: Линдеман К. Е. Сборник речей
о трезвенническом движении, произнесенных в собраниях Центрального Комитета Союза
17-го Октября в Москве и Петербурге, 5, 6, 13, 14 мая 1913. М., 1913; Трегубов И. Отзыв
докторов об исцелениях, совершаемых «братцем» Иоанном Чуриковым. СПб., 1912.
248
Пейдж Херлингер
По наблюдению профессора Л. Е. Владимирова, морю «нравствен-
ной анархии и полного духовного разрушения» братец Иоанн противо-
поставил «духовное чудотворение», благодаря которому «падшие немед-
ленно возрождаются для честной трудовой жизни».6 Однако ко времени
прибытия Чурикова из Самары в столицу в 1894 г. его проповедование
вызывало большие споры. Несмотря на его неоднократные заверения
в преданности православной Церкви, религиозные деятели выражали
серьезную озабоченность силой того духовного влияния, которой на-
деляли Чурикова его приверженцы, и в конце концов поставили вопрос
о «православности» его проповедей. После 1905 г., когда официальная
Церковь пыталась сохранить свое влияние на фоне распространяюще-
гося атеизма и свободы вероисповедания, расхождения между сторон-
никами и противниками Чурикова еще более обострились, и те, кто
оказался между двух огней, подчас резко меняли свои мнения.7 Хотя
Чурикова никогда не предавали анафеме и не преследовали по уголов-
ному делу, как это происходило с московскими «братцами» Колоско-
вым и Григорьевым, его самого и его последователей в последние годы
царского режима часто вызывали на внутрицерковые судебные разбира-
тельства за их так называемые религиозные преступления. Их подверг-
ли тщательной проверке, публичному осуждению и различным видам
унижений и наказаний, апофеозом которых стало отлучение Чурикова
от церковного престола в 1914 г.
Как указал в 1911 г. иеромонах Вениамин (Федченков), для Церк-
ви было важно разрешить чуриковский вопрос, в нем просматривались
многочисленные ростки тогдашнего «религиозного брожения».8 Дей-
ствительно, как и предполагает автор данной статьи, споры заставили
духовенство и мирян размышлять над принципиальным для верующих
вопросом: что относится к истинному православию, а что — нет? И кому
это решать? После краткого представления метода исцеления и духов-
ного возрождения, практиковавшегося братцем Иоанном, мы покажем,
каковы были взгляды обеих сторон на отношение Чурикова к Церкви
и православной традиции с акцентом на ключевые вопросы — о про-
исхождении религиозной власти, характере православной духовности
и средствах спасения. В соответствии с тематикой данного сборника так-
же будут рассмотрены категории вины и позора в контексте моральных
основ движения трезвенников и их общественного обсуждения.
6 Линдеман К. Е. Сборник речей... С. 103.
7 Наиболее известным примером является бывший миссионер Синода игумен
Арсений, который внезапно отказался от активной публичной поддержки Чурикова
в феврале 1912 г. См.: О новоявленном столичном лжехристе в лице именуемого «бр. Иоанна»
Чурикова // Миссионерское обозрение. 1912. № 2. С. 449-452.
8 Вениамин. Подмена христианства (к спорам о Чурикове, «братцах», странниках
и проч.). СПб., 1911. С. 1.
Из истории неортодоксального православия...
249
Метод лечения
История Александра Григорьевича Лобанова показательна для
многих примкнувших к трезвенничеству. Осевший в городе выходец
из деревни, он был учеником в лавке, затем торговал вразнос и про-
водил большую часть времени в кабаках, пьянствуя и играя в карты
и бильярд. Он считал себя православным, но почти никогда не ходил
в церковь, не исполнял свой долг ежегодной исповеди и общения со
священником практически десять лет «потому, что боялся: откроются
мои преступления, как перед Богом, так и пред людьми».9 Хотя Лобанов
был хорошо знаком с трезвенниками со стажем, он не находил причин
присоединяться к их беседам отчасти из-за того, что боялся, что Чури-
ков может быть сектантом. В конце концов, порочная жизнь доконала
Лобанова. Из-за пьянства он потерял жилье и стал воровать. После не-
скольких вопиющих случаев с применением насилия и арестов, стоив-
ших ему паспорта, он решил посетить одно из открытых молитвенных
собраний Чурикова.
Беседы Чурикова начинались регулярно в два часа пополудни по
воскресеньям, так что верующие успевали утром посетить службу. По-
сле нескольких лет молений в малых группах из 5—6 человек на встре-
чи стали приходить по две-три тысячи человек. Обычно встреча про-
должалась два-три часа, в течение которых Чуриков толковал эпизоды
Священного Писания и рассказывал поучительные истории из житий
святых. Вместо суровой проповеди, которую произносили православ-
ные священники, он говорил просто и тихо, извлекая из библейских сю-
жетов поучительные нравственные уроки, касавшиеся насущных про-
блем: безработицы, краж, семейных отношений. Атмосфера собраний
часто описывалась как эмоционально насыщенная, как будто физиче-
ская теснота каким-то образом перетекала в духовную близость.10 Осо-
бая обстановка создавалась благодаря многочисленным праздничным
гимнам, а также частым и, очевидно, спонтанным реакциям слушате-
лей, прерывавших проповедь Чурикова криками, восклицаниями и ры-
даниями. В завершение беседы братец Иоанн лично приветствовал каж-
дого своего приверженца, что часто являло собой длительный процесс:
многие из собравшихся настаивали на коленопреклонении перед ним,
целовали руку и просили благословения. Затем Чурикова приглаша-
ли выпить чаю и пообщаться, что нередко затягивалось на весь вечер.
Как показывают записи бесед, Чуриков был приверженцем филосо-
фии нравственного абсолюта, рассматривавшей жизнь с дуалистических
9 Рукописные заметки Лобанова хранятся в Государственном музее истории религии
(далее - ГМИР). Ф. 13. On. 1. Д. 349. Л. 18-20.
10 Кондрушкин С. Братец Иванушка... С. 2.
250
Пейдж Херлингер
позиций.11 Он верил и учил, что существует лишь два типа людей —
пьющие, впавшие в грех и разврат, и те, кто ведет абсолютно трезвую
жизнь и посвятили себя слову Господню. Как и многие православные
священники, он отвергал распространявшееся обмирщение и усматри-
вал в пьянстве один из путей отдаления от Бога. Например, 11 декабря
1911 г. он объяснял в характерной для его бесед интерактивной манере:
«В настоящее время люди привыкли оправдываться и говорить: “Время
молиться, время веселиться”. Но двум господам нельзя служить. Нель-
зя Богу молиться и на балалайке веселиться. Если рабочий при хозяине
работает хозяйскую работу, а без хозяина на балалайке забавляется, то
будет ли ему платить жалованье хозяин?
— Нет, — громко отвечают слушатели.
— Так и Господь не дает исцеления, богатства и здоровья тому, кто
только лицемерно в храме молится, а вышел из церкви — на балалайке
забавляется. О таковых говорит ап. Павел: “Через вас хулится имя Бо-
жие у язычников”. Покайся!»12
Чуриков давал понять слушателям, что он понимает, сколь не-
вообразимо трудна поначалу идея трезвой жизни для многих из них.
Сочувствуя и обвиняя одновременно, он признавал, что нынче у рабо-
чего класса набожность не в чести: «Мы стыдимся исповедать Христа
и говорить о Нем, а говорим о разврате, потому что за слова о Христе
нас называют глупенькими, а за слова о разврате нам говорят: “Этакой
молодец!”». Но не менее осуждал он то, как бессмысленно отвраща-
ют от Бога пьянство и прегрешения: «И тогда отрекается от нас Хри-
стос, и если мы взываем к Богу, то Бог не отвечает нам, Он отнимает
у нас ум, и мы не имеем успеха в своих делах, хотя мы и хитрим». На-
против, он предлагал альтернативу: «...кто исповедует Христа не толь-
ко словами, но и делами, тот имеет успех в делах, хотя бы над ним
и смеялись».13 Для Чурикова, как и для большинства представителей
духовенства, невзгоды и угнетение бедных не являлись следствием ус-
ловий жизни, но в основном оказывались результатом их жизненно-
го выбора, далекого от Бога и его учения. «С Правдой Божией нищие
не плачут, а без Правды Божией и богатые плачут. Почему? Потому
что питают только свое тело, а душа остается голодною и от голода
страдает».14
11 С текстами многих бесед Чурикова 1910-1912 гг., записанных бывшим толстов-
цем Иваном Трегубовым, можно ознакомиться: Краткое оглавление бесед братца
Иоанна // Православное общество христиан трезвенников братца Иоанна Чурикова:
Электронный ресурс. Режим доступа: http://trezvograd.ru/besedi/Contents.htm; То же //
Святая трезвость: Электронный ресурс. Режим доступа: http://trezvost.com/Conversations/
Contents.htm# 1911.
12 Беседа братца Иоанна от 11-го декабря 1911 года//Святая трезвость...
13 Беседа братца Иоанна от 13 июня 1910 года // Православное общество...
14 Беседа братца Иоанна от 30-го октября 1911 года // Святая трезвость...
Из истории неортодоксального православия...	251
Постоянно указывая на склонность человека к греху и безнрав-
ственности, Чуриков стремился не просто вызвать у своих слушателей
чувство стыда за их прошлое, но скорее убедить и в собственной спо-
собности преодолеть искушение. Настаивая на «ценности каждого для
Бога (богоподобии), он проповедовал веру в их способность к самосо-
вершенствованию и обретению самоуважения»,15 возможности пред-
почесть злу добро. Он также верил в возможность построения Царства
Божия на земле, что для него было не столько коллективным деянием
(как это представлялось социалистам), а работой каждой души, стре-
мящейся к Богу. Ради достижения этих целей он призывал аудиторию
сразу и навсегда отказаться от пьянства и всех прочих пороков (от агрес-
сивного поведения и сексуальной распущенности до посещения театров
и исполнения светских песен) и иметь мужество начать жизнь, напол-
ненную верой и честным трудом. Голосом, который присутствовавшие
описывали как ласковый и не терпящий возражений одновременно, он
уверял их, что Бог на их стороне: «Спаситель нежно призывал, неж-
но и ворота [в царство Божие] раскрывал. Он никого не ругал. Чтобы
оскорбленные пришли и исцелились».16
Чуриков постоянно призывал своих последователей соблюдать тра-
диционные православные обряды, например пост и таинства (исповедь
и причастие), но прежде всего он подчеркивал необходимость принять
«науку» Христа. Отправлявшимся в путешествие из «ада», которым была
бедность, обусловленная пьянством и грехами, в «рай», к трезвой тру-
довой жизни, он говорил, что они могут рассчитывать на слово Божие,
которое убережет их искушений, оградит от болезней и избавит от демо-
нов: «...послушай слово Божие, а все бесы — пьяные, развратные, пля-
шущие — исчезнут из тебя, бесам стыдно будет находиться в тебе, ког-
да в тебе — слово Божие».17 Писание рассматривалось также в качестве
инструмента самосовершенствования, важным дополнением к природ-
ной склонности каждого человека к добру, в которую он верил: «Никто
не хочет быть пьяницей, вором и разбойником, а на самом деле быва-
ет и пьяницей, и вором, и разбойником. Почему? Потому что не при-
нимает учения Христа. Без учения Христа и апостолов никто не может
быть добрым, честным и справедливым.
А если мы принимаем слово Христа, то оно очистит нас. Как су-
конка с песком протирает и чистит медный сосуд, и он блестит подоб-
но золоту. Так и слово Христа очищает нашу душу, и нам стыдно делать
беззаконное».18
15 Пругавин А. С. «Братцы» и трезвенники... С. 33.
16 Цит. по: Кондрушкин С. Братец Иванушка... С. 2.
17 Беседа братца Иоанна от 23-го октября 1911 года) // Святая трезвость...
18 Беседа братца Иоанна от 22 мая 1911 года) // Там же.
252
Пейдж Херлингер
Для Лобанова, как и для большинства искавших помощи в борь-
бе с пьянством, однозначно указанный Чуриковым способ спасения
души, в основе которого лежали абсолютная трезвость и постоянное
обращение к Писанию, без сомнения, был столь же трудоемким, сколь
и прямо ведущим к цели. Вновь и вновь это оказывалось более эффек-
тивным, чем менее требовательный подход, которого придерживались
большинство православных обществ трезвости.
Когда тогдашние ученые и публицисты пытались понять причину
этого, они часто указывали на доступность транслировавшихся сообще-
ний не только благодаря их простоте, но и тому, насколько правиль-
но с точки зрения психологии Писание связывалось с повседневной
жизнью.19 Одновременно они отмечали роль личности братца Иоанна,
включая его благочестивое поведение, простонародное происхождение
вкупе с открытостью и сострадательнием. Современник тех событий,
писатель С. Кондрушкин, отмечал уникальное благородство духа Чури-
кова: «...в новые формы жизни и мысли, в новое наше знание о жизни
никто еще не вложил новой любви к человеку». По его мнению, «тай-
на успеха его — вдумчивая к людям нежность и вера в “богоподобие”
человеческое».20 Действительно, Лобанов вспоминал, как его тронуло
внимание Чурикова во время первой беседы. Казалось, братец Иоанн
обращается персонально к нему: «Я в жизни блудного сына увидел свое
собственное изображение. Так что нельзя было и сопротивляться и <...>
так это на меня повлияло, я стоял и все время плакал на беседе, потому
что никто ко мне так близко не подходил и я ни от кого не видал тако-
го теплого участия в моей жизни <...> По окончании беседы я вышел
с такой радостью на сердце, с таким облегчением, как будто какая-то
тяжесть с меня свалилась».21 Так началось его собственное путешествие
из «ада» в «рай».
На следующий день Лобанов присоединился к длинной очереди
страждущих, просивших у братца Иоанна помолиться за них, чтобы
помочь им управлять своей судьбой. Когда пришел его черед, он пере-
дал Чурикову краткую записку, в которой попросил помолиться за то,
чтобы Бог избавил его от пристрастия к пьянству и курению и облегчил
боль в груди и голове. Подобно другим стремившимся к избавлению от
тяги к алкоголю, он получил три куска сахара и ладан как символ пе-
рехода от горечи пьянства к сладости трезвой жизни (без упоминания
о том, что сахар эффективен при абстинентном синдроме). По совету
братца Иоанна он стал поститься, стремясь очистить тело и пригото-
вить душу к покаянию; после этого он исповедался в церкви Покрова
19 ПругавинА. С. «Братцы» и трезвенники... С. 14-33.
20 Кондрушкин С. Братец Иванушка... С. 5.
2> ГМИР. Ф. 13. On. 1. Д. 349. Л. 19 об.
Из истории неортодоксального православия...
253
Пресвятой Богородицы (на Садовой улице в Санкт-Петербурге): «Рас-
сказал священнику свои преступления, как я 6 лет занимался тайным
грехом онанизма и пьянством, воровством, сквернословием, и другие
дурные привычки. Священник удивился, как это я еще остался жив».22
Затем, впервые за девять лет получив отпущение грехов, он начал по-
стоянно посещать собрания братца Иоанна. Спустя два года, когда ав-
тор записал свою историю, он был трезвенником и благодарен Богу за
то, что он не в тюрьме и нашел новое жилье в центре города.
«Преступление»
Узнавая о сотнях и даже тысячах историй «спасения», аналогич-
ных лобановской, церковные власти не решались признать с такой же
легкостью, как это делали светские власти, что результаты оправды-
вают средства их достижения. Они по-прежнему беспокоились о том,
что мирянин вправе свободно толковать Писание, и связанной с этим
степени набожности паствы. Соответственно, Чуриков подвергался по-
стоянным проверкам и допросам; так, в 1913 г., по свидетельству одно-
го трезвенника, его допрашивали 55 раз.23 В большинстве случаев его
вскоре отпускали, но так было не всегда. Например, в 1898 г. церков-
ные власти поместили Чурикова под наблюдение в психиатрическое
отделение земской больницы в Самаре, обвинив его в «зараженности
сектантством» и «отвращении народа от духовенства».24 Из-за отсут-
ствия убедительных доказательств помешательства Чурикова отпусти-
ли, продержав в больнице несколько месяцев.25 В 1900 г. его арестовали
и отправили в суздальскую крепость, Спасо-Ефимьевский монастырь,
с приговором, что он «чрезвычайно опасен для православной церкви».26
Среди тех, кто бросился на защиту братца Иоанна, оказался местный
священник о. Лебедев, который заявил, что не меньше тысячи человек
благодаря его духовному наставничеству стали «тихими и кроткими,
как ангелы Христовы».27 Трезвенники также ходатайствовали в Синод,
требуя справедливого суда и права ходатайствовать в защиту Чурикова.
В прошении приводилась евангельская цитата: «Судит ли закон наш
человека, если прежде не выслушают его и не узнают, что он делает?»
22 ГМИР. Ф. 13. Оп. 1.Д. 349. Л. 19 об.
23 Линдеман К. Е. Сборник речей... С. ИЗ.
24 Кесарев Е. Беседничество как секта. Самара, 1905. С. 78; Пругавин А. С. «Братцы»
и трезвенники... С. 36.
25 Согласно Чурикову, двое докторов нашли у него признаки помешательства, но двое
других определили его совершенно вменяемым (Линдеман К Е. Сборник речей... С. ИЗ).
26 Пругавин А. С. «Братцы» и трезвенники... С. 42—43.
27 Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (далее —
ЦГИА СПб). Ф. 680. Оп. 5. Д. 8. Л. 17-18.
254
Пейдж Херлингер
(Ин. 7:51).28 С помощью Антония, митрополита Петербургского, братец
Иоанн был вскоре освобожден и вернулся в столицу «с мученическим
венцом».29 Он вновь проповедовал до 1904 г., когда появился новый за-
прет, снятый только после революции 1905 г.30
В дополнение к более жестким мерам противники Чурикова вели
кампанию против него на страницах прессы. За некоторыми исключе-
ниями, появившиеся до 1905 г. статьи, казалось, заинтересованы были
не столько выяснить суть преступлений Чурикова против веры, сколько
нанести урон его репутации праведника. Например, его обвиняли в не-
допустимых (даже развратных) сексуальных отношениях с духовными
сестрами, которые жили с ним и помогали ухаживать за последовате-
лями. Сообщали о том, что Чуриков берет за молитвы плату и живет
в богатстве, в то время как его сторонники прозябают в бедности; что
он проявляет открытое неуважение к православным священникам и не-
образован для того, чтобы быть достойным возносимых ему похвал.31
Тем не менее, вместо того чтобы уменьшить привлекательность учения
Чурикова, эти попытки дискредитации быстро подвигли его сторонни-
ков выступить в защиту, прежде всего посредством обращений в Синод
и писем в редакции изданий.32
Кажется парадоксальным, но давление на Чурикова усилилось
после принятия новых законов о свободе вероисповедания в 1905 г.,
когда Церковь пыталась восстановить свой голос и авторитет в период
активного религиозного плюрализма и экспериментаторства. Как ука-
зывал ведущий исследователь сектантства А. С. Пругавин, после 1905 г.
Церковь больше не делала разницы между «опасными» сектами и теми,
с существованием которых можно было мириться. Таким образом, Чу-
риков и его последователи, как и другие подозреваемые в сектантстве,
в первые годы религиозной толерантности подверглись многочислен-
ным проверкам.33 Надо отметить, что некоторые религиозные лидеры,
такие как петербургский проповедник Дмитрий Боголюбов, рассуждали
о том, что для Церкви более мудрым решением было бы оставаться от-
крытой для тех, кто принадлежит к менее традиционному православию
в лоне веры, чем толкнуть их к сектантству, отказав в законности во-
28 ЦГИА СПб. Ф. 680. Оп. 5. Д. 8. Л. 8-12 об. Копию собственноручного прошения
Чурикова в Синод см.: Письма братца Иоанна Самарского (Чурикова). СПб., 1995.
С. 224-225.
29 Кесарев Е. Беседничество как секта... С. 91.
3» ЦГИА СПб. Ф. 680. Оп. 5. Д. 13. Л. 2-8 об.
31 Негативные отзывы см.: ПругавинА. С. «Братцы» и трезвенники... С. 25; Любомиров//
Петербургский листок. 1903. 17 дек. №. 346. С. 2. См. также: Кесарев Е. Беседничество как
секта... С. 75-113.
32 Письма Е. В. Фролова см.: ГМИР. Ф. 13. On. 1. Д. 361. Л. 16-34 об. Другие:
ГМИР. Ф. 1. Оп. 13. Д. 367. Л. 3-3 об.
33 ПругавинА. С. «Братцы» и трезвенники... С. ПО.
Из истории неортодоксального православия...	255
обще.34 Но другие религиозные лидеры прямо восприняли новый закон
как призыв к оружию не только ради спасения душ верующих, но ради
веры как таковой. Например, харьковский епископ Амвросий утверж-
дал, что, хотя новое законодательство и защищает права каждого верить
в то, что он хочет, для деятелей Церкви важно помнить, что итогом ре-
лигиозных прений будет «смерть и разложение» самой веры. Цитатой
из Иоанна Златоуста он напомнил священникам: «Наша жизнь — вре-
мя борьбы и подвигов».35
Дело против бывших последователей Чурикова, так называемых
московских братцев Ивана Колоскова и Дмитрия Григорьева, показа-
ло, с какими трудностями столкнулась Церковь в этом направлении:
в 1910 г. их предали анафеме, но, казалось, их сторонники стали про-
являть еще большую преданность. Тогда, обвинив их как членов «фа-
натичной и аморальной секты» и назвав «гнусными еретиками и об-
манщиками народа» (так выразился В. Скворцов), власти арестовали
братцев в марте 1911 г. и приговорили к восьми месяцам тюремного
заключения.36 Хотя Чуриков мог бы извлечь определенную выгоду из
случая в Москве, даже до ареста «братцев» его, безусловно, беспокоили
последствия этого эпизода. В 1910 г. проповедник опубликовал «От-
крытое и сердечное заявление моим друзьям и недругам», в котором
он отрицал и какую-либо постоянную связь с Колосковым и Григо-
рьевым, и наличие ереси в собственных мыслях или действиях. «Моя
цель одна: жить и трудиться в Церкви Православной, для славы Име-
ни Божия, в похвалу Его Евангелия спасая души братьев и свою в стро-
гом послушаними Святому Православному учению. Свидетель мне Бог,
что Я говорю только одну правду».37 После рассмотрения обвинений
в свой адрес он приглашал всех сомневающихся в его православности
посетить беседы. Хотя общий тон письма был смиренным, в действи-
тельности оно являлось таким лишь отчасти. Например, даже скромно
называя себя «простым человеком» (имея в виду, что он не имеет обра-
зования и сана священника), он рискнул пристыдить тех, кто стремил-
ся заставить его замолчать. «Не запрещайте мне, недруг, — предупреж-
дал он, — Христос для того вам права не предоставил», — и цитировал
Евангелие: «При сем Иоанн сказал: Наставник! Мы видели человека,
именем Твоим изгоняющего бесов, и запретили ему, потому что он не
ходит с нами. Иисус сказал ему: не запрещайте, ибо кто не против вас,
тот за вас» (Лк. 49—50).38
34 Об отношении Боголюбова к «иоаннитам» см.: Kizenko N. A Prodigal Saint. University
Park, 2000. P. 227.
35 M. К. Необходимость борьбы с сектантами // Вече. 1909. № 87. С. 2-3.
36 Скворцов В. Арест московских «братцев» и миссия // Колокол. 1911. №. 1501. С. 11.
37 ЦГИА СПб. Ф. 680. Оп. 5. Д. 32. Л. 7-8.
38 ЦГИА СПб. Ф. 680. Оп. 5. Д. 32. Л. 8 об.
256
Пейдж Херлингер
После того как в начале зимы 1910 г. религиозные власти запре-
тили его беседы, высказывания Чурикова стали еще более резкими. Он
использовал свои беседы (например, 6 февраля 1910 г.) для критики
религиозных властей, позволяющих большинству православных жить
в неведении слова Божьего и порочить тех, кто стремится к просвет-
лению.39 Тогда же, во время показательных дебатов с одним из сво-
их самых яростных критиков, проповедником Айвазовым, Чуриков
оставил даже видимую вежливость, обрушившись на своего оппонен-
та и призывая в свою защиту светскую и божественную власть: «Стыд-
но вам говорить о закрытии бесед и о прекращении молитвенных при-
емов. Теперь вся Россия во главе с государем Императором говорит об
отрезвлении народа, а вы предлагаете закрыть даже молитвенные при-
емы. Люди просят молитв, чтобы отрезвиться, а вы предлагаете гнать
их. Стыдно вам. Вы за это дадите ответ перед Богом...»40
Несмотря на стремление Чурикова пристыдить оппонентов (или,
возможно, из-за него), некоторые религиозные лидеры вроде пропо-
ведника Боголюбова поддались искушению отнести его к «сектантам»
и утверждали, что его следует судить прежде всего за «приверженность
его вере».41 Однако другие духовные лица, например протоирей Вени-
амин, по-прежнему не разделяли такую однозначную убежденность.
В целом подтверждая право церкви определять, кто является право-
славным, а кто нет, Вениамин указывал, что «даже искреннее призна-
ние православного исповедания не может еще считаться вполне доста-
точным признаком православности».42 Поскольку внешние признаки
могут быть обманчивыми (как это часто происходило с сектантами),
он утверждал, что основой для вывода церкви должны быть не слова
или даже поступки человека, а, скорее, настрой, с которым он прихо-
дил к вере.
В 1911 г. Вениамин опубликовал в «Колоколе» серию статей, ока-
завшихся в итоге самым полным и детальным анализом «преступле-
ний» Чурикова. Их основу составили личные встречи с братцем Иоан-
ном и его приверженцами для нескольких бесед осенью 1910 г. Позже
при помощи В. М. Скворцова статьи были опубликованы под одной
обложкой как памфлет «Подмена христианства». Адресованный ши-
рокой православной общественности, труд Вениамина был написан
прежде всего для разоблачения Чурикова и трезвенников как «непра-
вославных» и одновременно выявлял истинные и поддельные формы
39 Беседа братца Иоанна от 6-го февраля 1911 года // Святая трезвость...
40 ЦГИА СПб. Ф. 680. Оп. 5. Д. 43. Л. 3 об.
41 Боголюбов Д. Братец Иоанн Чуриков как религиозный проповедник среди петер-
бургского простонародья// Приходской священник. 1911. № 14-16. Цит. по: Пругавин А. С.
«Братцы» и трезвенники... С. 26—27.
42 Вениамин. Подмена христианства... С. 5.
Из истории неортодоксального православия...
257
благочестия. В описании, полном обвинений и посвященном выясне-
нию разницы между видимостью и реальностью, Вениамин стремил-
ся доказать, что трезвенники не православные «по своему духу», хотя
и действовали в рамках православного канона. В том же ключе он ут-
верждал, что благочестивый образ Чурикова вводил в заблуждение и в
действительности он являлся опасным еретиком, под стать дьяволу,
который «всегда действует лицемерно, под прикрытием добра».43 При
этом впечатления Вениамина от встреч с Чуриковым и приверженца-
ми основывались скорее не на том, что он наблюдал в ходе беседы, а на
том, что он, как истинный православный, ощутил «умным чувством»
(цитируя св. Григория Синаита).44
Вениамин дал понять, что чувствовал себя неловко среди трезвен-
ников с того момента, как он оказался в зале, где проводилась беседа,
и он расценил этот дискомфорт как знак ложной природы их благоче-
стия. Видимо, его собственный скептицизм совпал с настроем трезвен-
ников: после более чем 15 лет преследований они не очень жаловали
священников, которых они не знали и которым не доверяли. Поначалу
священника просто игнорировали, а затем женщина средних лет заяви-
ла ему, что у него должно быть разрешение присутствовать на встрече
(это было неправдой).45 По свидетельству Вениамина, также, если не
более, его обеспокоило то, как она настаивала, ссылаясь на других трез-
венников, и использовала при этом «мы». У него возник вопрос, в ка-
кой степени трезвенники отделяют себя от остальных православных.
Досрочно покинув собрание, Вениамин вновь посетил его 10 октя-
бря 1910 г. и опять назвал его атмосферу «не православной», а участни-
ков — лишенными «истинной религиозности». Когда Чуриков прибыл
в зал и раздались восторженные возгласы его приверженцев, Вениамин
почувствовал себя скорее как в театре или на сходе рабочих, а не на це-
ремонии отправления культа: «Если б даже в диком крике почитателей
не бросалось деланное, искусственное, заранее заученное, все же таки
неистовство никак не мирится с истинной религиозностью, прежде все-
го и всегда думающей о Боге, а не о человеке, каков бы он ни был».46
После приветствия священника «машинально холодно» Чуриков начал
проповедь. Вениамин готов был признать положительным то внима-
ние, которое Чуриков уделял чтению Слова Божьего, по крайней мере
с учетом того, что рядовые православные не всегда достаточно изучают
43 Там же. С. 12.
44 Вениамин утверждал, что любой истинный православный (включая мирян) был
способен почувствовать «отклонения» трезвенников, как это случилось с «одной
интеллигентной», которая жаловалась ему, что после посещения беседы ей пришлось
молиться несколько дней ради искоренения «духа зла», проникнувшего в ее душу (Там же.
С. 13).
45 Там же. С. 6—7.
4« Тамже.С. 8.
258
Пейдж Херлингер
Писание. Однако, вскользь похвалив беседы за их доступность для ма-
лообразованных, он раскритиковал проповеди Чурикова за их упрощен-
ность и поверхностность, которая следовала духу новоявленных пред-
ставлений о том, что религиозное собрание должно «развлекать». Вместо
того чтобы сосредоточиться на спасении, «...у Чурикова на первом план
стоит занимательность, приятность, интересность примеров, прибауток,
загадочный способ толкования Св. Писания, занятное пение, участие
слушателей в беседе и проч. А этот элемент, т. е. занятность, интерес-
ность, носит характер преимущественно естественно-человеческий, или,
по словам ап. Павла и св. Отцов, душевный, — а не благодатно-духовный
[здесь и далее курсив дан по оригиналу]».47
Не углубляясь в поиски нравственной ценности чуриковских ин-
терпретаций Писания, Вениамин критикует их «утилитарный [полез-
ный]» характер, а Чурикова — за то, что, подобно собеседникам, он
пренебрег обращенностью к вечности и заботился почти исключитель-
но «обустроении этой земной жизни, земного довольства». Он пояснял,
что «Церковь не запрещает совсем заботиться о довольстве, но никак
не ставить это целью. Разница опять-таки, по-видимому, не яркая, но
существенная».48
Вениамин также обвинил Чурикова в использовании театраль-
ных приемов для вдохновления слушателей покаяться в грехах. Как
он объяснял, Чуриков нарочно постепенно возвышал голос, начиная
с предупреждения слушателей о распространенных пороках, а затем
внезапно и громко призывая их: «Покайтесь!» Однако еще больше за-
дела чувства православного священника реакция аудитории: «...точь-
в-точь кричат так солдаты свое “ура” на обычных занятиях: громко,
раздельно, не сердцем, а голосом, заученно, механически. И это про-
тиворечие между скорбным словом (грешны) и каким-то будто даже
торжественным криком — больнее режет душу»,49 Испытывая «род ду-
шевной гипнотизации»,50 они, казалось, говорили, не понимая о чем
и не осознавая тяжесть своих грехов. Действительно, вместо ожидае-
мого от православных «покаяния» и «сокрушения» Вениамин увидел
у трезвенников почти праздничный настрой, когда, вкратце покаяв-
шись в своей греховности, они могли утешиться уверенностью в соб-
ственном спасении.
Хотя хорошо известно, что «покаяние» в ходе беседы не было под-
линной исповедью (в конце концов, Чуриков не был священником),
Вениамин настаивал, что трезвенники рассматривали его именно так.
47 Вениамин. Подмена христианства... С. 15.
48 Там же. С. 16.
« Там же. С. 9.
so Там же. С. 16.
Из истории неортодоксального православия...
259
Признавая, что это неправильное понимание трудно выразить слова-
ми, он был уверен, что любой истинный православный знает, что вы-
ражавшаяся ими радость являлась по сути своей «ложной», поскольку
отражала «чувства» скорее «душевно плотские», чем «духовные». Лю-
бому православному было известно, что такая «радость» постыдно не
православна. Согласно объяснениям Вениамина, у православных акт
покаяния связан с глубоким и всеобъемлющим горем: «...вера в Иску-
пление дает ему могущественную ободряющую надежду на спасение,
но надежда еще не есть уверенность в спасении», как это рассматрива-
ется в протестантизме. Таким образом, «печаль православная есть пе-
чаль “радостотворная”, растворенная с радостью, но все же есть более
сокрушение».51 В этом смысле трезвенники больше походили на паш-
ковцев или баптистов, открыто (даже высокомерно) радуясь в момент
покаяния и утверждая, что они достигнут духовного мира без изъяв-
ления требуемого от них православной церковью смирения, терпения
и внутренней дисциплины и без совершения каких-либо добрых дел
или подвигов.
Конечно, трезвенники однозначно отличались от прочих «сектан-
тов» тем, что регулярно участвовали в православных обрядах. Тем не
менее Вениамин не доверял их «благочестию» и открыто выражал со-
мнение, считают ли они православные таинства важными для спасе-
ния: «В действительности же мне ясно чувствовалось <...> что ни для
Чурикова, ни для чуриковцев таинства, как благодатный посредства, не
нужны: т. е. они внутри сердцем не чувствуют в них для себя нужды».52
Напротив, казалось, трезвенники были близки к тому, чтобы поверить,
что чуриковские беседы «лучше обедни» и что их спасение зависит бо-
лее всего от взаимоотношений с ним. В качестве доказательства само-
чинных притязаний Чурикова на религиозный авторитет и чрезмерно-
го поклонения ему последователей Вениамин сообщал о нескольких
больших портретах Чурикова, висевших на видном месте среди икон
и о его сознательных попытках выглядеть как священник — он отпустил
длинные волосы, бороду и носил большой наперсный крест.53 Вениа-
мин также отметил, что по окончании беседы трезвенники бросились
целовать руку Чурикова, в то время как только примерно двадцать из
них подошли за тем же к священнику — явный показатель того, что
духовному отцу они предпочитали братца. Самыми впечатляющими,
однако, были неоднократные попытки трезвенников сравнить брат-
ца Иоанн с апостолами или даже с Христом — недопустимые порывы,
которые сам Чуриков, казалось, игнорировал. Действительно, когда
51 Там же.
52 Там же. С. 19.
53 Там же. С. 7.
260
Пейдж Херлингер
Вениамин вызовет Чурикова на дискуссию в конце беседы, некоторые
из его последователей обратятся к нему как к Христу: «Ты говоришь:
“Христос сказал”, а они кричат: “Это наш братец дорогой сказал”. Ты
говоришь: «Христос сделал то-то или спасает”, а они отвечают: “Это
ты нас спасаешь”».54
Для Вениамина тот факт, что Чуриков не порицал своих последо-
вателей за столь очевидные отклонения от православных устоев, был
равносилен их поощрению, вплоть до культивирования собственной
святости: «Ты для них и священник, и архиерей, и Церковь, и чуть не
Сам Христос. Ты — все для них». Таким образом, вместо изображе-
ния по-своему нечестивых по отношению к Церкви прихожан (как
он и его сторонники неоднократно декларировали) Вениамин заявил,
что Чуриков успешно уводил их от священников, а следовательно, из
лона Церкви как таковой: «...с тобой для них не нужны ни пастыри, ни
церковь!»55 Любые сомнения, которые, возможно, у него имелись, раз-
веялись в ходе жаркой дискуссии с некоторыми последователями Чу-
рикова. В то время как один из них и утверждал, что «“Братец Иоанн”
имет такую же благодать, как и священники, даже и больше», другой
признался: «Нам ведь все равно; хоть сейчас отлучай нас всех, нам все
равно. Мы от братца не отойдем» 56 Таким образом, Вениамин прихо-
дит к заключению, что «Чуриков настолько приучил их к искусствен-
ной духовной морфизации, что без него будет “скучно”. Какое это
незаметное сначала, но громадное зло: ставить человека в такую страш-
ную зависимость от подобнаго же человека! Бесовская хитрость!»57 Пе-
ред тем как покинуть беседу, священник предупредил Чурикова о том,
что он «на опасном пути» и посоветовал ему немедленно искать совета
священников — членов Духовной академии (это предложение Чуриков
решительно отверг).58
Согласно Вениамину, вопрос о принадлежности Чурикова к право-
славию был столь важен не только потому, что затрагивал так «много че-
ловеческих душ», но и в силу того, что это движение было частью более
масштабного отступничества, угрожавшего Церкви в последние годы,
а именно ереси «человекобожества».59 Он утверждал, что находивший-
ся в основе их убеждений «современный кумир естественный (душевно
54 Вениамин. Подмена христианства... С. 12. Вениамин, безусловно, был не един-
ственным церковным авторитетом, пришедшим к такому выводу. См. также мнение
Н. В. Покровского (Известия по Санкт-Петербургской епархии. 1908. № 8/9. С. 50-51)
и прения между Чуриковым и миссионером Айвазовым (Петербургский листок. 1911.
№ 36. С. 3).
55 Вениамин. Подмена христианства... С. 12.
56 Там же. С. 14.
57 Там же. С. 17.
58 Там же. С. 12—13.
59 Там же. С. 15.
Из истории неортодоксального православия...
261
плотский) человек» позволял сравнить трезвенников с другими сектан-
тами того времени, включая так называемых духоборов и пашковцев,
но более всего с рьяными сторонниками о. Иоанна Кронштадтского,
представшими перед церковным судом в 1909 г.
Хотя формально они не зашли так далеко, как иоанниты, утверж-
давшие, что «Бог явился во плоти в кронштадтском батюшке»,60 Ве-
ниамин считал их равно виновными в наделении слишком большим
влиянием своих духовных предводителей и создании сообществ веру-
ющих единомышленников, не желавших подчиняться церковным и го-
сударственным властям. Опираясь на суждения Четвертого конгресса
проповедников в Киеве в отношении иоаннитства, он заключал: «...чу-
риковщина есть секта, родственная хлыстовству, с основным пунктом
его такого или иного обожествления человека, более чистой подмены
благодатнаго — человеческим, духовнаго — душевно-плотским, жизни
в Боге — верой в человека».61
Защита
Удрученные и разгневанные критикой Вениамина в «Подмене хри-
стианства», двое из числа самых преданных приверженцев Чурикова,
Давыдов и Фролов, опубликовали в защиту своего наставника обшир-
ную работу под названием «Духовный партизан». Вторя многочислен-
ным в прошлом петициям трезвенников,62 они подробно рассмотрели
каждый затронутый Вениамином вопрос. Для этого авторы привлек-
ли доказательства, основанные на их глубоком знании Писания и соб-
ственном понимании православной традиции, а также свидетельства,
основанные на их личном опыте.
Полемизируя с Вениамином, предположившим о том, что Чури-
ков позволил своим последователям «обожествлять» себя, трезвенни-
ки очень осторожно подчеркивали, что рассматривали братца Иоанна
как «спасителя» (с маленькой буквы «с») в знак того, что он спас их
от развратной жизни вне Бога. Они утверждали, что, отстаивая Чури-
кова, они не защищают его как такового, а выражают свою благодар-
ность за милость Божью, которая была им оказана благодаря молитвам
братца Иоанна.63 Рассказывая о его многочисленных «подвигах», они
60 Цит. по: Kizenko N. A Prodigal Saint... Р. 200.
61 Вениамин. Подмена христианства... С. 23. Связывая Чурикова и хлыстов, Вениамин
пытался определить уровень отступничества, который позволил бы отнести его учение
к еретическому и, таким образом, «опасному».
62 См., например, прошение митрополиту Антонию: ЦГИА СПБ. Ф. 680. Оп. 5. Д. 18.
63 Давыдов, Фролов. Духовный партизан против разврата и пьянства (защитник
христианства) братец Иоанн Алексеевич Чуриков: Ответ иером. Вениамину. СПб., 1912.
С. 41.
262
Пейдж Херлингер
подтверждали, что свои «чудеса» Чуриков не совершал («мы верим де-
лам Христовым, проявленным нам через Братца Иоанна»), и они тол-
ковали их как неоспоримый знак дарованной ему божьей благодати.64
Приверженцы Чурикова также отклонили вениаминовское обвинение
в том, что братец Иоанн обладал опасной формой «духовного очарова-
ния» или «дьявольской» способностью обманывать их, и, сославшись
на Писание (Мф. 12:35), напомнили своим хулителям, что истинно дур-
ной человек не был бы способен совершить все добро, что приписали
ему люди. Далее трезвенники утверждали законность их веры в Чури-
кова с точки зрения православной традиции. «Чудеса суть фундамент
нашей веры», — следовательно, их лицезрение подтверждает святость
людей вроде о. Иоанна Кронштадтского так же, как способность Чу-
рикова исцелять свидетельствует о его особости.65
Переходя к следующему аргументу, они «играли» на тревогах
Церкви, заявив, что отринуть преданных своей вере в чудеса значило
бы опасно усилить позиции скептиков, в том числе сектантов и не-
православных, — тех, кто ставил под сомнение святость святых и их
мощей. Пытаясь выразить отношение к Чурикову и защитить свое по-
нимание спасения «православными средствами, трезвенники твердо
отрицали предположение Вениамина о том, что их отдалили от Церк-
ви: наоборот, братец Иоанн привел их из трактиров и других прито-
нов разврата к Святой Церкви. Как они признавались, «это верно, что
мы ныне радуемся и духовно веселимся», и более того, «радуются не
в трактирах, не на плясках или каруцелях, а там, где говорится слово
Божие и призывается Св. Имя Его».66 Вопреки впечатлению Вениа-
мина они не праздновали безоглядно. Их радость была смягчена боль-
шим горем, вызванным их стыдом и страхом перед своей способностью
к прегрешениям и пониманием того, что когда-нибудь они будут при-
влечены к ответу за некогда совершенные ими презренные поступки.
Тем не менее благодаря молитвам братца они получили возможность
радоваться и праздновать, поскольку они уже не те, какими были пре-
жде, и нет больше опасности, которую они создавали для своих семей
и окружающих. В процессе опровержения многочисленных обвинений
Вениамина в свой адрес авторы «Духовного партизана» прилагали зна-
чительные усилия, чтобы представить себя как послушных привержен-
цев веры и одновременно настолько воцерковленных, что это могло
рассматриваться в качестве нового стандарта веры. Например, подчер-
кивая свое безусловное уважение к святости таинств, они утверждали,
что благодаря своей трезвости они были в состоянии выполнять свои
64 Давыдов, Фролов. Духовный партизан... С. 6.
65 Там же. С. 26.
66 Там же. С. 35.
Из истории неортодоксального православия...	263
обязанности верующих с еще большим почтением, чем большинство
других православных.67
Следуя словам апостола Павла, они действовали с благим намере-
нием сохранить свое тело и дух в качестве чистого и непорочного вме-
стилища Господня. Подобные суждения могли быть расценены в каче-
стве претензии на моральное превосходство, и последователи Чурикова
упрекали своих единоверцев — православных мирян, живших в беско-
нечном совершении грехов и покаянии. Одновременно Давыдов и Фро-
лов поставили в вину официальному духовенству то, что оно не смог-
ло привить людям ответственность за исполнение библейских заветов
и не только допускает, но даже поощряет употребление алкоголя как
части православной культуры. Авторы подразумевали, что подлинное
преступление против Бога совершают те православные, кто оказался
неспособен «соблюсти в себе Храм Божий» из-за пьянства и подвер-
женности светским искушениям.
Даже критикуя клерикальные порядки, трезвенники подчеркнуто
утверждали свою преданность Церкви и отмечали, что братец Иоанн
в действительности отказался признать своими последователями тех,
кто поносил церковные устои, напомнив таким призыв апостола Пав-
ла «уважать друг друга» (здесь, как и во многих других местах текста,
очевидно, прослеживается двойной смысл).68 Тем не менее еще одним
поводом для критики и осуждения православного духовенства явилось
отсутствие у него сострадания по отношению к нравственно павшим.
Более того, Давыдов и Фролов утверждали, что Церковь не замечала
их, когда они пьянствовали, предавались разврату и были православ-
ными только по названию, и обратила на них внимание только для
того, чтобы лишить их этого статуса.69 Подобно Лобанову, начавшему
менять свою жизнь в основном благодаря полученному им от Чурико-
ва глубокому состраданию, последователи Чурикова открыто выража-
ли свое недовольство тем, что большинство священников предлагало
им для духовного благоденствия и совершенствования. «Только Братец
Иоанн остановил на нас свое сострадательное внимание», — указывали
они; «Пусть делают и наши священнослужители такую же пользу на-
роду, как Братец Иоанн, тогда и их народ несравненно больше Братца
будет любить».70
67 Там же. С. 29.
68 Там же. С. 15.
69 Там же. С. 8-9.
70 Там же. С. 9.
264
Пейдж Херлингер
Вывод
«Духовный партизан» был написан с огромным убеждением и при-
мечательным чувством собственного достоинства, которым его авто-
ры исполнились благодаря глубокому знанию Писания и вере в то,
что они вправе выбирать своего собственного духовного наставника.
В целом текст воспринимается как расширенный Символ веры, объ-
единивший в себе смелые нападки на церковные порядки и отчаянный
призыв к церковным властям официально признать их. Несмотря на
то что по времени их деятельность совпала с широко распространив-
шимися рассуждениями о неспособности Церкви наладить отноше-
ния с мирянами, последователи Чурикова старались обозначить свою
связь с ней не в оппозиционном, а дополняющем Церковь ключе. Не
стремясь оспаривать у Церкви духовно-нравственную сферу, они фак-
тически пытались выгородить новое пространство для религиозного
опыта наиболее значимым для них способом. Самой трудной оказалась
проблема, более всего требующая решения. Речь шла о сути их отно-
шения к Чурикову: являлся ли он со своими молитвами более важным
для них, чем любой другой аспект веры. Неудивительно, что чем боль-
ше их преследовали церковные власти, тем более живо они ощуща-
ли потребность защитить Чурикова и, в свою очередь, выказать более
страстную приверженность ему. Чем больше они говорили, тем боль-
ше их требования отражали непоколебимую веру в право верующих
определять характер и источник духовного авторитета; одновременно
формировалось их отдельное сообщество, сплоченное «мы», утверж-
давшее себя в границах веры.
В отношении приверженности чуриковцев официальной Церк-
ви момент истины наступил в знаменательный воскресный июньский
день 1912 г., когда Чуриков публично схлестнулся с местным приход-
ским священником Колесниковым за свое право проповедовать. Скорее
всего, Колесников и пришел на встречу с намерением спровоцировать
скандал, так как показания обеих сторон дают возможность предста-
вить, что он изначально враждебно отнесся к присутствию трезвенни-
ков в своем приходе и не раз называл в своих проповедях Чурикова сек-
тантом, еретиком и даже Антихристом.71
Колесников потребовал, чтобы ему, а не Чурикову было предо-
ставлено слово, и, хотя у него не было никаких сомнений в своем
успехе, 10 июня около двух тысяч трезвенников, поставленных перед
жестким выбором между уважением к местному священнику или за-
щитой Чурикова, провалили это явно преднамеренное испытание вер-
ности церковной власти. Посчитав самонадеянными и неприемлемыми
71 См. статью неизвестного автора «К избиению чуриковцев», найденную в Россий-
ском государственном историческом архиве (далее — РГИА) (ф. 821. Оп. 133. Д. 212. Л. 224).
Из истории неортодоксального православия...
265
попытки священника прервать братца Иоанна, они сказали ему: «Ба-
тюшка, иди ты в свою церковь и там проповедуй что хочешь, хоть
и проклинай нас, а тут тебе ругаться мы не позволим».72 Когда Колес-
ников стал упорствовать, толпа рассердилась, послышались оскорбле-
ния. Катастрофа разразилась, когда Колесникова выставили из церкви,
а испугавшиеся трезвенники попытались бежать; когда они высыпали
на улицу, около тридцати прихожан из числа рабочих расположенно-
го рядом Обуховского завода начали избивать чуриковцев за неуваже-
ние к местному священнику. Многие были тяжело ранены, и жестокая
схватка была в течение нескольких дней сенсационной новостью для
местных газет.73 В дальнейшем широкое обсуждение в прессе и цирку-
лировавшие «клеветнические» слухи сформировали мнение, что сто-
ронники Чурикова «ненавидят Церковь» и пытались напасть и причи-
нить вред священнику Колесникову. Хотя трезвенники использовали
прессу для своей защиты, беседы Чурикова были запрещены на не-
определенный срок.
В итоге события июня 1912 г. перекрыли тщательно выстроен-
ную аргументацию «Духовного партизана», и судьба чуриковцев в лоне
Церкви была решена не под влиянием многочисленных письменных
прошений, а, скорее, по итогам этого одного дня. Взаимная озлоблен-
ность сделала невозможным поиск точек соприкосновения. На фоне об-
щественного возмущения, вызвавшего серьезную озабоченность Церк-
ви, быстро начали укрепляться позиции тех, кто стремился заставить
Чурикова замолчать; этот процесс стал еще боле заметным после смерти
в ноябре митрополита Антония. Опираясь на наблюдения Вениамина
и других известных консерваторов, Церковь была способна составить
сокрушительное дело против Чурикова, обвиняя его в ложном толкова-
нии Писания, сравнении себя с «евангельским» Христом, критике Свя-
той Церкви и нанесении вреда православным, а также в неправильном
понимании связи между спасением и святыми таинствами.74 В такой ат-
мосфере окончательным решением стало отлучение Чурикова от цер-
ковного престола, из-за чего он лишился православной идентичности,
которую так истово исповедывал. Примечательно, однако, что светские
власти не безоговорочно поддержали стремление Церкви изолировать
Чурикова от православной общественности. Из-за его «безусловной
преданности» царю и в силу «полезности» его духовного влияния на
общее «здоровье» пролетариата ему было позволено продолжить про-
поведи в рамках общества трезвости.75
72 РГИА.Ф. 821. Оп. 133. Д. 212. Л. 175.
73 См., например, описания этого: Колокол. 1912. 12, 13, 16, 19 июня.
74 РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 212. Л. 329-330 об. Ответ Чурикова: ГМИР. Ф. 13, On. 1.
Д. 351. Л. 21-31.
75 РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 212. Л. 274-275.
266
Пейдж Херлингер
Время, безусловно, было не на стороне Церкви. В то время как
число последователей Чурикова продолжало расти, по крайней мере
до 1917 г., авторитет Церкви слабел. Однако время также показало, что
опасения Вениамина в отношении возможного обожествления Чурико-
ва не были беспочвенны. Хотя он и другие церковные авторитеты оши-
бочно мели всех трезвенников под одну гребенку — как будто каждый
из них думал и чувствовал одинаково, — он не ошибся, утверждая, что
«в своих сердцах», некоторые (хотя, без сомнения, не все) стремились
увидеть в Чурикове не только «спасителя» с маленькой «с», но и Второе
Пришествие. Можно только предполагать, не способствовала ли Цер-
ковь, определив «преступления» Чурикова так, как она это сделала, со-
вершению настоящих «преступлений». Резко пересмотрел свои взгляды
ярый консерватор епископ Гурий, выступавший главным дознавателем
по делу Чурикова и так называемых беседников в 1890-е гг. Задавшись
вопросом, а не слишком ли жесткой была позиция Церкви в их отно-
шении, он объявил о терзавших его угрызениях совести и отрекся от
прежних взглядов в 1902 г.: «...мне все более и более кажется, что мы
неверно поняли их и сами отвратили от жизни в Боге, подозревая их
в сектантстве».76 Те же аргументы приводятся современными последо-
вателями братца Иоанна, которые почти спустя сто лет ищут полного
примирения с православной Церковью.77
Перевод с англ. Н. Беляковой
♦>
*
76 Цит. по: ClayJ. Е. Orthodox Missionaries... Р. 48. См. также: Кесарев Е. Беседничество
как секта... С. 113—114.
77 См., например, комментарии члена Общества христиан-трезвенников Братца Иоанна
Чурикова Сергея Паламодова: Общество христиан-трезвенников Братца Иоанна Чурикова.
[Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.trezvograd.ru/istoria/istoria.htm.
Борис Колоницкий
Дела по оскорблению
членов императорской семьи:
особенности преступления
и особенности источника
Дореволюционное имперское «Уложение о наказаниях» рассмат-
ривало оскорбление членов правящей династии семьи как серьезный
проступок: до восьми лет каторги мог получить человек, виновный
«в оскорблении Царствующего Императора, Императрицы или На-
следника престола, или в угрозе их Особе, или в надругательстве над
их изображением, учиненным непосредственно или хотя и заочно, но
с целью возбудить неуважение к Их Особе, или в распространении или
публичном выставлении с той же целью сочинения или изображения,
для Их достоинства оскорбительных». Другие статьи «Уложения» пред-
усматривали подобные наказания и за оскорбления иных здравству-
ющих членов императорской фамилии, а также «Деда, Родителя, или
Предшественника Царствующего Императора». Правда, если оскор-
бление было совершено «без цели возбудить неуважение», то и нака-
зание существенно смягчалось. Если же преступление совершалось
«по недоразумению, или невежеству, либо в состоянии опьянения»,
то и это считалось обстоятельством, облегчающим вину обвиняемого.1
Соответственно, согласно букве закона, трезвые, грамотные и об-
разованные правонарушители должны были подвергаться более су-
ровому наказанию. Это побуждало многих обвиняемых выставлять
себя менее образованными, чем они были в действительности. Со-
временный исследователь В. Б. Безгин, изучавший дела по оскорбле-
нию царя крестьянами с 1880-х по 1907 г., отмечал: «Общим в делах об
оскорблениях этого периода являлось то, что крамольные речи звуча-
ли чаще всего в трактире, а произносившие их были пьяны».2 Однако
1 Уголовное уложение. СПб., 1903. С.35-37.
2 Безгин В. Б. «Царь-батюшка» и «народ-богоносец» (Крестьянский монархизм
конца XIX — начала XX вв.) // Труды кафедры истории и философии Тамбов-
ского государственного технического университета: Сб. науч. ст. СПб., 2004. Вып. 2.
С. 30-31.
268
Борис Колоницкий
в рассматриваемый нами период оскорбления высказывались не только
в питейных заведениях. К тому же, обвиняемые во время допросов по-
рой явно преувеличивали степень своего опьянения — они не без ос-
нования полагали, что к пьяному оскорбителю членов царской семьи
власти отнесутся более снисходительно. Неудивительно, что органы
дознания стремились определить, действительно ли обвиняемый был
пьян в момент совершения им преступления: это могло существенно
повлиять на тяжесть налагаемого наказания.
Историк Е. А. Колотильщикова, изучавшая оскорбления по мате-
риалам источников в Тверской губернии в 1881-1904 гг., отмечает, что
наказания за это преступление в основном ограничивались арестами
нарушителей при волостных правлениях, реже — тюремным заключе-
нием.3 То же самое происходило и во время Первой мировой войны,
хотя встречались и отдельные случаи более суровых наказаний.
Оскорбление членов императорской семьи считалось преступле-
нием государственным. Упомянутые статьи включались в главу тре-
тью «Уложения о наказаниях»: «О бунте против Верховной власти и о
преступных деяниях против Священной Особы Императора и Чле-
нов Императорского Дома». Перед Первой мировой войной именно
оскорбления императорской фамилии составляли наибольшую долю
государственных преступлений. Современный исследователь исто-
рии одного из губернских жандармских управлений отмечает, что са-
мым распространенным основанием для привлечения к дознанию
по обвинению в государственном преступлении было произнесение
«дерзких слов» или «преступных выражений» против особы государя
императора.4
Этот вывод подтверждается и другими источниками, описываю-
щими ситуацию во всей России. Так, в 1911 г. 62 % лиц, осужденных
за государственные преступления, проходили по соответствующим
статьям «Уложения о наказаниях». Однако ббльшая часть лиц, при-
влеченных к ответственности за оскорбление членов императорской
семьи в 1911 г., не рассматривалась властями как серьезные полити-
ческие преступники. Большинство (1167 из 1203 человек) отделалось
арестом, часто кратковременным. И состав преступников весьма от-
личался: если другие виды государственных преступлений соверша-
лись в основном представителями так называемых интеллигентных
3 Колотильщикова Е. А. Дела об оскорблении его императорского величества и лиц
царствующего дома как источник изучения крестьянского сознания в конце XIX — начале
XX в. (По материалам Тверской губернии) // Историческая память и социальная
стратификация. Социокультурный аспект (Материалы XVII Междунар. науч. конф. Санкт-
Петербург, 16-17 мая 2005 г.). СПб., 2005. Ч. 1. С. 143.
4 Алексеева М. А. Новгородское губернское жандармское управление (1867—1917 гг.):
Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Великий Новгород, 2007. С. 19.
Дела по оскорблению членов императорской семьи
269
слоев общества, то есть лицами, имевшими среднее и высшее образо-
вание, то за оскорбление императорской фамилии к уголовной ответ-
ственности привлекались преимущественно поденщики, горнорабочие
и главным образом те, кто занимался сельскохозяйственными работами
(в 1911 г. 80 % лиц, привлеченных за оскорбление величества, соста-
вили крестьяне). Среди людей, совершивших другие государственные
преступления, доля представителей национальных меньшинств была
больше, чем их доля в населении империи, а по делам за оскорбление
императорской фамилии привлекались преимущественно русские (по
бюрократической классификации того времени, великороссы, украин-
цы, белорусы).5 Итак, если верить современной уголовной статистике,
оскорбление представителей царской семьи — это прежде всего пре-
ступление «пьяное», «русское» и «крестьянское».
Тем не менее вызывает сомнение предположение, что представи-
тели иных сословий и других этнических групп реже, мягче или осто-
рожнее высказывались о членах царствующего дома Романовых. Это
подтверждают и иные источники. Так, французский посол, характе-
ризуя настроения в Петрограде в октябре 1914 г., отмечал, что такое
преступление, как «оскорбление его величества», является привычным
проступком в светских беседах высшего общества российской столи-
цы.6 Однако участников этих светских разговоров, которые велись
в петроградских особняках, к уголовной ответственности за это пре-
ступление не привлекали. Вернее было бы предположить, что в вели-
корусской, украинской, белорусской крестьянской деревенской среде
чаще находились желающие информировать власти о подобном пре-
ступлении, а образованные горожане, вне зависимости от своего со-
циального положения, сравнительно редко использовали именно это
обвинение в своих доносах.
Существовало несколько типичных ситуаций, когда жители рус-
ской деревни позволяли себе оскорбить царя и членов его семьи.
Подобные высказывания условно можно разделить на «случайные»
оскорбления, «карнавальные» оскорбления, оскорбления, связанные
с конфликтами на селе, мотивированные религиозные оскорбления
и, наконец, собственно политические оскорбления — оскорбления
в связи с недовольством политикой государства, которую олицетво-
ряли царь и некоторые другие члены императорской фамилии. Нередко
5 Тарновский Е. И. Статистические сведения об осужденных за государственные
преступления в 1905—1912 гг. // Журнал министерства юстиции. 1915. № 10. С.43, 47,
63—64. Национальная принадлежность представителей «господствующей нации» в делах
об оскорблении не всегда указывалась. Лишь в некоторых случаях отмечалось: «русский»,
«малоросс», «белорус». Напротив, когда речь шлаодругих этнических группах, как правило,
национальность указывалась.
6 Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 162.
270
Борис Колоницкий
речь многих простолюдинов была столь насыщена непристойностя-
ми, что любое упоминание членов царской семьи в самом обычном
разговоре формально можно было рассматривать как грубое оскор-
бление царствующего дома — имя члена императорской семьи попро-
сту «обрамлялось» привычными и неизбежными ругательствами, кото-
рые могли и не нести никакой смысловой нагрузки. Как заявил один
из обвиняемых, он «...выразился бранными словами исключительно
по привычке всякий разговор сопровождать бранью», или, как ска-
зал другой крестьянин, признавший себя виновным, он «...произнес
бранные слова по отношению к Особе ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА по
привычке всегда употреблять в разговорах брань».7 Возможно, при за-
писи объяснения и оправдания обвиняемых были искажены, но, ско-
рее всего, смысл заявлений они передавали верно. Власти, очевидно,
порой учитывали это обстоятельство. Так, в одном уголовном деле по
оскорблению царя встречается комментарий, звучащий если и не как
оправдание, то как аргумент в пользу более снисходительного отноше-
ния к провинившемуся: «...а, вдобавок, еще нецензурные слова вошли
в обыкновенность, то он мог сказать без всякой цели, не зная, что этим
наносит оскорбление особе ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА».8 Похожее
объяснение своего преступного поведения обвиняемыми содержится
и в некоторых других делах: ненамеренно оскорбил царя «по привыч-
ке бесцельно сопровождать разговор бранными словами <...> не от-
носил таковых к священной Особе ГОСУДАРЯ»; «Цели оскорбить ЕЕ
ВЕЛИЧЕСТВО у него не было. Бранное слово он употребил по при-
вычке к сквернословию».9
В некоторых случаях оскорбление было следствием «карнаваль-
ного» поведения в особой, необычной ситуации, отличавшейся от по-
вседневной жизни. Такая особая ситуация требовала и особого пове-
дения, и особых слов. В ряде случаев пьяный человек «должен» был
вести себя совсем не так, как человек трезвый, код поведения в этой
ситуации менялся на противоположный. Соответственно, сакральное
обозначалось как профанное, высокое — как низкое. Очевидно, мно-
гие люди искренне полагали, что в таких особых случаях они могут без-
наказанно оскорблять и царя, и Бога. Показательно, что оскорбления
царя небесного и царя земного переплетались: это может косвенно сви-
детельствовать о сохраняющейся традиции сакрализации монарха. Так,
еще в 1911 г. некий крестьянин, «будучи несколько выпивши», брел
по улицам заводского поселка и громко сообщал встречным, что Бога
РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 310 об.-311, 321 об., 387.
8 Государственный архив Саратовской области (далее — ГАСО). Ф. 55. On. 1. Д. 458.
Л. 21 об.
9 РГИА. Ф. 1405. Оп. 530. Д. 1035. Л. 36; оп. 521. Д. 476. Л. 170 об,—171-
Дела по оскорблению членов императорской семьи	271
он боится, но святых угодников и Божию Матерь не почитает, ругал
ее, чудотворца Николая, Серафима Саровского и государя императора
матерными словами.10 Мы не знаем, насколько серьезно обвиняемый
относился к своим словам, но сам факт упоминания царя в ряду свя-
тых весьма интересен, пьяный крестьянин бросал вызов определенной
сакральной структуре, частью которой для него, бесспорно, был и об-
раз российского императора. Этот случай, однако, нельзя однозначно
считать примером антимонархических настроений, точно так же как
и богохульство не всегда указывает на сознание атеистическое или даже
на сознание антиклерикальное.
Показательно, что в пьяном состоянии обвиняемые оскорбля-
ли прежде всего царя: например, среди оскорбителей великого князя
Николая Николаевича пьяные почти не упоминаются. Последний не
включался в систему сакральных символов наряду со святыми, поэто-
му и оскорбляли его иначе, «трезво» — более рационально, более ар-
гументированно.
Выпившие крестьяне нередко исполняли песни, содержавшие
оскорбления царской семьи. Очевидно, эти песни были довольно из-
вестными, распространенными в деревнях. Можно предположить,
что в сельской среде существовала определенная фольклорная тра-
диция вызывающего «карнавального» оскорбления царя и его род-
ственников в определенных ситуациях. Часто эти песни были весьма
неприличными:
Государь наш Николашка,
Жена его Саша,
Мать его Маша,
Далее следовала нецензурная брань.11 Еще более непристойной
была другая частушка, исполнявшаяся пьяным 19-летним крестьяни-
ном:
Как у нашего царя <...> аршина полтора,
А у нашей у царицы <...> шире рукавицы.12
Вряд ли подобных певцов можно безоговорочно зачислить в ряды
носителей антимонархического сознания.
Часть популярных песен такого рода, певшихся пьяными крестья-
нами, судя по содержанию, сочинялась арестантами:
10 ГАСО. Ф. 1. On. 1. Д. 8762. Л. 43. Сообщено Н. А. Дунаевой.
11 ГАСО. Ф. 1. On. 1. Д. 8762. Л. 27. Сообщено Н. А. Дунаевой.
12 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 11 об.
272
Борис Колоницкий
Иду в Сибирь,
Кляну Россию,
<...> Царя
и мать Марию.13
Иногда и исполнителями песен были бывшие арестанты, совер-
шавшие новое преступление, на этот раз уже государственное. Так,
в день пасхального праздника 1916 г. лишенный всех особенных прав
и преимуществ 29-летний крестьянин Вологодской губернии, отбыв-
ший уже два срока в местах заключения, пел пьяный на сельской улице:
«Бога нет, ЦАРЯ не надо, губернатора убьем, мы, мазурики-арестанты,
всю Россиюшку пройдем».14
Мужчина же, призываемый на службу в армию, а тем более на
войну, мог во время призыва пить, буйствовать, хулиганить, это в дан-
ной ситуации порой считалось терпимым, а иногда и вполне допусти-
мым. Подобные противоправные, наказуемые законом действия санк-
ционировались обычаем и не воспринимались как преступления.
Впрочем, можно предположить, что в некоторых случаях призыв-
ники сознательно использовали особую ситуацию терпимого к ним
отношения для сознательного и безопасного нарушения закона. Так,
порой они пользовались свободой слова, предъявляя императору поли-
тические претензии. Показателен случай 20-летнего крестьянина Казан-
ской губернии Ф. В. Фоменцова. 3 июня 1915 г. он, пьяный, ругался на
улице. Стражник предупредил его, что на улице ругаться нельзя. Фомен-
цов возразил, что он идет на военную службу. В присутствии свидете-
лей он затем сказал: «Я иду за ЦАРЯ голову сложить, а Он <...> [брань]
земли нам не дал». Обвиняемый властями Фоменцов действительно
был зачислен на военную службу, а дело о нем было приостановлено.15
И во многих других случаях, когда обвиняемые призывались в ар-
мию, дела об оскорблении членов царской семьи приостанавливались.
Очевидно, власти не желали давать возможность будущим солдатам от-
срочить свой призыв, намеренно совершая это преступление. Возмож-
но, часть тех, кто находился в запасе, а теперь подлежал мобилизации
в армию, предпочла бы сравнительно легкое наказание — обычно арест
при волостном правлении — немедленной отправке на фронт. Одному
13 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 34. Другой вариант частушки: «Еду из Сибири
в Россию <...> царя и мать его Марию» (РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 514). Можно
предположить, что эта песня, упоминавшая мать императора, появилась под влиянием
какого-то богохульного стиха.
14 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 286 об.-287. Похожую частушку, сложенную уже
в годы Первой мировой войны, распевали в сентябре 1915 г. в Лужском уезде Петроградской
губернии. «Нам ни Бога, ни Царя — никого не нужно. Губернаторов убьем и под немца
жить пойдем» (ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1032. Л. 1421-1421 об.).
15 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 317 об.
Дела по оскорблению членов императорской семьи	273
русскому солдату, оскорбившему великого князя Николая Николаеви-
ча, присутствующие указали, что он может за это ответить (то есть будет
арестован). Его же эта перспектива наказания за совершение государ-
ственного преступления вовсе не испугала: «Я этого не боюсь; для меня
еще лучше, т. к. тогда на войну не пойду». С 24 июля по 9 октября 1915 г.
он действительно находился под стражей, а затем все-таки был отдан
под надзор военного начальства. Но отказ обвиняемого признать со-
вершение преступления, отсутствие свидетелей, тоже призванных и от-
правленных уже в действующую армию, затягивали вынесение судебно-
го приговора, обвиняемого переводили из части в часть, а к 1917 г. он
дезертировал. После революции он был реабилитирован.16 Очевидно,
в данном случае расчет оскорбителя оказался совершенно верным: со-
вершение государственного преступления, оскорбление члена импера-
торской семьи, помогло ему избежать направления на фронт и, скорее
всего, спасло жизнь.
Но можно предположить, что действия властей, приостанавлива-
ющих уголовное преследование военнослужащих, подтверждали совер-
шенно особый статус призывников и солдат-ветеранов в глазах одно-
сельчан. Перед отправкой на службу, а порой и во время отпусков им
позволялось делать то, что прочим людям возбранялось. Неудивитель-
но, что преступление порой совершалось совершенно открыто, демон-
стративно, а иногда даже в присутствии представителей власти. Рядовой
лейб-гвардии Павловского полка, находившийся в отпуске дома, в де-
ревне Олонецкой губернии, в сопровождении двух знакомых стражни-
ков (!) отправился навещать общих приятелей. При этом бравый сол-
дат императорской гвардии в присутствии представителей власти пел
застольную песню, начинающуюся словами: «Вся Россия торжествует,
Николай вином торгует».17
Очевидно, эта песня появилась задолго до начала войны. Вообще
тема предполагаемого «пьянства» царя и одновременно «спаивания»
царем народа (подразумевалась государственная винная монополия)
нередко звучала в оскорблениях императора. Так, в городе Кузнецке
Саратовской губернии пьяный обыватель в июле 1914 г. говорил своим
гостям: «Ему быть не Государем, а лапотником, если бы он был хоро-
ший Государь, то не открыл бы казенные винные лавки и не распустил
бы Россию пьянством».18
16 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 371 об.-372 (краткое описание дела, составленное
для представления министру юстиции); Центральный государственный исторический
архив Украины в Киеве (далее — ЦГИАУК). Ф. 348. On. 1. Д. 697. Л. 5-5 об., 6, 15, 30, 31,
36, 60, 70, 80, 81, 85, 92, 96, 113 (материалы следствия).
17 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 335об.
18 ГАСО. Ф. 55. On. 1. Д. 458. Л. 36—37 об.; Посадский А. В. Крестьянство во всеобщей
мобилизации армии и флота 1914 года (На материалах Саратовской губернии). Саратов,
2002. С. 106.
274
Борис Колоницкий
Впрочем, и значительное ограничение продажи спиртных напитков
во время войны парадоксальным образом истолковывалось некоторыми
оскорбителями порой как поддержка пьянства. Крестьянин Томской гу-
бернии был очень обескуражен тем, что прогулял слишком много денег
на Масленичной неделе в 1915 г. Вину же за это он возлагал на импе-
ратора: «А все потому, что наш ЦАРЬ <...> [брань] казенки прикрыл.
Кабы ОН не прикрывал, я скорее бы напился, и деньги при мне были,
а чтоб ему <...> [брань]».19
Криминологи тогда вообще считали, что оскорбление императо-
ра — преимущественно «пьяное» преступление, такого же мнения, как
уже отмечалось выше, придерживаются и некоторые современные ис-
следователи. Действительно, в соответствующих судебных делах часто
встречаются выражения «в состоянии опьянения», «был сильно пьян»,
«будучи несколько выпивши». Но порой к этим утверждениям следует
относиться осторожно. В делах нередко содержатся указания и на то,
что человек был трезв, то есть подразумевалось, что он может нести
полную ответственность за совершенное им преступление. Поэтому
подследственные и подсудимые, очевидно, порой намеренно преуве-
личивали степень своего опьянения. Документы так передают слова не-
которых обвиняемых: «был пьян», «ничего не помнит, но утверждает,
что оскорбительных по адресу государя выражений никак не мог про-
изнести». Однако не всегда свидетельские показания подтверждали эти
заявления, в делах имеются комментарии чиновников, производивших
расследования: «...был ли действительно обвиняемый пьян, дознанием
не установлено».20
Но не следует считать данное преступление исключительно «пья-
ным». В деревнях с помощью доноса порой решались многочисленные
конфликты, которые не имели прямого отношения к императору, но
царь заочно привлекался как могущественный символический союз-
ник одной из конфликтующих сторон. Эти конфликты условно мож-
но разделить на «вертикальные» и «горизонтальные». К первым можно
отнести ссоры между крестьянами и представителями сельской вла-
сти (старостами и волостными старшинами, писарями сельских и во-
лостных правлений, полицейскими урядниками и стражниками). Так,
нам известно 120 случаев оскорбления членов императорской семьи
в 1914 г., которые были совершены русскими сельскими жителями, за-
нимавшимися сельским хозяйством (не учитывались крестьяне, зани-
мавшиеся торговлей, немецкие и еврейские колонисты и поселяне).
Они составляют не менее 64 % всех известных нам случаев за тот год.
Как минимум в 28 случаях оскорбление было совершено в присутствии
•’ РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 157.
20 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 283-283 об., 345.
Дела по оскорблению членов императорской семьи
275
представителей власти, не менее чем в 8 случаях — в присутственном
месте (сельском, волостном, станичном правлении).
В 1915 г. 35 из 282 (примерно 23 %) таких случаев произошли
в присутственном месте, а 30 — в другом месте, но в присутствии пред-
ставителей власти. В том же году не менее 10 представителей сельской
власти (к которым относятся старосты, волостные старшины, страж-
ники, писаря) были привлечены к ответственности за оскорбление им-
ператорской семьи. Таким образом, 27 % известных нам зарегистри-
рованных случаев оскорбления крестьянами в этом году было прямо
связано с различными конфликтами с властями в сельской местности.
Представители власти иногда использовали оскорбления симво-
лов императорской власти (должностного знака старосты, волостного
старшины, десятского с изображением герба, портрета царя) для на-
казания крестьян, бросавших им вызов. Порой они явно сознательно
провоцировали подчиненных им деревенских жителей на оскорбле-
ние императора, чтобы иметь возможность наказать тех не за какую-то
провинность, непосредственно приведшую к конфликту, а за соверше-
ние государственного преступления. Нормативная сакрализация мо-
нархической власти и ее символики была для сельских властей удоб-
ным средством дисциплинирования жителей деревни. Так, в декабре
1915 г. сельский староста безуспешно пытался утихомирить пьяного
унтер-офицера, находившегося в своей деревне в отпуске, он указал
на свой должностной знак с царской короной. Но солдат заявил ему:
«Я <..,> тебя с короной вместе, а также и самого ЦАРЯ и все русское
правительство».21 Возможно, именно на такую реакцию староста и рас-
считывал, желая приструнить буйного отпускника с помощью доноса,
который последовал незамедлительно.
Иногда со знаком власти связывали сразу несколько обвинений.
В селе Наскафтым Кузнецкого уезда Саратовской губернии бывший
десятский Е. С. Кянскин разносил вновь избранным десятским долж-
ностные знаки. Крестьянин К. П. Буйлов якобы отказался принять
этот знак. Возмущенный Кянскин спросил, как он смеет отказывать-
ся от царской короны. В ответ Буйлов «по отношению к короне про-
изнес площадную брань». Когда же ему стали надевать знак на шею,
он, противясь, заявил: «Я <...> эту корону». Бывший десятский тог-
да же пошел заявлять полицейскому стражнику об оскорблении сим-
вола власти. Но обвиняемый и указанные им свидетели, в свою оче-
редь, утверждали, что сам Кянскин явился к Буйлову сильно выпивший
и потребовал себе спиртного в качестве угощения за передачу знака.
Возмущенные подобным оскорблением символа власти друзья нового
РГИА. Ф. 1405. Оп. 530. Д. 1035. Л. 13 об.
Т/6	Борис Колоницкий
десятского якобы сказали Кянскину: «Какое ты имеешь право прода-
вать корону?»22
Конфликт в этих показаниях искажался до неузнаваемости: до-
носчик представал как обвиняемый в совершении того же преступле-
ния — оскорблении императора, обвиняемый выступал с аналогичным
доносом на обвинителя. Но что стояло за этой сельской ссорой? Не-
желание крестьян исполнять обязанности представителя власти (такие
случаи встречаются и в других делах)? Борьба за эту должность? Какой-
то неизвестный нам деревенский конфликт, лишь оформленный с по-
мощью символа власти?
Нередко старосты, старшины и писаря использовали в своих ин-
тересах царский портрет, обязательно находившийся в сельском или
волостном правлении. Они указывали на него непокорным крестьянам
и настоятельно требовали не ругаться в присутствии этого важного
символа власти (не кричать, не курить, снять шапку). Раздраженный
посетитель нередко после этих слов отпускал какое-то неосторожное
и грубое замечание в адрес портрета (или оригинала) в присутствии
свидетелей и должностных лиц, после чего немедленно следовал до-
нос, а иногда и арест на месте. Иначе говоря, и в этих случаях пред-
ставители сельской власти намеренно провоцировали земляков-кре-
стьян, побуждая их совершить государственное преступление в своем
присутствии.
Так, в марте 1916 г. 43-летний крестьянин Томской губернии
Л. С. Рогов пьяный зашел в помещение сельского правления. Он не
снял шапку, закурил папиросу и стал ругать сельского писаря. Послед-
ний предложил Рогову немедленно снять головной убор и прекратить
курить в присутственном месте, при этом писарь торжественно ука-
зал на висевший в канцелярии портрет императора. Тогда Рогов, не
снимая шапки, произнес: «Портрет ГОСУДАРЯ, попросту сказать, для
меня ничего не составляет, я не признаю никаких портретов, а имею
право быть в шапке и курить». Затем, разумеется, на него был состав-
лен донос. Был ли писарь искренне оскорблен поведением крестьяни-
на? Желал ли он избежать неприятного для себя разговора? Хотел ли
он отомстить односельчанину? Внешне похож и случай 50-летнего зем-
ляка Рогова, который произошел в апреле того же года. Пьяный кре-
стьянин пришел в волостное правление к писарю с просьбой о выдаче
ему пособия, поскольку двое его сыновей были призваны на военную
службу. Получив отказ, он начал ругаться площадной бранью. Сторож
правления заметил, что в присутственном месте ругаться нельзя, ибо
на стене висит портрет государя императора. Возбужденный крестья-
нин сказал: «Этот <...> [брань] наш кровопийца». Тогда в конфликт
22 ГАСО. Ф. 55. On. 1. Д.458.Л. 27-31 об.
Дела по оскорблению членов императорской семьи
277
вмешался сельский староста, по его распоряжению крестьянин был за-
ключен в «каталажную камеру». Однако буйный арестант взломал дверь
арестного помещения и самовольно ушел. Тогда против него было воз-
буждено и уголовное дело.23
Но иногда на такой конфликт с сельским начальством шли и со-
вершенно трезвые люди. Свое поведение в некоторых случаях они
обосновывали рационально, политически, сознательно подчеркивая
свое равенство с царем. Так, саратовский крестьянин, отказавшийся
снять шапку в волостном правлении, заявил: «Я сам себе государь».24
Похожей была и реакция 43-летнего донского казака Николая Пунди-
кова, который в поселковом правлении затеял ссору с другим казаком.
Поселковый атаман потребовал, чтобы он вел себя прилично, ибо в
помещении висит портрет императора. Обвиняемый же в ответ сказал:
«... [площадная брань] с вашим ГОСУДАРЕМ и портретом, У меня сво-
их пять есть. Я вашему ГОСУДАРЮ не подчиняюсь. Я сам Николай».25
Разумеется, далеко не всегда имела место провокация со стороны
писарей, старост и волостных старшин. Представитель сельской власти,
разумеется, и по своей должности обязан был доносить о таких преступ-
лениях, даже если и не желал по каким-то причинам этого делать. Так,
14 февраля 1914 г. в селе Труевская маза Юловской волости Вольского
уезда Саратовской губернии состоялся сход. Бурно обсуждался вопрос
о том, что староста в прошлом году купил на 3 рублей 82 копеек кон-
фет для детей местных крестьян в день памяти 300-летия царствования
дома Романовых. Однако 58-летний крестьянин В. Ф. Подгорнов был
недоволен таким использованием общественных средств: «Какая-то
п<...>а короновалась, а на общество расход». Претензии предъявля-
лись одновременно и старосте, и императору. Однако власти не были
своевременно проинформированы об этом преступлении, совершен-
ном публично, в присутствии представителей сельской власти, которые,
кстати, были оскорблены наряду с властью верховной. Преступление
могло остаться незамеченным, незарегистрированным, а потому и не
известным полицейским и судебным властям. Но 26 февраля выпивший
крестьянин В. С. Каракозов поведал об этом случае нарушения закона
полицейскому уряднику, присутствовавшему в тот день в волости на
собрании кредитного товарищества. Можно предположить, что в этой
ситуации староста уже просто был вынужден немедленно действовать,
иначе он сам мог быть обвинен в недоносительстве, поэтому на сле-
дующий день и он сделал официальное заявление уряднику о престу-
плении Подгорного. За несвоевременное заявление и сам староста был
23 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 349 об., 437-437об.
24 ГАСО. Ф. 53. On. 1. 1917. Д. 12. Л. 248.
23 РГИА. Ф. 1405. Оп. 530. Д. 1035. Л. 37.
ТГ&
Борис Колоницкий
арестован на семь суток земским начальником.26 Мы точно не знаем,
какой конфликт послужил причиной этого доноса. Однако представ-
ляется, что в большинстве случаев старосты и волостные старшины все
же доносили по собственной инициативе, желая укрепить свою власть
над крестьянами.
Иногда это «оружие» использовалось и крестьянами для давления
на сельскую власть, которую обвиняли, справедливо или нет, в оскор-
блении царя и его семьи. Как уже отмечалось, среди обвиняемых
в совершении преступления нередко встречаются сельские старосты
и волостные старшины, доносчиками же были простые крестьяне. На-
пример, в одном из уездов Екатеринославской губернии, в обществен-
ном доме, 56-летний волостной старшина избил крестьянина своей во-
лости за неуплату волостного сбора. Затем он приказал деревенскому
старосте отвезти избитого им неплательщика в «кордегардию» при во-
лостном правлении. Тут вмешался другой местный крестьянин, кото-
рый в присутствии свидетелей заявил, что волостной старшина избил
свою жертву «неправильно». В ответ на это старшина выругался пло-
щадно и публично пригрозил протестующему заступнику выселением из
села (в деле специально указывалось, что, произнося эту угрозу, пред-
ставитель волостной власти находился в трезвом состоянии). После-
довало возражение, что без суда могут выселять только правительство
и государь. Крутой волостной старшина решил поставить точку в этой
затянувшейся правовой дискуссии: «...с твоим правительством и с тво-
им ГОСУДАРЕМ; я что захочу, то с тобою и сделаю». Однако затем по-
следовал донос простых крестьян на этого решительного представителя
власти, против него было возбуждено уголовное дело.27
Известен даже случай, когда после доноса крестьян был аресто-
ван чиновник, 51-летний К. И. фон Гейлер, потомственный дворянин,
земский начальник первого участка Сызранского уезда. Он был обви-
нен в том, что в разговорах с сельскими и волостными должностными
лицами якобы неоднократно позволял себе произносить слова: «Рус-
скому ЦАРЮ не с немцами воевать, а водкой торговать».28 Весьма воз-
можно, что в данном случае имел место оговор, однако делу был дан
законный ход, власти решили поддержать крестьян-доносчиков. Оче-
видно, немецкое происхождение обвиняемого чиновника повлияло на
это решение властей.
Конфликты крестьян с сельскими властями напоминают конфлик-
ты на мелких предприятиях в городах. Порой и наемные работники
намеренно провоцировали своих хозяев на оскорбление императора,
26 ГАСО. Ф. 55. On. 1. Д. 458. Л. 19-22.
27 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 392.
28 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 198.
Дела по оскорблению членов императорской семьи
279
а затем доносили на работодателей, чтобы свести с ними счеты. Так,
в январе 1916 г. в Казани к ответственности была привлечена 39-летняя
полька, владелица прачечной. Как-то она начала бить нерадивую прач-
ку, но та заявила, что пожалуется в участок, сообщит о происшедшем
властям, тогда распаленная хозяйка произнесла площадную брань по
адресу царя и правительства. На следствии же хозяйка прачечной за-
явила, что мстительные работницы оклеветали ее по злобе.29
Случаи провоцирования наемных работников хозяевами обнару-
жить пока не удалось. Очевидно, владельцы заведений и их представи-
тели утверждали свою власть над подчиненным им персоналом с по-
мощью других приемов.
Впрочем, идеологизировались и некоторые другие конфликты, свя-
занные с отношениями власти и подчинения, в которых людей, облада-
ющих какой-то властью, обозначали как оскорбителей монархии. Тем
самым имущественный или бытовой конфликт выводился на другой
уровень политического противостояния, представлялся как борьба вер-
ных подданных царя с противниками монархии. Крестьяне, рубившие
деревья, подавали жалобы на слишком усердных лесников, арестан-
ты — на придирчивых тюремных надзирателей, солдатские жены — на
властных свекров, позарившихся на их денежное пособие, посетители
публичных домов — на проституток. Случалось даже, что и родители
неуспевающих учениц доносили на требовательных учителей, обвиняя
последних в оскорблении императора.30
Вернемся к деревенским конфликтам, не всегда они были «верти-
кальными». Нередкими были и конфликты «горизонтальные» — споры
между крестьянами соседних деревень, между односельчанами, ино-
гда между родственниками. Это конфликты из-за земли, ссоры из-за
потрав, нарушения межи, порубок леса. Так, еще в 1910 г. крестьянин
симбирской деревни М. И. Майоров зашел к другому крестьянину и на-
чал его ругать за то, что он укрепил свой надел. Затем, взяв железный
заступ, набросился на него, крича: «Ты шайтанским законом укрепил
свою землю. Ты черту служишь, а не царю». Нанеся несколько ударов,
он убежал из дома. Потерпевший, очевидно, счел, что тактически более
выгодно обвинить и наказать своего обидчика, используя не уголовную,
а «политическую» статью, донос был сформулирован соответствующим
образом. Обвиняемый был арестован на семь дней.31
С помощью доносов мстили также неверным женихам и непокор-
ным невесткам. Часто использовалась та же тактика: возбужденный
оппонент провоцировался на оскорбление царя, затем следовал донос,
И РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 327.
30 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 16.
31 Государственный архив Ульяновской области. Ф. 1. Оп. 92. Д. 13. Л. 3. Сообщено
Н. А. Дунаевой.
280
Борис Колоницкий
препятствовавший всем дальнейшим действиям противника. Имуще-
ственные споры, семейные ссоры, бытовые конфликты политизирова-
лись, далекий император и в данных случаях становился символическим
союзником одной из сторон.
Показателен случай обвинения трех братьев Жироховых, крестьян
Вологодской губернии. При обыске лесник нашел у одного брата брев-
на, принадлежащие другому крестьянину, находившемуся на фронте.
Братья подняли крик, начали ругаться. Один из присутствовавших кре-
стьян, носивший, кстати, ту же фамилию Жирохов, сказал, что за бран-
ные слова они могут ответить по закону. Братья дружно и непристойно
обозначили свое отношение к праву: «...хотим закон». Им было заявле-
но, что так выражаться нельзя, ибо на законе имеется корона госуда-
ря императора. (Интересно, что и в этой ситуации сам авторитет права
утверждался с помощью сакрализованного символа монархии.) Братья
Жироховы, однако, упрямо стояли на своем, расширяя круг оскорбля-
емых новыми ругательствами: «...ваш закон, Корону и ГОСУДАРЯ».
А жена одного из братьев, подняв подол своего платья и «хлопая ладо-
нью по детородным частям», громко кричала: «Вот вам закон, Корона,
ГОСУДАРЬ, все тут».32 В данном случае уголовное преступление, оче-
видно, имевшее место, политизировалось противниками обвиняемых,
желавшими предъявить своим оппонентам более серьезное обвинение
в совершении государственного преступления.
Сложились и получили распространение приемы провоцирования
оппонента на совершение преступления. Так, нередко, когда в разгар
ссоры употреблялось слово «сволочь», то в ход пускалось хорошо из-
вестное оружие, оскорбленный с достоинством отвечал: «Я не сволочь,
я ЦАРЮ помочь» (подобные слова зафиксированы в нескольких слу-
чаях). Далее могло последовать разъяснение: де он сам «служил царю»,
или «сыновья служат государю» и т. п. Нередко после этого распален-
ный оппонент распространял свои ругательства и на упоминаемого им-
ператора. Затем следовал скорый донос. Так, в мае 1915 г. 42-летний
крестьянин Томской губернии поссорился с односельчанкой. В ответ на
его ругательства она сказала: «Хотя она и сволочь, но ЦАРЮ помощь,
так как сыновья ее ушли на войну, и служат ЦАРЮ и Богу». Крестья-
нин закричал: «Черту они пошли служить». Разумеется, затем последо-
вали донос и возбуждение уголовного дела.33
32 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 366-367.
33 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 166. Такая провокация использовалась и в
советское время. Во Львовской области недовольные покупатели заявили продавщице-
венгерке, что она могла бы выучить «язык Ленина» (возможно, им вспомнилось известное
стихотворение Маяковского). Она заявила, что плюет и на язык, и на вождя. Последовал
донос (см.: 5810. Надзорные производства Прокуратуры СССР по делам об антисоветской
агитации и пропаганде: Аннотированный каталог, март 1953-1991 /Сост. О. В. Эдельман.
М., 1999. С. 22).
Дела по оскорблению членов императорской семьи	281
В бытовых конфликтах с односельчанами также использовались
имперские символы. В сентябре 1915 г. 30-летний крестьянин Самар-
ской губернии нецензурно ругал односельчанина. Тот важно достал
солдатскую книжку с изображением императора и торжественно по-
просил своего обидчика не ругаться перед портретом государя. Площад-
ная брань была немедленно адресована и портрету, на что, очевидно,
и рассчитывал обладатель солдатской книжки, который вскоре донес
на своего недруга.34
Интересны случаи комплекса доносов, связанных между собой.
Такая серия доносов односельчан зафиксирована в селе Тарапатине
Лемешинской волости Камышинского уезда Саратовской губернии.
В августе 1915 г. 30-летний С. С. Тарапата, бывший солдат, раненный
на войне, вывозил со своего двора навоз и выкидывал его к окнам кре-
стьянина Рыбинцева. Вспыхнула ссора, во время которой Тарапата уда-
рил Рыбинцева вилами по плечу и сказал: «Мы и ЦАРЯ <...> [брань]
а вас-то и вовсе».35 Во всяком случае, так утверждал в своих показани-
ях доносчик. Затем последовал донос односельчан и на брата ветерана,
43-летнего П. С. Тарапату. Две крестьянки утверждали, что ночью они
якобы подошли к его дому и, приоткрыв ставню, услышали: «Теперь
время ЦАРЯ нашего отошло, мы Его и Фамилию Его <...> а правую
руку и вовсе». Обвиняемый свою вину отрицал. Он утверждал, что его
оговорили по злобе, на почве хозяйственных счетов. Наличие имуще-
ственного конфликта между обвиняемыми и доносителями подтверди-
ли другие свидетели.36
Известен даже случай, когда сразу оба участника семейной ссоры
были привлечены по 103-й статье «Уложения о наказаниях». 25 февра-
ля 1915 г. 25-летний крестьянин Илларион Стенин ударил своего стар-
шего брата Евлампия по голове. Тот заявил, что пожалуется властям.
В ответ на это Илларион ответил: «я <...> [брань] власть и ЦАРЯ». За-
тем, однако, он предложил брату прекратить ссору, так как, возможно,
обоих возьмут на войну. На этот раз оскорбил императорскую семью
уже Евлампий: «<...> [брань] войну, ЦАРЯ и ЦАРИЦУ; одни дураки
идут на войну, а я не пойду». Примирительный ответ Иллариона со-
держал, однако, еще одно оскорбление императора: «Не знаю, или ты
<...> ЦАРЯ, или Он нас обоих».37
Нередко имущественные конфликты переплетались с этнически-
ми. Например, русские крестьяне использовали соответствующий до-
нос при конфликтах с соседями-«инородцами», иногда они намеренно
34 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 141.
33 РГИА. ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 249 об.
36 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 324.
37 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 311-311 об. Ввиду принятия Иллариона на
военную службу дело о нем приостановлено.
282
Борис Колоницкий
провоцировали своих оппонентов на оскорбление русского царя. Так
порой решались споры русских крестьян из-за покосов и пастбищ
с башкирами и калмыками.38 Один конфликт возник из-за того, что
русские крестьяне деревни Нагаевой в Буталовской волости Тоболь-
ской губернии пасли лошадей на поле, принадлежащем соседям-та-
тарам. Во время ссоры русский крестьянин Ф. Ногаев важно заявил
23-летнему татарину X. Абдулову: «Если ты не перестанешь ругаться,
я отобью телеграмму ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ». Можно с уверен-
ностью предположить, что он намеренно провоцировал противную сто-
рону, вряд ли он в действительности намеревался немедленно отпра-
виться в ближайшую телеграфную контору, чтобы вступить в переписку
с царем. Его расчет, однако, полностью оправдался: распаленный Аб-
дулов выкрикнул в присутствии многих свидетелей: «Я <...> тебя вме-
сте с вашим ГОСУДАРЕМ».39 После этого последовал донос русских
крестьян на Абдулова.
Но иногда донос на оскорбителей царя использовали и «инород-
цы», представлявшие себя, по крайней мере на время конфликта, вер-
ноподданными российского императора. В правление одного из аулов
Майкопского отдела явился некий уроженец Черниговской губернии
и потребовал от старшины распорядиться о розыске похищенного
у него в ауле полушубка. Старшина важно предложил ему снять шапку
в помещении правления, в котором находится портрет царя. Но, если
верить доносу, обвиняемый заявил, что не подчиняется ни Богу, ни
царю, и произнес площадную брань в адрес императора. О происшед-
шем законопослушный старшина аула немедленно доложил вышесто-
ящим властям. Преступник был привлечен к ответственности.40 Оче-
видно, похищенный в ауле полушубок так и не был найден.
Соответствующие доносы использовали порой в конфликтах не
только русские, но и польские крестьяне, доносившие на своих сосе-
дей-поляков.41 Доносы на соплеменников, в том числе и оговоры, прак-
тиковали нередко и киргизы (казахи). Так, комментируя одно обви-
нение, адресованное зажиточному и влиятельному местному жителю,
сочувствующий ему уездный исправник отмечал: «Мулла Нургалиев
деятельностью своею подозрений не внушает, среди же киргиз часто
бывают ложные доносы».42
Порой донос был следствием конфликтов между покупателями
и продавцами, соответственно, случаи оскорбления императора неред-
ко фиксировались в сельских лавках, на базарных площадях.
38 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 323 06.-324.
3’ РГИА. Ф. 1405. Оп. 530. Д. 1035. Л. 45 об.; ГАРФ. Ф. 124. Оп. 55. Д. 114. Л. 1-1 об.
40 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 245.
41 РГИА.Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 322об.-323.
42 РГИА.Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 393 об.-394.
Дела по оскорблению членов императорской семьи	283
Во всех упомянутых конфликтах сложно оценить степень истин-
ности доноса и искренности монархизма доносителей. Но определен-
но можно сказать, что последние позиционировали себя как верных
подданных царя и стремились извлечь выгоду для себя. Их монархизм
был прагматичен и функционален вне зависимости от того, был ли он
истинным, или напускным.
Иногда царя оскорбляли по религиозным причинам. По-прежнему
фиксировались и старинные оскорбления староверов, иных религиоз-
ных групп, в которых император именовался «еретиком», а то и «ан-
тихристом». Так, принадлежащий к секте лучинковцев чернорабочий
В. Я. Рябинин, крестьянин Пермской губернии, в январе 1915 г., во
время спора с другими рабочими, назвал «всех православных, а также
государя императора еретиками». Он утверждал, что его единоверцы
не признают императора и ему не служат, убеждал своих сослуживцев:
«Переходите в нашу веру, тогда не будете служить своему государю». На
дознании Рябинин заявил, что считает еретиками всех, кто исповедует
православную религию не так, как она исповедовалась при патриархе
Никоне, в том числе и государя.43
Порой крестьяне, осуждавшие царя и его семью, выражали так от-
ношение к тем мероприятиям власти, которые непосредственно затра-
гивали их (к ним относятся налоги, реквизиции, мобилизации, смерть
близких на войне, нежелание предоставить пособие, отказ принимать
марки, использовавшиеся вместо мелкой разменной монеты). Часто
царя оскорбляли, жалуясь на невыполнение государством своих обя-
зательств, на императора, олицетворявшего страну, возлагалась личная
ответственность за это. Так, в конце 1915 г. беженцы из Виленской гу-
бернии, оказавшиеся на Волге, были лишены пайка за отказ от обяза-
тельных работ. Один беженец заявил: «Когда нас гнали оттуда, то царь
обещал нас покоить и кормить, а он нас обманул: нам ничего не дают,
хоть с голоду помирай».44 Это послужило основанием для привлече-
ния оскорбителя к уголовной ответственности. Ряд оскорблений был
связан с денежными пособиями, которые получали члены семей моби-
лизованных. Одних не устраивал размер пособия, других — его отсут-
ствие, третьи же завидовали тем счастливцам, кто это пособие получал.
Показательны те места, в которых оскорбляли императора. Как
уже отмечалось, часто это волостное или сельское правление. Именно
там крестьяне узнавали все неприятные новости: сообщения о смерти
и ранениях близких, находившихся на фронте, известия о новых пода-
тях и повинностях. Портрет императора, висевший на стене, позволял
43 РГИА.Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 399—399 об. Рябинин за совершенное преступление
был заключен в крепость на четыре месяца.
44 ГАСО. Ф. 53. On. 1. 1916. Д. 59.
284
Борис Колоницкий
незамедлительно определить возможного главного виновника этих
бед. Там же находились и потенциальные доносители — представите-
ли местной власти (волостной старшина, сельский староста, писарь,
стражник), которые обязаны были информировать вышестоящие вла-
сти о преступлении «по должности». Но доносили и об опасных кре-
стьянских разговорах, происходивших и в сравнительно безопасных
для совершения преступления местах: в избе, на деревенской улице,
в поле и даже в лесу.
Наконец, в некоторых ситуациях осуждались те меры общей госу-
дарственной политики, которые не затрагивали непосредственно об-
виняемых. Часто оскорбления были прямым следствием оживленного
и заинтересованного крестьянского «разговора о войне». Царя и дру-
гих членов императорской семьи нередко осуждали за начало войны,
за неподготовленность к ней, за плохое ведение войны и т. п. Нередко
повод для этого давало совместное чтение вслух газет, брошюр, прави-
тельственных сообщений. Эти оскорбления условно можно назвать «па-
триотическими»: обвиняемый отождествлял себя с Россией и осуждал
императора или другого представителя правящей династии, действую-
щего, по его мнению, во вред стране.
Для исследователя, изучающего политическое сознание, особенно
интересны случаи, когда оскорбление императора и членов его семьи
как-то мотивировалось, когда членам царского дома предъявлялось ка-
кое-либо обвинение, но и другими случаями не следует пренебрегать.
Можно, например, предположить, что в одних ситуациях «бессмыс-
ленная ругань» и «пьяное» оскорбление царя стали причиной доноса,
а в других — о них не сообщали властям. Очевидно, что увеличение
числа зарегистрированных дел также может служить и свидетельством
умножения сельских конфликтов на разных уровнях, их пытались раз-
решить с помощью доносов. Во всяком случае, это преступление по-
зволяет судить о существовании известной социальной напряженности
в данной социальной среде. Нарастание даже «простых» бытовых кон-
фликтов, намеренно (а порой и явно искусственно) политизировав-
шихся их участниками, имело важное политическое значение. К тому
же, важны конкретные слова, произнесенные вместе с оскорблением
императора или членов его семьи.
Встречается немало случаев, когда по указанным статьям при-
влекались определенные представители сельской интеллигенции: гра-
мотные крестьяне, которые подрабатывали письмоводством, известные
сельские сутяги, дававшие правовые советы односельчанам, подполь-
ные адвокаты, которые вели дела других крестьян (этих деревенских
адвокатов власти издавна недолюбливали). Но главная ценность дел по
оскорблению императорской семьи как исторического источника за-
ключается в том, что порой они позволяют услышать голос неграмотных
крестьян, голос, часто скрытый от историков. Правда, их подлинные
Дела по оскорблению членов императорской семьи	285
слова нередко были отредактированы, а то и искажены доносчиками,
следователями, полицейскими и судейскими чиновниками, записы-
вавшими показания.
Изучение этого источника осложняется тем обстоятельством, что
в некоторых случаях мы явно имеем дело с оговором. Уже в конце XIX в.
полицейскими властями было замечено, что обвинение в оскорблении
величества весьма часто используется для сведения личных счетов, при
этом нередко практиковались ложные доносы частных лиц. С началом
войны число последних увеличилось, в специальном приказе чинам
корпуса жандармов напоминали о практике ложных доносов, дозна-
ватели должны были особенно тщательно проверять соответствующие
обвинения.45 Однако, разумеется, поток оговоров, ложных доносов про-
должался, нередко это вело к возбуждению новых уголовных дел.
Так, в селе Бобылевка Балашовского уезда Саратовской губернии
в августе 1915 г. несколько односельчан обвинили в совершении пре-
ступления бакалейщика Н. С. Целикова. Он, по словам доносчиков,
заявил: «Государь наш слаб, а правительство в большинстве немцы,
которые во всякое время могут продать Россию немцам же». При этом
Целиков указал на военного министра Сухомлинова и министра двора
графа Фредерикса, добавив, «что и все остальные министры такие же».
Другой свидетель показал, что Целиков якобы заявлял, что царь «слаб
и ненормален», что вдовствующая императрица Мария Федоровна со-
жительствует с Фредериксом «и другими немцами», что наследник пре-
стола «незаконнорожденный». Но прочие допрошенные в ходе данно-
го следствия жители этого села утверждали, что обвиняемый Целиков,
убежденный патриот и монархист, был намеренно оговорен своими дав-
ними недоброжелателями — сельским священником и писарем волост-
ного правления. Последние входили в местное присутствие, ведавшее
выдачей пособий женам солдат, и злоупотребляли своим положением,
вели себя «неблаговидно» по отношению к солдаткам. Обвиняемый,
возмущенный их поведением, неоднократно обличал их публично, за
что они и отомстили деревенскому правдолюбцу, выдвинув против него
указанное политическое обвинение.46
Можно привести и другие примеры явных оговоров. В результате
доноса к уголовной ответственности был привлечен 34-летний крестья-
нин из ссыльных Амурской области Н. А. Вакулин. В 1908 г. за участие
в преступном сообществе, организованном для насильственного пося-
гательства на изменение существующего в России образа правления, он
был приговорен к пяти годам каторжных работ. Затем Вакулин, ранее
обучавшийся в Рижском политехническом училище, стал исполнять
45 Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 2. С. 401.
46 ГАСО. Ф. 53. Оп. 1.Д. 12. Л. 297-298.
286
Борис Колоницкий
обязанности младшего инженера Восточно-Амурской железной дороги.
В доносе указывалось, что в середине июня 1915 г. он якобы вел разго-
вор о войне с начальником карьера и десятским железной дороги. На-
чальник карьера оптимистично заявил: «Варшавы не отдадут». В ответ
на это Бакулин сказал: «Пока эта <...> будет царствовать и ИХ не раз-
гонят, мы все будем отдавать». Казалось бы, картина совершенно ясна
для следствия: человек, уже совершивший однажды государственное
преступление, вновь дерзко нарушает закон в присутствии законопо-
слушных патриотов, которые должным образом проинформировали
власти, в таких условиях наказание для рецидивиста должно быть осо-
бенно суровым. Однако в ходе дознания выяснилось, что у обвиняемого
и ранее складывались неприязненные отношения с обоими доносите-
лями. В свое время он официально докладывал начальству об их слу-
жебных проступках. Два свидетеля показали, что доносители подгова-
ривали и их подписать ложный донос, чтобы «убрать неудобного для
них» Бакулина. При этом «...предполагалось сперва возвести на него
обвинение в пропаганде, а затем решили остановиться на обвинении
в оскорблении ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, так это проще и скорее».47
Но во многих случаях преступление наверняка было совершено,
это подтверждалось многочисленными свидетелями. Как уже отмеча-
лось, порой оскорбление членам царской семьи произносилось в при-
сутствии местных представителей власти. Нередко обвиняемый на до-
просе признавал свою вину, выражал раскаяние. Иногда предъявлялась
улика (например, разорванный портрет императора или портрет царя
с проколотыми глазами). Да и оговор в то время считался серьезным
преступлением, гораздо более серьезным, чем недоносительство.48
Можно предположить, что это обстоятельство как-то сдерживало по-
ток ложных доносов.
К тому же, нередко для исследователя весьма важен и оговор. Со-
ставители ложных доносов, даже сочиняя невысказанные в действи-
тельности оскорбления за обвиняемых ими лиц, очевидно, предпо-
лагали, что полиция и суд поверят тому, что именно такой слух мог
распространяться, что именно такое оскорбление могло быть произ-
несено обвиняемым в данное время и в данном месте. Как совершенно
справедливо отмечал А. С. Лавров, тщательно изучавший разнообраз-
ные доносы XVIII в., донос непременно должен быть правдоподобен.49
47 РГИА. Ф. 1405. Оп. 530. Д. 1035. Л. 8.
48 В 1913 г. было возбуждено 14291 следствие за лжеприсягу, лжесвидетельство
и ложный донос. А статья за «недонесение» фактически «не работала» — не было
возбуждено ни одного дела (см.: Общий обзор статистических сведений о деятельности
судебных установлений за 1913 год / Изд-е 1-го Департамента Министерства юстиции по
3-му делопроизводству Статистического отделения. Пг., 1915. С. 20, 22).
49 Лавров А. С. Колдовство и религия в России, 1700-1740 гг. М., 2000. С. 32—33.
Дела по оскорблению членов императорской семьи	287
Скорее всего, подобные разговоры, нашедшие отражение и в лож-
ных доносах, происходили в соответствующей местности, в данной сре-
де, хотя и не всегда произносимые слова принадлежали обвиняемым.
Весьма вероятно даже, что иногда доносители приписывали им свои
собственные слова и мысли. Во всяком случае, можно с уверенностью
предположить, что они сами в каких-то обстоятельствах ранее слыша-
ли этот слух, даже если и не верили ему. Таким образом, ложный до-
нос также содержит важную информацию о состоянии общественно-
го мнения, о распространении определенных слухов и образов власти.
После начала войны русские криминологи прогнозировали сниже-
ние числа преступлений, связанных с оскорблением членов император-
ской семьи. Они возлагали надежды на общий патриотический подъем
в стране, на призыв в армию потенциальных преступников (очевидно,
что их было особенно много в возрастной группе военнообязанных) и,
наконец, на резкое ограничение продажи спиртных напитков (напом-
ним, что преступление считалось «пьяным»). Возможно, эта тенденция
и имела место в самом начале войны, вообще, тогда пресса отмечала
снижение любых видов преступности.50 Так, нам известен 41 случай
оскорбления императора в июле 1914 г., 44 случая — в августе. Утверж-
далось, что часть этих преступлений была совершена пьяными (не менее
12 случаев в июле). В сентябре, октябре и ноябре — 25, 12 и 25 случаев
соответственно, причем зафиксировано только одно «пьяное» преступ-
ление (в сентябре). Весьма возможно, однако, что в особой обстановке
начала войны некоторые совершавшиеся преступления такого рода по-
просту не фиксировались.
Однако в дальнейшем действительность явных опровергла про-
гнозы криминологов: число дел, возбужденных против оскорбителей
членов правящей династии возросло, существенно увеличилось и коли-
чество «пьяных» преступлений. Крестьяне, разумеется, находили спо-
собы выпить даже в условиях резкого ограничения торговли спиртны-
ми напитками. В русских газетах появились статьи с красноречивыми
заголовками «Борьба с одеколоном», «О пьяных делах», в городах им-
перии обыватели втридорога переплачивали за всевозможные сурро-
гаты с экзотическими названиями («союзная мадера», «лапландский
антитрезнин»), порой опасные для жизни потребителей, а русская де-
ревня быстро осваивала разнообразные технологии самогоноварения.
Корреспондент петроградской газеты писал: «Для названий тех “сур-
рогатов”, которыми заменяется теперь водка, скоро, кажется, придется
составлять особый словарь. “Самосидка”, “бражка”, “кислушка”, “ара-
ка”, “ханжа” и пр., а теперь в Астрахани появился еще некий “бал”».51
50 См.: Падение преступности // Новое время. 1914. 25 авг.
51 О пьяных делах//Новое время. 1915. 16 июля.
288
Борис Колопицкий
Эти сюжеты нашли отражение и в тогдашнем фольклоре, и в личной
корреспонденции современников. Уже в октябре 1914 г. некий житель
Иркутской губернии сообщал в своем частном письме: «Из самых раз-
личных местностей газетам сообщают, что в деревне опять замечается
пьянство, что старые безобразия начинают повторяться. Сообщения
эти, по-видимому, вполне правдивы, так как есть известия, что в не-
которых уездах акцизный надзор вынужден был командировать особых
контролеров для обнаружения мест тайной продажи нитей. Пьют пиво,
самодельную водку, очищенный денатурированный спирт, виноградное
вино, коньяк и наливки».52
О приверженности крестьян давнему и привычному образу жизни
свидетельствуют и изучаемые дела об оскорблении императора. Так,
55-летний крестьянин Вятской губернии обвинялся в том, что он, бу-
дучи в трезвом состоянии, в присутствии свидетелей гордо заявил: «Вот
теперь наш Никольчик запер кабаки и воспретил варить кумышку, а мы
сварили бражку и не поддадимся Никольчику».53 Из 40 известных нам
случаев оскорбления императора в январе 1915 г. уже не менее 9 отно-
сятся к «пьяным».
К тому же, у русских крестьян, трезвых или пьяных, появились
новые поводы ругать различных представителей династии Романовых.
Так, в июле 1914 г. 21 из 41 известных нам случаев оскорбления импе-
ратора связан с особыми обстоятельствами военного времени.
Но среди обвиняемых за это преступление, преимущественно «рус-
ское» и «крестьянское», в последующее время появляется и все больше
ругателей из иной социальной и этнической среды (русских немцев,
евреев), что было, по-видимому, свидетельством большего количества
конфликтов в годы войны, в том числе и межэтнических. По-видимому,
меняется сословный состав преступников — все реже преступление со-
вершают крестьяне.
В доносах на лиц, оскорблявших членов императорской семьи,
также отражались и новые противоречия военной поры — между
крестьянами и беженцами, между крестьянами и военнопленными,
большей частью славянскими по происхождению солдатами Австро-
Венгрии и Германии, трудившимися в сельской местности. Противо-
стоящие стороны всевозможных конфликтов доносили друг на друга.
Возрастание числа дел об оскорблении царской семьи стало «индика-
тором» роста температуры общественного недовольства. Так это и вос-
принимала полиция. В жандармском отчете по Рязанской губернии
(октябрь 1915 г.) указывалось, что участились преступления, связанные
52 М. К вопросу о пьянстве // Новое время. 1915. 16, 17 июля; ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265.
Д. 998. Л. 1727.
53 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 394 об.-395.
Дела по оскорблению членов императорской семьи	289
соскорблением его императорского величества. В Самарской губернии
количество обвиняемых по статье 103 «Уголовного уложения», пред-
полагавшей наказание за оскорбление особ императорской фамилии
с 1914 по 1916 г. выросло с 19 до 105. При этом не все преступления
такого рода регистрировались властями. В сводке московского охран-
ного отделения за 29 февраля 1916 г. отмечалось: «С болью приходится
констатировать, что если бы реагировать на все случаи наглого и откро-
венного оскорбления величества, то число процессов по 103 ст. достиг-
ло бы небывалой цифры. <...> Это настроение и низов, и буржуазии,
средней и высшей».54 Признание офицеров секретной политической
полиции подтверждает распространенное мнение многих современных
криминологов: к официальным данным уголовной статистики следует
относиться с большой осторожностью, ибо в различные периоды вла-
сти по-разному реагируют на совершение одних и тех же преступле-
ний, по-разному регистрируют их на разных этапах делопроизводства.
В свое время известный знаток дореволюционной уголовной ста-
тистики Е. Н. Тарновский отмечал сокращение количества полити-
ческих преступлений в годы войны (значительную часть которых как
раз составляли преступления, связанные с оскорблением членов им-
ператорской семьи) на фоне общей картины динамики преступно-
сти. Если взять общее число преступлений, совершенных в 1911 г. за
100 %, то накануне войны существовала тенденция к их увеличению
(105 и 112 % в 1912 и 1913 гг.), но после начала войны наблюдается сни-
жение (102 и 87 % в 1913 и 1914 гг.). Однако в 1916 г. общее число пре-
ступлений возрастает до 128 % (о росте преступности с тревогой писали
тогда и газеты), но статистика политических преступлений в годы во-
йны обнаруживает устойчивую тенденцию к сокращению — всего 41 %
в 1916 г.55 Казалось, если оперировать лишь данными уголовной стати-
стики, ничто не предвещало революционного взрыва в 1917 г.
Однако, как уже отмечалось, официальная уголовная статистика
не дает точной картины динамики преступности. Для регистрации пре-
ступления необходим донос, хотя бы и ложный. В разное время и в раз-
ных частях страны, в разных культурах и субкультурах к доносительству
относились по-своему. Поэтому статистика преступлений (или стати-
стика обвинений в совершении преступлений) отражает скорее карту
распространения определенного типа правовой культуры: если одни
губернии и области выделяются из-за числа таких преступлений, а зна-
чит и доносов, то в других губерниях их почти нет. Для регистрации
54 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476; Сухова О. А. Десять мифов крестьянского созна-
ния. М„ 2008. С. 415; Граве Б. Б. Буржуазия накануне Февральской революции. М.; Л.,
1927. С. 77.
55 Тарновский Е. Н. Война и движение преступности в 1911-1916 гг. // Сб. статей по
пролетарской революции и праву. Пг., 1918. № 1. С. 100, 104, 105.
290
Борис Колоницкий
преступления и возбуждения уголовного дела нужно было также жела-
ние властей. Однако в зависимости от общей и местной политической
ситуации, личности преступника и обстоятельств совершения преступ-
ления власти то реагировали необычайно жестко на сравнительно не-
значительные преступления, то закрывали глаза на проступки гораздо
более серьезные. И, как уже неоднократно отмечалось выше, власти
порой никак не преследовали тех, кто явно оскорбил членов импера-
торской семьи. Так, например, можно предположить, что в ходе бес-
порядков, сопровождавших мобилизацию 1914 г., совершалось немало
преступлений разного рода, которые не расследовались, делао них, ско-
рее всего, не возбуждались: власти были заинтересованы прежде всего
в том, чтобы призванные из запаса военнослужащие как можно скорее
отправились на фронт (напротив, некоторые мобилизованные готовы
были сидеть какое-то время в заключении, вместо того чтобы отпра-
виться на боевые позиции). В подобной ситуации даже по более серьез-
ным преступлениям не всегда возбуждалось расследование.56
К тому же, в феврале 1916 г. появилось высочайшее повеление об
ограничении привлечения к судебной ответственности по данным ста-
тьям «Уложения». 15-го числа председателям судебных палат и пред-
седателям окружных судов был направлен секретный циркуляр, под-
писанный министром юстиции А. А. Хвостовым. В нем сообщалось,
что в результате доклада министра 10 февраля император возложил на
него на все время войны рассмотрение всех производящихся в судебных
установлениях и могущих возникнуть вновь дел о преступных деяниях
по статьям «Уголовного уложения», предусматривающих ответствен-
ность за оскорбление царя и членов императорской семьи, на предмет
обсуждения вопроса о возможности дарования высочайшей милости
лицам, впавшим в означенные преступления по неразумению, неве-
жеству, или в состоянии опьянения, или же под влиянием каких-либо
связанных с чрезвычайными обстоятельствами военного времени при-
чин, дающих основание для особого снисхождения к вине совершив-
ших сии преступления. Во исполнение этого решения министр требо-
вал выслать ему документы, как подлежащие рассмотрению, так и дела,
уже рассмотренные судом, но не приведенные к еще к исполнению.57
В течение следующих месяцев чиновники Министерства юстиции рас-
56 Так, генерал В. Ф. Джунковский, товарищ министра внутренних дел, вспоминал
о том, какзапасными солдатами, призванными на военную службу, был убит полицейский
пристав. Если судить по воспоминаниям, то он, жандармский генерал, один из
руководителей ведомства, отвечавшего за общественную безопасность империи, не
предпринял никаких мер, чтобы найти убийцу. Да и как бы отреагировали на это сотни
присутствовавших солдат, многие из которых взирали на генерала исподлобья, «со
зверскими лицами»? (Джунковский В. Ф. Воспоминания... С. 376—377).
57 ЦГИАУК. ф. 1072. Оп. 4. Д. 4. Л. 8.
Дела по оскорблению членов императорской семьи
291
сматривали сотни дел, поступивших из местных судов в Петроград,
в большинстве случаев обвиняемые освобождались от уголовной от-
ветственности. Практика же регистрации доносов и возбуждения дел
по преступлениям этого сорта претерпела существенные изменения,
власти все реже реагировали на «незначительные» случаи оскорбления
членов императорской семьи.
Можно предположить, что наличие большого числа таких дел не
только затрудняло деятельность судов, занятых рассмотрением более се-
рьезных преступлений, но и могло стать нежелательной для властей де-
монстрацией состояния общественного сознания. Уже заведенные дела
пересматривались, сводки дел, содержавшие рекомендации о прекраще-
нии или продолжении дела, составлялись в 3-м уголовном департаменте
1-го отделения Министерства юстиции. Свои резолюции накладывали
вице-директор департамента и товарищ министра, окончательное ре-
шение принималось министром юстиции от имени императора. Боль-
шое количество таких сводок сохранилось в фонде министерства в Рос-
сийском государственном историческом архиве, во всеподданнейших
докладах министра юстиции по делам политическим и в докладах 3-го
уголовного департамента. Дела по оскорблению членов царской семьи
являются ценнейшим источником для изучения общественного созна-
ния кануна революции.
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
Акельев Евгений Владимирович, канд. ист. наук, PhD, ведущий спе-
циалист Российского государственного архива древних актов, специа-
лист по истории преступности в России XVIII века, автор различных
публикаций по данной теме, в том числе: Социальный портрет москов-
ского «мошенника» XVIII в. (по материалам следственных дел по до-
носу Ивана Каина, 1741-1748)//Человек в культуре русского барокко.
М., 2007. С. 510-518.
Бабкова Галина Олеговна, канд. ист. наук, доцент кафедры поли-
тической истории факультета истории Национального исследователь-
ского университета «Высшая школа экономики», специалист по исто-
рии права и кодификации в России второй половины XVIII века, автор
публикаций по данной теме, в том числе: Екатерина II. Избранное /
[Вступ. ст. А. Б. Каменского, сост., коммент. Г.О. Бабкова]. М., 2010.
952 с.; Международное право в уголовно-правовой доктрине Екатерины
II // Новый исторический вестник. 2006. №1 (14). С. 91—99; Политика
Екатерины II в области уголовного права и судопроизводства в 1762—
1767 гг. // Фемис. Ежегодник истории права и правоведения. Вып. 4.
М„ 2003. С. 41-76.
Барлова Юлия Евгеньевна, канд. ист. наук, доцент кафедры всеоб-
щей истории Ярославского государственного педагогического универ-
ситета им. К. Д. Ушинского, специалист по истории бедности в Новое
время, автор многочисленных публикаций, в том числе: Надзор и при-
быль: общественное призрение и социальная помощь в теоретических
конструктах Иеремии Бентама // Диалог со временем. Альманах ин-
теллектуальной истории ИВИ РАН. 2010. № 33. С. 166-186; Сэр Фре-
дерик Мортон Иден и его труд «Положение бедных» (1797) // Вопросы
Сведения об авторах
293
истории. 2009. № 5. С. 162—171; Система социальной помощи в Анг-
лии XVII — первой половины XIX в. и конструирование нарративов о
«старом законодательстве о бедных // Диалог со временем. Альманах
интеллектуальной истории ИВИ РАН. 2009. № 28. С. 297-318.
Беттони Антонелла, д-р филос. по специальности «История пра-
ва», научный сотрудник Института истории Университета Мачерата в
Италии, специалист по истории позорящих наказаний в европейском
средневековом праве, автор многочисленных публикаций по данной
теме, в том числе: Il caso Castritius. Giurisdizione urbana e privilegi acca-
demici nella Germania del XVII secolo // Annali della Facolta di Giurispru-
denza / Universita degli studi di Macerata. 2000—2002. T. V. N.S. P. 93—138;
The perception of ‘social danger’ among ius commune jurists. A reconstruc-
tion of the concept of malus in sixteenth and seventeenth century Italian and
German juridical doctrine // Liverpool Law Review. 2005. Vol. XXVI, N 1.
P. 45—73; Resjudicata and null and void judgement in the Italian and German
doctrine of sixteenth- and seventeenth-century criminal law. Certain interpre-
tative profiles // Crime, Histoire & Soci6t6s = Crime, History & Societies.
2008. Vol. XII, N 1. P. 65-96.
Килдей Анн-Мари, д-р филос., профессор, заместитель декана по
научной работе исторического факультета Университета Оксфорд Брукс,
специалист по истории шотландской преступности, автор нескольких
книг и многочисленных статей, в том числе: Cultures of Shame: Exploring
Crime and Morality in Britain, 1600-1900. Basingstoke, 2010 (with David
Nash); Histories of Crime in Britain 1600-2000. Basingstoke, 2010; Women
and Violent Crime in Enlightenment Scotland. Woodbridge, 2007.
Колоницкий Борис Иванович, д-р ист. наук, ведущий научный со-
трудник Санкт-Петербургского института истории РАН, профессор
факультета истории Европейского университета в Санкт-Петербурге,
приглашенный профессор Иллинойского, Принстонского, Йельского
университетов (США), а также университетов Тарту, Хельсинки, Тю-
бингена. Автор более чем 100 научных работ, в том числе: Символы вла-
сти и борьба за власть: К изучению политической культуры Российской
революции 1917 года. СПб., 2001; «Трагическая эротика»: Образы импе-
раторской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010; Interpreting
the Russian Revolution: The Language and Symbols of 1917. New Haven;
London, 1999 (with Orlando Figes).
Кошелева Ольга Евгеньевна, д-р ист. наук, ведущий научный со-
трудник Института всеобщей истории РАН, член редколлегии жур-
нала «Одиссей», ведущий научный сотрудник Института истории
и теории педагогики РАО. Область интересов: история российской
294
Сведения об авторах
повседневности, история образования и просвещения в России XVII—
XVIII вв., история детства, методология исторических исследований.
Автор многочисленных статей и книг: «Свое детство» в Древней Руси
и России эпохи Просвещения». М., 2000; Люди Санкт-Петербургского
острова петровского времени. М., 2004.
Нэш Дэвид, д-р филос., профессор истории университета Оксфорд
Брукс, специалист в области истории преступности, особенно преступ-
лений против веры, член правления Центра юридических и политиче-
ских исследований Университета Оксфорд Брукс, член академического
совета Музея истории правосудия, наказания и полиции, эксперт суда
Палаты Лордов в области религиозных преступлений, автор многочис-
ленных книг и научных статей, в том числе: Blasphemy in the Christian
World — A History. Oxford, 2007.
Пушкарева Наталья Львовна, д-р ист. наук, профессор, заведую-
щая сектором гендерных исследований Института этнологии и антро-
пологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН, президент Межрегиональной
общественной организации «Российская ассоциация исследователей
женской истории», главный редактор ежегодника «Социальная исто-
рия». Автор более чем 500 научных статей, 8 монографий, в том числе:
Женщины Древней Руси. М., 1989; Русская женщина: история и совре-
менность. М., 2002.
Роуботам Джудит, д-р филос., директор научного общества изу-
чения истории преступности SOLON, профессор кафедры истории и
международных отношений Университета Нотгингема-на-Тренте и ко-
ординатор группы истории права Общества юридических исследований
Великобритании, специалист в области истории права и криминоло-
гии, автор многочисленных публикаций, в том числе: Behaving Badly.
Farnham, 2003; Criminal Conversations. Columbus, 2005.
Саламатова Ольга Валерьевна, канд. ист. наук, зав. кафедрой всеоб-
щей истории Северного (Арктического) федерального университета (Ар-
хангельск), специалист по истории колониальной Латинской Америки
и Англии раннего Нового времени, автор многочисленных статей, в том
числе: Три века колониальной Америки: о типологии феодализма в за-
падном полушарии. СПб., 1992 (соавторы: Б. Н. Комиссаров, А. А. Пе-
тров, А. А. Ярыгин); Проблема бедности и контроль за нравственностью в
Англии в эпоху ранних Стюартов (по материалам судебных сессий граф-
ства Миддлсекс) // Вестник Поморского университета. Сер. «Гуманитар-
ные науки». 2009. № 5. С. 21-28; На пути к «реформе нравов»: проблемы
бедности и морали в теории и практике английского государства конца
XVI - начала XVII в. // Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2010. Вып. 2. С. 84-92.
Сведения об авторах
295
Солодянкина Ольга Юрьевна, д-р ист. наук, профессор кафедры
истории Череповецкого государственного университета, автор публи-
каций о деятельности иностранных гувернеров и гувернанток в Россий-
ской империи, в том числе: Иностранные гувернантки в России (вторая
половина XVIII — первая половина XIX века). М., 2007; Социальное по-
ложение иностранных наставников в России (вторая половина XVIII —
первая половина XIX в.) // Вестник Московского государственного об-
ластного университета. Сер. «История и политические науки». 2008.
№ 2. С. 10—24; Феномен иностранного гувернерства в России (вторая
половина XVIII — первая половина XIX в.) // Отечественная история.
2008. № 4. С. 9-23.
Фридленд Пол, д-р филос., научный сотрудник Центра европей-
ских исследований им. Миранды де Гинзбург Гарвардского универси-
тета, специалист по истории Франции раннего Нового времени, автор
многочисленных статей по данной теме и монографии: Seeing Justice
Done: The Age of Spectacular Capital Punishment in France. Oxford; New
York, 2012.
Херлингер Пейдж, д-р филос., доцент кафедры истории в Бодуан-
ском коллежде (Брансвик, Мэн), США, специалист по истории рели-
гиозных движений предреволюционной России, автор многочисленных
публикаций и монографии: Working Souls: Russian Orthodoxy and Factory
Labor in St. Petersburg, 1880-1917. Bloomington, 2007.
Научное издание
ВИНА И ПОЗОР В КОНТЕКСТЕ СТАНОВЛЕНИЯ
СОВРЕМЕННЫХ ЕВРОПЕЙСКИХ ГОСУДАРСТВ
(XVI—ХХвв.)
Под редакцией
Марианны Георгиевны Муравьевой
Редактор, корректор О. С. Капполь
Дизайн А. Ю. Ходот
Верстка А. Б. Левкина
Издательство Европейского университета
в Санкт-Петербурге
191187, Санкт-Петербург, ул. Гагаринская, 3
E-mail: books@eu.spb.ru
тел.:+7 812 579 2133
факс:+7 812 275 5139
Сайт и интернет-магазин издательства:
www.eupress.ru
Подписано в печать 01.10.11. Формат 60x90 '/!6.
Усл. печ. л. 18,5. Тираж 600 экз. Заказ № 036
Отпечатано в типографии
издательско-полиграфической фирмы «Реноме»,
192007 Санкт-Петербург, наб. Обводного канала, д. 40
тел./факс (812) 766-05-66
e-mail: renome@comlink.spb.ru
www.renomespb.ru