ISSN 0132-0637

НЕЗАВИСИМЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТ ВЕННЫЙ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ РОССИИ
ИЗДАЕТСЯ С МАЯ 1924 ГОДА

1 0

1994
О К Т Я Б Р Ь

Общественный совет: Л. БАТКИН, Ю. БУРТИН, В, БЫКОВ,
Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН, А. ГЕЛЬМАН,
Д. ГРАНИН, Ю. КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ, Д. КУГУЛЬТИНОВ,
А. КУРЧАТКИН, Ю. МОРИЦ, Р. САГДЕЕВ, Л. САРАСКИНА,
Вад. СОКОЛОВ, Л. ФИЛАТОВ, И. ФИЛОНЕНКО, Ю. ЧЕРНИЧЕНКО, Р. ЩЕДРИН.

в

н

е

м

е

р

е

:

П РО ЗА И ПОЭЗИЯ

с. А. ТОЛСТАЯ.
Чья вина! П о в е с т ь . Предисловие В. Порудоминского.
Публикация О. А. Голиненко и Н. Г. Никифоровой . .
Константии ВАНШЕНКИН.
Новые стихи. Из книги «Волнистое стекло» • . • • .
Юрий НАГИБИН.
Дафнис и Хлоя эпохи культа личности, волюнтаризма и
застоя. История одной любви. О к о н ч а н и е ...................
Григорий ПЕТРОВ.
Рассказы . . . ..................................................................
Д. МЕРЕЖКОВСКИЙ.
Иисус Неизвестный. П родолж ение........................... • •

3

60
63
114
143

ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ
Аркадий ШТЕЙНБЕРГ.
Искатель кладов. П оэм -а. Предисловие и публикация
Вадима Перельмутера . • » ..........................................

ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ
г. Явлинский .

1 ЯЯ

Уроки экономической реформы. О кон чан ие.................. w u

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

181
188

Елена ИВАНИЦКАЯ.
Спор о Серебряном веке . •

Борис КОЛЫМАГИН.
«Вот я жил, а вроде не жил...»

ОТКЛИК
на фрагменты из книги Дмитрия ГАЛКОВСКОГО «Бес­
конечный тупик» (Марк Липовецкий) . . . . . . . .

191

Главный редактор А. А. АНАНЬЕВ.
И. Н. БАРМЕТОВА (заместитель главного редактора),
И. А. БРЯНСКАЯ, Н. К. ЛОШКАРЕВА (первый заместитель главного редактора),
И. К. НАЗАРОВА (отв. секретарь).
Коммерческий директор Л. Б. ЖУРАВЛЕВ.
Редакционная

коллегия

Технический редактор Т. С. Т р о ш и н а .
Учредитель — трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь».
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.
Сдано в набор 19.08.94.
Подписано к печати 08.09.94.
Формат 70XW87i6*
Высокая печать
Уел. печ. л. 16,80
Уел. кр.-отт 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 38 200 экз.
Заказ № 1669.
Цена 1 400 руб.
В розницу — цена свободная.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, ул. «Правды», 11.
Телефоны: главный редактор — 214-62-05, заместители гл. редактора — 214-63-64,
2*4-69-37, ответственный секретарь—214-34-44, отдел прозы—214-51-68, отдел поэзии—
214-69-37, отдел критики—214-71-34, отдел публицистики — 214-60-24.
Телефакс: 214-50-29,
Типография издательства «Пресса». 125865 ГСП. Москва, А-137, уя. «Правды», 24.
© «Октябрь». 1994. При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна.

С.

А.

ТОЛСТАЯ

Чья

в и н а?

ПО ПОВОДУ «ШНЕЙДЕРОВОЙ СОНАТЫ»
ЛЬВА ТОЛСТОГО
аКрейцерова соната» увидела свет в 1891 году. Но двумя годами раньте со­
весть начинает распространяться в списках. Тысячи таких списков ходят по Рос­
сии, переписываются снова и снова, гектографируются, переводятся на другие
языки. «Самые важные политические события редко завладевали всеми с такой
силой и полнотой»,— рассказывает А. А. Толстая, родственница писателя и близ­
кий его д р у г1. Тогдашняя критика сравнивает появление «Крейцеровой сопаты»
с землетрясением в читающем мире. «Рассказ о любви плотской, о половых отно­
шениях в семье» (так обозначает тему повести сам автор*12), поведанный миру с
толстовской беспощадной искренностью и силой, никого не оставляет равнодуш­
ным, заставляет заглянуть в те глубины своего «я», куда мы менее всего склон­
ны всматриваться.
Софья Андреевна — среди первых читателей «Крейцеровой сонаты»: «Соня
переписывает, ее волнует, и она вчера ночью говорит о разочаровании молодой
женщины, о чувственности мужчин, сначала чуждой... Она несправедлива, потому
что хочет оправдываться, а чтобы понять и сказать истину, надо каяться» 3.
*Каяться Софья Андреевна не хочет. Горечь подмены семейного счастья супру­
жеской чувственностью мучает ее с первых дней замужества. Она всю жизнь до
ненависти ревнует Льва Николаевича к прошлому, не в силах простить ему не­
равноправия, с которым вступали они в семейные отношения. Эта ревность, эта
обида пронизывают ее дневники. В 1897 году (35-й год супружества) она читает
корректуру нового издания «Крейцеровой сонаты» и вновь возмущается речами
главного героя: «И везде Позднышев говорит: мы предавались свиной страсти, мы
чувствовали пресыщение, мы — везде. Но женщина имеет совсем другие свойства,
и нельзя обобщать ощущения, хотя бы половые; слишком разно отношение к ним
мужчины и чистой женщины»4. В воспоминаниях, рассказывая о невыносимо тя­
желом для нее познании интимной близости, Софья Андреевна пересказывает про­
читанные где-то слова Льва Николаевича о том, что «в женщине надо воспитать
чувство страсти, разврата и ответа на него» 5,— и не желает брать на себя ту долю
искажающей семейную жизнь чувственности, которую отводит женщине Толстой.
Но это — лишь одна причина неизменно недоброжелательного отношения
Софьи Андреевны к «Крейцеровой сонате». Другая: «Я сама в сердце своем по­
чувствовала, что эта повесть направлена в меня, что она сразу нанесла мне рану,
унизила меня в глазах всего мира и разрушила последнюю любовь между нами» 6.
Верная помощница, Софья Андреевна отправляется в Петербург, добивается
аудиенции у государя и получает высочайшее разрешение напечатать запрещен­
ную было к публикации «Крейцерову сонату». Но в дневнике вдруг (не исключено,
что и для себя — вдруг, и для Толстого, наверно) указывает «настоящий мотив,
самый глубокий» своей поездки в столицу — рассеять общее подозрение, что по-

Повесть «Чья вина?» войдет в «Сочинения» Софьи Андреевны Толстой, ко­
торые будут напечатаны издательством «Планета».
1 Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой. 1857—1903. Толстовский
музей. СПб., 1911, т. 1, с. 56.
2 Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений в 90 тт. М.'-Л., Гослитиздат,
1928—1959, т. 50, с. 130. Далее все ссылки на сочинения Толстого по этому из­
данию; первая цифра обозначает том, следующая — страницу.
3 50ДОЗ.

4 Толстая С. А. Дневники. В 2-х тт. М., Художественная литература, 1978,
т. 1, с. 132. Далее все ссылки по этому изданию (сокращенно ДСТ).
5 Толстая С. А. Моя жизнь. Рукопись. Архив Гос. музея Л. Н. Толстого. Т. 1,
с. 166. Далее: «Моя жизнь».
6 ДСТ (1/153)

весть написана с нее, с них: «Если б вся эта повесть была написана с меня и на­
ших отношений, то, конечно, я не стала бы ее выпрашивать для распространения» 1.
Автобиографическое начало в повести и впрямь очень значительно (это раз­
говор особый, требующий простора и вширь и вглубь); оно пронизывает и замысел,
и мысли, и текст повести, чувствуется во множестве подробностей, ярких w непри­
метных, явных и утаенных от первого взгляда; оно упрятано в подтекст, подчас,
возможно, неосознанно в него врывается, на нем — самое существенное/ — заме­
шаны основные идеи «Крейцеровой сонаты». Но Софья Андреевна напрасно трево­
жится Насчет «всего мира» и «общего подозрения»: автобиографическое в большей
своей части станет очевидным лишь потомкам, когда они прочитают дневники и
переписку супругов Толстых. «Подозрения» современников возникают как раз не
потому, что повесть заведомо относится к ее со Львом Николаевичем семейной
жизни, а потому, что относится к жизни всех и каждого; другое дело, что Софья
Андреевна, понятно, легче и полнее, чем кто-нибудь и когда-нибудь, вычитывает,
угадывает автобиографическое в строках и между строк, в малостях и околич­
ностях.
«Повесть направлена в меня»,— и Софья Андреевна решается на поединок с
Толстым, притом намерена сразиться с Толстым на том поле, на котором ему нет
равных: «написать самой по поводу «Крейцеровой сонаты» роман» 8. Она объяс­
няет: «Это непонимание возможности чистоты женской, это неуважение и вечная
подозрительность в падении, измене,— все это я испытала на себе и хотела вы­
разить в своем романе... Мне хотелось показать ту разницу любви, которая живет
в мужчине и женщине. У мужчин на первом плане — любовь материальная; у
женщины на первом плане — идеализация, поэзия любви, ласковость, а потом уже
пробуждение половое. Конечно, неопытная в писательстве, я плохо исполнила свою
задачу, а писала я с большим увлечением, имея все время перед собой фон «Крей­
церовой сонаты» Льва Николаевича, по которому я рисовала свою повесть» 9. На
полях рукописи находим цитаты из «Крейцеровой сонаты», ссылки на те ее стра­
ницы, с которыми полемизирует Софья Андреевна,
Природа не поскупилась, наделяя Софью Андреевну многими и разными спо­
собностями, развитыми благодаря энергичному ее уму, неизменной любознатель­
ности, дисциплине настойчивого познавания, поразительному трудолюбию и дело­
витости, Пером Софья Андреевна тоже владеет свободно («Что за энергия правды
и простоты»,— отзывается Толстой, уже признанный Россией писатель, о повести
юной Сонечки Берс, которая — месяца не пройдет — станет его женой 10Л Природ­
ное владение словом утверждается и укрепляется в ней постоянным сотрудничест­
вом с автором «Войны и мира» и «Анны Карениной», при котором она неутоми­
мая переписчица, первый читатель и критик («он,,, очень верит и слушает мои
суждения» ПЛ
Главный литературный труд С. А . Толстой — воспоминания «Моя жизнь» —
еще впереди: работа над воспоминаниями начнется 24 февраля 1904 года и будет
продолжаться более десяти лет. Огромная по объему книга — несколько тысяч по­
лулистов машинописного текста — дарит нам множество сведений, дорогих подроб­
ностей, помогающих по-новому, точнее, во всей многозначности оценить отноше­
ния и поступки «действующих лиц» этой жизни, главных и второстепенных, бро­
сающих иной свет на известные, казалось, факты, дополняющих наши знания о
творческих замыслах и трудах Толстого, духовных и душевных устремлениях его.
Умение просто и непосредственно запечатлеть течение живой повседневности со­
ставляет прелесть и выразительность лучш их страниц «Моей жизни». Постичь
«диалектику души», покарать человека в его «текучести» — этого Софье Андреев­
не не было дано перенять у великого своего спутника, но трудным искусством ко­
ротко и ярко передать незначительное, на первый взгляд, житейское впечатление,
наполнить его если не глубинным смыслом, то эмоциональным содержанием,— этим
искусством она владеет вполне.
Сочинение, которое нам предстоит прочитать, ни по жанру, ни по слогу не
сопоставимо с «Моей жизнью», современная классификация, скорей всего, отнесла
бы его к «женскому роману» (у Софьи Андреевны на титульном листе рукописи —
«Повесть „женщины**»), но многое и в материале, и в осмыслении его, и в постав­
ленной задаче оказывается своеобразной подготовкой, этапом на пути к воспоми­
нан и ям 12. В рукописи под заглавием «Чья вина?» (1892—1893) Софья Андреевна
прибавляет в скобках: «По поводу Крейцеровой Сонаты Льва Толстого», и еще ни-789102

7 ДСТ (1/188)
8 «Моя жизнь» (VI/242$
9 «Моя жизнь» (VI/242—-243$
10 48/41
11 ДСТ (1/80)
12 То же можно сказать и о другой повести С. А. Толстой, написанной в
189GJ-e годы, «Песня без слов», в которой опосредованно отразилась история ее от­
ношений с композитором С. И. Танеевым. Повесть еще ждет опубликования.

же; «Написано женой Льва Толстого», тотчас заявляя об автобиографической основе
замысла, той самой, которая так тяготит ее в «Крейцеровой сонате» 13.
Расхождения Толстого и Софьи Андреевны в представлениях о смысле и образе жизни, о жизненных ценностях в конце 1880-х — начале 1890-х годов урке
разительны, непримиримы, суждения Толстого, направление и цели его дальней­
шего движения определяются взглядами, которые никогда не примет и не желает
принять Софья Андреевна. «То, чем живешь ты, это то самое, из чего я только
что спасся, как от страшного ужаса, едва не приведшего меня к самоубийству.—
Я не могу вернуться к тому, в чем я жил, в чем нашел погибель и что признал
величайшим злом и несчастьем» 14,— пишет в эти годы Толстой жене. Д ля Софьи
Андреевны жизнь, страшащая Толстого,— семейная гармония, которая была преж­
де или могла быть, которая, чем шире разлом, тем яснее ей чудится: «Да, я хочу,
чтоб он вернулся ко мне так же, как он хочет, чтоб я пошла за ним. Мое — это
старое, счастливое, пережитое несомненно хорошо, светло и весело, и любовно, и
дружно. Его — это новое, вечно мучающее, тянущее всех за душу, удивляющее
и тяжело поражающее... Нет, в этот ужас меня не заманишь» 15. «Ужас» — так обо­
значает каждый из них то, что дорого другому. Противостояние зовет Софью
Андреевну к самооправданию и самоутверждению, которые — осознанно или нет —
сопрягаются со стремлением «развенчать» (ее слово) своего великого мужа, к же­
ланию самой сказать о собственном «я». На этой стезе публикуемая повесть про­
тягивает руку воспоминаниям: «Чем больше я живу, тем больше вижу, сколько
накопляется разных недоразумений, неверных сведений по поводу моего харак­
тера, моей жизни и многого, касающегося меня» 161789.
Замечательно: и Лев Николаевич в «Крейцеровой сонате», и Софья Андреев­
на в романе ,«написанном женой Льва Толстого», утверждают одно — нельзя до­
пустить, чтобы высшие духовные возможности человека оказывались в рабстве у
плоти. Но Лев Николаевич ставит в «Крейцеровой сонате» общечеловеческие во­
просы, стремится к истине, которую желал бы искать вместе со всеми: «Содержа­
ние того, что я писал, мне было так же ново, как и тем, которые читают» П, «мыс­
ли, высказанные там, верны, искренни, и я с величайшим напряжением и радостью
открывал их» ,8. Личное вторгается в повесть в той мере, в какой жизненный опыт
писателя неизбежно, преобразуясь, захватывается его творением. «Неопытность»
Софьи Андреевны не в погрешностях описаний, а в том, что она не истину ищет,
а доказывает Льву Николаевичу (и одновременно «всему миру»), что в неустроен­
ности их нынешней семейной жизни виноват он. «Мне хотелось показать ту раз­
ницу любви, которая живет в мужчине и женщине...» — но вместо «Крейцеровой
сонаты» с точки зрения женщины получается история о том, как некий князь
(читай: граф) любит жену плотской любовью и не замечает бесчисленных и разно­
образных ее достоинств. «Развенчание» князя усиливается присутствием совершен­
но ему противоположного третьего героя, вполне соответствующего вымечтанному
княгиней идеалу чистоты и платонического поклонения.
В этом образе запечатлен не А. А . Фет, как принято считать со слов самой
Софьи Андреевны 1Э, а друг семьи Толстых, последователь нравственного учения
Льва Николаевича, князь Леонид Дмитриевич Урусов, тульский вице-губернатор.
При всей многолетней дружбе с Фетом Софья Андреевна однажды признается в
дневнике, что «никогда ни крошечки не любила его и он был мне скорей неприя­
тен» 20. Такую запись, сделанную женщиной, со счета не скинешь. Об отношениях
с Урусовым она пишет как об «утонченных, чистых, умалчивающих, но, несомнен­
но, более чем дружеских отношениях»: «Как он... избаловал меня этим вечным
участием и убеждением, что я всего лучшего достойна, что я все могу, что захочу,
что все, что я делаю, прекрасно» 212. Прототип настолько близок образу, что Софья
Андреевна переносит позже целые эпизоды повести в главы «Моей жизни», посвя­
щенные Урусову. Там же, в «Моей жизни», находим упоминание о том, что «Л. Н.
мучила его ревность к князю Урусову» 32.

13 «Крейцерова соната» вызвала такое количество «ответов», что возник как
бы жанр — «По поводу «Крейцеровой сонаты». Из семейных, кроме С. А. Тол­
стой, с писателем спорил еще и сын Лев Львович, напечатавший рассказ с вызы­
вающим названием «Прелюдия Шопена». «Лева заговорил о своей повести,— чи­
таем в дневнике Льва Николаевича.— Я сказал ему, что как раз некультурно (его
любимое) то, что он сделал, не говоря о том, что глупо и бездарно» (53/199).
14 83/539
15 Письмо С. А. Толстой к дочери Т. Л. Толстой, см.: Толстой С. Л. Очерки
былого. Тула, Приокское книжное издательство, 1965, с. 163.
16 «Моя жизнь» (1/4)
17 65/18
18 87/24
19 См.: Жданов В. А. Любовь в жизни Льва Толстого. М., 1928, т. И,
сс. 95—96.
20 ДСТ (1/134)
21 ДСТ (1/136, 180)
22 «Моя жизнь» (IV/641)

Софья Андреевна «рисует» роман не только по фону «Крейцеровой сонаты», в
большей степени — по фону своей с Львом Николаевичем жизни, густо населяя
рассказ наболевшим — недоумениями, обходами, размолвками и примирениями.
Вряд ли С. А . Толстая не печатает роман, только сознавая свою авторскую неопыт­
ность, вряд ли не понимает, что ее роман много больше расскажет читателям о «на­
ших отношениях», чем «Крейцерова соната».
«Мне... открылся идеал, столь далекий от действительности моей, что сначала
я ужаснулся и не поверил»,— рассказывает Толстой о работе над повестью23. Софья
Андреевна предполагает развенчать идеал Толстого «действительностью его»: «Если бы те, которые с благоговением читали «Крейцерову сонату», заглянули на ми­
нуту в ту любовную жизнь, которой живет Левочка, и при одной которой он бы­
вает весел и добр,— то как свергли бы они свое божество с пьедестала, на который
его поставили!» — заносит она в дневник, начиная работу над романом24. Но иде­
ал не опровергается тем, что не осуществляется в жизни людей, к нему приходя­
щ их. «Идеал,— пишет Толстой в «Послесловии» к «Крейцеровой сонате» (и просит
не смешивать две разнородные вещи: предписание, или правило, и идеал),— толь­
ко тогда идеал, когда осуществление его возможно только в идее, в мысли, когда
он представляется достижимым только в бесконечности и когда поэтому возмож­
ность приближения к нему — бесконечна»...25
Все это, пожалуй, нелишне знать, приступая к чтению повести С. А . Толстой
«Чья вина?», публикуемой впервые по автографу ГМТ. Конечно, можно прочитать
легко, занимательно написанную историю любви и страсти, не отягощая свою па­
мять сведениями о духовных исканиях Льва Толстого, о мучительных сложностях
его семейного разлада. Но в сопряжении с жизнью вёликого писателя светская эта
история оборачивается чем-то совершенно иным, более весомым и нужным, обре­
тает некую объемность и многозначность. «Неопытность» Софьи Андреевны, точ
нее — предел ее возможностей, оказывается достоинством ее сочинения. В крат­
ком вступлении к своим воспоминаниям С. А . Толстая объясняет: «Значение моей
совместной 42-летней супружеской жизни с Львом Николаевичем не может быть
исключено из его жизни» 26. Именно в этом, а не в полемическом смысле подза­
головок к названию романа — «Написано женой Льва Толстого» — получает осо­
бую значимость.
В. ПОРУДОМИНСКИЙ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава 1
CL ыл чудный, ясный, ликующий день. Настоящий праздник летнего рас-

цвета. Как красивы и веселы были ясное голубое небо, жаркие лучи
солнца, шумные, многочисленные и разнообразные птицы в пышных де­
ревьях и цветущих кустах! А вдали глубокое синее озеро так блестяще от­
ражало небо и яркую, сочную, богатую растительность своих берегов.
Такой же праздничный, цветущий и светлый вид имели две девушки,
бегущие от озера по тропинке к большому белому каменному дому. Они обе
были босы, башмаки несли в руках, полотенца, перекинутые через плечи,
были мокры, волосы распущены. Непривычные, незагорелые маленькие
ноги робко и легко, как бы вздрагивая от прикосновения к земле, ступали
по росистой траве, и девушки громко смеялись.
— Смотри, кто-нибудь увидит, — говорила одна.
— Так что же, разве стыдно? — широко и удивленно раскрыв гла­
за, спросила другая. — Ведь все бабы ходят босиком.
— А колко, больно ходить.
— Ничего, ты беги, вот так, легче!
И черноглазая худенькая девушка понеслась с такой быстротой к до­
му, что когда, запыхавшись, красная и взволнованная, она очутилась на
балконе, она вдруг, оглядевшись, опомнилась и, застыдясь до болезненно­
сти, остановилась как вкопанная.
23 65/18
24 ДСТ (1/163)
25 27/84

26 «Моя жизнь» (1/4)

— Что с тобой, Анна? — строго и удивленно спросила мать, огля­
дывая с головы до ног свою смущенную дочь.
— Мы с Наташей купались и... и... мы попробовали, как ходить бо­
сиком. Мы не знали...— говорила Анна, пряча ноги.
Она искоса посмотрела на протянутую ей мужскую руку вставшего
из-за чайного стола гостя, потом в глаза того, кто ее протянул, и, улыбнув­
шись виновато, подала ему свою.
— Я не знала, что вы приехали. Здравствуйте, князь... Я сейчас
приду.
И девушка исчезла. Вслед за ней, не останавливаясь, промелькнула
и другая.
Тот, кто протянул руку Анне, был старый знакомый их матери, князь
Прозорский, человек лет 35, изредка заезжавший из своего дальнего
именья проездом к семье Ильменевых. Он знал детей со дня их рожденья,
любил весь простой, веселый семейный быт всего дома и часто любовался
подрастающими девочками.
Когда обе девушки одна за другой скрылись в дверях, он долго еще
радостно улыбался. Давно не приходилось ему быть у Ильменевых, и, как
это часто бывает, как раз в этот промежуток времени, который он провел
за границей, что-то произошло с девочками. Они перестали быть ими, а
вдруг перешли в возраст женщин.
Не давая себе ни в чем отчета, князь смутно это чувствовал, и в го­
лове его повторилось впечатление стройных босых ног, темных распущен­
ных волос на откинутой назад головке Анны и ее сильная, быстрая фигура
под широким белым утренним платьем.
— Боже мой, как тут хорошо! — сказал князь, вглядываясь в дверь,
куда ушли девушки, и чувствуя в себе какой-то молодой, бодрящий подъем
духа. — Как радостно, как светло! Ах, молодость! — прибавил он, вздох­
нув. — Ушла наша молодость, Ольга Павловна, но любоваться ей ни у кого
не отнято.
—■ Ну, да если б всегда была молодость, ее и не ценили бы... Вы
думаете, они ее замечают или ценят? Нисколько, — спокойно рассуждала
Ольга Павловна.
Побеседовав ещё немного,1она извинилась перед князем, сказав, что
ей необходимо пройти по хозяйству, но что к завтраку все соберутся.
— А вот газеты, князь, почитайте пока, тут есть интересная статья
о французских беспорядках.
Ольга Павловна ушла, а обе сестры скоро вернулись. Они переоделись
в темненькие, строгой простоты платья, пригладились и приняли особенно
чопорный вид.
— Шаль, что переоделись, — сказал князь. — Стали барышни при­
личные, а то были и красивее, и натуральнее.
— А это приличнее, — сказала Наташа, наливая себе кофе.
— Все предрассудки, — коротко заметила Анна, — к чему привыкли,
то и прилично, — прибавила она, принявшись быстро, по одной, как птицы
клюют, есть с блюдечка ягоды.
— Вам весело? — спросил князь.
— Ужасно! — ответила Анна. — Мы с Наташей так хорошо заняты.
Я теперь читаю философию и пишу повесть. Наташа говорит, что хорошо:
я ей всякий вечер читаю то, что напишу утром.
— А* философию какую читаете?
— Теперь Дмитрий Иваныч мне дал Бюхнера и Фейербаха. Он го­
ворит, что это для начала моего развития нужно. И мне все стало так ясно!
Я понимаю, что можно сделаться и матерьялисткой после таких ясных до­
казательств.
— А вам сколько лет?
— Скоро будет восемнадцать.
— Бросьте-ка вы Бюхнера и Фейербаха, не портите своей ясной ду­
ши. Вы их не можете понять и только запутаетесь.
— Чтением философии? Вот уж никогда! Напротив, разберусь в са­
мой себе и в своих сомнениях. Я и ваши статьи читала, но они трудны, еще
я не могу их хорошо понять.
— А повесть ваша о чем?

— О том, как надо любить. Вы не поймете. Вот Наташа отлично по­
нимает.
— Понять не трудно, но Анна очень уж сентиментальна. Она мечта­
ет о какой-то любви, которая должна быть так чиста и идеальна, чуть ли
не как молитва, — сказала Наташа.
— А как помирить это с материализмом, Анна Александровна? Вот
вы и попались...
— Ах, вот бабочка, которую Миша искал для коллекции, — вдруг
неожиданно закричала Анна и вскочила быстрыми, сильными ногами на
балюстраду балкона, стараясь поймать большую темную бабочку.
Князь вспыхнул при виде всей этой грациозной фигуры Анны, кото­
рая мелькнула перед ним в то время, как она спрыгивала с бабочкой в руке
с перил балкона.
— Пойдемте гулять, далеко-далеко, и Мишу возьмем, — предложи­
ла Наташа.
Все согласилсь, пошли за шляпами, позвали маленького Мишу и ре­
шили идти в соседнюю деревню к кормилице Миши.
Дорога шла полем, было пыльно и жарко; все шли лениво, и разговор
не клеился. Анна шла впереди всех, князь нагнал ее и, улыбаясь, сказал:
— Как в вашей жизни все ясно и просто! И сколько вы ни старае­
тесь их ставить себе, для вас вопросов нет и быть не может. Вы сама —
своей молодостью, ясностью и верой в жизнь, вы сама — ответ на все сом­
нения. Боже, как я вам завидую!
— Нет, не завидуйте. Я вся в сомнениях, и... я так неразвита,— гру­
стно прибавила она. — Когда я поняла, что в мире все есть только движе­
ние и отношение атомов, я не знаю, есть ли Бог. Вот Дмитрий Иванович —
вы знаете его, студент, который к нам ходит из Сосновки, — он говорит,
что Бог — это фантазия, воли Божьей никакой нет, что все — закон при­
роды. Ведь это только слова неверующего человека. Может быть, он и прав,
но я не могу еще всего понять. Мне иногда так хочется молиться — так
кому же?
— А вы не слушайте никого. Дмитрий Иванович вас смущает, и это
нехорошо, — сказал князь, всматриваясь в прозрачность кожи на висках
Анны, сквозь которую бились тонкие голубые жилки.
Анна покраснела.
— Что он меня смущает, это правда. Но он так старается развить
меня! Миша, Миша, куда ты! — вдруг вскрикнула Анна.
Но было уже поздно. Миша, которого забыли, не пошел по мосту, как
все, а обходом, прямо в болото, и завяз там по колена. Князь протянул ему
палку и вытащил его. Но Миша уже весь промок. Наташа, собиравшая
поодаль цветы для сушения, прибежала и начала обтирать Мишу травой
и платками, ворча на него сердитым голосом. Анна смеялась. Но идти
дальше было немыслимо, пришлось вернуться домой.
Вечером пришел и Дмитрий Иванович,' сосед по именью, белокурый
бледный студент в очках и с развязными манерами. Не стесняясь ничьим
присутствием, Дмитрий Иванович весь вечер не отходил от Анны. Они си­
дели вдвоем на крылечке террасы, читая какую-то книгу, и Дмитрий Ива­
нович, беспрестанно останавливаясь, горячо растолковывал Анне систему
Дарвина.
Князь поневоле предоставлен был появившейся к чаю Ольге Павлов­
не, косившейся на Анну и ее собеседника, так как и Наташа была не в ду­
хе и почему-то неохотно разговаривала с князем.
Поздно вечером он уехал, сказав, что проездом из Петербурга обрат­
но в деревню он непременно опять заедет к Ильменевым. Прощаясь, он
злобно посмотрел на Дмитрия Ивановича и как бы нечаянно не подал ему
руки.
«Да, за него молодость»,— подумал князь; и когда он выехал из до­
ма Ильменевых и взглянул на темное звездное небо, на потемневшее озеро
и таинственную лесную даль по берегам его, ему показалось, что все в ми­
ре вдруг потухло, что всякое счастье осталось где-то там, позади, утонуло
в эту таинственную ночь, и он ужаснулся.
«Эта девочка, так недавно еще ребенок, которую я носил на руках,
и я — нет, это невозможно!» Ему захватило дыханье.
«Не может быть! Что это? Опять и в который уж раз все то же! Но

это не то же, что-то новое!» И опять пред ним предстала Анна, и он
мысленно раздевал в своем воображении и ее стройные ноги и весь ее гиб­
кий, сильный девственный стан.
«А глаза! Черные, как ночь, и ясные, правдивые... И что она на су­
щество? Что-то совсем особенное. Но когда же это случилось? Почему мне
вдруг кажется, что я не могу жить без этих ясных глаз, без этого чистого,
веселого и милого взгляда?.. Да, еще так недавно я так спокойно и радо­
стно смотрел на этих девочек... А теперь? Я вдруг увидал, что она женщи­
на, что никого кроме нее нет, и я должен, да, я не могу иначе, как овла­
деть этим ребенком...»
Кровь бросилась в голову князю. Он закрыл глаза, чтобы яснее вспом­
нить Анну; коляска катилась, покачиваясь, по проселочной дороге, и езда
укачивала князя, усиливая в нем чувство неги и потребность наслаждения
в эту чудную летнюю ночь...

Глава 2
На другой день в просторной светлой комнате верхнего этажа сидели
за столом обе сестры. Наташа шила, а Анна читала ей вслух с волнением
в голосе свою повесть. Большое итальянское окно было раскрыто настежь,
в воздухе было шумно и беспокойно: в озере кричали лягушки, в саду пели
соловьи, на деревне слышалось пенье мужских голосов. При чтеньи у Ан­
ны слегка дрожал голос.
«В маленькой, бедно обставленной комнатке сидела молодая женщи­
на и усердно шила что-то большое и белое. Она изредка посматривала в
окно и вздыхала,^ прислушиваясь сквозь пенье висевшей над ней птички
к шагам на улице. Молодая женщина недавно вышла замуж и ждала мужа
с уроков. Оба были бедны, оба работали, но...»
— И это твои идеалы, Анна? Ох, не ошибись! Ведь нельзя же жить
одними цветочками и птичками, да еще при бедности! Есть и проза жизни:
болезни, кухня, недостатки, ссоры... А ты об этом и в жизни и в повести
своей умышленно умалчиваешь.
— Ничего этого не должно быть, то есть на этом не надо останавли­
ваться. Шить надо одной духовной жизнью, а все другое — между прочим.
Я чувствую, что могу довести себя до такого духовного подъема, что и есть
никогда не буду хотеть. Ведь куска хлеба для жизни довольно? Да? Ну, его
и подадут. Знаешь, Наташа, мне иногда кажется, когда я бегу, что вот, вот
еще немножко, я крепче упрусь ногами в землю, раз — и полечу. Вот так
и душа, да, тем более душа, она всегда должна быть готовая улететь, вон
туда, в беспредельность... Я это так знаю и чувствую! И как это никто не
понимает!
— А как же жить на земле не земной жизнью? — спрашивала На­
таша. — Ты вчера еще говорила, что надо непременно замуж выйти. Ну,
в замужестве с детьми и заботами поданным куском хлеба не проживешь
и никуда не улетишь.
Анна задумалась.
— Да, если смотреть на замужество, как вы все, лучше совсем не
выходить замуж. Прежде всего нужна любовь, и чтоб она была выше всего
земного, идеальнее... Я не могу рассказать, я только чувствую...
— Ну, довольно, Анна. Пойдем теперь вниз. И Дмитрий Иванович
пришел. Анна, ты его любишь?
— Не знаю. Я люблю говорить с ним, а когда я вечером ему руку
подам, и он сожмет ее как-то особенно, и рука потная — мне вдруг станет
так противно! Но он, я думаю, понимает все настоящее, и он образован и
умен, у него есть свои идеалы.
Сестры сошли вниз. На балконе никого не было, кроме Дмитрия Ива­
новича и Мишиного учителя. Они говорили об университетских порядках и
пили чай. Анна спросила Дмитрия Ивановича, принес ли он ей чего-нибудь
хорошенького почитать.
— А что вы называете хорошеньким? — спросил он и достал из кар­
мана стихотворения Тютчева.— Вот что у меня случайно в кармане,—
сказал он.
Анна открыла и начала пересматривать.

— Я знаю эту книгу. И как я люблю его стихи! «Слезы людские»,—
прочла она.— Я их наизусть знаю. «Льетесь незримые, неистощимые».
Да, это слезы самые болезненные, много мне придется лить этих слез в
моей жизни.
— А мне всегда кажется, что именно вам-то и не придется их лить.
Вы такая всегда светлая, веселая. Только вы слишком мечтательны, Анна
Александровна. Этим прожить нельзя.
— А чем же, по-вашему, можно?
— Жить надо больше общественными и земными интересами, жить
участием в делах всего человечества, а не с своей внутренней слабостью
возиться.
— А что для этого нужно?
— Во всяком случае, не оставаться на облаках, а действовать. По­
пробуйте, Анна Александровна, жить более здраво, без предрассудков и —
главное — без плаксивой религиозной фальши.
— Можно и попробовать, — грустью сказала Анна. — Но что это за
выражение «плаксивой религиозной фальши»? Разве у вас нет религии?
Разве можно жить без нее? Скажите, вы верите в Бога?
Дмитрий Иванович насмешливо и снисходительно улыбнулся.
— Почему вам так нравится слово «Бог»?
— Не слово, а идея Божества мне необходима. И эту идею я вам не
уступлю, слышите?..— вдруг горячо заговорила Анна.— Если нет Бога,
то нет и меня, нет ничего, ничего... Нет жизни!..
Анна вспыхнула, глаза ее блестели, голос слезливо дрожал, она от­
вернулась и замолчала. Дмитрий Иванович хотел опять иронически улыб­
нуться, но, когда он взглянул на Анну, ему стало неловко и он опустил
глаза.
Наступила ночь. Месяц давно взошел и освещал недалеко от дома
полянку около озера. Контуры темной зелени окружавших полянку деревь­
ев еще темнее обрисовывались на фоне светлого неба. Этот свет из-за тем­
ноты так и манил к себе, и когда все уже разошлись спать, Анна долго
стояла на террасе, все глядя на эту полянку, и весь хаос мыслей, в послед­
нее время занимавших ее вследствие чтения философских книг и разгово­
ров с Дмитрием Ивановичем, стал как будто тихо разъясняться и отходить
от нее.
Какой-то шорох из сада заставил ее вздрогнуть. Из сада шел Дмит­
рий Иванович. Он шел из флигеля, где жил учитель Миши, собираясь прой­
ти домой садом, но, увидев Анну, он взошел на террасу и подошел к ней.
Ей стало досадно, что он нарушил ее настроение, и она молча, не глядя на
него, продолжала смотреть на светлую полянку и дальше в глубь озера.
— Какой у вас был вдохновенный вид, когда вы говорили о Боге,
Анна Александровна!
Анна сердито молчала,
— Анна Александровна, как много в вас огня и энергии! Из вас мог­
ла бы выйти деятельная, прекрасная женщина, если б вы поверили разви­
тому человеку, если б вы отдались его влиянию, если б вы полюбили...
Дмитрий Иванович тихо подкрался к Анне и, взяв ее руку, неожидан­
но поцеловал ее.
То, что сделалось в эту минуту с Анной, он никак не ожидал. Эта тон­
кая, нежная девочка преобразилась в фурию. Черные глаза ее бросили та­
кой поток злобной молнии в Дмитрия Ивановича, что он остолбенел. Она
вырвала руку, брезгливо перевернув ее ладонью кверху, отерла о платье
и закричала:
— Как вы смеете! Фу, какая гадость! Я вас не...на...вижу!
Стыд, отчаяние, злоба за нарушение ее молитвенно-созерцательного
настроения, брезгливость и гордость, — все поднялось в ней. Она броси­
лась бежать прямо в спальню матери и кинулась на кушетку, громко ры­
дая.
Ольга Павловна, уже готовившаяся ко сну, страшно перепугалась.
— Что случилось? Что с тобой?
— Мама, как он смел! Дмитрий Иванович на террасе сейчас поцело­
вал мне руку. Какая гадость!
Анна схватила с туалета склянку с одеколоном и начала смывать по­
целуй Дмитрия Ивановича, продолжая всхлипывать.

— Да где же ты его видела?
— Он... нет, я была на террасе, я смотрела на луну, он пришел, мне
стало досадно, он что-то говорил, а я хотела быть одна, и вдруг неожидан­
но он схватил мою руку и поцеловал. — Анна вздрогнула и опять провела
тонкой рукой по платью.
— Ну и поделом. Что за манера одной, девочке, оставаться на тер­
расе, когда весь дом спит, — ворчала Ольга Навдовна. — Ну, ты успокой­
ся, — продолжала она смягченным голосом, — я напишу Дмитрию Ивано­
вичу записку и попрошу его прекратить свои посещения.
— Пожалуйста, мама!
— Ну, ну, иди спать. Мне и так очень не нравились ваши разговоры.
Прощай же, сестра твоя давно легла.
Анна успокоилась не скоро. Когда она пришла наверх, она долго си­
дела молча у стола, усмиряя свое взволнованное сердце, и наконец взяла
дневник и стала писать:
«Да, любовь эта была ошибка, обман воображения. Чего же я хочу,
чем недовольна? Отчего душа моя так разрывается? Молодость ли жизни
просит, а жизни настоящей нет, или жаль мне всех, кто несчастлив? А сча­
стливые все эгоисты. Откуда людям счастье? От судьбы?.. А что такое
судьба? Закон природы, движение вселенной, воля Божья. Божья, да, не­
сомненно. Хорошо молиться Богу! А если молитва только игрушка для
горьких? Но я не могу ломать ее. Я не могу признать, что все на свете есть
только движение атомов, что я добра и зла только потому, что хорошая шти
дурная погода, что люди нравственны потому, что движение крови мед­
леннее и они бесстрастны, что известное сочетание материальных частиц
производит перевороты в людях и их судьбах... Боже мой, какой хаос в го­
лове моей! Как все загадочно в мире, как я жалка, неразвита, бессильна и
спутана... Боже мой, помоги мне, просвети меня!..»
Анна бросила в стол дневник, стала на колени и долго молилась. Дав­
но она этого не делала. Такое молитвенное состояние бывает у людей или
в минуты большого горя, или в минуты большого нравственного роста. Так
было с Анной.
Когда она поднялась, утомленная и разбитая, она почувствовала, что
что-то совершилось с ней и что теперь будет все другое.
Она легла в постель и, развязав розовые ленты кисейного белого по­
лога, спустила его вокруг себя.
Все стихло; ни звука не было слышно из окна. Грустно смотрело лет­
нее бледное небо, с одной стороны освещенное только что закатившейся
луной, а с другой — еще не восшедшим солнцем.
Анна нервно дрожала, глядя в окно, и заснула тревожным снам.

Глава 3
Для Анны незаметно наступил совсем новый период ее девичьей жиз­
ни. Точно она стряхнула с себя всякие искания, сомнения, все те вопросы
и умственные узы, которыми она путала жизнь. Молодость взяла свое.
Беззаботная, веселая Анна начала смотреть в глаза миру Божьему с та­
кой смелой ясностью, как будто открыла в нем новые радостные стороны,
прежде чем-то от нее скрытые.
— Наташа, я теперь приведу себя в порядок, — говорила она раз се­
стре, собирая свои рисовальные принадлежности. — Пока не слишком тем­
но, буду писать всю осень масляными красками и непременно всякий день.
После обеда гулять, читать и писать дневник. Когда ты начнешь учение в
школе, я тебе буду помогать.
— Ну, уж этому я не верю. Знаю я твою помощь: прибежишь на пять
минут, поболтаешь, прочтешь что-нибудь бесполезное — и только.
— Ах, Наташа, по-твоему, только арифметика нужна. А по-моему,
нравственное развитие еще нужней.
— Ну, уж не мы с тобой это сделаем в несколько недель. Ведь до
отъезда в Москву удастся заняться школой не больше двух месяцев. Тут
дай Бог грамоту начать, а о развитии и думать нечего.
— Вот если б всю зиму тут остаться!
— Мало ли что! Нельзя, Мама скучно, Мишу в гимназию отдадут.

— А когда школа? — спроеила Анна.
— Завтра придут взрослые девки вечером, я обещала им почитать.
А с понедельника и школу открою. Мне бы только начать самой, наладить
все, а там учителю передам.
— Однако я иду, а то поздно будет. — И Анна, взяв небольшой холст,
шкатулку с красками и зонтик, вышла в сад и направилась к озеру. Выбрав
место, которое она давно наметила как необыкновенно живописное, она
воткнула зонтик в землю и принялась за работу. Писала она легко, весело:
просвет голубого неба между нависших ветвей деревьев вышел так хорош,
что Анна сама любовалась своей картинкой. Она нервно переносила руку с
палитры на полотно и обратно и до того увлеклась своей работой, что не
заметила, как подошел к ней сзади князь Прозорский, который, возвра­
щаясь из Петербурга, снова заехал к семье Ильменевых.
— Вот где я вас нашел, — сказал он Анне, здороваясь с ней. — У, да
как вы хорошо пишете! Какая вы, однако, талантливая, я и не знал.
— Правда? Я собираюсь много работать. А если вы говорите, то тем
более. Ведь вы все понимаете,— прибавила Анна, доверчиво и нежно гля­
дя в глаза князю", к которому с детства привыкла так относиться, не соз­
навая никогда почему. Вероятно, потому, что все в доме, начиная с старой
няни, Ольги Павловны, Миши, — все привыкли любить князя, так давно
знакомого и привычного посетителя семьи Ильменевых. Он был знаком с
Ольгой Павловной с детства, они были соседи. И когда Ольга Павловна вы­
шла замуж и получила в приданое то самое имение, в котором жила в дет­
стве, князь продолжал изредка посещать ее. Потом она овдовела и долго
не решалась вернуться в свое именье. Князь не видал ее несколько лет и
встретился с ней уже тогда, когда девочки подросли, а Ольга Павловна
постарела.
Князь Прозорский был не столько красив, сколько утонченно изящен.
Обширное образование и большие средства открыли ему всюду двери. Он
много путешествовал, прожил бурную, веселую юность, от всего устал и
поселился в деревне, занимаясь философией и воображая себя глубоким
мыслителем. Это была его слабость. Он писал статьи, и многим казалось,
что он действительно очень умен. Только чуткие и очень сведущие люди
видели, что в сущности философия князя была очень жалка и смешна. Он
писал и печатал в журналах статьи, не имеющие ничего оригинального, а
представляющие из себя перетасовку старых, избитых тем и мыслей цело­
го ряда мыслителей древних и новых времен. Перетасовка делалась так
ловко, что большинство публики читало их даже с некоторым увлечением,
и этот маленький успех бесконечно радовал князя.
Но не это заставляло Анну относиться к князю доверчиво и нежно.
Анна любила в нем ему одному свойственную, выработанную большим ус­
пехом в свете участливую ласковость, с которой князь обращался ко всем
женщинам и этим привлекал их всех. Наташа и Анна тоже поддались это­
му обаянию, и посещения князя были для всей семьи праздником. Он умел,
как они шутя говорили, поднять интересные вопросы, вести разговоры са­
мые увлекательные; умел вовремя помочь сделать пасьянс Ольге Павлов­
не, научить Мишу делать коллекции бабочек и жуков, пошутить с старой
няней и дать щедрые «на чай» прислуге.
— Вы в доме были, князь? — спросила Анна.
— Выл, всех видел и искал вас. Мне и указали сюда. Ведь без вас
в доме, как в фонаре без огонька, все темно и скучно.
— Неужели вы так думаете? Да что же во мне?..— спросила она, вся
вспыхнув. Ей показалось таким неожиданным счастьем, что этот привле­
кательный, всеми любимый князь так говорит о ней, ничтожной девочке,
которую он знал ребенком. И вспомнилось ей, каким она была плохим, ша­
ловливым, ленивым и бестактным ребенком. Вспомнила она и то, как
князь, бывало, осторожно и деликатно останавливал ее в тех случаях, ког­
да она с свойственной ей живостью и решительностью говорила или делала
какие-нибудь крайности. Анна всегда думала, что он презирал ее и одоб­
рял Наташу, и вдруг сегодня он хвалил ее картину и сказал, что без нее
скучно. Неожиданное счастье, совсем безотчетное, охватило ее сердце.
Анна продолжала писать. Она не могла оторваться глазами от чудес­
ной плакучей березы, нагнувшейся к озеру, белый ствол которой выходил
ненатурален у ней на полотне, но был удивительно красив на фоне приняв­

шей уже осенний вид разноцветной листвы. Но она чувствовала на себе
взгляд князя, рука ее дрожала, и сердце сильно билось.
— Довольно, не могу больше,— сказала она, «Что со мной, отчего я
так волнуюсь? Верно, оттого, что он похвалил меня!» — думалаt Анна.
Стало темнеть, сделалось свежо. Анна сложила зонтик, собрала все вещи,
которые князь тотчас же взял у нее из рук, и оба пошли к дому.
Князь шел сзади и пристально, с видом знатока в женщинах любовал­
ся ее легкой и сильной походкой, всегда означающей здоровый внутренний
организм, любовался удивительным постановом маленькой головы на тон­
кой округленной шее, каждый поворот которой был живописен и грациозен,
и тонким станом, перепоясанным лентой. Ветер отдувал назад ее ленты и
платье, которое обтягивало беспрестанно ее ноги; черные тонкие волоса с
едва заметным золотистым оттенком придавали ее лицу и шее еще больше.
нежности и белизны.
Когда Анна, подходя к дому, оглянулась на князя, ее смутил его
взгляд. «Что с ним? — подумала она,— он сейчас так ласково хвалил ме­
ня, а теперь в выражении его глаз что-то чуждое, даже зверское... За что?»
Да, за что? А вина ее была только та, что ее стан, ее волосы, ее мо­
лодость, ее хорошо сшитое платье и стройные ноги, — весь этот неведомый
ее детской невинности соблазн волновал этого пожившего холостяка, по­
чувствовавшего в этой девочке тот редкий тип женщины, которая под этим
невинным, полудетским образом таила в себе все свойства горячей, слож­
ной, художественной и страстной женской натуры. И хотя в душе этой де­
вочки в противовес ее природе бессознательно, но твердо поставлены были
высочайшие идеалы религиозности и целомудрия, князь последние свойст­
ва ее не ценил и не видел, но первые чувствовал всем своим существом и
оттого поглощал ее этим почти зверским взглядом, смутившим и испугав­
шим так Анну.

Глава 4
Хотя князь должен был ехать домой и даже сказал, что он спешит уви­
дать мать, уехать он был не в силах, а вместо того стал ежедневно бывать
у Ильменевых. Он выдумал, что у него дела в ближайшем уездном городе,
и просил позволения у Ольги Павловны приезжать отдыхать от дел в ее
милой семье. Все были рады любимому гостю, и князь стал бывать каж­
дый день. Он отлично чувствовал, что поворота для него не было. Страсть
его к Анне усиливалась с каждым днем и до того овладела им, что он не
спал ночи, мучался сомнениями и больше всего боялся встретить вместо
любви удивление с ее стороны, когда он сделает ей предложение.
Он жил в грязном номере уездного города, скучал, томился, писал
письма Анне, которые носил в кармане, но не решался ни на что. Так про­
шли две недели.
Между тем Анна продолжала жить своей легкой, весёлой и по-своему
занятой жизнью. Что может быть счастливее этого свободного девичьего
досуга, которым так хорошо и разнообразно умеют пользоваться умные и
здравые девушки и который тратится на расчесывание нерв у ненор­
мальных.
Анна занималась живописью, сажала с садовником и девочками выпи­
санные ею редкие растения и деревья, которые ей хотелось акклиматизи­
ровать, писала дневник, учила Мишу музыке и сама разучивала трудные
фуги Баха. Кроме того, она с лечебником Флоринского в руках часто бе­
гала на деревню к больным, напрягая все свое внимание и все силы, чтоб
хоть этим заменить свое незнание и неопытность в деле лечения.
День был весь полезно и радостно наполнен, а постоянное присутствие
князя и смутное сознание, что он любуется ею, придавали Анне еще боль­
ше энергии и интереса ко всему. Тот день, который он, совестясь бывать
ежедневно, не бывал у Ильменевых, ей казался неполным, скучным, и вся­
кое дело как бы теряло смы^л. Она ждала его, чтоб сообщить о всем пере­
житом в его отсутствие, она горячо вводила его в свои интересы, обманы­
ваясь его сочувствием, скрывавшим его простое восхищение ею, и не соз­
навая, что все это направлено было только на ее внешность и молодость.
Наташа открыла школу и вечерние чтения для крестьянских девушек.

Она вся отдалась этой деятельности, заглушая в себе некоторую зависть к
сестре за предпочтение ее князем, которого любила так же, как и все. Ее
удивляло восхищение князя перед жизнью и занятиями Анны, на которые
она смотрела с некоторым презрением и считала бесполезными.
Было воскресение, в небольшом флигеле, отведенном для щколы, за
простым деревянным столом сидело человек 12 крестьянских девушек. Не­
которые серьезно и внимательно читали по складам, тыкая пальцами в кни­
гу» другие старательно и красиво выписывали буквы и шептали написан­
ные слова. Высокая, красивая Любаша сидела возле Наташи и бойко чи­
тала рассказ из крестьянского быта. Было уютно, благообразно в этой не­
большой светлой комнатке, но все казались утомлены и скучны. Наташа
занималась добросовестно, но не умела внести в свое дело оживление.
Дверь тихо отворилась, и вошла Анна. Она осторожно прошла в уго­
лок, села и стала слушать. Князь не был весь день, и Анна тосковала по
нем, не решаясь признаться себе в этом. На столе лежало Евангелие; она
взяла его и стала загадывать, задавая себе разные вопросы.
Читая воображаемые ответы, она просто увлеклась чтением той свя­
щенной книги, которая дает разрешение всем самым сложным сомнениям
в жизни.
Вдруг ей захотелось узнать, на какой степени духовного развития на­
ходятся эти девушки. Она тут же вспомнила рассказ князя о том, какие
ответы дают крестьяне о Святой Троице, и спросила:
— Девушки, из кого состоит Святая Троица?
— Господь Бог, Божья Матерь и Никола Угодник,— бойко ответила
Любаша.
— И что скажет, — перебила ее тихая, серьезная Марфа. — Троица
значит: Бог Отец, Бог Сын и Богородица.
— И Дух Святой, — строго поправила Наташа.
— А Евангелие вы читали? — спросила Анна.
— В церкви слышали. А то Наталья Александровна нам читали, ле%ось, на Страстной, о страданиях Христа.
— Ну, а я вам почитаю об учении Христа.
Анна нашла свои любимые места и начала читать Заповеди блаженст­
ва и Нагорную проповедь. Звучный, отчетливый голос ее, с врожденной ей
чуткостью, придавал особенное выражение именно тому, что больше всего
трогает сердца людей. Когда она кончила главу, она начала ее объяснять.
Все девки ее окружили, некоторые плохо ее понимали, но религиозное оду­
шевление Анны сообщилось ее наивным слушательницам.
— Еще, еще, — просили они.
Тогда Анна прочла им об отречении Петра, о молитве в Гефсиманском
саду и о предании Иуды. Она принесла картинки, толковала, волновалась
сама. Многие из девушек плакали. Задумчивая Марфа взяла тихонько ру­
ку Анны и держала в своей; горячая, бойкая Любаша охватила своей рукой
тонкую шейку Анны и звонко поцеловала ее в губы.
В то же время послышался у крыльца большого дома шум подъехав­
шего экипажа. Анна вскочила, и радость изобразилась на ее лице.
— Это князь, — сказала Натаща. — Ну и иди, ты только нам поме­
шала. Я думала, что он уж не приедет. Да что с тобой? — спросила Ната­
ша, взглянув на взволнованную сестру.
— Je crains daimer le prince*,— быстро проговорила Анна, схвати­
лась рукой за грудь, как бы желая остановить биение сердца, и выбежала
вон из комнаты.
Разгоряченная, быстрая и легкая, она вбежала в просторную перед­
нюю, где князь снимал пальто, и когда он взглянул на нее, он был пора­
жен красотой этой разгоревшейся девочки с вдохновенным взглядом от
только что пережитого волнения, с горящими черными глазами, весело и
нежно смотревшими на него, и в первый раз он почувствовал, что она рада
ему, что, стало быть, возможна любовь и с ее стороны. Но в то же время
он невольно почувствовал и то, что это прекрасное создание, которое он так
хорошо и всесторонне узнал в последнее время, с поэтическими, чистыми
требованиями от жизни, с религиозным настроением и высокими идеалами
Я боюсь любить князя (франц.).

разобьется об его эгоистическую, плотскую любовь, об его отжившее суще­
ствование.
«Все равно, иначе нельзя, и пусть будет так»,— подсказывал ему тот
голос, который всегда готов заговорить так в людях, привЬшших помнить
только себя и дорожить своим счастьем и своими наслаждениями. «Моя,
моя...» — внутренне радовался князь, целуя руку Анны.
В этот вечер должно было совершиться все, чего он так желал. Это
чувствовал и он сам и почувствовала и Анна. Было какое-то общее нелов­
кое напряжение, ждалось разрешения того, что в последнее время тяготило
всех.
Пили чай в столовой; потом все разошлись. Миша ушел рано спать,
Наташа села поправлять тетради своих учениц, Ольга Павловна сидела на
своем обычном месте, на диване, в углу гостиной, делала пасьянс и вязала
одно из бесчисленных одеял, предназначаемых разным родственникам и
друзьям.
Князь попросил Анну сыграть что-нибудь и прошел за ней в залу.
— Мне не хочется играть, — сказала она, — я очень устала сегодня.
— Все равно, что-нибудь, пожалуйста. — Князь очень волновался и
хотел выгадать немного времени. — Вот прелюдии Chopin, вы их так хо­
рошо играете. Лучше Chopin никто не умел вложить в музыку все тончай­
шие человеческие чувства.
Анна начала играть почти машинально. Волнение князя сообщилось
ей. Князь прислонился к стене и откинул назад свою красивую голову.
В нем, видимо, происходила страшная внутренняя работа, но наконец он
решился и заговорил тихо, беспрестанно останавливаясь:
— Анна, мне надо, поговорить с вами. Я давно собирался, но это так
трудно! — Князь помолчал. — Приходило ли вам когда-нибудь в голову,
что старый друг семьи вашей мог бы посмотреть на вас иначе, чем на ми­
лую, любимую девочку?..— Голос князя оборвался. Анна вздрогнула.—
И почувствовать, — продолжал он после перерыва, — что без этой девочки
нет для него* ни жизни, ни счастья — ничего.
Анна вся дрожала, тонкие похолодевшие пальцы ее перестали ей по­
виноваться, и прелюдия Chopin оборвалась.
— Играйте, играйте,— умолял князь.
Анна продолжала тихо и нервно перебирать по клавишам, и под паль­
цами ее снова запела грустная мелодия Chopin.
— Вот что, Анна, я ничего еще не требую от вас, я только люблю
вас так, как еще никто в мире не любил. Вам, может быть, смешно видеть
вашего старого друга у ваших детских ног. А мне уж так не смешно! Я из­
мучился все это время, и, несмотря на то, я прошу вас об одном: если вы
не можете любить меня, когда вы будете моей женой, то не говорите мне
ничего, отбросьте меня. Лучше пережить теперь это страдание, чем тогда,
когда вы будете моей женой.
Князь замолчал. Он был бледен, и губа его слегка дергалась. Да, это
была любовь, любовь, совсем не похожая на те случайные интриги, к кото­
рым привык князь. В этой любви он чувствовал то чистилище, в котором
он забудет всю нечистоту своих прошедших грехов. И князь радовался и
в то же время ужасался этому.
Анна перестала играть, взглянула на князя, на минуту задумалась, но
вдруг решительно встала, выпрямилась и подошла близко к нему.
— Да, я буду любить вас, когда буду вашей женой, — ответила она
просто и скоро, протягивая князю руку и наивно и ласково глядя ему пря­
мо в глаза, и князь понял, что она лгать не может, не умеет и что эта прав­
дивая девочка так же твердо и просто сдержит свое слово, как дала его в
эту минуту.
Князь схватил ее руки и начал целовать их.
— Правда? Правда? — твердил он. Она не отнимала рук и спокойно
и радостно смотрела на его страстные поцелуи, но лицо ее не выразило ни
тени волнения в ответ на его неудержимую страсть.
Когда вечером после этого важного события она легла в свою Девичью
постель, ей представилась вся ее будущая жизнь. Не было ни страха, ни
сомнения, что она будет почему-нибудь несчастлива с этим привычным,
добрым, участливым другом, который так ее любит, так умен, образован,
красив и изящен. Она радовалась, что взойдет в его жизнь, и так горячо

готовилась отдать ему всю себя на помощь всем его действиям, которые
наверное благородны, полезны и прекрасны во всех отношениях, что засну­
ла с спокойной улыбкой счастья на лице.

Глава 5
На другое утро Анна сообщила матери и сестре о предложении князя.
Все ждали его и приняли как должное. Ольга Павловна взволновалась о
приданом и немедленно собралась в Москву готовить его. Она объявила
Анне, что дней через пять повезет и ее примеривать все то, что будут ей
шить. Анна попробовала противиться и просила избавить ее от этой муки.
Но Ольга Павловна пришла в такое волнение, что пришлось уступить и обе­
щать покориться.
Князь проводил целые дни около Анны. Он был все время страшно
взволнован и торопил свадьбой, говоря, что никакого приданого не надо.
Когда он оставался с Анной наедине, волнение его доходило до того, что
он не находил, о чем говорить, молча целовал ее руки и часто не слушал
даже ее речей. Несколько раз пыталась Анна рассказывать ему, как бы­
вало прежде, о своих личных интересах, о том, как трудно было учить Ми­
шу музыке, потому что у него слуху нет, как она вылечила оглохшую де­
вочку или как она вдруг поняла Шекспира и полюбила его, — он ко всему
относился равнодушно, и только одно его занимало: любит ли она его и ско­
ро ли свадьба?
Друзья, родственники и соседи приезжали поздравлять Анну, и она
гордо и счастливо принимала поздравления, ни минуты не сомневаясь, что
счастье ее будет беспредельно.
Только один раз нанесен ей был случайный, но непоправимый удар,
отравивший ее счастливое состояние.
Приехала поздравить Анну соседка, старая помещица, не любившая
за что-то князя. Говоря с Ольгой Павловной, она таинственно сообщила ей
в вульгарных выражениях в присутствии Анны, что князь был ходок по
женской части, и при этом что-то шепнула на ухо Ольге Павловне. Ольга
Павловна смутилась, но махнула рукой и сказала: «Ну, все они такие до
женитьбы».
Анна, ни разу не подумавшая о том, что князь до 35 лет мог любить
кого-нибудь, страшно смутилась, слезы подступили к ее горлу. Она ушла
в свою комнату и долго молча сидела у окна, стараясь успокоиться.
Вошел князь и тихонько нагнулся к ней. Она обернулась и, взяв его
за руку, посадила возле себя.
— Что это какая вы сегодня серьезная, Анна, что с вами? — спросил
князь.
— Мне очень нужно поговорить с вами. Скажите мне, князь, правду,
но истинную правду. Вы прежде меня многих любили? Сколько?
В голосе ее слышались слезы.
— Зачем вы спрашиваете, Анна, и мучаете только себя и меня. Ко­
нечно, я не могу внести в свою брачную жизнь ту чистоту, которую бы же­
лал. Ведь я уж так стар, Анна, и поправить прошедшее я не в силах, —
прибавил он как бы с сожалением, — я могу только ручаться за будущее.
Но то, прежнее, не была любовь, я уверяю вас, так я никогда не любил.
Это что-то новое, неожиданное, прекрасное. Это то, о чем я не имел поня­
тия и не смел мечтать.
Она внимательно посмотрела на него, как бы спрашивая, правда ли
это, и дрогнула.
Князь уловил это содрогание, понял его и подвинулся к ней ближе.
Она отстранилась немного* назад, но князь схватил ее руки и начал стра­
стно целовать их.
— Вы меня любите, Анна, да?
— Да, да, — тихо ответила она.
Князь осторожно нагнулся еще ближе к ее лицу и в нервый раз поце­
ловал ее в губы.
Анна не двинулась, ежа вся онемела. По всему телу ее пробежало еще
неведомое ей раньше волнение страсти, и всю ее бросило в жар. Перед из­
мученным воображением ее пронесся целый ряд разных женщин, которых

любил он.. Ей вдруг захотелось схватить его в свои объятья и закричать:
«Не смей никого любить, кроме меня!» Голова ее кружилась, она тряслась,
как в лихорадке, и не понимала, что с ней.
Но князь понял, что с ней сделалось, и, улыбнувшись, выпустил из рук
ее худенькие дрожавшие руки и отошел от нее.
Анна просидела несколько секунд, опустив голову, и строго, спокойно
сказала:
— Теперь уйдите, я скоро приду.
Когда она сошла в столовую обедать, она лениво и грустно села за
стол и не коснулась ни до чего. После обеда все поехали на соседний хутор
кататься. Анна весь вечер избегала говорить с князем. Она убегала в чащу
леса, собирала поздние, вновь зацветшие цветы, вдыхала свежий воздух.
«Как здесь легко и хорошо! — невольно думала она.— А на душе что-то
так тяжко! Забыть, скорей забыть!»
Через два дня мать увезла Анну в Москву примерять приданое. Бе­
зучастная ко всему, она предоставляла делать над собой все, что хотели.
Ни платья, ни красивые вещи, ни подарки жениха ее не интересовали. Мать
не на шутку тревожилась, что дочь ее серьезна, бледна и ничего не ест.
Анна была очень нетерпелива в Москве и поспешила вернуться домой.
Присутствие князя ей стало необходимо, только при нем она немного ожив­
лялась. Но они поменялись ролями. Теперь он был разговорчив, нежен и
ласков с ней, он точно берег ее и старался успокоивать ее нервы. Она же
молча сидела около него, слушала его рассказы об его путешествиях, о
жизни в разных странах, куда он ездил и где жил по службе или для своего
удовольствия, и голос его действовал на нее успокоительно, подчиняя ее
всю любимому человеку. Иногда, красная и взволнованная, она требовала
от него рассказов об его прежних увлечениях. Он избегал давать ей отве­
ты, видя, как вопросы эти волновали ее, отделывался нежными словами
и общими местами. Но она снова возвращалась к тому же. Разговоры эти
вызывали в ней то чувство, которое бывает, когда при первой боли виска
или зубов надавить крепко на больное место, и эта новая боль как бы ус­
покаивает старую и минутно заставляет забывать ее.
Так было с Анной, и отделаться от этой боли она не могла во все вре­
мя, пока была невестой.

Глава 6
Наконец назначили день свадьбы. Как сон вспоминала потом Анна весь
этот день. Съехались родные князя и их собственные; ее одевали разные
подруги; Наташа и Ольга Павловна плакали, прикалывая ей цветы и вуаль.
Промелькнули шафера с белыми цветками в петлицах. Потом подали мно­
го-много экипажей тройками, четверками; лошади украшены разноцветны­
ми ленточками, кучера нарядные. Подали и ей карету, куда сунули Мишу
в белой матросской курточке с образом в руках, куда села и она с крестной
матерью, теткой Ольги Павловны, старой фрейлиной, приехавшей нарочно
из Петербурга на ее свадьбу.
В церкви было много народу; мелькнули перед ее глазами и Любаша,
и Марфа, и все знакомые лица их деревни. Обряд венчания уже мало ее
тронул, слишком она вся застыла и точно окаменела.
Дома в большой зале были накрыты столы, украшенные цветами и
фруктами; стояли какие-то незнакомые лакеи.
Когда перед венцом мать благословляла Анну, она вдруг на минуту
проснулась и поняла, что что-то обрывается в ее жизни; что-то, чем она
жила со дня рожденья, кончается сегодня, вот сейчас, и вдруг рыданья
подступили к ее горлу, она бросилась на шею матери и, всхлипывая, пов­
торяла: «Прощай, мама, прощай. Мне дома было так хорошо! Мама, спа­
сибо тебе за все!.. Не плачь, Боже мой, не плачь, пожалуйста! Ты ведь рада?.. Да?..»
Наконец все кончилось. Подали большой новый дормез, привязали
сундуки, лакей князя вскочил на козла, и переодетая в дорожное платье
Анна, сопровождаемая мужем, должна была сесть в карету. Еще раз она
услыхала крик горя матери, услыхала, как увели ревущего Мишу, дверка
захлопнулась, и карета двинулась.
2. «Октябрь» К я 10

Был сентябрь. Шел мелкий дождь; шестерка прекрасных лошадей кня­
зя, выписанная им из его именья, громко шлепала ногами по лужам ши­
рокой проселочной дороги; зажженные фонари отсвечивали в грязной воде,
было сыро и темно. После ярко освещенного дома, полного гостей и при­
вычных, милых лиц, этот переход к мраку ночи и тишине унылой дере­
венской природы был особенно резок. Анна сидела в углу кареты и тихо
плакала.
— Мне грустно, мой друг, что брак наш причинил тебе столько го­
ря, — сказал князь, беря Анну за руку и целуя ее.
— Ведь не могли же вы думать, что мне не будет жаль всех их оста­
вить?
— Зачем вы? Ты меня не любишь, я все еще чужой тебе, мой друг.
— Я привыкну потом говорить вам ты, а теперь еще это так ненату­
рально!
— Но ты любишь меня, скажи...— повторял князь, нагибаясь к Анне
в темноте кареты и страстно целуя ее похолодевшие нежные щеки.
— Я думаю, что я люблю вас, — покорно отвечала Анна и вспомнила
опять мать, слезы Миши, свою комнату с Наташей и со всей поэзией де­
вичьей жизни, вспомнила и то, что она через несколько часов будет дома
уже в другом месте, и это навсегда.
Вдруг она почувствовала, что князь осторожно обнял ее, притянул к
себе, что она близко-близко видит его неестественно взволнованное лицо,
слышит его прерывистое, с запахом табаку и духов теплое дыхание. Испу­
ганная и покорная Анна откинула назад голову, закрыла глаза и прижа­
лась в самый угол кареты. Князь, обнимая, страстно целовал ее.
«Да, это все так надо, все так, — думала она, — мама говорила, что
надо быть покорной и ничему не удивляться... Ну, пусть... Но... Боже мой.
как страшно и... как стыдно, как стыдно...»
Карета продолжала ехать. До именья князя было 60 верст. На поло­
вине дороги была послана подстава и пришлось остановиться в приготов­
ленном заранее пустом флигеле необитаемой усадьбы. Когда отворили
дверку кареты, Анна быстро выскочила из нее и, попадая в лужи, пробе­
жала на незнакомое крыльцо и в отворенную дверь в просторную освещен­
ную комнату. Сбросив с себя плащ, она села, поджав ноги, на диван и вся
тряслась, оглядывая накрытый стол с самоваром, топящийся камин и всю
чуждую обстановку.
— Что ты такая испуганная? Делай же чай, душенька, — сказал князь,
целуя ее.
— Да, сейчас, — ответила Анна, как бы выходя из оцепенения и под­
нимая свою опущенную стыдливую голову.
«И отчего мне стало вдруг с ним так чуждо и неловко»,— подумала
Анна.
«Как это, однако, скучно и тяжело, что она так всего боится,— поду­
мал князь. — Что-то дальше будет? А ведь это начало этого хваленого, про­
славленного медового месяца! Неужели кроме пугливости и грустной по­
корности я ничего от нее не добьюсь?..»
И ничего он и не добился. Над ребенком совершено было насилие; эта
девочка не была готова для брака; минутно проснувшаяся от ревности жен­
ская страсть снова заснула, подавленная стыдом и протестом против плот­
ской любви князя. Осталась усталость, угнетенность, стыд и страх. Анна
видела недовольство мужа, не знала, как помочь этому, была покорна —
но и только.
Ехать дальше было невозможно, да и князь не решался. Проливной
дождь, темнота, дурная дорога, все это задержало молодых, и пришлось
ночевать в этом чужом доме.

Глава 7
На другое утро приехали молодые в богатую усадьбу именья князя.
Старушка, мать князя, встретила их с образом, хлебом и солью. Нежная,
благовоспитанная старая княгиня сразу полюбилась Анне. Она почувство­
вала в ней ласковую женскую опору в будущей жизни ее в этом доме, и ей
стало легко.

Анна обежала весь роскошный, прекрасно устроенный и красиво меб­
лированный старинный дом, познакомилась с прислугой, спросила, где ее
комната, и начала раскладывать вещи и убираться в своем новом жилье.
С свойственным ей художественным вкусом она убрала свою комнату так
красиво и оригинально разными привезенными ею и подаренными князем
вещицами, что князь поражен был ее видом. Тут были и девичьи игрушки,
и книги, и портреты, и этюды, и мольберт с начатым пейзажем, и вазы с
осенними разноцветными цветами и листьями.
Но в изящной комнате этой сидела уже не прежняя Анна. Ни за что
она не могла приняться: ни живопись, ни книги, ни даже прогулки по чу­
десным садам и лесам ее нового местопребывания не веселили ее. Она чув­
ствовала себя разбитой, грустной и больной.
«Отчего я заснула? — часто спрашивала она себя. — Ведь я шла за­
муж по любви, мы прежде так много и хорошо разговаривали, а теперь я
боюсь его и не знаю, о чем с ним говорить».
Князь с недоумением и некоторой досадой следил за состоянием Анны
и видел, что из всего того, что рисовало ему его испорченное воображение,
когда он думал о медовом месяце с восемнадцатилетней хорошенькой же­
ной, не вышло ничего, кроме скуки; скуки, разочарования и мучительного
состояния молодой жены. Он ни разу не подумал о том, что надо было пре­
жде воспитать ту сторону любовной жизни, которую он привык так разно­
образно встречать в тех сотнях женщин всякого разбора, с которыми ему
приходилось сходиться в жизни.
Он не понял, что то, что огорчало его теперь, составляло ее прелесть и
обеспечивало его спокойствие по отношению к ее чистоте и верности в бу­
дущем. Он не понял и того, что пробужденная им хотя и поздно страсть для
него одного и останется; что стыдливость по отношению к мужу разовьется
в еще большую стыдливость по отношению к другим и навсегда обеспечит
его честь и спокойствие.
Между тем Анна все больше и больше привыкала к своему положе­
нию и привязывалась к своему мужу. Она старалась войти, сколько воз­
можно, в жизнь и интересы князя и помогать ему. Она ходила или ездила
с ним по хозяйству, читала его статьи и переписывала для поправок; по ве­
черам князь или Анна читали в комнате старой княгини вслух новые книги
и журналы.
Иногда Анна приходила в детское, игривое настроение, смешила ста­
рую княгиню, бегала, прыгала и с потребностью движенья и молодого ве­
селья искала ему исхода, но не находила в однообразной своей обстановке.
Князь был хороший хозяин и страстно любил это дело. Женитьба от­
влекла его на время от хозяйственных забот, но зато теперь он спешил на­
гнать потерянное время. Везде шла работа. В лесу толпы мужиков вычи­
щали сушь; весь день слышались во всех концах леса удары топоров, перекликиванье голосов. В саду кончали подсадку и убирали в оранжерею
выставленные деревья и растения. На гумне шла усиленная молотьба на
паровой молотилке. Сам князь находился весь день при посадке молодого
леса, что было его любимым занятием. Он распоряжался сам, мерил рас­
стояния между ямок, торопил поденных.
— Смотри, дернину вниз ямки клади, вот так, переверни и разбей зем­
лю, — говорил он одной бабе. — Постой, так нельзя, ты корни слишком
глубоко зарываешь, — говорил он другой.
Сорок поденных баб и девок воздвигали ряды молоденьких дерев, а
короткий день уже кончался, и пора было отпускать поденный народ.
Анна, ждавшая князя к обеду, не вытерпела и пошла сама за ним. Он
издали увидал ее тонкую фигуру, завернутую во что-то белое, и радостно
улыбнулся.
— За мной, Анна? Виноват, я опоздал к обеду. Вот мы кончаем. По­
ра и народ отпустить.
— Не могу ли я помочь? — спросила Анна, подходя ближе и стараясь
понять, какая еще осталась работа.
— Конечно можешь. Смотри, чтоб посадили те деревца, которые раз­
бросаны по ямкам, а то к завтрашнему.дню их обветрит.
— Я и сама буду сажать.
Анна сбросила с себя плащ, повесила на деревцо, завязала крестом на

груди и концами назад белый шерстяной платок и принялась сажать дере­
вья.
Князь полюбовался ее ловкими, красивыми движениями, счастливо
вздохнул и отошел к другому концу посадки.
Анна переходила от ямки к ямке, весело работая и разговаривая с еще
незнакомыми ей бабами. Одна из них близко подошла к Анне и, взглянув
ей прямо в глаза, смело и нагло заговорила:
— Вот, княгинюшка, ваше сиятельство, в барский дом перестали ме­
ня брать на поденщину. Вчера окна мыла Авдотья, нешто она может. Допрежь все я хаживала. На все сноровка нужна.
— Я, право, не знаю,— отвечала Анна,— мне все равно, это распо­
ряжается экономка, Пелагея Федоровна, ей скажи.
— Какие молоденькие, — продолжала Арина, сложив руки и разгля­
дывая Анну, которой делалось неловко.
— Иди на работу, разговаривать некогда, — холодно сказала Айна.
Баба отошла и принялась за посадку. Другая, работавшая рядом с Ан­
ной, подползла к ней и шепнула:
— Ишь, наглая, беспокоит княгинюшку. Это Князева сударка была.
Теперь, небось, не сунется, шельма.
Все потемнело в глазах Анны. Руки тяжело опустились, сердце заби­
лось так сильно, что минуту ей казалось, что она умирает. Спазма стисну­
ла горло. «Как? Тут, вот сейчас была одна из тех женщин, которых он лю­
бил! И всегда, всю жизнь свою она будет жить тут, вблизи от нас, будет
встречаться со мной, глядя на меня этим наглым взглядом, и все будут
знать, что я, жена князя, наследница этой Ариши!.. И кто поручится мне,
что он к ней не вернется?..»
Все это разом промелькнуло в голове Анны. Промелькнуло и румяное
лицо Ариши с черными височками из-под красного платка, с наглыми ка­
рими глазами и ярко-белыми маленькими редкими зубами.
Тихонько поднялась Анна с земли, взяла свой плащ и отошла от баб.
Она шла шатаясь, но как только она завернула за угол старого дубового
леса, она пустилась бежать. Ей хотелось убежать подальше, чтоб он, ее
муж, не догнал ее, чтоб ей не видать его лица, не чувствовать его прикос­
новения, не слышать того голоса, который, вероятно, говорил в известные
минуты этой Арише те самые ласковые слова, которые теперь говорил ей.
Отчаяние ее было глубокое, неисправимое, то отчаянье и тот ужас, ко­
торые не могут не оставить следов в очень юной душе на всю жизнь, те,
которые должен испытать ребенок, увидавший в первый раз разложивший­
ся труп.
Только 'Что с трудом привыкла Анна к своим отношениям к мужу,— и
вдруг эти отношения предстали ей в новом безобразии. В голове ее про­
мелькнула на минуту мысль бежать, бежать сейчас же, домой, к матери.
— Ах, а...а...ах! — рыдала она, задыхаясь от беготни и предаваясь ди­
кому отчаянию.
Она пробежала весь лес, сад, вниз к пруду и села наконец в изнемо­
жении на скамейку, продолжая рыдать. Уже совсем стемнело. Наплакав­
шись досыта, до усталости всех натянутых нервов, как только плачут дети,
она легла на лавку, подложила под голову свой белый шерстяной платок
и, закрыв разгоряченные глаза, затихла.
Между тем князь, окончив с другого конца посадку, пошел за Анной.
— Где княгиня? — спросил он баб.
— Давно ушла, — отвечали ему.
— Что-нибудь с ней случилось? — испуганно спросил он.
— Похоже, что уморилась.
Князь беспокойно и поспешно пошел к дому. В передней встретил его
буфетчик, тревожно ждавший господ к обеду.
— Пришла княгиня? — споосил князь, предчувствуя, что Анны нет
дома.
— Никак нет-с.
Князь бросился снова в дверь и почти бегом пошел в лес близ посадки.
— Анна, Анна! — звал он.
Никто не отвечал. Вековые дубы шумели уже засыхающими, но еще
твердыми листьями, и ветер пронзительно и резко дул князю в лицо. Князь
бросился в сад.

— Анна, где ты? Ответь, ради Бога! — кричал он уже отчаянным го­
лосом, идя вниз по аллее.
Анна услыхала его голос, но молчала. Ей радостно было, что он ищет
ее, что он сейчас подойдет к ней, но пережитое ею горе и волнение еще не
улеглись, и что-то чуждое и страшное соединилось в ее вображении с лю­
бимым ею красивым лицом ее мужа.
Наконец он подошел к ней совсем близко и, вдруг увидав ее, с удив­
лением вгляделся в нее.
— Что с тобой? Зачем ты ушла?
Анна молчала.
— Анна, душенька, да что ты? — уже с ужасом спросил он.
Вместо ответа Анна разразилась снова рыданиями. Все худенькое те­
ло ее подрагивало, она отталкивала мужа рукой и долго не могла говорить.
Наконец она выговорила:
— Ничего, ничего, оставь меня! Ах, какая мука! Ах, о...о...ох! — ры­
дала Анна. — Я умру сейчас!
И Анна снова легла вниз лицом на скамейку, и рыданья подкидывали
все ее почти еще детское тело.
— Я догадываюсь...— виновато и грустно сказал князь.— Успокойся,
милая, я все сделаю, чтоб тебя успокоить. Я не могу видеть твоих страда­
ний. Анна, разве так можно? Я ведь люблю тебя больше всего на свете.
Бедная девочка! Скажи же мне что-нибудь.
Князь поднял жену и хотел посадить ее себе на колени, но она вырва­
лась из его рук.
— Нет, не надо, не могу... Уйди, пожалуйста, уйди. Я сейчас приду,
право, приду, — говорила Анна, а желала только одного, чтоб он еще силь­
нее любил ее и не отходил от нее.
Он это понял и, лаская ее, убаюкивал самыми нежными словами. Она
тихо плакала, слушая его, и мало-помалу затихла. Князь взял ее под руку
и, ничего не спрашивая больше, повел ее медленными шагами к дому. Она
шла покорно по засыпанной сухими листьями дорожке, но все существо ее
изнемогало от усталости, от нового пережитого ею ощущения.
В столовой встретила их обеспокоившаяся старая княгиня. Она ничего
не знала, но, взглянув на Анну, погладила ее по голове и тихо сказала:
«Pauvre petite!» *

Глава 8
С этого дня Анна заперлась в доме и не выходила никуда, даже гу­
лять. Уже издали вид крестьянской паневы заставлял ее вздрагивать. Она
начала искать развлечения и смысл жизни в той ограниченной, замкнутой
семейной среде, в которую поставила ее судьба. Кроме того, она принялась
снова за свое любимое занятие — за живопись. Она достала себе двух де­
тей, из которых составила прелестную группу, и писала их каждое утро.
Чтоб дети не скучали позировать, она велела купить им в городе игрушек
и сластей, рассказывала им сказки и веселилась с ними сама.
Старая княгиня иногда вплывала тихими шагами в комнату Анны, под­
ходила к ней, целовала ее в лоб, советовала идти гулять. Иногда она сади­
лась в кресло и, улыбаясь, одобрительно смотрела на работу Анны. Муж
же ее никогда не интересовался ее работами, и это очень огорчало ее. Он
входил изредка в ее комнату .и притворно, как поощряют детей, хвалил ее
этюды неискренне и фальшиво, и Анна видела, что он едва издали взгля­
дывал на них, не видя ничего.
По хозяйству князь теперь ходил всегда один, и Анна иногда тревожно
ждала его. Часто приходили ей в голову ревнивые мысли, и тогда отноше­
ния ее к мужу делались совершенно неестественны.
Как-то раз, вечером, когда стало совсем смеркаться, а князь еще не
возвращался с молотьбы, Анна начала тревожиться, потом тревога ее ста­
ла рисовать ей ревнивые картины, она вспомнила Аршну, и, не быв в сос­
тоянии ждать дольше, она вдруг вскочила, наскоро оделась и побежала на
гумно окольной дорогой, чтоб не встретить никого. На гумне уже все ра­
* Бедное дитя! (франц.)

зошлись; Анна кралась между скирдами, прислушиваясь н приглядываясь.
Но все было тихо. Ей стало страшно, и она побежал домом. Обежав кру­
гом дома, она взошла на каменную террасу и стала вглядываться в осве­
щенные окна кабинета. Она увидала красивую фигуру мужа, который, вер­
нувшись другой дорогой, спокойно одевался к обеду.
«Нет, он пока еще моШ» — страстно подумала она. Сердце ее бил ось
невыносимо, ей стало стыдно за себя, и она, обойдя дом, прошла незаметно
в свою комнату через задний ход.
«Боже мой! Могла ли бы я поверить, что я буду такая! — думала
она. — Мечта моя была, что муж мой и я — мы оба соединимся первой чи­
стой любовью! А теперь! Я вся отравлена этим ядом ревности, и нет мне
спасенья!»
Анна стала оплакивать свои идеалы и долго не могла успокоиться.
Весь вечер она была грустна, и когда она очутилась одна в своей спальне,
куда рано ушла спать, ей захотелось молиться.
Она сняла свою шелковую кофточку, бросила на стул и, вспомнив, что
муж ее может скоро придти, поспешила носкорее стать на молитву. Она
просила у Бога спокойствия души, бодрости для встречи в жизни всяких
невзгод, молила о грехах своих. Слезы умиления и жалости к себе так и
текли из глаз ее. Открытые плечи ее дрожали, но она ничего не замечала
и не слыхала даже, как вошел квязь. Он не понял в первую минуту, что она
молится, и, подойдя к ней, страстно припал губами к ее обнаженным пле­
чам.
Анна дрогнула плечами, схватила со стула пеньюар и, быстро завер­
нувшись в него, села на постель. Слезы еще были на ее глазах. «Опять
только это и все сводится к одному»,— смутно мелькнуло в ее голове. Но
она не позволяла себе останавливаться на этой мысли и сейчас же нашла
оправдания мужу. «Он не заметил, что я молюсь, он меня так любит! А это
проявление его любви», и т. п.
На другое утро пришли опять ее модели, дети, но Анне не хотелось пи­
сать. В окна светило яркое солнце, выпал первый снег, и Анна побежала с
детьми в сад, шурша по дорожкам листьями, смешавшимися с морозным
снегом. Ей было легко, весело; она почувствовала себя ребенком с этими
детьми, беззаботным, чистым и красивым, как сама окружавшая ее приро­
да. Ей захотелось хоть на минутку сделаться опять тем, чем она была пре­
жде: забыть свои ревнивые тревоги, забыть этот последний период грубой
и страстной влюбленности ее мужа; забыть и то равнодушное отношение
его к ней после этого периода. И она забывалась минутами, хотя в душе ее
все продолжал шевелиться вечный, неразрешимый и мучивший ее вопрос:
«Отчего сегодня он так нежен, видит во мне одно хорошее, а завтра после
усиленных ласк вдруг я делаюсь виновата во всем; он брюзгливо ворчит
на меня и уколет чем-нибудь особенно больно? Как бы понять, в чем я ви­
новата? Он ведь такой умный, добрый, образованный... А я? Ах, я так не­
развита!..»
Набегавшись досыта, Анна собралась уже домой, когда муж ее, весе­
лый, свежий и элегантный, показался в конце аллеи. Анна обрадовалась и
побежала ему навстречу.
— Ты откуда? — спросила Анна.
— Был у соседа, толковали о заводе, который хотим строить вместе.
— О заводе? Каком?
— Винокуренном. Это очень выгодно.
— Как? Вы хотите делать водку?
— Ну да. Что ты так глупо удивляешься? — спросил князь знакомым
раздражительным голосом, которым он говорил с женой после страстного
периода его любви к ней.
-— Нет, я не глупо удивляюсь, а я просто не понимаю, как можно
производить то, что губит народ.
— Сколько раз я тебя просил не вмешиваться в мои хозяйственные
дела, — сказал князь, прибавляя шагу и уходя от жены.
— Ах, извини, пожалуйста. Да не спеши, пойдем вместе!
У Анны задрожали губы и выступили слезы. Князь удивленно огля­
нулся на нее и подумал, что она очень подурнела это последнее время.
— Ты не в духе сегодня? — сказал князь.
— Я? — удивленно сказала Анна и вспомнила свое особеннр веселое

настроение сегодняшнего утра. Вспомнила и покорную нежность мужа на­
кануне вечером и ответила ему молчаливым, недоумевающим взглядом уп­
река. Она задумалась, и ей показалось странно, что этот человек, которого
она любит и которому готова во всем помогать и сочувствовать, этот чело­
век будет заниматься производством водки для спаивания народа! Ведь не
может же она ему сочувствовать в этом? «И за что он так сердится на ме­
ня? Что я сделала?»
Они больше не говорили. Мимо них прошла молодая баба здоровыми,
сильными шагами, весело поздоровалась с господами и, раскачиваясь ши­
рокой паневой то в одну, то в другую сторону, скрылась из виду. Анна
вздрогнула. Князь проводил бабу глазами и, заметив любопытный и недо­
вольный взгляд жены, слабо улыбнулся и виновато сказал:
— Не могу отделаться от старой привычки смотреть на всякую моло­
дую женщину с мужской точки зрения. И только благодаря тебе я делаюсь
все лучше и лучше.
«И он в этом сознается!» — с ужасом подумала она и, гневно вспых­
нув, заговорила:
— Как? Ты в этой бабе можешь видеть женщину? Фу, точно других
интересов на свете нет.
— Я же говорю тебе, что это было, а теперь прошло.
— Не верю, не верю!
— Что это, Анна, какой у тебя дурной характер! Это невыносимо!
— Может быть. Но я ненавижу цинизм и безнравственность, алдаблю
чистоту, а ты любишь обратное,
— Ты не имеешь права говорить это.
— Нет, имею, я твоя жена.
— Ах, Боже мой, это ужасно! — твердил князь. — Ужасно!
— Не тебе ужасно, а мне...
Ссора продолжалась довольно долго и в первый раз так мучительно.
Весь вечер супруги не видались. Анна легла спать, князь не приходил. Ей
стали страшны и грустны эти отношения с мужем; кроме того, бешеная
страсть ревности к возможной измене князя снова охватила ее. Она лежа­
ла с открытыми глазами, прислушиваясь, не идет ли муж. Но он не шел,
Понемногу ревность ее улеглась и ей захожедось быть просто, доверчиво
дружной с мужем, чтоб между ними не было больше тех надрезов счастья,
которые все больше и больше убавляли его. Она вскочила с постели, наки­
нула халат, сунула ноги в туфли и побежала в кабинет.
Князь сидел на диване, молча и сурово глядя перед собой. Когда отво­
рилась дверь и он увидал Анну, лицо его приняло злобное выражение. Она
на минуту остановилась в нерешительности и хотела уйти, но ей так тяжело
было быть в дурных отношениях с мужем, что она решилась помириться.
— Отчего ты спать не идешь? — спросила она.
— Да разве возможно спать, у меня до сих пор сердце бьется от этих
сцен! Ты доведешь меня до разрыва сердца...
Анна нахмурилась, но сделала над собой усилие.
— Я очень жалею, что расстроила тебя. Ты не сердись, пожалуйста.
Она подошла и села на диван рядом с мужем. Он посмотрел на нее с
недоумением, но уже ласковее. Это обрадовало .ее, она взяла его за руку и
улыбнулась. Князь притянул ее к себе и поцеловал.
Когда Анна поняла, что все примирение произойдет не так, как она
этого горячо желала, то есть будет не примирение душой, чистое, настоя­
щее, а будет примирение поцелуями,— на нее нашел ужас и отчаяние.
— Ах, мой друг, не целуй меня, пожалуйста! Для этого я мертвая, я
не могу после душевной боли мириться так. Прошу тебя, оставь меня и про­
сти меня...
Она вырвалась из объятий князя, вскочила, отворила дверь и убежа­
ла. Князь долго слышал удаляющиеся шаги ее быстрой и легкой походки.
«Странная и непонятная женщина! — подумал князь.— И как она
дурнеет, боковой зуб уже начал желтеть».
С каждым днем Анна увядала больше и больше. Старая княгиня гово­
рила, что у Анны глаза стали смотреть внутрь себя, что «1а pauvre petite
est souffrante» *, и действительно Анна очень трудно выносила свою перБедыое дитя страдает (франц.).

вую беременность. Она большей частью лежала в комнате старой княгини
в дурноте и чувствовала себя угнетенной, больной и слабой. Мысль о бу­
дущем ребенке даже мало ее радовала, так сильно овладела ею какая-то
страдальческая апатия.
Князь, живший первое время почти всегда дома, теперь снова возвра­
тился к своей прежней привычке ездить беспрестанно в город, к соседям
и на охоту. Он, видимо, скучал дома и тяготился положением жены.
Так шли дни за днями, и так прошла зима, весна и наступило лето. Ни­
когда не забыла Анна этого периода своей жизни. Все было непосильно
этой молодой неразвитой натуре: ни физически, ни морально она не была
подготовлена к трудному положению матери в ожидании ребенка и к этому
всестороннему одиночеству. Угнетенная постоянным нездоровьем и равно­
душием мужа, она сделалась нетерпелива, раздражительна. Если князь за­
паздывает где-нибудь, Анна приходила в отчаяние, плакала до истерики,
упрекала, что ее замучили. То, в чем была ее сила, власть над мужем,—
красота ее — временно увяла, другого ничего ему, по-видимому, не нужно
было, и это приводило ее в бессильное отчаяние. Князь с своей стороны тя­
готился ее неровным мучительным настроением, но как человек благовос­
питанный и сдержанный, он был мягок с женой, но чувствовалось в этой
мягкости притворство и холодность.
Как дорого бы было Анне теперь присутствие ее матери и сестры! Но
они уехали надолго за границу после воспаления в легких у Миши, кото­
рому запрещено было проводить зимы в России.
Был. жаркий июльский день. В полях усиленно шла уборка хлеба; уро­
жай был обильный, и князь, тосковавший дома, но не решавшийся отда­
ляться в последнее время от жены, в ожидании ее родов весь предался хо­
зяйственным заботам.
Целые дни он проводил в поле или на гумне и теперь во время возки
хлеба присутствовал при складывании скирдов. Он ходил по гумну, думая
о своей жене, бледной, худой, с обезображенной фигурой, с большими серь­
езными черными глазами, так часто вопросительно и с упреком смотрев­
шими на него, и невольно сравнивал ее с молодой, здоровой бабой, румя­
ной, веселой, которая, стоя в телеге, только что проехала мимо него. Он
знал, что две недели тому назад у ней тоже родился ребенок, что он умер,
а она без слез, без нерв, просто отнеслась к этому событию и теперь, ве­
село сливаясь с природой, работала рядом с своим молодым мужем.
«А мы?» — подумал князь. Он поморщился и закурил сигару. «Да, я
запрещаю курить на гумне»,— подумал он и повернул по дороге в лес. Сза­
ди его послышались торопливые шаги, догонявшие его. Он оглянулся.
— Пожалуйте домой, княгиня нездоровы, — проговорила запыхавша­
яся горничная и сейчас же повернула назад к дому. Она знала, что князь
поймет, в чем дело. Он задумался на минуту, точно человек, которому на­
до идти на операцию и который думает: «Нельзя ли как-нибудь, чтобы это­
го не было». Но, собравшись духом, чувствуя, что уйти некуда и нельзя,
князь ускорил шаги и пошел к дому.
В доме шла уже суета. Переставили кровати, что-то вынесли, вкатили
нарядную тележку с пологом из белой кисеи. Чужая дама, так раздражав­
шая князя своим присутствием последнее время, молодая и нарядная, но
с засученными рукавами и в белом фартуке, делала распоряжения. Эко­
номка Пелагея Федоровна, хлопотала больше всех. Старая княгиня молча
волновалась, подходила к Анне, крестила ее, целовала в лоб. Сама Анна,
безучастная ко всему, сидела на кресле у окна и, дожидаясь мужа, при­
слушивалась к тому, что происходило в ней самой. Разгоряченное лицо ее
было торжественно и серьезно; мелкие спутанные волосы окружали ее ли­
цо и, просвечивая золотистым оттенком, вились на лбу и висках; большие
черные глаза смотрели, не видя никого, любопытно и пугливо.
Когда вошел князь, Анна бросилась к нему навстречу.
— Ты знаешь, это будет скоро, сегодня, может быть. Как это странно
и радостно: мой ребенок!.. Какое счастье! Я все вынесу, я чувствую себя
очень храброй...
Она торопилась говорить, но вдруг охнула: «Вот, опять...»
Она стиснула руку князя, лицо ее исказилось, она уже не видала ни­

кого, страданья становились хуже и хуже. Через несколько секунд лицо ее
приняло прежнее спокойное выражение,
— Опять прошло, — сказала она, вздохнув.
— Пора лечь, княгиня, — говорила дама в фартуке, присутствие кото­
рой так неприятно коробило князя.
— Ты не уйдешь? Ради Бога, милый, побудь со мной, — умоляла Ан­
на мужа.
— Разумеется, не уйду, — сказал князь. — Ты успокойся. Как ты
взволнована, душенька, — прибавил он ласково, отводя рукой прилипшие
к ее вискам волосы.
Анна приложила к горячей щеке руку мужа и с радостью подумала,
что ребенок, которого она ждет, может быть, сблизит ее опять с мужем,
уничтожит ту отчужденность, которая так ее мучила последнее время.
Мало-помалу Анна утратила всякую способность думать или чувство­
вать что-либо. Страданья сделались невыносимы. Они продолжались уже
сутки, а конца им еще не предвиделось. Давно уже привезли из города док­
тора; все измучались страшно, старая княгиня зажгла свечи и лампады пе­
ред всеми образами и молилась в своей комнате со слезами на глазах.
Князь выбегал из спальни жены и в изнеможении бросался на диван в го­
стиной, чувствуя, что усталость его дошла до последних пределов.
Страшные, неистовые крики Анны преследовали его везде. Уйти от
нее далеко он не мог, Анна ни за что не хотела его отпустить; быть при ней
было ему невыносимо.
Наступила вторая светлая летняя ночь, когда после чего-то неистово­
го, страшного в суете и последнем напряжении общих сил совершилось то,
чего так нетерпеливо ждали все. В комнате Анны раздался сначала нече­
ловеческий, ужасающий крик роженицы и вслед за тем точно неожиданно,
из неведомого мира послышался непривычный, но почему-то всегда радост­
ный для всех голос младенца, этого таинственного существа из неведомой
никому области.
Князь зарыдал и нагнулся к жене. Она перекрестилась и сказала:
«Слава тебе, Господи!» Потом она взглянула на мужа, протянула ему свой
лоб, который он поцеловал, и опустилась в изнеможении на подушки.
Когда вымытого и запеленутого подали Анне сына, она долго всмат­
ривалась в сморщенное красненькое личико и, нагнувшись, поцеловала его.
Она не испытывала той радости, которую ждала, но это было что-то более
значительное. Это было счастье, цель жизни, смысл ее; это было оправ­
данье любви ее к мужу, это был будущий долг, и это будет не игрушка, как
ей казалось прежде, а опять страдание и труд.
Взяв на руки ребенка, Анна почувствовала, что непоколебимо будет
верна обязанностям матери, как непоколебимо обещала князю, когда он
предложил ей быть его женой, быть верной обязанностям жены.
Когда князь взглянул в первый раз на сына, его всего передернуло.
Он брезгливо отвернулся от него и сказал:
— Ну, это не по нашей части. Вот вырастет, тогда другое дело.
Это больно отозвалось на Анне. Она никак не ожидала такого отноше­
ния отца к первому сыну. «Неужели он не будет любить его?» — с ужасом
подумала Анна и вспомнила свои недавние надежды, что ребенок уничто­
жит отчужденность между ними и соединит ее опять с мужем в любви к не­
му. Она вздохнула и утерла слезу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 1
Прошло десять лет. Анна продолжала по-прежнему жить с семьей в
деревне. Единственная перемена в ее жизни была та, что умерла старая
княгиня года три тому назад, оставив по себе самую лучшую память в ду­
ше глубоко скорбевшей о ее смерти Анны.
Сама Анна очень изменилась. Из худенькой девочки она развилась в
поразительно красивую, здоровую и энергическую женщину. Всегда бод­

рая, деятельная, окруженная четырьмя прелестными здоровыми детьми,
она казалась счастливой и вполне удовлетворенной своею жизнью. Князь,
слегка поседевший, но все такой же изящный, красивый и благовоспитан­
ный, по-видимому, все так же хорошо относился к жене своей. Но в самой
глубине душевной жизни двух супругов, что выражалось и во внешней их
жизни, не. оставалось уже почти ничего общего. Любви князя, по шторой
он женился на Анне, не могло хватить надолго. Не такого она была свой­
ства. Он был человек успеха, ему необходимо было разнообразие ощуще­
ний, он так привык к нему! Тихая семейная жизнь в деревне была ему про­
сто скучна, и Анна чувствовала, что он не виноват в этом. Но эта скука
пугала Анну. Она любила мужа, она была ревнива и боялась потерять и ту
любовь, которую он еще не совсем отнял у нее благодаря ее красоте, весе­
лому характеру и цветущему здоровью. Анна чувствовала, что эта любовь
не та, которую бы она желала, она страдала часто от этого, и, чтоб занять
это пустое место в сердце своем, она особенно страстно отдалась детям и
заботе о них. Муж же ее к детям относился холодно, и трудно было Анне
привыкать к этому равнодушию князя относительно того, что составляло
центр ее жизни внешней и внутренней. Все приходилось ей переживать од­
ной: болезни, сомнения о качествах и пороках детей, решение вопросов ле­
чения, воспитания, нянек и гувернанток. Ей приходилось самой учить их,
так как она считала необходимым больше самой общаться с детьми, чтоб
их лучше знать. На разговоры Анны об успехах, характерах и болезнях де­
тей князь или молчал, или притворно улыбался, отвечая по привычке своей
мягкими, учтивыми фразами, как, например, что он очень рад, что сын так
успешно учится, что жаль, что маленький Юша родился слабее других
или что Маня удивительно мила в своей новой шубке. Эта Маня, восьми­
летняя девочка, была любимицей князя: она была очень хорошенькая, бой­
ко говорила по-французски, переняв настоящий парижский выговор от сво­
ей гувернантки, и это забавляло князя.
Жизнь князя не изменилась ни в чем: он продолжал хозяйничать, ез­
дить на охоту, писать свои статьи. Но Анна видела, что ко всему князь от­
носился вяло и без энергии. Он скучал, скучал невыносимо. Жизнь семей­
ная тяготила его. Как ни старалась Анна найти развлечения мужу, как ни
старалась сама ездить с ним по соседям, в город, на выборы, на земские
собрания и проч.,— всего этого хватало не надолго. Да и дети отвлекали
ее так много; всегда занятая ими, то кормящая одного, то носящая друго­
го, то дающая уроки третьему, Анна среди хозяйственных и домашних дел
часто не находила времени просто погулять или проехаться с мужем.
Как всегда бывает в таких положениях, люди подделывают под свои
чувства какую-нибудь необходимость изменения обстоятельств. Князь стал
поговаривать, что он желал бы все статьи свои, разбросанные по разным
периодическим изданиям, собрать и напечатать в одну книгу. Для печата­
ния ее нужно его присутствие в городе, и он предложил Анне провести не­
сколько месяцев в Москве. Она немедленно согласилась, видя в этом един­
ственное средство развлечения князя. Последнее время она замечала, что
князь стал часто искать и особенно оживляться в обществе молодых жен­
щин. У него явилась какая-то особенная забота об его внешности и беспо­
койство об усилившейся седине и поредевших, когда-то прекрасных, вью­
щихся волосах. Ей стало страшно, что нарушится внешнее семейное благо­
образие их дома, и она решилась энергично бороться за него й —главное —
за то, чтоб не испортить детям их семейное положение.
Решено было ехать в Москву в конце октября. Князь сказал, что он хо­
чет прежде поездить на охоту в отъезжем поле, а потом займется книгой.
1-го сентября на дворе княжеского дома собралась небольшая, но пре­
красная охота князя. Дети провожали отца, любуясь лошадьми и особенно
собаками. Маня пихала в рот Ночки, красивой тонкой английской борзой,
кусочек сахару. Пегий, коричневого цвета, точно мраморный, Дракон рвал­
ся на своре и визжал от нетерпенья. Белая Милка была на свободе и до­
жидалась князя.
Наконец князь вышел, простился с Анной и детьми, сел на своего ка­
бардинца, и, сказав, что вернется не раньше трех дней, от быстро отъехал
от крыльца.
Он ехал полями в дальнее именье своих знакомых, и Анна знала, что
в числе охотников будет их дальняя соседка, дама, сильно кокетничавшая

последнее время с князем. Про даму эту говорили много, говорили и то,
что князь до своей женитьбы был влюблен в нее. Все это сильно беспокои­
ло Анну, она сама бы уехала с мужем, но она кормила маленького Юшу;
жизнь настоящая, серьезная заявляла свои права, и Анна отгоняла дурные
мысли, направив их опять на свой детский мир, полный забот, занятий и
любви.
Только что она проводила мужа, она позвала детей, чтоб дать им урок.
Маня и старший брат ее, красивый Павлик, были в саду. Они принесли
корзины, полные желудей, и рассказывали с оживлением о том, что нашли
в дупле молодых белок. Но, взглянув на мать, они были поражены ее гру­
стным видом и степенно приготовили свои книги и тетради. Урок продол­
жался час, еще не кончила Анна поправлять тетради, как прибежала по­
мощница няни и позвала Анну в детскую кормить маленького.
Дети, оставшись одни, принялись бегать вокруг стола. Анна пошла в
детскую и, проходя мимо большого зеркала в гостиной, взглянула на себя.
«Ах, Боже мой, на что я похожа! Эта широкая старая кофта, волосы рас­
трепанные! Надо подумать о своих платьях и выписать что-нибудь получ­
ше из Москвы! Вчера муж мой так брезгливо говорил, что я совсем собой
не занимаюсь и очень «опустилась». Да и к чему тут наряжаться? И ску­
чно, и некогда. А, видно, это надо!» — подумала она, вздохнув.
Из детской уже слышен был нетерпеливый крик ребенка. Анна приба­
вила шагу и начала расстегивать кофточку.
— Ну, ну, крошка, расходился... Иду, иду,— говорила Анна, прини­
мая ребенка из рук няни. Ребенок замолк, и скоро раздались равномерные
звуки нетерпеливого сосания и поспешного глотания обильного молока.
Анна молча и лениво оглядывала кругом детскую, это привычное, спокой­
ное убежище, где выросли все ее дети, где столько пережито ею было ра­
достей и тревог; где, сидя ночью с ребенком на руках, она часто утирала
слезы, думая о том, как неожиданно равнодушен был муж ее к детям.
Вспоминала она и те ночи, когда, проходив по детской несколько ча­
сов сряду, успокаивая больного ребенка, она, утомленная, шла отдохнуть
в свою спальню, и как муж ее, не замечая ее усталости и огорчения, от­
крывал ей свои объятия и зверски, страстно требовал ответа на свои чув­
ства, а она, измученная и физически, и нравственно, оскорбленная его рав­
нодушием, незаметно для мужа плакала, но покорялась ему, боясь поте­
рять любовь человека, которому раз отдала свою жизнь.
«Неужели только в этом наше женское призвание,— думала Анна,—
чтоб от служения телом грудному ребенку переходить к служению телом
мужу? И это попеременно — всегда! А где же моя жизнь? Где я? Та на­
стоящая я, которая когда-то стремилась к чему-то высокому, к служению
Богу и идеалам?
Усталая, измученная, я погибаю. Своей жизни—ни земной, ни духов­
ной нет. А ведь Бог мне дал все: и здоровье, и силы, и способности... и да­
же счастье. Отчего же я так несчастна?..»
Анна подняла сжатую в кулак ручку спящего мальчика и поцеловала
ее. Растревоженный ребенок начал опять ловить ротиком грудь, но Анна
встала, слегка покачала нЦ руках ребенка, положила его в кроватку и по­
шла к старшим детям. Они сидели оба под письменным столом и, раски­
дав из корзинки по всему полу бумаги, искали конверты и вырывали марки.
— У меня будет коллекция из одних иностранных марок, — говорил
Павлик.
— А у меня есть египетская, мне папа дал.
— Что это? Как вы тут насорили! — сказала входившая Анна. — Пе­
речли, что написали?
— Нет еще.
— Так что же вы? Ведь надо еще музыку. Прибирайте скорей.
Дети заторопились. В зале послышался стук и вслед за тем страшный
крик ребенка. Анна бросилась в залу. Пятилетняя Аня на руках у англи­
чанки отчаянно кричала.
— Где ушиблась? — спросила Анна.
— It is nothing *,— отвечала англичанка.
Анна схватила девочку и побежала прикладывать ей холодные при­
* Это ничего (англ.).

мочки к покрасневшей и быстро вскочившей шишке на лбу. Когда она
опять вернулась к детям, они уже ушли, и Маня старательно играла гаммы
в угловой комнате.
— Ах, бемоль не берет! — вскрикнула Анна и пошла поправить ошиб­
ку Мани.
Потом пришла горничная и спросила, как пришивать якори к матрос­
ской куртке Павлика. Анна внимательно приколола якори, указала ошибку
в работе и, отправив девушку, села у окна читать взятую ею из библиотеки
старинную книгу: «Meditations» de Lamartine *. Она понемногу забыла
все то, что занимало ее несколько минут прежде, и наслаждалась тонкой
поэзией изящного француза. Но счастливый отдых ее продолжался не­
долго.
— Учительница пришла, — доложил лакей.
— Проси, — устало проговорила Анна.
Вошла школьная учительница, тихая, симпатичная девушка с удиви­
тельно миловидным, ребячливым лицом.
— Вы насчет книг, Лидия Васильевна? Составили список? Благодарю
вас. Я непременно выпишу.
— Вот тут отдел для чтения, а тут для образования. Я думаю, княги­
ня, научный отдел я буду им читать сама, надо толковать при чтении. Вот
хорошо, что глобус купили и рельефные карты. Это их чрезвычайно инте­
ресует, и география пошла хорошо.
— Ну вот, я очень рада.
— Когда вы уедете, княгиня, кто мне будет сочувствовать!
Анна пригласила учительницу обедать, и к пяти часам в столовую по­
степенно собрались дети, гувернантки и управляющий. Анна поговорила
ласково со всеми. Управляющий, так же как и учительница, выразил со­
жаление, что вся семья уезжает в город, и рассказывал княгине о состоя­
нии крестьян в нынешнем году. Анна не любила хозяйства, но любила сле­
дить за общим ходом всего экономического положения края и народа.
Когда занятой день ее кончился и она осталась одна в своей комнате,
ей стало тоскливо и одиноко. «Вот я и замужем, а нет у меня мужа-друга.
Он и как муж-любовник уходит от меня. За что! За что!»
Анна подошла к зеркалу и стала медленно раздеваться. Сняв с себя
платье и обнажив свои прекрасные руки и шею, она взглянула на себя вни­
мательно в зеркало. Потом она приложила свою щеку к плечу и взглянула
на полную молока необыкновенно красивую грудь свою и серьезно заду­
малась.
«Да, это ему нужно...»
Она вспомнила страстные поцелуи мужа и, сверкнув глазами, тут же
решила, что если власть ее в ее красоте, то она сумеет ею воспользоваться.
Разбив сразу свои идеалы целомудрия и отодвинув на задний план мысли
о духовном общении с любимым человеком, она решила, что муж ее не
только не, уйдет от нее, но станет ее рабом.
Она распустила свои темно-золотистые волосы, вьющиеся на висках и
затылке, приподняла их кверху, повернула голову и долго всматривалась
в свое лицо. Потом она взяла с кресла опушенную перьями мантилью и
приложила ее к груди. Контраст белизны груди и темных перьев был по­
разителен.
Анна вспомнила ту даму, которая в настоящее время охотится с ее
мужем, и привычное чувство ревности поднялось в ней с невыносимой
болью.
Из детской послышался крик ребенка. Анна бросила мантилью, со­
брала волосы, накинула на плечи красивый персидский халат и побежала в
детскую.
Взяв ребенка на руки, она горячо припала губами к его щечке и, сама
не отдавая себе отчета в том, что думала, страстно прошептала: «Прости,
прости меня, моя крошка!»
«Раздумья» Ламартина (франц.).

Глава 2

Дня через два после отъезда князя Анна пошла с детьми гулять и по
дороге в город увидала ехавший ей навстречу экипаж.
*
«Кто бы это мог быть!» — подумала она. Экипаж приближался, по­
равнялся с ними; дети взволновались, начали кричать, любовались коло­
кольчиками.
Когда Анна взглянула в глубь коляски, она увидала незнакомое лицо
мужчины, который при виде ее особенно учтиво, но чуждо поклонился ей.
— Не понимаю, кто бы это мог быть, — сказала она.
Коляска поднялась на гору, потом спустилась и снова поднялась по
широкой правильной аллее старых берез, подъехав ускоренным ходом пря­
мо к дому.
Приезжий вышел и спросил у вышедшего ему навстречу слуги, дома
ли князь. Он очень смутился, узнав, что его ждут только завтра, и остано­
вился в раздумьи в передней. В это время к дому подошла вся веселая
семья, возвращавшаяся с прогулки. Анна поспешила войти первая и спро­
сила у незнакомца, с кем она имеет удовольствие говорить.
Сконфуженный гость несколько секунд помялся на месте, но ответил с
едва заметным иностранным акцентом:
— Я очень смущен, княгиня, что я ворвался так неожиданно в ваш
дом, но я старый друг вашего мужа, я Дмитрий Бехметев. Двенадцать лет
я не видал моего лучшего друга и очень жалею, что не застал его.
— Как, вы Дмитрий Алексеевич Бехметев? Я столько о вас слышала!
Точно мы давно знакомы. Войдите, войдите, пожалуйста. Завтра муж вер­
нется, а сегодня поскучайте с нами.
— Я буду счастлив, княгиня, если я не наскучу вам, — сказал Бехме­
тев ненатуральным голосом, который очень не понравился Анне.
«Как кривляется»,— подумала Анна.
Войдя в свою комнату, Анна переменила платье, особенно старатель­
но причесалась и вышла к гостю в гостиную, поразив его своей цветущей
красотой и легкой, ей одной свойственной походкой. Он заметил и откину­
тую немного назад маленькую голову, окаймленную темной опушкой ман­
тильи, и нежно-розовый цвет разгоревшегося от воздуха лица, и прекра­
сные большие черные глаза, приветливо и внимательно смотревшие на него.
«Так вот какая жена у моего друга»,— подумал он с легкой завистью.
Скоро из разговоров Бехметева Анна узнала, что он по случаю слабо­
го здоровья принужден был вскоре после своей женитьбы ехать за границу
в более теплый климат. Что он жил с женой в Алжире, что она соскучилась
там и уехала в Париж. Детей у них не было, а он, стосковавшись по Рос­
сии, по своим родным, решил ехать на родину на неопределенное время.
Из намеков Бехметева Анна отлично поняла, что у него раздор с женой, и
ничего не стала его теперь расспрашивать.
Поселился теперь Бехметев в деревне у сестры своей, Варвары Алек­
сеевны, с которой не видался более 10 лет. Именье сестры, уже немоло­
дой вдовы, было верстах в двенадцати от именья князя, и Анна изредка
бывала у нее. Это была очень образованная, тонкого ума женщина, поте­
рявшая своего мужа и ребенка в ранней молодости и с тех пор посвятив­
шая всю свою жизнь на пользу крестьянских детей. Она воспитывала в сво­
ей образцовой школе чуть ли не третье поколение, устроила библиотеку,
детскую больницу, приют. Она не могла видеть больного, холодного или го­
лодного ребенка, но помимо детей ничто в мире ее не трогало и не инте­
ресовало. На вид она была сурова, холодна и необщительна.
Анна оставила Бехметева обедать. Но обед в этот день прошел напря­
женно. Гувернантки, управляющий, дети — все чувствовали себя неловко
в присутствии нового гостя. Только на Маню и Павлика напал смехун не­
удержимый, и им пригрозили даже оставить их без пирожного.
После обеда Анна пригласила Бехметева в гостиную, но не изменила
своему обычаю собрать вокруг себя детей и заниматься с ними, пока они
уйдут спать. Принесены были разные альбомы, книги с картинками, игры,
работы. Всякий принялся за свое. Маня старательно вязала шарф стари­
ку садовнику, маленькая девочка возилась с кубиками и искала знакомые
буквы, а Павлик сел рисовать. Анна тоже взяла альбом и начала набрасы­
вать портрет англичанки, сидящей тут же.

Бехметев притянул к себе Павлика и, посадив его возле себя, начал
рисовать в его книге, рассказывая ему про Алжир, про коричневых людей
в больших чалмах, и по мере рассказов иллюстрировал их в альбоме Пав­
лика, который пришел в восторг. Он схватил книгу и пошел показывать
рисунки матери.
— Смотри, мама, как Дмитрий Алексеевич рисует!
— Так вы художник? — спросила Анна, узнавая приемы опытного и
хорошего мастера.
— Да, княгиня, если можно так назвать человека, потратившего на
живопись всю свою жизнь и не написавшего ни одной настоящей картины.
— Это была когда-то и моя мечта — быть художницей; но видите, ку­
да уходит теперь мое время и мои силы.
Она провела рукой вокруг стола, указывая на детей.
— Мама тоже умеет рисовать, — закричала Маня и, схватив за рукав
Дмитрия Алексеевича, потащила *показывать висевший на стене пейзаж.
Бехметев начал хвалить картину в очень изысканных выражениях.
«Это он опять кривляется»,— подумала Анна.
— Отчего у вас такой выговор, совсем иностранный? — спросила она.
— Я провел детство в Англии, а потом много и подолгу жил за гра­
ницей. Но разве уж так заметно?
— Я бы вас даже приняла за иностранца.
Когда дети ушли спать и все разошлись, Бехметев стал собираться
уезжать, но Анна требовала, чтоб он остался до следующего дня, так как
князь обещал заехать домой часу в двенадцатом.
Утром Бехметев долго не выходил из флигеля, где ночевал, и Анна
поняла эту деликатность. Но князь не приехал, как обещал, и Анна, как
только начало смеркаться, начала сильно тревожиться и собралась на­
встречу мужу. Она пригласила Бехметева ей сопутствовать и пошла кор­
мить ребенка и одеваться.
Хотя она была озабочена, она особенно старательно оделась, она хо­
рошо знала, как много значил для ее мужа ее внешний вид, особенно в при­
сутствии посторонних. Кроме того, мысль о красивой бойкой даме, участво­
вавшей в охоте, тяготила и мучила ее встревоженное воображение.
Подали прекрасных английских оседланных лошадей. Анна и Бехме­
тев сели и молча выехали аллеей на большую дорогу. Разговор, который
пытались вести оба, совсем не клеился. Анна слишком тревожилась о му­
же, а Бехметев видел это ясно.
Уже совсем стемнело. Анна совсем уже собралась вернуться домой,
боясь, что без нее раскричится грудной ребенок, как вдруг послышался то­
пот многих лошадей, голоса и смех.
Анна и Бехметев ехали опушкой леса, а многочисленное общество,
впереди которого скакал князь и красивая дама, ехало посереди большой
дороги. Анна ясно слышала смех дамы и потом слова, сказанные ею:
— Non, jamais je ne me deciderai dentrer a cette heure et dans ce
costume chez vous *.
— Vous voulez mon desespoir! ** — полушутя, но с жаром отвечал
князь.
— Et que penserait votre vertueuse femme? ***
Анна громко окликнула князя. Он никак не ожидал встретить жену, и
ему стало досадно.
— Я так беспокоилась о тебе, мой друг, ты обещал быть утром, — на­
чала Анна.
— С кем ты? — спросил князь, вглядываясь в спутника жены, подъ­
езжавшего к ним.
— Это Дмитрий Алексеевич, твой старый друг. Он вчера приехал.
— Дмитрий! Ты откуда? Вот сюрприз!
— Я прямо из Алжира. Как я рад тебя видеть! Да еще семейным, сча­
стливым...
— Ну, постой, это все так неожиданно^ я так счастлив тебя видеть, йо
я должен извиниться перед обществом.
* Нет, я никогда бы не решилась появиться у вас в этот час и в этом костю­
ме (франц.).
** Вы приводите меня в отчаяние! (франц.)
*** А что подумает ваша добродетельная супруга? (франц.)

Князь круто повернул лошадь, подъехал к охотникам, и, сказав всем
несколько учтивых слов, он бросил шутя изящную любезность даме и,
простившись, поехал догонять жену и друга.
, Поравнявшись с женой, он проехал с ней несколько шагов и злобйЬ
прошептал:
— Я очень рад Дмитрию, но это очень неприлично, что ты по ночам
ездишь en tete-a-tete, с человеком, которого видишь в первый раз. ^
Он оглянулся на Бехметева, не могущего справиться с тянувшей в сто­
рону лошадью.
— А может быть, прилично звать без согласия жены в гости, ночевать
дам, которых в дом пускать нельзя?
Анна прикусила губы и замолчала. Слезы навернулись на ее глаза,
она весь день так нетерпеливо ждала мужа, беспокоилась о нем, и вот их
свиданье! Несмотря на темноту и сырость, она ударила хлыстом лошадь и
ускакала от мужа. Князь с Бехметевым поскакали за ней, громко оста­
навливая ее.
— Анна, тише! Лошадь упадет. Сумасшедшая! — вскрикнул он нако­
нец в отчаянии.
Но Анна уже ничего и никого не слыхала. Подъехав к дому, она ушла
в детскую и весь вечер не выходила из своей комнаты.

Глава 3
Весь следующий день князь провел дома с своим другом, показывая
ему свое хозяйство и вспоминая старину, те молодые годы, когда они со­
шлись и жили одной жизнью. К вечеру Бехметев уехал и князь, холодно
простившись с женой, поехал догонять охоту. Ему дали знать, что все об­
щество, собаки, охотники, — все ночуют у соседа, старого холостяка поме­
щика и что его ждут туда же.
Через два дня Бехметев приехал опять. Князь еще не возвращался
с охоты, и Анна, грустная, была одна дома.
Она очень обрадовалась гостю, покраснела и сама удивилась тому, что
присутствие Бехметева ей так приятно.
— Извините, княгиня, что я решился опять явиться к вам. Меня,
одинокого, так и тянет в ваш семейный, светлый уголок.
— Мы вам очень рады, Дмитрий Алексеевич, — сказала Анна, — но
мы заняты всегда такими не интересными для вас делами.
— Очень интересными, — вступился Павлик. — Посмотрите, как хо­
рошо; мама, покажи.
Анна открыла альбом, в который наклеены были самые разнообраз­
ные удивительно хорошо высушенные цветы. Тут были букеты, венки,
фигуры в самых необыкновенных формах и сочетаниях цветов.
— Удивительно красиво! Видно, что вы художница, княгиня. Ну,
Павлик, давай мы с тобой сделаем что-нибудь удивительное.
Все принялись опять за дело, и вечер прошел незаметно и весело.
Когда дети ушли спать, Бехметев взял со стола книгу и удивился, что
Анна читает такую старину — Lam artin’a.
— Почему вам пришло в голову, княгиня, читать именно Lamartin ’a?
— Случайно. Я его никогда прежде не читала, а теперь нашла боль­
шое удовольствие от этого чтения. Вам не трудно читать, почитайте мне
вслух.
— С радостью, княгиня, я его совсем забыл.
Анна взяла работу и села около лампы, испытывая странное чувство
счастливого и спокойного состояния. Она так не любит одиночества!
Изредка взглядывала она на исхудавшее, серьезное и измученное лицо
своего гостя, на его обтянутый кожей высокий лоб и редкие черные волосы
на висках и думала:
«Нет, он не кривляется, как мне казалось,— он несчастный и прекрас­
ный, должно быть, человек».

Бехметев читая: «La nuit est le livre mysterieux des contemplations
des am ants et des poetes. Eux guels savent у lire, eux seuls en ont la clev.
Cette clev — c’est l’infine» *.
— Как раз я на этом остановилась. Это в комментариях. Я их очень
люблю.
— И это отношение ночи к беспредельности, к infini — удивительно
поэтично. Да, если б не верить в этот infini, то страшно бы умирать.
— Почему вы заговорили о смерти? — спросила Анна и удивилась,
что ей что-то защемило в сердце.
— А оттого, что мне 12 лет ею грозят, заставляя жить в чуждых мне
странах, там, где тепло, а я решил никуда больше не ездить и жить в Рос­
сии, в деревне.
— А мы едем на зиму в Москву. Муж хочет печатать свои статьи.
— Я слышал, княгиня, и очень скорблю, что именно ту зиму, которую
я буду в вашем соседстве, вы все проведете в городе. Я всегда во всем не­
счастлив. Вы прежде ведь круглый год жили здесь?
— Да, много лет даже, да и теперь совсем не хочется в Москву.
Однако пора ужинать, вы рано обедаете, и я вас не отпущу без ужина.
Анна позвонила и велела подать ужинать.
В столовой было уютно, светло, красиво, как и во всем доме. Анна
села с Бехметевым за маленький столик, на котором стояли цветы и подан­
ный холодный ужин. Они говорили о только что прочитанном; у подъезда
стоял Экипаж Бехметева, звенели колокольчики.
Послышался еще шум подъехавшего экипажа, один звон перебил дру­
гой, внизу кто-то зашумел. Но Анна и собеседник ее не обратили на все
это внимания и не заметили, как в комнату вошел князь. Анна вскочила
испуганная и спросила:
— Что случилось?
— Да ничего, я просто раздумал продолжать охоту, — сказал князь. —
Здравствуй, Дмитрий, и — прощай. Извини меня, я очень устал, — приба­
вил он, злобно взглянув на жену и подавая кончики пальцев своему другу.
— Ужинать не будешь? — спросила Анна.
— Нет, я падаю от сна.
Князь ушел, и Бехметев, простившись с Анной, уехал.
Анна побежала к мужу, видя, что он неспокоен. Он сидел в кабинете
на диване и курил. Подозревая истину и зная ревнивый характер мужа,
Анна села рядом с ним и ненатуральным голосом стала его расспрашивать,
что его заставило вернуться.
— То и заставило, что я знал, что ты опять устроишь этот tete-a-tete.
Неужели ты до сих пор не понимаешь, что неприлично?
— Я не звала его, но не могла и выгнать его.
— Ты могла не кокетничать с ним. Разве я не вижу?
— Кокетничать? Я! Да полно, мой друг. Как тебе не совестно это го­
ворить. Если б ты знал, как я без тебя скучаю, как я рада, что ты вер­
нулся. Не будем ссориться, пожалуйста!
«Наверное, виновата!» — решил князь.
— Отчего ты так испугалась, когда я вошел? — спросил князь. —
Что он тебе говорил? — горячился он все больше и больше.
— Право, не помню, — говорила Анна, пугаясь тона мужа и уже с
досадой глядя на его неприятно сердитое лицо.— Мы читали Ламартина,
говорили о нем...
— И поэтическими чувствами занимались при этом...— сказал князь
иронически.— Я не верю ничему. Ты не умеешь мне рассказать, что вы де­
лали и о чем говорили? — кричал князь.
Он схватил за руку Анну, сильно сжимая ее, как вдруг няня постучала
в дверь и позвала Анну к ребенку.
Взволнованная, оскорбленная, Анна вырвала руку и убежала в дет­
скую. Ребенок нетерпеливо кричал.
«Вот эти эгоисты мужчины,— сердилась Анна,— его ревность мучает,
* «Ночь — это таинственная книга созерцаний для любовников и поэтов.
Только они умеют ее читать, только они владеют ключами от нее. Ключ этот —
бесконечность» (франц.).

а я сиди скучай одна, а теперь еще ребенок накормится моим взволнован­
ным молоком и будет всю ночь не спать! И я же мучайся!»
Анна не могла успокоиться. Чувство досады, презрения к человеку,
которого так пыталась любить и с которым связана ее жизнь, не могло ни­
как улечься.
«Ничего и никого ему не нужно: ни детей, ни меня. Он ничем в нашей
жизни не интересуется. Я нужна ему только как вещь. И самолюбие его
как бы не оскорбили! Да, его жена! Не смей никто с ней слова сказать...»
Анна все больше и больше расстраивалась. «А сам, если с кем любез­
ничает, это ничего. Боже мой, Боже мой!»
И чувство жалости к себе вызвало слезы на ее глаза.
В это время ребенок подавился и начал плакать. Анна испугалась, по­
вернула мальчика на бочок и, горячо целуя его, приговаривала шепотом:
— Милый, милый, успокойся.
Она вгляделась в личико спящего мальчика и мысленно обратилась
к нему: «Да, не для отца твоего, оскорбившего меня, а для тебя, крошка,
я не сделаю никогда ничего, что заставило бы тебя стыдиться за мать...»
Покормив ребенка, Анна обошла по всем комнатам кроватки спящих
детей. Поочередно перекрестила она их всех и, остановившись у послед­
ней, начала молиться. Все кругом спали. Она долго стояла, опустив голо­
ву, над ребенком, сосредоточенная и серьезная.
Если б в обыденной, низменной жизни нашей не было этих минут глу­
бокого строгого расчета с своей совестью, сурового и сосредоточенного вни­
мания к нашей внутренней жизни, этой с глазу на глаз проверки своего
личного «я» по отношению к Богу, то как возможно было бы существова­
ние наше?
Апша дорожила этими минутами; теперь, успокоенная, пошла к себе
в спальню.
Когда муж вошел к ней, он принял тон примирительный. Он подошел
к ней, улыбнулся и молча обнял ее. Анна спокойно и равнодушно отнеслась
к его примирению; она чувствовала себя в эту минуту духовно так одиноко,
так далеко от того, что интересовало князя, что, когда он протянул ей свои
объятия, она сразу не поняла, чего он от нее хочет. Только когда ей стало
ясно, почему князь так скоро помирился, он ей вдруг стал противен. Она
слегка отвела его руки и вскрикнула:
— Нет, не могу, ни за что!
Все в князе ей показалось неприятно: его красивое лицо ей показалось
грубо и глупо; его пожелтевшие зубы, поседевшие волосы, его страстные
глаза — все ей опротивело.
Она легла, потушила свечи, повернулась лицом к стене и притворилась
спящей. Прочитав про себя быстро и невнимательно молитву «Отче наш»,
повторив ее еще и еще, чтоб сознательнее сказать ее, она перекрестилась и,
измученная душой, тревожно заснула.
Ревнивая вспышка князя скоро улеглась. Он сам написал записку
своему другу, приглашая его обедать, и, когда Бехметев стал снова бывать
у них, князь вполне успокоился насчет женъь Спокойное, благородное по­
ведение его друга не могло бы пи в ком возбудить подозрения. Рыцарская
учтивость, порядочность и почтительное преклонение перед Анной не имели
того характера, который бы мог возбуждать дурные чувства ревности
в муже.
Между тем Бехметев незаметно совершенно вошел в семейную и внут­
реннюю жизнь Анны. Он гулял с ней и детьми, играл с ними, занимался
ими, то рассказывая им интересные истории, то рисуя t с ними. Иногда он
заставлял их петь или плясать и так привязал их к себе, что они скучали,
когда его долго не было.
Что касается Анны, никогда она не чувствовала себя столь счастливой
и жизнь свою столь полной. Атмосфера любви незаметно окружила ее со
всех сторон. Не было ни нежных слов, ни грубых ласк, ничего, что обыкно­
венно сопровождает любовь, но все вокруг нее дышало какой-то нежностью
и все было лаской и счастьем в ее жизни. Она постоянно чувствовала, что
участливый глаз следил за всей ее жизнью, все одобрял, всем восхищался.
По вечерам, когда все, по обыкновению, собирались вокруг большого
круглого стола, Бехметев и Анна попеременно рисовали в один и тот же
альбом портреты всех присутствующих. Попеременно же читали детям вслух
3. «Октябрь» № 10

книги Верна и другие, изменяя и толкуя те места, которые были неясны
и трудны детям. Случилось раз, что вместо иллюстрированного, прислали
простое издание «Путешествия вокруг света в 80 дней». Бехметев взялся
сам иллюстрировать все важные эпизоды, и это произвело в мире детей
такой восторг, что дети не могли дождаться Дмитрия Алексеевича для про­
должения чтения и иллюстраций.
Заоота и внимание Бехметева ко всей жизни Анны проявлялись во
всем. Она любила цветы,— он наполнил лучшими весь ее дом. Она любила
чтение вслух, — он отыскивал самые интересные статьи и книги и читал ей
целыми вечерами. Анна любила свою школу; он, как будто для того, чтоб
угодить милой, наивной учительнице, присылал в школу книги, рисунки
и разные школьные принадлежности.
Только такое отношение к женщине, нежное и бескорыстное, может
внести полное счастье в ее жизнь. Никогда Анна не давала себе ясного
отчета, почему все, что было трудно прежде, стало легко теперь. Почему
все, что ее сердило и расстраивало, перестало сердить ее. Все мелочи, не­
удачи в обыденной жизни стали не важны, все люди стали добры. Что уди­
вительнее всего, — но что тоже, несомненно, случилось, — муж ее ей стал
более приятен. Она и с ним была нежна и ласкова, и это совсем успокоило
его со стороны ревности.
Так прошла осень, и, когда jв начале ноября вся семья собралась в Мо­
скву, никому не хотелось расставаться с этой счастливой, тихой деревен­
ской жизнью.
Один князь спешил отъездом. Он, видимо, скучал дома, избирал пред­
логи, чтоб уезжать в город и к соседям, и искал везде развлеченья. Анну
это сильно беспокоило. Она видела, что князь все больше и больше уходит
из семьи, из-под ее влияния и все меньше и меньше показывает ей любви.
Ей стало страшно, что он совсем уйдет, что рушится та семья, которую она
старалась блюсти эти 11 лет своей замужней жизни. Она решилась всеми
силами удержать мужа, искать те пути и средства, которыми она снова
могла бы привлечь его к себе и удержать в семье. Средства эти она смутно
знала, они были ей противны, но что же лучше?
«Если я понемногу утратила свою прежнюю чистоту и свои девичьи
идеалы — то по крайней мере я сохраню чистоту идеала семьи. Я не долж­
на допустить, чтоб муж мой, отец моих детей, ушел бы из семьи и нашел
бы вне ее нечистые радости».
С этими мыслями Анна собралась и уехала с семьей в Москву.

Глава 4
К большому, очень освещенному и богатому дому на одной из самых
чистых улиц Москвы вечером второго декабря подъезжало много экипа­
жей. Княгиня и князь Прозорские принимали по воскресеньям вечером, и
гостиные их всегда были полны самыми разнообразными посетителями.
Нигде не было так просто, весело, изящно и интересно, как в доме княгини
Прозорской. Всегда приветливая, веселая, красивая, она умела соединять
у себя таких людей, которые охотно встречались, и сама она так всю себя
отдавала на то, чтоб всем было уютно, радостно и интересно вокруг нее,
что в короткое время у Анны составилось самое приятное и очень большое
общество.
Князь не мог надивиться: что сделалось с его прежде нелюдимой и не
любящей общество женой? Она точно вся переродилась, принимала, выез­
жала, наряжалась, придумывала самые разнообразные увеселения и раз­
влечения, в которые всегда втягивала мужа. «Мне одной скучно или не­
ловко»,— говорила она, и князь всегда был с ней. Он зорко следил за ней,
за той переменой, которая сделала ее столь привлекательной, разнообразной
и любимой в обществе. Она беспокоила его, показав ему неожиданно со­
вершенно новую сторону своего характера и своей прелести.
В этот вечер у Анны должен был читать свою новую повесть извест­
ный писатель, приехавший из провинции печатать свою книгу. Общество
собралось очень большое. В гостиной около Анны шел оживленный раз­
говор. Его вызвал спор двух молодых женщин, говоривших о воспитании
детей. Одна из них, графиня Вельская, говорила, что все воспитание —
в личном влиянии на детей, что надо, главное, быть с ними, следить за раз­

витием их характеров и их души и помогать им в этом. Другая, веселая
и легкомысленная баронесса Инсбрук, утверждала, что лучше всего предо­
ставить их самим себе, что все в детях врожденное, что воспитанием ничего
не сделаешь* а лучше всего не нарушать своей личной жизни. Все горячи­
лись, перебивая друг друга. Один пожилой генерал, обратившись к Анне,
сказал:
— Воспитанию детей надо учиться у княгини. Я не видая более на­
туральных, здоровых и умных детей, как ее дети.
— Я думаю, что воспитывать детей можно только тогда, когда сам
твердо знаешь, что хорошо и что дурно. И хорошее надо развивать, дур­
ное заглушать* — сказала Анна. — А затем я могу только повторить слова
Сенеки: «Les facottes les ptet fortes de ehakne bomme sent celles qu’il
a exerce» *.
«И откуда что берется!— подумал князь.— Какая спокойная само­
уверенность! И этц бриллианты в ушах, как красиво блестят, перебивая
блеск ее прекрасных, оживленных глаз!»
И князь вспомнил жену, когда она вечером, распустив на обнажен­
ные плечи свои темно-золотистые волосы, стоит перед зеркалом, разде­
ваясь, как она оглянется на него, когда он входит в спальню, и вспомнив,
что минута эта близка, он радостно встал навстречу приехавшему знамени­
тому писателю, который эту радость принял на свой счет.
Анна тоже поднялась с дивана навстречу знаменитому гостю. Шумя
подбитым шелковой материей шлейфом серенького, обшитого таким же пу­
шистым мехом суконного платья, она подошла к гостю, приветливо здоро­
ваясь с ним.
— Я знаю, что вам трудно, вы не любите читать в обществе, и пото­
му я особенно, особенно благодарна вам, — говорила она, усаживая зна­
менитого писателя около себя.
Скоро началось и чтение. Повесть, прочтенная знаменитостью, произ­
вела на всех сильное впечатление; некоторые робко хвалили, другие благо­
дарили писателя. Но никто красноречивее не мог высказать свое впечат­
ление, как Анна. Она протянула одну руку писателю, а другой утирала
слезы. И он понял, как глубоко почувствовала она то, что он писал сам
слезами, и горячо ответил ей на ее пожатие.
Когда гости стали разъезжаться, чувствуя, как полон интереса и ожив­
ления был и этот вечер, проведенный в доме княгини Прозорской, Анна ос­
тановила очень юного и с резко армянским типом человека и сказала ему:
— Вы обещали мне позировать. Приезжайте завтра, а потом мы все
и дети поедем кататься на коньках. Решено?
— Я очень счастлив, княгиня, и буду к вашим услугам.
— Вы не пугайтесь, сеансы будут очень короткие, и можно разговари­
вать. Мне так нужен тип вашего лица для задуманной мной картинки! Так
до свиданья.
Когда Анна очутилась вдвоем с мужем, он спросил ее насмешливо:
— Это что еще за фантазия писать этого щенка?
Анна громко рассмеялась.
— Щенок с очень типичным лицом, именно таким, какое мне нужно,
и я непременно напишу с него этюд.
— А на коньки зачем же вместе?
— А затем, что он из преданности будет детей катать в креслах, а я
сама буду кататься.
Что же было зловещее, чуждое в легкомысленном и веселом тоне
Анны? Князь не мог ее понять. Он никогда не видал ее в большом обще­
стве, и успех ее и оживление пугали его. Он весь был поглощен женой
последнее время. Но она все как будто ускользала от него, а вместе с тем
так обставляла свою городскую жизнь, что князь никогда не скучал дома
и не искал уже развлечений.
На другое утро Анне принесли записку от старой ее знакомой, убеди­
тельно просившей Анну повезть на бал ее дочь. Бал был один из самых
веселых, сама она захворала и не хотела лишать свою дочь удовольствия.
Анна, получившая тоже приглашение, не хотела ехать на этот бал. Те­
перь же задумалась, но написала свое согласие.
• «Самые сильные способности в человеке те, которые он развил» (франц.)*

До последнего вечера она не говорила мужу о своем намерении ехать
на бал; она знала, что ему это будет неприятно, но ей не хотелось огорчить
дочь своего старого друга.
В этот вечер у князя были гости, которым князь читал свои статьи.
Анна знала все эти скучные рассуждения, которые столько раз приходи­
лось ей переписывать; столько в них было непонятных ей старательно
подобранных трудных научных слов и выражений. Она не слушала чтения
и провела вечер с детьми. Невольно вспомнила она Бехметева и вечера,
проведенные с ним в деревне; ей стало невыносимо одиноко и грустно.
Простившись с детьми и уложив их спать, она стала собираться на бал.
К двенадцати часам она, одетая во что-то серебристое, с старинными блон­
дами и светлыми розами, напудренная и блестящая своей красотой стояла
перед трюмо. Девушка, осторожно обходя кругом, брызгала, дуя в стек­
лянную трубочку, духами. Дверь отворилась, Анна вздрогнула. Вошел
князь и, увидав жену в таком наряде, остановился удивленный и недо­
вольный.
— Куда это? — спросил он.
— Я везу на бал Марусю Павлович по просьбе ее матери, которая
больна, — спокойно ответила Анна.
— Зачем это? И отчего ты мне не сказала? Матери семейства — тас­
каться по балам...
— Какие выражения! Таскаться! Я хотела сделать приятное матери
Маруси и ей самой. И потом я очень люблю балы. Люблю блеск, красоту,
веселье молодежи. Ты отлично знаешь, что я на балах сижу всегда с ста­
рушками и смотрю, как на спектакль.
-г- А почем я знаю, что ты там делаешь? — запальчиво сказал князь,
не спуская, впрочем, с жены глаз. — Не могу скрыть от тебя, что ты очень
красива сегодня, — прибавил он и вышел из комнаты, хлопнув дверью.
Анна презрительно проводила его глазами и почему-то опять вспомнила
Бехметева и вместе с ним беспредельное пространство грустной деревен­
ской природы, осенний туман и тихое, тихое счастье.
Появление Анны на бале произвело в этот вечер особенно сильное
впечатление. У дверей большой бальной залы толпилась кучка мужчин.
Какой-то адъютант сказал: «Вот царственный вход на бал». Анна огляну­
лась. Всегда приветливая и спокойная, красавица княгиня Прозорская,
не показывая никому предпочтения, как будто обещала его всем. Как у всех
почти очень красивых женщин, и у Анны был тот добрый, ласкающий всех
взгляд, который есть как бы отражение того выражения, с которым смот­
рят люди на красавиц, любуясь ими.
Но задумчивые и ласковые глаза Анны сегодня, глядя на всю эту ве­
селую, пеструю толпу, видели все чаще и чаще в этот вечер нагнутую над
книгой или рисунком голову Бехметева, окруженного ее горячо любимыми
детьми, и ей захотелось убежать отсюда, из этой московской суеты туда,
в эту привычную, простую, ласкающую тишину деревенской жизни, где она
только и могла быть счастлива.
Веселая блестящая баронесса Инсбрук подошла к ней и спросила, весе­
ло ли ей.
Анна удивленно усмехнулась и спросила, что может делать бал весе­
лого для нее.
— Mais il у a dans cette foule toujours quelqu’un qui vous interesse?
— Qui, il у a foule,- mais pour moi il n ’y a p e rs o n n e l— грустно ска­
зала Анна.
— «Un seul etre vo.us manque, et tout est depeuple» ***,— продекла­
мировала баронесса стих Ламартина и, засмеявшись, исчезла в толпе, удив­
ляясь, что же делало Анну такой счастливой, веселой и блестящей? Ведь
ей, не танцующей и не кокетничавшей ни с кем, никогда, — ей должно быть
скучно?
Но скучно Анне не было потому, что где-то глубоко светилась искра
настоящего счастья, искра любви Бехметева к ней, которую она знала
* Но ведь в толпе всегда найдется кто-то, кто будет для вас интересен? — Да,
вокруг толпа, но я не различаю лиц (франц.).
** Всего один человек отсутствует, а для вас уже никого не существует
(франц.).

и которая изнутри освещала всю ее жизнь. Она никогда не призналась бы
себе в этом, но она не могла не чувствовать этого. Когда ею любовались,
она сейчас же видела, как любовался ею он. Исполняла ли она свои обя­
занности, занималась ли чем, читала ли, рисовала ли — она всегда думала,
одобрил ли бы он ее и как отнесся бы к ее поступкам. Если б кто-нибудь
уяснил ей это состояние души ее, она отвергла бы с негодованием и ужа­
сом, считая за клевету и за обвинение в нечестности ее. Но это было так.
Глава 5

Жизнь в городе изо дня в день с напряженным вниманием к тому, чтоб
не давать скучать мужу и держать его при себе и дома, с усилиями поддер­
живать светские отношения и вместе с тем следить за воспитанием детей, —
все это до того утомило Анну, что она решилась хоть дня на два уехать в
деревню «опомниться», как она говорила. Ее тянуло к тишине, к природе,
к молодым воспоминаниям, к чистым впечатлениям деревенской жизни, а
далеко-далеко в душе ее шевелилось смутное желание видеть Бехметева.
Она не позволяла себе признаваться в этом, но образ любимого человека
невольно сливался со всем тем, что тянуло ее в деревню.
Анна сказала мужу, что ей необходимо съездить домой по хозяйству,
что в школе беспорядки, что надо поощрить и поддержать молодую учи­
тельницу, которую напугал инспектор; да наконец, что сама она так устала
от города, что должна съездить взглянуть на открытое, не загороженное
домами небо, на чистый снег, на покрытый инеем лес, а то она непременно
заболеет.
Все это показалось крайне дико князю, но он видел, что спорить нель­
зя, что бывают у женщин такие решения, против которых никто не может
идти, а если пойдет, то разобьется сам, но решения не изменит.
Анна уложила с помощью девушки небольшой чемодан и, чтоб не те­
рять ни одного дня в дороге, уехала в ночь. При прощании с детьми ей ста­
ло страшно их оставлять. Она долго крестила и целовала недавно отнятого
от груди маленького Юшу, поцеловала старших, сонных детей, и упрек со­
вести зашевелился в ней. Но остаться она не могла, это было выше ее сил.
Князь простился с ней снисходительно, но особенно нежно. Она долго пос­
ле чувствовала влажные поцелуи его губ и видела чувственный взгляд его,
который последнее время так часто останавливался на ней.
Она достигла своей цели: муж не ушел от нее. Но какою ценою! Анна
вспомнила все то, что она делала, чтоб удержать мужа, и ей стало против­
но и гадко на себя. А она, что стала она? Она уходила, уходила все дальше
и дальше от того, кто убил в ней лучшую сторону ее личного «я», и ей ста­
ло страшно.
Глава 6

Анна телеграммой велела выехать за собой на станцию. Старый кучер
особенно приветливо поздоровался с Анной, подавая к подъезду станции
знакомую гнедую тройку.
Когда Анна выехала за заставу, неожиданный восторг вырвался из ее
груди. Утро было прелестное. Ясное солнце так и заливало светом ослепи­
тельно белые, ровные поля. «Да, эта беспредельность, бесконечность,
l’infini — вот чего мне хотелось! — подумала Анна.— Меня задавили сте­
ны, заборы, дома в этой ужасной городской обстановке! Вот где жизнь, где
свобода, простор и где Бог!.. Да, я вольная птица, я родилась и выросла в
деревне, я не могу жить в городе...» — рассуждала Анна, а тройка так ве­
село бежала, однообразно побрякивая бубенчиками, по ровной снежной до­
роге, и сани, изредка попадая в ухабы, подбрасывали Анну, нарушая ее
радостное и мечтательное настроение.
Наконец въехали в старую березовую аллею. Иней тяжело повис на
ветвях столетних корявых берез и, блестя тысячами огней на солнце, при­
давал всей природе особенно торжественный и праздничный вид.
«Ах, как хорошо, как все знакомо, спокойно, красиво и серьезно!» —
подумала Анна, подъезжая к дому управляющего и оглядывая всю усадьбу.

Управляющий ждал с самоваром и особенно старательно приготовлен­
ным чаем. Пока Анна пила чай, который разливала старушка, тетка управ­
ляющего, он значительным тоном докладывал Анне, очевидно, заранее при-,
готовленную речь о хозяйственных делах, о молотьбе, о скотине, о поруб­
ках в лесу. Он спросил, когда она посмотрит книги.
— Вечером, теперь я пройду на гумно, в школу и на скотный двор.
— Прикажете вас проводить, княгиня?
— Пойдемте.
Анна старательно обошла все хозяйство. Хозяйственные дела, бессо­
знательно для Анны, служили оправданием ее поездки. Она старалась быть
добросовестна, хотя хозяйство мало интересовало ее. Ей было просто весе­
ло и точно все ново‘в этой старой обстановке. Она обратила внимание и на
новых телят под матками, и на молодых, вновь объезжаемых лошадей. По­
смотрела, сколько осталось немолоченного хлеба, и сделала выговор, что
не весь хлеб обмолочен. Она даже проведала индеек и гусей, так мало все­
гда ее интересовавших. Но все это было по крайней мере естественно, про­
сто, все это была сама природа, безыскусственная и вечная!
Отпустив управляющего, Анна пошла в школу. Молодая учительница,
похудевшая и побледневшая, стояла у доски и горячо толковала задачу
мальчику, вопросительно и пугливо смотревшему на нее.
— Лидия Васильевна! — окликнула ее Анна.
— Ах, княгиня, милая! Какими судьбами? Вот уж не ждала. Какая
радость!
— Что это вы как похудели? — спросила Анна, целуя девушку.
— Да очень трудно, княгиня, И неприятности с инспектором были.
Всю душу кладешь на дело, а тут придирки: не то читаешь, не те учебни­
ки. Им только как бы еще притупить народ, а не развить.
Анна пристально посмотрела на это милое бледное лицо учительницы,
и ей вдруг ясно стало, насколько лучше и выше ее было это никем не за­
мечаемое, не ценимое, самоотверженное и целомудренное существо, отдав­
шее всю свою молодую жизнь на служение делу, в которое она верила и
любила больше всего, больше себя. А она? Никогда не довольная, богатая,
живущая в роскоши, окруженная своими детьми, — что делает она такого,
что принесло бы хоть кому-нибудь пользу?
И Анна стала сама себе противна, и пришла ей мысль, что неужели эта
милая девушка так и проживет свою тусклую жизнь без награды, а она
свою блестящую жизнь — безнаказанно?
Посидев в школе, Анна нежно простилась с молодой учительницей и
пошла проведать старую бывшую горничную покойной княгини, которая
жила на пенсии и была разбита параличом.
Старушка страшно обрадовалась Анне и начала свои бесконечные,
столько раз слышанные Анной рассказы о старине, о собаках, которых
больше всего на свете любила старушка, о том, как ночью корова отели­
лась и принесли в скотную замерзшего теленка; о том, что московская ку­
рочка вчерась в первый раз с яичком пришла и кудахтала всю ночь, и о
многом еще — из мира птиц и животных. Видно было, что безжизненное
существование ее было все наполнено чужими жизнями, хотя бы животны­
ми, и она удовлетворялась этим.
— А вот, матушка княгинюшка, на праздник Николы просила я того,
чайку купить и все прочее и свечечку восковую. Ну и зажгла я ее угоднику
за здравие князя батюшки с супругой и чадами. Только зажгла — слышу,
посылает приказчик искать Князевых гончих. Ушли, разбойницы, в лес.
Думаю: батюшки, пропадут, князю горе. Я и давай молиться угоднику: ба­
тюшка, Никола-угодник, пусть свечка моя идет за пропажу. Грешница я,
княгинюшка! Что же, пришли, окаянные, скорехонько.
Анна насилу вырвалась от старушки; вернулась домой,. пообедала с
управляющим и его теткой и пошла одна бродить по столь знакомым и лю­
бимым ею местам. Было морозно и удивительно красиво. На деревьях, ку­
стах, на соломенных крышах, на каждой травке везде тяжело повис иней.
Анна шла по дорожке прямо в любимую ею посадку; налево солнце уже
низко спустилось за молодые деревья; направо, над старым дубовым лесом,
всходил уже месяц. Белые макушки деревьев и вся зимняя природа были
освещены с двух сторон перебивающими и сливающимися двумя отблеска­
ми: нежным, белым от луны и светло-розовым от солнечной вечерней за­

ри; а небо было сине, и дальше на полянке особенно ярко блестел белыйбелый пушистый снег.
«Вот где чистота! Как она красива во всем, эта белизна в природе, в
душе, в жизни, в нравах, в совести! — везде она прекрасна! Как я люблю
ее и как я старалась блюсти ее везде, всегда! А зачем! Кому она была нуж­
на? Не лучше ли бы были воспоминанья какой-нибудь страстной любви, хо­
тя и преступной, но настоящей, полной, не лучше ли теперешней пустоты —
и белизны моей совести?..— Анна вздрогнула.— Конечно, нет, тысячу раз
кет! Никогда!» — чуть не вскрикнула Анна. И вдруг, точно омывшись ду­
шой в этой чистой природе, Анна почувствовала такой подъем душевных
сил, который давно не пришлось ей испытывать. Она вернулась домой, ког­
да уже смерилось, и рассеянно принялась пересматривать счетные книги
управляющего. Она сделала несколько замечаний, распорядилась раздачей
земли крестьянам и, велев отворить дом, пошла взять в кабинете мужа
книги, которые он просил привезть. Войдя в холодную комнату, она вздрог­
нула и окинула ее взглядом. Сколько воспоминаний! Сколько пережито
здесь и радости, и горя, и разочарований! Анна села и начала перебирать
вещи мужа, его письма, бумаги, дневники. Холодные, окоченевшие пальцы
ее перелистывали знакомую книгу, тщетно ища в ней хоть какое-нибудь от­
ношение к себе. Последнее время, живя в деревне, князь относился к жене,
как к пустому месту, она не интересовала его ни с какой стороны. Но вот
ее имя: «Да, он описывает, как я его встретила — и тут только одна доса­
да». Дальше было описание охоты и дамы, участвовавшей в ней. У Анны
забилось сердце. Она читала и ужасалась цинизму выражений ее мужа.
«Ох, какой ужас! А как я хорошо и долго любила его!» — с странным
приливом нежности подумала Анна и бросила в стол дневник. И смутно
мелькнула у нее мысль, что хорошо любила она в муже то, на что заявля­
ла требования ее чистая, любящая натура, а не то, что он дал ей взамен
этих требований.
Анна легла спать, не решив еще, уедет ли она завтра утром в Москву
или поедет к Варваре Алексеевне, чтоб увидать ее брата. Она не спала по­
чти всю ночь. Постель была непривычная, тетка управляющего, уступив­
шая княгине свои пуховики и спавшая на сундуке, охала и храпела всю
ночь. Наконец эта длинная декабрьская ночь прошла, и как только Анна
отдернула занавеску от окна и увидала блестящее морозное утро, она сей­
час же решила, что поедет к Варваре Алексеевне. Она собрала свои вещи и
велела закладывать. Воображением своим Анна подделывала разные
предлоги, под которыми ей необходимо видеть Варвару Алексеевну. Ей на­
до посмотреть школу, посоветоваться, поучиться, да наконец просто неуч­
тиво не побывать у нее. Но сердце Анны сильно билось, когда она подъез­
жала к усадьбе Варвары Алексеевны. Что она ей скажет? Никогда особен­
ной близости между ними не было. Какой изберет предлог? И зачем, соб­
ственно, она, место которой в Москве, с мужем и детьми, едет сюда, к мало
знакомой ей женщине?.. Дети? Да, что-то дети теперь делают? Маня и ее
любимец крошка Юша?..
Но рассуждать было уже поздно. Сани подъехали к крыльцу, и Анна
беспокойно и робко вошла в переднюю небольшого деревенского дома Вар­
вары Алексеевны.
Была какая-то зловещая тишина в доме, точно никто в нем и не жил.
Все было неподвижно, чинно и чисто в передней и зале, куда заглянула
Анна. Она уже хотела вернуться, йак вошел, мягко ступая, старый слуга,
снял с Анны шубу и просил войти, объявив, что барыня дома и он сейчас
доложит.
Довольно долго пришлось Анне ждать. Послышались шаги, суровая,
торжественная и учтивая вошла Варвара Алексеевна. Она, видимо, очень
удивилась приезду Анны, выслушала недоверчиво речь ее о том, что она
хочет посоветоваться с ней о делах школы и о воспитании крестьянских де­
тей, и пригласила Анну завтракать. О брате она не упомянула, а когда Ан­
на спросила, как его здоровье, Варвара Алексеевна нахмурилась и сказала:
— Он нехорош. Кашель ужасный. Я его посылала к доктору, в Моск­
ву, а он смеется и говорит: двенадцать лет все лечусь. А не все ли равно —
раньше или позднее — конец один. Он гулять ушел, — прибавила она.
У Анны болезненно сжалось сердце. «Конец рано или поздно... Да, так
и должно быть, — подумала она. — На пути моей жизни и моей совести ни­

когда ничто не должно было стать. Все к лучшему... Но как же я-то оста­
нусь жить? Чем буду я жить?..» — с ужасом прокричал в Анне внутренний
голос, и никакие рассуждения о долге, муже и детях не могли отклонить
ее от ужаса смерти Бехметева.
В это время послышался в передней его голос, спрашивавший, кто
приехал.
— Барыня какая-то, княгиня, забыл, как их.
Бехметев не дождался ответа и поспешно вошел в гостиную. Он по­
бледнел, когда увидал Анну, остановился на минуту, потом кровь хлынула
ему в лицо и он овладел собой.
Пораженная переменой, происшедшей в Бехметеве, Анна пристально
и сурово посмотрела ему в глаза, и в этом молчаливом обмене взглядов
было их первое, тяжелое признание.
— Менее всех в мире ожидал увидать вас, княгиня, — первый загово­
рил Бехметев, здороваясь с Анной. Он не спросил ее, зачем она приехала
в деревню, он понял все в одну эту минуту, понял по страстному, болез­
ненно-суровому выражению прекрасных, устремленных на него темных
глаз ее; и радость, и боль, — все вместе охватило его душу.
Разговоры были общие. Анна рассказывала про Москву, про уста­
лость свою от городской жизни и беспрестанно вздрагивала при отрыви­
стых, жестких звуках кашля Бехметева.
Когда Варвара Алексеевна зачем-то вышла, Анна вдруг переменила
тон и спросила беспокойным голосом:
— Вам плохо?
— Да, что-то в груди не ладно. Летом пройдет.
— Мы приедем в марте, — невольно вырвалось у Анны.
— Как это будет хорошо! О вас, княгиня, дошли слухи, что вы имеете
неслыханный успех в свете, — сказал Бехметев.
— Кто вам сказал? Если б вы знали, как для меня никого там нет! —
сказала Анна.
— Вас пока никто не интересует, а все перед вами преклоняются. Ведь
вы знаете, что если кто полюбит такую женщину, как вы, то это опасно; в
любви остановиться на полдороге нельзя, любовь вас захочет всю, всю...
Бехметев опять побледнел; он задыхался, и лицо его стало даже не­
приятно по страстной суровости его выражения. Анна испуганно смотрела
на него. Эти непривычные речи со стороны этого идеального человека
смутили ее ужасно. Она молчала. Болезненное лицо Бехметева продолжа­
ло быть мрачно, и сдержанная страсть как бы исказила его еще болезнен­
нее. Анна страдальчески посмотрела на него.
— Как, и вы так думаете? Но ведь такие требования любви ее-то и
убьют, как убивают ее всякий день все, все...
— А чем же, княгиня, любовь может жить, то есть долго жить?
— О, конечно, только духовной связью. Такая любовь вечна, для ее
смерти нет.
— Вы думаете, исключительно духовной связью?
— Не знаю, исключительно или нет, но во всяком случае это прежде
всего и это несомненное счастье.
Бехметев задумался.
— Вы, может быть, правы, княгиня,— тихо сказал он.— Так лучше, и
да будет так, — прибавил он, подходя к ней и придвигая стул, чтоб сесть
около нее.
Он участливо и нежно стал расспрашивать ее о детях, о живописи, о ее
жизни вообще. Она подробно рассказывала ему, как рассказывают чело­
веку, в котором уверен, что все, все несомненно интересует его.
Варвара Алексеевна, вернувшись, пригласила Анну посмотреть ее
школу. Анна старалась показать самое большое внимание, но ей это было
так трудно. После обеда она начала торопиться, чтоб не опоздать на по­
езд.
— Я провожу вас, княгиня, можно? — спросил Бехметев. — Мне нуж­
но быть завтра в городе, и я воспользуюсь, чтоб проехаться с вами до
станции.
Анна ничего не ответила, но, когда подали сани, она, прощаясь,
сказала:

— Дмитрий Алексеевич, вы, кажется, хотели, чтоб я вас подвезла до
станции?
— Я готов сейчас, княгиня.
Дорогой они ничего не говорили. Было пасмурно, дул сырой и теплый
ветер; небо тусклое повисло низко, готовился снег, и грозила метель.
— Кажется, мы попадем в метель.
— Молчите, пожалуйста, вам нельзя разговаривать в такой ветер,—
говорила Анна.
И он молчал, но глаза его, глядевшие вперед, но не видящие ничего,
что происходило вне его, видели только свое внутреннее счастье, счастье
быть возле той женщины, которую он любил больше всего на свете, не смея
сказать ей это, и любовь которой и он чувствовал в эту минуту. Анна виде­
ла это выражение счастья и долго, долго потом в одинокие тяжелые мину­
ты ее жизни этот взгляд светил ей изнутри.
И они ехали все дальше и дальше, думая об одном и том же, не требуя
ни от судьбы, ни друг от друга ничего больше, а чувствуя среди этой снеж­
ной, чистой беспредельной природы свое отношение к ней, к Богу и к веч­
ности, в которой и теперь, и после, и всегда придется жить одной жизнью,
в которой можно быть счастливым, чистым и любить бескорыстно и беско­
нечно.
— Вот и огоньки станции, — сказала Анна.
— Ну, Дмитрий Алексеевич, придется ночевать на станции,— сказал
кучер. — Метель вовсе разыгралась.
— Можно и ночевать. Приехали, княгиня.
На станции они простились, просто пожав друг другу руки.
Бехметев дождался отхода поезда и долго потогл смотрел на удалявший­
ся хвост вагонов, змеей изогнувшийся на повороте дороги и исчезнувший
под аркой моста.
Глава 7

Как всегда это бывало с Анной, когда она подъезжала к дому, беспо­
койство ее о том, что она застанет дома и здоровы ли дети, возрастало с
каждой минутой.
— Все здоровы дома? — спросила она выехавшего ей навстречу ку­
чера.
— Не могу знать, ничего не слыхал, ваше сиятельство.
Нетерпение и беспокойство дошли до болезненности, когда Анна подъ­
ехала к своему дому и слуга отворил ей дверь.
— Здоровы все? — повторила Анна вопрос.
— Слава Богу, только у маленького, шянюшка говорила, жарок.
У Анны так сердце и упало. «Я это чувствовала»,— подумала она.
Погревшись у печки в передней, она побежала прямо в детскую. Стар­
шие дети с криком: «Мама, мама приехала!» — бросились ей навстречу.
— У Юши жар, — объявила торжественно Маня, спеша, как все дети,
первая передать важное известие.
Анна подбежала к кроватке ребенка и схватила на руки маленького
Юшу, который, увидав мать, сейчас же заплакал от волнения.
Ужас, отчаяние охватили сердце Анны, упреки совести мучили ее. Вся
поездка ее и эгоистическая, столь не свойственная ей слабость показались
ей отвратительными. Она смотрела на плачущего, горящего мальчика и не
смела даже поцеловать его.
— За доктором посылали?
— Нет, — отвечала няня. — До вас приказал князь подождать.
Анна поспешила написать доктору и спросила, где князь.
— У себя в кабинете, занимаются.
«Ему, конечно, все равно, что Юша болен»,— с горечью подумала она.
Еще князь не выходил из кабинета, как приехал доктор. Анна вопроси­
тельно следила за лицом и движениями знаменитого профессора по детским
болезням и поняла, что ребенку плохо.
— Ничего нельзя еще сказать, княгиня. Завтра определится. Темпе­
ратура очень высока. Думаю, что будет корь и может быть с осложнения­
ми, — сказал доктор.

Мальчик тяжело дышал и хрипло кашлял. Вошел князь. Он поздоро­
вался с женой, с доктором и спросил:
— Ты давно приехала?
— Да уже часа два.
Князь поговорил с доктором, презрительно выказывая свое недоверие
к медицине, и холодно простился с ним.
— Я заеду завтра утром, княгиня,— сказал доктор, обращаясь к Анне.
— Пожалуйста, — сказала она, укладывая в постельку заснувшего
мальчика. — Идите обедать, няня, я тут посижу.
Князь тоже остался в детской и начал расспрашивать Анну о ее по­
ездке.
— Ты где же ночевала? — спросил он между прочим.
— В доме управляющего, конечно; ведь в нашем доме не топлено.
— Как это неприлично и глупо.
— Что?! — с удивлением спросила она.
— C est un jeune homme, et je vous dis que ce n ’est pas convenable;
vous manquez toujours d e ta c t* .
— Я спала с его теткой, — с трудом выговорила Анна, замолчала и
уныло посмотрела в кроватку спящего мальчика.
— Ты была еще где-нибудь? — продолжал расспрашивать князь.
— Да, я ездила к Варваре Алексеевне посмотреть ее школу, видела
Дмитрия Алексеевича. Он проводил меня до станции. Плох он, кашляет
ужасно.
— Как? Это еще что? Ты ехала с ним ночью, одна?
— Не ночью, а вечером.
Князь вскочил и прошелся по детской.
— Ты Бог знает как ведешь себя! — вскрикнул он.
— Тише, ты ребенка разбудишь.
— Так жить нельзя! Это безобразие! — кричал князь. — У тебя дети,
а ты всякому готова броситься на шею, кто за тобой приволокнется.
Анна все молчала, *но слезы текли из глаз ее. Подавленная упреками
совести, беспокойством о ребенке, оскорбленная подозрениями мужа, она
ничего не нашла, что ответить в свое оправдание; только строго, сбоку по­
смотрела сначала на мужа, потом на ребенка и тихо прошептала:
— Пожалуйста, тише.
Князь замолчал. Он на минуту усумнился в справедливости своих уп­
реков и понял, что если жена его ни в чем не виновата, то не ради его, ос­
корблявшего ее так часто своей ревностью, а ради этого горящего, горячо
любимого ею мальчика.
Он вышел. Долго ходил он взад и вперед по кабинету. Ревность мучи­
ла его последнее время все больше и больше. Воображение его рисовало
ему самые грязные и цинические картины. То видел он входящего ночью
управляющего в комнату его спящей жены; то представлялся ему Бехметев, его старый друг, обнимающий ее в санях. А она?.. Он не знал ее; он
никогда не потрудился вникнуть, что за женщина была его жена. Он знал
ее плечи, ее прелестные глаза, ее страстный темперамент (он был так счаст­
лив, когда наконец разбудил его), а была ли она счастлива с ним, была ли
вполне честная женщина и любила ли его или нет, этого он не знал и не
мог решить. Она, правда, покорялась его периодическим требованиям, а что
было за этим — он никогда не мог проникнуть.
Проходя в десятый раз свой кабинет, он вспоминал свои любовые инт­
риги до женитьбы. Как хитро и тонко обманывал и он доверчивых мужей,
отнимая у них жен! Как естественно и даже весело было это вечное уха­
живанье, эти ловкие приемы для назначения свиданий, для катанья на
тройках, когда незаметно для окружающих и особенно для мужей он жал
под пушистой ротондой теплее ручки дам и, обняв рукой их гибкие талии,
прижимал к себе. «Почему другие не будут делать то же с моей женой?
Почему Бехметев не воспользуется случаем ухаживанья за такой красивой
женщиной, прямо бросившейся ему на шею?»
Все больше и больше мучался князь ревностью, и ненависть к той жен­
щине, обладать которою должен был он один, возрастала с страшной силой.
* Он молодой человек, и я повторяю, что это неприлично; у тебя вечно не­
достает такта (франц.)-

Но с этой ненавистью росла и страсть, неудержимая, животная страсть,
силу которой он чувствовал и за то сердился еще больше.
У детей действительно началась корь. Слегли все четверо. У маленько­
го Юши корь осложнилась воспалением легких. Анна поселилась в детской
и с болезненным напряжением следила за состоянием детей. Целые ночи
просиживала она или ходила взад и вперед по детской с маленьким Юшей
на руках. Нагнувшись над его посиневшим личиком, она трмилась его труд­
ным дыханием, дышала ему в ротик, целуя его, точно она хотела передать
ему свою жизнь, свое здоровье. Иногда стояла она над кроваткой его и мо­
лилась, молилась так, как только молятся матери. Молитва ее не была
просьбой у Бога спасти ребенка, а это было признание своего бессилия пе­
ред Богом и отдача себя в Его власть. «Вот она я, Господи, страдающая,
слабая и покорная. Пожалей меня, если есть на то Твоя воля, спаси его!»
Муж ее, видимо, тяготился этим периодом болезни детей. Он говорил,
что она преувеличивает опасность болезни детей и для всех в доме делает
ад. Он избегал встречаться с доктором, который ездил всякий день, и сер­
дился на Анну за исключительное доверие ее к этому доктору. Но Анна не
обращала на это внимания, она ждала всегда е нетерпением этого доброго
и умного человека. Он так внимательно и участливо относился и к ребенку,
и к ее горю. Такими добрыми глазами смотрел он на эту молодую, страст­
ную и исхудавшую с горя мать.
— Не надо так отчаиваться, княгиня,— говорил он, зашивая компресс
на грудке мальчика.— Посмотрите, сколько в нем жизни,— чуть получше,
он уж играет.
И Анна, исстрадавшаяся до последней крайности, была всем сердцем
признательна человеку, который помимо медицинской помощи поддержи­
вал и утешал ее в этот тяжелый период ее жизни.
Маленький Юша и все остальные дети выздоровели. Анна опять ожила
на время и отдохнула душой. Князь тоже повеселел. Он рад был, что жизнь
вошла в прежнюю колею, что Анна вернулась из детской в спальню и что
доктор прекратил свои посещения. Анна все это поняла, и еще один надрез
совершился в любви ее к мужу. Она никогда не забыла и не простила ему
его равнодушие к болезни детей и безучастность его к ее горю.
Когда все поправились, ослабевший и утомленный организм Анны не
вьщержал, и она заболела. Непосильные труды ходьбы за детьми, бессон­
ные ночи, проведенные часто в хождении с тяжелым ребенком на руках це­
лыми часами, сердечное беспокойство, — все это вызвало в Анне прежде­
временные роды и вслед за ними тяжелую женскую болезнь. Анне приш­
лось пролежать в постели шесть недель.
Князь сначала страшно испугался, сам вызвал докторов, не спал ночи,
видел возможность потерять привычное удобство иметь молодую, красивую
и здоровую жену. Он был то нежен, то нервно беспокоен, то раздражался
какими-нибудь неосторожными движениями жены, упрекая ей, что она не
бережется. Но, когда опасность миновала и Анна, бледная и спокойная, не­
делями лежала с книгой или работой в руках, князь начал страшно скучать
и под разными предлогами уезжать из дома. Он показывал ей даже часто
некоторую враждебность, что заставляло Анну вспоминать пословицу: муж
любит жену здоровую... и вздыхать о своей немощи.
Мало-помалу Анна стала привыкать к этому циническому отношению
своего мужа к ней, к своему одиночеству. Как часто вспоминала она свою
мать и сестру, которые теперь так могли бы утешить ее; но они давно, дав­
но переселились жить за границу для маленького Миши, у которого оказа­
лось искривление спины и которого возили несколько лет из одного места
в другое, поддерживая его слабое существование.
Анна окружила себя детьми и книгами. Но дети утомляли ее, и их уво­
дили по приказанию докторов. Зато книг никто не отнимал у нее. Редко
могла она пользоваться в жизни своей таким досугом, как теперь. Бывало,
просматривая философские книги у мужа в кабинете, она прочитывала
только некоторые и, не имея времени читать, пробегала другие. Теперь же
она взяла все любимые философские сочинения и читала их, выписывая те
места, которые ей больше всего нравились. Ковда прошло два месяца, Анна
просмотрела свою записную книжечку и сама удивилась, как больше всего
интересовал ее вопрос о смерти, и не в смысле исчезновения из жизни, а

в том, что смерти нет. Новое религиозное чувство овладело душой ее. Все
мерилось в ней верой о бессмертии. Она вдруг увидала через все мирское
ту точку, которая не имеет предела, через которую душевный глаз ее уви­
дал бесконечность и бессмертие, и ей стало легко и радостно.
«Вот все, что по этому вопросу записано из нашего церковного уче­
ния,— оно тоже говорит о бессмертии... А вот Епиктет, философ, язычник
и раб, а он понял, что смерти нет, что смерть есть поглощение человеческо­
го разума в Разум всемирный...» — размышляла Анна, просматривая свою
записную книжку.
«Да, нас поглотит этот всемирный Разум, это божество, которое мы зна­
ем всем существом своим, которое любим, от которого исходим и в волю
которого отдаемся!»
В этом новом настроении Анна с блаженством оставила в начале апре­
ля Москву и уехала со всей семьей в деревню.

Глава 8
Настроение Анны беспокоило князя. Что-то было неестественное, спо­
койное, загадочное и вместе самоуверенное во всем ее существе, что-то та­
кое, что она берегла от него, не допуская до его прикосновения. Он никог­
да хорошенько не понимал ее, теперь же менее прежнего.
Анна в деревне стала быстро поправляться от болезни. Доктор, ле­
чивший ее, предупредил князя, что несмотря на такое улучшение сил, если
княгиня будет неосторожна, то нездоровье ее может повториться, и неодно­
кратно. «Купанье в реке, когда будет жарко, побольше спокойствия и при­
остановить увеличивание семьи...» — деликатно и с усмешкой прибавил
он. Князь поморщился на эти слова и ничего не сказал.
Анна посоветовалась еще с знакомой ей женщиной-врачом и несмотря
на недовольство князя решила следовать всем советам, чтоб быть снова
здоровой, сильной и красивой.
И она достигла этого. Советы врачей произвели свое действие; Анна
расцвела вместе с красотой лета, ожила, похорошела, и вся заснувшая
энергия ее поднялась с такой силой, что ей часто казалось, что она теперь
может все сделать, что все способности людские сразу поднялись в ней.
Устроившись после переезда в своей привычной деревенской обстанов­
ке, Анна сначала вся отдалась радостям весенних впечатлений, свободе,
природе. Князь тоже повеселел и стал .спокойнее и нежнее с женой. Он ча­
сто звал ее на прогулки, говорил ей о своих мыслях касательно статей и
только что вышедшей книги, старался заинтересовать хозяйственными де­
лами.
«Неужели еще возможно наше сближение?» — с радостью подумала
Анна. Она была внимательна и ласкова с мужем, исполняла все его же­
ланья, старалась сблизить его с детьми. Как это часто бывает в периоды
полного семейного благосостояния, Анна отдавалась вся своему счастью, от­
бросив всякие вопросы, сомнения, все то, что могло бы нарушить это об­
щее счастливое настроение. Как просто, охотно отдалась опять Анна своей
старой любви к мужу; она еще раз поверила, что она может быть счастли­
ва с ним, что разлад был случайный, временный. Она так доверчиво, уча­
стливо относилась к нему. Всякие мысли о Бехметеве она старалась из­
гнать из той святая святых души своей, где он так незаметно уже занял та­
кое большое место.
Но влюбленное, миролюбивое настроение князя продолжалось, как и
прежде, недолго. Оно всегда имело свой предел.
В середине мая, в жаркий день, редкий в весеннюю пору, Анна встала
непривычно рано и’вышла на террасу. Все в доме еще спали. Анна посла­
ла узнать, встали ли Маня и ее гувернантка, и велела их позвать. Но и они
еще не вставали. Тогда Анна пошла одна в лес. Утро было необыкновенно
красивое, как бывает только в мае, когда природа еще не все дала, но обе­
щает еще и еще больше красоты и расцветания; когда все свежо, ярко, но­
во и нет страха, как летом, что скоро, вот-вот вся эта созревшая красота
начнет блекнуть и осыпется.
Как художница, чуткая на всякую красоту, Анна наслаждалась беско­

нечно и не заметила даже, как дошла до реки, протекавшей версты за две
от дома.
«Хорошо бы начать купаться»,— подумала Анна и вошла в только что
отстроенную купальню. Ей стало страшно раздеваться и очутиться одной в
воде. Но светлая, тихая вода, казалось, так и притягивала к своей свеже­
сти, и Анна, поспешно раздевшись, прыгнула в воду. Послышались шаги,
голоса, и Анна быстро начала опять одеваться. Ей было легко и весело. Не­
посредственная натура ее так страстно отдавалась вся этой простой семей­
ной и деревенской жизни; ничто, казалось, не могло ее нарушить. Быстрая
и легкая побежала она по дороге домой и встретила управляющего. Она
спросила: откуда он и куда? Он сказал, что он обходил пешком поля, по­
тому что лошадь его захромала, а что теперь идет домой.
— И утро такое прекрасное! — прибавил он. — И ваше сиятельство
рано встали.
Разговоры о хозяйстве, о всходах, о новых машинах, привезенных из
Москвы и купленных князем, мало интересовали Анну, но ее счастливое
настроение делало ее такой доброй, что ей никого не хотелось обидеть, и
она показывала внимание и даже участие к интересам управляющего.
Когда дорога пришла к раздвоению, которое в одну сторону вело к до­
му, а в другую — к флигелю управляющего, Анна сказала: «До свида­
ния»,— и вдруг увидала идущего ей навстречу мужа. Она издали привет­
ствовала его веселым и ласковым голосом, но, когда увидела ближе его личо, у ней так и упало сердце. Оно было искажено злобой.
— Ты откуда так рано? — опросил он.
— Я гуляла и купалась.
— Et que veut dire cette intimite avec l’intendant?
— L’intimite? * Почему? Он просто шел с полей, я с купанья, мы
встретились, оба шли домой,— ведь путь, кажется, один? — подробно и
просто объясняла Анна, слегка усмехаясь.
— Ты всегда была и будешь унизительно бестактна; этот tete-a-tete
неприличен, c’est presque un domestique **,— сказал князь, злобно зады­
хаясь.
— Ах, Боже мой! Зачем ты вечно портишь наше счастье? — сказала
Анна.
— Ну, теперь начинаются сентиментальности. Je suis trop vieux pour
cela, ma chere ***.
— Ты напрасно мучаешь себя и меня,— продолжала Анна.— Мне
жаль тебя. Ну посмотри на меня, оглянись, пойдем вместе,— нежно приставала Анна. Князь молчал и бежал вперед.
— Неужели ты не можешь не сердиться? Ведь не за что! Да, я бес­
тактная, глупая, но ведь мне больно за тебя, я люблю тебя. Я не могу ви­
деть эту суровость в тебе, это беспокойство. — Она взяла под руку мужа и
прижалась к нему, как бы прося защиты и ласки. Но князь отодвинул ее
руку и поспешно пошел домой. Анна остановилась; сухими отчаянными
глазами проводила она мужа, как бы провожая свое последнее счастье, и,
тяжело, глубоко и громко вздохнув, пошла тихими шагами домой.
С этого дня князь начал злобно придираться к управляющему и скоро
без вины отказал ему, лишившись прекрасного хозяина в лице его.
Анна не могла, не хотела признаться самой себе в том унижении, в ко­
торое ставил ее ее муж. Ее! Когда она выше всего в мире ставила чистоту
свою, когда она для чистой, счастливой семейной жизни пожертвовала бы
всем на свете, если б это потребовалось от нее!
И вот снова прервались ее хорошие отношения с мужем. Они стали
натянуты, далеки, неестественны. Тяжело заныло сердце Анны, недолго бы­
ла она беззаботна и счастлива. Она опять стала угасать и, спасаясь от гру­
сти, принялась за старое любимое занятие свое — живопись.
На другое утро, взяв холст, зонтик и шкатулку, Анна вышла из дома
и расположилась писать пейзаж своей деревни у берега пруда. Она все при­
готовила, как вдруг услыхала шум экипажа. Взглянув на дорогу, она сей­
час же узнала коляску и лошадей Бехметева. Он только раз был у них с
* И что значит эта близость с управляющим? — Близость? (франц.)
** Он почти слуга (франц.).
;** Я слишком стар для этого, дорогая (франц.).

их приезда, и то в многочисленном обществе, и она знала, почему он не ез­
дит. Она смутно догадывалась, что бескорыстная любовь его прежде всего
не хотела возмущать ее семейного счастья, не хотела волновать ее честной
души, и эта благородная черта еще более только возвысила его в глазах
Анны.
Бехметев издали увидал Анну, остановил лошадей и вышел из коляс­
ки. Поздоровавшись с ней, он сказал:
— Вот вы за какой опять работой, княгиня? А я давно, давно ничего
не писал.
— Давайте сейчас вместе писать, кто лучше, хотите? — предложила
Анна.
— Да у меня нет ничего*с собой.
— У меня все есть. Подите поздоровайтесь с мужем, а потом возьмите
в угловой гостиной, в шкафу, все, что вам надо. Там есть как раз такой
же холст, палитра и краски. Кисти я вам дам, тут много.
Через полчаса Бехметев вернулся»со всеми нужными предметами и на­
чалась работа.
— Здоровье ваше как? — спросила Анна, набрасывая быстро и ловко
контуры изб.
— Все то же, княгиня, нехорошо. А вы, как вы поправились, рас­
цвели!
— Да, меня что-то ничто не берет. Я слишком здорова.
— Вам Бог все дал: счастье, здоровье, семью, красоту,
— Вы думаете, что я очень счастлива?
— Я это вижу.
— Да? — рассеянно и грустно сказала Анна.
Они молча продолжали писать.
— Как это поощряет — работать вместе, — сказала Анна.
— И как это сближает, привязывает друг к другу — эта работа сооб­
ща, — тихо сказал Бехметев.
— Давайте переводить что-нибудь. Вот я читаю Амиеля: «Fragments
(fun journal intime» *, удивительно хорошо! Одна я бы не сумела, а вы
так хорошо знаете иностранные языки. '
— Это будет чудесно, если вы это серьезно говорите, княгиня.
— Я? Да что ж тут удивительного? Я люблю умственную работу, а вы
мне поможете.
Они опять замолчали. Анна вдруг вспомнила прошлогодние вечера, ее
тогдашнее счастливое, спокойное состояние в присутствии этого человека, и
радость; тихая, светлая радость вдруг озарила все ее' существование. Она
взглянула на него и случайно встретилась с ним глазами. В выражении
их встретившихся взоров уже не было той суровости, того ужаса перед воз­
можностью страстной, преступной вспышки между ними, а была признан­
ная, радостная духовная связь, от которой никому зла быть не может, но
которая озарит их жизнь светом, смыслом и бесконечной радостью.
С этого дня Анна опять стала спокойна. Явилась опять сила жизни, ве­
ра во все, кротость. Все, что казалось важно, что тревожило ее, перестало
иметь это значение. Она целыми вечерами занималась переводом, увлека­
ясь им. Бехметев бывал почти каждый день, помогал ей и так как и князь
был часто привлекаем к этой работе, то и он заинтересовался ею и относил­
ся к Бехметеву дружелюбно и доверчиво.
Как-то раз после продолжительных занятий Анна предложила в виде
отдыха после обеда проехаться верхом. Она обратилась к мужу, прося его
поехать с ней. Князь охотно согласился и, обратившись к Бехметеву, ска­
зал:
— Надеюсь, что и ты, Дмитрий, поедешь с нами?
— Очень охотно.
Подали прекрасных оседланных трех лошадей. Анна была удивительно
хороша с своим ослепительным цветом лица в черной амазонке на вороной
лошади. Князь ехал на иноходце, а Бехметеву князь дал особенно дорогую
прекрасную рыжую английскую кобылу.
— Я хочу тебя угостить этой лошадью, посмотри, какая красавица!
— Да, прелесть! И легка как на ходу.
* «Отрывки из дневника» (франц.).

Но только что они отъехали от дома полверсты, как встретился им на
дороге ехавший к князю по делам их дальний сосед.
— Эх, досадно, надо вернуться, — сказал князь.
— Как жаль! — со вздохом сказала Анна.
— Да ты поезжай с Дмитрием, я вас догоню, когда переговорю с го­
стем.
Анна показала минутную нерешительность, вернуться ли ей с мужем
или ехать с Бехметевым. Но вдруг ей стало страшно, что князь заметит ее
^колебания, и она сказала уже совсем просто и натурально:
— Хорошо, мы только объедем кругом леса, а потом ты нас встретишь
у ручья.
Дорога лесом была очень узкая. Бехметев и Анна ехали близко ря­
дом и молчали. О том, что их так близко касалось обоих, говорить рни не
могли, о другом — не хотели. Счастье быть вместе удовлетворяло их впол­
не. Наконец Бехметев заговорил:
— Какие ваши планы на будущую зиму, княгиня?
— Не знаю ничего. Печатанье книг моего мужа затянулось: он волну­
ется, говорит, что пересылка корректур замедляет дело, и надо осенью
опять переселяться в Москву. Ему тут скучно. А я подумать не могу о
городе. А ваши планы?
— Вероятно, вернусь за границу. Здоровье действительно очень пло­
хо. Надо в теплый климат ехать.
— Так вы уедете? Совсем или на время?
— Не знаю, княгиня. Мне лучше уехать, вы это сами знаете... Я не
смею искать счастья и теряю спокойствие.
— А вы пробовали искать счастья?
Бехметев не сразу отвечал, но, приняв вдруг шутливый, легкомыслен­
ный тон, он начал:
— А вы знаете соседку вашу, Елену Михайловну? Она очень стара­
лась меня развлекать. Веселая дама!.. Осторожно, княгиня, вы не смотри­
те лошади под ноги, и она спотыкнулась.
— Ну, что же про Елену Михайловну? — спросила Анна.
— У ней бывали вечера, сборища, там очень оживленно, и она осо­
бенно была со мной любезна. Я проводил с ней время очень весело...
Анна вспомнила эту развязную, бойкую Елену Михайловну, которую в
первый приезд Бехметева она встретила вечером с мужем и к которой преж­
де так ревновала князя. Дом этой Елены Михайловны был центром легко­
мысленного веселья для всего соседства, но порядочные женщины не зна­
лись с ней.
— А вам нравятся такие женщины, как Елена Михайловна?
— Я большой ее поклонник, — ответил Бехметев с какой-то зловещей
иронией,— веселая и милая собеседница...
«Что с ним сделалось?..— подумала Анна.— Он меня дразнит».
Но он не дразнил ее. Он едва держался, чтоб не разразиться перед этой
женщиной самым отчаянным, самым страстным объяснением в любви. Он
задыхался от волнения, он был слаб, несчастлив, он говорил Бог знает ка­
кие глупости из чувства самосохранения, он готов был плакать от того, что
огорчал ее, но он знал, что он не должен, не смеет сказать ей то, что одну
ее на свете любит, что он здесь, среди этой тихой чудной лесной природы,
вдвоем с ней потерял голову от счастья и от отчаяния, что он не может им
пользоваться, а должен беречь ее спокойствие и ее счастье с другим чело­
веком.
Анна больше не стала говорить с Бехметевым. Она сильно ударила
хлыстом лошадь и исчезла в лесной чаще. По дороге был ручей, у которого
их должен был нагнать князь. Разогнав лошадь, Анна забыла о#ручье, и,
когда она его увидала, было уже поздно остановить лошадь. Но умная анг­
лийская кобыла, опомнившись, вдруг остановилась. Движение лошади бы­
ло так неожиданно, что Анна слетела мгновенно с седла. Бехметев, нагнав­
ший Анну, все это видел и вскрикнул. Но Анна встала и сейчас же оправи­
лась.
— Вот легко упала,— сказала она,— даже сотрясения не чувствую.
— Так падают только на сцене, княгиня,— сказал Бехметев, но голос
его дрожал.
— Что же, едем опять;— сказала Анна, пытаясь сесть на лошадь.

— Вы не сядете так, я вам помогу, если позволите, княгиня,— сказал
Бехметев, подставляя руку, чтоб Анна ступила на нее.
Маленькая нога Анны слегка коснулась руки Бехметева. Она почувст­
вовала сквозь тонкий башмак его горячую руку, и вдруг какая-то неожидан­
ная дрожь пробежала по всему ее телу. В глазах ее потемнело, и в то же
время в воспоминании ее мелькнула ее дочь Маня. На днях, когда Бехме­
тев сидел с ней вечером и поправлял перевод, пришли дети прощаться.
Маня посмотрела сердитыми глазами на Бехметева и ни за что не хотела
подать ему руки. Причину она никому не объяснила, а только говорила:
«Не хочу, не надо».
«Боже мой! — подумала Анна.— Милая, бедная моя Маня! Не бой­
ся за меня, я слишком люблю тебя»,
— Нет, так не надо, не надо! — закричала Анна. — Я так не могу,
благодарю вас. Вот тут пень, я сама сяду на лошадь.
Бехметев подвел лошадь к пню, и в ту же минуту подъехал и князь.
Отпустив приехавшего соседа, князь поехал догонять жену и друга. Он
всю дорогу не был спокоен. И когда он увидал, что Анна не на лошади и
близко от нее стоит Бехметев, страшные подозрения пришли ему в голову,
он побледнел и не нашелся, что сказать. Губы его задрожали, он стиснул
в руках поводья. Первое движение его было — желание ударить их обоих
хлыстом, который был в его руке. Но он овладел собой и спокойно выслу­
шал рассказ жены о ее падении с лошади. Он решил, что дома объяснится
с ней и постарается прекратить посещения Бехметева.
Приехав домой, Анна, не раздеваясь, бросилась на постель и начала
рыдать.
— Я преступница, жалкая, гадкая женщина! Я люблю его и ненавижу
себя за это! Господи, помоги мне! Дети, милые, простите меня!
Потом ока встала, перекрестилась, как бы открещивая себя от какогото наваждения, и начала переодеваться. Только что она сняла амазонку,
как вошел ее муж. Он приготовил свою речь, хотел сделать ей сцену и ос­
тановился, пораженный ее красотой. Мягкие темные складки амазонки ле­
жали вокруг нее; сильные, красивые руки ее, поднятые кверху, быстро за­
кручивали золотистые волнистые волосы, а плечи и шея, освещенные из
окна последними лучами розового заката, блестели красотой, так же как
разгоряченные от слез и волнения прекрасные темные глаза ее.
Князь подошел близко к жене, вгляделся в глаза ее, заметив непри­
вычное выражение, и спросил:
— Как ты себя чувствуешь?
— Совсем хорошо,— сказала она.
— Нигде не больно? — спросил он, трогая ее спину.
— Нет, нет, — твердила она, освобождаясь от руки его.
Но князь не оставил ее. Он отошел на минуту, запер ключом дверь и,
подойдя к жене, нагнулся и поцеловал ее в грудь. Анна вздрогнула и отшат­
нулась. Но князь привлек ее к себе и страстно припал губами к ее плечу,
губам, обнимая ее... Она уже не сопротивлялась. Закрыв глаза, не думая о
муже, не отдавая себе ни в чем отчета, она вся трепетала в его объятиях.
Князь был радостно поражен этой уступчивой страстностью своей жены.
Она отдавалась ему вся... но закрытые глаза ее видели только Бехметева,
воображение рисовало его в минуты его молчаливых признаний, а рядом с
ним ей мерещились испуганные, недружелюбные глазки Мани, понявшей
невинной душой опасность, в которой была ее мать...
На другой день князь был очень весел и предприимчив. Ревность его
на время успокоилась. Он выдумывал разные поездки, делал планы, шу­
тил и был особенно ласков со своим другом, приехавшим узнать о послед­
ствии падения с лошади княгини.
Глава 9

В первый раз в своей жизни Анна почувствовала внутренний разлад в
душе своей. Всегда твердая, честная и спокойная, она была уверена в себе
и не боялась ничего. Но теперь силы ее ей изменили. Она знала, что в ав­
густе, совсем уже больной, уедет Бехметев, она чувствовала, что то сча­
стье, которым она жила все это время, будет иметь предел, а потом? Потом

останутся дом, обязанности, равнодушный эгоизм ее мужа с его грубыми
требованиями и бессилие продолжать ту же жизнь без света той любви, ко­
торою она была так избалована все это время.
«А дети? Неужели я к ним охладела? — спрашивала себя Анна с ужа­
сом. — Нет, это другое; это совсем в другом месте моего сердца. Но как я
устала! Как ужасно устала! А муж? Где же она, моя любовь к нему? Что
же случилось? Почему я не могу любить и мужа, и этого человека, кото­
рый тдк бескорыстно, просто и хорошо любил меня столько времени, не
требуя ничего?..»
И несмотря на все эти оправдывающие ее мысли Анна чувствовала и
не могла не чувствовать, что случилось то, что должно было случиться в
ее жизни с мужем и в любви к нему, а не с чужим человеком; что долж­
но случаться в каждом хорошем браке.
Она привязалась душой к человеку, сумевшему без насилия, без тре­
бований, без всяких прав осветить любовью всю ее жизнь, и когда вся эта
духовная жизнь стала полна, в ней проснулось чувство счастья и от личной
близости этого человека. Зачем этот человек не муж ее? С таким идеалом
выходила она замуж; так идеализировала она первое время своего мужа,
гак долго и слепо подчинялась она его влиянию, лишь смутно чувствуя, но
не позволяя признаться себе, что все это не то, не то; что ей больно его
равнодушие ко всей ее внутренней жизни, к ее детям, ей унизителен его
интерес только к жизни ее цветущей красоты, ее здоровья и внешнего ус­
пеха, который одновременно и радовал его, и будил в нем ту животную рев­
ность, от которой так мучительно приходилось ей страдать. «Что же теперь
будет? Какое же теперь мое отношение к мужу?» — спрашивала себя Ан­
на, хватаясь как утопающий за ту соломинку в сердце своем, которая дол­
жна была спасти ее. И она утопала, утопала, сознавая ясно, что соломинка
гнется в ее слабых руках и не в ней ее спасенье.
Но судьба на время помогла ей и обманула ее, обещая выход из ее тя­
желого душевного состояния.
Князь, последнее время очень занятый хозяйственными усовершенство­
ваниями, уехал в город сам получать новую паровую молотилку. Было
очень сыро и холодно, и несмотря на просьбы Анны ехать в экипаже князь
все-таки уехал верхом. Было поздно, стемнело, а князь все не возвращал­
ся. Анна уже начала тревожиться, когда к дому подъехала телега и из нее
вынесли на руках князя. Когда Анна увидала это, она вскрикнула от ужа­
са и бросилась к мужу. Он улыбался болезненно, стонал, когда его понесли,
но поспешил сказать ей:
— Ногу переломил, кажется; ничего, не пугайся.
— Ногу, слава Богу! Я думала хуже. Но надо же скорей за докто­
ром. — Она распорядилась посылкой за доктором, потом побежала в ком­
нату князя, уложила его и устроила положение ноги как можно удобнее.
Затем быстро и ловко набила резиновый пузырь льдом и приложила его к
ноге князя. Сделав все это, она твердо и спокойно уселась у постели князя.
Он стонал и метался, требуя ежеминутно ее услуг. Никто другой не мог
угодить ему. Удаляя всех, Анна с нежностью и терпением ухаживала за
мужем. Она рада была этому несомненному исполнению долга, который
судьба положила на нее.
— Подойди ко мне,— звал он ее беспрестанно,— подложи подушечку;
ах, не так. Я тебя измучил, душенька, — говорил он и снова стонал.
К утру князь заснул. Анна тихонько подошла и стала внимательно
всматриваться в лицо своего мужа. Измученные красивые черты князя
странно подействовали на нее. Она перенеслась в далекое прошедшее, в то
время, когда она доверчиво, слепо и просто любила этого человека, не ана­
лизируя, не критикуя его.
«Если б это было опять возможно! Ведь все в нем хорошо, он одну
меня любил, не изменяя мне никогда, это я дурная, а не он, чего я хочу?»
Она нагнулась и тихо поцеловала его в лоб.
«Да, я его одного любила, и он дороже мне всех на свете»,— решила
Анна и вдруг поспешно защелкнула в душе своей всякий дальнейший ана­
лиз своих внутренних, самых заветных, сердечных тайн. И она не лгала,
когда решила вопрос любви к мужу. Ту силу любви — молодой, страстной,
идеализированной любви, которую она отдала всю своему мужу в первые
годы своего замужества,— этой силы в ней больше не было. Как ответил
4. «Октябрь» № 10

ей муж на эту любовь — это другой вопрос, но это н>е могло разрушить ее,
и любовь ее всплывала при всяком удобном случае и снова падала при от­
поре ее.
Теперь князь спал, Анна не слыхала того голоса, который так грубо по­
рой оскорблял ее, не видала тех глаз, которые несправедливо — гневно или
чувственно — смотрели на нее, она видела только человека, которому от­
дала всю себя и любовь свою, — и любила его.
Всякая женщина по-настоящему .любит только один раз. Она любит
свою любовь, которую бережет до случая. Но, раз отдавши ее, она дорожит
ею, бережет ее и закрывает глаза на недостатки того, кому ее отдала. По­
вторение этого чувства всегда вырастает на старом, на старых идеалах, и
если случается, что женщина замужняя полюбит другого человека, то вино­
ват почти всегда муж; он не сумел удовлетворить поэтическим требовани­
ям, которые заявляет юная, чистая женская натура, и разбил их, дав вза­
мен одну грубую сторону брака. Горе, если другой сумел занять то пустое
место, которое не занял муж, и когда все та же первая, идеализированная
любовь переносится на другого.
Всю ночь князь страдал ужасно, и только на следующее утро приехал
доктор. Он наложил повязку и предписал полный покой ноги.
Прошло несколько мучительно тяжелых дней болезни князя. Он был
нетерпелив, требователен, подозрителен до невозможного. То, что он не
мог двигаться, выводило его из себя. Он совсем не отпускал от себя Анну.
Приезжали соседи узнавать о здоровье князя. Это развлекало его на вре­
мя, но он все-таки страшно скучал и придирался беспрестанно к жене.
— Где ты была? — спрашивал он ее, когда она выходила на несколь­
ко времени из комнаты князя. — Что ты делала?
— Ходила гулять с детьми,— отвечала Анна, или: «Писала письмо»,
или : «Учила Маню и Павлика».
Все эти ответы князь проверял допросами детей и прислуги, которых
как бы нечаянно наводил на рассказы, что делала мама, или не знают ли,
где княгиня и чем она занята. Он сам не давал себе отчета, в чем он подо­
зревал жену, это было что-то болезненное, почти сумасшествие.
Бехметев приезжал только раз узнать о здоровье князя. Он сам все
хворал и собирался за границу. Анна не вышла к нему, извиняясь устало­
стью. После прогулки с ним верхом у ней остались упреки совести, как
будто она совершила дурной поступок. Чувство самосохранения со стороны
ее совести было так сильно, что она всеми своими душевными силами за­
ставляла себя забыть то ощущение, которое пережила минутно.
И среди обязанностей жены и матери она достигала этого. Кроме того,
вся материальная сторона жизни хозяйки дома всегда отрезвляет времен­
но всякие увлечения.
— Ваше сиятельство, — вызвала экономка Анну из комнаты мужа. —
Извольте посмотреть, обойщик спрашивает, так ли обил мебель?
Анна пошла в людскую посмотреть мебель и так и ахнула. Вся дорогая
обивка б&ла обита наизнанку, и яркие поперечные нити материи на оборот­
ной стороне так и резали глаза.
— Да что же вы наделали? Разве это можно, все наизнанку! —
вскрикнула Анна.
Пришлось все отдирать, материю попортили и расстроили Анну на весь
день. Еще через несколько дней опять позвали Анну.
— Пожалуйте, матушка ваше сиятельство, сладу нет с поваром; на­
пился пьян, князю надо суп подавать, а он никому не дает, кричит.
Анна сошла в кухню, быстро подошла к повару и громко, повелитель­
но, но так несомненно закричала ему «Вон, Сию минуту!», что повар мгно­
венно, как подстреленный, вылетел из кухни, передав суп буфетчику. Ког­
да Анна вернулась в свою комнату, она вся тряслась и слезы были на ее
глазах. Вся материальная сторона жизни была ей ненавистна и всякий
гнев — невыносим.

Тлава 10
Наступил конец августа. Уже чувствовалась осень в свежих вечерах, в
появившихся желтых и красных листьях, в грусти голых полей и лугов и в
сократившихся днях.

Князь выздоровел, хотя ходил еще на костылях и беспрестанно тре­
бовал доктора, капризно жалуясь на медленное выздоровление. Анна за­
метно похудела, но она опять вполне овладела собой и вступила в свою
твердую семейную колею жизни, без сожаления, без колебания, с радост­
ным сознанием исполненного долга и с усиленно напряженной энергией.
Давно уже Анна ничего не знала о Бехметеве и в глубине души тре­
вожилась и недоумевала, что значило его продолжительное отсутствие.
Раз как-то она сидела в кабинете мужа и читала ему вслух газету.
Князь лежал на диване и беспокойно смотрел в окно, ожидая доктора.
— Ты, верно, не послала за доктором? — спрашивал он.
— Давно послала. Да зачем он тебе? Ведь помочь тут нельзя; на все
нужно время. И давно ли ты так веришь докторам?
— Мне перевязка жмет. Я знаю, что все доктора шарлатаны, но тут
механическое дело, этому они выучились.
— Вот кто-то подъехал.
Действительно, какой-то легкий экипаж подъехал к крыльцу, но ‘это
был посланный от Варвары Алексеевны с запиской.
Когда Анне подали конверт, она вся замерла. Князь зорко следил за
женой и ждал, что она скажет. Анна, чтоб скрыть свое лицо, как бы по­
вернулась к свету и стала спиной к князю. Она пробежала записку и уже
спокойно сказала:
— Варвара Алексеевна зовет меня сегодня вечером к себе. Дмитрий
Алексеевич уезжает, и сегодня там прощальный вечер; по-видимому, там
празднество и гости.
— Покажи записку.
Анна презрительно улыбнулась и подала князю записку.
— Ну что же, ты поедешь?
— Нет, я тебя не хочу оставлять. А вот и доктор.
Вошел человек лет тридцати, среднего роста, румяный, красивый, с
резко немецким и пошлым типом, добродушный и спокойный.
— Повязочка вас беспокоит; это мы сейчас поправим,— сказал он,
поздоровавшись довольно фамильярно с княгиней и князем.
Он засучил рукава, вымыл руки и принялся за свое дело, а Анна вни­
мательно и ловко помогала ему.
— Ваше сиятельство, — тихо кликнула няня Анну, — пожалуйте сюда
на минуточку.
Окончив дело с доктором при муже, Анна вышла.
Няня позвала ее попросить показать доктору мальчика, которому ло­
шадь рассекла лицо. Страшно было смотреть на четырехлетнего крошку, у
которого хлопьями висело мясо и кожа на лице, и все было покрыто темны­
ми пятнами местами запекшейся, а местами сочившейся крови. Испуган­
ная бледная мать смотрела умоляющими глазами, ожидая помощи сыну.
Она то всхлипывала, то поспешно рассказывала какие-то сны:
— Во сне-то мне петух красный снился, вот оно! А то вижу я, старик
старый в избу вошел, ну, матушка моя, и манит он, и душно мне, и тошно,
о-о-ох!
— Позовите сюда скорей Александра Карловича, — сказала Анна ня­
не и побежала искать в своей домашней аптечке все нужное для наложе­
ния швов.
Ребенка обмыли, утешили, дали ему всяких сластей, и Анна взяла себе
мальчика на колена, а доктор принялся внимательно накладывать швы, ос­
торожно сдвигая кожу. Ребенок был замечательно терпелив; дело шло ус­
пешно и подходило к концу. Князь, не видя долго возвращения жены, взял
костыль и пошел посмотреть, что она делает. Он резко толкнул дверь. Ан­
на вздрогнула и испуганно оглянулась на мужа.
— Ах, княгиня, держите голову, ради Бога, — с досадой сказал док­
тор, — чуть не прорвали шов. — И доктор, схватив руку Анны, указал ей
жестом, как держать головку мальчика.
Князь переменился в лице.
— Отдай мальчишку матери, и я прошу тебя войти ко мне, ты мне нуж­
на, — резко, повелительно и злобно проговорил князь.
— Но надо же кончить с этим несчастным ребенком, — робко прого­
ворила Анна.

— Я прошу тебя... Vous m’entendez! * — вдруг взвизгнул князь,
стукнув костылем.
Но Анна не слушалась и держала ребенка, а доктор продолжал свое
дело усердно и добросовестно; но руки его, поправляя положение головы
мальчика, беспрестанно нечаянно касались рук и даже груди Анны, к ко­
торой прислонился ребенок. Доктор ничего не замечал и даже не слыхал
слов князя, он весь отдался своему делу. i
Но вдруг князь подошел совсем близко, схватил на руки больного
мальчика, — костыль его шумно упал, — и, бросив на руки крестьянке ее
сына, дернул Анну и потащил в кабинет. Доктор удивленно посмотрел
вслед вышедшим и, пробормотав, «сумасшедший!», принялся снова за де­
ло, попросив няню помочь.
Между тем князь, держа еще за руку Анну, швырнул ее на диван, оп­
рокинул неловким движением кресло, захлопнул дверь и стал ходить по
комнате, стуча костылем и приговаривая в бешенстве:
— Когда я прошу тебя... ты меня унижаешь своим поведением с этим
мальчишкой-немцем!.. Эта близость... Все это нарочно!.. — кричал он, не
помня себя от гнева.
Но на этот раз рассердилась и Анна.
— Ты совершенно с ума сошел! Опомнись, что ты говоришь! Где тут
место таким рассуждениям при страдающем ребенке!
— Молчи! Твои оправдания хуже еще твоего мерзкого поведения!
Лучше уйди. Уйди! Уцди! — кричал князь, и, толкнув Анну в дверь, он бро­
сился на диван.
Анна, шатаясь, вышла. Дойдя до гостиной, она схватилась за грудь и
только прошептала:
— Есть же всему предел! Боже мой!
Она не плакала. Глаза ее, остановившиеся и сухие, смотрели бессмыс­
ленно и жестко. Войдя в спальню, она села на кресло перед зеркалом и не­
чаянно взглянула на себя. Она была прекрасна в своем негодовании: пра­
вильное, бледное лицо ее дышало энергией и чистотой, а темные глаза ка­
зались еще темнее и глубже от горького выражения их.
Весь день Анна не видала потом мужа. К обеду он не вышел из каби­
нета, и Анна осталась одна с детьми и обычными домочадцами. Дети тол­
ковали о змее, который они будут пускать после обеда, а Анна вдруг реши­
ла, что она поедет к Варваре Алексеевне.
— Велите закладывать коляску четверней, — громко приказала она,
чтоб слышал ее муж. — И скажите Дуняше приготовить мне белое шерстя­
ное платье.
— Мама, куда ты едешь? Не езди! — приставали дети.
— Куда ты едешь? — приставал Павлик. — Привези нам Дмитрия
Алексеевича, он давно не был.
Анна была грустна весь обед и едва отвечала на вопросы.
После обеда, не заходя к мужу, она прошла в спальню, переоделась и
уехала к Варваре Алексеевне.
Сердце ее замирало от волнения увидать опять Бехметева, она серди­
лась на это волнение, но желание увидать человека, близость которого так
нежно коснулась ее жизни и так противоречила обращению ее мужа, стало
так велико после грубой сцены, сделанной ее мужем, что она решилась во
что бы то ни стало ехать к Варваре Алексеевне и увидать Бехметева, — ве­
роятно, в последний раз.

Глава 11
Когда Анна вошла в низенькую, но довольно большую залу в доме
Варвары Алексеевны, там собралось уже довольно большое общество. Тут
были соседи, давнишние друзья и родные, были две — три барышни, жав­
шиеся около фортепьян с каким-то юношей, тут же была и бойкая Елена
Михайловна, наделавшая столько горя в жизни Анны. Бехметев, порази­
тельно похудевший, осунувшийся и грустный, сидел один и, не притво­
ряясь, не скрывая своей радости, подошел к Анне.

— Вы отказали и приехали, какой радостный сюрприз. А я подумать
не мог уехать, не видав вас.
— Отчего же вы к нам не приехали? — сказала Анна, подавая ему ру­
ку, которую он поцеловал.
— Да, конечно, я непременно завтра был бы у вас, да я и заеду про­
ститься с моим больным другом. Но вы видите, как я слаб, не знаю, как
доберусь до Hier’a *,— прибавил он, кротко улыбаясь.
Анна тяжело вздохнула и прошла в гостиную к Варваре Алексеевне.
Бехметев пошел за ней.
Варвара Алексеевна поспешно поздоровалась с Анной, благодаря ее
за то, что она приехала, и озабоченно продолжала делать распоряжения о
пикнике, который готовился на этот вечер.
— Ты настаиваешь, Дмитрий, ехать пить чай на озеро? — спросила
она брата. — Право, сыро для тебя.
— Нет, теперь более, чем когда-либо. Я хочу показать княгине те чуд­
ные места, которые я, вероятно, никогда больше не увижу. — Он опять
улыбнулся.
«Точно смерть неизбежная и близкая радует его»,— подумала Анна.
Они сели у окна гостиной, и Бехметев, указывая на грудь, тихо и серь­
езно сказал Анне:
— Тут что-то совсем разладилось, княгиня, плохо мне.
— Вы опять поправитесь за границей.
— К чему? Поскорей туда, в вечность! Тут тесно мне стало.
И Анне показалось, что Бехметев, говоря это, уже не видит ее, а что
глаза его смотрят куда-то в беспредельность, и ей захотелось туда же.
Подали много экипажей. Варвара Алексеевна распоряжалась, кому с
кем сесть, а себе оставила место с братом в коляске, чтоб беречь его и ук­
рывать от сырости.
Но Бехметев подошел к сестре и тихо, но твердо сказал ей:
— Варенька, я прошу княгиню сделать мне честь и поехать со мной.
Анна хотела возразить, но Бехметев посмотрел на нее так строго, умо­
ляюще и решительно, что слова замерли, и она промолчала.
Бехметев рыцарским жестом подал Анне руку и, посадив ее, сел ря­
дом, укутавшись в пальто и завернув ноги пледом.
Все экипажи двинулись.
— Ступай направо, — вдруг распорядился Бехметев, и коляска завер­
нула в старый сосновый лес, по которому шла узкая тенистая дорожка.
— Мы объедем другой дорогой, тут так красиво! — сказал он.
Когда они очутились вдвоем, Анна почувствовала угрызения совести
за это одиночество вдвоем. Близость Бехметева волновала ее болезненно;
его умирающий вид приводил ее в такое отчаяние, что она минутами боя­
лась не выдержать и зарыдать, закричать — сделать что-нибудь крайнее.
Тогда она закрывала глаза или смотрела молча в сторону, прижимая руки
к груди и сердцу, как бы желая остановить в себе жизнь.
Бывает ли смерть — это разрушающее все ежедневное явление жиз­
ни — величественна, красива и значительна? Этот день 22-го августа был
для Анны днем торжественного, красивого и молчаливого умирания все­
го — вокруг нее и внутри ее. Резкий, прозрачный, уже осенний воздух на­
поминал близость осени — умирания природы. Грустный, исхудавший
спутник ее прогулки напоминал близость смерти. Наболелое сердце поте­
ряло энергию жизни. Смерть, смерть везде, вот тут близко, — это было
ужасно, и Анне стало страшно, точно она вот-вот схватит и ее...
Они въехали в старый сосновый лес. Вековые сосны, неподвижные и
темные, едва пропускали лучи ярко-красного заходившего солнца, особенно
блестяще освещавшего те светлые полянки, на которые они иногда выез­
жали.
«И это последняя навеки наша прогулка вместе»,— думала Анна,
взглянув на Бехметева. Он почувствовал ее взгляд и сказал:
— Ведь хорошо здесь?
— Да, удивительно красиво, но зачем вы поехали? Так сыро и холод­
но сегодня.
— Нет, ничего, поедемте еще, еще. Ах, как хорошо! Никогда не было

так хорошо, — твердил он. — Посмотрите этот лес над этим озером, мы тут
больше никогда не будем, вглядитесь, я так люблю здешние места: леса и
озера, что может быть красивее?
«Да, скоро ты нигде, никогда не будешь!» —- мысленно проговорила
Анна и невольным жестом схватила руку Бехметева.
— Вам холодно? Какие у вас холодные руки!
«Неужели он умирает? И так никогда ни слова мы друг другу не ска­
жем; и так, любя друг друга самой чистой, бескорыстной любовью, мы
оба — он, умирающий, а я — увы! — остающаяся жить, — мы оба должны
жертвовать нашим счастьем, хотя бы только тем маленьким счастьем воз­
можности сказать друг другу, насколько мы эти годы были дороги один
другому; как мы обоюдно облегчали и заставляли один другого забывать
наши несчастья в той чистой атмосфере любви, в которой мы жили каждую
минуту нашего постоянного духовного общения».
Стоила ли жертва той подозрительной холодности, того эгоистичного и
чувственного отношения, которое она встречала всегда в своем приличном,
красивом муже? «Но разве я могу для кого-нибудь беречь свою чисто­
ту?..— продолжала думать Анна.— Нет, ни для кого в мире, это ложь...
Я берегла ее, потому что я ее любила; я ставлю ее выше всего, и если мне
дорог этот человек, то только потому, что и он таков».
Как бы отвечая на мысль ее, Бехметев вдруг заговорил:
— Эта прогулка, княгиня, — наше последнее прощание. Завтра я еду,
и мы, по всей вероятности, никогда больше не увидимся. — Он помолчал.
— Мне хотелось сказать вам, — он снова запнулся, — что в жизни мо­
ей самым светлым явлением было мое пребывание... нет, я должен сказать
правду... мое знакомство с вами.
Анна хотела что-то сказать, но не могла. Спазма душила ее горло.
Бехметев продолжал:
i
— Я никогда не встречал женщины с таким ореолом чистоты, ясности
и любви ко всему высокому, как вы. Что бы ни было, княгиня, дай Бог вам
одного: остаться тем, что вы есть.
Коляска мягко катилась по лесной дороге, темнело, и Бехметев смот­
рел так спокойно, счастливо, так точно, как год тому назад, когда Анна и
он возвращались раз из города в коляске, полной детей, которых возили в
фотографию, и когда оба знали, что быть счастливыми можно, что любить
можно, но так же, как можно любить и радоваться на ясное небо, на чуд­
ную летнюю природу, на счастье быть вместе; но сказать этого нельзя, и
нельзя ничего такого сделать, что пробудило бы хоть малейший укор сове­
сти перед этими невинными, милыми и любимыми ею детьми; нельзя даже
себе признаться в той радости любви, любви чистой, целомудренной, нико­
гда не высказанной, той любви, которая теперь в этот чудный августовский
вечер умирает вместе с ним, вместе с этими идеальными отношениями с че­
ловеком, пробудившим в душе ее все самое высокое ц хорошее.
«И вот я вернусь домой, и муж мой подозрительно посмотрит на меня,
предполагая во мне все самое дурное и безнравственное, и вместе с тем бу­
дет целовать мои оголенные плечи и руки. А весь день мы, как два преступ­
ника, совершающие по ночам преступления, будем молчать друг перед‘дру­
гом, он с своим высокомерным презрением и равнодушием к моей жизни;
я со страхом перед его подозрениями и с одиноким миром детей, забот и
борьбы с угасающим чувством любви к мужу и зажигающимся к другому
человеку...»
(
Они все ехали. Бехметев кутался и кашлял; вечерняя прохлада про­
низывала неприятней сыростью. Езда эта по неизвестным Анне местам, ка­
залось, вела их вместе к неизвестной вечности, к переходу к тому, что не
должно было их больше разлучать...
Солнце село. «И оно умерло!» — подумала Анна. Последние лучи
вдруг ярко осветили макушки разнообразных дерев сада, к которому они
подъезжали. «Скоро и вся природа умрет, — опять подумала Анна. —
И он? Нет, невозможно! Чем же я-то буду жить? Где будет то чистое сча­
стье, в котором я буду брать силы, делаться лучше, умнее, добрее... Нет,
это невозможно!» — чуть не вскрикнула Анна.
— Мы приехали, — тихо сказал Бехметев, молча взял руку Анны, по­
целовал ее продолжительно и нежно и еще тише проговорил: — Прощайте,
милая княгиня.

Она нагнулась и поцеловала его в лоб. Спазма, все время душившая
Анну, как будто разрешилась в тихий болезненный стон. Слезы выступи­
ли ей на глаза, что-то переломилось в ее сердце и замерло — навсегда. Еще
одна, эта сторона жизни отрезана навеки. Это кончено.
А жить надо, и жить надо хорошо...
Шумное многочисленное общество уже было в сборе в большой, круг­
лой, иллюминованной разноцветными фонарями красивой беседке. Суети­
лись с провизией, чаем, фруктами; устраивали сиденья из досок, занима­
лись развешиванием последних фонарей в саду, разведением костра и про­
чими безумными, но неизбежными принадлежностями пикника.
Бехметев боялся оставаться поздно и уехал домой один, простившись
со всем обществом. Анна должна была оставаться до конца, и, когда кон­
чился вечер и она очутилась одна, в коляске, при стальном холодном лун­
ном освещении светлой августовской ночи, ее душевное одиночество ей
стало особенно ясно, и вдруг рыданья вырвались из груди ее. Она начала
мучительно и долго плакать, точно оплакивала, чью-то погибшую жизнь и
свою, ушедшую от нее. Это был плач дикого отчаяния; с этими слезами
должно было и действительно уходило и уходило куда-то ее горе. Когда
она подъезжала к дому, она овладела собой; к ней понемногу вернулась ее
бодрость и энергия жизни.
Переломившаяся в ее сердце боль при прощании и разлуке с Бехметевым вдруг отодвинулась куда-то далеко; точно, выплакавшись, она покон­
чила с ней навсегда, а хныкать долго над чем-нибудь не было свойственно
ее энергической натуре. Ей показалась преступна перед детьми и мужем
эта боль разлуки с чужим человеком. Ей совестно стало, что она уехала,
оставив мужа недовольного и еще больного. Ей вспомнилось, как Павлик
просил ее не ехать, — и весь мир ее семейной жизни охватил ее со всех
сторон. Маленький Юша представился ей особенно живо с его нежным, ум­
ным личиком; живая Маня с ее быстрыми, категоричными и неожиданны­
ми суждениями обо всем. Вспомнились ее уроки и все ее мысли о важно­
сти воспитания этого будущего поколения, и, когда Анна подъехала к дому,
она уже поднялась духом, с сознанием долга и точно обновленная вошла в
свой дом.
Она сняла свой плащ, прошла прежде в детские, потом подошла ти­
хонько к двери кабинета мужа, который еще не спал.

Глава 12
А между тем князь, как только убедился, что Анна уехала, не войдя
даже по обыкновению к нему, начал страшно волноваться, и самые дикие
мысли приходили ему в голову. «Может быть, она уехала совсем и никогда
больше не вернется»,— думал он.
Он весь ежился от душевной боли при воспоминании, как он толкнул
жену. Никогда еще ничего подобного с ним не бывало. «Ах, ах!» — стонал
он сам перед собой; но вдруг вспомнилось ему, как он сам, своими глазами
видел, что этот жирный немец доктор своими белыми руками, заправляя ко­
жу на лбу мальчика, провел рукой по груди Анны. «По ее груди! И, верно,
нарочно! И что она ощущала в эту минуту?!»
И князь ясно видел перед глазами эту прекрасную полную грудь, ко­
торая столько раз заставляла его забывать весь мир и быть рабом этой
женщины!
В глубине своей души он сознавал, что он, может быть, и не прав; что
правдивые глаза Анны, ее чистый, почти детский, несмотря на 30 лет,
взгляд ее не мог лгать, но муки ревности терзали его все больше и больше.
«И теперь, зачем она уехала? — рассуждал князь.— Там Бехметев... Кто
знает, если не доктор, то, может быть, мой так называемый друг в эту ми­
нуту где-нибудь в лесу обнимает ее? Я не знаю ее, она таинственна и непо­
нятна мне более, чем кто-либо. Что-то есть в ней, что она умалчивает и что
постоянно ускользает от меня».
Князь пробовал читать, прошел к детям, посмотрел на часы и нигде
не находил покоя.
Няня принесла ему двух меньших детей — девочку и маленького

Юшу — прощаться. Он, как на чужую, посмотрел на девочку, взял ее руч­
ки и стал разглядывать.
«Кто знает, может быть, эта девочка и не моя дочь!.. Ох!.. Да, гово­
рят, что у ней моя рука, моя манера брать вилку, утирать полотенцем ру­
ки... Это все правда».
Он посмотрел на мальчика и, притянув к себе, поцеловал. В этой ко­
пии себя он уже не мог сомневаться.
Немного позднее пришли Маня и Павлик тоже прощаться. Он выре­
зал им человечков из бумаги и научил, как дуть на них, чтоб они боролись.
Дети смеялись, но смех их только раздражал князя.
— Ну, идите, идите спать. Юша заснул?
— Давно заснул. Он плакал, звал маму Богу молиться.
— Прощайте, прощайте, — говорил князь, раздражаясь все больше и
больше.
«Звал Богу молиться, а она в своем белом наряде кокетничает теперь
с этим кощеем».
Князь лег на диван, закурйл сигару и начал думать о своих отношени­
ях к жене: «Как она терпеливо и хорошо за мной ходила! Верно, оттого,
что она чувствует себя виноватой. А если вдруг в самом деле она винова­
та?» — с страшной ясностью и уверенностью в вине жены представил себе
князь ее преступную любовь к Бехметеву.
Он вскочил, отворил окно, взглянул на круглую светлую, показавшу­
юся князю наглою луну и стал прислушиваться к звукам ночи. Послышал­
ся топот лошадей и шум подъезжавшего экипажа. Все ближе и ближе.
«Это она»,— подумал князь. Но это был доктор; он ехал с пикника
домой и, увидав князя у окна, остановил лошадь.
— Вы еще не спите, князь? Нехорошо больному.
— Зайдите на минутку, расскажите про бал Варвары Алексеевны.
— Извините, князь, не могу. Завтра рано утром предстоит на деревне
операция; надо быть свежим и раньше встать.
— Княгиня едет домой? Вы ее-то видели?
— Да как же! Ну, я ей не позавидовал. Посадили ее в коляску с этим
чахоточным Бехметевым, он ее завез куда-то показывать живописные мес­
та, говорить ему нельзя, холодно и сыро. А какая уж тут живопись! Чело­
веку совсем капут. Месяца три жизни.
— Ну, прощайте, доктор, холодно; благодарю вас, — вдруг сказал
князь раздражительным тоном и захлопнул окно. Лицо его приняло страш­
ное выражение. Сомнения для него больше не было; Анна влюблена, она
наверное в связи с этим Бехметевым! Князь задыхался. Он стоял у стола,
передвигая нервными движениями вещи, перекладывая с места на место
книги, бумаги и прислушиваясь к звукам.
Скоро проехала на мягких резиновых шинах коляска Анны и остано­
вилась у подъезда. Князь слышал, как вошла его жена, как разделась, про­
шла к детям и как легкими, почти не слышными шагами быстро подошла к
двери кабинета. Князь все стоял неподвижно.
— Ты еще не спишь? — тихо спросила Анна.
«Мерзкая обманщица! Еще притворяется!» — подумал князь и под­
нял со стола за серый шарик тяжелый белый мраморный пресс-папье.
Анна отворила дверь и подошла к мужу.
— Что с тобой? Тебе хуже?
— Мне не только хуже, но у меня или разорвется сердце, или сдела­
ется удар. Я не могу больше выносить твоего поведения.
— Моего поведения? Но что же я сделала?
— Осмелься сказать, что ты не влюблена в Бехметева?
Анна вспыхнула и сказала:
— Я очень люблю Дмитрия Алексеевича и...
Анна замолчала.
— Ты, может быть, скажешь, что ты не каталась с ним вдвоем весь
вечер перед целым обществом и Бог знает где!..
— Он завтра уезжает, и мне очень жаль...
— И ты любишь его, и ты давно его любовница!..
— Замолчи, ради Бога!
— И я убью тебя... мерзкую, развратную женщину... Я давно терплю,
я не позволю... Честь моя, семьи моей...

Князь задыхался от злобы и волнения.
— Твоя честь!.. Ах, буд^ спокоен за честь свою...— защищалась Ан­
на.— Но успокойся, ради Бога, тебе вредно...
Она подошла близко к мужу, взяла его за руку, но прикрсцовецие ее
еще больше взорвало его. Он схватил со стола тяжелый пресс-папье и, под­
няв его, закричал:
— Уйди! или я тебя убью!
— Но за что? Разве ты до сих пор не знаешь меня? Успокойся, ради
Бога. Разве могло быть что-нибудь?..
— Ты все лжешь... Молчи! Я не ручаюсь за себя, уходи!..
Он весь трясся и то опускал, то поднимал кверху пресс-папье.
Анна попыталась еще раз взять за руку князя, но он мгновенно повер­
нулся, оттолкнул ее, и, когда она отбежала за письменный стол, он замах­
нулся на нее. Тяжелый пресс-папье, перелетев через стол, сухо и резко
ударил Анну в висок и тяжело и громко упал на пол.
Как подстреленная птица, точно спустив свои белые крылья, перегнув­
шись как-то неловко пополам, свалилась Анна в мягкие белые складки сво­
его платья под большой письменный стол. Короткий глухой стон вырвался
из ее груди, и она потеряла сознание.
Князь бросился к ней. Из посиневшего виска струилась тонкой ниткой
кровь, окрашивая красными пятнышками белое платье. Лицо было мерт­
венно бледно, губы открыты, глаза закатились, руки загнулись в неловком
положении.
— Анна! Анна! — кричал князь, стараясь поднять ее. Но костыль и
больная нога мешали всякому движению.
Он отворил дверь и стал звать людей. Прибежали няня и лакей.
— Княгине дурно, скорей за доктором.
Няня подбежала к Анне и вскрикнула:
— Да она, матушка моя, расшиблась! Господи, Боже мой!
— Она не расшиблась, это я убил ее, — сказал князь.
Няня испуганно посмотрела на него, перекрестилась к, бросившись к
Анне, проговорила:
— Совсем обезумел батюшка, не помнит, что и говорит.
Она взяла воды из уборной князя, начала примачивать висок и брыз­
гать в лицо Анны. Она попыталась приподнять ее, но не могла. Подозвав
человека, они вдвоем кое-как дотащили Анну до дивана и положили ее.
Потом няня спросила льду.
Прибежали горничные, экономка, англичанка — все в самых смешных
разнообразных ночных костюмах. Вбежала голыми ножками в ночной ру­
башечке разбуженная шумом испуганная Маня, остановилась поодаль и
вскрикнула:
— Няня, мама разбилась? Она умрет. Няня, милая, где папа? Доктор
приедет?.. Дыра в виске, кровь идет!.. Ай! Ай!..— кричала Маня.
Бедная девочка так тряслась, что все тельце ее подпрыгивало.
— Поди, ложись, Маиичка, сейчас приедет доктор, все пройдет. Ма­
ма упала и разбилась, ничего, — утешала няня, но Маня видела по лицу
няни, что не ничего. Няня прикладывала лед к виску ее матери и безна­
дежным взглядом смотрела на неподвижное, бледное лицо своей барыни.
— Я не уйду, няня, я боюсь. Я тут посижу, — говорила девочка и
вскочила на большое кресло. Поджав ноги, она села на корточки и упорно
смотрела на мать и на няню. Она вся тряслась, стуча зубками.
Все это время князя не было в комнате. Он сидел в гостиной и ждал
доктора.
«Это обморок,— утешал себя князь.— Сейчас, верно, опомнится. Вот
что-то заговорили там... Вот до чего довела своим поведением! — старал­
ся оправдывать себя князь.— Не'могу же я рисковать своей честью? Да,
честью моего рода! У нас в роду не было безнравственных женщин! Я,
мужчина, я вел себя всегда безукоризненно... Позор детям, что мать их бы­
ла развратная женщина!.. И возможность иметь ребенка не моего?..»
Князя передернуло, ужас исказил его лицо, он хотел встать, но, бес­
сильно сжав кулаки, упал на кресло.
— Ну и прекрасно, так и надо было... — решил он.
На столе стояла ваза со сливами. Он взял одну и стал есть. Старинные

английские часы с расстановкой пробили тонким звоном два часа. На де­
ревне пропели петухи. Князь посмотрел в окно. Яркие звезды горели гдето очень высоко в темном небе, луна зашла, было холодно, и ему захоте­
лось спать.
«Да что это было? — вдруг вспомнил ои~ — Неужели она еще не опом­
нилась?»
Князь бросился в кабинет и одновременно с ним воспел доктор. Он
подошел быстрыми шагами к Анне, снял пузырь со льдом, стал слушать ее
сердце, взял пульс, и лицо его делалось все мрачнее и мрачнее.
— Как было дело? — спросил он.
— Был нанесен удар вот этим пресс-папье, — сказал князь, поднимая
с полу до сих пор никем не замеченную тяжелую вещь.
— Да, и удар был меткий. Пульс очень слаб и сердце тоже.
Доктор взял привезенный им мешок, достал оттуда стклянки и разные
медицинские принадлежности и, попросив няню помочь, подошел опять к
Анне.
Бледная красивая голова ее высоко лежала на кожаной подушке дива­
на. Черные с золотистым блеском волосы ее мелкими завитками окружали
ее лицо, как сияние. Выражение лица было испуганное и суровое. Из глу­
бокой темной ранки виска все еще показывалась кровь и текла по бледной
щеке на белое платье.
Доктор начал приводить Анну в себя, но никакие усилия не могли вы­
вести ее из глубокого обморока. Няня увела Маню, которая принялась
громко рыдать.
Князь подошел к жене и вопросительно посмотрел на доктора. Док­
тор не сказал ни слова и продолжал свое дело.
Часов в десять утра Анна начала приходить в себя. Доктор удалил
всех, боясь слишком большого волнения больной. Рана была перевязана, и
перевязка эта придавала Анне какой-то непривычный, жалкий вид. Нако­
нец Анна открыла глаза и дико осмотрелась кругом/
— Князя позовите, — тихо проговорила Анна и опять закрыла глаза.
Вошел князь и нагнулся к ней, Анна открыла свои большие черные
глаза и, как будто сделав над собой усилие, начала говорить слабым, глу­
хим голосом:
— Так надо было... Прости!.. Ты не виноват... Но если я умру, я дол­
жна сказать тебе...
Она запнулась и закрыла глаза.
— Что?.. Что?.. Говори, ради Бога! Скажи мне скорей...— умолял
князь, ожидая признания ее вины.
— Что я никогда не была неверна .тебе, что я любила тебя, сколько
могла, и умираю чиста перед тобой и детьми... Но так лучше!.. Ох, как я
устала! — Анна вздохнула и затихла.
— Я виноват перед тобой, Анна. Анна, друг мой, прости меня...
Князь зарыдал, взял руку Анны и приложил ее к щеке. Рука холо­
дела.
— Дети где? — вдруг спросила Анна и слегка приподнялась. — Ско­
рей, скорей позовите детей!
Она упала в изнеможении, закрыла глаза. Но через несколько минут
она открыла их, и глаза ее уже не смотрели ни на кого. Они были серьезны,
и взгляд их уходил куда-то дальше всего земного.
—? Я хотела другой любви. Вот такой, как...— Анна подняла глаза на
мужа и, точно с усилием узнавая его, прибавила: — Ты не виноват... Ты
не мог понять того, что... — Она запнулась и договорила с трудом: — Что
важно в любви...
Привели детей, испуганных и плачущих. Анна поцеловала их всех и
хотела перекрестить, как она это делала всякий вечер, прощаясь с ними, но
рука ее упала.
Детей увели, и что-то зловещее, тихое и страшное повеяло го комнате
вслед за их следами и нависло тяжелой тучей.
— Кончено, — тихо проговорила Анна. — C ette ctef — c’est Pnrfini.~ * — как бы в бреду еще тише проговорила она, вспомнив почему-то
слова Lam artin’a, прочитанные ей когда-то Бехметевым.

Подошел доктор. Он покачал слегка головой и знаком подозвал князя.
Князь тихо рыдал. Анна больше не опоминалась. Ровно в двенадцать часов
она скончалась, а в семь вечера лежала на столе в большой зале в какомто нарядном светлом платье, так неприятно поражавшем противоположно­
стью впечатления легкомысленного наряда с серьезностью и мрачностью,
бледного окаменевшего смертного лица с пробитым виском.
В отчаянии князя было что-то ужасное. Это была слабая растерян­
ность ребенка, пропавшего в лесу. Он бился о стены, кричал, стонал, бро­
сался на диваны и кресла, прося всех убить его, посадить в тюрьму, за­
стрелить. Он не ел, не пил и не спал.
Друзья и родственники качали головами и говорили, что он сходит с
ума. Видя его ужасное состояние, никто не поднял вопроса, как произошла
смерть Анны, и никто не слушал князя.
— Упала и страшно ушиблась,— говорили все.
Осунувшиеся, грустные дети уныло бродили по комнатам, как бы ища
чего-то. Старшие плакали до изнеможения, так что за них делалось страш­
но. На столе в гостиной стояла рабочая шкатулка и лежала — с точно толь­
ко что воткнутой иголкой —, работа Анны. На окнах цвели розы, которые
еще вчера она поливала с детьми из маленькой лейки. Тут же валялись
карточные солдатики, которыми она играла с маленьким Юшей, заставляя
его валить их. Они оба смеялись, когда вошел князь... На письменном сто­
ле лежало недописанное письмо к сестре Наташе, а на кресле возле валя­
лась ее белая, обшитая темными перьями суконная накидка, точно только
что спущенная с плеч. Казалось, вот-вот она войдет...
Но она не только не вошла, но на третий день ее вынесли с плачем из
дома, опустили в эту страшную, вечно наводящую ужас глубокую яму, из
которой всегда так хочется опять достать хоть на минуту спущенное вниз
на длинных холстах любимое существо, и засыпали глыбами, стучащими по
крышке гроба, земли.
И она теперь слилась с той природой, которую так любила и с кото­
рой перешла в вечность...
И князь понял, что ее не стало, что он убил ее не только этим белым
куском мрамора, а что он давно, давно убил ее тем, что не знал и не ценил
ее... Он понял, что та любовь, которую он ей давал, та любовь и убила ее,
что не так надо было ее любить... И теперь, когда исчезло ее тело, он на­
чал понимать ее душу... И все больше и больше ценил он эту отлетевшую
от него любящую, нежную и чистую душу, столько лет так весело, разно­
образно оживлявшую жизнь его и детей, — и все ближе и ближе хотелось
ему слиться своей душой с ней...
Друзья и знакомые князя стали говорить, что князь стал отчаянным
спиритом и что боятся за его умственные способности.
Через месяц после смерти Анны пришло известие о смерти Бехметева
за границей.
Публикация О. А. Г ОЛИН ЕМКО
и Н Г. НИКИФОРОВОЙ

Константин

Новые

ВАНШЕНКИН

стихи

ИЗ КНИГИ «ВОЛНИСТОЕ СТЕКЛО»

*

*

*

В рюмку чуть-чуть капни,
Чтоб я чокнуться мог.
Время сбирать камни
Вдоль былых дорог.
Вовсе не сердолики
На морском берегу,
А ваши лица, лики
Нынче собрать могу.
Дышат они простором
Сумрачных полей,
Сцепленные раствором
Памяти моей.

На полустанке
На полустанке
Слыхал разговор:
Павших останки
В лесах до сих пор.

Тени убитых
На белой стене.
Страшный убыток
Несчастной стране.

Ветеран
Он там, где вьюга завывает,
Он к нам с войны, с блиндажных нар.
Но сам себя он называет
С издевкою: в е т е р и н а р .
Ведь нестерпимой стал обузой,
Что и в дурных не снилось снах,
Тот пиджачок его кургузый
Весь в упраздненных орденах.

Ночлег
Речь о солдате! —
Ах, он ловкач и подлец:
В дремлющей хате
Тут же к хозяйке подлез.

Плечи, ключицы,
Груди — все это ему.
— Хватит дрочиться! —
Выкрикнул взводный во тьму.
В хате набитой
Храпа царит торжество.
— Пусть! Не заведуй! —
Ротный поправил его.

Опушка
Сгибались стволы в дугу,
Дул ветер-повеса.
Мы жили на берегу
Шумящего леса.

Упорно, как на заказ,
Не. с первой попытки
Умели достать до нас,
До самой калитки.

И было ему с руки
Влиянье прямое:
Отдельные языки
Лесного прибоя.

У них на уме одно —
Вползти постепенно...
Вот-вот залетит в окно
Зеленая пена.

Соп о пробуждении
Запах высохшей травы.
Предвкушение покоя.
Больно коже головы —
Непонятно, что такое.
Наконец сумел понять:
Я ночую на терраске,
К топчану примерзла прядь...
Занялись рассвета краски.
Виден яблоней рядок,
Вон тропинка к старой бане.
Пить охота, и ледок
Чуть позванивает в жбане.

Прогулка
Вдоль по оврагу краснотал,
Витиевато вьется тропка.
Он барышню поцеловал
От неожиданности робко.
Случайно сбила гриб валуй,
Зардевшись, опустила веки
И возвратила поцелуй,
Как выражались в прошлом веке.

Похолодания
Дрожащая ветка в стекло
Стучится с опаскою.
Уже регулярно тепло,
Но следом за Пасхою —■

Черемуховые холода.
Река разливается.
Прохладою веет, когда
И дуб развивается.

Сельская музыка
В дальнем сознанье,
Как хрупкая веха,—
Сельская музыка
Прошлого века.
Тянет дождями
.Или же сушью,

Слышит округа
Дудку пастушью,
Службу во' храме,
Гармошку на свадьбе..*
Песни в деревне,
Романсы в усадьбе*

Атот
Мы повстречали Сашу и Ашота
Когда-то в Переделкине зимой.
Стал Межиров рассказывать нам
'
что-то,
Замерз и потащил к себе домой.

И он бил мимо и смеялся тихо,
Поскольку мазать явно не привык.
Он был боец таинственного типа,
К элите приближавшийся впритык.

Там у него бильярд приличной марки,
Который он назвал, конечно: ст ол.
Вошли мы. Батареи были жарки.
А за окном покачивался ствол.

Был коренаст бильярдный
Марадона —
Отнюдь не худощав, не длиннорук,
Но у него просил уже пардона
Игроцкий мир, клубящийся вокруг.

Я с Инной пил из одного стакана.
Густело солнце зимнее вдали.
Рассматривал Ашота Потикяна,
Чьи пальцы до сих пор не отошли,

Когда спросил я: — Как играет Игорь?
Ашот свой кий едва не уронил
От смеха...
А снежок с морозных игл
Сверкал, порхал над гладкостью перил.

Р е б е н о к от п е р в о го б р а к а

Ребенок от первого брака
Уже превратился в юнца.
Он с матерью где-то, однако
Отчетливо помнит отца.

Ребенок от первого брака —
Как будто за дальней межой.
Косится на младшего брата,
Которому явно чужой.

Его утомила столица,
И он позвонил и зашел.
Его приглашают садиться,
Ему накрывают на стол.

Задумчиво смотрит в сторонку,
Не ведая сам — почему,
И видит впервые сестренку,
Которая ближе ему.

Футбольная школа
Я стометровку бегал хуже всех,
А пятьдесят бежал довольно средне*
На тридцать мне сопутствовал успех,
Что исключало домыслы и сплетни.
Но на пятнадцать, десять и на пять
Никто в рывке не мог со мною сладить
И мяч, на выход брошенный, отнять,
А хав при этом выглядел, как лапоть.
Я в те мгновенья делал, что хотел.
Но тренер, начиная тренировку
С забегов, назидательно пыхтел,
Чтоб к лету подтянул я стометровку.
И я ушел...

Юрий НАГИБИН

Дафнис и Хлоя
эпохи культа личности,
волюнтаризма и застоя
ИСТОРИЯ

ОДНОЙ

ЛЮБВИ

14
На другой день я уехал на Воронежский фронт, откуда вернулся ровйо через месяц в весьма неважном виде. Этот месяц прошел в темпе замед­
ленной съемки, когда на экране действие обретает невероятную дергающу­
юся быстроту. Я оказался в плохой компании, хотя точнее — в очень хоро­
шей компании связанных тесной дружбой людей, которым я был не толь­
ко не нужен, но и опасен. Меня прислали на должность инструктора-лите­
ратора, которую занял без санкции ГлавПУРа один из этой компании, сра­
зу скажу, работник высокого класса. Меня же, опять самовольно, опреде­
лили на его должность переводчика, что было на ступеньку ниже. Посколь­
ку фронт готовился к освобождению Воронежа и активных боевых дейст­
вий не вел, .пленных не было, и в отсутствии собеседников меня использо­
вали в качестве радиодиктора, а иногда — в качестве машинистки; штат­
ная машинистка, мордастенькая, с теплым, добрым телом, была полезна
отделу не за машинкой, которой почти не владела, а другим своим несом­
ненным умением. Случалось, меня посылали за водкой в райцентр, и раз
меня там засыпало землей от разорвавшегося поблизости небольшого фу­
гаса. А потом, во время рупорной передачи из ничьей земли, контузило
серьезно — и на всю жизнь. Меня отправили во фронтовой госпиталь, пос­
ле обследования — в Москву на комиссию, где я получил — уже без дура­
ков — плохую психушную статью и направление в больницу имени Кащен­
ко, откуда сбежал в тот же день, ибо ничего страшнее этого богоугодного
заведения нет на свете (я говорю о том времени, возможно, сейчас это рай
для сумасшедших). Два знаменитых профессора — психиатр и невропато­
лог — стали восстанавливать мне душу в домашних условиях. Через два
месяца я был в отличной форме, примерно в той, в какой находится петух,
суматошно бегая по двору с отрубленной головой. Мне полагалась инва­
лидная статья. Я не устаю благодарить маму за то, что она удержала меня
от горестной судьбы инвалида Отечественной войны. Она сказала: «Дело
даже не в том, что замучают комиссиями-перекомиссиями, они тягчит т-,
проверку даже безногих, ты будешь придавлен своей неполноценностью.
А ты забудь о статье, живи, как здоровый человек». Я так и сделал. Ко­
нечно, болезнь не заговоришь словами, она напоминала о себе, порой до­
вольно жестоко, но с годами все реже и мягче. Я привык к шей, она — ко
мне, мы зажили душа в душу. Для меня не в новинку было одолевать
жизнь с черного хода, проще говоря, по блату, ведь и на фронт я попал не
через парадные двери. Пришло время, и я по блату получил шоферские
права, по блату доставал медицинские справки для зарубежных поездок, да
Ок о нч а ние . Начало см. «Октябрь» № 9 с. г.

и налоги теперь с меня дерут как со здорового. От районного психдиспан­
сера, где я числился на учете, никакой докуки не было, а с наступлением
старческого маразма меня сняли с учета.
Вернемся в то время, о котором шла речь. Немного оклемавшись, я
съездил от «Комсомольской правды» в Сталинград, который начали рас­
чищать, в том числе от прятавшихся в подвалах обезумевших немецких сол­
дат, а затем, переболев страшным сталинградским колитом от зараженной
трупным ядом воды, стал одним из трех военных корреспондентов в штат­
ском газеты «Труд» и таким образом снова зацепился за -войну.
Нездоровье скрадывает время, избавляя от ненужных мыслей еще на­
дежнее, чем водка. А потом меня захлестнула суета устройства, поездок,
срочной работы, внутренняя остановка произошла где-то в начале холод­
ного, сырого, черного апреля, похожего не на весенний месяц, а на ран­
нюю февральскую ростепель. И наступило то чувство, которое сродни нос­
тальгии, только не по родине, а по человеку, по всему, что он нес с собой
в твою жизнь. Наверное, это имел -в виду Пастернак, когда писал о своем
умершем родетвеннике-музыканте: «Черты в две орлиных дуги несли на
буксире квартиру, обрывки афиш, и цветы, и приторный залах эфира».
У эстонцев есть хорошее, короткое, гриновское слово для обозначения та­
кой вот тоски, от которой выть хочется, но я его забыл.
«...к дому на Зубовском у него были другие вопросы...
Это очень большой по тем временам, П-образный семиэтажный кир­
пичный дом, построенный в середине тридцатых годов. Внутреннюю часть
буквы «П» составлял обширный двор, посреди находился сквер с тощими
липами, лавочками, деревянными грибами, беседкой и площадкой для дет­
ских игр, обнесенный низенькой оградой. Старые московские дворы по­
этичны, этот двор, предтеча бесконечных, безликих, скучных дворов новой
московской застройки, был начисто лишен поэзии, хоть какой-то зацепки
для лирического чувства. Дашина -семья жила на первом этаже в левом
крыле дома. Окна располагались довольно близко к земле, и, став на цы­
почки, можно было заглянуть в комнаты, поэтому окна всегда оставались
зашторенными. Все равно можно было исхитриться и ухватить глазом ка­
кие-то предметы обстановки в Дашиной комнате: люстру с матово-молоч­
ным колпаком, ее семнадцати летнюю фотографию на стене — возраст пер­
вой любви, угол платяного шкафа; иногда, если штору задергивали небре­
жно, приоткрывалась другая часть комнаты с книжной полкой и коктебель­
ской акварелью Волошина. Но как он ни тщился, ему ни разу не удалось
увидеть хоть краешек дивана, перед которым он стоял на коленях. Кроме
дивана, его ничто не волновало в Дашиной комнате, ибо тут все было нёйтрально к ее личности. Пейзаж Волошина ее не трогал, в нем не было кок­
тебельского солнца, покрывавшего ее каждое лето плотным шоколадным
загаром. Фотографию свою она не любила как напоминание о том, что хо­
чется забыть. Карточку нашел и повесил на стену он. Даша вначале недо­
вольно кривилась, потом перестала ее замечать. Она была интимно связа­
на не с обстановкой, которой распоряжалась мать, а с одеждой, любя дома
теплое, мягкое и уютное: платки, чесанки, стеганые халаты, высокие вой­
лочные туфли, а на выход — вещи яркие, броские, придававшие ей уве­
ренность. На людях она была довольно молчалива, пожалуй, застенчива,
одежда как бы возмещала недостаток апломба. Поэтому он не часто загля­
дывал в Дашину комнату.
Его привлекал самый дом тем волнением, которое он -испытывал в сча­
стливые времена, приближаясь к нему. Он жил неподалеку, у Кропоткин­
ской площади, но почему-то всегда ехал сюда на трамвае. До войны моск­
вичи не любили ходить пешком, даже одну остановку стремились проехать
на трамвае, пусть вися на подножке.
Он отправлялся на свидание с таким чувством, будто оно обязательно
не состоится. Сумеет ли он доехать, ведь от Кропоткинской до Зубовской
площади дальше, чем до самой далекой звезды. Трамвай сойдет с рельсов,
он попадет под машину, случится землетрясение и на месте Дашиного дома
останутся развалины. Фашисты без объявления войны разбомбят Москву,
хулиганы с Усачевки всадят ему в спину нож, его не впустят в дом за не­
ведомую страшную провинность. Даша заболела, умерла, вышла замуж.
И странное дело, последние, более возможные причины его .провала волио-

вали меньше, чем глобальные катаклизмы, главное, чтобы дом уцелел. Ес­
ли дом на месте, то не все пропало.
Трамвай трясся по длинной улице Кропоткина, обстроенной старыми
особняками. Одни здания несли в себе надежду, другие вещали о беде.
Дом ученых, вечером хорошо освещенный, закручивающий вокруг себя
малый людской водоворот, был добрым знаком, каланча же пожарной ча•сти своей угрюмостью и настороженностью обрывала сердце дурным пред­
чувствием, но если успеть поймать вторым зрением Музей западной живо­
писи по другую сторону улицы, то угроза смягчалась, чтобы начать новое
стремительное нарастание в обставе высоких безобразных домов близ Зу­
бовской площади.
Он соскакивал на остановке, темное ущелье Кропоткинской оставалось
позади, впереди открывался широкий просвет от площади к Хамовникам,
возвращая надежду. Он перебегал улицу. Здесь, на углу, находилось ста­
новище седоусого айсора в кубанке с вытертым овечьим мехом. За его спи­
ной змеились черные и коричневые шнурки, посверкивали баночки с гута­
лином, свисали аппетитные гроздья стелек, жесткие щетки на ящике с под­
ставкой для ноги обещали навести глянец на весь мир. Вкусный запах са­
пожной мази оборачивался гарантией успеха, весь последующий путь стра­
хи отпадали, как увядшие листья с капустного кочана. Он уже знал: дом
на месте, и сейчас ему откроет дверь Даша в шерстяном или шелковом
платке на плечах, аккуратных валеночках или войлочных туфлях, такая
уютная, милая, родная, враждебная лишь косиной правого глаза, которая
пройдет, как только она убедится, что он не стал чужим. Он любил эту не­
красивую косину, потому что то была примета ее заинтересованности в
нем...
...И вот сейчас, повторяя ритуальный свой, теперь уже бесцельный
маршрут (по-прежнему — только на трамвае), он испытывал все те же чув­
ства: волнение, ожидание беды, нежность к Дому ученых, страх перед по­
жарной каланчой, подавленность от высоких безобразных домов с прибли­
жением к Зубовской площади, подъем духа в виду просвета Хамовников и
все усиливающуюся веру в удачу от становища айсора (война не сдвинула
его с места) до подъезда, но, не дойдя двух-трех метров, он расшибался о
пустоту, как птица о стекло витрины, с ощущением не воображаемого, а
физического удара.
Зачем он ходит сюда? Он не знал. Вот ведь дичь — ему притягателен
этот бездарный, безликий дом с жидким сквериком и детской площадкой,
отбивающей охоту вернуться в детство. Если бы он мог понять то темное
и не желающее самоопределиться чувство, которое гнало его сюда, воз­
можно, он избавился бы от недоумения, в которое повергло его предатель­
ство Даши. Много слов для нее не было. Ведь оба они считали, что это на
всю жизнь, что им невозможно и не нужно врозь. Они были так полны друг
другом, что в эту цельность не могло проникнуть ни постороннее чувство,
ни посторонний человек. Все, что не их спай,— так нище, холодно, не нуж­
но! Порой ему казалось, что она тоже мучается бессмыслицей, разорвав­
шей единое и неделимое. Но ему ни разу не пришло на ум встретиться с
ней, объясниться, не было такой силы, которая могла бы вернуть к ней.
Так чего же он добивался своим паломничеством к ее дому? Может, про­
сто воскрешал прошлое, еще не обесцененное настоящим? Но почему та­
кое простое и естественное объяснение не приходило на ум? Скорее уж он
ждал какого-то чуда. Но не чуда возвращения к ней, а чуда освобождения
от нее. Ему хотелось увидеть дом не воплощением тайны, а чем он был
на самом деле: огромной унылой коробкой, где продолжала жить ставшая
ненужной женщина...»
Так я писал когда-то об этой поре моей жизни, писал с ощущением
полной жизненной правды. И все же проговорился сомнением в ней словеч­
кам «он». Почему я прибегнул к третьему лицу, если писал о себе? Пото­
му что нет во мне довлатовской свободы в обращении с материалом соб­
ственной жизни. Кажется, что Довлатов насквозь, до мельчайших подробно­
стей, автобиографичен, что каждая его повесть — фрагмент жизни автора.
Но попробуйте сложить эти фрагменты в единую картину — ничего не по­
лучится. Об одном и том же — ключевом — событии: встреча с будущей
женой, отъезд на «историческую родину» в США и проч. он всякий раз
5. «Октябрь» № 10

рассказывает по-другому. Иногда кажется, что у него было несколько ти­
хих, равнодушно-очаровательных жен, несколько отъездов в эмиграцию*
А как все это выглядело на самом деле, он, похоже, и сам не знает, ибо
что такое «на самом деле»? Ведь спроси его жену о тех же событиях, и ока­
жется, что она помнит их на свой лад, ее «на самом деле» не совпадает с
довлатовскими вариантами. И дело не в том, что память человеческая не­
совершенна, а в том, что воспоминание у любого человека, тем паче писа­
теля, — это творческий акт. Воспитанный в школьных .правилах социали­
стического реализма, я против воли стремлюсь к сомнительной цельности,
единообразию, когда рассказываю о себе, и беспомощно хватаюсь за «он»,
если пережитое возникает в новом ракурсе и освещении.
Я знаю точно, что проделал описанный выше маршрут, но, кажется,
всего лишь однажды, правда, в другой раз я подошел к заветному дому со
стороны метро «Парк культуры», нарочно проехав сёою остановку. Но
сколько раз я повторял мысленно тот короткий и бесконечный путь, что был
некогда путем к счастью! Значит, не нужно никакого «он», это я раз за
разом садился в трамвай у Кропоткинской площади и ехал в недостижи­
мую страну своего прошлого...
А потом Даша позвонила и попала прямо на меня. Я не ждал звонка,
не был готов к разговору, а главное, не мог понять, нужен мне ее звонок
илй нет. Ведь тосковал я по той Даше, что осталась в прошлом, а не по
той, чей знакомый и чужой голос доносился из трубки, не волнуя, не ра­
дуя, не умиляя, но все-таки тревожа. После каких-то незначащих фраз она
сообщила, что сделала аборт. Я промычал что-то нечленораздельное. Но ей
удалось поймать доверительный, чуть печальный дружеский тон, а я упо­
добился актеру, не выучившему роли. В этом было что-то унизительное.
— Ты не хочешь меня увидеть? — спросила Даша.
— Зачем?
— Разве мы не можем остаться друзьями?
— Можем, наверное.
— Ты пишешь для себя?
— Да. Вот о тебе написал.
— Ты дашь мне прочесть?
Я подумал и ответил утвердительно.
— А где нам увидеться? — спросила Даша.
— Приходи ко мне.
— Нет. Сейчас не время. И у меня не надо. Давай на ничьей земле.
— Можно у Киры Архангельской. Она даст мне ключ.
— Хорошо.
И мы встретились. Едва она вошла, я сразу, чисто рефлекторно, хотел •
ее обнять. Она не резко, но холодно и как-то обидно пресекла мою попыт­
ку. Даша очень изменилась: похудела и при этом обабилась. Слишком на­
пудренное, погрубевшее лицо утратило прежний смугловатый оттенок.
В Даше появилось что-то простонародное. Она не нравилась мне, но все
равно вызывала желание. Вспомнилось погодинское: «Быть тебе только
другом я не могу, о нет». Даша затеяла со мной жестокую игру. Желание
возбуждали ее бедра, колени, ноги, надо смотреть не вниз, а вверх, на ее
мучнистое лицо. Простонародное появилось в Даше не случайно, женщина
непроизвольно принимает тот образ, который желанен близкому ей муж­
чине. Эту Дашу сформировал черносошный Резунов. Раздражение помогло
мне собраться.
Я прочел Даше небольшое, страниц на шесть, произведение, посвя­
щенное моей любви к ней и нашему разрыву. Так, как написан этот ку­
сок, я тогда не умел писать. Отчим без моего разрешения дал прочесть
Андрею Платонову. «Он и все другое так пишет?» — озабоченно спросил
Андрей Платонов. «Нет,— честно ответил отчим,— другое — хуже». «Тото!» — со странным удовлетворением сказал Платонов. Сохранись фраг­
мент, я дал бы его в эту книгу, но он пропал, так же загадочно, как и мно­
гое другое, принадлежащее мне, после смерти матери. Сила владевшего
мною чувства нашла в нем необходимые, быть может, единственные слова.
И все же удивительно, как я отважился прочесть Даше свое проклятие
сквозь слезы. Особенно жестоко обошелся я с ее матерью. Даша выслуша­
ла все с завидным хладнокровием, думается* она не столько слушала,

сколько пропускала мимо слуха, как нечто мешающее ее намерениям. Она
уловила главное: из равнодушия не может родиться такая ярость.
i Наше свидание напомнило мне давнишнюю и ужасную встречу Нового
года в Подколокольном переулке. Тогда Даша изменила первоначально­
му намерению, сломала ею же задуманное и обрекла нас на взаимное му­
чительство из любви к матери — сохранила ей верность. Сейчас она за­
мыслила нечто вроде разведки боем — с прямым выходом на противника.
С какой целью? Понять — осталось ли хоть что-то от ее власти надо мной?
Быть может, она сознавала, что осыпался ее вешний цвет, и хотела прове­
рить, чего теперь стоит? Нет, это чушь. Укутанная в овчины резуновского
обожания, она не могла так думать. Пройдет несколько лет, и к Даше вер­
нется та «прелесть утреннего часа», что овевала ее голову в Коктебеле.
Климат Резунова почему-то действовал на ее внешность, но сама она о том
не догадывалась.
Я никак не мог понять, зачем понадобилась ей сухая, натянутая, полулитературная встреча. Кирину квартиру можно было освоить с гораздо
большей пользой, но Даша сразу ясно и жестко показала, что на это нече­
го рассчитывать. Теряясь в темных закоулках ее души, я по обыкновению
стал искать разгадку в Анне Михайловне, в ее сложных жизненных рас­
четах. Возможно, Даше ничуть не нужна эта встреча, но, как и в прежние
времена, она подчинилась нажиму матери. Даша вообще охотно уступала
ей по неглавной линии, легко сдавая ненужные позиции, а в том, что дей­
ствительно важно, уступала лишь при сближенности желаний.
У Анны Михайловны было прочное жизненное правило: не терять дру­
зей. Несмотря на возникавшие время от времени сложности — изгнание
Пастернака за нелюбовь, а Вильмонта — за сплетни, — она сохранила весь
киевско-ирпеньский круг, не потеряв никого. Шло ли это от жизненной
практичности: старый друг в самом деле лучше новых двух, — или от ли­
рического чувства, вовсе не чуждого ее большой и сложной душе, не столь
важно. Анна Михайловна не разбрасывалась людьми, если они прижива­
лись к ткани гербетовского быта. Я вполне допускаю, что, обозрев уже
долгую историю наших отношений, она решила не вышвыривать меня на
помойку: испытанный человек всегда может пригодиться. У меня мелькну­
ла мысль, что к этому примешивалось некоторое разочарование в былин­
ном Резунове, но тут я глубоко ошибался (как и во всем прочем) — семья
переживала пору наивысшего восхищения богатырем.
Даша, к моему облегчению, вскоре заспешила домой. Мы попроща­
лись, тщетно пытаясь выдавить из себя хоть какие-то знаки взаимного рас­
положения. Она выглядела лучше в этой томительной психологической
борьбе, ей достаточно было опустить веки с большими ресницами, и лицо
обретало глубокое и печальное выражение, говорящее о тайне, я же оста­
вался весь на виду с пустой, бессодержательной ряшкой и неловким, ско­
ванным телом.
Даша ушла, а я прилег на тахту, как-то вяло пытаясь понять, во что
меня опять вовлекают. Я курил папиросу за папиросой, но никакого оза­
рения не приходило. Спуститься вниз, где играли в преферанс либо пели
про темный ерик, не хотелось.
Я обманывал себя надеждой, что за истекшие с нашего разрыва меся­
цы сделал большой шаг на пути освобождения от Даши: научился быть с
другими женщинами. И первой оказалась та самая Оськина знакомая, ко­
торая так откровенно пыталась соблазнить меня. Я ей сам позвонил, и она
восприняла мой звонок настолько естественно, без следа удивления, буд­
то после нашей единственной и весьма неудачной встречи прошла неделя,
а не годы со страшной, все еще длящейся войной. «Да, милый, куда вы
запропастились?..» Хорошо, что в мире существуют нетребовательные и
необязательные женщины, не предъявляющие никаких требований ни к се­
бе, ни к другим, кроме требований плоти, которым они подчиняются без­
оговорочно. Эта милая женщина сразу избавила меня от неуверенности,
сопутствующей слишком долгой привязанности к одному объекту. Кава­
лер де Грие не только от зацикленности на Манон и чистоты души не мог
принять утешения от ее подруг, он думал, у него ничего не получится.
Профессионалка страсти уверенно вывела меня на путь греха, с которого
я не сходил в ближайшие четверть века. Точнее сказать, она навсегда ос­

вободила меня от ощущения греха своим поведением, а главное, правди­
выми рассказами о наших общих знакомых, поголовно погрязших в свин­
стве. И оказалось, что это свинство прекрасно уживается с супружеской
любовью, преданностью, взаимным уважением, дружбой и другими прекра­
сными человеческими качествами.
А сейчас, так и не разобравшись в затеянной Дашей новой игре, я
лишний раз убедился,что ни славная моя наставница, ни другие милые —
каждая на свой лад — женщины не могут при всем своем искреннем ста­
рании заменить мне одну подурневшую Дашу с мучнистым лицом. С той
ее прелестью, что продолжала жить во мне, ничего не могли поделать все
дурные ухищрения грубой реальности. Живая Даша скорее мешала моей
любви...
Жизнь продолжалась, смерть продолжалась. Я ездил на фронт и на
освобожденные земли, возвращался, писал, встречался с людьми, доволь­
но много пил, но во мне ничего не менялось. Я мог вовсе не думать о Да­
ше и все равно страдал. Это стало моим обычным состоянием, я сжился с
ним, кйк человек сживается с раком, если тот не слишком спешит, с ки­
лой, горбом, тяжесть этих чуждых изначальной природе надбавок всегда
с тобой, но ты дышишь, передвигаешься, делаешь предназначенное тебе
дело, гуляешь по праздникам.
И опять прошло время. Даша позвонила и сказала, что надо офор­
мить развод. «Ты выходишь замуж?»'— спросил я. «Нет, но глупо ходить
в соломенных вдовах». Я не знал, что такое «соломенная вдова», не знаю
до сих пор, но аргумент показался мне убедительным. Мы встретились
около загса в Чертольском переулке и начали прохаживаться взад-вперед,
болтая о всякой чепухе, вместо того чтобы сразу покончить с делом.
Даша похорошела, стала приветлива, оживлена, она надела свой ста­
рый синий габардиновый плащ, который я увидел на ней в нашу первую
весну и очень любил. Он был на Даше, когда мы ходили сниматься к зна­
менитому фотографу Наппельбауму на Петровку. У дверей учреждения,
которое прекратит наш брачный союз, мы испытывали прилив доверия
друг к другу, прежнюю легкость, даже родность. Ведь нас столько связы­
вало: воспоминания, общие дружбы и общая боль о погибших. Без устали
мерили мы шагами тротуар от Кропоткинской до Гагаринского, но знали,
что все равно не отговориться, не заполнить словами то долгое молчание,
которое воцарилось между нами с последней, тягостной встречи у Киры.
Когда мы опомнились, загс закрылся.
— Ну что ж ,— с комическим разочарованием сказала Даша, — при­
дется нам прийти сюда опять. Завтра я занята, послезавтра ты можешь?..
Давай в три часа, сразу после перерыва, когда меньше разбитых сердец.
Точное наблюдение: люди охотнее разводятся с утра, а расписываются
во второй половине дня. В пору нашей молодости загс одновременно рабо­
тал в оба конца: на соединение и разъединение, впоследствии эти функции
разделили. Очевидно, людям душевно удобнее развестись пораньше и в
дневной суете утопить тягостное ощущение, равно удобнее расписаться по­
позже — и сразу за свадебный стол. Тогда не было увитых лентами машин
и блядских целлулоидных кукол на передке, поездок к могиле Неизвестно­
го солдата и на Воробьевы горы, жили проще: расписывался — и сразу
пьянка.
Когда-то мой отчим Як. Рыкачев в повести «Похороны» произвел со­
циально-психологический анализ обряда советских похорон. Загс — не ме­
нее интересная тема. Я не обладаю качествами аналитика, поэтому огра­
ничусь некоторыми соображениями. Почему-то в отдел регистрации бра­
ков набирали самых безобразных и злых баб того сумрачного возраста,
когда окончательно убита надежда, но тлеет тусклый огонь вожделения.
Грубостью и приказательностью тона служительницы Гименея могли по­
спорить с всесильными продавщицами продовольственных магазинов. В от­
деле расторжения уз действовали юные, хотя и не слишком любезные де­
вицы, которым ежедневно давался урок бренности бедных человеческих
надежд. Тут не могло быть случайности. Негласный обычай входил в си­
стему государственного подавления личности. Институция брака, вопреки
всем однообразным и тупым предсказаниям антиутопистов, осталась при
социализме и сохранила свой независимый от власти характер. Государ­

ство — за редким исключением — не могло предписать ни вступить в брак,
ни повелеть развестись. Более того, и в обозримом будущем не светила
выдача мужей и жен по талонам. И коль государство вынуждено было
мириться с чудовищным своеволием, тлетворным, враждебным светлому
будущему духом индивидуализма, оно старалось сделать максимально не­
выносимыми, отвратительными акции, потворствующие мятежному духу
граждан. Пусть помнят и в минуты мнимой свободы, что они ничто, пле­
вок, всхарк, который растопчет державная нога. Этим же объясняется, по­
чему к разводящимся относились чуть милостивей, те испытали на собст­
венной шкуре и показали другим, к чему приводит самоуправство.
Мы получили свою порцию хамства, но весьма умеренную: не так по­
дошли, не так встали, застим свет, переговариваемся, — мы извинялись и
спешили исправить оплошность. Но когда маленькая, пухленькая, с щеч­
ками, похожая на лютую морскую свинку девица, глядя в брачное свиде­
тельство, спросила, кто из нас Гербет, я не выдержал. «Я — Гербет Дарья
Владимировна, а она — Нагибин Юрий Маркович». Девица раскричалась,
брызгая слюной, что не будет нас «оформлять», выскочила из-за стола и
убежала. Те из окружающих, что были свидетелями этой сцены, тут же
приняли ее сторону — холуйство советских граждан перед властью равно
их презрению друг к другу. Наконец девица вернулась, что-то дожевывая,
и разорвала «два стальных кольца».
Мы вышли из загса и побрели в сторону Дашиного дома. Мы шли,
то и дело останавливаясь, чтобы попрощаться, но всякий раз, не сговари­
ваясь, шли дальше. Миновали Дом ученых, пожарную часть с каланчой,
увидели просвет Зубовской площади и решили, что я провожу Дашу до
дверей.
Почему-то разговор повернул на Резунова. Полагаю, инициатива при­
надлежала Даше, меня литературный богатырь не больно занимал, ибо я
недооценивал его значения в Дашиной, а следовательно, и в моей жизни.
Даша говорила о нем с придыханием, как говорят о чем-то не вполне
постижимом человеческим рассудком. Он был воплощением подвига. Ког­
да наступили крещенские морозы и кончились дрова для печурок на то­
щих московских рынках, Гербеты лишь по отсутствию среди них дрово­
сека чуть не разрубили на топливо кухонный табурет. «Ты мужчина или
нет?» — кричала Анна Михайловна на Августа Теодоровича, неумело и
опасливо жалящего ножку табурета тупым лезвием колуна. И в эту ми­
нуту в дверь что-то толкнулось. Гербеты молча переглянулись — время
приближалось к комендантскому часу, когда не ходят в гости. Слабо ох­
нув, Гербет скрылся в уборной, Анна Михайловна закрыла лицо ладоня­
ми, собирая себя для новой борьбы с судьбой. Наиболее хладнокровная,
Даша пошла и открыла дверь. Там стоял заснеженный смеющийся Пастер­
нак, а над ним высилась гора из снега, створки ворот и человека. То был
Резунов с топливом на плечах. Он сорвал створку на Усачевке, где было
много деревянных строений, и притащил на спине сквозь стужу, метель и
воинские дозоры, защищающие город от лихих людей, столкнувшись у гербетовских дверей с жившим у них тогда Пастернаком.
Конечно, все были потрясены таким доказательством любви, силы и
бесстрашия. Особенно шумно восхищался Пастернак и даже сделал по­
пытку поднять ворота, но это оказалось непосильным его крепкому, мус­
кулистому телу.
Оказывается, Пастернака угощали и творчеством Резунова, которое,
как я понял, ценилось у Гербетов неизмеримо выше моего. В Резунове
зрилось могучее, земляное, исконно русское начало, его прозаические бы­
лины смешно сравнивать с худосочными поделками маменькиного сынка,
вскормленного на тощей ниве интеллигентского бумагомарания. Конечно,
Даша не произносила никаких обидных слов в мой адрес, она даже не
восхваляла Резунова, только, говоря о нем, распахивала свои чудесные
светло-карие глаза, будто пыталась охватить огромность этого человека,
могучего и щедрого, как сама природа.
Сопротивляясь тому впечатлению, которое произвел на меня Резунов
в Дашином изображении, я подумал о его странном сходстве с врагом му­
зыкального сумбура Резниковым. Они были совершенно разные, но чемто схожи: неинтеллигентностью, чужеродностью миру Гербетов. И отсюда
их пленящая сила. Гербеты, несмотря на свои русские паспорта, были

иноземцами и боялись народа, с которым им приходилось жить. Даже срав­
нительно цивилизованный Твардовский их пугал, что же говорить о таких
стихийных натурах, как Резников и Резунов. Гербетам хотелось народно­
го покровительства, а в русских интеллигентах они видели такую же тварь
дрожащую, как они сами и все их привычное окружение. Это относится
прежде всего к старшему поколению и духу семьи, несомненно, влиявшим
на Дашу и укреплявшим ее в очарованности витязем Резуновым.
— Ты что, живешь с ним? — несколько неожиданно для самого себя
спросил я.
Она как-то странно сложилась, будто я ударил ее в грудь.
— Да, конечно... сейчас...
Она посмотрела на меня и разрыдалась. Какое же у меня было лицо?
Убейте меня, я не сомневался в отрицательном ответе. Если б не было
китайской оперы «Исповедь идиота», я так назвал бы эту книгу. Чем
объяснить мою противоестественную слепоту? С одной стороны, памятью
о том, как мучительно трудно было мне взять эту крепость. С другой —
свежей памятью о том, как непросто было мне переступить черту, а я счи­
тал себя куда испорченней и ниже ее. Я не допускал, что Даша при ее
гордости, даже высокомерии, холодности, выдержке и брезгливости пойдет
на близость с человеком, который всегда будет для нее чужой кровью.
Почему завела Даша похвальную песнь Резунову? И как случился
ее последний ответ? Ведь она умеет врать, когда надо. Как ни странно,
ею двигали честность и порядочность. Она открыла мне все карты. Я по­
терял ее не по капризу, ее поведение не было данью военной распущен­
ности, за ними стояло сильное чувство, которое расшибает человека, как
гром, и ничего тут не поделать. Но она не поддалась сразу, она берегла
наше, столь трудно нажитое; ворвавшийся в ее существование человек за­
платил по всем счетам любовью, преданностью, терпением, подвигами, он —
не знак настырной мировой суеты, а большой, самобытный талант, яркая
личность, признанная самим Пастернаком. Я не могу чувствовать себя
униженным случившимся, была сыграна высокая человеческая игра до­
стойными партнерами. Игра не кончена. Даше хотелось, чтобы я взял на
себя роль благородного друга.
Первоначально ей рисовалось классическое трио, которое так дивно и
убийственно изобразил Достоевский в «Зимних заметках о летних впечат­
лениях». Даша не читала этого произведения и не знала, что Достоевский
уже все придумал за нее. Он писал о французах. Треугольник состоит из
жены — очаровательной Мабиш, мужа Бри-Бри, доброго и снисходитель­
ного увальня, и любовника Гюстава, основное качество которого — благо­
родство. Гюстав так благороден, хотя не понять чем именно, что вызыва­
ет у окружающих слезы умиления. Бри-Бри вовсе не дурак, не водевиль­
ный околпаченный муж, он все понимает и потому прощает, у него огром­
ное сердце, и он так любит Мабиш, что переносит часть любви на Гюстава.
Вот чего хотелось Даше, вот для чего она звонила, спровоцировала встре­
чу у Киры, заговорила меня, чтобы оттянуть развод, она надеялась, что
во мне проснется Бри-Бри. Но мы все-таки развелись, и Даша быстро пе­
ресмотрела схему: Бри-Бри становится преданным другом. И бац — мой
неожиданный глупый вопрос. Она не сомневалась, что я все знаю, их от­
ношения с Резуновым ни для кого не были тайной. Она сказала правду от
растерянности, в какую поверг ее мой идиотизм. И зарыдала не только
от жалости ко мне, увидев мое опрокинувшееся лицо, но и от досады на
себя, что так глупо проговорилась. У нее была возможность для долгой
и тонкой лжи ради превращения меня в модификацию Бри-Бри, и она все
погубила нечаянным проговором правды. Тут не было ничего плохого, на­
против: Даша не хотел#, чтобы я выпал из кузовка, как лишний гриб, я
был душевно нужен, она не зачеркивала прошлого, которое мощно жило
в ней, навсегда войдя в состав меняющегося настоящего. Это было почти
как любовь, я мог бы гордиться такой привязанностью, если б смотрел
на жизнь ясным, трезвым взглядом, а не сквозь белесый налет идиотиче­
ского доверия.
Даша не ошибалась, полагая, что я продолжаю любить ее, она оши­
балась лишь в окраске этой любви. Ей казалось, что, пройдя все испыта­
ния и бури, моя любовь стала тем тихим, но прочным чувством (в чем-то
и требовательным: нужны встречи, разговоры, поверение тайн, вздохи о

минувшем и высокое смирение перед настоящим), которое она испытыва­
ла ко мне. Она не понимала, что я люблю ее по-другому — страстью. Моя
любовь к ней могла стать — и стала в свой час — помойкой, но не могла
стать «вежливым гавотом» или «соловьиным скитом», на это я не был
способен. А Даше хватало темперамента, чтобы понять мою обреченность
только на такую любовь к ней...
Ъ6

Напрасно думал я, что между нами все кончено. Я настолько уверил­
ся в окончательном разрыве, что даже женился. Даша откуда-то прослы­
шала об этом неярком событии и позвонила поздравить меня. Голос был
исполнен тепла и какого-то милого, чистого женского любопытства. Я ска­
зал, что, к сожалению, ничего интересного о случившемся событии рас­
сказать не могу, после чего Даша пригласила меня в гости. «Знаешь, мама
обижается. Почему Юра никогда к нам не зайдет? Все-таки не чужой».
Я так изумился, что чуть не на другой день примчался к Гербетам. То
был необычайно тусклый визит с неожиданно ярким финалом. Настроив­
шись на родственность, которую обещало Дашино приглашение, я не рас­
шибся, для этого недостаточен был разбег, но уперся в равнодушие лю­
дей, поленившихся проявить хоть искусственную душевность. От Гербета
я ничего не ждал, но с Анной Михайловной нас все-таки крепко связала
долгая взаимная неприязнь. Поскольку сейчас повод для нее отпал, это
сильное чувство приняло во мне оттенок расположения, близости. Но от­
ветного тока я не почувствовал и пребывал в неловком положении воюю­
щей страны, односторонне прекратившей огонь. Но что-то все-таки тут
произошло. Возможно, потускнел жемчуг отношений Даши с Резуновым,
и деятельная, вечно ищущая мысль Анны Михайловны принялась обша­
ривать далекие горизонты,— дом Гербетов показался мне не монолитом,
как я ждал, а студнем, хотя и хорошо застывшим.
Не понимаю, почему у нас не оказалось темы для разговора. Я со
своими поездками, с той незнакомой Гербетам околоправительственной
средой, куда меня занесло женитьбой, являлся источником довольно ин­
тересной информации, но вопросов ко мне не было. О их житье-бытье я
знал от Даши. Мы сидели, пили чай с теми же касторовыми коржами, что
и в начале войны, возможно, они сохранились с тех далеких дней, и вели
какие-то ватные речи. Самый воздух казался мне ватным, горло, грудь,
бронхи забило ватой, было трудно дышать. Мне в голову не могло прийти,
что Анна Михайловна получала от меня необходимые ей сведения. «У вас
все здоровы?.. Как настроение у Ксении Алексеевны?.. Вера Ивановна
еще скрипит?.. Вы часто бываете с ними?.. Семья по-прежнему дружна?..»
Я-то слышал в этих изредка роняемых вопросах вялые усилия вежливости,
а тут таились смысл и весьма далекий расчет. Истина открылась мне мно­
го позже.
Вдруг эта вата разом вспыхнула и сгорела дотла, оставив по себе бод­
рящий горьковатый запах и несколько лепестков гари — явился почемуто вновь живущий у Гербетов Борис Леонидович Пастернак. Он вошел,
с порога рокоча, гудя, рассыпая улыбки вместе с огромными желтыми зу­
бами, не державшимися в деснах, мощный, бодрый, свежий, заряженный
жизнью. По его сердечному — впервые — рукопожатию я понял, что ему
разонравился Резунов, если вообще когда-то нравился.
— Вы были на лобном месте? — спросил он с ходу.
Я не понял. Оказывается, он имел в виду состоявшуюся накануне про­
работку Зощенко за повесть «Перед восходом солнца» в Союзе писате­
лей. То была генеральная репетиция последовавшего вскоре уничтожения
великого писателя. Уже тогда я не посещал гнусных писательских сходок,
но мой отчим был там и подробно все рассказал. Больше всего удивляло
и огорчало предательство Виктора Шкловского, друга и соратника Зощен­
ко по «Серапионовым братьям», которого я привык чтить за ранние кни­
ги: «Гамбургский счет», «Зоо», «Третья фабрика». «Витя,— потрясенно
сказал после его хлесткого выступления Михаил Михайлович, — но ты же
совсем другое говорил мне в Ташкенте». «Я не попугай»,— осклабился
большой карлик, как прозвал его Катаев, и обласкал пухлой рукой голый

блестящий череп. «Боше, как вы злы, беспощадны и несправедливы!» —
были последние слова Зощенко в литературном застенке.
Я передал Пастернаку в подробностях рассказ отчима. Борис Леони­
дович пришел в сильное возбуждение, передавшееся Гербетам, которые
слушали меня со скучными лицами. Но Боренька взволнован, Боренька
возмущен — все обязаны разделять его чувства.
— Еголин, скотина, звонил мне вчера утром и уговаривал прийти на
обсуждение. «Это очень важно»,— говорил значительным голосом. Вот
наглец! — Руки Пастернака обшаривали карманы пиджака, брюк, нако­
нец нашли какую-то бумажку, и он кинулся к телефону.
— Как вы осмелились приглашать меня на это позорище? — громово разнеслось по квартире. — Это гадость, слышите, гадость! Так обра­
щаться с писателем. И не смейте мне больше звонить! — Трубка шмяк­
нулась на рычажок.
Борис Леонидович вернулся в комнату, плотоядно улыбаясь.
— Боренька, вы погубите себя и всех нас, — сказала Анна Михай­
ловна, испуганная ничуть не больше, чем во время бомбежек.
Еголин в ту пору ведал литературой в ЦК.
Гербет нервно поправлял очки, готовый броситься под спасительные
своды дворницкой-котельной.
Отстрелявшись, Борис Леонидович пришел в отменное расположение
духа и стал шумно восторгаться погодой — стояли солнечные, сухие дни.
Удивительно, почему погода так много значила для его мироощущения и
поэзии?..
Я жил у своей новой жены, а работать приходил к матери, где у меня
была комната, удобный письменный стол, книги и взятая напрокат пи­
шущая машинка «Оливетти». Приходил точно, как на службу, к десяти
утра, а уходил в разное время, случалось — и нередко — оставался ноче­
вать. Мне здесь было интереснее. Как-то раз я пришел, и мать огорошила
меня сообщением:
— Звонила Анна Михайловна Гербет и пригласила себя со всей семь­
ей к нам в гости. Вероня пошла на рынок за телятиной.
— И Даша будет? — спросил я растерянно.
— Само собой. Что это наехало на твою бывшую тещу?
— Понятия не имею. Я заходил к ним на прошлой неделе, об этом
не было речи.
— Разливалась соловьем, сказала, что безумно соскучилась. Так ма­
ло осталось в мире близких душ. Война всех раскидала, и люди никак не
вернут себе навык общения. Просила, чтобы чужих не звали.
— Значит, Киру мы не увидим?
— Да. Обойдемся разок без «Темного ерика».
— А как же Бровин?
У нас ютился мой товарищ по киноинституту — режиссер, переклю­
чившийся на драматургию. Он недавно демобилизовался и еще не поды­
скал жилья. Сам был из Моздока.
— Я сказала, что это твой лучший друг, Дашин знакомый еще с до­
военной поры, ему разрешено присутствовать.
— Дивны дела твои, Господи!
— А что такого? — пожала плечами мама. — Они люди нашего кру­
га, не то что твоя новая родня. Министры, маршалы, генералы, а чуть
потри — шофера.
— Я должен позвать Галю. Не могу ее так обманывать.
— А то я не знаю, что ты обманываешь ее почем зря.
— По-другому. Это слишком громоздкая ложь, со многими участни­
ками. Некрасиво, если она узнает со стороны. Я хочу выглядеть чисто пе­
ред ней. Неужели я и тут должен плясать под дудку Анны Михайловны?
Я набрал Галин телефон.
— Не жди меня к обеду, — сказал я. — А вечером давай сюда. При­
дут Гербеты, Август Теодорович будет читать новые главы из своей «Эс­
тетики».
Галя не испытала даже секундного колебания.
— Ой, мне надо на дачу! Звонила нянька. Бубульку тошнит.
Бубулька — Галина дочь от первого брака, хорошая, но чудовищно
забалованная, девочка.

— Ее каждый день тошнит.
— Она отрыгнула весь завтрак: яички, рисовую кашку, апельсин, ка­
као. — Меня всегда восхищала легкость, с какой моя жена лгала. — Ты из­
винись за меня. Так хочется послушать!
— Шаль. Гербет будет читать об основах эстетики Платона. Значит,
до завтра.
— Ты называешь это «чисто выглядеть»?— поинтересовалась мама.
На миг мне стало жарко: а что если Галю также восхищает мое уме­
ние лгать? Тогда наша жизнь идет более сложными, извилистыми путями,
чем мне представляется.
Наш скромный дом не ударил в грязь лицом перед Гербетами. Отчим
отнес в ломбард мамину кротовую шубу, благо уже наступила весна, и на­
купил всяких разносолов. Он подделал талоны на тархун и салхино, кото­
рые отоваривали в магазине рядом с «Националем». Вероня великолепно
зажарила телячью ногу, испекла пирог с капустой.
Гости явились минута в минуту с чисто немецкой пунктуальностью.
Даша опиралась на палочку — поскользнулась и расшибла' колено, кото­
рое ей забинтовали в поликлинике. Это небольшое увечье сделало ее бес­
помощно трогательной. Милой улыбкой она извинялась, что причиняет ок­
ружающим беспокойство. А вот с Анной Михайловной произошло что-то
тревожное. Я это заметил, когда заходил к ним в последний раз, но ведь
в привычной домашней обстановке человека не видишь так отчетливо, как
в резком, неподкупном свете той рампы, какой является чужой мир. Ка­
залось бы, нарядная одежда, умело наложенный грим молодят и украша­
ют женщину, а в Анне Михайловне появилось что-то трагическое. Она
сильно обхудала, у нее образовалась талия и высоко поднялись схвачен­
ные тугим лифчиком груди, густые волосы чуть поредели на висках, от­
крыв беззащитные плоскости с пульсирующими голубыми жилками. Она
стала красива, но жутковатой, обреченной красотой. Такой была Медея,
принявшая свое роковое решение. Один Гербет предстал в обычном, будто
застывшем образе, но я заметил в ходе долгого ужина, что он стал чаще
обычного выпадать из разговора, уносясь в какие-то свои дали. Но водку
пил исправно и, как всегда, ничуть не хмелея.
Мой друг Бровин, человек умный, с точным душевным слухом, хо­
рошо поддерживал компанию.
Вечер шел гладко, дружелюбно, даже растроганно, самый странный
вечер в моей жизни, за которым последовала еще более странная ночь.
Тон задавала Анна Михайловна, она, конечно, была очень сильным чело­
веком, если подавляла даже мою мятежную мать. Она пила только вино,
но безотказно, бокал за бокалом, и как бы подавала нам пример — сбрось­
те оковы, среди своих они ни к чему. И, ощущая ее поддержку, мы все
хорошо пили, особенно Гербет, чья красивая мужская рука все тверже и
уверенней тянулась к графинчику. Наша семья тоже не передергивала, но
какое-то не отпускающее внутреннее напряжение мешало алкоголю оказать
положенное воздействие. Правда, отчим, утомленный беседой с Гербетом
о Кьеркегоре — Рыкачев являл собой главную культурную силу семьи и
потому был приставлен к философу, — захотел было расслабиться «темным
ериком», но заткнулся, сраженный выблеском маминого взгляда. А вот
Даша непривычно быстро захмелела, наверное, ей хотелось поскорее от­
делить себя от происходящего завесой хмеля. Но и опьянение ее было
красиво, как костыль и неуклюжесть хромоты. «В красивом существе все
красиво»,— говорил Жан Жироду, а он знал в этом толк. Я перепадал
из рая в ад, и снова в рай, и снова в ад в зависимости от того, что брало
во мне верх: гипнотическое воздействие живой прелести Даши или память
об измене. И меня бесило дружное несчитание Гербетов с моим новым
жизненным статусом. Они в грош не ставили ни мою женитьбу, ни мою
жену. Я был оскорблен за Галю, раздражен на Анну Михайловну, уве­
ренную, что я, как собачонка, прибегу по первому зову, но мои дурные
чувства не выплескивались наружу, что нередко случается со мной в под­
питии, ибо я твердо знал: Анна Михайловна снова, как и всегда со мной,
промахнется. Я могу очень далеко пойти с Дашей, но только туда, куда
мне самому хочется.
За всю мою жизнь никто так не злил и не раздражал меня, как Анна
Михайловна. Этот вечер не явил собой исключения, хотя сама она ничуть

к этому не стремилась. И все же я подпал под ее обаяние. Никогда не ду­
мал, что она может быть настолько дружелюбна, сердечна, трогательна
и улыбчиво изящна в своем поведении. Теперь я понял, чем она была для
своего кружка в молодые ирленьские годы и откуда верность, почтитель­
ная привязанность к ней всех мужчин этого кружка. Советская жизнь с
вечными страхами, неуверенностью в завтрашнем дне, хамством и н и ­
зостью затоптала в ней царицу. Другая немка, сумевшая сесть на русский
престол, тоже была не мед и не сахар, а двоедушна, и лицемерна, и же­
стока, лицедейка перед всем миром, но недаром ее назвали Великой.
Она вносила в наш застольный тон серьезную, душевную, с горестным
отзвоном ноту, у нее было прекрасное, бездонное, трагическое лицо, в ко­
тором все — правда, последняя, неподкупная правда, ведь она знала то,
чего не знали мы и о чем только начинали догадываться ее дочь и муж,
что она неизлечимо больна и жить ей осталось считанные месяцы.
Но как она уйдет, покинув Дашу, которую любила какой-то свирепой
любовью, рыхлую, неприспособленную, непрактичную, на дуболома-полупсиха, грозившего навсегда остаться литературным подростком? Нищий
поэт — освящено традицией и — в отдалении — красиво, нищий проза­
ик — черт знает что. И нет за ним ни семьи, ни защиты, ни опоры. Она
угадала вещим сердцем, что Гербет уйдет из дома, когда ее не станет, к
другой женщине, которая ждет не дождется ее кончины, и эта молодая
женщина родит ему дитя, и он забудет о существовании Даши. Наверное,
сейчас она понимала, сколь неумно, нерасчетливо вела Дашу, дав ей так
рано изведать взрослую страсть, а затем лишив всякой самостоятельности.
Она помешала Даше получить профессию, отдав ее в литсад имени Горь­
кого, как в старину отдавали девушек в институт благородных девиц. Тут
сказалась глубокая литературность Анны Михайловны. Прожив жизнь в
световом круге Пастернака, она, сама не отдавая себе отчета, считала ли­
тературу единственным занятием, достойным человека. Но у Даши не бы­
ло критического таланта, она вообще была не творческой личностью. Да­
шин талант был в облике, взмахе ресниц, очаровании женственности, ее
предназначение быть возлюбленной, неважно — в браке или без формаль­
ных уз. Но это можно, пока рядом есть мама. А когда мамы не станет?..
И тут блуждающий взор Анны Михайловны обратился к нашей семье, не­
богатой, не взысканной советским успехом и привилегиями, но крепкой,
надежной, выдержавшей немало бурь и уцелевшей. Самым притягатель­
ным в этой семье был не я, хотя она уже поняла, что я крепкий орешек,
не умный, интересный ей Рыкачев, а несгибаемый характер моей матери.
Вот кому она могла доверить Дашу.
Когда люди говорят друг другу хорошие слова и в словах этих есть
хоть крупица живого чувства, создается столь редкая на земле атмосфера
благорастворения. Мы все страшно одиноки, в каменных домах с централь­
ным отоплением мы такие же продрогшие существа, как наши косматые
предки в насквозь продуваемых хижинах. Наша дрожь не от холода про­
странств, она рождается изнутри, из застуженного сердца. И, если кому
вдруг удается растопить ледяную корочку, мы становимся от радости доб­
рыми, доверчивыми, немного глупыми. Такую вот атмосферу чуть глупо­
ватой доброты удалось создать к концу вечера Анне Михайловне. Но я и
тогда знал, что являюсь наименее растроганным из всех присутствующих.
Впрочем, о какой растроганности Гербета может идти речь? Ему было хо­
рошо от выпивки и что его не шпыняют, но душа его витала в иных пре­
делах. Мог ли он вообразить, что в этих пределах нальется для него
всклень чаша унижений и стыда? В отличие от Гербета я хотел бы раст­
вориться в добре и ласковости, даже тени недоброжелательности к Анне
Михайловне не осталось во мне, но Даша была слишком сильным и слож­
ным раздражителем, чтобы я мог благодушествовать возле нее.
Когда вставали из-за стола, несколько тяжеловато, ибо все порядком
нагрузились, Даша покачнулась на своей поврежденной ноге и сказала
удивленно-беспомощным голосом: «Кажется, мне не дойти».
— Зачем ногу трудить? — беспечно отозвалась Анна Михайловна. —
Где-нибудь прикорнешь, а утром Юра тебя привезет.
«Что это — простодушие или цинизм?» — подумал я, мне в голову
не пришло, что это отчаяние.
Но что-то забрезжило и довольно отчетливо, когда мы стали прощать-

ся. Анна Михайловна затеяла в нашем узком коридоре какой-то поцелуй­
ный обряд. Она расцеловалась щека в щеку с мамой и, уже отпустив ее
голову, поцеловала еще раз, вверяя ей Дашу этим поцелуем, о чем ма­
ма, разумеется, не догадывалась. Потом она целовалась с отчимом, тоже
очень истово, после чего попала в мои объятия. Я никогда не целовал Ан­
ну Михайловну, что несколько странно для близких людей, знавших столь­
ко расставаний и встреч, и с непривычки чуточку перестарался. Мы по­
целовались по-родственному крепко в уста несколько раз, затем я поцело­
вал ее глаза и шею. Она покорно, мягко-женственно стерпела эти изли­
шества. Когда я поцеловал ее в шею, у меня возникло пронзительное ощу­
щение, что мои губы внедряются в больную плоть. Под челюстной костью
с двух сторон явственно ощущались вздутия, крупные желваки. И когда я
вскоре узнал, что у Анны Михайловны рак лимфатической системы, то не
удивился, ибо неназванно заподозрил у нее эту болезнь.
Я вполне допускаю, что несу бред. Возможно, дело было просто в ху­
добе. У нее начала образовываться «лошадиная голова», как бывает при
некоторых раковых заболеваниях, вызывающих резкое похудение. Чело­
век худеет неравномерно: сразу утончается шея, западает за ушами, а ка­
кие-то мягкие ткани, не столь податливые, оборачиваются припухлостями.
Если это так, то из ложных предпосылок я сделал правильный вывод, о
котором никому не сказал.
Это открытие, пусть еще туманное, не смягчило меня к Даше, ко­
торая снова шла на материнских помочах. И, хоть на этот раз ее вели ко
мне, я не хотел получать такрй подарок из чужих рук. Только сейчас, за
машинкой, я понял, что и Даша, и Гербет знали о состоянии Анны Ми­
хайловны куда больше, чем мне тогда казалось. И бедная Анна Михай­
ловна напрасно думала, что обманула проницательность близких людей,
особенно такого любящего человека, как Даша. Анна Михайловна всегда
шла, как танк, к своей цели, но дочь далеко не всегда так покорно следо­
вала за ней. Сейчас Анна Михайловна была подбитым танком, с закли­
ненным орудием, порванной гусеницей, развороченной башней и все ломи­
лась вперед к своей недостижимой цели. Было истинным героизмом для
человека с такой болезнью затеять эту встречу, подготовиться к ней, при­
тащить сюда свое страдающее тело и вливать в него вредоносное вино, дер­
жать в руках компанию, улыбаться, говорить добрые слова и отправлять­
ся сквозь ночь домой. Из смертной жалости к любимому человеку Даша
выполняла все ее желания. Она и не на такое была способна ради матери.
Даша боялась за себя куда меньше, чем мать, и с Резуновым она не по­
рывала — его просто оставили на время, все личное отошло для нее на
второй план. Она служила матери. Я не думаю, что в данном случае это
давалось ей с мучительным трудом, у нее ко мне осталось много хорошего
(как покажет время, неизмеримо больше, чем я мог предполагать).
Мы прошли в мою комнату, я прилег на тахту, Даша села рядом, а
напротив — довольно неожиданно — расположился в кресле мой друг с ин­
ститутских времен Бровин. Я вдруг почувствовал грусть и усталость, пе­
режитый вечер не укладывался в уже ставшую привычной, но проходя­
щую словно в стороне от предназначенного мне пути жизнь. Свидание
двух кланов было по-своему высоко художественно и абсурдно, трагично
и жалко, оно загадало много новых загадок, ничего не распутав в настоя­
щем, разбередило душу сумбуром противоречивых чувств, а главное, еще
не кончилось.
Я закрыл глаза, как бы выключил свет, чтобы в темноте и внутренней
тишйне хоть как-то собрать себя воедино, но присутствующие в комнате
решили, что я уснул. И тут произошло нечто, похожее на цирк, когда пос­
ле опасного подкупольного полета на арене кочевряжится коверный. Мой
верный друг принялся кадрить Дашу. Тогда еще не было этого слова, но
обозначаемое им действие давно существовало: это неизящный, нахрапи­
стый современный способ ухаживания.
Мой друг был человеком умным и одаренным, но с неизжитым про­
винциализмом, что сказывалось не только в жестах, манере шутить, про­
махах поведения, но и в какой-то ограниченности: из Моздока жизнь вы­
глядела грубее, примитивней, проще, чем она есть на самом деле.
Ничего не стоило пресечь эти вульгарные поползновения, но мне вдруг
показалось интересным увидеть Дашу в такой ситуации. Ведь я никогда не

видел да и видеть не мог, какой она делается, когда к ней пристают. Это
было не в духе присущего мне прямодушия, я был себе противен, что не
мешало кисло-сладкому наслаждению от затеянного обмана. Была разы­
грана классическая сцена советского обольщения, включающая непремен­
ное предательство. Мой друг начал с того, что уничтожил меня как писа­
теля. Он сообщил Даше, что написал три пьесы (нереализованные, но это
уже другой разговор); иначе три повести, нет, три романа, не то что жал­
кие рассказики. Втоптав меня в грязь вместе с жанром, которому я слу­
жил, драматург перешел к прямой и энергичной осаде крепости. Поначалу
только словесной. Удивляла безответность Даши, не сказавшей и слова в
мою защиту, а как-то согласно, инфантильно внимавшей напористым речам.
Я действительно не знал такой Даши: доверчивой, расслабленной, лопоушной и не по годам наивной. Неужели так повернута она той жизнью,
в которой мы стали врозь? Она даже в коктебельские далекие дни была
взрослей, строже, достойней, неизменно держа расстояние между собой
и окружающими. Она не терялась и в присутствии великих, являя собой
равнозначную ценность. Я незаметно, из-под руки, закинутой на лицо, вы­
глянул и увидел ее лицо. Оно не было ни наивным, ни доверчивым, ни
расслабленным, оно было отсутствующим. Возникновение страстного Бро­
вина оказалось для нее неожиданностью, она не знала, что ей делать с
новой гримасой жизни, и скрылась в себе самой, оставив снаружи личину
дурочки с переулочка. Ей ничего не стоило подняться до Пастернака, но
было не по силам опуститься до Бровина. Надо было выручать ее. Я шум­
но вздохнул, проснулся и отправил Бровина на его место в Верониной
комнате, возле батареи.
Я погасил свет, на улице занималось утро.
— Не надо стелить,— сказала Даша,— все равно скоро вставать.
Я все-таки достал из короба под тахтой подушку и одеяло, постелив
тонкий верблюжьей шерсти плед. В комнате было жарко, центральное
отопление словно хотело возместить жильцам все, что недодало за войну.
Даша до боли знакомыми неторопливыми движениями сняла через го­
лову шерстяное платье, завела руки за спину, расстегнула лифчик и вы­
тащила его через вырез рубашки. Чулки и пояс она снимать не стала.
Я увидел сквозь шелк чулка толсто перебинтованное колено и помог ей
лечь.
Лифчик, брошенный на ручку кресла, упал на пол, я поднял его, ощу­
тив живое тепло тела и на несколько мгновений стал фетишистом, мне
почудилось, что лифчик может заменить все.
— Что с тобой? — спросила Даша.
— Ничего.
Я вместился между ее телом и холодной стеной, с которой когда-то
сшиб двух клопов — вестников любви. Вот ее голова, ее шея, плечи, грудь.
Всеми напрягшимися, готовыми лопнуть нервами я жду одергивающего
окрика, но его нет, а рука гладит мои волосы. И тут я понимаю — защита
в больной ноге, не могу же я причинить ей боль. С моей стороны она бы­
ла здоровой, и я осторожно, но сильно прижался к ее бедру.
— Ляжь на меня, — сказала она, — не бойся.
У нее была прекрасная речь, но самым прекрасным было слово
«ляжь» вместо «ляг», оно напрягало меня, как звук охотничьего рога уз­
кое тело борзой.
— Больше на эту сторону,— корректировала она мое восхождение.—
Не волнуйся. У нас все выйдет. Вот так. Тебе удобно?
Мне было удобно. У нас все вышло. Я никогда не захожусь до само­
забвения, вернее, и в забвении сохраняю самоконтроль. Лишь раз на ее
лице мелькнула гримаска боли, а потом оно окончательно разгладилось в
полном доверии ко мне, и тут единственный раз связалось прошлое с на­
стоящим, и я забыл о разрыве последних лет. У нас все вышло во второй,
в третий, в четвертый раз и продолжало выходить до обвала воды в убор­
ной — кто-то начал утро.
Вскоре раздался скрежещущий звук: четырехлетний сын дворника
Кольки-цыгана занялся ежеутренним наскальным творчеством. Вот уже
второй год он пытался нацарапать на крыле моего «Москвича», стоящего
под окнами, то сакраментальное слово, которое заменяет русскому наро­
ду половину языка.

— Мне пора,— сказала Даша.
— Я отвезу тебя.
— Нет, я пойду сама. Не провожай меня.
— Но мне надо спасать машину от этого гаденыша. — Я кивнул на
окно.
— Нет, — сказала она твердо. — Мне хочется пойти одной.
— Ты боишься, что нас увидят вместе?
Она удивленно вскинула глаза.
— Господь с тобой! Мне хочется медленно, тихо пойти домой. Я да­
же на трамвай не сяду. х
— А нога?
— Она почти не болит. Ну, не упрямься.. Дай мне сделать по-свое­
му. Все будет в порядке. Я позвоню тебе. Мама приглашает вас к нам.
— Я уже знаю. Какая мама стала красивая!
— Да, мама очень красивая.
Когда я вышел из дома, чтобы перегнать машину, в конце переулка
еще виднелась Дашина фигура. Она шла медленно, осторожно, соизмеряя
шаг с упором на палочку.
Я видел ее будто в тумане. Я ничего не простил, не забыл и не забу­
ду. Во мне осталось только желание — дань привычке. Я не люблю ее,
а она .не любит меня. Но я знал, что за эту нелюбовь я отдам все про­
шлые, настоящие и будущие любови...
17
Ответный визит нашей семьи к Гербетам не состоялся — Анна Ми­
хайловна быстро, решительно, словно торопясь, устремилась в смерть.
У нее был рак лимфатической системы. И был уже давно, она знала
об этом, но скрывала от домашних. Потом они догадались, но играли в
молчанку, скрывая друг от друга свое знание. Когда же болезнь была
названа, Анна Михайловна слегла. Я не хочу сказать, что, спохватись они
раньше, ее можно было бы спасти, неоперабельный рак как был, так и
остался неизлечим, во всяком случае, в нашей стране. Она подобно Елиза­
вете Английской до самой последней возможности оставалась на ногах, по­
мешивая ложкой кипящий домашний суп. Мужество не оставило ее и на
смертном ложе, когда роковые слова были произнесены вслух.
Я узнал обо всем этом, вернувшись из командировки. Позвонил. Да­
ша взяла трубку, но разрыдалась-и не могла говорить. Больше она не вы­
ронила ни слезинки. Она неотступно находилась при матери, наладив об­
разцовый уход, спокойная, тихая, и было ли ее самообладание силой, по­
черпнутой у матери, или глубиной отчаяния, сказать не берусь. Она не
поддерживала тона расслабляющей жалости и позволяла говорить о ма­
тери лишь как о человеке, продолжающем трудное дело жизни, без жид­
ких слез сочувствия. Я знаю об этом не с чужих слов, поскольку что ни
день заезжал к Гербетам. Мне хотелось быть полезным, но Даша после
двух-трех суховатых отказов сказала твердо: «Мы делаем для мамы все.
Она ни в чем не нуждается. Приходи, когда можешь, больше ничего не
нужно».
А вызвала она меня сама: «Мама хочет тебя видеть».
Я пришел. Даша куталась в шерстяной платок, на ногах вязаные чу­
вяки, хотя на улице — лето, а в доме — теплынь. Видать, озноб шел из­
нутри. Анна Михайловна лежала в большой комнате, где происходили на­
ши праздничные обеды. В комнате полумрак, окно занавешано, на малень­
ком столике возле больной горел ночник, лежала раскрытая книга. Лицо
Анны Михайловны оставалось в тени, под знакомым шотландским пледом
не ощущалось тела. Впечатление было такое, что от нее остались лишь го­
лова и руки, чью худобу скрывали рукава байковой кофты. Есть такая
игрушка — кукла бибабо: голова, руки и рубашка, которую должна за­
полнить твоя кисть, чтобы наделить игрушку движением. Я стоял молча,
не в силах отвести взгляд от плоского натяга одеяла.
— Юрочка? — послышался знакомый, еле слышный, но отчетливый
голос.— Видите, как быстро все переменилось... Не надо меня целовать
(я и не собирался, боясь заразиться раком). Сядьте вон там, в ноги, чтобы
я вас видела. На меня не надо смотреть. Я стала такая страшная.

Я повиновался. Мое перемещение как-то сместило свет и тенщ и я
увидел ее лицо. Оно было страшным и красивым — какой-то ужасной, из­
можденной, нечеловеческой красотой. Плоть отпала целыми сегментами,
побуревшая кожа обтягивала костяк, который был совершенен, из темных
ям смотрели светло-ореховые, с прозеленью глаза. Оказывается, я не знал
цвета ее глаз.
— О чем вы, Анна Михайловна?..— пробормотал я .— Вы красивая...
Я впервые находился у постели умирающего человека и не знал, как
себя вести, что говорить, все казалось ничтожным, ненужным, даже ос­
корбительным рядом с последней серьезностью смерти. Это ложное чув­
ство: умирающий человек еще живет, живет всем объемом жизни, ему ин­
тересно все, кроме смерти.
Анна Михайловна заговорила о том, что людям не хватает щенячества. Той беспредметной, беспричинной радости жизни, которой предаются
щенки, открывшие, что мир состоит не только из теплого, питающего ма­
теринского живота. Нам не хватает веселой возни, готовности к игре, лас­
ке, беззлобности и беззаботности. Мы всегда насторожены, изначально уг­
рюмы, боимся верить другому человеку, заторможены на жест добра. Не­
хорошо это, грех перед собой, грех перед жизнью... Она еще что-то го­
ворила, а я думал о том, почему так мало щенячества было проявлено ко
мне, виноватому лишь в любви к Даше? Да за одно теплое слово я пова­
лился бы на спину, суча лапами и открыв розовое, беззащитное блохастое
брюшко. Когда я потом передал рассуждения Анны Михайловны моей ма­
тери, та покусала губы, что было признаком заинтересованности, и ска­
зала: «Мне это нравится, я ее понимаю. Нам, правда, не хватает щеняче­
ства. Только где его взять? Она говорит оттуда, там иной воздух. Она
уже забыла о нашей духоте и мраке...»
— Ладно, ступайте, — отпустила меня Анна Михайловна. —- Я уста­
ла. — И, не глядя, чувствуя в дверях Дашину фигуру, сказала ей: — Дай
мне лекарство.
Она держалась на болеутоляющих средствах. Нет, это неправда: она
держалась силой духа, а физические страдания умиряли лекарствами.
Уходя, я снова увидел ее глаза, они сменили цвет, вернее, стали поч­
ти бесцветны, но с оттенком, как вода в стакане, куда насыпались свежие
еловые иглы.
Я прошел в кабинет Гербета, Даша рокировалась с ним: он перебрал­
ся в ее комнату, а она — в кабинет, чтобы слышать через тонкую стену
тяжелое дыхание матери. Август Теодорович теперь целыми днями отсут­
ствовал, перегруженный работой. Конечно, он был перегружен не только
работой, но и вниманием той молодой женщины, его ученицы, существо­
вание которой давно уже высчитала Анна Михайловна. Ее влюбленность
в профессора стремительно нарастала с угасанием Анны Михайловны, что­
бы достигнуть пика к моменту его освобождения и не дать ему одуматься.
Поводья выпали из ослабевшей руки больной и были подхвачены рукой
куда более решительной и жесткой. Во не искушенному в науке страсти
нежной Гербету казалось, что он меняет континентальный климат на сре­
диземноморский.
В кабинете, заваленном книгами, папками с рукописями, всевозмож­
ным бумажным мусором, вроде гранок «Логики» и «Эстетики», целый угол
занимал мой старый знакомец — телескоп. С грустью и умилением гля­
дел я на зачехленную трубу, в которую Гербет наблюдал мироздание под
испуганно-восхищенными взглядами отдыхающих. «Скажите, товарищ про­
фессор, а есть жизнь на Луне?» — услышал я шаткий от почтительное^
голос. И вежливоизвиняющийся (за планету) ответ: «Нет, товарищи, на
Луне нет жизни». Бедная луна!.. А на Земле и жизнь, и смерть, от кото­
рой в испуге попятился профессор.
Вернулась Даша в своих неслышных чувяках. Она пришла будто не
из комнаты умирающей матери, а из старых дней...
Писать о себе и писать правду порой невыносимо. Как бы мне хоте­
лось остаться в тех горестных днях добрым, чутким другом, этаким Сан­
та Клаусом без мешка с подарками, но помните пушкинское:
И, с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю.

И горько жалуюсь и горько слезы4 лью,
Но строк печальных не смываю.

И я не стану смывать. Шерстяной платок и чувяки начали, а дурац­
кая труба, втянувшая в захламленный кабинет весь Коктебель, доверши­
ла1перепад доброго самаритянина в кобеля. Почему она не возмутилась,
не выгнала меня, ну, хотя бы не пристыдила? С отсутствующим лицом —
верно, прислушивалась к тому, что за стеной, — она пропускала мимо ушей
мое тягостное бормотание, сразу, конечно, поняв его цель, а потом спро­
сила рассеянно, но по-товарищески:
— Это очень нужно?
Ответный захлеб она тоже не слушала, блуждая взглядом по кабине­
ту. Никаких моральных проблем, она решала чисто техническую задачу,
где бы устроиться. Потому что устроиться тут было негде. Очевидно, Да­
ша спала в комнате матери на раскладушке. Кабинет Гербета был начисто
не приспособлен для любви. Я начал впадать в панику.
— Придется на полу, — как бы для себя сказала Даша.
Она легла на грязноватый, вытертый коврик и задрала юбку. То, что
пронизывало меня дрожью вожделения и теневым сознанием собственной
низости, было для нее всего лишь внеочередной заботой этих трудных
дней, продолжением службы матери, ибо та хотела видеть меня, продол­
жая связывать со мной бедные надежды на Дашино устройство в мире,
где ее не будет. Для Даши это было тем же, что вынести горшок, смазать
пролежни, сменить белье под больной...
Я продолжал наведываться к Гербетам. Как бы тихо я ни входил,
Анна Михайловна улавливала шум в прихожей.
— Кто там? — спрашивала она.
Даша заглядывала к ней в комнату*
— Это Юра.
— А, Юрочка!..
Но желания видеть меня не изъявляла.
— Мама еще больше исхудала, — говорила Даша. — Ее мучают про­
лежни. Врачи и тут не могут помочь. Она ужасно слаба. Почти не ест.
Только пьет холодный чай с лимоном. Но, знаешь, она каждый день хоть
немножко читает. Своих любимых греков. И никогда не жалуется.
— Какой мужественный человек!
— Да, — вздыхала Даша и покорно ложилась на грязный коврик.
Тут вообще собрались мужественные люди: каждый неуклонно, во­
истину всем смертям назло, служил своему богу или бесу. Анна Михай­
ловна, превращая смерть в акт высокой жизни, заряжала свою дочь для
будущего. Даша фанатично ей служила. А два подонка, Гербет и я,
«справляли», как говорят ивановские ткачихи, «свое удовольствие» у гро­
бового входа. Великое оружие — эгоцентризм! Я не моралист — куда
там! — и все-таки скажу моим молодым читателям: не трахайтесь на голо­
ве умирающих. Воздержитесь. Это окупится добрым светом в последующей
жизни.
Однажды мы чуть не завалились. Дело было к вечеру, и Гербет не­
ожиданно явился много раньше обычного. Мы едва успели вскочить. Даша
толком не сумела натянуть штаны — они зацепились за резинки чулок, —
незаметные, разумеется, под юбкой, но навязавшие ей семенящую поступь.
А меня как-то скрючило от невоплотившегося желания.
Даша высеменила в коридор, не закрыв за собой дверь, и столкнулась
с Гербетом.
— Как мама? — тихо спросил он.
И тут в квартиру постучали. Даша и Гербет уставились* на входную
дверь, не зная, пускать или не пускать нежданного посетителя. А тот про­
явил настойчивость, он тряс дверь, так что звякала цепочка.
И мы услышали ненаполненный плотью звука голос:
— Там Боря... Откройте...
Пастернак влетел, распространяя запах шипра и пудры. Выбритый до
кости, с седым начесом вкось лба, в белых брюках и белых, начищенных
зубным порошком парусиновых туфлях, черном пиджаке и рубашке апаш,
открывающей в распахнутом вороте крепкую загорелую грудь, он исходил
силой жизни, глаза сверкали, а рот плотоядно улыбался, открывая конскую

челюсть. Вскоре он вставит зубы, давшие красоту и без того замечатель­
ному лицу. Он чувствовал себя нарядным, бодрым и счастливым, спешил
на любовное свидание, а сюда заглянул, искупая жестом милосердия слиш­
ком большое счастье разделенной любви.
Пастернак когда-то сказал, что самое важное для поэта — не стихи,
которые он пишет, и уж никак не слова и признание, а творческое состоя­
ние. Считается, что он был страстно влюблен в первую жену, в Зинаиду
Николаевну и Ольгу Ивинскую, да он и сам так считал. Но главным для
него была не любимая женщина, а состояние любви. Он был влюблен
в себя влюбленного. Иначе и не могло быть у такого эгоцентрика, как
Борис Леонидович, умудрившегося, в чем он сам позднее признавался,
пройти мимо всей современной ему поэзии (кроме Маяковского, в кото­
ром с облегчением разочаровался), в упор не видевшего даже близких —
и очень больших — людей; страшновато читать его «слепую» переписку
с двоюродной сестрой, умной, высокоталантливой Фриденбург — с полу­
безумной рассеянностью и упорством он приглашает умирающую от голода
в Ленинграде блокадницу погостить у него в Переделкино. Ему все проща­
лось за талант и какое-то звериное изящество натуры, лишь Зинаида Ни­
колаевна подобно другой великой жене Софье Андреевне мерила мужа
житейской мерой и глубоко презирала.
Пастернак ворвался в квартиру, пахнущую смертью, как самум, как
торнадо.
— Здравствуйте!.. Все! Все! Все! Как Анечка?.. Лучше? — Он про­
пустил мимо ушей шепот Гербета, что хуже. — Должно быть лучше, когда
такая весна! Что за дни стоят! Господь Бог послал такую погоду!..
— Боренька, что вы там шумите в коридоре? — Как странно было
услышать почти прежний голос Анны Михайловны. — Идите сюда.
Пастернак сделал какое-то летучее движение и оказался в комнате
больной, мы вкатились за ним следом, хотя нас не звали.
Хорошенькая компания собралась у смертного ложа: один был от
бабы, другой шел к бабе, у третьего раскаленный прут углом выпячивал
ширинку, четвертая так и не сумела натянуть штаны. Чистой духовностью
веяло лишь от умирающей. Мы тце были вульгарно шумны и физиологичны. Но кто знает, быть может, больной был полезен этот грубый ток жизни?
Тогда мы не заслуживали казни.
Борис Леонидович лучился энергией успеха: театры дерутся за его
шекспировские переводы, стихи из романа печатаются в журналах, они
v всех на устах, сам роман ждет блистательная будущность (так оно
в конечном счете и оказалось), а ко всему еще — и важнее всего — эта
великолепная пьянящая погода! «Милый человек,— говорила Ахматова,
прочтя революционные поэмы Бориса Леонидовича,— он думает, что
пишет о революции, а пишет о погоде». А сейчас мне показалось, что,
говоря о погоде, «милый человек» имел в виду свою любовь, во всяком
случае, она включалась в опьянение погодой. Я думаю, что Анна Михай­
ловна понимала это; не знаю, как относилась она к последней любви Бориса
Леонидовича, — в доме при мне об этом никогда не говорили, — но сейчас
улыбчиво отзывалась на оленью трубу страсти. Она даже попросила Дашу
поднять ей повыше подушки.
Я ушел вслед за Пастернаком, оставив семью в каком-то праздничном
изнеможении.
Под утро Анна Михайловна умерла...
Ночью Даша услышала какой-то шум — вот она, машинальность пись­
ма, — мыший шорох и вскочила со своей раскладушки. Горел ночник,
мать с закрытыми глазами шарила пальцами по одеялу, простыне, дотяги­
валась порой до ночного столика, как будто что-то искала. «Прибирается,—
говорят в народе,— значит, сейчас помрет». Даша не знала этой приметы.
«Ты хочешь пить?» — спросила она. «Нет, — низким чужим голосом отве­
тила мать.— Где Марцелл?» «Вот он».— Даша положила руку матери на
книгу. «Где Платон?» — тем же отчужденным голосом спросила Анна
Михайловна. «Вот он». «Положи мне на грудь. Где Аристотель?» «Здесь».
«Положи справа». Даша повиновалась. «Слушай внимательно. Платье
тафтяное серое, мое любимое, туфли серые замшевые... И только обру­
чальное кольцо!.. Ты поняла?.. Ничего больше. Прощение всем... И про­
шу... меня тоже... Поцелуй... Ну, вот и все. Теперь ступай... Хочу

одна...— И это было так сказано, что Даша тут же вышла. Она думала
разбудить Гербета, но вспомнила, что мать ей этого не наказывала. Ему не
нашлось места в последних распоряжениях матери. Значит, он ей не
нужен...
Даша долго плакала, затыкая рот шерстяным платком, чтобы мать не
услышала, а затем вдруг уснула — каким-то мгновенным провалом. Она
проснулась около восьми утра, прислушалась и поняла, что мамы уже
нет...
18

Вот и не стало Анны Михайловны. Боже, как я ее ненавидел вплоть
до того дня, когда под моими губами оказалась ее гибнущая плоть. А ведь
вся ее вина, скорее беда, была в избытке любви. Безмерность никогда не
доводит до добра. Ее судьба в чем-то схожа с судьбой моей матери, а моя —
с Дашиной. Нам обоим с появлением на свет было отказано в отцовской
защите, и вся ответственность за нашу хрупкую жизнь дегла на матерей.
Анне Михайловне повезло больше: робкий, трусливый, дрожащий Гербет
оказался прочен, как утес, в советском море. У матери все хорошо нача­
лось, но с двадцать восьмого года ее жизнь стала неотделима от таких слов,
как «передача», «свидание», «тюрьма», «пересылка», «этап», «лагерь»,
«ссылка». Вечным узником стал мой отец и умер в ссылке, сел в тридцать
седьмом отчим. Мать смертельно боялась за меня, но ее страх был ориен­
тирован в сторону Лубянки, в остальном она умела обуздывать свой страх
и не вмешивалась в мою жизнь. Анна Михайловна как испугалась за кро­
шечный беспомощный комочек плоти, что поднесли к ее груди, так и не
избавилась от этого страха. Она словно не видела, что бедный чавкающий
комочек стал изобильной плотью, и все хотела держать дочь у своей груди.
Страх плохой советчик. Все выстрелы Анны Михайловны были мимо
цели, вплоть до последнего. Она опоздала вернуть мне Дашу.
Я тяжело переживал смерть Анны Михайловны и, как всегда в подоб­
ных случаях, оказался не на высоте. Я запил в день ее кончины и пил бес­
пробудно три дня, втянув в тризну жену, тещу и всех посетителей дома.
Анну Михайловну никто из них не знал и боль потери испытывать не мог.
Жена и теща по русской традиции ненавидели ее почти так же пламенно,
как Дашу. У меня дома на письменном столе стояла дивная фотография
семнадцатилетней Даши, жена уничтожила ее, за что понесла суровое
наказание. Оклемавшись, она ликвидировала, непонятно как доискавшись,
то произведение, посвященное Даше, которое я читал у Киры. Но, обладая
в молодости отличной памятью, я его почти дословно восстановил. В ту
пору у меня была не только хорошая память, но и выдающееся красноре­
чие — под высоким градусом, слабые следы которого сохранились по сию
пору. Замечательный, хотя и не постоянный ораторский дар слабел во мне
по мере снижения того градуса, который я способен выдержать. Тогда я не
уступал Демосфену и управлял пьяной оравой, как Цицерон сенатом. Я так
распинался об Анне Михайловне, что и жена, и теща, и все собутыльники
плакали навзрыд. Я говорил о великих греках, которые она унесла с собой
в могилу, и требовательно спрашивал свою цветущую тещу, какую лите­
ратуру захватит она в последний путь. С заплаканными глазами теща,
отнюдь не книголюб, обещала взять с собой томик Антуана Прево и зага­
дочную «Трагедию Сиканэ». Последнее произведение никому не было
известно, и я долго и ярко стыдил тещу за некультурность. «Анна Михай­
ловна ушла с Платоном и Аристотелем,— витийствовал я ,— а вы намере­
ны оскорбить небо французским пошляком и какой-то чушью собачьей!»
Теща, рыдая, отстаивала достоинства Антуана Прево, а «Трагедию Си­
канэ» обещала заменить рекомендованной мною литературой. Нашему
чудовищному пьянству помогало отсутствие тестя, находившегося в сана­
тории. На третий день пьянства ни водка, ни коньяк, ни вино не лезли
в опаленное горло, и мы затеяли варить глинтвейн из красного напареули
с сахаром, апельсинами, мандаринами, яблоками, с корицей и гвоздикой.
Всю ночь мы поминали Анну Михайловну горячим пряным напитком,
а утром блевали над унитазами, умывальниками, раковинами двух квар­
тир. Я не мог подняться, и жена, шатаясь и падая, принесла большой таз
к постели. С темно-красной жидкостью выходили целые дольки мандари6. «Октчбрь» № 10

нов, апельсинов и куски яблок. Осмрадненный дух корицы и гвоздики
пропитал воздух. Надышавшись сладко-пряной вони, начала блевать моя
маленькая падчерица — вот уж, востину, в чужом пиру похмелье.
Конечно, ни на какие похороны я не пошел. Я и на ноги подняться не
мог. Нашу семью на Новодевичьем кладбище представлял отчим. Он при­
нес цветы и якобы отпечатанную мной записку с соболезнованиями и объ­
яснением причины отсутствия, конечно, по болезни. Даша все поняла
и впервые по-настоящему обиделась. Я и сам не находил себе извинений.
Через несколько дней, восстановившись, я позвонил Даше и, услышав
ледяной голос, понял: говорить не о чем.
Смерть Анны Михайловны завершила очередной этап наших с Дашей
отношений. Она выпала из моей жизни. Почему-то я был уверен, что вер­
нется «дорогая пропажа» — Резунов, и не ошибся, хотя возвращение из­
гнанника произошло далеко не сразу.
Гербет неожиданно, хотя и ненадолго, оказался на высоте. Он хотел
выкупить свое освобождение от прошлого. Прежде всего он поставил пре­
восходный памятник Анне Михайловне работы Гинзбурга — единствен­
ное высокохудожественное творение на престижном и безвкусном клад­
бище, затем взял Дашу с собой в Коктебель. А по возвращении с той же
энергией, но теперь уже не своей, а заимствованной, разменял квартиру,
оставив Даше одну комнату, где умерла Анна Михайловна, и сразу съехал,
забрав трубу и благородно поделив мебель, постельное белье и кухонную
утварь. После чего полностью исключил Дашу из своего обихода, не пред­
ложив ей хоть малой материальной поддержки. Тут уже им управляла чу­
жая воля, которой он беспрекословно подчинился. Вскоре молодая жена по­
дарила ему дочь-урода: правая сторона у нее была больше левой, как у жены
Гуго Карловича Пекторалиса, обладателя железной воли. И вот тут про­
изошло возвращение Резунова.
Я воспринял эту новость равнодушно. У меня хватало собственных
забот. Мой брак медленно и неопрятно разваливался. По причинам, не
имеющим отношения к той истории, которую я рассказываю. Наша домаш­
няя телега давно уже скрипела, но тут дело дошло до того, что, не заго­
варивая о разводе, мы с женой разъехались, я вернулся на свою базу; мы
изредка встречались, то у нее, то у меня, но обоим было ясно, что все кон­
чилось, по правде говоря, так толком и не начавшись.
В эти темные времена, крепко упившись, я решил нанести Даше ноч­
ной визит. Меня ничуть не смущало, что я могу наткнуться на Резунова,
и визит в два часа ночи едва ли покажется ему уместным. Резунов был
в тяжелом весе, я же тогдашний едва ли тянул даже на первый средний,
но чего-чего, а драк я не боялся, как-то не думал об этом. В пьяной башке
намертво укрепилось одно соображение, объяснявшее мое право на такой
визит: в канун рокового дня неожиданный приход Гербета вспугнул нас,
к я не кончил. Я не претендовал на Дашины чувства, ни на сколь-нибудь
длительное внимание, не собирался вмешиваться в ее жизнь и разрушать
неофициальную семью, я просто хотел получить по старому счету, это есте­
ственно и справедливо. И кто такой Резунов? Просто сожитель. Он увел
у меня жену, сволочь такая, пусть потерпит, пока я получу должок. Вот
так простодушно и отнюдь не агрессивно рассуждал я, отправившись на
Зубовскую.
Вскоре я постучал в темное окно.
Стучал я долго. В конце концов с той стороны окна замаячила долго­
вязая мужская фигура. Значит, Резунов все-таки ночует здесь. Снаружи
было очень плохо видно, наверное, из комнаты я просматривался лучше
в свете уличных фонарей. Я углядел, что человек двинулся в глубь ком­
наты, вышел в коридор, но свернул не в сторону входной двери, а к столо­
вой. Через минуту-другую там загорелась настольная лампа. Я переме­
стился к окну столовой и вскоре разглядел Дашу в спальной рубашке. Она
сделала мне знак, чтобы я заходил.
Входную дверь мне открыла Даша. Оказывается, я ^разбудил ее пле­
мянника, сильно подросшего Сережу. Новые жильцы’все еще не перееха­
ли, только в бывшем кабинете Гербета начался вялый ремонт. Я различил
едкий запах гниловатой шпаклевки. Сереже разрешили временно занять
пустую комнату.

В самую пору опять вспомнить пушкинские строки: «И с отвращением
читая жизнь мою...» В смысле постыдности поведения даже в моей греш­
ной жизни нет аналогов.
Я нес несусветный бред, в котором ложь была так перепутана с прав­
дой, что я сам запутался и, как мне казалось — с торжеством, — запутал
бедную непроспавшуюся Дашу. Не запутал. При всей ее ошеломленности
моим никак не ожидавшимся наглым ночным приходом, цель которого
я не скрывал, она чувствовала что-то более серьезное в несвойственном мне
поступке, а вовсе не пьяную выходку, не запоздалый и нелепый взрыв рев­
ности и провокацию скандала и даже не маниакальную физическую тягу
к ней. Но это я понял куда позднее. В моей затуманенной башке крути­
лось совсем другое: я казался себе дьявольски хитрым и коварным, я до­
бивался своей цели с циничной изворотливостью Казановы и полуфальши­
вым пылом Дон Жуана. Я незаметно смазал слюнями глаза и приложил
к ним Дашину руку, чтобы она почувствовала мои слезы, а Даша знала,
насколько я не плаксив. Наслаждаясь своим лицедейством, я не понимал,
до чего был искренен, несчастлив и жалок. Даша угадала эту искренность
за всеми напластованиями дряни и с усталым вздохом приняла меня.
Я обманывал не ее, а самого себя. Пришло бы мне в голову разыграть
подобную комедию ради другой женщины? Да ни в жизнь! Фальшивы
были слезы, но не посыл имитировать. И разве фальшива была сила, за­
ставившая меня, пьяного, полубезумного, тащиться через ночь, споты­
каясь, падая, расшибаясь об углы, под окно, откуда мог выпрыгнуть здо­
ровенный амбал и размазать меня по асфальту? В пьяном поступке сказа
лась правда души. Я не знал, как мне вернуться к Даше, я не умею выяс
нять отношений, не умею каяться и просеть прощения. Бессознательно
я выбрал единственно возможный для себя способ: глупый, отчаянный, шу­
товской. И умное Дашино сердце все это поняло.
Утром, когда Сережа ушел в школу, а мы пили чай на кухне, я узнал
кое-что о Дашиной жизни. С Резуновым было покончено, хотя дружеские
отношения не были порваны, Даша вообще не любила окончательно терять
людей. Я спросил о причине разрыва.
— Щ, — был короткий ответ.
— Что это значит?
— Надоело варить щи. Не могу больше слышать запах кислой капу­
сты. Он, хотя в армии не служил, ест щи по-солдатски два раза в день.
Я понял, что «щи» надо понимать не только буквально, но и симво­
лически. Резунов изжил себя полностью, голос Даши звучал мертвым
равнодушием.
— Вы больше не видитесь?
— Он звонит иногда. Как-то раз Стась позвал его на водку.
Ага, значит, пришла очередь Стася! Терпеливо же дожидался он своего
часа. Совсем по Омару Хайяму: «Нет в женщинах и в жизни постоянства,
зато бывает очередь моя».
— Зачем он Стаею нужен?
— Не знаю. Стась считает его хорошим человеком. Для Стася очень
важно, чтобы человек был хорошим.
— Стась и сам хороший человек. Резунов тоже был задуман как хоро­
ший человек, но литература и не таких корежит.
— Он не искореженный. Скучный. Бог с ним. Как ты живешь?
Я рассказал, что, по существу, расстался с Галей, что у меня наме­
тилась постоянная подруга, «есть и кроме», но живу паршиво: пишу мно­
го, печатаю мало, зарабатываю на жизнь чем придется: газетной работой,
на радио, в информбюро — пишу о свежих огурцах в Сыктывкаре, не брез­
гую негритянской работой — навалял книгу о севастопольской обороне за
бывшего секретаря горкома партии. Гордиться нечем.
Я уже понял, что Даша никак не связывает со мной своего будущего,
признав недействительным негласный договор, составленный Анной Ми­
хайловной, и мог бы стать с нею прост и откровенен. А я зачем-то ломаюсь.
Моя жизнь даже в литературном плане не была столь уж кромешной:
я опубликовал несколько рассказов, хорошо замеченных, и это было чу­
дом, поскольку новеллистика находилась в полном загоне. Величие Сталина
требовало больших романов и эпопей. В «Советском писателе» у меня
выходила очередная книга. Да и зарабатывал я своей халтурой более чем

прилично, собирался сменить «Москвич» на «Победу». Откуда возник
этот некрасовский тон черной печали, образ труженика, надрывающего не­
посильной работой чахоточную грудь? То был вызов буржуазному спокой­
ствию Даши, легко сменившей безумца Резунова на крепкого, спокойного,
уравновешенного Стася. С нашего разрыва я был поставлен в ложное поло­
жение в отношении Даши. Мое место было рядом с ней — навсегда. И
что бы между нами ни происходило, я не мог быть до конца естественным.
В заговоре Анны Михайловны участвовали все, включая меня, кроме Да­
ши, несмотря на внешнюю покорность. Я был ей нужен, но как-то иначе,
чем она мне.
Желая меня подбодрить (мол, есть еще более несчастные люди),
Даша рассказала о бредовом явлении Бориса Резникова, пронесшего
сквозь пятнадцатилетнее отсутствие матримониальные намерения. Даль­
нейший разговор был прерван появлением маляров: трех уже с утра под­
выпивших, изможденных оборванцев, принесших смрадный дух гнилой
шпаклевки, перегара, селедки и табака. Даша сказала, что они с трудом
дотягивают до обеда, поскольку к тому времени едва стоят на ногах. Но
это к лучшему — откладывается переезд соседей.
Выйдя на улицу и глотнув свежего воздуха с Москвы-реки, я подумал,
что нескоро вернусь на это пепелище, исподволь становящееся стройпло­
щадкой новой жизни. Плоть моя угомонилась, хмель вышел, дух освобо­
дился, впору было разобраться в собственных проблемах, чем лезть в чу­
жую жизнь.
Благими намерениями ад вымощен. Не прошло и двух недель, как
я опять нагрянул к Даше и опять глубокой ночью, и опять пьяный.
А ведь у меня и впрямь завелась чудесная подруга, с которой все полу­
чалось лучше, чем с нынешней Дашей, и веселее, и легче. И общение
наше было богаче, она была умнее и острее Даши и шире развернута
к миру.
И все же я притащился сюда. Сережи не было, мать легла в боль­
ницу, и он вернулся домой. В квартире все оставалось по-прежнему, но при­
няли меня куда суше. Без слез и отчаяния моя притягательность как-то
не срабатывала. Но главное, конечно, было не в этом: Даша решила всерьез
и по всем правилам связать свою жизнь со Стасем, и ночные визитеры
становились нежелательны.
И все-таки у нее не хватило духа выгнать меня. Она даже согласилась
пустить меня в постель, но предупредила, что утех не будет. Я доброволь­
но обрек себя на мучения. Даже кошмарная новогодняя ночь в Подколо­
кольном далась легче, ибо не исключался паллиативный вариант. А здесь —
наглухо. Она позволила себя обнять, но строго держала дистанцию. Проведя
в изнурительной борьбе всю ночь, мы едва нашли силы подняться к при­
ходу маляров. За чаем я грустно и смиренно сообщил, что оплатил ее бес­
смысленное упрямство потерей мужской силы. Как я понимаю, навсегда.
Что ж, этим должно было кончиться, струна лопнула. На миг она поверила,
в глазах мелькнули сострадание и страх, затем протянула руку, и мне
пришлось изобразить изумленный восторг от волшебного исцеления.
Дальше я помню себя уже гостем Даши и Стася. Но при этом я, во­
преки очевидности, про себя считаю, будто мы оба в гостях. Они еще не
расписаны, но между ними все решено. Мы всегда пьем при встречах.
Стась пьет много, но крепок и к выпивке, как все прибалты. Даша научи­
лась пить. Раньше ее поводило с бокала вина, сейчас она предпочитает
водку и спокойно, целенаправленно пьет до охмеления, которое никогда не
бывает у нее вульгарным, по-бабски шумным и противным. Она добреет,
веселеет, становится открытее, проще, ищет душевной близости с окру­
жающими, но образ, по-своему очаровательный, новой Даши меня ранит,
ведь не я изваял эту Галатею. Нынешняя Даша создавалась в студенче­
ской среде литвуза, в общении с Резуновым, их общими друзьями, в бли­
зости со Стасем и вовсе неведомым мне кругом молодых экономистов.
Печаль и раздражение оседают на дне души, здесь ко мне так добры, что
я не позволяю дурным чувствам вылиться наружу.
Но однажды они все-таки вылились.
У Стася было намариновано несколько банок молодых замечательно
вкусных опят. Он не жалел крепкого уксуса, перца и гвоздики, а для меня
чем острей, тем лучше. Стась был в восторге, он гордился своими грибами,

а они не имели успеха у его знакомых. Советские люди не выносят ничего
острого: ни пряных соусов, ни наперченных борщей, никаких забористых
приправ. Наверное, от плохого питания в детстве у всех слабые желудки,
невыносливая слизистая оболочка, вялый кишечник^ а любителей острого
раздражают пресноеды. Я все накладывал себе грибков к вящему восторгу
Стася, что было мило и трогательно в сдержанном, неулыбчивом чело­
веке с некрасивым, мрачным и чем-то привлекательным лицом. Потом
я разобрался, чем привлекала угрюмая физиономия Стася — доброкаче­
ственностью и достоинством, которыми обладают лишь рожденные и вы­
росшие на воле. До самого освобождения Латвии советскими войсками
Стась жил в свободной стране. Я никогда не замечал у Стася ни крупицы
польского национального гонора, но свою маленькую Латвию и родную
Ригу он любил до слезы даже в трезвом виде.
С гнилых советских внутренностей наш разговор незаметно переки­
нулся на гнилой организм советской государственности, и оказалось, что
нас роднит не только пристрастие к остро маринованным опятам. Тем не­
ожиданнее оказался финал теплой встречи.
Когда была выпита последняя капля водки и съеден последний скольз­
кий грибок, долго не дававшийся вилке, а разговор стал рваным и невра­
зумительным, Даша заплетающимся языком напомнила, что пора по домам.
Я не возражал, но тут выяснилось, что по домам пора мне одному, а Стась
вроде бы уже находится дома. Алкоголь во мне смертельно обиделся.
Я позволил Стаею натянуть на меня плащ и вывалился из квартиры, не
попрощавшись с Дашей. Он последовал за мной, как потом выяснилось,
хотел посадить на такси.
Не помню, как мы дотащились до угла Зубовской и Кропоткинской,
видимо, Стась волок меня на себе. Но у заветной будки чистильщика сапог,
которая так много значила в моем паломничестве к Дашиному дому, я полуочнулся, вспомнил все свои глиняные обиды и заявил, что никуда не
пойду.
— Надо идти, — мягко сказал Стась. — Мы поймаем такси.
— Вот ты и катись! — Я сделал попытку повернуть назад.
Он преградил мне дорогу. И все было разом забыто: маринованные
грибки, ледяная водка, добрый разговор, завязавшееся на общей ненависти
к советской власти понимание, готовое перейти в дружбу, — я развернулся
и врезал ему в ухо. Голова его мотнулась назад, он попятился, я ударил
снова. Он успел уклониться, и мой кулак угодил в продолговатое зеркало
на боковой стенке айсорского агрегата. Зеркало треснуло по всей длине,
а у меня вылетел из гнезда большой палец. Я не потерял сознание лишь
потому, что нечего было терять. Тупо уставившись на свою изуродованную
руку, я вдруг почувствовал себя человеком без будущего. Стась не вос­
пользовался моей беспомощностью. А ведь он был в своем праве, да
и в желудке у него плескалось не меньше водки, чем в моем. Меня спасли
врожденное благородство Стася, этика западного человека, и охраняю­
щий дух Даши витал над моей бедной головой. Смутно помню, что он оста­
новил машину, о чем-то говорил с шофером, затем провал, и опамятывание
утром в своей постели.
Палец мне вправили в поликлинике, руку загипсовали, и я уехал в ко­
мандировку под Харьков. Гипс сняли по возвращении, а тут еще нежданно
быстро вышла моя новая книга в «Советском писателе». Я стал раздумы­
вать, нельзя ли под эту книгу вернуться в дом на Зубовской — гостем,
другом, ни на что больше я не претендовал. Не знаю, сколько времени
разъедала бы меня русско-советская рефлексия, но тут позвонил Стась.
Он был в восторге от моей книги, которую приобрел в книжной лавке
на Кузнецком. Книжка —- хуже некуда, но в одном^ рассказе^ удались
описания лошадей и колхозных бегов, а Стась в своей рижской юности
увлекался конным спортом.
— Приходи, подпишешь мне книгу.
Будь на месте Стася кто другой, я поостерегся бы или захватил с собой
заточку, но я знал, что имею дело с безукоризненным человеком.
— Я с удовольствием. Когда?
— А чего тянуть? Приходи сегодня, к семи. Поужинаем,
— Спасибо. Буду.
— Ждем. Бегу за горючим. Даша рвет трубку.

Некоторое время мы с Дашей обменивались ничего не значащими
фразами, затем я услышал, как хлопнула входная дверь.
— Что у вас произошло? — сразу спросила Даша.
— О чем ты? — Мне не была известна версия Стася, и не хотелось
подводить его.
— Стась почти оглох на одно ухо. Он лечился в поликлинике.
Я промолчал.
— Мы расписались, — сказала Даша. — Стась переехал ко мне.
— Поздравляю,— сказал я .— Стась прекрасный малый.
— Может, ты придешь с Лелей?
Меня удивило, что она помнит имя моей подруги.
— Если смогу ее поймать.
Бедная Даша хотела максимально обезопасить предстоящую встречу,
но боги смеются над жалкими ухищрениями смертных.
— Что у тебя с рукой?
— Ничего. А что?
— Зачем ты врешь? Мне о тебе все докладывают.
— Есть правило: никогда не говорить о том, что было в пьяном виде.
— А можно в *пьяном виде не делать того, о чем потом нельзя гово­
рить?
— Я постараюсь. Ты не волнуйся: твой Стась вел себя, как дон Сезар
де Базан.
— Попробовал бы он вести себя иначе! — угрожающе сказала Даша...
Я пришел один, Леля оказалась вне пределов досягаемости. Мы про­
вели время на редкость дружественно, хотя и не слишком оригинально:
опять много водки, опять маринованные грибы, на этот раз покупные,
и тот беспорядочный, вперебив, разговор, который случается между людь­
ми, когда им хорошо друг с другом. Я пил за Дашу, за Стася, за них обоих,
они — за меня. Потом раздался телефонный звонок. Стась снял трубку
и ликующе завопил:
— Вольдемар?! Ах ты, пропащая душа!.. Давай, ноги в руки —
и к нам. У нас Юра, мы гуляем, как опричники. Ничего не надо, все есть.
Боеприпасы — моя забота.
Он повернул к нам сияющее лицо.
— Надо же, Вольдемар! Как по заказу. Наконец-то объявился.
Я спросил, кто такой Вольдемар.
— Стась так называет Резунова, — пояснила Даша.
— Ему это идет, как корове седло,— поддавшись мгновенному чув­
ству недоброжелательности, сказал я.
— Прием контраста! — засмеялся Стась. — Все, бегу за подкреп­
лением.
Схватил авоську и умчался в магазин.
— Я позвоню Леле, — сказал я Даше.
— Зачем? — спросила она сухо.
— Позову ее. Ты же сама предлагала.
— Сейчас я не хочу. Поздно.
— А Резунову в самый раз?
— Сравнил! — И знакомо закатила глаза.
Понять ее отказ было проще простого: ей не хотелось знакомиться с
Лелей в подпитии, когда стол разорен, в комнате беспорядок, воздух тяжел
от алкоголя и табака. Другое дело, если б Леля распадалась вместе с нами.
Резунов был свой человек, к тому же Стась позвал его, не спрашивая ее сог­
ласия. А с Лелей надо быть в форме. Но в моем воспаленном мозгу вспых­
нуло совсем другое: ей не хочется делиться, она одна будет купаться в обо­
жании трех мужчин. Собачья свадьба: три кобеля дрожат, скулят, огрыза­
ются, то и дело задирая ногу, а сучка вертит задом.
Ни слова не говоря, я поднялся и вышел.
Моя машина стояла под окнами, в ту пору я редко садился за руль
трезвый. Переполнявший меня гнев отыгрался неловкостью: разворачива­
ясь, я задел бампером низенькую деревянную огородку детской площадки.
Сворачивая на Кропоткинскую, я заметил Резунова в коротком плаще
и кокетливой кепочке — «семь листов, одна заклепка» называют в народе
этот фасон. До чего быстро он появился. Похоже, звонил откуда-то непода­
леку, может, уже направляясь сюда.

Смертельно оскорбленный за Лелю, я поехал к ней и застал дома. От­
сюда мы отправились в «Арагви», а потом к ее родственникам, у которых
для нас имелась маленькая комната, служившая нам верой и правдой
вплоть до моего освобождения от брачных уз.
Вернулся я домой поздно утром и узнал, что накануне вечером меня
разыскивал Стась. Я решил, что его огорчил мой внезапный уход, расстро­
ивший тайную вечерю дружбы и любви, к не стал отзванивать: наш ужин
принадлежал прошлому.
Вскоре выяснилось, что самое интересное на Зубовской произошло
после моего ухода. А не уйди я, тоже произошло бы что-то интересное, но
в другом роде. Застав Дашу одну, Резунов хватил стакан водки «под ру­
кав» и стал к ней приставать. Не найдя понимания, он вспомнил о своей
богатырской сути, схватил стул и ударом об пол превратил в щепу. После
чего принялся выкручивать Даше руки и валить на диван. И Тут вернулся
Стась. Резунов успел отпустит^ Дашу, отошел к окну и закурил.
Стась вошел, звеня бутылками, сияя доброжелательностью, и увидел
останки стула, заплаканную жену, растирающую синяки на руках, смущен­
но и застенчиво улыбающегося Резунова. «Юра?» — вскричал Стась и ки­
нулся к телефону. Меня дома не оказалось, а Даша во избежание побоища
не стала рассеивать заблуждения мужа. Резунов сразу собрался уходить.
Стась, гостеприимный даже в ск'руте ярости, заставил чокнуться. «Ты уж
прости, Вольдемар, что так нелепо получилось». «Бывает»,— вздыхал
Вольдемар, натягивая плащ. Он отбыл, а Стась опять кинулся к телефону.
— Брось! — остановила его Даша. — Юра ушел к своей Леле следом
за тобой. Это Резунов.
— Не верю.
— Юра не ломает стульев и не насилует женщин,
— Он тебя изнасиловал?
— Конечно, нет. Но пытался.
— Я его убью!
И тут раздался стук в дверь. Резунов вернулся за кепочкой, которую
в вихре событий и переживаний оставил на вешалке. Было произнесено од­
но слово: «Подлец!» — за ним последовало несколько коротких сухих уда­
ров, и Резунов оказался на полу. Он пополз, потом вскочил и с древним
русским боевым кличем: «...твою мать!» — кинулся на Стася, размахивая
руками, как мельница крыльями. «Кирие елейсон!» — ответил Стась ста­
ринным кличем польского рыцарства и разрушил ему нос. Резунов дубасил
и месил воздух, Стась легко уклонялся от его размашистых ударов. Сле­
дующий его выпад лишил Резунова резца. Кровь потекла ему на шею, за
ворот. Даше стало его жалко. «Хватит, Стась, пусть уходит!» Стась вырвал
из ее рук кепочку и влепил в окровавленное лицо, Резунов повалился на­
взничь. Да, это было не ворота таскать! Тренированная сухая западная сила
столкнулась с сырым российским рукосуйством и раздавила его. Стась под­
нял Резунова за шиворот и вышвырнул за дверь. Вдогон послал кепочку.
Прошло не меньше пяти минут, пока они услышали, как хлопнула парад­
ная дверь. Вот, что ожидало меня на углу Зубовской и Кропоткинской, ес­
ли б Стась дал себе волю...
А потом началось противоестественное содружество четырех: Даши,
Стася, Лели и меня. Ничто не мешало этому альянсу быть нормальным и
милым, если б между мной и Дашей все окончательно оборвалось, но это­
го не было. Впрочем, знали об этом только мы с Дашей да и то подпольным
знанием.. *
19

Помню хороший зимний день. Звонок Стася.
— Слушай, чего мы киснем, как старики? Пошли на каток.
— Я не катался со школы.
— Ну и что? Ты даже в хоккей играл. Навык не пропадает.
Леля была у меня, слышала разговор, предложение увлекло ее. К то­
му времени она начала полнеть, и я с сомнение?,! отнесся к ее конькобеж­
ным способностям.
— Вы не верили, что я и в волейбол играю.
Ни с кем в моей жизни я не был более на «ты», чем с Лелей, но мы

так и остались на «вы» до последнего ее дня. А насчет волейбола — правда. В нашей стране всегда существовал пляжный волейбол, хотя родиной
его считается Америка. Мы жили в деревне на канале Москва — Волга и
каждый день на пляже в паре с Лелей обыгрывали всех желающих. Игра шла
двое на двое, как и положено в пляжном волейболе, но мы не возражали,
если против нас выходили втроем и даже вчетвером. Выигрывали мы от­
части из-за моей подвижности, я доставал все мячи, но главным образом
благодаря Лелиным совершенным пассам — она выводила меня на завер­
шающий удар с любой позиции. Ее бывший муж и отец сына был знамени­
тый волейболист из той легендарной сборной страны, которая впервые вы­
играла первенство Европы и мира. Я думал, Леля обязана ему своим ис­
кусством, но она утверждала обратное: виртуоз легкого мяча влюбился в
нее, увидев на волейбольной площадке.
Неплохо, если мы составим с Лелей на льду такую же привлекатель­
ную пару, как и на площадке, и я сказал Стаею:
— Леля едет с нами. Кирие елейсон!
Увы, на королеву льда Леля не потянула, я даже усомнился, что она
когда-нибудь стояла на коньках. Мы выбрали Парк культуры и отдыха, са­
мый быстрый любительский каток в Москве, но в последний момент пред­
почли беговым аллеям тихую заводь катка для начинающих — небольшой
серебряный пятачок, весь уставленный креслами на полозьях, — держась
за спинку, даже совсем не умеющий кататься мог как-то передвигаться по
льду, хотя бы не падать. Леля с неимоверным трудом доковыляла от раз­
девалки до катка и как схватилась за спинку кресла, так уже не отпускала.
При этом она панически кричала, чтобы к ней не приближались. Ее гусиный
шлеп ботинками, а не коньками по льду с последующим проокользом за
креслом — пальцы судорожно вцепились в спинку, ноги раскорячены, в гла­
зах ужас — было зрелищем не для слабонервных.
Стась, очень элегантный: на шее бордовый шарф, красиво заправлен­
ный под борта темного пиджака, на голове каракулевый пирожок, делал
уверенный разбег, затем цеплял мыском конька лед и падал во всю длину.
Он объяснял это тремя рюмками коньяка, выпитыми натощак. Когда коньяк
подвыдохся, он стал выписывать изящные круги к вящему восторгу окру­
жающих бедолаг.
Я — странное дело — мог кататься только задом. У меня хорошо по­
лучались и волнообразные движения, когда конек не отрывается от льда, и
в разножку по кругу. Вперед я тоже мог, не утратив сноровки, но букваль­
но через два шага мучительная боль схватывала лодыжки, будто их сталь­
ными клещами сжимали, и я плюхался на ближайшую скамейку. Черт его
знает, что произошло с ногами, я играл в теннис, был хорошим ходоком,
бегал на лыжах, а тут — волком вой. Я ослабил шнуровку на ботинках, не
помогло.
— Что с тобой? — сцросил Стась, подъехав и форсисто затормозив.
— Смотри.
Я с трудом оторвался от скамейки, заложил руки за спину и пошел
размашистым шагом, затем, сняв одну руку, вписался в поворот и рухнул
на скамейку. Стась подкатил с тем же форсом.
— Ты видишь, что я могу?
— Вижу.
— Но это все. Ноги как в тисках.
— Нарушение кровообращения. А когда задом, не болит?
— Нет.
— Интересный случай. Ну, и катайся раком.
И пошел выписывать вензеля.
Я посмотрел на Лелю. Трудно было поверить, что на суше она являла
собой столь любимый мною тип «бель фам».
В конце концов нам все это надоело, даже Стась, выдержавший экза­
мен на скорохода, устал и потерял спортивный дух. Мы оторвали Лелю от
кресла, подхватили с двух сторон и отволокли в раздевалку.
А выйдя из парка, мы увидели разрумянившиеся лица друг друга, еще
недавно по-городскому, по-зимнему серые, и восхитились своим спортив­
ным подвигом. При этом мы знали, что не вернемся сюда ни за какие ко­
врижки, и радость усугубилась чувством облегчения. Похохатывая, мы усе-

лись в машину и одновременно обнаружили наискосок через улицу, в сто­
роне Калужской, пельменную, затеплившую еще при свете дня свой блед­
но-зеленый неоновый огонек.
,, ^
— Как насчет того, чтобы отметить спортивный праздник? — неуве­
ренно предложил Стась.
— И то, что Леля впервые в жизни встала на коньки,— добавил я.
— Да я прекрасно каталась! — сразу завелась Леля.— Просто я растренирована. А вы бы помолчали — рыцарь ракового хода.
— Вы читали Аполлона Григорьева?
— Не будем ссориться, — вмешался Стась. — Сегодня воскресенье,
пельменные рано закрываются.
От испуга я так рванул с места, что Леля и Стась опрокинулись.
В пельменной действовала система самообслуживания, народа почти
не было, и мы в мгновение ока стали обладателями металлических мисок с
горой разваренных, выпавших из тестовой оболочки пельмешек и бутылки
«столичной».
— А все-таки мы молодцы!
сказала Леля. — Кто в наши годы хо­
дит на каток?
— Есть еще порох в пороховницах! — поддержал я, впервые ощутив,
что пороха осталось разве что на донышке, да и тот отсырел.
— За лучшего друга советских физкультурников! — провозгласил
Стась.
После второй бутылки я высказал соображение, что знаменитую ста­
тую «Женщина с веслом» — символ советской молодости и красоты — те­
перь заменят изваянием Лели с каталкой. Леля добродушно ткнула меня
кулаком в бок.
И тут мы заметили, что на ресницы Стаея набежала слеза.
— Что с вами? — участливо спросила Леля.
— Дашеньку жалко. Мы спортом занимаемся, отдыхаем, а она сидит
себе одна...
— А почему вы ее не взяли?
— Она не умеет кататься.
— Бедняга! — искренне посочувствовала Леля.
— Возьмем водки, пельменей и поедем к вам,— предложил я .— Для
полноты эффекта Даша может немного потолкать перед собой кресло.
— Я не знала, что вы такой злой... — начала Леля.
Ее заглушил восторженный рев Стася:
— Ребята, какие вы молодцы! Вот Даша обрадуется! ■
Чуть не опрокинув столик, Стась кинулся к кассе...
Дашу обрадовало появление спортсменов. С Лелей она давно познакоми­
лась, и та пришлась ей по душе. Даша вообще была крайне снисходительна
к увлечениям своих бывших избранников. Так, она не забывала информи­
ровать меня о возлюбленных, невестах и, наконец, жене Поэта — и все это
были женщины выдающейся красоты, громкой репутации и редких душев­
ных качеств, Она единственный раз вспомнила в разговоре — через много
лет — о Резунове, чтобы сообщить мне о его женитьбе на чернобровой и
кареглазой украинке. Леля была натурой богатой и сложной, но для само­
защиты использовала природой данное ей оружие — симпатичность. Лег­
кая на подъем, компанейская, добрая при редкой проницательности, она
все другие свойства хранила лишь для избранных людей. Даже близкие под­
руги не ведали о ее едком остроумии, сильной воле и склонности к печаль­
ной самоиронии. Думаю, что в глубине души Леля относилась к Даше куда
холоднее, ибо не доверяла ей. И была права.
Мы оказались желанными гостями еще и потому, что Даше не терпе­
лось похвастаться щенком-эрделыерьером, первой собственной собакой в
ее жизни. Никогда не видев эрделя вблизи, я сразу и навсегда влюбился
в бородатый кирпичик. Щенок был уже достаточно крупный, со всеми по­
ложенными свойствами породы: черным курчавящимся чепраком, желтой
мордой кирпичиком и лапами, бородкой молодого попа, торчком обрезан­
ного хвостика, глядящим Вперед, толстыми передними и мощными задними
ногами. Странно, когда он вырос, то утратил некоторые качества: похудали
передние ноги, раскорячились задние, грудь не обрела обещанной мощно­
сти, великолепны остались массивная голова и налакированный чепрак.

Характер эрделий у щенка был весь налицо: страстный, деятельный, неу­
томимый и упрямый. Забегая вперед, скажу: увидев мою потрясенность,
Леля через два месяца преподнесла мне на день .рождения молочного щенка-эрделя, незабвенного Лешку. За неумное хулиганство- я прозвал его
Бушменом. Вероня думала, что это фамилия, а полное имя: Леонид Буш­
мен.
Мы так надрались, что хозяева не отпустили нас домой. Они считали,
что в таком виде нельзя садиться за руль. «Как водитель он более опасен,
когда трезв,— уверяла Леля.— Мало опыта». Но они настояли на своем.
К этому времени Даша и Стась остались в одной комнате, соседи всетаки переехали. Нам всем пришлось лечь, не раздеваясь, впокат на широ­
кой низкой тахте.
Утром, когда Стась побежал за опохмелкой, а Леля принимала душ,
Даша сказала с какой-то странной интонацией:
— Ты обнял Лелю во сне. Вы всегда так нежно спите?
В тоне не было ни подвоха, ни насмешки, ни скрытого недоброхот­
ства — какой-то добрый и грустный интерес. Я долго потом думал над ее
интонацией. Даше была чужда цраздная игра чувств, равно и пустая болт­
ливость, за каждым ее словом всегда скрывался смысл, важный для нее,
но я не разгадал подтекст вопроса...
Осенью Даша затеяла поход в Нескучный сад, мы должны былд поз­
накомить наших собак.
— Они же кобельки! — сказала Леля. — Вряд ли сойдутся.
— Ну, ваш еще щенок, а наш только вошел в юношеский возраст,—
возразила Даша. — Оба еще мальчики, им нечего делить.
Идею всеобщего сближения и сдруживания Даша унаследовала от ма­
тери, которая в жизненной практике нередко достигала прямо противопо­
ложного результата. Мне кажется, что этим благородным, хотя и нереаль­
ным стремлением проникся и Стась. Даже печальный опыт Резунова ни­
чему его не научил.
Поездка в Нескучный по своей нелепости, утомительности и несостоя­
тельности мало чем отличалась от ледовой феерии. Но все же и от нее ка­
кой-то свет в душе остался. Медь октябрьских деревьев, выблески крестов
сквозь марево, накрывшее город, тяжелая вода Москвы-реки в голубых пят­
нах неба. Этот день был — среди стольких дней, не оставивших по себе ни­
какой памяти.
Лешка принадлежал к числу рослых эрделей и, хоть еще лопух, был
выше, мощней, шире в груди, чем его старший собрат. На своих длинных,
толстых ногах Лешка как-то выявил неаристократичность Джоя. Влюблен­
ные глаза хозяев этого не замечали, но сам пес заметил и проникся анти­
патией к Лешке. Его не смягчило и то, что Лешка сразу признал в нем па­
хана и с трогательной доверчивостью стал учиться у него жизни.
Истерика началась еще в машине по пути к Воробьевым горам. Джой
лаял, выл, куда-то рвался. Стась едва удерживал его своей сильной рукой,
награждая порой увесистыми шлепками. Тот скалил желтые клыки, утробно рычал, но, боясь хозяина, делал вид, что его раздражает творящееся за
окнами машины. Наш довольно долго терпел, только вздрагивал и прижи­
мался к Леле. Они сидели впереди, возле меня. Зрдели очень возбудимы,
и вскоре Лешка стал отзываться рьщу и клокотанию Джоя сперва поску­
ливанием, жалобными взвоями, потом зашелся в захлебном детском лае. Он
завертелся, вырвался из Лелиных рук и вдруг сел на руль. Некоторое вре­
мя мы ехали, как «скорая помощь», беспрерывно сигналя,— Лешка то на­
жимал задом сигнал, то освобождал его, наваливаясь на меня. «Идем сле­
пым полетом!» — сообщил я пассажирам, тщетно пытаясь избавиться от
Лешки. В ту пору гудки еще не были запрещены, но наша музыка привлек­
ла внимание гаишника. Он дал знак остановиться и прижаться к поребрику
тротуара.
Я опустил стекло, и, когда милиционер подошел, Джой излил на него
всю переполнявшую его ярость. Он стал лапами на спинку моего сиденья,
высунул в окошко львиную башку и так облаял милиционера, что тот по­
пятился. От того, что Стась тянул его за ошейник, он охрип, и это усилило
грозность басовых рулад. Холуи атавистически боятся собак, из мента как
будто выпустили воздух. Подражая пахану, и наш Лешка слез с руля и до­

вольно убедительно разыграл ярость. Теперь они материли стража порядка
в два горла.
— Что у -вас -с сигналом? — пытаясь сохранить достоинство, крикнул
мент. — Предъявите права!
— Собачка случайно села на руль. Больше этого не повторится, то­
варищ лейтенант! — Из подхалимства я произвел старшину в офицеры,—:
На выставку служебных собак едем.
— Предъявите права, — повторил он, но куда мягче.
Тут Джой с таким бешенством рванулся в окно, что Сгась едва сумел
его удержать.
— Проезжайте! — крикнул мент.
Мы кое-как справились с псами и благополучно добрались до Воробь­
евых гор.
В чудесной желто-красной аллее, протянувшейся по-над Москвой-рекой, мы вышли из машины и отпустили на волю наших парней. Джой при­
нялся деловито обнюхивать подножия деревьев, кусты, собранную в кучу
палую листву, энергично вскидывая ногу, где требовалось удостоверить
свою личность. Младший был очарован его удалью и стал изо всех сил
подражать специалисту. Леша, еще путавший мужественный вскид задней
лапки с бабьим приседанием, теперь понял, как должен вести себя настоя­
щий мужчина, но поначалу от излишнего усердия делал слишком резкое
движение ногой и шлепался на землю. Обиженно оглянувшись, он вставал
и снова начинал кропить окрестность. Дело шло все лучше и лучше. Вскоре
он по изяществу и лихости сравнялся со своим учителем, а там и превзо­
шел его. Сказалось преимущество более длинных и стройных ног. Он на­
учился у пахана не только жесту, но и умному, экономному расходованию
золотого запаса, чтобы хватило пометить все нужные участки.
Когда освоение жизненного пространства завершилось, Стась стал бро­
сать палочку Джою. Тот прослеживал полет, чуть присев на задние ноги,
затем кидался вперед упругим скачком, мчался, пригнув голову, и прино­
сил палочку. Стась благодарно трепал его загривок, пес прижимал уши, но
палочку не отдавал. Он грозно рычал, тряс головой, перехватывал палочку,
скаля зубы, — это тоже входило в игру, но в какой-то момент уступал и с
горящими глазами ждал нового броска.
Леша вначале не мог взять в толк сути- игры. Он мчался следом за
Джоем и хватал первое, что попадалось на зуб: шишку, какую-то грязную
тряпку, старый ботинок, гнилую ветку и, гордо закинув голову, нес мне
свой улов. Он не мог понять, почему я не благодарю его за подарок. Когда
же я стал кидать ему палочку, он не бежал за ней, а смотрел, будто ждал
разъяснений. Я не мог дать их, и он косил на молодчагу Джоя и, наконец,
понял, что к чему. Какой был восторг, какое упоение, когда, схватив па­
лочку, он нес ее мне, выслушивал комплимент, црижав ушки, а затем ра­
зыгрывал обряд мнимого нежелания расстаться с добычей.
Какое-то время было хорошо — от деревьев, горького запаха сухой
листвы, просвечивающего сквозь медные кроны бледно-голубого, не мос­
ковского, а слабенького деревенского неба, собачьей веселой энергии, затем
пошла порча. И началось с собак: дружбы явно не получилось, все шло
врозь, когда же Леша попробовал кокетливо-почтительно задеть Джоя, тот
злобно огрызнулся и глаза его натекли кровью. Упрямый, как все эрдели,
Леша повторил предложение к ,возне, и Джой тяпнул его всерьез. Леша
взвизгнул, отскочил, затем подбежал ко мне за утешением.
Даша огорчилась. Стась сурово выговорил Джою, но хозяевам в глу­
бине души всегда приятно, если их собака берет верх. Джой понимал, что
выговор несерьезный, и, когда успокоенный Леша подбежал к нему, чтобы
восстановить отношения, он укусил его от души.
— Так не пойдет, — сказал я.
Владельцы агрессора поняли, что я разозлился всерьез. Стась сгреб
Джоя и крепко хлестнул его поводком. Джой завизжал, будто его режут.
У Даапи притемнилось лицо, она еще раз поняла, что односторонне добрые
намерения не гарантируют успеха. Леша, впервые видевший наказание,
прижавшись ко мне, дрожал мелкой дрожью. Леля отвернулась. Нам всем
было неловко: живая природа не подчинилась и разрушила самоуверенные
человечьи расчеты.

А я подумал, что Даша по-ардельи упрямо втягивает меня не в мою
игру, и это обречено, как попытка сдружить наших псов, не нужна мне се­
мейная дружба, при самом добром расположении к Стаею она хуже гнус­
ного, но искреннего поведения Резунова, потому что нет ничего противнее
фальши. Даша не фальшивит, но не хочет считаться с действительностью,
ведь она знает о моем настоящем отношении к ней, весьма далеком от рас­
слабленных благорастворений дружбы. И почему она меня не отпустит, я
же могу заставить себя не звонить ей? Я не знаю, когда печаль потери не­
выносимей, когда она уходит в воспоминания, или когда я, находясь возле
нее, чувствую себя отброшенным дальше, чем самые слабые звезды, кото­
рые Гербет наблюдал в цейсовско-молотовский телескоп.
Утомленные псы на обратном пути вели себя тихо, подремывая на си­
денье и теряя равновесие при каждой перемене скорости машины. Мы доб­
рались до Зубовской без приключений. Стась настоял, чтобы мы по тради­
ции отметили воскресное мероприятие глотком-другим. Мы зашли к ним,
но посиделок не получилось. Джой осатанел от злобы, что чужак вторгся
на его территорию. Он выписывал круги по комнате, рыча, скуля, воя, ры­
дая и кропя золотистой струей обои. Видимо, у него оставался энзэ, наш
бедный пес даже не пробовал помочиться, полностью истратившись в Не­
скучном. Ни окрики, ни шлепки Стася не помогали. Джой до последней кап­
ли мочи готов был отстаивать свое место в доме, свое место возле любимых
хозяев против наглого захватчика, который сидел ни жив ни мертв у моих
ног, но уже начал как-то опасно клокотать внутри своего полудетского ор­
ганизма: ведь он был эрделем и смирение не входило в число его доброде­
телей. Пройдут оторопь и детский страх перед паханом, и он ринется на
обидчика с тем же бесстрашием, с каким его родичи кидались на немецкие
танки.
Где тут было рассиживаться, мы выпили второпях по рюмке и отпра­
вились восвояси...
.Время шло, у Даши родился ребенок, увесистый малый, она вся была
в пеленках, кормлении, детских болезнях — советские дети получают в
роддомах солидную порцию микробов. Мы носили новорожденному «на
зубок», поздравляли счастливых родителей, приходили взглянуть на его
первые самостоятельные шаги.
Страна меж тем жила своей темной, исключенной из мирового обмена
фантасмагорической жизнью — с безродными космополитами, врачами-отравителями, разгромами лучших писателей и музыкантов, с нудными де­
кадами национальных искусств в Большом театре, со сталинским учением
о языке, с переполненными тюрьмами и лагерями, со всем маразмом со­
старившегося диктатора-кровопийцы, в параличном ожидании апокалипсиса.
И вдруг лопнул какой-то крошечный сосудик, перестало биться злое серд­
це, и все разом пояснело: оказывается, мы жили совсем не так, как надо.
А как надо, показал мужицкий царь Никита. Оставшаяся позади великая,
как нам втемяшивали, эпоха обернулась культом личности, а новое время
поначалу называли оттепелью. Пройдет не так много времени, и оттепель
окажется волюнтаризмом буйного Никиты. Но мы этого знать не могли и
упивались скупо отпускаемым воздухом свободы. Затем этого воздуха ста­
ло куда больше, мы дышали всей грудью, но тут краны опять подзакрутили. Впрочем, это уже не имеет отношения к нашему повествованию. С при­
ходом эпохи застоя расстались Дафнис и Хлоя.
В гниловатую, сопливую, простудную и все равно благословенную эпо­
ху оттепели сохранились времена года. Стоял жаркий июль, когда я поче­
му-то оказался у Даши и Стася. Я все с меньшей охотой бывал у них: они
отдали Джоя. То ли пес не захотел делиться с новоселом любовью и забо­
той хозяев, то ли ребенок его боялся. Я никогда не пылал особой любовью
к Джою, травившему моего Лешу, но мне его не хватало, этот сукин сын
при всей своей истеричности был мне куда милее сына человеческого, хму­
ро ковылявшего по комнате.
Сейчас, впрочем, не было ни Джоя, ни его погубителя, отправленного
с теткой на дачу.
Комнату пронизывали пыльные солнечные лучи, в форточку тянуло
выхлопными газами, всей вонькой духотой московского жаркого июля. Да­
ша сетовала на то, что опять осталась в городе, она уже забыла, как пахнут

лес, травам река, забыла названия полевых цветов и чувство земли под но­
гой.
— Хотите, я вывезу вас на природу? — предложил я.
— Мне нравится летняя Москва, — сказал Стась.
’ '
— Он любит этот ужасный «Эрмитаж»,— сказала Даша.— И какоето еще кромешное место — сад Баумана, что ли?
— Я даже не знаю, где он находится,— пожал плечами Стась.—
А «Эрмитаж» мне пришелся. Напоминает Ригу. Неплохой оркестр, ресто­
ран на открытом воздухе, вкусное мороженое, веселая толпа.
— Толпа не бывает веселой, — сказал я, — она всегда нацелена на
убийство. Нет ничего страшнее московских летних садов. Островки пыль­
ной зелени, зажатые домами, с мусорными аллеями, дешевыми девками и
оглушительной музыкой.
Даша пошла на кухню за чайником.
— «Эрмитаж», конечно, гнусное местечко,— со смешком сказал
Стась. — Но ведь надо где-то чемодан разгружать.
Я понял, что он имеет в виду, лишь когда он назвал имя своего вожа,
открывшего ему соблазны «Эрмитажа», моего старого приятеля Ваверлея.
От молодого социолога Ваверлея, тогда докторанта, ждали много в науч­
ных кругах, и он не обманул ожиданий, став неоспоримым авторитетом в
своей области, профессором, академиком. Но до того как он осуществился
в науке, Ваверлей осуществился в образе самого выдающегося бабника
Москвы. У Ваверлея всегда был один главный роман (в дни, о которых идет
речь, его избранницей оказалась наша голенастая домработница Нюська,
поэтому у нас в доме не переводились свежие розы и лилии), но Ваверлею
необходимы были летучие связи для полного освобождения плоти и духа,
влекомого к демографическим проблемам. Осенью и зимой он посещал мос­
ковские плешки возле «Метрополя» и «Гранд-отеля», весной и летом сад
«Эрмитаж». Так вот что значит «разгрузить чемодан»!
И как легко это было сказано! Впервые от Стася пахнуло пошлостью
маленькой провинциальной страны. Ваверлей разгружался чуть не ежед­
невно, но всегда спьяна, по наитию, в надежде на романтический поворот
вульгарного приключения. Он каждому падшему созданию хотел купить
швейную машину «Зингер» и не делал этого лишь потому, что наших курв
не прельщает участь швеи. А тут прозвучала бюргерски спокойная расчет­
ливость. Так ходят в парикмахерскую, в баню, в бассейн. Ночевья с женой
уже приелись, не удовлетворяют, а среди пыльных кущ «Эрмитажа» ждет
оперативное наслаждение за пятерку.
Почему меня так болезненно задела откровенность Стася? Я оскорбил­
ся за Дашу? Но ведь этот чисто физиологический акт даже изменой нельзя
назвать. Эдакое хладнокровное отправление естественной надобности. Темто оно и было противно. То, что для меня и через пятнадцать лет остава­
лось чудом, для него потеряло цену, едва став привычным. И эта сытая
невозмутимость! Мне было жалко Дашу и почему-то жалко себя, спокой­
ный цинизм Стася обесценивал трудную непростоту наших отношений. Бо­
лезненное волнение охватывает меня всякий раз, когда я вижу Дашин про­
филь: крутизну лба, чуть вздернутый нос, изящную линию от верхней губы
к шее и притемненный в коричневу густыми ресницами глаз цвета лесного
ореха. И от всего этого пресытившийся охломон спешит в «Эрмитаж» раз­
гружать чемодан! Уважение, которое я испытывал к этому браку, улету­
чилось без следа.
Я предложил Стаею подбросить его вместе со всем багажом в «Эрми­
таж», а уходя, спросил Дашу:
— Хочешь съездить на Истру или в Химки?
— Истра далеко, я не очень хорошо переношу машину, а Химки —
тот же «Эрмитаж». Неужели чистый воздух стал так трудно достижим?
— Нет, конечно. Я думал, тебе интересно взглянуть на знакомые ме­
ста.
— Это не лучшие воспоминания.
— Ладно, найдем, что нужно...
Но найти то, что было нужно мне, оказалось делом не простым.
Я не стал играть с Дашей в недомолвки и всякие тонкие игры и, едва
мы тронулись в путь, сказал:

— Я истосковался по тебе. Так дальше нельзя...
Она вздохнула.
— Ты мне сверишь?
— Приходится верить. Стал бы ты меня возить...
Несвойственная ей простота, покорный вздох и теплота тона подсказа­
ли мне, что Даша догадывается об истинной цели буколических прогулок
Стася. Ведь она никогда не романтизировала его, как это было с Резуновым. Тихая пристань. Но оказалось, что тихая пристань стоит над тихим
омутом, где, как известно, черти водятся. Открытие, конечно, не доставило
радости, но драматизировать его она не стала. Был ребенок, были дом, на­
лаженная жизнь, и был, наконец, я, заигравшийся в дружбу, вместо того
чтобы нести положенную службу любви. Сейчас все возвращается на круги
своя.
Я понял меру моей тоски, лишь услышав ее слова, означавшие согла­
сие, какая-то странная истома овладела мною. Наверное, такое чувство
испытывает бегун на длинные дистанции, когда разрывает потной, простре­
ливаемой изнутри — сердцем — грудью финишную ленточку. Нет, это не
точный образ. Я лишь вышел на финишную прямую, а ленточка чуть вид­
на далеко впереди, до нее еще надо добежать, мобилизовав остаток сил.
Внутреннее напряжение реализовалось физически: я до отказа выжал пе­
даль газа, и машину швырнуло вперед. Мы чуть не врезались в зад впере­
ди едущего грузовика. И тут же раздался милицейский свисток.
Уплатив штраф и сочтя его искупительной жертвой, я приказал себе
успокоиться. Если я буду продолжать в том же духе, мы окажемся вместо
леса в институте Склифосовского или в отделении ГАИ.
Я справился с нервами, больше меня не останавливали. Я выбрал зна­
комый мне по грибной охоте опрятный смешанный лесок по Калужской до­
роге. Тогда это было узенькое, лишь недавно сменившее булыжник на ас­
фальт шоссе, никуда не ведущее, просто упиравшееся в старую Варшавс­
кую дорогу, с малым движением и безлюдными просторами. В пути мы
почти не разговаривали. Даша опустила стекло, подставив висок, щеку и
выбившийся из-под платка локон встречному ветру. Она наслаждалась чи­
стым, хорошо настоявшимся на хвое и листве воздухом, мелькающими ми­
мо рощами, Перелесками, лугами, громоздом кучевых облаков, придавав­
ших небу сочной синевы, отсутствием Стася и тяжелым помешательством
на ней ведущего машину человека.
Лес, который я наметил, неожиданно оказался куда дальше от Москвы,
чем казалось. Даша неважно переносит машину, а вдруг она скажет: давай
выйдем здесь, что-то меня мутит? А затем, попрыгав козочкой по траве,
попросит отвезти ее домой. Меня аж пот прошиб. Здесь все просматрива­
ется, как на юру. И ведь не заставишь ее ехать дальше. Я уже слышал
положенные в таких случаях слова: ну, милый, не будь таким упрямым,
мы же не в последний раз видимся. Зачем так спешить? Неужели тебе ни­
чего от меня не надо? Посмотри, какой лес, какая трава, как хорошо нам
сейчас. Это же начало, а не конец. Всеблагой Боже, сделай, чтоб ее не за­
мутило!..
Я прибавил скорость. Родная, потерпи, молил я Дашу беззвучно, мы
скоро приедем. И не думай... Ты же знаешь, как я люблю природу. Я буду
Фабром, Левитаном и Пришвиным в одном лице. Природолюб, певец при­
роды, человек из глубины пейзажа. Там так хорошо, куда я тебя везу: про­
гретые солнцем, устланные хвоей опушки, дивная прель глубоких балок,
заросших таволгой и дудками со скипидарным запахом; там воздух напоен s
ароматом сосновой смолы и горечью березовой коры...
Мелькание черных и белых пятен впереди на дороге обернулось ста­
дом коров остфризской породы, пересекавшим шоссе. С какой омерзитель­
ной медлительностью и бестолковостью совершают коровы этот нехитрый
переход! Недаром по умению переходить дорогу определяется ум живого
существа. На первом месте — свинья, на втором — гусь, а корова уступа­
ет даже человеку, не говоря уже о собаке. Я был далеко, когда находив­
шиеся на шоссейном полотне коровы дружно остановились и повернули ко
мне тупые рогатые головы. Я подъехал ближе и выключил мотор, чтобы
не отвлекать их. Тщетная предосторожность, ни одна не двинулась, более
того, уже перешедшие вернулись назад. Они смотрели на машину с таким

видом, будто приплелись сюда из феодальной России и сроду не видели
автомобиля — волшебной самодвижущейся телеги. А пастух с квелым ли­
цом пропойцы, на плече размочалившийся кнут, равнодушно сворачивал
козью ножку.
— Эй, дядя! — крикнул я ему. — Может, освободишь шоссе?
Он посмотрел сонными медвежьими глазками, никак не отозвался, и
принялся слюнить газетный обрывок толстым синим коровьим языком, что­
бы заклеить трубочку.
— Коровы! — обрадовалась Даша. — Я так давно не видела коров!
Я сообразил, что, пока машина стоит и мотор выключен, ее не укачи­
вает, и успокоился. Пастух задымил с тем же безучастным видом, но ра­
зочарованный моей пассивностью, исключающей возможность и шантажа,
и сладкой русскому сердцу склоки, сам взялся за кнут и прогнал скотину
с шоссе.
Наконец-то мы добрались до места назначения. Я поставил машину
в тень, мы вышли. До опушки леса было шагов десять, но добраться до
него оказалось делом не простым. Мне вспомнилась шутка толстяка Апух­
тина: жизнь прожить проще, чем перейти поле. Дашу зачаровало цветочное
изобилие маленькой лужайки.
— Боже, я забыла их имена. Это колокольчик, это львиный зев, а это
кто?.. Такая липучая. Гвоздика?
— Нет, смолка лесная.
Она с сомнением поглядела на меня.
— А это?
— Герань полевая. А это фригийский василек... Ты зря их рвешь.
Букет завянет, его не довезти, а кроме того, они все занесены в «Красную
книгу».— Названия я, возможно, и путал, а вот насчет книги наврал соз­
нательно. Надо было скорее перейти это поле, чтобы вернулась жизнь.
— А раньше цветы не вяли? Мы всегда приносили из леса букеты.
— Ну, и долго они у вас стояли? Полдня от силы. Вы их выбрасыва­
ли и набирали новые. Держатся только ландыш, ночные фиалки и ромаш­
ки. Но те уже сошли, а ромашек что-то не видать. Львиный зев тоже креп­
кий цветок, но лучше нарвать их на обратном пути.
Мы вошли в лес. Я забыл, что уже начался грибной сезон. Всюду
звучало «ау» и шныряли шустрые старухи с кошелками. Только мы опу­
стились на мягкий мох у подножия трех сросшихся корнями плакучих бе­
рез, как прямо на нас выскочила старая карга с палкой-щупом, охнула,
перекрестилась и враз исчезла.
Место было осквернено. Мы с достоинством поднялись и проследовали
в глубь леса, пока валежник не преградил нам путь. Здесь росли высокие
папоротники, а за ними сухой игольчатый настил уходил под лапчатый свод
старых елей. Я расстелил широким пастернаковским жестом свой пиджак
в ширину. Даша опустилась на него. Я окинул взглядом зеленую вверху и
внизу, дымчато-фиолетовую в прозорах между стволами обитель счастья
и стал на колени рядом с ней. Я не успел обнять Дашу, Лес наполнился
грохотом, будто лосиное стадо ломилось сквозь чащу,— в папоротники вор­
валась, на ходу задирая юбку, цыганистого обличья грибница и, не заме­
тив нас, повернулась задом, отвратительно раскорячилась и по-коровьему
мощно, шумно стала поливать тугие растения. Мне казалось, я вижу жер­
ло сивиллы, явленное Пантагрюэлю и его спутникам, искавшим по миру
последнюю мудрость. Короткой растерянностью я подарил хрычовке нес­
колько лишних секунд удовольствия, затем крикнул:
— Катись отсюда, чертова перечница!
Она охнула, взвизгнула и, гулко кропя папоротники, ринулась прочь,
забыв опустить подол.
— Не лес, а общественная уборная,— сказал я .— Ну его к бесу, по­
едем дальше...
Новое место я нашел по наитию, ибо никогда не бывал тут раньше.
Меня привлек широкий, совсем не наезженный большак, отходивший от
шоссе километрах в трех от нашей первой стоянки. Дорога пересекла поле,
пошла перелеском, становящимся все гуще и гуще, и вот уже вокруг нас
шумит и трепещет лиственный лес: березы, осины, а дорогу словно отжало
за ольховую опушку. Я припарковал машину в орешнике. Мы вышли.

Лес, славно концентрационный лагерь, окружала колючая проволока,
местами оборванная, спущенная со столбов, втоптанная в траву и землю.
То был странный лес — сквозной, без подлеска и валежника. Вдруг перед
нами возникло нечто похожее на тюремную стену: высокая бетонная ого­
рожа, по-над которой тянулась колючая проволока. Но задумываться над
этим я не стал, не до того было. Даша ни о чем не спрашивала, целиком
доверившись мне. Лихой пастернаковский жест — лесная постель готова.
Я как раз успел снять штаны, когда раздался спокойный, четкий муж­
ской голос:
— Мы открываем огонь без предупреждения.
Перед нами стоял капитан, в ремнях, с наганом в кобуре и повяз­
кой дежурного по части на рукаве. Он не дал себе труда ни для насмешки,
ни для иронии, ни для разноса, добавив бесстрастным голосом:
— У вас есть три минуты.
— В три минуты мы не уложимся...— начал я остроумничать и -вдруг
понял, что слова капитана не пустая угроза.
Я быстро привел себя в порядок. Капитан следил за мной тяжелым,
неподвижным взглядом.
— Похоже на гитлеровский бункер в Мазурских болотах,— сообщил
я ему, кивнув на бетонную стену.
Он не отозвался. Мы пошли из леса, чувствуя спиной его неотступный
взгляд. Я украдкой глянул на часы, у нас оставались в запасе полминуты.
Мы уложились.
— «Весь мир враждебен нашей страсти нежной»! — пропела Даша
впервые на моей памяти, когда мы оказались в безопасности.
Это из какой-то старой оперы, «Тисбе», что ли?.. Даша пела, Даша не
злилась на меня за эти неопрятные приключения. Она была в прекрасном
настроении, фатальные неудачи только веселили ее. Тогда ничто еще не
пропало, вперед к новым рубежам!..
Не мудрствуя лукаво, ибо уже убедился, что боги смеются над бедны­
ми человечьими расчетами, я тихо повел машину вдоль опушки, надеясь,
что зона с колючей проволокой когда-нибудь кончится. Они открывают
огонь без предупреждения, а заделать прорехи в колючей огороже у них
руки не доходят. Как это по-советски: сразу стрелять, лишь бы не сделать
рабочего усилия. Я внимательно приглядывался к лесу, но, черт бы их
побрал, всюду посверкивали металлические колючки. Неужто они устрои­
ли в Подмосковье лагерную зону на манер Карельской? Я не знал тогда,
что это был — еще в зачатке — новый оборонительный пояс вокруг столи­
цы, ныне лишивший Подмосковье чуть ли не половины лесов.
Случись такое с гражданами нормальной страны, они бы угомонились,
признав свое поражение. Но ведь наш народ вносит свои поправки в любую
акцию властей. Проволоку порвали грибники. Неужели они шли на смер­
тельный риск ради подберезовиков, лисичек и сыроежек? А может, там и
рыжики попадаются? Нет лучше закуски — соленого рыжичка! Но даже
при нашем живодерстве трудно поверить, что по любителям рыжиков вели
смертоносный огонь из-за бетонной стены. Ну, стрельнут раз-другой для
острастки, может, кого и заденут, кого и уложат, но не всех же, отдельных
неудачников, а раз так, то стоит рискнуть. Нельзя отступать, когда цель
так близка.
Я углядел разрыв в огороже, подъехал почти впритык и остановил ма­
шину. Даша беспечно последовала за мной, похоже, ее мало озаботила
угроза капитана.
Я увидел неподалеку от лаза, у подножия голенастой елки какую-то
кочку и решил на ней построить здание своего счастья. Стелиться в ширину
было все-таки опасно, и я избрал способ, позволяющий в случае необходи­
мости совершить быструю ретираду. Поэт не оставил метафорического на­
мека на эту позу, а мне хотелось бы избежать физиологизма Генри Мил­
лера. Короче, я опять спустил штаны, уселся на эту кочку, но не успел
притянуть к себе Дашу, взвившись с воплег над песчаным бугорком. Это
был скрытый муравейник, и несколько огромных рыжих с черным рылом
муравьев впилось мне в задницу. На обычный открытый кишащий черными
мурашами муравейник можно положить руку ладонью вниз, и они не тро­
нут, хоть и облепят со всех сторон. Быстро встряхни кисть, и только спир­

товой запах будет напоминать о смелом эксперименте. Но упаси Боже са­
диться голой задницей на скрытый муравейник с желтыми бешеными оби­
тателями.
Вырвав из тела рыжих палачей, я с бешенством отчаяния повалил хо­
хочущую Дашу на землю и упал на нее. Плевать я на все хотел: цриходите,
капитаны, полковники и генералы, открывайте огонь из всех видов оружия
с ваших вышек, из амбразур и бойниц. Бейте по любви всеми калибрами,
расстреливайте мою голую задницу, лупите в беззащитную спину под ло­
патку, и пусть мою любимую прошьет той же пулей. Меня тошнит от вас
и от тех, кто вложил оружие в ваши детски-беспомощные руки. Эти гады
лишили неприкосновенности наши жилища, влезли с грязными ногами в
наши души, теперь отняли последнее — природу, тишину и чистоту зеле­
ной жизни. Погибая от любви и захлебываясь от ненависти, я завершил акт
воссоединения с Дашей.
Когда мы подъезжали к Дашиному дому, она сказала: «На природе чу­
десно, но, кажется, я тоже становлюсь урбанисткой...»
20

Даша все-таки сумела осуществить свой давно лелеемый план о вос­
создании старой французской ситуации, только при другом распределении
ролей. Она, естественно, осталась Мабиш, но я вместо предлагаемого мне
прежде Бри-Бри стал Гюставом, исполненным редкого благородства.
А Бри-Бри пришлось взять на себя Стаею, хотя не думаю, чтобы он дога­
дывался о своем участии в спектакле. Иногда мне кажется, что он не знал
об истинной сути моих отношений с Дашей, а иногда — что у него мель­
кала смутная догадка, которую он гнал прочь, оберегая свой эрмитажный
рай. Вернуться в образ добродетельного супруга, домоседа, сторожа семей­
ного очага он уже не мог. Яркая жизнь Ваверлея манила куда сильнее, не­
жели тишина родных пенатов. Даша не представляла для него такой цен­
ности, как для меня, поэтому проще было видеть во мне старого друга,
согласного на чуть обременительную обязанность развлекать бывшую же­
ну, нежели человека, охваченного страстью, уцелевшей во всех жизненных
передрягах.
Следующая встреча с Дашей прошла совсем в ином ключе. Нечистый
подтолкнул нас пойти в ресторан «Москва», так много значивший в нашей
юности. Уже у входа мимо нас промелькнул Павлик в военной форме, точ­
но такой, каким я видел его в последний раз. Тогда он хотел чокнуться с
Оськой, посланным вперед, чтобы занять столик, но обнаружил, что опаз­
дывает в часть. «Привет, Осляти!» — сказал Павлик и побежал за трол­
лейбусом. У меня и в мыслях не было, что мы больше не свидимся — его
отправили в летние лагеря, а оттуда — на фронт, но почему-то я долго
смотрел вслед долговязой, сухой и ловкой фигуре, пока ее не поглотила
толпа. И сейчас я долго следил за его призраком, то исчезающим, то воз­
никающим вновь, провожая его за пределы реального зрения, ибо колено
улицы не позволяло видеть площадь Пушкина, а я расстался с ним у па­
мятника.
— Что с тобой? — спросила Даша.
— Я видел Павлика.
Она странно посмотрела на меня.
— И я его видела.
Вот то, чего у меня не может быть ни с какой другой женщиной: уви­
деть вдвоем (вопреки утверждению Гете) призрак из дней юности.
И дальше все шло на срывающей душу ноте. Мы оказались за тем са­
мым (или соседним) столиком, где мы сидели с Оськой, когда моя жизнь
пошла на слова погодинского романса. И Оська пришел и занял свое место.
Он помалкивал, только улыбался смущенно-лукаво: вон, мол, какую штуку
я отчудил. Что он имел в виду: свою гибель или свое появление? Я сделал
заказ и, когда официант принес графинчик с водкой, разлил на троих. Да­
ша не удивилась, она взяла свою рюмку и сказала: «Не чокаясь!»
Мы выпили и остались за столиком вдвоем, но теперь я слышал Ось­
кин голос: «Молодой человек, а без огня. Мне он ни к чему, я зажигаю тре­
нием». Я долго крепился, меня доконала, как всегда, грубая драматургия
7. «Октябрь» № 10

жизни: оркестр заиграл «Танго расставания», и молодой тенор, подражая
проникновенной манере Аркадия Погодина, потек жалобой:
Мой милый друг, к чему все объяснения,

Я понял все, не любишь больше, нет,
И просто так, из сожаления,
Не хочешь дать мне искренний ответ...
Я закрыл салфеткой мокрое лицо. Пришлось пойти в туалет и умыть­
ся холодной водой. Когда я вернулся, Даша спросила:
— Мы можем пойти в Подколокольный?
— Ключ со мной, хотя я не думал, что мы туда пойдем.
— Почему?
— Я не ожидал встретить здесь Павлика и Оську. Но Подколокольный
населен призраками, как старый шотландский замок.
— Там мы всегда были одни, — с женским здравомыслием возразила
Даша.
— Самое страшное — встретиться с призраком самого себя.
— А я бы не прочь увидеть свое молоденькое привидение.
Я подозвал официанта.
В Подколокольном меня — не знаю Дашиного ощущения — окружили
призраки не людей, а вещей. С тех пор, как эта квартиренка перестала
быть нашим с Дашей приютом, я был тут лишь однажды, во время войны,
по сугубо житейскому делу. Никакой магии: убогое холостяцкое жилье —
лежак, обшарпанный письменный стол, бедная книжная полка, пыльное
окно, глядящее в скучный деловой двор.
Но, когда мы с Дашей вошли, я сразу уловил, как приосанились вещи,
словно вспомнив о своей важной тайне. Окно населилось вязом и небом,
письменный стол помнил, как Даша ударилась о него лбом, когда услыша­
ла, что меня не убьют на финской войне, тощая тахта напустила на себя
томность, а пружины, когда мы опустились на нее, взныли первыми такта­
ми бетховенской оды «К радости».
Так же важны и насыщены памятью были все мелкие вещицы в доме:
водопроводный кран с подвязанной к нему тряпицей, по которой стекала
в умывальник вода, конфорка, дарящая после яркой пожарной вспышки
слабый фиолетовый венчик пламени, алюминиевый чайник с обгорелым
днищем, щербатая чашка, граненый стакан, непарные ложки, пиленый са­
хар в синей обертке и сушки, судя по их твердости, сохранившиеся с до­
военных дней,— весь спартанский обиход очень бедной жизни.
Замкнулся круг: мы опять были там, где началась наша близость. Меж­
ду первым и сегодняшним приходом сюда легло столько нелегкой жизни:
война, потеря друзей, смерть Дашиной матери, разрушение ее дома, соз­
дание нового, рождение ребенка, эти годы вместили и лагерь отца, и его
возвращение из мертвых, и ссыльную жизнь, и раннюю смерть; я уже дваж­
ды начинал ее сначала, на очереди третья перемена, которая ничего не из­
менит в главном. У меня было особенно много ненужностей: рук. губ. объя­
тий, несостоявшихся дружб, после Павлика и Оськи я получал от людей
куда меньше, чем давал, а на периферии личной жизни творилась история,
естественно, затрагивая нас: грязная история сталинского бреда, забивание
вражеских стволов русским мясом, гнусная расправа с теми, кого Сталин,
перехитрив самого себя, подставил немцам, удушение литературы, ис­
кусства, науки и мысли, расправа с лучшими в народе, фашистский разгул
затянувшейся агонии великого диктатора, новая ложь и обман надежд, ку­
курузный бум без кукурузы, забой всего домашнего скота, включая иша­
ков, во имя возвращения к ленинским нормам жизни и скорейшего прихода
коммунизма на пепелище, и через все это безумие, спотыкаясь, падая, те­
ряя сознание, мы вели нашу линию, вроде бы и сами не ведая о том, не
ставя себе никаких целей, но покорные тайному голосу.
Люди не меняются, жизнь никого ничему не учит — это справедливо,
но, как всякое крайнее утверждение, неверно. Кого-то чему-то учит. Кто-то
в чем-то меняется. Учатся чаще всего смирению и меняются, поступаясь
крайностями своего темперамента. Даша научилась уважать ту силу жела­
ния, которая влекла меня к ней. Теперь она видела в этом нечто большее,
чем неопрятную и вульгарную физиологию, унижающую ее. Само время
было гарантом качества чувства, помогающего ее самоутверждению.

Даша всегда была для меня закрытой книгой. Лишь в редких вспыш­
ках открывалось мне, что она чувствует ко мне. Так было, когда она боль­
но приложилась лбом к столешнице, выдав тщательно таимый страх за ме­
ня и боязнь разлуки. Так было, когда неуверенная, тихая, подавленная, она
пришла в эту комнату после разрыва. Так было едва уловимо еще раз-дру­
гой за долгую нашу историю. Она сбросила доспехи и разоружилась, когда
мы совершали нашу чудесную загородную прогулку и нам в лицо смотрело
жерло сивиллы и жерла лесных фортификаций. Ее искренне, без всяких
внутренних запретов радовало, что вся эта водевильная и опасноватая колбасня творилась в ее честь. Но я не верил в прочность перемены, счел ре­
акцией на какие-то свои незадачи. Нет, то был серьезный поворот ко мне.
Она угадала и разделила мою печаль от неосторожного прикосновения к
прошлому и сама предложила поехать в Подколокольный. И не было тех
внутренних торможений, остановок, которыми изобиловала даже лучшая
пора нашей любви. Каждое движение во утоление моего безобразного же­
лания: сбросить ли туфлю, снять ли кофту, расстегнуть ли бюстгальтер,—
почти всегда соцровождалось вздохом, порой чуть слышным, порой под­
черкнуто громким. Я должен был все время помнить, что ей это не нужно,
что она снисходит к моей обезьяньей чувственности. Конечно, и здесь ка­
тегоричность ложна, легко припомнить случаи, когда обходилось без вздо­
хов, когда был ответный порыв, но то были случаи, а томительный ход дач­
ного поезда со всеми остановками — нормой.
И все же я не решался объяснить нынешнюю податливость Даши хотя
бы привязанностью ко мне, не говоря уже о более сильном чувстве. В ее
семье ценились традиции, постоянство, фактор времени считался лучшей
проверкой отношений. Я выдержал испытание на прочность и стал достоин
награды...
Наши встречи обрели если не регулярность, то периодичность. Мы и
не могли чаще встречаться. Если я при всех своих женитьбах оставался в
бытовом плане холостяком, то Даша была жена и мать, хранительница се­
мейного очага. Обычно звонила первой она, если же это делал изредка я,
то всегда не вовремя: болел сын, Стась вывихнул ногу, какое-то домашнее
торжество,— причина всегда находилась, и вовсе не выдуманная. Даша
была вписана в определенную систему отношений, домашних обязанностей,
дел, материнских забот. Когда же звонила она и предлагала встретиться,
это означало, что она сумела распутать сеть занятости и выкроить для нас
долгий, спокойный вечер. И всегда ее звонок оказывался в самый раз, я
тут же начинал чувствовать, что струна опасно натянулась. Впрочем, по­
звони она раньше, наверняка было бы то же самое, но я неизменно пора­
жался уместностью и благостью ее звонка. Случалось, заезжая за Дашей,
я натыкался на Стася, но никаких осложнений не возникало — почва была
хорошо подготовлена, он встречал меня тепло, даже радостно, особенно
если ему предстояла прогулка в кущах «Эрмитажа». Иногда он уходил
вместе с нами, но в другую сторону, и тогда ребенка поручали соседям,
с которыми установились дружеские отношения, иногда оставался дома,
сетуя на роль мужа-подкаблучника. Отлаженность поведения в нашей
троице была почище французской: исполненный благородства Гюстав уво­
дит Мабиш, а добряк Бри-Бри остается прикрывать тылы.
Мы перестроили порядок наших встреч: они начинались с Подколо­
кольного, затем следовал ресторан. Конечно, мы за версту обходили
«Москву» и после нескольких прикидок остановили выбор на «Савое», где
я до этого был лишь однажды, но сбежал от дурновкусия стиля «купец
Епишкин» — золото, лепнина, барочный завиток, столь милый тянущимся
к культуре второгильдейным. Но здесь оказалась хорошая кухня, быстрое
обслуживание и гарантия, что не встретишь знакомых. Интеллигентные
люди в этот ресторан не ходили. Однажды я предложил Даше позвать
Стася на наш далеко не прощальный ужин.
— Это, значит, после Подколокольного? — Даша завела глаз.
— А что тут такого? — беспечно спросил я*
— Ну, зачем же из него дурака делать?
Я понял, что уронил роль Гюстава, исполненного несказанного благо­
родства...
Кто-то из французов, кажется, Поль Бурже, сказал: животное после

спаривания грустнеет. Я люблю банальные мысли, только в них и бывает
истина. Сама банальность тому доказательство, значит, мысль соответст­
вует общечеловеческому опыту. В юные годы освобождение — времен­
ное — от груза желания вызывало у меня подъем энергии, прилив жиз­
ненных сил, я становился оживлен, говорлив, весел, реактивен, что неве­
роятно раздражало Дашу. «Тебе очень весело?» — спрашивала она, зака­
тывая глаз. Она считала, что такое поведение роняет величие ее дара-жерт­
вы, хотя на самом деле все наоборот — нет ничего дороже радости, столь
редкой гостьи на земле. Но с приближением к середине жизненного пути
я стал более соответствовать Дашиному представлению о мере вещей,
равно и трюизму Бурже. С другими женщинами я чувствовал чаще всего
отвращение и желание оказаться на другом конце света, с Лелей — глубо­
кий, блаженный покой, а с Дашей — печаль. Во мне пробуждалось чув­
ство вины перед прошлым. В наших нынешних объятиях не было ни фаль­
ши, ни натуги, ни искусственности, ни принуждения души и плоти к чему-то
утратившему душевный смысл. Но, когда я вспоминал былое, мне начинало
казаться, что мы празднуем черствые именины: холодный пирог царапает
горло, а вино — скорее лечебное средство, нежели волшебный нектар.
В те годы я ни с кем не делил Дашу, а если и делил, то с ее матерью,
что тоже было невыносимо, но все же не так, как нынешний дележ. И тот
первый, ставший между нами, тоже незримо витал над сумрачным ложем.
Меня ничуть не волновало прошлое моих других жен и тех женщин, с ко­
торыми меня сводила или влюбленность, или увлечение, или просто жела­
ние, но не так было с Дашей. И чем нежнее, доверчивей, откровенней
тянулась она ко мне, тем едучей память о ее предательстве. Как это без­
дарно, тихо злился я, объятый теплом ее тела, вгоняя в усталость никотин,
больно нужен был этот богатырь, чтобы опять лежать рядом со мной
в чужих простынях. Как бы мы ни обнимались сейчас, какие бы тайны ни
поверяли друг другу, той цельности и чистоты, что были у нас прежде,
уже не вернуть. Праздник кончился тогда, но мы снова сели за стол с дур­
ной, похмельной головой и тяжелым желудком.
И было еще одно: она обесценивала моих жен, заставляя меня менять
их, вовсе даже того не желая, ибо ни одна не могла стать тем, чем была
раньше Даша, — единственной. Но и она сама, оставшись самой важной,
не может уже быть единственной, я сплю с Лелей, сплю с другой женщи­
ной, на которой женюсь в свой час, чтобы снова уйти к другой, а сколько
случайных, вовсе не нужных связей! Я сбит со своего пути. Ведь мог же я
посреди фронтового бардака оставаться верен далекой жене, уже чувствуя,
что теряю ее. Тогда я был настоящим, а тот, кем я стал, мне чужд, порой
до омерзения. И я ревную, как ни хотелось мне избежать этого слова,
ревную не к Резунову и уж подавно не к Стаею, я, тогдашний, ревную ее
к себе — сегодняшнему, к подонку и блядуну, к Гюставу, исполненному
несказанного благородства.
И было еще, что мне мешало. Даша стала проявлять в постели энер­
гию, которую я поначалу принял за старательность, желание доставить
максимальное удовольствие, но которое больше смахивало на поздно про­
снувшуюся чувственность. Я, как Пушкин — до чего же мы похожи! —
никогда не дорожил мятежным наслаждением. А если слышал стоны
и крики вакханки молодой, то с трудом удерживался от желания дать ей по
морде. Нет, мой идеал — это пушкинское:
О, как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склонялся на долгие моленья,
Ты предаешься мне, нежна без упоенья,
Счастливо холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему.
И мне совершенно не требовалось, чтобы моя любимая, раскочегарив­
шись, делила «наконец мой пламень поневоле». Меньше всего мне это бы­
ло нужно от Даши. Ведь, если всерьез, — ты трахаешь самого себя, а парт­
нерша — это приспособление — удобное, милое, нежное, желанное, умело
помогающее или мешающее тебе соединиться с самим собой. Даша с ее
морозным холодком была мне великой помощницей, а нынешняя актив­
ность мешала, тем более что я угадывал не мое научение.

Конечно, я не занимался рассуждениями в те дни, когда квартира
отчима снова стала нашим пристанищем. Но то, что облекается в слова
сейчас, входило в мое переживание, смутность которого не мешала точно­
сти догадок. Как прав поэт, призывавший слово вернуться в музыку. Эта
музыка богаче и в чем-то определенней вечно не дающихся словесных фор­
мулировок.
Моя ограниченность была в том, что я хотел вторично войти в ту же
реку, а это невозможно. Поверить бы Гераклиту и смиренно благодарить
судьбу за ее подарок, а я рефлексировал. Это слово, как и основа его
«рефлексия», ненавистно мне со школьной скамьи. Все непривлекатель­
ные герои русской литературы (их еще лишними людьми называют): Пе­
чорин, Рудин, Вельский, Райский рефлексировали.
Рефлексировать я переставал в ресторане «Савой» с первой же рюм­
кой. Водка — лучшее средство против рефлексии. Я смотрел на Дашу —
свет громадной дворцовой люстры хорошо золотил и молодил ее милое
лицо, — она улыбалась, довольная, что торжественная часть нашей встре­
чи, высокочтимая, но все же несколько утомительная и докучная, осталась
позади, а впереди у нас долгий разговор, воспоминания, сладость дорогих
имен на языке. В ее семье высоко ценился разговор да и какие говоруны
были: Пастернак, Нейгауз, Вильмонт. Болтовню, даже изящную, прези­
рали, как и голую информацию, — те же сплетни, старались дойти «до
самой сути», конечно, никогда не достигая ее, но одерживая духовные
победы по пути. И Дашу хлебом не корми — дай без запальчивости, край­
ностей, дискуссионного напора распутать (или еще лучше запутать) ка­
кой-нибудь психологический узелок, открыть новый нюанс в отношениях
людей, казавшихся давно прочитанной книгой, поделиться наблюдением,
дающим возможность для размышления. Я односторонне подходил к Да­
ше, беря от нее лишь то, что лежит в сфере чувства, а ведь она была по­
добно своей матери «умственным» человеком. Она не умничала, Боже
упаси, но всегда думала о жизни, людях, отношениях, а не просто жила,
как птица. Я, конечно, упрощал Дашу себе на потребу, слишком мощная
волна несла меня к ней, но в ресторане, блаженно выпотрошенный, я мог
расслабиться до интеллектуального партнерства. И видно было по ее рас­
цветшему лицу и блеску глаз, какое это доставляет ей удовольствие.
Я не склонен к отвлеченному мышлению и могу отнести к себе слова
Блеза Паскаля, что серьезные мысли занимали самое маленькое место в
работе его головного мозга. Правда, Паскаль в этой равно чуждой нам об­
ласти преуспел больше. И я не в силах передать сути наших «савойских»
бесед, поскольку в них было много метафизики и мало плоти действитель­
ной жизни. Но один разговор мне запомнился именно в силу своего жи­
тейского характера, и, поскольку он касается действующего лица этих за­
писок, я о нем расскажу.
Однажды, когда я в очередной раз заехал за Дашей, мне почудилось,
что в парадное зашел Гербет. Я подумал, что он решил навестить забро­
шенную падчерицу. Незадолго перед тем Стась рассказал мне любопытное
происшествие, которое Даша от меня скрыла. Стась уже заканчивал дис­
сертацию, когда без предупреждения появился Гербет и забрал пишущую
машинку. Он зарезал Стася без ножа — денег на машинистку у того не
было. И тогда Даша отправилась к Гербету, в стан врагов, и, не обращая
внимания на обитателей, не говоря ни слова, прошла в кабинет, взяла ма­
шинку и удалилась. Немая сцена редкой выразительности и драматизма.
Неужели Гербет выбрал мой день для объяснений или примирения? Если
он задержится, я его прикончу. Но, войдя в квартиру, я обнаружил, что
Гербета там нет.
В ресторане, когда Дашины разговоры снова втолкнули меня в мир
Гербетов, я с полной отчетливостью вспомнил этих людей, их манеры, при­
вычки, всю сопутствующую им ауру и понял, что не мог так грубо оши­
биться: я видел Гербета, его старую фетровую шляпу с большими отвис­
шими полями, поношенное ратиновое пальто, шарф, калоши и большой,
истершийся до лепестковой тонкости кожаный портфель, но он дематериа­
лизовался. Я сказал Даше об этом случае. Может, то был призрак Гербета?
Даша рассмеялась.
— Ты веришь в привидения?
— Начинаю верить. Не мог же нынешний Гербет донашивать дово­

енный доспех! На нем не было ни одной свежей вещи: от шляпы до ка­
лош — в довоенном, а портфель — времен Института красной профессуры.
— Ты видел живого Августа Теодоровича, — сказала Даша. — Его
строго держат, к тому же он не франт.
— Ну, ему и раньше не больно давали мотовать.
— Нет, конечно. Но он и сам довольно аккуратен в тратах, его не при­
ходилось хватать за руки. А сейчас он под жестким прессом. Надо содер­
жать все растущую семью.
— Я слышал, что его дочка умерла.
— Е го — да. К счастью для всех и для себя самой. Несчастное
существо! Но появились другие дети, много детей.
— Не ожидал от Гербета такой прыти. Он же старый человек.
— Но у него молодые студенты. Почему-то несчастную мать привле­
кали юноши из развивающихся стран. Я не помню ни национальности, ни
последовательности этих юных отцов. Кажется, сперва родился негр. Потом
вьетнамец или китаец — кто-то желтый. Потом сириец или египтянин —
в ореховых тонах. Тебе это очень важно?
— Мне — нет. Но Гербету, наверное, важно. Он же не слепой.
— Конечно, нет. Поэтому, отправляясь в роддом, грешная супруга
оставляет записку: «Прости меня и забудь. Я сама воспитаю несчастную
малютку». Гербет тут же покупает гвоздики, мчится в роддом и передает
цветы вместе с запиской: «Ни о чем не тревожься. Я воспитаю его как
родного».
— Страшноватая история.
— Ты слышал, как называют этот семейный интернационал?
— Нет.
— Дети разных народов.
— Хорошо! У Дявуси не жизнь, а сплошной международный фести­
валь. Но какое все это имеет отношение к призраку у тебя в подъезде?
— Самое прямое. Покорившись внешне, он тихо взбунтовался на
свой мышиный лад. Ты помнишь дворничиху, которая принимала нас
в котельной во время бомбежки? Ее грациозный облик глубоко запал
в скрытную душу Дявуси. И недавно воскрес. Он регулярно навещает ее,
приносит гвоздики, консервы, сыр. Они пьют чай и наслаждаются любовью.
Я с ним уже дважды сталкивалась в подъезде, он кланяется, смущенно
улыбается, но ничего не говорит. Вероятно, уверен в моей порядочности.
Я и молчу.
— Мне же вот рассказала.
— Ты засек его. И наверняка кому-то сболтнешь о призраке Гербета.
Поползут слухи и — сам понимаешь... Не выдавай его... и меня. Ладно?
Ты видел Гербета из плоти и крови, он не растворился в воздухе, а сошел
в подвал любви.
— У Гербета рай в преисподней. Я обещаю тебе хранить тайну, пока
он жив. За будущее не ручаюсь. У меня с ним свои счеты.
— Неужели ты так злопамятен?
До чего же богата — при всей бедности — и неисповедима жизнь!
Мог ли Гербет вообразить, что подвал, куда его сводила при воях воздуш­
ной тревоги олимпийски спокойная жена, холодным голосом изображающая
ужас, и где встречала молодая дворничиха, гордая визитом таких больших,
знатных людей, станет прибежищем его обманутого сердца, попранного
достоинства, разрушенного покоя? И могла ли думать юная служитель­
ница метлы, с мазком угольной грязи на смазливой мордахе, принимая
дергающегося от страха, закидывающего голову, как конь, наскочивший
на плетень, с закатившимся за очками взором профессора, что то грядет
жених во полунощи? Мифы и были Древней Греции, которой Гербет посвя­
тил свою жизнь, должны поддерживать его в нынешнюю сумеречную пору.
Он, как Орфей, спускался в Аид за Эвридикой, но не для того, чтобы выве­
сти ее на свет и потерять, а чтобы в ее подземном царстве обрести силы
для новых песен. А как искорежила жизнь величайшего из великих Сокра­
та сварливая и неверная жена Ксантиппа? А бывшая ученица Гербета и ны­
нешняя супруга не была сварлива, она только заставляла его признавать
своими чужих детей да совершать разные неблаговидные поступки: отобрать
пишущую машинку у нуждающейся падчерицы и квартиру у больного
лагерника, не для себя, Боже упаси, для своей мамы. Он подчинялся, но

делал все как-то неудачно: и машинки лишился, и дважды потерпел пора­
жение в борьбе за квартиру от актированного по болезни и слабости полу­
слепого писателя-лагерника. Но Сократ превращался в Орфея и — пусть
не с арфой и песней, а с бычками в томате и сыром — погружался в под­
земное царство, куда не достигали грубые шумы жизни и где было всегда
тепло от близости котельной и негасимой любви Эвридики. И начиналась
любовь под метлами...
Интересно, посещали ли Гербета элегические мысли о том, что когдато строго над подвалом звучал рояль Нейгауза и его собственный рояль,
Пастернак читал из «Доктора Живаго», а Сельвинский — о тигре, запа­
дающем в свое тело, умно рокотал Локс и Вильмонт кидал блестящие
остроты своим евнухиальным голосом? Или он с клошарьей уютностью
думал, что сейчас лучше?..
21

И опять прошли годы, а может, десятилетия, а может, века. Крути­
лась безостановочно карусель жизни, и что-то в ней казалось важным, как
кукуруза или соевые культуры, которые должны были в 1984 году при­
вести нас к коммунизму, но привели к оруэлловской антиутопии; разгро­
мили «Литературную Москву» — героическую и жалкую попытку создать
первый независимый альманах, и я угодил в черный список; было и хоро­
шее: вышел в «Худлите» однотомник, пошли дела в кино, я начал ездить
за границу, отмеряемую мне по каплям, как слишком опасное, сильнодействующее средство: попал я под добрый писательский суд за клевету
на «маяка» Орловского, которого взял прообразом героя будущего фильма
«Председатель». Потом будет инфаркт как результат травли, и я навсегда
зачехлю теннисную ракетку. Но уже прочно вошли в мою жизнь рыбачьи
и охотничьи зори. Были новые компании, самая замечательная — цыгане
из «Романа» с гитарой и плясками, с лебедевским романсом и шишковскими таборными песнями, да и новая женитьба назревала. Словом, все шло
путем и нередко дарило ощущением важности, значительности, всамделишности происходящего. Я не мог сказать о своей жизни переиначенными
Анатолем Франсом словами Гераклита: «Все течет, но ничего не изме­
няется». Почти ничего не менялось в общественной и государственной
жизни, ибо еще в царствование отяжелевшего Никиты мы поняли обман
оттепели и XX съезда: пресловутые ленинские нормы, скользко-верткие,
как угорь, опять выскользнули из рук наших правителей. На самом деле
мы всегда жили по ленинским нормам, лишь на короткое время просвечен­
ным слабым болотным огоньком призрака свободы. В личной жизни пере­
мены были, но больше внешние — новыми актерами разыгрывалась ста­
рая пьеса. Но вдруг раздавался звонок и карусельно-однообразное круже­
ние жизни прекращалось. И в эту короткую остановку начинала двигаться
не по кругу, а вперед душа, совершалась истинная жизнь — со страстью,
самозабвением, захлебной речью, безграничным доверием, прожигающей
рюмкой — несколько часов вмещали жизнь во всей ее полноте. Затем мы
расставались, и я опять влезал на деревянного расписного конька, и кару­
сель приходила в движение. Она начинала звенеть, бренчать, возникала
музыка, воздух обтекал лицо, казалось, ты куда-то приедешь. Нет, ты
двигался по кругу...
В эту пору я плохо представлял себе Дашину жизнь, ее знакомых,
утехи и дни семьи, но, думаю, она ощущала поступательный ход жизни, а
не кружение на месте, хотя бы из-за сына. Он рос, мужал, развивался, тол­
кая время вперед...
...Это было зимой в жгуче морозный день. Я заехал за Дашей, и мы
привычным маршрутом покатили в Подколокольный. Холод проникал во
все щели машины, даже печка не помогала. Пока мы доехали, Даша
совсем закоченела. Я дал ей ключ от квартиры, а сам побежал в магазин
за четвертинкой коньяка. Мы никогда не предваряли в Подколокольном
близость выпивкой, в этом не было никакой нужды: Даша справлялась со
своими обязанностями без подогрева, мне же алкоголь только мешал,
наводя туман на то, что было пронзающе сильно и значительно в ясном
свете реальности. Вином, уже в ресторане, заканчивались наши встречи,
там оно помогало разговориться, долгие паузы в общении все-таки разво­

дили нас, да и смягчало предстоящее расставание. Но сейчас был особый
случай.
Когда я вернулся, Даша отогревала над газовой колонкой окоченевшие
руки.
— Неужели не согрелась? Здесь же тепло.
— Ты же знаешь меня...
Словечко «знаешь», ласково коснувшись сердца, вдруг укололо ши­
пом. Да знаю ли я хоть немного эту женщину, которая безжалостно раз­
рушила наше так долго и трудно возводимое здание, чтобы на обломках
ставить карточные домики?
Вздрагивая, стуча зубами, Даша выпила рюмку, поперхнулась. Запить
было нечем, мы не подумали согреть чаю, поставить кофе. И это как-то
подчеркнуло краткость нашего пребывания здесь, не внедренность в это
жизненное пространство. Мы пользовались квартирой, как тем специаль­
ным номером гостиницы, который сдается не на дни, а на часы и обставлен
лишь кроватью, умывальником, биде и стулом, чтобы кинуть одежду.
Спартанское жилье отчима отличалось от убежища кратковременных радо­
стей наличием книжной полки и отсутствием биде.
Чуть поскуливая и дрожа, Даша стала раздеваться. Я ждал традицион­
ного вопроса: можно оставить лифчик? После родов у нее подпортилась
грудь, обвисла, погрубели соски. Это в порядке вещей, но жаль было ли­
шиться ее грудей, которые я так любил. И вообще Даша сильно изменилась.
Одежда делала эту перемену менее заметной, но теперь, когда она разде­
валась, я должен был что-то преодолеть в себе, чтобы принять эту новую
Дашу. Тело ее не постарело, не утратило упругости, скорее даже поюнело
за счет худобы, но мне стало чего-то не хватать. Мне мало было ее тепе­
решней плоти, мало рук, плеч, бедер, икр, она не заполняла моего объятия
так плотно, как прежде. Мы с ней поменялись ролями; прежде худой, как
щепка, я словно растворялся в ее телесном обилии, и нежная, дивная суб­
станция обволакивала меня, топила в себе, а сейчас, грузный, тяжелый,
заматеревший, я давил на ее хрупкие косточки, грозя их поломать.
Быстро, деловито мы принялись отрабатывать урок, и новая активность
Даши, отчетливо ставшая соучастием, торопя меня к финалу, мешала до­
стигнуть главного: воплотиться в нее, воплотить ее в себя, чтобы из двух
стал один. Один я на воздушном океане наслаждения. И тут я услышал, что
она скрипит зубами. Какой там морозный холодок!.. Ее тело раскалилось, а
нутро дышало жаром. И спешила она по своему делу, а не по утолению
моей ненасытности.
Освободив ее наконец от своей тяжести, я спросил:
— Похоже, ты поняла, что это не пустая трата времени?
— О чем ты?
Я объяснил.
— Вот ты о чем!.. Нет, тут все по-прежнему.
Ее нейтральный, неокрашенный голос поколебал меня. Когда Даша
была на страже, она никогда не выдавала себя. Ее можно было поймать
только врасплох, но, если тема определилась, ее голой рукой не возьмешь.
Как мастерски водила она за нос свою умную и проницательную мать! А с
какой легкостью и простотой делала дурака из меня! Почему-то ей не хо­
телось признаться в зигзаге своей физиологии, быть может, она догадыва­
лась, что у меня это не вызывает восторга.
Наверное, я был обречен на непонимание самой близкой женщины, чье
прерывистое — для меня — существование прошло сквозь мусор трех эпох,
помогая мне не забыть себя в хаосе моей личной жизни, потому что я при­
надлежал не ему, а ей. И ведь она всегда играла свою собственную игру,
в которой я был подыгрывающим. В последнем есть упрощение, неизвестно
почему я всегда преуменьшал свое значение для нее, желая во что бы то
ни стало быть обиженной стороной. А разве это не правда? Правда, но не
для тех, кто хочет все знать.
Я перекатывал в уме эти безмускульные мыслишки, когда случилось
что-то ужасное. На меня пахнуло невыносимым и жутким смрадом, жут­
ким потому, что в нем я ощутил привычный и любимый Дашин запах.
Я почти сразу догадался о его не физической природе, ибо он пришел как
бы извне, спустился сверху, забрался под одеяло, окутал, проник внутрь,
забил гортань, легкие, каждую клеточку организма, тошнотный, рвотный,

невыносимый. В этом ужасном запахе сконцентрировалось все дурное, что
было между нами за прожитые годы, смрадный дух измен, лжи, чужих ка­
саний, чужой кожи, слюны, слизи, секреции. Тут было все, чем мы осквер­
нили наше золотое, которого нам могло бы хватить на всю жизнь. Такой
нечистоты не отмоешь ни в каких водах, не соскребешь никакой скребни­
цей. Почему это гадкое явилось только сейчас, всем навалом, где таилось
оно раньше? Наверное, шло какое-то накопление, сгущение, и нужен был
лишь случайный толчок, чтобы злой дух вырвался из бутылки. Не стоит
ломать голову, что послужило толчком, какая разница? Он явился смрад­
ным удушьем взаимного греха.
Я вскочил и начал судорожно одеваться.
— Что случилось? — испуганно спросила Даша.
— Ничего... Я сейчас...
— Куда ты?.. Что с тобой?..— Она встревожилась не на шутку.
— Прогреть машину. Я забыл залить антифриз.
Не застегнув каких-то пуговиц, не завязав шнурков, не заправив тол­
ком рубашку в брюки, я выскочил в прихожую, натянул пальто и без шап­
ки вывалился из квартиры.
Антифриз был залит, и машина могла простоять на морозе, который
стал менее ощутим, сколько угодно времени, но я залез в машину и при­
нялся зачем-то прогревать мотор. Этим как бы оправдывалась моя ложь.
Я закурил и омылся табачным дымом, заполнившим тесное пространство
машины.
Я выключил мотор, выбрался из машины, запер дверцу и неторопливо
пошел назад.
Даша все так же лежала в постели, меня встретил чуть неуверенный,
заблудившийся между испугом и радостью взгляд. Я разделся, лег, дивно
пахло любимой женщиной, наваждение кончилось.
А потом был ресторан «Савой» со швейцаром, сохранившимся с дней
русско-турецкой войны, золотой, хрустальный, малахитовый купеческий
рай, запотелый графинчик с водкой, рюмка в узкой, изящной руке и соз­
нание непоправимой ошибки.
В какое-то мгновение я поймал себя на том, что воспринимаю проис­
ходящее как бы в прошедшем времени. Мы сидели с Дашей в ресторане
«Савой» друг против друга, пили водку, Даша улыбалась, у нее было до­
верчивое, оживленное лицо. Оказывается, встречи -со мной были для нее
маленькими праздниками, а я не догадывался об этом, считая их скорее
данью прошлому, традиции, неким скрепом, придающим жизни цельность
и прочность. Почему мы не могли тогда договориться?.. Почему люди ни­
когда ни о чем не могут договориться?.. Что-то кончилось, что-то невозврат­
но кончилось, когда я, кое-как одетый, бежал от нее на улицу.
Я вернулся в настоящее время, Даша не заметила моего отсутствия,
она что-то говорила тем глубоким голосом, который появился у нее, когда
наш путь вновь привел нас в Подколокольный...
В отличие от арзамасского ужаса Льва Толстого пережитый мной ужас
в Подколокольном переулке не явился для меня нравственным кризисом,
за которым последовало обновление духовного существа. Мой ужас был
знаком, предвестием грядущей перемены, предостережением, подобным
огненным письменам, явленным злосчастному Бальтасару на пиру. Не пом­
ню, продолжал ли Бальтасар пировать, прочтя грозное предсказание, но
в моей жизни ничего не изменилось: наши редкие встречи с Дашей продол­
жались. Даше хотелось все знать про меня: как я живу, с кем встречаюсь,
что пишу и печатаю, что у меня ставится в кино, какие новые подлости
измыслили в отношении меня Союз писателей и «Литературная газета».
Даше хотелось, чтобы я отбивался. Но я не обладал бойцовским характером
и, поняв, что злопыхатели не могут сколь-нибудь серьезно повлиять на мою
литературную судьбу, не обращал на них внимания. Даша расспрашивала
о людях, которых в глаза не видела, о моих друзьях по охоте и рыбалке, о
спутниках по туристическим поездкам, о новых литературных знакомствах,
доброжелателях и недругах, и я -понял, что окружающий ее человеческий
пейзаж очень скуден. А ведь ее с самых ранних лет приучали ценить пре­
выше всего богатство человеческого общения, дар глубокой беседы.
В справедливости своей догадки я убедился на одном примере. Был
день ее рождения, который мы когда-то так пышно праздновали в Кокте­

беле. Я плохо помню даты, но тут меня осенило, я пошел в цветочный ма­
газин на Кропоткинскую, приобрел там до неприличия громадный букет
роз и послал с поздравительной карточкой, но без подписи. Я был уверен,
что Даша и Стась поймут, от кого цветы, и с щепетильностью наиблагород­
нейшего Гюстава нарочно придал посланию сердца чуть комический харак­
тер — для букета потребовались два посыльных. В тот же день они мне
позвонили и пригласили на ужин. «Мы не празднуем, у нас никого не бу­
дет. Только свои».
«Своими» оказались Дашин племянник Сережа, вымахавший в моло­
дого гиганта с хорошеньким, но каким-то ^сформировавшимся личиком, и
«самый близкий друг дома», доктор наук, профессор и светило — средних
лет некрасивый, с огромными залысинами, ломучий человек в очках, с про­
тивной приметой: когда он говорил или улыбался, у него выворачивался
наружу розовый подбой нижней губы. Мне он не понравился не только
этим. Я усмотрел в его явлении, рекомендациях хозяев, в их почтительной
повадке назидание мне: мол, вот тоже не последний за столом жизни, а
ведь более внимателен и чуток, чем некоторые друзья с пенсионным ста­
жем.
Вскоре причина такого предпочтения выяснилась. Когда я, несколько
задетый, меланхолически обозревал расставленные по всей комнате вазы
и кувшины с розами из моего букета, я услышал медовый Дашин голос:
— Где вы, Сэм, там всегда цветы.
А Стась довольно гоготнул:
— Мы думали, это букет с Марса!
— Где только вы их нашли? — умилялась Даша.
— Советские розы не пахнут,— заметил Стась,— а тут благоухание
до самой Зубовской.
В своем высказывании Стась ловко соединил комплимент с хулой на
ненавистную власть.
Мать честная, они говорят о моем букете, приписав его этому уроду!
А он хоть бы что: и не думает отрицать. Посмеивается, уводит глаза, мол,
так уж приучен, старая школа.
Я едва досидел до конца ужина.
А при нашей очередной встрече с Дашей спросил:
— Как поживает цветочный Сэм?
Она хмуро глянула на меня.
— Это ты прислал розы?
— Да нет же. Куда мне! Там, где Сэм, всегда цветы.
Даша вздохнула.
— Стась его вышвырнул вон. Как Резунова.
— Он что — полез к тебе?
— Если бы ко мне! К Сереже.
Передо мной распахнулось широкое поле реванша, но я не шагнул на
него из сочувствия к двойному разочарованию Даши, потерявшей и поклон­
ника и человека для беседы. Она не скрывала своего огорчения.
— Что-то не везет мне на людей. У нас и так никого нет, а к этому
мы успели привязаться. Оказывается, он ходил не ради нас, а ради Се­
режи...
22

Сейчас я понимаю — Даша догадалась, что равновесие в наших отно­
шениях нарушено. Ей наши встречи стали нужнее, чем мне. Так, во вся­
ком случае, она могла и должна была считать. Я и раньше редко проявлял
инициативу, зная, что все равно будет так, как она хочет. Но сейчас я и
звонить перестал. Не из равнодушия, а ради того, чтобы это равнодушие
обрести. Нет, о равнодушии и речи не было, хотя бы спокойствие привычки,
спокойствие непреложности встреч могло бы ко мне прийти. Но встречи
наши не утратили своей остроты, вспарывающей естественный ход жизни.
Я говорю о себе. Даша не была и не стала моим «Эрмитажем», чтобы раз­
грузить чемодан. Если б дело обстояло так, я, может, и по сию пору встре­
чался бы с ней. Есть невообразимая прелесть в близости с женщиной, ко­
торую любишь и знаешь столько лет. Привычка оборачивается новизной и

свежестью ощущения. Особенно, если эту привычку освящает незакон­
ность, грех. Но физическая привлекательность Даши уступала моей обре­
ченности ей.
Даша возвращалась к сыну, семье, требовавшим ее ежечасной заботы,
и, готовя борщ, не без удовольствия прокатывала через душу подробности
нашей встречи, разговоры, которые мы вели, новости, услышанные от ме­
ня. Мне некуда было возвращаться. Все то жилое пространство, которое у
меня образовалось в Москве и за городам, было домом моей матери, кото­
рым она распоряжалась с присущей ей властностью. Гостьей — желанной
или нежеланной — оказывалась моя очередная жена. И происходило это
не от слабости моего характера, не от подчиненности материнскому автори­
тету, а от непреходящего ощущения искусственности, картонности всех
моих попыток самостоятельной жизни. Я сам в них не верил, как не верил
и в своих спутниц. Они, в свою очередь, не слишком верили в меня, дога­
дываясь о какой-то моей порче. Для этой порчи в народе, идиотичном в
каждое отдельное время, мудром и всезнающем в веках, есть точное слово:
присуха. Под ногой у меня был зыбучий песок, строить на нем что-либо
бессмысленно. Стопа находила опору в тот момент, когда Даша садилась
в машину, чтобы ехать в Подколокольный. Я чувствовал вес каждой секун­
ды, насыщенной тем, без чего нельзя.
Человек думает обо всем, и у меня порой мелькала мысль: а если на­
чать сначала? В практическом бытовом плане тут не было ничего сложного,
но сразу во рту возникал вкус медной проволоки. Я видел, как успокоенная
Даша косит в сторону, чтоб всколыхнуть стоячие воды благополучия, да
и себе я не больно верил: не вернуться мне в образ волховского паладина,
беззаветно верного своей Даме.
Даша почувствовала угрозу, хотя и не понимала, откуда она идет. Она
прибегла к очень простому и дешевому трюку, попасться на который мог
только такой кретин, как я. В то лето она после долгого перерыва съездила
на море, в Гурзуф или Симеиз, не помню, да это и не важно. Мы встрети­
лись у нее. Стась пропадал в горах, он увлекся альпинизмом, сын участ­
вовал в каком-то походе, был август, время каникул и отпусков еще не
кончилось.
Я отвык от шоколадной Даши, она сохранила свою способность к гу­
стому, ровному, обливному загару. Мне вспомнилась другая встреча у нее
в доме, когда она, опередив родителей, прилетела из Коктебеля и распла­
сталась на столешнице, темнокожая и обжигающе горячая. С возрастом
меняются реакции, прежде это воспоминание вылилось бы в немедленный
рывок к ней, сейчас мне стало грустно. Тогда я растворился в ее солнце,
а воскреснув, унес его с собой, сейчас мне этот смуглый пейзаж принадле­
жал не больше, чем крымский пляж курортнику. Приняв мою пассивность
за недостаток желания, Даша решила с ходу разрубить гордиев узел. Както ни с того ни с сего она сказала:
— Знаешь, я тебе изменила.
Я сразу поверил и почувствовал боль. Не смертельную, не идущую в
сравнение с той, что она мне когда-то причинила, но увесистую, как удар
кулаком в грудную кость: что-то внутри сжимается, и дышать трудно.
К этой боли добавилось чувство оскорбленности. Не за себя, убей меня
Бог, — за Стася. Дашина измена — это не деловые эрмитажные разгрузки
Стася, а предательство. Наверное, я никогда не был настолько Гюставом,
исполненным благородства, чем в эти минуты, когда я проклинал в душе
Мабиш, посягнувшую на священный треугольник, злоупотребившую дове­
рием Бри-Бри.
Она смотрела на меня выжидательно. Я не хотел, чтобы она догада­
лась, что творится у меня в душе, и спросил почти небрежно:
— С кем?
— Он врач. Профессор. По-моему, влюбился в меня. Представляешь,
в меня еще можно влюбиться.
— Где это произошло?
— Ты спрашиваешь, как о дорожном происшествии. В доме отдыха.
Я растеряна. Что мне делать?
— Тебе — не знаю. А он обязан жениться.
Она закатила глаз.
— Это так весело?

— Чего ж веселого! Раз вырвалась на волю и разговелась на первой
куче. Вы продолжаете встречаться?
— С кем? — бессмысленно спросила Даша.
— С этим врачишкой.
— Он не врачишка. Очень крупный хирург. Если бы мы встречались,
тебя бы здесь не было.
— Ну, так и нечего говорить о нем. Я помогу тебе снять тяжесть с
души: мы квиты.
— В каком смысле?
— У меня тоже был роман, и довольно бурный.
Я не совсем врал, у меня действительно был роман больше года назад,
а сейчас он катился по наезженному пути к очередному браку, такому же
ненужному, как все предшествующие, кроме первого.
— А кто твоя избранница?
У меня было впечатление, что в пору, когда роман начинался, я рас­
сказывал о нем Даше, принявшей эту откровенность весьма благосклонно,
ибо ее уже тревожил мой слишком затянувшийся последний брак. Она опа­
салась, как бы он не оказался всерьез, тем более что вначале было настоя­
щее и столь редкое у меня увлечение. То ли Даша забыла об этом, то ли
подзапуталась в смене блюд. Она стояла на принципе справедливости: раз
она замужем, я тоже могу быть женат, только не надо относиться к этому
слишком всерьез. А с другой возлюбленной она не хотела мириться, как и
я с другим ее любовником.
Я не был слишком многословен, ожидая, что она спохватится и прер­
вет меня. Но она слушала, устремив грустный взгляд в какую-то далекую
пустоту и покусывая нижнюю губу. Казалось, она опять не слышит или
слышит вполуха, занятая своими мыслями. Когда же я выложился, сказа­
ла с бедным торжеством:
— Вот я тебя и поймала. Никакого романа у меня не было. Я была
весь месяцем со Стасем.
— Значит, у тебя был роман со Стасем,— довольно глупо (а может, и
не так глупо?) сказал я.
— Со Стасем у меня нет романа. Ты это знаешь. А что же ты так ос­
коромился? Говорил, что любишь.
И тут я увидел, что нанес сильный удар. Зачем понадобилось ей прово­
цировать меня? Она хотела проверить мою верность, но выбрала дурной
способ. Я попался, как последний дурак, самое же глупое в случившемся,
что я ей тоже врал. Признаться в этом — не пройдет. Мой рассказ в отли­
чие от ее лапидарного сообщения содержал подробности, которых не при­
думаешь с ходу. Да в нем все и было правдой, кроме того, что несчастный
случай произошел год назад, о чем Даша была своевременно оповещена.
Но, поскольку она ничего не помнит, всякие объяснения будут выглядеть
трусливым изворачиванием, заслуживающим презрения. И все же я сказал
бы ей правду, не думая о последствиях, если б не одна странная загвоздка:
ее довольно банальная бабья выдумка, ловушка для дураков, осталась во
мне шипом, пробудив память о том признании, которое было истинным.
Более того, я не сомневался, что она соврала, но жить я теперь буду с
мыслью, что в Гурзуфе или Симеизе она нарушила молчаливый обет вер­
ности. Слишком естественно звучала ее ложь, куда естественней моей прав­
ды, в которой отчетливо слышался захлеб отместки.
— Ты наврала мне, но откуда ты знаешь, что я сказал тебе правду?
Мы встали на очень дурной путь. Он заведет нас в тупик.
— Ловко я тебя поймала? — мимо моих слов сказала она.
Казалось, она сейчас заплачет. Она ревновала меня, впервые в жиз­
ни. Ведь даже на заре наших отношений, когда возникла Гера, в ее ощу­
щении случившегося ревность занимала последнее место. Наверное, сле­
довало гордиться, что после стольких лет близости, когда даже самый
большой костер горит без гуда и треска, еще играя пламенем и даря тепло,
но умиротворенно, устало, я вызвал в моей подруге такое сильное и новое
чувство, но я не испытывал радости. Не надо держать меня уловками, есть
в этом что-то бабье нищее, недостойное Даши.
И внезапная, без перехода нежность, овладевшая ею, такая далекая
от обычной сдержанности, скорее мешала, чем помогала моему слиянию
с ней. Конечно, в какое-то мгновение я перестал слышать фальшивую но­

ту и под чистый звук эоловой арфы вознесся в свой не ветшающий рай. Но,
когда пришла физиологическая грусть Бурже, я подумал, что похож на
столь любимый в детстве китайский бумажный мячик, прикрепленный к
длинной, тонкой резинке. Он стремительно летел вперед и так же стреми­
тельно возвращался в ладонь, покорный слабому движению руки. Мячик
недолговечен, бумага лопается, и высыпаются опилки. Я был сделан из
более прочного материала, неужели я до конца дней останусь китайской
игрушкой?
Я насквозь литературный человек. Книжных героев я воспринимаю как
живых людей, не помня о том, что они созданы писательским воображе­
нием, нахожусь с ними в постоянном обмене, диалоге, споре, случаются
ссоры и примирения. Пытаясь разобраться в собственных обстоятельствах,
я редко обращаюсь к жизненным примерам, предпочитая литературу. Ког­
да-то я набросал небольшой рассказ (таинственно пропавший, как и весь
мой ранний архив), в котором уподобил себя герою «Воспитания чувств»
Фредерику, а Дашу — его вечной и безнадежной любви, госпоже Арну.
Но между нами была существенная разница. Фредерик всю жизнь верно
и бесплодно любил г-жу Арну, когда же она наконец решила увенчать его
бескорыстное поклонение, он сам отказался от награды, обнаружив, что
любимая сильно поиздержалась в дороге, и не желая портить впечатления.
Я написал этот рассказ еще во время войны, думая, что потерял Дашу, и
уверенный, что все равно буду любить ее до последнего дня. Есть куда бо­
лее точный образ, связанный с литературой, но воплощенный в жизни: Тур­
генев, промотавший жизнь у юбок Полины Виардо. Один из самых про­
тивных для меня образов душевного бессилия мужчины.
Наверное, я не случайно выбрал литературу оружием для спасения от
участи Тургенева.
Когда пишешь о себе, даже назвавшись другим именем, а я так нередко
поступал и сейчас собирался повторить прием, но раздумал (чужое имя —
все-таки маска, пусть прозрачная, а здесь мне хотелось до конца быть са­
мим собою), тебя подстерегает множество опасностей, и наихудшая —
стремление самооправдаться. Человеку не только поставить на себе крест
мучительно трудно, почти невозможно, но даже пометить крестом стыдные
дурные поступки. Так хочется пригоже выглядеть и в чужих, и — глав­
ное — в собственных глазах. «Исповедь» Руссо — единичное явление в
мировой литературе, все остальные автобиографические книги весьма оп­
рятны, чаще же всего апологетичны. Легче возвести на себя грандиозную
напраслину, посмеиваясь в душе над обманом, ибо масштабное злодеяние
придает личности черты демонизма, чем признаться в мелком пороке, под­
леньком поступке, рядовой низости. В бытовой подлянке невозможно оправ­
даться. Хосе убивает Кармен и просит: «Арестуйте меня, я убийца ее!» —
и мы исполняемся к нему жалости, мы восхищаемся его прямотой и му­
жеством, но попробуйте сознаться в краже серебряных ложек,— ничего,
кроме плевка, не заслужите.
Едва ли покажется корректным тот способ освобождения, каким я бес­
сознательно воспользовался, наверное, в силу своей пролитературенности.
«Бессознательно» сказано не для самооправдания, у меня не было плана,
я не думал о последствиях того, о чем сейчас пойдет речь. Тем паче что
поначалу никаких последствий не было. Даша долго объясняла мои эска­
пады зигзагами любви, впрочем, так оно и было, хотя вели они к раз­
рыву.
Мои повести, рассказы, даже сценарии раз за разом населялись пер­
сонажами, очень похожими на Дашу и на меня, а главное, поставленные
в схожую с нашей эмоциональную и психологическую ситуацию. Затем поя­
вилась под разными соусами Анна Михайловна, запахло домом Гербетов.
Я не щадил Дашу, а к бедной Анне Михайловне был вовсе беспощаден.
Иногда я вплотную приближался к реальности, вернее, к тому, что пред­
ставлялось реальностью мне, наверное, у Даши были серьезные коррек­
тивы к набрасываемым мною картинам.
Можно удивляться Дашиному терпению. Как же хотелось ей сохра­
нить меня, если она раз за разом наступала на собственное сердце! И она
никогда не говорила со мной о моем беллетристическом нытье. Конечно, я
всюду выглядел рыцарем без страха и упрека, чистым, доверчивым маль­
чиком, в чью беззащитную душу плевали змея подколодная — жена и ведь­

ма — теща. Иногда это выглядело довольно плоско, но, случалось, незабы­
тое чувство оскорбленности находило сильные слова. Возможно, Дашу это
задевало, но ей доставало стойкости, чтобы не показывать вида. Зато са­
мого себя я растравил основательно — старые раны опять закровоточили.
Стась, с которым я изредка встречался на Кропоткинской, порой слу­
чайно, порой по его звонку — он работал поблизости и приглашал выпить
пива в забегаловке на Метростроевской, тоже никогда не говорил об этих
писаниях, хотя старался не пропускать ничего мною опубликованного. Мои
стенания о прошедшем дарили его душевным комфортом, он не понимал,
что можно, не прощая прошлого, любить в настоящем. Гербета он нена­
видел, называл не иначе как «Теодоро», ему виделась в этом обидная ед­
кость. Похоже, отношения с Анной Михайловной тоже не отличались про­
зрачностью. Она, насколько я понимаю, держала в свое время сторону Резунова. «Теодоро» он поносил при каждом удобном случае, но не считал
для себя позволительным обсуждать, а тем более осуждать мать своей же­
ны. Когда это делали — в литературной форме — другие, он не возра­
жал. Глядя на меня из-за края пивной кружки, Стась довольно похохаты­
вал.
Когда я садился за эту повесть или роман — не знаю, что у меня полу­
чилось, — я был исполнен старой непримиримости к Анне Михайловне, а
сейчас, допечатывая последние страницы, я ее люблю. И, когда думаю о
высоком ее уходе, у меня сжимается горло.
Вскоре я переехал в другую часть города, и наши походы со Стасем
в забегаловку прекратились. С Дашей я тоже встречался все реже и реже,
и Подколокольный отошел в прошлое. Наши разговоры происходили за
столиком в кафе «Мороженое» на улице Горького или в «Артистическом»
напротив МХАТа. Даша по-прежнему жадно интересовалась моей жизнью.
Самой ей рассказывать было почти нечего, она жила изо дня в день се­
мейными и материнскими обязанностями. А я рассказывал: о Марокко,
Касабланке, перевале через Высокий Атлас, о пальмовых рощах под Маракешем, о Париже — с ощущением какой-то лжи, хотя я ничего не при­
думывал.
Пломбир съеден, кофе выпит, никаких горячительных напитков, я уже
трижды лишался прав за вождение в нетрезвом виде, Даша только пригу­
била свой бокал. Мы расплачиваемся и выходим. Я везу Дашу домой, но
почему-то мы оказываемся не на Зубовской, а в Новогирееве, Богород­
ском, Черкизове. Кругом деревья, кусты, низенькие домики с подслепова­
тыми окошками, в темном небе — огни строительных кранов. Мы молча
переходим на заднее сиденье. И вот оно, Марокко, Высокий Атлас, пальмо­
вые рощи под слепяще синим небом Маракеша, вот он, Париж, и Триум­
фальная арка. Все остальное — подделка. Затем мы так же молча едем на
Зубовскую...
Вот с чем хотела покончить моя отомщевательная литература. То не
было убылью любви к Даше, то была отчаянная попытка высвободиться из
ловушки. Я попал в волчий капкан и тащил его, намертво захлопнувшийся
на моей ноге, впившись в плоть железными зубами, а мне как никогда
нужна была свобода. Я уже упоминал о новой перемене в моей жизни. Все
началось легко и необязательно, но в какой-то час представилось судьбой.
Мне казалось, что я выхожу на последнюю прямую, и мне нетерпимы были
посторонние отягощения. То было глубокое заблуждение: никогда еще ме­
ня так далеко не заносило в сторону от моей судьбы, моей сути и жизнен­
ной цели, но понадобились годы, чтобы это понять. Андрей Платонов го­
ворил: излечиться от сердечной муки в одиночку нельзя, нужно лечиться
другим человеком. Беда в том, что такого человека не всегда угадаешь.
Тогда я не угадал и поплатился за свою близорукость. А он был, такой че­
ловек, только я не знал о его существовании, а он не знал о моем, но при­
дет день, и мы встретимся, и я обрету цельность, внутреннюю свободу и
сильно припозднившееся достоинство. Уже четверть века тому. В моло­
дости мое счастье было коротким, зато оно объяло всю мою старость, а
это самая важная, тонкая, нежная, грустная и прекрасная пора человече­
ской жизни.
Но все в далеком будущем, а пока что я думал обрести свободу с по­
мощью литературы. Да нет, не думал я об этом, за меня думала моя боль,
и думала глупо. Несостоятельное трепыхание напоминало попытки петуха

взлететь под облака, а выше забора ему не поднять свое грузное тело, как
ни бей слабыми крыльями. И Даша справедливо не придавала значения
беллетристическим упражнениям в злости.
И все-таки я ее достал, в одном рассказе у меня появилась стареющая
женщина в «меховой шубке, вывернутой на третью сторону». Она, конеч­
но, узнала себя, хотя злоба затуманила мне мозги — меховые вещи не вы­
ворачивают наизнанку, а либо донашивают до мездры, либо восстанавли­
вают у скорняка. Глупость сочеталась с неблагородством: Даша и Стась
были небогатые люди и не могли купить новой меховой шубы. Даша носи­
ла оставшееся от матери каракулевое манто, которое выглядело вполне
прилично, особенно на мужской невъедливый глаз. И не знай я, что шуба
принадлежала Анне Михайловне, я бы тоже не заметил никакого ущерба.
Даша могла выдержать все, но нет ничего обиднее для женщины, чем нас­
мешки над ее туалетами. Я нанес удар ниже пояса. Даша перестала зво­
нить. Мы больше никогда не виделись.
Поначалу я не верил в окончательность разрыва. Затем как-то не думал
об этом, занятый кошмаром своей идущей под откос семейной жизни, хотя
не помню дня, чтобы я не вспомнил Дашу. Затем я остался один и, придя
в себя, оглядевшись, вздохнув полной грудью воздух свободы, потрясенно
обнаружил, что прошло семь лет с нашей последней встречи.
Теперь, засыпая, я опять много и подробно думал о Даше и рисовал
себе наше свидание. От Поэта, с которым соседствовал, я изредка получал
какие-то куцые известия о Даше: они переехали, получив новую квартиру,
Дашу кто-то видел, она по-прежнему хороша собой. Потом он сказал, не
ручаясь за достоверность, что Стась оставил Дашу. Это упрощало задачу по­
каяния. Хотя, честно говоря, я думал прийти к Даше не с покаянием, а с
объяснением своих кривых литературных поступков. Дело было за ма­
лым: узнать адрес. Каждый раз, отправляясь в Москву,— я жил теперь
постоянно за городом, — я давал себе слово обратиться в справочное бюро,
но всегда что-то мешало. Наверное, это «что-то» сидело во мне самом, не
может быть такой власти внешних обстоятельств над человеком. Потом я
решил предварить свое появление письмом, но опять же не мог добраться
до адресного стола. О телефоне у меня и мысли не было — я умею разво­
диться по телефону, но не соединяться. При этом образ встречи рисовался
мне все заманчивей, трогательней, бывало у меня слезы наворачивались
на глаза.
Что меня держало? Я мог бы сказать: .предчувствие, но даже тени дур­
ного предчувствия не было. А потом из Крыма вернулась знакомая начи­
нающая писательница и сказала: есть человек, который вас терпеть не
может.
— Ну, таких более чем достаточно. Для этого не нужно ездить в
Крым.
— В литературной среде все друг друга ненавидят. Это единственное,
что я пока знаю о писательской профессии. Но это не писатель. По-моему,
экономист, очень еще молодой человек.
Я вспомнил о Стасе и Ваверлее.
— Странно! Экономисты питают ко мне слабость.
— Я сидела е вашей книжкой на лавке в парке, он подошел, поинте­
ресовался, что я читаю. Я сказала. «Зачем вам эта гадость?» «А мне нра­
вится!» Он весь скривился: «Терпеть не могу!» — и пошел прочь. Он тя­
нулся ко мне, этот молодой человек, а с того разговора стал меня избегать.
Я никогда в жизни не видела такой раскаленной ненависти. И, конечно, к
человеку, а не к автору.
— А как он выглядел?
— Довольно высокий, худой, с некрасивым, угрюмым, но каким-то
надежным лицом.
— Надежным? Тогда я догадываюсь, кто этот молодой человек. Сын
моей первой жены.
— Вон что! Вы плохо поступили с его матерью?
— Да.
Ну что ж, точка поставлена. В справочное бюро обращаться не надо.
Трогательной встречи двух старых любовников не будет. Я больше не уви­
жу Дашу. Но ведь я этого хотел? Не знаю. Когда наше с ней начиналось,
я хотел одного: прожить с ней до старости, до конца. И верил в это. Кто

знает, может, мы остались бы с ней, перешагни я через то, что со старомод­
ностью девятнадцатого века называю до сих пор предательством. Вот по­
чему потерпела неудачу запоздалая попытка Анны Михайловны вновь сое­
динить нас. Но не только из-за моего нежизненного максимализма. Даша
этого не хотела. И вовсе не из-за пылкой любви к Резунову. Было увлече­
ние, и в обычной супружеской жизни люди перешагивают через подобные
ухабы с той или иной мерой горечи, даже страдания, но не теряют друг
друга, а если и теряют, то на время, конечно, если сохраняется взаимное
чувство, хоть на донышке. Я не говорю о тех случаях, когда людей держит
внешний сцеп: дом, дети, быт, материальная зависимость, тогда все об­
ходится небольшим вульгарным скандалом. Мы не были ничем связаны
друг с другом, кроме любви, но разве ее недостаточно, чтобы сохранить
союз? Так он и сохранился, без формальных пут.
Анна Михайловна тщетно стремилась руководить нами. Она одержи­
вала практические победы, чтобы начисто проиграть войну. Строго по-не­
мецки. Воюя, немцы побеждают во всех сражениях, кроме последнего.
Опыт двух последних мировых войн тому примером. И хотя противоборст­
вовал Анне Михайловне я, на самом деле хозяином положения всегда бы­
ла Даша, покорная, железная Даша.
Она не совершала ошибок. Да, наш брак очень быстро оборвался, но
на этом этапе жизни я был меньше всего интересен ей в качестве мужа.
Я был нужен и очень нужен как вечное приключение. Слишком рано на­
чавшаяся, непосильная для юного существа душевная жизнь сбила ей ды­
хание. Страдальческое, взрослое переживание, каким обернулся ее роман
с Резниковым, едва не погубило нежный росток комнатного цветка. Ей
нужно было бы сразу вернуться в свой возраст, в глупую студенческую мо­
лодость, а она под нажимом матери продолжала путь ранней зрелости сре­
ди людей, годящихся ей в отцы и матери, искушенных, сильных умом и
волей, как бы повиснув меж юностью и преждевременной взрослостью.
В последнюю ее упорно втягивала мать, отсюда и Поэт, и докторант Бахрак, и другие кандидаты, мне неведомые. Боясь за нее, Анна Михайловна
стремилась как можно скорее увидеть дочь женой, матерью, хозяйкой до­
ма. А Даша не была к этому готова, ей не хотелось ни к плите, ни к колы­
бели, ни к умному салонному времяпрепровождению, хотя она уже была
заражена бациллой анализирования. По-настоящему ей хотелось приклю­
чений, секретов, жгучих волнений, даже обмана любимой, но чересчур са­
мовластной матери. То было естественной принадлежностью молодой жиз­
ни, которую необходимо прожить, самой прожить, а не быть присутствую­
щей в конце стола на пиру небожителей. Даже бесшабашный, развязный,
веселый Оська оказался ей после долгого внутреннего сопротивления ближе
духовных великанов ее привычного окружения. Она узнала со мной моло­
дую дружбу и преданность без насилия над собой, верность без дрожащей
на реснице слезы умиления, привезенной из полумифологического Ирпеня.
Ей годилось все: даже мой роман с Герой, походы в Подколокольный,
временный разрыв и ослепительное примирение, потное объятие после
истринского трудового дня, тайный брак, преступные объятия на полу в
шаге от умирающей, загадочный форт в глубине леса, муравьи, впившиеся
мне в задницу, которую я тут же подставил под выстрелы снайперов, откры­
вающих огонь без цредупреждения, новые тайные походы в Подколоколь­
ный, купеческий ресторан, бешеная гонка по Москве с нетрезвым водите­
лем за рулем, даже мои литературные и кинематографические мельтешня
и скандалы. Уход на фронт опечалил и взволновал, стало быть, работал в
нужном направлении, но самый отъезд представлялся дезертирством. При­
ключение оборвалось. Свято место пусто не бывает: возник богатырь-вратоносец.
С Резниковым у нее могло получиться, он был безумец: партийный
карьерист, яростно жадный до жизни, обреченный сломать свою шишко­
ватую голову, ибо в сфере, где он действовал, нужны головы, гладкие и
круглые, как бильярдные шары. Поэт и Бахрак не годились: за поэтичес­
кими озарениями одного и научными поисками другого угадывалась скуд­
ная мечта о семейном уюте с запахом пеленок, кухни и взметенной уборкой
пыли. Оба были людьми порядка, крепкого быта. Резунов хорошо начал,
но быстро угомонился над тарелкой дымящихся щей. Стась исчерпал свой

романтический заряд на госпитальной койке и слишком рано принялся
разгружать чемодан на стороне.
Я был кругом хорош. Покоем, стабильностью, детской присыпкой от
меня не тянуло, но мой официальный статус с признанием в семье несколь­
ко снизил Дашин интерес ко мне. То, что вчера было королевским даром,
прихотью, милостью Клеопатры, царицы Тамары, Екатерины Великой, ста­
ло обыденностью, тайна исчезла, приключение кончилось. Мне следовало
совершить попытку самоубийства или прикончить Гербета, нахамить Анне
Михайловне, поджечь дом, чтобы вновь обрести ценность в Дашиных гла­
зах. О каком приключении могла идти речь, если Даша, тяжело шаркая
ногами, тащилась ночью в туалет ликвидировать очередного наследника,
который с шумом, будящим спящую квартиру, низвергался в канализа­
ционную систему. Этот вульгарный шум предрешил мою участь. Я уехал,
и Резунов легко взял воображаемую высоту, которую никто не защищал.
А затем я вернулся, создав для Даши желанно сложную ситуацию, которая
была для нее наиболее благоприятной средой обитания.
Вскоре, в новом образе, я стал для Даши тем же, чем был всегда: веч­
ным раздражителем, угрозой покою, партнером по психологическим углуб­
лениям и — это можно было бы поставить вначале — любовником, над ко­
торым не властна привычка. Я был средством для сохранения молодости,
ведь женщина стареет не с годами, а по убыванию своей способности вол­
новать. Со мной Даше это не грозило.
Лесковский человек на часах покинул пост, чтобы спасти утопающего.
Он получил за это тяжелое солдатское наказание и полфунта чая от добро­
го командира. Его осудил устав воинской службы, но ни одно живое серд­
це не могло не оценить самоотверженного поступка. Я тоже покинул свой
пост, сбежал с тридцатилетней — без малого — вахты, но спасал я не гиб­
нущего в волнах, а самого себя, а в этом нет ни самоотверженности, ни
благородства.
А может, мне следовало повторить и даже превзойти подвиг литера­
турного Фредерика и живого Тургенева, сохранить до конца верность своей
Прекрасной Даме? Не раз бессонной ночью задавал я себе этот вопрос. Но
жизнь работает из дневного материала, а не из бесплодных образов по­
лусна.
Мне кажется, я догадался, почему объявил литературную войну Да­
ше. Я отстаивал не тогдашнюю свою жизнь, лишенную ценности и достоин­
ства, а то, что забрезжило впереди. В сумбуре, неопрятности, бреде моего
тогдашнего существования мелькнуло однажды лицо женщины, которая в
недалеком будущем станет моей последней — нет, первой и последней —
женой, сопутницей ко спасению, как называл свою верную, горестную Мар­
ковну протопоп Аввакум. Я угадал того «другого человека», которым толь­
ко и можно излечить душу, и двинулся ему навстречу. И тогда моя позор­
ная война с Дашей имеет не оправдание, а объяснение, я стал защищать то
человечье, невостребованное и неизрасходованное, что еще оставалось во
мне.
Я перестал служить приключению другого человека, я служу собст­
венному — тихому, медленному, с бытовым окрасом, но и со все новыми
открытиями, как в самой не романтической и самой обязательной для каж­
дого книге на свете «Приключения Робинзона Крузо».
Даша, если ты есть, прости меня.

в

8. «Октябрь

№ 10

Р а с с к а з ы
ЛУКАНЬКА
М звестное дело — враг рода человеческого на то и поставлен, чтоб собY 1 людать свою пользу. Самого-то Князя, конечно, никто не видел, не для
телесного он глаза, но все знают, что ОН есть. Да и как, в самом-то деле,
ЕМУ не быть, если вокруг, куда ни глянешь, слуги ЕГО, на каждом шагу.
Взять того же Луканьку. Вот идет он, допустим, по улице и видит: воз­
ле магазина человек стоит, нестарый еще, можно сказать, совсем молодой,
год как из армии. Рубашка навыпуск, кепочка — ничего особенного. А Луканька уже знает, что это и есть Миничка, уволили его по сокращению не­
делю назад.
Стоит Миничка и размышляет, как ему быть, — талоны у него на ру­
ках, а сахара в магазине нет. Тут из очереди возле овощного старик выди­
рается. Плащ на нем заношенный, фуражка, Луканька его тоже знает. Моченкин, пенсионер.
— Хочешь, очередь продам? — спрашивает Моченкин. — Апельсины
дают.
Миничка головой мотает.
— Апельсины мне не нужны. Мне сахар нужен.
Потом добавляет:
— Как жить дальше, прямо не знаю.
Ну, Луканька тут как тут. «Это голова у тебя, Миничка... После вче­
рашнего... Только и всего... Поправиться бы...»
А дальше уже Миничка сам знает, что делать. В магазин-то сейчас ид­
ти — пустое дело, время еще не вышло. «И то сказать,— думает Лукань­
ка. — Разве это порядок, чтобы вино в магазине всякий час было? Тоже
ведь — так и задумано, чтобы не когда хочешь, а когда положено». И язы­
ком от удовольствия щелкает. Вот с заднего хода — другой оборот. Там
Куликов, грузчик, его во дворе все знают. Увидел Куликов Миничку и го­
ворит:
— Что-то вид у тебя... Не нравится мне...
— А что? — спрашивает Миничка.
— Неприятности тебя ждут, вот что. Тяготы и скорби. И все через
женский пол и через твою похоть.
Миничка даже плюнул с досады.
— И что ты все каркаешь? Всегда ведь беду накличешь!
Куликов вздыхает тяжело.
— Да разве ж я виноват? Может, я сам не рад.
Ну, а как бутылка у Минички, тут Луканьке и вовсе никаких хлопот,
одно удовольствие — командуй, как хочешь. Что пожелает Луканька, то
Миничка и исполнит. Вот Луканька и думает: «Что ж, скорби, так скорби.
Значит, так надо, если по судьбе выходит». Луканька знает, о ком речь,—
есть тут одна особа, на почте работает. Ходит с газетами, глаза книзу, дев­
чонка совсем. Миничка как встретит ее, всегда подмигивает, а та только
краснеет. Адресок даже как-то записал, обещал навестить. Тут Луканька
как раз и нужен. «А Поля? — шепчет он. — Поленька, Полина! Одна она
сейчас...» Это он про ту, что на почте. И все как нельзя лучше. Садится
Миничка без долгих размышлений в трамвай и через две остановки на ме­
сте. Полкна-то рядом совсем живет. Родителей ее, точно, нет дома. Они

вообще сейчас неизвестно где. Все из-за отца. Он в свое время книгу ка­
кую-то написал или статью, Бог его знает, только его все время мытари­
ли — вызовы, обыски, подписки. А потом и вовсе спровадили — выслали.
Это, конечно, раньше было, не сейчас. Сейчас-то высылать не станут. Мать
за ним поехала, а Поля вот осталась, школу она тогда заканчивала.
Угощает ее Миничка вином, она и рассказывает.
— Следили за мной ужас как. Иду из школы, а сзади машина, до са­
мого дома. В институт, конечно, не взяли. На почту вот еле устроилась.
И все как-то легко у Минички в этот день выходит, даже удивительно.
Недаром говорят в таких случаях: сам черт помогает. Он-то готовился к
долгой осаде, хитрым маневрам, а все — просто. Полина сама предложила
остаться у нее на ночь. Этого Миничка уж никак не ждал.
И на другой день Луканьке опять без трудностей. Нет у Минички де­
нег, Луканька только и шепнет: «А книги?» И Миничка уже знает, какие
книги — которые у матери в комнате, у Доры Лукьяновны. Книги у нее
хорошие, старые, от отца остались. Мать-то не видит ничего последний год,
лежит, глаза у нее незрячие. Услышит, как Миничка входит, только и го­
ворит:
— Ты меня, Миничка, в дом престарелых отдай. Зачем тебе со мной
мучиться?
А Миничка ей отвечает:
— Ты уж лежи, мама. Что ж, я тебе стакан воды не подам, что ли?
— А меня сразу возьмут, — убеждает Дора Лукьяновна. — Ты не ду­
май. У меня награды, заслуги, одних орденов сколько.
Миничка выберет какую-то книгу — и из дома, он и раньше так делал.
А вечером опять у Полины, у Поленьки. И так все у него складно, что Лу­
канька загордился даже, зазнаваться стал. Он-то по гордости думал, что и
дальше по его воле будет. Поживет Миничка с Полей — и до свидания, до­
мой пора, к жене Люсе. Но не тут-то было. Осечка здесь у нечистого.
Жена Люся как-то просыпается ночью, а Минички рядом нет. Шепот
ей какой-то показался — ровно позвал кто. Она туда-сюда, нет Минички.
Другой раз опять словно будят ее. И снова: хватилась рукой — нет Ми­
нички. Дора Лукьяновна, та хоть и не видит ничего, а сразу сказала:
— Нечисто здесь...
Ну, она лежит в своей комнате и лежит. А как на работе узнали — вот
загадка. Только приходит как-то Люся в прачечную (она в прачечной рабо­
тает), а Катерина — приемщица, лучшая подруга, пышная такая блондин­
ка, и говорит:
— И как ты терпишь? Я бы не знаю, что сделала...
Люся-то дома сначала все плакала, на ноги жаловалась.
— Ноги мои, ноги... Прямо не чувствую... За день так намотаешься...
Всю смену на ногах... А тут ты еще...
Ну, а как рюмку с Миничкой выпьет, давай деревню вспоминать:
— Мы-то хорошо жили. Хлеб каждый день. Телка вот только жал­
ко — отобрали.
Это потом уже, как время прошло, скандалы каждый вечер.
— Сраму-то, сраму! Кобель проклятый! Прямо работу бросай!
Другой раз половник под руку попался — так в Миничку заехала. Слу­
шает Луканька их крики и в ладоши похлопывает. Дора Лукьяновна в сво­
ей комнате тоже, конечно, слышит.
— Что же ты, Миничка? Бросит она тебя!
Ну, так оно и вышло. В один прекрасный день жена Люся взяла и уво­
лилась. Говорит: в деревню поедет, давно собиралась.
— Ногам моим уход нужен, — сказала.
Накупила гостинцев на все село — и в путь. Проводил ее Миничка, как
положено, стол накрыл. И все бы ничего, только вот Дора Лукьяновна. Как
помешанная стала, лежит, бормочет:
— Как же так? Как же так?
И слезы из стеклянных глаз.
— Какая она мне жена, мама? — говорит Миничка. — Одно слово —
прачка! Что с нее взять? Разве она мне пара?
Но такой оборот дела Луканьку тоже не устраивал, чтобы Миничка с
Полей жил. Стал он Миничке новых подруг подыскивать. Каких только
красавиц не подбирал, все как на подбор, не чета Полине. Полина ведь,

если откровенно, пугало изрядное. Как говорится — ни рожи, ни кожи. Там
и смотреть-то, если уж так взять, не на что: коротышка, очки на носу, в ли­
це и вовсе ничего — один испуг и губы пухлые. Но Миничка глядеть ни на
кого не хочет.
Главной в Луканькином списке была некая Терехина, красавица, в
этом году школу заканчивает. На нее у Луканьки вся надежда. Полина пе­
ред ней и вовсе корешок сушеный. Жила она с матерью здесь же, во дворе,
да в такой бедности, что дальше некуда. Комнатушка в подвале крошечная,
пол проваливается, сквозняки круглый год. Луканька порой смотрит на них
и думает: «Это кто же вас до такой точки довел?»
Мамаша-то одно время все записочки писала и во дворе в подъездах
вывешивала. Мол, мать-одиночка, крайняя нужда и бедность. Требуется
безотлагательное лечение, а дома есть нечего. Помогите кто чем может.
Дайте, Христа ради, дочке школу закончить, ну и прочее. Только Лукань­
ка записочки эти срывал. Вот он и шепнул Терехиной-младшей: вон му­
жик, Миничка, свободный, без жены. А эта голь перекатная кочевряжется,
нос воротит: «Вот еще! Очень нужно! Мне с него как с козла молока!» Ко­
роче сказать, ничего у нечистого не вышло. «Ну, погоди, Терехина! Ты ме­
ня еще узнаешь!» — Луканька тогда с другого конца. С утра до вечера по
двору носится, по подъездам, в мыле весь. Поля и раньше — газеты раз­
носит, глаз не поднимает, а теперь и вовсе — нос на улицу не высовывает.
Идет мимо дома, а старухи на лавочке:
— Вон, вон пошла...
Телицына Анна Федуловна, с третьего этажа, особенно усердствовала:
— Глаза-то бесстыжие! При живой жене...
Куликов из магазина даже пожалел Полину.
— Уезжать тебе надо... Лучше будет...
Луканька и Моченкина, пенсионера, науськал. Тот дрянью какой-то с
помойки вслед Полечке запустил. Теперь подростки. С ними Луканьке
проще всего. Молодые они, слабые, шеи тонкие. Все дни по подвалам тол­
кутся или в подъездах, наушники нацепят и у батарей — греются. Как По­
лина в подъезд, они давай свистеть, улюлюкать. Луканька тут же стоит,
дирижирует. Всю зиму так тянулось. И вот однажды, весной уже, Полина
и говорит Миничке:
— Уеду я. К родителям поеду...
— Ты что? Из-за меня, что ли? — спрашивает Миничка.
А Поля свое:
— Не могу я так...
— Я разведусь, ты не думай, — убеждает Миничка. — Вот поеду к
Люсе в деревню и разведусь.
Но Поля как сказала, так и сделала. Оформила документы, теперь это
быстро — и в дорогу. Перед отлетом, когда Миничка провожал ее, она и
говорит:
— У меня ребенок, наверное, будет.
И улетела. А как Полины не стало — новость: Терехина к Миничке
заявилась, собственной персоной. Ввалилась, нахально так расселась, ногу
на ногу, и давай курить.
— И чего Полька испугалась? Вот дура. Я бы не уехала. Хотя, конеч­
но, если только за границу...
А как выкурила сигарету, говорит:
— Хотите, я с вами жить буду. У вас и прибрать надо, и обед когда
сварить. Мать вон слепая. И мне сытнее — перепадет когда.
Миничка на дверь Доры Лукьяновны оглядывается.
— Нет, жить у меня не надо. А поесть когда — приходи.
Ну, Терехина раз пришла, другой. Картошку у Минички нашла, отва­
рила. Сидят они, чай пьют. Миничка и говорит:
— Ты матери своей тоже отнеси.
Тут уж Луканька совсем из себя вышел, рычит на Терехину. «Не ме­
сто тебе здесь, божедомка! Что это — богадельня?» И опять ему — хлопо­
ты, заботы, беготня. Всех ребят во дворе обегал, одному на ухо, другому —
мол, лопухи, чего теряетесь? Терехина-то вон какая. Ну и все как по мас­
лу — больших-то усилий не надо. Терехина и без того все дни по подвалам
и лестницам с ними таскается.
И в один прекрасный день видит наконец Луканька то, чего он так

добивался, — круглится у Терехиной живот благодатным арбузом. Дома,
конечно, скандал, крики, мать из дома гонит. А как новая зима к концу,
Терехина-младшая снова во дворе в своем прежнем виде, как ни в чем не
бывало. Луканька туда-сюда, нутром своим поганым чует: не так здесь все
просто, что-то здесь непременно должно еще быть. И не ошибся, нечистый,
нашел, что искал, — на заднем дворе, в мусорном бачке. Крошечный такой
сверток в грязной пеленке. Он даже разворачивать не стал — знал, что
внутри. Всю ночь за бачком сидел, ждал.
Как рассвело, люди выходить стали. Вот один — глаза мутные, лицо
мятое, жеваное. Но такие все мимо, не смотрят по сторонам. Теперь, нако­
нец, Моченкин. Его-то как раз Луканька и ждал. Моченкин всегда рано вы­
ходит, пока машина за мусором не приезжала. Сумка при нем холщовая,
крючок самодельный на палке. И прямо к бачкам. Пустые бутылки, тряп­
ки — это откладывает сразу. Вот книжка детская с картинками — тоже в
сторону. Ну, а дальше уже сверток тот самый. Пощупал его Моченкин сна­
чала, потом разворачивает. Луканька аж заскулил от восторга. А Мочен­
кин только начал разворачивать — и сразу обратно в бачок. И тут неожи­
данно в конце двора Миничка из дверей. Его-то Луканька так рано не
ждал. Увидел Моченкина, когда подошел, и говорит:
— Что это лица на тебе нет?
Ну, Моченкин сначала крепился, потом не выдержал, рукой пока­
зывает. Миничка сверток развернул — и Луканька даже испугался: так
Миничка весь перекосился и белый стал, краше в гроб кладут. Губы тря­
сутся: «Знаю — кто... Знаю...»
А тут и третий, как чувствовал,— Куликов. Выходит из подъезда и
видит — два мужика стоят. Понятно, спешит к ним, третьим быть, а у тех
на руках такое дело — сверток в пеленке. Ну, в милицию, конечно, так
втроем и пришли. Только в милиции новое дело — Миничка будто спятил.
— Вяжите меня! — кричит. — Мой это ребенок! Я его убил!
Куликов с Моченкиным на него уставились, понять ничего не могут.
В отделении тоже растерянность.
— Ступай отсюда! — говорят. — Мы тебя, алкоголика, как облуплен­
ного знаем.
Но, пока выясняли, то да се, — два дня все-таки продержали.
— Смотри, — сказали на прощание. — Следующий раз загремишь понастоящему.
Дома, как Миничка пришел, сразу гость — Куликов.
— С возвращением! — И бутылку на стол ставит.
Тут Луканьке черед удивляться, смотрит он и глазам не верит. Ми­
ничка бутылку рукой отстраняет и знак делает: мол, с этим покончено раз
и навсегда.
— Не могу, — говорит. — У меня мать два дня не кормленная.
Куликов только плечами пожал.
— Как знаешь. Я только предупредить хотел...
— Опять каркаешь? — спрашивает Миничка.
— Да я-то при чем? Разве я рад?
— Ну, что там еще?
Куликов покосился на дверь Доры Лукьяновны.
— Жить ей немного осталось... Готовься... Через два дня...
А как уходил, в дверях:
— Бутылку я тебе оставляю... Раз такое дело...
Луканька всю ночь маялся: как же так? Бутылка у Минички есть —
и хоть бы что... Вот утром, когда Миничка всегда не в духе, он ему и ше­
лестит по старой памяти: «Поправиться бы сейчас...» И удивительное де­
ло — Миничка послушно достает бутылку куликовскую, наливает стакан и
ставит на стол. Только дальше уже непонятно что. Садится он перед стака­
ном и начинает смотреть на него. Долго так смотрит, потом говорит:
— Поправиться бы сейчас...
После этого отпивает немного из стакана, но не глотает, а держит сна­
чала во рту, а потом выплевывает на кухне в раковину. Луканька весь
пятнами зелеными пошел. «Проверяешь себя? Думаешь, победил? Погоди
еще, погоди...» А сам думает: «Что это там грузчик про Дору Лукьяновну
говорил?.. Два дня...»
Ну, и, разумеется, все так и вышло, как Куликов напророчил: сконча­

лась Дора Лукьяновна ровно через два дня. Она, как жена Люся уехала,
вообще сильно сдала. Желтая вся сделалась, и рот провалился. А тут буд­
то кто надоумил: поднялась вдруг ни с того ни с сего и давай по комнате
ходить. Полки руками щупает — книг-то совсем нет. Она снова легла и
будто уснула. Приходит Миничка домой, а Дора Лукьяновна остывшая
уже. И завтрак на стуле так и стоит — нетронутый.
Оповестил Миничка кого следует, хватился — а денег на похороны
нет. Ну, собрал, конечно, по дому и во дворе, кто сколько мог. Дору-то
Лукьяновну все знали. Одна Телицына Анна Федуловна с третьего этажа
сколько дала, больше всех — полсотни отвалила. Народу на кладбище ма­
ло — два человека: Телицына Анна Федуловна да старик какой-то, с До­
рой Лукьяновной вместе работал. Пальто на нем рваное, ботинки стоптан­
ные без шнурков. Он и слово прощальное говорил. Сказал, какой путь про­
шла Дора Лукьяновна, сначала жена изменника родины, потом — лучшая
работница типографии, грамоты, благодарности. Глаза вон на работе поте­
ряла — от свинцовой пыли. Можно сказать, трудом заслужила искупле­
ние, — так закончил старик. И вот теперь последние почести ей.
Луканька на кладбище совсем было заскучал — тоска смертная. Если
бы своих не встретил — хоть пропадай. А тут на главной аллее, где героев
хоронят, — музыка торжественная, медь блестит. Толпа огромная, навер­
ное, весь город, гроб, усыпанный цветами, венки: «От друзей и товарищей
по работе». За оградой, сколько глаз хватает,— машины, машины, вся
улица забита.
Но что самое-то главное — повсюду слуги Княжеские. Вот где веселье,
Луканька иззавидовался весь. Кто лает, кто пляшет, кто хрюкает. Анчутка
косорукий ладошками хлещет, Окаяшка беспятый ногами топочет. Шишига конопатый из мешка пеплом сыплет. Тут же Хохлик мордастый со смо­
лой и серой. А впереди самый большой Шиш на свинье, тоже игрец лихой.
Луканька нарочно у него спросил: кого хоронят? «Большой человек,—от­
вечает Шиит. — Важное лицо. Начальник управления торговлей — такая у
него должность». Отвел Луканька душу со своими, повеселился. Оглянуть­
ся не успел — а там, в углу, возле ограды, где Миничка, уже и яму засы­
пали, дощечку фанерную присобачили.
После кладбища поминки какие-никакие, Куликов угостил, во дво­
ре за ящиками. Помянули они вдвоем Дору Лукьяновну. Домой Миничка
вернулся поздно, Луканька уже заждался. А как стал постель разбирать —
в углу женщина стоит, платок на голове. Луканька повел глазом — так и
есть, жена Люся, все правильно.
— Ты уж прости,— говорит Люся.— Не могла я на похороны — ноги.
Совсем проклятых не чувствую.
— Ничего, — говорит Миничка.
Потом спрашивает:
— Как ты живешь?
— Хорошо,— отвечает Люся.— На ферму я не пошла. У нас тут но­
вость в бывшем имении. Больница там особая — для безнадежных. Это у
которых рак. Вылечить их нельзя, так они доживают. Американец какойто устроил, Томсон. Платят там много, я и пошла. Говорят, за границу бу­
дут посылать. Хотя куда мне с ногами? Сестры милосердные понаехали из
Америки, лекции читают. Я за ними записываю — все о милосердии. Надо,
говорят, облегчить последние дни человека, освободить его для размышле­
ния.
Как рассказала она это, так сразу и пропала, один запах больничный
остался. Ночью Миничка спал плохо, все время вскакивал, бормотал чтото, Луканьку тревожил. Все кричал: «Молодец, Люся! Молодец! А я кто?
Дрянь последняя!» Утром, чуть свет, Миничка на улицу — и сразу к мага­
зину, Куликова искать. У Луканьки аж дух захватило — не может быть!
Нашел Миничка Куликова и говорит:
— Хочу к тебе в помощники, ящики таскать.
— Деньги, что ли, нужны? — спрашивает Куликов. — Это правильно.
Что без дела сидеть?
— Понимаешь, сон мне вышел. Будто лежу я на громадной кровати
под балдахином с кистями, а вокруг все шелковое и атласное. Барское име­
ние, одним словом. Сестры милосердия тут же. А я знаю, что у меня рак

и конец мой со дня на день. Я только спрашиваю: скоро? Скажите: когда?
А они лопочут что-то по-английски, не разобрать. Одна особенно кукла ста­
рается, прямо из кожи лезет. Пригляделся я — батюшки, да ведь это По­
лина. «Надо ж е,— думаю.— Как быстро по-английски выучилась».
Куликов выслушал Миничку и спрашивает:
— Ну и что?
— А то, — отвечает Миничка, — что жить нам всем не вечно. Надо ос­
вободиться от мучений, Одни страдания вокруг.
Куликов помолчал.
— Я думал, тебе опохмелиться надо.
И стал Миничка в магазине работать. С утра до вечера трудится — то
машину разгружает, то контейнеры возит. Присядет отдохнуть, пот выте­
реть, а Луканька рядом: «Брось все к чертовой матери! Ступай отсюда!
В парк, что ли, сходи!»
А Миничка вроде бы как сам с собой разговаривает:
— Нельзя мне! Деньги очень нужны!
Куликов посмотрит на него и толкает в бок шофера.
— Гляди, до чего человека довели — сам с собой разговаривает. Стра­
дал много. Теперь освобождается.
Луканька извелся весь: для чего Миничке так сразу ОЧЕНЬ деньги
понадобились? Чует — неспроста. Вот он за Миничкой и ходит, как тень,
ни на шаг не отпускает. В конце месяца получает Миничка деньги, моется,
надевает клетчатую рубашку — и прямиком в парк, на озеро. Парк этот в
городе все знают — место особое. Ну, а Луканьке и вовсе в радость — по­
всюду свои, можно сказать, на каждом шагу.
Вот на площадке Анчутка с Окаяшкой сгоняют всех в кучу — танце­
вать. Там эстрада такая в раковине, музыканты. Им с площадки деньги ки­
дают. Луканькины приятели деньги подхватывают, друг другу передают,
потом музыкантам возвращают. Дым у них там коромыслом, грохот, лам­
почки мигают. Шишига с Хохликом возле инструментов, ломаются кто во
что горазд,' друг на друге катаются. А Шиш — игрец, тот на музыкантах
по очереди, заберется — вези!
Там в парке, как стемнеет, самая жизнь и начинается. К озеру маши­
ны съезжаются, понаедут видимо-невидимо. В какую ни заглянешь — па­
рочка. У кого машины нет, те прямо в кустах. А по дорожкам девицы раз­
гуливают или на лавочках сидят. Их так и прозвали — кустарками. Какие
молча сидят, курят, какие сами пристают:
— Идем, что ли, радость моя?
«Вот оно что, — хихикает Луканька. — Вот на что тебе ОЧЕНЬ нужны
деньги! Хорош гусь! А туда же — от страданий освободиться!» А сам все
Миничку подталкивает: «Эту бери, эту, смотри какая...» Одна особенно все
приставала, даже шла за Миничкой.
— Может, у тебя денег нет, солнышко? Я и так пойду! Зажигалку
дашь — и ладно...
И собой так, ничего, не уродина. А Миничка не спешит, выбирает.
И выбрал, конечно, самую завалящую, на какую, наверное, давно уж и не
смотрит никто. В морщинах, щербатая — зуба переднего нет. Она и говорит-то, не открывая рта. А главное — старая. Она и сама сначала не по­
верила.
— Меня, что ли? — переспрашивает.
«Выбрал тоже, — шипит Луканька. — За свой червонец мог бы и по­
лучше». Идут они по дорожке, а другие кустарки, которые на лавочках,
фыркают.
— Гляди, Муську взял!
— Муська! Ты ему теперь бутылку должна!
Муська идет, сумочкой помахивает. Как вышли из парка, она все бо­
ится, что Миничка ее бросит.
— Может, правда, бутылку? — спрашивает.— Я куплю...
— Нет, бутылки не надо, — отвечает Миничка, а сам тащит ее по ули­
цам к своему дому.
На другой день Миничка снова в парке, снова ходит, выбирает. И так
каждый почти день, пока деньги не кончатся. Тогда день-два его нету.
А как в магазине получка или аванс — он опять на месте. Его уже в парке

все знают. Подходит к нему как-то парень — шляпа, шинель длинная, поч­
ти до земли.
— Ты что же? — спрашивает. — Прописался у нас? За прописку платить надо.
Тут другие еще подошли. Кто-то ударил Миничку сзади по спине, он
обернулся, его снова ударили, потом по лицу, но не очень сильно. А как
кровь из носа показалась — отошли. На другой день Миничка снова там
как ни в чем не бывало. Увидел того, в шинели, сам к нему идет, здоро­
вается. А парни смеются.
— Ступай, ступай, придурок! Ждут тебя! Только плати аккуратно!
Чтобы без фокусов!
А тот, что в шинели, плюнул сзади на Миничку, прямо на рубашку.
Во дворе у Минички тоже неприятности. Телицына Анна Федуловна с
третьего этажа давно уже здороваться перестала. Старухи на лавочке и во­
все отворачиваются, видеть не хотят. Куликов ему и говорит:
— Ты бы уж как-нибудь потихонечку, что ли. Ну, заведи себе одну —
и ладно. А то у всех на виду...
Моченкин, пенсионер, тоже Миничку осуждал:
— Какая у тебя нравственность? Одно фарисейство и лицемерие...
Миничка все упреки принимал спокойно. Только голову опускал и гла­
за прятал.
— Что же делать? Слаб человек...
А однажды вечером идет он с кустарной, размалеванной, лохматой,
а возле дома Катерина из прачечной, подруга жены Люси.
— А я к вам... Как там Люся, что пишет?
Потом поглядела на спутницу Минички.
— Как вам не стыдно!
А кустарка распетушилась.
— Сама стерва! Иди отсюда, иди!
Луканьке глядеть бы на все это и радоваться, но его червь какой-то
точит: что-то здесь не так. Нюхом своим поганым чует — подвох! Он уж и
так исхитрялся и этак, с одного бока, с другого — все напрасно. Захлопы­
вает Миничка перед его носом дверь — и на ключ! Всю ночь Луканька на
лестнице под дверью, дрожит от холода (перед снегом уже).
Но однажды Луканьке, наконец, повезло. Это когда облава в парке
была. Миничка только кустарку себе выбрал — высокую, выше него, ру­
мянец во всю щеку, плечи огромные. Их как раз у выхода и забрали — в
машину, и поехали. Хочешь не хочешь, Луканьке выручать. А ему
что — у него в милиции все знакомые. Он в отделении, как у себя дома. Вот
капитан Филиппчук — лучший друг. Перед ним та самая подруга Минички.
— Ну, что ж, Моргуша (это кличка у нее такая — Моргуша). Пиши —
с какой целью пришла в парк...
— Господи, — вздыхает Моргуша. — Сколько же можно! Опять одно
и то же! Вумагу-то изводить...
Капитан тем временем к Миничке.
— Мы тебя хорошо знаем — старый знакомый. Предупреждали те­
бя — будь осторожней! Один вот тоже в парк ходил, а оказалось — в ро­
зыске. Квартирная кража зп ним. Да и эти все — тоже воровки!
Моргуша тут как вскинется.
— Это кто воровки? Ты смотри, капитан! Доведешь меня! Все тебе
выскажу!
Тут Луканька видит: пора вмешаться — и к уху капитана. Филиппчук
надолго задумался, потом поднимается и рвет бумагу.
— Обещай, Моргуша, что больше не будешь ходить в парк.
— Не ходить? — переспрашивает Моргуша. — Не могу. Если пообе­
щаю — совру.
Отпустил их Филиппчук, идут они домой, поздно уже, Луканька сзади
плетется. «Вот благодарность! — бормочет.— Спасай его после этого! Ведь
опять дверь на ключ. Хоть бы щелочку...»
И вот — удача. Забыл Миничка в этот раз дверь запереть. Толкнул ее
Луканька слегка, она и открылась. И вот он уже в коридоре, а там два ша­
га — и кухня. На кухне хорошо — тепло, тараканы, из ведра гнилью тя­
нет. Посидел Луканька немного, погрелся. Все языком щелкал и жмурил­

ся — предвкушал. Затем неслышно в коридор, дверь в комнату приот­
крыл — и глазом к щелочке. И такая перед ним картина.
Моргуша на постели одетая, а Миничка перед ней стоит и четвертную
в руках держит.
— Это тебе за услуги, — говорит. — Но с одним условием. Чтобы ты
не занималась своим делом.
Моргуша сладко зевнула, потянулась.
— Господи, хоть выспаться сегодня...
Луканька так и прилип к месту. «Так я и знал! Этак он со всеми, зна­
чит! Вот что придумал! Корчит из себя!»
А Миничка тем временем постель на полу стелет, кидает пальто и ло­
жится. Луканька всю ночь на кухне, изругался весь. А утром, как Моргу­
ша проснулась, он к ней под бочок. Моргуша со сна разомлевшая, потная,
помадой от нее пахнет. Луканька ей на ухо слова разные. Моргуша тогда
поднимается и пристально так на Миничку спящего смотрит. Потом быстро
раздевается, стаскивает платье, белье — и к Миничке под пальто. Миничка
тут, конечно, просыпается, сразу со сна разобраться не может, но Моргушу между тем от себя отпихивает. А та, как клещ, вцепилась.
— Ты же заплатил, придурок! Ну, что же ты?
Луканька за дверью возню слушает, хихикает. Навалилась Моргуша
на Миничку, губами рот ему зажимает. Вдруг видит Луканька в щелоч­
ку — что это? Тонкая струйка по щеке из-под губ — кровь. Моргуша от­
прянула, на ноги вскочила, сама голая.
— Что это? — спрашивает.
А Миничка лежит, сказать ничего не может. Потом рот открывает, а
во рту кровь, целое озеро. Луканька-то сразу понял — язык он свой про­
кусил.
— Ты что, нарочно? — кричит Моргуша, тоже догадалась.
Ну, она тут быстро оделась, краситься-мазаться не стала, сидят они,
разговаривают. Моргуша все допытывается:
— Что ж ты, так и не живешь с женщинами? В парк ходишь, а жить
не живешь?
А Миничка свободно говорить не может, языком еле ворочает, поло­
вину не разберешь.
— Нельзя мне... Спасать всех надо... Грех свой искупать...
— Какой же у тебя грех?
— Человека загубил...
— Как это так?
— Сам не знаю. Бес вселился... (Луканька так уши и навострил.) Бу­
дит раз — вставай... Открыл глаза — образина. Глаза, как свечки... Чер­
нее гнилого пня... «Открой, говорит, уста». А я сам не знаю... Взял и от­
крыл... Черный и вошел в меня. Вот когда я и стал такой... Человека за­
губил...
«Вот ведь врет,— шипит Луканька.— Ишь, заливает. Брехня какая!
Сплошное вранье!»
Дальше уже вовсе какое-то бормотанье, ничего не разобрать — сплош­
ная каша. Что-то про беса, как он его выгоняет. В Моргушу пальцем ты­
чет: «И вам выгонять его надо...» Да Луканька и слушать больше не
мог — его просто выворачивало. Дверь прикрыл — и на улицу. На другой
день он места не находил, все Миничка с кровавым ртом перед глазами.
«Вот ведь брехун! Собьет, чего доброго, Моргушу. Заморочит ей голову,
придурок!» Еле дождался сумерек — и в парк. Все кусты облазил, все до­
рожки — нет Моргуши. «Неужели поверила? Не может быть! Этак он всех
мне перепортит!». Но Моргуша так в этот день не появилась. Не было ее
и в другие дни. Тогда Луканька стороной узнал ее адрес, весь день у подъ­
езда торчал, караулил. Вечером, поздно уже, видит — идет Моргуша, да
не одна. С ней та самая Муська, которую Миничка в первый день выбрал.
Одеты скромно, краски на лице нет. Луканька между ними, разговор слу­
шает.
— Вот он и велел беса изгонять, — говорит Моргуша: — Обещал —
совсем другая жизнь будет...
Муська вздыхает.
— Во мне тоже бес, наверное. Измотал он меня.. Всю жизнь... Я как
приехала, ва вокзале жила. Цена мне была — трешка. Бродяга один в под­

вале держал. Болезнью наградил. Потом спецприемник. Мне тогда шест­
надцать было...
Тут Луканька прошелестел ветром: «В парк бы сейчас, развеяться».
И тут случилось невероятное. Моргуша внезапно оборачивается, хва­
тает Луканьку за ухо и тащит в подъезд. В подъезде прижала к батарее и
давай лупить почем зря. Как говорится — в полное свое удовольствие (ба­
ба-то она здоровая, крепкая). Вот уж поистине чудо: бесплотного и неве­
щественного духа отходила самым видимым образом — кулаками. Такая,
значит, взялась в ней внутренняя сила. После этого выволокла Луканьку
во двор и бросила в какую-то яму.
Такого обращения Луканька, конечно, простить не мог. Долго он при­
меривался, ждал случая. Наконец, выбрал самый верный — прямиком в
милицию, к своим. Нашел там капитана Филиппчука: Моргуша, мол... дур­
ная болезнь... и прочее. Капитан только руки потирает:
— Язык у нее больно острый — вот что главное...
Ну, а дальше все, как по-писаному. За Моргушей тут же машина, до­
ставили в лучшем виде, это у них быстро. Говорят — в диспансер опреде­
лять будут, на обследование. А это для всякой кустарки хуже смерти. Толь­
ко Моргуша, известно, не из робких, не на ту напали. Разошлась она, даль­
ше некуда.
— Дармоеды! — кричит. — Шкуры! Все вы здесь куплены!
Потом на Филиппчука:
— Думаешь, я не знаю, сколько тебе мальчики из парка отстегивают?
И что из торга деньги получаешь, тоже знаю! Знакомый там у меня!
— При чем здесь торг? — опрашивает капитан.
— А при том! Все вы здесь куплены! Мелочевку берете, а главных ох­
раняете! Чего на меня накинулись? Нашли с кем связываться!
Капитан слушает, сам белый, только шея красная. А потом возьми и
скажи:
— Да она же ненормальная! Сразу видно! Свихнутая — это же ясно!
Вот тут-то все и завертелось в другую сторону. Стали звонить в пси­
хушку, машину оттуда вызвали, санитаров, погрузили Моргушу и отпра­
вили. А в психушке разговоры короткие. У них там всегда — к вашим ус­
лугам. Диагноз состряпают такой, какой нужен, за этим дело не станет.
Моргуше так и написали — вялотекущая шизофрения.
Луканька смотрит, только глаза закатывает. «Чистая работа! Сразу
видно — Княжеская рука! Высший класс, хозяин!» В психушке Луканька
тоже всех знает. Там вообще множество бесов, которых за людей прини­
мают. Вот, например, доцент Золотницкий, автор учебника. Все думают,
что он ученый, а он слуга Княжеский. Разговаривает он с Моргушей, а Луканьке не терпится. Он все торопит доцента: «Да скорее же! Чего здесь
тянуть?» А сам на Моргушу косится: «Подняться надумала? Подожди у
меня! Тут тебя на место поставят!» А Моргуша вдруг голову повернула и
так на него взглянула, что Луканька затрясся весь: «А ну как снова за
кулаки примется?» И исчез. А Моргуша в психушке осталась. Миничка
как узнал, все дела бросил, скорее к ней. Муська к нему пришла, расска­
зала, они вместе и пошли. Пускать их сначала не хотели, потом пустили.
Охрана там почище, чем в тюрьме. Все двери на замках, у каждого свой
ключ. Вывели к ним Моргушу, усадили, она как бы даже не узнает их, спо­
койная такая, тихая. Говорит, нравится ей здесь, люди хорошие. Один, на­
пример, поэт. Его, как праздник, сюда прячут. На всякий случай. Для
всех, значит, веселье и радость, а для него — палата и режим. Моргуша
даже сказала, что не торопится отсюда, — так здесь хорошо, не то, что на
воле. Миничка все язык свой показывал — зажило давно, никаких следов.
Моргуша сидит, а сама голову набок клонит, будто спать хочет. Муська да­
же всплакнула, на нее глядя. Посидели они немного и ушли. Миничка на
прощание сказал:
— Видишь, как выходит. Гонишь его в дверь, а он в окно. Вот какой
враг-то...
Когда за ворота вышли, Муська и говорит:
— Выходит, обманул ты ее. Обещал — другая жизнь. А что вышло?
Миничка голову опустил.
— Я же хотел, как лучше... Что теперь делать, прямо не знаю...
А Луканька ему: «Домой иди, домой! Письмо тебе». И точно, как вер­

нулись, письмо в ящике, от жены Люси. Луканьке самому не терпится: что
в письме? «Работаю я в больнице,— пишет Люся.— Платят пока мало, но
обещают больше. А платить здесь надо много. Работа такая, что не всяко­
му пожелаешь. Ты попробуй — поговори со смертниками. Все —-*■богачи,
денежные мешки. И то сказать — нищего сюда кто положит? И разговоры
у них такие — что только о своем богатстве. У кого какая дача, сколько на
книжке. Приходил к нам батюшка, отец Александр, так они слушать не
хотят. Томсон этот, американец, ходит чернее тучи. Говорит, не для Рос­
сии такие больницы. Пустое дело, говорит. И то, Миничка, до чего дошло.
Один тут все пристает ко мне, старик уже. Говорит: выходи замуж, озоло­
чу. Это перед смертью-то. Я уж ему: вас для чего сюда положили? Разве
для того, чтобы вы о таких делах думали? Вам жизнь свою вспоминать на­
до и готовиться. А вы — о чем? А в душе я их всех жалею, конечно. И дру­
гих тоже, которые у нас в деревне, жалко, даже, может, еще больше. Эти
хоть свой срок знают. А другие ведь живут, будто не умирать им. Я потом
с отцом Александром говорила, он сказал: прощать всех надо. Так что я
теперь всех простила и тебя тоже».
Внизу приписка: «Что еще хорошего-то. Ноги мои как-то сами собой
излечились. Не знаю — с чего. Я теперь за границу могу, если пошлют.
Я и тебя возьму с собой, ты не думай. Так что приезжай, вместе поедем.
Передавай привет и пожелания моей подруге Катерине и другим».
Прочитал Миничка и говорит вслух:
— Что ж, ехать так ехать. Собираться надо.
Он так и сказал Катерине, когда встретил у прачечной:
— За границу мы с Люсей едем.
— Вот и хорошо, — сказала Катерина.
— Мне человека там одного встретить надо. Прощение просить.
Луканьку как обухом по голове. «Вот оно что! Вот для чего тебе за
границу! Полина! Так я и знал!»
— Очень хорошо, — опять говорит Катерина, а сама вдруг взяла и за­
плакала.
— Ты что? — спрашивает Миничка.
— Надоело все! Все работа, работа! Одно белье грязное! Глаза бы
мои не глядели!
— Ты ничего,— утешает Миничка.— Ты потерпи... Может, тоже за
границу поедешь...
Стоят они так у прачечной, разговаривают. Тут ребята какие-то,
школьники. Сначала в стороне совещались, потом прямо к Миничке.
— Дяденька, это вы в парк ходите? Мы вас там часто видели...
Катерина красная вся, отвернулась.
— Дождался!
А ребята перебивают друг друга:
— У вас, наверное, денег много? Вы лучше Кольке дайте. Им деньги
очень нужны. Они нищие. А он вас отведет, если надо.
Миничка на Катерину взглянуть боится, а ее и след простыл. Тут и
Кольку приводят. Оглядел он Миничку и говорит:
— Пошли, что ли?
Ведет он Миничку через дорогу, заводит во двор, Луканька еле поспе­
вает. Во дворе остановились.
— Только деньги вперед!
Миничка порылся, отдал, все, что было, — десятку, что ли. Напротив
дом, Луканьке очень не понравился — старый, одноэтажный, лестница
вниз. В подвале дым коромыслом, разбросано все — вещи, одежда. На
кухне туман — белье кипятится. У плиты женщина в мужской майке.
Колька кричит:
— Вот, мать, я тебе гостя привел!
Женщина выругалась, замахнулась на Кольку.
— Какие еще гости? Белья вон сколько! Уборка еще! Мне же ехать
завтра!
Колька провел Миничку в комнату, чашки на стол вынул, чайник.
Стал стирать крошки, а на столе бутылка с вином начатая, рюмка.
— Праздник у нас, — поясняет. — Матери отпуск дали.
Потом женщина пришла, за стол села. Кофту надела чистую, наряди­

лась, губы накрасила. Видно, что молодая, а лицо старое, мешки под гла­
зами.
— Вы уж извините, что так принимаем. Завтра чуть свет ехать. До
Горькогрт,пять часов, там автобусом. А дальше — зона родная. Заключен­
ная Смйркина из отпуска прибыла!
— Это сейчас закон новый, — поясняет Колька. — Отпуск дают.
— Вот оно что! — говорит Миничка.
А женщина сердится на Кольку.
— Ты что ж, пентюх, а конфеты? Вот простота! Конфеты давай!
— За что же вас? — спрашивает Миничка.
А женщина вина выпила, глаза масляные, только рукой машет и хи­
хикает.
— Известно, за что. За клиента! Привел к себе, сам в ванну, а я це­
почку золотую в сумочку. Дура! Ну, конечно, следствие, суд — кража.
Капитан там такой, Филиппчук, очень усердствовал. «Воровка!» — кри­
чал.
Допила она вино, Кольку обнимать стала, целует.
— Сына вот жалко... Пять лет сиротой...
Миничка поглядел на Кольку и сказал:
— У меня тоже сын, наверное. Или дочка. Вот за границу поеду —
узнаю. Я ведь за границу еду, вы не знаете.
«Езжай, езжай! — скрипит зубами Луканька.— Победила твоя Поли­
на, Поленька!»
И только Миничка про заграницу сказал, вдруг ни с того ни с сего
выскочило у него какое-то слово иностранное. Потом еще одно, другое, тре­
тье, а там он и вовсе заговорил, кажется, по-английски. Да так легко и сво­
бодно, будто всю жизнь только и делал, что говорил на этом языке. Колька
с матерью сидят, удивляются.
Вернулся Миничка домой и дома то же самое — ни слова по-русски.
С того самого дня Миничка будто забыл его. То есть исключительно все на
английском. Во дворе его просто перестали понимать, прягло хоть перевод­
чика вызывай. И как это объяснить — никто не знает, ведь Миничка ни­
когда языкам не обучался.
Впрочем, одно соображение тут было. А что, если опять проделки Луканьки? Может, решил нечистый перед разлукой сыграть с Миничкой
свою последнюю шутку. Ему ведь тоже несладко — понимать надо. Уедет
Миничка — до него не добраться. Где уж Луканьке за границу? Ему толь­
ко и место здесь, дома. Выходит, теряет он Миничку, а ведь привык —
жаль расставаться!

ПРЕСВЯТАЯ МАТЬ «ЖИЗНЕДАТЕЛЪНИЦА»
Какое-то время Фадей Денисович, конечно, крепился, терпел долго,
лет десять, наверное. Яшечке тогда уже под тридцать было.
Вот является он к родителям, вином от него еще из прихожей тянет, а
они уже знают, что ему нужно. Ну, Фадей Денисович, понятно, вида не по­
дает, насчет запаха ни слова, будто все так и нужно. Только спрашивает:
— Зачем же тебе столько денег?
— За комнату платить,— отвечает Яшечка.— У меня за полгода не
уплачено. Хозяйка грозится выгнать.
Павлина-то Павловна спокойно так не может, как Фадей Денисович.
Трясет ее всю, на глазах слезы.
— Врешь ты все, врешь! Какой раз берешь, все заплатить не можешь!
Фадей Денисович на слезы ее никакого внимания, под матрас лезет,
кошелек как ни в чем не бывало достает.
— Смотри, — говорит. — Теперь уже непременно заплати.
Яшечка руку его хватает, будто поцеловать хочет.
— Клянусь — заплачу! Здоровьем своим клянусь! Жизнью!
Фадей Денисович поглядел на него и еще денег добавил, чтобы он,
значит, вина себе купил, а первых денег не трогал.
Проходит неделя, Яшечка глаз не кажет. Павлина Павловна по ночам

у своих икон в углу стоит. Иногда застоится, там же в углу и уснет на по­
клонах да так храпит, что на всю комнату. Потом пробудится — и давай
снова молиться. А вечерами они с Фадеем Денисовичем фотографии Яшечкины смотрят старые, рисунки его детские. Мальчик-то он хороший быд,,
ласковый.
А тут как-то на Пасху поехал Фадей Денисович к приятелю своему
Бучкину на другой конец города. Возвращается вечером, поздно уже, а
навстречу Федосья Тихоновна, хозяйка, у которой Яшечка комнату снима­
ет: из церкви идет. Поцеловались они, поздравили друг друга, Федосья Ти­
хоновна и спрашивает:
— Что это ваш Яшечка за комнату не платит? Полгода уже...* * А уж
живет-то он как, — продолжает она, — не приведи Господи! Комната пус­
тая, вещей ничего нет. Сердце у меня по нему изболелось. Покормишь его
хоть как... Ведь не ест совсем...
— Что ж, у него родителей нет, что ли? — говорит Фадей Денисо­
вич.— Есть кому покормить, слава Богу. Пусть приезжает...
Вот приехал Яшечка через день, Фадей Денисович спрашивает:
— Что ж ты за комнату не платишь?
— Какой там! — машет рукой Яшечка. — Федосья цену подняла.
В два раза... А то, говорит, съезжай...
— Что ж ты раньше молчал?
— Да что? Совестно было... Я ведь тогда от вас как ушел, сразу в ма­
газин завернул... Захожу, а там Василий...
— Какой еще Василий?
— Сын Федосьи Тихоновны... Я ему говорю: у меня к твоей матери
дело, деньги отдать... Он говорит: очень хорошо... Выпили мы с ним вина,
еще взяли... Я даже не заметил, как все деньги ушли. Мне бы удержаться,
я знаю... Да вот, видишь, не могу...
Стали Яшечку обедом кормить, борща налили. Фадей Денисович и
спрашивает:
— Что ж с нами жить не хочешь? Жил бы, пока работу не найдешь.
Сыт будешь всегда.
— Мне одному свободнее, — отвечает Яшечка. — А работу мне вотвот обещали. Прямо вот завтра и обещали...
Павлина Павловна опять трясется вся, руки так ходуном и ходят.
— Врет ведь все, врет...
Яшечка съел борщ, какой ему налили, потом котлеты с гречневой ка­
шей.
— Мне теперь перед вами оправдаться надо. Теперь я уж точно за
комнату заплачу. Жизнью своей клянусь, здоровьем...
И тут он такое выкинул, никто от него не ожидал. Хватает вдруг со
стены икону, какая с краю висела (там у Павлины Павловны много иконок
было, штук шесть), и целует ее.
— Вот... Царицей Небесной клянусь... Чтоб ни одного дня мне не про­
жить, если обману...
А на иконе образ Пречистой Матери с Предвечным Младенцем на ру­
ках, под одной ее ногой змей поверженный, под другой — луна. Павлина
Павловна, когда молилась, обращалась к ней «Матерь Жизнедательница».
Фадей Денисович видит такое дело, опять под матрас лезет, кошелек
достает. Открывает его, а там денег совсем ничего. Стал было считать, а
потом отдал Яшечке все, какие были, до последней копейки.
— До пенсии как-нибудь дотянем...
Неделя, наверное, прошла с того дня. От Яшечки опять ни слуху, ни
духу. А потом выходит как-то Фадей Денисович утром из дома за пенсией
идти, а на лавочке напротив подъезда Яшечка лежит. Увидел отца, ноги
спустил, сел. Сам опухший весь, помятый.
— Опять за комнату не заплатил? — говорит Фадей Денисович. —
А как же клятва? Царицей Небесной ведь клялся... Смотри, накажет она
тебя.
Яшечка только рукой машет.
— Пусть себе на здоровье... Туда мне и дорога... Незачем мне жить...
Стал он с этого дня ходить каждый почти день к старикам. Денег боль­
ше не просил, но пошла новая беда — вещи стали из дома пропадать. Сна­
чала зимнее пальто Павлины Павловны, совсем почти новое, два раза, мо­

жет, всего и надевала. Затем костюм Фадея Денисовича, тоже почти не но­
шенный, так в шкафу и висел для торжественных случаев. Посуда столо­
вая тоже исчезла из сервиза, какой Фадею Денисовичу еще на старой
службе подарили на юбилей. Павлина Павловна по ночам не столько мо­
лится, сколько плачет. Фадей Денисович только засыпать начнет, слы­
шит — она в своем углу всхлипывает. Садится он тогда на кровати и гово­
рит:
— Я так думаю, не сам это он делает, не своей волей. Дьявол в нем
сидит. Вся чернота от него, от дьявола. Пьянство тоже...
А когда пропали серебряный крест и иконка, та самая — Пречистая
Мать «Жизнедательница», Павлина Павловна и вовсе слегла. Она и до
этого ходила, на голову жаловалась — кружится, а тут ноги у нее вконец
отнялись. Фадей Денисович все дни возле нее. Однажды сидит у постели,
Яшечку вспоминает, а Павлина Павловна вдруг и говорит:
— Лучше бы ему умереть. Зачем такому жить? Накажет его Троица
Святая. Мне бы и рожать такого не надо. Если б знать...
Фадей Денисович даже испугался.
— Что ты! Что ты! Разве так можно? Маленький-то он хороший был,
ласковый. Сейчас и сам, наверное, мучается. Не меньше нашего.
Под утро уже прилег он на диван. Только, кажется, голову положил —
звонок в дверь. На пороге Сургучева Ада Степановна, соседка, растрепан­
ная вся, неодетая.
— Что с Павлиной Павловной? — спрашивает.
— Спит, — отвечает Фадей Денисович.
Тогда Сургучева Ада Степановна рассказывает.
— Лежу я сейчас, — говорит. — Вдруг слышу — зовет меня кто-то.
А я все проснуться не могу. Теперь, значит, толкают меня и голос: «Иди к
Фадею Денисовичу. Я ведь умерла. А он спит и не знает». Тут я, конечно,
вскочила, вижу — Павлина Павловна от меня выходит.
Кинулись они с Фадеем Денисовичем в комнату, а Павлина Павловна
на постели сидит, голову на грудь опустила. Тронули ее, а она уже мерт­
вая.
— Надо положить ее, — говорит Фадей Денисович. — А то не поверят,
что умерла, когда сидит.
Похоронили Павлину Павловну через день на старом кладбище возле
ее матери, там у них место было. На похороны пришли лишь Сургучева
Ада Степановна да другая соседка с первого этажа. На поминках Яшечка
вина много выпил, со стула подняться не мог. Бормочет что-то, только и
можно разобрать:
— Ничего мне не сделает... Дух Святой... И Царица Небесная... То­
же ничего...
Фадей Денисович тащит его на кровать, уложить хочет, а Яшечка вы­
рывается, известное дело — пьяный...
— И Пресвятая Троица тоже... Не накажет...
На другой день он с утра по квартире бродит, смотрит —не осталось
ли вина. Посуду пустую собрался сдавать. Фадей Денисович в прихожую
за ним вышел, а Яшечка по карманам его пальто шарит.
— От матери ничего вещей не осталось? — спрашивает.
Тут вот именно терпение Фадея Денисовича и кончилось. Красный он
стал, точно рак вареный, губы трясутся.
— Уходи сейчас же! — говорит.— Знать тебя не хочу! Нет у меня сы­
на! Правильно мать говорила: лучше бы тебе умереть...
Яшечка еще не пришел в себя после вчерашнего, всклокоченный весь.
— Ах, так! — говорит. — Очень хорошо!
Идет он на кухню, сливает в стакан остатки из разных рюмок и выпи­
вает.
— Больше ты меня не увидишь!
На сорок дней собрал Фадей Денисович соседей Павлину Павловну
помянуть, Яшечку звать не стал, будто и нет его вовсе. Гости вина выпили,
винегрет съели. Сургучева Ада Степановна снова рассказала, как Павлина
Павловна ее будила. А как стал Фадей Денисович после гостей убираться,
на кухню вышел, а там сама Павлина Павловна.
— Есть у тебя каша? — спрашивает.

Фадей Денисович схватил с плиты кастрюлю, наложил ей полную та­
релку гречневой каши. Павлина Павловна говорит:
— Я все мытарства прошла... За все грехи с меня.спросили.- За все
расплатилась...
Берет она крупицу каши с тарелки.
— Вот столько заплатила за первый свой грех — маловерие.
Потом другую крупицу берет.
— Вот столько за второй грех... Терпения у меня мало было...
После этого на полную тарелку показывает.
— А вот столько заплатила за главный свой грех — за гордость... Гор­
дость против сына своего... Только-только на расплату хватило...
Смотрит на нее Фадей Денисович, а она спокойная такая, тихая, какой
в жизни мало бывала.
— Поняла я... Кто кому смерти желает, тот убийца и есть... Помни,
Фадей. Храни сердечный мир. Всех прощай и не осуждай...
Сказала так, оглядела еще раз свою кухню и ушла в дверь. С того са­
мого дня Фадей Денисович покой напрочь потерял. Аппетита нет, не ест
ничего, по ночам не спит. Все перед глазами Павлина Павловна и голос ее:
«Кто кому смерти желает, тот убийца и есть...»
Неделю он так, наверное, мучился. Наконец не выдержал. Собрался и
поехал на другой конец города, где Яшечка комнату снимал. Приехал, а
хозяйки Федосьи Тихоновны дома нет — в церковь, говорят, ушла. Там у
них возле дома церквушка старая, развалившаяся совсем. Фадей Денисо­
вич как туда вошел, служба как раз кончалась. Федосья Тихоновна у алта­
ря стоит, свечи тушит.
— Съехал ваш Яшечка,— говорит.— Уж больше месяца как съехал.
Тут батюшка мимо идет, Федосья Тихоновна к нему, руку целует.
— Благослови, отец Алексей...
Батюшка осенил крестом сначала ее, потом Фадея Денисовича.
— Не помните зла, не осуждайте...
На улице Федосья Тихоновна говорит:
— Яшечка все про деревню что-то говорил. Есть тут за городом — Мотылиха. Будто в деревне хочет жить... Может, он теперь там...
На другой день Фадей Денисович собрался, уложил в сумку продук­
ты, какие дома нашел, и в дорогу. Утром рано из дома вышел. На трам­
вае до конечной остановки, там дома уже низенькие, огороды, за огорода­
ми поля. Идет он по дороге, видит — женщина какая-то с ведром стоит. Он
спрашивает:
— Далеко ли до Мотылихи?
Женщина ведро поставила, в одну сторону посмотрела, в другую, по­
том рукой машет:
— Не то будет километра три, не то нет...
«Ну, это недолго идти,— думает Фадей Денисович.— Доберусь».
— Как мост перейдешь, так берегом и иди. Там еще лесок небольшой
будет...
Перешел Фадей Денисович мостик, идет берегом, радуется — день
солнечный, ясный. Перед самым леском видит — человек впереди идет.
Не стал он его обгонять — не хотел для себя компании. Свернул в лесок и
по тропинке обогнал путника. Шел не больше получаса, вдруг темнеть ста­
ло, будто к ночи. «Что за притча?» — думает Фадей Денисович. Прошел
еще немного — совсем темно стало, ночь настоящая* а до ночи еще дале­
ко. Чувствует Фадей Денисович, что-то не так — с дороги он сбивается.
Пни какие-то под ногами, кочки, место пошло сырое — того и гляди в бо­
лото угодишь. А как на опушку вышел, смотрит — в стороне, на пригорке,
будто огонек светится. Подошел ближе — сарайчик покосившийся, в окош­
ке свет. Внутри человек в телогрейке возле плиты на корточках сидит.
Хотел Фадей Денисович к двери подойти, два шага сделал всего, не
больше, и тут же отшатнулся, за стенку хватается. Под ногами вдруг об­
рыв, воронка черная, вроде котлована. Еще немного — и сорвался бы вниз.
Стукнул он тогда в окошко и бочком в дверь. Потолок в сарайчике низкий,
черный и запах прелый. Человек у плиты обернулся, Фадей Денисович да­
же вскрикнул:
— Яшечка! Вот ты где! Что ты здесь делаешь?

Яшечка вроде отцу даже обрадовался, чаем стал поить. Вот пьют они
чай, Яшечка рассказывает:
— Прииск здесь раньше был золотой. Артель работала. Ну, золото
все вымыли, ушли. А я теперь здесь в ихней бытовке живу. Золотишко по­
тихонечку мою.
Фадей Денисович слушает, а сам думает: «Откуда же здесь прииск?
Никогда о золоте ничего не слышали...»
Тут в окошко стучится кто-то. А это путник, которого Фадей Денисо­
вич на дороге обогнал, переночевать просится.
— Ночуй! — говорит Яшечка.
Стали на ночь укладываться, гость бутылку с вином достает.
— С дороги бы надо, чтоб спалось лучше...
А Яшечка от бутылки отворачивается.
— Я теперь вина не пью, — говорит он отцу. — Бросил.
Фадей Денисович за стакан уже было взялся, так на сына и уста­
вился.
— Как же так? Неужели совсем?
— Ни капли, — отвечает Яшечка. — Вино-то ведь отчего пьют? От са­
молюбия большого. Будто ты особенный такой человек, а другие не пони­
мают тебя. Ну, а как узнаешь, что вокруг тебя людей счастливых-то мало...
И пить тогда не захочется...
— Глупость это одна, — вмешивается гость и губы противно так кри­
вит.— Выпить всегда можно... Когда угощают... А я такой человек... Я все­
гда готов угостить. Меня в Мотылихе все знают. Только спросите — Крынкин! Вам всякий покажет...
Он все подвигает и подвигает Яшечке стакан, а Яшечка глядеть на не­
го не хочет. Сам же гость тянет прямо из горлышка. Смотрит на него Фа­
дей Денисович, удивляется — вина сколько уже выдул, вторую бутылку
осаживает, а все не пьяный. И запах от него какой-то странный — не то се­
рой, не то пробкой жженой воняет. Всю ночь так за вином гость и сидел.
Утром встали, а его уже нет.
— Ну, и слава Богу, — сказал Фадей Денисович.
Весь этот день Яшечка на дне котлована пропадал. Ручей там неболь­
шой между камнями. Яшечка на корточках у ручья сидит, в руках лоток
деревянный.
Фадей Денисович прибрался за это время в сарайчике, обед сварил.
Скучно ему стало. Вечером возвращается Яшечка и говорит:
— Сегодня опять ничего. Ну, вот завтра уже непременно...
— Я завтра домой возвращаюсь, — объявляет Фадей Денисович. —
Погостил, хватит. Может, вместе поедем?
— Ты езжай, — отвечает Яшечка. — Я после приеду. Вот золотишка
намою и приеду...
А как Фадей Денисович домой вернулся, гости к нему — Федосья Ти­
хоновна.
— Батюшка наш, отец Алексей, зовет вас, прийти просит.
— На что я ему? — удивляется Фадей Денисович.
Федосья Тихоновна оглянулась на дверь и шепотом:
— Сына вашего нашли, Яшечку...
И рассказывает она такую историю. На прошлой неделе стали церк­
вушку ихнюю ветхую ломать, чтобы на ее месте возвести новую. Добра­
лись до фундамента, копнули, а там покойник в могиле. Погребен вроде не­
давно, года, наверное, нет. Но самое главное — покойник-то нетленный.
Как положили, так и лежит, без всяких перемен. Среди прихожан, конечно,
волнения. Одни говорят — новый святой, Божий угодник, нетления сподо­
бился. Другие наоборот — грешник, дескать, великий, вот земля и не при­
нимает.
— А я как глянула, — рассказывает Федосья Тихоновна, — сразу
признала. Яшечка и есть.
— Не может быть, — говорит Фадей Денисович. — Как же Яшечка?
Я только что от него, виделся с ним.
— Да вы сами поглядите, — настаивает Федосья Тихоновна. — Его в
часовенку перенесли. Там и лежит.
Говорить тут долго не о чем, собрался Фадей Денисович, поехали.

Церквушка точно — разрушенная вся, в лесах металлических стоит. Ря­
дом часовенка. Заходят в часовенку, тишина, прохлада. Посреди гроб сто­
ит, вокруг свечи. Что особенно поразило Фадея Денисовича — иконка в из­
головье, знакомый образ — Пресвятая Мать «Жизнедательница». И имен­
но та самая, что у Павлины Павловны тогда пропала, Фадей Денисович ее
сразу признал — уголок у нее один выщерблен и черной краской замазан.
«Откуда она здесь взялась?» — думает.
Тут и отец Алексей со сторожем подходят. Открыли они лицо покойни­
ка, Фадей Денисович смотрит, глазам своим не верит. Лежит перед ним его
Яшечка, как живой, будто только вчера схоронили. Фадей Денисович сна­
чала молчал, будто язык у него отнялся, потом про золотой прииск
начал рассказывать. Сторож Бусыгин Иван Кононович, который всю
жизнь в этих местах провел, только удивляется:
— Какой еще прииск? Нет здесь ничего. И не было никогда.
Отец Алексей тоже подтвердил — никаких золотых приисков здесь не
было. Фадей Денисович тогда сказал:
— У меня и свидетель есть! Вы сами увидите!
На другой день он снова в путь. На трамвае до конечной остановки,
дальше пешком. Дорогу-то он теперь знает. Мостик перешел и берегом
вдоль реки. Идет лесом, вот лес уже кончился, дальше поля, никакого
карьера нет. Еще немного прошел — деревня на взгорье, та самая Мотылиха. Дошел он до крайней избы, остановился. Старик какой-то на крыльцо
вышел.
— Нет здесь никаких карьеров, — говорит. — Откуда бы им взяться?
Сроду никакого золота не видели.
Стал тогда Фадей Денисович по домам ходить, Крынкина спрашивать.
Никто не знает такого. И фамилии такой не слышали.
«Кто же это был тогда? — думает Фадей Денисович о ночном госте с
вином.— Главное — пахло от него гадко».
Так ни с чем Фадей Денисович и вернулся. На другой день прямо к
отцу Алексею. Батюшка как раз чай дома пил.
— Выходит, так и есть, — говорит Фадей Денисович. — Раз земля не
принимает, некому это быть кроме, как моему сыну Яшечке, которого я
проклял.
Отец Алексей чашку отставил, спрашивает:
— За что же вы его?
— Вина много не ко времени пил... Мать вот через него умерла...
Отец Алексей перекрестил тогда Фадея Денисовича.
— Пусть Бог его простит, и вам надо...
Пошел Фадей Денисович с сыном проститься. Народу откуда-то в часо­
венку набилось много, старики, старушки. Фадей Денисович поцеловал
Яшечку в лоб, поклонился.
— Прости меня, Яшечка...
И тут случилось событие. Яшечка покойный у всех на глазах рассы­
пался, прахом стал. Какая-то старушка даже вскрикнула от испуга. Толь­
ко что перед всеми лежал человек с руками, ногами, с головой, а теперь
сразу — труха, гниль, кости какие-то, тряпки.
Фадей Денисович не стал дальше смотреть, ушел сразу. Иконку Пре­
святой Матери «Жизнедательницы» с собой забрал. Федосья Тихоновна
потом рассказывала, что Яшечку в тот же день схоронили, предали земле,
как положено. Фадей Денисович каждую субботу ездил на его могилку,
цветы вокруг посадил.
Дожил он до глубокой старости, тихий был такой старичок, аккурат­
ный. Всего-то и была за ним одна странность. Время от времени начинал
он вдруг собираться куда-то, говорил, будто ехать ему надо.
— Куда же вам ехать, Фадей Денисович? — спрашивали его.
А он бормочет что-то, только и можно разобрать:
— Золотые прииски... Золотые прииски... Не может быть, чтобы их не
было... Не может быть...

9. «Октябрь» № 10

ДУРАК ДУРАКОМ
Евтюша Скоков такой человек, что найти его, если надо, всегда во дворе можно, в любое время. Каждое утро, как людям на работу идти, он чуть
свет уже на ногах, чай пьет, собирается. Завтрак в газету заворачивает,
всегда один и тот же: хлеб, картошка отварная, — и на двор. Во дворе ся­
дет на лавочку возле котельной и сидит. Только без дела он тоже никогда
не бывает.
Вот видит он — Утоплова Глафира Марковна с утра пораньше на ба­
зар спешит, сумки с чесноком тащит. Евтюша сейчас к ней, сумки подхва­
тит и до остановки проводит, в трамвай сесть поможет.
Самое главное, что Глафира Марковна всегда при этом спросит:
— Как живете? Как здоровье матушки?
— Спасибо,— ответит Евтюша.— Живем, как можем. Голова вот
только у матушки кружится. Вчера шла, чуть не упала. Еще — шум в
ушах — жалуется.
Как Утоплова Глафира Марковна уедет, Усыщенко Иродий Елизбарович из подъезда выходит и к своей машине идет. Евтюша и здесь тут как
тут. Ведро с водой поднести, тряпку подать, подержать что. Усыщенко то­
же всегда спросит:
— Как жизнь? Как здоровье матушки?
— Скрипим потихонечку, — ответит Евтюша. — Матушка все жалует­
ся — в голове стреляет. Как чихнет или закашляет — мочи нет. В висках
так и отдает.
Уедет Усыщенко, во дворе другое лицо — Колтунова Катя с коляской.
Всегда с книжкой ходит, читает. Как домой ей возвращаться, Евтюша уже
возле нее. Коляску на руки подхватит и на шестой этаж на себе тащит.
Колтунова Катя, как и другие, непременно здоровьем матушки поинтере­
суется.
— Скажи — пусть лед на голову кладет. А к ногам тепло. Пиявки то­
же хорошо или горчичники.
Ближе к обеду из первого подъезда Троегубов показывается, Семен
Гурьевич. Запах от него тяжелый на весь двор, под глазами мешки черно­
синие. Увидит он Евтюшу — и прямо к нему. А Евтюша уже знает, завт­
рак свой перед ним разворачивает, угощает хлебом и картошкой. Троегу­
бов поест и скажет:
— Жизнь-то как несправедлива! Вон богатых вокруг сколько! А тут
хлеба купить не на что! Отобрать бы у них все, вот что!
— Да пусть себе живут, — отвечает Евтюша.
Семен Гурьевич даже отодвигается от него.
— Неужели тебе бомбу кинуть не хочется? Это же шайка, разве ты
не видишь? Взорвать всех к чертовой матери!
— Да пусть себе живут,—опять говорит Евтюша. — У них своя жизнь,
у меня — своя. Мне и не нужно ничего. Мне без денег лучше.
Прошлой осенью Гороховы из тринадцатой ремонт у себя делали, на­
секомых травили — клопов, тараканов. Так Евтюше присесть было некогда,
прямо с ног сбился. Как ни посмотришь — то ведро с мусором тащит, то
банки с краской. Одного раствора ядовитого сколько наготовил — банок
пять, наверное. Сам перепачканный весь, рубаха в пятнах.
Марьян Пахомович, дворник, ему всегда говорил:
— Ты бы хоть деньги с людей брал за свой труд! Что ж ты все даром?
За здорово живешь?
Тем же летом умерла тетя Паня из третьего подъезда. Евтюша* ко­
нечно, гроб помогал выносить, на кладбище хлопотал. И потом долго еще
каждую субботу на могилу ездил — прибраться, мусор вынести. Близкие
то у тети Пани никого нет, похлопотать некому. Родственники какие-тс
дальние только потом и нашлись, когда имущество описывать стали.
Весной, это уже на другой год после похорон, у Самохиных свадьба
дочь Гертруду замуж выдавали. Евтюша всю ночь во дворе так и просидел
пока последние гости под утро уже не разъехались. В квартире веселье, гу­
лянка, окна нараспашку, а он на лавочке сидит, голоса слушает, смех жен­
ский. И сколько ни звали его за стол — не идет.
.— Я, — говорит, — вина все равно не пью.

Вот после первого застолья гости со своих мест поднимаются, на све­
жий воздух идут покурить. Все красные, веселые, мужчины в одних ру­
башках. А Евтюша уже там, на своем месте. Спички всем предлагает, ба­
ночку пустую непременно поставит, чтобы окурками во дворе не мусори­
ли. Сам-то он не курит, сидит среди гостей, разговоры слушает, анекдоты.
А его уже и гости все знают.
— Ну, как дела„ Евтюша? Как живешь? Как матушка?
— Спасибо, — отвечает Евтюша. — Какое у нас житье? Маленькое!
Тянем понемногу.
Лето пройдет, зимой то же самое — оденется Евтюша потеплее и си­
дит на своей лавочке возле котельной. Бывало, снегу навалит за ночь, ни
пройти — ни проехать. А дворник Марьян Пахомович и в ус себе не дует.
Выйдет он утром из дома — тротуар расчищен, лед сколот, песочек посы­
пан. И знает он, что некому все это сделать, кроме Евтюши Скокова.
И жил Евтюша такой жизнью уже лет шесть, наверное, с самого того
дня, как освободили его от армии по причине состояния здоровья. С тех
пор так и сидит.
В доме все только удивлялись, как матушке его, Анфисе Фирсовне,
удается концы с концами сводить. Сама-то она не так давно на пенсии, да
разве нынешней пенсии на двоих хватит? Ну, сначала пошла она тут возле
дома в кафе кооперативное посуду мыть. Там сытно было. Платили ей не
деньгами, а продуктами, какие на столах оставались после посетителей.
Жить можно было. А потом кафе закрылось, директор денег накопил, за
границу уехал. Тогда Анфиса Фирсовна в кооперативный туалет устрои­
лась на центральной площади, при входе сидеть. Там тоже хорошо было,
тепло, уютно, работа не трудная. Евтюша, бывало, в обед к ней зайдет, она
ему у себя за перегородкой яичницу поставит, накормит. Все, кто заходит,
интересуются: «Сынок ваш? Молодец какой!»
А как туалет закрыли, магазин вместо него комиссионный сделали,
совсем трудно стало. Анфиса Фирсовна так брату своему в Москву и напи­
сала — мол, невмоготу жить. Павел Фирсович нарочно из Москвы приез­
жал, на Евтюшу посмотреть. Анфиса Фирсовна приняла его хорошо, стол
с закуской накрыла, соседей позвала. Все пришли, конечно, на брата мос­
ковского поглядеть. Слышали они, что Павел Фирсович раньше ученым
был, труды научные писал. А теперь писать бросил, дело свое завел тор­
говое. Все дни по учреждениям разным ходит с сумками громадными, сви­
тера и ботинки заграничные продает.
Вот собрались все за столом, по рюмке вина выпили, Павел Фирсович
и говорит:
— Что ж это ты, Евтюша? Все люди как люди... Один ты у нас такой!
Никакого честолюбия!
— Что он сказал? — спрашивает у Анфисы Фирсовны Троегубов Се­
мен Гурьевич, он как раз в это время вторую рюмку себе наливал.
— Честолюбия, говорит, у Евтюши нету, — отвечает Анфиса Фир­
совна.
— Время-то сейчас какое? — продолжает Павел Фирсович. — Только
дураки сидят сложа руки! Ведь миллионы нажить можно! Мир завоевать!
Хозяином быть, чтоб все у твоих ног!
— Наполеоном стать! — вставляет Гертруда, дочь Самохиных, кото­
рая этим летом вышла замуж, но пришла одна, без мужа.
— Ну, Наполеоном не Наполеоном, а Ротшильдом можно! Рокфелле­
ром! А ты что ж — последним себя сразу ставишь? Вторым? А надо же
первым быть! Фамилию нашу только позоришь!
— Все вон пристроены, все при деле, — вздыхает Анфиса Фирсовна.
— И то, — подхватывает Утоплова Глафира Марковна, обращаясь к
Павлу Фирсовичу. — Все при деле. Вон Петька Рябых, ровесник его, — в
магазине валютном. Одет, как принц иностранный. Другой Петька из ихне­
го класса — Тетирко — в палатке коммерческой.
— А Золотаревы? — говорит Семен Гурьевич и тоже лично Павлу
Фирсовичу. — У этих и вовсе кооператив семейный. Мать-то у них на фаб­
рике швейной работает, тряпок этих у нее всегда сколько хочешь. Вот отец
с детьми и шьют на дому белье всякое — майки там, трусы.
Марьян Пахомович, дворник, тоже в стороне не остался, слово свое
сказал:

— Уж на что Смирнов — инвалид, глаза у него одного нет, и тот
уборщиком в коммерческом магазине. Так он что придумал? Рубашки ки­
тайские в универмаге скупает, варит их дома в большом корыте и в своем
же коммерческом магазине перепродает. Нет, что ни говори, все при деле.
— Смотри, Евтюша, — говорит Утоплова Глафира Марковна. — Доиг­
раешься! Заберут тебя черти! Они таких, кто не работает, любят. И к себе
тащат. Чтобы, значит, они забавляли их там и веселили.
Анфиса Фирсовна так на нее руками и замахала.
— Бог знает, что ты говоришь, Глафира Марковна. Господь с тобой!
Какие еще черти?
Семен Гурьевич налил себе еще одну рюмку, поглядел ее на свет и
сказал:
— Опять же матери помогать должен. Пенсия-то у нее какая? Кот на­
плакал! Ребята во дворе и те над тобой смеются!
Ну, что правда, то правда, ребята во дворе все над Евтюшей смеялись.
Как мимо идут, непременно банкой из-под пива запустят или резинку же­
вательную на спину прилепят. Гоша этот толстый с первого этажа, родите­
ли у него на автостоянке работают, и два брата Евтуховых. Одеты все с
иголочки, куртки фирменные с наклейками, всегда сумки большие за
спиной.
— Все сидишь? Не надоело? Без пользы-то! Идем с нами, заработа­
ешь...
— Мне не нужно,— говорит им Евтюша.— Мне и так хорошо...
— Дурак дураком и есть! — смеются ребята. — Неужто тебе деньги
не нужны? Заработать не хочешь? Ты на себя посмотри. Одет-то как пу­
гало!
А однажды они подошли и говорят:
— Идем сегодня с нами... Помощь твоя нужна... Друг наш заболел, с
которым мы работаем...
Колтунова Катя тут же недалеко с коляской гуляет.
— Ступай, ступай, Евтюша, с ребятами, — говорит. — Что даром си­
деть! Людям поможешь...
— Ну, если помочь, — говорит Евтюша. — Мне только кепку взять
надо.
Пошел он домой за кепкой, говорит матушке:
— Я с ребятами тут, помочь им...
Анфиса Фирсовна крестит его.
— Дай тебе, Господь... Может, пристроишься...
Вот идут они через центральную площадь, где раньше туалет коопе­
ративный был, а теперь магазин комиссионный. Там прямо напротив гос­
тиница новая для иностранных туристов, только что отстроенная. Стекла
зеркальные, швейцар у входа. Народу там всегда полно, автобусы, маши­
ны заграничные.
Ребята и говорят:
— Мы сейчас... Одну минуту... Потом дальше...
И идут они прямо к гостинице, но не к главному входу, а за угол и
дальше вдоль боковой стены на задворки. Евтюша постоял, постоял и тоже
за ними пошел. А там у задней стены гостиницы ограждения выставлены,
за ограждениями бачки мусорные. Возле бачков сторож ходит в фуражке,
мусор охраняет. Смотрит Евтюша, ребята за углом стоят, за сторожем на­
блюдают. А тот походил возле бачков, походил и куда-то вниз по ступень­
кам спустился. Внизу под гостиницей помещение громадное, вроде гаража,
решеткой загорожено. И тоже бачки мусорные стоят.
Как он ушел, ребята ограждение сдвинули и к бачкам. Крышки под­
нимают и давай в бачках рыться. Евтюша тоже к одному бачку подошел,
внутрь заглянул. Только ничего интересного там не было. Тряпки какие-то
грязные, бумага промасленная и вата.
Тут дверь в стене рядом с Евтюшей открывается и выходит иностранец
какой-то белобрысый в коротких штанах, с ним дама тощая, чистый ске­
лет. Одной рукой белобрысый даму свою ведет, в другой у него тапочки
полосатые, с надписью, совсем новые. Идет он мимо Евтюши и тапочки в
мусорный бачок кидает, в который Евтюша только что заглядывал. А да­
ма его на Евтюшу смотрит и говорит что-то на своем языке. Ну, Евтюша
одет известно как — штаны заштопанные, рубаха в пятнах, на голове кеп-

на. Белобрысый тоже на него посмотрел, поморщился и сказал что-то сер­
дитое. А сам в карман лезет, бумажник достает и вынимает из него бу­
мажку зелененькую. Евтюша стоит перед ним колода колодой. А иностра­
нец кепку с его головы снимает, кладет туда бумажку свою зелененькую и
обратно на голову Евтюше надевает. Сам не улыбнется даже, ничего, толь­
ко по плечу хлопает:
— Русский нищий... Ничего, ничего... Приходи еще...
Только иностранцы ушли, ребята бегут к Евтюше. Евтюша кепку сни­
мает, деньги показывает.
Ребята, как увидели, сначала даже речь потеряли. Потом спрашивают:
— Что же ты? У своих во дворе не берешь, а у этих взял?
— Эти бы обиделись, — отвечает Евтюша. — Зачем людей обижать?
Тут он видит, что ребята от бумажки глаз оторвать не могут, взял и
отдал им.
— Берите... Вам нужнее... А мне зачем?
Ребята сразу сумки свои перед ним выворачивать стали, добычу пока­
зывают. А там чего только нет! Зажигалки сломанные, ручки, карандаши,
журналы с цветными картинками, пакеты, сумки, баночки, бутылки, пачки
от сигарет. И все яркое, цветное, с рисунками. Один из братьев Евтуховых
даже носки нашел, правда, с маленькой дырочкой.
— Это ничего, — говорит он. — Дырочку зашить можно.
— Тут еще тапочки есть, — говорит Евтюша и на бачок показывает,
который рядом с ним. — Белобрысый выкинул.
Дали ребята Евтюше несколько ярких баночек железных и рекламных
картинок.
— Зачем мне картинки? — спрашивает Евтюша.
— Холодильник дома обклеишь.
Тут как раз сторож в фуражке снизу поднимается. Ребята подхвати­
лись — и бежать. Долго ходили по каким-то дворам, искали что-то, вы­
сматривали. Наконец, заходят в один проулок между домами, народу там —
никого. Смотрят, под деревом машина легковая стоит. Они и говорят Ев­
тюше:
— Стой здесь за углом. Если пойдет кто, дашь знать.
Евтюша встал за угол, сам смотрит, что ребята делать будут. Покру­
тились они возле машины, ногами для чего-то по колесу заднему постуча­
ли. Потом братья Евтуховы отвертки из карманов достают. Евтюша смот­
рит, понять сразу ничего не может. А Евтуховы у переднего стекла маши­
ны прокладку резиновую отвертками ковыряют. Толстый Гоша рядом сто­
ит; он больше не на машину, а на дерево рядом смотрит.
— Кончай возиться! Время только теряем!
Поплевал он на руки и полез на дерево. Забрался наверх и кричит:
— Стекло только держите... Чтобы не разбилось...
Сказал и прыгает с дерева прямо на крышу автомобиля, да не удер­
жался, на землю с крыши так и покатился. На крыше, конечно, вмятина
большая, а переднее стекло вперед вылезло, еле подхватить успели.
— Может, колесо снимем заодно? — спрашивает Евтухов-младший.
— В другой раз, — отвечает Гоша, сам с земли поднимается, отряхи­
вается.
А Евтуховы так сразу уходить, видно, не хотят — внутрь машины по­
лезли. В машине всего полно — кассеты магнитофонные, перчатки кожа­
ные, сигареты. Запихивают они все это в сумку, а Гоша кричит:
— Что вы там возитесь? Давай скорей!
Выбрались Евтуховы из машины, стекло подхватили — и за угол, где
Евтюша стоял.
— Вот,— говорят они Евтюше.— Машина-то все равно, наверное, во­
рованная. Знаешь, кто на ней ездит? Фирмач один. Одно слово — вор.
А Гоша все торопит их:
— Скорей, скорей! Чего встали?
Прошли они еще немного, улицы две, наверное, а там — стоянка ав­
томобильная за решеткой. Гоша посвистел, сторож к ним вышел, молодой
парень, краснощекий, рубашка на груди лопается. Забрал он у них стекло
и деньги выносит. Ребята деньги между собой поровну поделили. Предла­
гали Евтюше, но он не взял.

— Ладно,— говорят они.— Завтра с нами пойдешь... Колесо снимать
будем.
Только Евтюша на другой день с ними не пошел. Утром, как обычно,
вышел из дома и опять на лавочке сидит. Днем Анфиса Фирсовна на лест­
ницу вышла мусор вынести, навстречу Утоплова Глафира Марковна.
— Твой-то никак мастером заделался, — говорит Глафира Марковна.
Анфиса Фирсовна скорей вниз, во двор, прямо с ведром мусорным.
Смотрит, Евтюша на лавочке сидит, вокруг него народ — Троегубов Семен
Гурьевич, Марьян Пахомович, дворник. Рядом с Евтюшей на лавочке ин­
струмент — молоток, клещи, баночка с гвоздями, а в руках у него туфли
женские старенькие.
— Господи, — всплеснула руками Анфиса Фирсовна. — И инструмент
отцовский достал. Неужто делом занялся?
— Да нет, — отвечает Евтюша. — Это я так. Туфли вот бабе Варе под­
биваю. Ходить-то ей совсем не в чем...
Эта баба Варя раньше как раз напротив Скоковых жила, на одной ле­
стничной площадке. Только потом внуки ее квартиру выкупили, а затем и
вовсе продали какому-то приезжему с Кавказа. Бабу Варю они в Рязань
выписали, где она родилась и жила когда-то. Ну, а временно, пока все не
утрясется, в подвал ее поселили, тут же в доме. Она в подвале уже год ско­
ро как живет.
Стукнул Евтюша последний раз молотком и возвращает туфли бабе
Варе. Та глядит, не нарадуется, всем показывает.
— Радость-то какая! Мне же новые купить не на что...
Все качают головами, хвалят Евтюшу. Только дворник Марьян Пахо­
мович опять говорит:
— Ты бы хоть деньги с людей брал...
Тут во двор машина вкатывает, пикапчик серого цвета. Из пикапчика
Усыщенко вылезает, Иродий Елизбарович. Баба Варя и ему тоже туфли
показывает.
— Евтюша вот сделал... Новые-то мне купить не на что...
Усыщенко взял туфли, повертел в руках.
— Мастер ты никудышный, Евтюша. Приладил кое-как. Они же зав­
тра развалятся. У меня для тебя лучше дело есть.
— Какое же дело? — робко так спрашивает Анфиса Фирсовна, сама,
конечно, не верит.
— Рынок, мамаша! Рынок!
— Что — рынок? — переспрашивает Евтюша.
— На рынок тебя завтра поставлю... Вместо себя... Торговать бу­
дешь... Вот где деньги...
Анфиса Фирсовна толкает в бок Евтюшу.
— Соглашайся, дурень... Не обижай человека...
Усыщенко тем временем пикапчик свой сзади открывает, коробки из
него вытаскивает. Евтюша, конечно, на месте усидеть не мог, тоже разгру­
жать взялся. А как разгрузили, подхватил коробки — и на третий этаж.
Перед дверью Усыщенко сложил, смотрит, как Иродий Елизбарович три
своих хитроумных замка отпирает. Усыщенко двери открыл и говорит:
— Входи, входи, не стесняйся...
А квартира у него и на квартиру вовсе не похожа. До самого потолка
заставлена, ровно склад какой. Коробки всякие, рулоны, мотки, банки с
краской, канистры, флаконы, баллончики — места пустого нет. Где он
только живет — неизвестно.
— Мне тут на несколько дней отлучиться надо... За товаром... Ты уж
вместо меня постой на рынке, поторгуй...
— Нет, это я никак не могу, — говорит Евтюша и поворачивается ухо­
дить.
Спустился он во двор, сел на лавочку и сидит. Потом к нему Троегу­
бов подсел, Семен Гурьевич, хлеба с картошкой поел.
— Вон богачей вокруг сколько, — говорит он. — А ты заработать не
хочешь! Хоть бы мать свою пожалел! Опять же человеку помочь надо, вы­
ручить...
Евтюша тогда с лавочки поднимается и снова к Иродию Елизбаровичу
идет.

— Ладно,— говорит,— если только помочь... На время... Пока вы ез­
дить будете...
На другой день с утра Анфиса Фирсовна собрала Евтюшу, рубашку на­
дела какую получше, пиджак отцовский. Отправились они с Усыщенко на
рынок. Рынок от них недалеко, возле вокзала, две остановки на трамвае.
Утро раннее, а народу на рынке ■
— не пройти. Усыщенко ходит среди ря­
дов, как хозяин. У него там за прилавком место свое постоянное есть, ря­
дом с каким-то стариком в кубанке, который мылом и вениками торгует.
Иродий Елизбарович разложил товар — крючки дверные, задвижки,
замки, инструмент всякий, баллончики газовые, краны — и укатил. Остал­
ся Евтюша один, стоит за прилавком, по сторонам смотрит. Люди к нему
разные подходят. Сначала дамочка постояла с зонтиком, замками интере­
совалась. Потом усатый какой-то с большим животом, средство от тарака­
нов спрашивал.
Вдруг видит Евтюша между прилавками оборванец какой-то идет. Си­
ний весь, опухший. На дворе осень, холодно уже, а он без носок, в одной
майке. Продавцы гонят его:
— Ступай, Гуня, отсюда, ступай... Нечего здесь делать...
А когда этот Гуня мимо Евтюши проходил, тот вышел из-за прилавка,
пиджак с себя снял и Гуне протягивает. Пиджак-то, конечно, не новый, от­
цовский, подкладка вся в заплатах, но так, на вид еще крепкий, носить мож­
но. Главное, что теплый. Гуня пиджак взял, осмотрел со всех сторон, кар­
маны ощупал, а потом обратно швыряет, прямо Евтюше в лицо.
— Что ты мне суешь? Сам носи свое тряпье!
И пошел дальше. Старик в кубанке только хмыкает.
— Нашел, что давать! Ты бы ему денег дал! И лучше долларами...
Они теперь такие...
— А я и не обиделся вовсе, — говорит Евтюша. — Чего обижаться?
Я вообще никогда на людей не обижаюсь.
Только они так со стариком поговорили, слышат — шум какой-то в ря­
дах, крики. Продавцы разбегаются врассыпную, кто куда, в разные сторо­
ны. Евтюша сразу-то понять ничего не может. А потом видит — бегут сре­
ди прилавков трое парней, все на своем пути опрокидывают, разбрасывают
и орут что есть мочи.
Старик в кубанке свой товар быстренько под прилавок убрал и сам ту­
да же залез. Сидит себе как ни в чем не бывало, папироской дымит.
— Начинается, — говорит он.
— Что начинается? — спрашивает Евтюша.
— «Кабаньи бега». Они это каждый месяц устраивают. Хозяева рын­
ка... Разбросают товар, людей разгонят, потом подбирают.
Евтюша, конечно, свой товар убрать не успел. У него все и смели на
землю. Кинулся он было подбирать, да его парни какие-то здоровые ото­
гнали. Вернулся он в этот день домой ни с чем. Анфиса Фирсовна на него
поглядела, только рукой махнула.
На другой день Евтюша, как всегда, на своей лавочке. Утоплова Гла­
фира Марковна с базара идет, головой качает.
— Все сидишь, Евтюша? Смотри, доиграешься! Заберут тебя черти!
Как пить дать, заберут!
Сказала, а сама к Анфисе Фирсовне.
— Ты бы сына своего доктору показала. Ведь это же ненормально —
не хотеть заработать! В наши-то дни! Для чего же тогда жить? Главное, де­
нег с людей не берет. Вот что подозрительно! Это у него болезнь какая-то,
не иначе!
— Как же это вдруг так сразу — врачу? — говорит Анфиса Фирсов­
на. — Я, право, и не знаю. С людьми поговорить надо, посоветоваться.
В тот же вечер, как на кухне управилась, спустилась она в подвал к
бабе Варе. А у той как раз Марьян Пахомович сидит, дворник, чай пьет.
Баба Варя и говорит:
— Есть тут один доктор. На прошлой неделе ко мне приходил. Даром
всех лечит.
— Это «немец», что ли? — спрашивает Марьян Пахомович.
— Он самый — Густав Карлович. Истинно святой человек! Мы на не­
го молимся!

— Тоже придурок, вроде Евтюши, — говорит Марьян Пахомович. —
Два сапога пара. По обоим психушка плачет.
А ночью к Анфисе Фирсовне брат явился, Павел Фирсович. На одном
плече у него сумка с ботинками, на другом — со свитерами. Посмотрел он
так строго на сестру и говорит:
— Веди Евтюшу к «немцу». Ведь это что же? Никакого честолюбия!
Все последним себя ставит, все последним! Фамилию Скоковых позорит!
Заберут его черти!
Утром Анфиса Фирсовна поднялась, накормила Евтюшу и повела его
к «немцу». Адреса точного она не знала, знала только, что где-то за рын­
ком, но нашли они доктора быстро. Кого ни спросишь, все дом его знают.
— А, Густав Карлович... Святой доктор...
Вошли они в квартиру, а в коридоре очередь, народу полно. Сестра в
белом халате, не старая еще, в очках, стулья им вынесла, усадила. Вот
Евтюша сидит, разговоры слушает.
Дама какая-то в шляпке с искусственными цветами первой сидит, на
коленях у нее девочка. У девочки рука правая вся замотана бинтами.
— Ему бы клинику свою открыть, — говорит дама. — Миллионы бы
греб! Сейчас все врачи так делают! Хозяйство за городом завести, ферму.
За границу бы ездил! Там глядишь — теплоход свой или самолет. Гости­
ницу для иностранцев! А он поди ж ты!
— И ведь лекарь от Бога! — говорит соседка напротив с подвязанной
щекой. — Самые первые светила к нему приезжали, к себе сманивали! Го­
ры золотые сулили! А он ни в какую! Буду, говорит, лечить, как лечил, и
все тут!
Старушка у самой двери, сморщенная вся, как яблоко печеное, беззу­
бым ртом шамкает:
— Вот ведь какой человек! Все имущество свое на больных растратил!
А ведь богачом был, богатым!
Рядом с Евтюшей старичок в шляпе, аккуратный такой, чистенький,
говорил соседу:
— Я ему говорю: вас же, доктор, надувают бессовестно. Пользуются
вашей доверчивостью. А он мне знаете что? Ложь, говорит, большой грех,
я это и без вас знаю. Только, говорит, если я не поверю, это ведь тоже грех,
еще один, теперь уже мой личный. Стало быть, выйдет уже не один греш­
ник, а два. Пусть уж лучше один грешник остается, а я ему верить бу­
ду. Может, он и раскается когда...
Потом все затихли сразу, на дверь смотрят. В дверях сестра стоит оч­
кастая, рядом с ней доктор длинный, она ему до плеча не достает. Старуш­
ка сморщенная, которая у дверей сидела, к нему кинулась, перекрестила
его и к руке тянется, будто поцеловать хочет. А он старушку рукой отстра­
нил — и сразу к Евтюше, будто давно знал его и ждал.
— Слышал о тебе, слышал...
Сестра очкастая тут же рядом.
— Густав Карлович говорит, что слышал о тебе...
— Что ж, оставайся у меня, — продолжает доктор. — Помогать бу­
дешь. Мне помощники нужны.
Анфиса Фирсовна не знает, что и сказать, заплакала даже.
— Подучишься немного, в училище медицинское пойдешь... Врачом
будешь... Пользу людям приносить... Это сейчас самое главное... Добро де­
лать...
Евтюша хотел ему что-то сказать, но поглядел на Анфису Фирсовну
и смолчал, так у доктора и остался. Дали ему халат белый. Евтюша халат
надел, стоит, что делать — не знает. Тут в комнату дама в шляпке заходит,
девочку за руку ведет, у которой рука завязана. Развязали девочке руку,
а у нее вся рука язвами страшными покрыта, кожа сгнила совсем. А глав­
ное — запах такой, что рядом стоять невозможно. Дама в шляпке, мама­
ша ее, и та в угол отошла, нос платком зажимает.
— Это, верно, заразное, доктор?
А Густав Карлович ничего. Обнял девочку, по голове гладит, целует.
Девочка сначала плакала, потом перестала.
— Наше здоровье, — говорит Густав Карлович, — от неба, от Божест­
венного разума. А болезни от земли, от человеческого неразумения. И ле­
чатся они не только лекарствами, но и любовью...

Потом Евтюшу подзывает:
— Иди сюда, Евтюша, смотри. Видишь — фолликулярные пустулы. „
Волдыри кольцами... Дай-ка нам пасту цинковую. Вон ту баночку с белой
мазью.
Намазал он девочке руку, а баночку с мазью мамаше отдает.
— Хорошо бы еще ванну из пшеничных отрубей. И диета. Мяса, яиц
нельзя.
Девочка совсем успокоилась, улыбается даже.
— Где же мы отрубей пшеничных возьмем? — спрашивает.
В дверях, когда уходили, дама спрашивает:
— Сколько мы вам должны, доктор?
— Ступайте себе, ступайте... Вот когда выздоровеете...
— Нет, ну все-таки? Вы же время тратили... И потом мазь...
— Ну, положите вон в ту кружку у двери, сколько можете.
Смотрит Евтюша, а у двери на столике кружка большая стоит, старин­
ная, с двухглавым орлом. Сестра очкастая возле нее баночки в шкафу пе­
реставляет.
— Этак мы никогда не разживемся. Даром-то всех лечить... У кото­
рых денег нет, тех понятно... А всех-то что ж? Глаза бы мои не глядели.
Другие-то доктора вон как живут...
Вечером Евтюша рассказывал матушке:
— Веселый доктор... Денег с людей не берет... На свои деньги лечит...
— Вот и слава Богу, — говорит Анфиса Фирсовна. — Вот и хорошо.
Что ж тебе еще надо? Он добро делает, и ты с ним. Деньгами, конечно, не
разживешься, но все при деле... Лучше, чем так сидеть...
На другой день она снова собрала Евтюшу и отправила к доктору.
— Господи, не отворачивай лица своего...
Больных опять был целый коридор. А как принимать кончили, Густав
Карлович и говорит:
— Тут еще в одно место съездить бы хорошо...
Сестра очкастая сумку большую собрала и Евтюше протягивает.
— Опять, значит, за свои деньги лечить...
Евтюша заглянул в сумку, а там целая аптека — баночки с лекарства­
ми, коробочки с порошками, вата, бинты, йод, все, что нужно. Вышли они
из дома и потащились на трамвае через весь город на самую окраину. По­
том пешком в гору, Евтюша с сумкой запыхался, пока поднялись. Наверху
забор деревянный, за забором бараки. Над воротами вывеска — «Област­
ная психиатрическая больница».
— А, это я знаю,— говорит Евтюша.— «Психгорка». У нас здесь
один лежал, Горохов из тринадцатой. Они еще ремонт у себя тогда дела­
ли. Вот как ремонт сделали, он сразу сюда и загремел.
Густава Карловича здесь хорошо знали, сразу впустили. Зашли они в
первый барак, внутри грязь, мусор, запах тяжелый. Из отхожего места зло­
вонием тянет. Народу как на вокзале — места свободного нет. Кроватей,
конечно, на всех не хватает, на многих по двое лежат. У других постели
прямо на полу, под окнами или в проходе. У больных как раз обед был.
Очередь длинная через весь барак тянется. Кто миску свою получил, воз­
ле стены на корточках сидит, ложкой ковыряет. Кто в пижаме полосатой,
кто в халате, многие босиком.
Евтюша по сторонам озирается, от доктора отойти боится. Какой-то
скрюченный перед ним все крутится. Пальцами щелкает, кривляется, под­
мигивает. Потом вдруг отбежал в сторону и замер с гримасой на лице. Дру­
гой Евтюшу за рукав тянет:
— Видите, у меня возвышение на черепе? Это доказательство, что я
нечист. Что я заражен. Куски хлеба у меня во рту в щепки превращаются.
Или еще вода из крана капает, а я слышу: схоронить его, схоронить...
А Густав Карлович хоть бы что, ходит себе среди больных, как у себя
дома.
— Смотри, Евтюша, как у этого руки изворочены. Кривые, чахлые.
Видишь? А у того череп назад сдвинут. Смотри какой. И походка неровная,
трудная.
В дверях Густав Карлович обернулся.
— Ну, что? Жалобы есть?

Все молчат, жмутся по сторонам, кто хихикает, кто мимо него смот­
рит. Вдруг откуда-то из угла голос:
— Есть жалобы! Есть!
Евтюша повернул голову — молодой парень, лысый совсем, только за
ушами кустики черные.
— Есть жалобы! — кричит он. — Где обещанные свободы? Где равен­
ство? Где, наконец, братство?
Санитар, крепкий такой парень с засученными рукавами, пальцем ему
грозит.
— Диссидент это бывший, правозащитник, — объясняет он Густаву
Карловичу. — При большевиках не вылезал отсюда. За границей тогда
сколько шума из-за него! Целое движение! Протесты правительству! День­
ги собирали! А теперь про него вроде бы и забыли. Прежних властей нет,
а он снова у нас объявился. Сам пришел. Мы как увидели, глазам не пове­
рили. Думали, он за границей давно или еще где. А он приходит и гово­
рит: на свободе, говорит, еще хуже, чем здесь. Вот снова и живет у нас,
третий день...
Густав Карлович прошел в угол, сел на кровать, пристально посмот­
рел на лысого.
— Что у вас с глазами?
Потом Евтюшу подзывает.
— Смотри, Евтюша. Видишь? Вокруг роговой оболочки... Изменение
цвета, узелки... Зрачок узкий... Веки отечные...
Евтюша посмотрел, ничего не увидел, но на всякий случай кивнул. Гу­
став Карлович просит санитара заварку чайную принести. А лысый па­
рень ему свое:
— Мы же за свободу боролись. А теперь что? Свобода только у тор­
говцев и лавочников. А другим что? Помирать?
Тот самый скрюченный, который перед Евтюшей кривлялся, накло­
нился к доктору.
— Вот-вот, доктор! Где же свобода? Вы ответьте: где свобода?
— Какую же свободу вам еще надо? — спокойно так спрашивает Гу­
став Карлович.— Свобода всегда есть и была. При любых режимах. Сво­
бода человека выбирать между добром и злом. Хорошее дело делать или
дурное. В этом и есть вся свобода. Что ж за это бороться! За это бороться
не надо. Просто делать добро...
Он достает из сумки какие-то капли, смотрит на свет и ставит на тум­
бочку. Тут санитар чайник заварочный несет. Густав Карлович намочил
марлечку и к глазам лысого прикладывает. А лысый не унимается:
— Что вы понимаете, доктор, в нашей борьбе? Мы же весь мир на но­
ги подняли! Сколько воззваний, протестов! Скольким помогли! Мы же хо­
тели равенства!
— Вот-вот, равенства! — опять закривлялся скрюченный. — Где ра­
венство, доктор?
— И равенство всегда было и есть, — продолжает Густав Карлович. —
Самое главное равенство — перед Богом. Перед ним все равны.
А лысый будто не слышит.
— Какие демонстрации устраивали! Митинги протеста! Подписи! Пла­
каты! Вот когда братство у нас было! В борьбе!
Густав Карлович не спеша промыл ему чаем глаза, вытер насухо.
— И братство давно есть. Каждый христианин брат всем людям. И не
надо для этого борьбы и революций.
Поднявшись, Густав Карлович взял под руку санитара.
— Воспаление сетчатки. Хорошо бы, голубчик, раствор пенициллина.
Санитар только руками разводит.
— Какой пенициллин, доктор? Будто не знаете... Нет у нас ничего...
Густав Карлович порылся в сумке, достает какие-то ампулы и санита­
ру в карман неловко так засовывает. Идет он, а лысый ему вслед кричит:
— А если узурпаторы у власти? Если воры? Тогда как? Тоже любовь
и добро?
До самого вечера ходил Евтюша с Густавом Карловичем по баракам.
Вечер уже, темно, домой пора, а Густав Карлович все не угомонится.
— Нам бы еще в одно место заехать...
Снова ехали они на трамвае, потом пешком по задворкам. Долго коле­

сили, пока наконец не вышли на какой-то пустырь. Вокруг мусор строи­
тельный, грязь, а посреди пустыря дом полуразрушенный. Евтюша решил,
что они заблудились, потому как в таком доме никто жить не может. А Гу­
став Карлович идет прямо к дому и в подъезд. Двери там сломанные, на
одной петле висят, перекошенные.
— Ночлежка это, — поясняет Густав Карлович. — Дом по бумагам
списанный. Вот бездомные его и заняли. Жить где-то надо...
Зашли они внутрь, там тоже все развалено, как после землетрясения.
Под ногами битый кирпич, стекло, штукатурка. Коридор коротенький, упи­
рается в глухую стену. Густав Карлович уверенно так толкает первую
дверь, заходит как к себе домой. За дверью комната пустая, вещей ника­
ких нет, только тряпье у стен валяется вместо постелей. Под потолком лам­
почка без абажура. Весь угол под окном заставлен грязными бутылками
со свалки. На полу несколько стариков и старушек, кто лежит, кто сидит.
Густав Карлович вошел и громко спрашивает:
— Вольные есть?
Все зашевелились, подниматься стали.
— Здравствуйте, доктор!
Один только в углу лежать остался, даже головы не повернул.
— Кто это? — спрашивает Густав Карлович. — Новенький, что ли?
А ему никто не ответил, все отворачиваются, глаза прячут. Густав
Карлович подошел к лежащему, голову потрогал. А того трясет всего.
— У тебя жар, голубчик!
Тут один старик с бородавкой подходит, высохший весь.
— Да что ж лечить-то? Человека прежде узнать надо, кто он такой, а
потом лечить. А так что же зря? Лекарства только переводить. Может, это
душегуб какой, зарезал кого... Такому, может, и вовсе жить нечего...
Густав Карлович к нему обернулся.
— Что мы за судьи? Мы только себя судить должны. А других нам не
дано. Вся правда у одного Бога...
Старик нагнулся к самому его уху:
— Беглый он, из зоны...
А Густав Карлович его не слушает, достает порошки какие-то, коман­
дует:
— Воды нагрейте!
— А кто он такой, вы знаете? — не унимается старик. — Может, на
его совести не одна душа загубленная! Грех-то какой! А вы его лечить...
Прежде спросить надо... А он все молчит...
— Грех я тоже не люблю, как и вы, — отвечает Густав Карлович. —
А грешника все равно любить надо...
Тут лежащий голову поворачивает.
— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Густав Карлович.
Больной молчал, молчал, а потом вдруг говорит:
— Помогите мне обратно в зону попасть, доктор... Очень вас прошу.
Густав Карлович даже опешил.
— Как это — обратно?
— Не могу я здесь. Обратно хочу...
Старик с бородавкой согнулся над ним крючком.
— Вот-вот... Будут тебя черти припекать на том свете...
— Обменный я, — говорит больной.
— Что это такое? — интересуется Густав Карлович.
— Обменяли меня в колонии на стройматериалы. Колонии лес нужен
был для ремонта, а леспромхозу рабочие руки. Вот меня и обменяли. Там
это часто делают. Только на лесоповале я жить не мог. Били меня там. По­
том кормить перестали. Вот я и сбежал. Неделю по тайге плутал. Вернул­
ся наконец в родную колонию, прошу: возьмите обратно срок отбывать.
А меня не берут. Ты, говорят, в списках не значишься. Я тогда в прокура­
туру. И там гонят. Ты, говорят, в бегах не числишься. Так я и остался на
свободе без денег, без документов. Помогите, доктор! Мне бы в колонию
обратно. Это под Омском.
Тут воду горячую принесли. Густав Карлович напоил его чаем, растер
какой-то мазью, порошок дал. Собрал одеяла по комнате, какие были, уку­
тал.

— На днях снова зайду, — говорит. — Проведаю.
В коридоре, как они вышли, старушка какая-то к Густаву Карловичу
кинулась, в плечо его целует.
— Благослови, Господи... Истинный святой...
Старик с бородавкой тоже следом вышел, отогнал старушку.
— Ступай, ступай! Ишь, приложилась! Ровно к иконе...
Он вышел вслед за Густавом Карловичем и Евтюшей на улицу.
— Это вы нарочно, доктор, по таким местам ходите.
— По каким это таким местам?
— По самым темным и низким. Славу себе ищете. Вот вас и боготво­
рят. Молятся на вас.
Густав Карлович нет чтобы оборвать старика, одернуть — серьезно
так отвечает:
— Я всегдашний должник перед Богом. И не прошу у него даров за
труды свои.
Сказал и пошел Евтюшу догонять.
— Какой там Бог? — кричит ему вслед старик. — Вон вокруг несча­
стья и бедности сколько. А вы — Бог!
Густав Карлович совсем уже было отошел от старика, потом вернулся.
— Не вини Бога! Возненавидь нестроение жизни людской, а Бога не
вини. Все от людей, от их неразумения. Господь создал человека, чтобы он
был свидетелем Его дел. Об этом и надобно стараться людям. А они не хо­
тят уразуметь дел Его.
После этого догнал он Евтюшу, и потащились они снова через пус­
тырь. Дождя вроде не было, а под ногами такие лужи, что Евтюша с Гус­
тавом Карловичем перепачкались с ног до головы.
На другой день, как больных принимать кончили, Евтюша спрашивает:
— Опять в ночлежку?
— Нет,— говорит Густав Карлович.— Сегодня одну больную посмот­
реть надо.
Вышли они из дома, а напротив, на другой стороне, магазин продук­
товый. Густав Карлович и говорит:
— Давай-ка зайдем.
Накупили они продуктов полную сумку — баранки, сухари, яблоки,
варенье. Густав Карлович даже кошелек свой наизнанку вывернул.
— Все, — говорит. — Только на дорогу осталось.
А кошелек у него старинный, со шнурочком и картинкой. На картинке
солдат изображен, на скрипке играет, перед ним черти пляшут. Евтюша по­
смотрел на картинку и сказал:
— У вас потому и деньги не водятся, что черти на кошельке...
Из магазина они сразу на вокзал, как раз электричка подошла. Сели
они и поехали. Минут через сорок — станция. Вышли они из вагона и по­
шли прямо по путям. Там в стороне целый поселок из старых вагонов.
К каждому вагону крыльцо приделано, на крыше труба. Между вагонами
белье сушится. На путях собаки бегают, дети играют.
— Здесь что — живут? — спрашивает Евтюша.
А Густав Карлович объясняет:
— Ремонтом здесь занимаются. Полотно железнодорожное ремонти­
руют. Называется — дистанционная путевая часть.
Евтюша смотрит — вокруг одни женщины. Вот одна белье с веревки
снимает и в таз складывает. Другая ведро помойное тащит, собака за ней
бежит. Девочка у колонки воду в бидон набирает. А еще дальше, за ваго­
нами рельсы со шпалами сложены в штабель. Вокруг женщины в дорож­
ных куртках, кто с кувалдой, кто с ломом. Рельсы от шпал отсоединяют и
в сторонку отдельно укладывают.
Густав Карлович приводит Евтюшу к одному из вагончиков, поднима­
ется по ступенькам. Внутри чисто, опрятно, на окнах занавесочки. На сто­
лике под окошком салфетка белая. На лавке женщина лежит, не молодая
уже, платок на ней яркий, цветастый.
— Что-то вы нарядная сегодня, Лукерья Лукьяновна, — говорит Гус­
тав Карлович.— Праздник, что ли, какой?
— Как же не праздник? — отвечает Лукерья Лукьяновна. — Леша,
сын мой, третий день не показывается. Так-то ведь он каждый почти день

приезжает, денег на вино требует. Грозится... Измучил вконец... Работать
не хочет. А тут третий день глаз не кажет. Может, черти его забрали...
Густав Карлович достает гостинцы из сумки.
— Стало быть, вы уж совсем поправились. Я очень рад. И лекарств
вам никаких не надо...
Лукерья Лукьяновна ноги с лавки спустила, платок на голове перевя­
зывает.
— Я сейчас чайничек поставлю. Может, по такому случаю рюмочкой
вас угостить?
— Спасибо, — говорит Густав Карлович. — Я вина не пью.
— Я тоже не пью, — говорит Евтюша. — Спасибо.
Поставила Лукерья Лукьяновна чайник на печку, потом возвращается.
— Сон мне сегодня снился. Да такой чудной, что и не сон вовсе. Буд­
то умер мой сын Леша, наконец. Опился и умер. А я по улице иду. Иду, а
сзади кто-то по имени моего Лешу зовет. Я же знаю, что его нет, умер он,
а все равно оборачиваюсь. Гляжу, мальчик какой-то незнакомый. И так
ласково на меня смотрит, с такой любовью. Леша так никогда на меня не
глядел...
Лукерья Лукьяновна полезла в шкафчик, а там посуды хорошей и нет
никакой. Поставила она одну чашку, одну кружку и стакан граненый на
блюдце.
— Может, и правда помер он... Я тут подумала — мне же без него
лучше... Мне же без него жить хорошо... А как подумала, самой страшно
стало. Ну, да все равно. Здесь мне уже ждать нечего. А там, на небе, у ме­
ня будут другие дети... Хорошие... Там я им буду настоящей матерью...
— Так не надо думать, — качает головой Густав Карлович. — Жалеть
его тоже надо. Ваш Леша бесами одержим. Он пьет, а черти радуются...
До вечера сидели они у Лукерьи Лукьяновны, чай пили. Темно уже,
как вышли. На улице Евтюша спрашивает:
— Зачем же мы сюда ездили? Вы же не лечили ее вовсе?
— Ей лекарства для тела уже не нужны, — отвечает Густав Карлович.
Идут они между вагонами, а из окошек женщины на них смотрят. Од­
на из них вышла и Евтюшу за руку взяла.
— А это помощник ваш? Молодец какой! Тоже, значит, человек Бо­
жий... Благослови вас, Господи!
И сверток какой-то Евтюше суют. Евтюша поглядел, а там конфеты,
печенье.
— Это они для наших пациентов, — говорит Густав Карлович. — Буд­
то я сам купить не могу.
В поезде Густав Карлович все смотрел в окно, хотя было темно и ни­
чего не видно.
— Я все размышляю о благодати. Что я так полон и доволен всем. Не
имею никаких желаний, кроме того, чтобы воля Божия исполнилась надо
мной.
Евтюша у него спрашивает:
— Может, правда, Леша этот у Лукерьи Лукьяновны умер?
Густав Карлович посмотрел на него.
— Черти его забрали, вот что...
«Сговорились они все, что ли? — думает Евтюша. — Все о черте да о
черте! Дались им эти кромешники!»
Вот расстались они с доктором на вокзале, идет Евтюша домой, о Лу­
керье Лукьяновне думает, о ее Леше. «Ну, меня-то, положим, черти не за­
берут»,— еще пошутил он.
Только он так подумал, кто-то как вскочит ему на плечи. Кошка не
кошка, зверь какой-то мохнатый, но тоже с хвостом. Ногами Евтюшу по
ребрам ударяет, а плеткой по плечам.
— Бегом, бегом! Заснул, что ли?
Евтюша как разобрался, так и ахнул. «Мать честная! Никак черт! Это­
го еще не хватало! Откуда он здесь взялся?»
— Ну-ну,— сказал он на всякий случай.— Не балуй у меня! Вот ве­
ник-то возьму!
А черт пришпоривает его, коленки острые, так и колют. Делать нече­
го, потрусил Евтюша рысцой. Смотрит по сторонам, улицы вроде знако­
мые, сколько раз здесь ходил, только народу — ни души. А дальше пус­

тыри пошли, задворки. Пригнал черт Евтюшу на окраину. Евтюша здесь
никогда не был. Смотрит он — перед ним яма большая. И не успел Евтю­
ша дух перевести, как они вместе с чертом в эту яму и опрокинулись. Ев­
тюша думал, внизу будет тьма тьмущая, а там повсюду костры горят,
светло, как днем. Ну, черт-то с его плеч слез. А вокруг чертей этих видимоневидимо, так и носятся во все стороны, только когти бряцают.
Евтюша стоит, по сторонам озирается. Вот видит, двое чертей дрова на
парнях и девках возят да с двух сторон дубинками их погоняют.
— А это опойцы, — поясняет ему черт, который на нем ехал. — Вот
этот вот с подбитым глазом, например, Леша, сын Лукерьи Лукьяновны.
Опился малый...
«Ну, теперь Лукерье Лукьяновне хорошо жить будет»,— думает Ев­
тюша.
Тут черти все, какие там были, Евтюшу увидели, окружили его и да­
вай дразнить. Кривляются перед ним, языки высовывают.
— Расскажи нам, Евтюша, о своем счастье. Как это ты так живешь?
Все вокруг суетятся, хлопочут... Один ты свободен и волен... О житейском
не печешься, об имении и деньгах не заботишься. Не хочешь первым быть!
Особенно один какой-то старался, рыжий, весь общипанный, с
проплешинами. Так перед Евтюшей колесом и вертится.
— Давно мы тебя ждем, Евтюша! Хотим, чтобы ты здесь у нас остал­
ся. Там наверху тебе делать нечего. Никакой там от тебя пользы. И вся
жизнь твоя бесполезная. Дурак дураком. А здесь мы тебе дело дадим. Раз­
влекать нас будешь и веселить...
Тут вроде ветром каким-то подуло, и выходит к ним сам сатана. Ев­
тюша его сразу признал — кривой, одноглазый, шерсть будто паленая. По­
смотрел он на Евтюшу одним своим глазом и говорит:
— Кого вы привели, черти драповые? Он же теперь вместе с докто­
ром работает, с Густавом Карловичем. Он же теперь при деле — людей ле­
чит. Он скоро сам станет как доктор! Первым человеком в городе! Знаме­
нитость! Слава о нем пойдет! Как же, как же — Евтюша Скоков, святой
доктор! Все говорить о нем станут! Густаву Карловичу-то вон какой почет
и уважение! Все его знают! И Евтюшу все почитать будут. А такой он нам
не нужен!
Отогнал он чертей от Евтюши и кричит:
— Все прочь! Дорогу Евтюше Скокову!
Притащили тут черти лопату какую-то громадную, железную, усадили
на нее Евтюшу, и он понесся. Оглянуться не успел, он уже возле своего до­
ма. Анфиса Фирсовна увидела его, руками всплеснула.
— Господи, откуда ты? Изодранный весь... Будто собаки драли...
И пахнет от тебя... Серой, что ли?
Нагрела она ему воды умыться, напоила чаем и спать уложила.
— Спи, Евтюша. Завтра рано вставать.
А на другой день рано утром спешит Утоплова Глафира Марковна на
рынок, сумки с чесноком тащит. Вышла из подъезда, смотрит — на ла­
вочке Евтюша, как всегда, сидит.
— А мы думали, ты к делу пристроился, — говорит она. — Что ж от
доктора ушел?
— У него своя жизнь, у меня — своя, — отвечает Евтюша. — Каждый
свое дело делать должен.
Подхватил он сумки с чесноком и понес. И все пошло по-старому.

Д. М Е Р Е Ж К О В С К И Й

Иисус
Неизвестный
10

Распят
I

L J реет был найден «сверх надежды», — сообщает церковный историк Евв 1 севий о сделанной будто бы императором Константином находке Креста
Господня на дне колодца, под мусором от развалин, воздвигнутого на ме­
сте Голгофы Венерина капища. «Сверх надежды найден» — значит: «был
потерян, забыт, безнадежно». Помнит убийца, где убил человека, а где
Сын Божий убит людьми, люди забыли.
Если мы и знали Христа по плоти, то теперь уже не знаем
(II Кор. 5, 16),—
эту Павлову загадку разгадали православные так же почти, как еретикидокеты: «тенью только страдал», passum fuisse, quasi per umbram. Если
бы не только «тенью»,— то могли бы люди забыть, где страдал, и че­
рез пятнадцать веков недоумевать, что целуют, истинный ли Крест или
мнимый, тело или тень?
II

Что бы почувствовали Петр и «толмач» его Марк, если бы знали, что
это будет? Могло ли бы им прийти в голову, что когда-нибудь одного сло­
ва «Голгофа» будет уже недостаточно, чтобы сразу напомнить людям то ме­
сто, где Господь был распят? В первых, ближайших к Иисусу, двух поко­
лениях, от 60-х годов, когда в Римской общине записывает Марк «Воспо­
минания» Петра, до 90-х годов, когда в общине Эфесской записывает
«Иоанн Пресвитер» «Воспоминания» Иоанна Апостола, память о Голго­
фе еще так жива, что люди, если бы даже хотели, не могли бы забыть это
страшное место, потому что нет и, вероятно, не будет другого события во
всемирной истории, изображенного с такой наглядной точностью, как это.
В каждом слове всех четырех свидетелей чувствуется, что стоит им только
закрыть глаза, чтобы все увидеть снова так, как будто оно происходит пе­
ред их глазами сейчас.
И вот все-таки забыли.
III
Само строение почвы около Иерусалима могло бы напомнить людям
место Голгофы. Стены города всюду возвышаются над кручами, кроме од­
ной стороны — северо-западной, где холмистая равнина спускается отлого;
только здесь и могла быть Голгофа.
Продолжение. Начало см. «Октябрь», 1992, №№ 11 —12, 1993, №№ 1—1G,
№№ 4—6, 8—9 с. г.

Близко к городу было то место, где распят Иисус, —
все еще помнит — видит Иоанн (19, 20), помнит и Послание к Евреям (13,
12), Иоанну почти современное:
вне городских ворот пострадал Иисус.
Помнит и Марк (19, 22); шесть часов, от девяти утра, когда Господь
был распят, до трех пополудни, когда Он умер, идут, не переставая, «про­
хожие», парапореймион, мимо Распятого, «ругаясь над Ним», эбласфемион. Точность всех этих Новозаветных свидетельств подтверждается и рим­
скими историками. «Мы (римляне) имеем обыкновение ставить кресты у
больших дорог, чтобы проходящие, видя распятых, страшились, «полез­
нейшего ради примера», res saluberrimi exempli.
Кажется, к северо-западу от Иерусалима, в предместий Безафа (Bezatha), в углу, образуемом двумя городскими стенами, на одном из тех пус­
тырей или свалочных мест, какие бывают под стенами больших городов,—
близ кладбища с высеченным в скале новым гробом Иосафа Аримафейского (Ио. 19, 41; Мт. 27, 60), у большой дороги или на перекрестке не­
скольких больших дорог, находилось отовсюду видное, римскими палачами
излюбленное место казни, по-латински calvarium, «лысое», по-гречески
крамион, «лобное», а по-арамейски gol-gotha, «мертвый череп». Голый,
круглый, скалистый бугор, может быть, с тремя оставшимися от покинутой
каменоломни, какие встречаются доныне в этих местах, темными дырами,
как бы пустыми глазницами и оскаленным ртом, совершенное подобие мер­
твого черепа,— вот что такое Голгофа.
Если арамейское слово gol-gotha значит: «холм Гоаф», goath, то, мо­
жет быть, у пророка Иеремии (31, 38 — 40) уцелела вещая память о месте
Голгофы.
Шнур землемерный —
(меряющий землю и все земное небесною мерою Креста),—
шнур землемерный пойдет — (от ворот северо-западного
угла Иерусалимских стен) — до холма Гарива и обойдет
холм Гоафа (Голгофу).
И вся долина трупов и пепла, все выжженные до пото­
ка Кедрона места... будут святынею Господу: не разрушит­
ся она и не уничтожится вовек.
Помнит как будто пророк нами забытое, видит невидимое нам, самое
святое и проклятое место Земли — Голгофу.IV
IV
Чтобы не тратить лишнего дерева (особенно здесь, на Иерусалимских
безлесных высотах), кресты большею частью делались низкие, ровно такой
вышины, чтобы только земли не касались ноги распятого. Оба разбойника
повешены были, вероятно, на таких низких крестах. Но и высокие изредка
делались, должно быть, для важнейших, государственных, преступников.
Судя по тому, что Иисусу подают напитанную уксусом губку на конце
«тростника» (Мк. 15, 36) или «копия», иссо, как в древнейших и лучших
кодексах Иоанна (19, 29), а не «иссопа», uccono, как в нашем каноничеческом чтении (губку, да еще напитанную уксусом, отяжелевшую, нельзя
насадить на короткий и хрупкий стебель былинки иссопа-майорана), судя
по этому, Иисус был распят на высоком кресте. Та же насмешка, может
быть, и здесь, как в крестной надписи «Царь Иудейский»: высшее, царское
место — Царю. Так исполнилось слово Господне:
когда вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе (Ио,
12, 32).
V
Два креста были у Римлян: столб с наложенной на него перекладиной,
patibulum, крест «безглавый», в виде греческой буквы tau, Т, crux patibulata, и крест «возглавленный», crux capitata, с перекладиной, вставлен­
ной в зарубку немного пониже верхнего конца столба, как бы главы кре­
ста; это наш церковный крест,< . .. > .

Вкладывать поперечное бревно патибула и укреплять его гвоздями или
хотя бы просто веревками в выемке, сделанной на верхнем конце столба,
легче и проще, плотничьей работы меньше требует, чем вставлять и укреп­
лять то же бревно в зарубке, сделанной ниже этого конца,— «возглав­
лять», «перекрещивать» крест. Вот почему такие простые, легкой работы,
«безглавые» кресты назначались, вероятно, для обыкновенных злодеев, та­
ких, как те двое, вместе с Иисусом распятые; а более сложные, тонкой ра­
боты, «перекрещенные», — для важнейших, опять-таки государственных,
преступников, таких, как этот «виновник мятежа», «противник кесаря»,
«оскорбитель величества», «Царь Иудейский» — Иисус Назорей.
Помнит убийца, каким из двух, бывших у него, ножей зарезал чело­
века, а на каком из двух, бывших тогда, крестов распят Сын Божий, люди
забыли.
Поздние учителя Церкви, III — IV века, помнят, что Господь был рас­
пят на кресте «безглавом». «Греческая буква tau и наше латинское Т име­
ют вид креста Господня»,— верит Тертуллиан ложно понятому Иезекиилеву пророчеству (9, 4 — 6):
сделай знак на челах людей скорбящих и воздыхающих.
В подлиннике еврейском не сказано, какой «знак». Но Семьдесят Тол­
ковников, ничего, конечно, не зная о Кресте Господнем, увидели в этом
знаке греческую букву Т — «безглавый», не истинный для нас, не «пере­
крещенный» крест.
Этому ложному свидетельству поздних Отцов поверила с жадным зло­
радством почти вся левая критика — надо ли говорить, почему? Слишком
хотелось бы ей превратить Голгофскую историю — мистерию — в «миф»;
обезглавить, уничтожить Крест.
Самые ранние, внеевангельские свидетели II века, св. Юстин Мученик
и св. Ириней Лионский, видевшие, может быть, тех, кто своими глазами
видел крест на Голгофе, помнят истинный, «возглавленный», «перекре­
щенный» Крест, crux capitata. Нет никаких оснований не верить этому
свидетельству. А если так, то наше церковное крестное знамение историче­
ски подлинно; подлинно и все наше родное, детское, тысячелетнее, сначала
церковное, а потом и мирское, видение Голгофы: голый круглый холм, по­
добие мертвого черепа, с тремя на нем крестами: два низких, «безглавых»,
разбойничьих, и один высокий, «возглавленный»,— Господень.V
I
VI
Истинный Крест — «перекрещенный». «Скрещивается все»,— что
это значит, понял бы, может быть, тот, кто сказал: «противоположное —
согласное»; и «Логос прежде был, нежели стать земле»; лучше многих хри­
стиан понял бы Гераклит, что хотел сказать Павел:
Он (Распятый) — есть мир наш, со делавший из обоих од­
но и разрушивший стоявшую между ними преграду (Ефес.
2, 14— 16).
В сердце Распятого, в сердце Креста, скрещиваются две линии: гори­
зонтальная, земная, и вертикальная, небесная.
Все, что на небе и на земле, возглавить Христом (Ефес.
1, 10),—
вот Крестного Знамения Божественная геометрия — «землемерный шнур»
Иезекиилев. В Логосе — Крест и в космосе: прежде чем стать земле, был
Крест. Все — от него и к нему. Если бы один из двух мимо земли проле­
тающих Ангелов спросил: «Что на земле?», то другой ответил бы: «Крест».
«Царство Божие есть опрокинутый мир», а рычаг опрокидывающий —
Крест.
Опыт наших детских снов: «перекреститься — отогнать дьявола»,—
может быть, и в смерти нас не обманет: «перекреститься — смерть ото­
гнать».
Верующий в Меня не умрет вовек (Ио. 11, 26), смерти во­
век не увидит (Ио. 8, 52).
Смерть убивающий меч — Крест. Надо ли говорить, кто хотел бы сло­
мать этот меч?
10. «Октябрь» № 10

«Все ученики, оставив Его, бежали»,— по свидетельству Марка-Мат­
фея (14, 50; 26, 56) о Гефсимании; или, по страшному слову Юстина, ка­
жется, внеевангельскому «воспоминанию» апостолов;
все... отступили от Него и отреклись < . .. > .
Это значит: не было никого из учеников на Голгофе. В этом правы Си­
ноптики вопреки Четвертому Евангелию (19, 26 — 28, 35), потому что не
могло не исполниться слово Господне:
все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь (Мк. 14, 26).
Нет никакого сомнения, что Марк, если бы только мог, кончил бы
Евангелие так же, как начал,— по личным «Воспоминаниям» Петра. Но
вот, не мог: эта путеводная нить обрывается для него во дворе Каиафы по
отречении Петра двумя, должно быть, из собственных уст его услышанны­
ми словами:
начал плакать (14, 72).
Плачет Петр, слезы льет о себе, а как за него льется Кровь на Голго­
фе, не видит. Криком петуха заглушен для него стук вбивающих крестные
гвозди молотков.
Как умирал Иисус, никто из учеников Его не видел, а между тем надо
быть слепым и глухим к истории, чтобы не почувствовать, читая евангель­
ский рассказ о Голгофе, что все это чьими-то глазами увидено, чьими-то
ушами услышано. Чьими же? Марк отвечает на этот вопрос точной ссыл­
кой на три свидетельства — как бы три, с разных сторон на лицо Распято­
го во тьме Голгофы падающих света: два — внешних, один — внутренний.
VIII
Первое свидетельство — о первых, должно быть, минутах Распятия —
идет от Симона Киринеянина, «отца Александрова и Руфова», как в самом
начале рассказа напоминает Марк (15, 21); зачем и кому напоминает —
чтоб это понять, вспомним Павла:
Руфа, избранного в Господе, приветствуете (лобзанием
святым) (Рим. 16, 13),—
пишет Павел той самой Римской общине и почти в то самое время, где и
когда записывает Марк «Воспоминания» Петра. Это значит: Руф (римское
имя), а может быть, и брат его Александр (греческое имя) — члены Рим­
ской общины: вот почему на них и ссылается Марк, как на первых и бли­
жайших свидетелей. Слышали Руф и Александр от отца своего, Симона, о
том, что происходило на Голгофе, а тот видел это своими глазами. Выпав­
шую на дворе Каиафы из рук Петра-очевидца нить воспоминаний подхва­
тывает Симон, а от него — Марк.
Несший крест мог что-то знать о Кресте, чего другие не знали. Симон,
донеся крест до Голгофы, не был, вероятно, отпущен Римлянами тотчас:
чужие руки им были нужны, чтобы не пачкать своих о «гнусное дерево».
А если так, то Симонов глаз, иудейский, мог подглядеть; ухо его, иудей­
ское, могло подслушать то, чего римские глаза и уши не видели и не слы­
шали. Симоново свидетельство важно для нас потому, что именно здесь, на
Голгофе, где Иудеи «Царя» своего распяли нам всего нужнее и труднее
понять, что значит:
от Иудеев спасение (Ио. 4, 22),IX
IX
Первое — о первых минутах Распятия свидетельство — иудейское; вто­
р о е — о минутах последних — римское, «заведующего казнью сотника»,
centurio supplicio praeposbtus,— Лонгина или Петрония (имена его в поз­
дних апокрифах).
Сотник же, стоявший напротив Него, < . „ > (Мк. 15,
3 9 ),—
видел, как умирал Иисус. «Стал напротив», чтобы лучше видеть; присталь-

но, должно быть, вглядывался в лицо Умирающего; целыми часами мог Его
наблюдать. И римский глаз подглядел, римское ухо подслушало то, чего
иудейские глаза и уши не видели и не слышали. Лучше своих понял чужой.
«Рим» значит «мир»: все язычество— все человечество — присутствует
здесь, на Голгофе, в лице этого римского сотника. Только этим ключом —
Крестом — отомкнется, по слову Павла (I Кор. 16, 9), «широкая дверь»
для язычников; только здесь взойдет «свет к просвещению язычников»
(Лк. 2. 32).
Вот почему для нас особенно важно свидетельство, может быть, и не
будущего «святого», Лонгина, каким сделают его Апокрифы, а такого же,
как мы, вечно грешного: его глаза, видящие лицо Распятого, — наши; уши
его, слышащие последний вопль Умирающего, — наши,
X
Третье свидетельство, от первой минуты Распятия до последней,—
внутреннее, для нас уже «христианское»,— Галилейских жен.
Были же (там) и жены,—
связывает Марк уже явно, союзом «и», кай, два внешних свидетельства с
этим, внутренним.
Были же (там) и жены, смотревшие издали, апо макротен.
«Издали» смотрят, должно быть, потому, что место казни оцеплено
римскою стражею.
Между ними была и Мария Магдалина, и Мария, мать
Иакова Меньшого и Иосии, и Саломея ...и другие многие,
пришедшие вместе с Ним (Иисусом) в Иерусалим (Мк. 15,
40 — 41).
Почему из «многих» Марк называет по имени только трех, понятно
лишь в том случае, если он ссылается на них как на ближайших и досто­
вернейших свидетельниц.
...(Женщины эти), следуя за Ним, служили Ему и тогда,
когда Он был еще в Галилее, —
неожиданно для нас приподымает Марк завесу над целой неизвестной сто­
роной жизни Иисуса Неизвестного, уже не мужской, а женской: только
мужское Евангелие — до Голгофы, а здесь начинается и женское.
Не было ли среди этих Галилейских жен и той Марии Неизвестной, кто
«приготовила тело Господне к погребению», умастив его мирром на Вифаниевской вечере,— «другой Марии», упоминаемой в Первом Евангелии
дважды: сначала при Погребении:
там была Мария Магдалина и другая Мария, е алле Ма­
рка, сидевшая против гроба (Мт. 27, 61).
и потом при Воскресении:
на рассвете первого дня недели пришла Магдалина и Дру­
гая Мария посмотреть гроб (Мт. 28, 1).
Все ученики бежали — «отреклись» от Него; верными Ему остались
ученицы. Слабые жены сильнее мужей: вера Камня-Петра песком рассыпа­
лась, а вера Марии — камень. Мужественность в любви оказалась бессиль­
ной; сильною — женственность. Солнце мужской любви заходит в смерти;
солнце женской — взойдет в Воскресении.
Только любящая знает, как умирает Возлюбленный, знает Иисуса
умирающего только Мария, Неизвестного — Неизвестная.
XI
Бьшчас третий, и распяли Его (Мк. 15, 25).
Только одно слово — у всех четырех свидетелей: «распяли», эстайросан. Здесь о распятии, так же как там, о бичевании, молчат уста — сердце
молчит: так не льется вода из опрокинутой вдруг слишком полной бутылки.
«Места не хватило для крестов и крестов — для распинаемых»,—
вспомнит очевидец Иосиф Флавий о множестве крестов под стенами

осажденного Иерусалима; то же мог бы вспомнить Иосиф Плотник, очеви­
дец восстания Иуды Галилеянина. Вот почему не надо было в те дни объ­
яснять, что значит: «распяли». А чтобы и нам понять, что это значит в ус­
тах Марка-Петра, вспомним, что сам Петр будет распят.
Я сораспялся Христу, синестайросамай (Гал. 2, 2 1 ),—
мог бы и он сказать, как Павел. Этого одного слова было достаточно, чтобы
лет через двенадцать выступили «крестные язвы», стигмата, ча теле Пав­
ла (Гал. 6, 17), а через двенадцать веков — на теле Франциска Ассизского.
И привели Его на место Голгофу...
И давали Ему пить вино (смешанное) с мирром (Мк. 15,
22 — 23).
«Знатные Иерусалимские женщины предлагали идущим на смертную
казнь кубок вина с разведенным в нем зернышком ладана, дабы помрачить
их сознание»,— невольно подтверждает Талмуд евангельское свидетель­
ство. К мирру или ладану прибавлялась иногда и маковая вытяжка, по-ара­
мейски rosch, опиум.
Этого одуряющего напитка Иисус не принял: мук Своих не захотел об­
легчать ценою беспамятства. Молча устраняющее кубок движение руки
лучше всех слов дает нам заглянусь в бестрепетное мужество Его пред ли­
цом смерти.
XII
Крестная казнь начиналась с того, что палачи раздевали смертника по
римскому обычаю догола; но так как Римляне в покоренных землях не на­
рушали без крайней нужды местных обычаев, то, вероятно, уважили и
здесь, на Голгофе, иудейский обычай покрывать наготу повешенного кус­
ком ткани спереди. Помнит и «Евангелие от Никодима», что Иисус на кре­
сте опоясан был узким, по чреслам, «лентием». Но многие учителя Церк­
ви утверждают наготу Его совершенную: «Наг был второй Адам на кресте,
так же как первый в раю». С точностью мы этого не знаем. Благостно-це­
ломудренно покрыла наготу Господню сама История — здесь уже Мисте­
рия. Не будем же и мы подымать ее святого покрова.
Смертника, раздев донага, клали на спину, и четыре палача держали
его за руки и за ноги, чтобы не бился, а пятый, вгоняя молотком длинные
«крестные гвозди», masmera min haselub, в мякоть ладони сначала правой
руки, а потом — левой, прибивал их к обоим концам патибула.
Masmera min haselub,
длинные гвозди креста, —
этих трех слов пронзающий звук слышался, может быть, Иисусу-отроку в
стуке молотка в мастерской плотника Иосифа, вбивавшего длинные черные
гвозди в белую, как человеческое тело, доску нового дерева. Тот же стук,
с тем же пронзающим звуком, —
masmera min haselub,—
раздался и здесь, на Голгофе, глухо, в желтом тумане хамзина, в безответ­
ной глухоте земли и неба.
Жены, смотревшие издали, может быть, хотели бы закрыть глаза, что­
бы не видеть, но не закроют — увидят, как длинные черные гвозди войдут
в белое тело; уши хотели бы заткнуть, чтобы не слышать, но не заткнут —
услышат, как достучит молоток.
Слушает небо, и земля, и преисподняя: не было такого звука в мире
и не будет до последней трубы Архангела.
XIII
С помощью веревок и лестницы или особого рода вил, furcilla, поды•мали перекладину, патибул, вместе с пригвозденным к ней на заранее вби­
тый в землю столб, по-латыни palus, по-гречески стайрос, по-арамейски seiib, и прибивали ее гвоздями или привязывали веревками к выемке, сде­
ланной в «перекрещенном кресте», crux capitata, немного пониже верхнего
конца столба.

Чтобы тяжесть иногда полтора суток висящего тела не разорвала при­
битых гвоздями ладоней, телу давали одну из двух точек опоры: или, что
бывало чаще, распятого сажали верхом на прибитый к середине столба и
кверху в виде рога загибавшийся «колок», sedile, пегма, или упирали но­
гами в прибитую внизу столба, чуть-чуть приподнятую подножную дощеч­
ку, pedale, suppendaneum, так что обычное для положения распятого сло­
во двояко: «висит» или «сидит» на кресте, sedens in cruce.
Гнусного «колка» в кресте Господнем не только изобразить, но и по­
мыслить нельзя: вот почему вся церковная, а потом и светская живопись
изображает крест с подножной дощечкой. Будем, однако, помнить, что
Иисус, идучи на крест, шел и на этот позор, и благословим снова целомуд­
ренно опущенный и здесь покров Истории — Мистерии.
Ноги повешенного прибивали к столбу или порознь, одну рядом с дру­
гой двумя гвоздями, или вместе, одну на другую одним большим гвоздем —
железным стержнем.
Очень далеко разносился и будет разноситься до конца времен, до края
земли, стук молотка по большому гвоздю, входящему в ступни Господни.
Мы этого не слушаем, а все-таки слышим, потому что ухо человеческое со­
здано так, чтоб это слышать.
XIV
И была (на кресте) надпись вины Его: «Царь Иудей­
ский» (Мк. 15, 2 6 ),—
сделанная, должно быть, черными буквами на белой дощечке, titulus, пинакос, той самой, что несли перед Ним давеча в крестном шествии, а те­
перь прибили над головой Его к верхнему концу столба. Буквы шли, веро­
ятно, для четкости и сбережения места, не в строку, а в три столбца, на
трех языках, «еврейском, греческом и римском» (Ио, 19, 21). В этой трехязычной надписи — первое явление Христа — Царя Всемирного.
Будет возвещена сия Блаженная Весть Царства по всей
вселенной, во свидетельство всем народам (Мт. 24, 14),—
это слово Господне здесь уже, на кресте, исполняется: только эти, пронзен­
ные гвоздями руки обнимут мир; мир обойдут только эти пронзенные ноги.
Итак, Ты — Царь? —
на этот вечный вопрос Пилата — Рима — мира — вечный ответ Того, Кто
стоит на жалкой подножной дощечке креста:
ты говоришь, что Я — царь (Ио. 18, 37).
И сколько бы люди ни ругались над Ним, знают они, или узнают когданибудь, что Царь единственный — Он.
Первосвященники же Иудейские сказали Пилату: не
пиши: «Царь Иудейский», но что Он говорил: «Я — Царь
Иудейский».
Но Пилат отвечал им: что я писал, то писал (Ио. 21 —
22 ).
Слишком похоже на Пилата — на весь Рим — это «каменное» слово:
quod sripsi, sripri, чтобы не быть исторически подлинным. Или еще силь­
нее, точнее: quod scriptum est, est scriptum, «что писано, то писано».
Сын человеческий идет, как писано о Нем (Мк. 14, 21).
Сказываю же сам (о том) теперь, прежде чем сбылось,
дабы, когда сбудется, вы поверили, что это Я (Ио. 13, 19).
Так же, как это слово Пилата,— здесь, на Голгофе, все божественно
двусмысленно, пророчески прозрачно, как бы внутренним свечением све­
тится.
XV
Крест, нарисованный красными полосками, чуждый, страшный, мохна­
тый, точно из звериного меха, на речной гальке найденный в Мае д’Азильской ледниковой стоянке; бронзовые, Бронзового века, крестики-спицы в
колесиках; крест бело-серого волнистого мрамора, найденный в развалинах

Кносского дворца на о. Крите, от середины или начала II тысячелетия; мно­
жество крестов — на Юкатане, в царстве Майя. Крит и Юкатан — может
быть, две единственные уцелевшие сваи рухнувшего моста-материка через
Атлантику — того, что миф называет «Атлантидой», знание— «праисто­
рией», а Откровение — «первым, допотопным человечеством»,— и на обе­
их сваях — Крест. Что это, случай или пророчество? Выбор и здесь, как
везде в религии, свободен. Но если даже все эти кресты — лишь «солнеч­
но-магические знаки» — упрощенные, с отломанными углами свастики,
< . .. > , то возможная чудесность в сходстве доисторического креста с Голгофским не отменяется, потому что и он в известном смысле — «магиче­
ский знак» победы вечного Солнца — Сына.
О, неемысленные и медлительные сердцем, чтобы веровать
всему, что предсказали пророки (Лк. 24, 2 5 ),—
не только в Израиле, но и во всем человечестве!
Крест на Голгофе как бы откинул назад, до начала времен, исполин­
скую тень, движущуюся так, что по ней можно узнать, что произойдет на
кресте, как по движущейся тени человека можно узнать, что делает сам
человек.
Руки и ноги Мои пронзили.
Делят ризы Мои между собою, и об одежде Моей кида­
ют жребий (Пс. 21 — 22, 17, 19).
«Этого не могло быть, потому что это слишком точно предсказано»,—
решает кое-кто из левых критиков: но ведь может быть и наоборот: это бы­
ло и потому предсказано. Выбор и между этими двумя возможностями
опять свободен.
«Петельный крест», ankh, < . .. > , у древних Египтян —
знак «вечной жизни», а древне-мексиканское племя Тласкаланов (Tlaskalan) называет ствол дерева в виде креста с пригвожденной к нему челове­
ческой жертвой Древом Жизни. Это почти так же «удивительно-ужасно»,
как возможное предсказание Голгофы в псалме Давида.
Точность почти геометрическая, с какою откинутая назад, до начала
времен, движущаяся тень Креста совпадает с тем, что происходит на Кре­
сте,— вот «удивительное — ужасное» в этих возможных пророчествах или
случаях. Здесь уже сама история, как бы не вмещаясь в себе, переплески­
вается в мистерию.
То, что Иисус распят, кое для кого почти так же невероятно, как то,
что Он воскрес.
XVI
Подлинно ли евангельское сокровище семи крестных слов Господних?
Точное знание могло бы нам ответить: никакой человек, находясь в таком
физическом состоянии, в каком находились распятые, после одного или
двух часов не мог бы сохранить способность членораздельной речи. Если
тело человека, Иисуса, во всей жизни Его подчинено законам естествен­
ным, что на кресте всего очевиднее, потому что крайний отказ от чуда —
Крест, то нет никаких оснований предполагать, чтобы Иисус «чудом» сохра­
нил способность речи до последнего вздоха. Это подтверждается и еван­
гельским свидетельством. Марк и Матфей помнят только одно крестное сло­
во Господне, да и то не Его собственное, а лишь стих Псалма. Все осталь­
ные шесть часов на кресте (по Маркову счету) Иисус молчит. С этим сви­
детельством двух первых Синоптиков совпадает и свидетельство Четвертого
Евангелия. Сказанное будто бы Господом «любимому ученику» о матери
Своей перенесено сюда, на крест, как мы сейчас увидим, из другого места
и времени, а из остальных слов у Иоанна первое: «жажду» (19, 2 8 ),—
сказано за несколько минут до смерти, а последнее: «совершилось» (19,
3 0 ),— в самый миг смерти; все же остальные три часа (по Иоаннову сче­
ту) Иисус молчит.
Судя по тому, как неизгладимо запомнились первым двум Синоптикам
два предсмертных вопля Иисуса, все остальные шесть часов не слышно от
Него не только ни слова, но и ни звука, ни стона, ни жалобы, по Исаиину
пророчеству (53, 7):

как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отвер­
зает уст Своих.
Это-то непостижимое, нечеловеческое молчание в муках нечеловече­
ских, эта божественная в них тишина больше всего, вероятно, поражает «за­
ведующего казнью» римского сотника и заставляет его, «став напротив»,
вглядеться пристальней в лицо Умирающего. Много, должно быть, смертей
видел он, но такой, как эта, — никогда.
Иисус молчит на кресте, потому что все, что Он чувствует,— уже по
ту сторону слов. Но смысл молчания верно угадан, измерен, насколько это
для человеческого слова возможно, в семи крестных словах — как бы се­
ми окнах на семь ступеней Агонии — головокружительно в ад нисходящей
лестницы.
В разных евангельских свидетельствах могут быть, если не количест­
венно, то качественно, разные пути и меры познания, более внешнего или
более внутреннего. Какая мера глубже и проникновеннее, этого нельзя ре­
шить, а может быть, и не надо решать, потому что все одинаково подлинны
и необходимы для нас.
Как Иисус умирал, мы лучше знаем — или могли бы знать — по семи
крестным словам, чем если бы стояли у подножия креста и своими ушами
слышали, своими глазами видели все.
XVH
Первое слово:
Отче: прости им, ибо не знают, что делают (Лк. 28, 34)..
По-арамейски:
Abba! scheboh lehon etehon hok hemin m a’abedin.
Слово это, если и не было услышано из уст Его, то по лицу Его могло
быть угадано или «смотревшими издали» женами еще тогда, когда Он про­
ходил мимо них, на Голгофу, или кем-нибудь из стоявших вблизи, когда Он
уже висел на кресте. Как бы то ни было, но глубже, чем в этом слове, за­
глянуть в сердце Господне в первые минуты крестных мук не мог бы и ан­
гельский взор.
Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас,
благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих
вас (Мт. 5, 4 4 ),—
сказано там, на горе Блаженств, а здесь, на Голгофе, сделано. Молится
Иисус за убийц Своих, не только настоящих, но и будущих, — за весь че­
ловеческий род.
XVIII
Только один Лука помнит это слово прощения, помнит только он один
и другое слово:
дщери Иерусалимския! не плачьте обо Мне, но плачьте
о себе и о детях ваших;
ибо приходят дни, в которые скажут: «блаженны не­
плодные, и утробы неродившие, и сосцы не питавшие!»
Тогда начнут говорить горам: «Падите на нас!» и хол­
мам: «Покройте нас!»
Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим
что будет? (Лк. 23, 27 — 34).
Очень возможно, что слово это где-то когда-то было действительно
сказано Господом — только не в Крестном шествии, как думает Лука: па­
дая под тяжестью креста, Иисус так же, вероятно, молчал, как на самом
кресте.
Между тем словом прощения и этим, как будто непрощающим, проти­
воречие кажется неразрешимым. Кто — «сухое дерево»? Только ли Изра­
иль? Нет, весь человеческий род.
Да придет на вас вся кровь праведная, пролитая на
земле...

Истинно говорю вам, что все сие придет на род сей
(Мт. 23, 35 — 36).
Если «вся кровь», то, уж конечно, и эта, пролитая на Голгофе в вели­
чайшем из всех когда-либо на земле совершенных злодеяний. Как же Сын
молится: «Отче! прости»,— зная, что Отец не простит? В догмате это про­
тиворечие неразрешимо, но, может быть, разрешается в опыте. Не за всех
убийц Своих молится Иисус, а только за «незнающих»: кто знает, тот непростим.
Здесь, на Голгофе, совершается не рабское, необходимое, а свободное,
возможное, спасение мира. Высшая мера любви божественной дана и
здесь, как везде, в свободе человеческой.
Но, кажется, последняя неисследуемая для нас глубина этого слишком
привычного и потому как будто понятного, а на самом деле одного из неиз­
вестнейших, непонятнейших слов Господних — еще не в этом.
Все могут спастись, но могут и погибнуть. Все ли спасутся или не все,
а только «избранные»? В этом-то вечном вопросе — вся крестная мука,
Агония Его и наша.
Жертва Голгофская не тщетна: если и второе наше человечество так
же погибнет, как первое, не искупив величайшего из всех злодеяний —
убийства Сына Божия людьми, то искупит его и спасется третье и, может
быть, два первых спасет.
Когда же (Отец) все покорит (Сыну), то и сам Сын поко­
рится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем
(1 Кор. 15, 28).
Если так, то крестная молитва Сына: «Отче! прости их»,— не значит
ли: «прости всех»?
XIX
Распявшие же Его делили одежды Его, кидая жребий,
кому что взять (Мк. 15, 24).
Так у Синоптиков, а в Четвертом Евангелии подробнее:
воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и
разделили на четыре части, каждому воину по части; (взя­
ли) и хитон; хитон же был нешитый, а весь тканый сверху.
Судя по этому дележу, одежда Иисуса, так же как всякого тогда Иудея,
даже самого бедного, состоит из пяти частей: хитона-рубашки, плаща, по­
яса, головного платка и сандалий. Если каждый из трех крестов стережет
«четверица», тессарион, палачей-ликторов — обычное для крестной казни
число, то эти-то четверо и делят одежду Иисуса на четыре части, и каждый
берет себе одну цельную часть; пятая же — хитон-рубашка — остается не­
разделенною: надо бы разодрать ее, чтобы разделить,— лишив главной це­
ны. Вот почему воины
сказали друг другу: не будем раздирать ее, а кинем о ней
жребий, чья будет (Ио. 19, 23 — 24).
Все это так живо и наглядно, что лучше не мог бы рассказать и очеви­
дец. Живости, а также исторической подлинности всего свидетельства не
только не ослабляет, а, напротив, усиливает делаемый тут же вывод об
исполнении пророчества, может быть, «догматический» кое для кого из ны­
нешних читателей, но для тогдашних — опытный, потому что все к Иисусу
близкие люди не могли не сделать того же вывода, если не во время самого
дележа, не даже в самый день распятия, не в первые дни после него, то
все-таки очень скоро:
так (поступили воины), да сбудется реченное в Писании:
«Ризы Мои разделили между собою и об одежде Моей
кидали жребий» (Ио. 19, 24).
«Этого не было, потому что это слишком точно предсказано»,— решит
опять «историческая» критика. Но вот вопрос: кем предсказано, иудей­
ским пророком или римским законодателем: «одежды казнимых», panicularia, берут себе палачи, speculators? Или «вымысел» Иоанна так искусен,
что согласует псалом Давида с Римскими Дигестами? Вот к каким нелепо­
стям приводит мнимоисторическая критика.

Слишком «чудесно» такое совпадение истории с пророчеством, и пото­
му «недействительно»? А что если наоборот: слишком действительно и
потому чудесно? Между этими двумя возможностями выбор опять сво­
боден.
XX
Меньше всего, конечно, думает Иосиф Флавий о нешитом хитоне Гос­
поднем, когда вспоминает, что нижняя риза Иудейских первосвященни­
ков — точно такой же хитон — вся сверху тканая рубаха без рукавов.
Так же и Филон Александрийский о хитоне Господнем думает меньше
всего, когда в нешитой ризе первосвященников видит таинственный прообраз «единого и неделимого Слова-Логоса, совокупляющего все части со­
творенного Им космоса».
Если бы и в Иоанновом свидетельстве о хитоне Господнем присутство­
вала мысль об этих двух мистерях: «Иисус-Перзосвященник» и «Логос в
космосе»,— то этим вовсе еще не отменялась бы историческая подлин­
ность самого свидетельства.
XXI
Тканая рубаха, плод искусной, трудной и долгой женской работы,— та­
кая же роскошь для Нищего, такой же драгоценный дар любви, как Вифанийское мирро. Если не Мария, Матерь Господа, то, может быть, «другая
Мария», е алле Мариа, Неизвестная соткала ее; Брату, Сыну, Жениху —
Сестра, Мать, Невеста; Иисус — Мария; Неизвестному — Неизвестная.
Нижняя риза эта на теле Возлюбленного — как бы вечная тайная ласка
любви.
Здесь, на Голгофе, в толпе Галилейских жен, «смотрящих издали»,
смотрит, может быть, и она, как руки палачей бесстыдно прикасаются к
только что теплой от тела Его, Вифанийским мирром еще благоухающей
одежде Любимого; слышит, может быть, и она, как звенят кинутые в мед­
ный шлем игральные кости — жребии, и так же, как давешний громкий
стук молотка, пронзает ей сердце этот тихий звон.
XXII
Если все еще Иисус помнит о земном в неземной Агонии, то не прошло
ли и по Его душе, как тень от облака по земле и тень улыбки по устам, вос­
поминание о пророчестве:
ризы Мои делят между собою и об одежде Моей кидают
жребий (Пс. 21 — 22, 19)?
Все исполнится, «как должно», йота в йоту, черта в черту. «Сыну че­
ловеческому должно пострадать»,— слово это, повторенное столько раз на
Крестном пути ученикам, не повторяет ли Он и теперь, на кресте, Себе са­
мому: «Должно! должно! должно!» — и вдруг, как все тело пронзающая
боль от судорожно дернувшейся и гвоздную рану в ладони раздирающей
руки: «А может быть, и не должно?»
И ниже, все ниже спускается головокружительная лестница в ад.
XXIII
Проходящие же ругались над Ним, кивая головами
своими и говоря: эй ты, разрушающий храм и в три дня со­
зидающий!
Спаси себя самого и сойди с креста.
Также и первосвященники и книжники, насмехаясь,
говорили между собою: других спасал, а себя не может
спасти (Мк. 15, 29 — 31).
...Если он — (Мессия) Царь Израилев, пусть теперь
сойдет с креста, и уверуем в него!
Уповал на Бога; пусть же теперь Бог избавит его, если

он угоден ему; ибо он говорил: «Я Сын Божий» (Мт. 27,
48 — 49).
Ненависти даже нет у них к Нему — только смех. Кроме смеха, ничего
уже не увидит* не услышит до конца. «Соблазн Креста», skandalon,
«стыд», «срам», «смех», «поругание святыни»: вот все, что у Него оста­
лось от царства Божия. Как бы Им самим дело Его погублено, сведено к
смешному и жалкому. «Жалкою смертью кончил презренную жизнь»,—
скажут враги Его, и хуже еще скажут полудрузья: «Жалкою смертью кон­
чил великую жизнь».
XXIV
Также же и разбойники, распятые с Ним, поносили
Его,—
так у Марка (15, 32) и у Матфея (27, 44), а у Луки не так, может быть,
потому, что те смотрят «издали», извне, а этот —изнутри, и лучше видит.
Один из распятых (с Ним) злодеев поносил Его, гово­
ря: если Ты — Христос, спаси Себя и нас.
А другой унимал его и говорил: или Бога ты не боишь­
ся, когда сам осужден на то же?
Но мы осуждены справедливо, потому что достойное по
делам нашим приняли. А Он ничего худого не сделал.
И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в царствие Твое (Лк. 23, 39 — 42).
Более чем вероятно, что этот разговор двух, а если Иисус отвечает им,
трех повешенных, — не мог происходить в действительности все по той же
причине: через час-два после распятия люди утрачивают способность чле­
нораздельной речи. Но что из того? Только ли сердцем это подслушано или
также ухом, это все-таки было, есть и будет в сердце Господнем и нашем.
Слово это слишком необходимо, человечески божественно, чтобы могло
быть «измышлено», как «миф».
«Вспомни обо мне, Господи, когда придешь в царство Твое»,— смысл
этих слов, по-арамейски: Mari anhar li kidete bemal kutah,— тот, что «Цар­
ство» Иисуса — не будущее, а уже настоящее: будет Иисус во втором При­
шествии Своем Царем для мира, для всех, а для самого разбойника Он уже
и сейчас на кресте — Царь. Только такая сила веры и могла спасти каю­
щегося разбойника.
Слово это, сказанное хотя бы и не во внешней, а лишь во внутренней
действительности, не в истории, а в мистерии, уже потому исторически зна­
чительно, что показывает такое же возможное раделение человеческих душ
и здесь, на Голгофе, как там, во дворе Каиафы и в претории Пилата; «не­
которые, тинес» (Мк. 14, 6 5 ),— пусть многие, пусть почти все,— ругают­
ся над Иисусом, но не все: кто-то все еще верит в Него и распятого. Так
же, как здесь, на кресте, два разбойника, все человечество, разделится на­
двое крестом, как мечом.
Думаете ли вы, что Я пришел дать мир на земле? Нет,
говорю вам, но разделение (Лк. 12, 51).
Если бы не это, то надо бы поставить на всем человечестве крест.
XXV
И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе,— а в кодексе
Cantabrigiensis Д еще сильнее:
дерзай! тарсей: сегодня же будешь со Мною в раю (Лк. 23,
42).
Вот второе крестное слово Господне — второе окно в Агонию.
Если мука Распятого есть Сошествие в ад, то уже из ада Иисус видит
рай. «Ад отделен от рая только на ладонь руки, так что те, кто в аду, и
те, кто в раю, видят и слышат друг друга», — по чудному слову Талмуда. Ад
отделяет от рая, гору Страстей — от горы Блаженств, только Его пронзен­
ная длань.

«Дерзай!» — в слове этом освещается надеждой бесконечной, как не­
угасимой лампадой, самая черная тьма смерти. «Можешь спастись»,— го­
ворит до конца погибающему миру Спаситель мира,
XXVI
Матерь Его, и сестра матери Его, (и) Мария Клеопова,
и Мария Магдалина стояли у креста...
Он же, увидев матерь (Свою) и ученика, тут же стоя­
щего, которого любил, говорит матери: женщина! вот сын
твой.
Потом говорит ученику: вот матерь твоя (Ио. 19, 25 —
27).
По-арамейски:
itta ha berich — ha immach.
Если Марк и Матфей помнят о «смотрящих издали», стоящих вдали,
то могли ли они забыть стоящих вблизи — «любимого ученика» и матерь
Иисуса? Мог ли забыть и Лука, помнящий пророчество (2, 35):
и тебе самой меч пройдет душу, —
что матерь Господа стояла у креста и меч прошел ей душу? Если же такое
забвение всех трех Синоптиков слишком невероятно, то, вопреки Четверто­
му Евангелию, ни «любимого ученика», ни Иисусовой матери у креста не
было. Но так же невероятно, чтобы вместе с Галилейскими женами, при­
шедшими с Иисусом в Иерусалим, не пришла и матерь Его; это еще тем
невероятнее, что по свидетельству Луки она была там в последний из тех
сорока дней, в которые Господь по воскресении своем являлся ученикам
(Д. А. 1, 14). Будучи же в Иерусалиме в Страстную Пятницу, могла ли
она не быть у креста? Могла, но только в том случае, если такова была во­
ля Сына ее. Мать Свою пощадить, не дать ей увидеть Себя на кресте — это
понятно и для нашей любви человеческой, а для Его, божественной,— тем
более.
Очень возможно, что Иисус действительно завещал матерь Свою «лю­
бимому ученику», но не с креста, а в один из последних дней Своих или да­
же часов, когда уже знал, что не только дни, но и часы Его сочтены, — на
Тайной Вечере или на пути в Гефсиманию; очень возможно, что им обоим
назначил Он свидание, но не у креста, в смерти, а за крестом, в Воскресе­
нии.
Но, где бы ни была матерь Его в тот час, когда Сына ее распинали,
всюду слышала она стук молотка по длинным «крестным гвоздям», masmera min haselub, и меч прошел ей душу.
Stabat mater juxta crucem,
Dum pendebat filius,—
это не однажды было, а есть и будет всегда.
Только самое «духовное», «небесное» из всех Евангелий помнит зем­
ную любовь Сына к матери земной. В муках нечеловеческих все еще любит
Он ее с такой человеческой нежностью, как никто никогда никого не любил.
Обе Марии, одним мечом пронзенные, стоят у креста: Мать и Невеста;
та, кто Его родила, и та, кто первая увидит Воскресшего.
v

XXVII
В шестом же часу настала тьма по всей земле и продолжа­
лась до часа девятого (Мк. 15, 33).
Или, по нашему счету, от полдня до трех часов.
Очень древний апокриф, «Евангелие от Петра», кажется, верно толкует
Марка: «Тьма настала по всей земле Иудейской». Так же толкует и Ориген. Зная, что тьма не могла быть от солнечного затмения (как думает, ка­
жется, Лука, 23, 15: «солнце затмилось» < ...> ) , потому что в пасхальное
полнолуние затмение невозможно астрономически, предостерегает Ориген
усердствующих не по разуму: «Как бы, желая усилить чудо, не сделаться
нам предметом насмешки для мудрых века сего и не породить в разумных

людях скорее неверие, чем веру». Но то же «Евангелие от Петра» знает,
что тьма была такая глубокая, что «люди (должно быть, в Иерусалиме), ду­
мая, что наступила ночь, засветили огни».
Что же это за тьма? Нынешние жители Иерусалима хорошо знают сол­
нечному затмению подобную тьму хамзина, сначала серую, потом желтую,
коричневую и, наконец, почти черную, так что и в самом деле в городе за­
жигаются дневные огни.
Землю омрачу среди светлого дня, говорит Господь (Ам.
8 ,9 ),—
не вспомнил ли это пророчество кое-кто из Иудеев, видя Голгофскую тьму?
Вспомнил, может быть, и Пилат пророчество Виргилия:
...Кто посмеет сказать: «лживое солнце»?..
Если под темною ржавчиной скроет оно свой лик лучезарный,—
Вечной ночи века нечестивые будут страшиться.

Как ни привыкли Иерусалимские жители к хамзину, не напал ли ужас
на тех, кто ругался только что над Распятым, когда зачернели в полуден­
ной тьме три крестных виселицы с чуть бледневшими на них телами пове­
шенных?
XXVIII
И (воины) сидя, стерегли Его там (Мт. 27, 36).
Три часа уже сидели сторожа, и, сколько еще просидят, не знали: су­
ток по двое жили иногда распятые и, если палачи из милости не перебивали
им голеней дробящей кости железной дубиной (crucifragium), умирали толь­
ко от жажды и голода. Страшно медленное наступление смерти — главная
мука распятых: зная, что умрут наверное, — когда, не знают; и мука им
кажется вечной.
Сами Римляне, сделавшие крест обычной казнью (не для себя, впро­
чем: римских граждан освобождал от нее закон), говорят о ней с отвраще­
нием и ужасом: «казнь жесточайшая и ужаснейшая», crudelissimum, teterrimutque supplicium; «изысканнейшая пытка», exquisita supplicia, по сло­
ву Цицерона. Так оно и есть: диаволом самим внушенное людям сладост­
растие мучительства — вот что такое крест.
Кровь, текущая из гвоздных ран на руках и ногах, скоро от воспале­
ния и опухоли останавливается, и наступает оцепенение всех членов, с бью­
щей лихорадкой, палящей жаждой и смертной тоской, ужаснее всех мук.
Все еще жив человек: видит, слышит, чувствует все, но уже неподвижен,
как труп: корчиться даже не может от боли, когда судорожным движением
тела снова раздираются только что затянувшиеся раны от гвоздей на руках
и ногах; пошевелиться не может, чтобы отогнать мух и оводов, нападаю­
щих на все тело его — сплошную после бичевания рану.
Шел Иисус на все это и знал, что все это — ничто перед той последней
мукой, которая наступит для Него, когда Он будет покинут Отцом. Знал,
что это будет, и на это шел.
XXIX
Около девятого часа возопил Иисус громким голосом:
«Элои! Элои! ламма савахтани?», что значит: «Боже Мой!
Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мк. 15,‘34).
Это четвертое крестное слово — кажется, единственное, сказанное не
только во внутренней действительности — в мистерии, но и во внешней —
в истории.
Будет ли что-нибудь страшнее этого для нас на том свете, мы не зна­
ем, но знаем, что здесь, на земле, это — самое страшное. Сколько бы лю­
ди ни привыкали к этому — не привыкнут; сколько бы этого ни притупля­
ли — не притупят: это все еще режет их по сердцу так, как будто слышат
они слово это из собственных уст Распятого. Но вот что удивительно: как
оно людям ни страшно, смутно чувствуют они, что оно им все-таки дорого
так, что всякую попытку отнять его у них, уничтожить (а притуплять его и
значит уничтожать), отвергают они заранее. Когда Афанасий Великий хо­

чет нас уверить, будто бы слово это сказано Иисусом только для того, что­
бы «обмануть сатану и тем вернее победить его», то он так же забывает о
Сыне человеческом, как забывают о Сыне Божьем те, кто хотел бы нас уве­
рить, будто бы Иисус, умирая, не мог этого сказать, если бы не отчаялся во
всем и не отрекся от всего, чем жил и за что умер.
Слово это не менее страшно оттого, что Иисус будто бы повторяет в нем
только стих Псалма (2 1 — 22, 2). Слишком очевидно, что, произнося в та­
кую минуту хотя бы и чужое слово, Он делает его Своим. Смутная же до­
гадка о том, что, произнося первый стих Псалма, Он уже думал о послед­
них стихах, где невинно страдающий и Богом на время оставленный Пра­
ведник снова принят в милость Божию,— догадка, будто бы Иисус думал
об этих стихах и только не успел их произнести, потому что смерть насту­
пила случайно слишком рано (как будто в смерти Сына Божия может быть
«случайное»),— странная догадка эта ни на чем в евангельских свидетель­
ствах не основана.
Нет, тщетны все попытки притупить соблазн и ужас этого слова; меру
ужасного и соблазнительного в нем, а также и меру исторически подлин­
ного дает уже одно то, что слово это умолчано в Третьем и Четвертом Еван­
гелиях (как будто можно замолчать такое слово). «Вымысел», «миф» ни­
когда не вложил бы это слово в уста Господни. Мысль, что последние сло­
ва, сказанные Отцу умирающим Сыном: «Ты Меня оставил»,— не могла
бы войти в душу первохристианства, не будь они действительно сказаны,
или по крайней мере не будь в них верно угадан действительный смысл пос­
леднего вопля Господня.
XXX

Только один из четырех Евангелистов — Марк-Петр — помнит и повто­
ряет эти слова, если не из уст Петра услышанные, то все же в духе Петра
сказанные, и только, очевидно, вслед за Марком повторяет их Матфей. Ес­
ли же Петр смеет повторить их первый, то потому, что он бесстрашнее и
страстнее всех к страстям Господним. «Я сораспялся Христу» (Гал. 2,
19),— мог бы он сказать, как никто из них. О Кресте говорит как будто
уже с креста: недаром сам будет распят. Главное для него — показать всю
глубину Страстей Господних. Выпить чашу смерти не до дна значило бы
для Иисуса совсем не выпить: «как бы тенью только страдать, умереть»,
passum fuisse, quasi per umbram, по слову докетов,— вот что знает МаркПетр, как, может быть, никто из четырех свидетелей.
Вся ближайшая к Иисусу община идет путем того же религиозного
опыта, как Марк, судя по некоторым, очень древним, кодексам Второго
Евангелия, где вместо нашего канонического чтения: «Для чего Ты Меня
оставил, эгкаелинпас?» — сильнее: «За что Ты предал Меня поруганию,
онейдисас?» — или еще сильнее: «За что Ты проклял Меня», maledixisti?
Тем же путем пойдет и Павел:
сделался (Христос) за нас проклятием, катара (Гал. 3, 13).
И Послание к Евреям (2, 9):
...смерть вкусил за всех, вне Бога, хорис Теой,—
в «отвержении», в «проклятии».
Какие бы, впрочем, слова ни были сказаны в последнем вопле Распя­
того, мы можем судить по этому религиозному опыту ближайшей к Иисусу
общины, что увидели стоявшие у креста, заглянув в сердце Господне через
это четвертое слово — окно в Его Агонию. Только здесь, на Кресте, в пер­
вый и единственный раз в жизни Сын называет Отца уже не «Отцом», а
«Богом» (Elohi, по-еврейски у Марка; Eli, по-арамейски у Матфея, 27,
46), как бы усомнившись в том, что Он — Сын Отца. То, чего Иисус так
страшился, с чем до кровавого пота боролся в Гефсимании, о чем молился
Отцу: «да минует»,— не миновало — совершилось на Кресте: Сына оста­
вил Отец, скрыл от Него лицо Свое, как солнце в наступившей тьме Гол­
гофы.

XXXI
Мука всех агоний земных, шало всех смертей — в этом одном слове:
Смерть! где твое жало? Ад! где твоя победа? (Осин 13, 14).
Вот она, здесь, в этом последнем вопле Сына, покинутого, «проклято­
го» Отцом. Звук этого вопля — точно замирающий звук камня, брошенно­
го в бездонный колодезь. Слышится — видится в нем как бы Сошествие в
ад, до последних глубин преисподней. Звук уже замер, а камень все еще
надает, падает, — будет ли конец падению? знает ли Сходящий в ад, что
сойдет в него до конца и выйдет?
Смерть — проклятие всей твари Творцом: смерть приняв, должен был
Сын принять на Себя «проклятие» Отца. Смерть человека Иисуса единст­
венна, так же как Он сам — Единственный. Смерти всех живых — беско­
нечно малые части одного целого, дроби одной единицы — смерти Господ­
ней. Умер Один за всех, чтобы в Себе одном всех воскресить.
Только светом Воскресения озарится Голгофская тьма — Сошествие в
ад; только один ответ на вопрос: «Для чего Ты Меня оставил?» — Воскре­
сение. Если нет Воскресения, то этим последним словом Сына к Отцу вся
Блаженная Весть, Евангелие, поколеблена; если Христос не воскрес, то
Иисус «напрасно умер» (Гал. 2, 21). Только исходя из Воскресения, мож­
но понять Крест.
Я должен больше, чем верить, что Христос воскрес; я должен это
знать, как то, что я — я. Так именно это и знает Марк-Петр. Если Воскре­
сение может быть «доказано», то лишь таким опытным знанием. Так бес­
страшно заглянуть в лицо Умершего мог только тот, кто уже видел лицо
Воскресшего. Здесь, на кресте,— первая точка, одна из многих, соединяю­
щихся в линию более чем математически непререкаемого опыта-знания,
что Христос воскрес, — такого же, как то, что я — я,
XXXII
Чем же люди ответили на этот последний вопль умирающего за них
Сына Божия?
Некоторые из стоявших тут, услышав (это), говорили: вот
Илию зовет (Мк. 15, 35).
В Первом Евангелии (27, 46), так же как в кодексе Д Cantabrigiensis
Второго, Иисус называет имя Божие не по-еврейски, Elohi, а по-арамейски,
Eli, что вероятнее, потому что созвучие еврейскому имени E liah— «Илия».
«Некоторым из стоящих тут» слышится в вопле Иисуса «Илия! Илия!
где же ты? для чего ты Меня оставил?» Что это, нечаянная ли только
ошибка слуха, смешение двух созвучных слов: Eli — Eliah, или, что веро­
ятнее, ошибка нарочная, злая игра слов — последнее надругательство, как
бы вспышка потухающего пламени? Если это игра, то начинают ее, долж­
но быть, Иудеи, ближе всех стоящие к Римлянам, а те продолжают ее, уз­
нав от Иудеев, что значат эти арамейские слова Иисуса, или поняв их са­
ми, потому что кое-кто из римских воинов-ветеранов Иудейской провин­
ции, хотя бы и не «прозелитов», «иудействующих», мог понимать арамей­
ский язык и кое-что знать об Илие, предтече Мессии, по крайней мере на­
столько, чтобы понять слова Иисуса так же, как поняли их Иудеи.
И тотчас подбежал один из них (римских воинов), взял
. губку, намочил ее уксусом и, насадив на тростник, давал
Ему пить (Мт. 27, 15),—
...говоря: постойте, посмотрим, придет ли Илия снять Его
(с креста) (Мк. 15, 36).
Судя по тому, что один из них «бежит тотчас», все они следят за тем,
как умирает Иисус, — несмотря на все еще густую тьму хамзина: может
быть, и здесь, на Голгофе, как там, в Иерусалиме, засветили дневные ог­
ни, чтобы лучше видеть и стеречь повешенных; или тьма, бывшая только
«до часа шестого» (третьего пополудни), начапа редеть, так что воины,
видя уже чуть бледнеющее в темноте лицо Иисуса, вглядываются в него
жадно-пристально. Тут же, вероятно, стоит и сотник, уже «напротив Него»,
вглядываясь пристальнее всех.

«Уксус», которым поят Иисуса,— излюбленный во всех походах (кре­
стная казнь — тоже малый «поход»), необходимый, по военному уставу,
напиток римских воинов — разбавленный водою винный уксус, posca.
Губкою, должно быть, заткнуто горлышко глиняного кувшина с этим на­
питком.
Надо ли говорить, как наглядны и живы, точно глазами увидены, все
эти мелочи римского военного быта и как, подтвержденные множеством
римских свидетельств, подтверждают они, в свою очередь, историческую
подлинность всего евангельского свидетельства о том, как умирал Иисус?
XXXIII
Жажду, gunco —
по-арамейски, sahena, или проще, по-нашему: «пить!» — говорит Иисус в
Четвертом Евангелии (19, 28), где крестный вопль умолчан: вместо него
это тихое слово. Только здесь, в самом «духовном» из всех Евангелий,—
этот единственный намек на плотские муки человека Иисуса; только здесь
рядом с тем, третьим крестным словом о земной любви Сына к земной ма­
тери,— это пятое, еще более земное, простое, смиренное, жалкое, как бы
тварное слово Творца. Сына Божия, идущего на крест, люди встречают
одуряющим напитком — вином, смешанным с мирром, а провожают казар­
менным пойлом — водой, смешанной с уксусом.
Жаждущий, иди ко Мне и пей (Ио. 4, 14).
Кто будет пить воду, которую Я дам ему, не будет жа­
ждать вовек (Ио. 7, 3 7 ),—
некогда говорил Иисус жаждущим, а теперь жаждет сам, и все воды Земли
не утолят жажды Его; утолит только вода, текущая в вечную жизнь — Вос­
кресение.
XXXIV
В слове подносящего губку к устам Его: «Постойте, посмотрим, при­
дет ли Илия?» — только ли смех? Нет, и жалость, желание облегчить
смертную муку Его, утолить жажду, и любопытство, и страх: «А что, если
придет?» Если даже не «весь народ», как, может быть, преувеличивает
Лука (23, 48), а лишь некоторые, пусть даже очень немногие, разойдутся
с Голгофы, «бия себя в грудь», то и этого достаточно, чтобы догадаться,
что уже и тогда, как смеялись они, ругались над Ним, не было им так ве­
село, как это им самим казалось, или только хотелось, чтобы казалось дру­
гим: смеются и диаволы в аду, но не от большого веселья. Может быть,
уже и тогда, где-то в глубине сердца их, шевелился вопрос: «Что это? кто
это? что мы сделали?»
Что происходит в те несколько секунд между воплем и смертью Распя­
того, подобных которым не было и не будет в мире,— что происходит в сер­
дце людей, стоящих у креста, какое тоже «смертное борение» — «аго­
ния» — противоположных чувств, трудно увидеть, потому что в сердце
этом — тьма такая же, как над Голгофою; можно только увидеть в нем два
чувства или одно в двух, сквозящее сквозь все остальные, как лунный
свет — сквозь быстро несущиеся мимо луны грозовые облака: неземной
страх — неземной смех — неутолимую, нечеловеческую, как бы в самом
деле адским огнем разжигаемую жажду надругательства над самым свя­
тым и страшным. Вот чем люди отвечают на последний вопль Сына Божия:
в сердце Его — разверстую бездну Любви Божественной — плюют.
Чтобы очистить мир от этой нечисти, хватит ли всего огня, которым в
день Суда испепелится мир?
XXXV
Иисус же, опять возопив воплем великим, испустил
дух, < . .. > (Мт. 27, 45).
...И сотник, стоявший напротив Его, увидев, что Он так
возгласив испустил дух, сказал: истинно, человек сей был
Сын Божий (Мк. 15, 39).

Что именно эти два слова: «Сын Божий», йиос Теой, были действи­
тельно оказаны сотником, видно из того, что Лука (23, 47) заменяет их
словом: «праведник», дикаос, вероятно, потому, что боится, как бы в ус­
тах язычника, такого же, какими были читатели его, «Сын Божий» не про­
звучало соблазнительно двусмысленно, как «сын богов». Этого Марк еще
не боится, влагая в уста сотника свое же собственное исповедание, в «на­
чале Евангелия Иисуса Христа — Сына Божия» (1, 1).
Более чем вероятно, что «заведующий казнью сотник» знает главное
против Иисуса обвинение врагов Его, Иудейских первосвященников:
Он должен умереть, потому что сделал Себя Сыном Божи­
им (Ио. 19, 7);
знает, что Иисус распят и по римским законам как «оскорбитель величест­
ва», «противник кесаря» (Ио. 19, 12), единственного «сына Божия» —
«Сына богов»; не может не знать и того, что, «громко возглашая», фонэсас, по свидетельству Луки, свое исповедание перед всем Иудейским наро­
дом, становится и он сообщником распятого «злодея», таким же «против­
ником кесаря», «оскорбителем величества»; не может не знать, что путь и
ему не далек от подножия креста на крест. Знает все это, но, вероятно, об
этом не думает, отвечая криком на крик Умирающего так же невольно, ес­
тественно, как зазвучавшей на лютне струне отвечает немая струна.
Здесь, на Голгофе, где снова, как уже столько раз в жизни Сына че­
ловеческого, но теперь, как еще никогда, судьбы мира колеблются на ост­
рие ножа между спасением и гибелью, — это исповедание сотника решает,
что мир все еще может спастись. «Есть ли в мире живая душа?» — на этот
вопрос, вопль умирающего Сына Божия отвечает один из сынов человече­
ских: «Есть!» — и спасает мир здесь, на Голгофе, почти так же, как Петр
в Кесарии Филипповой, когда на вопрос Иисуса: «Кто Я?» — отвечает:
«Ты — Христос, Сын Божий».
Если этот безымянный исповедник — вовсе не будущий «святой» Лон­
гин апокрифов, а такой же вечный грешник, как мы, то и мы с ним могли
бы на Голгофе присутствовать — его глазами увидеть лицо, его ушами ус­
лышать вопль Умирающего и его устами исповедать Вечно-Распятого и Не­
известного:
истинно, этот человек — Сын Божий.
XXXVI
Что слышится сотнику в последнем вопле Господнем — смерть? Нет,
победа над смертью:
смерть поглощена победою (Ис. 25, 8).
«Дух испустил» < . .. > , у Марка (15, 37) и Луки (23, 46), а у Мат­
фея (27, 50) и Иоанна (19, 30): «предал дух» < . .. > ; по-арамейски: теsar ruheh, что значит: «предал, отдал свободно».
Я отдаю жизнь Мою, чтобы снова принять ее (Ио. 10,
17), —
«умираю, чтобы воскреснуть».
Вместо «громкого вопля» двух первых Евангелий, у двух последних —
тихие слова, тишайшие из всех человеческих слов. Тут нет противоречия:
смысл этого смертного мига, слишком для человеческого смысла божест­
венный, ни в какое человеческое слово невместимый, одинаково верно уга­
дан, насколько это возможно, в обоих свидетельствах. В том «громком воп­
ле» — все еще трудный, на ристалище, бег, хотя уже последний, стреми­
тельный шаг его, последнее движение руки, хватающей победный венец, а
в этих двух тихих словах — венец, уже в руке Его сияющий.
Отче! в руки Твои предаю дух Мой! —
по-арамейски:
Abba! bidach aphked ruhi! —
шестое крестное слово Господне в Третьем Евангелии.
И, сие сказав, испустил дух (Лк. 23, 46).
.Совершилось! —
по-арамейски:

moschelam,—
седьмое, последнее слово в Четвертом Евангелии.
...Сказал: совершилось! и, преклонив голову, предал дух
(Ио. 19, 30).
Греческое слово телестай — от того же корня, как телос, «конец»:
«совершилось» — «кончилось»; конец Сына — конец мира.
Многое включается для благочестивого Иудея в глубоком смысле ара­
мейского слова moschelam: и тихий свет вечерний — начало покоя суббот­
него, отдыха от семидневных трудов, и вечное субботетвовавие царства Бо­
жия: «В день же седьмой почил Бог от всех дел Своих» (Быт. 2, 2): так
же почиет Сын в лоне Отца, в тихом свете дня невечернего, в покое Суббот­
нем, «совершив» дело Свое. В смерти Его, так же как в жизни, — тишина
совершенная.
Ты — Мой покой, Моя тишина, tu es requies mea, —
скажет Сыну Матерь-Дух.
, Я прославил Тебя — осиял, эдоксаса (имя Твое), Отче,
на земле; совершил дело Твое, которое Ты дал Мне совер­
шить.
И ныне прославь Меня — осияй, доксасон, Отче, у Те­
бя самого славой — сиянием, доксе, которую Я имел у Те­
бя, прежде бытия мира (Ио. 17, 4 — 5).
Это и значит: «Крест прежде был, нежели стать земле».
XXXVII
В тот же миг — вечность, в который Сын говорит Отцу: «Для чего Ты
Меня оставил?» — Он уже снова принят Отцом.
Только на малое время Я оставил Тебя и снова приму Те­
бя, с великою милостью (Ис. 54, 7).
В тот же миг — вечность — совершается и Сошествие в ад, смерть, и
победа над смертью, Воскресение: «смертью смерть попрал».
Это не только мистерия — то, что было, есть и будет всегда, в вечноности, но и история — то, что было однажды, во времени. Было что-то в
лице и голосе Умирающего, что в слове: «совершилось!» — верно угадано
сердцем и запечатлено в памяти слышавших этот голос и видевших это
лицо.
Словом этим замкнут круг Семи крестных слов. Только поняв их все
вместе, можно понять и каждое в отдельности.
Первое: «Отче! прости им».
Второе: «ныне же будешь со Мною в раю».
Третье: «вот сын Твой; вот матерь Твоя».
Четвертое: «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня ос­
тавил?
Пятое: «жажду!»
Шестое: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой».
Седьмое: «совершилось!»
Семь слов — как бы семь цветов смертной радуги, сливающихся в бе­
лый цвет Воскресения.
XXXVIII
И дух Его вознесся на небо, —
простодушно добавляет один из древнейших кодексов, Сиро-Синайский,
к свидетельству Марка: «испустил дух»,— как будто может быть сомнение
в том, что в ад Сошедший не остался в аду.
В самое небо... вошел Христос... чтобы предстать... за нас
пред лицо Божие (Евр. 9, 24).
...И завеса в храме разодралась надвое, сверху донизу
(Мк. 15, 38).
В этом «чуде-знамении» — уже не история, а мистерия — «образ не11. «Октябрь» № 10

бесного в земном» < . .. > , (Евр. 9, 23); как бы сама в себе не вмещаясь,
история и здесь переплескивается в мистерию. Что значит это раздирание
«завесы» < . . . > , закрывающей вход во' Святое святых, верно и глубоко
объясняет Послание к Евреям: «В самое небо вошел Христос», и люди мо­
гут отныне —
ухватиться за надежду... якорь безопасный и крепкий, вхо­
дящий во внутреннейшее за завесу < . .. > (Евр. 6, 19).
Кровью Иисуса Христа мы имеем дерзновение входить
во Святое святых, новым путем и живым, который Он от­
крыл нам через завесу, то есть плоть Свою (Евр. 10,
19 — 20).
В первых двух Евангелиях завеса раздирается уже после того, как
Иисус умер, а в Третьем (23, 45) — до того: прежде чем умереть, Он уже
победил — «смертью смерть попрал». В ад сошел —
и сокрушил врата медные и вереи железные сломал (Пс.
1 0 6 — 107, 16).
Подымите, врата, верхи ваши, и подымитесь, двери
вечные, и войдет Царь славы. •*
Кто сей Царь славы? Господь сил, Он — Царь славы
(Пс. 23 — 24, 9).
Та же мистерия — «небесного образ земной» — и в «Евангелии от
Евреев»:
треснула и раскололась исполинская притолка святилищ­
ных врат,—
по Исаиину пророчеству (6, 4):
поколебались верхи врат от гласа вопиющих (Серафимов),
и дом Божий наполнился курением.
XXXIX
Высшая же точка мистерии — в евангельском «апокрифе» Матфея
(27, 51):
...в храме завеса разодралась надвое, сверху донизу, и
земля потряслась, и скалы расселись.
То же по Исаиину пророчеству (24, 19 — 20):
...сильно колеблется земля, шатается, как пьяный, качает­
ся, как колыбель... ибо злодеяние отяготело на ней,—
величайшее из всех злодеяний — убийство Сына Божия людьми.
Здесь же, на Голгофе, начинает исполняться и слово Господне о конце
мира, потому что в конце Сына конец мира начинается.
...солнце померкнет, и силы небесные поколеблются (Мк.
24, 28).
Но, если даже ничего этого не было в истории — в действительности
внешней, а было только в мистерии — в действительности внутренней; если
не потряслась земля, скалы не расселись — ни даже ветер не венул, лист
не шелохнулся, глухота, немота была безответная на земле и на небе, как
будто ничего не произошло в мире оттого, что умер Сын Божий; если даже
так — что из того? Не было тогда — будет потом, в тот день, когда «от ли­
ца Сидящего на престоле небо и земля побегут, и не найдется им места»
(Откр. 20, 11).
Скалы расселись,—
продолжает Матфей (27, 51 — 5 3 ),—
и гробы отверзлись, и мношя тела усопших святых воск­
ресли и, вышедши из гробов по воскресении Его, вошли во
Святой град и явились многим.
Мертвые могли ли встать из гробов до того, как встал Первенец из
мертвых? Нет, встанут только «по воскресении Его», как свидетельствует
Матфей с точностью, на языке уже не времени, а вечности, соединяя прош­
лое с будущим. Полувоскресли только — полупроснулись и, все еще лежа
в гробах своих, ждут Воскресения. Но смертным сном отягченные вежды

их дрогнули уже — дрогнула и вся Держава смерти. В запертую дверь по­
стучался Хозяин дома; дверь еще не открылась, но уже загудели «врата
медные и вереи железные». Трижды постучится, и на третий стук откроется
дверь, и войдет Хозяин в дом.
XL

«Тьма, наступившая по всей земле около шестого часа (полдня), про­
должалась до часа девятого (третьего) смертного», — с точностью помнит
Марк (15, 33): значит, к смертному часу рассеялась, как это часто бывает
во время хамзина, от внезапного дуновения ветра; черная завеса тьмы ра­
зодралась надвое, сверху донизу, как завеса в храме; солнце вышло из-за
нее и озарило, может быть, лицо Умершего.
И просияло лицо Его, как солнце (Мт. 17, 2).
Люди этого еще не видят, но -скоро увидят и поймут: умер — воскрес.
(Окончание следует.)

Из л и т е р а т у р н о г о

наследия

Аркадий

Искатель

ШТЕЙНБЕРГ

кладов

В мае 1984 года, накануне отъезда Аркадия Штейнберга — до осени — в де­
ревню Юмино, что близ Белого Городка, нам понадобилось отыскать что-то среди
его бумаг. Ушло на это часа три — беспорядок там царил такой, что уже и сам хо­
зяин не мог сориентироваться. А на мое недоумение, дескать, как же можно до
подобного состояния архив доводить, Аркадий Акимович лишь пожал плечами: «Ни­
чего. Вот я помру — вы и разберетесь...» Так и вышло. В августе его не стало.
В ноябре я занялся его архивом, сразу же обнаружив там немало стихотворений,
прежде мне неведомых.
• Это было неожиданно. Мы дружили двадцать лет. И казалось, чего другого,
а стихи друг друга знаем неплохо. Трудно сказать, почему он не вспоминал эти
вещи двадцатых — тридцатых годов, а другие, тогда же написанные, и в разговорах,
к слову, цитировал строкой-двумя, и на вечерах своих читал. Поэты нередко в отно­
шении к сделанному руководствуются лишь «капризом любви», который — вне уло­
вимой со стороны логики. Потому не стоит удивляться, что среди «невспоминавшегося», многое из коего удалось за последние годы напечатать в периодике, обна­
ружились стихи замечательные.
Однако размеры утраченного по сию пору не представляю себе даже прибли­
зительно. Изредка просверкивают осколки: то Семен Липкин в мемуарном очерке
о Штейнберге цитирует виртуозную строфу из поэмы конца двадцатых годов, то Юлия
Нейман на вечере памяти поэта вспоминает несколько строк стихотворения три­
дцатых годов, то Илья Френкель в беседе с автором этих строк повествует о целом
цикле небольших «южных» поэм, по которым, из одной в другую, кочевал ирони­
ческий персонаж по имени Симкха Баклажан... Тексты не найдены. И чем дальше —
тем меньше надежд, что найдутся.
Биография Аркадия Штейнберга не способствовала сохранности его архива.
В первый раз он был арестован в ноябре 1937 года. Чуть меньше трех лет провел на
строительстве Байкало-Амурской магистрали (той самой, будущей «ударной ком­
сомольской стройке», которую вели те же самые странные «комсомольцы», что и
Комсомольск-на-Амуре создали). По счастливой случайности освободился в сороко­
вом, чтобы через десять месяцев отправиться на фронт. В конце сорок четвертого был
взят СМЕРШем в Бухаресте. И через Львовскую пересылку и Таганскую тюрь­
му — в Ухту, в лагерь Ветлосян: восемь лет каторги.
Понятно, что из написанного прежде уцелело, мягко говоря, не все. Конечно,
многое он мог бы восстановить по памяти, о чем мы не раз говорили, да все недо­
суг было, так и не собрался...
Оказалось, что «досуг» на это занятие у него однажды нашелся. В лагере.
Когда работа над архивом была уже завершена, внезапно, в каком-то совер­
шенно непредсказуемом месте, чуть ли не среди альбомов по искусству, обнаружи­
лась самодельная тетрадка. Стопка серой, «занозистой» бумаги, забранная двумя
картонными крышками, явно вручную обрезанная и сшитая суровой ниткой. На пер­
вой странице: «1946 г. Ветлосян». Дата начала. Полтора десятка страниц испещ­
рены воспроизведенной по памяти классикой: Тютчев, Фет, А. К. Толстой... Вто­
рая — большая — часть тетради — лагерные стихи 1947— 1948 годов (почти все они
уже были мне известны). А между — два десятка стихотворений двадцатых — три­
дцатых годов и две небольшие поэмы — «Хребты» и «Искатель кладов». Стихи — все
до одного — дублировались в разобранных, приведенных в порядок пачках машино­
писей; поэм там не было.
Почему именно эти вещи записал — набело, без единой помарки — Штейнберг
сберег в бесчисленных шмонах, особенно охочих, как известно, до любого рода за­
писей и всего пишущего,— остается лишь гадать. Но, по-моему, они того стоили.
«Искателя кладов» можно бы и не датировать. Время написания явствует из
самих стихов — прокладка первой линии московского метро, меж двумя парками,
довольно странный выбор для начала, «в буднях великих строек». Дедалов лаби­
ринт, увиденный глазами Икара, либо сверстника его, не предчувствующего —
разве что совсем туманно — грядущей встречи с Минотавром...

—А книги — первой
Аркадия Штейнберга как не было, так и нет. Говорят,
нет денег на ее издание. С деньгами на подобные предприятия и впрямь дело об­
стоит неважно. Только вот, охотно цитируя — чаще всего, увы, к месту — пуш кин­
ское: «Они любить умеют только мертвых», быть может, стоит задуматься о стран­
ностях этой любви, если она — за деньги...

Und zu enden meine Schmerzen
Ging ich einen Schatz zu graben.
Goethe*

Покинув теплоту своей постели,
Люблю мечтать и бредить наяву,
Шататься без определенной цели
По городу, в котором я живу.
Дома лежат в угрюмом беспорядке —
Здесь новичку дороги не найти,
Лишь кое-где, как вспаханные грядки,
Дымятся магистральные пути.
Лишь кое-где, молчанье прерывая,
Автомобильный пропоет рожок
Да фейерверк последнего трамвая
Погаснет, рассыпаясь в порошок.
Да иногда неведомый прохожий
Шмыгнет к стене, от сырости дрожа,
Да шевельнутся под бараньей кожей
Бессонные ночные сторожа.
На западе, как ведьма молодая,
Вдоль неба, что закатом сожжено,
В который раз, о будущем гадая,
Ночь рассыпает звезды, как пшено.
И под струей загадочных созвездий,
Обрызганные млечной синевой,
Любовники слипаются в подъезде,
Марая спины краской клеевой.
Они молчат. Их теплотой согрета,
Ночная тьма сгущается быстрей.
Им кажется — здесь слишком много света,
Здесь слишком много звезд и фонарей.
И все огни, изнемогая, вянут,
Мертвеют, словно дряхлые цветы.
Но я не буду, как всегда, обманут
Поверхностным покровом темноты.
Я темноту поглажу против шерсти
Там, где она прочней и тяжелей,
И разом свет забьет из всех отверстий,
Из всех ее бесчисленных щелей.
И станет ясно: что казалось раньше
Величественным на пути моем —
Лишь только тень той самой великанши,
Которую мы Вечностью зовем.
* И решил, с судьбою споря:
Клад заветный я отрою.
Г ё т е (Кладоискатель. Пер. В. Бугаевского)

Она живит бесформенную груду
Земного праха, неба и воды,
И, как Линкей, я различаю всюду
Ее неизгладимые следы.
Я вижу город, окруженный мраком,
Военный лагерь на краю земли,
Где жизнь расположила бивуаком
Свои передовые патрули.
Я вижу площадь, где над храмом старым
Сомкнулись доски, как пчелиный сот,
Где уксусом и русским скипидаром
От укреплений временных несет.
На перекрестке воздух пахнет кровью
И ждут гостей накрытые столы.
Там жарят сталь, как вырезку воловью,
Там варят суп из камня и смолы.
А позади, на груде юрской гл?ины,
Стоит редут у крепостной стены —
Ни дать ни взять колодезь журавлиный,
Но страшной высоты и глубины.
Над ним порхают детскими шарами
Два голиафа, означая вход,
И стенгазета в деревянной раме ,
Висит в дверях, как телеграфный код.
Здесь нет людей, и света слишком мало,
И самый воздух гуще и сырей,
В глубокой тайне здесь берет начало
Густая сеть подземных галерей.
Куда ни глянь, в чугунные корыта
Бьет черный порох из несчетных дыр,
И вся земля тоннелями изрыта,
Как муравейник, как швейцарский сыр.
Дома кружатся, словно карусели:
Счастливый путь! Ни пуха, ни пера!
Вот сварщики на корточки присели,
Как чумаки у жаркого костра.
И к северу от городских становищ
Дорогою небесно-голубой
Идет троллейбус «Лазарь Каганович»,
Наполненный смеющейся толпой.
И вспомнил я листву моих акаций,
Затерянных на берегу морском,
Листву герба, счастливый смех вакаций
И финский нож за школьным кушаком.
Мне вспомнился подросток косолапый,
Искатель кладов с фонарем в руках,
Шагающий по дну турецкой сапы
В потрепанных отцовских башмаках.

Я вспомнил ночь в подземных коридорах,
Сердцебиенье полной тишины
И рыхлые породы, на которых
Мои следы навек закреплены.
С доверчивостью, свойственной мальчишке,
Я подружился с этой тишиной.
Она со мной играла в кошки-мышки
И осыпала пылью земляной.
Она меня, как белку, приручала,
И я кружился в колесе времен.
Я ни конца не видел, ни начала,
Я видел сон, но не кончался он.
И темнота казалась полумаской,
Клочком тафты над чьим-то влажным ртом,
И ноги утопали в глине вязкой,
Скользили пальцы в месиве густом.
Трещал огонь, и за его пределом
Кишели тени, тьма сгущалась в газ,
Она текла и стала твердым телом,
Когда фонарь разбился и погас.
И лишь тогда,
На грани сна,
Увидел я, как
Беспомощный,

почти лишенный зренья,
на грани детских лет,
в день миротворенья,
новорожденный свет.

Но, проходя своим путем размерным,
Он розовел, он рос быстрей меня,
Он понемногу становился верным
Законом наступающего дня.
Плечо к плечу мы вышли из пещеры
Туда, где воздух тает, словно лед,
Где небо цвета пламени и серы
Все в радугах из черных волн встает.
И мне открылся берег, оперенный
Деревьями и пеной голубой,
Кривые зубы солнечной короны,
Хребты земли, к которым льнет прибой,
И мне открылась в чистоте нетленной
Сокровищница золотых песков —
Единство человека и вселенной,
Составленной из тысячи кусков.
С тех пор ясней я видел год от году
Завидный жребий, что достался нам,—
Прокладывать сквозь братскую природу
Широкий путь грядущим племенам,
Буравить землю, пестовать избыток
Цветущих сил, владеть судьбой людской,
Чтоб жизнь и смерть, как драгоценный слиток,
Сверкнули нам под ржавою киркой.
1934
Предисловие и публикация Вадима ПЕРЕЛЬМУТЕРА

Публицистика

и очерки

Г.

ЯВЛИНСКИЙ

Уроки
экономической
р е ф о р м ы
Часть

II

ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННАЯ
ТРАНСФОРМАЦИЯ

Провал рынка
или Правительства?
Г ] одведем итоги нашего анализа. К
■ * институциональной, рыночной, фи­
нансовой и политической структурам,
описанным выше, были применены стан­
дартные экономические рецепты, состоя­
щие в дерегулировании, либерализации
и финансовой стабилизации. В результа­
те в экономике возникло ощущение по­
рочного замкнутого круга, стремительно
падает эффективность, отсутствует пер­
спектива. В стране пролилась кровь.
Очень трудно в этом хаосе различить,
что представляет собой изменение в луч­
шую сторону, иначе говоря, что содер­
жит в себе семена будущего развития
нормальной рыночной экономики, отли­
чить от того, что является очевидным
сорняком, который может забить и унич­
тожить все полезные растения, если ни­
чего не предпринимать.
Что, однако, абсолютно не подлежит
сомнению — то, что получилось, име­
ет очень мало общего с тем, что рефор­
маторы и западные доброжелатели на­
деялись получить.
Очень часто меня спрашивают, что
мне представляется неправильным в эко­
номической политике реформаторов в
постсоциалистических странах бывшего
Советского Союза и что, я считаю, долж­
но быть исправлено. На самом деле не
знаю, что ответить. Представьте, что вы
художник и вам показывают картину,
написанную кем-то, чья главная пробле­
ма в том, что просто не получается за­
мысел. И затем вас просят подправить,
исправить, улучшить это произведение.
Окончание. Начало см. «Октябрь» № 9 с. г.

По всей вероятности, вы откажетесь от
этой просьбы, сказав: единственное, что
можно сделать,— это взять чистый лист
и нарисовать все с самого начала.
Экономическая реформа в большой
стране не тот случай, когда вы може­
те выбросить все, что было уже сдела­
но, и начать снова с чистого листа.
Несчасть.е России и других бывших
стран Советского Союза в том, что кар­
тина реформ писалась до сих пор и попрежнему пишется абсолютно разными
людьми. Когда Правительство находится
в том состоянии, в котором оно находи­
лось в бывшем Советском Союзе и в
России в последние годы, очень трудно
сказать на самом деле, что хуже: дове­
риться ли властям или же рискнуть уйти
в еще не изведанную страну провалов
российского рынка. Это действительно
гамлетовский вопрос, потому что сегодня
в российской экономике проблемы созда­
ются как рынком, так и Правительством.
Рынок проваливается потому, что тех­
нологические монополии держат цены и
искажения в области благосостояния на
таком уровне, который иногда даже пре­
вышает тот, что был в плановой эконо­
мике. Рынок проваливается потому, что
отношения собственности четко не опре­
делены, потому, что рыночные агенты
играют в одноразовую игру, и потому,
что нет институтов, гюторые обеспечива­
ли бы свободный и справедливый доступ
к информации и конкуренции на боль­
шинстве рынков.
Правительство проваливается потому,
что не смогло отказаться по-настоящему
от регулирования, по-прежнему вмеши­
вается в экономику, причем очень во­
люнтаристским и неэффективным путем.
Система, которая рационализировала
это вмешательство в плановую экономи­
ку, и весь смысл этого вмешательства
исчезли, но осколки старой системы попрежнему могут быть найдены то тут, то
там, но "сейчас они играют роль только
обеспечения жизни, причем весьма не­

плохой, коррумпированным чиновникам.
Правительство проваливается потому,
что оно не может контролировать бюд­
жет и деньги, не может навести порядок,
не может заставить экономических аген­
тов играть по каким-то установленньщ
правилам игры и, более того, само никак
не может воздержаться от того, чтобы
каждый день не менять эти правила.
Так не улучшим ли мы все-таки поло­
жение, если выберем свободный рынок
вместо правительственого вмешательст­
ва? В конце концов в свободном рынке
есть какой-то механизм самокорректиро­
вания, и многие провалы системы были
бы смягчены, если бы только правитель­
ство смогло решиться на то, чтобы дей­
ствительно уйти со сцены. Например,
прекращение волюнтаристского лицензи­
рования и регулирования субсидий и го­
сударственных инвестиций могло бы по­
ложить конец значительной части кор­
рупции. Это последний бастион, который
надо взять с позиции тех, кто отстаивает
тотальный либерализм.
Мой ответ будет двоякий. Первое. Да­
же если бы это было желательно, то не­
возможно, потому что Россия не Со­
единенные Штаты времен Томаса Джеф­
ферсона. Одно из наследий коммунизма—
весьма сложный, но крайне ненадежный
промышленно-технический потенциал (не
говоря уже о запасах ядерного, химиче­
ского и биологического оружия), кото­
рый произвел на свет Чернобыль и мо­
жет произвести много других, если Пра­
вительство действительно решит уйти.
Это невозможно также и потому, что вре­
мя и издержки реформы, основанной
только на рыночном саморегулировании,
будут такими колоссальными, что они мо­
гут превысить даже знаменитый потен­
циал терпения российского народа.
Меня, в буквальном смысле этого сло­
ва, очень беспокоят все чаще звучащие,
в том числе и от серьезных политиков, и
от ученых, опасения относительно веймаризации ситуации в Восточной Евро­
пе, например, в Венгрии. Социально-эко­
номическая ситуация в России в несколь­
ко раз хуже и соответственно в несколь­
ко раз больше угроза ее новым инсти­
тутам политической свободы и демокра­
тии. Но если политическая свобода и де­
мократия провалятся в России, весь мир
почувствует последствия. Поэтому мы
должны быть очень ответственными в на­
шей профессиональной оценке ситуации
и в наших действиях. И самый главный
урок, который надо извлечь из опыта
последних двух-трех лет, заключается в
том, что государство все же должно иг­
рать существенную роль в переходном
периоде.
Второй момент, который я хотел бы
здесь отметить, в том, что при нынеш­
них политических условиях в России, кто
бы ни стоял во главе Правительства, ему
практически невозможно сделать что-ли­
бо конструктивное. Я уважаю и высоко
ценю некоторых членов российского Пра­
вительства. И тем не менее ощущаю,

что ничего хорошего от нынешнего Пра­
вительства в целом ожидать не могу изза бездонного политического кризиса.
Когда премьер-министру В. Черномыр­
дину задали вопрос о печально знамени­
том июльском обмене денег, он ответил
с замечательной откровенностью, кото­
рая мне так нравится во многих ныне
действующих российских политиках. «Мы
хотели как лучше,— сказал он,— а по­
лучилось, как всегда». Как эхо, разда­
лось заявление одного видного россий­
ского бизнесмена: «Мы действительно мо­
жем доверять нашему Правительству. Ес­
ли оно может что-нибудь сделать, чтобы
ухудшить положение в экономике, оно
обязательно это сделает».
Этот второй момент не обязательно
означает отчаяние. Наоборот, по крайней
мере для меня это означает только од­
но — политические условия должны быть
изменены, и новое Правительство, кото­
рое сможет работать эффективно, долж­
но прийти к власти. Как это сделать —
не тема настоящей работы. Поэтому поз­
вольте мне обойти эту проблему и идти
дальше, раскрывая, какой тип целена­
правленной трансформации все еще воз­
можен в нынешних условиях.
Наш вызов представлениям большин­
ства экономистов относительно общей
концепции трансформации постсоциали­
стической экономики (или же, я бы ска­
зал, тому, что до недавнего прошлого
было общим взглядом, потому что, как я
уже отмечал, меня несколько озадачило,
что целый ряд видных фигур со стороны
моих оппонентов в последнеё время пере­
шел в другой лагерь) будет состоять в
следующем:
Во-первых, невозможно достичь мак­
роэкономической стабилизации, прежде
чем произойдет структурная и прочая ин­
ституциональная перестройка.
Макроэкономическая
стабилизация
как цель, поставленная прежде всего ос­
тального, была ошибочной стратегией с
самого начала. Плановая экономика —
это экономика, специально созданная,
чтобы функционировать без денег в их
истинном понимании. Поэтому она не реа­
гирует на макроэкономическое ужесточе­
ние политики таким образом, как это опи­
сывается в учебниках. На самом деле она
практически вообще позитивно не реаги­
рует на макроэкономическое регулирова­
ние, а если какую-то реакцию и можно
заметить, то она искаженная, поверх­
ностная и очень часто, как в случае с ва­
лютными курсами, просто во многом ис­
кусственная.
Это может показаться перегибом, но
это факт. И хотя отдельные рыночные
элементы в экономике появились, основ­
ная ее часть по-прежнему не трансфор­
мирована, и поэтому мы сегодня не спо­
собны сделать что-либо существенное ни
с бюджетным дефицитом, ни с инфляци­
ей.
Во-вторых, невозможно исправить дис­
пропорции в относительных ценах, соз­
дать правильную мотивацию для произ­

водителей и сократить потери обществен­
ного благосостояния просто снятием
контроля и освобождением цен. Институ­
циональная и структурная перестройка,
включая решение главного вопроса о собствености, реальное проведение земель­
ной реформы, демонополизация экономи­
ки и в первую очередь ликвидация тех­
нологических монополий, освобождение
предприятий от финансирования социаль­
ной сферы и многие другие мероприятия
необходимы для того, чтобы невидимая
рука Адама Смита привела бы к желае­
мому результату.
В противном случае существовавшие
ранее диспропорции сохранятся. Кроме
того, к имеющимся искажениям добавят­
ся новые, образовывая рыночную эконо­
мику очень специфического типа. То, что
получится, вряд ли можно будет назвать
более эффективной экономической систе­
мой, не говоря уже о большей справед­
ливости по сравнению с прежней.
В-третьих, невозможно достичь ни мак­
роэкономической стабилизации, ни ' пра­
вильного рыночного поведения без созда­
ния условий для экономического роста,
причем на основе, совершенно отличной
от тощ которая существовала в плановой
экономике. Успех стабилизационной про­
граммы в Японии в 1949 году — одна из
самых выдающихся удач стандартной
макроэкономической политики в совре­
менной истории — был предопределен
той перестройкой производства, предло­
жения и опроса, которая протекала в го­
ды, предшествующие стабилизационной
программе с 1946-го по 1948 год. Все
это происходило в условиях значитель­
ной, а иногда даже галопирующей инф­
ляции. Конечно, мы должны понимать,
что корейская война, которая разрази­
лась вскоре после начала осуществления
этой програмы, практически ликвидиро­
вала перегрев экономики, открыв крайне
необходимые возможности со стороны
внешнего спроса. Нельзя не заметить
при этом, что еще два десятилетия пос­
ле успеха этой программы государствен­
ное вмешательство как на макроэконо­
мическом, так и на микроэкономическом
уровне по-прежнему оставалось весьма
значительным.
В-четвертых, для российской экономи­
ки не подходит модель, предназначенная
для малых открытых экономик. До сих
пор МВФ и другие советники в основном
имели дело именно с малыми странами,
включая Восточную Европу. Это их пер­
вая попытка помочь стране, которая столь
велика, и вполне естественно, что здесь
нужен иной подход. Например, экономи­
ка России не может быть основана толь­
ко на одном экспортном секторе (напри­
мер, энергетике), оставляя все остальные
отрасли промышленности на произвол
судьбы. И внешний спрос никогда не мо­
жет компенсировать провал внутреннего
спроса, иначе говоря, спад кейнсианского
типа представляет у нас гораздо более
серьезную проблему, чем в маленькой
стране.

Наконец, в-пятых, мы не можем остав­
лять в стороне политические и геополи­
тические факторы. Россия — это часть
бывшего Союза. 14 республик этого быв­
шего Союза провозгласили свою незави­
симость, но большая часть из них никог­
да не сможет достичь реальной экономи­
ческой независимости, по крайней мере
в обозримом будущем. С другой стороны,
для России этот аспект не может ‘быть
безразличным хотя бы потому, что 25
млн. русских живут в республиках СНГ.
Кроме того, Россия сама представля­
ет собой грандиозный конгломерат раз­
нородных по национальному составу ре­
гионов, включая и многие, состоящие из
национальных меньшинств. Ни одна эко­
номическая реформа, не учитывающая
этой реальности, не может быть успеш­
на.
Тема правильного политического ди­
зайна для дальнейшей трансформации
требует времени и места, превышающих
то, что мы имеем в рамках этой рабо­
ты. Поэтому мы только очень коротко
наметим, что, по нашему мнению, мо­
жет быть сделано для того, чтобы на­
править стихийно развивающийся про­
цесс в правильном направлении. Как
подтолкнуть те преобразования, которые
обещают эффективную рыночную эконо­
мику в будущем, и одновременно поста­
вить высокие заградительные барьеры на
пути тех тенденций, которые несут в се­
бе опасность увода экономики в сторону.

Эффективный собственник
Главный аргумент сторонников само­
развития в приватизации сводится к то­
му, что вся государственная собствен­
ность должна быть как можно скорее пе­
реведена в частную. Неважно, кто пер­
воначально получит эту собственность,
достаточно будет создать свободную тор­
говлю вновь приобретенными правами
собственности, и тогда более эффектив­
ные собственники в конце концов эту
собственность в свои руки получат.
Нечего и говорить, что между этой тео­
ретической схемой и реальными условия­
ми рынка огромная дистанция, посколь­
ку рынок всегда характеризуется самыми
разными несовершенствами. Однако уве­
ренность российского Правительства в
этой либералистской догме была на­
столько велика, что целая система так
называемой ваучерной приватизации бы­
ла специально построена под эту кон­
цепцию.
Мы уже видели в предыдущей части,
к чему привела эта приватизационная
схема. Что касается ваучеров, единствен­
ное, что мы здесь могли бы добавить,—
это то, что цены на основной капитал
выросли во много раз за последние годы
даже на уровне балансовых цен, не го­
воря уже о рыночных. В то же время ры­
ночная цена ваучера только сейчас до­
стигла его номинальной стоимости — 10
тыс. рублей, которая должна корреспон­

дироваться с общей суммой основного
капитала, измеренной в ценах семидеся­
тых — восьмидесятых годов.
Таким образом, общая сумма вауче­
ров, розданных гражданам, в настоящее
время соответствует всего лишь несколь­
ким процентам всей той массы богатства,
которую они должны были представлять.
Конечно, цена ваучеров, как и любого
другого капитального средства, никогда
не определяется его реальной или вооб­
ражаемой долей в каком-то богатстве,
поскольку цена любого капитального
средства — это не что иное, как дискон­
тированная сумма потоков того дохода,
который ожидается от этого средства в
будущем.
Потоки дохода контролируются дирек­
торами постгосударственных предприя­
тий, для которых ваучеры — предмет го­
ловной боли, поскольку они he помога­
ют привлечь дополнительный капитал, но
требуют платить по ним дивиденды. В
этом смысле вся идея народной привати­
зации фальшива от начала до конца.
Дизайн приватизации в нашей целена­
правленной трансформации должен быть
совершенно другим. Правительство долж­
но в последний раз действительно про­
явить себя в роли собственника государ­
ственной собственности. И в этой роли
оно должно сделать все возможное, что­
бы передать собственность в надежные
(насколько возможно) руки.
В 1992 году в российской промышлен­
ности насчитывалось 23 766 предприятий,
из которых 20 757 находились в собст­
венности государства или местных орга­
нов власти. Многие были превращены в
акционерные общества уже в 1993 году,
но эта фактически коллективная собственость с большой долей акций по-преж­
нему у федеральных властей. Не так
легко заставить директоров всех государ.
ственных и постгосударственных пред­
приятий представить Правительству крат­
косрочные и среднесрочные проекты ре­
конструкции своих предприятий для то­
го, чтобы, изучив эти проекты, решить:
оставлять ли на месте этих директоров
или поменять.
Это нелегко, но это нужно. Если воз­
можностей российского Правительства
сегодня недостаточно, то это может быть
той областью, где техническая помощь
развитых стран могла бы быть наиболее
плодотворной. В процессе создания и
изучения этих проектов важнейшая за­
дача — подготовка схемы разукрупнения
целого ряда технологических монополий.
Но что наиболее важно с точки зрения
проблемы «собственник — директор»,—
ответственность директора перед собст­
венником. Вначале перед реформатор­
ским Правительством, затем —1по мере
развития приватизации — перед акцио­
нерами, которые при этом появятся. Есте­
ственно, этими новыми собственникамиакционерами могут быть сами директо­
ра, если Правительство будет удовлетво­
рено деятельностью управляющих по ре­
конструкции предприятий после опреде­

ленного срока, в течение которого будет
осуществляться мониторинг.
Учитывая запутанность ситуации с
приватизацией, мы попытались предста­
вить наши предложения в виде последо­
вательных шагов 1.
1. Разумеется, необходимо выполнить
обязательства, которые уже были даны,—
завершить обмен приватизационных че­
ков на акции. После этого провозглаша­
ется отказ от использования ваучеров
для целей приватизации в дальнейшем.
2. В обязательном порядке заключить
контракты с управляющими государст­
венных предприятий. В контракте пред­
усмотреть всего два пункта: обязанность
управляющего не допустить банкротства
предприятия и обязательство представить
и реализовать план реконструкции пред­
приятия и его подготовки к реальной
приватизации.
3. Налоговыми и другими льготами
стимулировать передачу работниками
предприятий контрольных пакетов акций
крупным институциональным инвесто­
рам.
4. Провести ревизию всего законода­
тельства, включая подзаконные акты, в
направлении установления приоритета
частного права. Разработать и принять
недостающие законы (Гражданский и
Торговый кодексы и т. д.) и отменить ус­
таревшие. Законодательство должно быть
преимущественно прямого действия с
четким механизмом реализации и конк­
ретными санкциями в случае нарушения.
5. Приватизацию государственной соб­
ственности проводить только на аукцио­
нах (раньше говорили — нет денег, а те­
перь они есть и лежат в западных бан­
ках).
Расширить фронт приватизации: де­
фицитные права, предоставляемые госу­
дарством коммерческим фирмам, необ­
ходимо продавать, причем только на от­
крытых аукционах и обязательно гласно.
Например, права на аренду земли в цен­
тре крупных городов, лицензии на экс­
порт и т. д.
6. Организовать систему контроля за
деятельностью местных властей со сто­
роны антимонопольных органов. Адми­
нистративными методами необходимо за­
щищать и развивать конкуренцию на
рынках товаров, капиталов и труда: вы­
деление мест и контроль за оптовыми и
розничными рынками, увеличение числа
магазинов, продажа жилья и предостав­
ление земли, вытеснение мафии и т. д.
7. Реорганизовать систему государст­
венной поддержки предприятий агропро­
мышленного и топливно-энергетического
комплексов (крупнейшие дотационные
секторы): поэтапное сокращение дотаций
(официально предупреждать о сроках),
организация фьючерсного рынка сель­
хозпродукции, создание государственных
стратегических резервов зерна и нефти
для поддержки уровня цен.
1 Эта схема предложена моим коллегой по
ЭПИцентру С. В. Иваненко. Напоминаем, что
написано это в 1993 году.

8.
Создать систему добровольной ре- к экономической политике), и дымовая
организации предприятий (добровольные завеса из суперлиберализации может об­
банкротства) при поддержке государства: мануть только того, кто не представляет
инвестиции, кредиты, льготы, управлен­ себе на самом деле, что такое реальность
и либерализация цен в России.
ческие кадры.
Этот технологический аспект провала
Для стимулирования добровольных
банкротств провести показательные бан­ рынка и Правительства уже отмечается
кротства хронически неплатежеспособных многими отечественными и западными
предприятий (50— 100 предприятий за экономистами, поэтому нет необходимо­
три года). Разрабатывать индивидуаль­ сти подробно на этом останавливаться.
ные проекты по добровольным банкротам, Чистым результатом той политической
картины, реализованной в России в 1992
включающие четкие ориентиры:
— реорганизация производства и уп­ году, было дальнейшее усиление искаже­
ний в относительных ценах и консерва­
равления;
— оценка
финансово-экономических ция неэффективной структуры промыш­
ленности. Доля отраслей промежуточных
перспектив предприятия;
— оценка рыночной стоимости пред­ стадий производства в ВВП, уже и без
того высокая в российской экономике,
приятия (имущества);
выросла еще больше за последние два
— поиск инвесторов;
— продвижение акций на фондовые года, поскольку оптовые цены больше
всего росли в первичных отраслях (в топ­
рынки.
Еще одна срочная задача в приватиза­ ливно-энергетической промышленности,
ции — развитие вторичного рынка прива­ в том числе благодаря высокому внеш­
тизированных активов. Двойная система нему спросу), чем в отраслях срединных
цен на большую часть основных фондов (таких, как металлургия, химия и нефте­
и недвижимости должна быть ликвиди­ химия), еще меньше в машиностроении
рована как можно быстрее. В тех же слу­ и меньше всего в легкой промышленно­
чаях, когда по определенным причинам сти, только чуть-чуть больше в пищевой.
нежелательно продавать какие-то основ­ В то же время розничные цены постоян­
ные фонды или средства тем, кто предла­ но отставали в росте по сравнению с оп­
гает наивысшую цену (учитывая уже товыми и разница между этими двумя
сложившееся очень неравномерное рас­ уровнями с 1990 года превысила 3000%.
Причинно-следственная цепочка после
пределение финансовых ресурсов, в зна­
чительной мере вызванное неэффектив­ либерализации цен, которая произвела на
ностью политики 1992— 1993 гг. и ма- свет эту парадоксальную ситуацию, мо­
физацией), следует проводить открытые жет быть описана следующим образом.
конкурсы с четко определенными и ши­ Сохраняющиеся рынки продавца и тех­
роко публикуемыми критериями и меха­ нологические монополии привели к повы­
низмами принятия решений.
шению цен на первичные ресурсы и про­
межуточную продукцию. На стадии ко­
Промышленная политика
нечного спроса Правительство пыталось,
хотя и не последовательно, ввести жест­
и государственные инвестиции
кие бюджетные ограничения, сдерживая
Правительство реформ было не только денежные доходы и сокращая государст­
первым постсоветским Правительством, венные закупки вооружения. Здесь на­
но также и первым Правительством, ко­ чал появляться рынок покупателя, но
торое все-таки хотя бы теоретически зна­ только на конечную продукцию. Это ста­
ло экономику. Если использовать анало­ ло давить в сторону понижения на роз­
гию с шахматной игрой, то впервые мы ничные цены и на оптовые цены в тех
имели Правительство, которое знало, как отраслях, которые ближе всего стоят к
ходят фигуры. Но знать, как ходят фигу­ конечному спросу. Эти последние не
ры, недостаточно для того, чтобы выиг­ смогли оправдать свои издержки и рез­
рать партию. Шахматист должен иметь ко снизили уровень производства.
На этой стадии Правительству и мест­
какую-то стратегию. Правительство в то
время говорило, что ситуация настолько ным органам власти пришлось вмешать­
не терпит отлагательства, что какая-то ся. Особенно местные органы власти, ко­
игра должна быть начата немедленно, а торые сейчас отвечают за субсидирова­
потом необходимые ходы сами собой ние розничных цен, внедрили свою соб­
придумаются по мере того, как эта ситу­ ственную систему субсидий, приведя, в
ация будет развиваться. Но даже шах­ частности, к резкой дифференциации
матный гений вряд ли может выиграть цен по регионам. Например, в июне
шахматную партию, если будет только 1993 года килограмм хлеба стоил 56
отвечать на ходы своего оппонента, не рублей в Нижнем Новгороде, 32 рубля в
понимая смысла партии в целом. В дан­ Самаре и 18 руб. 67 коп. в Ульяновске.
ном же случае суждение о качестве Все эти три города находятся в одном ге­
шахматистов вынесли сами события.
ографическом регионе и имеют пример­
Неучет очень слабого обратного воз­ но одинаковый уровень дохода. Централь­
действия от конечного спроса через тех­ ное Правительство должно было компен­
нологическую цепочку производства, иг­ сировать убытки поставщиков, работаю­
норирование технологических монопо­ щих на конечный спрос. Система субси­
лий на промежуточных стадиях было ог­ дий, которая раньше была более-менее
ромным просчетом (или неспособностью равномерно распределена по экономике,

в настоящее время концентрируется в стоит в том, что нет настоящего рынка
производстве и продаже продуктов пита­ ни для одного из трех производственных
ния, в легкой промышленности и оборон­ факторов: труда, земли и капитала, что
ном секторе. Правительство также вы­ должно быть уже очевидно из всего на­
нуждено было значительно субсидиро­ шего предыдущего изложения. Поэтому
вать импорт потребительских товаров. перераспределение ресурсов сможет стать
Доля субсидий в ВВП находится на уров­ возможным только тогда, когда эти рын­
не около 30%, а льготные кредиты, рас­ ки будут созданы и организованы, а так­
пределявшиеся в основном контролируе­ же им будут предоставлены финансовые
мому государством аграрному сектору и возможности (о чем в следующей главе).
топливно-энергетическому
комплексу, В выполнении этой задачи государство
превысили 12% ВВП в 1992 году. Это должно играть самую активную роль.
представляет собой серьезный провал
Формирование рынка труда будет ча­
политического дизайна, который в своей стично достигнуто, когда социальная ин­
основе пытался исходить из либералист- фраструктура, в том числе жилье, будет
отделена от предприятий. Другие шаги
ского подхода.
Вместо этих самоуничтожающих мер, в этом направлении должны включать
которые не ведут к реальной структур­ государственную поддержку обучения
ной технологической перестройке относи­ без отрыва от производства, создание
тельных цен, мы предлагаем другой под­ системы поддержки малых и средних
ход, в центре которого будет стоять тща­ предприятий, особенно в сельском хозяй­
тельно продуманная промышленная по­ стве, в сфере услуг и т. д.
Рынок на землю не может быть соз­
литика.
Задачей огромной важности является дан без земельной реформы. Хотя неко­
разрушение технологических монополий. торый прогресс достигнут в прекращении
Однако в большинстве случаев это сдер­ действий монополий на сельскохозяйст­
живается тем обстоятельством, что гиган­ венную землю государственных колхо­
тские государственные, постгосударст­ зов, но тем не менее юридическая ситуа­
венные предприятия, число сотрудников ция в этой сфере по-прежнему остается
в которых насчитывает в некоторых слу­ очень запутанной и земельная реформа
чаях сотни тысяч рабочих, содержат всю по-прежнему стоит в повестке дня.
Рынок городских и промышленных зе­
систему жизнеобеспечения крупных горо­
дов: жилье, медицинское обслуживание, мель также должен развиваться при со­
детские учреждения, учреждения отдыха; ответствующем политическом руководст­
даже образование в значительной степе­ ве со стороны Правительства.
Что касается основного капитала и дру­
ни зависит от государственных предпри­
ятий, директора которых часто ведут се­ гих капитальных товаров, то приватиза­
бя как местные феодалы на своих терри­ ционная схема, описанная в предыдущей
ториях. В то же время эта система в на­ главе, должна создать условия для этого
стоящее время уже представляет собой рынка.
значительную ношу для постгосударст­
Как только эти фонды найдут своих
венных предприятий.
новых полноправных хозяев, будь то ны­
Результаты нашего исследования в нешние управляющие постгосударствен­
Нижнем Новгороде летом 1992 года ных предприятий или кто-то иной, их на­
вскрыли следующую картину. Большая стоящая капитальная стоимость, основан­
часть государственных и постгосударст­ ная на ожидаемом потоке будущего дохо­
венных предприятий направляла до 80%
да, может быть определена. Это искоре­
своих прибылей на поддержку социаль­ нит нынешнюю двойную систему цен, од­
ной инфраструктуры. Поэтому первый на из которых до смешного низка, а дру­
шаг на пути структурной перестройки, гая тоже во многих случаях неадекватна,
конверсии военно-промышленного комп­ поскольку включает в себя элементы чи­
лекса и разукрупнения монополий дол­ сто спекулятивного рынка.
жен состоять в том, чтобы отделить со­
И, наконец, Правительство должно иг­
циальные инфраструктуры от государст­ рать активную роль в определении при­
венных и постгосударственных предпри­ оритетных отраслей промышленности и
ятий. Многое, в том числе и дробление формировании будущей промышленной
индустриальных промышленных гигантов структуры. В решение этой задачи в пер­
на несколько частей, без этого просто не вую очередь необходимо заложить базу
может быть осуществлено2.
для основательного экономического роста,
Следующей задачей должно стать со­ построенную на этих приоритетах, что яв­
здание механизма перераспределения ре­ ляется в конечном счете главным услови­
сурсов между отраслями. Этого механиз­ ем достижения макроэкономической ста­
ма сейчас практически не существует. билизации.
Структура производства быстро меняет­
Подход с позиции вульгарного либера­
ся в текущих ценах. Но прибыль и убыт­ лизма, как мы показали, в настоящее
ки в различных секторах экономики время ведет к гипертрофированному ро­
практически не ведут к тому, что в одних сту первичного сектора и постепенному
отраслях открываются новые фирмы, а в вымыванию обрабатывающей промышлен­
других они закрываются. А причина со­ ности. Мы убеждены, что эту тенденцию
необходимо остановить. Россия с ее ре­
2 Более подробно с данной проблемой
сурсами и человеческим потенциалом мо­
можно ознакомиться в «Нижегородском про.
жет и должна быть современной промытлоге». «Октябрь», 1993, №№ 2, 3.

ленной страной. Но вульгарный либера­
лизм не приведет к этому даже в самом
отдаленном будущем. Вместо того чтобы
просто полагаться на рыночные си­
лы, Правительство должно создать серь­
езную программу развития обрабатываю­
щей промышленности на новой основе, и
один из приоритетов с правительственной
стороны должен быть в сфере базовой
инфраструктуры — строительства авто­
мобильных и железных дорог, средств
связи и жилья. Это можно посчитать уто­
пией с учетом нынешнего кризиса в бюд­
жетной сфере, но мы постараемся пока­
зать, что это не утопия.
В настоящее время имеется много за­
водов или, например, шахт, которые на­
столько устарели по своей технологии и
оборудованию, что их дешевле закрыть,
чем перестраивать.
До сих пор их искусственно поддержи­
вали прямыми или косвенными прави­
тельственными субсидиями из опасения
безработицы и социального недовольст­
ва. Представляется возможным приме­
нить занятые там трудовые ресурсы, на­
пример, на строительстве общественного
жилья, где мотивацией для самих рабо­
чих будет их доля собственности на
вновь строящееся жилье. Это можно сде­
лать без того, чтобы увеличивать при
этом бюджетный дефицит. То же самое
верно в отношении многих армейских
подразделений, потому что в конце кон­
цов Вооруженные Силы насчитывают не­
сколько миллионов человек и включают
в себя строительные, транспортные вой­
ска, войска связи, инженерные войска.
Логика предыдущей главы даже еще
более универсальна. Верно, что с помо­
щью манипуляций с цифрами Правитель­
ство смогло сократить статистический де­
фицит федерального бюджета до 7—8%
ВВП, но^ раширенный дефицит, просчи­
тываемый МВФ, как мы уже отмечали,
по-прежнему составляет 20—25%, и
разница в основном состоит из субсидий,
которые не проходят через бюджет, и
льготных кредитов. Что действительно
плохо, это то, что большая часть дефи­
цита используется практически полно­
стью на потребление и предоставление
кредитов для текущих расчетов между
предприятиями. Банки, как мы уже то­
же показали, используют деньги, кото­
рые лежат на счетах предприятий, для
краткосрочного кредитования, зарабаты­
вая огромные прибыли. Таким образом
нынешняя система борьбы с бюджетным
дефицитом фактически заменила долго­
срочное правительственное государствен­
ное
инвестирование предоставлением
краткосрочных кредитов под текущие
операции, на которые к тому же факти­
ческое налогообложение накладывают
банки. Если Правительство сможет вер­
нуться к долгосрочному инвестированию
не в военное оборудование, конечно, и не
в престижные проекты, но на сей раз в
развитие основной производственной ин­
фраструктуры и в помощь модернизации
приоритетных отраслей промышленно­

сти, одновременно сокращая свое предо­
ставление оборотного капитала, который
только служит консервации экономичес­
кой неэффективности, оно не увеличит
бюджетный дефицит как таковой, под­
считанный правильно, и по крайней ме­
ре даст при этом хоть какой-то луч на­
дежды, что этот дефицит в будущем мо­
жет принести какие-то плоды.
Следующим важным приоритетом дол­
жна стать конверсия военно-промышлен­
ного комплекса. Много уже было об этом
сказано, но достижений очень мало. Ос­
вобождение государственных предприя­
тий ВПК от их социальной инфраструк­
туры — это один шаг, другой шаг — го­
сударственная инвестиционная програм­
ма, в данном случае на основе привлече­
ния кредитов. Наконец, что касается вы­
бора других приоритетных отраслей про­
мышленности, политики могут применить
следующий двойной критерий, использо­
ванный японскими политиками в 50—
60-е годы, а именно: должны выбираться
такие отрасли промышленности, которые,
во-первых, имеют наивысший потенциал
роста производительности труда, во-вто­
рых, наибольшую эластичность спроса по
доходам.
Интересно отметить, что первичный
сектор исключается по обоим этим крите­
риям даже без всякого специального ис­
следования. Принимая во внимание так­
же депрессию кейнсианского типа, мы в
настоящее время можем добавить еще
один критерий высокого мультипликатив­
ного эффекта.
Конечно, острая необходимость в ино­
странной валюте будет требовать от Пра-,
вительства внимания к добыче нефти и
другим ресурсным отраслям. Но тем не
менее роль этих отраслей в стратегичес­
кой промышленной политике Правитель­
ства (мы не говорим здесь о реальностях
российской нынешней экономики в це­
лом) должна быть ограничена только
обеспечением достаточных экспортных
поступлений, чтобы покрывать наиболее
острые государственные нужды. Если
Правительство сможет провести в жизнь
такую промышленную стратегию, то в ко­
нечном счете оно сможет добиться изме­
нения реальной рыночной картины и пер­
вичный сектор будет заменен в своей ро­
ли главного экспортного потенциала Рос­
сии обрабатывающей промышленностью.

Банковская система,
деньги и сбережения
Мы уже несколько раз отмечали, что
экономический рост необходим для того,
чтобы стабилизировать финансовую си­
стему страны и ее валюту. Но есть очень
важное обратное воздействие финансовой
системы на рост. Особенно в нынешних
российских условиях будет невозможно
достичь роста и структурной перестрой­
ки, если политика в сфере реальной эко­
номики, очерченная выше, не будет до­
полняться адекватными мерами в финан­
совой области.

Мы не говорим здесь о стандартной
стабилизационной программе. Она уже
провалилась, и я думаю, теперь понятно
почему. В том, что последует дальше, я
хочу использовать логику, впервые пред­
ставленную И. Шумпетером в его знаме­
нитой «Теории экономического роста».
Его концепция экономического роста ос­
новывалась на представлении об инно­
ваторе, который может реализовать ка­
кую-то новую комбинацию ресурсов, для
того чтобы производить более эффектив­
но, чем позволяет нынешняя технология
общего равновесия. Реализуя эти новые
комбинации, инноваторы зарабатывают
прибыль, которая затем вытесняется бла­
годаря появлению у них огромного коли­
чества подражателей, ко вытесняется
только для того, чтобы закончить свой
путь в возросших платах за первичные
факторы производства, т. е. в повышении
чистого экономического благосостояния.
Но, для того чтобы реализовать эти но­
вые комбинации, предпринимателям нуж­
но иметь ликвидные ресурсы с тем, что­
бы первоначально предложить факторам
производства более высокие цены и пе­
ребить их у менее эффективных произ­
водителей.
Генеральное течение монетарной тео­
рии обычно рассматривает процесс создания^ денег и функционирования банков­
ской системы на макроэкономическом,
т. е. агрегированном уровне. Для И. Шум­
петера же роль банков состояла главным
образом в том, чтобы позволять быстро
перебрасывать ресурсы между отрасля­
ми, предоставляя ликвидные средства по­
тенциальным инноваторам. Другими сло­
вами, банки не просто создают деньги.
Создавая деньги, они одновременно осу­
ществляют необходимое перераспределе­
ние реальных ресурсов в экономике. Эта
точка зрения практически полностью уте­
ряна в нынешнем генеральном течении
макроэкономического анализа, которое
по-прежнему вслед за Ирвингом Фише­
ром считает, что «денежная инфляция не
может увеличить продукцию ферм и
фабрик, не может ускорить двцжение по­
ездов или судов. Поток бизнеса зависит
от естественных ресурсов и технических
условий, а не от количества денег»
(I. Fisher. Покупательная способность
денег, 1912, р. 155). Это неверно, если
инфляция денег сопровождается их пере­
распределением от одних пользователей
к другим, особенно в условиях огромно­
го потенциала, для того чтобы улуч­
шать экономическую
эффективность.
Именно такая ситуация характерна для
российской экономики сегодня3.
Одна страна, в которой И. Шумпетер
был и по-прежнему останется гораздо более
популярным экономистом, чем в других раз­
витых странах,—это опять же Япония. И по­
этому, может быть, не совсем случайно, что
именно Япония создала систему государст­
венных и частных банков долгосрочного кре­
дитования, которая представляет собой совер­
шенно уникальную среди других индустри­
альных наций систему и была одним из
важнейших факторов, обеспечивших эконо­
мическое чудо.

Коммерческие банки, которых в насто­
ящее время в России насчитывается поч­
ти 2000, предоставляют только кратко­
срочные кредиты. Ничего другого нель­
зя от них ожидать в экономике, где го­
довые темпы инфляции измеряются че­
тырехзначными цифрами. Реальные про­
центные ставки выросли существенно в
1993 году, но по-прежнему остаются от­
рицательными. В то же время банков­
ская система сохраняет высокую при­
быльность, которая достигается тремя
путями:
во-первых, многие кредиты чрезвычай­
но краткосрочны — от одного до трех
месяцев,— и по отношению к ним приме­
няется значительно более высокий про­
цент;
во-вторых, процентные ставки по депо­
зитам естественно ниже, чем процентные
ставки по кредитам, а банковская систе­
ма имеет юридическую монополию на
расчеты между промышленными пред­
приятиями. Поэтому для банков доста­
точно просто предоставлять кредиты
предельной величины по отношению к
тому проценту, который платится ^о рас­
четным счетам предприятий (возможно,
что широкое распространение межфир­
менного кредита — проблема неплате­
жей — частично может быть объяснено
желанием предприятий избежать этого
фактического налогообложения со сторо­
ны банков);
в-третьих, многие крупные банки эф­
фективно комбинируют рублевые и дол­
ларовые кредиты, повышая тем самым
процентную ставку. Известны случаи,
когда предприятия, которым нужны были
рублевые средства, получали банковские
кредиты, которые на 50% состояли из
долларов. Например, в течение трех ме­
сяцев лета 1993 года, когда курс рубля
по отношению к доллару был стабиль­
ным, а рублевые процентные ставки со­
ставляли 200%, это означало, что 200%
применялись также и к долларовому кре­
диту.
Все эти средства служат какой угодно
цели, кроме той самой главной, которую
должна выполнять банковская система в
нынешней российской экономике. Поэто­
му Правительству совершенно срочно не­
обходимо создавать систему государст­
венных и частных банков долгосрочного
кредитования. Долгосрочные кредиты в
настоящее время предоставляются Цент­
ральным банком, распределяются через
коммерческие банки, в основном через
ту их часть, которую представляют быв­
шие правительственные банки и коммер­
циализированные в 1991 году, что дела­
ет их весьма политическими по своему
характеру и не гарантирует эффективно­
го исследования, или мониторинга. Эта
система должна быть заменена системой
государственных и частных долгосроч­
ных финансовых институтов, которые бы
работали при правительственной под­
держке и координировали свою деятель­
ность со Всемирным банком и Европей­
ским банком реконструкции и развития и

доугими международными финансовыми
институтами, желающими помочь Рос­
сии профинансировать ее долгосрочную
перестройку экономики. Опять же ноу-­
хау японской финансовой системы в этой
области могло бы очень пригодиться. За­
падная финансовая помощь долгосрочно­
му развитию и конверсии могла бы так­
же направляться через эти долгосрочные
кредитные институты с непременным
участием экспертов стран-доноров в от­
боре проектов и мониторинге их реали­
зации.
Другая крайне важная задача: чтобы
эти долгосрочные проекты в конечном
счете финансировались не бюджетным де­
фицитом, а из частных источников, надо
наращивать личные сбережения. Сбербанк традиционно был и в значительной
мере остается монополистом в аккумуля­
ции небольших личных, индивидуальных
капиталов. Однако процентные ставки
по их депозитам до смешного низки. Ес­
ли деньги, которые будут аккумулиро­
ваться через Сбербанк, направлять в дол­
госрочные инвестиционные проекты, то
эти процентные ставки и повышать будет
нельзя. Специальные сберегательные де­
позиты, платежи по которым осуществ­
лялись натурой (например, в автомоби­
лях), были испробованы в последние roj
ды Советского Союза, но практический
отказ государства от своих обязательств
резко снизил доверие к ним. И тем не
менее, может быть, новому Правительст­
ву стоит попробовать вновь их внед­
рить. дав на сей раз полные государст­
венные гарантии против обмана.
Опыт России 20-х годов может также
быть использован в качестве средства
стабилизации валюты и стимулирования
сбережений. Этот опыт — введение но­
вой параллельной валюты, полностью
обеспеченной ликвидными резервами,
драгоценными металлами и твердыми ва­
лютами. Мы уже упоминали, что необхо­
димость в стабильной денежной единице
очень остро ощущается в оперяющейся
рыночной экономике России сегодня.
Этот вакуум частично заполняется
американским долларом и немецкой
маркой, но гораздо разумнее было бы
иметь национальную валюту, которая бы­
ла бы в международном плане стабиль­
на и полностью конвертируема. Права
выпуска такой валюты не должны давать­
ся ни одному из ныне существующих
центральных банков в бывшем СССР,
включая Банк России, а специально со­
зданному банку, которым бы руководи­
ла группа абсолютно политически незави­
симых профессионалов.
Новые деньги должны вводиться в
экономику очень осторожно и постепен­
но, для того чтобы сохранять фиксиро­
ванный обменный курс между ними и
какой-то отдельной твердой валютой или
корзиной таких валют. Первоначальные
средства могут быть предоставлены за
счет стабилизационного фонда рубля, о
котором идет много дискуссий, но кото­
рый так и обречен оставаться не более

чем фантомом в условиях, когда рубль
практически неограниченно используется
без всяких пределов, просто для покры­
тия текущего дефицита госбюджета и
кредитов Центрального банка под оборот­
ные средства Эти новые деньги уже в
саму силу своей стабильности постепен­
но, но верно вытеснят все мягкие валю­
ты, включая, вероятно, и сам сегодняш­
ний российский рубль. Эффект, который
в 20-х годах был получен менее чем за
два года.

Полуповорот
во внешнеэкономической
деятельности
То, что мы предлагали до сих пор,—
не полуповорот в сторону роста, который
сегодня предлагается кое-кем из Прави­
тельства и оппозиционных политиков, но
скорее просто введение совершенно дру­
гой, принципиально новой стратегии пе­
реходного периода, такой, которая будет
подчеркивать активную роль правитель­
ственного вмешательства в процессы при­
ватизации, делать упор на развитие на­
циональной индустрии и создавать фи­
нансовую систему поддержки сбереже­
ний, капиталовложений и роста, что яв­
ляется единственным путем к действи­
тельной финансовой стабилизации. Но од­
на область, в которой мы действительно
выступаем за полуповорот,— это внешне­
экономические отношения. Россия не мо­
жет существовать как замкнутая эконо­
мика. Без открытия экономики не может
быть эффективной перестройки, не мо­
жет быть настоящей конкуренции, не мо­
жет быть профессионального роста у ди­
ректоров российских предприятий. Но
этот процесс должен быть также эффек­
тивно организован.
Мы не можем полагаться на пере­
стройку, продуцируемую только валют­
ными курсами и ценовым механизмом.
Здесь, так же как и с промышленной по­
литикой, это должно дополняться страте­
гией укрепления конкурентоспособности
национальной промышленности, включая
экспортные и импортные субсидии там,
где необходимо. Мы не выступаем за про­
текционизм, но серьезное внимание дол­
жно быть уделено условиям каждой кон­
кретной отрасли промышленности, ее
важности для стратегической перестрой­
ки и роста национальной экономики. Суб­
сидирование импорта, так же как и ме­
ры по стимулированию экспорта, должно
быть всегда, во-первых, целенаправлен­
ным, во-вторых, временным, т. е., если
в данный момент отечественная промыш­
ленность работает с большими издержка­
ми, чем иностранные конкуренты, а
Правительство считает необходимым пре­
дотвратить исчезновение этой промыш­
ленности полностью, оно не должно со­
мневаться, когда вводит протекционист­
ский тариф. Но этот тариф должен дей­
ствовать не более чем, скажем, пять лет,
и его ставка должна каждый год посте­

пенно снижаться в соответствии с пуб­
лично декларированным строго выдер­
жанным расписанием.
В то же самое время Правительство
должно поддерживать приоритетные от­
расли промышленности, чтобы они раз­
вивались и открывали себе экспортные
рынки, полностью использовать их мас­
штабы и способствовать накоплению
валютных резервов.
Еще одна срочная задача в регулиро­
вании внешнеэкономических отношений:
надо остановить утечку капитала. Россия
получила свыше 13 млрд, долларов в
1992 году в виде западной финансовой
помощи, но отток капитала оценивается
еще выше— 15— 17 млрд. Российские
банки имеют сейчас примерно 7 млрд,
долларов на своих депозитах в иностран­
ных банках, российские предприятия —
10— 12 млрд. Никакая сильная рука несможет сегодня вернуть эти капиталы об­
ратно в страну в условиях, порожден­
ных коллапсом политической системы,
фактически открытыми границами и об­
щим состоянием, к которому уже привела
вульгарная либерализация. Нужно до­
стичь этого с помощью экономической
мотивации, и введение новой конверти­
руемой валюты, которая бы находилась
под контролем Независимого резервного
банка по тому образцу, который был
предложен в предыдущей главе, может
очень помочь. Если эта новая валюта
сможет привлечь обратно активы в ино­
странных валютах экономических субъ­
ектов, то это даст огромный толчок эко­
номическому возрождению и, учитывая
необычайно широкие возможности для
инвестиций, сможет обеспечивать доста­
точно высокие процентные платежи, ко­
торые сделают уже просто невыгодным
хранение иностранной валюты в банках
за пределами России. Одним из возмож­
ных механизмов такого возврата валют­
ных средств может быть продажа валют­
ных облигаций, выпускаемых тем резерв­
ным банком, который будет вводить
новую валюту, и, может быть, также
некоторыми долгосрочными кредитными
институтами.

Российская Федерация и СНГ
В заключение мы хотим остановиться
на проблемах Российской Федерации и
СНГ. Задача заключается в том, чтобы
заменить хаотическую и разрушитель­
ную дезинтеграцию организованной де­
централизацией власти, дополняемой ко­
ординированным регулированием в нуж­
ных сферах.
Ясно, что истинные системные и
структурные изменения должны в пер­
вую очередь и главным образом проте­
кать снизу. Но роль политического ру­
ководства состоит в том, чтобы органи­
зовать эти изменения и дать им опреде­
ленное направление. Это относится не
только к экономическим проблемам, но
и проблемам политической организации
государства в первую очередь. То, что
12. «Октябрь»

N°

10

сейчас происходит в этой сфере, как ши­
роко признано, является одним из глав­
ных препятствий на пути экономической
реформы, хотя, как показывает наш эко­
номический анализ, важность этой сфе­
ры несколько преувеличивается.
Первый советский реформаторский ре­
жим Президента Михаила Горбачева на­
чал глубокую политическую трансформа­
цию, но вынужден был уйти из-за того,
что так и не приступил к настоящей эко­
номической реформе. Новый же рефор­
маторский режим Президента Бориса
Ельцина впал в другую крайность. Ни
одного шага в продолжении процесса по­
литической трансформации не было пред­
принято его Правительством в течение
двух лет. В результате реформаторский
процесс вновь зашел в тупик, попытка
выхода из которого была связана с кро­
вопролитием в октябре 1993 года. Мне
уже приходилось сравнивать процесс
трасформации постсоциалистических об­
ществ с ездой на велосипеде. Левая пе­
даль — это политическая, а правая —
экономическая реформа. Если вы пере­
стаете крутить одну из педалей, вы не­
медленно опрокидываете велосипед.
Тема политической реформы в целом
выходит за рамки данной работы, но не­
которые политические инициативы абсо­
лютно необходимы, чтобы трансформа­
ционный процесс, описанный ранее, на­
чал осуществляться (см. более подробно
«Нижегородский пролог»).
Во-первых, должно быть принято ре­
шение о форме федерации. Это включает
не только разделение властей законода­
тельной и исполнительной, но, что гораз­
до более важно, распределение власти
между центром и регионами. Противить­
ся децентрализации бессмысленно — она
необходима и политически, и экономиче­
ски. То, что делегированы полномочия
местным органам власти в отношении
многих аспектов приватизации, ценовой
политики и социальных программ,— это
шаги в правильном направлении, но па­
радокс нынешней юридической ситуации
в том, что слишком много важных функ­
ций находится в совместном ведении. С
нашей точки зрения, Центральное Прави­
тельство должно сохранить достаточно
власти и рычагов в отношении гетероген­
ных российских регионов, чтобы иметь
возможность эффективно противодейст­
вовать хаотической дезинтеграции, кото­
рая в конечном счете будет опасной для
всех регионов, составляющих Россий­
скую Федерацию, без исключения. Ко­
нечно, какое-то время богатый зерном Юг
или богатая нефтью Сибирь смогут иг­
норировать индустриальные центры Волго-Вятки или Северного Урала, но дез­
организация в г. Арзамас-16 или г. Че­
лябинск-5, расположенных именно в этих
регионах, может уничтожить всю страну
и большую часть Европы.
Реальности российской промышленно­
сти и инфраструктуры таковы, что они,
так же как и ее военная машина, будут
вызывать необходимость сильной коорди-

нирующей и контролирующей роли госу­
дарства еще на многие годы.
Что касается чисто экономических ас­
пектов трансформационного процесса,
наша точка зрения состоит в том, что ко­
ординация должна осуществляться не
только в России, но во всем СНГ. Эко­
номики всех новых независимых госу­
дарств по-прежнему настолько взаимно
переплетены, что, особенно учитывая не­
полную обратимость промышленности,
гораздо дешевле постепенно отменять су­
ществующую систему разделения труда,
чем уничтожить ее одномоментно. А по­
нимание этой истины в настоящее время
распространяется у нас повсюду.
Пограничный контроль между бывши­
ми советскими республиками практиче­
ски не существует, поэтому важно не ув­
лекаться попытками создания таможен
на взаимных границах и вместо этого со­
здать Таможенный союз, используя хоро­
шо оборудованные, приспособленные к
этому границы бывшего СССР.
Экономические связи
предприятий,
расположенных в новых независимых го­
сударствах, не должны подвергаться ни­
какому регулированию, ограничениям,
так же как и перемещению товаров, тру­
да и капитала. Самоуничтожающие по­
пытки введения национальных валют
должны быть прекращены, по крайней
мере приостановлены на несколько лет.
Существование единой общей валютной
территории в интересах всех республик,
включая Россию. Однако как сформиро­
вать эту территорию — деликатная проб­
лема. Экономический потенциал Россий­
ской Федерации настолько подавляюще
велик, что де-факто она все равно будет
играть лидирующую роль в любом мно­
гостороннем соглашении, но если другие
новые независимые государства заподоз­
рят нечестную игру или будут сталки­
ваться с прямым диктатом со стороны
российского Правительства, как в неко­
торых последних предложениях касатель­
но рублевой зоны, проблемы общей ва­
люты становятся резко политизирован­
ными и практически не разрешимыми.
Кроме того, совершенно неясно ни с
какой точки зрения, почему именно рос­
сийскому Правительству и Центрально­
му банку России, который позволил ин­
фляции достичь 2600% в 1992 году, сле­
дует доверить задачу поддержания цен­
ности общей валюты.
В этом плане наши предложения вве­
дения новой конвертируемой валюты,
контролируемой Независимым резервным
банком или Банковским союзом, напри­
мер, могут быть одним из путей, позво­
ляющих избежать три трудности. Специ­
альный банк для взаимных расчетов меж­
ду странами СНГ тоже может быть соз­
дан на основе западных кредитов, кон­
вертируемых в эту новую валюту. Упро­
щение расчетной процедуры между стра­
нами СНГ может быть важным шагом на
пути экономического возрождения.
В 1991 году ЭПИцентр предложил и
подготовил Договор об Экономическом

сообществе, который был подписан в ок­
тябре руководителями республик — но­
вых независимых государств. В начале
декабря лидеры России, Украины и Бе­
лоруссии, встретившись в Минске, реши­
ли пойти по иному пути. Они были на­
столько преисполнены энтузиазма отно­
сительно новой договоренности, которая
забрела в их головы, что даже не оста­
новились перед тем, чтобы дезавуиро­
вать свои подписи на предыдущем обя­
зательстве. Впрочем, это всего лишь
один из такого рода поступков в цепоч­
ке бесконечных отказов от предыдущих
обещаний и политических заявлений.
Сам ход истории за последние два го­
да доказал, что мы были правы, настаи­
вая на экономическом союзе. В настоя­
щее время те же самые политики снова
начинают говорить по-другому. Даже им
уже становится очевидно, что невозмож­
но осуществлять эффективную реформа­
торскую политику в странах без границ
и таможен, без валюты и финансовой
системы, без законности и правопоряд­
ка, с нарушенными внутри- и межотрас­
левыми связями, и это еще дополняется
дюжинами самопровозглашенных суве­
ренных регионов, президентов мелких
регионов, этническими и гражданскими
конфликтами во многих частях того, что
было недавно единой страной и до сих
пор остается в значительной мере еди­
ным целым.
Экономический договор между респубками бывшего СССР в сентябре 1993 го­
да подписан во второй раз, два года спу­
стя. Ясно, что успешных реформ без не­
го не осуществить. Захотят ли нынеш­
ние политики, чтобы он действовал?
ЗАКЛЮ ЧЕНИЕ

Необходимость нового
теоретического подхода
Недавно крупнейший специалист в об­
ласти экономики постсоциалистических
стран профессор Янош Корнай заявил,
что многие из нас сыты по горло наклеи­
ванием ярлыков, которое стало домини­
рующим в экономических дискуссиях.
Догматическое применение полупереваренных экономических теорий оказывает
токсичный эффект для объективных ис­
следований. «Мне надоело, когда меня
называют то консерватором, то чикаг­
ским мальчиком. Глупо сидеть в идеоло­
гических окопах, когда ясно, что рефор­
мы проваливаются»,— добавил он.
Думается, я показал, что, к сожале­
нию, еще более токсичным этот эффект
оказался для практики реформ в России
и бывшем СССР. Всех, кто говорил чтолибо отличающееся от политики стаби­
лизации бюджета, называли консервато­
рами или, в лучшем случае, институцио­
налистами, которые не представляют се­
бе основных истин экономической науки.
Очевидно, что большинство практических
экономистов в России знает очень мало о

генеральном направлении экономическо­
го анализа, а генеральное направление
экономистов очень мало знает о россий­
ской экономике. Как легко себе предста­
вить, одно не является заменой другого.
Противоречие между практиками и мак­
роэкономистами в России на самом де­
ле являет собой спор о том, верхнее или
нижнее лезвие ножниц разрезает лист
бумаги. Истина состоит в том, что, как
отмечал А. Маршалл, нам нужны оба
лезвия, конечно, не как механическое со­
брание обоих типов в правительственной
коалиции, которая руководит Россией с
мая 1992 года, но как органический син­
тез обоих подходов, приводящих в пер­
вую очередь к новому типу экономиче­
ского мышления.
Позвольте немножко подробнее на
этом остановиться. Когда Д. Кейнс пред­
ставил в 1936 году свой труд жизни в
области экономики, он назвал его «Об­
щей теорией занятости, процента и де­
нег» для того, чтобы подчеркнуть, что
имел дело с более общим теоретическим
построением, чем построение неокласси­
ческой школы, ,которая покрывала толь­
ко один особый случай его теории. Хотя
в последующих дискуссиях между кейн­
сианцами и неоклассиками некоторые
экономисты считали, что это заявление
Кейнса как раз следует перевернуть на
180 градусов, что его теория как
раз представляет собой частный случай
неоклассического анализа, тем не менее
общая теория, которая бы являла тот
случай, когда на рынках не устанавлива­
ется равновесие спроса и предложения,
по-прежнему остается весьма актуальной.
Есть, однако, еще один набор предпо­
сылок, который не подвергается сомне­
нию ни в неоклассической, ни в кейнси­
анской экономической теории,— относи­
тельно базовой институциональной систе­
мы самой рыночной экономики. Гене­
ральное течение экономического анализа
начинается с довольно стандартных
представлений, которые включают в се­
бя рационального потребителя — произ­
водителя, который максимизирует при­
быль, Правительство, которое озабочено
тем, что максимизирует какую-то функ­
цию общественного благосостояния и т. д.
Более того, целый ряд очень важных
реквизитов для такого анализа вообще
даже не упоминается среди основных
аксиом, но просто молчаливо предполага­
ется как само собой разумеющийся. Это
включает в себя многое из того, что мы
обсуждали в настоящей работе: институ­
циональные отношения собственности;
сама концепция рынка, где встречаются
и свободно торгуют продавцы и покупа­
тели: существование финансовых посред­
ников, которые играют в соответствии с
определенными правилами, и частных
агентов, на которых воздействуют лик­
видные ограничения...
Если немного поразмышлять, то, на­
верное, любой экономист согласится, что
стандартный анализ должен быть изме­
нен самым радикальным образом, если,

например, можно приобретать товары не
только с помощью торговли или произ­
водства, но с помощью связей, догово­
ренностей или даже воровства, т. е. если
издержки подобного рода сделок не явля­
ются запретительно высокими. Но на
практике всему этому уделялось очень
мало внимания.
Возможно, все это можно игнорировать
в анализе развитых экономик4.
Надеюсь, я показал, что по крайней
мере все это очень важно для переход­
ных экономик или для экономик многих
развивающихся стран. Переосмысление
экономического развития в постсоциали­
стических странах за последние два-три
года требует создания общей теории,
которая включала бы институциональные
параметры и общие правила игры среди
переменных, а не среди данных.
В намерение автора на этом этапе не
входило даже предлагать введение к
такой теории. Ситуация меняется каж­
дый день, и, находясь в эпицентре собы­
тий, мы считаем разумным беспристра­
стно и объективно продвигаться к более
глубокому пониманию некоторых прак­
тических явлений. Упоминая эту тему,
мы хотели бы привлечь внимание
экономистов к тому, что касается проб­
лемы экономики переходного типа. Нам
нужно развивать диалог между так назы­
ваемыми институционалистами и гене­
ральным направлением экономического
анализа.
Трансформация российской экономики
сегодня дает уникальную историческую
возможность наблюдать за тем, как соз­
даются рыночные институты и какое воз­
действие они могут оказывать на эффек­
тивность и жизнеспособность нового ры­
ночного механизма.

Совет советникам
В заключение позвольте мне сказать
несколько слов, специально предназна­
ченных для тех экономистов (в том числе
и на Западе), которые хотят помочь Рос­
сии в ее переходе к рыночной экономи­
ке. Я в высшей степени высоко оцени­
ваю теоретический багаж многих запад­
ных советников и специалистов и МВФ,
и Всемирного банка. Но я бы хотел на­
помнить им об одном предупреждении
великого учителя их учителей, профессо­
ра И. Шумпетера, который написал
однажды, что чистый экономист-теоретик
никогда не должен участвовать в вопро­
сах практической экономической полити­
ки. Предупреждение, частично основан­
ное на его собственном горьком опыте
в качестве австрийского министра финан­
сов после первой мировой войны.
Научные основания могут быть одно­
4 Давайте попробуем сравнить эффектив­
ность итальянской и немецкой экономики,
а затем зададимся вопросом: не существует
ли тут какой-то причинной связи между ка­
чеством экономики и уровнем коррупции
в этих двух странах?

временно найдены для нескольких набо­
ров диаметрально противоположных стра­
тегий (возьмем в качестве примера про­
тиворечия между сравнительным преи­
муществом и неполной обратимостью, о
чем шла речь выше). Так вот, это вопрос
политической интуиции, чьему совету сле­
довать, или что является наиболее рас­
пространенным случаем, какую смесь
приготовить из различных советов, для
того чтобы выработать тот единствен­
ный набор политических мер, который
сможет вывести экономику из кризиса.
Я не чистый теоретик, хотя, надеюсь,
понимаю некоторые теоретические проб­
лемы рыночной экономики. Но если я
когда-либо буду во главе российского
Правительства, то, буду следовать моей
экономической и политической интуиции
в первую очередь и никогда не позволю,
чтобы мною руководила теоретическая
концепция, превращенная в не подлежа­
щую обсуждению догму. Я хочу, чтобы
все мои читатели поняли это, а почему
я так говорю, думаю, достаточно объяс­
нил в основном тексте данной работы.
Но, кроме того, были допущены такие
ошибки, которые даже самый чистый из
всех теоретиков никогда не мог допус­
тить, если бы он хоть чуть-чуть задумал­
ся. Я хочу привести только несколько
примеров.
В 1992 году российское Правительст­
во провозгласило либерализацию цен в
качестве своего основного приоритета.
Утверждалось, в том числе западными со­
ветниками и средствами массовой ин­
формации, что это был кратчайший путь
к правильным рыночным равновесным
ценам, но все знают и знали тогда, что
на 99% структура рынка в российской
промышленности была такой, как она
описана в этой работе. Экономическая
теория недвусмысленно говорит, что в
в этом случае свободные цены не ведут
к оптимальному результату, и рекомен­
дует жесткий контроль за ценами госу­
дарственных монополий.
Одновременно Правительство провоз­
гласило и МВФ одобрил Программу фи­
нансовой стабилизации, которая означа­
ла стабилизацию содержания рубля и
остановку инфляции. Но в то же самое
время, тоже с благословения большинст­
ва западных экспертов, Советский Союз
был ликвидирован и 12 министерств фи­
нансов и 12 центральных банков появи­
лись для работы с одной и той же рубле­
вой валютой, не имея ни малейших дого­
воренностей друг с другом. Более того,
стараясь конфронтировать между собой.
Экономическая теория недвусмысленно
в этом случае говорит, что вы не може­
те стабилизировать валюту, когда вы не
контролируете ее предложение.
Наконец, Правительство и госсоветни­
ки надеялись, что свободные цены приве­
дут к структурной перестройке, когда
расширяющийся спрос потребителей в
одних отраслях будет вести к их росту,
а сокращение потребительского спроса в
других приведет к их падению. Но в то

же время политика сдерживания индиви­
дуальных доходов была провозглашена,
по всей видимости, для того, чтобы не
допустить спирали между зарплатой и
ценами. Однако экономическая теория
недвусмысленно утверждает, что в усло­
виях достаточной жесткости цен и зара­
ботной платы (а никто не будет отри­
цать наличие негибкости цен и заработ­
ной платы в переходной экономике) со­
кращение эффективного спроса ведет к
падающей спирали в производстве и до­
ходах. Это именно то, что и произошло.
Я мог бы расширять этот список прак­
тически неограниченно. Но позвольте
мне на этом остановиться. Я всегда чув­
ствовал себя как-то неловко, когда начи­
нал задумываться над причинами тако­
го безответственного поведения некото­
рых моих коллег, в том числе и среди
западных экспертов. Я пришел к очень
грустному заключению — им, как прави­
ло, все равно. Лишь бы больше шума и
хотя бы мимолетной славы.
В феврале 1992 года, в начале еще
одной реформаторской попытки я помню
свой разговор с одним таким счастли­
вым советником в Давосе. Я сказал ему
тогда, что он допускает серьезную ошиб­
ку, потому что Россия это не девка, с
которой можно провести время, а затем
пойти к кому-то еще. В старорежимной
России инженеры, которые строили мо­
сты, должны были стоять под ними,
когда через мост проезжал первый по­
езд. Вы или ставите свою жизнь на эту
трансформацию, или лучше займитесь
чем-то другим. Я бы хотел, чтобы все
советники, которые так мало думают о
тех странах, которым они пытаются по­
мочь, что даже не могут правильно мыс­
лить теоретически, оставались дома.
Я представил два различных подхода
к трансформации постсоциалистической
экономики в применении к специальному,
но особенно сложному и даже опасному
случаю в России. Было показано, к чему
привел режим вульгарной либерализа­
ции. Набросано, хотя очень неполно, то,
что могло бы быть политической схемой,
которая бы направила этот трансформа­
ционный процесс в правильное русло.
И ЭПИцентр, и наши оппоненты — за
либерализацию, но есть два типа либера­
лизации. Вульгарная либерализация при­
вела к высвобождению сверхмоиопольных монстров, традиций, отношений, си­
стем и связей командной экономики. Мы
же хотим свободы общества от такой
экономики.
Российская революция 1917 года во
многом сформировала драматическую
историю XX века. Оставим ли мы на сво­
боде монстра тоталитарной экономики в
России или же на сей раз России дей­
ствительно удастся превозмочь его — в
значительной мере определит, как будет
выглядеть история человечества в XXI
веке. Это есть тот угол зрения, с которо­
го я смотрю на происходящие ныне про­
цессы, и тот критерий, по которому оце­
ниваю свои политические решения.

Литературная

Елена

критика

ИВАНИЦКАЯ

Спор
о Серебряном
веке
II

ытаясь применить великую форму­
лу «преступление и наказание» к
конкретным драмам культуры, неизмен­
но остаешься с вопросами: где преступ­
ление, а где наказание? это у ж е на­
казание или е щ е преступление?
В сегодняшних критических рыдани­
ях над русской литературой особенно
горькие всхлипывания раздаются тогда,
когда с неопровержимостью устанавли­
вается, что современные россияне отво­
рачиваются от книги, забывают литера­
туру»— а также тогда, когда устанавли­
вается еще неопровержимее, что несча­
стная Россия традиционно податлива на
провокации литературы и целый век тер­
зает себя, воплощая в жизнь невероят­
ные проекты всяких «литераторов». Тог­
да, когда доказывают, что общество не
прислушалось к пророчествам великих
писателей,— а также тогда, когда дока­
зывают, что прислушалось слишком вни­
мательно... Когда выясняется, что лите­
ратура «не учила», и когда выясняется,
что «научила»... Когда гневаются на
«эстетизм» и когда гневаются на «мора­
лизм»...
Дискуссия об исторической вине Зо­
лотого века, высокой классики была ос­
тановлена под девизом «не трожь свя­
тое», дискуссия об историческом смысле
постмодернизма всерьез не разворачива­
ется, ибо ее тут же перебивает хор
испуганных противников постмодерниз­
ма: «Передоновщина... околесица... жириновство...». Самой дискуссионной эпо­
хой оказалась эпоха модернизма, Сереб­
ряный век русской литературы — духов­
ный ренессанс (он же декаданс), рели­
гиозно-философское возрождение (оно
же бесовско-еретическое растление).
Модернизм рубежа веков оказался ра­
зом и величайшей духовной ценностью, и
утонченнейшим духовным соблазном,
преступлением и подвигом, наказанием
и прощением, тупиком и путеводной
звездой. В критике, публицистике, эссеистике, в строгих академических иссле­
дованиях и в учебных пособиях послед­
них трех-четырех лет спор о Серебряном

веке развернулся бескомпромиссно, хотя
точки зрения, как это ни парадоксально,
почти и не сталкивались в прямой поле­
мике, а по преимуществу разворачива­
лись автономно. Разрешите же мне эта­
кий «обзор с комментариями», где
вольные и невольные полемисты выска­
зались бы лицом к лицу.
П О Л И Ф О Н И ЗМ /

монизм

К началу 1990-х годов даже в самых
строго научных трудах распространен­
ным общим местом в понимании и оцен­
ке Серебряного века стала простодушная
готовность провозгласить его «нево­
стребованной ценностью». На первый
план выдвигалась мысль о творчески
плодотворной п о л и ф о н и и этой «бли­
стательной» эпохи. Тяготение Серебря­
ного века к «развертыванию широкого
спектра мнений», к многовариантности
художественных и нравственных поисков
горячо одобрялось и всячески приветст­
вовалось К Полифония же, столь ярко
проявившаяся в этико-эстетических ис­
каниях русского культурного ренессанса
вообще, а символизма в частности и в
особенности, объявлялась «самым совре­
менным устремлением художественной
культуры» 2.
Энтузиазм по поводу многовариантно­
сти, спектральности, принципиального
разнообразия в качестве культурной и
нравственной ценности — это, конечно
же, трогательное проявление еще юного
и мало битого «плюрализма», который в
заново открываемой литературе рубежа
столетий находил Авторитет, на кото­
рый можно было и стоило опереться.
Еще наивный и не оглядевшийся плюра­
лизм видел в наследии Серебряного ве­
ка насущно необходимые современности
мировоззренческие установки, связан­
ные с «проблемами Добра и Зла, вопро­
сами о смысле жизни, с преодолением
бездуховности, с жаждой справедливо­
сти, свободы и красоты»2а. (Ах, это
звучит так умилительно, что не реша­

ешься напомнить себе, что свобода и влюбленную в него модель, чтобы до­
справедливость — не очень-то сочетае­ биться необходимого для художествен­
мые «вещи», равно как и духовность с ного эффекта трагического выражения
красотой.) Серебряный век представлял­ ее лица: прекрасную-то картину напи­
ся, как и сам плюрализм, камнем, поло­ сал, но женщину довел до могилы... Сам
шенным во главу угла, и еще не было факт возникновения такой легенды уже
достаточно ясно, что оба очи скоро бу­ осуждает эпоху! — восклицает Коржа­
вин. Не Сомова, заметьте (если уж на
дут объявлены камнем на шее.
К началу 1990-х годов уже просто то пошло), осуждает от имени эпохи, а
комичными в своем архаизме представ­ сразу эпоху. Но, во-первых, легенды о
лялись концепции, согласно которым трагических отношениях художника и
модернизм пребывал подсудимым на модели существовали во все времена у
социалистическом суде и после предъ­ всех народов, а во-вторых, если мы
явления обвинений от имени ррреволю- начнем с прокурорским пафосом исполь­
ционното народа признавался винов­ зовать легенды, то куда мы денемся от
ным,— как, например, в книге А. Кази- легенд, что Достоевский, он ведь был...?
на «Образ мира. Искусство в культуре А Пушкин...? А...?
Коржавину решительно и язвительно
XX века». Осудив и засудив символизм,
А. Казин оправдал только Блока и Брю­ возражал Сергей Носов в своей яркой
сова, ибо они «приняли» — то самое, что и «полифоничной» книге «В. В. Роза­
ко времени выхода его труда именова­ нов: Эстетика свободы». Боюсь, правда,
лось уже не только «великой револю­ что больше язвительно, чем убедитель­
но. «То, что фактически... предложено в
цией», но и «октябрьским переворотом».
И уж вовсе затхлым духом веяло от работе Н. Коржавина — этакий режим
попытки возвысить радость в голосе на душевной экономии под видом нравст­
том, что «Брюсов даже вступил в Ком­ венно здоровой и непритязательной жиз­
мунистическую партию»3. Жаль только, ни»,— пишет исследователь и пылко
что, «несмотря на все усердие, больше­ противопоставляет «душевной скупости»
вики не ценили его» (как писал В. Хо­ оппонента щедрость и размах Серебряно­
го века: «Полнейшая самоотдача во
дасевич) 4.
Против наивного подстраивания заве­ имя идеала жизнетворчества, во имя
тов Серебряного века под плюрализм и преображения жизни»7... Пылкость в
«новое мышление» во всеоружии вы­ этом случае мне кажется опасной, ибо
довод обоюдоострый. «Вот и допреобраступила иная тенденция, в своей резкой
обличительное^ подобная Критике от жались!» — скажу я, представив себя
имени «революционного народа», но читателем, которого Коржавин убедил, и
принципиально иная в истоках и выво­ тут меня поддержит книга В. Сарычева
дах: монистическая, сурово-моралисти­ «Эстетика русского модернизма: Проб­
ческая, церковно-православная.
лемы жизнетворчества»: «Жизнетворче­
Со страниц «чьего-то современника»
ский пафос... оборачивался насилием
забранились наши православные агрес­ над жизнью... Надо ли говорить, сколь
соры, обзывая Розанова, Бердяева, Тол­ опасны эти эстетические эксперименты
стого нигилистическими лжеучителями,
модернизма, ибо»8... ибо, оказывается,
дурманящими головы толпе, и приказы­ «реализму» — можно. Почему реализму
вая «не умничать, как умничали доре­ можно, а модернизму нельзя, почему реа­
волюционные
интеллигенты»5. Весь лизм отличается, видите ли, «уважи­
Серебряный век предстал черной изме­ тельным отношением к законам жизни»,
ной и легкомысленной «стилизованно­ а модернизм приписывает жизни «такие
стью». Вот вам и плюрализм-полифо­ свойства, которые никакого отношения
низм...
к ней не имели и не могли иметь» 8а,—
Со страниц «Нового мира» горестно­ на эти вопросы л о г и ч е с к и ответить
раздумчивые, но беспощадные обвине­ невозможно. Зато и д е о л о г и ч е с к и
ния Серебряному веку предъявил Наум ответ столь ясен, что и вопросы отме­
Коржавин. Если оставить в стороне явно
няются. В книге В. Сарычева «пере­
перехлестывающие в своей полемично­ слоились» старо-советские и ново-нацио­
сти границы здравого смысла упреки в налистические претензии к модернизму:
том, что символисты проповедовали «до­ модернизм («интернациональное явле­
пустимость подлости, грязи, даже убий­ ние») исказил проявления национального
ства», то символизм остается виновным духа, принялся «отравлять духовно-чи­
в «эстетизированном демоническом амо­ стую в прошлом атмосферу» (в прош­
рализме», в «утрате пафоса божествен­ лом — это когда? — а то ведь нет недо­
ного служения» и безответственном статка в приговорах; духовно-чистую ат­
«культе творчества» (который, по мне­ мосферу отравлял уже Писарев — или
нию Коржавина, разделяли с символи­ Белинский — или Чаадаев — или Нови­
стами радикал-революционеры)б. Вывод ков — или Петр...), проповедовал инди­
Н. Коржавина крайне резок: возвраще­ видуализм «с одновременным снижени­
ние в Россию из «чужой земли» куда
ем интереса к социальной проблемати­
ближе, чем «из серебряного века». Стро­ ке»86. Но есть у модернизма одно до­
гий и нравственный судья «безнравст­ стижение, о котором исследователь в
венной эпохи» обращает в улику против силу своей беспристрастности умолчать
нее даже л е г е н д у : легенду о том, что не может. Вы уже догадались, о чем
Константин Сомов, работая над карти­ речь: ну, конечно, в лоне модернизма
ной «Женщина в синем», нарочно мучил сформировалось творчество Блока и

Маяковского, «поэтов, открыто заявив­
ших»...
О чем они о т к р ы т о з а я в и л и , о
том могли и не трудиться заявлять:
В. Непомнящий в своей статье «Пушкин
через двести лет» прямо объявляет
в е с ь модернизм предтечей большевизма-сатанизма, вне зависимости от того,
что делали или заявляли конкретные
модернисты. Известный пушкинист, пуб­
лицист и моралист с порога отметает
всякие «надежды» на Серебряный век.
Под пером Непомнящего эта эпоха ока­
зывается чем-то непередаваемо страш­
ным — эпидемией чумы, прелюдией к
большевистскому террору, насаждением
разврата. Хуже Серебряного века только
сегодняшний день. А нынешняя литера­
тура, проклятая наследница модерниз­
ма,— это просто «словесный блуд, вы­
кормыш лживой эпохи»9. Подхватывая
обвинения Н. Коржавина, В. Непомня­
щий бросает модернизму (и его поклон­
никам) упреки в кощунственности, анти­
православии, духовной гордыне, в бесовстве. Главным злодеем на образцовопоказательном суде оказалось почему-то
стихотворение Александра Блока «К Му­
зе», которое объявляется идейным ос­
нованием большевистской религии сата­
низма ц — ни больше ни меньше — зна­
менем «социалистической» культуры.
Тут новомирский консерватор-ниспро­
вергатель сам попал под критический
обстрел: А. Немзер вернул ему обвине­
ние в духовной гордыне и насмешливо
указал на полнейшую неплодотворность
того подхода к художественным феноме­
нам, который в увлечении обличения
продемонстрировал оппонент. Критик
язвительно напомнил, что лирику всетаки следует читать «не так, как это
делают Коржавин с Непомнящим, а учи­
тывая, что поэты пишут стихи «с мета­
форами, размерами и рифмами» не толь­
ко в силу дурной привычки» 10.
В этом бурном столкновении мнений
«роковым образом» недостает двух
имен: Флоренский и Бердяев. Ведь но­
вомирские обличители Блока не первые
увидели в его творчестве пародию на
культ, кощунство и неправедное стрем­
ление отменить «благую весть о спасе­
нии» — «роковой вестью о гибели».
Первым все-таки был Флоренский, кото­
рый еще семьдесят лет назад стройно,
строго, с беспощадной полнотой проана­
лизировал поэзию «трагического тенора
эпохи» и — любя его стихи — произнес
убийственный приговор: «Мистика Бло­
ка подлинна, но — по терминологии
православия— это иногда «прелесть»,
иногда же явные бесовидения» 11. Свя­
щенник-философ неуклонно и последова­
тельно исходит из мысли, что «монисти­
ческой системой, правомочной оцени­
вать самое культуру и отдельные фено­
мены» , является ф и л о с о ф и я п р а ­
в о с л а в и я . На защиту свободы твор­
чества и Блока поднялся Бердяев, но,
поскольку сам стремился остаться на
позициях философии православия, то
его защита «теряет стройность» и «ока­

зывается малоблагоприятной для поэтаБлока» 12, как пишет Р. Гальцева, с ко­
торой я в данном случае полностью со­
гласна. Но я-то смотрю на этот спор со
стороны, ибо не считаю философию пра­
вославия правомочной оценивать куль­
туру, тогда как Коржавин и Непомня­
щий, по-видимому, считают и тем самым
укрываются за спиной Флоренского, хо­
тя и не назвали ни разу его имени. Но
ведь и А. Немзер (насколько можно су­
дить по работам этого плодовитого кри­
тика) тоже выступает с православных
позиций, и тем самым его возражения
оказываются легковесными и неукорененными, заранее опровергнутыми дово­
дами Флоренского, которые, на мой не­
православный взгляд, с православных
позиций неуязвимы.
В очень трудном положении оказался
В. Безносов, обратившись к проблеме
«Достоевский и нравственно-религиоз­
ные искания в духовной культуре Рос­
сии конца XIX — начала XX века» 13,
ибо исследователь поставил себе целью
принять и сохранить обе точки зре­
ния — и ортодоксальную и символист­
скую, и монистическую и «полифониче­
скую». По мере развертывания идейного
сюжета В. Безносов вынужден один за
другим сдавать символистские редуты, и
если начинал он с утверждения, что
«нам предстоит еще вернуться к тем бо­
гатствам культуры, которых достигла
Россия к началу XX века. Иначе путь
вперед заказан, по крайней мере в рам­
ках и традициях великой русской куль­
туры» 13а, то выводы оказываются прямо
противоположными: «Не поддаться соб­
лазну ... на возврат к началу века. Гор­
дость и дерзость глубоко проникли в рус­
ский религиозный ренессанс, подтачивая
его изнутри» 136. Поскольку ни логиче­
ски, ни психологически эти утверждения
примирить и согласить невозможно, то
автор предпринимает отчаянную попыт­
ку воспарить над пропастью на крыльях
велеречия: «Достоевский и нравственная
философия России конца XIX — начала
XX века являют собой воплощенный
опыт созидательного духовного строи­
тельства, восходящего к православным
религиозным корням России, устремлен­
ного в небесную высь, к которой только
и может стремиться свободный высокий
дух» 13в. И хотя понятно, что создавал­
ся этот пассаж в защиту Серебряного
века (а он в защите сегодня, безуслов­
но, нуждается), но из дали времен так
и слышишь иронический голос Льва
Шестова: «Эх, угораздило написать че­
ловека! Положительно, по мне должно
быть стыдно чувствовать себя таким
благородным и возвышенным» 14.
АЛЕ К СА Н ДР БЛОК:
ИСЧЕЗНОВЕН ИЕ / В О З В Р А Щ Е Н И Е

Нетрудно было предположить, что с
окончательным превращением «социа­
листической революции» в гибельный
«переворот» знакомая схема «принял —

не принял — хороший—плохой» вывер­
нется наизнанку и окажется столь же
удобной в изнаночном варианте. И если в
советский период из истории литерату­
р а гбесследно исчезал Николай Гумилев,
то в последние годы, с возвращением
Гумилева, начал исчезать Александр
Блок. Исчезал он двояко: гневные «мо­
нисты» отменяли его как культурную
ценность, объявляя бесовской антицен­
ностью, а осторожные популяризаторы
тихонько и аккуратненько вообще его
не упоминали: так, в одной из недавних
популяризаторских брошюр «истинными
выразителями эпохи» оказались (через
запятую) Бунин, Гумилев, Андреев,
Вяч. Иванов, Бенуа, Цветаева, а Блоку
места не нашлось 15. Такого символа, по­
нимайте, у эпохи не было.
«Н5ад сложным явлением «блоковщины» петербургской, московской, провин­
циальной, богемной, студенческой и да­
же гимназической будущему историку
русской культуры и русских нравов при­
дется еще много потрудиться» 16,— счи­
тал (или скорее з а в е щ а л ) Ф. А. Степун, но намеченный философом путь до
сих пор не привлек энтузиастов-исследователей, хотя...
Хотя в нынешнем году Блок вернул­
ся. Вернулся со своей поэмой «Двена­
дцать», но, увы, невозвратно...
Появились сразу две монографии, по­
священные поэме (О. Смола. «Черный
вечер. Белый снег...»: Творческая исто­
рия и судьба поэмы Александра Блока
«Двенадцать», и Г. Глинин. «Авторская
позиция в поэме Александра Блока
«Двенадцать» 17). Анализ поэмы занима­
ет главное место и в блоковском разде­
ле учебника В. Размахниной «Серебря­
ный век» 18.
Желая «сохранить» поэму, столь
оболганную советским блоковедением,
авторы в тысячу и первый раз уверяют
нас, что «понять «Двенадцать» — зна­
чит понять Блока» (Г. Глинин), что
«поэма «Двенадцать» — вершина твор­
чества...» (О. Смола), что «нужно пони­
мать, какую революцию принимал и ви­
дел поэт» (В. Размахнина). Из дальней­
шего ясно: революцию поэт принял, ра­
зумеется, в ее идеальном смысле, как
«освобождающий от мерзости взрыв —
первый момент обновления...». Ну, слы­
шали. В официальном советском блоковедении за этим следовало горестное по­
качивание головой: мол, увлекшись
«взрывом», поэт не смог разглядеть,
как «стихию» прибирала партия к ру­
кам, направляла, строила в ряды... Со­
гласно постсоветскому блоковедению,
поэт не смог примириться с тем, что
партия обуздала и угасила «стихию», но
смог «проникнуть в глубочайшие тайны
исторического бытия, понял больше, чем
позволено человеку» (Г. Глинин), или,
напротив, «набрал ту высоту, с которой
немудрено сорваться и разбиться вдре­
безги» (но это то же самое: г л у б и н а
и в ы с о т а здесь — синонимы; О. Смо­
ла), ибо «слышал музыку революции

сквозь ее страшные реальные звуки»
(В. Размахнина).
Если невозможно однозначное «при­
нял» (а тем более «принял»— больше­
виков), то, следовательно, он разом
свидетельствовал и пророчествовал, вос­
певал и проклинал, надеялся и отчаи­
вался. Но, простите, это мы тоже слы­
шали. То есть читали. Блестящую кри­
тику «советских» истолкований поэмы
вместе с увлеченно-страстным желанием
«отстоять» ее как художественное до­
стижение и великое историческое свиде­
тельство мы еще четверть века назад
встретили в поистине «эпохальном»
труде Анатолия Якобсона «Конец тра­
гедии». Читая новейшие работы, с удив­
лением убеждаешься, что авторы не
только не ссылаются на знаменитую ра­
боту, где их концепции уже и выговоре­
ны и обсуждены, но как бы вообще не
подозревают о ее существовании. (Хотя,
слава Богу, монография А. Якобсона те­
перь очень даже доступна: «Конец тра­
гедии». Вильнюс — Москва, 1992.)
Ну и как это понимать? Не берусь су­
дить, но мысленно отмечаю: слышали,
читали, видели...
Символика «двенадцати»? — двена­
дцать апостолов, двенадцать разбойни­
ков, двенадцать часов-пол ночь, двена­
дцать голов Змея,— да все, что угодно:
двенадцать знаков зодиака, двенадцать
олимпийских богов, двенадцать спящих
дев. И поэма все стерпит!
«Впереди Исус Христос»? — Христос
ведет красногвардейцев, красногвардей­
цы преследуют Христа, красногвардей­
цы — реальность революции, Христос —
ее высший смысл; Христос — не Хрис­
тос, а Антихрист, Христос — не Христос
официального православия, а «народ­
ный» Исус сектантов. Да все, что угод­
но, и поэма все стерпит!
Поэма стерпит решительно все, пото­
му что, нравится нам это или нет, но
сегодня она умерла. Увы, лично я, де­
сять лет читавшая в Ростовском уни­
верситете спецкурс «Творчество Алек­
сандра Блока и его изучение в школе»
(так формулировалось...), имела десять
лет на то, чтобы в этом убедиться. Что
есть, то есть. Не могу не вспомнить
насмешку Льва Шестова, высказанную
в его книге «Начала и концы»: две ба­
рышни многодумно играли в шахматы—
забрали одна у другой королей и столь
же
многодумно продолжали играть
дальше.
Только Г. Глинин взглянул в лицо ре­
альности и решился сказать, что поэму
не любят, не читают, знать не хотят и
учителя просят исключить ее из школь­
ной программы.
Александр Блок допускал, что поэму
убьет «капля политики»: можно предпо­
ложить. что капля политики обернулась
мертвым морем школьного курса. Мож­
но предположить и то, что поэма вос­
креснет, -но вряд ли это случится скоро.
Впрочем, для меня одна загадка поэ­
мы остается живой и сегодня: кто такой

Банька и что бы это значило — «Был
Ванька наш, а стал солдат»?
Если «двенадцать» — это
действи­
тельно двенадцать апостолов, и «Андрюха с Петрухой» — это (кощунственная
или нет) отсылка к апостолам Андрею и
Петру, то с чего бы это апостол Иоанн
оказался в стороне и в роли врага?
А если двенадцать разбойников — то?..
А если двенадцать голов Змея, то?..
Уж как доказательно Анатолий Якоб­
сон посмеялся над нелепым утвержде­
нием рассоветского толкователя Вл. Ор­
лова, что, дескать, был Ванька «наш»,
то есть красногвардеец, а стал «солдат»,
то есть солдат Керенского! И что же?
О. Смола со всем простодушием повто­
ряет тенденциозную нелепицу Орлова!
Оригинальной и остроумной версии
(хотя опять-таки, как бы и не слыхав до­
водов Якобсона) придерживается Г. Гли­
нин: объясняя загадочное противопостав­
ление «наш — солдат», он утверждает,
что «двенадцать» сами не понимают,
что болтают, ибо «солдаты Петроград­
ского гарнизона в большинстве своем
революцию поддержали»; своими глупы­
ми репликами патруль доказывает, что
у красногвардейцев в голове «каша», а
в обществе — страшная политическая
неразбериха. Но как-то больше верится
в то, что красногвардейцы все-таки по­
нимают, что говорят, а не понимаем —
мы.
Если честно, то меня и А. Якобсон
не убедил, а ведь он единственный, кто
воспринял загадку как загадку, а не
сделал вид, что тут так или иначе, но
все ясно. А. Якобсон полагал, что был
«наш» — значит был рабочий, а стал
солдат — значит не пожелал «рассолдатиться» после того, как дезертировал.
В самом деле: Ванька — «в шинелишке
солдатской», бравый, плечистый, «кру­
тит, крутит черный ус», а Петька «за­
мотал платок на шее»... Это единствен­
ная точка зрения, которая пытается
схватить разноречивые характеристики,
возникающие в поэме, но хочется найти
живого свидетеля тех дней, петроград­
ца, и спросить: что могло значить в де­
кабре 1917 года б ы л н аш — с т а л
солдат?
Э С Т ЕТ И ЗМ / М О Р А Л И З М

Суровое и неконкретное — с высоты
орлиного полета — осуждение Серебря­
ного века связано по преимуществу с
неприятием «эстетизма».
Высокомерно-неприемлющее отноше­
ние к эпохе 'Встретит читатель в моно­
графии К. Исупова «Русская эстетика
истории». Сложившаяся в символизме
теория «жизнетворчества» истолкована
автором как безответственная «игра», в
соответствии с которой действительность
превращается в «мучительную мимик­
рию жизни» (признаюсь, что не пони­
маю этого выражения)19, в эстетический
иллюзион. Символизм, считает автор,
вздымает волну цинизма, то есть обра­

щается к рискованным темам, углубля­
ется в проблемы Эроса и Танатоса, на­
стойчиво исследует Зло. Тут я, правда,
не могу не вспомнить самый что ни на
есть Золотой век, который устами Ев­
гения Баратынского внятно выговорил:
Благословен святое возвестивший!
Но в глубине разврата не погиб
Какой-нибудь неправедный изгиб,
Сердец людских пред нами обнаживший.

И если даже принять ту мысль, что
символизм слишком углубился в «не­
праведные изгибы» (а лично я не вижу
никаких оснований ее принимать и от­
нюдь не считаю, что «мелкий бес» Передонов в чем-нибудь опередил старика
Карамазова, если брать крайние случаи),
то и тогда символизм «во глубине раз­
врата не погиб». Но К. Исупов, повидимому, считает, что погиб, и возла­
гает на символистский цинизм-эстетизм
ответственность за безобразия современ­
ного андеграунда. Ну, если и так, то это
вина умеренная и простительная: то ли
дело нападки В. Непомнящего или об­
винения, прозвучавшие со страниц жур­
нала «Вопросы литературы»: в специ­
альном выпуске «Тоталитаризм и куль­
тура» символистская эстетизация, стрем­
ление к слиянию искусства и жизни, мо­
дернистская мечта о синтезе искусств
предстают виновниками тоталитаризма20.
И, главное, так серьезно...
Но интересно, что К. Исупов, настра­
щав читателя, словно бы забывает соб­
ственные угрозы и обвинения и присту­
пает к объективному, спокойному, изыс­
канно-сложному анализу историко-эсте­
тических концепций, развивавшихся в
символизме.
Впрочем, обвинять Серебряный век в
аморализме, эстетском неразличении
добра и зла, в разврате и цинизме могут
и без «эмфазы», а этак между делом.
Ну, например: «Недаром поэты серебря­
ного века не очень-то жаловали Толсто­
го: они так спешили сбросить с себя узы
устарелой, по их мнению, мещанской
морали! А мораль все же существует; а
Добро и Зло, хоть и перемешаны в лю­
бой душе, все же розны»21. Не углубля­
ясь сейчас в вопрос, чем различаются
«мораль» и «мещанская мораль» и
можно ли мораль Толстого проводить
под знаком «мещанской морали», спро­
сим: это символизм-то «не жаловал»
Толстого? С чего начать опровержение?
Со слов Блока — «Солнце над Россией»?
С благоговейной статьи Сологуба «Еди­
ный путь Льва Толстого»? С портрета
Толстого в рассказе Гиппиус «Suor Ma­
ria. Intermezzo»? С эпохального исследо­
вания Мережковского «Л. Толстой и
Достоевский»? С чего бы ни начать: об­
винение не соответствует ничему в Се­
ребряном веке, но соответствует некое­
му критическому мифу об этой эпохе,
мифу, в котором сплелись и многолет­
нее (многодесятилетнее) неприятие ее
советской идеологией и давнее, но сей­
час возродившееся неприятие ее «монистами-моралистами». Нельзя не заме­

тить, что очень, конечно, удобно поле­
мизировать с противником, которого сам
же себе для собственного удобства вы­
думал...
С некоторой долей «цинизма» можно
было предполагать, что если в культур­
ном пространстве современности столь
акцентировано осуждение символистско­
го «аморализма», то появится и прекло­
нение перед этическим пафосом Сереб­
ряного века. В. Акимов в своей инте­
ресной и «богатой» (мыслью и материа­
лом) книге своеобразного жанра («кон­
спект-путеводитель») «От Блока до
Солженицына. Судьбы русской литера­
туры XX века» решительно утверждает,
что кризисным, нигилистическим, аван­
тюрным идеям, копившимся в XIX веке,
сопротивлялся философский и художест­
венный ренессанс начала ХХ-го. «С ним
были связаны глубокие духовно оздо­
ровляющие процессы» з2,— настаивает
исследователь и связывает это оздоров­
ление с рождением «новой этики», со­
знающей, что идея «патриархально-мо­
нолитного народа как суверена истории
и культуры» оказалась исчерпанной и
на смену «русскому народу-личности»
идет «русский народ личностей». Рус­
ская культура Серебряного века, счита­
ет В. Акимов, «вынашивала новый
плод — русскую личность. К несчастью,
грянула большевистская революция».
Нельзя не признать, что эта концеп­
ция «красива». Признаюсь, что и мне
хотелось бы так думать. Да вот не по­
лучается. Гораздо безотраднее, но, увы,
убедительнее, жесткий анализ антилич­
но стных потенций и тенденций симво­
лизма, проведенный Виктором Дмитрие­
вым в его книге «поЭТИКА (этюды о
символизме)»: «дионисийство», культ
«народной души», мечта о «фимелах и
орхестрах», чаемая «тропа от символа к
мифу» — все это вряд ли ведет от «рое­
вой» личности к суверенной, но безус­
ловно ведет в обратном направлении.
Серебряный век открыл суверенную
личность, но, ^похоже, сам устрашился
своего открытия или, говоря словами
В. Вересаева (хоть и сказанными по дру­
гому поводу), «переступил и с т о и т » —
и хочет переступить обратно. Где пре­
ступление, где наказание? В лице
Вяч. Иванова символизм возжелал «со­
борности»,
в которой, иронизирует
В. Дмитриев, «человек становится на­
столько свободен, что свободе как зако­
ну места уже не остается» 23.
Столь опороченный «синтез искусств»
стал предметом исследования в книге
А. Мазаева «Проблема синтеза искусств
в эстетике русского символизма». Автор
сам заразительно увлечен идеей синте­
за, сам не утратил веры в «спасающую
мир и жизнесозидающую Красоту» 24,
сам восхищен грандиозной мечтой о
«всенародном искусстве», поэтому он
несравненно мягче, чем В. Дмитриев,
относится к о с у щ е с т в л е н и ю со­
борно-теургических чаяний. Оба иссле­
дователя полагают, что в Советской
России «фдмелы и орхестры», вымеч-

танные Вяч. Ивановым, поразительным
образом воплотились в реальности. «В
какой-то степени,— уточняет А. Мазаев,— в иной, если так можно выразить­
ся, «антиутопической» форме». (Где же
это видано, добавим мы, чтобы утопи­
ческие чаяния воплощались как-нибудь
иначе?) Но А. Мазаев ограничивает
мысль о воплощенности символистской
мечты, указывая на массовые революци­
онные праздники 1920-х годов и на
«корчагинский» принцип коллективизма.
В. Дмитриев же неумолим, утверждая,
что в густо перемешанных с концлагеря­
ми фимелах и орхестрах социализма, «в
этой гармонии палача и его подданных
Иванов не хотел узнать свою филосо­
фию», хотя это было ее воплощение.
Что ж, не только монисты-моралисты, но
и либералы-индивидуалисты могут быть
неумолимы.
Как бы не забыть, однако, в увлече­
нии глобальных споров, что концепции
концепциями, но ведь перед нами заме­
чательные поэты, интереснейшие люди,
трагические судьбы. Об этом неуклонно
напоминает Л. А. Колобаева в своей
книге «Концепция личности в русской
литературе рубежа XIX—XX веков» 25,
создавая прекрасные портреты п о э т а
совести
Иннокентия
Анненского,
вдохновенного
мечтателя
Константина Бальмонта, т р а г и ч е с к о ­
го и р о н и к а Федора Сологуба.
Всякая культурная эпоха трагична.
Не только символистская, а, повторяю,
всякая (и здесь я очень рада иметь сво­
им единомышленником Андрея Немзера, который во всем ином является мо­
им оппонентом). Действительно, «непро­
сто смириться с мыслью, что одна и та
же эпоха, одни и те же идеи, а часто и
одни и те же люди ответственны и за
величайшие достижения, и за столь же
неимоверные ошибки человеческого ду­
ха»,— так пишет, и совершенно спра­
ведливо, на мой взгляд, Александр Эткинд в своей блестящей и безжалостной
статье «Психология русского модерна» 2в.
«От романтизации серебряного века,—
продолжает исследователь,— пора пере­
ходить к его критической истории». Ес­
ли сделать небольшое добавление — «от
романтизации и о т о ч е р н е н и я . . . » —
то это будет исчерпывающий вывод.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 См., напр.: Тенденции изучения русской
литературы первой четверти XX века в со­
ветских исследованиях 80-х годов: Научно­
аналитический обзор. М., 1990, с. 4.; Рус­
ская литературная критика начала XX века:
современный взгляд. М., 1991, с. 11.
2, 2а Русская литературная критика начала
XX века..., с. 11.
3 А. Л. Казин. Образ мира. Искусство в
культуре XX века. СПб., 1991, с. 64.
4 В. Ходасевич. Некрополь. Воспоминания.
М., 1991. с. 41.
5 «Наш современник», 1991, №1 1 , с. 11.
6 «Новый мир», 1989, № 7, с. 240.
7 С. Носов. В. В. Розанов: Эстетика свобо­
ды. СПб.-Дюссельдорф, 1993, с. 133.
8, «а-б в. А. Сарычев. Эстетика русского

модернизма. Проблема жизнетворчества. Во­
ронеж, 1991, с. с. 3, 312.
9 «Новый мир», 1993, № 6, с. 229.
10 «Дружба народов», 1993, № 11, с. 191.
11 «Литературная учеба», 1990, № 6, с. 94.
12 Р. Гальцева. Очерки русской утопичес­
кой мысли XX века. М., 1992, с. 39.
13 1
за-б в. Безносов «Смогу ли уверовать?»
Ф. М. Достоевский и нравственно-религиоз­
ные искания в духовной культуре России
конца XIX — начала XX века. СПб., 1993,
с. с. 8, 190, 197.
14 Л. Шестов. Апофеоз беспочвенности. Л.,
1991, с. 203.
15 Т. Всехсвятская. Годы странствий Мак­
симилиана Волошина (беседа о поэзии). М.,
1993, с. 3.
16 «В опросы философии», 1992, № 9, с. 116.
17 О. П. Смола. «Черный вечер. Белый
снег...»: Творческая история и судьба поэмы
Александра Блока «Двенадцать». М., 1993;

Г. Глинин. Авторская позиция в поэме Александра Блока
«Двенадцать». Астрахань,
1993.
18 В. Размахнина. Серебряный век. Учеб­
ное пособие. Красноярск, 1993.
19 К. Исупов. Русская эстетика истории.
СПб., 1992. с. 31.
20 «Вопросы литературы», 1992, вып. 1.
21 «Нева», 1993, № 9, с. 270.
22 В. Акимов. От Блока до Солженицына.
Судьбы русской литературы XX века. Новый
конспект-путеводитель. СПб., 1993, с. 13.
23 В. Дмитриев. поЭТИКА (этюды о симво­
лизме). СПб., 1993, с. 44.
24 А. И. Мазаев. Проблема синтеза искусств
в эстетике русского символизма. М., 1992,
с. 110.
25 Л. А. Колобаева. Концепция личности в
русской литературе рубежа XIX — XX веков.
М., 1990.
26 «Октябрь», 1993, № 7, с. 169.

Борис

КОЛЫМАГИН

«В о т я жи л ,
а в р о д е не жил...»
L j то он думает каждый день, когда

1 едет в метро, сам не знает. А
ведь не спит»,— улыбнулся Г. Сапгир в
своем «очень коротком рассказе». Ситуа­
ция действительно забавная: вроде бы
ты при деле, куда-то спешишь, и в то
же время никакого дела нет, заняться
решительно нечем — в переполненном
вагоне (а вагоны, как правило, перепол­
нены) даже не почитаешь. И уж тем бо­
лее становится весело, если вся жизнь
превращается вот в такую поездку.
А. Гаврилов в небольшом рассказе
«Альбом» обрисовал ее со спокойной
ясностью. Героя торжественно отправля­
ют на пенсию и дарят на память альбом,
на обложке которого выгравирована
надпись: «Дорогому Ивану Петровичу от
коллектива цеха мясорубок». И вот както раз Иван Петрович начинает раскла­
дывать фотографии. «Впервые в жизни
бросилось в глаза, что на всех фотогра­
фиях он почему-то хмур, насуплен, на­
пряжен. И только вот на этой малень­
кой,
пожелтевшей,
он улыбается...
Дочь за стеной включила магнитофон:
«Жи-и-знь не-во-змо-ожно по-вер-нуть
на-зад...»»
Автор смотрит на своего героя с вы­
соты птичьего полета. Если же поменять
точку отсчета, попытаться изнутри взгля­
нуть на происходящее, то, весьма веро­
ятно, зазвучит:
Вот я жил, а вроде не жил.
Вспомни все, что я пережил.
Вспомни все и пожалей,
И немножечко налей.
(В. И в е л е в).

Человек, силою вещей оказавшийся на
периферии нормального существования,
был и, вероятно, будет всегда. В его
жизни есть множество оттенков, позво­
ляющих говорить о нем то как о пропа­
щем, лишнем, то как о борце, сопротив­
ляющемся безумию «века сего», то как
о художнике, избравшем уединение и по­
кой,— «ты гщрь, живи один». Лирический
герой И. Ахметьева (недавно появилась,
наконец, его первая изданная в России
книга) внешне ничем не отличается от
гавриловского Такой же смурной: «С са­
мого начала ни хрена радостного». Такой
же задвинутый в угол: «Пожарник, сто­

рож, истопник — уж больно выбор не ве­
лик». Вот только какой-то он ершистый,
не принимающий существующие правила
игры — ни тогда, ни теперь. И в этом,
видимо, его ценность и оправдание —
в высшем смысле: отнял руки от зла,
удалился, не изменил голосу сердца.
Мечтает о «неучастие в многовековом
бреду», о роли стороннего наблюдателя
герой В. Черняка:
В жизни той, в быту убогом
я, собрав остатки сил,
не просил Тебя о многом,
о пустяшном я просил:
вместо славы непреложной
сохрани мне до конца
бесталанный, безнадежный
статус частного лица.

Но как трудно оказаться по-настояще­
му в стороне, не задействованным ни
в каких сражениях. Раньше, лет десять
назад, это, пожалуй, сделать было
проще: слишком очевиден был враг,
ясны его повадки, известны хитрости.
И скрыться поэтому от него труда особо­
го не составляло, надо только было
знать — где? Именно в то время появил­
ся особый тип стороннего человека, при­
выкшего «как бы не замечать» реально­
сти, абсолютно выключенного из нее,
точнее, живущего к ней по касательной.
Наиболее удачно изобразил этого чело­
века, на мой взгляд, Андрей Дмитриев
в стихотворном цикле «Тебя нет».
Чем тебя поразить, бородатенький?
Что еще может тебя удивить?
Не кажется ли тебе странным,
Что тебя ничего не удивляет?
Что ничего ты не боишься,
Кроме кабинета стоматолога,
А, бородатенький?
а, конечно, я понимаю,
ак можно бояться того,
Что превыше твоего понимания,
Ну, разве что, как кары Господней —
Многие ли о ней вспоминают сегодня?
Как ты относишься к тухлой рыбе?
— Это ужасно! — не правда ли?
А об ядерной войне что ты думаешь?
—- Это ужасно!
Угу.
Эх, лишь бы не война!
А если не война — то что тогда?
И как тогда?
Да все так же вот,
Как жилось — живет:
Весна не та,
Да и зима была
Вода-вода,

Да и вода не та,
Но уж лето — да,
Придет — тогда
Вот красота,
И небо всегда,
И закат до неба,
И Луна в полдома,
И соседи с дачи,
И вообще — как ра...
Как раньше — то есть
Чистая совесть.

Бородатенький «плавает» между раз­
ными реалиями, но так ни к чему и
не прикрепляется, разве что к телевизору
и сигаретам. Вера в незыблемость окру­
жающего не успела выкристаллизоваться
у него даже для того, чтобы всерьез вос­
принимать это «окружающее» как объ­
ект ненависти и борьбы. Не говоря уж
о том, чтобы в этих развалинах пытаться
строить какую-либо карьеру. На границе
между героем и миром постоянно маячат
знаки вопросов, да и сам он раздвоен,
размыт и существует всегда как бы
«между». Между осколков мифа о «сча­
стливом завтра». Между моралью обще­
ственной и естественной, нормальной.
Иногда ему приходится поступать по за­
конам первой, хотя, конечно, хотел бы
жить в ладу со второй. Он празднует
втихаря Рождество Христово, но не отка­
зывается от стакана и 7 ноября. Он мыс­
ленно пересекает границу, становится
эмигрантом, а на деле так и не решается
искать подходящую иностранку, дабы за­
ключить фиктивный брак или найти
иной путь ретироваться. Он любит иг­
рать культурными образами, но надолго
не увлекается игрой. Любит пощекотать
себе нервы, показываясь на диссидент­
ских кухнях, но не более того. Есть в нем
какой-то вялый конформизм, пассивное
сопротивление: чур меня, чур. И все-та­
ки больше — сопротивления. Замкнув­
шись в себе, пытаясь при помощи точ­
ных и простых слов сказать правду
о времени и о своем сознании, «человек
на границах» косвенно меняет окружаю­
щее, создает новый стиль жизни.
Какой это стиль? Отчасти мы можем
получить представление о нем, взяв
в руки единственный пока сборник Ми­
хаила Новикова. Героя рассказа «Фидлер» прозаик поселил в джунглях боль­
шого города. Фидлер нигде не работает—
кормится, кажется, тем, что распродает
доставшийся по наследству антиквариат.
Изредка к нему заходят приятели. Спо­
радически возникают женщины: скорее
как приятный антураж, нежели как парт­
нерши в эротических играх. Герой не ме­
чется, не сохнет от безделья и не за­
дается мировыми вопросами. Он просто
пребывает в самодостаточном состоянии,
и никакими силами его оттуда не вытя­
нуть: ни внешней угрозой — милиционер
зашел выяснить, что тут у вас, уважае­
мый, происходит; ни кознями знакомых,
попытавшихся обокрасть приятеля и вы­
вести его тем самым из равновесия. Фид­
лер абсолютно спокоен и продолжает
жить в неком хрустальном дворце, грозя­
щем ежеминутно исчезнуть вместе с ге­
роем. Вот Фидлер здесь — вроде бы

есть, выписан строго и ясно, но вот —
превращается в некий сгусток слухов,
колеблется, пропадает. В конце расска­
за — уже навсегда. Единственную интен­
цию, связавшую его с простой жизнью,
можно обозначить как «привычку пропус­
кать поезда», «оставлять зазор между
словами». Эта интенция прослеживается
и в некоторых других рассказах М. Но­
викова, написанных подчеркнуто сдержан­
но, прозрачно. В них он реализует, ска­
жем так, комплекс фидлерианства, отсле­
живает поведенческие и словесные узоры
стороннего наблюдателя. Возьмем для
примера рассказ «Одинокая работа».
Сюжетец — ничего особенного. Два юных
дарования — Макс и Ягофаров — идут
в студию, болтают, чаще всего о Гаври­
ловой. «Ну, вот, например,— продолжал
Ягофаров,— она как-то заучила наизусть
кусок из романа Кортасара. Я ничего
не говорю ни про роман, ни про Кортаса­
ра — кусок и кусок, заучила и заучила.
Только ей, конечно, не стоило говорить,
что именно заучила,— специально то
есть. Эти секреты никто не раскрывает—
что он там от души запомнил, а что по
воображаемой обязанности. И вот она
при всяком удобном и неудобном случае
лепила — и так две недели: «А помнишь,
как у Кортасара? А помнишь, что у Кор­
тасара? На этот счет Кортасар так ска­
зал...»»
По дороге они заметили девушку в по­
лосатом пальто, «рассеянно—руки в кар­
манах — переходящую от витрины к вит­
рине», которую они ангажируют: «Мы
делаем подборку «Воплощенные идеи
сегодня», — объяснял Макс. — И мы
хотим вас снять. Вы подходите. И нам
нравится, как вы одеты».
После съемок у витрин девушку при­
глашают в студию, где она позирует как
в одежде, так и без нее. Не обходится
при этом без се<кса. Альма оказывается
хорошим партнером, тем более что Кор­
тасара она не читала, и ее ждет, по-ви­
димому, блестящее будущее.
Вот, собственно, и весь рассказ, инте­
ресный прежде всего фактурой — как и
что говорится, делается — и формой.
М. Новиков не стремится погрузить чи­
тателя в трясину натуралистических по­
дробностей, в непролазные дебри психо­
логизма. Повествование движется легко,
динамично. Об этой прозе нельзя ска­
зать, что она «написана грязью» (чего,
к сожалению, не скажешь о текстах мно­
гих современников). И в то же время
она не отрывается от реальности. Автор
не играет, как, скажем, это делают кон­
цептуалисты, наработанными культурой
штампами, не лепит коллаж, не синтези­
рует уже увиденное и сказанное,— он
отражает малозаметную жизнь нашего
«человека на границах». Более того, сам
перевоплощается в него, как бы пишет
от его имени. А что текст получается
именно такой, фидлерианский, то есть
мало погруженный в мир, об этом сви­
детельствуют многие эпизоды. Доста­
точно, например, посмотреть, как сдела­
на сексуальная сцена: у читателя

не только не возникает эротических эмо­
ций, он даже сразу ые понимает — чем
это они занялись? «Ягофаров достал из
ящика старого письменного стола, стояв­
шего у стенки, синий продолговатый па­
кетик,'похожий на пластинку жеватель­
ной резинки, и пошел к лестнице, на хо­
ду расстегивая рубашку.
Когда Макс вернулся с огромным
псом на поводке, в мастерской никого
не было видно. Макс снял куртку, вы­
брав место почище, положил ее на пол и
показал собаке:
— Место, Торк, место.
Пес послушно улегся.
Макс подошел к столу, достал синий
пакетик, сунул его в карман и стал под­
ниматься по антресоли.
Они спустились все вместе — Макс и
Ягофаров уже одетые, Альма по-прежне­
му — только в ярких зимних сапожках».
Такая вот подчеркнуто сдержанная,
холодноватая проза, апеллирующая лишь
к эстетике, не выходящая за рамки соб­
ственно искусства. В определенном смыс­
ле о ней можно говорить как о явлении
нравственном. Потому что плоды ее, под
которыми я понимаю те чувства и мыс­
ли, которые будит произведение в душе
читателя,— добрые. По крайней мере —
«бесстрастные», усыпляющие злые чув­
ства, агрессию.
Очень близки по тональности новиковской прозе
стихи М. Айзенберга.
(В 1993 г. вышла первая самостоятель­
ная книжка 46-летнего автора.) Его ге­
рой существует не столько в тексте,
сколько в контексте, причем весьма да­
леком от привычного. Он словно не за­
мечает окружающего мира с его боре­
ниями и страстями и, наоборот, переби­
рает вещи, доступные разве что десятку-другому «снобов». Основной кон­
фликт, определяющий существование
«лирического персонажа», — недоверчи­
вость. Даже по отношению к себе, к сво­
ей жизни:
Живу, живу, и все не впрок
Как будто время начертало
В себе обратный кувырок.

Эта недоверчивость касается и самих
стихов. Автор понимает, что писать их
сегодня — нельзя, фальшь получится
одна, а не лирика. И все-таки внутрен­
ний голос заставляет искать те формы и
приемы, которые дали бы право на есте­
ственное
лирическое
высказывание.
И поэт их находит где-то на полпути
между лианозовцами и традиционали­
стами. На первый взгляд Айзенберг пи­
шет просто. Но эта простота у него всег­
да с оглядкой, ограничена выведенным
за скобку содержанием (культурным да
и житейским тоже). Не доверяя реаль­
ности, он балансирует где-то на грани
мира и мифа (если понимать под послед­
ним любую вербальную структуру), ис­

следует разные ходы и повороты на но­
вых границах:
Жизнь души. Душа сотрясается
как листва
под дождем или — редко —
под летним ветром,
задыхаясь от грозного торжества.
Представь, что ты дерево под дождем.
(А ведь так, наверное, и есть.)
Представь, что это и есть
ночная печальная правда.
Сразу многое объяснится.
....................................................................................................... ..........

Многое, но не все.

.

»

4

I

I

I

Окно. Окно, открытое в сад.
Сад сияет.
Облака волокнисты и фарфоровы.
Но это не выход.

Благодаря зазорам между горним и
дольним, плотным и тонким, условным и
вещественным стихи Айзенберга приоб­
ретают неожиданное звучание. В них
«человек на границах» предстает уже
как ученый, сочиняющий добрую сказку.
В каком-то смысле всякий литератор
живет немного в стороне от простой
жизни, аккумулируя разные токи и вея­
ния. Другое дело, насколько сознательно
оперирует он своим пограничьем. Или,
иначе выражаясь, в какой мере ситуа­
ция отторженности от реальности, от
более плотного, обыкновенного мира ста­
новится для художника слова стихо-про­
зо-образующим фактором. «В те годы
дальние, глухие» она действительно
влияла на творчество некоторых авто­
ров. Как бы требовала от них художе­
ственного осмысления. Удалось ли это
сделать? Кому? В какой мере? Оставим
эти вопросы пока открытыми. Хотя бы
потому, что многие интересные тексты
(того же А. Дмитриева, например) не
опубликованы, и неизвестно толкам, что
там еще лежит под спудом.
Не стану углубляться дальше в эту
очерченную пунктирно, «погранично»,
тему. Скажу только, что сегодня встре­
тить нашего героя довольно трудно. Он
стал политиком, предпринимателем, слу­
жащим престижной фирмы (возможно,
уже и безработным). Собственно, важны
не столько внешние привязки, сколько
внутренний аспект. «Бородатенький»,
Фидлер, «живший не живший» герой
шагнули — прежде всего внутри себя —
к реальности, погрузились в мутные
воды жизни Один из них, весьма веро­
ятно, умотал за границу, устроился и
даже не вспоминает теперь о своем
«мрачном» прошлом. Другой, хочется
надеяться, переступил порог церковной
ограды и несет свой крест, помогает
ближним. Третий — не знаю. Наша по­
лоумная жизнь породила новых отшель­
ников, и, может быть, он среди них.
И все равно этот новый — уже не тот.
Того — бабки судачили у подъезда —
намедни убили по ошибке.

Отклик
ДМИТРИИ ГАЛКОВСКИЙ. БЕСКОНЕЧНЫЙ ТУПИК: ФРАГМЕНТЫ ИЗ
КНИГИ. «Новый мир», 1992, №№ 9, 11. Вот книга, всякое нелояльное выска­

зывание о которой уже два года поражает самого говорящего, а отнюдь не объектего говорения. Принятая на ура всем постмодернистским истеблишментом (от
В. Курицына до В. Руднева, от «Независимой» до «Логоса»), заслужившая
почетный титул «постмодернистского Улисса» (А. Генис), она как бы представляет
вершинное достижение всего отечественного постмодерна.
Текст, состоящий из ветвящихся комментариев к комментариям же,— и так
до бесконечности.
Текст, в котором автор — он же герой — пытается идентифицировать себя
исключительно через литературу и по отношению к ней и собственную трагедию
видит в следующем: «Сам я человек, живое существо, но оцениваться и суще­
ствовать в бесконечно родном мире моей родины могу лишь как литературный
персонаж. Мое определение, фиксация в литературном мире будет зависеть от
идеального замысла русской литературы».
Наконец, текст, сама публикация которого носит в высшей степени постмо­
дернистский характер: его печатают многие издания, но ни одно не в состоянии
осилить весь (говорят, тысячестраничный) объем «Тупика», и посему все обяза­
тельно оговариваются насчет того, что «книгу надо читать целиком. Тут все
связано со всем. Любая цитата из книги заведомо недостоверна» (из предисло­
вия к «новомирской» публикации) — добавьте сюда также реально возникающий
эффект бесконечности и незавершимости сего тупика.
Кроме того, по примеру автора «Дара» Галковский предусмотрительно снаб­
дил свой текст пародийными рецензиями, обозначившими спектр возможных реак­
ций, иными словами, заготовил контекст, в котором, как в фотоателье, оставлены
дырки для голов читателей и — особливо — критиков.
Правда, два обстоятельства несколько смущают.
Первое. «Объевшиеся рифмами зазнайки», весьма вероятно, что просто по
странной прихоти, привыкли видеть в постмодернизме по крайней мере парадок­
сальную языковую игру. Язык же «Бесконечного тупика» — это среднестатисти­
ческий критико-публицистический язык. Больше того, можно было бы ожидать,
что иронически, полу- или вполне пародийно будут поданы обороты типа:
«Из-за своего художества его педагогическая практика была очень эффективна»,
«Показ Чеховым отрицательных сторон деревенской жизни» или же «В таких
условиях книги Блока, Мережковского или Розанова получили популярность
лишь постольку, поскольку содержали в себе элементы, понятные или полезные
(то есть сочтенные таковыми еврейским печатным синдикатом) второму слою (то
бишь «полуграмотной рабоче-крестьянской массе».— М. Л.)». Но нет, это ничуть
не «чужое» слово — все вполне свое. И, главное, все очень всерьез.
Тут вторая странность этой постмодернистской легенды — в ней не нашлось
места смеху (эксперимента ради попробуйте вспомнить абсолютно «сурьезный»
постмодернистский шедевр — ручаюсь, ни Борхес, ни Воннегут, ни Эко, ни Вен.
Ерофеев вам не пригодятся). Она очень угрюма, эта книга, иногда, правда, пате­
тична. Но автор, кажется, не умеет улыбаться.
В особенности над собой.
«Я», носящий в книге шибко говорящую фамилию «Одиноков»,— фигура
хорошо знакомая. Это «подпольный человек», культивирующий пережитые уни­
жения как доказательства и з б р а н н о с т и . Галковский не скрывает генеало­
гию своего лирического персонажа — можно было бы ожидать здесь некую игру
с литературной моделью. Но нет же — никакой игры. До игры ли, если бук­
вально через две страницы на третьей читаем:
«...своей смертью отец лишь до конца довершил дело воссоздания такого
совершенно необыкновенного, выдуманного и задуманного человека, каковым
я являюсь... Человека— живого воплощения национальной идеи».
«У меня психологи,я короля в изгнании».
«Никто обо мне не заботится, никто меня не спасает, и я спасаю других».
«Я странный. У меня даже в школе, кроме основного прозвища, в старших
классах было еще одно: «странный человек».
«Иногда думаю: «Погодите, сволочи. Вот выстрогаю себе тысячекилометро­
вую дверь и потом так ею хлопну, что звезды с неба посыплются».
И т. п. Походя также сообщается, что «Я» одновременно красив и безобразен,
властен и безволен, вечно страдает и может магическим образом навлекать стра­
дания на других, велик и прячет величие под маской шута или юродивого...
Очень мило. Хотя не только у Достоевского, но и у раннего Маяковского
и даже у Лимонова п р о э т о мы уже читали. При чем тут постмодернизм?
А вот при чем: в том, что «пропала жизнь», Одиноков обвиняет не Совет­
ску^) шшсть, не социум, не природу человеческую, а русскую культуру. В том
Ъ избранность, в том и гений Одинокова проявляются, что он знает, с к о г о спро­
сить, «почему девушки не любят»:

«Пушкин и Гоголь, Достоевский и Толстой, Соловьев и Федотов — ласко­
вые вы мои, миленькие, вы-то и создали этот мир: темный, издевательский, душ­
ный и безнадежный. Вы всё Бога искали. Так вот: вы-то, миленькие, голубчики,
были одержимы неудержимым, страшным сатанизмом, вы-то и придумали всё».
Это уже заповедная территория постмодерна — диалог с культурой, пред­
стающей вне иерархий, в опасном, демифологизирующем, контакте с «неготовой
действительностью». Только диалог ли?
Галковский уверен: да, диалог. Недаром в конце повествования он даже рас­
суждает об отличии своей полифонии от полифонии Розанова. А среди восьми
квазирецензий наиболее серьезна та, что толкует о близости «Тупика» бахтинской
теории мениппеи с ее полифонизмом. Но странное дело, о ком ни заговорит Одиноков: о Соловьеве, Чехове, Гоголе, Щедрине, Блоке или Набокове,— все они
выходят на одно лицо. Все они лишь иллюстрируют психологические комплексы
самого Одинокова. И общим во всех них оказывается то, что все они откровенно,
глумливо злые. Но, может быть, дело не в них, таких разных, а в том, что сам
Галковский называет «органической неспособностью проникнуть в чужой мир...
абсолютным непониманием и неуважением внутренней сути собеседника»?
Единственное исключение, впрочем, делается для Розанова. Он Галковскому —
Одинокову явственно близок. Но диалога нет и здесь. Поскольку Галковский
просто з а и м с т в у е т и п е р е ф р а з и р у е т многие розановские идеи (в част­
ности, о том, что в России литература поглотила жизнь и посему ответственна за
катастрофу 17-го года) — тут нет разноголосия, тут опять-таки Розанов п р и ­
с в о е н Одиноковым и обструган под одиноковский размер. У Розанова же взят
взаймы и принцип построения текста, при котором на каждый тезис будет произ­
несен антитезис; но и это никакой не диалогизм, поскольку неуклонно властвует
одно и только одно сознание, откровенно любующееся своей противоречивостью,
несводимостью к единому знаменателю.
Не здесь ли и разгадка тех догматических интонаций, что нередко проры­
ваются в стиле Галковского? По сути дела, его парадоксы — это догматические
общие места, только вывернутые наизнанку. Вы говорите, что русская интелли­
генция славится своим нонконформизмом, а я скажу, что все беды от того, что
царь использовал интеллигенцию для нужд государства, тому же Чаадаеву надо
было журнал дать, кафедру, он бы послужил. Вы говорите, что Серебряный
век — расцвет культуры, а я скажу, что это та же Совдепия, так же носились
с Белинскими — Чернышевскими. Вы говорите, что литература «наше все»,
а я вам скажу, что она наше «ничего», и вообще «Россия со времен Александра
Благословенного — это с точки зрения государственной — очень мягкая, гуман­
ная и просвещенная страна, что при тогдашнем уровне образования и культуры
дальше и некуда. И вот там сидели по углам какие-то гении и писали книжки.
И вдруг ни с того ни с сего шестьдесят шесть миллионов людей в «корзину
для бумаг». Это что же вы там написали такое??»
А ведь — даже но пафосу — это Иванов-Разумник, о которого Галковский
так долго вытирает ноги: только воспроизведенный с точностью до наоборот.
Галковский полагает, что его книга — это полифония от пустоты, от ненуж­
ности, от изоляции. Но пустота не источник — книжки-то по крайней мере бы­
ли,— она, увы, результат. Результат самодовлеющего монологизма. Результат
запоздалых модернистских и даже авангардистских комплексов, превращающих
постмодернизм в броскую обертку, лишенную внутренней семантики.
Возможно, впрочем, и иное объяснение провала «Бесконечного тупика».
Русский постмодернизм в своей эволюции подошел к проклятым рус­
ским вопросам о смысле русской истории, об ответственности культуры перед
историей, о самоопределении отдельной и конкретной личности в этой культуре
и этой истории — и не смог найти на них с в о и х о т в е т о в . Особенную роль
сыграл в этом контексте вопрос о смысле судьбы конкретного Одинокова. Гал­
ковский сам об этом пишет: «Что наиболее фальшиво в этой книге? Как раз
описание моей реальной жизни. Удивительно— никакого вымысла, и это пере­
жито мною, а кажется (и, по-моему, справедливо) ложью, выдумкой графомана».
Почему так происходит? Наверное, потому, что Одиноков превращается в баналь­
ный литературный стереотип, и только ценой такой трансформации получает
пропуск в пространство культуры; естественно, из оплаченного такой ценой втор­
жения никакого диалога не получается. А вот как соотнести «одинокий голос
человека» с космосом или хаосом культуры — да так, чтобы культура не под­
мяла под себя уникальность единственной в мире личности, а эта личность не
расправилась бы с культурным опытом, наподобие того, как Карабас Барабас
расправлялся со своими куклами? Этот вопрос внезапно обернулся неподъемной
тяжестью для русского постмодернизма. Отступить в область модернистского
«негативного монологизма» оказалось куда как проще.
Марк

липо&щ^да

Читайте в следующем номере:
МИХАИЛ ПРИШВИН
АН ЕВН И К

1937

ГО Д А

«Сейчас мы переживаем момент наступления грубой
внешней силы государства, перелом, в котором все трещит по
швам. Из этого состояния или мы должны выйти к самодея­
тельности (натерпелись-то как, жить-то нам хочется!). Или же
непременно быть побежденными в войне и остаться примером,
как социализм сделал великий народ жертвой войны или как
социализм переродился в милитаризм. И это будет примером
еще и того, что невозможно в одной стране ввести социализм,
потому что все другие капиталистические страны станут во
враждебное отношение и вызовут на конкуренцию в производ­
стве средств войны: тем самым капитализм и пожрет социа­
лизм, быть может, и не вступая с ним в прямую войну».