Автор: Нагибин Ю.   Юрьев О.   Белицкий П.  

Теги: повесть   стихи   художественная литература   романы   литературно-художественный журнал   журнал октябрь   литературно-публицистический журнал  

ISBN: 0132-0637

Год: 1994

Похожие

Звенья. Том 1. Сборник материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIX века

Альманах библиофила. Выпуск 40

Собрание сочинений в 11 томах. Т.11

Из истории русского розенкрейцерства

Текст 
                    ISSN 0132-0637


НЕЗАВИСИМЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЕЖ ЕМ ЕСЯЧ Н Ы Й Ж У Р Н А Л РОССИИ
ИЗДАЕТСЯ С МАЯ t924 ГОДА

9
1994
СЕНТЯБРЬ

Общественный совет: Л. БАТКИН, Ю. БУРТИН, В. БЫКОВ,
Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН, А. ГЕЛЬМАН,
Д. ГРАНИН, Ю. КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ, Д. КУГУЛЬТИНОВ,
А. КУРЧАТКИН, Ю. МОРИЦ, В. САГДЕЕВ, Л. САРАСКИНА, Вад.
СОКОЛОВ, Л. ФИЛАТОВ, И. ФИЛОНЕНКО, Ю. ЧЕРНИЧЕНКО,
Р. ЩЕДРИН.

в

н

о

м

е

р

е:

ПРОЗА И П О ЭЗ №
Юрий НАГИБИН.
Дафнис и Хлоя эпохи культа личности, волюнтаризма
и застоя. История одной л ю б в и ...................................................
Павел БЕЛИЦКИЙ.
Черная листва. С т и х и

....................................................................

Олег ЮРЬЕВ.
Гольдштейн невидимый. Р а с с к а з ............................................
Викентий МАТВЕЕВ.
Век страстей, крови и славы. Женщины королевского
дома Тюдоров. О к о н ч а н и е ...............................................................
Д. МЕРЕЖКОВСКИЙ.
Иисус Неизвестный. Продолжение

. . . . . . . .

3

81
83
92
115


ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ
Давид САМОЙЛОВ.
Небесный вертоград. С т и х и .

ведевой

Публикация Галины Мед­
.....................................................................................................

129

ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ

136

Г. ЯВЛИНСКИЙ.
Уроки экономической реформы

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Евг. ПЕРЕМЫШЛЕВ.
Двойной

.150

портрет

ВОСПОМИНАНИЯ, ДОКУМЕНТЫ
М. П. НОВИКОВ.
«Я виноват в его смерти...». Лев Толстой и крестьянская 1 С С

Россия. Публикация и комментарии Л. В. Гладковой

.

■v d

Главный редактор А. А. АНАНЬЕВ.
Редакционная коллегия: И. Н. БАРМЕТОВА (заместитель главного
И. А. БРЯНСКАЯ Н. К. ЛОШКАРЕВА (первый заместитель главного
И. К. НАЗАРОВА (отв. секретарь).
Коммерческий директор Л. Б. ЖУРАВЛЕВ.

редактора),
редактора),

Технический редактор Т. С. Т р о ш и н а
Учредитель — трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь».
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.
Сдано в набор 18.07.94.
Подписано к печати 14.08.94.
Формат 70X1087i6.
Высокая печать.
Уел. печ. л. 16,80.
Уел. кр.-отт. 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 38 400 экз.
Заказ № 1598.
Цена 1400 руб.
В розницу — цена свободная.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, ул. «Правды», 11.
Телефоны: главный редактор — 214^62-05, заместители гл. редактора — 214-63-64,
214-69-37, ответственный секретарь — 214-34-44, отдел прозы— 214-51-68, отдел поэзии—
214-69-37, отдел критики — 214-71-34, отдел публицистики — 214-60-24.
Телефакс: 214-50-29.
Типография издательства «Пресса». 125865 ГСП. Москва, А-137, ул. «Правды», 24.
© «Октябрь». 1994. При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна.


Юрий

НАГИБИН

Дафнис
и Хлоя
эпохи культа личности,
волюнтаризма и застоя
ИСТОРИЯ

ОДНОЙ

ЛЮБВИ

1
СГ ели человек без конца возвращается к какому-то переживанию своей
■— жизни, значит, оно было очень важным, решающе важным, но так до
конца и не понятым. Вот и я опять начинаю пережевывать жвачку под
названием «первая любовь». Не отпускает меня эта тема моей жизни, а
ведь я столько раз обращался к ней в своих писаниях, а уж о раздумьях
и говорить не приходится. Впервые я написал о своей первой любви по
живому следу казавшегося окончательным разрыва. То было нечто стран­
ное по жанру: не дневниковая запись и не рассказ,— а я все самые силь­
ные переживания претворяю в рассказы, — не фрагмент будущей повести,
а какой-то взвой, рыдание, странно сплетенное с размышлением, при этом
цельное и завершенное по форме: зачин — кульминация — развязка. Как
жаль, что этот «документ» непосредственного чувства загадочно пропал
вместе с другими не предназначавшимися для печати рукописями. Это об­
наружилось после смерти отчима. У него была привычка прятать и даже
хоронить в саду писания, противоречащие требованиям цензуры. Видимо,
так отыгрывалась травма тридцать седьмого года. Писателя посадили в си­
лу идиотической ошибки по делу о промышленной контрреволюции. Недо­
разумение вскоре выяснилось, но отпустить его с миром не хотели, ведь
это признание ошибки, а единство щита и меча не ошибается. Продержав
год во внутренней тюрьме, ему вчинили в вину два дневниковых критиче­
ских замечания в адрес Фадеева и Эренбурга и без предъявления статьи
посчитали год заключения карой за клевету на выдающихся советских пи­
сателей. Я вдруг сообразил, что в отличие от большинства репрессирован­
ных мой бтчим так и не был реабилитирован и сошел в могилу отягощен­
ный своим «преступлением». До этого он зарыл в саду мою повесть «Встань
и иди», написанную еще в сталинские времена, и, конечно, забыл место
захоронения. По счастью, второй экземпляр повести спокойно лежал в сред­
нем ящике моего стола, терпеливо дожидаясь публикации. Мне так хоте­
лось включить порожденные сильным и непосредственным чувством стра­
ницы в эту повесть, но не смог обнаружить пропажи.
Потом я еще не раз возвращался к переживаниям своей первой люб­
ви, но уже не впрямую, а в беллетристической форме, и вот после долгого
перерыва решил до конца выговориться, без всяких литературных околич­
ностей, теперь уже навсегда.
Я не знаю, жива ли Дашенька, — так называл я ее в юности, но здесь
она будет Дашей, ибо уменьшительное имя звучит фальшиво для моего
сегодняшнего слуха. Я не знаю, жива ли она, жив ли я сам, но мой счет
с ней закончится, лишь когда я поставлю точку в этой повести. Наверное,
лучше было бы оставить в покое некогда близкого человека, но ведь по­
сыл идет не от мстительности, а от неизжитого чувства и мучительного
желания понять что-то, вечно ускользавшее в главной сути отношений.
Сколько разнообразной и сильной жизни выпало мне на долю, сколько
Отдельной книгой повесть выходит в издательстве «ПИК»,


было Любовей и есть — я люблю мою нынешнюю жену с.душевным пы­
лом, не укрощенным безразлучными двадцатью пятью годами, — и вдруг
опять засветило довоенным Коктебелем, запахло сушью его тамариска, за­
звучало вечерней джазовой музыкой сквозь мягкий шум бухтового при­
боя, и я забываю о старости, изношенности, хворях и хоть не томлюсь
тютчевской «тоской желаний», но перестаю ощущать душу как непосиль­
ную ношу.

Думается, на этот раз я подведу окончательные итоги долгой напасти
и выгадаю время, которого у меня осталось с воробьиный нос, на иные
неясности прожитого; уходя, хочется знать, в чем ты участвовал так долго
и так мимолетно и кто были твои партнеры по ужасу и великолепию жиз­
ни. Порой мне кажется — и с годами все уверенней, что я ни в чем и ни
в ком не разобрался, и во мне не разобрались даже самые близкие люди.
Что же говорить о тех, кто судил издалека. Но иногда меня пронизывает
мысль, что на расстоянии лучше видно, и, быть может, в этом недобро­
желательном прищуре больше зоркости, чем в самообольщенном взгляде
на себя изнутри. Но, чтобы понять по-настоящему, надо написать, хотя и
это не гарантирует успеха...
Мне исполнилось восемнадцать лет, я окончил школу с золотым ат­
тестатом и без экзаменов был принят в Первый московский медицинский
институт. Таким образом, я сразу стал студентом, то есть взрослым чело­
веком, что наполняло меня волнением и гордостью. При этом я оставался
мальчиком и намеревался пробыть еще год во исполнение домашнего на­
каза: лишь в девятнадцать лет можно перешагнуть рубеж, отделяющий
мальчика от мужчины. До чего же покорной скотиной я был! Сейчас я
скрежещу зубами от злости, думая об украденном у меня годе несказан­
ных радостей. И ведь не перенесешь его на заключительную прямую жиз­
ненного марафона: мол, я поздно начал, так продлите мне срок службы.
Черта лысого тебе продлят!
Тридцать восьмой год примечателен в истории моей скорбной родины
теж, что к середине его окончательно исчах террор, подаренный почему-то
тридцать седьмому году, хотя он начался в тридцать шестом — именно
тогда посадили отчима — и продолжался ровно два года, навсегда отравив
страхом человеческие души. На самом деле он начался с первого дня пла­
менного Октября и длился, то затухая, то разгораясь, до завершения исто­
рического периода, именуемого строительством социализма.
Как и положено в нашей семье, мы уплатили очередному витку совет­
ской истории щедрую дань. Отчим, отсидевший всего год, по существу, так
и не вернулся из тюрьмы. Он был своеобразным писателем, тянувшим соб­
ственную борозду. Варлам Шаламов в своих воспоминаниях назвал его ли­
тературу «интеллектуальной прозой», высоко ее оценив. Отчим к своему
настоящему творчеству уже не вернулся. Да и кому нужна была интеллек­
туальная проза, когда просто мыслить стало смертельно опасным. Теперь
он не жил, а существовал в литературе, занимаясь чем придется: крити­
кой, на которой опять едва не погорел, исторической прозой, редактировал
полуграмотных писателей — русских и националов, писал внутренние ре­
цензии, с поразительной быстротой строчил очеркишки, которые в огром­
ном количестве, хорошо оплачивая, поглощало Информбюро, — болдинская
осень халтуры растянулась на несколько лет, состряпал два приключенче­
ских романа, но душевно и умственно оставался чужд всему этому.
В тридцать седьмом году по обвинению в поджоге бакшеевских тор­
форазработок посадили и моего родного отца-лишенца. Ему отказали в
московской прописке при паспортизации (уже отмотал пятилетний срок
ссылки невесть за что), и он поселился на болоте, чтобы быть ближе к род­
ному городу. После долгого и мучительного следствия — бить не били, но
‘бесконечными ночными допросами, угрозами и шантажом: ему показали
нас с мамой за решеткой, — довели до нервно-психического срыва. Созна­
ние ему восстанавливали в страшной психушке Сербского, заодно изменив
обвинение: срок он получил не за поджог торфа (находился в командиров­
ке во время пожара), а за непочтительное отношение к портретам Молото­
ва и Кагановича, которыми решили украсить его кабинет, когда он, на­
чальник планово-экономического отдела, корпел над квартальным отчетом.
Мать и отчим, к тому времени уже выпущенный на свободу, видели отца
после суда (как это ни дико, его судили, пусть при закрытых дверях, в


областном суде на улице Вороненого — трогательная забота о легитимно­
сти!) со счастливым лицом — ведь ждал расстрела. Он крикнул: «Семь и
четыре!» — и как на крыльях впорхнул в воронок. Его фраза значила:
семь лет лагерей и четыре — поражения в правах. Да, бывали счастливые
мгновения и в то кромешное время.
Его ликование можно сравнить лишь с пьянящим счастьем, которое
незадолго перед тем испытали мы с матерью. Мы вернулись из Егорьев­
ска, где целый день протомились у стен пересыльной тюрьмы в надежде на
свидание с отцом, но, конечно, не дождались, даже передачу не приняли.
Когда же усталые, разбитые неудачей добрались до дома, нам открыл
дверь отчим, только что отпущенный с Лубянки. Ради таких минут стоит
жить, ведь пересыхает без радости человеческое сердце!..
Пока отчим находился под следствием, «Правда» и «Литературная га­
зета», опередив суд и приговор, объявили его «ныне разоблаченным вра­
гом народа», а старый приятель правдист Эрлих добавил к чеканной фор­
мулировке: «Очередь за остальным мусором». Союз писателей исключил
его из своих рядов, лишил уже оплаченной кооперативной квартиры в Лав­
рушинском, куда мы с мамой не успели въехать, издательства выкинули
на помойку ранее принятые рукописи. Мы наивно полагали, что по осво­
бождении отчим получит все назад, как Иов, прошедший искус. Ничуть
не бывало. Человек, недооценивающий Фадеева и Эренбурга, не может
считаться другом народа. Пишущая машинка, на которой мать и отчим по­
очередно тарахтели двумя пальцами, не могла прокормить семью. И от­
чим ринулся в бой. Человек смелый и настойчивый, когда надо, он за год
добился восстановления в СП, оплаты — через суд — всех уничтоженных
рукописей, получил для нас с мамой квартиренку на улице Фурманова, а
наши полторы комнаты в Армянском переулке обменял на однокомнат­
ную квартиру без ванной, но с уборной и наконец издал книжечку в «Биб­
лиотечке «Огонька». После чего его опять стали печатать. К лету 1938
года наше благосостояние настолько упрочилось, что отчим смог отправить
нас с мамой в Коктебель на два месяца.
Не только окружающие, но и мы сами считали себя удачниками, ба­
ловнями судьбы. Один наш узник благополучно вернулся, другой уже уст­
роился инженером-плановиком в Кандалакшском лагере, считавшемся ку­
рортом по сравнению с Воркутой, Магаданом, Нарымом, Потьмой и дру­
гими популярными местами, где восемь гудков в день и все на обед. Нам
дали роскошные апартаменты (такой рисовалась завистливому воображе­
нию наземная скворечня, откуда — тоже далеко не в хоромы — бежал
Виктор Ардов), наконец, мне, бездельнику и футболисту, преподнесли
студенческий билет на блюдечке с голубой каемочкой. Кое-кому дело на­
чало казаться нечистым — слишком много благ просыпалось на одну семью.
К тому времени в литературе, как и в других областях человеческой
деятельности, был срезан целый пласт. Ни среди деятелей искусств, ни сре­
ди ученых, ни среди видных технарей: конструкторов, изобретателей, ин­
женеров, — не было столько жертв. Наверное, лишь военная среда понес­
ла еще большие потери. Почему взяли одних писателей, а не других, по­
нять было невозможно. Истребили всех обериутов (уцелел лишь Н. Забо­
лоцкий, отсидевший срок), но не тронули «Серапионовых братьев», на ко­
торых спустя годы так вызверился идеолог Жданов. Извели поэтов-деревенщиков: Клюева, Клычкова, Орешина и «колхозного Шекспира», доб­
ряка Персонова,— тут еще можно уловить людоедскую логику — мелко­
буржуазная стихия, но за что посадили и уничтожили таких энтузиастов
советской власти, как Артем Веселый, Иван Катаев, Колбасьев, Зарудин, —
мозги свернешь, а не докопаешься. Почему взяли почти одновременно Буданцева, Большакова, Лоскутова, связанных разве что рюмкой водки по
праздникам? А пролетарские поэты, а тихий, незаметный Семен Гехт, а
Борис Корнилов, певший советское утро, а его жена Ольга Берггольц, из
чрева которой на допросах выбили ребенка, — продолжать можно до бес­
конечности, — за что их всех?.. Случалось и другое: Андрея Платонова
Сталин обматерил за повесть «Впрок», но разделался с ним много лет спу­
стя и не впрямую, а более страшным способом, через сына, посадив пят­
надцатилетнего, еще не имевшего паспорта мальчика. Он был актирован
по безнадежной болезни: чахотка в последней стадии, — и вскоре умер,
заразив отца ее скоротечной формой.


Временно уцелевших если не радовало, то бодрило, когда можно быПильняк обвинил Сталина в убийстве
Фрунзе, Бабель вожжался с чекистами («пью с милиционерами») и был
ненавидим Буденным за «клевету» на Первую конную, Аросев занимал
много крупных советских постов — тут злодейство выходило из мистиче­
ского тумана, обретало — пусть бредовое, дикое, но человечески понят­
ное — свойство причинности. Но когда сажали малоизвестного, примеча­
тельного лишь игрой на бильярде малоформиста Дорохова, становилось
жутко: неужели и за бильярд берут, значит, могут взять за игру в префе­
ранс или подкидного, за то, что ходишь на лыжах, собираешь книги, но­
сишь калоши или зонтик? Выходит, нет спасения ни в незаметности, ни
в умалении себя, ни в смирении, ни в беззаветной преданности делу социа­
лизма, ни в поклонении вождям, ни в чем...
Единственную надежду видели в доносительстве. И доносили друг на
друга без сожаления и тени раскаяния, шли в штатные стукачи и дружно
завидовали Павленко, который с первых литературных шагов официально
связал себя с органами безопасности. Но и это далеко не всегда спасало.
Писателей расстреливали, гноили в лагерях, доканывали в ссылках,
иных и морально растлевали. Честные люди: литературовед Я. Эльсберг,
сын знаменитой Цыпкиной, лечившей зубы Маяковскому, и поэт-прозаик
Н. Асанов, тоже из хорошего дома, вышли на волю стукачами. А скажем,
воинствующему стукачу Н. Лесючевскому или не склонному к доноситель­
ству и оттого всегда грустноватому А. Марьямову не понадобился лагерь,
чтобы служить «святому делу сыска». Особенно много жертв было бы на
совести Лесючевского, если б таковая у него имелась. Все это не могло
не привести к моральному краху литературы.
Конечно, не все доносили, но рухнули душевно даже великие. Без­
винен оставался разве что Пастернак, по-женски влюбленный в Сталина.
И Ахматова, и даже Мандельштам, единственный из всех осмелившийся
заклеймить Сталина яростными стихами «Мы живем, под собою не чуя
страны», теперь пели «кремлевского горца». А несчастный Платонов с
детской хитростью называл угрюмого вождя «большим и добрым». Чичи­
кова тоже умиляла доброта Плюшкина. Не великий, но очень талантливый
косоглазый Незлобии воспел даже дымок из сталинской трубки.
Словом, мастера пера по уши увязли в дерьме. Но замечательно, с
какой быстротой, едва кончился террор, люди вернули себе внешнюю фор­
му и даже что-то похожее на чувство собственного достоинства. Не все, ра­
зумеется, но элитарный слой литературы, который в ту пору еще суще­
ствовал.
Однажды в Кении мне пришлось наблюдать поразившую меня сцену.
Хищник из семейства кошачьих, кажется, пума, погнался за антилопой.
Но, когда антилопа прыгнула через неглубокую расщелину, хищник поле­
нился следовать за ней, может, не был по-настоящему голоден. Антилопа
тут же оборвала бег и спокойно принялась пастись. Так же повела себя
литературная элита: как только хищник остановился, она стала грациоз­
но пощипывать траву культуры и творчества. Вернулось и осмотритель­
ное общение, все были хорошо обучены, когда надо, «брать на прикус се­
ребристую мышь».
Считалось так: Сталин ничего не знал, его обманывали (вождь терпел
не только от своей доброты, но и от доверчивости — наивное, чистое сер­
дечко?), и вот спустился с кавказских гор его друг, честнейший человек,
истинный джигит — Берия и навел порядок: прекратил аресты, а злодея
Ежова наказал по заслугам. Никому вроде бы не вспало на ум: почему
не возвращают невинно осужденных? Если их вопреки очевидности взяли
по делу, то в чем вина Ежова? Не надо предъявлять слишком высоких тре­
бований к несчастным, чудом сохранившим свободу и жизнь. Самообман
служил им во спасение. Только так можно было выжить, не сойти с ума,
не наложить на себя руки, сохранить правдоподобие реакций, жестов, ин­
тонаций, всей системы поведения, способность к улыбке и смеху, строго
дозированному, чрезмерная веселость была столь же подозрительна, как
и чрезмерная печаль. Едва ли уместно помирать со смеху при таком ка­
питалистическом окружении, но и разводить слезницу не больно умно, ведь
когда еще вождь указал: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало ве­
селее»,
Ж) назвать причину репрессии:


Население страны, а писатели входят в него малой частицей, потеряв
своих гениев (Флоренского, Мандельштама, Вавилова, Мейерхольда), по­
теряв без числа высокоталантливых, замечательных людей, потеряв родных
и близких, передернуло блохастой шкурой и продолжало жить и даже по­
лучать от этого какое-то удовольствие. Тут нет ничего осудительного. Ес­
ли б люди, народы не обладали способностью быстро забывать зло, стря­
хивать с себя кошмар переживаний и начинать сеять на пропитанном све­
жей кровью поле, всякая жизнь на земле давно бы прекратилась. Возмож­
но, сразу после убийства Каином Авеля и его страшной фразы: я не сто­
рож своему брату. Но сколько потом случалось лихих времен (одно цар­
ствование Нерона, породившее нечеловеческий вопль Иоаннова апокалип­
сиса, чего стоит!), а люди жили дальше.
Так и к середине тридцать восьмого года, утешенные прекращением
арестов, явлением доброго кавказца, гаранта права, справедливости и мягкосердия, советские люди, всегда ценившие право на отдых выше всех
остальных человеческих прав, дружно готовились реализовать то прекрас­
ное, что проявляется, по словам поэта, в каждой душе с приходом лета.
И я, восемнадцатилетний, был среди них.
За год до этого я впервые увидел море. Почему-то я боялся этой встре­
чи. Моя мать мало рассказывала мне о своей жизни, особенно о детстве
и отрочестве, как-то всегда вскользь, небрежно, без любви и тепла к до­
машним; мою оставшуюся незримой бабушку, свою мать, она, по-моему,
ненавидела, а отца, призрачного дедушку, не помнила, он покончил само­
убийством вскоре после ее рождения. Она не испытывала приязни ни к
братьям, ни к сестре, ни к тетке, у которой почему-то жила большую часть
детства в усадьбе под Полтавой. Какое-то гадливое восхищение вызывал в
ней лишь управляющий имением ее родителей, обрусевший немец и аван­
тюрист Павел Августович Тубе. Мне кажется, он и явился причиной са­
моубийства ее отца. На фотографии этот крепкий, с нагловато-насмешли­
вым взглядом человек похож на красавца-борца Луриха.
И, лишь когда она говорила о море, ее зеленые жесткие глаза обре­
тали мечтательный лазурный отсвет, из этого отсвета родилась и моя меч­
та о море. Имение родителей матери находилось между Симферополем и
Форосом, естественно* что на заре жизни ей досталось много, много моря.
И, когда в исходе прошлого лета отчим получил через суд часть де­
нег за непошедшие статьи, он отправил нас с мамой на три недели в Ана­
пу — недорогой детский курорт. Море открылось сразу в виду Новорос­
сийска из поездного окна и оказалось невероятно длинным, свернутым в
рулон театральным задником грязно-тускло-сизо-голубого цвета. Я видел
такую вот холщовую, в потрескавшейся масляной краске колбасу, когда
мы с мамой ходили за сцену Большого театра в уборную к ее приятель­
нице балерине Олениной.
По мере нашего сближения с этим рулоном (сейчас я говорю о море)
он стал опускаться ниже и ниже, уподобляясь мерцающей тени земли над
горизонтом после заката. Потом он весь гофрировался, его испещрили бе­
лые крапушки, вскоре ставшие барашками, стремящимися к берегу.
И вдруг пришло ощущение водной стихии, громадной и непрестанно дви­
жущейся. А затем начались его бесчисленные превращения: цветовые, зву­
ковые, кинетические, все те дивные метаморфозы, из-за которых море ни­
когда не надоедает и влечет к себе каждого, кто хоть раз его видел. И я
понял, почему кошачьи глаза матери становились небесными, когда она
заговаривала о море.
На новое свидание с морем я ехал без робости, хотя и с волнением.
На этот раз море решило удивить меня на иной лад. Когда ранним
утром на подъезде к Феодосии я отдернул оконную шторку, чуть не до
самых рельсов в рассветной неокрашенности простора простиралась бес­
крайняя лужа сметаны. Изредка по белесой поверхности пробегала голу­
боватая жилка и гасла. За левым обрезом окошка можно было проглянуть
подмешанный к сметане желток. И таким бывает море...
Дом отдыха прислал к поезду разболтанный грузовик с лавками —
время было аскетическое. Море мы вскоре потеряли, обретя неживопис­
ную, голую холмистую местность, по которой бежало узкое шоссе в язы­
ках сахаристого песка. Потом впереди обрисовались каменистые вершины
нерослых гор, показавшихся мне величественными, потому что настоящих


гор я никогда не видел. И вдруг слева возник ярко-синий конус острием
вниз — море заполнило пространство меж двух крутых горных склонов,
сходящихся у подножия. Это выглядело как налитый всклень бокал с гу­
стым синим вином.
И снова море надолго исчезло и вернулось не конусом густой сини,
а сверкающей лазурью строго, округло очерченной холмами и горами
бухты.
/
Коктебель оказался небольшим селением, теснимым с одной стороны
горным массивом, остальным же своим составом свободно раскинувшимся
по складчатой, поросшей дикой полынью пустоши.
Мне сказали, что Коктебель с окрестностями да и вся эта часть Кры­
ма, каменистая, будто запорошенная, где редко над кустарниковой по­
рослью акации, тамариска, олеандра высится пирамидальный тополь —
сколок с Пелопоннеса. Когда в свой час я попаду на землю древней Спар­
ты, то сухой, будто похрустывающий на зубах, легкий воздух каменистой
страны одарит меня удивительным чувством родности — я ступал по этой
твердой земле, я любил на этой твердой земле, только в пору моей юно­
сти она находилась в ином месте.
Нам с мамой отвели комнату в двухэтажном доме напротив основного
здания, построенного еще Максимилианом Волошиным, одушевившим пу­
стынную бухту, помнящую корабли Одиссея. Наверное, это легенда, но
каждый истинный коктебелец ей свято верит. Коктебель вообще распира­
ло легендами, но не древними: визит гомеровской стаи лебединой был, ка­
жется, единственной данью седой старине, остальное мифотворчество тво­
рилось из свежего материала времени доктора Юнге и поэта Волошина —
здешних первопоселенцев. Я не уверен, что фамилия легендарного докто­
ра, чья могила высится над Коктебелем,— Юнге, а не Юнг или Юнга, не
знаю и его имени — это объясняется странной особенностью моей: полу­
чать как можно меньше сведений извне об окружающем, никогда не пе­
респрашивать, а творить действительность как бы из самого себя.
Мне кажется, я приложил максимальные усилия, чтобы не узнать тот
волшебный, таинственный, мистический Коктебель небожителей, каким он
был еще недавно и каким в известной мере оставался натужными усилия­
ми вдовы поэта Марьи Степановны, ее дружеского и паразитарного окру­
жения. Сохранившаяся за ней немалая часть дома напоминала не то улей,
не то муравейник — так набита была постояльцами, в большинстве своем
самовольными. Днем эта несметь разбредалась по пляжу, горам, бухтам,
но куда она девалась ночью, понять невозможно. То ли эти перевертни ле­
тучими мышами прицеплялись к стрехам, ветвям деревьев, то ли заполза­
ли сколопендрами в какие-то щели, лазы, закомары, то ли мышами хоро­
нились под полом, на чердаке. Среди них были актеры, студийцы, худож­
ники, эстрадники, студенты, музыканты, просто слоиялы в ореоле непри­
знанной гениальности, ничьи дети, грязные и переразвитые; чуть особня­
ком держался красивый романтический человек с огромным средним паль­
цем на левой руке, который он носил в специальном кожаном мешочке.
Все эти люди считали себя наследниками волошинского духа, поэтому да­
мы обходились хитонами на голое тело и полынными веночками на выго­
ревших волосах, мужчины — папуасской повязкой вокруг чресел, и те, и
другие любили бродить по дикому пляжу в обнаженном виде. Великих на­
сельников Коктебеля, которых в глаза не видели, они называли только по
именам: Макс, Марина, Осип, Боря (Андрей Белый), друг для друга у
них были клички, чем подчеркивалась их экстерриториальность. Они не
смешивались с отдыхающими, на которых лежало клеймо узурпации. При
моей почти сознательной неинформированности я в них так и не разобрал­
ся и ни с кем не сблизился.
Но не избежал посещения святая святых — покоев Волошина, где жри­
цей была вдова Марья Степановна. При жизни поэта (я так и не понял, кем
он был: гомосексуалистом, импотентом, бесполым, как Леонардо, или рукоблудом, существовала и такая секта в Серебряном веке, но, кроме ум­
ной и властной матери, ни одна женщина не играла роли в его жизни)
Марья Степановна исполняла роль няньки, прислуги, сиделки, позже —
хранительницы очага. Но с помощью своих смекалистых приживалов вы­
училась на первоклассную вдову, став вровень с великими тенями.
Она ходила ночевать на могилу мужа, венчавшую довольно высокий


взгорок по левую сторону бухты, носила туда какую-то снедь, в дни его
праздников, рождения, именин, там разжигался костер. Ее не останавли­
вали довольно частые, секучие и холодные коктебельские ветры, старожи­
лы туманно намекали, что Бог ветров щадит заветное место. Она была
очень некрасива, мужеподобна, крепкоскула, с черными татарскими уси­
ками от углов губ, что придавало особую убедительность шаманству. О до­
стопримечательностях кабинета Макса она говорила всегда одними и теми
же словами, с одной и той же интонацией, в которой отрешенность объек­
тивного свидетельства смягчалась едва уловимой печалью — умный прием,
и речь ее была проста, правильна, точна и тем красива. Главными достопри­
мечательностями Максовых коллекций были: вмонтированная в стену го­
лова египетской богини Таниах и обломок весла с Одиссеева корабля.
Я чту и знаю почти всех сколь-нибудь примечательных поэтов Сереб­
ряного века, моей любимой литературной эпохи, за исключением Волоши­
на. Конечно, я читал воспоминания о нем Цветаевой, где так чист и трога­
телен его образ; он присутствует во многих мемуарных книгах, очерках,
письмах и всегда привлекателен, и те немногие стихи его, которые мне по­
падались, хороши или очень хороши. Сейчас появилась целая «волошиниана» — сборники его стихов и прозы, переписка, воспоминания о нем, я все
приобрел, поставил на полку и не прикоснулся. Коктебель встал между на­
ми, шаманские игры Марьи Степановны, богиня Таниах с загадочной улыб­
кой на полных губах, обломок Одиссеева весла, фальшь ломающихся у
жреческого костра. Мне противна собственная мелкость. Я же знаю, культ
Волошина нужен был, чтобы помочь выжить вдове и дому, не дать загре­
бущим лапам Литфонда, равнодушных правителей СП отобрать последнее:
выставив вдову вон, захапать дом, библиотеку, картины, раритеты. При­
ехав в пятьдесят третьем году в Коктебель, я нашел Марью Степановну
в последней беде — делясь с неизменными нахлебниками положенным ей
довольствием, она подголадывала. Я отдал ей путевку и перебрался в по­
селок на собственные хлеба. За всеми жалкими и безобидными играми волошинцев скрывалась отчаянная борьба за выживание.
А с Марьей Степановной мне довелось встретиться еще раз на откры­
тии выставки акварелей Волошина в Доме литераторов. Сказав вступи­
тельное слово, я увидел в толпе ее и подошел, чтобы поцеловать руку.
— Уйди! Уйди! — отмахнулась она.— Я тебя боюсь.
— Я плохо выступил?
— Ты теперь генерал. Я таких боюсь.
— Я не генерал. Я как был в дерьме, так и остался.
— Правда, что ль? — Она остро, темно и недобро глянула на меня и
ответила себе: — Правда. Тогда дай я тебя сама поцелую.
Тем и окончились наши отношения — как в классическом американ­
ском фильме: нежным поцелуем...
Приезжавшие в писательский дом отдыха оказывались перед выбором,
как русский витязь на распутье. Конечно, этот выбор не грозил ни потерей
коня, ни потерей жизни, но дорогу надо было избрать. Или примкнуть,
конечно, не на равных, к посвященным: являться на поклон к Марье Сте­
пановне, показывать ей найденные на пляже сердолики, фернампиксы, хал­
цедоны, агаты, дымчатые топазы, ходить босиком, то и дело извлекая из
пяток колючки, купаться только на диком пляже, желательно в костюме
Адама и Евы, изнурять себя походами «к Юнге», «к Волошину», в Ля­
гушачью и Сердоликовую бухты, на Карадаг, Сюрю-кая, в Отузы и Козы,
участвовать в шарадах, импровизированных спектаклях, читках, домашних
торжествах, знать слова прекрасной коктебельской песни «Ал разлив ог­
ня, в зареве закат», а также все прозвища и клички, свободно пользовать­
ся коктебельским жаргоном, восхищаться мифической поэтессой Черубиной де Габриак, стараться принести хоть малую пользу безалаберной жиз­
ни коммуны и вообще подчинить свой распорядок неписаному уставу волошинской вотчины.
Другой путь: быть просто курортником, мало чем отличающимся от ял­
тинского или гагринского бездельника: валяться на пляже, играть в префе­
ранс, на бильярде, в теннис и волейбол, дуть плодово-ягодное вино, тас­
каться за бабами и не утруждать себя походами дальше презренных своей
близостью Янышар. Подымало над обыденностью и этих пустышек чудо
природы: горный склон, ограничивающий бухту справа, являл собой ги-


гантский и четкий профиль Волошина, погрузившего в море -кончик бо­
роды.
^
*
Меня занимал сегодняшний день, и я без колебании выбрал второй,
вульгарный путь. Если оставить в стороне идолопоклонников, то и осталь­
ной Коктебель был многослоен. Элиту представляли обитатели дома отды­
ха ленинградского литфонда. Даже приезжавшие сюда на недельку-другую
без путевок московские гранды литературы (первое же стадное награжде­
ние орденами разделило писателей на привилегированных и всех осталь­
ных, к последним попали Ахматова, Пастернак, Бабель, Олеша) останавли­
вались у ленинградцев. Там выделялась живописная фигура козлобородо­
го, в огромной соломенной шляпе, с посохом и коробом литературоведа
Десницкого, величайшего собирателя полудрагоценных камушков, рослая,
эффектная чета: Мариенгоф и Некритина — «Мартышка» есенинских дней
(их сын Кирка находился в пионерском лагере для детей писателей на
«московской» территории); сухопарый, дочерна загорелый и очень само­
уверенный Лавренев и особенно — влекшая мое внимание пара: золотово­
лосая красавица Горностаева, недавно ставшая женой сценариста Каплина,
и молодой ленинградский писатель Мессер, ее бывший муж. Сейчас в Ле­
нинграде — тьфу ты! — Санкт-Петербурге доживает старый, скрипучий, с
изможденным лицом еврей Мессер, хороший новеллист, честно и чисто про­
живший свою литературную жизнь, а тогда это был красавец, орел, обра­
зец мужчины: отличный рост, мощная фигура, борцовый разворот плеч,
твердый розовый улыбчивый рот, теплый веселый взгляд. Отдыхающие с
недобрым волнением наблюдали за его. «взаимодействием» с бывшей же­
ной, похоже было, что у обоих «все былое в отжившем сердце ожило».
С той оговоркой, что сердца их были молоды и только входили во вкус
жизни. Тем не менее судьба Горностаевой была уже взвешена, подсчита­
на и решена: ей недолго оставалось гулять на воле. Я не знаю участи Гор­
ностаевой, знаю лишь, что ее фамилия вскоре исчезла с титров фильмов,
созданных в соавторстве с Каплиным, исчезла и она сама.
Отдыхающие со злобным нетерпением поджидали приезда Каплина и
были жестоко разочарованы тем, как безмятежно и лучезарно пара превра­
тилась в троицу. Вместе ходили они на дикий пляж, в каньоны, на кино­
просмотры в соседний санаторий, гуляли по берегу, участвовали в пикни­
ках. Эффектно выглядели эти трое — Каплин был тоже очень хорош в мо­
лодости, свое обаяние он сохранил до последнего дня жизни.
Я смотрел на мужчин этого содружества с восторгом, исключавшим
зависть. Я знал, что мне никогда не стать таким же видным, свободным,
уверенно победным. От них, как от спустившихся на землю небожителей,
шло какое-то сияние, блистание, колебавшее воздух марево. Как сверкала
в улыбке эмаль их зубов! Какие блики отбрасывали защитные очки! Какие
стрелы метали золотые наручные часы! И весь этот фейерверк творился
вокруг бледной, не поддавшейся загару, чуть анемичной, хрупкой женщи­
ны с солнцем в волосах. Они двигались будто в золотой капсуле, занятые
друг другом, но, конечно же, не могли не знать о производимом ими впе­
чатлении, ибо весь пестрый и скудный коктебельский мир начинал вра­
щаться вокруг них, подстраивать свой ритм под них, ориентировать пово­
рот шеи, ось зрения на них; они управляли мимикой и движениями окру­
жающих: застряла пятерня в затылке, отклячилась нижняя губа, вытара­
щились буркалы, замерло слово в гортани, оступилась нога — все проис­
ходило под действием их магнетизма. Бедняки жизни еще более съежива­
лись, ссыхались от сознания своего ничтожества.
Какие же все мы непрочные, беззащитные, несчастные! Могло ли
прийти в голову этой красивой, беспечной, легкокрылой женщине, что в
недалеком будущем весь свет навсегда погаснет для нее, а мироздание све­
дется к вонючей камере и застенку, населенному садистом-следователем?
И мог ли думать победитель Каплин, первотворец великих кинофальсифи­
каций о вожде революции, защищенный сверх меры своей небывалой уда­
чей от всех напастей, что и ему гулять на свободе всего несколько лет,
а там начнутся тюрьмы, пересылки, лагеря на десять лет, лучших лет
в человеческой жизни, что выйдет он седым, погасшим и навсегда оро­
бевшим?
Уцелеет из всех троих наименее преуспевший Мессер, как всех уют­
ных евреев, его звали Зяма, но, знать, слишком близко от него рвались сна­


ряды, он удивительно быстро сбросил яркий наряд глолодости, потускнел
и сам себя убрал с фасада жизни. У борцов это называется «потерять ку­
раж». Но главное он сохранил — свой дар и благородство поведения.
Но сейчас они, не ведая своей судьбы, молодые, красивые, овеянные
славой одного из них, шествуют по берегу мимо столовой нашего дома от­
дыха — и я проливаю борщ на рубашку, а сосед по столику роняет нож;
мимо дома Волошина, где приживалы всполошно и шумно, как в курятни­
ке, куда забралась лиса, демонстрируют свою бодрую независимость —
на грани презрения — от нуворишей, но в этом едва ли не большая потрясенность, чем в пролитом борще, а троица продолжает свой путь в сторо­
ну Янышар, и все загорающие на пляже дружно поворачивают к ним голо­
вы с залепленными бумажкой носами.
Община ленинградских писателей по всем статьям била московских
коллег. Они были представлены своим литературным цветом, перед вой­
ной Ленинград не успел опровинциалиться, узор чугунных оград и про­
зрачный сумрак белых ночей еще удерживал на месте сильно косившую в
сторону Москвы творческую интеллигенцию. Война и сталинские репрес­
сии, так называемое «ленинградское дело», покончат с духовным приори­
тетом Ленинграда, но в пору, о которой идет речь, Москве не пристало за­
дирать голову перед развенчанной столицей. К тому же в нашем доме от­
дыха москвичи находились в меньшинстве, преобладали украинцы и бело­
русы, мощно был представлен Ростов-папа и темные литературы авто­
номных республик. В отличие от ленинградцев мы не являли собой моно­
лита. Из знаменитых у нас был один Александр Жаров, некогда много­
шумный певец советской деревни, ныне едва державшийся на плаву с по­
мощью партийных связей. Имелось много почти не различимых увядших
дам: переводчиц, детских поэтесс, редакторш и захудалых писательских
родственниц. Неоспоримую ценность являла лишь семья философа Гербета, близкого друга Пастернака и Нейгауза. Недавно, ко всеобщему
изумлению, на Гербета, отвлеченного философа, снизошла милость вер­
ховной власти: Молотов одарил его цейсовским телескопом для вдумчиво­
го наблюдения небесных светил. Я и сейчас не могу понять, на кой ляд по­
надобился Гербету телескоп для его компилятивных трудов по греческой
философии.
На территории нашего дома отдыха в двух зданиях недавней стройки
размещался пионерский лагерь для детей писателей. Пять лет назад я про­
вел лето «в таком же заведении, называемом тогда колонией, близ Старой
Рузы, где в белой церкви, высоко ставшей над Москвой-рекой, венчался
Чехов. Потом кто-то додумался, что слово «колония» звучит плохо, ибо
так называли места заключения малолетних преступников и приюты для
беспризорных. По-моему, это название было самым подходящим для вре­
менного местопребывания разболтанных, хулиганистых, с дурными наклон­
ностями писательских чад, но уже на следующий год в Голицыне нас пере­
именовали в лагерь, и это название удержалось, хотя в скором времени
стало куда более зловещим, нежели колония.
Удивительно хорошие мальчики были в коктебельском лагере. Даже
странно, что на гиблом, плохо возделанном советском поле поднялась такая
славная поросль, ставшая жатвой будущей войны. Уцелело всего несколь­
ко человек. Все они, кроме одного-единственного, не нужны для моего по­
вествования, но я все-таки скажу о них. Быть может, если я не сделаю
этого, то никто о них и не узнает, а ведь они своими жизнями откупили нас
у смерти.
Стройные и высокие, (как на подбор, красивые, сильные, очень спор­
тивные и при этом духовные, что редко идет об руку с физическим совер­
шенством, вот они: Коренев, Чечановский, Антокольский, Арго, Мариен­
гоф, Розанов — он уцелел. Лишь самый одаренный, самый интересный по
характеру, мой незабвенный друг Оська был ростом невеличка. Самый же
высокий и гибкий, с открытым, ясным взглядом и дивно очерченным ртом,
Миша Вольф, стал печально знаменит под своим именем Маркус — орга­
низатор и душа штази, ныне отбывающий срок заключения. А вот следую­
щая за ними возрастная группа была почему-то приземистой, хотя личностно не менее примечательна, там выделялись Юлий Даниэль — я буду
подписывать письмо с требованием освободить Даниэля — Аржака и Си­
нявского — Терца; Тимур Гайдар — ныне контр-адмирал и отец знаменито­


го реформатора; Олег (Блешка) Луговской — экс-разведчик; покойный
Конрад Вольф — прославленный кинорежиссер.
Среди старших ребят были Ромео и Джульетта: блестящий прыгун в
воду Юра Чечановский с профилем, как будто выбитым на медали, и преле­
стная семнадцатилетняя Ирочка Лаке. Я приехал по следам какой-то дра­
мы, сути которой не знаю толком. Их роман длился уже давно, но Ирочка
в отличие от четырнадцатилетней Джульетты не могла предварить браком
первое объятие с любимым, хотя была старше на три года страстной и бла­
горазумной веронки. Строг умный советский закон. Она забеременела и с
отчаяния не то пыталась наложить на себя руки, не то каким-то доморо­
щенным способом изгнать плод. Однажды ночью в пионерлагерь из Феодо­
сии примчалась «скорая помощь». Ирочку в бессознательном состоянии
увезли в больницу. На Чечановокого, кинувшегося за машиной, гуртом на­
валилась вся старшая группа, его скрутили и отвели в дортуар. Через не­
делю Ирочка вернулась, бледная, но улыбающаяся. Ни в отношениях с
Юрой, ни в отношениях с ребятами ничего у нее не изменилось. Первое
было в порядке вещей, второе вызывало уважение. Распущенная и по-мо­
лодому циничная бурса повела себя, ,жак единое чуткое сердце. Сплетню
задавили в самом ее зачатке. Даже Оська, у которого не было от меня сек­
ретов, жевал вату, делая вид, что не понимает, о чем идет речь., Вот поче­
му я не знаю подробностей этой драмы.
Ирочка Локс погибла во время первой бомбежки Москвы, фугас угодил
прямо в дом на Волхонке, где она жила по соседству с некогда знаменитым
драматическим тенором Лабинским, другом нашей семьи, он тоже погиб.
Чечановский не вернулся с войны, мне неизвестно, узнал ли он о судьбе
своей любимой.
Погибли Юра Арго и его приятель, сын драматурга Базилевского,
мальчики были помешаны на юморе Вудхауза — из числа добродушных
английских остряков. О гибели своего сына, нежного мальчика Володи, по­
эт Антокольский написал потрясающую поэму. Не вернулся и сероглазый
Коренев: была такая игра — кто больше уложит спичек на его пушистые
ресницы. Не вернулся и Оська. А вот Адриан Розанов уцелел, стал жур­
налистом, мы как-то случайно встретились, но он не захотел увязывать на­
стоящее с прошлым.
Ужасной оказалась судьба блистательного теннисиста Киры Мариен­
гофа. В десятом классе он полюбил девочку, вскоре она забеременела, и
Кирка повесился. В доме был культ Есенина, точно так же распорядивше­
гося своей жизнью, хотя, разумеется, по другой причине. Он держал на ру­
ках маленького Кирку, о чем тот всегда говорил с благоговением. Анато­
лий Мариенгоф в своей знаменитой книжке «Роман без вранья» рассказы­
вает о том, как нежен был Есенин с новорожденным Киркой. Самоубийство
Есенина породило цепную реакцию смертей: через год у его могилы застре­
лилась молодая женщина Бениславская, которую он так и не сумел полю­
бить, еще через год покончил с собой его друг Устинов, с которым он провел
последние дни жизни. Кирка был ушиблен судьбой Есенина, в черных ма­
теринских глазах этого подтянутого, спортивного юноши была временами
такая глубокая тоска, что становилось страшно за него. После гибели Кир­
ки отец нес о его смерти несусветную ахинею, и я усомнился в правдиво­
сти «Романа без вранья»: никакой девочки не было, никакой связи не бы­
ло... Все это было, но было и еще одно: веревка как способ разрешить кон­
фликты не подвергалась проклятию в доме — к расправе Есенина с самим
собой относились, пусть не с одобрением, но с пониманием.
Я начинаю свою повесть с того, чем Шекспир закончил «Гамлета»,—
с горы трупов. Но что поделать, если в советском воздухе всегда пахло
смертью. В середине тридцать восьмого курносая попридержала свою косу.
Ненадолго. Кира Мариенгоф попал в антракт, оборвавшийся раньше вре­
мени позорной, бездарной, с неоправданно громадными жертвами финской
войной, а с июня сорок первого коса пошла косить направо и налево. Когда
же остановилась, большей части тех, кого ты любил, уже не было на свете.
Приходилось начинать все сначала с другими партнерами. Мор на кокте­
бельских мальчиков не прекратился и после войны. Покончил с собой та­
лантливый философ Ильенков — от советской духоты, повесился алкоголик
Борька Анисимов, по-есенински задохнувшись в самом себе.
Чтобы покончить с человечьим наполнением коктебельского простран­


ства, надо сказать о тех несчастных, которые не были прикосновенны ни к
волошинскому дому, ни к литфондовеким угодьям. Такие фигурки, напи­
санные с величайшей тщательностью, если их разглядывать в лупу, рассе­
яны на заднем плане полотен Питера Брейгеля. Они удивительно углубля­
ют непритязательные брейгелевские сюжеты: жатва, возвращение с охо­
ты, пирушка — как знаки того огромного мира, малой частью которого яв­
ляются участники первоплановой сценки, они словно намекают на тайну,
которая всегда в отдалении. У нас этот задний план представляли обитате­
ли двух санаториев, отделенных от моря пустырем и шоссе. У них была
своя дорожка к пляжу, почти примыкавшему к нашему — женскому, что
ничуть не смущало царственную наготу литфондовских купальщиц, но
очень возбуждало простоватых зашельцев. Их волновали не только увяд­
шие прелести переводчиц и детских поэтесс, но и вся загадочность, кото­
рая в глазах простых людей овевала касту писателей, ныне окруженную
холодным презрением. Бедняги старались пробраться на пляж через нашу
закрытую территорию, раздирая штаны и юбки на шипах ограды, по вече­
рам прогуливались мимо стоявшей на берегу столовой, кося глазом на сне­
дающих мастеров пера, а е наступлением ранней южной темноты боязливо
окружали профессора Гербета с телескопом. Перешептывались, перемина­
лись и, похоже, ожидали какого-то жуткого чуда от его манипуляций. Но
ничего не случалось. Гербет обозревал светила, потом снимал очки, тща­
тельно протирал стекла, щурился, жмурился, моргал, словно ему попала в
глаз звездная пыль, слегка дергая головой — нервный тик, и тут неизмен­
но раздавался хрипловатый от волнения, но решительный, даже с вызовом
голос:
— А скажите, товарищ профессор, есть ли жизнь на Луне?
Гербет вежливо и терпеливо объяснял, что на Луне жизни нет.
Это удовлетворяло, хотя несколько разочаровывало аудиторию, люди,
потоптавшись, расходились. Гербет возвращался к своим бесплодным наб­
людениям. Затем скапливалась новая толпа и вновь звучал тот же идиот­
ский вопрос.
Однажды ритуал был нарушен.
— Есть ли жизнь на Луне? — спросил очередной дурак.
— Нет, на Луне жизни нет,— ответил с терпеливым вздохом про­
фессор.
— А на Земле? — раздался насмешливый голос.
Люди захихикали, завертелись, ища остряка. И вдруг толпа стреми­
тельно растаяла, как брошенная в кипяток льдинка, все вдруг и разом по­
няли опасность шуточки. Весельчак тоже исчез. В недалеком будущем мне
довелось очень близко узнать Гербета, и я хорошо представляю, что твори­
лось у него в душе. «Старый дурак, дался тебе этот проклятый телескоп!
Все равно ни черта нового в него не увидишь. Тоже мне Тихо Браге! Он
умер от мочезадержания. И я умру от того же! Как хочется в уборную. Либе муттер, дайн клейнер Аугустин виль ейнен писс!.. Готт им химмель,
хельфе мир!..»
И Господь Бог услышал мольбу бедного Августина. Он ослабил напор.
— Есть, — прозвучало в спину разбегающейся толпе — тихий голос
вдруг обрел профессорскую звучность и поставленность, необходимую для
больших аудиторий.— Есть наша с вами прекрасная советская жизнь!
Давясь от смеха, мы с Оськой юркнули в калитку.
— Я думал, он отвлеченный мыслитель, звездочет, а смотри, как вы­
вернулся! — отсмеявшись, сказал Оська. — Силен Дявуся! Значит, на ос­
тальной планете жизни нет?
— Как ты его назвал?
— Дявуся. Его так все зовут, за глаза, конечно.
— А что это значит?
— Его падчерица, когда была маленькая, не могла выговорить «дядя
Август», получалось «дявуся». Кличка присохла.
— Она тоже у вас пионерится?
— Спятил? Ей двадцать лет. Она на третьем курсе института. К ней
жених едет...— В темноте его глаза заблестели, как у Анны Карениной,
когда она сама почувствовала их блеск. — Ты что, Дашеньку не видел?
Живешь тут третий день, шляешься в столовую и не видел Дашеньку?
— На ней не написано, что она Дашенька. Может, и видел.


— Нет, не видел. Иначе не порол бы такой чуши. На жар-птице тебе
тоже нужна надпись?
Но не заинтересовался я этой жар-птицей, сразу решив, что она не про
мою честь. Красавица, двадцать лет, ждет жениха, да и Гербет, несмотря
на сегодняшнюю сцену, внушал мне, еще не настоящему студенту, священ­
ный трепет, и я видел его жену, Дашенькину мать, крупнотелую, величест­
венную особу с пугающей улыбкой, широкой, белозубой и, как погреб, хо­
лодной.
— Бог с ней! — сказал я, далекий от мысли, что подчиняюсь класси­
ческому сюжету, согласно которому Ромео надо вспыхнуть бенгальским ог­
нем к надменной Розалинде, прежде чем столкнуться со своим роком в ли­
це Джульетты. — Ты знаешь блондинку-культурницу из ВАММа?
— Лизу Огуренкову? Где ты ее высмотрел?
— На пляже. Она сразу бросается в глаза.
— Ага, — равнодушно согласился Оська. — Из-за белых волос.
— Не белых, балда, а платиновых. Она хорошенькая и сложена, как
богиня.
— Ширпотреб, — сказал пятнадцатилетний знаток женщин.
— Можешь меня с ней познакомить?
— Да, если ты предварительно представишь меня... Коктебель не
Ривьера. Ты познакомишься с ней, когда трахнешь. Это сближает.
— Хватит трепаться. Она же культурница, ей нельзя...
— Она тебя интересует с точки зрения культуры? Ладно, пойдем завт­
ра на пляж, посмотрим на нее вблизи.
Утром мы отправились любоваться Лизой Огуренковой. Оська тащил­
ся со мной без охоты. Только потом я догадался, что в нем говорил оскор­
бленный сват Кочкарев. Он предлагал мне мрамор Каррары, а я погнался
за рыночной дешевизной. Впрочем, «погнался» весьма относительно, пос­
кольку начисто был лишен дара того ласкового наскока, который помогает
настоящим мужчинам легко заводить знакомства с девушками, которых
видят впервые в жизни.
Лизу мы обнаружили чуть не за километр от кишащего телами пля­
жа — ее платиновая голова собирала на себе все солнце Коктебеля.
Мы зашагали через тела и по телам и выискали свободное место до­
вольно далеко от Лизы, что надо отнести не столько за счет перенаселен­
ности пляжа, сколько за счет моей робости,— почему-то. я ужасно боялся,
что окружающие догадаются о моих кавалерственных намерениях. Конеч­
но, никто и внимания не обратил на двух мальчишек и меньше всего сама
Лиза, окруженная, нет, облепленная, как долька апельсина мухами, луч­
шими представителями воинственного дома отдыха, убедительно муску­
листыми, с упрямыми бритыми затылками и громадным опытом обольщения.
На что я рассчитывал? На свое собственное, завышенное представле­
ние о себе. Я был скромен и зажат на людях, внутри же так блестящ, от­
важен, победителен, что если вспомнить всех романтических героев прош­
лого, то какое-то представление обо мне мог бы дать лишь ибсеновский Сигурд Рибунг — печальный воитель, покоривший яростное сердце Брунгильды. Но Сигурду было далеко до меня в умственном отношении, тут подхо­
дил разве что Оскар Уайльд своей лучшей поры, после тюрьмы он сильно
сдал.
Присущие мне — глубоко скрытые — достоинства поддерживались
высокой репутацией литфондовского дома отдыха, а последняя опиралась
на то исключительное положение в общественно:: мнении, которое вопреки
всем гонениям, проработкам, репрессиям занимали писатели. А может, не
вопреки, а именно вследствие них. «Тяжка судьба поэтов всех земель,/ Но
горше всех — певцов моей России»,— писал В. Кюхельбеккер. А ему и в
самом страшном сне не могла привидеться судьба певцов России при совет­
ской власти. Зло усердно мудровало над русскими певцами и в царское
время: сослали Новикова и Радищева, разделались с Княжниным, повеси­
ли Рылеева, убили кавказской пулей Бестужева-Марлинского и пулями
негласных наемников Пушкина и Лермонтова, замучили солдатчиной По­
лежаева, в бессрочную ссылку, публично надругавшись, отправили Чер­
нышевского, имитацией казни и острогом сломали душу Достоевскому.
Эстафету приняла советская власть, с ходу расстреляв Гумилева, доведя до
самоубийства Есенина и Маяковского, а там перешла к массовому уничто-


шению певцов России. И кто знает, может, в нашем народе, от века жало­
стливом к узникам и обреченным, исконное уважение к печатному слову
навсегда окрасилось сочувствием, умильным ощущением непрочности этих
чудаков, берущих на себя труд обращаться к человеческому сердцу ценой
собственной крови. Это тайное, подсознательное чувство, но только им
можно объяснить, почему русский человек смотрел на писателя как на по­
па, которому можно доверить все скрытое, стыдное, грешное, даже преступ­
ное. Писатель примет на себя твой груз и облегчит твою совесть. Подобное
отношение исчезло лишь сейчас, когда сломался становой хребет народа.
Сам я уже год пописывал, хотя, кроме домашних да двух друзей, ни
с кем не делился своими творческими потугами. Но мне казалось, что веч­
но женское души Лизы проглянет мою тайну, на которой лежит свет на­
родного благоволения. Петля Вийона, застенок Радищева, каторга Досто­
евского, пуля Гумилева, манящее очарование Литфонда откроют мне ее
объятия.
Водоворот, бурлящий вокруг Лизы, несколько подутих, успокоился,
выявив цель, которой она не стала противиться, оказывается, народ вол­
новался, желая песен. Лиза достала из-под вороха брошенной на песок
одежды гитару и стала подкручивать колки. Мы с Оськой замешались в
толпу и благодаря нашей худобе и нерослости сумели пробиться чуть ли не
вплотную к Лизе. Понимая, что среди микеланджеловских торсов ее почи­
тателей я выгляжу не слишком авантажно, я решил взять ее сложным вы­
ражением печали зарождающейся любви, легкой иронии к окружающему,
умеряемой снисходительностью и бедовой искоркой в глазах. Как-то не вы­
страивалась у меня гримаса, и бедовую искорку не удавалось высечь.
«Больше жизни! — шепнул мне Оська.— Тут не кладбище». Я не успел
огрызнуться, Лиза запела:
Гаснет луч пурпурного заката.-.
— Культурного, — довольно громко поправил Оська.
Косые |Взгляды дюжих молодцов заставили его прикусить язык. По
счастью, никто не понял, что это насмешка, думали, добросовестное за­
блуждение. А то могли накостылять да и мне заодно, как сообщнику. И моя
значительная, с таким трудом скроенная мина не помешала бы вульгарной
экзекуции. Но, слава Богу, обошлось. Я закрепил поползшую с испуга гри­
масу и по-наполеоновски скрестил руки на груди.
Только раз бывает в жизни встреча,
Только раз судьбою рвется нить...
Лиза низко склонилась над гитарой, я видел лишь ее платиновую го­
лову, но никак не мог вглядеться в лицо.
Только раз в осенний хмурый вечер
Мне так хочется любить.
Она дала затухнуть последней ноте и подняла голову. Глаза у нее бы­
ли темно-синие с радиальными черточками от зрачка к ободку радужки.
Она была на редкость хороша: округлое лицо, полные цветущие губы, вы­
сокая грудь, тонкая талия, длинные загорелые ноги.
И при всем том я сразу понял, что не пройду у нее, несмотря на всю
поддержку великой русской литературы и чарующей притягательности Лит­
фонда. У Лизы Огуренковой даже Достоевский не прошел бы. Старший
лейтенант бронетанковых войск с бритым боксерским затылком, рукамилопатами и крепким сивушным запашком — вот для кого расцвел этот цве­
ток среди терриконников. Оська был прав.
Прощай, Розалинда!..
2
За ужином я почувствовал непонятный дискомфорт. Что-то произошло
в столовой, это тревожило, мешало, сбивало с толку, как-то беспредметно
волновало. Уголок глаза слезило высверком, будто кто-то нарочно посылал
мне в зрачок солнечных зайчиков. Я чуть переместился, ушел от слепящих
стрел и увидел серебристо-атласное платье сидящей ко мне вполоборота за­
горелой дамы. Я редко видел такой густой, плотный и совершенно ровный


загар. Странно и неуместно выглядел серебристый атлас в более чем
скромном помещении нашей едальни, куда отдыхающие вопреки всем уси­
лиям томной сестры-хозяйки являлись зачастую с пляжа в трусиках, пи-'
жамах, халатах.
Возможно, она оделась так для какого-то праздника. Оська говорил,
что в ленинградском доме отдыха каждый вечер что-то празднуют: то при­
езд, то отъезд, то чей-то день рождения, то памятную литературную дату.
Но и для таких локальных торжеств она вырядилась слишком бально, кар­
навально, хотя серебро прекрасно контрастирует с великолепным шоколад­
ным загаром ее лица, долгой шеи, оголенных по локти рук.
Лапшевник с мясом отвлек меня от наблюдения, я забыл о даме в ат­
ласном туалете. Когда же заминка в перемене блюд вновь освободила меня
для внешних впечатлений, в столовой все переменилось, потому что солн­
це почти погрузилось в море, сменилось освещение и краски. За столом,
где серебрилась атласная дама, теперь сидела загорелая совсем молодень­
кая женщина в белом скромном платье, с очень прямой спиной и гордо по­
саженной на высокой шее головкой. Волосы собраны в пучок, напоми­
нающий крендель, скрепленный небольшим черепаховым гребнем. Про­
филь оказался мягче, чем можно было ждать при такой посадке головы, и
ослепительно сверкали зубы, выблескивая из плотной коричневы загара.
А куда же девалась роскошная дама в серебряном атласе? Да это была
она же, только в другом освещении. Мягкий вечерний свет все смягчил,
пригасил, впрочем, это касалось одежды, но не самого шоколадного чуда,
ставшего юнее, но не поступившегося величием. Кто она такая, и почему
Оська ни словом не обмолвился о ней?
Молодая женщина промокнула рот салфеткой и встала из-за стола.
Она оказалась ниже ростом, чем я ожидал, видя ее сидящей. Низкие каб­
луки только худую и высокую женщину не делают присадистой. Для очень
развитой верхней половины туловища с удлиненной талией ноги ее каза­
лись коротковатыми, хотя и хорошей формы. Мне вдруг захотелось развен­
чать эту молодую женщину, найти в ней скрытые недостатки. Только по­
том я понял, что стал защищаться от нее, потому что угадал, что она при­
надлежит к недоступному для меня миру взрослых. Она была ненамного
старше меня, года на два, не больше, хотя в юности это существенная раз­
ница, но статью, повадкой, полно расцветшей, стабильной красотой, исклю­
чающей шатания, спад, резкую перемену, что так часто случается у деву­
шек на пути к окончательной форме, она была куда ближе меня к державе
взрослости, а может, уже вступила в эту таинственную страну. И почемуто опять ее платье заиграло драгоценными бликами, оно все-таки было из
какой-то особой, гладкой, играющей с освещением материи, не платье —
я ошибся, — а элегантный казакин при короткой и тоже блещущей юбке.
Тут я увидел, что у крыльца столовой остановилась группа отдыхаю­
щих, среди них Десницкий с козлиной бородой, мулат Лавренев и длин­
ный, с ослепительным пробором Мариенгоф. От группы отделился Гербет в
чесучовом кремовом пиджаке и шагнул навстречу девушке в казакине.
— Ну, что же ты? Тебя все ждут.
Она что-то ответила, я не расслышал. Из-за мужских спин выступила
крупная женщина в нарядном штофном платье и тоже произнесла какието не расслышанные мною слова, закинула голову и засмеялась белозубо и
холодно. Да это же Анна Михайловна Гербет, жена звездочета! Наконец-то
до меня дошло, что передо мной вся семья Гербетов: муж, жена, дочь, о ко­
торой Оська разливался соловьем.
Мое зрение обрело необыкновенную остроту. Я увидел легкую косину,
сместившую радужку правого глаза атласной смуглянки ближе к носу, от
чего стало больше голубоватого белка. Почему-то я сразу догадался, что
мать усугубила очень легкий упрек мужа, и это задело самолюбивую де­
вушку. Подавленный протест отыгрался легкой, чуть приметной косиной.
Я все угадал правильно, и в дальнейшем сдвинувшийся к носу зрак выда­
вал ее истинное настроение, даже если она изо всех сил хотела его скрыть.
Кто-то, кажется, Лавренев, громко сказал:
— Дашенька найдена, можно идти.
Когда Оська вчера назвал ее имя, оно меня ничуть не тронуло, ведь я
не видел за ним человека. Иное произошло сейчас, меня аж всего передер­
нуло, словно я уже знал, что это имя станет для меня на столько лет источ­


ником счастья, беды, надежды, горя, тоски, недоумения, злости, нежно­
сти, отупения, безмерной усталости.
Самое же удивительное, что я так ничего не понял ни в ней, ни в на­
шей почти четвертьвековой истории, в том мучительстве, которому она под­
вергла меня и себя. Я и повесть эту начал писать, впервые не зная, к чему
я приду. Обычно я в любой вещи пишу сперва финал. Я очень надеюсь,
что, поставив точку, наконец-то пойму то, чего не смог понять в живом пе­
реживании. И это не поза, не кокетливый авторский прием, я на дух не
переношу подобные литературные игры. А может, пользуясь странным вы­
ражением Пушкина, я так и останусь с вопросом?..
Мне кажется, что писатели более слепы к реальной жизни, чем быто­
вые люди. Софья Андреевна лучше знала своего великого мужа, нежели
он ее. Его ненависти и страху она противопоставляла снисходительное пре­
зрение. Если бы Достоевский понимал людей, а не придумывал их, разве
мог бы он сойтись со своей первой женой, которая потом отравила жизнь
и такому проницательному человеку, как Василий Розанов? Последнего
хоть как-то извиняют крайняя молодость и соблазн наследовать величайше­
му гению. Писатель изумительно понимает придуманных им людей, тут он
такой человекознатец, что диву даешься; проследить душевный путь Рас­
кольникова, заглянуть в омут Свидригайлова, да как же надо знать чело­
века в его самых тайных и темных глубинах! Но ведь эти люди придума­
ны Достоевским. А в жизни он наверняка проходил мимо раскольниковых
и Свидригайловых, ничуть не догадываясь об их сути, — его первая жена
была пострашнее Свидригайлова. Пруст недаром складывал своих персона­
жей из разных обитателей сен-жерменского предместья, Комбре, Бальбека, и этих искусственно созданных особей рассматривал в свой поразитель­
ный микроскоп. Недаром он не испортил отношений ни с одним из своих
светских друзей. Ведь даже на такую цельную в своем очаровании и поро­
ках фигуру, как Робер де сен Лен, пошло семь юных баловней высшего
парижского общества. И лишь светский лев Монтегю предъявлял единолич­
ные права на барона Шарлюса, сложенного все-таки из двух аристократов,
мотивируя свои претензии тем, что только он один может позволить себе
быть настолько сумасшедшим.
Если говорить о нас с Дашей, то она, несомненно, знала меня лучше,
чем я ее. Разве могу я претендовать на понимание Дашиной сути, если не в
силах объяснить, как случилось, что через день после открытия ее в сто­
ловой, смиренно признав ничтожность и несостоятельность своей жалкой
личности рядом с ней, такой красивой, величественной, взрослой, недо­
ступной, дочери звездочета и белозубой людоедки, невесты известного по­
эта, спешащего сюда за чисто формальным согласием, ибо все давно реше­
но и чувством и семейным расположением к этому браку, так вот, как мог­
ло случиться, что через день мы, целуясь взахлеб, упали со скамейки на
дорожку, вьющуюся в глубине тощего парка дома отдыха меж рядами та­
мариска, и продолжали целоваться, терзая гравием бедную Дашину спину.
Мне кажется, я помню все, что тогда произошло, но все равно не на­
хожу объяснения случившемуся. Я и тогда был ошеломлен своей быстрой
победой, но все же не настолько, как из дали лет. Тогда я вроде бы допу­
скал, что Даша невольно ответила силе владевшего мною чувства, но ведь
и самая неистовая страсть не гарантирует успеха.
А было так. Я пошел на танцы в санаторий ВАММа. Уже перед кон­
цом программы на площадке появилась Даша с кем-то из ленинградцев.
Кажется, это был бритоголовый сын Лавренева, один из тех, кому обязана
появлением поговорка, что родители наказаны в своих детях. Я пригласил
Дашу танцевать, потом еще раз и еще. Бритоголовый не возражал, кажет­
ся, он вообще не танцевал. Поначалу мы сбивались, у меня полное отсут­
ствие слуха и чувства ритма. Странно, я не знаю, был ли у Даши слух, я
никогда не слышал ее поющей или хотя бы мурлыкающей какой-нибудь мо­
тив. Кажется, это признак скрытной натуры, человек проговаривается в том,
что он напевает и, как напевает, даже про себя. Но чувство ритма у нее, не­
сомненно, было, она быстро подстроилась под мой сбивчивый шаг, и дело
пошло на лад. Меня выручала спортивность, тот волевой напор, который
может заменить многое, в том числе отсутствие слуха, к тому же я хорошо
двигался. Кто-то назвал нас лучшей парой на площадке. Но едва ли я по­
корил Дашу танцами, как Фред А-стор. Не могу оказать, что я оказался
2. «Октябрь» № 9


блестящим или хотя бы находчивым собеседником, у меня в башке от валнения образовался полный вакуум. Бессильный родить даже жалкую
мысль, поделиться хоть поверхностным наблюдением, я изредка отважи­
вался на вопросы, получая односложные ответы. Так я узнал, что Даша
учится в Текстильном институте, на машиностроительном факультете, что
в Коктебеле она второй раз и ей тут нравится. Нельзя сказать, что эти све­
дения способствовали нашему сближению.
Нет страшнее муки — муки слова. Я вполне понял жестокую правду
этого утверждения не за письменным столом, где я всегда выкручиваюсь с
помощью компромиссов, утишающих эту муку, а на танцевальной площад­
ке с Дашей. Я не охоч до праздного словотока, но и не молчун, меня ин­
тересует творящаяся вокруг жизнь, привлекают даже самые невзрачные
люди, а Коктебель был так богат новыми впечатлениями и столько хотелось
узнать о нем у старожилки, какой по праву могла считаться Даша, но все
слова заледенели в глотке, как звуки каретного рожка барона Мюнхгаузе­
на в мороз. Нас словно поместили в какой-то умственный и душевный ва­
куум, озвученный навязшей в зубах танцевальной музыкой. Бывает сла­
достная изолированность любящих посреди шумной толпы, но к нашему
случаю это отношения не имело. И я обрадовался, когда исполненный сон­
ной неги голос Варламова стал прощаться с нами:
Пока, пока, уж ночь недалека,
Вы нас не забывайте.
Пока, пока...

Последние такты, последний шарк подошв об асфальт. Я стараюсь на­
дышаться Дашей и в прямом и в переносном смысле слова: вдыхаю запах
ее волос, загорелой кожи, тонких духов, даже материя ее казакина имеет
свой таинственный аромат, все это надо сохранить, унести с собой, как и
стук ее сердца, который, как мне кажется, я иногда слышу, как и легкий
вздох облегчения, когда я каким-то чудом справляюсь с трудным на, как
тепло левой руки, которую я держу в своей ладони,- как благоуханную ра­
дость прикосновения к ее плоти. Ведь это может не повториться. Но раз­
ве надышишься тем, кого любишь, а я уже любил Дашу. Невольно я все
ниже и ниже склонялся к ее плечу и с последним затухающим «Пока-а-а!..»
Варламова поцеловал Дашу в теплую выемку над обнажившейся из-под
казакина ключицей.
Она удержалась от резкого, отстраняющего движения, но правый глаз
ее сдвинулся к переносью и выблеск белка полоснул как ножом.
— Что это значит? — спросила она холодно.
— Благодарность, — пробормотал я.
Я так обалдел от своего поступка, что внутренне не мог взять на себя
ответственность за него. Это был не я, а кто-то другой, на мгновение при­
кинувшийся мною. Я даже смутился меньше, чем полагалось бы такому за­
стенчивому человеку, как я. Даша поняла, что то была оплошность просто­
душия, наивного порыва, а не дерзость записного хвата. Она угомонила не­
добрую косину и, зябко передернув плечами, сказала:
— Пойдемте.
Мы двинулись через коктебельские буераки, колдобины, овраги, су­
хие заросли — имелась вполне сносная дорога, но окольная, и ею по мест­
ной традиции не пользовались. Я впервые порадовался всей этой непролази, удлинившей нам путь. Препятствия давали мне возможность опекать
Дашу, то подавать руку, вытаскивая из ямы, то подхватывать под локоть,
то придерживать за талию, а раз даже, не спросив разрешения, перенести
ее на руках через маслянистую лужу. Она просто и деловито принимала
эту помощь, не стала ломаться, когда я поднял ее и понес. Она смеялась,
а вернувшись на землю, сказала:
— А вы сильный!
— Да разве тут нужна сила? — не слишком находчиво отозвался я.
— Такой худенький, — продолжала удивляться Даша. — У вас пястье
тоньше моего.
Надо же — разглядела! Мне лазалось, что она смотрит сквозь мою
бренную сущность, как сквозь плохо промытое окно. Все происходящее
несказанно удивляло меня. Первоклассной компании она предпочла исщербленный асфальтовый круг захудалой танцплощадки, хладнокровно поки­


нула своего кавалера и весь остаток вечера протанцевала с таким жалким
человеком, как я. И даже делает вид, ‘будто не замечает, что я сбился с до­
роги и завел ее в какую-то непролазь. И ведь она, конечно, догадалась, что
я влюбился в нее, а это ей так привычно и докучно, так утомительно и не
нужно. Наверное, она просто очень добрый человек.
Воображение бурно заработало. Она из жен-мироносщ, она Мария,
припавшая к натруженным, пропыленным ногам Спасителя, она из тех, кто
спешил к больным, страждущим, голодным, увечным, покрытым коростой,
чтобы подать им освежающее питье и горсть олив, смазать целебным баль­
замом гноящиеся раны. Это жалостливая, самоотверженная натура, чудом
оказавшаяся в нашем холодном расчетливом веке. Как быстро заметила она
мою худобу и тонкие пястья, а ведь другим бросаются в глаза мои широкие
плечи и крепкая грудь — признаки устойчивости, а я не устойчив, тонкие,
лешие кости отвечают моей внутренней сути: хрупкой, непрочной, ранимой,
а на щеках у меня, если внимательно приглядеться, можно обнаружить
сквозь загар следы юношеских прыщей — намек на библейские язвы...
Когда впереди возникла ограда нашего участка, я целиком вработался
в роль юного прокаженного, которого сердобольная возлюбленная выводит
из убежища обреченных, чтобы исцелить силой своей любви или погибнуть
вместе с ним.
Разумеется, вся эта дивная и горестная игра пропала втуне, рядом с
Дашей оставался худой мальчишка и ненадежный провожатый. Я плохо
ориентировался даже внутри нашего убогого колючего парка, а она из де­
ликатности не хотела направлять меня. В конце концов мы забрели черт
знает куда, на край мусорной свалки, где ко всей прочей дряни добавилась
устилавшая землю колючая цроволока, путаная и ржавая. После войны я
натыкался на такие проволочные завалы в лесу под Сухиничами, где погиб
мой друг Павлик. Даша поранила ногу, о чем я узнал лишь на другой день,
увидев ее забинтованную лодыжку. В парке она помалкивала. Почему-то
все это ее не только не раздражало, а скорее веселило. Даша прелестно
улыбалась, но смеялась редко. Потом я не раз вспоминал, что никогда не
слышал столько ее смеха — радостного, самозабвенного. Это было приклю­
чение, чем так бедна была ее очень упорядоченная, благообразная жизнь.
Ей недоставало девичьей подвижности, легкости, порывистости, она была
слишком фундаментальна, подражая, быть может, бессознательно манере
матери.
Конечно, это открылось мне не на краю мусорной свалки, а много поз­
же, если вообще не сползло сейчас со стерженька шариковой ручки и вы­
светило что-то в прошлом, что может помочь моим выводам в конце пове­
ствования.
С великой мукой, под непрекращающийся Дашин смех, который не да­
вал мне впасть в отчаяние, добрались мы до тусклого, очень старого, быть
может, волошиноких времен фонаря на полусгнившей деревянной ноге с
шестнадцатисвечовой лампочкой без колпака. Он почти не давал света, но
был несомненным признаком цивилизации. И почти сразу под ногами за­
шуршал гравий полузаросшей жестяной травой дорожки. Приключений
подходило к концу. А что будет завтра? Даст ли мне сегодняшний вечер
шанс хоть на какую-то короткость с Дашей или придется все начинать сна­
чала? А что, собственно, случилось такого, что позволяет мне рассчиты­
вать на Дашино внимание? Несколько танцев. Но она любит танцевать,
каждый вечер ходит в ВАММ и танцует с каждым, кто ее пригласит. И ес­
ли бы мы не заблудились по моему топографическому идиотизму, то давно
бы расстались и разошлись по своим номерам. Все так, но мы еще не рас­
стались и за нами коротенькая жизнь вместе по пути сюда с преодолением
всевозможных препятствий, нас соединили буераки, оврага, бугры, канавы,
лужи, она была у меня на руках, что-то говорила, смеялась, и слова ее, и
смех принадлежали нам обоим, так же как и этот забытый Богом и людьми
дряхлый волошинский фонарь. Я отделился для нее от -курортного фона,
перестал быть просто фигурой, оживляющей пейзаж.
Мы одновременно увидели скамейку, почти вросшую в землю, кри­
вую, в облупившейся краске и, конечно же, с какой-то старой памятью в
морщинах дерева. Не сговариваясь, мы подошли к ней и сели. Она была
мокрой и холодной.


— Надо перевести дух, — сочла нужным объяснить наш поступок Да
ша, она бессознательно давала кому-то отчет.
Вот тут бы и сказать находчивое, теплое слово, -как-то обнаружить
свою суть. Бессловесные люди не менее утомительны, чем болтуны, с те­
ми и с другими собеседник утрачивает ощущение собственной ценности. Но
все, что крутилось в башке, казалось таким пустым, бедняцким, не стоящим
Дашиного внимания. А ведь она все время старалась как-то озвучить наше
общение, хотя я давно догадался, что из нас двоих она молчуньей породы.
Ей надо гораздо реже и меньше колебать эфир, чтобы выразить нужное,
соответствующее моменту, нежели мне, вечно во всем сомневающемуся, и
слова, которые она роняла, были куда ближе к своей вещественной и ду­
шевной сути. Она производила над собой насилие, чтобы не висело над на­
ми угрюмое молчание, а я был как хорошо закупоренная и запечатанная
сургучом бутылка, которую кидают в море терпящие бедствие. Но это шло
не от тупости, безмозглости, а от сознания ее подавляющего превосходства.
Что мог сказать я дивному существу, чей слух только что ласкали голоса
сирен: Каплина, Десницкого, Мариенгофа, Лавренева, Мессера и низкие
хрипловатые ноты Горностаевой, заставлявшие всех цепенеть, или востор­
женно вскрикивать, или давиться от хохота? Мысли не шли, я даже не мог
сообразить, какая сегодня погода, в полном отчаянии я наклонился к ней
и поцеловал, словно не было урока на площадке. Я поцеловал ее не в ямку
над ключицей, а прямо в губы. И она ответила мне, продлив наш поцелуй
и будто забыв о данном мне уроке.
Мы целовались, пока не рухнула трухлявая скамейка, унеся с собой
память о поцелуях Андрея Белого с какой-нибудь русалкой или объятиях
Марины Цветаевой с той же русалкой, и оказались на земле. Но и тут мы
не перестали целоваться, и прошла целая вечность, прежде чем Даша ска­
зала:
— Помоги мне встать.
Я помог, и мы опять принялись целоваться, теперь уже стоя.
Когда я проводил ее домой — мы жили в разных флигелях общего
строения, — ни в одном окне не горел свет. Но я не заметил в Даше и сле­
да беспокойства. То ли это было следствием самообладания, то ли того до­
машнего договора, который был принят у них в семье.
Я не мог пойти спать. Калитку,, выходящую на море, ночью запирали.
Я перелез через побеленную глинобитную ограду, на ходу посрывал с се­
бя одежду и кинулся в парную, но все равно освежающую воду. Море бы­
ло тихое и сонное. Доплыв до буйка, я уцепился за него и некоторое время
пытался понять, что со мной произошло. Я не знал тогда простых и мудрых
слов Гете: очень легко полюбить ни за что, очень трудно — за что-нибудь.
Кажется, у Гете сказано еще круче: невозможно за что-нибудь.
Но и вспомни я эти слова, они показались бы мне бессмысленными.
Ведь я без запинки мог сказать, за что полюбил Дашу: за чудные глаза с
пугающей и очаровательной косинкой одного из них, за изгиб, нежность и
упругость губ и жар их подбоя, за высокую, гордую шею, за плавные, не­
спешные движения рук, похожих на лебединые шеи, за нежность и теплоту
тела, которое я ощущал сквозь одежду, за гладкость и силу колен, прижи­
мавшихся к моим ногам, за ровный шоколадный загар и его смуглый за­
пах, за так идущий ей переливчатый казакин и за тоненькое колечко на
мизинце, за чуть растрепавшиеся волосы цвета лесного ореха. А вот за что
могла она полюбить меня, этого я решительно не мог взять в толк. Сигурд
Рибунг, воитель из Гельголанда, подкрепленный литфондовской хартией,
который сверлил Лизу Огуренкову печально-жаждущим взором, здесь не
посмел явиться хотя бы тенью тени своего образа. На буйке повис худой
мальчишка, еще не скинувший до конца шкуру прыщавой юности, неуве­
ренный, неумелый ни в одном движении мужественности: клюнув пугли­
вым поцелуем на танцплощадке, растерялся чуть не до слез, обратную до­
рогу потерял, заведя черт-те куда, уже на участке заблудился и вляпался
в свалку, уронил скамейку, уничтожив священную реликвию былой вол­
шебной жизни, а милую, вместо того чтобы поднять, припечатал нежной
спиной к колючему гравию собственной неуклюжей тяжестью.
Будь другое существо на месте Даши, я не стал бы ломать себе голо­
ву, почему мы, едва познакомившись, принялись целоваться. Как ни беден


был мои «любовный» опыт, я знал, что так бывает сплошь да рядом осо­
бенно в домах отдыха, где люди сбрасывают путы обычной городской обре­
менительной сдержанности, поддаются короткой обманчивой свободе, легкости, разлитой в воздухе,— даже пляжное, не заботящееся об укромности
обнажение играет свою роль и становится ближе к своей древней естествен­
ной сути; тогда ведь желание, которое никто не старался скрыть, считалось
естественным и почтенным свойством. Меня научила целоваться замужняя
молодая женщина в подмосковном доме отдыха три года назад, а укрепила
навык через год другая молодая женщина на крутом волжском берегу. Де­
морализованный арестами тридцать шестого — тридцать седьмого года, я по­
тратил впустую короткое анапское приволье, хотя каждый день проводил
под сенью девушек в цвету.
Но Дашу я не мог поставить на одну доску ни с молодыми добрыми
учительницами в науке страсти нежной, ни с жаждущими опыта старше­
классницами золотопесчаной Анапы. Даша была сделана из совсем другого
материала, ее поступки рождались в той глуби, куда я не мог заглянуть и
о существовании которой едва начинал догадываться. Ну хоть это я понял,
вися на буйке меж низким звездным небом и фосфоресцирующим морем.
И еще одно я понял: если Дашина любовь, а иначе нельзя было назвать, не
унижая ее, то чувство, которое толкнуло ее в мои руки, так независима от
объекта приложения, то столь же независимы станут и охлаждение, от­
чуждение, разрыв. И тут я, надо сказать, многое понял вперед. Не знаю, до
чего бы я еще додумался, так внезапно повзрослев, если б не увидел на бе­
регу, в стороне чеканного от луны профиля Волошина, рыщущий блик кар­
манного фонарика, каким наши умные пограничники разыскивали беглецов,
намеревавшихся вплавь добраться до Турции и попросить там политичес­
кого убежища. Я слишком подходил для их бдительных целей и поспешил
оставить буек.
Я пишу не биографическую повесть, воскрешая былые «утехи и дни»
(название первой книги Марселя Пруста, переведенной на русский язык,—
зародыш будущей эпопеи), нет, мне хочется что-то понять в себе и в чело­
веке, который так много значил для меня, хотя возник в ту прекрасную и
хрупкую пору, что как бы откалывается потом от основной жизни, остава­
ясь лишь ненадежным источником сладко-недостоверных воспоминаний.
Каждый человек творит свою мифологию, почти вся она приходится на
юность.
Сталин при всей неправдоподобной тупости своего ума, смекалистого
лишь в двух сферах, где большого ума не требуется, ибо тут действуют
последние в человечестве: уголовщина и политика, сказал однажды тонкую
фразу, уничтожившую последние конформистские надежды затравленного
Булгакова: «Все молодые люди похожи друг на друга» (по другой версии:
«Все молодые люди одинаковы»). Этим он прикончил пьесу Булгакова о
поэтической юности вождя. Пьеса, и правда, пуста, и герой лишен харак­
тера, да и не могло быть иначе. Юный Сталин — это вообще звучит дико,
хотя действительно была пора в его жизни, когда он не убивал, даже стихи
сочинял и над пьесой тужился, то есть не был Сталиным. Он был скорее
похож на молодого Шиллера, чем на всем известного бандита Кобу. Но
мысль о смытости юной личности он высказал правильную. Конечно, юно­
ша Леонардо отличался от рядового флорентийца своих лет, но мы говорим
не об исключениях. Сила и требования пробуждающегося пола сильно ни­
велируют молодых людей, к этому добавляется мучительный поиск себя,
незнание своих возможностей, страх смерти и тяга к ней (и то, и другое
потом проходит), зависть к взрослым, всеотрицание и рядом — готовность
сотворить себе кумира из любого дерьма, можно и дальше перечислять сла­
гаемые молодой особи мужского пола, да не стоит.
На танцевальной площадке я был призраком, который Даше почемуто захотелось материализовать. Одиссей, если верить Жироду, пытался
воспрепятствовать Троянской войне лишь потому, что взмах ресниц Андро­
махи напомнил ему Пенелопу. У меня, кстати, очень длинные ресницы,
может, в них дело? А может, Дашу тронула моя неуверенность? Или худо­
ба? А может, я чем-то напомнил человека, который ей нравился? Она ре­
шила мою участь, я тут был ни при чем.
А уже в саду случилось нечто другое, не знаю что, но тут исчезла и ее
личность, мы стали скульптурной группой «Поцелуй», где нет характеров,


психологии судьбы, только сильное, страстное движение друг к другу.
У Родена, по-моему, есть такая скульптура, разница лишь в том, что они
обнажены и не сверзились со скамейки, но безличность пары, растворив­
шейся во всепоглощающем действии, та же.
Надо ли говорить, что все эти соображения в их окончательной четко­
сти принадлежат куда более позднему времени? Но кое-какие догадки осе­
нили меня уже тогда — на буйке, первой остановке на пути в туретчину, по
мнению наших пограничников.
Впрочем, тогда я быстро забыл о соображениях, посетивших меня в
теплой морской воде под низкими крупными и такими частыми звездами,
что все небо казалось озаренным...
1
Теперь моя коктебельская жизнь крайне упростилась: она состояла из
дневного ожидания и вечернего блаженства, когда я словно проваливался
в нежную сладкую пещеру Дашиного рта, — я понятия не имел, что цело­
ваться можно как бы внутри, а не на поверхности, этому меня никто не
учил. И было смирение перед неизбежным и быстрым концом, который на­
ступит с приездом жениха.
Конечно, Даша была полным хозяином положения. В течение всего дня
она держала меня на почтительном расстоянии, не допуская никакой ко­
роткости. К ней вообще нельзя было подойти просто, как принято среди мо­
лодых, с какой-нибудь смешной гримасой, шуткой, розыгрышем, размаши­
стым жестом приветствия. Она тут же скатывала правый глаз к переносью
и холодно осведомлялась: что это значит? Ей была присуща свойственная ее
матери фундаментальность. Когда та входила в столовую, казалось, что по
ухабистой дороге движется воз с сено?д. А ведь Анна Михайловна была ин­
тересной, даже красивой женщиной, пусть и раздобревшей, потяжелевшей.
Ноги у нее, правда, были, как полена, но она носила длинные, до земли ха­
латы и такие же юбки. Ее грузность создавалась не телесным переизбыт­
ком, а широкой костью. Даша копировала материнскую повадку, а не была
вынуждена к ней физиологически. Впоследствии она приметно похудела —
тонкие кисти, тонкие лодыжки, тонкая талия, но сохранила размеренность,
неторопливость движений, какую-то идущую ей заземленность. Так же
спокойны и не быстры были все ее реакции. Я не могу представить себе
Дашу торопящейся, или испуганной, или растерянной. Она плыла по жиз­
ни, а не шла и, даже совершая в дальнейшем поступки дерзкие до цинизма,
не изменяла своей внутренней неторопливости. При всем том она, как и ее
мать, была человеком сильно и глубоко чувствующим.
Я подчинялся ее ритму, ее поведению, ее привычкам. Боялся лишний
раз подойти, заговорить. А по вечерам, после танцев, принимал нашу це­
ломудренную близость как подарок, хотя и ожидаемый. Знай я высказы­
вание Гете, то считал бы это ворожбой веймарского мудреца, желавшего
доказать, что он прав. Ведь он был еще и ученый, для которого собствен­
ная правота важнее даже, чем для поэта.3
3
Однажды за обедом я понял, что подарди судьбы кончились: за сто­
лом Гербетов был занят четвертый стул, на нем сидел очень большой, мя­
систый, с обширным приятным лицом молодой человек в роговых очках.
Несомненно, то был ожидаемый жених-поэт. Даша говорила, что ему двад­
цать пять, но он выглядел куда старше и солидней.
Я его никогда не видел, даже на фотографии, и представлял себе дру­
гим: не столь огромным, не столь открыто добродушным, не столь наивно
самоуверенным. Мне рисовалось нечто более утонченное, трепетное, роман­
тическое. Он не был странником, случайно забредшим в этот мир, у него
имелась жилплощадь, прописка, жировка. И вообще о таком зяте должны
мечтать все родители, но не звездочет, если он ищет в небе не привычные
светила, а свою мечту, и даже не людоедка, раз она так холодна к окружаю­
щим ее людям много выше среднего уровня. Глядя на него, я что-то понял
в Дашином отношении ко мне — я привлек ее тем, что быт во всем проти­
воположен жениху, рукастому, губастому, мосластому, громкоголосому,
благодушному, лишенному тени загадочности, даже той жалкой загадочно-


сти, -какой награждает не уверенного в себе человека слишком сильное ощу­
щение окружающего, заставляющее хорониться в скорлупе.
Даша ничем не поступилась в той обычной сдержанности, с какой вела
себя за столом: прямоспинная, молчаливая, неторопливо занятая едой, не
выключающаяся из застольного разговора, но и не дарящая ему хоть слова.
Поэт делился московскими новостями, что занимало, по-видимому, од­
ну Анну Михайловну. Гербет только моргал, поправляя очки и делая лю­
безное лицо, иногда произносил: «О! Вот как! Великолепно!» Зато эмоцио­
нального заряда Анны Михайловны хватало на всю семью. Видать, ей очень
хотелось выдать дочку замуж. Она взмахивала руками, озиралась, как бы
призывая окружающих к участию в интеллектуальном празднике, ее хо­
лодный смех осаждался инеем на спинках стульев и притолоках.
Поэт вскоре навсегда исчезнет из моего повествования, а он был важен
в нем, поэтому скажу о его судьбе. Он умер год назад, прожив долгую и
неправдоподобно благополучную для советского литератора жизнь. Он
участвовал в Отечественной войне, совершил чепуховый проступок — на
день задержался в московской командировке, был -судим и понес суровое
наказание: его послали рядовым в атаку. Тяжелое ранение надолго прико­
вало его к госпитальной койке. Потом он вернулся в свою фронтовую газе­
ту, заслужил все положенные награды, после войны писал скучные, длин­
ные, на редкость непоэтичные стихи, а когда от него перестали что-либо
ждать, раскрылся превосходным песенником, что принесло ему широкую
известность и новые награды. Мелодия одной его всемирно известной песни
стала радиопозывными.
Свой худший, хотя и безобидный поступок он совершил до нашего зна­
комства, на заре туманной юности, с великого перепуга, написав такие сло­
ва об НКВД: «Здесь все чисто, свято»; это стало нашей домашней поговор­
кой: «Чисто и свято, как в НКВД». Больше он умудрился ничем не про­
штрафиться. Женился по любви на красивой и милой женщине, подарив­
шей ему двух дочерей. Одна из них, одаренный искусствовед, умерла -сов­
сем молодой от рака, то было жесточайшее потрясение всей его жизни. Дру­
гая вроде бы уехала за границу. Он написал очень хорошие стихи для од­
ного моего фильма, никогда не держал на меня зла, полагаю, что справед­
ливо: с Дашей у них все равно ничего бы не вышло. Он был человеком без
свойств, но не в музилевском смысле, а в смысле характера: одни лишь
положительные качества, исключающие возможность осудительного с точки
зрения властей предержащих поступка. Он мог бы достигнуть в смысле офи­
циального положения куда большего, если б не был евреем и хоть немного
помогал тому учреждению, где «все чисто и свято». Но, похоже, он никогда
не считал этого всерьез. Он много лет сохранял телефонную связь с Дашей,
не помня зла, ибо был по-настоящему хорошим человеком. Одну его песню
о расставании я до сих пор не могу слушать без волнения. Мир праху его.
Мне и в голову не пришло бороться за Дашу. По чести говоря, я и сей­
час, по минованию жизни, так и не понял, что значит бороться за женщину.
В фильме «Большой вальс» показано, как вельможа борется с нищим
Штраусом за певицу Карлу Доннер. Штраус пишет для нее красивые пе­
сенки и трахает, затем появляется вельможа с роскошным подарком: колье,
ожерельем,— и уводит Карлу Доннер трахать в свой черед. Затем опять
появляется Штраус, сочинивший что-то новенькое, и вся история повторя­
ется. В конце концов .Карла остается с вельможей, у которого драгоцен­
ностей больше, чем у Штрауса мелодий. Ей, как говорится в старом анек­
доте, было и так хорошо, и так хорошо. Хуже приходилось борцам. Очевид­
но, окончательная победа осталась за вельможей, по чести, это Пиррова
победа.
Можно поочередно трахать женщину, только не надо считать это борь­
бой за нее. Любовник не имеет никакого преимущества перед мужем, он
пользуется его женой, а тот — его любовницей, это, пожалуй, обидней. В на­
шем случае наличествовал только душевный момент, физиология в ее пос­
леднем проявлении отсутствовала. Но не в этом дело. Я ни в малейшей ме­
ре не претендовал на роль соперника и сам удалился на свое место, не ожи­
дая, когда мне ею укажут.
Вечером, как и всегда, я потащился на танцы, уверенный, что Даша
со своим поэтом туда не придет. Такое времяпрепровождение казалось мне
слишком вульгарным для них. Но они явились и танцевали только друг с


другом. И в танцах поэт имел подавляющее преимущество передо мной.
Во-первых, он был ритмичен, во-вторых, выписывал ногами кренделя, то
ли это был чарльстон, то ли некое сочетание чарльстона с фокстротом.
Наверное, столичный вычур задел местных хулиганов, которые до того
никак себя не обнаруживали. В курортных городах существует неписаное
правило: не трогать отдыхающих, ибо это противоречит материальным ин­
тересам местного населения. От курортников шли доходы: иные по окон­
чании срока путевки снимали комнаты в поселке, почти все покупали све­
жую и копченую рыбу, абрикосы, черешню, помидоры, огурцы, плодовоягодное вино, многие аборигены работали в прачечных, банях и на скла­
дах здравниц.
Хулиганье могло в виде исключения задеть новичка, но Дашу хорошо
знали, как и всю остальную нашу компанию, кроме поэта, но он был из на­
ших. И приставать они начали, что было вовсе не по правилам, к Даше.
С дурашливым видом они наперебой приглашали ее на круг, не спрашивая
разрешения у кавалера, обменивались впечатлениями о ее загаре, спорили,
в чулках она или нет. И незаметно придвигались ближе к нам. Не встречая
отпора, они наглели все больше. И тут раздался громкий, решительный и
спокойный голос поэта:
— Оставьте девушку в покое!
— А ты не кричи, — с лениво-хулиганской интонацией завел чернявый
парень.— Мы не обожаем, когда на нас кричат.
— Я о вами свиней не пас. Извольте обращаться на «вы»,— сказал
поэт и хорошо развел чуть жирноватые, но широкие, крепкие плечи.
Заиграла музыка, и поэт, небрежным движением отстранив какого-то
шкета, пригласил Дашу на танец.
Все кончилось самым неожиданным образом. Откуда-то появилась Ли­
за Огуренкова, культурница этого санатория, никогда не ходившая на тан­
цы, видимо, ей кто-то сообщил о надвигающемся скандале.
— А ну, вон отсюда! — сказала она таким хозяйским, презрительно­
уверенным тоном, какого я никак не подозревал в ней.
— А что мы делаем? — завел было чернявый — без всякого гонора.
— Вон! — повторила Лиза.
И вся бражка, как побитые шавки, поплелась прочь.
Лиза даже не сочла нужным убедиться, что ее приказание выполне­
но, настолько была уверена в этом, и сразу поспешила назад в клуб, где
проводила то ли викторину, то ли концерт самодеятельности. Какая сила
была за Лизой — прочное положение в санатории или бритые затылки ее
поклонников?
Играла музыка, я не танцевал и с удивлением думал о собственной
безучастности в конфликте. У меня даже в мыслях не было стать р!ядом с
поэтом и вместе биться за честь нашей дамы. Я полностью уступил ему Да­
шу и всю ответственность за нее. Конечно, начнись драка, я не остался бы
в стороне, но лишь по принципу: наших бьют. Чем-то это напоминало рас­
сказ Брет-Гарта «Пастух из Солано». Мнимый простак, одурачивший потом
весь город, влюбился в девушку, помолвленную с другим. Однажды во
время лодочной прогулки она упала за борт. Пастух из Солано получил ред­
кий шанс героическим поступком завоевать сердце любимой, но он хлад­
нокровно ждал, когда ее спасет жених. Он считал, что у того больше прав.
Похоже, что парализовавшие меня соображения были столь же велико­
душны и низменны, как у пастуха из Солано.
На танцплощадку явилась Анна Михайловна, оказав тем самым честь
жениху. Она сказала со смехом, в котором впервые прозвучали теплые
нотки:
— Здорово вы проучили наглецов!
— Я уже думал: полетели мои очки,— скромно отозвался поэт.
Для очкариков нет ничего опаснее в драке — удар по стеклам, вот по­
чему носящие очки избегают драк. Тем отважнее и благороднее был посту­
пок поэта. И тем противнее выглядело — для меня самого — мое пасту­
шеское благоразумие. Я, конечно, был деморализован всем выпавшим
мне на долю.
Когда мы возвращались с танцев, уже на территории нашего дома от­
дыха я отстал от остальных. В этот час начиналась моя главная жизнь, ра­
ди которой стоило появиться на свет. Я шел по коридору мертвого тамари­


ска, и гравий мертво хрустел у меня под ногами. И сам я был мертвяк в
мертвом царстве.
^Утром Оська, исполненный сочувствия, предложил пойти на ваммовский пляж полюбоваться Лизой Огуренковой. Но для меня его слова про­
звучали столь же кощунственно, как для кавалера де Грие любезное пред­
ложение неверной Манон утешиться с ее подругой. Вместо этого мы пош­
ли под палящим солнцем в Отузы, где нам нечего было делать. Отузы —
это скучная деревня и огромной протяженности пустынный пляж в намы­
вах сухих водорослей.
А за ужином до меня донеслась странная весть: поэт уехал в Москву.
Комментариев никто никаких не делал. Когда я выходил из столовой, ме­
довый голос Варламова уже наводил ежевечернюю путаницу.
Уходит вечер, вдали закат погас,
И облака толпой бегут на запад...
Здесь его красивая и томная песня делала нежданный временной ска­
чок и, не дав насладиться еще только уходящим вечером, сразу перено­
сила в ночь:
«Спокойной ночи»,— поет вам поздний час.
А ночь тиха, а ночь на крыльях сна...

На самом же деле эта баюкающая песня служила сигналом начинаю­
щихся на ваммовской площадке танцев. И только через полтора часа Вар­
ламову предстояло попрощаться с нами всерьез в связи с приближением
ночи. Пока я стоял возле столовой, размышляя об этой ничего не стоящей
чепухе, подошла Даша.
— Ты пойдешь на танцы?
— Твой друг уехал?
— Да.
— Почему так скоро?
Правый глаз знакомо приблизился к переносью, освободив много опас­
ного белка.
— А что ему тут делать?
Я не внял предупреждению.
— Он приехал потанцевать?
— Выходит, так. — Глаз быстро вернулся на положенное место. Она
вздохнула.
Я понял, что ей тяжело, и оставил тон злобной шутливости.
— Он приезжал за твоим ответом?
— Он поступил в аспирантуру и на радостях прикатил сюда. Ответ —
тоже был.
— А что случилось? — спросил я с тем искренним удивлением, ко­
торое могло бы показаться оскорбительным, если б за ним не угадывался
паралич мозга.
— Случился ты, — тихо, сокрушенно, но с проблеском улыбки в са­
мом донце ответила Даша.
Не знаю, хорошо это или плохо, но никакого иного чувства, кроме бо­
лезненной жалости к поэту, я не ощутил. Было мучительно жаль его, та­
кого большого, доверчивого, уверенного, наивного, такого смелого и хо­
рошего, с какой стороны ни глянь. Возможно, тут произошла какая-то стран­
ная психологическая подмена, и я ощутил себя на его месте, на месте че­
ловека, которому Даша почти принадлежала, и все рухнуло в последний
миг. Мне было плохо вчера, на редкость плохо, когда я почувствовал себя
мертвым в мертвом тамарисковом лесу, и все же в душе таилось какое-то
больное утешение, что мне выпало на долю такое сильное и незаслужен­
ное счастье. Я не считал себя ровней Даше, и все случившееся между на­
ми было нежданным подарком, которого я не стоил. Испытать это проще,
чем выразить. Но сознание неизбежного и скорого конца неотступно со­
путствовало моему счастью, не уменьшая его, скорее наоборот.
— Кажется, это тебя не слишком радует? — прозвучало оскорбленно.
— Я этого не ждал. Я тебя люблю. А каково ему?
— Особо не переживай, — сказала Даша с интонацией, в которой я
уловил нотки ее матери.— Он успокоится. Думаешь, мне его не жалко?..
Но больше из-за ситуации. Слишком глупо все вышло. А он выживет. На­


пишет стихи о расставании. Потом о Магнитке. Копнит аспирантуру. Же­
нится. А я хочу быть с тобой — вот и все...
Оська был потрясен моей победой. Я — тоже* но с некоторой жутью:
как же все хрупко и непрочно в том, что должш> быть крепче железа и кам­
ня. Мне было всего восемнадцать лет...
Можно наслаждаться одним и тем же каждый божий день — и так про­
жить счастливейшую жизнь, но написать об этом невозможно. Ты доко­
наешь читателя в разгаре своего счастья, но скорей всего как автор ты
сдашься еще раньше. Читатель может думать, что его разыгрывают, усып­
ляют, чтобы потом сильнее дать по башке, но ты-то ведь знаешь, что ника­
кой неожиданности не будет. Помню, я смотрел французский фильм о клу­
бе одиноких, просто невероятный по своей нудности, однообразию, созна­
тельному нежеланию режиссера придать экранному зрелищу хоть какуюто остроту, но именно это заставляло меня верить, что в конце будет взрыв.
Так и произошло: в финале все персонажи живо и разнообразно пере­
стреляли друг друга, без тени взаимной ненависти, скорей даже любовно,
просто им хотелось пережить тревоги и опасности минувшей войны.
Я продолжу свое повествование с середины августа того же бесконеч­
ного и, увы, такого короткого лета. Даше исполнилось двадцать лет. Мне
осталось восемнадцать, стало быть, формально возрастная разница увели­
чилась между нами до двух лет.
Гербеты устроили грандиозный бал, абонировав на вечер столовую.
Чествование длилось до отбоя, и на нем перебывали все обитатели обоих
домов отдыха: московского и ленинградского. Конечно, многие, мало зна­
комые, заходили на огонек: поздравить и выпить стакан плодово-ягодного
вина, другие были как бы «стационарными» гостями. Но, конечно, пиком
торжества для меня — Гербеты отнеслись к этому хладнокровно — стало
появление блистательной троицы: Горностаевой, Каплина и Мессера. Для
Гербетов, чей интимный круг составляли Пастернаки, Нейгаузы, Габри­
чевские, Юдина, Лосевы, эти трое были просто парвеню, люди без опре­
деленных занятий, а для меня — небожители, спустившиеся на землю, что­
бы поздравить мою подругу. Это совпало с другим значительным событием:
мне поручили разрезать арбузы, которых было много.
Моя ручная неумелость равнялась бесполезности в практической жиз­
ни. И, как обычно бывает в таких случаях, мне особенно хотелось пока­
зать себя в каком-нибудь деле. Я даже велосипедную шину не мог нака­
чать, не справляясь с ниппелем, не умел наживлять крючок — непремен­
но торчала бородка, так и не научился чистить ружье и даже собирал его
с бесконечными затруднениями. И при такой неуклюжести я, как уже го­
ворилось, отличался редкой спортивностью, блестяще водил машину, но
не мог вывинтить свечу. А вот колесо каким-то чудом научился менять и
очень любил, когда случался прокол. Работая рычагом домкрата, я чув­
ствовал блаженную связь с веком техники.
Однажды в жизни меня приняли за толкового человека. Мы возвра­
щались большой группой из писательского дома отдыха «Долгая поляна»
под Тетюшами. Нас доставили на катере в Казань, где мы должны были
пересесть на поезд, взяв предварительно билеты. Как полагается в летнее
время, и на пристани, и на вокзале творилось столпотворение. Моя безру­
кость отступала, когда требовалась просто физическая сила, и при разгруз­
ке катера я перенес на пристань чуть ли не весь багаж. Это породило
в цыганистой и горячей жене писателя Лишина безмерное доверие
ко мне.
— Пусть билеты достает Юра! — кричала она с цыганским темпера­
ментом. — Он единственно толковый человек среди нас!
Лопаясь от гордости, я собрал деньги и ринулся к осажденным толпой
наглухо закрытым кассам. Прекрасно понимая, что никаких шансов у ме­
ня нет, я с яростью продирался сквозь толпу, в надежде напороться на дра­
ку и списать на нее неудачу. Но густая, отвратительно слипшаяся, как во­
сточные сладости на базарном лотке, толпа покорно расползалась под моим
нажимом, возможно, веря в меня как в спасителя. И спаситель, действ5*тельно, явился, только не для этих страждущих, а для тех, кому покро­
вительствовала высшая на земле сила — Литфонд. Посланный заранее
из «Долгой поляны» агент заблаговременно обеспечил всех нас билетами.
Мы с ним пришли вместе к нашей растерянной группе, и на меня пал от­


свет незаслуженной славы. Цыганистая жена Лишина так и осталась при
убеждении, что более хваткого малого нет на свете.
wМне регулярно снится сон, что я должен заменить исполнителя глав­
ной теноровой партии в «Травиате», «Риголетто» или «Трубадуре» — мо­
их любимых операх, и я испытываю ни с чем не сравнимые радость и гор­
дость. При этом я знаю, что в последний момент явится настоящий артист,
поэтому без тени тревоги гримируюсь, одеваюсь, уточняю с режиссером
мизансцены и вдруг слышу третий звонок, вслед за тем звуки увертюры.
Артист не пришел, сейчас мой выход. Я кричу, плачу и просыпаюсь.
Так и здесь, выслушав указание Анны Михайловны, я исполнился в
первый момент гордой радости и той уверенности, какой у меня не было
во сне: с этим я справляюсь, авось, не верхнее «до» брать. Надо признать­
ся, очень скромно, приметно, как мне думалось, только мне самому, я изо­
бражал перед гостями одного из хозяев празднества. Быть может, это ска­
зывалось лишь в потугах мало реализуемой любезности: подать кому-то
спичку или пепельницу, наполнить стакан, но здесь привыкли, к самообслу­
живанию, и мое робкое рвение оставалось незамеченным. И еще я несколь­
ко преувеличенно радовался каждому вновь входящему, что, впрочем,
выражалось лишь в вежливой улыбке. Только по-недоброму проницатель­
ная Анна Михайловна, возненавидевшая меня после отъезда поэта, могла
догадаться о моей неприветной игре в гостеприимство и злорадно ее ис­
пользовать. Великий тяжелоатлет Шаботинский впоследствии неоднократ­
но подчеркивал в своих выступлениях, что «жать рекорды» — это «не ка­
вуны трескать», но при этом оговаривался, что правильно разделать ка­
вун — тоже маленькое искусство. И этим искусством я не владел.
Арбузы были свалены за сдвинутыми длинными столами в углу обе­
денной залы. Я выбрал арбуз поменьше, самый маленький из всех, недо­
мерок, дитя, чтобы попрактиковаться на нем. По неведению я вооружился
обычным столовым ножом с закругленным концом, которым нельзя было
ни пропороть, ни даже разрезать шкурку арбуза-недомерка. Тогда мне
пришла в голову мысль нарезать арбуз кругами, что казалось легче. Но как
ни пилил я его столовым ножом, так до красной мякоти и не добрался.
Я огляделся, за мной никто не наблюдал. С размаху, истерическим
жестом Брута вонзил я нож в сердце арбуза. Он оказался ловчее Юлия
Цезаря и, не приняв смерти, не тратя времени на укоризны словом и взгля­
дом, скакнул прочь, спрыгнул на пол и закатился под стол. Там было тем­
но, и я его не нашел.
Меня прошиб холодный пот. И тут я увидел своего соседа по номеру,
украинского поэта из Харькова. Соскучившись по кавуну, он не стал ждать,
когда его угостят на тарелочке аккуратно отрезанным куском. Он выбрал
хорошего размера полосатый кавун, потискал в руках, чтобы услышать
скрип, определяющий спелость, потом вынул из кармана складной нож и
срезал сверху кружок с хвостиком. Отбросив его, срезал такой же акку­
ратный кружок, но чуточку побольше, снизу прочно поставил арбуз на
стол и ловкими взмахами ножа разделал вдоль на ровные куски.
Боже мой, как это просто! Даже мне по руке. Я сбегал на кухню, взял
длинный острый нож для разрезания ветчины и, вернувшись на свой рабо­
чий пост, в считанные минуты разделался с десятком арбузов. Конечно,
то не была такая филигранная работа, как у харьковского специалиста, но
все арбузы стояли, иные с наклоном Пизанской башни, и легко превраща­
лись в раскрывший лепестки розовый цветок. Подходи и выбирай себе ку­
сок по вкусу. Если Анна Михайловна ждала моего фиаско, то она просчи­
талась.
Я еще переживал свой триумф, глядя, как жадно расхватывают гости
куски пунцовых, с сахаристым налетом арбузов, когда услышал Дашин
голос:
— А это мой друг — познакомьтесь.
Я обернулся. Возле стола остановились Даша и Мессер, последний дер­
жал в руках почти полный стакан плодово-ягодного вина. Как же близок
я стал Даше, если она сочла нужным представить меня такому человеку!
— Очень приятно! — сказал Мессер, улыбаясь своей доброй улыб­
кой.— За ваше здоровье!.. Чтоб вы стали хорошим врачом!
Значит, ему и это известно! Обо мне говорят, меня обсуждают. Конеч­
но, я обязан этим Даше, ее знаменитой семье. И пусть меня слегка пере­


дернуло от тоста Мессера, ведь я твердо знал, что буду писателем, я был
тронут его вниманием. А Мессер — это выяснилось много лет спустя —
решил, что его тост послужил причиной моей ненависти к нему. Вот бред
так бред, я всю жизнь относился к нему с инфантильной восторженностью.
Как и чем закончился вечер, я уже не помню. Даша ушла раньше, у
нее разболелась голова от выпитого еще за обедом шампанского. В ту пору
она совсем не могла пить. Я помог навести порядок в столовой, после чего
чуть не до рассвета блевал в кустах акации плодово-ягодным коричнева­
тым вином и красными кусками арбузов. Странное это коктебельское ви­
нишко. После двух-трех стаканов ты ничего не чувствуешь, будто выпил
компот из сухофруктов, потом начинается острая желудочная резь, ее на­
до перетерпеть, чтобы вновь утратить чувствительность к напитку, а кон­
чается все — даже у старожилов — чудовищной рвотой. Потом весь день
ходишь, будто выпотрошенный, а вечером опять тянет выпить.
Мне нечего больше сказать о первом Коктебеле. Были походы в горы,
в том числе на Карадаг к Чертову пальцу с его необыкновенным эхом, при­
плывали мы в Сердоликовую бухту в надежде найти там россыпь прозрач­
ных розовых камушков, были поездки в Отузы, Козы и Судак, поход че­
рез горы в Старый Крым, чтобы поклониться могиле Грина, лазанье при
луне по каньонам, были костры и заплывы на лунную полосу под ругань
пограничников, но главное — была Даша — каждый вечер на танцах, а за­
тем до полуночи в саду под тамариском.
Мы уезжали немного раньше, мне надо было показаться в институте
до начала занятий. Даша должна была позвонить мне, как только войдет
в квартиру. Раньше поезда не опаздывали, а у вокзала тянулись хвосты
свободных такси. Даша позвонила мне минута в минуту...
4
Повесть о любви легко может превратиться в тягучее бытописательст­
во, если следовать за движением жизни любящих. Ведь любовь не распо­
ложена наособь, как ваза с цветами, она растворена в быте, повседневно­
сти. Надо брать ключевые моменты, открывающие новые этапы отношений,
иначе получится «Воспитание чувств» Флобера — вещица неплохая, я бы
даже сказал гениальная, но непосильная нашему читателю. Представляете,
роман о любви, прошедший через всю долгую жизнь — и без траханья!
Самое значительное, что произошло за долгий промежуток времени
между возвращением из Коктебеля и новым отъездом туда же почти че­
рез год, носило комический характер, причем все получилось так, что
Даша не узнала причины первого смелого и самостоятельного деяния, на
которое я осмелился. Тот поцелуй в ключицу, не поцелуй, а какой-то цып­
лячий клевок, был не в счет. Всем остальным руководила Даша, даже па­
дением со скамейки, которой она позволила развалиться.
Даша распоряжалась всеми территориальными перемещениями по
своему телу. Голова, шея, руки до локтей, ноги до колен, изредка сами
колени были открытыми зонами. Иногда меня допускали до плечей, из­
редка разрешалось коснуться скользящим движением груди, упакованной
в плотный бюстгальтер; если наше объятие творилось стоя, то мне предо­
ставлялись лопатки, талия и даже желоб позвоночника, все остальное на­
ходилось под строжайшим запретом. И если я по несдержанности или про­
сто по случайности нарушал запрет, то кара была сурова и долговремен­
на. Бывало, я отлучался от ласк на весь остаток вечера. Самым крупным
преступлением считалась попытка навалиться на Дашу, когда мы обнима­
лись на скамейке.
Это случилось во время первого визита Даши ко мне. Я уже неоднократ­
но бывал у нее на Зубовской площади, в казавшейся по тем временам
очень большой, воистину барской квартире на первом этаже свежего новостроечного дома. У Даши была своя комната, совмещавшая будуар с
кабинетом: трельяж, туалетный столик с косметикой и парфюмерией, ка­
кой-то пуфик перед ним, низкий широкий диван, крытый персидским ков­
ром, письменный стол красного дерева, кожаное кресло и книжный шкаф.
Видел я и кабинет Гербета, заваленный рукописями, старинными кни­
гами в подгнивших кожаных переплетах, манускриптами (до сих пор не
знаю, что это такое, и ленюсь посмотреть в словаре), в углу зачехленный,


как орудие, телескоп мечтал о коктебельском небе, я улыбнулся ему, как
старому знакомому; в столовой — гостиной — спальне сочеталось несколько
миров: забалдахиненное двуспальное ложе было убежищем Анны Михай­
ловны, которая любила полежать с томиком Горация или Платона в руке,
какие-то греки и римляне громоздились на спальном столике, а маленькая
полка над изголовьем была целиком посвящена Пастернаку. Тут же, на
стенах и на столике, было много фотографий молодого Бориса Леонидови­
ча, чаще всего на лоне природы, иногда с каким-нибудь сельскохозяйст­
венным орудием в руках, но не за плугом или сохой.
Другой угол комнаты занимал концертный рояль, на котором Гербет
играл Шумана, Брамса, Малера, а в четыре руки с Нейгаузом Бетховена
и какие-то неизвестные мне сочинения. Нейгауз высоко ценил музыкаль­
ность и технику Гербета, считал, что он мог бы стать профессиональным пи­
анистом. Посреди комнаты стоял раздвижной овальный стол, рассчитан­
ный гостей на двадцать, Гербеты регулярно устраивали приемы. Через год
и я удостоился приглашения.
После гербетовского жилищного изобилия, где гармонично сочетались
музыка с наукой, семейный уют с пиршественным роскошеством, мне ужас­
но не хотелось вводить Дашу в наше убожество. Но она твердо дала по­
нять, что по светским правилам обязана нанести мне ответный визит.
Наша первая восьмиметровая комната, где мы раньше обедали, удач­
но располагалась прямо против уборной, тревожившей меня добавочным
беспокойством, что Даша в ней не поместится. Ныне столовая стала ноч­
лежкой: на продавленном клеенчатом диване спала Вероня. На раскла­
душке — откуда-то опять возникшая из своих темных странствий Раечка,
самое несчастное, глупое и бездомное существо на свете, которую мама,
внутренне не переваривая, считала своей обязанностью опекать и давать
приют до очередного скандала. Наконец, на полу у тепла батареи кемарил
друг моего детства Миша, студент юридического института.
Затем следовал десятиметровый кабинет, вполне пристойный: диван,
письменный стол, кресло, два шкапа с книгами — нарядные корешки книг
издания «Академия» радовали взгляд, — журнальный столик, лампа с зе­
леным ленинским колпаком.
Замыкала крошечное наше обиталище .четырнадцатиметровая комна­
та, которую мы в шутку называли залом, здесь стояли тахта с подушками,
на которой спала мама, напольная старинная лампа, изуродованная колпа­
ком Раечкиного производства, обеденный круглый стол черного дерева, не­
сколько стульев, высокий шкап с превосходным зеркалом и старинный сто­
лик с гнутыми ножками в стиле рококо. Обесценивало комнату то, что от­
сюда был вход в ванную с газовой горелкой. Это ненадежное сооружение
стремилось истечь свинцовыми слезами в ванну; кроме того, мы перио­
дически травились газом. Еще имелся коридор, в котором нельзя было
разминуться, и кухонька, не вмещавшая обхудавшего Верониного зада.
Она готовила, находясь наполовину в коридоре. К Дашиному приходу я
всех выгнал из квартиры, даже пса Альфарку, чтобы помещение выгля­
дело попросторнее.
Даша пришла, как всегда, вовремя, и принесла цветы. Я смутился,
ибо думал, что только мужчины дарят женщинам цветы, тут я смутился
еще сильнее, вспомнив, что за время знакомства не принес Даше, ни од­
ного цветка. Даша прошла в мой кабинет, села на диван, машинально про­
верив упругость пружин, чтоб не провалиться, и сказала приветливо:
— Ну вот, теперь я знаю, как ты живешь.
Я в это время отыскивал вазу для цветов. И как назло не мог найти
не только вазы, хоть какого-то сосуда, способного вместить букет. Я об­
лазил буфеты, шкапы, залавки, но ничего подходящего не нашел. В «за­
ле» дотлевали в эмалевом кувшине почти осыпавшиеся георгины, подарок
художника Осмеркина, я вышвырнул их в унитаз и спустил воду. Но толь­
ко на третий раз, оглашая утлое жилье обвальным, вульгарным шумом
слива, удалось мне их спровадить в смрадную глубь. После чего я налил
свежей воды в кувшин и торжественно водрузил Дашин подарок на пись­
менный стол.
Все это время Даша с сумеречным лицом листала анатомический ат­
лас с красочными разрезами человеческих половых органов.
Я взял у Даши атлас, зашвырнул его подальше, уютно пристроился


к ней и тут с обморочным ужасом обнаружил двух клопов, резво стремя­
щихся к ее голове, почти касающейся стены. Я глазам своим не поверил:
у нас не водилось клопов. Всю мелкую живность: клопов, блох, вшей, та­
раканов, так же как грызунов — крыс и мышей, — мы оставили в нашей
прошлой жизни, в коммуналке Армянского переулка. Прежде чем пере­
ехать сюда, мы приглашали поочередно клопоморов, тараканоморов, спе­
циалистов по выведению вшей и блох, а также виртуозов крысо- и мышебоя. И сейчас меня потрясли не столько сами клопы, сколько невиданная
сроду особенность этих мерзких тварей продвигаться на рысях, ведь им
всегда присуща неторопливая степенность, а сейчас еще немного — и они
перейдут в курц-галоп.
Кто читал замечательную повесть Фридриха Горенштейна о девушке,
пришедшей на бал в послевоенное лихолетье с двумя вшами на платье,
тот сразу поймет мое отчаяние. Я должен был уничтожить негодяев так,
чтобы Даша ничего не заметила, но проклятые тварц находились за ее го­
ловой и скинуть их незаметно не представлялось возможным. А если
встать с дивана, Даша непременно глянет, что я замыслил. Я потянулся
к ней и поцеловал. Она ответила мне с каким-то облегчением, видимо, за­
тянувшееся прохладное начало встречи произвело на нее обескураживаю­
щее впечатление. Сейчас начиналось то, чего она ждала: ласки, нежность.
Я обнял ее потеснее левой рукой, а правой дал щелчка ближнему клопу.
Но он не остановился, лишь чуть изменил направление. Я еще сильнее
навалился на Дашу, она откинулась, и я почти лег на нее. Такого мне еще
не позволяли. Но ситуация была критическая. Я почти вдавил ее в диван
и сшиб клопа со стены меньше чем в сантиметре от прядки ее волос.
В коротком облегчении я успел заметить позицию, которую занял на
Даше, лежа на ней, ощущая ее грудь, живот, бедра, все тело. И еще я ус­
пел почувствовать, что она отвечает мне с большей горячностью, чем преж­
де. Переведя ее в партер, я сделал то, чего она давно уже ждала, удив­
ляясь моей холодности и пассивности. Во мне нарастали две параллельные
агрессии: любовная к Даше, истребительная ко второму клопу, который
и не думал отступать. И так получилось, что губительный выпад против
клопа оборачивался любовным рывком к Даше. «Ты совсем задавил ме­
ня»,— произнесла она голосом изнемогающей нежности, и в это мгновение
я наконец ссек лихую голову супостату. Свидетельство тому — капелю­
шечка крови на ногте среднего пальца, обезглавленный труц соскользнул
на диван.
Мы с Дашей перешли на новые рубежи в наших отношениях. Теперь
все домашние встречи стали строиться по классическим правилам спортив­
ной борьбы: стойка-партер.
А клопы в нашей квартире пропали так же внезапно и таинственно,
как Шамаханская царица в «Золотом петушке»: «А царевна вдруг про­
пала, будто вовсе не бывала». А ведь только один из них был казнен, дру­
гой совершил не страшный для клопа проскольз по глади стены. Но клопы
исчезли раз и навсегда. А Даша стала мне неизмеримо физически ближе.
Что же все это значило? Не знаю. Думаю, объяснение самое простое: бе­
говых клопов не существует, то были посланцы небес, которым следовало
двинуть меня вперед. В горних высях тоже знают толк в раблезианской
шутке.
Наши свидания сделались более страстными, но и более трудными для
меня. Я слишком сильно чувствовал Дашину плоть. В Коктебеле она лег­
ко и уверенно установила предел, за который я не помышлял зайти. Мысль
об интимных отношениях не проникала мне в- сознание. Горячий переизбы­
ток влечения остужался в море, волнуя пограничников возможностью бег­
ства в туретчину. Сейчас я испытывал куда большее искушение, его было
не остудить. И Даша не могла не чувствовать физически моего желания.
Из буколического пастушка я превращался в фавна, сатира, объятого не­
чистым пламенем. Конечно, Даша все это чувствовала, но решила не за­
мечать. Хоть мы не съели, даже не надкусили яблока, но почувствовали
в ладони его округлость и оценили аппетитность золотистой кожуры.
Но месяц шел за месяцем, и никакого нового сдвига в наших отноше­
ниях не происходило. В конце концов я довольствовался тем, что меня из
клетки выпустили в вольер. У меня не было другого выхода, как находить
в этом максимум счастья.


Мы виделись нечасто. Я решил перейти в Киноинститут, который от­
крывался заново среди учебного года. Мое намерение встретило самую го­
рячую поддержку Даши. По-моему, дружеский тост Мессера, пожелавше­
го мне стать хорошим врачом, произвел на нее еще более удручающее
впечатление, чем на меня. Даша представила себя подругой или того страш­
нее — женой участкового врача. Верить в мою блестящую врачебную карь­
еру у нее не было ни малейших оснований, она знала, что я пишу, коечто даже читала без особого восторга, но ей, прожившей всю жизнь в ли­
тературной среде, это было бесконечно ближе, чем перспектива хороших
заработков от подпольных абортов.
Я готовился к поступлению во ВГИК тщательно и ответственно, но
прошел со скрипом. С домашними работами все было в порядке, мои рас­
сказы уже ждали публикации в ряде московских журналов, а за критиче­
ский разбор фильма мне влепили тройку: у меня плохой почерк, я принял­
ся перебелять свою писанину и не успел до звонка. За экранизацию ка­
кого-то литературного фрагмента мне опять поставили трояк, скорей всего
по инерции. На мое счастье, тройка оказалась прочным проходным бал­
лом. И все же мой афронт мне непонятен. На общем счету моих высоко­
одаренных соучеников, так мощно обскакавших меня на экзаменах, за
пятьдесят лет работы в кино значится четырнадцать художественных филь­
мов — почти сплошь экранизации, у меня их сорок два, среди них есть
удостоенный Оскара, многие другие отмечены высшими наградами фести­
валей в Каннах, Лозанне, Сан-Себастьяне, Карловых Варах, Мюнхене, Де­
ли. Обо всем этом не стоило бы говорить, если б казус вгиковских экза­
менов не оказался предвестником множества странных нелепостей и кри­
визны моей последующей жизни.
Наше с Дашей знание друг о друге было неравным. Я бывал у нее го­
раздо чаще, чем она у меня, а знал ее жизнь куда хуже. Даша сблизилась
с моими друзьями Павликом и Оськой. Знала по-моим рассказам моих ме­
дицинских однокашников, вскоре на вгиковских вечерах свела знакомство
со многими ребятами, читала мои опусы, была в курсе всех моих экзаме­
национных мытарств. Я же знал о ней лишь то, что она дочь Анны Ми­
хайловны и падчерица Гербета и что у нее был жених, молниеносно по­
кинувший Коктебель. Никогда не прозвучало имени ни одной Дашиной
приятельницы или приятеля по институту, порой у меня возникало стран­
ное ощущение, что она вообще нигде не учится. Я не видел ни ее учебни­
ков, ни тетрадей, не слышал ни об одном трудном домашнем задании или
успешно сданном зачете. У них в доме бывали выдающиеся люди, но Да­
ша почти ничего о них не говорила.
Даша сумела на какой-то отметине заморозить наши порывы друг к
другу. В этом не было бытовой осторожности: нас никто никогда не тре­
вожил,, не лез в комнату, не звал Дашу к телефону. Видимо, у Даши бы­
ли какие-то незыблемые права, которые не решалась нарушать даже свое­
нравная Анна Михайловна. За все время Даша лишь однажды пригла­
сила Павлика в сочельник, для Оськи дом Гербетов был закрыт. Даша
знала, что причиняет мне боль, но тут она или не могла, или не хотела
воспользоваться своими правами. У меня она охотно встречалась с моими
друзьями, особенно с Павликом, который вызывал ее искреннее располо­
жение, случалось, она приносила бутылку полусладкого вина, водки мы в
те невинные времена не пили.
Но не бывает идеальной скрытности. Прокол неизбежен. Однажды мы
с Павликом пошли в Дом писателей на Ираклия Андроникова. Те, что
помнят его довоенного, согласятся, что более позднее и более отработан­
ное им исполнение классических номеров: Алексей Толстой и Качалов,
Алексей Толстой и дирижер Штидри, Алексей Толстой и Маршак в изда­
тельстве, Соллертинский в консерватории, Арапов и Соллертинский, ста­
рая актриса,— значительно уступают той дебютной поре, когда он не стал
так признан, знаменит и окольцован. То было до появления в «Правде»
гнусной, инспирированной Сталиным статьи о том, что Андроников кле­
вещет на выдающихся представителей советской культуры, изображая их
пьяницами и маразматиками. Интеллигенцию берегли: Мейерхольда уже
расквасили сапогами на полу следственной камеры, а у Зинаиды Райх вы­
рвали глаза.
То был субботний вечер, и после окончания концерта ряды стульев
вынесли, а на их место поставили крытые крахмальными скатертями сто-?


лики, на антресолях же запиликал, пробуя скрипочки, джаз-оркестр. И тут
Павлику нестерпимо захотелось потанцевать. Он мало кого так ненави­
дел, как нашего бывшего учителя математики Михаила Леонидовича, по
вечерам подрабатывающего в джазе. Говорили, что Михаил Леонидович
в консерваторские свои дни обещал стать выдающимся скрипачом..Но пос­
ле перенесенного им тяжелого мозгового заболевания ему не оставалось
ничего другого, как стать школьным учителем математики. А на скрипке
он играл в джазе, который часто приглашали в Дом писателей на вечера
отдыха. Однажды Михаил Леонидович, человек вообще добрый, вызвал
Павлика к доске и полчаса измывался над ним, заставляя мучиться над
задачей, которую Павлик не мог решить. «Почему я не дал ему в мор­
ду?» — сокрушался Павлик, вернувшись за парту и высмаркивая обиду
в носовой платок. С тех пор Павлик стал частым посетителем танцеваль­
ных вечеров в Доме писателей. Ему казалось, что он бесконечно унижает
Михаила Леонидовича, кривляясь в фокстроте под его скрипку и посылая
ему с официантом рюмку водки на антресоли. Он продолжал это делать,
и когда мы окончили школу. Не знаю, дошла ли до Михаила Леонидо­
вича эта изысканная и страшная месть. Но водку он аккуратно вы­
пивал.
Вечер был в самом разгаре, Павлик уже не раз огорчил математикаскрипача фокстротом, танго и рюмкой водки с барского стола, когда, вы­
звав приметное волнение среди присутствующих, появились новые гости.
Впереди, как всегда в шифоновом, но, разумеется, новом платье шество­
вала Анна Михайловна, отставая на полшага, деликатно продвигался Гербет, а за ними шла стройная пара: Даша в черном облегающем платье и
с ниткой жемчуга, ее поддерживал за локоток представительный мужчина
лет тридцати пяти в золотых очках, модном красивом галстуке и двуборт­
ном костюме. На груди у него висела табличка: «Жених». Впрочем, воз­
можно, мне так показалось после всех выпитых рюмочек.
Их столик находился рядом с нашим. Мы с Павликом встали, покло­
нились и получили в ответ рассеянный кивок старшей пары и удивленно­
недовольную улыбку Даши; джентльмен чуть замешкался, затем вежливо
наклонил голову с прекрасным пробором.
Они расселись. Даша не без умысла оказалась ко мне спиной, а же­
них вполоборота. У него были атласно выбритые щеки, очень широкий уп­
рямый профиль, что придавало ему что-то бизонье, и значительно-неум­
ное выражение лица.
Анна Михайловна знала свое дело. Она смотрела сквозь пальцы на
наши пылкие, но строго регламентированные встречи, а сама вела поиск.
Откуда появился этот лощеный человек, о котором я никогда не слыхал?
А я-то думал, что Даша от меня ничего не скрывает, как и я от нее
(а что мне было скрывать?). Ее сдержанность в отношении институтских
друзей я относил за счет полного отсутствия интереса к ним и отчасти за
счет не слишком блестящих студенческих успехов Даши: текстильные ма­
шины интересовали ее куда меньше, чем прошлогодний снег. Ну, а роди­
тельская компания была слишком высокого пошиба, чтобы даром трепать
священные имена. Я знал, что она нередко говорит по телефону с Поэтом,
переживающим бурный роман с балериной, знал, что к ним заходя^ по
Делу ученики Гербета, не остающиеся равнодушными к прелести Даши, но
все это меня ничуть не трогало. А вот появление этого элегантного, исто­
чающего самодовольство человека оказалось неожиданностью.
Я не испытывал ни гнева, ни ревности, было лишь удивление. Да, по­
жалуй, я несколько гордился перед Павликом, что у меня такой взрослый
и представительный соперник. И меня крайне удивило, когда Павлик
встал, чтобы набить ему морду. Стоило немалого труда удержать его от
этого доброго намерения. Пришлось даже прибегнуть к помощи грозного
метрдотеля. Но Гербеты в своем величии ничего не заметили.
Вместо мордобоя я пригласил Дашу на танец* что ей было, по-моему,
столь же неприятно.
Дашин кавалер оказался докторантом по фамилии Бахрах, учеником
Гербета, считавшего его самым обещающим из молодых философов. Что
может обещать советский философ? Ведь все вопросы давно решены и все
точки расставлены. Сам Гербет комментирует Аристотеля в духе марксиз­


ма-ленинизма и смотрит в трубу — разве это наука? А у Бахраха даже
трубы нет.
Перспективный Бахрах из дома исчез. По усилившейся неприязни Ан­
ны Михайловны я понял, что тут не обошлось без моего участия. При всей
подчиненности матери: ее уму, вкусу, оценкам, манерам, — Даша сохра­
няла свободу выбора.
Из дома Гербетов Бахрах ушел, но наши пути с ним неожиданно пе­
ресеклись. Я наткнулся на него в коридоре Политуправления Волховско­
го фронта в начале весны 1942 года. Он был заместителем главного ре­
дактора армейской газеты 2-й Ударной армии, той роковой газеты, где все
погибли, кроме контуженного в канун первого окружения художника Ву­
четича (его успели вывезти) и начальника типографии, который вышел
сам. Мне кажется, что часть лесного пути мы проделали с ним вместе и
потеряли друг друга близ Волхова. А перед окружением погиб на моих
глазах Сева Багрицкий, сын знаменитого поэта и сам поэт, читавший мне
воронежские стихи Мандельштама и подаривший наган шестнадцатого го­
да. Мы расстались, и через несколько минут его убило взрывной волной.
Обстоятельств гибели Бахраха я не знаю.
Фронтовые встречи всегда сопровождаются избытком сердечности —
не из фальши, а от радости видеть человека живым. Я кинулся на шею
Бахраха, но был встречен холодно. Думаю, что Даша тут ни при чем. В сво­
ей полуофицерской-полусолдатской форме (так нас экипировали) я выгля­
дел рядом с Бахрахом размундиренным дезертиром. Он красовался в ро­
мановском полушубке, бурках, роскошный ремень с портупеей нес груз
товарища-маузера в деревянной кобуре. Бывшие штатские люди крайне
чувствительны к субординации, Бахраха шокировала моя развязность, ведь
у него в петлицах было столько же шпал, сколько у меня кубарей. Это
смешно, но в качестве ответственного секретаря газеты для войск против­
ника я был старше Бахраха по должности и по окладу, повысить же меня
в чине — при моей удачливости — начальство как-то забыло. Расстались
мы без объятий. Бахрах очень лихо и при этом снисходительно козырнул,
чего я так и не научился за всю войну, и уехал в смерть.
5
Незадолго перед моим отъездом в Коктебель Даша заболела — в пер­
вый и в последний раз на моей памяти. Но независимо от ее болезни их
отъезд задерживался — наступала пора защиты кандидатских диссертаций,
а Гербеты ездили только всей семьей.
Даша принадлежала к тем рыхловатым существам женского рода, ко­
торые всегда полубольны, вечно кутаются в платки, шали, стеганые хала­
ты, любят шерстяные кофты, теплое белье, валенки и при этом не знают
более тяжелых заболеваний, чем легкий насморк. На этот раз она подхва­
тила грипп и даже с температурой.
Непривычное лежание в постели, легкий жар, лекарства, визиты вра­
ча, атмосфера небольшой паники в доме — все это подействовало на Да­
шу расслабляюще. Впоследствии мне доводилось видеть в таком состоя­
нии женщин после первых родов. Я навещал Дашу каждый день, но Анна
Михайловна считала меня жароповышающим и быстро выгоняла. Когда
у Даши твердо установилась температура тридцать шесть и шесть, мне
разрешили проводить больше времени у одра выздоравливающей. Вообще
Даша была вполне здорова, но ей приглянулась постельная разнеженность.
И вот, присев как-то на край ложа, я сомнамбулическим жестом за­
сунул руку в вырез ее ночной, рубашки и стал гладить и мять груди. Если
мне до этого случалось ненароком сквозь одежду коснуться ее груди и
промедлить с удалением грешной ручонки, то она делала это сама весьма
решительным образом. При этом задрожавшие ресницы, участившееся
мгновенно дыхание выдавали ее волнение, грудь, похоже, была самым чув­
ствительным ее местом. А сейчас она опустила веки и отключилась от про­
исходящего; дыхание было ровным и глубоким, тени ресниц недвижно ле­
жали на скулах. Она как будто вобрала в себя то, что прежде вызывало
в ней ощутимое волнение.
Свершилось! Я первый коснулся девственных персей. Увы, не первый.
Это выяснилось во время того же визита. Если б Гагарин, шагая по Красs. «Октябрь» № 9


ной площади навстречу своей всесветной славе покорителя космоса (он,
кстати, никакого космоса не покорил, первым в космическом пространст­
ве, сам того не зная, оказался Герман Титов, отчего и ощутил перегруз­
ки, лишившие его всякого мужества, но останемся верны легенде), так вот,
если б Гагарин, печатая шаг по торцам Красной площади, вдруг узнал,
что до него в космосе побывал какой-нибудь дядя Митяй или дядя Мйнай,
он не был бы так разочарован и убит, как я, обнаружив, что этой неска­
занной милости удостоен — и неоднократно — изгнанный из Коктебеля
Поэт. Я вообще не слишком ревнив, а Дашу в безграничности моего до­
верия вовсе не ревновал, считая: все запретное для меня было запретно и
для других. Мы с Дашей уже завершали год любви, а мне только сейчас
стало доступно то, что было привычной милостью для Поэта: валяться ря­
дом с моей милой, почти раздетой, и мять ей соски.
Помню, я все пытался извлечь что-то положительное для Даши из ее
чистосердечного признания, ведь она могла и промолчать. Почему же она
все-таки сказала? Положительное упорно не давалось, зато возникало чтото другое.
Она сняла один из самых строгих запретов перед моим отъездом в
Коктебель, этим она приоткрыла мне возможность новых пленительных на­
слаждений среди тамариска, в дюнах и морской пучине. Коктебель никог­
да не пользовался славой Оптиной пустыни или Афонской обители, поэто­
му она дала понять, какая расплата меня ждет, если я не соблюду верно­
сти. Она не робкая и наивная девочка, она позволяла мужчине касаться
ее обнаженной плоти.
Признания бывают разные: вынужденные, опрометчивые, расчетливо­
лживые, расчетливо-правдивые. Дашино принадлежало к этой послед­
ней категории. Мне было обещано многое, но я же был предупрежден, что
могу все потерять. Расчетливость сочеталась в Даше с порывом, причем
последний преобладал. Даша хотела зарядить меня перед расставанием,
зарядить надеждой и угрозой.
Даша все-таки промахнулась. Ей надо было бы ограничиться довери­
ем нежности, девичьим самопожертвованием (пусть фальшивым), и я усто­
ял бы не только перед соблазнами Коктебеля, но и Вавилона его лучшей
поры, Парижа эпохи регентства и Хаммер-центра поры японского нашест­
вия. Все испортили слова. Зачем мне было знать о достижениях Поэта?
Ведь сам поступок содержал в себе и предупреждение: перешла границу
с тобой, я перейду ее и с другим, если ты провинишься.
Почему люди говорят столько лишнего и, как правило, во вред себе?
Иногда это идет от скрупулезной честности, от нежелания, чтобы тебя счи­
тали лучше, чем ты есть. Но куда чаще болтовня — следствие переоцен­
ки себя. Человек кажется себе настолько прекрасным, настолько выше всей
окружающей сволочи, что он нисколько не стыдится своих маленьких ми­
лых недостатков: блядства, вранья, эгоизма, скупости, завистливости, мсти­
тельности и мошенничества. А тем, что считают причудами, своеобрази­
ем собственной личности — гордятся. Не признаются лишь в уголовно на­
казуемых поступках.
Дашино признание не связало, а раскрепостило меня, к чему я вовсе
не стремился. Ощущение Дашиной не маленькой груди, хорошо и полно
заполняющей обширную ладонь Поэта, возникало во мне куда чаще, чем
это требовалось для моего внутреннего комфорта.
Наверное, оттого, приехав в Коктебель, я тут же влюбился. «Тут же»
надо понимать буквально: не в тот же день, не через час, а едва спрыгнув
на каменистую землю из кузова грузовика, которым по-прежнему достав­
ляли отдыхающих из Феодосии и в Феодосию. Мимо меня мелькнула вы­
сокая стройная женщина в белом платье, .повязанном в талии куском уз­
кого черного бархата. Она была совершенна: от тонких сильных лодыжек
до чуть растрепанной ветром каштановой прически. Когда я спросил бол­
тавшуюся поблизости мою старую знакомую армянку, угольно-черную и
носатую Свирель Погосян, кто это такая, она засмеялась: «Уже заметил!
Это наша красавица Гера Ростовцева. Торопись. На нее многие глаз по­
ложили» .
То, что произошло в последующие дни, недели, вплоть до самого при­
езда Гербетов, объяснялось, конечно, не только Дашиной полуизменой за­
долго до нашего знакомства, но и естественным ходом вещей, который не­


избежно должен был привести к тому, что так точно выразил Пастернак
в стихотворении, попавшемся мне в рукописи:
Тяни, но не слишком,
Не рваться ж струне!.,
Даша перетянула, и струна лопнула. Подарок ее груди, так сказать,
из вторых рук, лишь ускорил неизбежное.
Не следует думать, что дело только в физиологии. Я влюбился в Геру
Ростовцеву так безоглядно, как влюбляется мальчишка во взрослую жен­
щину, и Гера в отличие от Даши не дала порваться струне. Едва ощутив
натяжение, Гера взяла дело в свои умелые руки и сыграла на этой струне
с виртуозностью Паганини. Свой быстрый и неожиданный успех я отнес
за счет скопившегося во мне неотразимого мужского обаяния. И был не­
сколько разочарован, узнав через год, хотя Гера давно перестала играть
роль в моей жизни, что вся история повторилась один к одному с моим
приятелем, художником Васей Каменским. Гера была нимфоманка. Она,
как героиня романа Музиля «Человек без свойств» Бонадея, теряла вся­
кую способность к сопротивлению при ввде мужских брюк. В конце войны
мы случайно встретились с Герой возле моего дома. Я предложил ей зай­
ти, через несколько минут она отдалась мне так охотно и деловито, слов­
но это было продолжением коктебельских вечеров и не пролег меж тем
временем и нынешним кошмар войны, когда она чудом сохранила тяжело
раненного мужа.
Наша очередная встреча произошла через тридцать три года в сана­
тории, где полупарализованный Ростовцев даже не лечился, а коротал дни
перед близкой и неизбежной смертью. Гера была так стара и страшна, что
я не узнал ее, оказывается, она сильно уменьшила себе возраст в Кокте­
беле. Но разрази меня гром, на темной аллее санатория она вдруг так поюному кинулась ко мне, что потребовалась вся ее непривлекательность,
чтобы я не ответил на страстный порыв.
В Коктебеле она выглядела лет на двадцать пять. Легкость, строй­
ность, воздушность пленительно и странно сочетались в Гере с казацкой
крепостью, она была казачка чистейших кровей. Наверное, так выглядела
гоголевская Катерина, чью душу вызывал вожделеющий к ней отец-кол­
дун. И в глаза и за глаза ее звали «Голуба душа», кажется, то была при­
сказка доброй бабушки Алеши Пешкова. Геру и впрямь отличали крайнее
беззлобие, расположенность к людям и откровенность во всем, что не ка­
салось половой сферы. При ее неодолимом мужелюбии ей приходилось
строго следить за собой, чтобы не попасть впросак. Самое замечательное,
что это не мешало ей быть преданнейшей женой и образцовой матерью.
Она прожила с мужем в любви и согласии (он был патологический бабник)
более полустолетия, вырастила милого, одаренного и на редкость скромно­
го сына. В коктебельские дни этот сын был четырехлетним малышом и
крайне смущал меня своим присутствием в комнате, где на полу, на ра­
зостланной простыне, мы предавались непотребству. У мальчика была тре­
вожная манера: много говорить во сне и порой открывать светло-серые и
как будто видящие глаза. Гере стоило немалого труда и редко проявляемой
досады убедить меня, что мелящий языком и пялящий глаза малыш на­
ходится в полной отключке.
'
— Ты в этом уверена? — спросил я с некоторым ужасом в первый
раз.
— Можешь не сомневаться, — с неосторожной интонацией совершен­
ного знания ответила мать, но я не понял, что она себя выдала.
Он ни разу не проснулся, этот славный сероглазый малыш, хотя го­
сти Марьи Степановны, спавшие на «палубе», как раз над Гериной ком­
натой, жаловались на тревожные сейсмические явления, обычно предве­
щавшие землетрясение.
Последнее объяснялось не только страстью, но и моей неосведомлен­
ностью в технике любви. Я думал, что кавалер должен вздыматься всем
телом над партнершей, а потом рушиться на нее. Сотрясался пол и вся
мебель, ходуном ходили стены, трескался потолок. Гера долго терпела
эти сокрушительные упражнения, думая, что она столкнулась с новым, не­
ведомым ей, но модным в Париже способом любви. Потом как-то осто­
рожно сказала:


— Постой!.. Ты что, не умеешь?..
— А чего тут уметь? — самолюбиво отозвался я и рухнул на нее.
— Да погоди... Так нельзя. Лежи спокойно.
Она сжала меня своими сильными казацкими руками, не давая отле­
питься от нее, я подчинился, не понимая, как смогу вкусить «всю безза­
щитность точки, которой алчет перпендикуляр». Но оказалось вовсе не
нужно «падать стремительным домкратом», движение напоминало ход ру­
банка в умелых руках столяра.
Гера была опытным учителем, а я толковым учеником. Покинул я ее
под утро не суетливым недотепой, а настоящим, гордым, решительным и
неторопливым мужчиной, исполненным того достоинства, которое воспел
Шиллер.
Я вьщрыгнул из окна и сшиб с ног ночного сторожа. Он рухнул на гра­
вий со своей жалкой берданкой и скуляще, по-щенячьи затявкал. Я поду­
мал, что расплачиваюсь за первую ночь настоящей взрослой любви какимто гадким кикиморочным кошмаром. Сейчас он поднимется на четвереньки,
у него окажется песья голова, глаза плошками, железные когти. Но, слава
Богу, этого не случилось: меня облаивал крошечный трехмесячный щенок,
похожий на муху с бородкой,— сторожевой пес был по грозности и надеж­
ности достоин своего повелителя.
— Собака не разорвет? — спросил я, чтобы расположить стражника
к себе.
— Куш, Тамерлан! — прикрикнул сторож на малявку, которая сразу
поджала хвостик и упряталась в тень.
— Что за порода? — продолжал я подлизываться.
— Пинчер-бабочка, — небрежно ответил хозяин.
Я помог ему подняться, подал боевое оружие. Он был человек добро­
душный, грешный, весь пропахший бурачным самогоном, поэтому только
поинтересовался:
— Откуда ты спрыгнул? С палубы, что ли?
Я подтвердил.
Но ушлый старик не дал себя обмануть. Он понял, откуда я возник, и
раззвонил по всему дому отдыха. Это избавило нас с Герой от докучных
усилий маскировки.
Я все-таки разозлился на старика за предательство. И хотя он посто­
янно терся возле Гериных окон в надежде, что я опять сшибу его и откуп­
люсь рублевкой, я стал выходить из дверей, а скромный гостинец: кусок
сахара, барабульку, засохший бисквит преподносил пинчер-бабочке.
Не знаю почему, меня ничуть не тревожил Дашин приезд. Я не ощу­
щал на себе и тени вины. Случившееся принадлежало той жизненной необ­
ходимости и неизбежности, куда Даша не могла или не хотела вступать.
Она же знала стихотворение Пастернака о перетянутой струне. Я был
слишком молод, чтобы отделить то физическое наслаждение, которое Гера
дарила мне, от своей душевной жизни. Гера вошла в меня. Ночное упое­
ние сменялось дневной нежностью, восхищением, благодарностью. Тогда
я понял, что такое женственность — это присутствие женского начала,
женской тайны в каждом слове, интонации, жесте, улыбке, вскиде головы,
взгляде. Немногие женщины награждены этим свойством. Большинство
слишком серьезно принимает тяготы повседневности, будь то воспитание
ребенка, отношения с мужем, забота о душевном самочувствии родителей,
материальные проблемы, мнение окружающих, даже уборка квартиры, по­
ход в магазин или на рынок, готовка пищи. Это очень хорошие, положи­
тельные женщины, что растворяются в дневном существовании в ущерб
себе, своей внешности, беззаботному блеску глаз, сохранности тела, они
совершенно забывают, что главная жизнь творится ночью. Когда же они
чуть стареют, то превращаются в тех бедняжек, о которых Жан Жироду
сказал: «Раздеваясь, эти женщины надевают свой самый безобразный на­
ряд — наготу». Конечно, многое зависит от природы, но не меньше от уве­
ренности в себе, легкости, с какой носишь себя по жизни, всего поведения.
Мерилин Монро вовсе не нужно было обнажаться, чтобы наэлектризовать
мужскую (да и женскую) аудиторию; Мадонну мучит, что она недораздета,
ей не хватает женственности, а никакая демонстрация гениталий тут не по­
может.
Гера была вся пронизана женственностью.


Так прошел едва ли не самый радостный и беззаботный месяц моей
жизни.
Гербеты приехали с большим количеством вещей, с молотовокой тру­
бой в замечательном чехле из какого-то легкого и нездешнего материала и
привезли только им присущий семейный аромат чистого, здорового тела,
хорошего мыла, тонкого одеколона и собственное шумовое оформление,
создаваемое преимущественно Анной Михайловной: ее серебристо-льдистохолодным смехом, захлебом в конце даже коротенького рассказа, шурша­
нием длинных юбок; странно, но очень тихие люди — Даша и ее отчим —
что-то добавляли свое к фоновому шуму царицы дома: вздохи, слышимые
в провалах тишины, внезапный хлопок, приканчивающий мушку, — Гербет
все время воевал с мелким летучим миром, Дашин приглушенный воз­
глас — она не прочь была подвернуть ногу, оступиться, разорвать платье
о шип акации.
Я не сомневался, что Даша услышит о моём весьма бурном романе
уже на станции, ничего более яркого в начале этого сезона не было пред­
ставлено на всеобщее обозрение. Тем более что следовало торопиться —
Гера уезжала через несколько дней. Так что всем жаждущим крови, слез,
бурных объяснений нельзя было терять времени. Среди отдыхающих было
немало свидетелей начала нашей любви с Дашей — курортные обитатели
Коктебеля являли в целом монолит, и, естественно, всем хотелось увидеть
развязку.
Перед приездом Гербетов я приобрел у садовника букет роз и поставил
'им на стол. Мне хотелось подсказать Даше тон наших новых отношений: не
давать пищи для злословия. И Даша это поняла. Написав это, я вдруг со­
образил, что Даша знала обо всех волнующих событиях еще в Москве, ко­
нечно, ей кто-то написал о моих «грязных шашнях», йот чем объяснялась ее
спокойная, ровная повадка. Остальная семья никогда ко мне не горела и,
наверное, сочла это — при легкой оскорбленности — наилучшим выходом
из положения. К тому же Анна Михайловна была весьма чувствительна
к знакам внимания и почтения, а на букет роз ушла половина местного
розария.
Гера деликатно самоустранилась. В день приезда Гербетов ее не было
видно ни в столовой, ни на пляже, ни на танцах, только где-то в отдалении
почти неуловимо мелькало белое платье с черным бархатным кушаком. Ка­
залось, ее подвергли остракизму. Взбешенный, я произвел налет на роза­
рий и срезал почти все оставшиеся розы. Гигантский букет я зашвырнул
к ней в полуоткрытое окно, после чего последовал за ним сам.
Утром возле столовой Даша спросила, закатив косящий глаз:
— Что все это значит?
— А ты не понимаешь?
— Ты живешь с ней?
— Да. Я же мужчина. — Последнее было лишним, прозвучало хваст­
ливо и фальшиво, хотя соответствовало теперешней сути.
Она закусила губу.
Внешне все хорошо устроилось. Я оставался с Герой, а Даша, чтобы
не выглядеть брошенной, приняла ухаживания старшего (на двенадцать
минут) из близнецов Любимовых — Юры. Близнецы, их родители (папа,
доктор наук, недавно отметил свое столетие, мать, детский драматург, дав­
но умерла) уезжали в один день с Герой. Разочарование отдыхающих, ал­
кавших крови, перешло в открытое возмущение, когда мы с Дашей очень
мирно поехали провожать в Феодосию всю отбывающую компанию. Гово­
рили, что такой безнравственности Коктебель не знал даже в дни гречес­
ких нравов покойного Волошина, когда никто не скрывал наготы, как Аф­
родита, вышедшая из пены морской во всем своем пленительном бесстыд­
стве на каменистый берег Кипра.
А на обратном пути из Феодосии, в кузове открытого всем ветрам гру­
зовика, мы с Дашей, не сговариваясь, угрюмо, нелюбезно, почти ненавист­
но начали обратный путь друг к другу. Это было невероятно — при всей
своей оскорбленности, обиде, униженности и также твердом и неотходчи­
вом характере она почти мгновенно откликнулась на мою не слишком лов­
кую попытку вновь связать разорванную бечеву. При известном напряже­
нии старого, усталого, но памятливого к прошлому мозга я мог бы заста­
вить себя вспомнить слова, какими я предал Геру, но мне не хочется этого


делать. И не потому, что совестно за себя, это начисто отсутствует, несоиз­
меримое с важностью стоявшей передо мной задачи, а потому, что слова
были слишком ничтожны, примитивны и в какой-то мере неискренни. Пе­
чаль расставания не успела развеяться, всякий отходящий от перрона поезд
печален, даже если в окошках не мелькнет ни одного близкого лица. И сам
я, и Даша понимали, что не слова важны, а намерение. Я вновь знал, что
люблю только Дашу, а Гера — это тучка золотая, от которой не останется
влажного следа в морщине старого утеса. Ну, а Даша? Наверное, и она ме­
ня любила, хотя огромную роль играла жажда реванша, мгновенного возоб­
ладания над соперницей, и чтобы ни у кого на этот счет не оставалось ни
малейших сомнений.
Тут я ни в чем не ошибаюсь, восстановление наших отношений проис­
ходило с обескураживающей и огорчающей окружающих быстротой. В доме
отдыха ничего не утаишь, за каждым твоим шагом следят десятки пар лю­
бопытных и бездельных глаз. Ведь подавляющему большинству нечем себя
занять. Очень немногие отваживаются на крутые поступки, игру с судьбой
хотя бы местного значения. А мы с Дашей заменяли в нынешнем преснова­
том Коктебеле прошлогоднюю блистательную триаду: Каплин-ГорностаеваМессер. Конечно, мы не были осиянны славой, но Гербет со своей загадоч­
ной трубой не переставал волновать коктебельское население, придавая до­
бавочную ценность сплетням. Да и Поэт, отставленный в прошлом году,
набрал за минувшее время известности. И только моя захудалость поме­
шала возникновению новой благоуханной курортной легенды.
Мы обманули всеобщие ожидания: кровавая трагедия обернулась ко­
медией положений, когда самые страшные, сулящие гибель безвыходные
ситуации оказываются недоразумением и вместо слез разряжаются смехом.
Никто ничего не понимал. Будто не было наших с Герой прилюдных те­
лячьих нежностей, моих еженощных визитов к ней, прыжков из окна на
голову ночному сторожу, не были оскорблены любящая чистая девушка и
вся ее благородная семья босяцким поведением ничтожного мальчишки,
ради которого еще раньше был изгнан с позором великий (в таких случаях
не надо мелочиться) Поэт! Все чувствовали себя обманутыми, обведенными
вокруг пальца. Мы, как прежде, ходили с Дашей в Сердоликовую и Лягу­
шачью бухты, на Кара-Даг и Сюрю-кая, в Отузы и ночные лунные каньо­
ны, каждый вечер танцевали до упада на ваммовской площадке и уходили
вдвоем под сладкие прощальные слова Варламова, обещавшие новую встре­
чу. И все знали, что мы идем не домой.
Разведка в доме отдыха была поставлена на высокую ногу. В слежку
включился сам директор Хохлов, он-то и застукал нас целующимися на
скамейке после отбоя. Хохлов закатил нам крикливую вульгарную сцену.
Даша, потупив глаза, смиренно поднялась и побрела к дому. Но на меня
вдруг наехало, за всю жизнь такие взрывы случались со мной всего лишь
несколько раз. Я всегда предпочитал драку ругани. Хохлов когда-то слу­
жил в морском флоте, но ходил, как все служащие дома отдыха, в белых
брюках и рубашке. Не знаю почему, в этот вечер он напялил на себя чер­
ный китель и большую капитанскую фуражку с крабом. Может, для убе­
дительности разноса, а может, шел с какой-нибудь встречи. Но на нас он
наткнулся не случайно, его навели, место у мусорной свалки не привлекало
гуляющих. В нашем роду были военные моряки. Для начала я посоветовал
ему не срамить морской формы шпионским выслеживанием. «Поберегите
свой боевой вид для встречи с Ляшкевичем (то был тогдашний директор
Литфонда, которого ждали с ревизией, гроза жуликов и редкий грубиян).
Если он не попрет вас за воровство, то вылетите за хамство. Профессору
Гербету Молотов не для того подарил телескоп, чтоб с его дочерью так об­
ращались!» Из капитана будто весь воздух выпустили, широкое, смуглое,
под красивой фуражкой лицо стало серого цвета. Он пробормотал что-то
о нежелании пререкаться с мальчишкой и дал задний ход.
— Вот не знала, что ты такой,— оказала Даша, когда ночные тени
поглотили моряка,
— Какой?
— Хам.
— При чем тут хамство? У нас нет режима. Это чьи-то гнусности. Ес­
ли мы уступим, куда нам деваться?


От слежки мы отбились, Хохлова вскоре после грозного визита Ляшкевича уволили, но я обрел -куда более опасного и постоянного врага. Анна
Михайловна Гербет готова была равнодушно простить измену ее дочери,
не простить даже, а выкинуть из головы вместе с прочими моими фокусами,
ибо у нее были фундаментальные жизненные намерения, а я только путал­
ся под ногами. Она настолько презирала меня, что не могла отнестись всерь­
ез и к Дашиной обиде. Но сейчас все обернулось по-другому. Я оказался
куда опаснее, чем можно было предположить. А главное, Даша легко,' даже
с радостью списала мне чудовищную провинность, лишь бы я вернулся,
когда и за меньшее в старое доброе время угощали отравленными рыжичками. Ее бесила, сводила с ума Дашина привязанность ко мне. Достаточно бы­
ло посмотреть на нас с Дашей рядом, чтобы понять материнское возмуще­
ние: крупная девушка, восковой, как говорят агрономы, спелости, шагнув­
шая уже в зрелую женскую -красоту — бель-фам — и какая-то обгорелая
спичка. Я был «хорошего женского роста» — 171 см, мускулист, но тощ,
все ребра можно пересчитать, и жалостно худ остроскулым монгольским
лицом. Даше я казался красивым, что -меня смешило и стесняло, но куда
больше смущал вдруг случайно подловленный взгляд Анны Михайловны,
выражавший гадливость, отвращение.
Самое печальное; что это отношение она пронесла, ничуть не смягчив­
шись, сквозь годы и годы. Сколько выпало нам всем на долю сложной,
трудной, разной, порой страшной жизни, Анна Михайловна не колыхну­
лась. Моя любовь, верность, преданность Даше не производили никакого
впечатления. Она неутомимо копала под меня. Когда же, наконец, спохва­
тилась, было, увы, слишком поздно...
Чтобы покончить с историей моей единственной измены, скажу, что
роман с Герой не только не уронил меня в Дашиных глазах, но прибавил
значительности и романтизма. Гера, в самом деле, была очень хороша, а
репутацию свою испортила значительно позже.
Все пошло у нас так же прекрасно и изнуряюще, как в прошлом году.
Но для меня еще острее и трудно выносимей, ведь я уже откусил от ябло­
ка, а Даша только перекатывала его из ладони в ладонь.
Однажды, когда я стал особенно настойчив, она сказала с какой-то
беспомощной интонацией, в которой пробилась странная, не ее нота:
— Ну, что ты от меня хочешь?.. Не могу я. Ведь это мое единствен­
ное достояние. Другого у меня ничего нет.
Для меня это прозвучало невероятно. Даша представлялась мне сокро­
вищницей, полной всевозможных богатств, тайн, соблазнов, а вон к чему
сводится ее ценность. К тому же я не был убежден, что Даша сохранила
нетронутым семейное достояние. Я слышал краем уха о ее очень юном и
трагическом романе с немолодым человеком. Мне она казалась полудевой,
но, может быть, я был несправедлив к ней. Конечно, эту ветхозаветную
пошлость внушила ей мать.
— Для кого ты бережешь свое сокровище? — спросил я. — Ты гово­
ришь, что любишь меня. Но выходит, любовь тут ни при чем. Надо быть
докторантом или членом правления Союза писателей?
Она показала мне язык.
— Сейчас нельзя делать далеко идущих расчетов. Сегодняшний ака­
демик завтра окажется врагом народа. Твоего отчима обвинят в идеализме
и отберут трубу.
— Считай, что ты прав,
Крыть было нечем.
Сейчас я лучше понимаю Анну Михайловну. Ею двигали не меркан­
тильные соображения. В московской жизни ее окружали люди такого ка­
либра, что вгиковокий студент, друг хулиганистого Оськи, гроша медного
не стоил.* Ей по-человечески было обидно, что Даша так низко себя ценит.
Бедная, неотступно терзаемая мною Даша сделала еще один шаг на
пути к своему окончательному падению. В канун моего отъезда она почти
отдалась мне на ночном берегу. Нет, я не был допущен в тайное тайн, но и
преддверие оказалось упоительным. Даша сняла с себя все, я тоже. Песок
был холодный, а кожа ее очень горячей. И очень гладкой. И такой смуглой,
что я не видел ее в безлунной тьме, только порой мелькали белки глаз. Но
она смежала веки, и я обнимал невидимку.


Тогда я узнал разницу между близостью с женщиной, которую ты хо­
чешь, и близостью (пусть неполной) с женщиной, которую ты любишь. Пер­
вая утрачивается в беспамятстве, а Даша осталась со мной, только она, все
прочее исчезло. Потом вернулся скос берега с бордюром мелкого кустар­
ника, темное, затянутое небо; я услышал порыв ветра по колючему шороху
прокатившегося через пустырь за кустарником перекати-поля. Вдруг выс­
ветился каменистый отрог Сюрю-кая и погас, но линия спада горы просу­
ществовала еще несколько мгновений и растворилась в темноте. И вновь
не стало ничего вокруг, новая волна желания накатила на меня, оставив
наедине с тем необъяснимо манящим, что состояло из нежной глади и род­
ного запаха.
Даша еще не раз вернется в Коктебель, и я зачащу сюда после войны,
но общего Коктебеля у нас уже никогда не будет..,
6
Я ничего не окрьгвал от Даши (мне нечего было скрывать) и потому
считал, что тоже все знаю о ней. А между тем она изредка попадалась на
вранье, казавшемся таким бессмысленным и наивным, что я не придавал
ему ни малейшего значения. Даша звонит из уличного автомата, мы ведем
торопливый, как всегда в таких случаях, разговор. И вдруг она совершает
маленькую оплошность, и я понимаю, что она говорит из дома. Чепуха?
Возможно. И так же возможно, что за этим скрывается нечто важное для
наших отношений. Люди, за исключением патологических и бескорыстных
лгунов, предпочитают говорить правду, потому что с ней легче жить. Ра­
зумеется, я исключаю те случаи, когда ложь выгодна. Какой смысл врать
просто так? Врут в силу необходимости. Значит, было что-то в Дашиной
жизни, что она должна была скрывать от меня.
Я рассказывал ей буквально все. Даже то, как меня пыталась соблаз­
нить очень известная в Москве дама. Она прославилась коротким и бурным
браком е одним замечательным поэтом и невероятным бесстыдством, с ка­
ким изменяла нынешнему мужу, красивому, сановитому и очень любив­
шему ее человеку.
Меня затащил к ней Оська, уже вступивший на путь греха, но имев­
ший дело с какими-то грязнульками школьного возраста, а он мечтал
о настоящей даме. Мы поужинали, выпили и совершенно неожиданно дама
отдала предпочтение мне и повела атаку с энергией жены Пентефрия. Ось­
ка, поняв, что ему не светит, ушел в другую комнату, а дама с молниенос­
ной быстротой освободилась от всех одежд и приняла позу, не оставлявшую
сомнений в ее намерениях.
Отказ дама восприняла с беззлобной досадой. «У меня паршивая не­
деля,— сказала она.— Третьего дня я сорвала презерватив с члена Сафо­
нова и выбросила в окно. Это его так потрясло, что он ничего не смог.
А вчера пришел Гросс с цветами и чудовищным приступом астмы. Какие у
вас проблемы?» «Меня привел Оська. У нас есть свои правила»,— это я
сказал даме, успевшей натянуть юбку; «Любимая девушка»,— сказал я
Даше, и правда была в этих словах.
У нас с Дашей появилось постоянное пристанище — однокомнатная
квартира отчима в Подколокольном переулке, меж Яузским бульваром и»
Солянкой. Квартира — пожалуй, слишком пышно сказано: она состояла из
крошечной прихожей, где имелись умывальник и газовая плитка на две
конфорки, и странной формы комнаты в четырнадцать квадратных метров.
Впивающийся в комнату угол, образованный соседним помещением, отде­
лял тахту от письменного стола, придвинутого к окну. За окном находился
очень деятельный, сугубо деловой двор, дальше старый сад с высоченными
деревьями, который исчезал, когда вы оказывались на улице. Все мои по­
пытки обнаружить этот сад и с Подколокольного переулка, и с Покровско­
го, и с Яузского бульвара ни к чему не привели. Он исчезал, как город Ки­
теж. Дашу эта тайна не трогала. Она раздражалась, когда я начинал при­
ставать к ней с этим садом. Почему люди так равнодушны к тайне? Поче­
му никто не пытается глянуть за тусклую очевидность быта?
По тем аскетическим временам наш закут или гостиничный номер (.в
доме была коридорная система) казался верхом роскоши. Ванна отсутст­


вовала, но, слава создателю, имелась уборная. По-моему, дом строился как
общежитие для коминтерновцев. Ко времени завершения строительства ру­
ководители Коммунистического Интернационала были расстреляны, а сам
Коминтерн, хотя и не ликвидирован формально — это сделали во время
войны,
как бы не существовал. Во времена Сталина было немало таких
призрачных организаций: Красный Крест, МОПР, Общество старых боль­
шевиков и проч. Немногие уцелевшие политические эмигранты: немцы-ан­
тифашисты, руководители венгерской революции ютились в номерах над
рестораном «Астория». Оттуда их постепенно изымали и отправляли в ла­
геря, иных для разнообразия расстреливали.
Обычно я приходил первым, отчим торжественно вручал мне ключ,
впоследствии мы сделали дубликат, который всегда находился при мне.
Минут через двадцать со своей обычной пунктуальностью являлась Даша.
Вид у нее был чуточку испуганный, глаза широко открыты и румянец на
щеках, словно она не была уверена, что встретит меня в этом тайном и
опасном месте.
Минуты ожидания ее всегда были тревожны для меня, наверное, лишь
от силы чувства, ибо я никогда не допускал мысли, что она может не прий­
ти. Все во мне ныло, и пело, сердце обмирало и рушилось, как у истери­
ческой девицы на первом балу.
Устав прислушиваться к шагам в коридоре и кидаться поминутно к
двери, за которой никого не было, я садился к письменному столу и гля­
дел на двор, где всегда разгружали подводы и грузовики, таскали тюки
и ящики, стекла в деревянных стояках, рогожные кули и бумажные меш­
ки, откуда высыпалась очень яркая синяя или желтая краска. Двор, куда
выходили многочисленные двери разных контор, большого продуктового
магазина, пошивочной и какого-то таинственного, потреблявшего яркую
клеевую краску производства, был всегда погружен в тень, какой бы день
ни царил, сад-призрак неизбежно купал верхушки своих деревьев в не­
бесной лазури. Я знаю, что так не может быть: Москва — хмурый город,
с низким серым небом; прекрасные синие дни случаются чаще всего в
марте, но посещает нас эта радость не чаще, чем раз в три-четыре года.
Суровая зима, грозовое тревожное лето, черная слякотная весна, прони­
занная ветрами осень — вот московский климат. Но когда мы встречались
у отчима — чаще всего по воскресеньям,— всегда были солнце и синь.
Пусть это невозможно, но я бессилен заставить свою память принести мне
хмарь, дождь и грязь.
Вообще память — удивительный инструмент, который владеет чело­
веком, а не наоборот. Мы встречались у отчима без малого два года в лю­
бой из месяцев, кроме летних, когда уезжали из Москвы, да и то, навер­
ное, прихватывали один-другой июньский день, но во мне живет воспоми­
нание только о сверкающих, морозных, чистых днях какой-то вечной ска­
зочной зимы, осиянной серебряной рождественской звездой. В моем дет­
стве были такие звезды — из серебряной стружки, не из стекла, они ка­
зались источником ярко-нежного света, хотя в действительности собирали
его на себе, вытягивая из заоконных фонарей и небесных светил, из все­
го, что способно рождать свет.
Это была Дашина идея — встретить тут Новый год. Обмершим серд­
цем я понял: пришел мой час! Даша наконец-то решила подарить себя мне.
Это было так значительно, так громадно, что я не отважился вспугнуть
ее ни одним вопросом о предстоящем торжестве: поставить ли маленькую
елочку — рождество было под запретом, и елку ханжески зажигали на
Новый год, купить ли еды, шампанского.
Вино не игралр той роли в нашей жизни, какую оно стало играть впо­
следствии у советских людей независимо от их социального, политическо­
го, духовного, профессионального, душевного статуса. Все происходящее
в нашей жизни стало совершаться вокруг бутылки: свадьбы, в том числе
серебряные и золотые, рождения, крестины, семейные, религиозные и со­
ветские праздники, все события служебной жизни, окончания трудных ра­
бот, правительственных заданий, получение научных и литературных пре­
мий, орденов и медалей; признания в любви, первый поцелуй и первое
объятие, спортивные победы, подвиги, расставания и встречи, выход из
тюрьмы и лагеря, защита диплома и диссертации, поэтическое озарение и
молитва, — все стало свершаться вокруг бутылки. Она была и жертвенни­


ком, и священной жертвой, алтарем и кафедрой, увитым розами ложем,
точкой, вокруг которой вращается мироздание, сутью сути. Но все-таки
Даша оживляла наши встречи, если они не носили сугубо интимного ха­
рактера: ужин с Павликом, встреча с Оськой, сделавшим новые фотогра­
фии,— бутылкой какого-нибудь легкого и вкусного вина: пино-гри, салхино, лидии, мускателя, тетры.
Меня удивило, что Даша пришла без той плетеной сумки, в которой
она приносила вино и что-то вкусное: засахаренные орехи, пьяную вишню,
черный изюм, жареные фисташки. Но я тут же понял, событие столь ве­
личественно, что недостойно обрамлять его какой-то бытовой мелочевкой.
И хотя было довольно рано, а нас ждала впереди долгая новогодняя ночь,
мы разделись и легли в холодную постель.
Я уже говорил, что Даша была мерзлячкой, и в этой промерзшей за
день постели она никак не могла согреться, хотя от меня шло достаточно
жара. Я навалил сверху ее беличью шубу, свое демисезонное пальто, ка­
кие-то драные пледы, байковый халат отчима, ничего не помогало. Тогда
она попросила разрешения надеть плотную нижнюю рубашку и шерстяные
чулки на круглых резинках. Теперь вместо милой, гладкой кожи я колол­
ся о шерсть ее нижних одежд, что было неприятно, но не могло ослабить
моего рвения.
И тут оказалось, что Даша вовсе не была настроена на подвиг. Она
просто подумала: ведь нам никогда не доводилось проводить целую ночь
вдвоем в постели, и наврала матери, что идет встречать Новый год к ин­
ститутской подруге, которая живет на другом конце Москвы. Такси там
не поймать, и она останется на ночевку. Это — матери, а мне досталась
обычная нуда о единственном достоянии, растратить которое она не имеет
права. Она даже не потрудилась как-нибудь освежить, взбодрить аргумен­
тацию. У меня мелькнула бредовая мысль, что она поспорила с матерью
на американку, что может переспать со мной в одной постели и остаться
нетронутой.
Мысль была сумасшедшая, но именно поэтому завладела мною. Я рас­
свирепел. Вспоминать об этой ночи мне до сих пор стыдно и противно, тем
паче что я не добился и тени успеха. Если не до рассвета, то до первой
утренней разреженности тьмы, когда белизна снега и где-то в бесконечной
дали восходящее солнце начинают одолевать мрак, шла изнурительная, му­
чительная борьба за овладение Дашей. Она согрелась, потом даже запари­
лась и попросила разрешения избавиться от лишних доспехов. Вот до че­
го уверена в себе она была! Почему она настолько не боялась меня, поче­
му знала, что я с ней все равно ничего не сделаю? Более опытный муж­
чина, конечно, справился бы, но у меня был слишком куцый опыт, и Гера
была устроена иначе, чем Даша. Я впустую терял силы, стремясь совер­
шенно не туда, куда мне было нужно. Но главное, она твердо знала, что
я неспособен к той последней грубости, когда женщине, находящейся в ее
положении — обнаженная, в постели, придавленная мужским телом, — при­
ходится подчиниться. Я мог причинить ей боль только с ее согласия.
Наконец, самый убогий праздник в моей жизни кончился. Даже моя
любимая, умевшая на редкость убедительно — для себя — оправдывать
каждый свой поступок, чувствовала, что тут она совершила промах. Надо
было все это как-то иначе обставить. Например, обговорить, что общий
праздник обойдется без фейерверка в честь моей личной победы над чи­
стотой девичества. Что мы сбережем себя до нашего особого дня. Клянусь,
этого было бы достаточно. Надо было позволить мне обставить встречу:
купить елочку, вина, шоколада, фруктов, чтобы сама необычность совме­
стного ночевья несла надежду на будущее, чтобы первая ночь выделилась
из наших встреч не только бесконечной борьбой, ожесточением, словесной
перепалкой, но и большим доверием. А так получилось просто глупо. И за­
чем ей было обманывать мать? Мы вполне могли вернуться домой в на­
чале второго, сохранив друг к другу больше доброго чувства. Что-то вооб­
ще нехорошее, нерешительное, невысокое чувствовалось в этом двойном
обмане. Она бессмысленно надула мать, бессмысленно надула меня, слов­
но потешила своего злого беса. А может, то была просто неловкость непро­
думанного, импульсивного поведения?..
Завершение праздника шло в том же ключе. Наломанные, невыспавшиеся, с головной болью, которой у меня никогда не бывает после пьян­


ки, а сейчас затылок раскалывался, мы вышли на студеную, по-морозно­
му солнечную улицу — прямо к остановке трамвая. Но трамвая мы не
дождались: какому-то старому пьянице понадобилось уронить портки пря­
мо на трамвайной линии. Подштанниками он не был обременен. Из-под
грязного ватника и короткой застиранной ситцевой рубашки обнажился
низ бледного нечистого брюха, длинный кривой член и синий мешок с яй­
цами, висящий, как у некоторых пород крупных сторожевых собак, на
тонкой нити. Прохожие, конечно, принялись хохотать, а пьяница никак не
мог подхватить свои сползшие портки. Я загородил Дашу от этого пакост­
ного зрелища, которое как-то раблезиански-омерзительно пародировало
наш новогодний праздник, и потащил ее прочь от остановки. Она не за­
метила случившегося и раздраженно сопротивлялась моему желанию уве­
сти ее к Солянке, там была стоянка такси.
По пути туда нам пришлось миновать маленькие двухэтажные доми­
ки, где некогда размещалась знаменитая хитровская ночлежка, изображен­
ная Горьким в «На дне». Сюда же Гиляровский привел Станиславского
и других корифеев МХАТа для ознакомления с жизнью московского дна,
где их чуть не прикончили.
Эти двухэтажные домики под толстенными шапками искрящегося сне­
га выглядели бы уютно и даже нарядно из-за свежей покраски, ледяного
узорочья замерзших окон, если б вокруг не слонялось, нс валялось, не
кочевряжилось и не мочилось яркой желтой струей столько невесть отку­
да взявшейся пьяни. Как будто встали из гробов горьковские хитрованцы,
чтобы поздравить нас с праздником и выклянчить на опохмелку. Мы дали
несколько мятых рублевок каким-то страшным людям с разбитыми, опух­
шими лицами, но не заслужили признательности обделенных. Они стали
поносить нас на чем свет стоит, я никогда не слышал такого изощренного
и злобного мата. Русский человек так любит мат, что даже чуть добреет,
произнося заветные слова. Куда злее и страшнее звучит блатная «феня»,
где главный яд не в матюшках, а в зловещих звуках людоедского языка
страшных Соломоновых островов. Мне даже пришлось отшвырнуть како­
го-то оборванца, ухватившегося за Дашину сумочку. По счастью, тут по­
явился мотоциклетный милицейский патруль, и хитрованцы растаяли в
дымчато-морозном воздухе.
В общем, хорошо погуляли. Домой Даша пожелала почему-то вернуть­
ся на метро, хотя ближайшая станция находилась на площади Дзержин­
ского, а от Крымской до ее дома было две троллейбусных остановки. Про­
вожать себя она запретила. Зачем понадобилась ей вся эта смехотворная
конспирация — ума не приложу. Скорей всего она просто злилась на себя
самою: уж больно бездарной оказалась ее выдумка.
В Даше все время происходило внутреннее борение между двумя Лю­
бовями: к матери и ко мне. Пишущий человек наделен страшной властью,
ведь бедная Анна Михайловна да и бедная Даша у меня в руках. Анны
Михайловны давно нет на свете, не знаю, жива ли Даша. Но живая или
мертвая, она так же бессильна против меня, как и ее мать, потому что не
пишет.
Не хочется быть несправедливым. Не хочется вести счет «глиняным»
обидам, хотя от них никуда не денешься, такой счет возникнет; он неот­
вратим в нашей ситуации, как пугающе большой ресторанный счет выпи­
вохи. Но я сел за эту повесть в тайном предчувствии, что она приведет
меня к пониманию чего-то такого, что станет и прощением, и примирени­
ем, хотя, возможно, и по сю, и по другую сторону света это вовсе никому
не нужно. Но нужно мне самому, я не хочу уходить со злом в душе. Вот
в чем мое единственное неоспоримое право.
Анна Михайловна прошла по карнизу над бездной с ' новорожденной
дочкой на руках, когда муж ее, польский художник, отец этой девочки,
был расстрелян молодой, как Эос, с перстами столь же пурпурными, но по
иной причине — от крови жертв — советской властью. Судьба Анны Ми­
хайловны — один к одному судьба моей собственной матери. Я не знаю,
как удалось ей найти, охомутать Гербета, навязать ему свою дочь и тем
спасти ее. Думаю, что щемящий страх за дочь остался в ней на всю жизнь,
которая не могла быть легкой. Гербет считался русским, но был немцем,
как и она сама, хотя, возможно, с каплей русской крови. Естественно, Гер­
бет числился советским философом, но за ним тянулся опасный хвост идеа­


лизма. Ему крепко помог в свое время Институт красной профессуры, где
он преподавал, впихнула его туда Анна Михайловна. При этом она не по­
шла по легкому и дурному пути, сводя его с хамами новой власти. Их
кругом оставались старые киевские друзья: Нейгаузы, Пастернаки, Виль­
ямсы, Ушаковы. Но не случайно в доме оказался и правдист Борис Рез­
ников — Дашина первая любовь. Прустовская госпожа Вердюрен подме­
шивала аристократию к своему довольно плебейскому салону, у нее были
свои задачи, Анна Михайловна поступала наоборот: после неудачи с Рез­
никовым (об этом дальше), который должен был решить все ^проблемы,
в салон был введен — без матримониальных целей — делающий большую
советскую карьеру Твардовский. Гербет, которому колхозная муза была
столь же подходяща, как скаковому коню расписная дуга, накатал об Алек­
сандре Трифоновиче огромную, скучную, «вумную» и глубокую статью,
очень польстившую певцу умелого печника Данилы. Твардовский появился
на званом обеде у Гербетов уже в мою пору. Я уверен, что затея с молотовской небесной трубой, необычайно укрепившая земную прочность Гербета, исходила от Анны Михайловны.
Конечно, Анна Михайловна знала свою дочь неизмеримо лучше, чем
я, и болезненно чувствовала ее житейскую непрочность, отсутствие той
душевной грубости, которая помогает выжить человеку. И ей хотелось по­
садить этот слабый росток в тучную, надежную советскую почву. А я пу­
тался под ногами, мешал ей, сбивал с продуманных расчетов, конечно, она
должна была ненавидеть меня, пораженная и оскорбленная собственным
бессилием. Мы встречались с Дашей обычно не чаще раза в неделю, часа
на три-четыре, все остальное время принадлежало Анне Михайловне, ко­
торая могла целиком посвятить долгую и доверчивую домашнюю близость
изгнанию беса, то есть меня. И ведь какой козырь дал я ей минувшим
летом, оскоромившись с Герой, но ничего не помогало, Даша оставалась
со мной.
Теперь я склоняюсь к мысли, что Даша задумала совместный Новый
год как нашу свадебную ночь. Отсюда и сложная ложь, наговоренная ма­
тери о подруге, живущей за краем света, отсюда и ее приход с пустыми
руками и нежелание, чтобы я сделал какие-то приготовления. Ведь это
был не обычный мещанский Новый год с выпивончиком, закусончиком и
полупьяной общей постелью. Все должно было произойти в аскетической
очищенности, высокой простоте, героической чистоте, как у Зигфрида с
Брунгильдой, когда их на ложе разделил меч. Но Зигфрид играл чужую
роль, он победил Брунгильду для своего друга и, естественно, не захотел
воспользоваться плодами победы. Я же боролся за Дашу для себя, и она
сама решила сбросить с ложа этот проклятый разъединяющий меч. Но
что-то помешало. Может быть, самое простое: жуткий холод, добавивший­
ся к остуде сердца, предавшего самого родного на свете человека: собст­
венную мать. Красиво, достойно, в былинном величии не получилось. Бы­
ли ледяные простыни, гусиная кожа, озноб, зубовная дробь, а где-то вда­
леке скорбно реял материнский образ. И меч не упал, зазвенев, с ложа...

7
А ведь наша близость чуть не состоялась за две недели до Нового
года. Мы пришли сюда, не зная, увидимся ли еще или это последняя на­
ша встреча. По доносу одного студента-сценариста, человека средних лет,
давно отбывшего действительную воинскую службу, нас всех призвали в
армию в разгар позорной финской войны. При тех нежданных и чудовищ­
ных потерях, которые несли советские войска от бездарности командова­
ния, страшных морозах, финских снайперах-кукушках нами, необученны­
ми, неумелыми, заткнули бы какую-нибудь дыру, а потом пустили бы за­
коченевшие трупы на сооружение брустверов. Доносчик с обезоружива­
ющей откровенностью говорил, что его испугал слишком высокий уровень
подготовленности однокашников, и он решил Избавиться от мужского со­
става. Девиц он надеялся победить в открытом творческом бою. Он за­
цепился за одну двусмысленность в осеннем приказе Ворошилова: призвать
в армию всех студентов-первокурсников. Министр обороны имел в виду
студентов, практически не приступивших к занятиям. Они и были призва­
ны в сентябре месяце. Когда же наш, чуть замешкавшийся доносчик спо­


хватился, а неторопливая военная канцелярия разобралась, мы уже были
в шаге от второго курса. Если б не позорная война с финнами, никто бы
и внимания не обратил на донос, ведь государство уже потратило средст­
ва на наше обучение. Приказ Ворошилова все равно был зверским, в ар­
мию забрали ребят, которые все лето корпели над вступительными экза­
менами, сдали их, испытали радость успеха, явились на занятия с новень­
кими учебниками и загремели в армию. Возможно, Сталин уже тогда на­
метил «освобождение» Финляндии.
Конечно, нас можно было без труда отбить, но директор института
Якубович-Ясный и его заместитель Смык-Китаев (почему-то эти псевдо­
нимы старых большевиков звучат, как воровские клички) наклали в шта­
ны от страха, что их уличат в недостатке патриотизма. Финны не сегоднязавтра возьмут Ленинград, оккупируют Советский Союз, хотя у них уже
произошла революция и новое коммунистическое правительство возглавил
Куусинен, а студенты не хотят идти на фронт. Кстати, были студенческие
батальоны добровольцев, но ВГИК проявил полное отсутствие патриоти­
ческой инициативы, ни один студент не пошел по доброй воле. Некоторый
дефицит патриотизма стимулировал моего отчима, писателя Я. С. Рыкачева, прорваться в канцелярию Ворошилова и спасти ВГИК.
Я не верил в успех ходатайства отчима, и наше свидание с Дашей у
него на квартире считал прощальным. Уже когда мы, отцеловавшись, со­
брались одеваться, я все же позвонил домой и наткнулся прямо на отчима,
только что вернувшегося от Ворошилова. «Все в порядке. Маннергеймовская хунта не узнает силы вгиковского штыка. Так что можешь не торо­
питься»,— добавил он совсем по-хулигански, наверное, от восторга побе­
ды, в которую никто не верил, кроме него самого.
Я передал его слова Даше. Она выскочила из постели, совсем нагая,
я впервые увидел ее обнаженную в рост, и начала целовать мое лицо, сме­
яться и плакать, затем вдруг наклонилась и с силой ударила лбом о край
стола. Поняла ли она сама, что то была искупительная жертва? Она рас­
секла до крови свой чистый высокий лоб. А я, как-то по-тигриному запав
в самого себя, вдруг понял, что она меня тоже любит. И сразу перестал
злиться на студента-доносчика и впоследствии пришел к нему на помощь
в трагическую минуту его жизни. Ведь если не он, узнал бы я когда-ни­
будь, насколько дорог Даше?
Мы обнимались так долго, что у нас окоченели ноги на холодном
полу. Я поднял Дашу на руки и отнес в постель, и тут меня осенило, что
я могу сделать ее до конца своей. Она так обрадовалась, так растрогалась,
что утратила все защитные средства, я впервые стал хозяином положения.
Она удивительно чутко уловила что-то новое в том ласковом нажиме, ка­
ким я распластал ее на кровати, и начала лепетать жалкие, совсем не по­
хожие на обычное рассуждение о «единственном достоянии» слова: «Ну,
миленький, не надо... Не сейчас. Мы же не разлучаемся. У нас столько
времени впереди... Будь хорошим...» И этого я не мог перешагнуть. Мне
кажется, что именно тогда у нее мелькнула мысль о новогоднем праздни­
ке. Она хотела оставить за собой хоть такое право — не уступить, а по­
дарить себя. Не вышло...
Все, что в жизни получается и не получается, всегда имеет следствия.
Ни одно переживание не исчерпывается в себе самом, оно длится...
Довольно скоро вслед за неудачей нашего Нового года я почувство­
вал, что отношение Даши ко мне изменилось. Это было заметно не по ка­
ким-то тонким нюансам душевного поведения, а по грубой очевидности
житейских обстоятельств. Наши встречи стали реже и короче. Она посто­
янно куда-то торопилась и едва позволяла притронуться к себе. «Ой, ты
сомнешь мне блузку!.. Ох, я вся растрепалась!.. Боже мой, я не могу в
таком виде вернуться домой!..» Она все время куда-то торопилась, всегда
должна была соблюдать форму, но причины столь бережного к себе от­
ношения выдвигались самые прозаические: идем с мамой к скорняку, мы
идем к портному, мы идем к сапожнику, к нам придет парикмахер. При
этом она все охотнее назначала встречу на бульваре, в кафе, в кино или
у меня на улице Фурманова, но к себе не звала. Она хотела быть хозяй­
кой времени, а ведь гостя не выпрешь. Затащить ее к отчиму стало почти
невозможно. Иногда она кидала мне эту кость, но оскорбительно краткая
и деловая манера интима нас скорее разводила, нежели сближала.


Естественно, что у меня возникла мысль о новом и более удачливом
докторанте, но я не чувствовал рядом с Дашей никого другого. Зато силь­
но чувствовал ее мать. Анна Михайловна вдруг очень деятельно занялась
внешностью и туалетом дочери. Теперь я знаю, как это называется: Даша
под нажимом и надзором матери меняла стиль. Изгонялось все, что ее
юнило, и подчеркивалось то, что сообщало ей пышность, солидность, взрос­
лость. Обычно матери дочерей «на выданье» стараются как можно доль­
ше сохранять им нетронутость юйости, Анна Михайловна пошла прямо
противоположным путем. Даша стала носить длинные волосы, что ей не­
обыкновенно шло, но исчезла та небольшая, изящная, круглая головка,
которую я так любил. Она стала краситься. Прежде она едва-едва трогала
помадой губы, прикасаясь пуховкой к смугловатой коже щек, теперь она,
как говорят женщины, «делала лицо», подрисовывала рот, мазала пуши­
стые ресницы тушью, от чего они чуть склеивались и становились кинема­
тографически громадными. Она запрещала целовать себя в щеки, чтобы
не нарушить орехового слоя «штукатурки», как выражался я про себя от
злобы. И одеваться она стала иначе: у нее появилась длинная каракуле­
вая шуба, очень высокая, тоже каракулевая папаха, точная копия мате­
ринской, туфли на низком каблуке были изъяты из употребления, а на
остальных каблуки стали на полтора-два сантиметра выше. Теперь я уже
никогда не видел ее в милой домашней простоте: валенки, шерстяной пла­
ток, замотанный по-деревенски вокруг головы, грубой вязки рукавички.
Даша всегда была одета, будто хоть сейчас на прием. Не скажу, что мне
это не нравилось само по себе, со всех сторон только и слышалось: как
Даша похорошела, как она расцвела, вот что значит найти свой стиль
и т. п., но я стал как-то жалко отставать от нее. Мой единственный на все
сезоны синий костюм и мосторговское пальто, которые не особенно сни­
жали прежний облик Даши — все советские мужчины одеваются хуже сво­
их женщин, — сейчас выглядели уж слишком непрезентабельно. Я заказал
себе кепку у частника в Столешников ом переулке, но эта форсистая вещь
лишь подчеркивала убожество остального наряда. У меня не было денег,
чтобы купить что-то в комиссионном, тем паче заказать у Смирнова, Райз­
мана или Затирки.
Анна Михайловна уводила от меня Дашу не в пространственном, а
во временном смысле. Она сделала из дочери даму, я же остался щенком.
Новый год был моей роковой ошибкой. Лучше бы я изнасиловал ее.
Был бы ад, но я бы ее не потерял. Лучше любой гнусный поступок, но
нельзя, чтобы целая ночь и какая ночь — с рождественской звездой, пе­
ренесенной советской властью с вифлеемского часа на условную ночь Но­
вого года, ночь со всеобщим пиром, музыкой, весельем, шумом, треском,
приключениями, прошла в унылой постельной борьбе, с набившими оско­
мину уговорами, собачьим холодом и дрожью, а завершилась старичком,
потерявшим портки, хитрованцами и спасительной бензиновой вонью ми­
лицейских мотоциклеток. Даша была унижена собственной нерешитель­
ностью, отступлением от принятого героического решения, моей слюнявой
слабостью, победой скудного быта над праздником любви, Зощенко над
Лонгом, советским убожеством над прелестью Дафниса и Хлои.
В этот смутный период наших отношений мы стали бывать в рестора­
нах. До того верхом нашей светской жизни были «кафе-мороженое» или —
днем — «Националь» с яблочным паем, «Красный мак» с трехслойным
пломбиром. Рестораны возникли в какой-то мере из желания Даши пока­
зать себя — ее появление в зале вызывало заметный переполох, кроме то­
го, она любила танцевать, а главное — избавлялась от квартрфы в Подко­
локольном, которую возненавидела. Не надо думать, что мы стали ресто­
ранными завсегдатаями, для этого у нас просто не было денег, но я пом­
ню два посещения довольно' дорогого «Метрополя» с бассейном, где пла­
вали рыбы, и коктейль-баром и несколько визитов в менее аристократиче­
скую и более доступную «Москву». Даша йе возражала, если с нами хо­
дил Оська. Одет он был лучше меня, а спокойной развязностью и уме­
нием обходиться с официантами превосходил на голову. Танцевал я в
ресторанах почему-то хуже, чем на ваммовской площадке,— опять же за­
стенчивость, и мне куда больше удовольствия доставляло смотреть, как
танцуют Даша и Оська.
«Москва» нам нравилась еще и потому, что там пел с джазом Арка­


дий Погодин, обладавший на редкость приятным, душевным тенором. Оче­
видно, для оперы голоса ему чуть не хватало, но я не понимаю, почему
он не сделал ослепительной концертной карьеры. У нас не было и нет
такого камерного певца. И по прошествии стольких лет я с ностальгической
тоской ставлю его заигранную пластинку с любимыми песнями «Что ж ты
опустила глаза», «Быть тебе только другом» и самой трогающей — «Рас­
ставание», которые он исполняет под дивный аккомпанемент моих покой­
ных друзей, великих гитаристов-цыган: Полякова, Рома-Лебедева, Мележко.
Я смотрю на Дашу и Оську, оба элегантны, изящны, Оське не меша­
ло бы чуть больше роста, особенно с такой крупной партнершей, но смот­
рятся они все равно лучше всех.
Сегодня мы должны с тобой расстаться,
Но как мне дорога сегодня ты!..

Мелодия обрывается одновременно с последним словом, ни одного
лишнего такта, и этим утверждается непреложность, окончательность ре­
шения.
Гремят аплодисменты. И танцующие, й наблюдающие дружно бисиру­
ют. Погодин не ломается, он любит петь, что не так часто среди певцов.
Мой милый друг, к чему все объяснения,
Все понял я, не любишь больше, нет...

На середине танца Оська уступил мне Дашу. Меня удивила тень, вдруг
набежавшая на ее до этого оживленное, безмятежное лицо.
— Ты устала?
— Нет. Ты же знаешь, я могу танцевать до упаду.
Мы танцуем, но не до упаду, ибо вновь звучат последние слова:
Сегодня мы должны с тобой расстаться
Но как мне дорога сегодня ты!..

— Это о нас,— оказала Даша с какой-то скособоченной улыбкой.
И если б не странная эта улыбка, я пропустил бы ее слова мимо ушей.
— Ты о чем?
Мы медленно продвигались в толпе к столику.
— Мы больше не увидимся.
— Почему?
— Я устала от постоянной лжи. Я лгу дома, лгу матери. Я зря му­
чаю тебя.
Все еще не постигая размера бедствия, я сказал с чуть вымученной
шутливостью:
— Я не жалуюсь.
— Да нет! Жалуешься. И по-своему справедливо.
И тут я понял, что это всерьез. И замолчал. Многое шло у нас не так,
как прежде, многое вызывало во мне обиду, удивление, боль, но такого
я не ждал. И как странно — у меня не было слов для этого разговора. Да
и что мог я сказать ей, кроме одного: я люблю тебя. Это много или ма­
ло? Мне всегда казалось, что это самое главное, но вдруг главные слова
разом обесценились. Они не стоили и полушки. Но что же тогда стоило?
Мы вернулись за столик, а Оська отошел прикурить. Я разливал вод­
ку по рюмкам и вдруг увидел Дашино лицо, оно стало чужим. Я испод­
воль приглядывался к его чертам, беря их как бы отдельно: нежный вы­
ступ скулы, приспущенный уголок губ, слегка вздернутый нос, прядь, зна­
комо упавшая на крутой лоб, а вот ее слишком густые и слипшиеся от
туши ресницы, но я уже привык к ним таким, мне трудно вспомнить их
прежнюю свободную пушистость, ее уши теперь скрыты длинными воло­
сами, но я замечаю в мочке одного из них дырочку прокола с ниткой —
Даша собирается носить серьги, но ни слова не сказала мне об этом. Это
не беда, настоящая беда в том, что я не в силах найти былой привычной
цельности знакомых черт. Это лицо мне неведомо, я его никогда' не ка­
сался ни губами, ни пальцами. Какое-то всеобщее лицо, каждый имеет
на него право. Кроме меня.
Вернулся Оська и со смехом рассказал, как он прикуривал. «Молодой
человек, а без огня»,— укорила его сидящая за соседним столиком пол­
ная блондинка. «Я зажигаю трением»,— отпарировал Оська. Я выдавил


из себя улыбку, она причинила мне физическую боль. С присущей ему
чуткостью Оська догадался: что-то неладно.
— Пойду куплю спички, — сказал он.
— Так что же произошло? — спросил я Дашу.
— Ничего нового. Ты сам понимаешь, так дальше продолжаться не
может.
— Почему?
— Я старше тебя. Маму беспокоит моя неустроенность. Она совсем
извелась.
— Как-то несовременно это...
— Да нет, все так живут. Приходит время вить гнездо.
— Это не твои слова.
— Что вы меня мучаете? — У нее навернулись слезы. — Ну, посмот­
ри со стороны на нашу компанию. Я же смешна рядом с вами. Тетеха при­
вела двух сосунков.
— Опять не твои слова.
— Можешь говорить, что хочешь. И будешь по-своему прав. Но я
устала. Моя жизнь превратилась в кошмар. Хорошо хоть мы не сделали
последней глупости.
— Как все разумно и как бедно!
— А другого и быть не может. Мы же с тобой иждивенцы.
— Я получаю стипендию.
— Которой едва хватает на проезд. Нам негде жить, нам не на что
жить. Ты что, пойдешь в зятья? Или поселишь меня у своей матери, в
спичечном коробке? Это все звучит грубо, но возразить нечего.
— Ну, а как же другие студенты? И любят, и сходятся, и даже де­
тей заводят.
— Я не такая студентка... К сожалению.
— Мать уже подыскала тебе кого-то?
Она помолчала.
— Короче! Ты выбрала мать?
— Прости, да. С ней прожита вся жизнь.
— Это окончательное решение?
— Если б ты знал, чего мне это стоило!
— Тогда пойдем?
Она опять чуть помолчала.
— Да, лучше пойдем. Я не знала, что мне будет так тяжело.
Я подозвал официанта. Вместе с ним подошел Оська, слонявшийся
где-то поблизости.
— Как, мы уходим? Не допив водку? Дудки! Есть закон: ничего не
оставлять врагу!
Он перелил оставшуюся водку в фужер и выпил залпом...
Было странно, как изменился город, когда мы вышли из ресторана.
По пути туда он казался мне исполненным красоты, добра, торжественно­
го порядка. А ведь мне чужда до отвращения эта часть Москвы, где пре­
дано и уничтожено мое детство. Как я любил живой, вонький Охотный
ряд с бесчисленными лавками и лотками, нарядную церковь ПараскевыПятницы по другую сторону, и чудную Иверскую — воротца Красной пло­
щади, муравейник густо населенных кварталов от Манежа до нынешней
гостиницы «Москва» и круто идущую на вздым Тверскую. То была на­
стоящая, старая, уютная, кучная, неповторимая Москва, а стала Москва
сталинская, голая, бессистемно распахнутая во все концы (чтоб не напа­
ли врасплох?), асфальтово-холодная и мертвая. Огромнейший пустырь,
именно пустырь, а не площадь, простирался от торца гостиницы до Ма­
нежа, ни Параскевы — покровительницы торговли, ни Иверской не было
в помине, а жиденький Александровский сад, вписавшийся в новое, обоб­
ранное пространство, никак не компенсировал потерь. Три часа назад я
ничего этого не видел и не чувствовал, вокруг был м о й город, пусть из­
менившийся, но все равно родной и прекрасный, потому что рядом была
любимая. Сейчас я поддерживал под локоть крупную чужую женщину с
потекшими глазами и будто облупившимся лицом, постороннюю, как этот
обкраденный город. Она была ему под стать, и непонятно, почему к от­
чуждению примешивалась боль.
Когда-то в маленькой повести, посвященной Оське, я сильно роман­


тизировал этот эпизод своей жизни. На самом деле я испытывал к Даше
ненависть.
Взяв такси, мы отвезли Дашу домой, после чего Оська поехал ко мне
ночевать. Я постелил ему на полу, возле батареи. Чуть не до рассвета
Оська курил и болтал, заговаривая мне зубы, нет, по Гейне: зубную боль
в сердце. Я тогда понял, зачем устраивают поминки: нельзя оставлять по­
несшего утрату одного, с его мыслями, тоской, горем. Самое пьяное, глу­
пое и вульгарное поведение за поминальным столом для осиротевшей ду­
ши лучше одинокого переживания своей потери. Оська, разумеется, не
был ни пьян, ни глуп, ни вульгарен и, болтая Бог весть о чем, умудрился
ни словом не коснуться моей раны. В конце концов он меня усыпил, а ког­
да я проснулся, Оськи уже не было — гуляка, зажигающий трением, ум­
чался в школу.
Я долго валялся в постели, не испытывая ни малейшего желания ни
к какому действию жизни. Об институте я и думать не мог, ни читать, ни
писать не хотелось, пить с утра я еще не научился. В последнее время мы
встречались с Дашей не чаще раза в неделю, но каждый день хоть минутУ“ДРУгую говорили по телефону. По-прежнему обычно звонила она, так
ей было удобней, но случалось, не выдержав, я звонил сам и мучился от
ее холодных, односложных ответов. Мы виделись вчера, следовательно,
раньше, чем через неделю, мы все равно не встретились бы. В сущности,
пока что потерян лишь один телефонный звонок, коротенький, из несколь­
ких фраз, разговор. А день стал непомерно огромен и пуст. Потом придет
другой такой же пустой и огромный день, и так — я даже усмехнулся, на­
столько невероятным это мне показалось, — до конца жизни.
Мольбы и слезы не помогут,
Возврата нет, пора забыть мечты.
Сегодня мы должны с тобой расстаться*
Но как мне дорога сегодня ты!..
А ведь это пошлость, думал я. Жизнь идет не под великую музы­
ку и поэзию, а под ширпотреб, и сами мы изъясняемся не высоким слогом
языкотворцев, а на мусорном обывательском сленге. Теперь всякое вос­
поминание о Даше будет сопровождаться сладким тенором Погодина, ну,
а стало бы мне легче, если б оно шло под финал Девятой симфонии?
8

Оська пытался мне помочь в меру своих слабых сил. В ту пору он
блиэко сошелся с компанией, группировавшейся вокруг сына знаменито­
го московского гинеколога, который ни в чем не отказывал своему наслед­
нику, умному, красивому, очень элегантному и до мозга костей цинично­
му парню. Впрочем, его отношение к жизни даже нельзя назвать циниз­
мом, он так рано и так полно узнал непривлекательную изнанку бытия,
что стал совершенно равнодушен ко всем его проявлениям. Он начисто
утратил этическую оценку людей и явлений, представление о добре и зле.
Ему было все равно, что бы ни творилось вокруг него, лишь бы не порти­
ло настроения.
Среди его приятелей были юноши высокой интеллигентности, начитан­
ности и способностей, агенты МУРа и уголовники (они отлично ладили
друг с другом), красивые девушки из хороших семей и полупроститутки.
«Полу», поскольку они промышляли не на улицах, а по квартирам, без
твердой таксы. Он ни от кого ничего не ждал, не требовал, кроме одного:
не воровать в отцовском врачебном кабинете, который добрый папа пре­
доставлял ему для бардаков, как сами участники дружеских встреч на­
зывали свои пиры. Фаворитам он позволял пользоваться гинекологическим
креслом в качестве любовного станка. Кажется, на этом троне Оська сбро­
сил отягощавшие его вериги невинности. Как и положено, кличка у хо­
зяина хазы была Король. Он мудро правил своим обширным и очень пест­
рым королевством, без всякого деспотизма осуществляя полноту власти.
И не деньги, которыми он был набит под затычку, не страх перед кулака­
ми и заточками его клевретов обеспечивали покорность подданных, в него
все поголовно были влюблены: и женщины, и мужчины. Последние не в
порочном смысле, таких там не держали, а в чисто дружеском, радостно4
4. «О ктябрь > № 9


признавая его неоспоримый приоритет .во всем: от умения одеваться до иг­
ры на бильярде или в преферанс...
«Есть и в моем страдальческом застое часы и дни ужаснее других»,—
я мог бы с полным правом применить к себе слова поэта: не было ничего
ужаснее попыток развеять свой «страдальческий застой» в Оськиной ком­
пании. Их было две. Первая — гала-представление: я увидел во всем раз­
махе неведомый мне шабаш группового юношеского разврата. Король ис­
тинно королевским жестом подарил мне свою новую возлюбленную, смеш­
ную и трогательную девчонку Тамару. Она была по уши влюблена в Ко­
роля и стала моим лучшим другом за то, что я не воспользовался щедрым
его даром, ослушаться- властелина она никогда не решилась бы.
Другой раз мне пытались услужить на интимном суаре Зойкой-чистюлей. Там были две подруги: Зойка-чистюля и Зойка-грязнуля, вторая ку­
да симпатичней, об их гигиенических качествах я судить не могу. Любо­
пытно, что в этой большой компании на меня не клюнула ни одна девуш­
ка, их отпугивал трупный запах печали, неудачи и что хуже всего — рав­
нодушия. Вот когда я заподозрил, что принадлежу - к унылому племени
однолюбов. И вся моя последующая сумасшедшая жизнь нс разубедила
меня в этом. Мне нужна была только Даша, все остальные — изделия из
кожзаменителя.
Больше меня не звали, да я и сам не пошел бы. В распутных игрищах
этой компании было что-то натужное, поддельное и жалкое. Лишь Король
умел оставаться на высоте за счет неучастия в общих развлечениях: он
не пил и не занимался публично любовью. Интерес этих сборищ состоял
для него в том, чтобы наблюдать чужой распад, фанфаронство и ничтож­
ность окружающих. Когда началась война, упомянутая мной Тамарка ска­
зала с удивительной проницательностью: «Жалко ребят, никто из них не
вернется.— Помолчала и добавила: — Кроме Короля». Она ошиблась лишь
в одном: Король не был на войне, защищенный от нее какой-то фальши­
вой справкой.
Меня огорчало и злило, что посреди этого сброда Оська как-то ума­
лялся, глупел и мельчал. Он был самым младшим, и его давил авторитет
ветеранов. Потом там появилась непонятно каким образом хорошая, ти­
хая девушка Аня, она стала Оськиной подругой и вместе с ним покинула
гинекологическое королевство. Она же проводила Оську на фронт.
Я все время спрашивал себя: наступит ли день, когда я перестану ду­
мать о Даше, а если и буду изредка вспоминать, то спокойно, равнодушно­
благожелательно? Мне хотелось скорее дожить до такого дня, и вместе
с тем он пугал меня, как смерть, в ту пору, да и много времени спустя,
мне очень хотелось, жить. Я не мог представить себе, чем может быть на­
полнен день, если он совсем без Даши, даже без мыслей о ней. Разрежен­
ный воздух губителен для моего дыхания даже на малых высотах Крым­
ских гор. Таким вот, разреженным, представлялся мне жданно-пугающий
день полного освобождения от Даши. Но уже прожита жизнь, а день этот
так и не наступил, чему свидетельство эта рукопись.
Я не знаю, жива ли Даша, но в каком-то смысле ее физическое бы­
тие и небытие равнозначны для меня, ибо -она навсегда во мне и покинет
этот мир только со мной. Но уже очень давно ее постоянное присутствие
во мне не мешает моей совсем другой жизни, не имеющей к ней никакого
отношения.
Дни шли за днями, складывались в недели, я не пытался узнать, что
с Дашей, куда направился ее шаг. Я уже тогда знал, хотя и не сформулированно, бессознательно, что в душевной сфере человек не хозяин своей
судьбы, что здесь все происходит спонтанно, и ты можешь в лепешку рас­
шибиться, а не выгадаешь у будущего и медного грошика. У меня даже
в мыслях не мелькнуло позвонить или написать ей, или что-то узнать у
общих знакомых. Она была во мне, а то материальное тело, которое от­
делилось от ее образа, вело особую, не касающуюся меня жизнь.
Я стал много писать. Пишущей машинки у меня не было, и я ходил
перепечатывать свои рассказы к отчиму.
Я, испытывая болезненное наслаждение, спрыгивал с подножки трам­
вая почти на самом углу Покровского бульвара и широкого в этой части
Подколокольного переулка. А вот и наш дом. Он рассекречен: жилой дом
крепкой постройки с большим продуктовым магазином и пошивочной на


первом этаже и многочисленными хозяйственными учреждениями во дво­
ре, но все же рассекречен не до конца. Легкая тень моей тайны еще ви­
тает над ним, остальные дома в переулке кажутся тусклыми, бездушны­
ми, серыми от скуки. Я подымаюсь по ступенькам широкого каменного
крыльца, вхожу в торжественный вестибюль, еще одна короткая лестни­
ца, поворот направо, и вот уже ключ в моей руке привычно и быстро на­
ходит скважину, мягкий поворот и — здравствуй, недавний приют любви!..
Раньше я всегда приходил первым, но комната не казалась пустой,
она уже была населена Дашей, которая явится через пятнадцать — двад­
цать минут. Сейчас комната пуста, неприютна и уродлива въехавшим в нее
углом чужой стены.
Я кладу рукопись на стол, раскрываю машинку, но не сажусь печа­
тать. Мне следует исполнить еще один ритуал: полежать на тахте. Через
несколько минут я начинаю чувствовать чуть слышный запах Дашиных
волос, хотя отчим уже не раз менял наволочку. Но вообще-то все его на­
волочки знали прикосновение наших голов.
Ну, ладно, теперь можно и за работу. Я человек, умеющий сосредо­
точиваться, но здесь мне это давалось плохо. Меня все отвлекало. Каж­
дое жилище населено своими звуками, которые представляются то чьимто дыханием, то дробью каблучков, то скрипом открываемой внутренней
двери, то стуком во входную дверь. На самом деле природа звуков совсем
другая: скрип рассыхающихся половиц, осыпь старой клеевой краски и
штукатурки, урчание водопровода, отзвук хамски захлопнутой парадной
двери внизу, сложной жизни лифта в другом конце коридора. Первые дни
работы здесь я только и делал, что открывал входную дверь. Для себя я
объяснял это тем, что отчиму должны принести судебную повестку. Он
был крайне небрежен в своих литературных делах, вечно просрочивал до­
говора, надувал редакторов, иногда отвечал по телефону женским голо­
сом, боясь нарваться на очередного обманутого работодателя. Но до суда
пока не доходило. Он сам по выходе из тюрьмы засудил «Литературную
газету» за какие-то неоплаченные статьи. Но вся моя беготня от письмен­
ного стола к двери лишь раз обернулась жировкой, которую пыталась за­
сунуть в забитый газетами почтовый ящик старуха-рассыльная из домо­
управления.
Затем я научился сдерживать свои порывы, уговаривая себя, что это
стучат в другую дверь, что, будь отчим дома, он никогда бы не открыл
дверь судебному исполнителю, следовательно, и мне нечего рыпаться.
Нельзя сказать, что это помогало моей работе, тем более что, перестав
прислушиваться к двери, я начал пялиться в окно. Мне показалось раз,
что во двор вошла Даша в своей старой короткой беличьей шубке и, по­
стояв в растерянности несколько секунд, скрылась за мебельным фурго­
ном. И минуло какое-то время, прежде чем я сообразил, что на дворе май
и Даша не может быть в шубе.
Но день за днем я осиливал себя и в тот раз несколько минут не от­
зывался отчетливому и настойчивому, хотя и несильному стуку в дверь.
Наконец я пошел и открыл дверь. Там стояла Даша.
— Ты один? — спросила она.
Я не понял ее вопроса и не ответил. Она сняла плащ и повесила на
гвоздь, заменявший отчиму вешалку. Потом вошла в комнату. Медленно
огляделась, сбросила туфли и прилегла на тахту.
— Ну, вот я и дома.
И тут я поступил самым неожиданным образом. Я кинулся к пишу­
щей машинке и пулеметно отстучал на ней целую страницу. Затем прилег
рядом с Дашей. Мы не целовались, не обнимались, даже не прикасались
друг к другу. И це разговаривали. Просто лежали.
Мы перемолчали объяснение. Наверное, оба очень устали за минув­
шие почти два месяца нашей разлуки.

9
Я так никогда и не узнал, что произошло у Даши с матерью. А мы
вернулись к прежнему, к тому лучшему .в наших днях, когда квартиренка
отчима была для нас в самом деле родным домом. И мы встречались ча­
сто, сколько могли, сколько хотели. То была капитуляция Анны Михай­
ловны, за которой неминуемая должна была последовать и капитуляция


Даши. В какой-то ничем не примечательный день без всякой патетики,
как-то сумрачно и тихо Даша открылась мне.
— Надо подложить полотенце? — спросил я.
Она что-то пробормотала, я не понял.
Я не знал, как это бывает с девушками, когда в первый раз, но если
я думал с наскока прорваться в «смесительное лоно», то глубоко заблуж­
дался. Я все время встречал препятствия, и ей было больно, она закусы­
вала губы, что-то делала, пытаясь помочь мне. Я проникал куда-то, но моя
чувствительность была пригашена предохранительной резинкой, а это до­
военное изделие могло быть с успехом использовано в качестве велоси­
педной шины, для которой не страшны ни гвозди, ни осколки стекла. И всетаки ценой неимоверных усилий я высадился на остров любви и удивился
отсутствию крови.
— Только со мной так бывает, — сказала Даша со сложной интона­
цией покорности, грусти и разочарования.
Тогда я не думал об обмане, я был слишком счастлив для этого. Но,
когда мы вновь встретились на квартире отчима, она сама заговорила о
казусе нашего первого соединения.
— Знаешь, я узнавала, так случается с малокровными девушками.
— А ты разве малокровная?
— Не знаю. Но ты же сам видел: крови не было.
Это ее удивило, и она не притворялась. Кроме того, мне тогда что-то
мешало. При вторичном объятии все получалось по-другому, но ей опять
было больно, хотя она старалась не показывать вида.
Не помню, говорил я о своей способности превращаться в круглого
дурака, если это могло избавить меня от страдания или. хотя бы просто
от душевного дискомфорта? Я принял версию о малокровии как удобную
рабочую предпосылку. Даша стала моей, до конца моей, и какое мне дело
до разных физиологических отклонений? Я испытывал ничем не омрачен­
ное счастье полной и совершенной близости. Но сейчас, чуждый всякого
упоения, я трезво взглянул на эту давнюю историю, вполне безразличную
мне, как, впрочем, и в те далекие времена.
Даша искренне заблуждалась в отношении своей девственности. Она
была влюблена в Резникова, зрелого, опытного, сильного и весьма целе­
устремленного мужчину, и он что-то сделал с ней, хотя и не до конца.
Уверив, что не причинит ей вреда, он нарушил девственную плеву, хотя
и не решился на последний завершающий удар. Он был членом редкол­
легии «Правды» по отделу литературы и искусства и находился накануне
какого-то мощного скачка в своей партийной карьере, боязнь скандала
удержала его на самом краю. Интересная тема: партийность и страсть.
Даша искренне заблуждалась в отношении своего «достояния», рисовав­
шегося ей щ виде кованого сундука, набитого золотыми дублонами. Пират
Резников оставил на дне лишь горсточку монет.
Мое повествование приобретает чрезмерно медицинский характер.
Я пишу книгу о любви, а не о гигиене девственности. Но что поделать, ес­
ли близость с Дашей выводит меня на другую любопытную женскую проб­
лему: фригидность. Вскоре выяснилось, что Даша не испытывает того ост­
рого завершающего наслаждения, ради которого творится вся постельная
борьба, не получает той премии, какую природа учредила для всех жи­
вых существ за труд соития во имя продолжения жизни на земле.
Я начал догадываться об этом до ее прямого признания, которое она
сделала совершенно легко, не догадываясь о своей обделенности. Я ведь
знал, как это бывает у женщин, и, даже учитывая страстный темперамент
Геры, Дашино хладнокровие не могло не озадачивать.
Итак, к малокровию прибавилось и хладнокровие. При этом Даша
очень любила целоваться, остро ощущала прикосновения, ее собственные
руки обладали мощным электрическим зарядом. Но она не знала любов­
ного экстаза и никогда не приближалась к нему.
Если я никогда не пытал ее насчет девственности, то тут я проявлял
вполне объяснимое любопытство. И, надо сказать, подобные разговоры не
только не задевали Дашу, она испытывала к ним сдержанный интерес.
За свою жизнь я знал близко несколько фригидных женщин, и эта сексу­
альная обделенность выражалась у них по-разному. Дашу фригидность
лишила сексуального любопытства и привела к сдержанности. Ей надо бы­


ло полюбить человека, чтобы вступить с ним в близкие отношения, и да­
валось ей это всегда нелегко, она словно брала высокий опасный барьер.
Будь ее воля, она предпочла бы вполне целомудренные отношения, не­
сколько скрашенные поцелуями. Две другие, напротив, ни в грош не ста­
вили то, что им было совершенно безразлично, их холодное, мозговое рас­
путство меня всегда поражало. Хотя удивляться тут нечему: зачем тря­
стись над тем, что для тебя гроша ломаного не стоит? Пути этих женщин
были диаметрально противоположны. Одна влюбилась, вышла замуж и ста­
ла мужу безукоризненно верной женой, хотя знала о его бесчисленных из­
менах. Другая спокойно шла по рукам, меняя мужей и любовников и поч­
ти не замечая этого, но испытала страсть к женщине, с которой долго была
близкой. После разрыва она вернулась к своей половой неразборчивости,
предпочитая сафическую любовь. Лишь старость и болезни остановили ее
кипучую деятельность.
Дашин темперамент, вернее, отсутствие такового, меня устраивал. На­
верное, мне виделась тут гарантия постоянства. О том, что это может иметь
прямо противоположную направленность, я тогда еще не знал. Мне с ней,
даже в чисто физическом смысле, было лучше, чем с Герой. Не люблю
женщин, что «рвут страсть в клочки», в постели, на мой вкус, это так же
плохо, как на сцене. Мне близко пушкинское: «насколько ты милей, сми­
ренница моя», даже без разделенного поневоле пламени. У Даши было
и сексуальное любопытство, и — пусть слово звучит дико — уважение к
тому, что так много для меня значило. Она всегда и во всем шла мне на­
встречу с какой-то умной и хорошей женской добротой. Ей совсем небез­
различна была наша близость, которую она постепенно научилась разно­
образить, ценя ту страсть, которую во мне пробуждала. «Чувствуешь ты
хоть что-нибудь, когда мы близки?» — спросил я ее однажды. «Чувствую,
как очень крепкий поцелуй». Спустя много лет она сделала мне другое
признание: «Ты дал мне преувеличенное представление о мужском энту­
зиазме».
Вскоре мы стали независимы от гостеприимства Подколокольного пе­
реулка. Теперь мы занимались любовью в Дашиной комнате, словно бы­
ли одни в квартире. >За стеной родители ужинали, разговаривали, кто-то
приходил, уходил, Гербет играл на рояле Листа и Шумана, грузные шаги
Анны Михайловны звучали в коридоре, звонил телефон; Дашу по-прежне­
му не подзывали. Никто не посягал на наш покой — мало подходит это
слово к той кутерьме, которую мы учиняли на ее тахте. Сейчас мне ка­
жется, что малый привкус опасности возбуждал Дашу, в убежище отчима
она была куда пассивней, безразличней, порой до какой-то степени у себя
дома она не уставала «накалять свой расписной, румяный рай». Конечно,
отношения с матерью и домом у нее были сложнее, чем мне казалось. Но
эти сумерки мне так и не удалось проглянуть. В наших встречах появил­
ся ритуал: семейное чаепитие в десять вечера в комнате Гербетов. После
чего мы возвращались в «детскую» для завершающего и самого волную­
щего обряда, который я совершал коленопреклоненным, а Даша — сидя
на краешке тахты: Дивно было тянуться к ее губам за поцелуем, ибо од­
новременно шло внедрение во влажный жар железного мускула страсти.
За стеной Анна Михайловна, уже отошедшая на ложе, дышала тяже­
ло, как корова в хлеву. Она и в мыслях не допускала, что мы зашли так
далеко, но самое мое узаконенное пребывание в доме было для нее страш­
ным поражением.
Последние тихие слова у приоткрытой входной двери, то и дело при­
кладываемый к милым губам палец хранит тревожный сон уснувших. На­
конец мы размыкаемся, разрываемся, я выхожу в остудь ночи, пустой и
легкий. Я даже не иду, меня несет по воздуху, сперва над двором, потом
вдоль Зубовского и резко бросает за угол на Кропоткинскую.
Улица тиха, пуста и задумчива, как река. И хоть бы раз память о
миллионах несчастных толкнулась в мое счастливое сердце, хотя бы о соб­
ственном отце, накрытом ночью заполярных лагерей, вспомнил. Я вскоре
поеду к нему, и это станет одним из решающих переживаний моей жизни,
но сейчас я не помню о нем. Не помню о Мандельштаме, чьи стихи научил­
ся бормотать, а его, кажется, уже нет на свете. Не помню о всех других...
Я живу сейчас лишь своим счастьем, другие спят, третьи пьют водку, кто
читает, кто лезет на теплую сонную жену, и таких тьма посторонних все­


ленской боли. Наверное, в гигантском замолкшем пространстве найдется
кто-то, кто плачет или молится, но слезы их не видны, а молитвы не слыш­
ны. Нас научили не отвечать друг за друга, не чувствовать друг друга,
нас могут заботить лишь те, чей локоть в нашей руке. Фашизм — прекрас­
ный строй для уцелевших в кровавой бойне, он снимает с души ответст­
венность, освобождает от мук совести и от самой совести, он всю ответ­
ственность берет на себя. Любой другой строй оставляет на плечах чело­
века слишком много груза, а человек так немощен. Мы хорошо узнали это
за последние годы. Хайль, грядущий Сталин, твои усталые русские дети
ждут тебя!..
10

Однажды Даша подарила мне том только что вышедших избранных
переводов Пастернака. Это случилось в пору, когда я научился слышать
стихи.
— Тут есть одно стихотворение Верлена. Это мое — о тебе.— И она
неумело, с каким-то детским захлебом, но и с чистой интонацией доверия
и нежности прочла верленовские строки из «Так как брезжит день»...
Ибо я хочу в тот час, как гость лучистый
Ночь моей души, спустившись, озарил,
Ввериться любви без умираний чистой
Именем над ней парящих добрых сил.
Я доверяюсь вам, очей моих зарницы,
За тобой пойду, вожатого рука,
Я пойду стезей тернистой ли, случится,
Иль дорога будет мшиста и мягка...

Это было признание в любви.
Вскоре меня ввели в святая святых — домашний круг. То было при­
знание... кет, то была уступка чрезвычайной важности со стороны Анны
Михайловны. Фурора я не произвел. Человек, застенчивый от природы, я
так умалился в присутствии Пастернака, Нейгауза, Сельвинского, Локса,
что мог бы остаться и вовсе не замеченным,'если б на помощь не пришел
Андрей Платонов. Он оказался другом Пастернака и последним литера­
турным открытием Генриха Нейгауза. При своей тогда блестящей памяти я
мог цитировать, прозу Платонова, как стихи, чем и пленил Нейгауза. Так
началась наша многолетняя дружба, иначе не назовешь те удивительно
добрые и доверительные отношения, которые сложились у нас и продолжа­
лись до самой кончины Генриха Густавовича, хотя я никогда не забывал
о его старшинстве. Как и Павел Григорьевич Антокольский, Нейгауз тер­
петь не мог все оттенки почтения, считая его весьма сомнительным преиму­
ществом старости. Но тут уж я ничего не мог поделать с собой. У нас был
пароль — фраза из одного рассказа Платонова: «Ночью нет ничего страш­
ного». Мы всегда обменивались им, хотя оба Знали по собственному опы­
ту, что ночь — самое страшное время суток нашей зловещей страны. О том
обеде, о дружбе с Нейгаузом у меня есть много раз публиковавшиеся вос­
поминания, вошли они и в сборник, посвященный памяти великого музы­
канта, и я не стану повторяться. Скажу лишь, что моя цепкая память на
прозу Андрея Платонова лишь поверхностно удивила Бориса Леонидови­
ча, но особого восхищения не вызвала. Я мог бы лучше распорядиться ею.
Перед смертью Борис Леонидович грустно признавался в литературном
эгоцентризме.
Успех у Нейгауза не мог компенсировать для Анны Михайловны рав­
нодушия Пастернака. При всей любви к Нейгаузу, восхищении его пианиз­
мом, культурой, артистизмом, умом и чудесной душой в доме царил Пас­
тернак.
Н. Н. Вильмонт, автор великой книги о Пастернаке, рассказывал у нас
в доме, что в молодые годы Анна Михайловна была влюблена в Бориса
Леонидовича и надеялась на ответное чувство. Она же познакомила его с
Зинаидой Николаевной, тогда женой Нейгауза. Влюбленные всегда слепы,
она одна из всей дружеской компании не догадывалась о тех отношениях,
которые довольно скоро связали Бориса Леонидовича с Зинаидой Никола­
евной. Она узнала это из дарственной надписи Пастернака на новом сбор­
нике стихов, где он с присущими ему искренностью и горячностью благо­


дарил Айну Михайловну «за Зину». Анна Михайловна ответила на посвя­
щение тяжелым истерическим припадком, а Гербет отказал Пастернаку от
дома. «В наказание,— наставительно говорил Николай Николаевич,— что
тот не пожелал его жены». Зная нрав Анны Михайловны и подкаблучность Гербета, этой истории можно верить. Но с другой стороны, Вилы
монт считал бескорыстную ложь формой творчества, столь же законной i(
как и все остальные. Так что вопрос остается открытым.
Маленькой бестактности Пастернака я обязан тому, что узнал нако­
нец историю изгнания Бориса Резникова из дома Гербетов. Кстати, мне
очень понятна допущенная Пастернаком промашка. Он вновь, после дол­
гого перерыва, увидел за обеденным столом Гербетов молодое лицо, есте­
ственно связал его появление с Дашей, что и толкнуло память к другому
жениху.
— Вы заметили,— как всегда громко, трубно сказал Борис Леонидо­
вич, когда уже сидели за столом и выпили по первой рюмке,— что мы
опять в том же самом составе, что и тогда?
— Когда «тогда»? — раздраженно перебила Зинаида Николаевна.
Она вообще говорила с мужем иным тоном, чем со всеми остальными:
злым, отрывистым, с явным намерением задеть, обидеть. У Адика, люби­
мого сына, уже началась та страшная болезнь, которая в скором времени
сведет его в могилу, и она, как положено слабым и низким душам, выме­
щала свое горе на безответном человеке. Адик и другой — нелюбимый
сын — Стасик были ее детьми от Нейгауза.
— Ну, когда изгнали Резникова,— громогласно пояснил Борис Лео­
нидович.
— Боренька!.. — предупреждающе сказала Анна Михайловна, метнув
косой взгляд на дочь.
Зинаида Николаевна постучала себя костяшками пальцев по лбу, по­
яснив окружающим, что они имеют дело с идиотом.
Пастернак смутился, скулы его зардели.
— Говорите,— спокойно сказала Даша,— Юре будет интересно. Он
не знает этой истории.
Нежданно я оказался в центре общего внимания. Удивительно, что этим
большим, самоуглубленным, вдохновенным людям захотелось поделиться с
незнакомым мальчишкой тем, что давно уже стало черствым хлебом сплет­
ни. Они делали это всем столом, перебивая, поправляя друг друга, споря,
крича, обижаясь. Не участвовал в нестройном хоре один Гербет, даже
мрачный, молчаливый Локс позволил себе несколько угрюмых реплик.
Я не стану пытаться реставрировать долгий, сбивчивый разговор, мно­
гие слова, интонации выветрились из памяти, передам лишь его суть.
Резников, несомненно, котировался в этом кругу. Видать, он был че­
ловеком значительным, с сильным, хотя и примитивным, умом. Но прими­
тивность эта принималась за свойство интеллекта, а не за недостаточность.
Резников был для них своего рода инопланетянином, с планеты, обладав­
шей более низким умственным и духовным уровнем, чем старушка Земля.
Воплотившийся грядущий хам, новый хозяин жизни, с которым — хо­
чешь — не хочешь, а надо считаться. Пастернаку льстило, что его стихи за­
падают в косматое сердце. Сельвинский гордился, что он ближе Резнико­
ву, нежели Пастернак, которому жгуче завидовал. Нейгауза по-детски ра­
довало, что этот молодой большевик не ест маленьких детей и даже ходит
изредка в консерваторию. Ушаков и Локс сочувствовали его попыткам при­
общиться к цивилизации. И все чуть-чуть боялись его, не признаваясь в
том ни друг другу, ни самим себе. Самое же волнующее — этот бывший
пария должен войти через родство с Гербетами в их тесный, интимный
круг. И вдруг «Правда» разразилась зубодробительной статьей «Сумбур
вместо музыки», оплевавшей Шостаковича и его гениальную оперу «Леди
Макбет Мценского уезда» (по-моему, она первоначально так называлась).
Было больно за великого композитора, было страшно, что начинается курс
на разгром остатков искусства и культуры. Кладбищенская печаль царила
за очередным воскресным столом у Гербетов. Первым не выдержал им­
пульсивный Нейгауз.
— Но кто все-таки написал эту гадость? Наверное, Заславский.
— Заславскому так не написать, — возразил Сельвинский. — Жидко­
ват. А здесь топор сжимала крепкая рука.


— Топор — (великолепно! — вскричал Нейгауз. — Но в музыке этот
негодяй не смыслит ни черта!
— Ну, почему же обязательно «негодяй»? — с улыбкой сказал Резни­
ков.— А если ему не нравится эта темная, не мелодичная, чуждая наро­
ду музыка?
— Почему у нас любой мерзавец берется судить от лица народа? —
мрачно произнес Локс.
— Вы считаете меня мерзавцем? — повернулся к нему Резников.
— А вы тут при чем?
— Я автор статьи. Я писал, что думал.
— Знаете, Боренька,— почти добродушно загремел Пастернак,—
страшно не то, что вы это написали, а то, что вы действительно так ду­
маете.
— Боря,— проникновенно сказала Анна Михайловна,— покиньте
наш дом. Немедленно.
— Ну, это, по-моему, решать Даше, — с улыбкой сказал Резников, со­
храняя полнейшее хладнокровие.
Даша молча поднялась и, чуть закинув голову, чтобы удержать сле­
зы, вышла из комнаты и заперлась у себя.
Резников удалился.
— А что с ним потом было? — спросил я.
— Резонный вопрос, — усмехнулся Сельвинский. — Его вскоре поса­
дили. Он сгинул.
— Но посадили не за статью,— заметил Ушаков и добавил со вздо­
хом: — К сожалению...
11

Только сейчас я заметил, что давно уже качаюсь на ласковых волнах
самой счастливой поры моей долгой жизни. И длилось это счастье не дни,
не месяцы, а без малого два года, вплоть до самой войны. Это куда боль­
ше, чем смеет требовать смертный от богов. Я не собираюсь угощать чита­
телей описанием солнечных лет своей жизни. Нет ничего более скучного,
томительного и раздражающего, чем чужое счастье. Несчастье интересно,
его сразу примеряешь к себе, и оно почти всегда оказывается впору. Сча­
стливых людей почти не бывает, да и кому они нужны, кроме самих себя.
В раю литература невозможна. Поэтому постараюсь промахнуть эти два
года как можно быстрее, сосредоточиваясь лишь на тех моментах, которые
необходимы для моего повествования.
Даша жила крайне замкнуто. Если исключить меня, то у нее не было
своей, особой жизни. Семья растворяла ее -в себе без остатка. Во время
первого, напряженного, хотя и недолгого романа с Резниковым она как-то
вырвалась из своих лет, из своей среды, попала в мир взрослых, искушен­
ных людей да и осталась там, что при всей ее развитости и ранней солидно­
сти было все же неестественно. Я жил куда свободнее, шире и вольнее Да­
ши, имел настоящих друзей и обширный круг знакомых, куда порой пы­
тался ввести и ее. Она не противилась, но и не стремилась к сближению.
Она всем нравилась и сама отличалась благожелательностью к людям, но
как-то так получалось, что не вошла ни в одну компанию. Разнообразие ее
тяготило, ей хватало моего весьма активного присутствия. Шум, много­
людство, обилие впечатлений утомляли, не давая радости. Она жила как
бы вглубь, внутрь себя, а не вширь, не в окружающем. И постепенно это
стало оказывать влияние на меня.
У немцев есть выражение «царте дрессур», оно не передается бук­
вальным переводом: «нежная дрессировка», тут смысл тоньше, полнее, он
включает осторожность, осмотрительность, деликатность, умение незамет­
но навязать свое требование. В «царте дрессур» меньше всего сентимен­
тальной нежности. Это умение подходить объект дрессировки исподволь к
желаемому, так что он не подозревает о творимом над ним насилии. Даша
приучила меня не желать больше того, что она сама предлагала, даже в той
области, в которой молчаливо признавалось мое превосходство. Она до­
вольно быстро сообразила, что моя физиологическая искушенность являет­
ся напускной. Гера выпустила меня из своих объятий немногим более
опытным, чем был Адам после первого спаривания с Евой. Всю любовную


науку мы осваивали с Дашей вместе, порой неумело, неуклюже, но в конце
концов неизменно выходили на верную дорогу. И за недолгий срок достиг­
ли высокого мастерства, которое, как и во всех групповых гимнастических
упражнениях, гарантируется согласованностью, синхронностью действий.
Я не замечал, как меняются мои привычки, весь образ жизни, меняет­
ся характер. Павлик отбывал действительную, Оська не расстался еще с
гинекологическим раем, с моими вгиковскими коллегами, после бурного
подъема первых лет установились отношения прохладного товарищества.
Я все реже появлялся на людях и все больше проводил время у Гербетов,
наши встречи уже никак не лимитировались. Я уподобился Даше, став
норным животным. Но для меня не мир ссохся до размеров Дашиной ком­
наты, а эта комната стала огромна, как мир. Я мог бы повторить следом за
Хафизом: «Другого государства мне не надо».
Даша очень дисциплинировала меня. Я и прежде не был шатуном, а
теперь все время, свободное от института и встреч с ней, проводил за
письменным столом. Вскоре у меня собралась книга рассказов.
В начале июля мы расстались на два месяца. Даша с родителями сно­
ва поехала в Коктебель, подобная роскошь оказалась не по плечу отчиму.
Он отправил нас с матерью в подмосковную Малеевку, на месяц в дом от­
дыха, а на месяц по курсовке в близлежащую деревню Вертошино, где
нам сняли избу.
Это было самое невыразительное лето в моей жизни. С утра мы от­
правлялись за грибами. После обеда начинался сумасшедший и безостано­
вочный теннис: играли навылет, но я никогда не давал вышибить себя.
Тогда казалось, что из меня выйдет классный игрок. Этого не случилось —
я неправильно держал ракетку, а с каждой попыткой поставить игру играл
все хуже. Вечером я весьма трудолюбиво стучал шарами на бильярде, по­
том возвращался в свою вертошинскую избу и читал при керосиновой лам­
пе, отбиваясь от комаров.
Я ни с кем не общался, кроме теннисных и бильярдных партнеров, ни
за кем не ухаживал и мечтал о возвращении Даши. Мы уговорились не пе­
реписываться, почта работала почти в нынешнем режиме, и все лето ушло
бы на ожидание письма.
А потом кто-то из вновь приезжих сказал, что Даша возвращается од­
на, на неделю раньше срока, и с точностью, какую недостоверные сведения
обретают по мере их распространения, назвал день ее возвращения.
Я со всех ног кинулся в Москву. Меня встретило кроткое удивление
Верони и бурное — Альфарки. Полагая, что Даша сразу приедет ко мне —
что ей делать в пустой и запущенной по летнему времени квартире на Зу­
бовской? — я заказал Вероне прекрасный обед, купил вина, цветов и при­
нялся судорожно ждать, то и дело набирая Дашин телефон, выбегая на
улицу при каждом гудке,— казалось, подъехало ее такси. Вероня относи­
лась к моей суматохе с сочувственным доверием, а умный пес — с гру­
стью, он-то знал с безошибочным собачьим чутьем, что Даша не приедет, и
жалел мое разочарование.
Милый Альфарка не ошибся в главном — Даша действительно не при­
ехала, но вместо разочарования была такая могучая жизнь души, что да­
же ее приезд не мог бы одарить меня щедрее.
Я поужинал поздно, один, за накрытым для двоих столом, выпил бу­
тылку вина и улегся на приятно прохладные свежие простыни. Я просмот­
рел короткий сон о Даше, похожий на современные клипы,— "квинтэссен­
ция наших самых сладостных мгновений, проснулся, попил воды и начал
засыпать всерьез, но, прежде чем провалиться во тьму, физически отчет­
ливо ощутил ее возле себя; сон мгновенно соскочил, но несколько секунд
она истаивала в моих руках. Я принялся снова думать о ней, вспоминал ее
голос, смех и как она читала мне Верлена. В сутолоке обычной жизни мне
не удавалось так подробно, так обстоятельно думать о ней, припоминать
лучшие наши минуты, и опять наплывал сон, и она тут же возникала сво­
им нежным, добрым телом, я снова* просыпался и медленно выпускал ее
из рук. Это повторялось до самого утра, право же, Альфарка зря жалел
меня...
А Даша-таки приехала раньше своих родителей, вырвала для нас три
чистых дня счастья. Наша встреча была странной, но, наверное, иной и не
могла быть. Даша приехала к себе на квартиру и, как только я вошел,


сбросила легкий халатик с угольно загорелого тела и легла навзничь на обе­
денный стол. Сейчас меня удивляет, почему она выбрала такое непривыч­
ное и неудобное ложе, но тогда это казалось естественным. А где же еще
нам было обняться, так истосковавшись друг по другу, не на постели же?
Это могло произойти или на столе, или на потолке, или на шкапу, но толь­
ко не на предназначенном для тихих ласк месте. Я до сих пор помню ее
раскаленную кожу, словно она привезла на себе все солнце Коктебеля.
Когда к вечеру я спустился вниз, у меня кровоточили колени, ободранные
об столешницу.
Жизнь продолжалась. У меня вышли .первые рассказы, первые статьи,
вскоре я стал регулярно печататься и регулярно зарабатывать, помогать
семье. Но на первый относительно крупный заработок я оделся с головы
до ног: у лучшего тогдашнего портного Смирнова сшил два костюма и паль­
то, сделал на заказ пару роскошных туфель, приобрел в комиссионном га­
бардиновый плащ. И стал куда лучше смотреться рядом с Дашей. Тогда бы­
ла мода на высокие подложные плечи, которые придавали носителю мас­
сивности и солидности. Даша высоко оценила мою новую элегантность.
Я съездил к отцу в лагерь, по пути открыв для себя Ленинград, и на­
всегда влюбился в него. Это единственная причина, почему я перестал туда
ездить и едва ли когда-нибудь поеду: не хочу видеть в унижении, распаде,
грязи физической и моральной то, что видел в пушкинской прелести.
Привез я и другие впечатления, никак не менее значительные для моей
жизни и души, чем город на Не<ве, хотя совсем другого рода. Я увидел Рос­
сию, разграфленную, как шахматная доска, на квадраты колючей прово­
локой,— гигантскую клетку, где томились люди...
Предстоящий жизненный путь казался мне прямым и ясным. Через два
года я окончу институт, еще раньше выйдет в «Советском писателе» мой
первый сборник рассказов, меня примут в Союз писателей, Анна Михай­
ловна поймет, как тяжело заблуждалась на мой счет, и благословит наш
брак с Дашей. Совсем в тумане рисовался мне выход отца из лагеря. Стои­
ло всерьез задуматься о будущем, как наплывал страшный призрак войны.
Никто не верил в серьезность альянса Сталина с Гитлером. Дураки, а их
подавляющее большинство, потому что считали несовместимыми идеологии
коммунизма и фашизма, умные — их было мало, — потому что видели пол­
ное тождество этих идеологий и считали, что не ужиться двум медведям в
одной берлоге. Гитлер благоволил советскому -вождю, он говорил Муссоли­
ни, относившемуся к Сталину с гадливым презрением: «Когда я завоюю
Россию, то во главе ее оставлю Сталина, конечно, под присмотром Герма­
нии, ведь только он знает, как обращаться с этим гнусным народом».
12

Для меня война началась со звонка матери Павлика. Он проходил дей­
ствительную под Москвой, должен был вскоре демобилизоваться, мечтал
вернуться в свой ГИТИС. Его часть погнали на фронт в первый же день
войны. Затем был проделан обратный путь: от Белоруссии до Подмосковья,
где Павлик и погиб. Это случится в октябре, а тогда его мать сказала сквозь
слезы:
— Молись о Павлике... Помни о Павлике...— и уронила трубку.
Молился, молюсь, помнил и буду помнить до скорой уже .встречи.*.
Даша прибежала ко мне рано утром, почти сразу появился Оська. Chi
был простужен и, целуя Даше руку, уронил соплю ей на пальцы.
— Раньше я покончил бы с собой, — сказал Оська, доставая пла­
ток, — а сейчас мне наплевать.
Купили вина. Примчался отчим из Подколокольного, то и дело «то-то
заходил: А. Платонов, Л. Соловьев, А. Бек, О. Колычев. Настроение было
нервное, но не подавленное. Андрей Платонов сказал, что мы обязательно
победим. «Каким образом?»— спросила мама. «Пузом»,— ответил Пла­
тонов.
Постепенно стало ясно, что в тайниках души все сознавали неизбеж­
ность войны и, как ни дико это звучит, чувствовали известное облегчение,
что она началась. Отвалилась хоть одна грандиозная ложь из всех, опуты­
вающих наше меркнущее сознание: дружба с Гитлером. Тошно было читать
в газетах молотовокое возмущение союзниками, которые «воюют с идеоло­


гией». «Разве можно воевать с идеологией?» — возмущался старый марк­
сист. И это говорилась народу, который с молодых ногтей воспитывали в
ненависти к фашизму. Но ложь-то, как сейчас выяснилось, была в прямо
противоположном. Молотов не привил душой, ибо защищал идеологию, ни­
чуть не отличающуюся от большевистской. Есть такая банальность: на
Олимпийских играх нет победителей и побежденных — побеждает дружба.
Это вполне применимо к реликой Отечественной войне: победила дружба.
Оброненное Гитлером знамя со свастикой подхватила крепкая рука Стали­
на: приглядитесь, серп и молот — это стилизованная свастика. Идеология,
о которой сокрушался Молотов, не была побеждена: вместе с лагерями
уничтожения, расизмом, национализмом, антисемитизмом и агрессией она
цветет и пахнет в стране, простершейся меж двух океанов.
Со свойственной ему искренностью и полным отсутствием рисовки
Оська сказал:
— А мне наплевать, пусть убьют...
Я до сих пор гадаю, какой горький жизненный опыт подсказал восем­
надцатилетнему, веселому, солнечному человеку эти отчаянные слова?
Первое, что делает война, — это резко делит страну и все ее население
на фронт и тыл. Можно много говорить о неоднородности и того, и другого:
иные прекрасно устраивались на фронте (во втором, третьем эшелонах),
другие погибали в тылу от голода, холода, болезней. Я же подразумеваю
под фронтом передний край, где убивают, а под тылом — где правит девиз
лысого парикмахера из Клуба писателей: «В этой войне главное — вы­
жить».
Этот девиз взяла на вооружение и Анна Михайловна Гербет. Ввиду
крайней сложности ситуации я был мобилизован на обслуживание семьи в
качестве, так сказать, вольнонаемного зятя. Вольнонаемные были в самых
разных фронтовых службах, но они не считались военными (за таковых их
принимал лишь немецкий свинец), не имели званий, пайков, обмундирова­
ния, жалкие люди, изгои войны.' Анна Михайловна, чтобы эксплуатировать
мой юный труд, условно ввела меня в семью, не подкрепив это ни званием,
ни привилегиями. Но каждое утро я обязан был являться на Зубовскую и
получать очередное задание, связанное с отовариванием, иначе говоря, соз­
данием продовольственных запасов.
Наша страна умела разваливаться даже от малых войн (вспомним позорщце финской кампании), что же говорить о той грандиозной битве, что
прозвана Великой Отечественной! Великой войне положен и великий бар­
дак, начавшийся буквально с первых дней. Продовольствие в Москве стре­
мительно исчезало, равно как и керосин, спички, соль, мыло, при этом в
магазинах то и дело появлялись продукты, которые вопреки всякой логике
продавали в неограниченном количестве. Впрочем, бывали и ограничения:
в одни руки не больше пяти-шести килограммов. Через день-другой эти
продукты исчезали, но где-то появлялись новые. Тут я узнал о существо­
вании у Анны Михайловны двух родных сестер и малолетнего племянника.
Раньше их не пускали в дом, но война уравнивает всех своей бедой.
Домашняя разведка сообщала: в продуктовом на углу Плющихи будут
«давать» муку грубого помола. Все, кроме Гербета, даже маленький пле­
мянник, получают по мешку и несутся к Плющихе, откуда, выстояв длин­
нющую очередь, возвращаются с мукой. На другой день команда мчится
на Арбат за вермишелью, потом на Новинский бульвар за ячневой крупой
и засахаренным медом, .на Кропоткинскую за рыбными консервами, на
Метростроевскую за подсолнечным маслом. Не помню ни одного пустого
дня, равно не помню, чтобы моя семья хоть раз воспользовалась безумием
государственного расточительства, отчасти по отсутствию денег,' отчасти
по брезгливости.
В Анне Михайловне проснулась крестьянка: жадная, ухватистая, рас­
четливая и неутомимая. Она не давала спуска ни себе, ни нам. Совершив
очередной трудовой подвиг, мы получали на кухне чай с омерзительно во­
няющими лепешками на касторовом масле. Мне приходилось во время вой­
ны бывать в разных домах, в том числе совсем бедных, но нигде не гото­
вили на касторке. А ведь дом Анны Михайловны был набит харчами, в том
числе русским и подсолнечным маслом.
Мы продолжали штурмовать магазины, когда Анну Михайловну осе­
нила идея более кардинально решить продовольственную проблему. Она


с удивительной быстротой подыскала дачу на Истре и перевезла туда се­
мью, обеих сестер, -племянника, заодно и меня, доказавшего годность к
физическому труду.
Небескорыстный характер приглашения выяснился в день приезда в
деревню: все дачники обязаны были днем работать в колхозе, причем не
для вида, а с полной отдачей и не за палочки в тетрадке, а по твердо гаран­
тированному трудодню.
Каждое утро отправлялись мы в поле по росистой траве с граблями на
плече ворошить сено. Это считается самым легким видом полевого труда
и потому низко оплачивается: ♦за восьмичасовой рабочий день мы нараба­
тывали лишь четверть трудодня. С непривычки это нелегко давалось го­
родскому телу, не то что бегать за теннисным мячом по рыжему корту «Ди­
намо». Особенно трудно было ворошить мокрые и тяжеленные рядки кле­
вера, милой сладковатой кашки, чтоб ей пусто было! Не понимаю, в чем де­
ло, но Даша, чуждая спорта, кроме летнего плавания и танцев, чуждая всех,
физических усилий, уставала меньше меня. А ее тетки-лошади вовсе не
уставали. Что касается Анны Михайловны, то она лишь появлялась в поле
и после нескольких ритуальных движений возвращалась домой обслуживать
своего ученого мужа. Она приходила будто для того, чтобы благословить
наш скорбный труд и дум высокое стремленье. Никто не удивлялся и не
возмущался, все знали, что по вечерам у нас на кухне председатель колхо­
за выпивает прямо из горлышка полбутылки водки. А этого грубого ястре­
боликого старика все смертельно боялись.
Гербета, конечно, не трогали: он выполнял правительственное зада­
ние — писал для вузов курс логики. Книгу ему заказали еще до войны и
по разгильдяйству забыли отменить заказ. В ученой среде в этом видели
мудрый расчет и хладнокровие Сталина. Вождь смотрел вперед. Племян­
ника тоже пока оставили в покое, пообещав привлечь к сбору колосков —
любимому занятию сельской малышни.
К вечеру я прямо деревенел от чертовых граблей. Мы ходили оку­
нуться на реку, и, случалось, я просто ополаскивался у берега, а Даша пла­
вала, наслаждаясь нагревшейся к вечеру водой. Нас обоих странно воз­
буждала ее голизна. На Дашу — она сама говорила — действовало то, что
ее видят издали, конечно, обнаженной в присутствии мужчины. Возвра­
щаясь домой, мы получали довольно скудный обед; Анна Михайловна жад­
ничала так, словно предстояла если не столетняя, то тридцатилетняя вой­
на, а потом начиналось самое страшное: Гербет читал вслух очередную
главу «Логики». Хотелось поваляться, отдохнуть, а надо было сидеть в
плетеном кресле на веранде и внимательно слушать. Анна Михайловна не
ленилась проверить, действительно ли я вникал в текст или считал ворон.
Я терпел эту странную и тягостную жизнь (колхозный труд, если ис­
ключить косьбу, был изнурителен и невообразимо нуден), потому что Да­
ша с замечательной находчивостью выкраивала минуты для близости. К на­
шим услугам был недалекий лес, излучина реки, дровяной сарай, даже гор­
ница, где мы спали: старики на продавленном диване, Даша на раскладуш­
ке, а я на полу, отделенный от остальной семьи большим обеденным сто­
лом. Сестры и Сережа ночевали то на террасе, под ворохом тряпья, то на
русской печи — в зависимости от погоды. Утром Гербет ходил купаться на
реку, освежал тело в студенейшей воде для освежения философской мыс­
ли, Анна Михайловна спешила на базар — чем раньше придешь, тем де­
шевле купишь, ее сопровождала одна из сестер, и Даша ныряла ко мне
под одеяло. Тетки были посвящены в наши отношения; завися материаль­
но от старшей сестры, они, естественно, ненавидели ее и в силу этого бы­
ли на нашей стороне. Долгое время мне казалось, что Анна Михайловна
тоже догадывается об истине, но тут я глубоко заблуждался.
Одно комическое происшествие открыло мне полноту неведения Анны
Михайловны. Отчим подарил мне упаковку презервативов. Это и всегда
был дефицитный товар, а во время войны — подавно. Отчим случайно на­
ткнулся на них в аптеке и решил осчастливить меня до конца войны. Как
потом обнаружилось, рассчитаны были эти изделия фашистского коричне­
вого цвета — и размером, и толщиной резины, и увесистостью — на сло­
нов. Предприятие, их выпустившее, исходило из циничного лозунга тех
дней: война все спишет. Потребовалось неистовое напряжение моей стра­
сти, чтобы заполнить этот скафандр. Даша закричала от боли, а я изнутри


познал, что такое фригидность: все делаешь, как надо, и ничего не чувст­
вуешь. В бешенстве я сорвал гнусную резину и вышвырнул в окно. Там ее
через некоторое время подобрал Сережа и по естественному ходу детской
мысли попытался надуть, но слабых легких на это не хватило. Сережа при­
нес изделие в дом. Никто не мог понять, что это такое. Высказывались раз­
ные предположения: камера от какого-то странного продолговатого фут­
больного мяча, что-то упавшее с неба: деталь воздушной колбасы, занесен­
ная ветром с московской окраины, кусок обшивки дирижабля; Гербет, ув­
лекавшийся научной фантастикой, считал это частью снаряжения инопла­
нетянина.
Анне Михайловне тоже не удалось надуть загадочную резину, так же
тщетно попробовал свои силы Гербет, затем, кривясь от омерзения, ибо
знали правду, трудились поочередно сестры, и тут Анну Михайловну осе­
нила блестящая мысль использовать находку в качестве шапочки для ку­
пания. Все это время я умирал от страха и завидовал Дашиной выдержке,
не озадачившись тем, какая за этим искушенность во лжи.
Колхозная страда была детским лепетом перед той мукой, которая на­
чиналась после ужина, когда Гербет читал очередную главу. При моей
врожденной неспособности к отвлеченному мышлению, почти равному
бездарности в математике, для меня было вдвойне мучительно это испыта­
ние. Потрясало спокойствие Гербета: немцы перли в глубь России, разру­
шая города, сжигая села и деревни, кровь лилась потоком, а профессор
спокойно строчил в теньке свои гладкие, хотя и несколько тяжеловесные
фразы во славу той дисциплине мышления, которую отвергало все наше
абсурдное бытие.
И все-таки, как ни тер я слюнями глаза, как ни щипал себя за руку,
ляжку, как ни дергал за мочку уха, а иногда — в отчаянии — болезненно
ущемлял половые органы, мне не удавалось преодолеть дремоту. Голос
Гербета уподоблялся гудению шмеля, я испуганно вздрагивал и возвра­
щался к полуяви. Это опамятывание не оставалось незамеченным, и Анна
Михайловна всякий раз отпускала в мой адрес две-три колкости. Даша ни
разу не поддержала мать. Мне кажется, она приспособилась спать с откры­
тыми глазами, как это умеют собаки и лошади, и мое оскорбительное пове­
дение во время интеллектуальной литургии оставалось ей неизвестным.
Вскоре нас перевели на прополку, которая оплачивалась чуть выше.
А затем я перешел на косовицу, за три дня научившись совсем недурно
махать литовкой. Это ненужное во всей моей последующей жизни умение
сохранилось по сию пору, а вот в теннис играть я разучился. В моей тру­
довой ведомости появились единицы, порой с десятыми — вот сколько я
стал зарабатывать!
Даша продолжала полоть, потом занялась поливом — лето было за­
сушливым, мы работали поврозь и соединились вновь лишь на стоговании.
Здесь я мастерски управлялся с длинными вилами, заслужив уважение кол­
хозников. Вообще моя ручная неумелость не распространялась на разма­
шистый, чем-то сродни спорту, сельский труд. «Справный колхозник ваш
зять»,— говорил председатель колхоза, вытягивая из горла полбутылки.
Анна Михайловна заливалась людоедским смехом, но опровергать старого
ястреба не решалась.
А потом началась бомбежка Москвы. Воздушная тревога — учебная,
как потом выяснилось, — была объявлена уже на вторую ночь войны, на­
пугав многих москвичей до потери сознания, которое к ним уже не верну­
лось полностью. Как ни грустно, в числе таких душевно рухнувших оказа­
лась и наша Вероня. Даже ее безграничная преданность нам не могла ус­
тоять перед ужасом, внушаемым ей воющим голосом сирены. Она тут же
бросала все и бежала в метро. Однажды мама ее спросила: «Ну, вот вы
возвращаетесь, а нас никого нет. И Юры, которого вы вырастили, нет. Как
вы будете жить?» Вероня насупилась и ничего не ответила. Тупой, нерас­
суждающий страх смял ее чудную, самоотверженную душу. Через месяц
после начала войны немцы сбросили первые бомбы. Вот тогда и погибли
Ирочка Локс, и тенор Лабинский, и немало других людей. Затем тревоги,
разрывы бомб, треск зениток, пожары вошли в быт. Москвичи в подавля­
ющем своем большинстве к этому скоро привыкли, но спасовавшие в пер­
вые дни так и не оправились.
Тревожась за своих, я собрался в Москву. Даша сказала, что поедет


со мной. Анна Михайловна дочь не пустила, а с меня .взяла слово, что я
привезу всех домашних.
В Москве за время моего отсутствия сложился новый быт. Самым уди­
вительным оказалась московская ночь, когда все спускались в метро и
бомбоубежища, а дежурные лезли на крышу тушить зажигалки. Отчим уже
дважды дежурил, и ему очень понравилось. Он был храбрым человеком.
Мать не уступала ему в отваге, но пожилых женщин на крышу не брали,
она оставалась дома. Не пошла она в метро и той ночью, когда я полез на
крышу вместе с отчимом. Здесь оказалось страшнее, чем я ждал; когда за­
бегали лучи прожекторов, выхватывая из тьмы серебряные крестики само­
летов, оглушительно забили зенитки, засвистели и заухали бомбы и твердь
под ногами стала зыбкой, я понял, что морально не готов к светопрестав­
лению. Но я же не мог уйти, бросив отчима, приходилось быть храбрым.
Побьюав впоследствии под фронтовыми бомбежками, я понял, что Москву
бомбили слабо. Ни одна зажигалка на крышу нашего дома не упала, но
близкий разрыв был — в Староконюшенном разрушило дома, нас чуть не
смело воздушной волной.
Словом, впечатлений я набрался, но все это оказалось детским лепе­
том по сравнению с тем душевным дискомфортом, который я испытал, спу­
стившись на следующую ночь в метро вместе с мамой, Вероней и отчимом.
У меня обнаружилась клаустрофобия, о чем я не подозревал, хотя в дет­
ские годы дважды испытал нечеловеческий ужас от замкнутого пространст­
ва. Но красивое слов «клаустрофобия» прозвучало в моих ушах много вре­
мени спустя, когда после второй контузии я попал в госпиталь. Тогда же в
метро я метался по штольне от Дворца Советов до Парка культуры, не по­
нимая охватившей меня мучительной и липко-потной тревоги. Здесь не бы­
ло ни тесно, ни душно, а метрах в ста от станции и вовсе пустынно, но мне
нестерпимо хотелось наружу. Вчерашняя крыша со всеми ее шумами, све­
товыми эффектами и зыбкостью представлялась мне раем. Отступая от
станции, на путях стояли переносные уборные. В них на виду, с бесстыд­
ством, в котором были неповинны, сидя на корточках, по-коровьи изобиль­
но и шумно мочились женщины. Они хулигански окликали меня, когда, го­
нимый клаустрофобией, я проносился мимо.
Наконец дали отбой. Я сказал матери, что лучше буду каждый день
дежурить на крыше, чем еще раз спущусь под землю.
А институт мой опустел: студенты, преподаватели, деканы и даже ди­
ректорат ушли на фронт с народным ополчением. Пока я копнил и трахал­
ся на истринской пойме, мои товарищи проливали кровь на полях сраже­
ний. Как потом выяснилось, не было ни сражений, ни крови, лишь одного
сценариста случайно ранило в задницу пулей задремавшего часового. Но
тогда я этого не знал и решил, что должен разделить их ратный труд. На
двери института висело объявление о наборе в школу лейтенантов. При­
зывной пункт находился неподалеку, в Останкино. Я поспешил туда и был
принят с распростертыми объятиями. В два счета прошел медицинскую -ко­
миссию, нашедшую меня в отличной форме, заполнил анкету, пожал ле­
вую руку комиссару, правую он успел потерять в боях, и отправился до­
мой до вызова.
В результате этого моего поступка мы решили с Дашей расписаться,
чтобы не потерять друг друга в сумятице войны. Сделано это было, разу­
меется, втайне от ее семьи.
Дальше события развивались так. Мама приняла приглашение Анны
Михайловны, но выдержала на даче лишь неделю. Вероня не захотела от­
рываться от метро, отчима не отпустил радиокомитет, где он в ту пору ра­
ботал. Зато приехал Оська, но его хватило всего на три дня. Он сбежал,
обучив колхозников играть в буру в рабочее время и сказав, что замучен
идиотизмом деревенской жизни. Но, конечно, причина была в другом. Ан­
на Михайловна в самом деле хотела приютить и спасти как можно боль­
ше людей, но дурной характер приходил в непримиримое противоречие с
гуманными намерениями.
В результате мы остались © том же составе, я трудился в поле, а по ве­
черам дремал под унылый текст гербетовской «Логики».
Гремел грозами август, уже началась уборка, и Сереже сшили мешо­
чек для сбора колосков, а школа лейтенантов все молчйла. Что ни день,
звонил я из колхозной конторы или со станции домой — вызова не было,


А немцы подходили все ближе, и с фронта доносились страшные вести
вопреки лаконично-успокоительным сводкам Информбюро: «Нанеся про­
тивнику значительный урон в лживой силе и технике, наши войска отошли
на заранее подготовленные позиции». В подтексте читалось: и те позиции,
на которых мы долбанули врага, были неплохие, а новые еще лучше. Гербет, который не был чужд ехидства, подсчитал по сводкам, что с начала
войны немцы потеряли всю авиацию и непонятно, чьи самолеты бросают
бомбы на Москву. В эту черную пору газеты и радио старательно потчева­
ли нас сообщениями о вопиюще низком духовном уровне противника. Их
рядовые, ефрейторы, унтер-офицеры и фельдфебели не знали наизусть ни
строчки Гете и Шиллера, а некоторые даже не слышали имен Гердера и
Ленау. Ясно было, что люди такого уровня, осмелившиеся вторгнуться в
страну зачитанных до дыр Пушкина и Лебедева-Кумача, обречены на раз­
гром.
И меня все сильнее мучило, что вгиковские ребята громят безграмот­
ного врага на огневых рубежах, а я торчу в поле, как Микула Селянинович,
забывший о своей воинской ипостаси. Ведь когда Змей Горыныч, злой Ту­
гарин или иной поганый супостат вторгались в страну, Микула бросал
сошку, опоясывался мечом и кидался в сечу.
В таком юмористическом ключе я сообщил Даше о своем намерении
не дожидаться больше вызова, а самому явиться в школу лейтенантов. Это
было на террасе, довольно поздно, когда все ушли спать. Я понял вдруг,
что Даша уже догадалась о моем решении и сегодня попрощалась со мной.
Когда кончился трудовой день, она взяла меня за руку и повела в лес.
Обычно мы шли на реку, я, естественно, не противился, но был удивлен.
Отойдя совсем^ недалеко от опушки, Даша молча сняла через голову сара­
фан, потом лифчик, трусы, скинула тапочки и осталась совсем нагой. Я так
же молча последовал ее примеру. Мы легли на мягкую подстилку из ста­
рых, совсем не колющихся игл. Когда я наконец освободил ее, мимо нас,
потупив ошалелые глаза, прошел мужик. Даша не обратила на него вни­
мания, словно была не живым человеком, а обнаженной с картины Эдуара
Мане «Завтрак на траве». Теперь я все понял, то был ее прощальный
дар, и в горести последнего объятия она просто не заметила шляющегося
по лесу мужика.
И хотя мои слова, сказанные на террасе, не явились для нее новостью,
она расплакалась.
Что так разозлило Анну Михайловну, которая не спала и все слыша­
ла? Потеря рабочей силы, Дашины слезы или то, что она приняла за со­
ветский патриотизм? Но что бы там ни было, к этому времени все знали:
продолжительность жизни комвзвода на фронте — четыре дня. Ведь она
же была женщиной, матерью.
— Что из-за него все плачут? — очень горласто донеслось из горни­
цы. — И Гера Ростовцева плакала, — с чего она взяла? — и эта дурища
плачет. Подумаешь, какое сокровище!..
— Мама! — сказала Даша, сразу перестав плакать.
— Ты мне не указывай! Я знаю, что говорю. Его пустили в дом, а он
приволок этого мерзкого мальчишку.
— Вы сами его пригласили, — вставил я.
— Надо же дойти до такой наглости! В семейный дом привезти этого
подонка, этого скомороха!
— Постеснялись бы!.. Вы же мать. Ему, может, жить-то осталось..,
— А мне что? — взвизгнула она.— Хороших людей убивают...
— Заткнитесь! — гаркнул’я.
— Вы с кем говорите? Кто вы такой? Вы сами-то недалеко от него
ушли... А ты дура, дура, дура!.*.— Это относилось к дочери.
На какое-то мгновение мне показалось, что я брежу. Я обращался к
стене и ответ получал от стены. Сейчас я опомнюсь, и все будет по-преж­
нему. Увы, нет, стена говорила голосом Анны Михайловны, и мерзкие
слова ее стали такой же реальностью жизни, как дом, терраса, ночь и все
мы, загнанные в этот отсек ночи. Дашу я теперь видел лишь в отблеске
зарниц, которые принимал вначале за световые сигналы московской бом­
бежки. У нее было бессмысленное, отключенное от происходящего лицо.
Рухнуло здание, которое она с таким трудом возводила. Если б Анна Ми­


хайловна оскорбляла только меня, я сумел бы переломить себя ради Даши,
но Оська был моей болью.
— Вот не думал, что вы можете быть так вульгарны, — сказал я. —
Мадам Рекамье с душой кухарки.
В ответ яростный вопль, стенания, слезы.
— Он оскорбил меня, Дя-вуся! Он оскорбил меня!
— Хочешь, я вышвырну его вон? — раздался вкрадчивый голос Гербета.
Он был всего-навсего отчимом Даши, я не обязан был спускать ему.
— Попробуйте, — сказал я и встал, двинув креслом.
— Дя-вуся, не ходи! — фальшивым голосом закричала Анна Михай­
ловна. — Этот негодяй убьет тебя!
Послышались слоновьи шаги, и щелкнул ключ в замке, Анна Михай­
ловна спасла жизнь мужу.
— Он спал, когда я читал «Логику»,— увеличил список моих пре­
ступлений Гербет.
— Он страшный, жестокий, некультурный человек! — вновь завелась
Анна Михайловна.— Мы не знали таких. Цинизм, разврат, бездушие, за
что нам такое наказание, Дявуся?
— Это выше моего понимания. Когда я увидел, как он клюет носом...
Но я щадил ваши чувства. Мне же все было ясно. Чужак в доме. Опасный
чужак.
— Новый Резников, — подсказал я.
— Да он в тысячу раз лучше! — взвилась Анна Михайловна.— Он
личность! Умный, большой, несчастный, сбитый с толка человек!..
— Анечка, — успокаивающе сказал Гербет. — Не убивайся так. Мы
можем от него избавиться.
— Как? — заинтересовалась Анна Михайловна.
— Вспомни, что он говорил вчера утром.
Я крепко выразился насчет полководческого гения товарища Сталина.
На десятку, не меньше. И опять мне показалось, что я сплю, сейчас про­
снусь и вокруг будет нормальный мир. Ведь этот идеалист, друг Аристо­
теля и Платона, имеет в виду донос.
Анна Михайловна не отозвалась, возможно, она обдумывала предло­
жение.
— Поеду в Москву, — сказал я Даше.
— Сейчас нет поездов, — неуверенно произнесла она.
— Подожду на станции.
Мой чемоданчик стоял на террасе. Даша не двинулась, пока я его со­
бирал, и я не подошел к ней.
Тропинка, ведущая на станцию, начиналась сразу за калиткой. Она
шла сквозь заросли высоких репейников, потом лугом. Ноць уже не каза­
лась такой темной, было звездно, то и дело вспыхивали зарницы, над Мос­
квой простиралось розовое облако. Казалось, город горит.
Я сидел на пустынном полустанке. Световое пятно над Москвой пуль­
сировало от разрыва бомб. Там находились последние, кого я любил. От­
ца, да простит мне Бог, я уже не числил в живых и знал, вопреки всем самоуговорам, что Павлик не вернется. Вскоре уйдет на фронт Оська. Дашу
я потерял. Она слова не сказала в мою защиту. Грязь злой вульгарности
и предательства запятнала мою любимую. И тут меня как обухом по голо­
ве: я забыл про школу лейтенантов, мне ц самому осталось недолго гулять.
Незаметно рассвело, и так же незаметно пришло утро с далекими пе­
тухами, мычанием коров, блеянием овец, щелком пастушьего кнута, скри­
пом колодезного ворота; небо в стороне Москвы было облачным, но спокой­
ным. Пахнуло теплым ветром, его гнала перед собой электричка.
В Москве я сошел не то в Тушино, не то на следующей станции. Же­
лезная дорога шла через город к Рижскому вокзалу, эта сторона Москвы
была мне не с руки. Проще добраться автобусом до Сокола, а оттуда на
метро. Эта окраина Москвы была в ту пору совсем сельской: за штакетни­
ком, соснами и пыльной сиренью проглядывали эркеры и шпили ропетовских дачек. На фонарном столбе торчали радиорупоры. Металлический го­
лос диктора преподносил очередную ложь: крепко потрепав гитлеровцев,
мы отошли на новые, заранее подготовленные позиции. Похоже, эти пози­
ции были подготовлены неподалеку от Смоленска. По-прежнему немецкие


солдаты и младший командный состав не читали ни Шиллера, ни Гете, не
слушали «Пасакалии» Баха. А у нас были большие успехи в производст­
венной жизни и на колхозных полях.
На один из рупоров села ворона. Она вертела головой, будто удивля­
ясь льющейся в мир из-под нее глупости. И непонятно с чего на какое-то
мгновение к сердцу прихлынуло чувство счастья. Оно никак не было свя­
зано с окружающим, для него не было пищи в настоящем: меня вышвыр­
нули из дома любимой, впереди светили школа лейтенантов, фронт и не­
умолимая статистика: счастье не возникло из воспоминаний, это было та­
инственное прозрение судьбы, той долгой жизни, что меня ждала. И пусть
сейчас, на исходе дней, эта жизнь не кажется мне счастливой, в ней было
много радости.
Я заехал домой, бросил чемоданчик и сразу отправился в Останкино.
— А вы разве не знаете, что студентов вернули из ополчения? —
спросил меня однорукий капитан.— Первого сентября, как всегда, начнут­
ся занятия. Так что доучивайтесь.
Что-то в его повадке показалось мне подозрительным. Пропала сердеч­
ность, он не смотрел в глаза, как человек, не привыкший врать, но вынуж­
денный это делать. И не для искушения судьбы, а ради правды я сказал:
— Мое заявление остается в силе. Я не вернусь в институт.
— Мы не можем вас взять. — Голос уже звучал резко, неприязнен­
но. — Приказ о студентах подписан Верховным главнокомандующим.
Дома в два счета разгадали нехитрую загадку, да я и сам уже дога­
дался.
— Тебя не взяли как сына репрессированного,— сказал отчим. — Раз­
ве можно доверить взвод исчадию врага народа?
Жизнь лейтенанта на фронте длится четыре дня, даже на такой корот­
кий срок мне нельзя оказать доверия.
— Трогательная забота о детях политических преступников, — сказа­
ла мать с сухой усмешкой.— Мы живем в сумасшедшей и больной стране.
А через два дня ранним утром я открыл дверь Даше. Я находился
один в квартире. Вероня, переночевав в метро, отправилась в магазин, а
мама с отчимом заигрались в покер у знакомых и остались там.
— Я не могла раньше приехать, — сказала Даша. — Мне не давали
взять вещи.
Оказывается, все, что произошло при мне, было жиденькой прелюди­
ей. С моим уходом Анна Михайловна разбушевалась еще пуще, и Гербет
вкрадчивым тоном повторил свое предложение в более конкретной форме:
сообщить «куда следует» о моих настроениях. Я-то думал, что он хотел
припугнуть меня, что тоже было отвратительно, но звездочет-идеалист
имел в виду прямой донос. И этого я не простил его памяти, как не про­
стил и несчастного Шалахова, у которого он волей случая дважды пытался
отбить жилплощадь для своей тещи. С какой гадливостью, удивлением и
болью говорит об этом Шалахов в посмертно опубликованных записках!
Гербет наверняка был задуман как порядочный человек, но слабость ха­
рактера не позволила ему выдерживать двойной гнет: власти и супружниц.
— Имейте в виду, что я его жена, — сказала Даша. — Меня тоже
посадят.
Анна Михайловна не сразу охватила размеры бедствия. Она решила,
что дочь призналась в близости со мной, в растрате семейного достояния,
и впала в истерику со слезами, криками, проклятиями, перебудившую весь
дом. Пришли очумелые со сна, растрепанные сестры, похожие на шекспи­
ровских парок, и заплаканный племянник. Его слегка отшлепали и отосла­
ли спать, Анне Михайловне дали воды, валерьянки. Гербет снова пробор­
мотал, что на меня найдется управа. Тогда Даша показала им паспорт со
штемпелем зарегистрированного брака. Казалось бы, это должно было хоть
немного успокоить Анну Михайловну, все-таки нет позора прелюбодеяния,
но истерика пошла крещендо. Она пыталась разорвать Дашин паспорт,
лишь полная потеря сил помешала ей осуществить это намерение. Сестры
старались ее успокоить: это не церковный брак, развестись так же просто,
как расписаться. Ничего не помогало, Анна Михайловна заходилась все
сильнее.
Даша рассказывала скупо, неохотно, пыталась привнести в свой рас­
сказ немного иронии, но я чувствовал, что сцена была тяжелая, безобраз5. «Октябрь» № 9


ная и при всей абсурдности вовсе не смешная. Дашу мучило, что она причинила страдание матери, но к этому примешивалась оскорбленность и за
себя, и за меня. Даша была скрытной, она сообщала о себе и своих пере­
живаниях ровно столько, сколько считала нужным, и я не пытался рас­
спрашивать ее о подробностях скандала, но догадывался, что матери она
простит, уже простила, а Гербету нет. Это соответствовало и моему отно­
шению к случившемуся. Анна Михайловна была ужасна, но вместе —
смешна и даже жалка в своем бесчинстве, она не дошла до подлости Гербета. В конце концов она довела себя до настоящего обморока, когда же ее
привели в сознание, стала нищенским голосом просить дочь порвать
«с этим чудовищем», то есть со мной. Было что-то жутковатое э такой не­
нависти. Как будто она проглянула скрытое от всех близких, друзей, ее
собственной дочери и меня самого черное и ужасное нутро внешне безо­
бидного человека. Еще немного, и я начал бы гордиться той дьявольской
силой, которая таилась во мне.
Анна Михайловна привыкла брать жизнь упорством, давлением силь­
ного, негибкого и неуклонного характера, но забыла, что дочь унаследо­
вала от нее эти качества, усугубив их выдержкой и умением не растрачи­
вать себя впустую. Весь следующий день прошел в уговорах, прерывае­
мых новыми проклятиями и слезами; к вечеру, истратив много сил, она все
чаще била на сантименты, вспоминала Дашино детство и как счастливы
были они друг с другом, даже попыталась раз стать на колени, чему поме­
шали сестры. При этом она заперла шкаф с Дашиными вещами и спрятала
ключ. Никто не вышел в поле, кроме Сережи, которому не терпелось об­
новить свою рабочую сумочку.
К ночи Анну Михайловну все-таки сморило. Даша вскрыла столовым
ножом шкаф, забрала нужные вещи и рано утром ушла на станцию, оста­
вив прощальную записку.
Какие страсти, какая ненависть, и к кому — к мальчишке, которого
ждет война!.. И, вспомнив о войне, я сообщил Даше, что меня не взяли
в школу лейтенантов. «Слава Богу! — Она перекрестилась. — Слава
Богу!..»
Оказывается, Даша была уверена, что меня заберут, и приехала, что­
бы жить вместе с моей матерью.
Послышался мерзкий звук воздушной тревоги. Я сказал Даше:
— Раздевайся. Иди сюда.
Постель стала нашим бомбоубежищем, самым надежным в мире.
Даша жила у меня до октябрьской паники. Мы ходили в институт —
каждый в свой; у меня началась сессия — закончился второй курс. В се­
редине октября немцы подошли к Москве, планомерная эвакуация про­
мышленности и разных важных учреждений на восток перешла в драп.
Мы проводили отчима, уехавшего в Куйбышев с радиокомитетом. Мать
ехать отказалась. «Пускаться вдогонку за сталинским социализмом — это
чересчур,— сказала она.— Я лучше посмотрю другой вариант земного
рая. Наверное, он столь же омерзителен, но для этого хоть не надо тро­
гаться с места». Мой институт эвакуировался в Алма-Ату. Тогда, не ска­
зав своим ни слова, я сделал вторую, но не последнюю попытку отправить­
ся на фронт, избрав простейший путь — через райвоенкомат. И хотя в па­
нике брали всех без разбора: косых, кривых, хромых, кособоких, сердеч­
ников и астматиков, — я снова не подошел. Дорогой родине было нужно,
чтобы я доучивался в киноинституте. Можно подумать, что самым важным
в эту трагическую пору была подготовка новых кадров сценаристов для
отечественной кинематографии, даже в лучшие времена выпускавшей на
экраны не более десятка фильмов в год. Словом, повторилась история со
школой лейтенантов, с одной\ поправкой. Когда я заупрямился, меня от­
правили на врачебную комиссию, откуда я вышел белобилетником. А ведь
я только что проходил медицинское обследование, признавшее меня год­
ным в любой род войск. А сейчас мне впаяли психушную статью. Вот как
давно додумались выбраковывать неугодных людей, объявляя их психами.
Хорошо хоть обошлось без принудлечения, хотя районный психодиспансер
взял меня на учет. И я остался в Москве. А через короткое время вместе
с Дашей переехал на Зубовскую. Этому предшествовал телефонный зво­
нок Анны Михайловны. Она долго говорила с мамой, потом с Дашей, и се­


мейный совет предписал мне помириться с Гербетами. У Анны Михайлов­
ны не хватило высоты извиниться передо мной за истринскую сцену.
Даше было тяжело в нашей крошечной квартиренке, она в ней не по­
мещалась. В ванную был ход через мамину комнату. Даша не могла ни вы­
мыться утром толком, ни принять душ — мама и ложилась и вставала
поздно. На кухню, если там находилась Вероня, было не войти, а в убор­
ную Даша не вписывалась (это не каламбур) из-за своих габаритов. Это
помещение годилось для таких астеников, как наша семья (некогда пол­
ная Вероня иссохла к старости в дубовый листик), Даша принадлежала
к пикническому или атлетическому типу.
Дашу угнетало и то, что она сидит у нас на шее. Я зарабатывал жур­
налистикой сущие гроши, Вероня получала пенсию — двадцать три рубля,
весь наш доход. А Гербеты процветали: мало того, что колхозные трудо­
дни обеспечили их, как говорят в деревне, до новины, Август Теодорович
в связи с бегством философской профессуры стал нарасхват: в двух инсти­
тутах он заведовал кафедрой, в трех — преподавал, и самое невероятное —
его «Логика» пошла в печать. Почти весь философский корпус состоял из
марксистов-ленинистов и, естественно, членов партии, Гербет был беспар­
тийным, идеалистом и занимался греками. В философском смысле Москва
уподобилась Элладе, в лице Гербета здесь господствовала Афинская
школа.
Мне думается, что переезд к Гербетам был началом конца нашего
с Дашей брака. Я каждый день навещал маму и Вероню, работал в своем
кабинете, но ночевать отправлялся на Зубовскую не в силу уважения к до­
мостроевским правилам, а из неиссякаемого влечения к Даше. А ей, как
я понял много времени спустя, наше уже не запретное, а санкционирован­
ное свыше, не романтическое, а официальное, почти механическое еже­
нощное соединение стало докучно. Физиологически она в нем не нужда­
лась, близость была апофеозом риска, домашней борьбы за самостоятель­
ность, бунта, утверждения себя, великой тайной. А сейчас за стеной крях­
тели, словно пародируя нас, старики (им, кстати, не было пятидесяти),
звенел на редкость голосистый металл советской ночной посуды, рушилась
вода в уборной.
Правда, поначалу Даша испытывала некоторый подъем. Она впервые
взяла верх над семьей, поступила по-своему, стала женой человека, кото­
рого сама выбрала, покончила с унизительно . затянувшейся детскостью.
Теперь она для всех взрослая, замужняя женщина. Конечно, это была не­
шуточная победа. Даже пойти ночью в ванную по женской надобности,
вспугнув чуткий от несмиренности сон матери, доставляло некоторое удо­
вольствие. Подчинение пусть самому любимому человеку все равно надо­
едает, и мы начинаем мечтать о реванше. Сейчас она брала реванш за по­
корность, необходимость обманывать, врать, молчать в ответ на злой и обид­
ный вздор. Признаюсь, и моей мстительности блазнило многократно под­
тверждать перед Анной Михайловной права мужа и повелителя, раз за
разом посылая Дашу на ликвидацию наследника.
Из мести Анна Михайловна не давала нам выспаться, в семь утра ее
фальшивый голос напоминал, что начался новый день, исполненный забот.
Кстати, у нее самой забот почти не было: всех посадили на карточки, писа­
телям дали абонементы или лимиты, какие-либо продовольственные опера­
ции стали невозможны да и не нужны — гербетовские закрома и так ло­
мились.
Но вскоре победное чувство Даши притупилось. Она любила мать и не
хотела слишком долго тащить ее за своей колесницей. Она готова была
вновь стать покорной дочерью, но уже на новой платформе.
То не долгое время, что Даша жила у меня, характер наших интимных
отношений не менялся, они сохраняли свои изначальные особенности:
поиск, борьба, преодоление, взятие крепости, а порой нежданный и потому
особенно волнующий подарок. Мы были в море, нас качала и била крутая
волна, порой захлестывала, срывая дыхание, обдавала колючими брызгами,
мы теряли направление, забывая, где берег, сейчас ничего этого не ста­
ло — наш челнок застыл посреди плоского, недвижимого, затянутого ря­
ской пруда. Я заметил это далеко не сразу: сам раскачивая лодку, я вооб­
ражал, что нас колышат волны. Их не было. Не требовалось ничего пре­
одолевать, Даша спокойно, с милой обязательностью готова была выпол­


нить свои супружеские обязанности, совершенно ей не нужные, если им не
сопутствовали психологические сложности, оживлявшие спящее царство ее
плоти. Даже нужна была измена, она изменяла со мной своей матери. Сей­
час они были если не в разводе, то в сепарации, как говорят на западе, и акт
любви исчерпывался в себе самом, что было достаточно для меня, но не
для Даши.
Куда лучше было во время дневных бомбежек, благо немцы стали
заниматься этим весьма усердно. Что ни день — налет, с пальбой зени­
ток, свистом и уханьем бомб; иной раз — только дадут отбой и снова вой
сирены, опять прилетели голубчики. Эти бомбежки породили у нас особый
ритуал. Мы с Гербетом страдали прямо противоположными психическими
сдвигами: я — клаустрофобией, он — агорафобией. При переходе площади
его начинало всего трясти, он делал руками какие-то атавистические дви­
жения, словно перебирал лианы, — жест, унаследованный от наших косма­
тых предков, когда они спасались на деревьях. Обезьяньи движения пере­
межались с чисто профессорскими — он нервно, дергая носом, поправлял
очки. Бомбежки Гербет смертельно боялся, а подвал, служивший бомбо­
убежищем, любил, в нем не было пространства. Я же боялся подвала куда
больше налетов.
Вот завыла сирена, и тут же слышится фальшиво-испуганный голос
Анны Михайловны:
— Ах, какая ужасная бомбежка!.. Они разрушат город. Мы погибнем
под обломками. Скорее вниз, это последняя возможность спастись.
Она, как и ее дочь, начисто лишена была страха, но скучно торчать
в котельной вдвоем с отключившимся от действительности мужем, поэтому
ей хотелось и нас загнать туда.
От зловещих причитаний жены Гербет совсем терял голову и начинал
тыкаться в стены, как слепой щенок.
— Держись за меня, Дявуся! — кричала Анна Михайловна, спокойно
и зорко оглядывая квартиру, чтобы не оставить включенными электриче­
ские приборы, газ. — Дашенька, бери Дявусю под правую руку, Юра, тол­
кайте его сзади.
В первый раз этот прием сработал. Мы спустились в котельную. Там
было тесно, влажно и жарко. Только молодость и еще не развившаяся во
всю мощь болезнь мешали мне поменяться местами с Гербетом в смысле
паники. Но чувствовал я себя препогано, что не помешало заметить сует­
ливо-кокетливую молодую дворничиху с крашенными перекисью волосами.
Она вела себя, будто хозяйка салона, все время приговаривая: «Распола­
гайтесь!.. Чувствуйте себя, как дома... Я пригласила бы вас к себе, но
у меня так тесно!..» Зеленые кошачьи глаза сверкали.
Запомним эту молодую дворничиху, она еще появится в нашем пове­
ствовании.
Гербет на какое-то время оклемался, но тут близко забили зенитные
пулеметы, и он опять выпал из сознания.
После этого визита в котельную Анне Михайловне при всей ее на­
стырности ни разу не удалось загнать нас туда. Мы помогали спустить
Дявусю под пол и возвращались в блаженно пустую квартиру, содрогав­
шуюся от разрывов, звенящую стеклами окон, и кидались друг другу
в объятия. Анне Михайловне тоже хотелось остаться наверху и спокойно
попить чайку на кухне, кроме того, она догадывалась, что мы получаем от
бомбежки какую-то выгоду, она дико злилась, но ничего поделать не мог­
ла — домостроевский устав предписывал жене быть возле мужа, а меня
в котельную не заманить.
Возвращался Подколокольный переулок, возвращалась Даша тех
дней, а не нынешняя: в длинной спальной рубахе, с лицом, намазанным
жирным кремом.
Ах, как это было хорошо! На улице что-то ревело, грохотало, порой
зенитные пулеметы словно расстреливали нашу комнату, а то случались
провалы странного беззвучия — после особенно мощного разрыва вновь
пальба и гром, и черные хлопья сажи, как галки, мечутся по двору — где-то
поблизости горит. Но мы были неуязвимы, подтверждая справедливость
горьковских слов из его наивной поэмы, высмеянной пьяным Сталиным:
«Любовь сильнее смерти».
Происходящее между нами обострялось еще и тем, что отбой могли


дать в любую минуту, а из котельной до квартиры путь недолгий. Бом­
бежка управляла ритмом нашей любви по принципу «наоборот». Когда она
усиливалась, мы сбавляли темп, когда стихала, мы кидались в погоню за
временем...
Но все имеет конец: разгромленные под Москвой немцы почти пре­
кратили налеты. Кончился и наш с Дашей «героический» период, потекла
спокойная, раамеренная супружеская жизнь с длинной спальной рубахой
и жирным кремом на лице. Но мне это «вскоре перестало мешать. Я твердо
знал, что возле меня единственно нужная мне женщина на свете, с кото­
рой проживу всю жизнь. Иногда верилось, что хорошо проживу, с честью
и славой, в достатке и радости. Но пускай нам выпадет и не такая прекрас­
ная жизнь, без успеха и славы, все равно это будет жизнь с ней. Меня до
слез трогала фраза Александра Грина, которой он заканчивает несколько
своих рассказов: «Они жили долго и умерли в один день». Я готов был
умереть раньше Даши, но как прекрасно уйти вместе на склоне долгой
и всегда горячей жизни.
В эти дни я распрощался с Оськой, чей отъезд почему-то задержался.
Наше расставание так и осталось одним из самых пронзительных и боль­
ных переживаний всей моей жизни.
Странное расставание!.. Он затащил меня к себе и стал навязывать
все, что оставалось в порядком опустошенном доме. Родители его были
в давнем разводе, но уезжали в эвакуацию вместе. Отец-художник забрал
собственные картины, Оськины рисунки и фотографии (потом он подарит
их мне), мать «реализовала» все, что представляло хоть какую-то ценность.
Оставались предметы домашнего обихода, и Оська совал мне рефлектор,
электрический утюг, кофемолку, рожок для надевания туфель, пилу-но­
жовку и две банки горчицы; от испорченной швейной машинки я отказал­
ся — не донести было всю эту тяжесть; еще Оська навязывал мне лыж­
ные ботинки и траченную молью шапку-финку, суконную, с барашковым
верхом.
Может показаться странной и недостойной эта барахольная возня
перед разлукой скорее всего вечной, ничтожное копание в шмотье посреди
такой войны. Неужели не было о чем поговорить, неужели не было друг для
друга серьезных и высоких слов? Все было, да не выговаривалось вслух.
Нас растили на жестком ветру и приучили не размазывать по столу масля­
ную кашу слов. А говорить можно и простыми, грубыми предметами, ко­
торые «пригодятся». «Держи!..» — а за этим: «Меня не будет, а ты носи
мою шапку и ботинки и обогревайся рефлектором, когда холодно». «Бери
кофемолку, не ломайся!» — это значит: «А хорошая у нас была дружба!»
«Давай, черт с тобой!» — а внутри: «Друг мой милый, друг золотой,
неужели это правда и ничего больше не будет?..» «На дуршлаг!» — «Но
ведь было, было, и этого у нас не отнимешь. Это навсегда с нами. Значит,
есть в мире и останется в нем»...
А потом я шел вечерней затемненной Москвой и думал, что обязан
быть там, где Павлик и Оська, иначе не смогу жить.
И неожиданно это случилось. В исходе сорок первого года были соз­
даны новые фронты со всеми полагающимися службами. ГлавПУР испы­
тывал нехватку в людях, владеющих немецким языком для служб контр­
пропаганды фронтов, армий, дивизий, а также для немецких газет. Наш
друг Николай Николаевич Вильмонт порекомендовал меня отделу кадров
ПУРа. Меня вызвали, устроили экзамен по языку и, не поинтересовавшись
ни моими документами, Ни анкетой, зачислили на должность инструкторалитератора газеты для войск противника при ПУ Волховского фронта. Мне
выдали обмундирование: полукомандирское-полусолдатское, в петлицы
офицерской гимнастерки и куцей солдатской шинели навесили по два ку­
баря, я с ходу стал лейтенантом, без останкинского научения. Кирзовые са­
поги, дерматиновая сумка и дерматиновая пустая кобура на офицерском
ремне дополнили мою амуницию, да еще я получил шапку из поддельной
цигейки пожарного лисьего цвета. И так, беспартийный — даже в комсо­
моле не состоял, — я был произведен в политработники.
До сих пор не понимаю, почему мой, вполне естественный для моло­
дого человека поступок был воспринят Гербетами как семейное дезертир­
ство, почти как предательство. Самому Гербету было наплевать с высокой
горы, уеду я или нет, но Анна Михайловна и Даша стали мрачнее тучи,


и Гербет, подчиняясь их настроению, осуждающе покачивал мудрой голо­
вой. Впервые Даша объединилась с матерью против меня. А в чем моя
вина? После разгрома немцев под Москвой ни столице, ни Гербетам лично
ничего не грозило (меньше всего они боялись немцев), от меня им не бы­
ло ни морального, ни материального прибытка, теперь же Даша получила
половину моего денежного аттестата, равного жалованью командира пол­
ка. А это, что ни говори, шаг к мужской ответственности за семью. «Бро­
сить Дашу!..— вздыхала Анна Михайловна.— Как волка ни корми, он все
в лес смотрит». У меня ум за разум заходил. В конце концов я не выдер­
жал: «Можно подумать, что я иду не на фронт, а в публичный дом».
Анна Михайловна ответила на эту дерзость легкой истерикой. В сум­
буре отрывочных фраз, прерываемых сухими всхлипами (ей никак не уда­
валось выжать из себя слезу), прозвучало кое-что заслуживающее внима­
ния: «Ломать едва начавшуюся жизнь!» «Решил и даже не посоветовал­
ся!» «А если с вами что случится?» Я ухватился за последнее: «Мне пред­
стоит легкая война. Это не передний край. А случиться может и в Моск­
ве. Бедная Ирочка Локс погибла на Волхонке. Но что бы ни случилось,
я вас собой не затрудню». «Он не считает нас своей семьей!» — взвилась
Анна Михайловна, как будто на этот счет были хоть какие-то сомнения.
Я мог бы заткнуться, слова мои падали в пустоту. А ведь она назвала
причину своего гнева. Я нарушил устав семьи: мужчины здесь не при­
нимают решений, это дело женщин. Из меня хотели вылепить второго
Гербета. А мне взбрело в голову, что их раздражает мой поступок как по­
казной жест советского патриотизма, в чем я неповинен. «Мне необхо­
дим жизненный опыт. Ведь я действительно хочу стать писателем». «Да,
вас, конечно, примут в Союз писателей как фронтовика»,— съехидничала
Анна Михайловна. «Спасибо на добром слове. Война скоро кончится. И ес­
ли не к посевной, то к сеноуборочной я наверняка успею». Моя ирония
пропала даром, Анна Михайловна считала вполне естественным пользо­
ваться рабским трудом. Перед моим уходом она милостиво и величест­
венно разрешила поцеловать ей руку. Что я и сделал без особого восторга...
На фронт меня отправляли машиной, входившей в колонну легкову­
шек, предназначенных высшему политсоставу Волховского фронта. Мне
предстояло переночевать в помещении бывшей школы возле Донского мо­
настыря, а на рассвете — в путь. Провожала меня одна Даша. Она была
не то что печальна, а как-то сумрачна. Взволнованный предстоящей мне
самостоятельной мужской жизнью на войне, я не испытывал сильной тоски,
к тому же мне почему-то казалось, что мы вскоре свидимся. И Дашей
владела не тоска разлуки, а что-то другое. Теперь я знаю: она боялась
за будущее, которое представляла себе куда лучше меня и отнюдь не в
тонах утренней Авроры. Не во мне она сомневалась, а в себе самой. Чтото с ней было не в порядке. Она не верила своей способности отстаивать
в одиночку нашу еще не сложившуюся жизнь, принесшую покамест если
не разочарование, то некоторую утрату былого возвышающего волнения.
Мы сошли на остановке. Было темно, морозно, угрюмо. За высокой
оградой торчала башня крематория. Над дверью школы, где мне предстоя­
ло провести ночь, горела синяя маскировочная лампочка. Из глубины не­
знакомой Москвы надвигался тоже синими огнями Дашин трамвай.
— Я поеду, — сказала Даша.
Мы коснулись друг друга морозными лицами.
Я видел, как она послала себя на ступеньку трамвая рывком грузной
женщины.
Ни на мйг не мелькнуло мне, что это конец той Даши, которая нача­
лась безмятежным коктебельским днем три с половиной года назад.
Даша не исчезнет из моей жизни, но то будет совсем другая Даша,
а со своей Дашей я расстался навсегда морозной ночью возле кремато­
рия.^

О моей не героической, по все равно тяжелой войне я писал много,
не стоит повторяться. Журнал «Дружба народов» опубликовал мой Вол­
ховский дневник. Он весьма скуп, я выбросил из него описания боевых,
действий, полетов на бомбежку (я сбрасывал не бомбы, а газеты и листов­


ки), выхода из окружения под Мясным бором, поскольку обо всем этом
у меня есть повести и рассказы, но сдержанность дневника объясняется
не только этим. И в том виде, в каком он есть, дневничок тянул на десять
лет лагерей без права переписки, а второй эшелон фронта кишел стука­
чами. Впрочем, их хватало и в первом эшелоне, чего-чего, а этого добра
у нас всегда навалом. Вообще фронт очень похож на тыл: здесь так же
все проточено* доносительством, подсиживаниями, жаждой сделать карье­
ру, схватить награду или другую жизненную сласть, такой же спрос на
водку и баб. Сходство кончается там, где стреляют.
Здесь все присущие человеку чувства сводятся к тоске и страху, но
зато кончается советская власть. Она напоминает о себе одиноким вскри­
ком политрука: «За Родину! За Сталина!», когда подымаются в атаку.
Бойцы таких глупостей не кричат, они идут навстречу смерти с бледными,
перекошенными лицами и пустыми глазами, изредка можно услышать
«Ура!», похожее на предсмертный хрип. Советская власть доберется до
переднего края после летнего приказа Сталина в виде заградотрядов, стре­
ляющих в спину отступающим.
Меня часто посылали во фронтовые командировки, где я попадал не
только под бомбежку, артиллерийский и минометный обстрел, но и под
пули снайперов, и мне было страшно. Однажды я участвовал в бою, уце­
лел воистину чудом, и мне было очень страшно. Когда я летал на бом­
бежку и вокруг рвались зенитные снаряды, тоже было страшно. Когда я
вел рупорную передачу из ничьей земли и немцы ударили из счетверен­
ных минометов (моя первая контузия — уже на Воронежском фронте) —
тоже было страшно, но все это — здоровый, естественный страх, преодо­
леваемый ради порученного дела. А в седьмом отделе и в газете я испы­
тывал подчас тот нерассуждающий, отвратительный страх, каким были ом­
рачены мои детство и юность, когда ночь напролет я ожидал воронка. На
меня неутомимо капал (обхожусь этим мягким словом вместо положенно­
го «стучал», поскольку то было наушничество, а не письменные доносы —
впрочем, откуда мне знать?) мой коллега по газете, литературовед Верцман. Он не мог мне простить, что на одном и том же секретариате СП
(проклятое совпадение) меня приняли, а его не приняли в Союз писате­
лей. Предсказание Анны Михайловны сбылось раньше, чем можно было
ждать, еще до выхода моей первой книги. В отместку Верцман восстано­
вил против меня все начальство. Особенно донимал меня главный редактор
газеты Полтавский. Такие экземпляры создаются специально для поддер­
жания юдофобства, ибо гнусность Полтавского была окрашена в яркие се­
митские черты: каракулевая голова, певучие гласные, мучительные усилия
сдержать местечковую жестикуляцию, чувство иронического превосходст­
ва от мнимого ума — был глуп, как пробка, играл в полководца.
Полтавский по каждому поводу и без всякого повода цеплялся ко мне:
внушения сменялись разносами, разносы — публичным унижением. И каж­
дый раз он давал мне понять, что это не главная моя провинность, что ему
известно про меня такое!.. Вполне возможно. Местные особистские без­
дельники наверняка докопались до тех подробностей моей биографии, ко­
торыми не поинтересовался ГлавПУР. Но меня не трогали. Сразу по при­
езде нас по одному, совершенно в открытую, приглашал на собеседование
прибывший в редакцию особист. После короткого, совсем не въедливого
разговора он каждому предложил стать информатором, без нажима, слов­
но для порядка, и убыл. Но опять же — откуда я знаю, чем кончились
его беседы с другими сотрудниками? Не мог же он вернуться с пустыми
руками. Больше я его не видел.
Меня все чаще посылали то на фронт, то в небо, и я полюбил эти
поездки за чистоту физического страха. Отделы Политуправления сорев­
новались в количестве убитых и раненых сотрудников, это доказывало
тесную связь с фронтом политслужб. Отдел агитации обставил нас на од­
ного убитого, по раненым счет был ничейный — 2 : 2 . Начальник седьмо­
го отдела, напутствуя меня в командировку,. всякий раз советовал мне с
застенчивой улыбкой «не избегать». И приводил в пример батальонного
комиссара Роженкова, которому за ранение дали орден Красной Звезды.
Но я возвращался невредимым, счет не менялся, на меня злились.
Роженков был новичок отдела, а остальные инструктора — народ тертый,
такие не попадутся. Видимо, решили, что и я приспособился, и тогда по­


слали... Верцмана. Уезжая, он забыл о нашей вражде и вручил мне пись­
мо, которым извещал жену о своей гибели. Я должен был добавить не­
сколько прочувственных строк от себя. Ценил мое перо в глубине своей
гадской души! Письмо осталось неотосланным, Верцман вернулся. На вой­
не всегда идет вторая война — более существенная, напряженная и более
изнурительная, чем с противником, и куда более бесчестная — война со
своими. Я был плохим воином на этой войне, куда худшим, чем на той,
побочной — с фашистами, где не уронил себя. Здесь же я знал только по­
ражения.
Но война, как говорил Швейк, занятие для маленьких детей, я же
пишу о серьезном, о жизни человеческого сердца.
Мы никогда прежде не переписывались с Дашей, а в письмах человек
всегда оказывается иным, чем в живом общении. Потом, когда ты привы­
каешь к новому ракурсу, как к почерку, он почти сливается со своим
привычным образом.
Женщины почти всегда хорошо пишут письма и почти всегда в них —
другие. Быть может, причина лежит в лживости женской натуры. Врать
письменно, притворяться, имитировать чувство гораздо легче на расстоя­
нии, когда не видно лица, глаз и можно спокойно моделировать вообража­
емую действительность. Лишь очень прямые натуры, как у моей мате­
ри, мгновенно узнаваемы в письмах, но не талантливы.
В Дашиных умело выстроенных посланиях я плохо чувствовал ее. Ме­
ня удивило, что она умеет так литературно писать, и когда она сообщила
нежданную новость, что бросила на последнем курсе ненавистный текстиль­
ный институт и поступила в Литературный имени Горького, я принял это
как должное. Конечно, ей помог Гербет, преподававший там философию,
потому что домашних работ, свидетельствующих о творческих возможно­
стях, она представить не могла — сроду не притрагивалась к перу. Эпи­
столярный жанр — у нас отсутствующий совершенно особый род литера­
туры, женщина, пишущая прекрасные письма, может оказаться не в со­
стоянии накорябать газетную заметку. Я никогда не слышал от Даши та­
ких гладких, круглых и пространных фраз, из которых состояли ее письма.
Живая речь моей жены была крайне проста, скупа, малословна и точна.
Мне нравилось, как она разговаривает, потому что за каждым словом от­
четливо возникал предмет, явление, чувство. Слово было адекватно тому,
что оно призвано выразить. А в этой новой мадам де Севиньи я тщетно
пытался разглядеть милые черты, она ускользала от меня в своей изящ­
ной, чуть жеманной эпистолярной прозе. Но вместе с тем я гордился ее
письмами, ценя то усилие, которое она в них вкладывала. Не писала впо­
пыхах, тяп-ляп, лишь бы отделаться, а отдавалась этому как благостному
ТРУДУ- Брала тугой хороший лист бумаги, свежее перо и на час, а то и бо­
лее уходила в общение со мной.
Я послал Даше свою маленькую фотографию, сделанную для коман­
дирского удостоверения. Я был пострижен под бокс, что выглядело доволь­
но вульгарно, но художник Шишловский, наш сотрудник, ловко прири­
совал меховой треух, придавший мне весьма лихой вид. Даша написала:
«Спасибо Шишловскому за красивого мужа». Я снова ощутил ужимку,
но горделиво показал письмо Шишловскому. Постепенно я стал как-то при­
выкать к этой эпистолярной Даше, но слияния контуров — прежнего и
нынешнего — не произошло.
Даша словно помолодела. Она и так была далеко не старуха — два­
дцать три года, но она жила не в советском, а в дореволюционном возра­
сте; у нас в двадцать три — комсомолка, а в старину — молодая дама ли­
бо грустный перестарок. Даша никогда не выглядела студенткой, а сейчас
за ее письмами мне виделось румяное лицо литвузовки, общественницы и
чуть ли не комсомолки.
Когда же в этих солнечных письмах возникала нота тоски: она писа­
ла, что в обморочной яви видит меня коленопреклоненным возле ее тах­
ты,— я испытывал не волнение, а стыд, как от разглашения интимной тай­
ны. И чем дальше, тем отчетливей ощущал я фальшь литературного прие­
ма. Порой я спрашивал себя: а было ли ей хоть немного грустно, когда
я уехал? Конечно, вариант с Литературным институтом был просчитан
семьей еще до моего отъезда на фронт.
Тоска по Даше как-то раздваивалась. Я тосковал и душой и телом по


Даше коктебельской, Даше Подколокольного переулка, Даше на столеш­
нице пустой летней квартиры Гербетов, Даше на краешке низкой тахты,
Даше лесной, Даше в грохоте воздушного налета, Даше, тепло и друже­
ски улыбающейся Павлику, когда она впервые увидела его бритую малень­
кую солдатскую голову, Даше, танцующей с Оськой под ресторанное тан­
го, и о многих других Дашах, но не по той Даше, что всплывала со страниц
длинных, старательных писем: увлеченной студентке и общественнице, по­
сещающей раненых в госпиталях, хлестко судящей о скудной военной ли­
тературе, своей в доску среди однокашников.
Даша словно наверстывала ту глуповатую студенческую молодость,
которой была лишена в положенное время, потраченное на врага сумбур­
ной антинародной музыки, отчасти — на борьбу за меня.
Случалось ли вам видеть, как выпускают коров после долгого зим­
него стойлового содержания на волю, на весеннюю травку? Огромные, не­
уклюжие, рогатые, с тяжелым выменем и печальными глазами животные
прыгают, скачут, задирают морды к небу, мычат, валяются на траве, чуть
ли не кувыркаются. Зрелище нелепое и до слез трогательное. Об этом на­
помнила мне Дашина метаморфоза, но трогательного чувства я не испы­
тывал.
Напротив. Тут пахло воровством. У меня украли мою Дашу с полного
ее согласия. Конечно, я далеко не сразу понял, а поняв, признал свою по­
терю, прошли месяцы, прежде чем я отважился найти для случившегося
прямое слово. Каждое новое письмо Даши — она строго дозировала пе­
реписку — уводило ее все дальше от меня.
Меж тем вокруг творилась весна с шипящим таянием толстых снегов,
бурлили ручьи, грачи кружились над разрушенной колокольней, пахло зем­
лей и набухающими почками, и высокий тонус прифронтовой половой жиз­
ни достиг размаха стихийного бедствия. Мужчины совсем осатанели от до­
ступности юных существ в шинелях и голубых мужских кальсонах, плотно
обтягивающих крепкие икры. Не знаю, как на других фронтах, на Вол­
ховском все дамы и девицы: связистки, почтарши, телефонистки, медсест­
ры, сандружинницы, официантки офицерских столовых, кладовщицы, ма­
шинистки и секретарши военных канцелярий щеголяли в люминесцирующих кальсонах цвета неба венецианца Тьеполо. Ночью над Малой Вишерой, где в ту пору располагалось ПУ и другие учреждения фронтового зна­
чения, воздух полнился любовным стоном. И в этом половом раю я вел
себя, как ^старый евнух. Надо мной смеялись, хоть придумывай себе ро­
ман, чтобы не быть притчей во языцех. Но я не мог быть с другой жен­
щиной, я был отравлен Дашей.
Особенно остро я ощутил это, когда мы перебрались в деревню Акуловку под Неболчами. Немцы, проведавшие, что Малая Вишера — мозго­
вой центр фронта, яростно бомбили нас с пикирующих «Юнкерсов». Мне
кажется, им следовало бы оберегать мозг, помогавший второй ударной по­
пасть в приготовленный под Мясным бором котел. Впрочем, главным по­
варом тут был Сталин, упорно не внимавший предупреждениям Власова и
Мерецкова. Другим объектом бомбежки была железнодорожная станция.
А там на запасных путях стоял поезд-типография, где печатались «Фрон­
товая правда» и наша «Зольдатен фронт Цайтунг» — для войск против­
ника. И поезд решили хорошенько упрятать в лесу. Такой лес нашелся в
одиннадцати километрах от Неболчей, откуда начинался пока что бесслав­
ный путь Волховского фронта.
Работники русской газеты жили в поезде, а нас поселили неподалеку,
в деревне Акуловке; и там я встретил Марусю, самую красивую сельскую
девушку в мире, из которой, живи она в городе, вышла бы, как поется
в старой песне, «хоть куда мадам». А может, и вышла, я ведь не знаю
ее судьбы.
О ней я придумал повесть «Перекур», ставшую фильмом «Пристань
на том берегу». Тут много выдуманного, а правда — в прелести Маруси
и в том, что наш роман остался незавершенным. Не Маруся, а я тому при­
чиной, мы остановились на пороге, не перешагнув его. Увлеченность Ма­
русей обернулась во мне ощущением не своей, а Дашиной неверности.
Я не мог бы ни обнимать, ни целовать Марусю, если б не смутное и вме­
сте неотвязное чувство, что Даша уже не принадлежит мне.
Эта муть давно копилась в душе, но обрела четкие очертания после


недавнего письма Даши. Я попросил маму отдать гонорар за рассказ, опуб­
ликованный в «Вечерней Москве», моей бывшей няньке Кате, которая
очень нуждалась. Наверное, Даша узнала от мамы об этом весьма скром­
ном жесте человеколюбия и отозвалась на него самым неожиданным об­
разом. Сухо, жестко она сообщила мне, что откажется от аттестата, если
я намерен продолжать свою благотворительную деятельность. У нас никог­
да не было материальных счетов. По правде говоря, меня удивило, что
Даша вообще не отказалась от своей половины аттестата. При заработках
и пайках Гербета эти гроши были им, что слону дробина, а моя семья жи­
ла очень трудно. Отчим болел тромбофлебитом, лежал, почти ничего не
зарабатывал. Но матери не пришло в голову укорять меня маленькой
помощью несчастной старухе. Напротив, она была рада. За Дашиным по­
ступком угадывалась направляющая рука Анны Михайловны, она опять
овладела дочерью, иначе не подвигнешь благородного человека на низкий
поступок. Но при всей жадности и алчности Анны Михайловны дело было
не в тех грошах, которые пошли бывшей няньке, а во всей системе отно­
шений. Я становился реальностью, во что Анна Михайловна никогда не ве­
рила. Писатель-фронтовик, член СП, мое имя мелькало на страницах га­
зет, журналов, звучало по радио. На выходе была первая книжка и уже
принята вторая. Словом, я представлял собой материал, из которого мож­
но вылепить мужа. А муж нужен только такой: «муж — мальчик, муж —
слуга, из жениных пажей». Для этого прежде всего надо оторвать меня от
матери и семьи, я должен быть весь, со всеми потрохами, на службе Гербетов. Этого не добьешься, если не расшатать Дашиного чувства ко мне,
чем Анна Михайловна, несомненно, с радостно-мстительным чувством и за­
нялась. Вообще принято обвинять в своих бедах кого угодно, только не лю­
бимых. Конечно, Анна Михайловна ничего не добилась бы, если б Даша
не пошла ей навстречу. Возможно, оставайся я рядом, Анна Михайловна
потерпела бы очередное поражение, но меня не было, а пьянящий воздух
запоздалой студенческой весны кружил Даше голову, дома же подводилась
теоретическая база под ту внутреннюю свободу, которой должна обладать
женщина в браке.
Сейчас, вспоминая то далекое время, я острее переживаю свою обиду,
чем это было на самом деле. Наверное, в молодой черствости, захваченности всем объемом бытия и ощущением бесконечности отпущенного време­
ни, многое воспринималось легче, чем кажется из потемков старости. По­
могла мне и упомянутая выше способность к идиотической слепоте, надеж­
ной форме самозащиты. Так будет и впредь. Пока женщина не теряла для
меня своей привлекательности, я ничего не видел. Потом иссыхал родник,
я рвал — сразу и без сожаления, и тут оказывалось, что и раньше знал
все, но по доброй воле носил шоры.
Даша была мне нужна. И, остановившись с Марусей на самом краю,
я как бы остановил и Дашу. Это не значило, что я всерьез верил в мисти­
ческую взаимосвязь нашего душевного поведения. У меня не было и до
конца отчетливой оценки происходящего. Единственно, в чем я был уве­
рен, так это в дурном влиянии Анны Михайловны на дочь и в том, что она
вновь взялась за меня, хотя совсем с другой стороны. Остальное принад­
лежало к тайнознанию, которое куда совершенней дневного разума, но
далеко не всегда торопится сообщить о своих открытиях...
Дальнейшие события развивались энергично. Немецкие газеты прика­
зом свыше закрыли, толку от них, как от козла молока. Работников газет
стали распределять по другим службам контрпропаганды. Я же получил
приглашение в газету воздушной армии Волховского фронта, но отпустить
меня не могли без санкции ГлавПУРа. И тут вспомнили о старом вызове
из «Советского писателя» для ознакомления с версткой. Так было приня­
то, но Полтавский обвинил меня публично в дезертирстве и не отпустил.
Сейчас работники отдела кадров ПУ вспомнили об устаревшей бумажке и
предложили оформить недельную командировку в Москву, если я привезу
три литра водки. Я пообещал и через два дня, не успев предупредить до­
машних о своем приезде, вошел в квартиренку на улице Фурманова.
Все мое короткое пребывание в Москве шло иод песню «Как на тем­
ный ерик», невероятно популярную в те дни. Ею приветствовали приезжа­
ющих в отпуск или в командировку фронтовиков. Там были такие волную­
щие слова:


---- -

Любо, братцы, любо.

Любо, братцы, жить.
С нашим атаманом не приходится тужитьНе приходится тужить.

Тут взгляды обращались к герою и все рюмки тянулись к нему. Я ед­
ва перешагнул родной порог, как появилась водка, и новая мамина подру­
га, соседка по подъезду, вдова пародиста Архангельского Кира, зубастая,
очкастая, с сильным, ловким телом, завела разухабисто:
Как на темный ерик, как на темный ерик
Грянули казаки—сорок тысяч лошадей^.

Бедная мама не справилась с потрясением, сразу напилась и отключи­
лась от происходящего. Дождавшись десяти часов — раньше я не решил­
ся тревожить Гербетов,— я позвонил Даше. Она сама сняла трубку,
— Приезжай, — сказал я.
— Как ты очутился тут? — В голосе — растерянность и насторожен­
ность.
Я объяснил.
— Мне надо в институт. У нас начинается сессия. Я заеду по пути,
только ненадолго.
— На сколько можешь.
Как это было не похоже на безумие моих домашних. Мама восторжен­
но-отчаянно напилась, у Верони не просыхали глаза, отчим, который ни­
когда не пел по причине полного отсутствия слуха и голоса, так горланил
с Кирой дуэтом про ерик, что наверняка распугал все сорок тысяч лоша­
дей. Это была радость так радость! А Даша разговаривала со мной так,
будто я вернулся раньше срока из подмосковного дома отдыха. Но ее хо­
лодная сдержанность не насторожила меня и не огорчила, я думал лишь
о том, что сейчас увижу ее.
Она приехала не слишком скоро.
— У вас тут гулянье? — спросила она, закатив глаз.
— Да, выпили немного. Пойдем.
— Куда ты меня тянешь?
— А ты не понимаешь?
Я с какой-то грубой неясностью .втолкнул ее в свою комнату. Она по­
казалась мне немного опухшей, похудевшей, что ей не шло, и вообще ка­
кой-то не такой. Я успел это увидеть сквозь объявший меня отнюдь не
тусклый огнь желания.
Диван стоял как раз напротив двери. Я толкнул Дашу на него, она
упала навзничь. Я неуклюже, бестолково и не думая о предосторожностях
овладел ею. Это было словно не с любимой и не с женой, а со случайной
девкой в подъезде или у водосточной трубы. Причиной тому избыток жела­
ния, и она могла бы это понять, но не захотела. Она поднялась с хмурым,
оскорбленным видом, одернула юбку.
— Моя миссия выполнена?
— Я слишком соскучился, — пробормотал я.
Опять она закатила глаз, то ли у нее усилилась косина, то ли все, что
шло от меня, вызывало (недовольство.
— Мне пора в институт,— сказала она.— Увидимся вечером.
— Приходи сюда. Мама! и отчим уйдут к Кире и там останутся. Мы
будем одни.
Она чуть подумала и согласилась.
— А когда ты у нас появишься?
— Завтра.
— Завтра день рождения Сережи. Тетка что-то устраивает. Будет
мама и мои новые друзья.
— Кто такие?
— Одного ты знаешь, Резунов, молодой прозаик. О другом я тебе пи­
сала — Стась, раненый летчик, мы познакомились в госпитале.
Я вспомнил Резунова — Илья Муромец с носом кнопкой. Если б не
нос, он был бы хоть куда: высоченный, плечистый, с серыми внимательны­
ми глазами, застенчивой улыбкой. Он всячески подчеркивал и свою про­
стонародность, и свою былинность: носил -косоворотку, кожух; проза его
чуть отдавала Клюевым. Правда, я знал всего один рассказ. Меня позвали


на литинститутский семинар, где он читал. Мне запомнилась фраза: «За­
драла ногу чудо-девка, стон по лесу пошел!» Ногу она задрала вполне це­
ломудренно, залезая на телегу. Его однокашник, красивый юноша с пят­
нистым румянцем, сказал на слезе: «Старик, ты и сам не знаешь, на­
сколько ты талантлив!» Остальные участники семинара были тоже потря­
сены. Герой молчал, только вздыхал и раз-водил руками, то был жест Ост­
ровского, но слова великого драматурга, произнесенные после премьеры
«Бедность не порок», остались в подтексте: «Простите, братцы, не я, Гос­
подь Бог писал моей рукой». Впоследствии, когда отпала былинная шелу­
ха, он стал писать талантливые, крепкие рассказы. Я помог этому чело­
веку, отнявшему у меня жену, издать книгу, написал похвальную рецен­
зию и дал рекомендацию в Союз писателей. Насчет того, что он отнял у
меня жену, это так, для красного словца. Отнять жену нельзя, женщина
или хочет этого, или не хочет. Если не хочет, то можно красавца Алена
Делона помножить на миллиардера Теддера и еще на Нильса Бора, и все
равно ничего не выйдет, если женщина хочет, достаточно одного Резунова.
Он давно исчез, и я не знаю: жив он или умер? У него оказалось серь­
езное психическое расстройство, поэтому такого здоровяка не взяли в ар­
мию. Прежде я думал, что он такой же псих, каким я сам значился до кон­
тузий, но у него никто не сидел, он действительно был болен.
О летчике Даша мне писала. Он был поляком из Риги, они познако­
мились в госпитале, над которым шефствовал Литвуз. Госпитальное зна­
комство продолжилось. Именно Стась, так его звали, перетерпев Резуно­
ва и мои пиратские набеги, станет Дашиным мужем, отцом ее ребенка. Он
тоже умер, несколько лет назад я узнал о его кончине из газетного некро­
лога. Был слух, что они с Дашей разошлись. Я пищу кладбищенский ро­
ман, почти все герои покинули свет. А давно ли все начиналось? Бог мой,
как скоро ночь минула!
Но Стась был покамест в глубоком запасе, а на мое поле ворвался
Илья Муромец, о чем я тогда не подозревал.
Вечером Даша явилась совсем другой, нежели утром: подмазанная,
принаряженная, оживленная и ненастоящая, что я ощутил с присущей мне
чувствительностью, тут же растворив в серной кислоте своего спаситель­
ного идиотизма. Она изо всех сил маскировала отчуждение, которое испы­
тывала ко мне. Я одного так и не понял, было ли ее поведение результа­
том домашней разработки или она вела собственную игру, в которой при­
сутствовал остаток прежнего чувства ко мне. Она решала ряд задач, одной
из них — наименее важной — было проверить, сохранилось ли хоть что-то
от былого чувства. Но даже если так, дух Анны Михайловны незримо ви­
тал над нами.
Ведь при всех обстоятельствах семья не ставила себе целью отделать­
ся от меня любым способом. Цель была прямо противоположная: сохранить
наш брак, но на совершенно иной основе. Ревунов хорош был для былины,
но не для дома Гербетов и вообще не для брачной жизни. Это о нем поется:
«Ни кола, ни двора, зипун весь пожиток». За минувшее время Анна Ми­
хайловна не превратилась в сентиментальную идеалистку. Покровительст­
вуя роману дочери, она хотела проучить меня, а главное, лишить той опо­
ры, которую я всегда находил в Даше...
В тот вечер мы как будто связали прошлое с настоящим, все было, как
встарь: ужин вдвоем, вино, разговоры, постель, вечность. Все на двоих,
вечность — только мне. Вернувшись на землю, я закурил. Это было ново
для Даши. Курить я начал в голодные дни, когда нас в наказание за раз­
гром под Мясным бором превратили в часть Ленинградского фронта и сня­
ли с довольствия. Ведь находившиеся в кольце блокады войска снабжались
зимой по льду, летом по воде и воздуху. К нам вели три железных дороги,
но военные чиновники о них словно забыли и перестали нас кормить. Я за­
метил, что курящие люди легче переносят голод, и закурил, благо запас
курева у меня был.
— Дай мне попробовать, — попросила Даша.
Я дал ей беломорину, после двух затяжек она закашлялась, закатила
глаз и сказала, что ей дурно. Шатаясь, прошла в ванную, там долго и
тщетно давилась, а вернувшись, сообщила нечто ошеломляющее: «Я попа­
лась». «Как попалась?» «Ты утром не пожалел меня, я забеременела».
В нашей практике уже было бескровное лишение девства, сейчас к этому


прибавилась молниеносная беременность. Даша была женщиной с пара­
доксальной физиологией. Как поступил бы на моем месте нормальный
мужчина? Рассмеялся бы или, что более вероятно, набил морду. Как по­
ступил я? Поверил.
Но, поверив, повел себя нелогично. Коль зачатие свершилось, в предо­
стережениях не стало нужды, я же удвоил осмотрительность. Не хотел, ви­
димо, углублять беременность. Что творилось в моей бедной голове? Что
творилось в моей бедной душе? То же, что и всегда: растерянность и бес­
силие перед любимым человеком. Все, кого я по-настоящему любил, дела­
ли со мной, что хотели. Хорошо еще, что таких было не слишком много.
Во все мое оставшееся пребывание в Москве о беременности больше
не упоминалось, а я деликатно не расспрашивал. Первую ложь вообще легго проглотить. Впоследствии она может сойти за шутку, розыгрыш, слухо­
вую галлюцинацию, недоразумение, но, если дать ей обрасти деталями и
аргументами, гниль лжи невыносимо засмердит. Даша знала, что может
заставить меня поверить во что угодно, но ведь я жил не в вакууме и впол­
не мог сказать маме, что ей предстоит стать бабушкой. И Даша села бы
в дужу. Нет, в лужу сел бы я. Даша закатит глаз и скажет со вздохом:
«Боже, как ты отупел на фронте, шуток не понимаешь».
Если же она действительно была беременна, то зачем было сейчас об
этом говорить? Можно сказать через месяц, все выглядело бы вполне до­
стоверно. Единственное разумное объяснение, которое пришло мне в голо­
ву только сейчас: своим заявлением она обеспечивала Илье Муромцу пол­
ную половую свободу. Богатырская натура не умела себя сдерживать, и на
резинки у него не было денег. Аборт Даша-таки сделала, по ее словам, о
чем я узнал, уже порвав с ней.
Вся тьма, путаница, нелепость, в которую оказались вовлечены уча­
стники этой любовной истории, шли от того, что нашим маленьким оркест­
ром дирижировала Анна Михайловна. Она была очень плохим дирижером,
ибо думала не о музыке, а о том, что стоит за пультом и палочка у нее в
руке. Предоставленные самим себе, мы, наверное, как-то разобрались бы
в своих отношениях, тут было много любви: и новой, и старой, а где лю­
бовь, там есть надежда на свет. Она же нас чудовищно запутала. Навер­
ное, Даше следовало сказать мне все начистоту, я дал бы ей свободу, и
тут открылось бы, что мы не можем друг без друга, ведь так оно и сталось,
но по-дурному, по-низкому. Анне Михайловне очень захотелось, чтобы
адюльтер происходил под прикрытием брака, ей нужны были мое униже­
ние и абсолютная подчиненность дочери. Добилась же она прямо противо­
положного.
На следующий день я отправился к Дашиной тетке на день рождения
Сережи, мальчика, который собирал колоски в истринском колхозе. Навер­
ное, он был хорошим мальчиком, но я как-то проглядел его. У меня не бы­
ло ощущения непрерывности его существования, мне казалось, что Анна
Михайловна всякий раз создает его наново, как гомункулуса, для какихто своих нужд. То он понадобился, чтобы стоять в очередях, то для трудо­
дня, а сейчас, чтобы ткнуть меня носом в моих могучих соперников.
У него нашлась еще побочная задача: помочь мне разыграть роль ве­
терана, испытанного мечом и огнем усталого воина, которому неуютно сре­
ди тыловых крыс, за крытым скатертью столом, бивуачному человеку, раз­
учившемуся пользоваться вилкой. Мне бы выхватывать печенную в золе
картошку струганой палочкой, обрезать кусок мяса у губ ножевым немец­
ким штыком... Завороженный огромной штатской фигурой Резунова, я сов­
сем забыл, что тут сидит настоящий, тяжело раненный воин Стась.
Сережа заинтересовался висящим у меня на ремнях наганом. Я был
экипирован несколько причудливо. Кира достала мне в обмен на мою ку­
цую шинелку длиннющую кавалерийскую шинель времен гражданской
войны с длиннющим разрезом сзади и стрелами на обшлагах рукавов, по­
верх много мужественных ремней и наган в громадной кобуре. Я походил
на стилизованного кавалериста из кинофильма «Щорс». Стась поглядывал
на мою экипировку с добродушным удивлением, но Резунов был ошелом­
лен двойным величием воина и члена Союза писателей. Сережа, конечно,
тянулся к оружию. Этот ужасный, никогда не чищенный наган-несамовзвод мне подарил Сева Багрицкий накануне своей гибели. Я стрелял из
него дважды. В первый раз по немецкому подбитому бомбардировщику,


ползшему над крышами Малой Вишеры и рухнувшему на окраине, естест­
венно, не от моих выстрелов; второй раз в бою — по немецким танкам!
Я закрывал лицо сгибом руки, боясь, что он разорвется и вышибет мне
глаза. Сейчас я с серьезным видом высыпал из него патроны и, обезопасив
тем самым, дал поиграть Сереже. Все это было глупо, смешно, но как-то
помогало терпеть двусмысленную и напряженную обстановку.
Никто не пил, хотя, как выяснилось впоследствии, оба жениха были
выдающимися выпивохами: Стась — в прибалтийском туповато-выдержан­
ном пошибе, Резунов — в духе русского алкоголизма. Я лихо, «по-фронтовому» хватил две рюмки, но дальше заклинило, пить одному в компании
невозможно. Сквозь густой туман, окутывающий мое сознание в близости
Даши, я начал что-то различать, и то, что я различал, мне не нравилось.
Я, как Чацкий с корабля на бал, явился на этот тусклый праздник после
десятимесячного отсутствия. Неужели так уж необходимо было это сбори­
ще? Сережин день рождения можно было отметить, пригласив его сверст­
ников и накормив их касторовыми лепешками, омлетом из яичного порош­
ка и тертой редькой, — такова была спартанская закусь в этом бедном до­
ме, да и откуда взяться другой, если Анна Михайловна не посчитала нуж­
ным расцветить стол дефицитами из своих закромов? Но смысл тут был —
информативный. Меня не словесно — что слова — дым! — а визуально по­
ставили в известность, как обстоят дела. Обычно сдержанная до суховато­
сти на людях Даша была раскованна, мила и даже весела, чего я за ней
почти не наблюдал. Она купалась в мутных водах нашего обожания. Же­
нихи сидели прямые, «как выстрел из ружья», и не переставая смолили са­
мокрутки. Захлебный и торжествующий смех Анны Михайловны, не соот­
ветствующий унылой атмосфере, бил по нервам. Я не выдержал и под ка­
ким-то малоубедительным предлогом -покинул компанию. Меня не удер­
живали...
Как странно, что эти важнейшие для меня дни, когда я терял Дашу,
совсем не остались в памяти. А ведь был среди них и тот день, когда мы
виделись в последний раз перед разрывом, происшедшим очень скоро, в
мой непредвиденный приезд-проезд, но без свидания, по телефону. Столь­
ко мусора хранится в памяти, а слом жизни не сохранился.
Я «отметился» у Гербетов, провел там скучный, ничем не примеча­
тельный, какой-то мертвый вечер, переночевал, утром попил чая, Даша
торопилась в институт — не было в Литвузе за всю его историю более ста­
рательной студентки,— я в ГлавПУР за своим ближайшим будущим. А за­
тем уже полная тьма. Не может быть, чтобы мы больше не виделись, ина­
че я не позвонил бы ей, вернувшись через несколько дней в Москву. Знаю,
что никакого объяснения между нами не было, даже намека на попытку ра­
зобраться в случившемся, но что-то такое было, если она не пошла меня
провожать. То, что она пренебрегла традиционным жестом доброты, в ко­
тором, может, ничего и нет, кроме толики почему-то нужного суеверия, го­
ворит о многом. Значит, внутренний разрыв произошел? Наверное, хотя
мы оба ни словом не обмолвились о своем отчуждении. Каждый делал вид,
будто ничего не произошло: дела, дела, дела... У нее экзамены на носу, у
меня свои заботы. В близком подтексте была лишь одна фальшь: двери на­
шего дома для тебя открыты, но ты предпочитаешь свою старую семью.
Конечно, я хотел быть с ними, но и с Дашей, чему не было никаких пре­
пятствий, и Даша прекрасно понимала это, ведь Гербеты не изводились
сердцем во время моего долгого отсутствия, как мама и Вероня. Но ей ду­
шевно удобнее было играть в обиду за свой дом. Впрочем, обида эта лишь
подразумевалась, не выражаясь в словах.
Я вернулся -в Неболчи — ПУ опять перебралось сюда, отдал обещан­
ную водку отделу кадров и услышал нежданное известие: меня отзывает
ГлавПУР для нового назначения. Надежды работать в нормальной русской
газете погорели, контрпропаганда цепко держалась за свои худосочные кад­
ры. Быстрота, с какой пришел вызов, говорила о -срочной нужде в таком
незаменимом работнике, как я. Это и льстило, и огорчало, Значит, я едва
ycneio заглянуть домой — и сразу в путь, в неизвестность. Признаться,
военное будущее волновало меня куда меньше возможности хоть день про­
вести со своими. Видать, надо прямо с вокзала ехать в ГлавПУР, но ведь
я живу совсем рядом — была не была, пусть день да мой! Обниму маму,
Вероню, увижу Дашу* а там хоть на страшный -суд.


Эти бедные расчеты едва не рухнули на разбомбленной станции Неболчи: я чуть было не опоздал на поезд, идущий раз в три дня. Врач из
санпропускника обнаружил на поясе моих воинских шаровар вошь и пос­
лал меня на обработку. Пришлось мчаться с двумя тяжеленными чемода­
нами — соратники нагрузили меня консервами для своих родных — через
все пути в поезд-баню, а там раздеваться, сдавать одежду в вошебойню,
имитировать мытье, невозможное по причине отсутствия холодной воды,
вытираться, получать прокаленные сухо-горячие вещи, одеваться, бежать
назад к врачу, получать штемпель на литер, удостоверяющий мою стериль­
ность. Я штурмовал поезд уже на ходу, швырнул чемоданы в тамбур, ух­
ватился за поручень и поймал ускользающую ступеньку.
О пути в памяти — мучительное, бессонное нетерпение, желание под­
толкнуть поезд, натужно одолевающий медленно кружащийся однообраз­
ный, пустынный пейзаж и вдруг застывающий на месте, словно в разду­
мье: стоит ли продолжать тяжелую и бесплодную борьбу с расстоянием?
В исходе второго дня мы добрались до Дмитрова. Поезд шел не по распи­
санию, значит, я могу наврать в Пуре, что ехал четыре дня, никто прове­
рять не станет. И тут меня до смерти напугал подсевший в Дмитрове стар­
лей. Он стал травить про зверства московской военной комендатуры. Вы­
шел на днях секретный приказ забирать всех военных с просроченными ко­
мандировочными предписаниями, а также не носящих противогазы и через
комендатуру отправлять на передний край. Бессмысленная и неудобная
штука — противогаз — у меня имелся. А вот командировочное предписа­
ние было составлено без учета реального движения поездов: я мог бы по­
спеть вовремя разве на довоенной «Красной стреле». Ладно, Бог не вы­
даст, свинья не съест, день свой никому не отдам...
У Сивцева Вражка стоял патруль, я доехал до следующей остановки
трамвая у Кропоткинских ворот. И там был патруль, но на другой стороне.
Я схватил свои чемоданы и на рысях помчался в спасительное устье Гага1ринского переулка.
Не стану описывать слез Верони, с трудом пресеченных попыток ма­
мы немедленно вызвать Киру и начать пир с «Темным ериком», мною вла­
дело, одно желание: скорее увидеть Дашу. Что-то случилось со мной, отпа­
ло все дурное, я вновь исполнился веры в нашу бессмертную любовь. Я по­
звонил, долго никто не подходил, затем раздался сонный Дашин голос:
«Слушаю».
— Это я! — закричал я с восторгом человека, принесшего счастливую
весть. — У меня всего один день и то незаконный. Отсылают на другой
фронт. Я тебя жду.
Долгое молчание, затем:
— Лучше ты приходи... когда освободишься.
— Да я не занят. Просто боюсь засыпаться, на всех углах патрули, а
у меня просроченное предписание.
— Так рано...— Даша зевнула.— Я плохо соображаю. Ты можешь
перезвонить?
— Когда? — Убыль ничем не оправданного оптимизма я почувствую
много позже.
— Ну, днем... Мне надо в институт. Ты забыл, что у меня сессия?
— По правде говоря — да! — сообщил я жизнерадостно.
— Ты всегда думаешь только о себе.
— Ладно. Я позвоню в два. Ты вернешься?
Ответа я не услышал, нас разъединили, а может, она положила труб­
ку, считая, что мы договорились.
— Я пока свободен,— сказал я матери.— Зови Киру...
Водка хорошо скрадывает время, особенно под «Темный ерик». При­
мчался из своего Подколокольного отчим и сразу включился в хор. Вероня изжарила замечательную, большую, пышную, совсем довоенную лепеш­
ку, шипела и пузырилась яичница из настоящих яиц, а не из рузвельтовских. В бедном доме не пахло касторовым маслом, здесь готовили на сли­
вочном.
В начале третьего я позвонил Даше. Трубку подняла Анна Михайлов­
на и сообщила, что Даша не сможет сегодня встретиться со мной, она по­
шла к подруге, чтобы вместе готовиться к ответственному экзамену.
Я только сейчас обратил внимание на тайный яд этого сообщения: мне цре-


подносилась та же ложь, что прежде — Анне Михайловне, когда Даша
встречалась со мной, — на свет появилась мифическая институтская по­
друга.
— Ей так важен этот экзамен?
— Она обещала Дявусе сдать его на пятерку.
— Анна Михайловна, вы понимаете, что говорите? Меня могут завтра
отправить на фронт. У нас не будет другой возможности увидеться.
— Что вы на меня кричите? (Я говорил взволнованным, но тихим го­
лосом — не хотел, чтобы унизительный разговор слышали.) Я-то тут при
чем? Вы спросили, я вам ответила.
— Мне трудно поверить, что вы говорите всерьез. Даша всегда плохо
училась, но ни вас, ни Дявусю это ничуть не волновало. С чего вдруг вам
приспичило делать из нее отличницу?
— Вы что — выпили?
— Не ваше дело. Я больше не позвоню, и передайте Даше, чтобы она
не смела звонить мне.
Вот так я расстался с Дашей — по телефону да еще через посредницу.
Конечно, я не уехал ни на следующий день, ни через день, ни через
неделю, игра в оперативность кончилась, в дело вступил обычный серьез­
ный бардак, который в военных структурах еще крепче узаконен, нежели
в гражданских.
— А что вам?.. Отдыхайте,— потягиваясь, сказал мой пуровский
шеф, полковой комиссар Беляев, человек редкой симпатичности и внутрен­
него покоя. — Мы вас вызовем. И давайте я вам сделаю пометку на блан­
ке, чтобы вас не замели.
Почти две недели провел я в Москве, спел полсотни раз про «Темный
ерик», получил в «Советском писателе» верстку своей книги и отдельно
обложку, завел очень приятное знакомство с новыми мамиными друзья­
ми — большой, сказочно обаятельной семьей, жившей поблизости от нас в
Сивцевом Вражке^
Накануне отъезда вдруг раздался Дашин звонок. Наверное, я попал­
ся на глаза кому-то из общих знакомых.
— Ты еще здесь? — спросила она чуть иронически. — Значит, все
было не так страшно.
— Да, отъезд задержался.
— И не счел нужным сообщить мне об этом?
— Нет. Это ни к чему. Все кончилось.
— Что кончилось?
— Все. Я ведь сказал твоей матери, чтобы ты не звонила.
И положил трубку. Ничего во мне не дрогнуло, мной владела спокой­
ная и непоколебимая злость. Голос Даши был нейтрален, в нем не слыша­
лось теплых нот, она не искала примирения, просто хотела определиться.
Насколько серьезно приняла она мои слова, не знаю, но свободу на бли­
жайшее будущее обрела. Она не сомневалась, что в случае необходимости
сможет вернуть меня. Так ли она ошибалась в этом, покажет дальнейший
рассказ.
(Окончание следует.)


Павел

БЕЛИЦКИЙ

Черная
ДВА

ПОСЛАНИЯ К

листва
М УЗЕ

О, слепая судьба! О, бедный птенчик!
Катулл

I
Сок твоего винограда и мед твоих сот,
Сотни имен твоих, отозвавшихся в тысяче городов,—
Все это так далеко, что теперь я почти готов
Не различать расстояния. Время меня несет
В сторону от тебя, во мглистую, сумрачную страну
Небытия и беспамятства, лотоса и ольхи;
«динь» колокольчика громче моих стихов, но легки,
Господи, как легки стали руки мои, истончившиеся в струну!
Было, с тобой играл, забавлял, как мог, аппетит
Девичий пробуждал щебетаньем своим... и вот...
Всякий птенчик, согретый на лоне твоем, — умрет
В сущности — улетит.
II
Здесь, как ты, может быть, знаешь, темно и тихо; но в тишине
Есть свои прелести, а темнота дает
Возможность рассматривать свет, например, как Ш,
Сделав транскрипцию света, уже находясь вовне.
Смерти по-прежнему нет — это тяжесть опала с плеч,
Как после долгой дороги, когда, обратясь назад,
Взгляд ничего не тревожит, ничто не тревожит взгляд,—■
Все, что осталось,— усталость и чуждая голосу речь.
Душа отлетела от тела, но так же болит голова.
Давече видел Ахилла — жалуется на пяту,
Бранится на Одиссея, который хитрит и тут...
.....................................
блаженные острова.
* * *
Дезидерий, латинский эксперт,
До чего в эпиграммах раскован!
Лихо вертит стилом тростниковым
Пустяковых фигур лиховерт.
Что солонки, что колокола,
6. «Октябрь» № 9

Что
Все
Все
Все
Все

чугунные, что золотые,—
кропила водица латыни,
святила чернильная мгла,
учености знак и зарок,
ко времени, к случаю, кстати.


Олимпийских не чуждая черт.
Пастушок и епископ, а кроме —
Десять фиников есть на десерт!
Ой, как вертит
стилем тростниковым
Дезидерий, чума, лиховерт!

И божественный книгоиздатель
Оживляет волшебный станок.
Вот — Буслейден,
а вот — Энгельберт,
Причащение плоти и крови,
И Мария в небесном алькове,

И дерева косматый исполин,
До крови, до кости, — ни за полушку.
И камешка слепая попрыгушка,
Для подмастерья выбелки холстин
Монах и душка, туковая кружка
Окно и зеркало —
И деревенский девственный кувшин,
божественнее мессы!
Старуха-сводница и
Он краски своровал у патронессы,
черствая горбушка —
Он с кисточками спрятался в овин Голландия! — пирушка босяков — Он переплюнет певчего сардин
И потасовка без обиняков,
И мастера торжественных процессий.
A E T E R N IT A S
М. Б.

Зарцфмовав ростральную колонну —
Без умысла — с Растрелли и коммуной,
Почувствовать довлеющую связь,
Сообразить, что пальцы, холодея,
Дотронулись до цепи, и, змеясь,
Она не отличается от змея,
Сомкнувшегося в плотное кольцо,
Соединив и трека и халдея
В одно лицо.
Его черты, где, кроме прочих, скажем, готы,—
Всего лишь перелив на коже гада,
Лишь зыбкий блик на грани бытия,
Где промерцали звезды и планеты,
Труды и дни, тоска, и ты, и я,
Любовь и боль, события, предметы,
Их имена, стихии, хлябь и твердь,
И времена, и боги, и заветы,
И жизнь, и смерть.
ЗИМ А

Мы глотнули неба зимнего с лихвой,
С ледяной звездой и черною листвой.
Ангелам, промерзшим на лету,
С осени готовили настой
Хвойной карамели на спирту.
Накрывали стол и ждали Рождества,
Шевелилась страшно черная листва.
Пелись — только оды на помин.
Снились непонятные слова:
«Вы Богооставлены. Аминь».
* * *
Ты станешь свой в подземных домах,
Где внемлют каменный язык,
Ворсистый ужас насекомых
И пресмыкающихся крик.
У херувима — в диадеме,
У серафима — на крысах

Ты различишь иероглиф «время»,
Такой же, как иероглиф «прах».
И на челе твоем проступит
Фигура твоего греха,
И ангелы прочтут: «Преступен
В единстве смерти и стиха»,


О лег ЮР Ь Е В

Г ольдштейн
невидимый
РАССКАЗ

Г" ольдштейн полюбил мохнатые мокрые сумерки высотою с город. Город
1 был низкий — лишь два комариных шпица вкалывались да громоздкий
жучий шишак вдавливался в плоское грозно-розовое небо. В такие меже­
умочные часы Гольдштейн наверняка дремлет, свесив пальцы с кушетки,
иди кушает на кухне голубую сосиску, и сомнительно, что вздумает гля­
деться в зеркала, разве что походя в сортир: тогда придется с таинствен­
ным для жителей хрустом выдираться из тесно плетенной полутьмы Адми­
ралтейского сада и лететь стремглав, чтобы мгновенно проскользнуть бо­
ком, незаметно отдуваясь, по волнистой поверхности вделанного в кори­
дорный шкаф зеркального полотна. Это вот и было пока самое неприятное
в существовании Гольдштейна — вечно отрываться от всех своих дел, ино­
гда на другом конце города, а то и света,— и, поеживаясь в холодной из­
нутри амальгаме, где страшно — медленно и редко — катаются во тьме
крохотные ртутные шарики, показывать огорченному Гольдштейну, как он
сутул и широковолос, как нетвердо сидят на нем очки, какие у него узкие,
блестящие, глупо-иронические глаза. Лишь утром, в ванной, Гольдштейн
скрепя сердце втягивал щеки, приглаживал волосы и смотрел молодцом —
как бы признавал легитимность процедуры и старался сделать свою работу
получше. Хотя изображать Гольдштейна всяко было проще легкого — он
ведь знал его шаги и кивания, улыбочки и прищурочки, почесывания и по­
булькивания с младенчества, в последовательности их окостенения, и мог
бы не глядя показать любое его движение, даже детски-озабоченный взгляд
на приподнятую указательным пальцем к краю зеркальной видимости
письку — «хорошо ли растет?» (нельзя было не ухмыльнуться криво), да
хоть с закрытыми' глазами! — когда б и Гольдштейн их тоже закрыл. Но
если бы он их закрыл, Гольдштейн сейчас же ушел бы пройтись. Его сос­
тояние составляло все его состояние — и первые десятилетия он не уставал
наслаждаться каждой секундой вне зеркала — в этом широком городе, со­
стоящем из движущихся (вертикально) воды, (диагонально) воздуха, (го­
ризонтально) света, из переменчивых широкоугольных расстояний до ртут­
ного, отлого стоящего моря; в этом тесном городе, пахнущем сухой лист­
вою и чешуйчатой кожей, влажным кирпичом и электрическим гранитом,
щедро настоянными на настоящей смерти, в том нечеловеческом городе, на­
полненном всегда раскрытыми (для Гольдштейна) дверьми и окнами в че­
ловеческое жилье. Ах да, его состояние...— собственно, не при исполнении
Гольдштейн был совершенно невидим.
Сначала он ценил лишь одни пустые квартиры, чужие квартиры (коли
своей считать гольдщтейновскую — три ее неравновеликих обратных кис­
ты: в коридоре, у платяного шкафа и в ванной), их сумеречные комнаты с
никогда до конца не выветриваемой заглицериненной затхлостью, шеве­
лящие мелкосетчатыми наливными занавесями, шуршащие подобойными
кривизнами, позвенькивающие при проходе подземного поезда маленькими
закруглениями и заострениями, что эвентуально сообщают прозрачности в
глубине буфетов матовость и искрение. Темные зеркала радовали совер­
шенным отсутствием Гольдштейна и дополнительными разноформатными


карманами на случайную выборку (и он видел — неаккуратно) скопирован­
ного пространства. Ходу в них не было, но Гольдштейн о том и не сожалел.
Он медлительно обходил — маленький, в толстой серой одежде, не пере­
одетой после школы, — распотрошенные спальни и загроможденные кухни,
трогал осторожно холодные смятые простыни, пахнущие в расщельях
льном, сном и капельку мочой, примерял жаркие в подмышках клинопис­
ные халатики, слизывал сладкую пыль и яичную жирность с брошенных
в утренней панике неравноногих столиков. Лет до десяти он всего больше
любил деревянный автоматик, небрежно выпиленный из царапкой доски и
стоящий ненужно, вниз дулом, в остром углу треугольного коммунального
чулана одной длинной-длинной квартиры на Петроградской стороне (такой
длинной, что она, казалось, прорублена чумазыми чубатыми проходчика­
ми сквозь несколько — много! — соседних зданий). После он перестал там
появляться — город был слишком велик и прекрасно пуст. И его внутрен­
ности оказались повсюду почти что одинаковы, и какой было смысл воз­
вращаться на Петроградскую, если ты больше не любишь деревянного ав­
томатика? Все человеческое и близкое к человеческому устраивается в сво­
ем разнообразии примерно схоже, — понял Гольдштейн, — все кошачьи ле­
жанки ночью пахнут серой, все собачьи коврики, как самолетики, закупле­
ны обтекаемым и -ющим воздухом — что чуждо, беспримерно в природе:
нету, например, двух одинаковых птичьих гнезд, просто потому, что они по­
строены не птицами, а обстоятельствами места. Человека жилище соору­
жается обстоятельствами времени, а они во взятом отдельно месте одина­
ковы. Впрочем, многообразие тоже однообразно как идея, и Гольдштейн
скучал от тех же птичьих построек, за исключением, быть может, вороньих,
сучьих — приятно было качаться над городом посреди опавшей осени и во
всех щелях видеть дальнейшие перекрещенные щели обезлиствевшего пар­
ка. Но — только осенью и только лишь в парке Челюскинцев. К жилью же
людскому привлекала его (и не только осенью) не любознательность, а чтото иное — с тем же первым корнем, но еще неизвестно с каким вторым.
Гольдштейн осмелился появляться в квартирах ночью — он не умел
спать, и полная (до времени) его ночная свобода не насыщалась ни магиче­
скими танцами крыс в цинковых продмагах, ни недолеченным треском де­
нежных пачек в бумажных бандажах, ни капельно оплывшими картинами в
полукруглой тьме музейных аркад. Если в библиотеке купчинского дома
пионеров случайно забывали зажженной лампу, можно было читать Боль­
шую Советскую Энциклопедию на любимую букву <<Е», если нет — оста­
валось всю ночь качаться на пролетах Кировского моста, в редких лучевых
сеточках. Люди спали хрипло. Дыхание даже красавиц делалось к рассве­
ту неблаговонно. Они забрасывали руки друг на друга — и сталкивали
их, быстро взмокающие, свешивали ноги на пол — и, коротко мыча, вздер­
гивали их, когда паркетный холод касался ступней. Всюду было (не как в
сумерках — обжитое отсутствие, но — ) теплое безлюдье сна. Гольдштейн
осторожно вдвинул себя промеж двух неподвижно горбатых тел — они не
шелохнулись. Гольдштейн закрыл глаза и подумал: «Я тоже сплю». Зазве­
нел большой рогатый будильник. Женщина с сомкнутыми верблюжьими
веками перетянулась через мужчину к тумбочке и щелкнула. Ее старые
курносые груди царапнули Гольдштейна по гладеньким щекам — длинно
но одной и коротко по другой. Гольдштейн с силой вжал затылок между
подушек. Она еще больше налегла и поцеловала мужчину в татуированное
расплывчатым якорем предплечье. Гольдштейн задохнулся и лизнул влаж­
ную складку под ее левой грудью. Она пошарила у мужчины по затрещав­
шей грудй. Гольдштейн же, испуганный и незамеченный, подполз под нею
ногами вперед и ушел. И одновременно понял, что даже если б он вклю­
чил свет в библиотеке купчинского дома пионеров, ни единая душа все рав­
но бы этого не заметила.
Так получалось, что он-то воспринимал всеми пятью, но не мог (еще
не умел?) быть воспринят ни одним. И последствия его действий не изме­
няли ничего в принятой жителями картине мира. Можно было переставить
всю мебель в квартире — они бы садились на широкогорлую вазу, обтек­
шую синими китайскими цветами, полагая ее расщепистым псевдовенским
стульцем; вынимали бы длинные черные трусы из комода и жевали бы их
задумчиво, растерзав ножом и вилкой на желтой вихрастой книге «Петер­


бургские повести»; они ложились бы на пустое место и спокойно засыпали
до утра, зависши в полуметре от заволоченного свалявшейся пылью пола.
(Лишь в равно (но по разные стороны) удаленном от них и от него улич­
ном мире он мог звучно сломать ветку, плеснуть волною в реке и даже за­
душить какую-нибудь птичку — и это отразилось бы: прохожий бы услы­
шал звук и утер брызг, птица упала бы на лету и навсегда умерла. Что,
однако, ничего не изменило бы ни в чьей из картин.) Гольдштейн даже както решился было начать полное переустройство города для себя одного,
наблюдая десятилетиями за накоплением последствий • и последствий пос­
ледствий, но вовремя заскучал — хорошо, пусть голые милиционеры арбуз­
ными корками регулируют движение кроватей, пусть все деревья покро­
ются шляпами, включая пернатые из Театрального музея, а на троллейбус­
ных проводах развесится коллекция дамских сорочек в их историческом раз­
витии от тридцатого года — что с того, если показывать это некому? И не­
зачем. И к тому же через несколько лет город в его исходно данном
Гольдштейну виде будет безвозвратно потерян, а окажется ли новый
лучше?
Поэтому Гольдштейн теперь всячески охранял аутентичность — ставил
книгу откуда взял, мыл за собой посуду и гасил свет — чтобы найти при
случайном возвращении все как было и быть должно было. Да, он все ж
таки стал возвращаться. Ему нравилось мыться вместе с татаркой Далией
по четвергам в расколупанной ванне (она ожесточенно терла волокнистой
мочалкой свой синеватый пах, поджимала волосатые пальцы на ногах и
вертела круглой головой в желтой пластмассовой шапочке, усеянной мел­
кими бантиками). Ему нравились эти тонкие шевелящиеся бедра и морщи­
нистый мягкий живот, и он с силой вжимался, затекаемый ее горячей ро­
зовато-серой грязью, в пологий отгиб ванны — не потому, что она что-ни­
будь почувствовала бы, но именно поэтому. ...Ему нравилось смотреть, как
совокупляются старики Мартинсоны из дома номер пятнадцать по Гречес­
кому проспекту: Илья Лазаревич мелко подергивал поясницей сзади ле­
жащей на боку Инны Самойловны и старался не касаться ее ничем, кроме
как по необходимости головоногим, как он его называл. Инна Самойловна, переждав и не повернувшись, сухо сообщала, что, по словам Лизочки
Бухгольц, у Бухгольца уже давно не стоит, а он ведь на четыре года моло­
же. Илья Лазаревич виновато пхекал. ...Ему нравился сантехник Костома­
ров из Лахты, как он сидит субботним вечерам на крыльце — в блестящей
сизой майке, в длинных, будущих бермудских, трусах, разрисованных зе­
леными слониками по желтому полю, и пускает через ноздри дым себе под
толстые узкие очки. Красное солнце садится в залив. ...Особенно ему нра­
вилась одна девочка, на белых нитяных цыпочках пробегающая по темносверкающему коридору... но туда он ходил редко.
Существовали и другие, как он, но их Гольдштейн почти что не видел
и не чувствовал. Разве когда Гольдштейн шел домой по Невскорду мимо
длинной витрины или не размыкающегося ряда витрин (вроде окон мага­
зина детской одежды «Четыре Моисея», где из четырех плетеных корзинок
высовывали махровые ножки четыре целлулоидных пупса, одето-обутые в
голубые и розовые колготки) и благоволил иронически заинтересоваться,—
лишь только тогда оказывался Гольдштейн в обществе множества темных,
поблескивающих прохожих, как и он, исполняющих свой отражательный
урок. Все были при деле, а работать в простом стекле, даже темном, много
сложнее, чем в зеркальном, так что переглядываться было некогда. Да
Гольдштейн и стеснялся. Иногда он думал о них, перебирая обгрызенные
по краям семейные фотографии психической инвалидки Огуречиной. Что
они делают на свободе — шатаются по городу, как он, или смирно следуют
за своими отражаемыми?.. Семья огуречинская состояла из скуластых жен­
щин в белых, завязанных на шее платках или коричневых, с силой натя­
нутых беретках и белых, коричневых или бело-коричневых кошек. И ки­
ноартиста Кторова с фиолетовой подписью наискось. Гольдштейну каза­
лось забавно, что жители берегут в бархатных застегнутых книгах и стара­
тельно клеят и кнопят к клопиным стенкам совсем не свои фотографии.
«Интересно,— думал Гольдштейн,— если бы Гольдштейн сфотографиро­
вал меня, это была бы его фотография или кого-то третьего?» Психическая
инвалидка вязала, двигая ушами на опущенной пепельнокбсой голове. Те­
левизор голубел. Гольдштейн любил ее ожесточенное скуластое лицо, ее


длинные руки -с тонкими железными кольцами, ее концентрический желтосине-зеленый коврик, занимающий уже половину комнаты. Она только вя­
зала и бормотала что-то, и ничего больше никогда не делала. Это успокаи­
вало Гольдштейна. И только так пригреешься рядом с облачным спящим
котиком на оческах и ошметках деревенской жесткой шерсти, как —
дзззрл! — лети опять сломя голову: Гольдштейна родители погнали брить­
ся, «Вовсе и нет уж такой необходимости», — скептицизировал Гольдштейн,
водя бритвой ,„Агидедь” по маленькому злому подбородку. «.Сейчас про­
верю»,— предупредила шльдштейновская мамаша и вошла. Слава Богу,
юный хамула даже не обернулся, поэтому Гольдштейн смог увидеть лицо
своей матери. Она незаметно погладила его по спине, профессионально
сохраняя фамильно-ироническую усмешку. Так, почти неощутимый холо­
док в позвоночнике... Виделись они редко, очень редко, но это от них, впро­
чем, и-не зависело.
В Толстовском доме зарезали дворника. Косым коротким ножом Далия
тыкнула ему слева под челюсть и повернула. Кровь двумя поворачивающи­
мися вслед за лезвием струями чпокнула ей в лицо и обвисла из-под глаз
бахромой. Дворник хлюпко свистнул и пополз вниз, к ее босым черноволо­
сым ногам с поджатыми пальцами. « Д у р а к » ,— сказала Далия, вынула но­
жик из дворничьего горла и положила его на блюдо с винегретом. Гольд­
штейна стошнило с кожаного дивана на пол, он задохся и, слезясь, откры­
вал и закрывал рот. Далия пошла в ванную, снимая на ходу трусы. Она со­
биралась помыться и захлебнуться. Гольдштейн не мог вытащить ее голову
из пузырящейся розовым ванны, но мог выключить кран и выдернуть проб­
ку. «И ты дурак, Гольдштейн,— сказала Далия, подняв круглое блестящее
лицо от убежавшей воды,— я же все равно умерла». И снова с множест­
венным жестяным грохотом стукнулась о дно выпуклостью мелко подска­
кивающего лба. Ее широкие извилистые ягодицы пошевелились еще сколь­
ко-то времени и остановились. Гольдштейн заплакал о глупой татарской
жизни, которую не мог сохранить даже для себя одного.
С месяц качался он в заброшенном вороньем гнезде, сходя вниз только
по гольдштейновской надобности. Желтые лампы крест-накрест полосовали
парк, а в перекрестьях стоял желтый — плоский и наклонный — снег. На
смерзшихся дорожках нарастали неровноуступчатые тени. Тишина (которой
не мешали ни одинокоскрипучий прохожий, ни ровное лампионное клекотание) не обманывала — за нею сипло свистела в кулак смерть. «Интерес­
но, когда Гольдштейн, я тоже?..» Спросить было некого. Бог создал Гольд­
штейна, дал ему на позорище город, запеленутый прозрачно и мягко, и не­
любимую несложную службу, но не дал возможности спрашивать. Спро­
сить всегда можно, надо только придумать как. И кого. Мертвые ничего не
говорят, даже когда бесполезно расплескаешь крысиный лимонад или под­
режешь удавку, — только смеются и умирают. Гольдштейну было первый
раз в жизни холодно. В темном поезде, идущем, как дождь, на юг, с багаж­
ной полки (в головном углу которой ерзала, поскребываясь, сухая апель­
синная корка) слушал он тихие равнодушные слава «молодка», «откры­
ваюсь», «бура». Гнилое вино качалось в стаканах. Жирные тусклые кар­
ты, продольно вертясь, подлетали и коротко падали на столик. «Жухаешь,
шмара?» — спокойно спросили внизу. «Опять убивать будут»,— брезгливо
подумал Гольдштейн и вернулся. С граненого бока чайника смотрел он на
Гольдштейна — грушевидный, толстоносый, безухий. Гольдштейн выпятил
нижнюю губу. Нижняя губа Гольдштейна вывалилась и закрыла подборо­
док. «Все, готово», — сказал Гольдштейн и снял чайник с голубой лукови­
цы огня. На юг больше не хотелось. Маслянистое море, зеленые камни*
пронзительный свет. Пятнистые женщины, пахнущие песком и солью. Со­
ломенные замусоренные голенища пальм. Гольдштейн тосковал от нерус­
ской речи, поклектывающей в черночешуйчатых горлах, и от русской тоже.
Дальше?. Солончаковые города Анатолии, мраморные бараки Пелопоннеса,
желтизна сицилийских расщелин. Узкие подтяжки на белых немецких до­
мах, дымные решетки Парижа, красные английские кирпичи. Всюду одно
и то же^ всюду за шторами сонное бормотание воды и электричества, всюду
затертые порохом трещины в старой коже, всюду косо растут из-под пней
животов разностороннеизогнутые уды, похожие на бледные грибы-подоси­
новики, всюду щекочется взвешенный в воздухе сладенький детский


тальк — всюду жизнь выворачивает тебе одну и ту же свою пещеристую,
слизко-зернистую изнанку, если уж ты действительно невидим.
Открытая дверца шкафа пискливо покачивалась. Гольдштейн стоял на
коленях, положа руки на вздрагивающие перед ним пупырчатые пятиу­
гольные ягодицы. Не умел он этого делать, юноша. Гольдштейн, наглядев­
шийся уже всякого, с легким презрением повторял, диагонально сокращаясь
и удлиняясь вместе с шевелением дверцы, его слишком быстрые и слиш­
ком прямые тычки. «Видит ли он это презрение в моих червячьих без оч­
ков глазах?» Ладони Гольдштейна закоченели на ртутной, подсвеченной
желтовато и розово коже; изредка он полоскал ими по сужающейся, накло­
ненной, запятнанной расплывшимися родинками, слабо раздвоенной и теснорёброй спине, которая была не теплее. Спина приподымала из-под се­
бя голову, и тогда Гольдштейн видел, содрогаясь, ее худое, насмешливое
лицо — веснушчатый нос и маленькие прямые уши, торчащие между косых
и пегих треугольников волос. «Когда же это наконец кончится?..» Изум­
ленный, он почувствовал легкое сосущее кипячение в крестце, и чем боль­
ше росло изумление, тем дальше, глубже и шире от крестца разрасталась
полая воронка. Потом воронка перевернулась, резиново оттянулась, подро­
жала с мгновенье почти болезненно и в три длинных приема выплюнула всю
свернутую в кулек горячую жирную пустоту, что набрала. Опустошенный
кулек повисел, как бы задыхаясь, и упал куда-то вниз. «Так это оно и
есть?» — слабоизумленно подумал Гольдштейн, стукаясь подбородком в
продольную складку меж каменно сдвинувшихся лопаток. Гольдштейн за­
крыл глаза, но металлически-гладкое тело под его руками и животом по­
чему-то никуда не исчезло. Оно покачнулось только, лопатки его вновь ра­
зошлись, колени подогнулись, и вся конструкция на одном, ледяном и мок­
ром, шарнире тяжело подалась вперед и вниз —■сложилась. А Гольдштейн
смотрел, щурясь, поверх ломких пегих волос: лишь две приподнятые го­
ловы — как у испуганной двуглавой орлицы — остались в зеркале; все ос­
тальное (и чуть наклонная стена с раструбчатым бра и потекшей маргаринной картиной, и ромбическая кровать со всклокоченным бархатным покры­
валом, и голый Гольдштейн в темно-малиновых полушерстяных носках)
ушло из его видимости. «Он опустит сейчас голову, и больше ничего не бу­
дет...» Девицына шея извернулась, и вязкий беловатый язык вмазался
Гольдштейну в ноздрю. «Завтра утром, в девять, у ,,Сайгона’5» ,— услы­
шал Гольдштейн внутри себя низкий, слегка поскрипывающий, как будто
бы песочный, голос. «А как я тебя увижу?» «Никак». И побелевшими по­
догнувшимися ногтями красавица толкнула зеркальную дверцу.
«Может быть, я ее услышу?» — волновался Гольдштейн, стоя, как
цапля (левая подошва в косяк) на углу Владимирского и Невского. Гольд­
штейн был в институте, и, коли не выгонят с лекции, не меньше, чем на
полтора часа, обезврежен. Редкие утренние посетители, все больше мужчи­
ны в темно-серых пальто, кашляя, проходили сквозь Гольдштейна и пово­
рачивали сразу налево, где коньяк. Справа, где кофе, сидел под столом на
низком каменном подоконнике дьячок Колесников и, сомкнув географиче­
ские веки, свесив маленькие уродливые руки с колен, ждал кого-нибудь, кто
возьмет ему большой двойной и сыпкую широкорифленую трубочку со взби­
тым белком. Часы на Соловьевском гастрономе показали пол двенадцато­
го — значит, уже шестнадцать минут десятого. Гольдштейн почесал икру
мохнатым лиловым букетом, только что сломанным в Ботаническом саду.
Он, собственно, думал сейчас больше не о девушке, но о Гольдштейне. Глу­
пый, сонный, надменный мальчик, складывающий на долгих бесцельных
прогулках по тяжеловоздушному, темносолнечному городу свои тяжело па­
дающие пятистопные стихотворения, а ему лично так просто никто и звать
никем — остонадоевшая, но уже даже и не раздражающая причина мелоч­
ных перебивов жизни,— и он один, оказывается, может дать Гольдштейну
то, без чего и самые паршивые не жили на этой земле и что у них бессло­
весно, но общеочевидно считалось за наипервейшее условие минимального
существования: поговорить и трахнуться... Она явилась (Гольдштейн не по­
нял, как он это понял), и влюбленные побрели, бросивши баснословный бу­
кет поперек двух продавленных мокрых ступенек „ С а й г о н а — во Влади­
мирскому пошли они к площади: медленные, тихие и голые. Пошагали —
невидимые, неслышимые, неощутимые для немногих жителей, бегущих


(шаркая, где сухо, и шлепая, где лужа) между ними и сквозь них по осенне­
му городу, — и друг для .друга тоже. Но они были счастливы, Гольдштейн
с его ртутной девушкой. У Пяти же Углов она исчезла — пегая ее менжовка
осела по случаю бархатного сезона за материнский трельяж — тройная ра­
бота с двумя косыми проекциями, если кто понимает. Гольдштейн постоял
на пятом (с Цепным мостом в перспективе) углу еще сколько смог, но после
института Гольдштейн по обыкновению часами слюнил пустую кофейную
чашечку в „Гаднике” и как нарочно садился прямо перед тускложестяным
кожухом экспресс-автомата. Так что, обвернутый мгновенным вихрем, от­
несся Гольдштейн на Васильевский остров, к одинаковым желтым линиям,
•в полусарайный тыл Академии Художеств.
Теперь, как выжидательному песику, оставалось лишь повсюду трусить
за хозяином в смиренной надежде — впрочем, сам виноват, не понравился
тогда: не расстарался, не прогнулся, не подобрал живота, не втянул щек,
и устыженный Гольдштейн отныне избегал оптического усугубления своих
любодеяний. Старательно шевелил задницей под отстающим опускаться и
подниматься одеялом, аккуратно придерживал шуршащий раздвоенный
хвост ее белого плащика на всех черных лестницах точащего капельную
тьму города (пока откатывались от острых бедерных костей светло-голу­
бенькие плавки с как бы рукописной надписью Friday поперек паха), в цик­
лопическом кинотеатре „Великан” кротко наблюдал кремовый — потрес­
кивающий и мелькающий обрывами — кривой кинофильм ,,Зеркало” (пос­
матривая сбоку и на ее приподнятое лицо с подбородком почти отсутствую­
щего вида, с коротким носом, чей кончик был холоден, как кончик только
что вынутого из замка ключа, с ухом без мочки, сзади обогнутым бело-ко­
ричневыми волосами, вспыленными и высветленными обратным светом эк­
рана),— и, по всей видимости, совершенно бросил интересоваться, как он
выглядит при всем этом снаружи. Только через полторы недели в „Кок­
тейль-холле” на Староневском удалось Гольдштейну с нею расплывчато
повидаться в одной изнутри заросшей золоченою пылью витрине, но о но­
вом свидании не могло быть и речи: она уже сыскала другого.
Гольдштейн закружился в черноасфальтной осени, медленно замутняемой тусклой пестротою лиственной блевотины. Унйженный и оскорбленный,
оскорблённый и унижённый, он теперь сделался даже как-то милее. Пре­
рывисто и раздробленно скользя перед-под ним в тонкой бензинной воде,
Гольдштейн (которого тоже мутило) впервые в жизни с интересом смотрел
на его опущенное плоскощекастое лицо с еще маленьким мешочком под
подбородком. В темно-синей надувной куртке похожий на чайную бабу, он
шагал, высоко поднимая колени, беспрестанно протирая указательным
пальцем засиженные водяными волдыриками очочные чечевицы, и горбил­
ся, горбился, горбился. Дождь шел, как поезд, на запад. Гольдштейн забе­
гал в парадные встряхнуться по-собачьи и выкупать в шарфе очки,— и то
были всё знакомые Гольдштейну парадные. «Что он может обо мне знать,
мой непреднамеренный счастьедавец? — думал Гольдштейн. — Я-то знаю
о нем чуть меньше, чем Бог о человеке, но ничего не могу ему сделать —
ни хорошего, ни дурного. Он же знает обо мне уж, во всяком случае, не
больше, чем человек о Боге, но распоряжается моей жизнью — походя, не­
хотя — хотя не распоряжается, в сущности, и своей. Обо всем, что он сде­
лает или скажет, извещен я — по моей несчастной службе — заранее, за
два долгих мгновения, и за это ранее я могу побывать в Сан-Франциско и
воротиться, а он не успеет даже поковырять у себя в носу, где растут та­
кие изощренно-угольчатые, влажнопергаментные, зеленовато-коричневые
козявки».
В низком подвале гольдштейновского дома многоколенно изгибались
шипящие трубы, длинно линяющие тремя-четырьмя кожами зараз и не
умеющие скинуть ни одной, мелко вздрагивали стрелки внутри потно за­
стекленных бочечек манометров и барометров, плотно стлался по полу сер­
нистый пар. Гольдштейн здесь сидел (с полуночи до умывания) на заткну­
том полуистлевшей пробочкой круглом верхе градусника, вставленного в
отросток трубы, и все размышлял, как бы ему сообщиться с Гольдштейном,
пускай всего лишь только известить о своем отдельном существовании,—
хоть и знал наверное, что это невозможно. Сколько уж раз он пытался, с
болезненным усилием превозмогая свою обезьянью природу, сымпровизи­


ровать в зеркалах и ©сяких металлических, водных или же мебельно-поли­
рованных зеркалоподобиях что-нибудь означенно несоответственное: особо
кретинически вывалить язык, флюсом надуть левую щеку, придавить себе
добела нос — но тот успевал моментально (с не замечаемым им крохотным
запозданием) скорчить точно то же самое,— как будто бы не Гольдштейн
был его отражением, а он — Гольдштейна. «Вот она, твоя свобода воли,
мудила»,— мстительно думал Гольдштейн, свободно посещавший спецхран
Публичной библиотеки. Но то, что теперь власть в зеркале (как стало вдруг
очевидно, спервоначала не без восхищения и ужаса) переменилась, не пе­
ременяло ничего в невозможности сообщения между ними, между Гольд­
штейном и его обратной обезьяной. Исчерпав невеликий свой репертуар
гримас, Гольдштейн впал в апатию и опять угнездился в контрольном пунк­
те домового теплоснабжения, где никто не мог помешать его уединению,
поскольку вышибленный из инженеров и ныне теплообходчик Гольдштейн
ленился снимать за семьдесят рублей в месяц показания счетчиков и сда­
вал их в контору из головы.
Что ему еще оставалось — он снова пошел по домам, от Хашки к Маш­
ке, как именовалось это у хмуро-язвительной гольдштейновской бабушки.
Что-то изменилось за невеликую толику лет в знакомых Гольдштейну квар­
тирах: тишина стала суше, темнота гуще, мускулы занавесей дряблее. Мар­
тинсон Илья Лазаревич умер в содроганиях, и когда Инна Самойловна, не
оборачиваясь, спросила: «Ты всё?», он был всё. Костомаров, по навету са­
наторской нянечки Паши, подсел на семерик, и его моментально опетушили
за статью и бермудские трусы. Гоша Слуцкий купил джинсы. Каргамановы
развелись и положили между собой на постели небрежно вырезанный из
царапкой доски игрушечный автоматик. Прохоров уехал. Психическая ин­
валидка Огуречина довязала коврик. Девочка на белонитяных цыпочках
выросла и водила мужиков — краснолицых, серобородых, сероводородных.
На рассвете они оставляли ее каменно пьяную полулежа в кресле посреди
предутренней серости и тишины, — с ногами, поднятыми и расставленны­
ми, как у кузнечика. На полураскрытом рту мелкопузырчато и растресканно засохли лиловая помада и бледное старое семя. Блюдце с толстым мор­
щинистым окурком дымилось на пачке трехрублевок, как олимпийская ча­
ша. Гольдштейн подошел, развозя босыми ногами в волнах линолеума жир­
ное и холодное вино „Агдам” , постоял перед нею, поднимаясь и опускаясь
на носках, присел на корточки, нерешительно протянул левую руку (он был
левша) и осторожно навернул на палец жестко ссохшееся пепельное ко­
лечко из-под самого секеля. Не дает ответа,— как и следовало ожидать.
Гольдштейн снова встал, еще покачался и — стыдясь и жалея себя — при­
лег, обнявши кресло сцепившимися за короткошерстной рубчатой спинкой
руками. Вошло трудно, пошло сухо, впритирку, в обдирку, даже с болью.
«Все равно ничего не будет»,— злорадно думал Гольдштейн, ходя над
креслом, как приводной ремень. Но он ошибался: знакомое уже ноющее
изумление возникло, и, чтобы от него, краденого, избавиться, Гольдштейн
суетливо заторопился поясницей. Но когда оно стало густо и прерывисто
вытекать, спящая с открытым ртом красавица, не поднимая протертых
фиолетовых век, вдруг затряслась продолговатым животом в тонкую скла­
дочку и округло подняла с подлокотников лядащие руки, обнимающие пу­
стоту.
Рецепт счастья: полторы бутылки ,,Агдама” , — узнал Гольдштейн,—
и курящийся в круглых деревьях предутренний сумрак. Серая кожа да
длинные полые кости. Пепельная мокрая челка на сморщенном лбу. Вогну­
тые ключицы. Горчичные соски. Слюдяной пупок, С течением времени все
удобнее, все влажнее, все мягче становилась глинка пещерного лаза, все
протяженнее и ниже окончательный вздох из синюшного рта и все согласо­
ваннее с истечением Гольдштейна. «А если она родит дитя, кому оно до­
станется, мне или ей?» — однажды задался Гольдштейн, наблюдая с по­
доконника, как она просыпается на сбитой до полосатого матраса постели:
тяжело шевелится, трет ладонями всклокоченный затылок, свешивается
длинными жидкими грудями и волосами с кровати, длинно и жидко плюет
на пол — и понял, что хочет, чтобы ему.
Внезапно прорезался Гольдштейн, который четыре месяца не давал
о себе знать: неподъемно писал роман о жизни сзаду наперед — затея, по


суждению Гольдштейна, глупая и достойная братьев Стругацких. Мебели
на его съемной комнате не было никакой, кроме дивана и подоконника,
брился он раз в месяц на ощупь, а умывался никогда, поскольку боялся
появляться в безоконной коммунальной кухне, где психическая инвалидка
Огуречина, вообразившая себя пауком, развесила в мерцающем мраке жел­
то-сине-зеленые круглые сети. «Арахна Сергеевна, можно мне в ванную
пройти?» — жалобно просился попервоначалу Гольдштейн, но толстошерсгяная паутина сейчас же начинала хищно вздрагивать и зазывно покачи­
ваться. Так что он решил уехать в Америку.
Теперь надо было с ним ходить по присутствиям, отражаться, криво
посверкивая, в наспех продьпианных окнах досветных троллейбусов, в за­
стекленных малиновых досках с гербами, в малахитовых пудреницах овировских дам и в затуманенных пальцами никелированных стаканчиках для
карандашей. Зима качалась над городом, развесив повсюду слюдяные слюн­
ки, окутав улицы задержанным серым дыханием, взбив до невесомости бе­
ло-коричневый взвар на мостовых. Но Гольдштейн не замечал ее, послед­
нюю. Он умно продал по совету Инны Самойловны Мартинсон картину ху­
дожника Клевера с ,изображением клевера и купил две теннисные ракетки,
электрогрелку и книгу ,,Соборы Новгородской области” . Упаковочные му­
жики в узких толстых очках, веселые таможенники, быстро говорящие со­
седи по очередям за билетами и в банк, мадам Рыдванская, провезшая ко­
лечко с бриллиантовой крошкой под крайнею плотью шестилетнего Бори, —
все они начинали мелькать, кружиться, искривляться, как в комнате смеха
(жуткое воспоминание, которого он до сих пор не мог простить невинова­
тому в своей младенческой радости Гольдштейну), беззвучно разговаривать,
как только он закрывал глаза. Сил ни на что больше не было. Девушка що
стала просыпаться изумленно, ощущая, будто ей чего-то недодали во сне,
и не понимая чего; болели придатки и горло. В последнюю ночь перед от­
летом она, дура, даже прогнала гостей, не пила ,,Агдама” и не ложилась
спать; Гольдштейн бродил до четырех вокруг любимого кресла, в четыре
подошел и ударил ее по правой щеке. На сизоватой коже проступили четы­
ре красных пальца, а пятый, подогнутый к ладони большой, процарапал
ногтем кровоточивую черточку от подскульной выемки к носовому крылу.
Впрочем, она ничего не заметила.
Самое же ужасное, что Гольдштейну досталось место у окна. До по­
садки в Ирландии он почти безотрывно глядел на розовато-волнистые по­
ля, как будто ища в них поперечную облачным волнам полосу, проведен­
ную жестко и густо синей акварелью, и сутулого пограничника в маскха­
лате, напряженно всматривающегося в безграничную даль; так что прихо­
дилось хоть растекшейся в солнечном блике щекой, хоть золотисто- пунк­
тирным кончиком носа, но присутствовать в пылесосном стекле, едва за­
тененном подоткнутой под собственный поясок занавеской. Гольдштейн
сидел смирно, лишь иногда незаметно для прочих пассажиров доставал из
носа кусочки какой-то воблы и клал их в подлокотную пепельницу. Но пос­
ле Шеннона он прочно заснул, и Гольдштейн должен был добрых пять ча­
сов держать свое лицо в смеркшемся иллюминаторе почти неподвижно и с
хитро зажмуренным правым глазом. В аэропорту Кеннеди гольдштейновская шея, замороженная кривонаклонно, оттаивала с болезненным позвя­
киванием растаскивающихся позвонков. Дядя Брайан, толстобровый, треу­
гольнолобый, с вырезанным, как и у всех Брайниных, по-акульи ртом, под­
прыгивал за строем униформированных негритянок. Светло-голубой поли­
цейский в высокой многоугольной фураге поднял руку со вспененной же­
стянкой и медленно поманил. Гольдштейн шагнул за блестящую калитку.
Ему-то здесь все было внове — и гладкие лица, и легкие висячие одеж­
ды, и неравнозвездчатые цветные иероглифы на пристенке шоссе, а бедный
Гольдштейн, в зеркале заднего вида послушно вертя головой, предвкушал
уже всегдашнюю скуку и растерянность от Нью-Йорка, никогда не меняю­
щегося в своем заунывном разнообразии, в безостановочно праздном круже­
нии уступчатых, зубчатых, коленчатых (продольных, поперечных и наклон­
ных) каруселей, этого Нью-Йорка, посередке сложенного из длинных, ко­
сых, темностеклянных и светлометаллических плоскостей, — собственно, из
движущихся отражений (потому он еще с дополнительной тоской предвидел
почти беспрерывную, день-деньскую работу: умеренно успешливый дядя
Брайан обосновался в Манхэттене^, а по окраинам — из мутно-красного


брандвахтенного кирпича или замуравленных мелкой хвойной муравкой
маленьких серых панелей. А также и из солнечного пара и сгущенной во­
ды. Гольдштейна усадили есть гуттаперчевую индейкууи отмахиваться от
пневматических стрел троюродных племянников, а Гольдштейн уже вдыхал
в себя сиреневую, перепончатую, бензинную зиму. В Александровском са­
ду скрипел снег, он пахнул стально и миндально, и памятник Сталину с ле­
жащим у его ног Мандельштамом зарос белизной до ботфорт и колен. «Ну
чего? Чего врач сказал? Залетела?» — восторженно спросила школьная
подруга Лариса, которую Гольдштейн ненавидел за манеру переночевывать
и до утра расспрашивать о жизни дна, ковыряя мизинцем шелушащиеся
углы лба. «Нет, слава те Господи. Я уж прямо отпала. Только триппер».
Слава те Господи, в Америке было утро, и Гольдштейн старательно умы­
вался перед визитом в фонд поощрения еврейских писателей имени вдовы
Годдес. Он бросал себе в плоское, но полное лицо голубую американскую
воду, и в дробно закапанном зеркале Гольдштейн спокойно плакал. Потом
вытерся толстым бесшерстным полотенцем, причесался электрорасческой,
успокоился: «Мне-то, собственно, что? Это меня не касается. Их дела, не
мои». Подруги на радостях выпили зеленого чехословацкого ликеру, зае­
дая гнилую полынь крохотными белыми таблетками, и упали ниц на кро­
вать, даже не пощекотав друг дружку. «Трахну-ка я ту, шелудивую»,—
злобно рассудил Гольдштейн и пристроился к шероховатым каменным яго­
дицам с неглубокими красноватыми выемками по обе стороны полусросшегося разреза.
Снежный туман стоял над рекой, и подразумеваемое на севере море
казалось обволокнуто частой, тускло светящейся сеточкой. Мосты, с жел­
товатыми клубами фонарей, похожи были на смутные световые горбы, чуть
более плотные, чем бело-коричневые линии зданий и дымящаяся взбитая
вода. Лишь деревья чернели кое-где вещественно. Гольдштейн сидел непод­
вижно в вороньем гнезде, и снег не задерживался на ei*o голых плечах —
стекал гладким порошком. Он уже секунду как знал, что Гольдштейн под­
нимается в верхнюю ванную вдовьего кривоплечего домика в Гринвич-Вил­
лидж, отведенного ему под четырехмесячный пансион. Еще оставалось
полмгновенья, чтобы слепить из подручного снега нежно-сиреневый мах­
ровый халат с обведенными синим кантом отворотами и вонзиться пяти­
кратно в сплошь (кроме пола) озеркаленную ванную невеселой вдовы.
Гольдштейн изо всех отпущенных ему сил цеплялся своими мягкими неви­
димыми руками за скользкие сучья вороньей колыбельки. «Не пойду. Хва­
тит. Пусть съезжает с ума, коли хочет, а я не пойду». Его перекручивало
и стягивало с болезненной силой, почти как тогда, в первый раз в зеркаль­
ной дверце, но он еще мог держаться и держался как мог. И вдруг пружин­
ная сила разом спала, рассеялась по всему телу горячо и щекотно, и Гольд­
штейн понял: свободен. Можно раз и навсегда позабыть о том, другом, ни­
когда больше не видеть этого короткого жесткого лица и длинного мягкого
тела. Можно жить как хочется — быть может, вечно — в этом низком, то
лилово, то желто, то розово затуманенном городе между растопыренных
пальцев реки, — он совершил чудо: он опоздал.
И Гольдштейн сломя голову понесся в Нью-Йорк. «Какая, интересно,
рожа сделалась у Гольдштейна, когда он увидел во всех пяти зеркальных
полотнах свое собственное отсутствие?» Кроме того, пропадал неоценимый
опыт, без которого и человек не человек: до этого дня и большое хождение
Гольдштейна, и малое хождение Гольдштейна совершались или вообще без
зеркал, или в не достигаемом ими низу. «Что, интересно, чувствуешь, когда
писаешь? Может, лучше бы отделиться завтра?» Гольдштейн, уперши локти
в коленки, весело распевал на горшке песню ,,Встретились мы в баре ре­
сторана, как мне знакомы твои черты” . Пять взнатуженных отражений,
включая и висящее вниз головой, усердно повторяли каждое его веселое
содрогание. Ходу к ним не было. Место было замещено, Гольдштейн вер­
нулся назад.


Викентий

Век

МАТВЕЕВ

страстей,

крови

и славы

ЖЕНЩИНЫ КОРОЛЕВСКОГО
ДОМА ТЮДОРОВ

ВЕЛИКОЕ БЕЗБРАЧИЕ
Стократ блаж ен, кто кровь смиряет,
Чтоб на зем ле путь девственный свершить...
У. Ш е к с п и р . Сон в летнюю ночь.

Карона е типами
Л алеко не все самодержцы-мужчшты могли бы претендовать на такое же
г-А место в пантеоне славы британской монархии, как три королевы —
Елизавета I, Виктория и Елизавета II (XVI, XIX и XX 1века). Недаром
«елизаветинская» и «викторианская» эпохи прочно укоренились в англий­
ской истории и ассоциируются с величием, могуществом Британии. «Неоелизаветинская эпоха» истории еще не принадлежит, но нынешняя хозяй­
ка Букингемского дворца за четыре десятилетия ее правления, несомнен­
но, достойна занять место в этом славном ряду.
Елизавета I, Виктория и Елизавета II вступили на престол молодыми,
примерно в одинаковом возрасте, это единственное, что их роднит, у каж­
дой хватало забот, проблем, трудностей, отражавших специфику их вре­
мени.
Елизавета I. Стройная 25-летняя девушка со смуглой кожей, ры­
жими волосами, изящными руками. В отличие от своей предшественницы
на троне Марии Тюдор новая королева предпочитала строгие тона в своем
туалете, ее любимыми цветами были белый и черный. От нее веяло энерги­
ей, уверенностью в себе.
После казни ее матери Анны Болейн, когда крошке едва исполнилось
три года, она спросйла свою гувернантку: «Где моя мама? И почему вчера
я была леди принцесса, а сегодня леди Елизавета?»
Гувернантка леди Брайан осмелилась пожаловаться ее отцу Генри­
ху VIII на стесненные обстоятельства, в каких оказалась воспитанница. Не
хватало даже приличной одежды.
Родитель быстро откликнулся: вымещать на единокровном, хотя и
объявленном после казни Анны незаконнорожденном ребенке свое недо­
вольство он не собирался.
Елизавете было дано отличное образование, недаром ее называли «кем­
бриджской девицей». Этот университетский центр — очаг протестантства —
посылал королевскому двору своих лучших выпускников. В течение двух
лет Роджер Ашам — профессор греческого языка — учил девочку лингви­
стике и другим предметам. От него она переняла увлечение охотой и вер­
ховой ездой.
Генрих к концу правления восстановил двух своих дочерей Марию и
Елизавету в правах наследования, но больших благ это пока девушкам не
Окончание. Начало см. «Октябрь» № 8 с. г.


сулило. Наоборот, с ними стали связывать свои честолюбивые замыслы не­
которые царедворцы. С таким посягательством на свою честь Елизавета
столкнулась в доме последней супруги Генриха VIII Екатерины Парр, где
какое-то время она жила после смерти отца. Об этом уже говорилось в пер­
вой части повествования. Напомню, что Екатерина после смерти Генриха
вышла замуж за Томаса Сеймура из семейства, завоевавшего видное место
при королевском дворе. Не таясь, он начал заигрывать с девушкой, наве­
дывался по утрам в ее спальню. В мае 1548 года Елизавета была вынуж­
дена покинуть этот дом, а в сентябре того же года Екатерина Парр сконча­
лась.
Томас не отставал от нее, и ей пришлось напрямик заявить, что без со­
гласия Тайного совета она сочетаться браком не может. В Совете господст­
вовал брат Томаса Эдуард, герцог Сомерсет. Братья недолюбливали друг
друга. Завидуя Сомерсету, Томас вступил в заговор против него и был
казнен.
Подозрение в сообщничестве пало и на Елизавету. Она категорически
отрицала причастность к «изменнической активности».
В таком духе было составлено несколько ее посланий, направленных
Сомерсету. Фактически это были ее первые государственные документы.
Ведь от того, как к ним отнесутся, зависела дальнейшая судьба нации, а не
только ее участь.
Елизавета была полностью оправдана, причем публично, на чем она
особенно настаивала, уже тогда отдавая отчет © важности общественного
мнения.
Некоторые английские биографы Елизаветы высказывают предполо­
жение, что именно эта история внушила ей отвращение к супружеству...
3
августа 1553 года Елизавета скакала на лошади бок о бок с Марией
Тюдор при триумфальном вступлении той в Лондон. Прошло немного вре­
мени, и над девушкой нависла новая угроза уже со стороны ее сводной се­
стры-королевы. Елизавета — убежденная протестантка. Стало быть, ее на­
до было обратить в истинную, католическую, веру!
Мария требует от Елизаветы соблюдения месс и других католических
обрядов. Отпора не следует, требуемое исполняется.
Все же в конце 1553 года Елизавета решает покинуть королевский
двор и уединиться в поместье Хетфилд. Шаг мудрый. Обстановка в стране
осложняется. Королева-католичка отталкивает от себя многих, кто ее не­
давно приветствовал. Все больше протестантов связывают надежды на луч­
шую долю с Елизаветой. Мария и ее испанские советники знают об этом.
Мнительная, изведавшая цревратности капризной фортуны Мария с
тревогой восприняла весть об удалении Елизаветы в поместье и несколько
раз давала знать о желании видеть ее радом.
В ответных письмах Елизавета уверяла королеву в преданности и ссы­
лалась на недомогание как причину своего отсутствия. Тогда в Хетфилд
направляются врачи и не находят оснований для того, чтобы ей не вернуть­
ся в Лондон. Не торопясь, Елизавета, одетая в белые одежды, словно на
казнь, пускается в путь.
А Мария только оправлялась от шока восстания, поднятого против нее
Томасом Уайаттом. Оно было разгромлено, но власти стремились вырвать с
корнем смуту и обратили взор на Елизавету. Было известно о попытках
Уайатта вступить с ней в контакт.
Следственная комиссия сумела раздобыть лишь одно свидетельство—
копию письма Елизаветы к одному из заговорщиков. Ничего предосуди­
тельного в письме, однако, не содержалось. Все же некоторые члены Тай­
ного совета настаивали на казни Елизаветы. По возвращении в Лондон она
была помещена под домашний арест.
Мария также склонялась к расцраве. Опасаясь выступлений лондон­
цев в защиту Елизаветы, власти решают отправить ее в Тауэр. 17 марта за
ней является стража. Она выпрашивает день для составления письма коро­
леве. Ей разрешают. Буквы в письме пляшут, как пьяные. Елизавета не в
состоянии сдержать волнения. На карте ее жизнь. Она даже делает грам­
матические ошибки. Чистое пространство на листе прочеркивается: как бы
от ее име§ш не было начертано что-либо фиктивное.
Отвергая возводимую на нее нацраслину, Елизавета умоляет короле­


ву: Ваше Величество, пусть совесть подскажет Вам, как лучше распоря­
диться мной...
На следующий день девушка в Тауэре. Помещение вполне приличное.
Разрешены прогулки ко дворике под надзором пяти стражников.
Два месяца неволи. В полной безвестности о том, что ее ожидает.
Между тем письмо принцессы трогает королеву, готовящуюся к венчанию
с Филиппом. В конце ацреля Совет выносит решение о высылке Елизаветы
•в Вудсток, в графство Оксфордшир. И местечко, и отведенный для ссыльной
домик — не худшие из возможных вариантов, так же как назначенный для
надзора за ней незлобивый сэр Генри Бедингфилд из рода Норфолков.
На пути в Вудсток Елизавету приветствовали толпы народа. Ее при­
глашали в дома, ставили угощенье. У Бедингфилда не было инструкций
на сей счет, и он разрешал подобные вольности.
Увидев, где ей предстоит жить, принцесса возмутилась: всего четыре
комнаты! У Бедингфилда была .другая забота: в одной не имелось замка...
Годичное пребывание в Вудстоке не было тягостным. Она надеялась
на лучшее будущее: Мария, как было известно, не отличалась крепким здо­
ровьем.
Осенью 1555 года Елизавете было разрешено вернуться в поместье в
Хетфилде. Немногим ранее она виделась с королевой. Испанские советни­
ки Марии уговорили ее поспешить с выдачей Елизаветы замуж за одного
из представителей правивших на континенте династий. Важно было уда­
лить наследницу-протестантку из Англии.
Однако Елизавета проявила неожиданную твердость.' На все настояния
королевы следовал ответ:
'
— Я довольна своим положением и не вижу для себя иного образа
жизни...
Марии пришлось отступить. Собственный опыт су дружества, если пом­
ните, был неудачен.
Последние годы царствования кровавой Марии Елизавета с друзьями
провела в Хетфилде. Она внимательно следила за обстановкой в стране.
Лучшим ее советчиком был Уильям Сесиль. С ним ежа 'познакомилась,
когда он входил в окружение герцога Нортумберленда, а затем сумел при­
близиться к Марии, что и спасло ему жизнь. Елизавета и Сесиль проник­
лись взаимным доверием как люди умеренных, рациональных взглядов.
Сесиль согласился взять на себя управление имением в Хетфилде, и это поз­
волило ему, не привлекая излишнего внимания, навещать Елизавету, дер­
жать ее в курсе событий.
Главная забота — не вызвать у Марии подозрений. Поэтому Елизаве­
та старалась ретиво соблюдать католические обряды.
Раскрытие в конце 1555 года еще одного заговора против королевы
сопровождалось массовыми арестами, но затворницу Хетфилда не трону­
ли, хотя кое-кому хотелось бы видеть ее в Тауэре. Проведенные обыски об­
наружили спрятанную любимицей Елизаветы гувернанткой Кэт Эшли про­
тестантскую литературу. Эшли оказалась в тюрьме, но, поскольку короле­
ва не сомневалась в лояльности Елизаветы, Кэт была освобождена.
Охладевший к Марии Филипп начал подумывать о браке с Елизаветой,
сознавая, что его супруга долго не протянет. В Елизавете он усматривал
меньшее зло, чем в близкой ему по религии Марии Стюарт Шотландской —
следующей после Елизаветы претендентке на английский 'Престол. Пяти лет
шотландка была помолвлена с дофином Франции и отправлена из Шотлан­
дии во Францию. С Елизаветой Филипп связывал возможность союза Анг­
лии и Габсбургов против Франции.
Кроме того, сердцеед с Пиренеев был напуган активизацией во Фран­
ции англичан-эмигрантов, возможной их высадкой в Англии. Мария в те
дни июня 1557 года, опасаясь покушения, сочла нелишним облачиться под
одеждами в латы, однако, доконали ее не внешние угрозы. Королева про­
студилась и умерла.
Итак, 17 ноября 1558 года Елизавета I — на троне, и у нее нет вроде
бы оснований сетовать на отсутствие энтузиазма ее подданных по этому
поводу. На улицах Лондона царило ликование. Люди хотели верить, что с
Марией унесены в мошлу костры, на которых сжигались жертвы ее фана­
тизма, и другие приметы инквизиции.


Незадолго до восшествия на престол Елизавете попалось на глаза хо­
дившее по ст,ране сочинение шотландского проповедника-пресвитерианца
Джона Нокса «Первые трубные гласы против чудовищных легионов жен­
щин». Памфлет сочился ненавистью к женщинам как творениям -во всех
отношениях слабым, ограниченным, а потому недостойным занимать трон
и властвовать над мужчинами.
Большинство коллег Нокса отмежевалось от него, но Елизавета была
задета за живое и считала, что он не получил должного отпора от реформаторов-гуманистов в Англии и на континенте. Двусмысленным, по ее мне­
нию, был ответ Кальвина на вопрос: как он смотрит на женщин — управи­
тельниц государством? Ответ гласил, что это является отклонением от нор­
мального порядка вещей, хотя в отдельных случаях женщины могут дости­
гать высот и на таком поприще.
Подобное предубежденное, пренебрежительное отношение к женщине
глубоко возмущало Елизавету, хорошо усвоившую вычитанные ею в Писа­
нии слова: нет ни мужчины, ни женщины, ни эллина, ни иудея... Слова, не
признающие разницы между мужчиной и женщиной, поскольку души тех
и других одинаковы, а сама любовь, которую проповедовал Спаситель, воз­
вышается над мужским и женским.
Но одно дело было верить в себя, свои возможности, другое — утвер­
дить в этом своих ближайших советников мужчин. Ее первый министр
Уильям Сесиль упрекал иностранного посла в Лондоне за то, что тот обра­
тился за разрешением важного вопроса сначала к королеве: такие дела,
мол, слишком сложны для женского разумения!
Между тем корона во время церемонии, состоявшейся 14 января 1559
года, возлагалась на женщину, сознававшую ответственность перед нацией
и трезво оценивавшую свои возможности. Блеск торжеств надо было оправ­
дывать делами. Лишь на процессию в Сити пошло 23 ярда (около метра в
каждом) золото-серебряной парчи с горностаевой отделкой. 700 ярдов лег­
ло на землю ковром от Уайтхолла до Вестминстерского аббатства. Торжест­
ва начались с кортежа на лодках и баржах, проследовавших к Тауэру.
Множество пристальных взоров следило во время коронации за дета­
лями происходящего: считалось, что в такой момент небеса могли послать
на землю предзнаменование о грядущем. Ничего настораживающего не за­
метили, за исключением намеренного нарушения Елизаветой порядка като­
лической службы в аббатстве.
Еще до коронации Елизавета убеждала высшего духовника предстояв­
шей церемонии не совершать обряда Вознесения. Епископ категорически
возражал, полагая, что своим согласием на коронование Елизаветы он и
так преступил черту дозволенного католической церковью.
Дело в том, что он был единственным епископом, кто согласился
участвовать в коронации. Остальные подняли форменный бунт, разгневан­
ные отменой Елизаветой ряда актов королевы Марии, восстанавливавших
независимость церкви от монархии.
Пока коронация не состоялась, Елизавета благоразумно воздержива­
лась от кар «бунтовщикам», но когда позднее епископы отказались прине­
сти ей, королеве, клятву верности, половина «бунтарей» была отправлена
в Тауэр, потом, правда, все вышли на свободу.
Остальное духовенство подчинилось без особого сопротивления воле
монархини; и если впоследствии ей приходилось прибегать к жестким ме­
рам в отношении строптивых слуг церкви, то лишь ради прочности престола.
Она понимала: -против веры дубинка — орудие неподходящее.
— Ручаюсь моим королевским словом в присутствии самого Бога, что
никому не будет причинено никакого беспокойства, ни допросов, ни иссле­
дований их тайных помышлений в делах, касающихся исключительно ве­
ры... — таков был ее завет, и она его редко нарушала.
В изданном в Санкт-Петербурге в 1868 году сочинении маститого анг­
лийского историка Г. Т. Бок ля «Отрывки из царствования королевы ЕлисаветьБ» названы два основных принципа ее правления: обуздание власти
духовенства и ослабление влияния крупной поземельной аристократии.
Иначе говоря, речь шла о курсе, рассчитанном на укрепление устоев госу­
дарства под главенством монархии.


Выбрав умных, .инициативных советников во главе с У. Сесилем, Ели­
завета обеспечила себе надежную опору для проведения необходимых пре­
образований.
Все ее начинания, как правило, были хорошо продуманы и подготов­
лены. 18 месяцев готовилась денежная реформа, предусматривавшая .ре­
вальвацию, повышение курса национальной валюты. Во избежание спеку­
лятивных сделок в последний момент королева объявила ее на два дня
раньше назначенного срока. Эта реформа стала одной из самых успешных
в истории Англии. Была изъята обесцененная при Генрихе VIII валюта,
приостановлен рост цен.
Именно в дороговизне и инфляции королева, не обладая специальны­
ми знаниями, видела главное зло: оно дестабилизировало общество, вос­
станавливало население против власти, допускающей подобные явления.
В числе тех же мер, предпринятых королевой, отвечавших жизнен­
ным интересам нации, был и курс на самообеспеченность страны оружием.
Налаживалось его производство в отечественных мастерских, добывались с
помощью, если требовалось, агентуры секреты такого производства, осо­
бенно в Германии, где трудились искусные мастера-оружейники.
Во внешней сфере наибольшее беспокойство внушала перспектива со­
единения сил католической оппозиции в Шотландии с Францией, выхода
этой державы на северные рубежи Англии. Как следовало поступить? Сре­
ди членов Тайного совета, обновленного на две трети Елизаветой, единства
по этому вопросу не было. Сомневалась и королева. В ноябре — декабре
1559 года тщательно взвешивались все «за» и «против» в вопросе о на­
чале военных действий. Впервые Елизавете приходилось принимать реше­
ние такой важности.
24 декабря большинство членов Совета высказалось за войну против
Шотлацдии. Английская флотилия направилась на север, но вслед ей ко­
ролева, славно испугавшись, послала приказ о возвращении судов. Было,
однако, поздно.
Опасения по поводу неудачного исхода операций не оправдались.
Францию разрывали религиозные конфликты, и она не могла прийти на
помощь единоверцам в Шотландии. Убедившись в пассивности Парижа,
Елизавета подкрепила действия флота тем, что отправила войска к грани­
цам о Шотландией, выступив одновременно с прокламацией об отсутствии
у нее территориальных притязаний к Шотландии. Снова в расчет бралось
общественное мнение.
Сперва английские войска не добились успеха. К лету 1560 года на­
метился перелом. Шотландцы отступали. Франция была вынуждена ото­
звать свои контингенты из Шотландии. 6 июля в Эдинбурге французские
представители поставили подписи под договором с Англией, предусматри­
вавшим отказ Парижа от посягательств на английский трон и согласие на
англо-шотландский союз.
Компромисс был ненадежным. Возвращение Марии Стюарт в Шотлан­
дию в декабре 1560 года после кончины во Франции ее первого супруга
Франциска не сулило Елизавете ничего хорошего. Мария была непреклон­
на, отстаивая свои права на английский трон.
Перемены в обществе в условиях Реформации размывали сословные
перегородки. Елизаветинский двор отражал определенную степень демо­
кратизации внутренних порядков. Врата королевской резиденции распахи­
вались перед музыкантами, поэтами, живописцами, учеными — и мужчинами-красавцами, если те представляли знатные, состоятельные семейства.
Зная о производимом ею впечатлении, Елизавета любила появляться
на публике. Дворец Уайтхолл выходил на Темзу, и королеву часто видели
на реке в лодке за веслами. К дворцу примыкал крытый теннисный корт,
этот вид спорта тогда мало походил на современный: мяч должен был сна­
чала отскакивать от стен помещения, а затем от пола. Елизавета поклон­
ницей этой игры не была.
Зато любовь к верховой езде не изменяла ей до последних если не
дней, то месяцев. Перед завтраком, обычно плотным, танцы в одиночку.
Весьма неравнодушна она была ко (всему сладкому, мучному, не тревожась
о талии. Правда, с возрастом ей пришлось все чаще довольствоваться пи­
щей, не требовавшей разжевывания. Из напитков она предпочитала пиво,
но любила и легкое вино,


Покои во дворце Уайтхолл, где она принимала ванну, были отделаны
зеркалами. Какая женщина не желает выглядеть привлекательной? Лучшее
в тогдашней косметике было в распоряжении королевы и щедро ею исполь­
зовалось.
Как раз во время военных действий в Шотландии Елизавета воспыла­
ла самой сильной в ее жизни страстью — к Роберту Дадли из семейства
Нортумберлендов.
Ходили даже слухи о появлении у Елизаветы внебрачного ребенка от
Роберта Дадли. Их распространителям отрезали уши. Хорошо, что не язык!
Слухи связывались с невыясненными обстоятельствами смерти супруги Ро­
берта Эми Робсарт как раз в то время, когда заговорили о намерении коро­
левы выйти замуж за этого красавца.
Тогда королева стала на публике отдаляться от своего фаворита, но
он по-прежнему пользовался ее благоволением, был посвящен в рыцари
Ордена подвязки, получил титул графа Лестера, стал собственникорд пожа­
лованных ему поместий, в том числе замка Кенилворт, запечатленного в
романе Вальтера Скотта.
Он заводил любовниц, дважды тайком от королевы женился, о чем она
узнавала. Однажды, разъяренная, она отправила бы его в Тауэр, если бы ее
не отговорили, ссылаясь на неблагоприятный общественный резонанс. По­
добные доводы всегда действовали.
Избежал Роберт наказания, пытаясь смести с поста главу Тайного со­
вета У. Сесиля. Члены Совета уже поставили было Сесиля на колени, когда
вошла осведомленная о готовившейся расправе королева и вернула мини­
стра на законное место.
Новое дворянство, формировавшееся из наживших состояние коммер­
сантов, хозяев мануфактур, которые скупали землю в сельской местности,
видело в Елизавете свою монархиню. Не города, державшиеся тогда на рег­
ламентации гильдий, на цеховом производстве, выступали стимуляторами
производительных сил, а многочисленные «домашние» мастерские по вы­
делке шерстяных тканей — главная статья вывоза из дервенской мест­
ности.
Испанцы в конце 50-х годов закрыли для Англии центр сбыта такой
продукции — Антверпен. В результате ее торговля стала переориентиро­
ваться на заморские территории. Мореплавание становится призванием
многих юношей. Королеве посвятил свой труд «Описание разных вояжей,
имеющих отношение к открытию Америки» Ричард Хаклют. Он писал:
«Кто из монархов до Ее Величества развертывал полотнища в Каспийском
море? Кто основал консульства в Триполи, Алеппо, Вавилоне, Бухаре, и —
более того — кто когда-либо раньше слышал о присутствии англичанина в
Гоа? Кто пересекал пролив Магеллана, курсировал вдоль побережья Чили,
Перу, траверсировал внушительное пространство южных морей, высажи­
вался на Луцоне перед лицом противника, вступал в союзы с молуккскими
принцами, ступал на остров Святой Елены и в конце концов возвращался
домой нагруженный товарами из Китая — как это делали подданные на­
шей процветающей монархии?»
Первое десятилетие правления Елизаветы — это учреждение королев­
ской биржи в Лондоне, экспедиции для открытия торговых путей в Афри­
ку и Америку адмирала Джона Гокинса, расширение операций Московской
компании, возобновление начатого Генрихом VIII строительства крупного
флота, вооружение судов пушечными батареями, давшими преимущество
Англии над флотами других стран, оснащение сухопутных войск аркебуза­
ми — ружьями с фитилем — вместо традиционного лука, издание первого
акта о подмастерьях...
Ободренная успехом в Шотландии, Елизавета решается на отправку
войск во Францию, чтобы поддержать гугенотов, притеснявшихся католи­
ками. Был захвачен Гавр, но решающего преимущества это англичанам не
дало, в гарнизоне вспыхнула чума, порт пришлось оставить.
Хуже того: вернувшись домой, солдаты занесли инфекцию. Осенью
1563 года в Англии от чумы умерло около двадцати тысяч человек, в том
числе испанский посол Куадра, немало потрудившийся над разжиганием
враждебности между двумя странами. И если в течение двадцати лет меж­
ду ними не было войны, это было заслугой прежде всего дипломатии Ели­
заветы I.
7. «Октябрь» № 9


Осенью 1559 года десятки иностранных особ делали Елизавете пред­
ложения. Эрик, шведский принц, например, четыре раза наталкивался на
ее отказ. С другими претендентами она могла заводить затяжные игры, пре­
следуя только ей известные цели.
С конца 60-х годов оживленные контакты установились между ней и
царем Иваном IV, о чем стоит рассказать подробнее.
Еще Мария Тюдор завязала торговые отношения с Русью. При Эдуар­
де VI Ричард Чанс лер вместе с Хью Уиллоби, отправившись на поиски се­
веро-восточного прохода, достигли берегов Кольского полуострова, Архан­
гельска. Во время зимовки Уиллоби и его спутники погибли от холодов.
Чанслеру повезло. Он достиг устья Двины. В «Двинской летописи» сказа­
но: «...Прииде корабль по морю на усть Двины реки и обслався: приехали
на Колмогоры в малых судех... от английского короля Едварда посол Рыцарт, а с ним гости»...
Взаимная коммерция стала развиваться. Как первопришельцы англи­
чане получили привилегии в своих операциях. Торговля способствовала по­
литическим связям. В 1569 году через англичанина Дженкинса Иван Гроз­
ный в тайном послании Елизавете I предложил, чтобы между ней и им бы­
ло учинено клятвенное обещание: «Если кто-нибудь из нас по несчастию
принужден будет оставить свою землю, то будет иметь право приехать в сто­
рону другого для спасения своей жизни, будет принят с почетом и может
жить там без страха и опасности, пока беда минует и Бог переменит дела».
Елизавета в ответе обещала, что если когда-либо ее дорогой брат, ве­
ликий русский император и великий князь, будет принужден оставить свою
страну вследствие ли заговора или нападения внешнего врага, она примет
его, жену его и детей с почестями, он будет проводить жизнь в полной сво­
боде и спокойствии, пользоваться полной свободой относительно веры, бу­
дет отведено ему удобное место, где он сможет жить по своему содержа­
нию сколько времени ему будет угодно.
Затем переписка царя и королевы приняла новый и неожиданный обо­
рот. Иван IV дал знать Елизавете о намерении сочетаться с ней браком.
Предложение было вежливо отклонено. Царь был раздосадован, но не обес­
куражен. Через посланного королевой в Московию медика Роберта Якоби
до царя дошло, что у Елизаветы есть племянница по матери Мария Гас­
тингс. Направленному в августе 1582 года в Англию дворянину Федору
Писемскому было поручено попросить Елизавету прислать «парсону» Ма­
рии, то есть ее портрет: «Вуде она пригодится к нашему государскому чи­
ну, то мы с тобою, королевною, то дело станем делать, как будет приго­
ж е»,— говорилось в послании.
На возможные вопросы о тогдашней жене Ивана IV Писемский дол­
жен был пояснить, что «государь взял за себя боярскую дочь не по себе, и
если королевнина племянница дородна и такого великого дела достойна, то
государь наш, свою отставя, сговорит за королевнину племянницу».
4
ноября того же года Елизавета I приняла русского посла и он добро­
совестно изложил порученное. Ничего определенного в ответ он не услы­
шал. Шли недели, а миссия не продвигалась. Вопрос о сватовстве королев­
ские министры связывали с уступками Россией Англии в торговле, посколь­
ку к этому времени обозленный неудачей своего сватовства царь лишил
английских купцов ряда их льгот. В лондонских переговорах этот вопрос
стоял как важнейший. Однако полномочий на возобновление уступок у пос­
ла не было.
Прослышав о нраве Ивана Грозного, Мария Гастингс отказалась от
брака, а Елизавета, вообще считавшая замужество неволей, была рада рас­
строить это сватовство. Попытка российского самодержца породниться с ко­
ролевским домом Англии оказалась безрезультатной.
Досаду сиятельных иностранных особ, обманувшихся в своих ожида­
ниях, Елизавете было пережить легче, чем выдержать нажим парламента.
Кто будет ее наследником? Вот что волновало в одинаковой степени и
протестантов и католиков. Перенесенная королевой осенью 1562 года ос­
па, чуть было не сведшая ее в могилу, усилила беспокойство. Помимо Ма­
рии Стюарт Шотландской были и другие кандидаты, опиравшиеся на вер­
ных сторонников, способных подкрепить силой притязания на английский
трон. Пока Елизавета отказывалась назвать, кого прочит на трон после се­
бя, будущее рисовалось многим ее подданным опасным и туманным.


По этой причине депутаты парламента, ее ближайшие советники, пред­
лагали поторопиться с замужеством в интересах нации. В ход шел безот­
казный аргумент: королеве докладывали, что ее популярность в стране па­
дает.
3 ноября 1566 года она пригласила к себе шестьдесят членов обеих
палат парламента и обратилась к ним с пылкой речью:
— О чем тут рассуждать? Конечно, я могу решить проблему наследо­
вания. Однако при столь большом числе претендентов результатом может
быть гражданская война, от которой все вы пострадаете... Скажу больше:
я готова отправиться в ссылку, если эти мои слова не найдут у вас поддер­
жки и вопрос о моем замужестве и престолонаследовании будет передан на
рассмотрение парламента. Прошу предоставить мне возможность без обра­
щений со стороны решить, когда и как объявить о порядке наследования!
Заявление Елизаветы свидетельствовало, что уступать она не собира­
ется. Депутация удалилась, признав свое бессилие. Елизавета утвердила
право распоряжаться своей судьбой.
За такое же право неколебимо стояла Мария Стюарт Шотландская.
С оперницы

Судьба Марии Стюарт вдохновляла романистов, историков, драматур­
гов. Между тем во многих повествованиях Елизавета I уходит на второй
план, хотя в течение многих лет две женщины были связаны очень проч­
но. Психологический портрет каждой проясняется только в сравнении с со­
перницей. Иное дело — кто проигрывает и кто выигрывает от такого срав­
нения. Тут единства у авторов нет.
В блестящем эссе Стефана Цвейга о Марии Стюарт она, а не Елизаве­
та I, предстает личностью, вызывающей сочувствие как жертва англий­
ской монархини, хотя в первой части своего повествования, относящейся к
шотландскому периоду Марии, писатель мрачными красками рисует то, что
невозможно оправдать: соучастие Марии в убийстве слабовольного супру­
га Дарили, за чем последовала постыдная сцена ее венчания с убийцей му­
жа, Босуэллом.
Хотя Стефан Цвейг об этом прямо не говорит, но подводит читателя к
мысли, что перенесенные Марией страдания на английской земле как бы
отодвигают на задний план содеянное ею позорное на шотландской. В ито­
ге перед нами предстает жертва, мученица.
Неукротимость, безоглядность страсти Марии к Босуэллу, человеку не­
достойному, черствому, жестокому, толкнули ее на злодейство, и даже сим­
патизирующий ей Стефан Цвейг не пытается убедить читателя в том, что
она раскаивалась в совершенном.
Елизавета — иного плана. Она все время оглядывается, правильно ли
поступила. Это не столько нерешительность, сколь склонность к самоана­
лизу. Если бы такое свойство было присуще Марии, вряд ли она зашла бы
так далеко. Ее ум в критические моменты оказывался в плену у необуздан­
ного сердца.
Имеются красноречивые свидетельства фаворитов Елизаветы о ее не­
вероятном самоконтроле. Мария, напротив, словно бы растворялась в воз­
любленном, сжигала себя в сердечном огне.
Единственное, роднившее обеих чувство,— непреклонное убеждение
каждой в своем, данном Богом праве на звание монархини. Поэтому комп­
ромисс был невозможен.
Мария бесповоротно восстановила Елизавету против себя еще во
Франции, когда после кончины супруга Франциска готовилась к возвраще­
нию в Шотландию, чтобы занять там законный трон. Посланный из Лондо­
на эмиссар для переговоров докладывал о требовании Марии: английская
королева должна провозгласить ее своей наследницей.
Основания имелись. Мария была правнучкой Генриха VII, чья дочь
Маргарет вышла замуж за шотландского монарха Якова IV. У их сына Яко­
ва V и Марии Лоранской родилась в 1542 году Мария, после кончины от­
ца восьмидневным младенцем унаследовавшая шотландский престол. Как
мы знаем, Елизавета была категорически не согласна оповещать, кто бу­


дет ее наследником или наследницей, она не могла забыть, как в зависимо­
сти от менявшихся обстоятельств ее отец Генрих VIII несколько раз пере­
сматривал, кому надлежит ©ступить на трон после его смерти.
И, конечно, Елизавета не могла смириться с тем, что Мария осмели­
лась претендовать на английский престол, не считаясь с возможностью ее,
Елизаветы, брака и появления у нее потомства.
Мария торопила события. В торопливости своей соперницы английская
королева видела и серьезный политический фактор. Марию поддерживал
королевский дом Франции, мечтавший включить Англию в геральдику сво­
их владений.
Усиление в Шотландии католичества с возвращением туда Марии в
августе 1561 года не очень беспокоило Елизавету. Протестанты там гоне­
ниям не подвергались. Гораздо серьезнее по возможным последствиям бы­
ло решение Марии выйти в 1565 году замуж за своего кузена Генри Стю­
арта, лорда Дарили, чья семейная линия вела к дочери Генриха VII Мар­
гарет.
Болезненно восприняла Елизавета известие о рождении у Марии сы­
на, нареченного Яковом.
— Увы,— отчаивалась она,— шотландская королева разрешилась
пригожим мальчиком, а я остаюсь бесплодным, сухим кустом!
Убиваться между тем вряд ли стоило. Не Елизавета, а Мария находи­
лась в отчаяннейшем положении. Человек, к которому она пылала стра­
стью, был абсолютно чужд ей, взращенной в утонченной атмосфере фран­
цузского двора, любительнице поэзии, сочинительнице изящных сонетов.
Захваченный англичанами во время своих рейдов в пределы их владе­
ний Босуэлл был заточен Елизаветой в Тауэр, а затем выпущен. У себя на
родине он с начала правления Марии проникся к ней враждебностью и да­
же планировал захватить ее в плен. В условиях ожесточенной междоусоби­
цы местных кланов благодаря стечению обстоятельств он вошел в окруже­
ние Марии и без особых усилий завоевал ее сердце.
Елизавета горевала, что бесплодна, но не поменялась бы местами с
Марией, знай она, какие муки испытывала та, когда у нее под сердцем за­
шевелился ребенок от Босуэлла. Читаем у Стефана Цвейга: «Мы лишь в
том случае до конца постигнем душевные терзания отчаявшейся женщины,
когда вспомним, что приближавшееся рождение второго ребенка открыло
бы миру с календарной точностью начало ее преступной страсти...»
Но тайна была сохранена. Брак с Босуэллом послужил причиной того,
что Марию заставили отречься от трона, поместили под надзор на остров
Лохливен. Там и родился ребенок, но неизвестно, живым или мертвым.
После 11 месяцев заточения на острове Лохливен Мария бежала и
вместе со сторонниками пыталась отвоевать трон. Увы, на ее стороне ока­
зался жалкий отряд, разбитый в первой же схватке! Пришлось снова спа­
саться бегством. В течение трех дней, замаскировавшись, обрив волосы,
она пробивалась с горсткой верных людей к Англии.
У нее были письма Елизаветы, заверения в поддержке. Присланный из
Лондона перстень должен был служить гарантией готовности Елизаветы
защитить Марию.
Она могла попытаться добраться до Франции, но ее остановили возоб­
новившиеся кровавые распри между католиками и гугенотами. Кому она
будет там нужна? А от Елизаветы можно было получить помощь и воз­
вратить шотландский престол. Однако католические режимы на кон­
тиненте, ненавидевшие протестантскую Англию, были готовы сделать Ма­
рию своим знаменем, надев на нее не только шотландскую, но и англий­
скую корону.
В этом она скоро убедится, но будет слишком поздно. Поначалу на анг­
лийской земле ей оказывались почести. Тепло ее приветствовали члены ка­
толических семейств севера Англии — Нортумберлендов и Камберлендов.
Они оказывали медвежью услугу беглянке. Именно в это время на севере
Англии собирались тучи, назревало восстание против Елизаветы. Ма­
рия убеждается, что с ней обращаются, как с пленницей. Ей было предло­
жено поторопиться со сборами в замок Болтон в графстве йоркшир — по­
дальше от волнующегося севера.
То была не игра. В низложении соперницы английская монархиня ло­
гично усматривала потенциальную опасность и для себя.


Неудивительно, что суд закончился безрезультатно. Марию пока оста­
вили в покое, но власти предпринимают новые меры предосторожно­
сти против ее побега. Поздней осенью 1569 года она была переведена в
Шеффилдский замок под более строгий надзор. Одновременно пленница
была вынуждена принять условия Елизаветы, в числе которых самым су­
щественным был пункт об отказе от претензий на английский трон.
Уступка, конечно, призрачная. Все понимали, что, как только форту­
на улыбнется Марии, она откажется от данного обязательства.
Как раз тогда северные эрлы поднялись со своим воинством против
Елизаветы. Мятеж был жестоко подавлен, сотни его участников казнены,
их поместья разорены.
Теперь как будто бы опасаться нечего. Мария между тем дает новый
повод для подозрений. До слуха королевы дошла поразившая ее весть о
тайных контактах молодого герцога Норфолка с Марией. Союз представи­
теля древнейшего рода Англии с Марией Стюарт угрожал Елизавете опа­
снейшими последствиями. Чтобы раз и навсегда покончить с соперницей,
основания у Елизаветы были самые убедительные: найденные в замке
Эдинбурга бумаги Марии Стюарт, ее письма к Босуэллу и другие свиде­
тельства, изобличавшие шотландку как соучастницу убийства своего мужа
Дарили.
Ларец с этими бумагами был обнаружен спустя шесть дней после бит­
вы при Карберри-хилл под Эдинбургом 15 июня 1567 года, в которой си­
лы Марии и Босуэлла были наголову разбиты. Против них сражались
войска оппозиции при поддержке большинства населения, отвернувшегося
от Марии Стюарт.
Поздней осенью следующего года, то есть** когда Мария была уже в
Англии, все подтверждающие ее вину свидетельства, попали в руки Ели­
заветы. Началось следствие, затем судебное разбирательство. Английской
королеве ничего не стоило поставить Марию к позорному столбу и даже от­
править на эшафот.
Елизавета так не поступила, хотя Мария давала уже тогда немало по­
водов, чтобы ее не щадили. Она угрожала Англии возмездием, упоминала
даже о Турции, будто бы готовой прийти на помощь, если суд осмелится
признать ее виновной.
Пустые слова! Елизавета помиловала Марию не из-за боязни. Отстаи­
вая собственные королевские прерогативы, именно из-за уважения к тако­
му же статусу соперницы Елизавета не решалась пойти на крайние меры.
Ведь минуло немного времени е тех пор, как Елизавета грозила шотланд­
ским лордам военной экспедицией, если те не заставят Марию отречься от
престола.
Если же Норфолк женится на Марии, то Елизавета сама вскоре ока­
жется в Тауэре! Страхи не напрасные. Осенью того же года предпринима­
ется попытка освободить Марию. Организаторы — не одиночки-энтузиас­
ты. Нити ведут в Мадрид. Англии угрожает крайне нежелательный кон­
фликт с Испанией. Соотношение сил все еще не в пользу Лондона. Мадрид­
ский правитель посылает в 1566 году войска в Нидерланды: там вспыхну­
ло восстание против испанских оккупантов. Закрепление испанцев столь
близко от Англии поставило бы ее в уязвимое стратегическое положение.
Но и у Испании была своя ахиллесова пята — зависимость от итальянских
банков ввиду громадных расходов по военным операциям. Избегая прямых
действий против Испании, Елизавета пытается подорвать ее экономически.
В 1568 году на испанском судне, прибитом штормом к английскому
побережью, была задержана крупная наличная сумма. Коммерсанты
Сити договорились с кредитором — генуэзским банкиром — о переводе
денег на английский счет.
Мадрид ответил захватом английских судов в испанских портах и раз­
рывом коммерческих связей с Лондоном. Это нанесло, однако, более значи­
тельный ущерб Испании.
Папский престол реагировал на усмирение католических бунтарей на
севере Англии отлучением Елизаветы от римской церкви, а ее подданных
освободил от клятвы верности королеве. Курс консенсуса, компромисса с
католицизмом был сорван по вине экстремистов римской церкви, подняв­
ших оружие в то время, когда имелась возможность достигнуть приемле­
мое соглашение с елизаветинской монархией.


Поведение Марии Стюарт не оставляло сомнений: в ее лице старый
порядок имеет ярую сторонницу. Поразительно, с какой легкостью и лег­
комыслием Мария дала согласие выйти замуж за Норфолка — человека
под стать Босуэллу. Норфолк не погнушался вступить в сговор с Мадри­
дом о высадке испанских войск в Англии в целях свержения Елизаветы с
трона.
Если не все детали этого заговора стали тогда достоянием гласности,
то общее представление о замыслах тех, кто стоял за спиной Марии Стю­
арт, к весне 1572 года достаточно отчетливо стало видно английскому пар­
ламенту. Две его палаты потребовали казни Марии и Норфолка. Елизавета
призналась, что у нее не поднимется рука подписать смертный приговор.
— Раз нет управы против дьяволицы, пусть погибнет рыкающий
лев! — так отозвался один из депутатов о решении королевы пощадить
Марию и покончить с Норфолком.
Укрепив тыл, Елизавета маневрирует на арене внешней. Цель—сколь
возможно нейтрализовать последствия папского проклятия. В 1573 году
Лондон добивается нормализации отношений с Испанией. Подписан ряд
коммерческих соглашений. Филипп вынужден повременить с воинственны­
ми угрозами.
Растет авторитет Елизаветы I внутри страны и за ее пределами. 17 но­
ября — день восшествия королевы на трон — объявлен праздником. Тор­
жественно отмечается в 1573 году ее сорокалетие.
Во дворце часто устраиваются балы, и королева неутомима в танцах.
Это помогает ей бороться с бессонницей: она работала иногда до рассвета,
заставляя министров и советников также бодрствовать, а потом спала до
полудня. Другим средством было чтение. В книгах она находила разрядку
от приступов хандры.
Лучшим отдыхом для Елизаветы были переводы классиков с латыни.
Более всего почитались ею сочинения Сенеки.
Тщательно заботилась она о туалете. Каждую неделю меняла обувь.
Ношеную отдавала служанкам.
Ювелирный арсенал королевы был предметом зависти иерархов Вати­
кана, знавших толк в этом деле. Пожалуй, не было на земле сапфира в об­
рамлении рубинов крупнее, чем подаренный ей Генрихом VIII. В ларцах и
сундуках хранилось множество часов, украшенных драгоценностями в ви­
де крестов, цветов, моделей парусников.
Пуритан приводили в ужас трапезы в банкетном зале Уайтхолла, вме­
щавшем полторы тысячи человек. Ежегодно на угощение гостей во дворе
потреблялось 33 тонны вина, 1300 быков, свыше восьми тысяч овец, 13
тысяч ягнят, около трех тысяч цыплят.
Отправляясь в вояж за пределы Лондона (в других странах она ни ра­
зу не была), королева запасалась серебряными ложками. Их она оставля­
ла в качестве даров в семьях, где останавливалась. Когда остановка дела­
лась в знатных семействах, тем надлежало разбиться в лепешку, но обес­
печить прием по высшему разряду. С пирами, турнирами и т. п. Естествен­
но, это требовало немалых расходов. Строгая во многих отношениях коро­
лева смотрела сквозь пальцы на сомнительные пути обогащения тех, кто не
жалел средств на подарки ей.
Вкладывая тайно деньги в пиратские экспедиции, она получала иногда
до пяти тысяч процентов дохода!
Резиденцию Елизаветы осаждала масса просителей. Они должны бы­
ли пройти через три охраны. Сесилю и это казалось недостаточным. Он
опасался проникновения к монархине губителей с отравленными духами.
Крайне неодобрительно относился он и к тому, что его повелительница не­
редко принималась за еду, не убедившись, что та была предварительно оп­
робована.
Воскресный день во дворце отводился протокольным мероприятиям.
Развлечений в таких случаях не полагалось, но и не соблюдался строжай­
ший режим, на котором настаивали пуритане.
Считается, что любовью к музыке Елизавета спасла этот вид искусств
в XVI веке от фанатиков, признававших лишь церковные песнопения.
Придавая большое значение защите Англии от внешних угроз, созда­
вая мощный флот, Елизавета в течение рада лет тщетно пыталась навести
порядок на верфях, устранив царившую там коррупцию. Назначение в


1578 году Джона Гокинса ответственным за верфи оказалось удачным.
Порядок был установлен.
Со второй половины 70-х годов помешать утверждению в Нидерландах
Испании или Франции, схватившихся там в борьбе за господство, стало еще
более необходимо, чем прежде. Туда были посланы крупные силы под ко­
мандованием Лестера. Голландские протестанты были готовы признать да­
же английский суверенитет над их страной. В Лондоне от такого шага воз­
держались. Прокламация Елизаветы, наоборот, подчеркивала оборони­
тельный характер экспедиции. Ватикан ответил указанием своим эмисса­
рам в Европе снимать грех с любого, кто поднимет руку на Елизавету I.
Развертывалась война разведывательных служб. Не числом, а умени­
ем английсшф службы брали верх, засылая лазутчиков в «мозговые цент­
ры» Мадрида, Парижа.
Выяснялось, что Мария Стюарт — не второстепенная фигура «тайной
войны». С ее вступлением на английский престол связывались расчеты Ка­
толической лиги на успех дела Контрреформации.
Заправлял разведывательными операциями Франциск Уолсингем, о
котором говорили, что он единственный из приближенных королевы, кого
она боялась. Никто до него не создавал более эффективной, разветвленной
сети шпионажа в Англии и за ее пределами. Ранее он занимал дипломати­
ческие 'посты во Франции, Нидерландах, Шотландии, вербуя агентуру. Все
рычаги созданного им обширного аппарата были приведены в действие для
получения свидетельств, уличавших Марию Стюарт в тяжком преступле­
нии — покушении на жизнь королевы, за что полагалась смертная казнь.
Невольными его пособниками стали некоторые сторонники Марии, осу­
ществлявшие ее связь с центрами католических заговорщиков на континен­
те. Многие связные находились «под колпаком» Уолсингема. Все, что они
предпринимали, немедленно становилось известно шефу английской разве­
дывательной службы, а тот информировал Елизавету.
Парламент к тому времени ужесточил законодательство, карающее за
любые попытки посягательства на особу монархини.
Отсутствие у нее супруга, а стало быть, и потомства придавало вопросу
о ее физической неприкосновенности особую значимость. Но многим шансы
на ее брак представлялись еще неисчерпанными, а она — притворно или
нет, остается загадкой — вела себя так, что временами казалось: Елизаве­
та I скоро выйдет замуж.

Несост оявш ееся сватовство

Итак, в 1573 году Елизавете исполнилось сорок лет. Если она вообще
могла иметь ребенка, а Уильям Сесиль после обстоятельных консультаций
с врачами королевы письменно свидетельствовал в пользу этого, тянуть с
супружеством не следовало.
Приняв в конце 1570 года французского посла в Лондоне Фене лона,
Елизавета посетовала на то, что еще не подыскала себе жениха, добавив,
что речь может идти только о персоне ведущих королевских семейств.
Намек был понят. Посол, зная, насколько в Париже заинтересованы в
подобном союзе с Англией, указал на герцога Анжуйского, брата тогдаш­
него французского короля Карла IX. Возражений не последовало, однако
герцогу исполнилось всего 19 лет. Он годился в сыновья Елизавете.
Мать герцога Екатерина Медичи восприняла депешу посла об этой бе­
седе с энтузиазмом.
Начались переговоры о брачном контракте. Герцог дал понять, что он
уже достаточно зрелый человек и не позволит решать такие дела за своей
спиной. До Уайтхолла дошли его слова, что он не вступит в союз с женщи­
ной преклонного возраста и к тому же хромой.
Елизавета возмутилась и окончательно отказалась от замужества, ког­
да французы запросили выплатить супругу 60 тысяч фунтов стерлингов
ежегодного содержания и гарантировать ему свободу исповедования като­
лической веры.
Предприимчивая Екатерина Медичи предложила подумать о кандида­


туре своего младшего сына герцога Алансона. Ему перешел титул герцога
Анжуйского, когда его брат стал королем Генрихом III. Елизавете было
дано знать, что Алансон капризничать не станет.
На сей раз, несмотря на то, что у Елизаветы появился новый молодой
поклонник Кристофер Хаттон, а затем Уолтер Ралей, да еще сохранял свои
позиции во дворе Роберт Дадли — граф Лестер, породнение Тюдоров и ди­
настии Валуа стало почти реальным, чему способствовало подписанное в
Блуа между двумя странами соглашение о взаимопомощи «в случае нападе­
ния на одну из них.
Действительно, Алансона перспектива подобной партии устраивала.
Он направил в Лондон для переговоров своего эмиссара, а тот, имея четкие
инструкции проявить максимальную расторопность, не смутился, когда
Елизавета заговорила с ним о «компенсации» за невыигрышную внеш­
ность Алансона: низкий рост и лицо, обезображенное оспой (правда, коро­
лева и сама переболела оспой).
Возврат Англии принадлежавшего ей в течение многих лет портозого
городка Кале на побережье Франции был упоглянут в качестве такого рода
«компенсации».
К переговорам присоединился Фенелон, уверявший, что Алансон отра­
стит бородку, которая будет скрывать оспины, поэтому о Кале речь вести
не стоит, а других помех к браку не предвидится...
Но брачному сговору помешали драматичные события во Франции.
В ночь на 24 августа 1572 года, в праздник Св. Варфоломея, когда в Па­
риж на свадьбу Генриха Наваррского, будущего Генриха IV, с Маргаритой,
сестрой короля Карла IX, стеклись дворяне-гугеноты. Вожаки католиков из
семейства Гизов вместе с Екатериной Медичи организовали резню гугено­
тов. В одном Париже было убито более трех тысяч человек. Погиб лидер
гугенотов адмирал Колиньи, чье возросшее влияние на короля заставило
инициаторов побоища поспешить со своими планами. В последующие дни
тысячи людей были истреблены в других городах. Развязанная религиоз­
ная война унесла множество жизней.
В Англии вести из Франции вызвали шок, к тому же с континента при­
бывали беженцы с ужасающими свидетельствами. Сотни англичан-добровольцев вызвались отправиться во Францию на защиту единоверцев. Пури­
тане в парламенте потребовали от королевы разорвать отношения с Фран­
цией. Раздались предложения о казни Марии Стюарт — своеобразной ме­
сти за расправу с гугенотами. В конфиденциальном послании в Эдинбург
Елизавета дала знать о готовности выслать Марию Стюарт в Шотландию
ради совершения справедливого возмездия, но там выдвинули условие —
прислать три сотни английских солдат для поддержания порядка во время
казни. Согласиться на расправу с Марией Елизавета не решилась.
В течение нескольких лет о браке с Алансоном не могло быть и речи,
но идея еще теплилась, и к ней Елизавета I вернулась в 1577 году, когда
склонный к авантюрам герцог Алансон ввязался в военные действия в Ни­
дерландах. Поскольку это могло иметь для интересов безопасности Англии
нежелательные последствия, Елизавета полагала, что следует возобновить
переговоры о браке. По крайней мере так она рассуждала в своем кругу, не
имея ничего против того, чтобы и за пределами Уайтхолла считали, что она
идет на сближение с Алансоном ради национальных интересов.
Молодой человек охотно откликнулся на вести из Лондона. Туда был
послан его эмиссар Жан де Симьер, ловкий кавалер, сердцеед, на его фо­
не меркли достоинства многих придворных королевы.
Начали распространяться слухи о том, будто Симьер потчует Елиза­
вету снадобьем, привораживающим ее к герцогу. На француза даже поку­
шались, он подозревал Дадли как организатора и отплатил ему, сообщив
Елизавете о тайной женитьбе Роберта на вдове графа Эссекса Леттис Нолиз.
Весть потрясла королеву. Только настойчивые уговоры сановников,
предвидевших крайне неблагоприятный общественный резонанс, заставили
Елизавету воздержаться от заключения фаворита в Тауэр. Она ускоренно
готовится к браку с Алансоном. Уступая ее настояниям, он в августе 1579
года прибыл в Англию. Королева была приятно удивлена: жених выглядел
лучше, чем она думала. Визит длился почти две недели, гость уехал уве­
ренный, что брак — дело ближайшего будущего.
И снова вмешались силы, неподвластные монархине. Как раз во вре­


мя пребывания герцога в Англии пуританин Джон Стаббс выпустил в свет
свое сочинение с длинным и красноречивым названием: «Объявление о зи­
яющей пропасти, в силу которой Англии грозит опасность оказаться в пас­
ти еще одного французского брака, если только Господь не воспрепятству­
ет этому, убедив Ее Величество в греховности и наказуемости подобного
поступка». Автор утверждал, что возраст королевы исключает появление у
нее ребенка, а что касается жениха, то в «облике мужчины в данном слу­
чае скрывается змея, вознамерившаяся совратить английскую Еву и пору­
шить английский Рай».
С церковных амвонов звучали проповеди о французе — «сыне Анти­
христа». Королеве пришлось выступить в защиту жениха. Сочинение клей­
милось как злонамеренная ложь.
Автор, печатник и издатель были приговорены к отсечению правой
руки в соответствии с законодательством Марии Тюдор. Печатник был по­
милован, но Стаббс и издатель подверглись расправе, причем автор сочи­
нения, едва топор упал на его руку, провозгласил: «Боже, храни короле­
ву!» — и упал без сознания.
Никогда популярность королевы не падала столь низко. Собравшийся
в октябре Тайный совет большинством голосов высказался против брака.
В начале 1579 года испанский посол докладывал в Мадрид о том, что уз­
нал от своей агентуры. Елизавета, оказывается, обратилась к Сесилю и
епископу Йоркскому с таким заявлением:
— Милорды, я очутилась в положении человека, зажатого между
Сциллой и Харибдой. Аланеон требует от меня окончательного ответа, пой­
ду я за него замуж или нет. Если нет, то вряд ли он сохранит ко мне друже­
ственные чувства, а если да, то смогу ли я тогда править страной так же
уверенно, как делала это до сих пор?..
К осени того же года большинство в Совете склонилось в пользу бра­
ка. Переговоры возобновились. А весной 1581 года -в Англию прибыли
пятьсот знатных французов для завершения сделки. Аланеон в то время
находился в Нидерландах — это было на руку Елизавете. Отношения с Ис­
панией обострялись, и ей нужно было создать видимость сближения с Фран­
цией. Гостей поили, кормили, развлекали. Важно было и то, что королева
выслала Алансону требуемые тридцать тысяч фунтов стерлингов. Сам он
прибыл в конце октября и был встречен очень тепло. На службе в соборе
Св. Павла Елизавета поцеловала его в губы как своего суженого. Во двор­
це Уайтхолл она, сняв кольцо со своей руки, надела его на палец Алансона, а взамен получила обручальное кольцо француза.
У демонстрации такого рода была лишь одна цель: давление на Испа­
нию. В кабинетной тиши Елизавета с Сесилем и Лестером обсуждали,
сколько придется заплатить Алансону за несостоявшийся брак. Цифра в
200 тысяч фунтов была ею отвергнута как чрезмерная.
Предложение отступного не расстроило француза. Он поторговался и
остановился на сумме в 60 тысяч фунтов. В начале 1582 года Аланеон по­
кинул Лондон. Елизавета проводила его до Кентербери. Любила ли она
юношу? Вот сочиненные ею стихи:
Я люблю, но вынуждена быть разгневанной,
Я горюю, но не смею казаться расстроенной,
Я живу — и не живу, замерзаю и пламенею,
Ибо от себя самой я отворачиваюсь...
Когда Аланеон умер от лихорадки в 1584 году, Елизавета объявила
траур и с тех пор чтила дату его кончины. Как-никак, но французский гер­
цог помог ей отодвинуть сроки решающей битвы с Испанией. Больше брач­
ные партии королева не разыгрывала.
К о н е ц М а р и и Стюарт

Бурная реакция Елизаветы I на сочинение Стаббса, бросавшее тень
на нее как на женщину, позволяет понять охватившие ее чувства, когда
она получила письмо от Марии Стюарт, в котором та издевалась по тешу
же поводу. У пленницы сдавали нервы. В начале 1581 года в ходе конфи­
денциальных (как она полагала) контактов с французами она дала согла­


сие на то, чтобы силы герцога Гиза .-высадились на Британских островах,
освободили ее и возвели на английский престол.
Участвовавшие в заговоре шотландцы были брошены в тюрьму. Мария
направила Елизавете еще одно письмо, полное упреков за жестокое обра­
щение с ней, несмотря на обещание защищать ее честь и. достоинство. Не­
удивительно, что Мария была переведена в отдаленный замок с еще более
строгим режимом. Надежд на снисходительное отношение королевы у нее
не осталось. Единственный выход виделся ею <в высадке у британских бе­
регов испанских войск. Она тайно настаивает на ускорении операции.
Однако вся корреспонденция Марии исправно кладется на стол Ели­
завете. Сесиль, Уолсингем, Лестер настаивают на расправе с Марией.
Но Елизавета равнодушна к их уговорам. Министры цриходят к вы­
воду, что лишь собственноручно подписанная Марией бумага, в которой со­
держалось бы ее согласие на убийство королевы, может склонить Елизаве­
ту к мысли о высшей каре изменнице.
С весны 1586 года Уолсингем использует ничего не подозревавшего
члена Ордена иезуитов в Лондоне Антони Бабингтона, вожака заговора,
для того, чтобы окончательно скомпрометировать Марию Стюарт. От нее
заговорщики получают письменное согласие убить Елизавету.
Бабингтон с шестью сообщниками был арестован, судим, дал нужные
показания вместе с неопровержимыми свидетельствами причастности Ма­
рии к заговору. В сентябре того же года он и другие арестованные были
казнены.
Немногим ранее была взята под стражу по обвинению в государствен­
ной измене Мария Стюарт, все ее бумаги конфискованы и переданы след­
ственной комиссии. 25 сентября ее уже как узницу перевели в замок Фотерингей в графстве Нортгемптоншир.
Следующие несколько месяцев английские биографы Елизаветы ха­
рактеризуют как самые для нее напряженные и мучительные.
Вряд ли единственным помыслом королевы была расправа с Марией.
Вещественные доказательства вины той налицо. Оставалось лишь совершить
правосудие. Но как раз решающий шаг королева не делала. И это несмотря
на постоянное давление, несмотря на решения высших судебных инстан­
ций, назвавших Марию Стюарт государственной преступницей.
12 ноября, выступая перед депутацией парламента, Елизавета заявила:
— Молю не торопить меня с принятием решения, интересами нации я
была движима раньше, руководствуюсь и теперь. Если потребуется, готова
умереть во имя защиты нации, но повторяю: дайте мне время подумать!
Пойдя навстречу королеве, парламент тем не менее 4 декабря огласил
вердикт о казне Марии Стюарт.
Послы Франции и Шотландии от имени своих правительств обратились
к Елизавете с просьбой о милосердии к Марии.
В отсутствие заболевших (скорее всего симулировавших недомогание)
Сесиля и Уолсингема 1 февраля 1587 года Елизавета заявила своему са­
новнику Уильяму Дэвисону о готовности поставить подпись под смертным
приговором Марии.
Не успел этот сановник покинуть покои королевы, как она в волнении
обратилась к нему с вопросом, почему он так торопится. Вопрос поставил
Дэ-висона в тупик. Ведь королева вызвала его! Сама утвердила приговор!
Документ был унесен. Дависон немедленно связался с Сесилием и Уолсингемом, которые быстро поправились. Те решают не мешкать. В Фотерингей направляется комиссия с полномочиями о совершении казни. В ру­
ках членов комиссии — санкция королевы. 8 февраля Мария Стюарт
была казнена.
В течение этих нескольких дней Елизавета вела затворнический образ
жизни. Никого не принимала и нигде не появлялась. Когда приближенные
сообщили о казни Марии, королева потребовала суровой кары для всех,
ответственных за ее гибель: хотя приговор был ею подписан^ но приведен
в исполнение без ее ведома и согласия.
Дэвисон был арестован. Сесиль, Уолсингем и еще один министр, рас­
порядившиеся о казни, отстранены от должностей.
Сама королева отказалась от еды, почти не спала, изнуряла себя мо­
литвами. Однако это продолжалось недолго. Дэвисон был приговорен к
штрафу в 6666 фунтов стерлингов. Опальные министры возвращены.


З в е зд н ы й ч а с

В то 'время как Елизавета I и ее министры были заняты сведением сче­
тов с Марией Стюарт, более серьезная угроза нависла над Англией.
Британские агенты в Мадриде разведали о подготовке большого экспе­
диционного корпуса — Армады против Англии. Англии грозило нашествие,
какому она давно не подвергалась.
Присоединение Португалии к Испании в 1580 году существенно уси­
лило мадридских правителей, открыло им широкую дорогу в Атлантику, а
значит, сделало Англию более уязвимой.
Однако и английский флот значительно окреп. Испанцы, в свою оче­
редь, получали от секретных служб информацию из Англии. Были собраны
сведения о размерах английского флота, передвижении судов и т. п. Но и
англичане не дремали.
Немалые надежды возлагались на французского посла в Мадриде как
на источник конфиденциальной информации. В сеть осведомителей вовле­
кались английские и другие купцы, торговавшие с Испанией. Один из них
представил ценные материалы об армии Александра Пармского в Нидер­
ландах.
Использовалась техника дезинформации. В начале 1587 года один
англичанин, выдавая себя за сторонника Марии Стюарт, многое выведал от
испанцев и подсунул им ложные сведения о непригодности Темзы для за­
хода судов с глубокой осадкой.
Вдоль побережья Франции была создана сеть наблюдателей за передви­
жением испанских судов. Едва на горизонте замечался корабль, лазутчик
мчался на коне в ближайший порт, пересекал Ламанш и прибывал с донесе­
нием в Лондон.
В начале 1588 года, когда приготовления с обеих сторон к битве были
в разгаре, умер командующий Армадой маркиз Санта-Круз. На его место
был назначен герцог Медина Сидония, представлявший одно из богатейших
семейств в стране. Выбор явно не удачен. Сидония не был мореходом. Он
не скрывал, что страдает от морской болезни. К тому же был трусоват.
Елизавета назначала военачальников более толково. В декабре 1587
года на флагмане «Арк» поднял штандарт командующего английской фло­
тилией назначенный на этот пост адмирал Чарльз Говард Эффингем. Че­
ловек решительный, он писал королеве: «Соберите, Ваше Величество, все
силы вокруг себя, как диктуют Вам интересы могущественной повелитель­
ницы, и, если Вы это сделаете, не будет никаких оснований для страхов».
В 1587 году, напав на испанские суда в Кадиксе, адмирал Дрейк унич­
тожил значительную их часть, но к весне следующего года Армада восста­
новила силы, собрав их в порту Лиссабона. 18 мая 1588 года флотилия в
составе 130 судов направилась к Англии.
Штормовая погода вынудила флотилию укрыться в. Корунье, на севере
страны. Лишь 12 июля она снова вышла в море и через неделю достигла
крайнего юго-запада Англии у мыса Лизард. У англичан насчитывалось 197
судов, в том числе мелких.
Эффингем разделил свои силы на три части, находившиеся в пределах
видимости друг от друга вдоль южного побережья Англии. Наиболее круп­
ные соединения под его командованием сосредоточились в центре, фланги
прикрывали суда под командованием Дрейка и Гокинса. Небольшая эскад­
ра, возглавлявшаяся Генри Сеймуром, курсировала у побережья Нидер­
ландов.
Тяжесть боя пала на крупные корабли. Кроме того, Елизавета распоря­
дилась подготовить сухопутные силы — 50 тысяч человек, 10 тысяч лоша­
дей, разнообразное оружие. Были укреплены портовые сооружения. Но у
испанцев явно недоставало солдат для успешной высадки. Сидония рассчи­
тывал, что силы пополнятся воинством герцога Пармского, ждавшим
Армаду на баржах у побережья Нидерландов.
Одной из основных целей англичан было не допустить соединения
Армады с войском герцога Пармского.
Ненастная погода помешала Эффингему и другим адмиралам своевре­
менно узнать о передвижениях противника. Поэтому, когда 20 июля суда
Армады появились в виду Плимута, стоявшие там корабли лишь в послед­
ний момент успели сняться с якоря, иначе оказались бы заблокированными.


На следующий день, стараясь держаться с наветренной стороны, чтобы
не дать возможности испанцам воспользоваться абордажем, и стремясь на­
нести поражение противнику превосходящим пушечным огнем, Эффингем,
Дрейк, Гокинс в течение двух часов сражались с испанцами, сумели выве­
сти из строя одно судно и захватить командующего эскадрой.
Перемена ветра 23 июля благоприятствовала Армаде. Из-за штиля
чуть было не попал в плен доблестный Фробишер. На подмогу ему были
подтянуты свежие силы. С их помощью защитники Британских островов
преследовали испанские суда, двинувшиеся к французским и голландским
портам.
25 июля еще один морской бой разыгрался у острова Уайт, несколько
судов Армады было потоплено, моральный дух испанцев упал. У них еще
оставалась надежда на помощь Пармы, но из-за блокады голландского по­
бережья англичанами желанного подкрепления Сидония не получил.
На состоявшемся совете Эффингем и его коллеги решили совместными
с эскадрой Генри Сеймура силами ударить по Армаде, послав сперва про­
тив нее баркасы без экипажей с зажженными на них кострами.
Прием удался. Ни один испанский корабль не пострадал, но паника,
охватившая их команды, заставила матросов в смятении рубить швартовые
и уходить в открытое море. Один из крупных парусников сел на мель и был
захвачен.
Решающее сражение состоялось 29 июля. Англичане использовали свое
преимущество в огневой мощи, держась с наветренной стороны и обстре­
ливая противника с большой по тем временам дистанции.
Испанцы дрались отважно. Перевес и в тактике и в командовании, од­
нако, был не на их стороне. К концу дня 16 испанских судов были окруже­
ны и оказались бы захваченными, если бы не поднявшийся шквальный ве­
тер, погнавший их к побережью.
Разыгравшийся на следующий день шторм грозил отбросить Армаду
на прибрежные мели, поскольку у многих судов не было запасных якорей.
Затем ветер снова переменился и понес испанскую флотилию на север, то
есть прочь от побережья. Ее преследовали суда Эффин-гема до берегов
Шотландии, после чего англичане повернули назад.
Недостаток провианта и природная стихия довершила разгром Ар­
мады. Лишь половина судов сумела добраться до родных берегов. Эпиде­
мии на их борту унесли массу жизней.
Угроза вторжения ©се же сохранялась. Силы Пармы со стоявшими на­
готове баржами концентрировались в голландских портах. 8 августа 1588
года Елизавета прибыла в устье Темзы и обратилась к своим войскам с на­
путствием:
— Мои дорогие соотечественники, некоторые из тех, кого тревожит на­
ша безопасность, предостерегали меня против того, чтобы браться за ору­
жие, они опасались предательства в наших рядах. Но, смею уверить вас, у
меня нет недоверия к моим верным и любящим подданным. Вот почему я
явилась сюда к вам, исполненная решимости победить или умереть вместе
с вами. Знаю, у меня слабая и хрупкая женская плоть, но знаю также, что,
если Парма, или Испания, или любой другой правитель Европы осмелится
вторгнуться в пределы моего королевства, я сама возьмусь за оружие.
Я сама стану генералом, судьей и вознаграждающей каждого из вас за
доблести на поле брани!
Дальнейшие операции велись вдали от берегов Англии. Победа над
Армадой была отмечена тремя днями празднеств в ноябре того же года.
Однако кто-то из влиятельных особ считал, что Елизавете следовало дейст­
вовать более решительно и добиваться ликвидации империи Филиппа II.
Весной 1589 года по испанскому флоту, стоявшему у Пиренейского
полуострова, были нанесены новые удары. Эффективными они не были, и
Елизавета распорядилась о расследовании действий адмиралов Дрейка и
Норриса, обвиняя их в том, что они стремились к захвату добычи, а не к
разгрому Испании.
Война с этой державой, операции английских войск в Нидерландах, а
затем и на территории Франции, где гугеноты стали получать финансовую
поддержку Лондона,— все это ложилось тяжелым бременем на английскую
казну. Пришлось обращаться к парламенту с настоятельными просьбами о
покрытии государственных расходов. Поскольку прямое налогообложение


было крайне непопулярным, недостающие средства изыскивались за счет
займов, продажи коронных земель, лицензий на различные монополии.
Лишь в 1591 году от операций с земельной собственностью в казну
поступило 125 тысяч фунтов стерлингов — сумма внушительная, но не­
достаточная, чтобы покрыть государственный долг Англии, достигший за
десять лет войны с Испанией двух с половиной миллионов фунтов. Королева
финансировала даже работы алхимиков по превращению неблагородных
металлов в золото. Вместо физических кар католики наказывались теперь
штрафами за нарушение существующих законов.
Наибольшее беспокойство к тому времени причиняли королеве проте­
станты-экстремисты, собиравшие вокруг себя последователей, недоволь­
ных половинчатыми мерами в процессе Реформации. Их целью было мак­
симальное очищение англиканской церкви от обрядов католицизма. Они
добивались упразднения института епископатства, поскольку он мешал
протестантам вершить дела независимо от светской власти.
С одной стороны, инакомыслящие ратовали за трудолюбие, хозяйст­
венную предприимчивость, с другой — ополчались против идей гуманиз­
ма, свободомыслия, смыкались с фанатиками-папистами.
В 1589 году Елизавета выступила о заявлением, объявившим деятель­
ность экстремистов «подрывной».
Со сцены уходило старшее поколение. Как большую потерю восприня­
ла королева смерть в 1590 году Уильяма Сесиля. Его сын Роберт занял
место главного министра. Семейство Сеоилей-Солсбери играло важную
роль в политической жизни страны вплоть до середины XX века.
Во внешней политике, как и прежде, первостепенной заботой монархи­
ни было не допустить превращения портов на побережье Франции и Нидер­
ландов в опорные пункты, которые могли угрожать Англии; ведь Испания
до конца столетия оставалась ее опасной соперницей.
В 15 9 6 — 1599 годах из Мадрида раздались призывы к единению антианглийских сил и направлению новой Армады к Британским островам.
Филипп вполне мог бы снова попытать счастья в подобной авантюре, если
бы не катастрофичное состояние его финансов.
Любой шанс укрепить позиции Англии в Европе мирными, политиче­
скими средствами использовался Елизаветой. Такая возможность предста­
вилась ей в лице французского короля Генриха IV. После убийства нена­
видимого многими его соотечественниками Генриха III Генриху IV удалось
не сразу стать у власти. В стране бушевала гражданская война. Елизавета
оказала существенную поддержку — материальную и политическую —
Генриху IV, и, пока он стоял за дело Реформации, была уверенность, что
Франция не встанет на сторону Католической лиги. Королева активно пе­
реписывалась с ним и в знак своего расположения послала ему собствен­
норучно связанный шарф.
Принятие Генрихом IV в 1593 году католической веры разгневало
Елизавету. Она отозвалась о нем как об «Антихристе», отплатившем ей
черной неблагодарностью.
Выступить против Генриха IV, примкнувшего к Филиппу II, вызвался
человек, ставший последней и самой трагичной любовью Елизаветы.
П о след няя лю бовь

В конце своего правления Елизавета I приблизила к себе того, кто го­
дился ей во внуки. Это был приемный сьш первого фаворита королевы Ро­
берта Дадли, графа Лестера: такой же привлекательный Роберт Девере,
граф Эссекс. Ему исполнилось двадцать лет, когда он был допущен в спаль­
ню королевы, а ей шел шестой десяток.
Одно это обстоятельство придавало новому увлечению монархини, мяг­
ко говоря, пикантность, хотя иные современники выражались по данному
поводу более резко. Французский посол де Месси сообщал в Париж о стран­
ном впечатлении, производимом королевой, когда она появлялась на пуб­
лике в декольте, открывавшем дряблую грудь.
Не будем строго судить одинокую женщину, тем более что от матери
Леттис Нолиз, внучки сестры Анны Болейн, Роберт унаследовал золотистокаштановые волосы, черные глаза и стройную фигуру.


Королеву одолевали недуги: ревматизм, язва желудка, мигрень. Об
Эссексе отзывались как лучшем для нее средстве от бессонницы.
Среди фаворитов королевы он был наименее предсказуемым и наибо­
лее импульсивным, что должно было насторожить Елизавету. Но и тут
ум оказывался в плену у сердца. Королева не раз вызывала Роберта в Лон­
дон из отлучек, привлекавших молодого человека больше, нежели пребы­
вание под оком своей госпожи. Он ринулся на зов своего отчима Лестера,
когда тот предложил ему принять участие в операциях в Нидерландах, но
вынужден был подчиниться велению монархини, тосковавшей о нем, и вер­
нуться в Лондон.
Спустя некоторое время он так же внезапно покинул двор в Вестмин­
стере ради заморского плавания — и был так же поспешно вызван обратно.
Высочайшее внимание внушило ему представление о своей особой зна­
чимости. Он стал считать себя незаменимым, переоценивая собственную
притягательность и недооценивая степень врожденного самолюбия, досто­
инства той, в которой видел лишь влюбленную в него женщину.
Отсюда — серия размолвок между ними, сменявшихся примирением,
причем чаще по инициативе Елизаветы.
Без особых вначале стараний со своей стороны Эссекс был возведен в
одно из почетнейших званий во дворе — Главного конюшенного, а также
награжден Орденом Подвязки. Потом королева стала умерять свой пыл.
Все более непреклонно относилась она к просьбам о раздаче высоких дол­
жностей его дружкам, приближенным. На этой почве между ними тоже
возникали трения. Правда, хлопотал он, как правило, за людей стоящих,
достойных. К примеру, за высокообразованных братьев Энтони и Френсиса
Бэконов. Последний, прославившийся впоследствии как философ материа­
листического направления, стал выдвигаться доверенным советником Эс­
секса, а его брат Энтони налаживал эффективные связи, контакты в евро­
пейских столицах, снабжая своего шефа информацией, которая в ряде слу­
чаев даже превосходила то, что добывали официальные службы. Это при­
знавала и королева, лишившаяся с кончиной престарелого Уильяма Сеси­
ля надежного министра-советчика.
Его сыну Роберту Сесилю требовалась время, чтобы утвердиться при
королеве. В Эссексе он не без причины видел серьезного соперника, осо­
бенно во влиянии фаворита на государственные дела.
Елизавете пришлось выслушивать от Эссекса и Роберта Сесиля про­
тивоположные рекомендации о назначениях на ответственные посты. Сесиль-младший действовал значительно осторожнее, хитрее, нежели Эссекс.
Френсис Бэкон, со своей стороны, проницательно разглядывал и разгады­
вал то, что не всегда замечал его импульсивный покровитель Эссекс, под­
вергавший себя ненужному риску. Свои соображения на сей счет Френсис
изложил Эссексу письменно, советуя учитывать прежде всего изменчи­
вый характер королевы, не увлекаться, а сосредоточиться на укреплении
своего положения в Тайном совете, чтобы прибрать к рукам контроль над
армией.
В результате успешной экспедиции против испанского флота в порту
Кадикс в 1596 году, во главе которой стояли Эссекс и Ралей, популяр­
ность молодого фаворита Елизаветы поднялась еще больше.
Но тогда же королева стала все больше ревновать Эссекса, против че­
го и предостерегал его Френсис Бэкон. Не в натуре этого амбициозного
обольстителя, однако, были расчетливость и умеренность. Триумфальное
возвращение в Англию после экспедиции к берегам Испании заметно
вскружило ему голову.
А Елизавета, напротив, осыпала его упреками: трофеи, доставленные
в Англию, оценивались в 13 тысяч фунтов стерлингов, расходы же на экс­
педицию достигали 50 тысяч. Зато на черном рынке в Лондоне золотые и
другие изделия из Испании — явно часть трофеев — бойко распродава­
лись, минуя королевскую казну.
Эссекс не смущался холодным приемом, а настаивал на новых опера­
циях против Испании, добиваясь сперва принципиального согласия на это,
но затем, прослышав о намерении королевы поставить во главе флотилии
вместе с ним Ралея, а также адмирала Говарда, заявил об отказе участво­
вать в экспедиции.
— Я сломлю этого гордеца! — восклицает Елизавета, но, остывая, жа­


лует ему еще одно почетное звание и ставит Радея и Говарда в подчинение
Эссексу.
Испанцы опережают англичан. Их флотилия движется к Ирландии,
чтобы высадиться там, но ее настигает шторм, двадцать судов идут ко дну.
Та же участь уготована и флотилии Эссекса. За этой неудачей следу­
ют другие. Не приносит желаемого результата экспедиция Эссекса в ВестИндию (цель — захват испанского золота и серебра). На него сыпятся об­
винения в совершенных ошибках и просчетах. Разъяренный, он удаляется
в поместье в Уонстеде под Лондоном, адресуя своей госпоже письма, в ко­
торых смирение перемежается с упреками за несправедливо суровое обра­
щение. Показательна его подпись под одним из таких посланий: «Слуга
Вашего Величества, раненный, но не переменившийся из-за Вашего недоб­
рого отношения Р. Эссекс».
Но вот новая угроза четвертой испанской Армады. Эссекс еще коти­
руется как военачальник, и в конце 1597 года он снова при дворе и с
новым званием — Маршал Англии. Он выступает за самые решительные
действия: Испания должна быть поставлена на колени!
Елизавета нервничает. Любой повод может дать вспышку. Во время
дискуссий в Совете, кого послать в Ирландию командующим английскими
войсками в связи с осложнением там обстановки, за Эссекса — меньшинст­
во, и, не дожидаясь конца обсуждения, он поворачивается, чтобы уйти. Ко­
ролева дает ему пощечину за некорректное поведение. Еще секунда — и
Эссекс бросился бы на нее. Его останавливают, а он, кипя от ярости, ки­
дает ей: «Такого обращения с собой я не потерпел бы даже от Вашего отца!
Я Ваш подданный, но не Ваш раб!»
Воцаряется гробовое молчание. Безмолвствует и королева. Эссекс по­
кидает зал заседаний. Члены Совета ожидают, что Елизавета отдаст рас­
поряжение об аресте дерзкого придворного, но проходит день, другой, неде­
ля, месяц, Эссекс — не в Тауэре, а в своем поместье.
Приходит весть об уничтожении почти всей английской армии в Ир­
ландии. Это самая крупная военная катастрофа за все время правления
Елизаветы I. Испанский король шлет поздравления предводителю ирланд­
цев Тиронну.
Эссекс откликается на весть предложением своих услуг в качестве ко­
мандующего английскими войсками в Ирландии. Это было все, что содер­
жалось в письме королеве. Ни извинения, ни раскаяния! Елизавета не
удостаивает его письменным ответом, а передает устное послание: «Я це­
ню себя так же высоко, как цените себя Вы...»
Мосты к примирению полностью не сожжены. Важно, кто пойдет на­
встречу. Это делает Эссекс. К этому его склоняют друзья, но как трудно ло­
мать себя, когда в твоих жилах течет кровь сотен баронов, веками бросав­
ших вызов монархам!
Двери в Вестминстер и Уайтхолл перед ним открываются, но, когда
его принимает королева, он видит перед собой особу надменную, почти ле­
дяную. Пройдет еще немного времени, и она будет кружиться как ни в чем
не бывало в танцах с Эссексом перед его отбытием в Ирландию. В конце
концов он все же получил высокое назначение — командующего английски­
ми войсками.
Три месяца военных действий — и Эссекс теряет большую часть своих
сил. В Лондон королеве идут от него упреки, жалобы на отсутствие под­
крепления, поддержки. В ответ следуют указания — двигаться на север, в
Ольстер, и там разбить Тиронна.
Надо выбрать что-то определенное. И Эссекс двигается с воинством к
Ольстеру атаковать Тиронна. Однако в битву не вступает. Тиронн делает
предложение о встрече, и Эссекс идет на свидание с мятежником. Более то­
го, соглашается на перемирие, после чего покидает Ирландию и, сопровож­
даемый верными людьми, направляется в Лондон без уведомления коро­
левы о своих действиях.
В десять утра е лицом, перепачканным грязью от длинного пути, по­
является он в покоях Елизаветы во дворце Нонсач под Лондоном и застает
ее за совершением туалета. Вид неожиданного гостя таков, что от него
можно ожидать чего угодно. Елизавета старается быть с Эссексом любез­
ной и в тот же день дает ему обед во дворце.
Эссекс ободрен. Вопреки опасениям он желанный королеве человек.


Ему еще неизвестно, что отданы распоряжения о подтягивании дополни­
тельной стражи ко дворцу и препровождении его под домашний арест в
йорк-хауз.
После обеда начинается допрос: почему он покинул поле битвы без со­
гласования с Елизаветой? Почему пошел на позорное перемирие с Тиронном? Почему не выполнил данные ему указания о плане операций?
На эти вопросы дать ответы, которые удовлетворили бы Елизавету и
ее министров, было трудно.
Члены высшей судебной инстанции — Звездной палаты, куда вызыва­
ется Эссекс, выслушивают его объяснения, но убедительными их не нахо­
дят.
Власти стремятся лишить его связей с внешним миром. А королева?
Как она ведет себя по отношению к нему? Лишь однажды, когда он серь­
езно занемог, она навестила его. Ничего к лучшему визит не изменил.
Выздоровев, Эссекс решает использовать свою популярность в народе
и подготовить выступление против враждебных ему группировок.
Его сподвижники установили контакт с шотландским королем Яко­
вом — сыном казненной Марии Стюарт. Тому предлагалось поддержать
действия верных Эссексу командующих английскими войсками в Ирлан­
дии, когда они высадятся со своими силами в Англии. Якову было дано
знать, что успех заговора привел бы его на английский трон... Таковы бы­
ли расчеты наиболее решительно настроенных сторонников Эссекса. Сам
он о своих планах в отношении Елизаветы молчал. Однако Яков поостерег­
ся идти на столь рискованную затею.
Весной 1600 года Эссексу удалось склонить своих сторонников из анг­
лийских войск в Ирландии к выступлению без содействия со стороны Яко­
ва. Операция требовала тщательной подготовки.
Тем временем королева смягчается, распоряжаясь о переводе пленни­
ка в его лондонскую резиденцию Эссекс-хауз. Для рассмотрения дела быв­
шего командующего силами в Ирландии вновь созывают Звездную палату.
Намерение Елизаветы состояло в том, чтобы как следует отчитать строп­
тивца за самоволие, выслушать его просьбу о милосердии — и выпустить
на свободу.
Разбирательство, состоявшееся в Йорк-хаузе 5 июня, длилось 11 ча­
сов. Эссекс сперва был поставлен на колени, затем ему разрешили встать,
а потом сесть. В числе обвинителей выступил Френсис Бэкон, окончатель­
но перешедший в лагерь недоброжелателей Эссекса. Еще хуже было то, что
выдержка изменила ответчику. Он стал спорить с судьями, и они решили
передать дело на усмотрение королевы.
Снова потянулись недели ожиданий. Правда, спустя месяц после суда
надзор за Эссексом сняли, но домашний арест сохранили. Свободу он по­
лучил в августе и отправил благодарственное письмо Елизавете, в котором
главным была просьба о возобновлении истекавшей у него лицензии на
сбыт сладких вин. Она была основным источником его доходов, а к тому
времени у него накопилось множество долгов.
Прежде королева не раз ссужала своего фаворита солидными сумма­
ми. На сей раз лицензия не была продлена под предлогом опустевшей
казны.
Реакцию Эссекса трудно описать. С его уст срывалась отборная ругань
в адрес королевы. А ей быстро доносили о таком его поведении.
Осень 1600 года — последняя в жизни этого 34-летнего человека. Он
стал еще лихорадочнее готовиться к решающим действиям, причем теперь
Яков изъявлял согласие на участие в планах Эссекса, о чем сообщил в
письме ему, разумеется, отправленном по тайным каналам.
7 февраля Сесиль письменно вызывает хозяина Эссекс-хауза на засе­
дание Тайного совета. Ловушка! — решает опальный сановник и ссылает­
ся на нездоровье; не может, дескать, присутствовать на новом разбира­
тельстве.
Сесиль тем временем не спускал глаз с Эссекс-хауза и окрестностей.
Была усилена охрана дворца Уайтхолла. Наготове стояли силы для захва­
та Эссекс-хауза. Туда утром 8 февраля направилась депутация от имени
королевы выяснить, что происходит.
Явившуюся в Эссекс-хауз королевскую депутацию бесцеремонно за­
держали и заперли в одном из помещений резиденции. Час мятежа пробил.


Заговорщики во главе со своим вожаком двинулись к Сити, сопровождае­
мые возгласами глашатаев: «Нация предана! Корона капитулирует перед
испанцами! Смерть изменнику Сесилю!»
Расчет состоял в том, что к нескольким сотням зачинщиков присоеди­
нятся тысячи жителей Сити — и затем состоится штурм Уайтхолла. В вос­
кресенье, однако, англичане предпочитают сидеть дома. Улицы Сити были
пустынны, а те, кто покинул свои жилища, за мятежниками во
главе с Эссексом не пошли. Редели ряды и его гвардии. Пробиться к Уайт­
холлу было невозможно. Путь был открыт только к Темзе, и туда двинул­
ся вожак заговора с горсткой сторонников. На лодках они добрались до Эссеке-хауза. Графу важно было уничтожить все изобличающие его свиде­
тельства, и в первую очередь письмо Якова. За этим делом его застигли
королевские стражники. Эссекс сдался и был отправлен в Тауэр с сотней
сообщников.
Судебный трибунал был созван 18 февраля. Эссекс вины не призна­
вал.
Вердикт о виновности Эссекса никого не удивил. Казнь была назна­
чена на 25 февраля. 23 февраля королева распорядилась об отстрочке. На
следующий день дала указание сроки казни не менять.
В прощальном слове он выразил глубокое раскаяние, что посвятил
свою жизнь удовлетворению тщеславия, пороку и сладострастию.
— У меня больше грехов, чем волос на голове! Но я никогда не за­
мышлял ничего дурного против королевы и в эту минуту молюсь о ее бла­
гополучии...
Обратив взоры к небу, он вознес молитвы Всевышнему, после чего
снял пунцовую жилетку и с непокрытой головой склонился на плаху...
К о н ч и н а ко р о л е в ы

Елизавета ненадолго пережила своего любимца. Она предчувствовала
скорый конец. Ее обращение к созванному в 1601 году парламенту звуча­
ло завещанием.
— Бог сделал меня своим орудием, — заявила она, — орудием поддер­
жания Его величия и праведности, защиты нашего королевства от бесче­
стья, тирании и угнетения. Я соблюдала верность этим заветам...
Лето 1602 года. Новые победы над испанским флотом. Военные успе­
хи в Нидерландах.
Королева все чаще чувствует недомогание, но скрывает это. По-преж­
нему ездит верхом. По утрам танцует. Не принимает никаких лекарств.
Когда ей стало трудно держаться на ногах, она водворилась в кресло.
22 марта в присутствии советников сообщила о решении: Яков должен
вступить на английский престол. Несмотря на то, что ей было известно о
позиции шотландского монарха во время подготовки Эссексом заговора,
Елизавета осталась верна неписаной договоренности с Яковом накануне
казни Марии Стюарт: сын шотландской изгнанницы в обмен на обещание
посадить его на английский трон дал понять, что не будет считать казнь
матери тяжким грехом и не предпримет никаких шагов в ее защиту.
Последние часы никто не слышал ни слова от Елизаветы. Потом она
впала в забытье. 24 марта Елизаветы не стало.
Тело из дворца в Ричмонде было переправлено в Уайтхолл, а затем в
Вестминстер. 28 марта состоялись похороны. Траурную процессию воз­
главляла тысяча человек в черных одеждах, за ними следовало около трех­
сот нищих — четверо в ряд, далее шли священники, ремесленники, коню­
шие из челяди королевы. Гарцевали две любимые лошади Елизаветы в тра­
урных попонах. На катафалке под балдахином была установлена ее воско­
вая фигура. Гроб был поставлен в Вестминстерском аббатстве. В 1606 го­
ду там был воздвигнут монумент Елизавете I. Правда, не столь внушитель­
ный, как заказанный Яковом I в память о своей матери Марии Стюарт.
Не за горами — новая эра в истории Британской монархии. Ей пред­
стояло пережить еще одно кровавое потрясение — казнь Карла I в 1649
году, прежде чем в Англии, наконец, прекратились цареубийства.
Итак, завершилось время страстей, крови и славы. Славы женщин до8 «Октябрь» № 9


ма Тюдоров. Ушло в прошлое правление Елизаветы I — монархини, гораз­
до более уравновешенной, рациональной по сравнению с ее отцом.
Тем же именем не случайно нарекли родители — будущий Георг VI и
его супруга — свою старшую дочь, родившуюся 21 апреля 1926 года. Ког­
да 26-летней принцессе Елизавете, находившейся вместе с мужем в Кении,
в начале февраля 1952 года сообщили о кончине ее отца и спросили, ка­
кое имя она изберет как королева (такая привилегия имеется у вступаю­
щих на трон в Англии), последовал ответ: Елизавета и только Елизавета!
Она хорошо изучила жизненный путь своей далекой предшественницы,
чтобы проникнуться к ней глубоким уважением.
Царствие Елизаветы I ознаменовалось возвышением Британии как
морской державы, и это позволило приступить к собиранию и объединению
заморских земель в колониальную империю.
В правление Елизаветы II эта империя рухнула. За редкими исключе­
ниями распад обширных английских территорий в Азии, Африке, ВестИндии, на Тихом океане шел мирным путем, без кровопролития (чего не
избежали Франция, Португалия, Голландия, Бельгия).
Сторонница такой ликвидации колониальных порядков Елизавета II
проявила немалый здравый смысл.
При ней Британия после столетий лихорадочного имперского блеска
вошла в свои естественные границы. Однако она не стала «малой держа­
вой», не скорбит о своем «славном прошлом», не грезит о реванше. Не­
смотря на всплески националистических, сепаратистских настроений в
Уэльсе, Шотландии, англичане, валлийцы, шотландцы не жаждут видеть
Великобританию раздробленной на мелкие самостоятельные единицы.
Корона Св. Эдуарда, возложенная на Елизавету II в Вестминстерском
аббатстве 2 июня 1953 года, служит символом единства трех националь­
ных частей — Англии, Уэльса и Шотландии.
Елизавета II является главой Содружества — объединения более чем
полусотни независимых стран, ранее входивших в Британскую империю.
Все они, оставаясь полностью суверенными, согласились признать в лице
Елизаветы II главу такого объединения. Немалое достижение!
В ее официальный титул входит также звание «Защитница Веры», не­
сколько она глава англиканской церкви и ревниво следит за тем, чтобы
ничто не ущемляло эту традиционную, ведущую начало со времени Генри­
ха VIII прерогативу британской монархии.
И тем не менее монархиня пошла наперекор вековым традициям, посе­
тив в октябре 1980 года Ватикан, а в мае 1982 года Папа Римский нанес
визит королеве в ее официальной резиденции — Букингемском дворце. Ис­
торическая встреча продолжалась 35 минут без посторонних лиц. В завер­
шение ее Елизавета II преподнесла Папе манускрипт Яна Собеского в ко­
жаном переплете из архивов Виндзора, а Папа вручил ей серебряный ба­
рельеф Христа на кресте.
Так завершилась столетняя рознь, унесшая жизни тысяч и тысяч
людей.
Кровавые уроки прошлого — предостережение для настоящего и бу­
дущего, чтобы не повторилось то, чему не может, не должно быть оправ­
дания.


Д. М Е Р Е Ж К О В С К И Й

Иисус Неизвестный
9
С уд П илат а

I

Когда же настало утро, все первосвященники и ста­
рейшины народа имели совещание об Иисусе, чтобы пре­
дать Его смерти.
Так у Матфея (27, 1), а у Марка (15, 1):
тотчас, поутру, первосвященники со старейшинами и
книжниками и весь Синедрион постановили приговор,
Очень вероятно, что это второе, после ночного, необходимое по зако­
ну для смертного приговора дневное заседание Верховного Суда про­
исходило уже не в доме Каиафы, а в месте более священном, близ «Вели­
чества Божия»,— в храмовой синагоге, Bet-Midrasch, или «Палате Теса­
ных Камней», Lischkat H agasit, той самой, где некогда отрок Иисус внимал
учителям Израиля, может быть, сегодняшним судьям своим и убийцэм.
«Все первосвященники, архиепсис» — здесь, у Матфея, так же, как
во всех евангельских свидетельствах, значит: «все родные и близкие пер­
восвященников», так что и здесь шапка-невидимка не снята с Ганана:
может быть, он и на этом дневном совещании, так же как на давешнем,
ночном, невидимо присутствует.
«Смертный приговор постановили»,— кажется, значит: «постановили
два приговора: один для Израиля, над «богохульником», gidduphi, а дру­
гой для Пилата, над «царем Иудейским», «возмутителем»:
Он возмущает народ, анасеией тон лаон (Лк. 23, 5).
II
Время дня обозначается с точностью у первых двух Синоптиков (Мт.
27, 1; Мк. 15, 1) и в Четвертом Евангелии (18, 28) одним и тем же сло­
вом «прой», что значит: «на восходе солнца», около шести часов утра.
Судя по внезапно наступающей в тот день полуденной, как бы полу­
ночной, тьме Голгофской, —
тьма наступила по всей земле (Мк. 15, 3 3 ),—
солнце в то утро взошло мутно-зловещее, как всегда перед юго-восточным
ветром, хамзином (khamsin). Только что судьи, выйдя из палаты суда,
взглянули на небо, как, может быть, подумали: «В первый день Пасхи
хамзин — недобрый знак!»
«Хуже Черного — Желтый»,— говорили в народе; это значит: тихий
желтый диавол хамзина хуже черного дьявола бурь. Очень высоко в небе
проносящийся и земли почти не досягающий ветер из Аравийской пусты­
ни гонит по небу облака пыли неосязаемой; только на зубах хрустит она,
стесняет дыхание и воспаляет глаза. Где-то очень далеко пронесшегося
черного самума хамзин — желтая, слабая, но все еще страшная тень.
Стелется по земле и по небу, как дым от пожара, мутно-желтая мгла, и
тускло-красное, без лучей, солнце висит в ней кровяным шаром. Вдруг,
П р о д о л ж е н и е . Начало см. «Октябрь»,
Ж о 1 — 10, Ж 4 —6, 8 с. г.

1992,

№№ 11 — 12, 1993,


после ночной свежести, наступает тяжелый, как из печи пышащий, зной.
В воздухе — едва уловимый, доносящийся с Мертвого моря, запах серы,
асфальта, смолы и еще другой, неуловимейший, как бы от падали. Никнут
в поле травы и цветы. Утренние птицы, только что запев, умолкают. Жа­
лобно блеют овцы и мычат быки. С высунутыми языками бродят псы, и
люди тоскуют, как перед неотвратимой бедой. Как бы довременного хаоса
и Конца грядущего проходит по лицу земли и неба зловещая тень.
III
И поднялось все множество их, и повели Его к Пила­
ту (Лк. 23, 1) —
в преторию, находившуюся над храмом, в Антониевой крепости, куда ве­
ла с храмовой площади широкая двойная лестница.
Тускло под тусклым, кровяным солнцем хамзина поблескивают на
площади медные шлемы, брони, щиты, и над пуками связанных копий —
римскими знаменами — двуглавые орлы, держащие в когтях дощечки с
четырьмя заповедными буквами, S. Р. Q. R .—- Senatus Populusgue Romanus. Утреннюю зорю поют медные трубы так же точно и здесь, в знойно­
желтом тумане хамзина, как там, на краю света, в белых инеях Британии.
«Римского мира величие безмерное», p ad s romanae majestas immens a ,— во всем, и как бы неземная скука, та самая, от которой люди откры­
вают себе в теплых ваннах кровь.
Перед входом в преторию возвышался над площадью «каменный по­
мост», по-гречески Лифостратон, по-еврейски Гаввафа (Ио. 19, 13), что
значит «блюдо» или «чаша»,— названный так, вероятно, потому, что вы­
ложен был круглою,— из иглистых, к одному центру сходившихся лу­
чей, — искусной мозаикой, напоминавшей глубокую чашу. Он служил су­
дейской трибуной, откуда объявлялись народу приговоры суда. Гласный
и всенародный суд под открытым небом — наследие древнеримской Рес­
публики — сохранял и императорский Рим.
Римляне любили ранние суды, prima luce, «при первом свете дня». Не
было еще семи часов, когда Пилат вышел из внутренних покоев дворца в
преторию, где в то утро назначен был суд над самозванным «царем
Иудейским», Иисусом Назореем.
IV
Если верно наблюдение, что лица подданных всегда немного похожи
на лицо государя, то мы могли бы судить о лице Пилата, почти невинного
убийцы Христа, по лицу Тита Веспасиана, почти невинного убийцы Из­
раиля. Лицо Пилата мы могли бы угадать с тем большею вероятностью,
что в евангельских свидетельствах изображено внутреннее, духовное ли­
цо его с такою чудесною живостью, что и внешнее, плотское, возникает из
него с такою же почти живостью: четырехугольное, тяжелое, каменное,
гладко бритое, с мягкими, точно бабьими, морщинами, с отвислым, патри­
цианским кадыком, с Цезаревой, как будто для лавров назначенной, лы­
синой; то с брезгливой, то с тонкой, скептической усмешкой — «что есть
истина?» — и с миродержавно величественной, самоубийственной скукой,
toedium vitae.
Если бы имена Александра и Цезаря могли быть забыты, то имя Пи­
лата осталось бы в человеческой памяти, потому что оно — рядом с име­
нем Христа. «Понтием Пилатом, прокуратором, казнен был Христос»,
Christus... per Pontium Pilatum procuratorem supplicio aafectus erat,—в этой медной латыни Тацита слышится как бы уже благовест колоколов
Никейского собора: «верую... во Иисуса Христа, распятого и страдавшего
за нас... при Понтии Пилате».
Очень удивился бы, вероятно, Пилат, но, может быть, не очень обра­
довался бы, если бы узнал об этой будущей славе своей; удивился бы, ве­
роятно, еще больше, если бы, поняв, что значит «христианин», узнал, что
христиане будут считать его своим. «В совести своей Пилат — уже хри­
стианин»,— скажет Тертуллиан, а просто верующие люди захотят сделать
Пилата «святым»: Sanctus Pilatus. Но нисколько, вероятно, не удивился
бы он, а только пожал бы плёчами с брезгливой усмешкой, если бы прочел


в доносах таких злейших врагов своих, Иудеев, как Ирод Агриппа и муд­
рец Филон, список своих злодеяний: «лютая жестокость, лихоимство, гра­
бежи, бессудные казни», и проч., и проч. Так же мог бы он усмехнуться,
вспомнив, как учил его милосердию кесарь Тиберий. Нет, Пилат — не
«святой», но и не злодей: он в высшей степени — средний человек своего
времени. «Се человек!» Ессе homo! — можно бы сказать о нем самом.
Почти милосерд, почти жесток; почти благороден, почти подл; почти мудр,
почти безумен; почти невинен, почти преступен; все — почти, и ничего —
совсем: вечное проклятие «средних людей». Этому-то самому среднему из
людей и суждено было роком или Промыслом Божиим самое крайнее из
всех человеческих дел — сказать Сыну человеческому: «Пойдешь на
крест».
V
Пилат, если и жесток, то не своею, личною, а общею, римскою же­
стокостью. Древняя Волчица, приняв в берлогу свою чужого щенка, с ма­
теринскою нежностью лижет его и покусывает; мачеха балует чужое, мо­
жет быть, царской крови, больное дитя. Нянчатся Римляне с Иудеями так,
что этому трудно поверить: римских граждан казнят по закону за оскорб­
ление той самой веры Иудейской, которую считают просвещенные Рим­
ляне «Иудейским суеверием», Judaica superstitio. А Иудеи, чем больше с
ними нянчатся, тем хуже наглеют. Римских наместников доводят до тако­
го отчаяния, что те сослепа бьют по ком и по чем попало. Кажется, нечто
подобное произошло и с Пилатом.
«Иудейской провинции наместник», procurator provinciae Judaeae,—
этот служебный титул не слишком, должно быть, радовал его после
шестилетнего горького опыта. С каждым днем все яснее предчувствовал
он, что не сносить ему головы, не уцелеть между двумя огнями — рим­
ским баловством и «жидовскою наглостью». «Лютому их благочестию не
мог надивиться»,— вспоминает о нем Иосиф Флавий; надо бы сказать не
«благочестию», а «изуверству». Худшей стороной своей обращен Пилат
к Иудеям и те — к нему: он для ни х— «пес необрезанный», «враг Бо­
жий и человеческий», а они для него — племя «прокаженных» или «бес­
новатых». Править ими все равно что гнездом ехидн. То же, что впослед­
ствии будут чувствовать такие просвещенные и милосердные люди Рима,
как Тит Веспасиан и Траян,— желание истребить все Иудейское племя,
разорить дотла гнездо ехидн, разрушить Иерусалим так, чтобы не оста­
лось в нем камня на камне, плугом пройти по тому месту и солью посыпать
ту землю, где он стоял, чтоб на ней ничего не росло,— это, может быть,
уже чувствовал Пилат.
VI
Если непонятны ему, страшны и гнусны все вообще дела Иудеев, то
это, Иисусово, страшнее, гнуснее и непонятнее всех. Сделаться орудием
«изуверства Иудейского» с легким сердцем не мог бы Пилат.
Знал, что первосвященники предали Его из зависти (Мк.
15, 10).
Слишком легко мог догадаться, что внушало им зависть к Иисусу:
мудрость, святость, чудесная власть над людьми — все, что и Пилату каза­
лось «доблестью», virtus. Зависти этой, конечно, не мог бы он угадать
только из представленных ему против Иисуса врагами Его обвинений, ни
даже из допроса почти безмолвного Узника. Если же все-таки о «зависти»
их кое-что знает, то потому, вероятно, что довольно хорошо осведомлен
о деле Иисуса уже заранее. Бывшее за пять дней до того вшествие в Иеру­
салим «сына Давидова» едва ли осталось неизвестным римскому намест­
нику. Так же быстро и легко, как до царя Ирода, в Тивериаду, могла дойти
и до Пилата, в Кесарию Приморскую, столицу наместника, молва, еще
более ранняя, о делах «пророка из Назарета», чаемого «Мессии», «царя
Иудейского», о «чудесах» Его и «знамениях»; мог дойти и слух о том, что
темный народ почитает этого нового пророка «Сыном Божиим» или «сы­
ном богов», как назовет Его римский сотник, видевший смерть Его на кре­
сте (Мк. 10, 39). А что значит «сын богов», мог знать Пилат уже потому,


что все великие люди, от Александра до Цезаря и до тогдашнего «боже­
ственного» Августа, divus Augustus, Тиберия,— «сыны богов»; мог ото
знать Пилат, как все просвещенные Римляне, и из Четвертой Эклоги Виргилия, римскому певцу Иудейской Сибиллой нашептанной, о грядущем
«сыне богов», о конце старого века, Железного, и начале нового, Золотого,
о «царстве Божием» на земле:
Скоро наступит тот век; скоро ты будешь прославлен,
Отпрыск высокий богов, великое Зевсово чадо.
Зришь ли, как всей своей тяжестью зыблется ось мировая,—
Недра земные, и волны морей, и глубокое небо?

Может быть, впрочем, в этом, как во всем, Пилат — «человек сред­
ний»: верит почти — почти не верит в грядущего «сына богов»; то посмеи­
вается, то побаивается; большею же частью не думает об этом совсем. Но
недаром век Пилата — век Аполлония Тианского: слыша о чудесах нового
«мага», смешивает, должно быть, Пилат в своем маловерии — суеверии
этих двух чудотворцев, Тианского и Назаретского.
Ирод... давно желал видеть Иисуса, потому что много
слышал о Нем и надеялся увидеть от Него какое-либо
чудо (Лк. 23, 8).
Меньше этого желал и надеялся на это Пилат, но, вероятно, и он чув­
ствовал к Иисусу нечто подобное.
VII
Что такое свидетельство Матфея (27, 19) о жене Пилата, вещей сно­
видице, тайной за Праведника заступнице,— миф или история? Оба впе­
чатления одинаково возможны и недоказуемы. Но если «невероятною»
кажется иногда и несомненная действительность (Достоевский), то и несом­
ненная история кажется иногда «мифом» и подлиннейшее Евангелие —
«апокрифом». Это надо всегда помнить, имея дело с такой невероятной
и несомненнейшей действительностью, как Страсти Господни. Будем же
бережней многих евангельских критиков к этому свидетельству Матфея —
малому, но чистейшей воды алмазу в венце Страстей.
Будущая «святая», Клавдия Прокла, Claudia Procula (так назовут
жену Пилата предания Церкви), может быть, немногим святее Пилата.
Слишком похоже на поздний апокриф исцеление Клавдии Господом от ка­
кой-то смертельной болезни («Деяния Пилата»). Но темные догадки ран­
них легенд или церковных преданий о том, что жена Пилата — одна из
«богобоязненных», «иудействующих», знатных римлянок — первых ласто­
чек весны Господней, каких было тогда немало, — может быть, не совсем
лишены вероятия. Если домоправителя Иродова, Хузы жена, Иоанна
(Лк. 8, 3), последует за Господом в смиренной толпе Галилейских жен,
а через несколько лет будут при дворе Нерона тайные ученицы Христовы,
то почему бы не могла быть и при дворе Пилата влекущаяся к Господу из­
дали живая душа? Эта ночная кукушка, увы, не перекукует дневную, но
таинственный шепот Клавдии мог усилить желание Пилата оправдать
Иисуса.
Если кажущийся «миф» Матфея — действительная история, то каким
новым лучом Вечно-Женственного — последним на жизни Господней —
озарилась бы эта чернейшая в летописях человечества страница — суд лю­
дей над Человеком!
VIII
Очень вероятно, что Пилат действительно считал Иисуса невинною
жертвою первосвященнической «зависти» и хотел Его спасти. Если бы ни­
чего доброго не было в душе этого язычника — «пса», мог ли бы он по­
кончить с собой так великодушно или хотя бы только почти великодушно,
предпочтя суд подземных богов суду венчанного слабоумца, императора
Гайя? Доброе это, может быть, и сказалось в суде Пилата над Иисусом.
Очень вероятно, что он действительно хотел Его оправдать и сделал для


этого все, что мог бы сделать на месте его «средний человек», почти спра­
ведливый, почти милосердный судья.
Чист я от крови Праведника сего; смотрите вы (Мт. 27,
2 4 ),—
сказал ли он это беснующейся на Гаввафе толпе или не сказал (рук не
умывал, конечно, по Иудейскому, «презренному» для него, обычаю), во
всяком случае, он мог это чувствовать или по крайней мере хотеть чувст­
вовать.
Руки будут умывать от крови Господней все «почти справедливые»,
«почти милосердные» судьи, «средние люди»— но не умоют: суд Пила­
та — суд мира сего над Христом во веки веков*
IX
«К черту отправить Иудеев!» — было, вероятно, первым движением
Пилата, когда ему доложили, что члены Синедриона привели к нему на суд
«бунтовщика», Иисуса Назорея, и не желают войти в преторию, чтобы не
«оскверниться» в Пасху (Ио. 18, 28). К «наглости жидовской» все еще,
должно быть, не мог привыкнуть римский наместник: это было похоже на
то, как если бы пес не захотел войти в дом человека, чтобы не осквер­
ниться.
Если первым движением Пилата было это, то вторым, может быть,—
поднять глаза и вглядеться в мутно-желтое небо, в тусклое, без лучей,
красное, кровяное солнце хамзина. Понял, отчего ломота в членах, тяжесть
в голове и по всему телу то жар, то озноб,— «от погоды». Брезгливо по­
морщился: гнусное небо, гнусная земля, гнусные люди. И это Иисусово
дело — гнуснейшее. Чем оно кончится? Новым доносом на Напрею, Сейану, страшного старика подлому наушнику? Знал, каким опасным для него
может быть донос об «оскорблении величества» crimen laesas m ajestatis,
в деле «Царя Иудейского».
Знал, что «к черту отправить Иудеев» не так-то легко: весь день, всю
ночь простоят у дверей, а своего добьются, не отстанут, или хуже будет:
сами чернь возмутят, а потом на него же донесут, как это столько раз уже
бывало.
Вспомнил, может быть, и урок «человеколюбца», Тиберия, и злобно
усмехнулся. Грузно встал, вытер пот с лысины и медленно, трудно, как
будто шел не сам, а влекла его невидимая сила, вышел на Лифостратон.
Здесь ожидали его в белых одеждах, разодранных так, что лохмотья
влачились в пыли, Семьдесят и один, с Узником.
X

Судя по дальнейшему свидетельству Марка (15, 8): «народ взошел»,
анабас, с нижней площади храма наверх, в преторию, — народу было еще
немного на этой верхней площади.
Первосвященники... отвели Иисуса... к Пилату (Мк. 15, 1).
Если «первосвященники» и здесь, как во всех евангельских свидетель­
ствах, значит не только «Анна и Каиафа», но и «дети их» и «родственни­
ки», то диаволова шапка-невидимка не снята с Ганана и здесь: может быть,
он присутствует невидимо на площади, управляя всем, как спрятавшийся
под сценой хозяин кукольного театра, движущий на невидимых ниточках
куклы; их сейчас две: народ и наместник. Издали, может быть, узнал Пи­
лат архиерейские носилки по небесно-голубому шелку занавесок, и почу­
дилось ему за ними всеслышащее ухо, всевидящее око первосвященника
Анны: с ним-то и предстоит сейчас им обоим, судье и Подсудимому, поеди­
нок смертный.
XI
Вышел к ним Пилат и сказал: в чем обвиняете вы че­
ловека сего?
Они же сказали ему в ответ: если бы не был Он зло­
деем- мы не предали бы Его тебе.


Новую «иудейскую наглость» понял, должно быть, Пилат: требуют,
чтобы поверил им на слово и без суда скрепил приговор; хотят взвалить
на него всю ответственность за гнусное дело.
Пилат сказал им: возьмите Его вы и по закону вашему
судите.
Поняли, должно быть, и они, что попали в ловушку; молча проглотили
обиду — напоминание об отнятом у них праве меча, jus gladii.
Иудеи же сказали Пилату: нам не позволено преда­
вать смерти никого (Ио. 18, 2 9 — 31).
И начали обвинять Иисуса, говоря: мы нашли, что Он
развращает народ наш и запрещает давать подать кесарю,
делая Себя Христом — Царем (Лк. 23, 2).
Это — главное обвинение, страшное не только для Иисуса, но и для
самого Пилата: «Иисус — царь Иудейский».
И, когда обвиняли Его... Он ничего не отвечал.
Тогда говорит Ему Пилат: слышишь, сколько свиде­
тельствуют против Тебя?
Но Иисус не отвечал ему ни на одно слово, так что
наместник очень дивился (Мт. 27, 14).
...И настаивали, говоря: Он возмущает народ, начиная от
Галилеи до сего места (Лк. 23, 5).
Это и значит: «Возмутитель всесветный»,— как некогда скажут об
учениках Иисуса: «люди, Возмущающие вселенную» (Д. А., 17, 6).
Пилат же опять спросил Его: Ты ничего не отвечаешь?
Видишь, как много против Тебя свидетельствуют.
Но Иисус и на это ничего ему не ответил (Мк. 15,
4 — 6).
Тогда Пилат опять вошел в преторию и призвал Иису­
са (Ио. 18, 33).
XII
Руки, должно быть, велел у Него развязать; долго смотрел, глаз ото­
рвать не мог от вдавленных веревками на бледно-смуглой коже красных
запястий. «Как затянули, мерзавцы!» — может быть, подумал.
Прямо повисли руки; складки одежд легли прямо. Веки на глаза опу­
стились так тяжело, что казалось, уже никогда не подымутся; так крепко
сомкнулись уста, что казалось, уже не разомкнутся никогда.
Пристальней вгляделся в лицо Его Пилат. «Сын богов?» Нет, лицо
как у всех. Странно только, что как будто знакомо; точно где-то видел его,
но не может вспомнить, где и когда: как будто во сне.
И спросил Его Пилат: Ты — царь Иудейский? (Мк. 15, 2).
Римская гордыня, и удивление, и жалость в этом вопросе: «Тебе ли,
несчастному, думать о царстве, с Августом Тиберием Божественным спо­
рить?»
Медленно, тяжело опущенные веки поднялись; сомкнутые уста ра­
зомкнулись медленно.
Ты говоришь (Мк. 15, 2 ),—
услышал Пилат тихий голос и еще яснее почувствовал, что где-то видел
это лицо.
XIII
«Ты — царь Иудейский?» — этот вопрос и ответ: «Ты говоришь» —
у всех четырех евангелистов — слово в слово, тот же: врезался, должно
быть, в память неизгладимо. Кажется, ответ подтверждается и внеевангельским свидетельством Павла:
...доблестно исповедал Себя < . .. ; > перед Понтием Пи­
латом... Христос (Царь) Иисус (I Тим. 6, 13).
В доме Каиафы исповедал Себя перед лицом всего Израиля: «Я —
Сын», а в претории Пилата — перед лицом всего человечества: «Я —


Царь». Если отвечает как будто уклончиво-двусмысленно: «Ты говоришь,
а не Я »,— то потому только, что не может признать Себя «царем Иудей­
ским» в том смысле, как это разумеет Пилат. Ложно понял бы тот оба
прямых ответа: «Я Царь» и «Я не Царь». С более математической точ­
ностью нельзя было ответить, и какое нужно было спокойствие, чтобы от­
ветить так!
Стоило бы только Иисусу сказать: «Нет, Я не Царь»,— и был бы спа­
сен. Он и сам это знает, конечно, но воля Его пострадать все еще, и в этой
второй Агонии, непоколебима: мужественно-вольно идет на крест.
Никто не отнимает жизни у Меня, но Я сам отдаю ее:
власть имею отдать ее и власть имею опять принять ее
(Ио. 10, 17— 18).
XIV
Очень вероятно, что весь разговор (кажется, впрочем, Иисус опять
умолкает после тех двух единственных слов: «Ты говоришь», и говорит
уже один Пилат; в этом правы Синоптики, вопреки Четвертому Еванге­
лию), весь разговор, слишком для перевода внутренний, идет не по-арамей­
ски, а по-гречески, без толмача. Сразу, может быть, не понял Пилат, что
значит на греческом языке арамейское «ты говоришь»: «да» или «нет»?
Но вдумался — понял: «Ты говоришь, что Я — царь. Я на то и родился
и пришел в мир, чтобы царствовать»,— как верно понял Иоанн (18, 37).
«Доблестно исповедал Себя Христос-Царь, Иисус»: это, может быть, про­
чел и Пилат в лице безмолвного Узника.
После такого признания из уст самого Подсудимого должно бы судье,
по букве закона, прекратив ненужный допрос, объявить приговор, пото­
му что в Иудейской провинции, как сами же Иудеи признают сейчас, «нет
иного царя, кроме кесаря» (Ио. 19, 15). Но понял, вероятно, Пилат и то,
что в этом деле буква закона мертва: здесь «совершенный закон — безза­
коние совершенное», summa jus, summa injuria. В том, что Иисус счи­
тает Себя «царем Иудейским», не делая ничего для приобретения царства,
Пилат не находит достаточной для приговора вины и продолжает тщетный
допрос совершенно безмолвного, по Синоптикам, а по Иоанну, почти без­
молвного Узника.
XV

спросил Пилат.

Твой народ и первосвященники предали
Что же Ты сделал? —

Тебя

мне.

Царство Мое не от мира сего (Ио. 18, 35 — 3 6 ),—
ответил будто бы Иисус, если верить, кажется, не первому, а одному из
следующих, неизвестных «Иоаннов», творцов Четвертого Евангелия.
Мог ли бы так ответить Иисус? Кто сказал только что или дал понять:
«Я Царь Иудейский»,— Тот, если бы и мог сказать: «Царство Мое не от
мира сего», то, уж конечно, совсем не в том смысле, как это будет понято
христианством за две тысячи лет. Чтобы ответить так, надо было бы Иису­
су отречься от Христа — от самого Себя и от главного дела всей жизни
и смерти Своей:
да приидет царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле,
как на небе.
Нет, если бы только предвидел даже не первый, а один из последних
«Иоаннов», что это слово так будет понято, то не вложил бы его в уста
Господни.
В этой темнейшей загадке христианства, кажется, главное и все ре­
шающее слово — «ныне».
Ныне, нин, царство Мое не отсюда,—
это никем никогда не услышано. «Нет — сегодня — сейчас царство Мое
еще не от мира сего; но уже идет в мир; будет и здесь, на земле, как на
небе».
Это почти понял, хотя бы на одно мгновение, даже такой «средний
человек», как Пилат.


Итак, Ты — Царь? (Ты — все-таки Царь?), оикоин басилеис эи си (Ио. 18, 3 7 ),—
повторяет он и настаивает, чтобы понять совсем. И слышит сказанный или
читает опять безмолвный ответ Узника:
Я на то и родился и пришел в мир, чтобы царствовать.
Понял Пилат почти, но не совсем: мелькнуло — пропало; было, как бы
не было. «Царство Его не от мира сего — неземное, на земле невозмож­
ное, неопасное»,— это понял Пилат уже не почти, а совсем и, должно
быть, успокоился, убедился окончательно, что перед ним не «злодей», не
«бунтовщик», не «противник кесаря», а невинный «мечтатель», что-то
вроде «Иудейского Орфея», безобидного, смешного и жалкого: такого
казнить — все равно что ребенка. Понял это Пилат и, может быть, уже го­
товил в уме донесение в Рим: «В деле сем не нашел я ничего, кроме суе­
верия., темного и безмерного».
XVI
Мытаря, блудницу и разбойника на кресте легче было полюбить Иису­
су, чем «среднего человека», Пилата. Но если не полюбил, то, может быть,
пожалел; предложил ему спасение за то, что он почти хотел Его спасти.
Что-то сказал ему об истине — что именно, мы не знаем, потому что слова
будто бы Иисусовы:
всякий, кто от истины, слушает гласа Моего (Ио. 18,
3 7 ),—
слишком Иоанновы. Но ответ Пилата мы знаем с несомненной, историче­
ской точностью; слышим его, как слышал Иисус; видим, как видел Он,
в тонкой усмешке на бритых губах, страшную, как бы неземную, скуку,
может быть, ту самую, с какой будет смотреть Пилат на воду, мутнеющую
от крови растворенных жил.
Что есть истина? (Ио. 18, 3 8 ),—
в этом слове — «громовое» чудо, как скажет Великий Инквизитор о трех
Искушениях диавола: «Если бы слово это было бесследно утрачено, забыто
и надо было бы восстановить его, то вся премудрость земная могла ли бы
изобрести хоть что-нибудь подобное?» О, конечно, не «среднего» ума че­
ловек говорит его, а тот, кто за ним: весь Рим — весь мир. Что, в самом
деле, мог бы сказать весь мир самой Божественной Истине, призванной
на суд его, как не это: «Что есть истина?» Но сколько бы ни спрашивал
Пилат, Иисус молчит: уже не говорит, а делает. «Слово стало плотью»,
и всякое отныне слово человеческое с этим божественным деланием несо­
измеримо. Он уже не говорящая, а Сущая Истина. «Что есть истина?» —
на этот вечный вопрос мира сего — вечный ответ Сына человеческого: «Я».
XVII
И, сказав это слово, опять вышел Пилат к Иудеям
и сказал им: я никакой вины не нахожу в Нем.
Так в Четвертом Евангелии (18, 38), а в Третьем (23, 14):
вы привели ко мне Человека сего, как развращающего на­
род, и вот я... исследовал и не нашел Его виновным ни
в чем том, в чем вы обвиняете Его.
И опять, в Четвертом Евангелии (19, 7 — 8):
Иудеи же отвечали Пилату: мы имеем Закон, и по
Закону нашему Он должен умереть, потому что сделал
Себя Сыном Божиим.
И, услышав это слово... Пилат устрашился.
Вспомнил, может быть, «сына богов», Тиберия.
И, опять войдя в преторию, сказал Иисусу: откуда
Ты? потен эи си?
Но Иисус не ответил ему (Ио. 19, 9).
Весь — тишина, молчание, тайна, ужас. И Пилат, может быть, сам
удивился — «устрашился» того, что сказал. Вспомнил, как на полях Меггидонских, у подножия горы Гаризима, плачут Самарийские флейты-киноры о боге Кинире-Адонисе:


воззрят на Того, Кого пронзили, и будут рыдать о Нем,
как рыдают о сыне единородном (Зах. 10, 12).
Вспомнил, может быть, как страшно отомстил Фиванскому царю Пентею неузнанный и поруганный им в человеческом образе бог Дионис, та­
кой же, как этот,— жалкий узник.
Но мелькнуло — пропало; было, как бы не было. И разгневался,
должно быть, Пилат на себя и на Него за то, что почти было.
Мне ли не отвечаешь? Или не знаешь, что я имею власть
распять Тебя и власть имею отпустить Тебя?
Иисус молчал.
Ты не имел бы надо Мной никакой власти, если бы не
было тебе дано свыше; потому более греха на том, кто пре­
дал меня тебе,—
этот безмолвный ответ, может быть, прочел судия в глазах Подсудимого.
Кто предал Его? Иуда, Ганан, Израиль? Нет, весь мир.
С этой минуты Пилат искал отпустить (оправдать) Его
(Ио. 19, 1 0 — 12).
Этого и прежде искал, но теперь — еще больше: смутно, может быть,
хотя бы на одно мгновение, понял, что сам погибнет, если Его не спасет.
XVIII
Выйдя опять с Иисусом на Лифостратон — в который раз? — увидел
Пилат, что только что пустынная площадь наполняется народом, как во­
доем — вдруг пущенной водой. Снизу, с храмовой площади, —
всходила толпа, анабас о охлос, —
живо вспоминает, как бы глазами видит, Марк. Если бы римский намест­
ник не был так слеп к «презренным» Иудеям, то, пристальней вглядев­
шись в толпу, увидел бы, что это не настоящий народ, а поддельный, ря­
женый,— Гарюнова «кукла»: частью сиганимы, «стражи-блюстители»
храма, дети знатных Левитских родов; частью же храмовая челядь, слуги
и рабы первосвященников, — самая черная чернь, заранее наученная, что,
когда и по какому знаку делать; готовая в угоду господам своим не только
«Сына Давидова», но и самого Отца послать на крест.
Первосвященники... возбудили чернь (научили, эпейсан)...
как погубить Иисуса (Мт. 27, 20).
XIX
К празднику же (Пасхи) наместник имел обычай от­
пускать народу одного узника, которого хотели (Мт. 27,
15).
Был у них тогда знаменитый узник, по прозвищу Варавва,—
так у Матфея (27, 16), а у Марка (15, 7):
в узах был (некто) Варавва, совершивший вместе с дру­
гими бутовщиками убийство в народном возмущении.
И, наконец, у Иоанна (18, 40) — «разбойник», лестес, а в некоторых
кодексах архилестес, «атаман разбойничьей шайки».
В нашем каноническом чтении Бараббас — имя, а в древнейших и
лучших кодексах Матфея и, может быть, Марка — только прозвище: Ваг
Abba, что значит по-арамейски: «Сын Отца» — «Сын Божий» — одно из
прозвищ Мессии; полное же имя: Иисус Варавва, Иесоус Бараббас. Так в
лучших кодексах Матфея читал Ориген и глазам своим не верил: «Имя
Иисуса, должно быть, еретиками прибавлено, потому что оно неприлично
злодею». Как будто все в этом деле — не самое «неприличное», что было
когда-либо в мире. Нет, лучшая порука в исторической точности всего Матфеева свидетельства о суде Пилата — то, что это страшное и отвратитель­
ное созвучье имен, как бы диавольская игра слов: «Иисус Варавва — Сын
Отца»,— здесь не умолчано.
Мы не можем не говорить того, что видели и слышали, —


скажут ученики Господни тем, кто «запретит им говорить об Иисусовом
имени» (Д. А. 4, 18 — 20); поймут, потому что любят Его, что в Иисусовом
имени — «все наоборот»: позор человеческий — слава Господня.
Два «Мятежника», два «Освободителя», два «Христа»: Иисус и Варавва. Страшный тезка Сына Божия — сын диавола. Выбор между ними
сделает весь Израиль — все человечество,— мы знаем, какой.
XX
Этим-то созвучием имен: «Иисус Назорей — Иисус Варавва»,— и на­
веден был, вероятно, Пилат на простейшую и, как ему казалось, счастли­
вейшую мысль: хитрого Ганана перехитрить, поймать в ловушку и спасти
Невинного. Помня, как встречен был «царь Иудейский» пять дней назад
в торжественном вшествии в Иерусалим, мог ли сомневаться Пилат в вы­
боре народа между «двумя Иисусами»?
И так... сказал им: кого же хотите, чтобы я отпустил
вам: Иисуса Варавву или Иисуса, которого вы называете
Мессией-Царем? (Мт. 27, 17.)
Тогда закричали все: не Его, но Варавву! (Ио. 18, 40).
Вряд ли понял Пилат сразу, что сделал; но вдумался — понял: «Пере­
хитрил Ганана, поймал в ловушку, спас Невинного!» — внутренне скреже­
тал на себя зубами. Хуже всего было то, что поставил рядом с осужденным
на смерть злодеем Невинного — косвенно признал и Его достойным казни.
XXI
Крик в толпе усиливался; надо было что-нибудь решить.
Что же хотите вы, чтоб я сделал с тем, кого называете вы
«Царем Иудейским»? (Мк. 15, 12.)
Только что это сказал — понял Пилат, что сделал новую глупость.
Распни Его, распни! —
закричали все (Ио. 19, 6).
Снова Пилат возвысил голос:
...какое же зло сделал Он?
Если бы эти беснующиеся могли что-нибудь слышать, какую страш­
ную силу имел бы для них этот вопрос в устах язычника — «пса»!
Я ничего достойного смерти не нашел в Нем. И так, нака­
зав Его, отпущу (Лк. 23, 22).
Но еще сильнее закричали все:
если отпустишь его, ты не друг кесарю: всякий, делающий
себя царем,— противник кесарю! (Ио. 19, 12.)
Глупость за глупостью — увязал Пилат в трясине. Понял, что уже не
Иисуса надо спасать, а себя. Медленно проплыли перед глазами его в жел­
том тумане хамзина две красные тени — страшный старик на Капрее и
подлый наушник его, Сейан.
Бедный Пилат! Тщетно унизил «величие» римского суда, majestas
immensa Romana; тщетно метался между Гаввафой и Преторией. Будет,
может быть, спокойнее, когда увидит воду, мутнеющую от крови раство­
ренных жил.
XXII
Услышав это слово («ты не друг кесарю»)... сел Пилат
на судейское место (Ио. 19, 13),—
«курульное кресло», бема, осененное римским орлом, держащим в когтях,
над пуком связанных копий, дощечку с четырьмя заповедными буквами:
S. Р. Q. R .— Senatus Populusque Romanus.
На площади сделалась вдруг тишина: знали все, что когда судья сел
на судейское место, то объявлен будет приговор.
Ликтор, подойдя к Пилату, подал ему две сложенные восковые до­
щечки — письмо Клавдии.


Праведнику тому не делай никакого зла, потому что я
сегодня ,во с,не много за Него пострадала (Мт. 27, 19),—
прочел Пилат.
З р и ш ь ли, как в с е й с в о е й т я ж е с т ь ю
з ы б л е т с я ось

мировая?

Сломится ось еще не совсем — снова починится; но по тому же месту
сломится опять, уже совсем, и рухнет всей своей тяжестью. Сидя в мутне­
ющей от крови воде, вспомнит Пилат, как сидел тогда на Гаввафе, спасая
Невинного.
Поднял руку судья, не смея взглянуть в лицо Подсудимого, и сказал:
вот Царь ваш! < . .. >
Но они закричали: возьми, возьми, распни Его!
Пилат говорит им: Царя ли вашего распну? Первосвя­
щенники же отвечали: нет у нас иного царя, кроме кеса­
ря! (Но. 19, 1 4 — 15).
Лучше играть в руку Ганану нельзя было, чем играл Пилат, сам на
овою голову бунтуя народ.
«Видя, что смятение, топебос, увеличивается» (Мт. 27, 2 4 ),— сам,
как будто нарочно, подливает масла в огонь. Если бы даже была здесь не
Гананова «чернь», а настоящий «народ» — весь народ Божий, Израиль,
то в ярость пришел бы и он, оттого что язычник — «пес» ругается над свя­
тейшей надеждой Израиля — Мессией.
В этом: «эпон, эпон, возьми, возьми Его!» — слышится как бы крик
задыхающейся ярости. Тот же крик, в двух шагах от той же Гаввафы, по­
слышится лет через двадцать, когда будет требовать народ смерти Павла:
истреби от земли такого, ибо ему не должно жить! —
...кричали, метали одежды и бросали пыль на воздух
(А. Д. 22, 22 — 23).
Смотрит Пилат на искаженные бешенством лица, на горящие нечело­
веческим огнем глаза, и кажется ему, что это не люди, не звери, а дьяволы.
XXIII
Казни Его — требуют не все; иные плачут, —
скажет Пилат в «Евангелии от Никодима». Этого, конечно, не мог он ска­
зать. Но это могло быть; если б не могло — надо бы поставить крест на че­
ловечестве: незачем было бы Сыну человеческому умирать и воскресать.
Добрые плачут или «спят от печали», а злые бодрствуют, действуют.
Слезы добрых в явном Евангелии почти умолчаны; сказано о них только в
Апокрифе — Евангелии тайном. Смутно, впрочем, помнит Иоанн (18, 40),
что требовали казни не все.
Не Его (отпусти), а Варавву! — закричали все.
Но «распни, распни Его!» — кричат только «первосвященники и слу­
ги их» (Ио. 19, 6). Судя, однако, по дальнейшему, — не только они: очень
вероятно, что и мнимый «народ» — действительная «чернь» — разделил­
ся надвое.
Так же смутно помнит Лука (23, 48), что в Голгофской тьме, уже
после того, как предал Иисус дух Свой в руки Отца, —
весь народ, сошедшийся на зрелище сие, видя происходив­
шее, возвращался, бия себя в грудь.
Может быть, и не «весь народ», а только часть его: очень вероятно,
что и здесь он разделился. Кажется, такое же точно «разделение» проис­
ходит и на площади Гаввафы; злые кричат: «Распни», а добрые плачут,
«бия себя в грудь».
XXIV
Поднял руку Пилат; колыхнулась голубая занавеска архиерейских
носилок, как будто и за нею кто-то поднял руку, — сделалась вдруг тишина.


Может быть, не знал Пилат, что скажет сейчас; может быть, хотел
сказать совсем другое, но как будто не он сам, а кто-то за него сказал:
condemmo, ibis in crueem.
Осуждаю; пойдешь на крест.
XXV
«Нет у нас иного царя, кроме кесаря»,— только ли от Сына отрека­
ются? Нет, и от Отца, потому что у народа Божия, Израиля, Царь Единст­
венный — Бог: «Господи! царствуй над нами один». Сын и Отец уйдут из
дома Израиля:
се, оставляется вам дом ваш пуст (Мт. 23, 39).
Что такое казнь Иисуса? «Судебное убийство»? Нет, люди должны бы­
ли признать Иисуса Христом или казнить — Римляне по с-воему закону
как «возмутителя всесветного»; Иудеи тоже по своему закону — как «бо­
гохульника». Если бы Савл, будущий Павел, был на Гаввафе, то кричал
бы и он: «Распни!»
Только ли Иудеи распяли Его? Нет, и мы. «Кровь Его на нас и на де­
тях наших». Сколько бы ни умывал руки Пилат, весь Рим — весь мир —
этой Крови не смоет.
Добрые плачут, «бия себя в грудь», или «спят от печали»; а злые
бодрствуют, действуют,— кричат: «Распни!» Так было и будет всегда.
Кто-то сказал: «Иисус был осужден справедливо, потому что весь дух
Его учения находился в противоречии со всем существующим порядком
вещей». Так оно и есть, конечно. Весь вопрос в том, лучше ли «существу­
ющий порядок вещей» или то, чего хотел Иисус. Надо быть с Ним, чтобы
Его оправдать. По всем законам, «по всем правдам», кроме Его, Он был и
будет осужден всегда. «Ibis in crucem, пойдешь на крест»,— этот приго­
вор Пилата — приговор мира сего над Христом во веки веков.
Ныне суд миру сему; ныне князь мира сего изгнан будет
вон (Ио. 12, 3 1 ),—
это одна из двух возможностей, а другая: ныне суд мира сего — над Хри­
стом; ныне Христос изгнан будет вон. Надо ли говорить, какая из этих двух
возможностей осуществляется в мире сейчас?
XXVI
«Ликтор! руки свяжи ему — будет бит. Lictor, conliga manus, verberetu r» ,— к смертному приговору должен бы давеча прибавить Пилат, но,
вероятно, не имел силы; только молча, уходя с Лифостратона, махнул ру­
кою ликтору, и тот уже знал, что надо делать.
Воины отвели Иисуса внутрь двора, в преторию, и со­
брали на Него всю которту (Мк. 15, 16).
Маловероятно, чтобы весь гарнизон Антониевой крепости, римская
когорта, спейра, состоявшая тогда из 600 человек, не нарушая дисципли­
ны, могла сойтись во внутреннем дворе «преторианского лагеря», castra
praetoriana, для поругания осужденного узника. Кажется, Марк называет
целое вместо части— «когорту» вместо манипула в 120 человек или да­
же центурии в 60 человек.
Только одним-единственным словом вспоминает Марк то, что произо­
шло во дворе:
предал Иисуса (Пилат) на распятие, бичевав, фрагеллосас,—
сухо, кратко, как будто «бесчувственно», по общему, кажется, для Стра­
стей Господних правилу: чем ужаснее, тем безмолвнее. Слишком большое
чувство в словах не выражается: так из опрокинутой вдруг слишком пол­
ной бутылки не льется вода. Тем, кто от привычки забыл, что значит: «Сын
Божий бичуется людьми»,— это уже никакие слова не напомнят.
«Бич», flagellum, по римским законам предшествует кресту. Римские
граждане освобождены от этой позорной казни провинциалов и рабов. «Бич
ужасающий, flagellum horribile»,— содрогается при одном имени бича


Гораций. Бич — «половина смерти, media m ors»,— говорит Цицерон.
И даже «зверь», Домициан, бичу ужасается. Бич, может быть, страшнее
креста.
Донага раздев, бичуемого привязывают к низкому столбу в слегка на­
клоненном положении, со скрученными за спиною руками. Несколько
«опытнейших» в этом деле палачей-ликторов наносят удары со всех сто­
рон, и бичи, состоящие из ремней с вложенными ;в них острыми костяными
или свинцовыми шариками, не только бьют по телу, но и вонзаются в него,
«рубят, режут, рвут». Часто уносят бичуемых замертво, а иногда забива­
ют до смерти.
Так как большая или меньшая сила ударов зависит от «опытнейших»
палачей, то и немногими ударами они могут забить жертву насмерть или
сделать бичевание сравнительно легким. Судя по тому, что Иисус сохранит
достаточно силы, чтобы, сидя на шутовском престоле, вынести поругание
воинов и потом нести крест от Антониевой крепости до городских ворот,
Пилат велел бичевать Его «легко». Но все-таки страшно подумать, как под
бичами капала редкими каплями, а потом все более частыми и, наконец,
струей полилась на белую пыль площади красная кровь.
Так полною платою расплатился Господь за Тайную Вечерю:
вот тело Мое, вот кровь Моя.
XXVII
Плотники, должно быть, тут же, на дворе, изготовили три креста для
трех распинаемых, Иисуса и двух разбойников. В верхних концах крест­
ных столбов выдолбили для поперечных балок-перекладин, patibuli, нуж­
ные выемки. Гулким эхом стены казарм, окружавших двор, повторяли
стук молотков.
После бичевания до крестного шествия оставалось свободное время,
пока работали плотники. В это-то, кажется, время воины, назначенные для
совершения казни, и придумали себе от скуки забаву с «Царем Иудей­
ским».
Вспомнили весенние игры, Сатурналии, в которых сошедшего с неба
на землю, поруганного людьми и убитого бога-царя Золотого Века Сатур­
на изображал осужденный на смерть злодей: ряженного в шутовскую пор­
фиру, сажали его на шутовской престол, поклонялись ему, исполняли все
его црихоти, потом вешали. «Все происходило, как в театральных зрели­
щах»,— вспоминает один из свидетелей. Игрища, подобные римским Са­
турналиям, совершавшиеся также у Персов, Вавилонян, а может быть, и у
древних Египтян, восходят через мистерию-миф о поруганном и убитом
людьми боге солнца Ра к незапамятной древности — к тому, что наука на­
зывает «праисторией», миф — «Атлантидой», а Откровение — «первым,
допотопным миром». Это — как бы вечно повторяющийся бред всего чело­
вечества, диавольская, на Сына Божия карикатура, откинутая назад, до
начала времен, исполинская тень того, что произошло во дворе Пилатовой
претории, в 31 — 32 году нашей эры, 6 — 7 Апреля, в Страстную Пятницу,
в 9-м часу утра.
XXVIII
Воины, должно быть, вынесли на площадь из казармы походный стул
центуриона и, поставив его посередине площади, посадили на него Иисуса,
нагого, окровавленного после бичевания. Кто-то, найдя валявшееся тут же,
на дворе, служившее для подтирания ног лохмотье воинского красного
плаща, sagum, paludamentum, накинул его на плечи Ему вместо царско­
го пурпура; кто-то, вынув, может быть, из кучи хвороста, служившего для
растопки ночных костров на дворе, колючую ветку терновника, возложил ее
на голову Его вместо царского венца; кто-то вложил Ему в связанные руки
из той же кучи тростник вместо царского скипетра.
И, становясь перед Бим на колени... поклонялись Ему, го­
воря: радуйся, Царь Иудейский (Мт. 26, 28 — 29; Мк. 15,
17— 18).
«Ave. Rex Iudaeorum!» — вместо «Ave, Caesar Imperator!». И при­


бавляли обычное приветствие римских воинов кесарю: «Ave, Caesar Vic­
tor Imperator! — «Кесарь Победитель, радуйся!» — как бы сам дьявол
устами человеческими ругался над Тем, Кто сказал: «Я победил мир»
(Ио. 16, 33).
И плевали на Него, и, взявши тростник, били Его по голо­
ве (Мт. 27, 30).
«Царь ужасного Величия», Rex tremendae m ajestatis,— Сатурнальное чучело, кукольного театра Гананова кукольный царь.
Се, человек! Ессе homo (Ио. 19, 5 ),—
это слово Пилата, вероятно, исторически подлинное,— тоже «громовое чу­
до», такое, что «всей премудрости земной не хватило бы, чтоб изобрести
его». Слово это мог сказать «почти милосердный» Пилат, увидев случайно,
издали, и тотчас; может быть, прекратив недостойное «римского величия»
поругание Смертника.
Там, во дворе Каиафы, Иудеи ругались над Сыном Божиим, Царем
Небесным, а здесь, во дворе Пилата, Римляне ругаются над Сыном чело­
веческим, Царем земным. Но сколько бы люди ни ругались над Ним, пой­
мут когда-нибудь, что в этом терновом венце, в этой кровавой порфире —
единственный Царь.
И, глядя на это, сердце наше двумя чувствами раздирается, — одно
миру ничем не спастись, кроме этого; а другое: не лучше ли бы миру по­
гибнуть, чем этому быть?
XXIX
И, когда надругались над Ним, сняли с Него багряни­
цу, и одели Его (снова) в одежды Его, и повели на распя­
тие (Мт. 27, 31).
Сам распинаемый должен был, по римскому закону, нести крест или,
точнее, так как цельный крест составлялся только на месте казни, из вби­
того в землю кола, palus, и укрепленной на нем перекладины, patibulum,
то осужденный нес одну из этих двух частей креста или связанные верев­
ками обе. Сами Римляне не должны были касаться «проклятого дерева»:
значит, не было особенной жестокости в том, что воины заставили Иисуса
нести крестный кол.
Кто хочет идти за Мною... возьми крест свой и следуй
за Мною (Мк. 8, 34).
Кто не несет креста своего, тот Мне не брат, —
это Он говорит и делает: первый из всех, на земле Крест несущих,— Он
сам.
Двое разбойников шли вместе с Ним по улицам, еще празднично пус­
тынным в этот утренний час. «Казнью заведующий сотник» нес впереди
шествия крестную, белого дерева, дощечку, titulus crucis, пинас, с надпи­
сью крупными черными буквами, римскими, греческими и еврейскими (Ио.
19, 1 9 — 20), так, чтобы все могли прочесть и понять:
Rex Judaeorum.
О басилеуе, тон Иойдайон.
Malka di Iehudae.
Царь Иудейский (Мк. 15, 26).
Выходя же, встретили некоего Киренеянина, по имени
Симон... шедшего с поля... и возложили на него крест,
чтобы он нес его за Иисусом (Мк. 15, 21; Мт. 27, 32; Лк.
23, 36).
Сам, должно быть, уже не мог нести, Судя по тому, что Симона встре­
чают, «идущего с поля», ап’агрой — слово «выходя», эзерхоменой, у Мат­
фея значит: «выходя из города». А если так, то Иисус нес крест или пере­
кладину, patibulum, от Антониевой крепости до городских ворот, что сви­
детельствует о несокрушимой, после бичевания до распятия, духовной и те­
лесной крепости Мученика. Так понял Иоанн (19, 17):
Сам неся крест свой, вышел на Лобное место, Голгофу.
(Продолжение следует.)


И з литературного

Давид

наследия

САМОЙЛОВ

Небесный
вертоград
* * *
Вновь стою пред лицом событий,
Перед морем, сушей и твердью,
Целый день, как гений в зените,
Полон пламени и бессмертья.
Потому что чувства бессмертны,
И, когда истлевают цели,
Стая чувств, шумна и несметна,
Как в скале, гнездуется в теле.
1965

* * *
Таллин — тайное обиталище,
Год сегодняшний, год вчерашний.
Снег летящий, медленно тающий
Над деревьями и над башней.
Таллин — временное прибежище.
Молчаливый и стерегущий.
День за окнами тихо брезжущий —
День прошедший и день грядущий.
Таллин — тайное обиталище,
Год минувший и год прошедший.
Поезд, медленно подъезжающий,
Поезд, медленно отошедший.
Таллин — временное прибежище,
Сонный снег, смежающий веки...
Вопрошающий — где же? Где ж еще?
Неужели — совсем? Навеки?
1965

* * *
Похожи — стремленьем к разлукам,
Бессильем и силой похожи.
Сердечным разбуженный стуком,
О боже, твержу я, о боже!
9. «Октябрь»

9

Как странно и как совершенно
С тобою мы созданы оба.
Прошедшее наше — блаженно,
Блаженно, а может — убого?


В том парке, что черным на белом В том городе узком, стрельчатом
Углем на снегу нарисован,
И оловом серым натертом,
А может, на грифеле — мелом,
На белой бумаге — свинцовым.
В том городе — только прощанье
И запах горючего сланца.
Счастливы мы или печальны?
В том парке, который впечатан
Как знать? И откуда дознаться?
В меня узловатым офортом,
1965

* * *
Не надо спать, не надо глаз смыкать,
Отсутствовать при этакой погоде,
Когда кругом такая благодать —
Во мне самом, а может быть, в природе.
Нет зла. Есть снег и солнце. Ты и я.
Коварства нет. Есть дом с надежной дверью.
Есть белизна постели. Нет вранья.
Есть ты и я. И снег. И нет неверья.
Есть ты и я. И снег. И лес. И дом.
Дорога. Сани. Белизна постели.
Печные трубы. Реки подо льдом.
Колодцы. Шубы. Нежные метели.
И -валенки. И круглые следы.
И псы. И кони. Избы. И деревья.
Есть ты и я. И сны. И нет вражды.
Нет зла. Коварства нет. И нет неверья.
1965

* * *
В огромном разобщении людей
Одна любовь кричит о единенье,
И потому благодаренье ей!
Благодаренье ей! Благодаренье!
Мы — бедные земные существа,
Нас разделяют классы, расы, мненья*
За то* что возвращает нам права,
Благодаренье ей, благодаренье!
Пусть робкая —■пускай на миг, на час,
До первых слов, до первого сомненья,
За то, что не разъединяет нас,—
Благодаренье ей, благодаренье.
Так волю убегающих планет
Всемирное смиряет тяготенье.
За то, что дарит нам блаженный свет,—
Благодаренье ей, благодаренье!
1965

* * *
Будь счастлив, сын, мечтой о лете
В дни снегопада, в феврале,
Покуда снег, как лебедь к Леде,
Слетает медленно к земле,

Будь
В час
Когда
Садов

счастлив, сын, мечтой о юге
серой скуки зимним днем,
туман бинтует руки
белесым полотном.


Будь -счастлив, сын, мечтой о море
В глуши февральского житья,

Где сгинут снег, туман и горе
И будет море, ты и я.
1966

* * *
Пъю водку под хрустящую капустку.
В окне луна. Снаружи слышен хруст
Задумчивых шагов по первопутку.
Все это вместе навевает грусть.
Пью. Наливаю. По второй, по третьей.
Шаги затихли. Вечер снова тих.
И опыт четырех десятилетий
Понуро и печально входит в стих.
Я понимаю, если бы не юмор,
Зарезаться бы надо огурцом.
Но если вышло так, что ты не умер,—
Сиди и пей с потерянным лицом.
Пью. Наливаю. Пятую. Шестую.
Закусываю, глядя на луну.
И все живу. И все же существую.
А хорошо бы снова на войну.
1966

* * *
Вот дерево перед окном
Сгорает медленным огнем
Осенней желтизны.
И с каждым днем оно желтей.
А пальцы угольных ветвей
Печальны и нежны.
И каждый день оно и я,
Как разлученные друзья,
Киваем издали.
И кто печальнее из нас?

Какой еще заглянет глаз
В сии монастыри?
Из отдаления ясней
Простая связь причин,
И все, о чем мы говорим,
И то, о чем молчим.
Но с каждым днем трудней
молчать

И с каждым днем трудней
прощать.
1968

* * *
Выстраивается столетье
Почти что на глазах.
С его последней третью
Вывал я не в ладах.

С его последней сутью
Почти что я в ладу.
В него с размаху грудью
Однажды упаду.
1969

* * *
В отдаленных лугах зазвеневшая осень
Постелила мои берега.
Тяжелеют недели подобно колосьям
С золотого, литого герба.
Ни любви, ни тоски, ни игры, ни желанья,
Только золото крупных забот.


Ты послушай! Когда уже эта каналья
На расправу меня позовет!
Понимаешь? Когда отдохнешь от боязни,
Отзываются счастье и стон
Облегченья! Нет, этой каналье и язве
Не напрасно и я обречен! .
1969

* * *
Открыт осенний календарь
В Опалихе и Красногорске.

С утра худые сосняки
Припахивают канифолью.
Садов сырые гамаки
Качаются непроизвольно.

Туманный дождичек томит.
И все окрестные пейзажи
Запущенный имеют вид,
Как дом, назначенный к продаже.

Седая, пасмурная даль.
Горланит ворон по-актерски.

1974

* * *
Здесь, в комнате, нам слышны
из окон —
И гул, и шелестенье,
И раковин морских волшебный
геликон —

Вплоть до того мгновенья,
Когда смолкают ветер и прибой
И все моря и океаны,
И остаемся только мы с тобой,
В последнем трепете слиянны.
1974

* * *
Когда я усну наконец,
Как долго (всю жизнь) не спалось,
Тогда мой усопший отец
Коснется усталых волос.
Тогда, наконец, я пойму,
Что я пробирался сквозь тьму
И холодно быть одному.
И холодно быть одному.
1974

* * *
Потому мне и жалко
меньших сыновей,
Что им долго пилить
без меня.
Я ведь слышал, как пел
золотой соловей
На пороге грядущего дня.
Я ведь слышал, как пел
золотой соловей,
И такого уже не избыть.
Потому мне и жалко
меньших сыновей,
Что печально и радостно
жить.
1974


* * *
Вступает день, вступает город,
Вступает первая печаль.
А сколько птичьих разговоров
Туманным утром на ветру!

Как в ослепительном полете
Вот это облако. Гляди:
Всего лишь несколько мгновений —
И развернется, улетит.
Ну, а любовных объяснений
Безвкусицу мне бог простит.

А я тебя — явленье плоти —
Люблю навечно, на века,

197 7

* * *
И непонятное письмо
Она читала на заре,
И было новое число
Отмечено в календаре.

Моя любовь, моя мечта!
Я не желаю ничего!
Тщета любви, мечты тщета,
Тщета надежд, тщета всего.
1980

ОСЕНЬ

Неужто я иду на спад,
Как листопад?
И мысли спят, и чувства спят,
Как этот сад?
И, может быть, для строф и строк
Уж вышел срок?
Во мне иссяк российский слог,
Его исток?
И, может, пасмурный закат
Подвел черту.
И лишь небесный вертоград
Горит в цвету.
1980

* * *
Заманчиво задним числом
Отыскивать наши ошибки,
Всю жизнь назначая на слом.
Но эти намеренья зыбки.

Отречься, мой друг, не спеши.
И что остается в итоге?
Единственность нашей души,
Единственность нашей дороги.
1980

* * *
Я недругов своих прощаю
И даже иногда жалею.
А спорить с ними не желаю,
Поскольку в споре одолею.
Но мне не надо одолеть их,
Мои победы не крылаты.

Ведь будем в дальних тех столетьях
Они и я не виноваты.
Они и мы не виноваты,
Так говорят большие дни.
И потому условны даты
И правы мы или они...
1981

* * *
Стих этот, слишком совершенный,
Не нужен мне, совсем не нужен.


Живу я посреди вселенной
Печален, болен и недужен.
Уйди, поэт:, печальный, умный,
Все знающий и все постигший,
Перед волною свежей, юной,
Все видевший и все
простивший.
1981

* * *
Никто мне ни в чем не обязан.
И я никого не люблю.
Я только по горло повязан
И навзничь положен .в ладью.
Плывет без ветрил и без весел
Печальная эта ладья.

Плывет в одинокую осень,
В листву золотого литья.
И ветер ее не качает,
А только теченье влечет.
Влечет, и несет, и не знает,
Куда и откуда течет.
1982

* * *
Мне все время видятся холмы,
Как изображенные в картинах
Старых живописцев, что полны
Странности в неверных перспективах.
В синем небе острый лет орла.
Яблоки красны на круглом древе.
Змий, обвившийся вокруг ствола,
Держит плод соблазна в гнусном зеве,
Неспеша, без страха не успеть,
Тропкой по ухоженному саду
Я иду сквозь яблонь анфиладу,
Деревянный плащ спадает с плеч.
1982

* * *
Тебя люблю. С тобою буду
Всем существом своим, покуда
Я не умру. Но не умру,
Покуда я с тобою буду
Всем существом. Подобно чуду
Существованье двух сердец
И их немыслимый конец.
1983

* * *
Гляжу из «Мышиной норы»
На зимний пейзаж.
У Мэри бумаги спрошу,
Спрошу карандаш.


В кафе, оде немного людей
И . мало забот,
Подумаю: что-то сбылось
За весь этот год.
Тогда из безвыходных тел
Нашелся исход.
Я заново свет увидал
Почти уже год.
1984

* * *
Обходя березовые сучья,
Я миную елок череду.
Почему-то мне не выпал случай
Побывать .весной у нас в саду.
Поглядеть на елочки укропа,
Тронуть созревающий редис,
Постоять тихонько, как у гроба,
Там, где туи строгий обелиск.
Неохота. Погляжу в окошко.
Только кошка бродит из живых.
Здесь дымится в котелке картошка.
Стол уже накрыт на четверых.
Вот мой дом и вот мои начала
Из еще не сданных крепостей...
И винца, пожалуй, не мешало.
И совсем не хочется гостей.
1986
ПЕРВОБЫ ТНОЕ

Ты моя, ты моих, ты мое.
Мы съедаем
Твое бытие.
Мы съедаем.
Что можно съедать,
Как младенцы,
Сосущие мать*

У костра
Первобытной семьи,
Где огонь
Без тебя не спасти,
Благодатные груди твои
Мы сосем.
Но мы люди почти.
Вт. пол. 80-х

* * *
Навсегда с тобой расстанусь,
Навсегда.
Нарастающая старость —
Не беда.
Не твоя беда, не наша,
А моя.
Предо мной пустая чаша
Бытия,
1987

Публикация Галины МЕДВЕДЕВОЙ


П у б л и ц и с ти к а

и очерки

Г.

ЯВЛИНСКИЙ

Уроки

экономической
р

е

ф

о

р

м

ы

К читателю
ж ур н а л а «О кт ябрь»
В к н и ге , н а п и сан н ой го д н а з а д , я по­
пытался теоретически осмыслит ь н е к о ­
торые «итоги» л и б е р а л ьн о й
эк о н о м и ч е ­
ской р е ф о р м ы , кот орую п р о во д и л о п р а ­
вительство в 1 9 9 2 — 1 9 9 3 г о д ы , и о п р е д е ­
лить в е р н о е , « а м ой в з г л я д , н ап равл ен и е.
В р ем я подт вердило правильност ь о сн о в­
н ы х полож ений к н и ги . В озм ож но , ч и та­
телю будет н ем н о го
слож но погруж ат ь­
ся в теорет ические тонкости эк о н о м и к и .
Н о я н е п о п у л я р н ы й пу&лицист, а п ро­
ф есси о н а л ьн ы й эконом ист , и ц ел ь м оей
к н и ги и всей работы состоит в том, чтобы
н е только дать п р о ф есси о н а л ь н ы й а н а ­
л и з и п р о гн о з сост ояния н овой эк о н о м и ­
к и , но и сф орм ули роват ь п р о гр а м м у д е й ­
ствий. П оэт ому я рассчит ы ваю , что те
читатели, кот орые хотят понять истинное
п олож ение с р еф о р м а м и в наш ей стране,
а также все-таки разобрат ься, чем мои
в з г л я д ы отличаются по сущ ест ву от п о­
зи ц и и Е. Т. Г а й д а р а , простят м н е н е к о ­
торую сложность и злож ен ия.
Г р и го р и й Я В Л И Н С К И Й
В ве д е н и е
Общ епринят ое п редст авлен ие о р о сси й ­
ской эк о н о м и к е состоит в том, что она
б ы л а о ч ен ь с е р ь е зн о искаж ен а десят иле­
тиями с вер х ц ен т р а л и зо ва н н о го эк о н о м и ­
ч ес к о го п л а н и р о в а н и я и у п р а в л е н и я и
чтобы это исправит ь, гл а в н ы м б ы л о и о с ­
тается п р и м ен е н и е того , что у н ас н а зы ­
вается ш оковой терапией *. П ри этом в

качест ве осн овн ой за д а ч и вы дви гает ся н е­
м ед л ен н о е с о зд а н и е такой эк о н о м и ч е с к о й
с р е д ы , кот орая б о л ее и ли м ен ее сущ ест ­
вует во в с е х развит ы х странах, а затем
предоставить р ы н о ч н ы м си л ам работать
в этой с р ед е в н а п р а в л ен и и эк о н о м и ч е ­
ской эффективности и в ко н еч н о м счете
со ц и а л ь н о й справедливост и.
С оздан и е п о д х о д я щ ей эк о н о м и ч е с к о й
ср ед ы в наст оящ ее в р е м я б ольш е в с е го
понимает ся в либералист ском
д у х е . Г о­
сударст во долж но прекратить у п р а в л е н и е
эк о н о м и к о й в м а к си м а л ьн о возм ож ной
степени, освободит ь цен ы , создать стиму­
л ы д л я прои зводит елей, устранить и зб ы ­
ток сп роса, а в с е ост альное предоставить
свободн ой
эк о н о м и ч е с к о й деятельности.
О дна только сф ера требует акт ивного го ­
суд арст вен н ого
вмешательства
—
это
достиж ение ф и н ан совой
ст абилизации.
И н о гд а также упом инает ся о р о л и г о с у ­
дарства в приват изации и д е м о н о п о л и за ­
ции. О д н ак о дет ально эта сторона д е л а
не програм м и рует ся,
что представляет
собой достаточно разит ельны й контраст
с м а к р о эк о н о м и ч е ск о й частью. Н ео б х о д и ­
м ы е ст рукт урные и зм ен ен и я в эк о н о м и к е,
к а к п редп олагает ся, будут также дост иг­
нуты с п ом ощ ью свобод н ой
и гр ы
сил
сп роса и п редлож ен и я ,
о гр а н и ч е н н ы х
только жесткими м а к р о эк о н о м и ч е ск и м и
бюдж етными ра м к а м и . Вот так м ы м о­
жем описать господст вую щ и й п о д х о д к
р е ф о р м и р о ва н и ю эк о н о м и к и , о ф и ц и а л ьн о
принят ый в Р о сси и с я н в а р я 1 9 9 2 го д а и
полож ит ельно вст реченны й м н оги м и з а ­
п а д н ы м и эксперт ами.
М ы м ож ем проан али зи роват ь этот п о д ­
х о д в д в у х см ы сл а х . С и д е о л о ги ч ес к о й

1
В действительности никакой «шоковой
терапии» правительство не
применяло.
«Шок» произошел оттого, что к российской
мышленности Англии в начале XIX века и
действительности попытались применить
промышленный рост в Америке в конце XIX
широко известную теоретическую доктрину
века
произошли
в условиях
капита­
Laissez-Faire (франц. «разрешается делать»).
листического Laissez-Faire. Период Lais­
Это — доктрина, требующая минимизировать
sez-Faire завершился в начале XX века, ког­
вмешательство правительства в экономику и
да активная демонополизация и регулирова­
бизнес Адам Смит в своей работе «Богатст­
ние правительством условий предпринима­
во народов» (1776) описывал Laissez-Faire
тельства и экономики стали нормой. Приме­
как «невидимую руку», которая принесет
нительно к нашей работе мы называем сле­
всем максимальное благополучие, если пред,
дование этой доктрине чаще всего «саморазприниматели будут добиваться прибыли так,
вивающимся процессом» либо «вульгарным
как им хочется. Считается, что развитие про.
либерализмом».


точки з р е н и я в с е это действительно з а с ­
луж ивает в ы с о к о й о ц ен к и . В к о н ц е к о н ­
цов в п е р в ы е за 70 лет у н ас нет госп л ана, никто н е пишет пятилеток и т. п.
Степень эк о н о м и ч е с к о й с во б о д ы , д а н н а я
и н д и в и д у у м а м , являет ся беспрецедент ной
в совет ской истории. С воб одн ы е и н д и ви ­
д у у м ы с р а зу же стали заполнят ь в а к а н ­
сии п р е д ы д ущ е й эк о н о м и ч е с к о й системы,
на которые р ан ьш е вооб щ е никто не
о б ращ ал вн и м а н и я :
т орговля, у с л у г и ,
общ ест венное питание и т. д. Это с о зд а л о
б о л ее э н е р ги ч н у ю общ ест венную атмосфе­
р у . В к о н ц е к о н ц о в с л и б е р а л а м и и ли б ез
н и х достаточно просто оставить л ю д ей в
п о к о е и дать им возмож ност ь сам и м н а ­
ходить средст ва к сущ ест вовани ю , чтобы
получит ь результ ат ы, о кот орых н е л ь з я
б ы л о даж е пом ыслит ь в тоталитарном го ­
сударст ве. И м ен н о это с р а в н ен и е с эк о н о ­
м и ч ес к и м и и полит ическим и уж асам и то­
талитарного государст ва заставляет м н о ­
ги х л ю д е й в Р о сс и и и на З а п а д е вы с о к о
оцениват ь реф о р м ы 1 9 9 2 го д а . И м ы п р и ­
со ед и н я ем ся к ним .
Н о с п р о ф есси о н а л ь н о й точки зр е н и я
вс е это долж но быть под вергн ут о доста­
точно с е р ь е з н о м у крит и ческом у а н а л и зу .
К а к о в ы бы ни б ы л и р е а л ь н ы е и ли м н и ­
м ы е дост иж ения, по к р а й н ей м ер е с точ­
к и з р е н и я того, что мож но и долж но
быть с д е л а н о , общ ие результ ат ы могут
быть о ц ен ен ы к а к к р а й н е н еуд о вл ет во р и ­
тельные.
В п о с л е д н е е в р е м я все б о л ьш е м у ч и с л у
п р о ф ес с и о н а л ь н ы х эконом ист ов становит­
ся б ол ее и б ол ее я сн о, что в е сь п о д х о д к
реф о р м а м с чисто эк о н о м и ч е с к о й и п р о ­
ф есси о н а л ьн о й точки зр е н и я б ы л п р о в а ­
л о м от н а ч а л а и до кон ц а 2.
О дна из о ч е в и д н ы х п р и ч и н н е у д а ч и
р о с с и й с к о го либ ерали ст ского п о д х о д а об­
р а з ц а 1 9 9 2 го д а на в з г л я д п р о ф есси о н а ­
л о в состоит в том, что, б у д у ч и н е р е а л и ­
стичным, он не м о г быть прет ворен в
ж изнь в м а л о -м а л ь с к и полн ом объем е,
постоянно р а з м ы в а я с ь р а зл и ч н ы м и к а к
неизбеж ны м и , так и искусст венн ы м и к о м ­
п ром и ссам и .
Н о есть и б о л ее г л у б о к и е п р и ч и н ы н е ­
у д а ч и , кот орые залож ен ы в сам ом п о д х о ­
де, и и м ен н о на это я бы хотел обратить
особое вн и м ан и е.
Р о с с и й с к а я эк о н о м и к а не б ы л а повреж ­
ден а и ли искаж ен а ко м а н д н о й цент рали­
за ц и е й , она б ы л а со зд а н а ею . В частно­
сти, и з этого следует ,
что п е р е д н ам и
с у п ер м о н о п о л ь н а я
система, в которой
д е н ь ги
и гр а л и
ли ш ь
третьестепенную
учет ную р о л ь , а м а к р о эк о н о м и ч е с к о е р е ­
гу л и р о в а н и е б ы л о за м е н е н о ком а н д а м и и
п л ан ам и , а также п р я м ы м адм инист ра­
тивным конт ролем. П оэт ому за д а ч а д л я
реф орм ат оров состоит н е в том, чтобы
что-то поправит ь и ли ли берали зоват ь. У

н ас несопост авим о б ол ее слож ная за д а ч а .
Н ам нуж н о создать со вер ш ен н о н о в у ю
эк о н о м и к у и сделать это, с о х р а н я я ж изнь
и достоинство 1 5 0 м лн. граж дан, которых
н е л ь з я отправить в к о с м и ч ес к о е прост­
ранст во, чтобы они там подож дали, п ока
будет построен и х н овы й дом . П о д х о д по
типу ш оковой терапии ставит своей з а д а ­
чей, чтобы эк о н о м и ч е с к и е агент ы с р а зу ,
в оди н д е н ь н а ч а л и сам и строить н о в у ю
э к о н о м и к у . Это — и д е о л о ги ч е с к а я д о гм а ,
со х р а н я ю щ а я в н а ш и х у с л о в и я х вс е м но­
го ч и с л е н н ы е реликт ы
б ю рократ и ч еского
р е гу л и р о в а н и я , которые остаются з а к о н ­
сер ви р о ва н н ы м и в эк о н о м и ч е с к о й п р а к ­
тике и м ен н о в с и л у того, что правительст­
во с с ам ого н а ч а л а пытается полност ью
освободит ь себя от эк о н о м и ч е с к о го р е г у ­
л и р о в а н и я п р о ц есса т рансф орм ации. П о­
я в л я ю щ и й с я в результ ат е этого в а к у у м
н ем ед л ен н о заполняет ся чем-то, что з а ч а ­
стую ещ е хуж е, чем преж ние о р га н ы у п ­
равления.
Действительно, мож но согласит ься с
тем, что к о р р у п ц и я и взят очничест во в
о р га н а х власти, так же к а к и незаинт е­
ресованност ь власти в быстром развит ии
частного сект ора, сужают с ф ер у эф ф ек­
т ивного р е гу л и р о в а н и я . Н о тот п роц есс,
который м ы в да л ь н ей ш ем б у д е м н а з ы ­
вать с а м о р а зви ва ю щ и м с я п роц ессом п ер е­
х о д а к р ы н о ч н о й эк о н о м и к е, протекает
не только оч ен ь м ед л ен н о и б о л езн е н н о ,
но и имеет, к а к о к а за л о с ь , такие поб оч ­
н ы е эффекты, к а к р а з р у ш е н и е з а к о н н о ­
сти и п о р я д к а , р е з к о е с о ц и а л ь н о е р а с сл о ­
ение, о сн о ва н н о е не на истинной р ы н о ч ­
ной ценности и н д и в и д у у м о в , но на том,
н а с к о л ь к о они имеют доступ к б ю р о к р а ­
т ическим р ы ч а га м и ли с п е ц и а л ь н о й ин­
ф орм ац и и , к а к прод олж аю щ и еся п е р е к о ­
сы в р а с п р е д е л ен и и р е с у р с о в , п о с к о л ь к у
нет ве р н ы х с и гн а л о в от кон курен т н ы х
р ы н к о в и пр.
К акая-т о разновидност ь ры н о ч н о й эк о ­
н ом и ки , б е з у с л о в н о , в к о н ц е к о н ц о в п оя­
вится на свет даж е с п ом ощ ью такого п ро­
ц есса, но в р я д ли эта эк о н о м и к а будет
эф фект ивной и ли с о ц и а л ь н о с п р а в е д л и ­
вой. А в некот оры х с л у ч а я х , к а к п о к а зы ­
вает опыт р я д а пост социали ст ич ески х
стран, в к л ю ч а я некот оры е р е с п у б л и к и
б ы вш его С овет ского С ою за, п об оч н ы е эф ­
фекты могут быть наст олько си л ь н ы , что
задавят позит ивны е элемент ы т рансфор­
м аци и.
В л ю б о м с л у ч а е в такой вы с о к о и н д у ­
ст риальной, м и л и т ари зи рован н ой стране
к а к Р о сс и я эксперим ент в д у х е в у л ь г а р ­
н о -л и б е р а л ь н о го ш ока являет ся к рай н е
оп асн ы м и безответственным.
М ы считаем и считали п р а ви л ьн ы м
д р у го й п о д х о д , п ри котором р а ц и о н а л ь ­
ное д е р е гу л и р о в а н и е , т. е. у х о д п р а ви ­
тельства из сф еры у п р а в л е н и я и контро­
л я в эк о н о м и к е, будет сопровож дат ься, а
2 Между такими авторитетами, как Я. Кор­ в некот оры х с ф ерах предварят ься и н ап ­
най, Л. Тейлор, М. Эллман и др., по этому
равлят ься сознат ельной полит икой эк о ­
поводу сегодня уже наблюдается практичес­
н ом и ч еск ой
т рансф орм ации, сф орм и ро­
ки полное единодушие. Не следует, однако,
забывать о том, что и в нашей стране не
ван н ой государст вом . У с л о в и я д л я этой
все были готовы согласиться с такого типа
ц е л е н а п р а вл е н н о й
т рансф орм ации р е зк о
либералистским подходом даже в самом его
у х у д ш и л и с ь на протяж ении п о сл ед н и х
начале.


н е с к о л ь к и х лет. Т ем н е м ен ее , п о с к о л ь к у ,
к счаст ью , Р о сс и я ещ е не п о г р у з и л а с ь в
п у ч и н у гр а ж д а н ск о го конф ликт а , эта в о з ­
можность сохраняет ся , а во второй части
этой работы м ы попыт аем ся представить
некот орые р е к о м е н д а ц и и
относительно
такой сознат ельной
политики трансфор­
м а ц и и , кот орая м о гл а бы быть возм ож ной
даж е в н ы н еш н и х обстоятельствах .
В п ер во й части работы м ы попыт аемся
объяснит ь в неорт одоксальной м а н е р е ,
что п р о и зо ш л о в р о с си й с к о й эк о н о м и к е
з а п о с л е д н и е го д ы , кот орые характ ери зо­
ва л и с ь н еадекват ны м полит ическим з а ­
м ы слом и в результате прот екали в ос­
н овн ом в качест ве с а м о р а зв и в а ю щ его ся
п р о ц есса эк о н о м и ч е с к о й эво л ю ц и и .

Часть

I

С А М О РА ЗВ И В А Ю Щ И Й С Я П РО Ц ЕСС

Пока экономисты дискутировали, как
подойти к реформам, и предпринимали
разные неудачные попытки, создание
нового типа экономики происходило
медленно, но неотвратимо снизу. Спустя
пять-шесть лет после начала этого про­
цесса, пожалуй, стоит остановиться на
минуту, чтобы попытаться обобщить то,
что произошло, и понять, куда же всетаки нас привело экономическое разви­
тие, основанное на этом стихийном не­
управляемом переходе к рынку3.
Проблема
«собст венник — директ ор»

Многие серьезные экономисты (напри­
мер, JL Тейлор) отмечают проблему
противоречия между собственником и
директором на государственных и част­
ных предприятиях. Этот вопрос требует
очень большого внимания. В частности,
у нас есть серьезные сомнения относи­
тельно стандартных взглядов на то, как
эта проблема решалась в отношении
бывших государственных предприятий в
экономиках переходного периода. Конеч­
но, нельзя всерьез относиться к взгля­
дам, что при социализме собственником
был народ, как утверждала официаль­
ная пропаганда. Концепция фирмы, ко­
торая управляется самим трудом, т. е.
трудовым коллективом, популярная в
некоторых научных исследованиях, бы­
3 Я не считаю, что обычное разделение
истории экономической реформы в России
на до и после января 1992 г. имеет такой
уж большой смысл. Январь 1992 г. действи­
тельно был определенным рубежом, потому
что означал окончательный крах союзного
государства и некоторые серьезные шаги в
направлении дальнейшего дерегулирования.
В своей основе, однако, январь 1992 г. толь­
ко продолжил те тенденции, которые суще­
ствовали в экономике уже с 1987 г. В част­
ности, если говорить о реформе ценообра­
зования, то она шла по плану, выработан­
ному еще В. Павловым.

ла тоже крайне далека от реальной дей­
ствительности, с возможным исключени­
ем Югославии.
Но если мы отбросим эти примитив­
ные взгляды, то проблема сама высту­
пает достаточно ясно. Собственник со­
стоял из высшей партийной и правитель­
ственной бюрократии, чьей целью было
создание военной сверхдержавы, по
крайней мере это было так в России, при
том, что жизненный уровень населения
должен был поддерживаться на опреде­
ленном минимальном уровне. Руководя­
щие государственными предприятиями
директора должны были выполнять при­
казания собственника под страхом суро­
вого наказания. Поэтому эффективность,
с которой собственник мог заставить ди­
ректоров выполнять их волю, была в
прямо пропорциональной зависимости от
полицейского характера социалистиче­
ского государства. Поскольку у директо­
ров всегда были свои личные интересы
и поскольку экономические ресурсы опе­
ративно были в их подчинении, опреде­
ленный шумовой фон в функционирова­
нии этой системы был с самого начала.
И по ходу политической эволюции от
ужасов Ленина и Сталина к относитель­
но мягкому режиму Хрущева и Брежне­
ва проблема «собственник — директор»
разрешалась социалистической экономи­
кой все менее и менее эффективно (т. е.
было все 'больше и больше случаев про­
валов контроля, когда директор выходил
из-под контроля собственника). Вы­
ход директора из-под контроля собствен­
ника не имеет отношения к слабому или
мягкому бюджетному ограничению со­
циалистического предприятия, как счи­
тается в литературе, поскольку мягкое
бюджетное ограничение было частью со­
знательной политики самого собственни­
ка, как мы покажем в дальнейшем.
Выход директора из-под контроля соб­
ственника проявлялся, например, в ши­
роко распространенном явлении двойной
бухгалтерии на государственных пред­
приятиях, когда часть утаенной продук­
ции направлялась на черный рынок или
же, наоборот, выписывались премии за
непроизведенную продукцию. Эти неле­
гальные действия, так же как необходи­
мость обеспечивать стабильные постав­
ки в условиях хронических дефицитов,
создали разветвленную неформальную
корпоративную сеть между самими ди­
ректорами государственных предприя­
тий, в которых находились нижнее и
среднее звенья аппаратчиков. Сеть
продолжает действовать и сегодня и иг­
рает очень большую роль в постсоциали­
стической экономике. В этом смысле то,
что с 1987 года начало рушиться поли­
цейское государство, привело к тому, что
экономические агенты, т. е. директора,
в конце концов решились выступить про­
тив собственника, уже открыто пресле­
дуя свои собственные эгоистические ин­
тересы.
Выход из-под контроля превратился в
настоящий системный кризис, и в ко­
роткой схватке в августе 1991 года ди­


ректора вышли окончательными победи­
телями в борьбе против бывшего собст­
венника. Я считаю, что экономическая
суть августовской революции в России
состояла именно в этом.
Но еще более интересно и заслужива­
ет еще более серьезного изучения то,
что произошло потом.
Большинство исследований по-прежне­
му выделяют только государственные и
частшче предприятия постсоциалистиче­
ской экономики. У меня складывается
ощущение, что это различие (которое, в
частности, означает, что какой-то новый
собственник (держатель акций) получает
в свою собственность приватизированное
государственное предприятие и высту­
пает в роли нового собственника по
отношению к директору), весь такой
подход оставляет в стороне огромную
категорию предприятий российской эко­
номики сегодняшнего дня, которая, с
моей точки зрения, представляет собой
подавляющее их большинство. Появле­
ние нового собственника для денациона­
лизированных предприятий, безусловно,
является необходимым и желательным.
Однако такое заявление представляет со­
бой только нормативное утверждение,
т. е. как должно быть, но не позитив­
ное, как есть на самом деле. На самом
же деле, пока политики обсуждают пути
приватизации, бывшие главные экономи­
ческие агенты, т. е. директора многих
государственных предприятий, ведут се­
бя все больше и больше как квазисобст­
венники, создавая очень специфический
тип предприятия, которое не является
ни государственным, ни частным. Я бы
предложил называть их постгосударственными предприятиями. Они сосущест­
вуют сегодня в российской экономике с
относительно не<£>лышш числом действи­
тельно частных предприятий, в основ­
ном в сфере торговли, услуг и банков­
ской деятельности и с теми, что пред­
ставляют собой более или менее государ­
ственные предприятия, главным образом
в оборонных отраслях и инфраструк­
туре.
Я бы хотел остановиться на этом не­
сколько подробнее, поскольку мне ка­
жется, что это различие является очень
важным для понимания саморазвивающегося перехода к рыночной экономике.
Когда рухнул Советский Союз, директо­
ра государственных предприятий неожи­
данно обнаружили для себя, что высшая
цель бывшего политического режима
вместе с теми, кто ее навязывал, т. е. с
высшей партийной и правительственной
бюрократией, ушла окончательно, оста­
вив их, директоров, распоряжаться всей
огромной бывшей государственной собст­
венностью. Новое государство, по край­
ней мере в России, даже не попыталось
предпринять реальные энергичные шаги,
чтобы вернуть контроль за стратегиче­
ски важными отраслями промышленно­
сти. Это было возможно благодаря то­
му, что Россия фактически овладела
большей частью правительственного ап­
парата бывшего Советского Союза. Но

даже в России этот перелом, который, в
частности, привел и к массовому исходу
бывшего чиновничества из правительст­
ва, и- к замене его на неопытный и пло­
хо обученный персонал, вызвал резкое
снижение уровня и качества правитель­
ственного контроля. Что же касается
других республик, то там эффект от
этого внезапного разрушения всей си­
стемы бывшего собственника, системы
его контроля, был еще более стреми­
тельным, как показывают многочислен­
ные примеры.
Если не побояться выразиться не­
сколько парадоксальным образом, то
ранняя стадия реформаторского процес­
са >в России, кульминацией которой яви­
лись события с августа 1991 года по
раннюю весну 1992 года, окончательно
реализовала многолетнюю мечту только
не пролетариата, а государственных
предприятий, т. е. их директоров.
Десятилетиями они были свободны от
экономической ответственности за ре­
зультаты своей управленческой деятель­
ности. Но в то же время у них не было
свободы действовать в соответствии со
своими частными устремлениями, своей
частной мотивацией, поскольку, если
отклонения от того, что им было пред­
писано делать, обнаруживались, наказа­
ние было достаточно суровым: Общий
упадок дисциплины и государственного
контроля в последнее десятилетие социа­
лизма уже в значительной мере освобо­
дил их, но не полностью. Поэтому кол­
лапс государства и полное дерегулиро­
вание после «бархатной революции» да­
ли им впервые настоящую полную свобо­
ду. В этом смысле так называемая шо­
ковая терапия, по крайней мере для
по^государственных предприятий, пер­
воначально была просто манной небес­
ной.
Но в конце концов в чем же тут
проблема? На первый взгляд изменение
происходит в правильном направлении.
Неправильная цель предыдущего режи­
ма и собственник, который пытался ее
навязать свободной воле экономических
агентов, исчезли. В конце концов мно­
гие страны процветали и процветают с
тем или иным вариантом капитализма
директоров-менеджеров. И можно с до­
статочным основанием утверждать, что
проблема, кто владеет предприятиями, в
конце концов не так уж и важна. К со­
жалению, дело обстоит не так просто.
Не достаточно лишь превратить государ­
ственное предприятие в постгосударст­
венное. Очень важно превратить государ­
ственное предприятие в частное пра­
вильным образом. Частичное доказатель­
ство этого тезиса будет приведено в по­
следующем, когда мы будем говорить о
структуре рынков и финансовой дисцип­
лине. Здесь же мы продолжаем сосре­
доточиваться только на аспекте взаимо­
отношений «собственник — директор».
Директор нынешнего постгосударствевного предприятия комбинирует в себе
роли собственника и управляющего.
Но он комбинирует, соединяет в себе эти


две роли в очень своеобразной институ­
циональной среде и со слишком многими
помехами, шумами, даже оставляя в сто­
роже все остальные проблемы, которые
мы будем поднимать в дальнейшем.
Главнейшей проблемой является то, что
бывший собственник — социалистическое
государство — умер слишком внезапно и
не успел себя заменить хотя бы скольконибудь развитой институциональной си­
стемой рыночной экономики.
Самый наглядный пример — это то,
что происходит с преступностью, закон­
ностью и правопорядком, когда стано­
вится все более и более принятым уби­
рать нежелательного конкурента просто
с помощью заказного убийства. Но, да­
же оставляя в стороне такие экстре­
мальные случаи, есть целый ряд очень
серьезных проблем, которые требуют
институциональных решений и вряд ли
смогут быть когда-либо в обозри­
мом будущем найдены с помощью саморазвивающегося стихийного процес­
са трансформации, называемого рефор­
мой.
Первая проблема уже была упомяну­
та, когда мы сказали о том, что бывший
собственник умер слишком быстро. Ко­
роль умер, но его призрак все еще стоит
перед глазами Гамлета. Многие директо­
ра постгосударственных предприятий так
и не могут понять, как им вести себя в
этих резко изменившихся экономических
условиях, и не могут эффективно функ­
ционировать в своих интересах в качест­
ве собственников. Эта своеобразная ре­
версия старой проблемы «собственник—
директор» может быть преодолена толь­
ко с помощью соответствующей смены
кадров, но никакого механизма для того,
чтобы менять неэффективных директо­
ров постгосударственных предприятий,
не существует, тогда как уже упомяну­
тая корпоративная сеть взаимной под­
держки, сформированная вокруг боль­
шинства из них, очень эффективно их
защищает.
Вторая проблема проистекает из того,
что нынешняя ситуация рассматривает­
ся как временная. Это приводит к не­
эффективному управлению даже теми
директорами, которые достаточно освои­
лись с новыми возможностями и прави­
лами игры. Поскольку постоянно идут
разговоры о приватизации, о том, что
грядет окончательная приватизация и
смена собственника, у нынешних дирек­
торов нет практически никакого стимула
для того, чтобы думать о долгосрочном
развитии предприятия. Это выражается
в катастрофическом падении инвести­
ций, которые более чем -наполовину со­
кратились за последние два-три года.
Обычный, рядовой персонал тоже берет
пример с директоров, забирая со своих
рабочих мест все, что только может
иметь какую-то ценность. Большинство
дач вокруг больших городов оборудова­
ны всем тем, что вытащено с действую­
щих заводов и предприятий. Все, что
может быть легко вынесено и продано

на рынке, выносится и продается. Не­
сколько, может быть, утрируя, мы можем
сказать, что еще года два разговоров о
приватизации без решения проблемы
собственности раз и навсегда — и уже
нечего будет приватизировать, поскольку
все, что будет иметь хоть какую-то цен­
ность, будет уже куда-нибудь выве­
зено.
Сложность проблемы состоит в том,
что, во-первых, в то время как по
крайней мере часть выносимого обору­
дования произведена с большими из­
держками и может быть воспроизведена,
что самое главное, только с еще больши­
ми общественными издержками, частные
издержки, благодаря тому что это просто
крадется, крайне низкие. И в результате
новые хозяева, новые владельцы этого
выносимого имущества получают его по
цене ниже, чем его общественная стои­
мость, и соответственно используют его
иногда менее эффективно, чем бывшие
государственные предприятия. Во-вто­
рых, это такой процесс, который отнима­
ет огромное количество времени и уси­
лий от производственной деятельности,
потому что постоянно идет перераспре­
деление пирога, вместо того чтобы этот
пирог увеличивать. В любом случае
неэффективность такого процесса пере­
распределения собственности, организо­
ванного подобным образом, перевешива­
ет все возможные будущие -выгоды, если
даже мы готовы согласиться с тем, что
когда-нибудь собственность найдет своих
истинных хозяев.
Неопределенность с базовой институ­
циональной средой в новой формирую­
щейся экономике действует разруши­
тельном образом еще и в другом смыс­
ле. Одна из интерпретаций развитой ры­
ночной экономики состоит в том, что эта
экономика рассматривается как матема­
тическая игра с бесконечным горизон­
том. Отход от установившихся правил в
такой игре может быть выгоден для
каждого индивидуального игрока в од­
ном раунде этой игры. Но, поскольку
перед ним бесконечный горизонт, а до­
ход в течение всего движения имеет для
него определяющее значение, он понима­
ет, что, сыграв нечестно в одном раунде,
вызовет ответные действия других игро­
ков, и просто выкинет его из всех по­
следующих раундов. Понимая это, он
выбирает коллективную стратегию, ко­
торая ведет к совместной максимизации
общественного благосостояния. В отно­
шении директоров предприятий (как
постгосударственных, так и частных) в
нынешней постсоциалистической эконо­
мике ситуация по-прежнему характери­
зуется игрой, которая идет только один
раз.
Мы здесь можем также вспомнить зна­
менитый пример из теории игр, когда
одноразовый характер игры ведет к то­
му, что каждый бросается ловить своего
собственного зайца, потому что «и госу­
дарство, ни только формирующиеся ры­
ночные институты не могут организо­


вать экономических агентов, чтобы вме­
сте охотиться на лося.
Но основная проблема вульгарной ли­
берализации в отношении постгосударст­
венных предприятий состоит в том, что
становится все более и более сложно
изменить ситуацию, чтобы не вызвать
серьезные социальные трения. Уже
сейчас достаточно интересов завязано
на нынешней институциональной не­
определенности. Эта ситуация сдержива­
ет экономический рост и мешает разви­
тию конкуренции так же, как и различ­
ных типов рыночной инфраструктуры,
именно потому, что она позволяет значи­
тельной части новой и старой элиты по­
лучать огромные прибыли из ничего.
Старая неформальная корпоративная
система директоров государственных
предприятий, нижнего и среднего звень­
ев аппарата действует в полном объеме,
по-прежнему решая задачи максимизации
полезности собственно управленческого
звена, а не задачи развития предприя­
тий и даже не задачи максимизации при­
былей. Двойная бухгалтерия в настоя­
щее время связана в первую очередь
с уходом от уплаты налогов, а кроме то­
го, приняла своеобразную легальную
форму создания малого предприятия,
действующего параллельно с постгосудар­
ственным, через которое продается зна­
чительная часть продукции, при том что
доходы от этих продаж направляются
куда угодно (включая зарубежные бан­
ки), но только не на нужды основного
предприятия.
Участки земли и здания, оборудование
и целые заводы сдаются сомнительным
посторонним деловым людям единолич­
ным решением высшего управленческого
звена, которое опять-таки думает только
о своих личных выгодах от такой сделки.
Это представляет собой не что иное, как
еще более высокую степень монополиза­
ции экономики и ее криминализацию.
Если этому процессу не будет поставлен
надежный заслон, то он произведет на
свет еще одного монстра прежде, чем
превратится во что-либо полезное.
И с к а ж е н и е в от носит ельных ц е н а х ,
т ехнология и структура р ы н к а

Проблема директоров и процессы мафизации никогда не приняли бы таких
масштабов (и они не приняли таких мас­
штабов, скажем, в Восточной Европе),
если бы не огромное количество других
искажений в российской экономике. Мы
хотим остановиться на проблеме непра­
вильных рыночных сигналов, которые
появляются и продолжают действовать в
условиях вульгарной либерализации.
Либералистская идея освобождения
цен очень привлекательна — с двумя, од­
нако же, поправками. Во-первых, для
того, чтобы эта идея была плодотворной,
необходимо, чтобы государство действи­
тельно раз и навсегда могло освободить
все цены. Во-вторых, ситуация в эконо­

мике не должна допускать никаких сбо­
ев в функционировании самого рыночного
механизма.
К дальнейшему ухудшению ситуации
может привести то, что и рынок может
быть не совершенен, что он может сосу­
ществовать с государственным регулированием.
Рассматривая реальности саморазвивающегося перехода к рыночной эконо­
мике в России, мы не можем не заме­
тить, что эти два провала — провал го­
сударства и провал рынка — так распро­
странены,
что
просто
невозможно
оценить, является ли чистый результат
от политики либерализации позитивным
с точки зрения экономического благосо­
стояния.
Плановая экономика формировалась
как единое предприятие, при том что
фабрики и заводы работали по одному
плану, разработанному центральными
властями. Задача сокращения расходов
с помощью плановой деятельности вме­
сте со специфической марксистской дог­
мой — чем больше предприятие, тем тех­
нологически оно эффективнее, привели к
тому, что довольно последовательно про­
водился в жизнь принцип: одна продук­
ция — один завод. В результате степень
монополизации на рынках крайне высо­
ка в отношении почти всех продуктов.
Случай чистой монополии — это фено­
мен, который хорошо изучен теоретиче­
ски, но редко встречается в практике
развитых стран. Термин «монополия»
часто довольно неаккуратно применялся
к финансовым группам, которые контро­
лировали важные секторы экономики с
помощью того, что просто держали ак­
ции. Японские дзайбацу, распущенные
после второй мировой войны,— хороший
тому пример.
Когда монополии являются чисто
финансовыми, их гораздо легче распус­
тить, чем когда, как во многих постсо­
циалистических экономиках, они пред­
ставляют собой монополии технологиче­
ские. Так, например, 87% продукции
российских машиностроительных пред­
приятий производится только на одном
заводе. Ситуация не намного лучше в
металлургии, химической и ряде других
основных
отраслей промышленности.
На рынках практически каждого про­
дукта много потребителей продукции одной-единственной фирмы или завода-производителя, которые выступают в каче­
стве монополистов. Эта ситуация уже
сама по себе достаточна, чтобы все рынки
на микроуровне были рынками продавца
независимо от общего макроэкономиче­
ского состояния спроса и предложения.
Другими словами, ограничения, кото­
рые накладываются эффективным спро­
сом, ощущаются только на самых конеч­
ных стадиях даже не производства, а
розничной торговли и государственных
закупок. Поэтому показатель состояния
макроэкономического баланса между
спросом и предложением, который про­
фессор Я. Корнай предлагает в качестве


главного индикатора того, насколько да­
леко зашел процесс трансформации пла­
новой экономики, не срабатывает при
более внимательном рассмотрении рос­
сийской экономики, поскольку общее со­
стояние макроэкономического избытка
предложения над спросом не меняет со­
отношение сил на каждом отдельном
индивидуальном рынке в производствен­
ном секторе.
В начале процесса реформ большая
часть предприятий, в частности, рознич­
ной торговли даже не была коммерциа­
лизирована. Поэтому монопольные про­
изводители не получали правильных сиг­
налов от розничной торговли. Постепенно
процесс коммерциализации и приватиза­
ции розничной торговли начался, но даже
в июне 1993 года 70,8% их оставались
постгосударственными и государственны­
ми, но никак не частными. Это означает,
что у них не было практически никаких
стимулов передавать сигналы ограниче­
ния, возникшего в сфере эффективного
спроса, оптовикам, а от них производите­
лям по всей технологической цепочке.
Что же касается закупок сельскохозяй­
ственной или оборонной продукции, здесь
тоже противоречащие друг другу сигна­
лы, исходящие от различных частей Пра­
вительства, так и не смогли поколебать
твердой уверенности большинства произ­
водителей в том, что они по-прежнему
могут не сомневаться, что в конечном
счете, несмотря на всю риторику о сокра­
щении бюджетного дефицита, их выручат
с помощью повышения закупочных цен,
предоставления субсидий или льготных
кредитов.
Безусловно, надо отметить, что опреде­
ленное обратное воздействие на каждого
отдельного производителя изменившейся
макроэкономической ситуации существу­
ет, но работает оно очень медленно и
болезненно.
Прошло уже два года после начала
этого этапа экономической реформы, но
не было еще ни одного случая банкрот­
ства в российской экономике, а офици­
альная открытая безработица не превы­
шает 1% рабочей силы. Это самое яркое
доказательство того, что саморазвивающийся процесс перехода от рынка про­
давца к рынку покупателя на микроэко­
номическом уровне если и действует, то
действует так долго, что практически
даже не заметен.
Полтора года либерализации (хотя и
неполной либерализации, о чем мы еще
будем дальше говорить) привели к тому,
что структура относительных цен дейст­
вительно изменилась в сторону более
высокой цены на энергоносители и дру­
гие первичные ресурсы. Это создало ви­
димость изменения относительной струк­
туры цен в правильном направлении
(потому что цены на первичные ресур­
сы всегда были занижены в плановой
экономике). Однако это не более, чем
внешняя видимость, поскольку простонапросто субсидии, которые ранее предо­
ставлялись всем отраслям, теперь закла­

дываются в цену в первичных отраслях,
но чем ближе к конечным стадиям про­
изводства и потребления, тем больше со­
храняются субсидии, что позволяет дер­
жать любые цены пока еще относитель­
но низкими 4.
Отсутствие реального улучшения в рас­
пределении ресурсов демонстрируется
также
следующими
явлениями.
В
1992-м — начале 1993 года прибыль в
материальном производстве составила
более 20% валового внутреннего продук­
та (ВВП) и почти 30% всего промыш­
ленного производства. В банковской сфе­
ре норма прибыли в 200% и выше ста­
новится нормальной. В то же время
средняя зарплата по-прежнему не превы­
шает 65 долларов в месяц по нынешнему
валютному курсу (октябрь 1993 г.). Этот
необычайно высокий уровень прибыли,
который в основном достигается путем
повышения цен в сочетании с крайне
низкой зарплатой и сохранением в эко­
номике 15—20% убыточных предприя­
тий, главным образом, в тех секторах,
которые на себе ощущают ограничения
со стороны спроса, все это показывает,
что самокорректирующийся рыночный
механизм, т. е. механизм самокоррекции
распределения ресурсов, так и не был
создан. Даже эффект от более высоких
цен на энергию и топливо в стимулиро­
вании энергосбережения также под боль­
шим сомнением, поскольку субсидии ко­
нечным производителям часто принимают
формы специальных льготных тарифов,
скажем, на электроэнергию в сельском
хозяйстве.
Есть еще более существенный провал
этой схемы ценовой либерализации. В то
время как цены на переменный поток,
т. е. на производимые товары, в значи­
тельной степени действительно освобож­
дены с уже упомянутыми оговорками,
есть одна сфера экономики, где система
фиксированных государственных цен попрежнему сохраняется. Речь идет о рын­
ке недвижимости, земли и основных
фондов. Недавно в газетах промелькнула
история об отставном полковнике, кото­
рый купил у своего полка охотничий до­
мик покойного императора Николая II за
25 тыс. рублей. Через несколько месяцев
он перепродал этот домик за миллиард
рублей не названному покупателю. Не
было совершено никакого преступления,
поскольку 25 тыс. рублей — это пра­
вильная официальная балансовая (бух­
галтерская) цена этого домика.
4 Может быть, одним из самых интерес­
ных примеров является резкий контраст
между реальным прогрессом демилитариза­
ции экономики и статистикой по этому во­
просу. Все, кто знает, как идут дела с кон­
версией, скажут, что реального прогресса
достигнуто очень мало. Однако статистика
по-прежнему показывает, что доля военной
продукции в общей продукции оборонных
предприятий упала с 56% в 1988 г. до
20% в I квартаре 1993 г., т. е. по статистике
процесс конверсии уже практически завер­
шен. По-видимому, одна из важных причин
этого — скрытый характер повышения цен
через субсидии и льготное кредитование в
отношении оборонной промышленности.


Это, может быть, экстремальный слу­
чай, но очень широкой практикой явля­
ется разрыв в сотни раз между балансо­
вой ценой каких-то основных фондов,
по которой только государство и может
их продать, и их реальной рыночной
стоимостью.
То же самое касается и арендных пла­
тежей.
Те, кто имеет в своем распоряжении
какую-то недвижимость, здания, капитал,
те, кто может получить их в свое при­
оритетное распоряжение путем подкупа
официальных лиц, могут получить мил­
лионы долларов буквально за одну ночь.
Даже оставляя в стороне вопрос соци­
альной несправедливости и разгула кор­
рупции, который все это вызывает, есть
основания для беспокойства с точки зре­
ния эффективного распределения ресур­
сов. Мы уже упоминали, что слишком
низкая цена основных фондов для част­
ных лиц ведет к неэффективности. Слиш­
ком много сейчас основных средств, зе­
мельных участков, зданий и т. д. рас­
пределяется по ценам ниже рыночных
членам какой-то узкой группы или пря­
мо преступникам.
При вульгарной либерализации слиш­
ком много времени уйдет, прежде чем
все эти фонды наконец найдут своих наи­
более эффективных собственников, а в
условиях прогрессирующей мафизации
это время может вообще никогда не на­
ступить.
М а к р о э к о н о м и к а и де ньги

Теперь мы переходим к макроэкономи­
ческой и денежной частям саморазвивающегося процесса трансформации. В отли­
чие от других, уже упомянутых нами
аспектов здесь разговоров о финансовой
стабилизации и проведении жесткой мак­
роэкономической политики было более
чем достаточно.
Сначала посмотрим, что достигнуто.
Антиинфляционная политика 1992 года
привела к повышению месячного уровня
инфляции с 6% осенью 1991 года до
20—30% — в течение большей части
1992-го и 1993 годов. Бюджетный же
дефицит стабилизировался на уровне
20—25% ВВП и остается неизменным в
течение последних трех лет. Забавно, что
некоторые политики, прямо ответствен­
ные за то, что произошло, так же как и
их западные советники, по-прежнему пы­
таются представить себя главными и
единственными борцами против инфля­
ции и бюджетного дефицита.
Мы не спорим, что, может быть, дейст­
вительно таковы были их намерения. Но,
как говорится, благими намерениями вы­
мощена дорога в ад5.

Слепое применение монетаристской
догмы к реальности, которая не подхо­
дит ни под одну известную до сих пор
экономическую модель, во-первых, при­
вело к чувству собственного бессилия, в
настоящее время очень остро ощущаемо­
го всей профессиональной экономической
частью российского правительства и экс­
пертами Международного валютного
фонда.
Во-вторых, эта политика вызвала
очень серьезный спад производства.
Начнем с краткой характеристики ос­
новных компонентов макроспроса в рос­
сийском случае.
Личное потребление резко упало, по
крайней мере если верить статистике.
Доля личного потребления в ВВП, уже
и так достаточно низкая в начале ре­
форм, была ниже в России, чем в боль­
шинстве развитых стран. В 1991 году
она составляла всего 44,4% от ВВП.
Официальных данных о ВВП по сферам
его конечного использования за 1992 год
пока еще нет. Но дальнейший спад по­
требления очевиден из следующих дан­
ных. ВВП упал на 19% в реальном ис­
числении, в то время как розничный то­
варооборот по России упал на 39%.
Реальная средняя зарплата в конце
I квартала 1993 года была на уровне
51% от IV квартала 1991 года или на
уровне 66% от уровня 1990 года.
Кейнсианский тип депрессии, когда
падающий личный доход вызывает сокра­
щение производства, а дальнейшее со­
кращение производства ведет к дальней­
шему сокращению дохода, совершенно
очевидно просматривается в сегодняш­
ней российской экономике 6.
Спад в пнвестпцпях был действительно
катастрофическим. Общий размер инве­
стиций в 1992 году упал до 55% от
уровня 1991-го в реальном исчислении,
и спад продолжается в 1993 году. Ин­
фляция часто выдвигается в качестве
главной причины спада капиталовложе­
ний. Но, очевидно, это не так, потому что
84% всех инвестиций в 1991 году были
государственными и поэтому представля­

нему продолжают делать, то через несколь­
ко лет та уродливая конструкция, которая
возводится, может похоронить под собой все
надежды на реформы вместе с самими ре­
форматорами. Слишком много времени было
потрачено впустую, и не должно быть даль­
нейшей оттяжки. Новая политика должна
применять экономический анализ к реаль­
ностям российской экономики, а не приспо­
сабливаться, как слишком часто бывает с
готовыми рецептами из экономической по­
варенной книги.
6 Мы еще раз хотим здесь повторить, что
основной причиной этого являются институ­
циональные технологические факторы, опи­
санные в предыдущих главах. В этом смыс­
ле это не «типичный» кейнсианский спад,
вызванный, скажем, негибкостью заработной
платы. Наоборот, реальная заработная плата
достаточно гибко меняется, но это не ре­
шает проблему из-за сохраняющейся нере­
5
Здесь об этом говорится не для того, шенной проблемы «собственник — директор»
чтобы начать очередную охоту за ведьмами
и из-за сохраняющихся рынков продавца по
или бесплодную идеологическую баталию.
большинству видов продукции. Эти сообра­
Но правда, как бы неприятна она ни была,
жения помогают нам также понять, каким
образом кейнсианский в своей основе спад
необходима. Если мы будем продолжать на­
стаивать, что все идет хорошо и все идет
производства, вызванный недостаточным ко­
согласно какому-то плану, как некоторые
нечным спросом, тем не менее сочетается
с галопирующей инфляцией.
российские и западные экономисты по-преж-


ли собой политическую переменную.
Главной причиной спада инвестиций яв­
ляется, по всей видимости, политика со­
кращения бюджетного дефицита, полити­
ка, которая тем не менее, как мы пока­
жем, провалилась.
Ситуация с государственным потребле­
нием остается неясной. Расширенный
дефицит государственного бюджета в
1992 году, включающий в себя импорт­
ные субсидии, не проводимые через бюд­
жет, находился на уровне 22% от ВВП.
Если мы примем во внимание спад в лич­
ном потреблении и в инвестициях, то по­
лучается, что общественное (государст­
венное) потребление должно было резко
увеличить свою долю в ВВП. Если это
так, то можно, как ни парадоксально,
сделать вывод, что российская экономи­
ка стала еще более социалистической
или криминальной, чем до начала ре­
формы.
Наконец баланс чистого экспорта был
в основном позитивным при том, что экс­
порт и импорт упали в абсолютном вы­
ражении в 199i-M и 1992 годах. Сомни­
тельно, однако, что эти деньги действи­
тельно эффективно используются в рос­
сийской экономике, о чем пойдет речь
ниже.
Таким образом, общая макроэкономи­
ческая ситуация может быть оценена как
крайне отрицательная. Следует отметить,
что прогрессирующий глубокий спад
производства не привел пока к открытой
безработице, которая по-прежнему нахо­
дится на уровне около одного процента
от численности всей рабочей силы, но
породил галопирующую инфляцию.
Причина такого положения с безрабо­
тицей — в крайне низком уровне зара­
ботной платы на государственных и пост­
государственных предприятиях. На са­
мом деле скрытая безработица по неко­
торым предприятиям доходит до 30—
50%. Как мы уже упоминали, институ­
циональный хаос создал ситуацию, когда
управленческий персонал постгосударст­
венных предприятий практически не за­
интересован в изменении структуры
производства и рационализации. Управ­
ленческий персонал занимается совсем
другими вещами, которые обещают непо­
средственно гораздо большую отдачу
прямо сейчас. В то же время рабочие
продолжают ходить на работу по инер­
ции, получают свою нищенскую заработ­
ную плату, которая меньше пособия по
безработице. Безработица сдерживается
также практическим отсутствием рынка
труда из-за специфического института
прописки. Работник не может получить
работу без прописки, но не может полу­
чить прописку без работы. Часто из-за
этого получается порочный круг, кото­
рый усугубляется отсутствием рынка
в городских центрах. Поэтому безработи­
ца есть нечто такое, чего следует избе­
гать всеми силами. Только в самое по­
следнее время появились зачатки рынка
жилья в больших городах, но по-прежне­
му очень узкого и дорогого.

Тем не менее медленно, но неизбежно
саморазвивающийся стихийный процесс
перехода к рынку будет производить на
свет безработицу, и, если политики не
подготовятся к этому, через несколько
лет Россия может столкнуться с ситуа­
цией, которая вызовет гораздо большую
озабоченность, ч е м даже можно себе
представить. Россия абсолютно не готова
к явлению массовой безработицы, кото­
рая к тому же будет очень неравномер­
но распределена по регионам.
Наиболее вызывающим по сложности
как в интеллектуальном, так и в практи­
ческом плане продуктом стихийного про­
цесса перехода к рынку в России являет­
ся практически неконтролируемая инфля­
ция в сочетании с глубокой депрессией.
Плановая экономика — это экономика
без денег. Существуя формально, деньги
играют учетную роль, тогда как все рас­
пределение ресурсов решается в реаль­
ных параметрах планирующими органа­
ми. Знаменитое мягкое бюджетное огра­
ничение, т. е. отсутствие бюджетного
ограничения производителя просто отра­
жает эту ситуацию. Производственные
планы должны быть выполнены любой
ценой, а деньги не имеют значения.
В условиях саморазвивающегося пере­
ходного трансформационного процесса
существует объективная потребность в
настоящих деньгах, обслуживающих нуж­
ды формирующегося рынка, который,
даже будучи очень несовершенным, без
настоящих денег функционировать про­
сто не может. Эта роль сейчас все боль­
ше и больше переходит от рубля к дол­
лару, т. е. идет процесс долларизации,
характерный для многих латиноамерикан­
ских стран.
Но большая часть экономики по-преж­
нему состоит из государственных и пост­
государственных предприятий. И вот с
денежной сферой этих предприятий слу­
чилось нечто очень интересное.
В течение первых месяцев 1992 года
жесткая фискальная, бюджетная и де­
нежная политика приняла гротескную
форму: просто из бюджета не выдавали
денег никому вообще. Не было бюджета,
и Правительство настаивало на том, что­
бы просто остановить все платежи. Оста­
новлены были также и кредиты Цент­
рального банка. Возможно, вот это и счи­
талось настоящей, истинной шоковой те­
рапией — просто никому не давать денег.
В то же время производство продолжалось. Но, столкнувшись с резким огра­
ничением на ликвидные средства, боль­
шая часть государственных и постгосу­
дарственных предприятий выяснила, что
реальная ценность их оборотного капита­
ла резко упала, поскольку цены выросли
во много раз, а индексации денег на
расчетных счетах не производилось.
У них не осталось денег на зарпла­
ту и практически не было никакого до­
ступа к банковским кредитам. Вскоре,
однако, ситуация изменилась. Денежная
масса опять начала увеличиваться, бюд­
жетный дефицит вновь резко вырос.


Заявления официальной пропаганды и
большинства западных экономистов в то
время были и, я боюсь, сохраняются в
значительной мере даже сейчас, что ви­
новники инфляции — консерваторы, ко­
торые просто подавили реформаторов в
Правительстве, и курс реформ был изме­
нен. Эта точка зрения не только крайне
поверхностная, но и просто удивительно
антитеоретическая.
Парадигма, которую пытались реали­
зовать реформаторы 1992 года, была
монетаристской. Эта доктрина (так же,
как и кейнсианская доктрина, впрочем)
исходит из того, что Правительство, Цен­
тральный банк могут практически полно­
стью контролировать денежную массу
в экономике.
Некоторые
теоретические
работы
пользуются понятием внутренних денег,
но большая часть этих исследований от­
личается от модели с чисто внешними
деньгами, т. е. Центрального банка, толь­
ко различной степенью гибкости той свя­
зи, которая допускается между всем
объемом денежной массы и контролируе­
мой денежной базой, т. е. деньгами высо­
кой эффективности.
Естественно, что реформаторы пыта­
лись вылечить эту болезнь мягкого бюд­
жетного ограничения постгосударствен­
ных предприятий с помощью рестриктив­
ных, ограниченных, бюджетных и кре­
дитно-денежных мер. Они не пытались
контролировать эту болезнь на уровне
каждого отдельного производителя, но
вместо этого полагались на косвенный
механизм, когда общее жесткое бюджет­
ное ограничение на ликвидные средства
в экономике в целом будет автоматически
переведено в жесткое бюджетное ограни­
чение для каждого производителя.
С монетаристской точки зрения это
действительно жесткое бюджетное огра­
ничение для каждого производителя экви­
валентно или почти эквивалентно жест­
кому ликвидному ограничению. Но это
не так в других концепциях, в других
теоретических построениях.
В XIX веке была популярна теорети­
ческая доктрина, которая противостояла
количественной теории денег. Доктрина
свободной банковской деятельности, или
доктрина реальных векселей. Суть этой
доктрины сводится к тому, что реальные
векселя — свидетельства взаимной задол­
женности производителей — учитывают­
ся банком без всяких ограничений, т. е.
финансовое посредничество осуществля­
ется беспрепятственно.
Интересно, что один из популярных
методов современного макроэкономиче­
ского анализа — модель пересекающихся
поколений — доказал, что рекомендация
этой концепции реальных векселей при­
водит к парето-оптимальному состоянию,
тогда как монетаристские рекомендации
не приводят.
Это легко понять интуитивно, потому
что любое государственное вмешательст­
во в рыночную экономику теоретически
приводит к искажению, нарушению
10. «Октябрь» № 9.

оптимальности. Банковские и денежные
секторы здесь ке являю гея исключением.
Поэтому по какой-то иронии российские
реформаторы и их советники из МВФ
исключили только одну, но именно эту
сферу из набора их ультралиберальных
идей. Мы только хотим заметить, что
нет никаких оснований apriori выбрать
именно эту сферу активного государст­
венного вмешательства, а не, скажем,
сферу распределения собственности, про­
мышленную политику или внешнеэконо­
мические отношения. Тем не менее все,
что касалось роли государства в этих сфе­
рах, называлось консерватизмом и отста­
лостью, тогда как вмешательство в про­
цесс финансового посредничества почемуто представлялось чем-то очень прогрес­
сивным и новым7*.
Но настоящая ирония, однако, заклю­
чается в том, что такая политика верну­
лась бумерангом к своим инициаторам.
Стихийный переходный процесс, который
начался во всех сферах, т. е. во всех сфе­
рах реальной экономики, буквально на­
воднил экономику нелегальными и не­
санкционированными деньгами, и рест­
риктивная макроэкономическая политика
завязла в трясине спустя несколько ме­
сяцев после своего начала.
Правительство, которое было слишком
уверено в том, что касается саморегули­
рующихся сил рыночной экономики в
других областях (где оно, кстати, мог­
ло бы добиться гораздо лучших резуль­
татов, если бы хоть чуть-чуть было ме­
нее приверженно своей догме), сильно
недооценило мощь именно этих сил в
сфере платежей. На самом деле постго­
сударственным предприятиям не при­
шлось ничего изобретать. Не очень-то хо­
рошо знакомые с тем, что представляют
собой реальные деньги, они продолжали
действовать так же, как раньше, платя
ДРУГ ДРУГУ просто записями в своих бух­
галтерских книгах. Очень скоро всем
стало совершенно очевидно, причем в
последнюю очередь Правительству и
Центральному банку, что введение жест­
кого ограничения на ликвидность вовсе
не идентично введению жесткого бюд­
жетного ограничения. Это был не моне­
таристский мир.
Цифры, которые доказывают это, до­
7 Еще одной причиной неудачи макроэко­
номической политики был искусственный,
одномоментный и неорганизованный развал
Советского Союза. Абсолютно невозможно
контролировать денежную массу или бю­
джетный дефицит, когда реально существу­
ют 9 центральных банков и парламентов, ра­
ботающих с кредитами и бюджетными расхо­
дами в одной и той же валюте, без всякой
координации Если же предполагалось, что
их можно проконтролировать тем, что про­
сто не поставлять им деньги, то это было
слишком наивно. На самом деле все новые
независимые государства ввели свои налич­
но-денежные суррогаты, полностью избежав
российского контроля. И тем не менее это
практическое и экономическое помешатель­
ство было санкционировано МВФ. Кто после
этого может обвинять российское Прави­
тельство в том, что оно слишком поддается
политическому нажиму? Мы еще скажем об
этом далее.


статочно хорошо известны, но они на­
столько ярки, что мы не можем удер­
жаться, чтобы не процитировать их вновь.
В январе 1992 года величина задол­
женности государственных предприятий
ДРУГ другу составляла 39,7 млрд, руб­
лей. В то же время их задолженность
банкам была около 400 млрд, рублей.
К 1 июля, т. е. через полгода, задолжен­
ность предприятий выросла в 80 раз и
достигла 3,2 трлн, рублей. Это означает,
что почти все промышленное производ­
ство первой половины 1992 года было
профинансировано взаимными неплате­
жами. В то же время задолженность
банкам выросла всего в 3 раза и соста­
вила 1,2 трлн, рублей. Таким образом,
основная часть роста цен была профи­
нансирована с помощью взаимной задол­
женности. Это был ответ постгосударст­
венных предприятий на сокращение го­
сударственных субсидий и централизо­
ванных кредитов. Конечно, это не на­
стоящая доктрина реальных векселей в
том смысле, что реальность большей ча­
сти векселей не была действительно осно­
вана на настоящем рыночном спросе8.
Но, однако, так же, как и в ситуации
со свободной банковской деятельностью,
очевидно, что бюджетные и монетарные
ограничения не эффективны в этом слу­
чае. Они приводят только к дальнейшему
ослаблению центральной власти (что
будет еще описано в главе о гетероген­
ности).
Когда же мы заменяем монетари­
стскую схему взглядов на систему (ква­
зи) реальных векселей при анализе транс­
формационных процессов в России, при­
чины инфляции вырисовываются совер­
шенно очевидно. Это те же причины, ко­
торые были уже описаны ранее, создаю­
щие проблему «собственник—директор»,
мешающие выравниванию перекоса в от­
носительных ценах и правильному рас­
пределению ресурсов; единовременный
характер рыночной игры, двойная систе­
ма цен на фонды и недвижимость, тех­
нологические монополии, рынки продав­
ца для большинства продуктов производ­
ства, слабые сигналы со стороны конеч­
ного
спроса,
милитаризованные
промышленные структуры и т. д. Финан­
совый хаос в СНГ и во внешнеэкономи­
ческих связях тоже сыграл свою роль.
Этот поток платежей, которые были
сделаны и акцептованы самими экономи­
ческими агентами (со всем прошлым на­
следием
социалистической
плановой
экономики, которая, может быть, умер­
ла, но не похоронена), делает практически
невозможным проконтролировать инф­
ляцию простыми макроэкономическими
методами сокращения бюджетного дефи­
цита и контроля за денежной массой (в
узком смысле ликвидности). И, предвос­
хищая то, что будет сказано далее, мы
хотим здесь отметить, что и политика
валютных курсов, и аккумулирование

валютных резервов, хотя и важные за­
дачи сами по себе, не могут быть эф­
фективны в качестве средств борьбы с
инфляцией в этих обстоятельствах, по­
скольку они также относятся только к
ликвидной части широкой массы платеж­
ных средств, обращающихся в россий­
ской экономике. Стабилизация рублево­
го обменного курса и накопление значи­
тельных валютных резервов летом 1993
года, в то время как инфляция достига­
ла 25 — 30% в месяц, является превос­
ходной иллюстрацией этого тезиса.
Вопрос нелегальных средств платежа,
созданных самими экономическими аген­
тами, для нас представляется настолько
важным, что мы хотим сделать еще не­
сколько комментариев.
Может встретиться возражение, что в
конечном счете все эти средства долж­
ны как-то подкрепляться ликвидной де­
нежной массой. И действительно, Цент­
ральный банк осенью 1992 года дал свои
кредиты, чтобы спасти предприятия, ко­
торые потонули в задолженности. Вопервых, это было неизбежно, поскольку
к тому времени 95% всех российских
предприятий уже себя поставили в такое
положение, что всех надо было объяв­
лять банкротами. Таким образом, суть
свободной банковской деятельности была
уже налицо, несмотря на то, что фор­
мально решение принимал Центральный
банк. Во-вторых, что еще более интерес­
но, Центральный банк предоставил день­
ги только на сумму чуть больше одного
трлн, рублей — действительно долгов, с
которыми ничего нельзя было сделать.
Другая же и большая часть долгов была
покрыта на основе многостороннего кли­
ринга. Это есть не что иное, как непо­
средственное использование
частных
долговых обязательств в качестве сред­
ства конечного платежа с очень ограни­
ченным
посредничеством банковского
сектора9.
Обменный курс рубля в конечном сче­
те зависит только от той части денег,
которая проходит через банковский сек­
тор, в то время как инфляция привязана
ко всей денежной массе. Это поможет
объяснить не только парадокс лета 1993
года, уже упомянутый выше, но и вооб­
ще всю ситуацию с обесцениванием
реального курса доллара, которая про­
должается в течение всего 1992-го и
1993 годов.
Это понимание по-иному ставит вооб­
ще весь вопрос введения национальных
денежных единиц независимыми госу­
дарствами бывшего Советского Союза. В
частности, на Украине известны случаи,
когда в некоторых областях автобусные
билетики использовались в качестве на­
личных денег.
Реальная проблема состоит в том, что
формируется порочный круг: инфляцию

9 Поскольку это работа не по теории де­
нег. мы не можем здесь развивать дальше
эту^ важную тему, которая дает вообще но­
8
Наиболее курьезный случай — история с вый импульс всей проблеме формирования
фальшивыми «авизо».
денег.


нельзя излечить с помощью стандартных
макроэкономических методов, а только с
помощью институциональной и струк­
турной перестройки, но само наличие га­
лопирующей инфляции мешает пере­
стройке, которая нужна для того, что­
бы от инфляции излечиться.
Во-первых, галопирующая инфляция
препятствует эффективной приватиза­
ции, особенно для мелкого и среднего
бизнеса. Невозможными становятся сбе­
режения, деньги постоянно должны уча­
ствовать в какой-то гонке, и нельзя сфор­
мировать частные ликвидные средства
для того, чтобы выкупить часть государ­
ственной
собственности.
Внутренняя
конвертируемость рубля служит в опре­
деленной степени таким балансирующим
фактором, но даже долларовые сбереже­
ния, как мы уже отмечали, не гаранти­
руют от инфляции. (Россия вообще уни­
кальная страна — у нас американский
доллар обесценился в реальном выраже­
нии на 75% в 1992 году!)
Приватизация крупных предприятий
также подвержена инфляционному воз­
действию, поскольку нужно продавать
их акции. Вместо этого галопирующая
инфляция с двойной системой цен на
недвижимость и основные фонды поощ­
ряет приватизацию мафиозного типа.
Во-вторых, галопирующая инфляция
мешает структурной перестройке. С пре­
кращением деятельности планирующих
правительственных органов единствен­
ным институтом, способным перераспре­
делять средства между разными отрас­
лями промышленности, стали банки, но
из-за высокой инфляции, из-за слишком
высокого риска банки не могут предо­
ставлять долгосрочные кредиты. Только
четыре процента банковских кредитов не­
финансовым секторам в настоящее вре­
мя предоставляется на срок свыше од­
ного года. Три—шесть месяцев являются
обычным сроком, но многие кредиты
предоставляются еще на более кратко­
срочный период, напоминая
больше
межбанковский рынок ссуд, чем рынок
кредитов для предприятий производст­
венных отраслей.
Таким образом, трансформация эконо­
мики в режиме вульгарного либерализма
полностью зашла в тупик в денежной
сфере, и никакая простая макроэконо­
мика ее из этой ситуации не выведет.
И з д е р ж к и открытия э к о н о м и к и

Еще одна сфера, в которой либералистский подход был испробован,— откры­
тие экономики. Десятилетиями внешняя
торговля в России была полностью мо­
нополизирована государством, и все опе­
рации с иностранной валютой, помимо
неизбежного черного рынка, были под
строгим контролем.
Этот контроль начал смягчаться с кон­
ца 80-х годов и в конце 1991 года, в хо­
де разрушения Советского Союза эти
ограничения были сняты практически

полностью. Лицензирование и другие
формы
нетарифного
регулирования
остаются в силе для 15—20 стратеги­
ческих товаров, но вряд ли это можно
считать по-настоящему эффективным,
хотя некоторая степень контроля была
восстановлена в 1993 году по сравнению
с 1992-м. Попытки контролировать от­
ток иностранной валюты из страны про­
валились полностью.
Либерализация
экспорта и допуск свободного обращения
иностранной валюты в экономике долж­
ны были способствовать переходу к пра­
вильной системе относительных цен и
служить мотивом для перемещения ре­
сурсов в сторону тех секторов, продук­
ция которых могла продаваться за твер­
дую валюту. Открытие экономики для
импорта должно было иметь эффект раз­
рушения монополии отечественных про­
изводителей и таким образом содейство­
вать также созданию конкурентного рын­
ка.
В какой-то степени все это сработало.
Но нерегулируемый характер этого про­
цесса привел к очень сильным перебо­
рам.
Как мы уже говорили, внутренние
факторы, которые порождали и порож­
дают искажение структуры относитель­
ных цен, не были ликвидированы. Напри­
мер, правительство сохранило контроль
за ценами на нефть. В результате
в 1992 году регулируемая цена нефти
была в 10 раз ниже ее экспортной це­
ны. Такие внутренние цены в той или
иной степени применялись также и к по­
ставкам в другие страны СНГ и даже в
страны Балтии, которые затем зараба­
тывали огромные прибыли на реэкспор­
те.
То же самое, хотя в несколько мень­
шей степени, можно сказать и о ценах
на цветные металлы, которые к тому же
очень легко вывезти через практически
не охраняемые границы между Россией и
ее бывшими союзниками.
Предоставление права свободного экс­
порта всем экономическим агентам в сло­
жившихся условиях привело к коррупции
и контрабанде. Та же самая аргумента­
ция можеть быть применена и в ситуа­
ции двойных цен на недвижимость в том,
что касается инвестиций иностранных
компаний и совместных предприятий.
Ориентация на внешний спрос, в то
время как внутренний спрос и доля до­
бавленной стоимости в ВВП падали, есть
путь к монокультурной специализации.
Если мы посмотрим на структуру про­
мышленного производства в текущих це­
нах, то увидим, что топливно-энергети­
ческий сектор вырос с восьми до 19,4%
только за два года с 1990-го по 1992-й, в
то время как машиностроение упало с
30,8 до 20,4% за тот же период. Та­
кая же тенденция наблюдается и по дру­
гим отраслям. Первичный сектор расши­
ряет свою долю, а перерабатывающая
промышленность падает. Здесь могут
быть разные точки зрения относительно
того, что происходит, но я твердо убеж­


ден, что для страны, такой большой и на­
соленной, как Россия, просто невозмож­
но основывать все свое будущее развитие
только на первичном секторе.
Конкуренция со стороны импорта то­
же идет с перехлестом, вызывает деин­
дустриализацию. Безусловное замещение
продукции внутренней отечественной
промышленности импортом приводит к
утрате экономического благосостояния.
Опять-таки последние два момента вы­
зывают некоторые теоретические споры.
В частности, аргумент в пользу тако­
го рода свободы торговли, примененный
к российской экономике, звучит пример­
но так. Разделение труда, созданное
плановой экономикой, было искусствен­
ным и не базировалось на сравнительном
преимуществе. В настоящее время либе­
рализация внутренней экономики вместе
с открытием вовне должна заменить эту
искусственную промышленную структу­
ру новой.
Однако даже с теоретической точки
зрения существуют по крайней мере два
очень веских основания сомневаться в
-правильности этого аргумента. Пеовыч
дев зд — это уже известный нам кейнси­
анский аргумент, суть которого сводится
к тому, что резкий спад внутреннего
спроса, вызванный первоначальным сни­
жением отечественного производства,
может затянуть экономику в очень дол­
гую стагнацию. Таким образом, переход
на новую промышленную структуру не
пойдет гладко и может завязнуть на
многие годы.
Мы уже упоминали некоторые об­
стоятельства, которые делают именно
такой вариант развития событий наибо­
лее вероятным для российской экономи­
ки: очень слабый механизм перераспреде­
ления ресурсов между отраслями про­
мышленности в силу отсутствия эффек­
тивных рынков недвижимости, очень
краткосрочные банковские кредиты, за­
чаточная форма рынка труда, связанная
с трудностями перемещения с места на
место, и т. д.
Второй довод, который с нашей точки
зрения еще более важен,— это то, что
особенно в отраслях обрабатывающей
промышленности весьма часто действует
эффект экономии масштаба., т. е. повы­
шение эффективности производства при
расширении его масштабов, и этот ре­
зультат может перевешивать эффект от
сравнительного преимущества. В послед­
ние десятилетия в теории внешней тор­
говли разработана совершенно новая гла­
ва о роли возрастающей отдачи от мас­
штаба несовершенной конкуренции —
глава, которую по непонятной причине
совершенно не читали те, кто составлял
план российской трансформации. В част­
ности, большая часть теоретических ра­
бот в этой сфере в настоящее время пря­
мо учитывает тот факт, что промышлен­
ное производство характерно неполной
обратимостью тех эффектов, которые уже
произошли, и это может перевешивать
рэль естественного сравнительного пре­

имущества. Если наблюдаются такие
эффекты неполной обратимости, то пер­
воначальное сокращение промышленного
производства в качестве результата де­
регулирования открытия экономики при­
ведет к абсолютно новой ситуации, ко­
торую нельзя будет так легко вернуть
обратно, и все это приведет к конечному
спаду, а не к повышению эффективности
использования ресурсов общего благосо­
стояния.
Здесь, как и во многих других случаях,
чисто теоретический анализ не дает од­
нозначного ответа. Особенно, когда дело
касается принятия практических полити­
ческих решений, вопрос верить или не
верить в саморегулирующуюся силу ры­
ночного механизма не является предме­
том точного научного диспута, поскольку
есть теоретически верные основания и
для того, и для другого взгляда. Моя
интуиция в случае с российской и, мо­
жет быть, с некоторыми другими пост­
социалистическими экономиками говорит
мне, что экономия и, наоборот, антиэко­
номия масштаба и эффекты неполной про­
мышленной обратимости гораздо более
важны, чем предполагает стандартный
анализ. И по крайней мере нам всегда
стоит помнить, что когда Дэвид Юм
впервые предложил механизм автомати­
ческого регулирования (речь шла о том,
что автоматически регулируется дефицит
платежного баланса, т. е. если есть де­
фицит у какой-то страны, деньги из нее
утекают в другую страну, там растут
цены, здесь цены падают, и все возвра­
щается обратно, потому что конкуренто­
способность повышается), который затем
лег в основу всей концепции свободной
торговли, он прямо писал о том, что
должны создаваться условия для процве­
тающей промышленности, которая толь­
ко и позволит стране не волноваться о
том, куда и откуда идут деньги. Если бы
кто-нибудь сказал ему или любому дру­
гому экономисту его масштаба о том,
что нация может быть готова отказаться
от всей своей промышленности ради то­
го, чтобы осуществить переход к рыноч­
ной экономике, он, наверное, счел бы
этого человека сумасшедшим.
Н екот оры е сп е ц и ф и ч е ски е
геополит ические факторы

Очень серьезные проблемы в рефор­
мировании российской экономики, наибо­
лее специфичные для России из всего
того, что мы до сих пор обсуждали, про­
истекают из ее геополитической ситуа­
ции, 'из того, что мы называем политикоэкономической гетерогенностью. Тема
гетерогенности России, ее последствий
для реформаторского процесса требует
особого исследования, часть которого мы
уже представили ранее в этом году в
книге, названной «Нижегородский про­
лог». Здесь мы только очень коротко хо­
тели бы остановиться на этой широкой
теме, в тех ее аспектах, без которых по­


нимание всего того, что мы до сих пор
государств СНГ не могли внести ника­
говорили, будет неполным.
кой упорядоченности в эту хаотичную
Саморазвивающкйся стихийный пере­ ситуацию. Ничего по существу не изме­
ходный процесс, вызванный ликвидацией нилось и в 1993 году. Российское пра­
сверхцентрализованного государства, в вительство теперь пытается занять жест­
этой сфере проявил себя как процесс
кую позицию, но результатом этого явля­
хаотической дезинтеграции сначала Со­ ется только дальнейшее ухудшение эко­
ветского Союза, а потом России.
номического положения на Украине и в
Крах Советского Союза оказал в це­ других республиках, что в конечном сче­
лом негативное воздействие на развитие
те вернется бумерангом в саму Россию.
трансформационного процесса. Во-пер­
Единственный прогресс, который мож­
вых, экономика, построенная по принци­ но заметить,— это более широкое обще­
пу одной фабрики, была создана не толь­ ственное понимание, которое постепенно
ко в России, но и во всем Советском находит свою дорогу даже в головы по­
Союзе, поэтому границы и таможенные
литиков, того, что сама идея ликвидации
посты, поставленные между бывшими страны буквально в течение одной ночи
республиками, а иногда и внутри них была авантюрой, если употребить тут
самих, хотя и неэффективны против самое мягкое слово.
контрабанды, но в значительной мере
Гетерогенность и тенденция к дезин­
нарушили сложившиеся связи между
теграции самой России были еще одним
предприятиями. В результате резко воз­ продуктом стихийного процесса перехода
рос монополизм в каждой отдельно взя­ к рынку.
той республике, в каждом отдельно взя­
Например, особенность федерального
том регионе.
бюджета, когда налоги в основном соби­
Переключение на дорогостоящий ирл- раются на местном уровне и только за­
порт там, где раньше можно было обхо­ тем передаются в центральный бюджет,
значительно мешает стабилизационным
диться внутренними поставками, также
привело к утрате чистого благосостояния,
усилиям. В своих попытках снизить рас­
т. е. к неэквивалентным утечкам валюты ходную часть бюджета Правительство пе­
реложило ответственность за большую
иностранным поставщикам.
Но самый разрушительный эффект часть социальных программ, ценовых
краха Советского Союза касался макро­ субсидий и многого другого на местные
экономической сферы и контролируемо­ бюджеты. Когда появилась тенден­
сти финансовых параметров, т. е. самой ция к суверенизации республик, краев и
цели стабилизационной политики.
областей, местные бюджетные органы
В самом начале реформы были уп­ стали все громче и громче заявлять свою
разднены Государственный банк СССР и собственную точку зрения на многие
союзное Министерство финансов. Рос­ проблемы.
Распределение промышленности меж­
сийские реформаторы оказались во главе
значительной, но все-таки лишь части ду регионами таково, что на протяжении
финансовых органов бывшего Советского многих лет еще нужно будет собирать
Союза. В течение всего 1992 года, по централизованные финансовые ресурсы
сути дела, Правительство пыталось ста­ преимущественно с одной части регио­
билизировать сЬинансы и валюту страны, нов и распределять в пользу других. Это
делать в>се труднее и труднее в общей
которая в буквальном смысле перестала
атмосфере вульгарного либерализма. По­
существовать.
Помимо всего того, что было сказано этому Правительству приходится пола­
ранее касательно самой российской эко­ гаться на инфляционное финансирование
номики, уже одной этой ситуации было своих программ поддержки региональ­
достаточно, чтобы сделать любую стаби­ ной экономики, еще 'больше этим самым
лизацию невозможной. Размер выданных снижая доверие к национальной валюте
фактических рублевых кредитов другим и подталкивая более сильные регионы к
республикам бывшего Советского Союза,
сепаратизму10.
кассовый остаток так называемых техни­
ческих кредитов Центрального банка
10 Детальное обсуждение этой темы может
России составил 1,3 трлн. руб. в 1992 го­ быть
найдено в одном из последних докла­
ду, или 8,6% от ВВП.
дов ЭПИцентра «Политическая ситуация в
России»
№№ 4 и 5, апрель — май 1993 г.
Политические шоу на встречах глав
(О к он ч ан и е следует .)


Литера турна я

критика

Ев г. П Е Р Е М Ы Ш Л Е В

Двойной

портрет

1-4 е новость, что художники пишут
1 йавтопортреты; как всматриваются
они в натуру, так всматриваются и в
собственное лицо. Бывает, автопортрет
занимает все пространство холста, быва­
ет, автор помещается на заднем плане,
втискивается в толпу, и лишь знатоки
могут разглядеть, догадаться, кто перед
ними.
Иногда художники затевают большую
игру и, задавая загадки искусствоведам,
надевают чудные костюмы, густо пуд­
рятся или кладут румяна, широко под­
крашивают глаза, будто хотят сказать:
догадайтесь, кто перед вами? Так было
на картине А. Яковлева и В. Шухаева
«Пьеро и Арлекин». Но то ведь живо­
пись!
В литературе автопортреты — ред­
кость, а двойной портрет, настойчиво ри­
суемый десятилетиями, переходящий из
книги в книгу и каждый рае принимаю­
щий новые очертания,— и вовсе вещь
небывалая. Для чего он нужен? И что
он значит? Почему не дает покоя авто­
ру? Стоит вглядеться пристальней.
Виктор Шкловский сетовал в частном
письме: «Я в долгу перед Всеволодом
Ивановым, не написав прямо и внятно,
какой он большой писатель и как в нем
время не узнало свое же собственное
будущее» ]. Это не совсем так, ибо если
собрать воедино написанное Шкловским
о Вс. Иванове, начиная от мемуаров и
критических статей двадцатых годов и
кончая воспоминаниями и личными пись­
мами, получится любопытная моногра­
фия. И в,се-таки что-то странное звучит в
покаянном тоне письма, нечто осталось
затерянным между словами. Вот я и по­
пытаюсь досказать недоговоренное или
хотя бы растолковать произнесенное ско­
роговоркой: «Мы были дружны со Все­
володом, сходясь, расходясь. Но мы бы­
ли всегда друг другом заинтересованы» 2,
чтобы понять, о чем тут речь.
Дружба литераторов — вопрос, каза­
лось бы, частный. Однако сейчас для
русской культуры куда важнее решать
вопросы частные, личные, чем разби­
раться в хитросплетениях сюжетных хо1 Личный архив Вс. Иванова. Здесь и далее
цитаты приводятся в авторской орфографии
и пунктуации.
2 Шкловский Виктор. Жили-были. М., 1966.
с. 427.

доа, приглядываться к мерцанию аллю­
зий, либо проделывать сложные опера­
ции, отскребая засохший клей с масок
литературных героев, дабы разглядеть
лицо прототипа. Впрочем, если проник­
нуть в суть человеческих взаимоотноше­
ний, бездны смыслов разверзнутся сами
собой: и в книгах, и в биографических
перипетиях равно запечатлелась эпоха.
Рассуждая о годах юности в «Истории
моих книг», так и не опубликованной до
сего дня без цензурных изъятий и саморедактуры, Вс. Иванов вспоминает об
остром ощущении собственного «провин­
циализма» по прибытии в Петроград.
Проблема больше выдуманная молодым
человеком, чем действительная, но куда
деться от нее? Даже Шкловский, едва ли
не один из первых, с кем познакомился
и подружился Вс. Иванов, и тот, обла­
дая большим литературным опытом, бу­
дучи добровольным куратором «Серапионовых братьев», явно представлялся
ему «старшим» 3.
Иное дело, когда они позднее встре­
тились в Москве: Вс. Иванов стал уже
известным писателем, Шкловский, не
так давно вернувшийся из эмиграции,
как бы начинал литературный путь сна­
чала. «Старшинство» отринуто, надо
зарабатывать деньги, кормить семью.
А жизнь вокруг меняется, грохочет, она
переполнена соблазнами, как жизнь лю­
бой столицы. Люди хотели есть вкуснее
и сытнее, одеваться лучше, читать книги
позанимательнее. Авантюрный роман с
продолжением, наподобие «Тарзана» —
вот что требовалось теперь. Роман
«Иприт»4, изданный девятью отдельны­
ми выпусками, продавался в газетных
киосках.
Как соавторы работали вместе, уму
непостижимо. Более житейски противо­
положных людей и представить трудно':
экстравертный, афишно яркий Шклов­
ский и Вс. Иванов, молчаливость и
замкнутость
которого
анекдотически
3 В. Шкловский родился в 1893 году, Вс.
Иъанов в 1892-м, т. е. фактически был взро­
слее на год. но из-за разнобоя в паспортных
данных, а также из-за своеобразного воспри­
ятия времени в разные периоды жизни ощу­
щение возраста у Вс. Иванова менялось, он
чувствовал себя то старше, то моложе, но
любопытно, что в произведениях, где он пи­
шет о себе и Шкловском, он обязательно
ощущает себя младшим.
4 Иванов В., Шкловский В. Иприт. М., 1925.


обыгрывались в устных рассказах знако­
мых,— а роман между тем сочинялся.
Авторы вовсю веселились, придумывая занимательные приключения матро­
са Словохотова и медведя Рокамболя,
шутили, обращаясь к читателям, что хо­
рошо было бы женить сына Шкловского
на дочери Вс. Иванова, а также обыгры­
вали мотивы своих прежних книг и фак­
ты собственных биографий: китаец Син
Вин У, доблестно павший на страницах
«Бронепоезда 14-69», торжественно вос­
крес, ибо как он мог погибнуть, не вы­
полнив полностью долг перед всемирной
революцией5; скрытые цитаты возвра­
щали к «Zoo»6, сцены газовых атак
таили воспоминания о боевом прошлом
Шкловского, а еще в романе появилась
некая Сусанна, которая даст имя героине
«У» Сусанне Львовне Мурфиной.
Чуть позже Вс. Иванов оценивал
«Иприт» как явную неудачу, хотя не
отрицал, что роман научил его «делать
сюжет»7. Сейчас, оглядываясь назад,
можно увидеть: достижений и приобре­
тений в этой работе оказалось больше,
чем неудач,— был опробован новый ме­
тод обработки литературного и биогра­
фического материала, здесь же возник
«двойной портрет» Вс. Иванова и Шклов­
ского — пусть эскизный, но впервые,
а за пародией и травестией проглядыва­
ло явление серьезное и научное, назван­
ное позднее «литературной личностью».
Статья Б. М. Эйхенбаума «Литератур­
ный быт» выйдет из печати лишь в
1927 году, а между тем авторы «Ипри­
та» каждый по-своему строили собст­
венные «личности»: Вс. Иванов приду­
мывал бесконечные варианты автобио­
графии и «автопортреты»8, Шкловский
создавал образ автора в своих книгах и
отличался необыкновенным поведением
на публике. Современники определяли
его как «человека, известного буйством
всей России», он скромно говорил о себе
как о человеке «пикнического сложения»,
и далее в той же книге «Гамбургский
счет» весело и безапелляционно заявля­
лось, что действительный Шкловский
ничего общего со Шкловским «литера­
турно-книжным не имеет» 9.
5 Со времени первого издания в 1922 году
повесть переиздавалась неоднократно, в ней
видели начало новой литературы, тем смеш­
нее выглядела самопародия.
6 Книга вышла в 1923 году в Берлине и в
1924-м в Ленинграде.
7 Иванов Вс. Переписка с А. М. Горьким.
Из дневников и записных книжек. М., 1935,
с.с. 26, 31.
8 Чуть раньше романа, в том же 1924 году,
написана повесть «Чудесные похождения
портного Фокина», где пародийно представ­
лена «литературная среда», есть полемика
со Шкловским, не названным по фамилии,
поминаются «братья еерапионы». Себя автор
изобразил в виде портного Фокина — это
первый из серии литературных автопортре­
тов Вс. Иванова. В повести отразилось на­
строение автора той поры, которое в «Исто­
рии моих книг» он связывал с романом
«Потерянные иллюзии», вкладывая в назва­
ние классического произведения глубоко
личный смысл.
9 Шкловский Виктор. Гамбургский счет.
Л., 1928, с. 106. В подготовительных мате-

Итак, в авантюрном сочинении были
опробованы тема и приемы, которые
Вс. Иванов использует столь блметатель*
но и странно, что произведение, создан­
ное по новому методу, останется непоня­
тым и современниками, и потомками.
Мне уже приходилось писать о романе
«У» 10*1023, и потому надо в чем-то повто­
риться* но в данном случае меня интере­
сует то, что относится к «двойному пор­
трету», не более 11.
Судьба книги и ее восприятие ослож­
нены изощренным художественным по­
строением, «У» аллюзивен от начала до
конца, и это создает главные трудности.
Высказывались разные предположения о
литературных источниках романа, с под­
сказки Шкловского поминались и Рабле,
и Петро-ний, и Честертон. Между тем
«У» ориентирован на современную авто­
ру советскую литературу, в первую оче­
редь на книги самого Шкловского, упо­
мяну лишь «Поиски оптимизма», «Zoo»,
«Технику писательского ремесла», воз­
можно, «Гамбургский счет», а также
:татьи о творчестве С. М. Эйзенштей­
на 12.
Желание опробовать чужие теоретиче­
ские выкладки было бы слишком «лабо­
раторным», притом, что Вс. Иванов
чутко воспринимал именно теплорожден­
ный момент настоящего: ведь и появле­
ние подобного рода замысла уже есть
реакция на время. Вопрос «как жить?»
стал самым важным. Многие вовсе не
понимали, что жизнь меняется, а кто по­
нимал, не разглагольствовал вслух.
В литературной среде рассуждали о том,
как писать, о чем писать, у кого учиться
писать, чтобы верно отразить современ­
ность. Опыт классиков не отрицался
наотрез, но рассматривался как недейст­
венный ввиду иных социальных условий,
а новых форм не существовало (или счи­
талось, что не существует). Особенно
определенно эти положения высказаны в
книге «Техника писательского ремес­
ла» 13.
В романе «У» проверка чужих теорий
пародийно усложнена наложением цита­
ты на цитату, пародии на пародию. Вот
риалах к статье «Литературный быт» Б. М.
Эйхенбаум называет Есенина (близкого друга
Вс. Иванова) и Шкловского как примеры
«литературной личности»
(см. Эйхенба­
ум Б. О литературе. М.. 1987, с. 522), а в дру­
гой статье сказано еще более определенно:
«Он существует не только как автор, а ско­
рее как литературный персонаж, как герой
какого-то ненаписанного романа — и романа
проблемного. В том-то и дело, что Шклов­
ский — не только писатель, но и особая фи­
гура писателя. В этом смысле его положение
и роль исключительны» (там же, с. 444).
10 Перемышлев Евгений. Учиться думать.
«Литературное обозрение», 1990, № 4.
11 Роман «У» многопланов, отвлекать один
из планов при чтении означает вовсе не по­
нять произведение, другое дело, если такое
отвлечение делается для «наглядности».
12 Книги эти в личной библиотеке Вс. Ива­
нова не обнаружены, но, во-первых, боль­
шая часть библиотеки погибла во время вой­
ны и, во-вторых, мысли Шкловского, кото­
рый часто цитировал сам себя, могли быть
во сп ри н яты

«с голоса».

13 Шкловский В. Техника
ремесла. М.-Л.. 1930.

писательского


один лишь пример, будто бы прямая
отсылка: «Однажды, имея привычку для
скорейшей ловли мыслей писать без
знаков препинания, я ошибкой отправил
рукопись в переписку, не просмотрев.
Машинистка сама расставила знаки, а
так как до сего она работала у
В. Б. Шкловского, то рукопись приобре­
ла вид плохо разваренного гороха. И что
же? Редактор встретил меня услужливо:
«Наконец-то вы прекратили суемудрст­
вовать, перестроились, одолжили, а то,
бывало, на фразе застрянешь — и засе­
дание улетит. Не принимаю ваше прош­
лое за злонамеренность, но доказатель­
ство теперешнего моего утверждения: чи­
тай хоть одним глазом» 14.
По виду — прозрачная шутка, но в ней
заключен подвох: не только о литератур­
ном стиле, кормившем с десяток паро­
дистов, речь. Тут и отсылка к конкрет­
ной книге «Эпилог», где сказано сле­
дующее: «Эта вещь печатается с подлин­
ника, написанного Лазарем Зервандовым
по моей просьбе.
Я только исправил падежи и расста­
вил знаки препинания, чем, может быть,
сблизил стиль Зервандова со своим» 15.
И это не все: тут же накладывается еще
одна полушутка-полуутверждение Викто­
ра Борисовича, которая ходила в устном
преимущественно виде. Шкловский лю­
бил рассказывать, как «развалил» одну
редакцию, выучив сотрудников, в част­
ности машинисток, писать художествен­
ную прозу16. Так построен роман «У»,
чтобы разобраться в нем, надо знать па­
родируемые тексты, в основном тексты
Шкловского. Понял ли это Виктор Бо­
рисович, когда читал «У», извлеченный
из архива много позже смерти автора?
О чем он думал тогда и что стоит за
похвалой: «Книга стилистически очень
сложно написана. В середине есть поле­
мика со мной, что я отмечаю просто для
аккуратности» 17?
Разглядел ли он «двойной портрет»?
Ведь главными героями романа Вс. Ива­
нов делает себя и Шкловского, повторяя
удавшийся опыт на более высоком уров­
не. В портрете Черпанова легко узнает­
ся сам романист, со «сконсовыми усами»,
которые он носил во времена «Серапионовых братьев» 18, с привязанностью ко
всякого рода «вещичкам», «излишностям»: цепочкам, ножичкам и прочему
(об этой привязанности писали мемуари­
сты, эту привязанность он опять высмеял
в «Похождениях факира»). При характе­
ристике Черпанова упоминается и «про­
винциализм» 19.

и Иванов Всеволод. «У». Роман. Дикие лю
ди. Рассказы. М., 1988, с. 129.
15 Шкловский Виктор, Зервандов Лазарь
Эпилог. Пб, 1922, с. 26.
,е Ср.: Гинзбург Лидия. Человек за пись
менным столом. Л., 1989, с. 60.
17 Шкловский Виктор. Жили-были, С. 428
18 См. известную групповую фотографию
например, в книге: Вспоминая Михаила Зо
щенко. Л.. 1990.
19 Рядом с именем Шкловского и упомина­
нием о «провинциализме» все те же возраст­
ные соотношения: Черпанову двадцать два

Доктор Андрейшин — столь же узна­
ваемый Шкловский: характерный жест
рукой, сопровождающий движение мыс­
ли, три способа аргументированного спо­
ра, ничем не скрепляемый поток цитат,
«оживление» оппонента похлопыванием
по затылку или щеке20, множество от­
сылок к произведениям и поступкам
Шкловского.
Вот хотя бы неудачная любовь док­
тора Андрейшина к Сусанне. Как всей
России были известны скандалы Викто­
ра Борисовича, творимые на эстраде,
так всему эмигрантскому Берлину была
известна история любви Шкловского и
Эльзы Триоле. Шкловский написал
«Zoo», где об этой любви повествуется
подробно, возвышенно и прекрасно, в
«У» обыгрываются некоторые мотивы
книги. Но высмеиваются здесь не только
чужие, но и собственные сочинения —
одно из безумств доктора Андрейшина
напоминает об «Иприте»: «Лезьте сюда,
Егор Егорыч, я стою на достаточной вы­
соте, чтобы не отравиться. Газы идут в
долину»,— восклицает Андрейшин, про­
изводя разгром в чужом чулане и вместо
бомб взрывая банки с провизией21.
Автор не проявляет излишней жало­
сти к другу (будто напоминая положе­
ние из книги «О теории прозы», что ис­
кусство внежалостно), но и себя рас­
сматривает пристально, саркастически:
так, Черпанов всякий раз пересказывает
свою биографию по-иному. И окружение
героев узнается: это пародийно пред­
ставленная литературная среда. В Сусан­
не (имя которой опять-таки отсылает к
«Иприту»)
и Людмиле
Мурфиных
угадываются Л. Брик и Э. Триоле, ра­
зоблачен комментаторами романа и
П. П. Крючков — секретарь Горького22.
Но и подобное прочтение слишком
просто. Перед читателем не «роман с
ключом» вроде «Козлиной
песни»
К. Вагинова, «Скандалиста...» В. Каве­
рина или «Сумасшедшего корабля»
Ольги Форш (кстати, в двух последних
романах в качестве героя выведен
Шкловский, чуть подгримированный).
«У» — иного порядка явление, черты
героев не «замаскированы», а претворе­
ны, отчасти — перемешаны, автор со­
знательно или интуитивно использует
положение из названной выше книги
«Поиски оптимизма»: «И так сидишь пе­
ред собою и начинаешь переделывать
года (Иванов Всеволод «У», с.с. 17. 18), Андрейшину — двадцать шесть (там же, с. 18).
20 Ср. характеристику Андрейшина, напри­
мер, с такой характеристикой Шкловского:
«Это был его прием: выхватывать отдельные
положения, детали и не выстраивать их в
систему... а только — через пространство_
чем-то соединив их на ходу, казалось бы,
случайно, неорганично. (...) Выступление ро­
ждалось тут же на глазах, здесь же он за­
дирал зрителя профессорского вида, сидев­
шего в первом ряду, и, если ему казалось,
что аудитория плохо слушает, то ошараши­
вал ее непозволительной грубостью к авто­
ритету или лихим каламбуром (Козинцев
Григорий. Время и совесть, [б. м.] 1981
с с. 127 —129).
21 Иванов Всеволод. «У», с. 189.
22 Там же, с. 390.


того-другого. Даешь ему походку, соеди­
няешь его с другом, которого хочется
обидеть. Наращиваешь на него волосы.
У него меняется выражение лица. По­
являются иные поступки. Он может
стать женщиной. (...)
Вот сердце спрятано в грудь другого
человека. Уже себя не жалко» 23.
Да и главное положение, ось, вокруг
которой вертится роман, взято из статей
Шкловского, ибо современность — время
«советского «барокко» 24.
Рукопись «У» осталась в письменном
столе. Роман был слишком сложен.
Сложным было время. Литературный
мир, частью изображенный в «У», целе­
направленно уничтожался: погиб Маяков­
ский, начались гонения на формалистов,
расстрелян Крючков. Молчание стало
пусть не знаком согласия, но примире­
нием с жизнью. Каждый выживал в
одиночку.
Тут, к слову, следует вспомнить не­
кое происшествие, отметившее литера­
турные отношения Вс. Иванова и
Шкловского, а равно рисующее эпоху и
характер одного из наших героев. Объ­
являя в 1932 году «конец барокко»,
Виктор Борисович торжественно заявил:
«Нужно брать простую вещь или всякую
вещь, как простую... Наступает непре­
рывное искусство» 25. Немногим позже в
романе о факире Вс. Иванов попытался
уйти от интенсивной детали к миру пере­
числений, к непрерывности искусства.
И что же? Шкловский отреагировал
странно: «Замечательный писатель Все­
волод Иванов, описывая человека, видит
его кругом. Он легко и просто, как буд­
то по праву рождения наследованное,
получил умение строить сюжет.
Но в «Похождениях факира» идут его
герои, среди пустяков, минуя большие
города.
Перечисления, пародийные, как у
Стерна, разнообразные, как у Рабле, да­
ются в романе.
Но этому стаду вещей нечего делать.
Автор не спорит с ними, не восхищает­
ся ими, он только удивляется разнообра­
зию мира пустяков»26. Шкловский,
полемизируя со своим недавним утверж­
дением, присоединился к хору хуливших
роман критиков. И не зломыслие тут
виной, но парадоксальная манера суще­
ствования, странно выглядевшая на фо­
не времени. То, что казалось Виктору
Борисовичу поиском, часто оборачива­
лось чем-то другим. И его утверждение:
«Я не попугай', чтобы повторять одно и
то же», порою казалось предательством.
Здесь стоит процитировать письмо
Шкловского от 12 марта 1955 года, оно
отправлено к шестидесятилетию Вс. Ива­
нова, и в нем говорится следующее: «Я
23 Шкловский Виктор. Поиски оптимизма.
М , 1931, с.с. 148—149.
24 Шкловский Виктор. Поденщина. М.. 1930.
с. 109; также: Шкловский Виктор. Поиски
оптимизма, с. 115.
25 Шкловский Виктор. Гамбургский счет.
М., 1990, с 449.
26 Шкловский Виктор. Дневник. М., 1939,
сс. 145—146.

много потерял, Всеволод, из тех даров,
которые мне дала судьба. Веру в тебя,
понимание твоих сил я не потерял.
Как случилось, друг, что мы сделали
так немного?
Друзья были хорошие, тебя не ругали,
ты не болел и в каждой строке я узнаю
твою силу.
Между тем только две книги, две ве­
щи на подмостках.
В чем виноват ты?
Перед тобою тоже виноваты.
Я виноват в том, что забился в куст,
как птица во время дождя.
Видишь, пишу о себе.
Но ведь я верю в факира, верю в
работу Сизифа, знаю вес камней, кото­
рые ты катишь всегда в гору.
Ты человек нашего времени. Оно те­
бя родило. Мне очень тоскливо, Всево­
лод. Я скучаю во время юбилеев. Вот и
жизнь прокатилась. У тебя не согнута
спина. Ты много успеешь.
Когда-то ты упрекнул меня рассказом,
о котором, вероятно, забыл. Человека, ко­
торый побеждал, унесло море, и о нем
вспомнили, а он вернулся разбитым.
Этот рассказ был правдой.
Не отвечаю упреком на упрек, но я
хотел бы увидеть тебя счастливым. Вре­
мя мало дорожило такими своими людь­
ми, как ты. Казалось времени, что оно
будет рождать непрерывно.
Милый друг, в самовольной разлуке
с тобой пишу тебе о том, что я верю в
твой высокий талант, в то, что ты начал
как гений» 27.
Что стало причиной для такого пись­
ма? Кем-то высказано мнение, что при­
чины были
попросту
житейскими:
В. Б. Шкловский сменил квартиру и
уехал из Лаврушинского переулка, где
в одном подъезде писательского дома
они жили со Вс. Ивановым долгие годы.
Кажется, причина иная.
Может быть, дело в поступках, о ко­
торых так любят поминать мемуаристы,
ставя их в вину Шкловскому,— напри­
мер, поведение его при обсуждении по­
вести Зощенко в 1943 году (а ведь по­
том было еще и письмо Шкловского по
поводу присуждения Пастернаку Нобе­
левской премии)28.
А между тем многое изменялось. На­
ступили времена, когда не только поли­
тическое прошлое подвергалось пере­
оценке, но и культура прошлого, запрет­
ная прежде, охаиваемая, нет, не возвра­
щалась, припоминалась.
Давно уже люди думали о таких пе­
ременах и ждали их, давно уже пытались
осмыслить их, еще не наступившие.
И сколь странным выглядело это пере­
осмысление, к примеру, у Шкловского:
«Виноват я один, потому что все осталь­
ные работники тогдашнего Опояза...
были целиком с Октябрьской револю­
цией» 29. Сказано искренне и страшно.
27 Личный архив Вс. Иванова.
28 См., например, книгу : Вспоминая Миха­
ила Зощенко, с.с. 293, 441—442.
29 Шкловский Виктор. Художественная п р о ­
за. Размышления и разборы. М., 1959, с. 6.


Возможно, самое страшное, что Виктор
Борисович отстаивал свою теперешнюю
позицию со свойственным ему задором,
с полемическим блеском: «Меня на За­
паде утфекают в измене самому себе и
принимают мое наследство.
Я должен стоять прямо, но так стоит
только колос, из которого вытекло зер­
но, должен стоять на одном месте, как
стоит кол, вбитый в землю. Не менять
своей позиции, как скелет в могиле.
А я хочу изменяться, потому что не
устал расти»*
30.
Пытался переосмыслить прошлое и
Вс. Ивано*в — начиная с 1949 года и
вплоть до смерти в 1963 году он рабо­
тал над романом «Поэт». Много позднее
фрагменты из этой неоконченной книги
были опубликованы31.
В центре романа два героя — Поэт и
его оппонент, о котором оюверится: «Друг
Поэта «Кающийся», несколько старше
его. Он много лет — иногда и «помимо
воли» (...) — мешал Поэту в его работе.
О чем Поэт (...) мог и не знать: ведь
проступки Друга истолковывались Вра­
гами часто более враждебно, чем пред­
полагал его Друг. И Друг об этом, ра­
зумеется, не знал» 32.
Поэт .думает о нынешнем своем поло­
жении, о том, что его не печатают, хотя
в литературных кругах считают «старик
известен», а поскольку издавать его но­
вые произведения «страшно», его пере­
издают — и тут же всплывает воспоми­
нание о «Погибших мечтаниях» 33.
Диалогический роман (в прямом смыс­
ле слова), герои разговаривают на зна­
комые темы: о рекламе и саморекламе в
творчестве, о «Серапионовых братьях»,
о формализме, о проблемах формы и сю­
жета34. И загадочная поначалу фраза
становится понятна: «Детективное мыш­
ление, даже и у людей, никогда не чи­
тавших детективных романов,— ядови­
тые газы, которые трудно истребить» 35.
Книга с дарственной надписью Шкловского
хранится в личной библиотеке Вс. Иванова.
30 Шкловский
Виктор.
Художественная
проза, с. 8.
31 Иванов Вс. Переписка с А. М. Горьким
с.с. 98 — 136.
32 Там же, с. 102. Ср. с письмом Вс. Ивано­
ва к Горькому: «Я саморекламой никогда не
занимался. Внутренняя моя насыщенность
такова, что я даже не имею друзей. Ваше
суждение обо мне^ важно мне потому, что я
знаю, что большей половиной своего суще­
ствования я обязан Вам, ибо никто как Вы
познакомили меня со Шкловским, под влия­
нием которого я находился года два и кото­
рый, бессознательно конечно, заставил на­
писать меня листов тридцать очень плохой
прозы» (там же, с. 36).
33 Иванов Вс. Переписка с А. М. Горьким
с.с. 112—114.
34 Там же, с.с. 103 —104, 122—123, 131 —
132.
35„ Там же, с. 118. Само понятие «детектив­
ный» по отношению к «Иприту» было сна­
чала применено Горьким (см. Переписка, с.
29) и уж потом подхвачено Вс. Ивановым
(там же, с. 31). Прежде роман именовался
авантюрным.

Мешанина из-партийных цитат, теоре­
тических гипотез и культурных реалий
приобретает цельность, когда читатель
сравнит реплики Друга -со стилем
Шкловского, система ассоциаций в ето
рассуждениях сродни ассоциациям в
поздних книгах Виктора Борисовича —
Стендаль, Лев Толстой, Пушкин, Гете,
Сервантес, Шекспир. И рядом афоризм
в стиле Шкловского: «Микеланджело
не очень был велик ростом, но он оста­
вил после себя «Давида». И мы мерим
Микеланджело по «Давиду», а не по
скелету художника» 36.
И даже в такой мелкой детали, как то,
что Друг щупает пиджак Поэта и на
ощупь определяет, что материя не руч­
ной выработки, а фабричной, предстает
Виктор Борисович, знаток ремесел и
производств.
Еще один «двойной портрет», и те­
перь последний. Поэт, «который тоже не
без проступков», и его Друг спорят, спо­
рят. И черты их совсем смешались, не­
понятно, где портрет, а где автопортрет.
Каяться можно вслух, а можно шептать
беззвучно. Можно класть земные покло­
ны, вымаливая прощение у мира, а мож­
но строить здание или покаянно писать
картину37. Можно вглядываться с трево­
гой в зеркало, а можно смотреть в чужие
глаза и видеть себя самого. Как бы то
ни было, автор подводит черту — жизнь
прошла.
Пора подвести черту и нам. Три про­
изведения, где решаются сходные вопро­
сы, а книги вовсе не схожи. Почему?
Потому что это был долгий диалог, в
котором говорившие и слышали и не
слышали друг друга, додумывая неуслы­
шанное, диалог, который не был закон­
чен. Разговор шел трудный и нелице­
приятный, раздавались резкие слова, но
никто никого не осуждал, потому что,
как записал Вс. Йванов в дневнике:
«Есть истины более достоверные, чем
наши отречения».

36 Там же, с.с. 102, 106. В неопубликован­
ных заметках Вс. Иванова Шкловский сопо­
ставляется с Микеланджело (Личный архив
Вс. Иванова).
37 Роман о поэте — тоже сочинение пока­
янное. Подтверждение тому — слова Б. Пас­
тернака, записанные дотошным современни­
ком: «Даже Вс. Иванов, честнейший худож­
ник, делал в эти годы подлости, делал черт
знает что, подписывал всякие гнусности,
чтобы сохранить в неприкосновенности свою
берлогу — искусство. Его как медведя выво­
лакивали за губу, как и всех нас, повторять
сказки о заговорах. Он делал это, а потом
снова лез в свою берлогу — в искусство.
Я прощаю ему. Но есть люди, которым по­
нравилось быть медведями, кольцо из губы
у них вынули, а они все еще, довольные,
бродят по бульвару и пляшут на потеху
публике». (См.: А. Тарасенков. Пасггернак.
Черновые записи 1934—1939 гг. «Вопросы
литературы», 1990, № 2, с. 100.)


Воспоминания,

д о к у ме н ты

м. п. н ови ков

«Я в и н о в а т
в е г о с м е р т и.~»
ЛЕВ ТО ЛСТОЙ И К Р ЕС ТЬЯ Н С К А Я Р О С С И Я

Л . Н . Толстой н а з ы в а л крестьянство «с о сл о ви ем с л а ва Б о г у у н ас в Р о с с и и ещ е
сам ы м м н о го ч и сл е н н ы м , сам ы м р а з у м н ы м и с а м ы м нравст венны м , кот орым ж и­
вем все мы» 1.
Считая себ я «адвокат ом 1 0 0 -м и л л и о н н о го з е м л е д е л ь ч е с к о го н а р о д а », Толстой
в и д е л в крест ьянине, в свобод н ой з е м л е д е л ь ч е с к о й ж изни б у д у щ е е Р осси и . В кресть­
я н и н е же в и д е л Толстой и сво его гл а в н о го читателя, «50-летний хорош о грамот ный
крест ьянин. Вот тот читатель, кот орого я теперь в с е гд а им ею п еред собой и что и
вам совет ую . П еред таким читателем не станешь щеголят ь с л о го м , вы р а ж ен и я м и , не
станешь говорить пуст ого и л и ш н его , а б уд еш ь говорить ясн о, сжато и содерж ат ель­
но» (6 4 /4 0 ),— п и са л Толстой 21 а п р е л я 1 8 8 7 го д а крест ьянину-писат елю Ф. А . Ж ел то&у.
С реди крест ьян, д р у з е й Л . Н . Толст ого , особо вы деляет ся ф и гу р а М и х а и л а
П ет ровича Н о в и к о в а .
Т у л ь с к и й крест ьянин М . П . Н о ви к о в в п е р в ы е п ри ш ел к Толст ому в 1 8 9 5 го д у
26-лет ним м ол о д ы м ч ел о ве к о м (о н в это в р е м я сл уж и л в М о с к ве п и сарем в воен н ом
штабе), и Толстой с р а з у отметил в д н евн и к е знаком ст во с ни м : «Событий важ ны х
б ы л о: сближ ение с п и сарем Н о ви к о вы м , который и зм ен и л свою ж изнь вследст вие
м о и х к н и г, п о л у ч е н н ы х его братом л а к е е м з а гр а н и ц е й от своей б а р ы н и . Г о р я ч и й
ю нош а» (5 3 /8 3 ).
Горячност ь и неосторожность Н о ви к о ва в ы р а з и л и с ь в том, что он п р и н ес Т о л ­
стому и з во е н н о го штаба секрет ное д е л о о расст реле р а б о ч и х на ф аб ри ке К орз и н к и н а в Я р о с л а в л е . Толстой, б ес п о к о я сь за н его, п роси л вернут ь д е л о на место.
Л е в Н и к о л а е в и ч также п р е д у п р е д и л Н о ви к о ва , что знаком ст во с н и м , чтение его
за п р е щ е н н ы х со чи н ен и й кончает ся д л я м н о ги х арест ами.
П р ед уп р еж д ен и е это о к а з а л о с ь не н а п р а сн ы м . Ч ерез м еся ц , в а п р е л е 1 8 9 6 года,
М. П. Н о в и к о в б ы л арест ован и у н его и з ъ я л и за п р е щ е н н ы е ц е н з у р о й соч и ­
н ен и я Толст ого. П о во до м к о б ы с к у и аресту стала перлю ст рация его п и сем к р о д ­
ны м , гд е он о суж дал страшные р а с х о д ы н а предст оящ ую к о р о н а ц и ю Н и к о л а я II.
Е м у б ы л о п р е д ъ я в л е н о об ви н ен и е в о ск о р б л ен и и Величест ва и осуж ден и и к о р о н а ­
ц и и. И з тюрьмы он н а п и с а л свое п ер во е пи сьм о к Толст ом у, восторж енное, п олн ое
вы раж ен и й л ю б ви : « Р а д у й с я , м ой отец, м ой брат и наст авник... р а д у й с я Б ож ьем у
свету в В ас свет ящ ем у; к о гд а я б у д у знать, что хотя бы о д и н ч ел о ве к любит м ен я
так, к а к я В ас теперь л ю б л ю , то и тогда м ое зд е ш н ее ж и зненное б л а го будет п ере­
п олн ен о и уж е ни б о л езн ь , ни нищета, н и у г р о з ы — ничто не будет наруш ат ь м о ­
е го этого н е зд еш н его б л а га ... Пусть м ен я судят, пусть сошлют к у д а хотят, но м оей
м ы сли , м оей н овой ве р ы н и к о гд а и н и ч ем не убить в о м не н а с и л ь н и к а м » 2.
Уж е в этом пи сьм е он к а к бы предчувст вует свою т раги ч ескую с у д ь б у : «Быть
может, это несчаст ье в и д и м о е приготовит м ен я к д р у г о м у и т. д„ п ока, н ак он ец ,
не укрепит м ен я д л я борьб ы открыто со Властью Т ь м ы ».
О своем аресте и п о с л е д у ю щ е й с сы л к е М и х а и л П ет рович го д спустя н а п и са л
за п и с к и , кот орые Толстой н а з в а л п р е к р а с н ы м и . Л ев Н и к о л а е в и ч совет овал е м у н и ­
ч его не при дум ы ват ь, а только описать свою ж изнь. В п и сьм е к н ем у Н о в и к о в откли­
кается: « П ри зн аю сь В ам , д о р о го й Л ев Н и к о л а е в и ч , что тянет м ен я литературная

1 Л. Н. Толстой. ПСС в 90 томах, т. 81, с. 154. Далее все ссылки на это издание
даются в тексте в скобках после цитаты, с указанием тома и страницы.
2 Все цитаты из писем и сочинений М. П. Новикова печатаются по документам,
хранящимся в Отделе рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого (фонд
М. П. Новикова). Далее ссылки на этот фонд не приводятся.


деят ельн ост ь, уж с л и ш к о м м н о г о говоря т и врут о н а ш е й к р е с т ь я н с к о й ж и з н и » .
В к о н ц е 1 9 0 0 го д а Т олст ой п р о ч е л в р у к о п и с и статью М . П . Н о в и к о в а о т яго­
тах ж и зн и р у с с к о г о к рест ья н ст ва. В д н е в н и к е Л е в Н и к о л а е в и ч з а п и с а л : « В ч е р а ч и ­
тал статью Н о в и к о в а и п о л у ч и л с и л ь н о е в п е ч а т л е н и е : в с п о м н и л то, что з а б ы л :
ж и зн ь н а р о д а : н у ж д у , у н и ж е н и е , н а ш и в и н ы . А х г е с л и б ы Б о г в е л е л м н е в ы с к а ­
зать в с е то, что я ч у в с т в у ю о б этом. Д р а м у « Т р у п » н а д о б роси т ь. А е с л и писат ь, то
д р а м у и п р о д о л ж е н и е « В о с к р е с е н и я » ( 5 4 /6 5 ) . Т а
д р а м а — это а в т о б и о гр а ф и ч е с к а я
д р а м а «И свет в о тьме светит», к о т о р ую Л е е Н и к о л а е в и ч н а з ы в а л « с в о е й » . П о д в п е ­
ч а т л ен и ем статьи М . П . Н о в и к о в а Т олст ой берет ся з а ее п р о д о л ж е н и е , и карт ины
н и щ е н с к о й ж и зн и и з н у р е н н ы х т р уд о м и г о л о д о м к р ест ья н в п е р в о м д ей ст ви и н а
в е я н ы , в е р о я т н о , этой статьей. Т олст ой чит ал статью Н о в и к о в а н е с к о л ь к о р а з с в о ­
и м го ст ям . О д и н и з с л уш а т ел е й — н а р о д н и к Л е в Н и к и ф о р о в — в с п о м и н а л : « Т о л ­
стой п р о ч е л п е р е с л а н н ы е е м у к р е с т ь я н и н о м Н о в и к о в ы м с ц е н к и и з к р е с т ь я н с к о й
ж и з н и ... Х у д о ж е с т в е н н ы й , г л у б о к о т р а ги ч е с к и й ю м о р эт их с ц е н и и х н е п о д р а ж а е ­
м а я п р а в д и в о с т ь ... в с е х в о с х и т и л и ... а с а м Л . Н . н е р а з п р е р ы в а л с в о е чт ение, т. кр ы д а н и я п о д ст у п а л и у н е г о к г о р л у .
— Вот это п и са т ел ь, н аст о я щ и й п и сат ел ь, и к а к о й м ет к и й , н е п о д р а ж а е м ы й
я з ы к ! — в о с х и щ а л с я о н .— Вот у к о г о , а н е у н а с , н у ж н о у ч и т ь с я писат ь» 3.
Статья эта б ы л а о п у б л и к о в а л а п о з д н е е В . Г . Ч ер т к о в ы м в и з д а н и и « С в о б о д н о ­
г о с л о в а » п о д н а з в а н и е м « Г о л о с к р е с т ь я н и н а » . Н а з в а н и е это с и м в о л и ч н о . Е с л и р а ­
н е е р у с с к а я л и т ерат ура, от раж ая тяготы и ч а я н и я м у ж и к а , в ы з ы в а я с о ч у в с т в и е к
е г о д о л е , см,от рела н а н е г о в с е ж е со ст орон ы , к а к Д . В . Г р и г о р о в и ч в «А н т он е Г о ­
р е м ы к е » и И . С. Т у р г е н е в в « З а п и с к а х о х о т н и к а » , то б л а г о д а р я Т о л ст о м у к р е ст ь я н ­
с к а я Р о сси я за го в о р и л а свои м го л о с о м . Л е в Н и к о л а е в и ч б ы л в с е гд а осо бен н о в н и ­
м а т ел ен к п и ш у щ и м к р е ст ь я н а м , ст а р а л ся о п у б л и к о в а т ь и х п р о и з в е д е н и я и, з н а я
и х н у ж д у , б е с п о к о и л с я о том, чтобы и м б ы л в ы п л а ч е н го н о р а р . К п р о и з в е д е н и я м
в ы с о к о ц е н и м ы х и м к р е с т ь я н с к и х п и са т ел ей Т . М . Б о н д а р е в а и С . Т . С е м е н о в а Т о л ­
стой с а м п и с а л п р е д и с л о в и я .
О с е н ь ю 1 9 0 2 г о д а в га зет ах ш и р о к о о б с у ж д а л с я в о п р о с « о б о с к у д е н и и цент ра "
П о р а с п о р я ж е н и ю м и н и ст ра ф и н а н с о в Витте п о г у б е р н и я м и у е з д а м б ы л и у ч р е ж ­
д е н ы «Комит ет ы п о в ы я с н е н и ю н у ж д
сельскохозяй ст вен н ой пром ы ш ленност и».
В Т у л ь с к и й у е з д н ы й комитет п о р е к о м е н д а ц и и з е м с к о г о н а ч а л ь н и к а Д о г у д о в с к о г о
б ы л в к л ю ч е н М . П . Н о в и к о в . П о з д н е е з а эту р е к о м е н д а ц и ю Д о г у д о в с к и й п о л у ч и л
в ы г о в о р от м и н и ст р а в н у т р е н н и х д е л В . К . П л е в е .
Н е рассчит ы вая на вы ст уплени е, Н о ви к о в н а п и са л д о к л а д н у ю з а п и с к у и п ер е­
д а л е е н а з а с е д а н и и Т у л ь с к о г о у е з д н о г о комит ет а. В з а п и с к е он о б в и н я л л и б е р а ­
л о в в л и ц е м е р и и п о о т н ош ен и ю к к р ест ья н ст ву: « К р е с т ь я н с к и е н у ж д ы н е и г о л к а ,
к о т о р ую н а д о и ск а т ь ,— о н и н а в и д у у в с е х : с о д н о й ст орон ы , н е п о с и л ь н ы е н а л о г и ,
а с д р у г о й — п р а з д н и ч н о е п ь я н ст во , а б о л ь ш е и искат ь н е ч е г о . Н а д о з а к р ы т ь к а з е н ­
к у и отменить в ы к у п н ы е плат еж и, а т огда и н у ж д а к р е с т ь я н с к а я ум е н ь ш и т ся . А то
за т я н у л и к р е ст ь я н в ы к у п н ы м и к а к м ерт вой пет лей, п о д ст а в и л и к а б а к , а т еперь
п р и к и д ы в а ю т с я н е п о н и м а ю щ и м и в о с к у д е н и и цен т ра».
З а п и с к у за ч и т а л и н а з а с е д а н и и , в о з н и к с к а н д а л . П о л и ч н о м у р а с п о р я ж е н и ю
В . К . П л е в е Н о в и к о в б ы л а р ест о ва н и о т п р а вл ен в П е т е р б у р г, в Д о м п о л и т з а к л ю ­
ч е н н ы х . К о н е ч н о , к р е с т ь я н и н -п о л и т з а к л ю ч е н н ы й б ы л ф и г у р о й н е п р и в ы ч н о й . В с в о ­
и х в о с п о м и н а н и я х М и х а и л П ет р о ви ч н ап и ш ет : « Я б ы л одет в ч е р н о й ст арой ш у б е
с о т р еп а н н ы м п о д о л о м , и м о и п ровож ат ы е б ы л и о ч е н ь н е д о в о л ь н ы м н о й з а м о й
у б о г и й в и д . В о в с я к о м «к р а м о л ь н и к е » о н и п р и в ы к л и ви д ет ь студент а и л и б а р и н а и
н и к а к н е м о г л и п р и м и р и т ь с я с тем, что м е н я , т акого п а р ш и в о г о м у ж и к а , в з я л и з а
полит ику.
— Тут есть к а к а я - н и б у д ь о ш и б к а ,— г о в о р и л и о н и ш епот ом от м е н я ,— н е м о ­
жет быть, чт обы т акое р в а н ь е з а н и м а л о с ь п о л и т и к о й .
Н е с р а з у п о в е р и л и в П е т е р б у р ге , что я н е п о д ст а вн о е л и ц о . О д и н ж а н д а р м
спросил:
— В ы и з к а к о г о ун и верси т ет а, в ы студент ? — И н а м о й о т р и ц ат ел ьн ы й ответ ,
что я прост о д е р е в е н с к и й м у ж и к , д р у г о й и з н и х я з в и т е л ь н о с к а з а л :
— З н а е м м ы эт их м у ж и к о в , у тебя и одеж да-т о п о д д е л ь н а я / И б о р о д у от рас­
тил с у м ы с л о м ! »
Т олст ой у з н а л о б арест е Н о в и к о в а от с в о е г о з н а к о м о г о И . Н а к а ш и д з е и н а ч а л
дейст воват ь ч е р е з А . Ф . К о н и и В . В . С т асова, к к о т о р ы м о б р а щ а л с я н е в п е р в ы е
п о п о д о б н ы м д е л а м . В п и с ь м е к С т асову 2 6 окт я б ря 1 9 0 2 г о д а Л е в Н и к о л а е в и ч
пиш ет :
«Н о в и к о в — з а м е ч а т е л ь н ы й п о у м у , о б р а з о в а н и ю и го р я ч н о ст и к р е с т ь я н и н ,
м н е д а в н о з н а к о м ы й и б л и з к и й . О н п о д а л в Т у л ь с к и й комитет з а п и с к у , к от орая
д л я т у л ь с к и х к о н с е р в а т о р о в п о к а з а л а с ь , в ер о я т н о , т акою ж е, к а к «П ут еш ест ви е»
Р а д и щ е в а Е к а т ер и н е, и вот с н и м хотят сдел ат ь то ж е, что и с Р а д и щ е в ы м . Н е м о ­
жете л и узн а т ь , г д е он , что с н и м делаю т и н а м е р е в а ю т с я дел ат ь , и н е мож ет е л и
п о м о ч ь эт ом у в о в с е х о т н о ш ен и я х
зам еч ат ельн ом у
и
дост ойном у ч е л о в е к у ? »
( 7 3 /3 1 3 ) .
П иш ет Т олст ой и п р я м о С. Ю . Витте. О н у п р е к а ет м и н и ст ра в « п о л ь з о в а н и и
ком ит ет ам и, к а к л о в у ш к о й д л я в ы з ы в а н и я и п о д а в л е н и я л у ч ш и х с и л крсст ьянст -

3 Л. Н. Толстой в воспомршаниях современнршов. М., ГИХЛ, 1955, т. 2, сс. 369 —370.


в а » ( 7 3 /3 1 4 ) . Х л о п о т ы Т о л ст о го у в е н ч а л и с ь у с п е х о м . Ч е р е з м е с я ц Н о в и к о в б ы л
о с в о б о ж д е н . А р ест ы и н е у д о в л е т в о р е н н о е с т р ем л ен и е в ы р в а т ь с я и з п ост о я н н о й н у ж ­
д ы вы р а б о т а л и в н е м н е с м и р е н и е в т олст овском д у х е , а ч ув с т в о р е з к о г о с о ц и а л ь ­
н о г о протеста , п и с ь м а к Т о л ст о м у и статьи е г о б ы л и
п о л н ы о б л и ч е н и й власт ь
им ущ их.
Т олст ой б ы л о г о р ч е н с о ст о я н и ем д у х а Н о в и к о в а . В п и с ь м е к е г о брат у А д р и а ­
н у о н пиш ет : « М н е гр у с т н о б ы л о ви д ет ь в М и х а и л е о з л о б л е н и е , у м е н ь ш е н и е л ю б ­
в и и в с л е д с т в и е т ого м е н ь ш у ю ясн ост ь у м а » ( 7 4 /1 8 9 ) .
В с в о е м п е р в о м п и с ь м е к Л . Н . Т о л ст о м у М . П . Н о в и к о в б л а го д а р и т п и сат ел я
з а н о в у ю в е р у . Что это з а н о в а я в е р а ? Н о в и к о в и з л о ж и л с в о и в з г л я д ы н а р е л и г и ю
в д в у х с о ч и н е н и я х : «С т арая в е р а » и « Н о в а я в е р а » . «С т арая в е р а » , и л и р а с с к а з о
том, к а к о н от пал от п р а в о с л а в и я и к а к это о с л о ж н и л о е г о ж и з н ь в д е р е в н е , б ы л а
о п у б л и к о в а н а В . Д . Б о н ч - Б р у е в и ч е м в с б о р н и к е м а т е р и а л о в о сект ант ст ве 4. Р у к о ­
п и с ь с о ч и н е н и я « Н о в а я в е р а » х р а н и т с я в О т деле р у к о п и с е й Г о с у д а р с т в е н н о г о м у ­
з е я Л . Н . Т о л ст о го . Н о в и к о в так говори т о б о с н о в н о й п р и ч и н е с в о е г о о т п а д ен и я от
п р а во сл а ви я : «Я вп ер ед у со м н и л ся не в своей вер е в Б о га по ц ер к о вн о м у учен и ю ,
а в святости власт и и п рави т ел ьст ва, кот орое, я в е р и л , б ы л о п о ст а вл ен о от Б о г а
н а д н а м и , и это-то в ы з в а л о с о м н е н и е в ст арой в е р е и в ст аром Б о г е , от к от орого б ы ­
л и эти в л а ст и » .
Вот н а т а к ую п о ч в у
п о п а л о у ч е н и е Т о л ст о го , М . П . Н о в и к о в
вслед
за
Л . Н . Т о л ст ы м н е п р и зн а ет д о гм а т о в и таинств п р а в о с л а в н о й ц е р к в и , в и д я в хри ст и ­
анст ве т ол ько эт и ч е ск о е у ч е н и е . Н о , восст ав п рот и в л и ч н о г о Б о г а , о н н е с у м е л з а м е ­
нить е г о в с в о е й д у ш е н и ч е м . В е г о « Н о во й в е р е » , со бст вен н о, и нет н и к а к о й в е р ы .
В д е р е в н е п р о ш е л с л у х , что Н о в и к о в , от ст упивш и от п р а в о с л а в и я , п р о д а л с в о ю д у ­
ш у д ь я в о л у и Т олст ой платит е м у з а это 2 5 р у б л е й в м е с я ц . Н а ш е л с я в д е р е в н е д е д
п о п р о з в и щ у С в е р ч о к , к от оры й п о д сек р ет о м п р е д л а г а л Н о в и к о в у и с в о ю д у ш у з а
25 рублей.
Т олст ой , к о н е ч н о , з а м е ч а л , в к а к о м н а п р а в л е н и и р а з в и в а е т с я д у х о в н а я ж и зн ь
Н о в и к о в а , и как-т о с к а з а л , что в т аки х к р е с т ь я н а х 9 к а к Н о в и к о в , у ко т о р ы х о с н о в а
н е р е л и г и о з н а я , о н р а з о ч а р о в а л с я . О д н а к о о н н е м о г н е чувст воват ь, что д у х о в н а я
ж и з н ь эт ого ч е л о в е к а есть р езул ьт ат е г о с о б с т в е н н о го у ч е н и я . В ы ш л о , что о н с у м е л
л и ш ь р а з р у ш и т ь в н е м в е р у в Б о г а . К т ому ж е о б л и ч е н и е Н о в и к о в ы м сы т ы х и б о ­
гат ы х и о п и с а н и е со б ст вен н о й ни щ ет ы тоже в ы з ы в а л и у Л ь в а Н и к о л а е в и ч а ч увст ­
в о л и ч н о й в и н ы . Н е п от ом у л и , п о л у ч и в в 1 9 0 7 г о д у о ч е р е д н о е п и с ь м о М и х а и л а
П ет р о ви ч а , Т ол ст ой г о в о р и л : «О н м н е в с е г д а б ы в а л т яж ел. О н н е о б ы к н о в е н н о у м е н
и в с е г д а т яж ел..,» 5.
Н о в и к о в ф о р м у л и р у е т с в о й с и м в о л в е р ы пут ем о т р и ц а н и я : « Н о в а я в е р а н е от­
вет и л а м н е и н а м о и д ет ски е л ю б о п ы т н ы е в о п р о с ы : к е м и к о г д а сот ворен м и р , есть
л и Б о г и в о с к о л ь к и х л и ц а х ,, г д е о н ж ивет и что делает , есть л и в о м н е в и д и м а я
д у ш а и ч е м ее спаст и от а д с к и х м у ч е н и й ? »
Что ж е п р е д л а г а л а е м у н о в а я в е р а ? « А м е ж д у тем ,— г о в о р и л а н о в а я в е р а ,—
з а д а ч а т воей ж и з н и ... в том, чт обы найт и еди н ст во б о ж е с к о г о и ч е л о в е ч е с к о г о и
о с у д и в р о з н ь и в р а ж д у , служ и т ь эт ом у е д и н ст в у . И к р о м е эт ого н и ч е г о н е и щ и ,
и н о г о л у ч ш е и нет н и в ч е м . Н у ж е н д л я ж и з н и х л е б г работ ай х л е б , н у ж н о д л я ж и з ­
н и искат ь о д н у о б щ у ю д о р о г у , и щ и эту д о р о г у ... в н а ш е й в о л е с в о и м в н и м а н и е м ,
с в о и м уч а с т и е м к д р у г о м у и п о м о щ ь ю с к р а ш и в а т ь н есч а ст ье ж и з н и и дел ат ь е г о
с н о с н ы м и р а д о с т н ы м . И это ты и д о л ж е н делат ь и в этом о д н о м и б удет т воя н о ­
ва я вера».
Н о эта н о в а я в е р а н е д а л а е м у н р а в с т в е н н о го у д о в л е т в о р е н и я . О с в о и х п е р е ­
ж и в а н и я х , в ы з ы в а е м ы х , с о д н о й ст орон ы , е г о м и р о в о з з р е н и е м в д у х е Т о л ст о го , с
д р у г о й ст орон ы , б ед н о ст ью м а л о з е м е л ь н о г о к р е ст ь я н и н а , о н пиш ет Л ь в у Н и к о л а е ­
в и ч у : « С в о е ю го р д о ю и к р а с и в о й ф р а з о й : «Н е х л е б о м е д и н ы м будет сыт ч е л о в е к »
х ри ст и ан ст во т ол ько п р и к р ы в а л о с в о ю сл абост ь в р а з р е ш е н и и э к о н о м и ч е с к о г о в о п р о ­
са о х л е б е » . О н считает, что эта ф р а з а п р и ст ал а т олько б о га т ы м и сы т ы м , «т. к . и
дей ст ви т ел ьн о о н и н е х л е б о м е д и н ы м сыт ы. А м н е , а в с е м тем г р я з н ы м и пот ны м ,
уст а л ы м л ю д я м , к о п о ш а щ и м с я т еп ерь п о п о л я м в п о г о н е з а х л е б о м , н а м н у ж е н
т о л ьк о х л е б ...» Ст оль я в н о е р а з д р а ж е н и е в е г о у ч е н и к е и д р у г е г л у б о к о в з в о л н о ­
в а л о Т о л ст о го , о н да ж е н е с р а з у м о г ответить п а это п и с ь м о . Ответ е г о б ы л тоже
н е б л а го с т н ы м :
«В ы н е с к о л ь к о р а з , к а к б ы д о в о л ь н ы е с в о и м от кры т ием , к а к б ы п о д с м е и в а ­
я с ь , к а к о д е л е р е ш е н н о м , го во р и т е о н е в ер н о ст и , гл у п о с т и м ы с л и о том, что «н е
х л е б о м о д н и м сыт ч е л о в е к » . А м е ж д у тем и м е н н о оттого, что в ы н е верит е в это,
н е вери т е в ж и з н ь д у х о в н у ю , н е верит е в о б я зат ел ьн ост ь т р еб о ва н и й д у х о в н о й ж и з­
н и , н е вери т е в Б о г а , от эт ого и в а ш и ст р а д а н и я и в а ш е н е сч а с т и е . В ы , м е ж д у п р о ­
ч и м , пиш ет е, что в ы и спы т ы вает е н е к о т о р ы е н е уд о б ст в а от т ого, что в ы « н о в о в е р » .
Я д у м а ю , что в ы н е н о в о в е р , а в ы н е в е р . Т о , чтобы хо р о н и т ь дет ей б е з у с л у г д у х о ­
вен ст ва , н е пост ит ься, н е ходи т ь в ц е р к о в ь н е есть в е р а : у в а с о т р и ц а н и е п р е д р а с ­
с у д к о в ст арой в е р ы , а нет в е р ы . И в этом, в том, что в ы н е вери т е в д у х о в н о е н а ­

4
См.: «Материалы к истории старообрядчества и сектантства», под ред. В. Д. БонгчБруевича вып. III, СПб . 1910.
5
Д. П. Маковицкий. У Толстого. Яснополянские записки. Литературное наследстство, т. 90. М., Наука. 1979, кн. 2, с. 496.


ч а л о ж и з н и и в е г о т р е б о в а н и я , в этом в а ш е н есч а ст и е, а н и с к о л ь к о в недост ат ке
з е м л и и в н е п р а в и л ь н о с т и э к о н о м и ч е с к о г о уст ройст ва» ( 7 7 / 1 8 7 —1 8 8 ) . Эти п и с ь м а ,
о ч е н ь о т к р о в е н н ы е и о д и н а к о в о ст раст ны е, н е и сп о р т и л и от н ош ен и й Т о л ст о го и
Н о в и к о в а . Н есм о т р я н а то, что в р е м е н а м и и х п е р е п и с к а д е л а л а с ь т акой я р о ст н о й ,
о н а н е п р е р ы в а л а с ь . А н а к а н у н е 8 0 -л е т н е го ю б и л е я Л . Н . Т о л ст о го в 1 9 0 8 г о д у М и ­
х а и л П ет р о ви ч п р и г л а с и л п и сат ел я к с е б е в д е р е в н ю , г д е б ы е г о никт о н е м о г н а й ­
ти и п ом еш ат ь е м у . Л е в Н и к о л а е в и ч ответил о т к а зо м , н о , кто знает , мож ет быть,
у ж е т огда м ы с л ь о б у х о д е и з Я с н о й П о л я н ы и ж и з н и в к р е с т ь я н с к о й и з б е ост ал ась
у н е г о и в н о в ь в о з н и к л а в окт яб ре 1 9 1 0 го д а , к о г д а он н а п и с а л М . П . Н о в и к о в у
п и с ь м о с п р о с ь б о й п о с е л и т ьс я в е г о д о м е .
В с в о и х в о с п о м и н а н и я х г л а в у о б у х о д е Т о л ст о го Н о в и к о в п р е д в а р я е т п о д з а ­
г о л о в к о м : « Я ви н о ва т в е г о см ерт и. Н е ответил в о в р е м я » .
П о с л е см ерт и п и са т ел я Н о в и к о в н е п р е р ы в а л о т н ош ен и й с е г о с е м ь е й , д р у з ь я ­
м и и п о с л е д о в а т е л я м и — П . И . Б и р ю к о в ы м , В . Г . Ч ерт ковы м , И . И . Г о р б у н о в ы м П о с а д о в ы м . О н п о -п р е ж н е м у п и с а л статьи и р а с с к а з ы , п е ч а т а л с я в газет е «Б е д н о ­
та» и в д р у г и х и з д а н и я х . В 1 9 1 2 г о д у Н о в и к о в б а л л о т и р о в а л с я в Г о с у д а р с т в е н ­
ную Д ум у.
П о с л е р е в о л ю ц и о н н а я ж и зн ь М . П . Н о в и к о в а б ы л а слож н ой и т ипичной д л я
м н о г и х д у м а ю щ и х , з н а ю щ и х и л ю б я щ и х з е м л ю к р е ст ья н . С р е д и е г о д о к у м е н т о в
2 0 -х г о д о в п ер ем еж а ю т ся э к о н о м и ч е с к и е статьи, п и с ь м а и з Б у т ы р с к о й т ю рьм ы ,
о б ъ я с н е н и я , к о т о р ы е е м у п р и х о д и л о с ь дават ь Г П У . В 1 9 2 8 г о д у со вм ест н о с с ы н о м
И в а н о м Н о в и к о в н а п и с а л к н и ж к у « Д е д о в с к и е п о р я д к и н а п е р е с м о т р » . Е е за м ет и л а
о д о б р и л Г о р ь к и й . И к а к р а н е е Л . Н . Т олст ой , о н п р о с и л Н о в и к о в а оп и сат ь с в о ю
ж и з н ь . Это п о д т о л к н у л о т ого п род ол ж и т ь с в о и м е м у а р ы .
К с о ж а л е н и ю , в а р х и в е М . П . Н о в и к о в а , х р а н я щ е м с я в О т деле р у к о п и с е й Г о ­
с у д а р с т в е н н о г о м у з е я Л . Н . Т о л ст о го и п е р е д а н н о м с ю д а е г о д о ч е р ь ю А н н о й М и ­
х а й л о в н о й Н о в и к о в о й , и м ею т ся в о с п о м и н а н и я , д о в е д е н н ы е л и ш ь д о н а ч а л а с о б ы ­
тий 1 9 1 7 г о д а . П р о д о л ж и л л и М и х а и л П ет рови ч с в о и в о с п о м и н а н и я г Мож ет быть,
и х и з ъ я л и п р и о ч е р е д н о м арест е?
В д в а д ц а т ы е — т ридцат ы е г о д ы М . П . Н о в и к о в так ж е б есст раш н о, к а к и д о р е ­
в о л ю ц и и , п р о д о л ж а л о б л и ч ат ь п о р о к и , ц а р и в ш и е в об щ ест ве . А н н а М и х а й л о в н а
в с в о е й з а п и с к е , а д р е с о в а н н о й в 1 9 8 8 г о д у в « М е м о р и а л » , так х а р а к т е р и з о в а л а п о ­
з и ц и ю от ца: « Р а д и д о л г а п е р е д н а р о д о м отец п ост оя н н о ж ер т во ва л и п о с л е О кт яб­
р я с в о и м в р е м е н е м , з д о р о в ь е м ; о б р а щ а л с я с п и с ь м а м и к п редст а ви т ел я м власт и ,
вп лот ь д о К а л и н и н а и С т ал и н а , ст а р а я сь р а з ъ я с н и т ь п м , к а к и е б е д ы н а д в и г а л и с ь
н а д е р е в н ю ... Н о эта в е л и ч а й ш а я сам оот верж ен н ост ь от ца, е г о г л у б о к а я у б е ж д е н ­
ност ь б ы л а е г о р о к о в о й о ш и б к о й , так к а к в г л а з а х б о л ь ш е в и с т с к о й вл аст и кр ест ь­
ян ст во в о в с е н е б ы л о н а ст о я щ и м т р у д о в ы м к л а с с о м ... В крест ья н ст ве ж е б ы л и н а ­
л и ц о « д в е ст и х и и » : т р уд о в о е н а ч а л о и м е л к о с о б с т в е н н и ч е с к а я и д е о л о г и я , к о т о р ую
н у ж н о б ы л о в с я ч е с к и п о д а в л я т ь и о г р а н и ч и в а т ь ... Т а к и м о б р а з о м , в е с ь к р е ст ья н ­
с к и й о б р а з ж и з н и стал ц е л е н а п р а в л е н н о ун и ч т ож ат ься, н а ч и н а я с с а м ы х п е р в ы х
п р и к а з о в и т р еб о в а н и й н о в о й вл аст и . И в с е это п р и ш л о с ь вы н ест и н а с в о е й ж и зн и
и м о е м у от цу, вплот ь д о е г о б е з в р е м е н н о й т р а ги ч е с к о й г и б е л и ...»
П и са т ел ь О л е г В а с и л ь е в и ч В о л к о в , б о л е е д в а д ц а т и с е м и лет о т б ы вш и й в ста­
л и н с к и х л а г е р я х и с с ы л к а х г в к о н ц е д в а д ц а т ы х г о д о в н а х о д и л с я в Т у л ь с к о й т ю рь­
м е , может быт ь, д а ж е в о д н о в р е м я с М . П . Н о в и к о в ы м . И н е о Н о в и к о в е л и , н е о
т аких л и , к а к о н , с о с т а в л я в ш и х « з д о р о в о е я д р о н а ш е г о к р ест ья н ст ва » , с л ю б о в ь ю
и с о ч у в с т в и е м от зы вает ся п и сат ел ь в « П о г р у ж е н и и в о т ьм у»? В о л к о в н ап о м и н а ет
с л о в а Л ь в а Т о л ст о го , е з д и в ш е г о и з Я с н о й П о л я н ы в Т у л у м и м о г у б е р н с к о й т ю рь­
м ы f в ы с и в ш е й с я н а в ы е з д е и з г о р о д а р я д о м с к л а д б и щ е м и в о д о ч н ы м з а в о д о м ,—
о том, что « н а р о д сп а и ва ю т , прячи т з а р е ш ет к у и е д и н ст в е н н о е и з б а в л е н и е — в с ы ­
р о й з е м л е » . Это б ы л о с к а з а н о ,— д о б а в л я ет В о л к о в ,— к о г д а т ю рьм а н а три чет вер­
ти п у с т о в а л а , к р е ст ья н е б е р е г л и к о п е й к у и ш к а л и к и в о д к и п о з в о л я л и с е б е л и ш ь в
с а м ы е б о л ь ш и е п р а з д н и к и , а н а к л а д б и щ е о б х о д и л и с ь б е з б р а т ск и х м о г и л и г л у ­
б о к и х я м , к у д а с б р а с ы в а л и т руп ы р а с с т р е л я н н ы х . А что б ы н а ш е л ск а за т ь Л е в Н и ­
к о л а е в и ч ,— во п р о ш а ет п и са т ел ь ,— п р о в е д и е г о с о в р е м е н н ы й В е р г и л и й п о тем ж е
м ест ам н е п о л н у ю четверть в е к а п о с л е е г о см ерт и ?.. В гл я д и т е с ь п р и ст а л ь н ее , г р а ф !
С р е д и эт их сотен и сотен г р я з н ы х , и с т е р за н н ы х и за б и т ы х сущ ест в — р у ч а ю с ь / —
м н о го ч и сл ен н ы е ваш и зн а к о м ы е, м уж и чки ва ш его К р а п и в ен с к о го и со седн и х у е з ­
д о в , и х дети, с к о л ь к о р а з о к р у ж а в ш и е в а с , чтобы п о го в о р и т ь, а то и п о гл а зе т ь п о ­
прост у н а д и к о в и н н о г о б а р и н а -м у ж и к а ...»
Н а ч и н а я с 1 9 2 3 г о д а власт и н е о с т а в л я л и с в о и м в н и м а н и е м «н е у д о б н о г о » к р е ­
ст ь я н и н а . О н н е о д н о к р а т н о а р е с т о в ы в а л с я , е г о в ы с ы л а л и в А р х а н г е л ь с к , г д е о н ,
п о с л о в а м д о ч е р и , « с у м е л как-т о уйт и и з - п о д ст раж и, у ш е л прост о н а у л и ц у и стал
п о т и х о н ь к у скит ат ься п о А р х а н г е л ь с к у , п и т а л ся т ол ько м и л о с т ы н е й » . Опят ь в с п о ­
м и н а ю т ся ст роки и з « П о * с у ж е н и я в о т ьм у» О . В о л к о в а , в с т р е ч а в ш е го т аки х м у ­
ж и к о в — а может быт ь, с р е д и н и х б ы л и М . П . Н о в и к о в — н а у л и ц а х А р х а н г е л ь ­
с к а , г д е са м пи са т ел ь от б ы вал с с ы л к у : « Н а в о д н и в ш и е А р х а н г е л ь с к т олпы б е з д о м ­
н ы х , г о л о д н ы х и б о л ь н ы х к р е ст ья н г з а г н а н н ы х с ю д а н е м о р о м и н е в р а ж е с к и м н а ­
ш ест ви ем , н е с т и х и й н ы м б ед ст ви ем , а с в о е й « к р о в н о й » р а б о ч е -к р е с т ь я н с к о й в л а с ­
тью ,— вот тот ф о н , н а кот ором о т л ож и л и сь м о и в о с п о м и н а н и я в этом г о р о д е » .
Н о в и к о в с у м е л в с е-т а к и н а п а са т ь к у д а -т о в « в е р х а » о н е с п р а в е д л и в о с т и с в о е -


го ареста, п осл е ч его б ы л оф и ц и а л ьн о освобож ден . В 1 9 3 3 го д у его на три года
вн о в ь вы сы лаю т и з р о д н ы х мест — в В оронеж . П о о к о н ч а н и и с р о к а с с ы л к и зим ой
1 9 3 6 год а М и х а и л П ет рович в е р н у л с я д о м о й , к сем ье. Он оч ен ь р а д о в а л с я своей
сво б о д е г даж е п л а к а л от р а д ости, стремясь всей д у ш о й в р о д н о е с ел о . Летом 193 7
го д а он неож и д ан н о, б ез в с я к и х п р и ч и н , бы л опять арест ован. К а к пишет А н н а
М и х а й л о вн а Н о ви к о ва , «в с ел о п ри ш л и д в а «чекист а» и у в е л и е го с собой, в р я д л и
даж е п р е д ъ я в и в к а к о й -л и б о докум ент д л я ареста. Д о в е д я е го п еш ком д о ж елезн ой
д о р о г и , они у в е з л и отца по д о р о ге на М о с к в у , до С е р п у х о в а . Это б ы л о п о сл ед н ее
нам извест ие о нем . К у д а он бы л у в е д е н д а л ее, в к а к о й го р о д и ли л а ге р ь — д л я нас
все это осталось неизвест ны м . С к о л ь к о р а з наш а сем ья п о с ы л а л а з а я в л е н и я г с к о л ь ­
к о р а з м ы л и ч н о о б и ва л и п о р о ги служ б Н К В Д в Т у л е и М о с к в е , — в с е б ы ло б е зр е ­
зультатно. В таких местах с посетителями вооб щ е не р а з го в а р и в а л и . Т о л ь к о оди н
р а з м оей сестре Наталье М и х а й л о вн е какой-т о «добры й» деж ур н ы й в т ульском
Н К В Д посовет овал: „ Вот что, граж д ан ка, вы л у ч ш е не ходите сю да, а то и вам то
же будет...”».
П о с л у х а м , д о х о д и вш и м до сем ьи , М . П . Н о в и к о в от бывал свой п о сл ед н и й с р о к
в Кот ласе. К о гд а н а ч а л а с ь « х р у щ е в с к а я оттепель», сем ья неоднократ но об ращ а­
л а с ь с за п р о са м и по д е л у М и х а и л а П ет ровича в П р о к ур а т ур у СССР, но и в 1 9 5 7 , и в
1958, и в 1 9 5 9 го д а х н еи зм ен н о п о л у ч а л а ответ: «О суж ден б ы л п р а ви л ьн о , осн ован и й
д л я реабилит ации не имеет ся». Т о л ь к о р еш ен и ем С у д е б н о й К о л л е г и и по у г о л о в ­
н ы м д ел а м В е р х о в н о го С у д а Р С Ф С Р от 8 марта i 9 6 0 г. пост ановление тройки
У Н К В Д СССР по М о ск о вск о й области от 1 9 август а 1 9 3 7 г. в отношении М . П . Н о­
в и к о в а п р ек р а щ ен о «за отсутствием состава п рест уп лен и я».
Готовя к п у б л и к а ц и и «В оспом ин ания» и п и сьм а М. П . Н о ви к о ва , я н еодн о­
кратно л о в и л а себя на ж елан ии убрать и ли пригладит ь р е зк и е , острые, д а л е к о н е
в с е гд а , на м ой в з г л я д ,
с п р а в е д л и в ы е суж ден и я крест ья н ского писат еля о вер е,
о ц ен к и , д а ва е м ы е им л ю д я м и событиям. Н о п о д у м а л о с ь ; р а з в е путь страстного
и с к а н и я истины, даж е у се я н н ы й за б л у ж д е н и я м и , не встретит от клика в наш ей д у ­
ше? Р а з в е в от чаянном в о з гл а с е крест ьянина, п р о зв у ч а в ш е м в одн ом из е го п и ­
сем к Толст ом у: «Н ам нуж ен только х л еб ...» — не от разилось за б л у ж д е н и е о ч ен ь
м н о ги х , п о д д а вш и х ся д ь я в о л ь с к о м у и с к у ш ен и ю , будто ч е л о в е к ж ив еди н ы м х л е ­
бом , и з а б ы вш и х в п о го н е за м ат ериалист ической п р и м а н к о й , что в р у к а х д ь я в о л а
и х л е б обращ ает ся в к а м ен ь ...
Читателю предлагаю т ся гл а в ы во сп о м и н а н и й М . П . Н о в и к о в а «И з п рош л ого.
М ои в о с п о м и н а н и я », п о свя щ ен н ы е Л . Н . Толст ом у, а также п и сьм а к р а з н ы м л и ­
цам , со страниц кот орых встает я р к и й , самобыт ный о б л и к т алантливого р у с с к о г о
крест ьянина.
П р и н о ш у свою благодарност ь з а пом ощ ь в п о д б оре м ат ериалов к п у б л и к а ц и и
з а в е д у ю щ е й отделом р у к о п и с е й Г осударст вен н ого м у з е я Л . Н . Толст ого Наталье
А лексеевн е К алининой.
Л . В. Г Л А Д К О В А

Ф акт ы м о е й ж и з н и

Автобиография колхозника Михаила Петровича Новикова 66 лет, из села
Боровкова, Лаптевского района, Московской области, с.-х. артель «Энергия»,
написанная им самим по просьбе великого русского писателя М. Горького
24—30/XI 1935 г.
< . . . > Хозяйственно до 905 г. я жил с отцом 1 и тремя братьями 2. С жена­
ми и детьми наша семья состояла из 15 человек, а земли было только 10 деся­
тин, считая с оврагами и кустарниками. Из-за малоземелья один брат жил в двор­
никах в Москве, другой в Туле — на патронном заводе. Тогда у меня уже было
трое детей и жить было трудно, тем более что на почве полуголодного существо­
вания в нашей большой семье были неприятности. Зная мою честность и трудо­
любие, помещики звали меня в управляющие, но я принципиально оставался ря­
довым мужиком и нес все тяготы.
В 905 г. я отделился от отца с 27г дес. земли на семью в 7 человек. Чтобы
кое-как существовать, пришлось обрабатывать негодные узкие полоски земли под
лесами и оврагами, которыми не интересовались даже самые бедные мужики.
Тогда же на этих полосках я первым в деревне посеял около десятины клевера,
после чего уже всем обществом мы посеяли клевером целый клин дальнего поля.
Первым же я насадил на огороде яблонь, стал сажать на огороде капусту, огур­
цы и другие овощи и сам выводил хорошие огородные семена. Через 5 лет окруж­
ные деревни по моему примеру стали иметь собственные капусту, огурцы, ябло­
ки и имеют их до сих пор. Об этом периоде жизни скажу, что мы были настолько
бедны, что экономили даже на спичках: каждую мы раскалывали в семье на 2 —
3 части, чтобы одной спичкой можно было дважды зажечь лампу или запалдаъ
печку.


С 1900 года по совету Л. Толстого я стал кое-что писать по сельскому хо­
зяйству и некоторые статьи политического характера. Написал большую книжку
«Старая вера», брошюру «Голос крестьянина», небольшую книжку «На войну»,
статью «Воспоминания о Л. Толстом» и другие. Общественную ценность этих и
других моих дореволюционных писаний подтверждает директор Центрального ли­
тературного музея т. Бонч-Бруевич 3.
После Октябрьской революции в течение десяти лет я был селькором «Бед­
ноты», напечатал в этой газете немало полезных статей, часть сделанных в них
предложений вошла в советские законы.
В 1928— 30 гг. написал вместе со старшим сыном две книжки: «Дедовские
порядки на пересмотр» и «Научитесь работать», одобренные не только партий­
ными и советскими изданиями («Сельскохозяйственная газета», орган СНК СССР
от 30 мая 1929 г. и журнал ЦК ВКП(б) «Деревенский коммунист» № 20 за
1929 г.), но и великим русским писателем М. Горьким. За период между 1931 —
35 гг. неоднократно порывался писать еще, но неблагоприятные обстоятельства
моей жизни за эти годы (о чем будет сказано ниже) не давали возможности до­
водить рукописи до конца.
В 1914 г., страшно тяготясь начавшейся империалистической войной, под­
писал воззвание-протест против войны, которое, успев набрать только 29 подпи­
сей разных лиц — врачи, литераторы и единомышленники Л. Толстого,— попало
в Туле в руки жандармов. Все подписавшие воззвание были арестованы, и против
всех нас началось большое дело как против «изменников царю и отечеству» 4.
В начале января 1915 г. арестовали и меня, и весь этот год я просидел в тульской
тюрьме.
В половине марта 1916 г. нас в течение 10 дней судили в Москве, в военно­
окружном суде на Арбате, под председательством генерала Абрамовича-Барского. Защищали «преступников» лучшие адвокаты того времени, и под давлением
общественности суд перешел на другие статьи обвинения, признав нас, наконец,
невиновными в «преступлении, по закону ненаказуемом», и мы были освобожде­
ны от наказания. Этот суд из суда над нами превратился в суд над кровавой им­
периалистической войной и ее бессмысленными ужасами и делал эту войну со­
всем непопулярной в глазах огромной публики, ухитрявшейся проходить на за­
седания суда при закрытых дверях.
Мои протесты против царского режима и насильственного православия и
попов могли быть неудачными и, так сказать, «кустарными», ибо никогда ни в
каких партиях я не состоял, а действовал в одиночку. Но уж такова моя натура:
я не мог молча проходить мимо возмущавших меня общественных явлений, и, как
человек труда и трудового класса, я действовал резко и открыто, не останавли­
ваясь перед ожидавшими меня последствиями. Единственно, что заставляло меня
страдать,— это тяжелое положение семьи. Жена 5 — такая же, как и я, батрачка,
а затем работница московских фабрик, родом из Звенигородского уезда Москов­
ской области, с малыми ребятами оставалась одна и много перемучилась на тя­
желой работе. Ее положение усугублялось еще и тем, что местное начальство
и верхушка деревни всячески травили меня и семью как «революционера, раз­
бойника, безбожника» и открыто радовались, когда меня высылали или сажали
в тюрьму.
После Великой Октябрьской социалистической революции я неоднократно
избирался в волисполком. В течение многих лет бесплатно нес обязанности сек­
ретаря у селькомиссара, был председателем школьного совета, народным засе­
дателем в суде. Собирал путем личного обхода деревень и базаров пожертвова­
ния в пользу голодающих Поволжья в 1921 году. Причитавшиеся с моего неболь­
шого хозяйства налоги, гужевые и трудовые повинности, хлебозаготовки и хлебо­
поставки выполнял исправно, подавая пример другим. После Октябрьской
революции и распределения между трудовыми крестьянами всех свободных зе­
мель в масштабе нашей волости у меня было 6 га земли, с этим количеством ее
я и вошел в 1930 г. в члены колхоза.
В первые годы после революции, когда был моложе, выбирался на съезды
и конференции, как волостные и уездные, так и губернские. В 1929 г. вызывался
в Москву, в Центральный Дом Крестьянина, как крестьянин-опытник на прове­
дение Всесоюзного праздника «Дня урожая».
Перехожу к своей обиде, которую не могу понять до сих пор. Дело вот в чем:
на почве открытой самокритики недостатков советской работы на местах я имел
неоднократные столкновения с сельскими и районными работниками, которые не
желали видеть ничего, кроме своей колокольни и своего «авторитета», и весьма
болезненно воспринимали мои правильные выступления па собраниях и в печати,
считая, видимо, совершенно недопустимым, чтобы их, людей, облеченных всей
полнотой власти, критиковал рядовой крестьянин.


На почве такого чисто личного недоброжелательства мне пришлось испытать
неоднократные и несправедливые гонения:
1. В июне 1923 г. при обсуждении на волостном съезде условий первого
хлебного займа я вносил предложение об уточнении этих условий вместе с де­
легатами от крестьян и протестовал против тона командования над трудовым
крестьянством, который взял некий Руднев, приехавший из Тулы. Весь съезд
понимал то, о чем я говорил, а унтер Пришибеев Руднев умышленно не хотел
понять... Он произвел скандал и тут же, на съезде, пригрозил «упечь меня в
тюрьму». Грозил и другим тюрьмой и в конце концов разогнал съезд. Действи­
тельно, вскоре я был арестован, просидел три с половиной месяца в тульской
тюрьме и был освобожден без предъявления какого-либо обвинения. Но через
5 месяцев снова был арестован по тому же делу (видимо, Руднев упорно добивал­
ся этого) и снова без предъявления обвинения получил срок — два года концла­
геря, который частично отбывал в Бутырской тюрьме. Однако, когда подробное
ходатайство о моем неправильном аресте было разобрано президиумом ВЦИКа под
председательством т. Калинина, меня как невиновного освободили от нака­
зания.
2. В 1930 г. во время «головокружения от успехов» по лживому доносу
бывшего сельского учителя Киреева, человека мелочного, с темным прошлым
(ныне изгнанного из нашего района), я был снова арестован и «спешным поряд­
ком» выслан в Архангельск. Но по ходатайству семьи, направленному через Вер­
ховный Суд СССР, постановлением коллегии ОГПУ от 28 мая 1930 г. был осво­
божден от наказания как невиновный.
3. Местные власти, способствовавшие Кирееву в его подлом поступке, встре­
тили мое освобождение со скрежетом зубовным, и до меня стали доходить слухи
06 их угрозах «убрать старика еще дальше». Так и вышло. В январе 1931 г. я
опять был арестован и без допроса и обвинения приговорен к 5 годам вольной
высылки. Семья снова начала хлопотать, писала в Верхсуд и во ВЦИК, сообщи­
ла о наглой травле меня М. Горькому. Как только мое дело было разобрано
вышестоящими организациями, так постановлением президиума ЦИКа СССР от
3 июля 1933 г. ограничение в праве жительства на родине было отменено и я
теперь снова реабилитирован. Надолго ли?
Я не считаю нужным входить здесь в оценку клеветы, доносов, неоснова­
тельных угроз и уж очень усердного желания местных работников «сделать» из
меня то «кулака», то «подкулачника», то «агитатора против советской власти»
и т. д. Могу лишь сказать, что все преследования меня основывались на личном
недоброжелательстве местных работничков как результат поправок их «сверх­
административных» действий, существенно расходившихся с генеральной линией
партии и законами советской власти.
Наиболее распространенной кличкой, которой окрестили меня в Лаптевском
районе, была «толстовец». Откровенно говоря, я до сих пор не знаю: что это зна­
чит? Что я хорошо был знаком со Львом Толстым? Но разве знакомство с вели­
ким русским писателем есть что-либо позорное и тем более преследуемое по со­
ветским законам? Или, может быть, термин «толстовец» подразумевает в данном
случае какое-то вредное мировоззрение? Должен пояснить, что когда 40 лет на­
зад я впервые пошел к Л. Н. Толстому, меня притягивало к нему то же, что и
множество других людей разных возрастов, рас и сословий: я видел в нем вели­
кого писателя и великого искателя правды для трудового народа. Я уважал
Толстого, как весьма уважаю и люблю Алексея Максимовича Горького, за его
бесстрашие в разоблачении преступной жизни всех и всяческих царских прави­
телей, господ и насильников, столетиями сидевших на шее трудового народа.
Недаром и В. И. Ленин называл Л. Толстого «великим обличителем царизма»,
хотя эту оценку я узнал гораздо позже, чем она жила у меня в душе. Я видел в
Толстом такого обличителя, и в этом я — его единомышленник. Под влиянием
Толстого я тоже обличал помещиков и попов, земских начальников и становых,
кулаков и торговцев, помещиков и всякую прочую сволочь, хотя это стоило мне
10 лет крепостей, тюрем и ссылок при царизме. Но разве худо быть таким тол­
стовцем?
Далее, я научился у Толстого некоторым правилам жизни, например, жить
только своим трудом, не пьянствовать и не хулиганить, не портить здоровья та­
баком, всегда стоять за бедняков и всегда быть полезным человеком в трудовом
обществе. Я первым оказывал бескорыстную помощь беднякам нашего села: пи­
сал сотням обездоленных при царизме прошения в суды и полицию, стараясь
защищать их от беззакония становых и урядников, учил своих односельчан луч­
шим способам обработки земли и получению более высоких урожаев, делил по­
следний кусок хлеба с погорельцем или голодным крестьянином, в 1921 году я
отдал голодающим почти весь свой хлеб и собрал для них десятки пудов хлеба
путем личного обхода деревень и дворов. Разве все это «преступления»? Спра­
шивается: кому я наносил вред таким честным, трудовым образом жизни? Я уве­
рен, что люди, пытавшиеся шельмовать меня кличкой «толстовец», не принесли
десятой доли пользы советской власти, которую на деле приносили я и воспитан­
ная мною в советском духе семья.
11. «Октябрь» № 9

ч


Разумеется, я не кулак и не подкулачник, никогда не лишался права голо­
са, никогда и ни в какой форме не агитировал против советской власти и меро­
приятий коммунистической партии, никогда и ни в каких антисоветских группах
не состоял, никакого «народнического», «толстовского» и «сектантского» миро­
воззрения не проповедовал. Я всю жизнь, за вычетом работы на фабриках, воен­
ной службы, тюрем и ссылок, был трудовым крестьянином: работал своими мозо­
листыми руками и старался, как известный садовод И. Мичурин, улучшать поле­
водство и огородничество. Кратко о достигнутых мною в этой области результа­
тах рассказано в уже упомянутых книжках: «Дедовские порядки на пересмотр»
и «Научитесь работать». Я уже говорил, что, применяя ко мне незаслуженные
репрессии, местные власти старались «обосновывать» их разными кличками.
Но должен сказать, что никто за 18 лет советской власти не предъявил мне ни
одного фактического обвинения. Меня арестовывали, держали в тюрьмах и высы­
лали, но я до сих пор не знаю — за что.
Неосновательность травли и арестов по лживой информации местных работ­
ников подтверждается тем, что, как только мои заявления и протесты семьи до­
ходили до центральных органов власти, меня немедленно освобождали от нака­
зания как невиновного. Исходя из этого, смею думать,— о чем я писал и М. Горь­
кому,— что преследования меня могли быть нужны только врагам колхозного
крестьянства и разного рода «зарывавшимся» в административном восторге пе­
регибщикам. Ибо я крепко верю и живу этой верой, что ни коммунистическая
партия, ни советская власть, руководимые Сталиным и Калининым, не пресле­
дуют и не могут преследовать честных трудовых крестьян.
Не скрою: за 18 лет советской власти у меня были свои ошибки, свойствен­
ные середнякам и правильно оцененные в свое время Лениным и его верным
учеником Сталиным. Тогда, например, мне казалось, что советское правительство
берет с крестьян слишком большие налоги. Но проходили годы, и я убеждался,
что большие налоги шли на большие нужные для нас же, колхозников и рабочих,
государственные нужды, а также на нужды обороны, что является главным усло­
вием прочности существования и независимости Советского Союза. Помню, в
1929 г. я допустил грубую ошибку в письме к тов. Сталину: защищал интересы
середняцкого единоличного хозяйства и частную трудовую собственность. Но вско­
ре я понял эту ошибку и в изданных в 1929—31 гг. книжечках высказал вполне
правильные взгляды на необходимость коллективизации, так как только колхоз­
ный строй, писал я, даст нам возможность как можно быстрее покончить с дедов­
щиной в деревне.
Скажу в свое оправдание и то, что я никогда не прятал своих мыслей, не
таил их в подполье, а адресовал партии и правительству. Мне, старому крестья­
нину, трудно было быть 100-процентным марксистом, тем более что никто из
местных и приезжавших из Тулы и Москвы партийных работников не говорил
со мной по-человечески, не разъяснял мне моих ошибок, а как правило... кричали,
угрожали и командовали. И только когда ко мне в деревню изредка наезжали из
разных городов мои взрослые дети, они с гордостью рассказывали о великой
социалистической стройке, которая гигантскими шагами идет в нашей стране, о
зажиточной и культурной жизни, о нашей военной мощи и других решающих
победах, достигнутых под руководством любимого всем народом т. Сталина.
Тогда я еще яснее осознавал свои ошибки и чистосердечно отказывался от своих
неверных мыслей.
Могу сказать, что наш колхоз «Энергия» был организован при моем и бли­
жайшем участии моего младшего сына 6. Мы первыми отдали в колхоз, чтобы
показать пример другим, все свое имущество: лошадь, сбрую, телегу, плуг, боро­
ны, веялку, ригу, амбар и другое середняцкое имущество. Мы же настаивали (в
противовес перегибщикам), что колхоз надо строить прочно и на добровольных
началах. Вышло по-нашему: колхоз, созданный в январе 1930 г. под угрозами
и насилиями, вскоре распался, а колхоз, который был организован после моего
возвращения из незаконной ссылки в Архангельск, существует и сейчас. Назва­
ние колхозу — «Энергия» — было дано моим младшим сыном, который, до ухода
на завод им. Ильича в Москву, где он работал токарем, выстроил в нашем селе
хорошую плотину и сделал для сельсовета и колхозников много других полезных
дел. Все последующие годы (за вычетом вынужденного отсутствия из деревни по
причине арестов) я честно работал в колхозе, хотя мне уже под 70 лет. Уверен,
что мой большой опыт в сельском хозяйстве был очень полезен колхозу, недаром
колхозники выбрали меня инспектором по качеству. Разумеется, я мог бы прино­
сить еще больше пользы, если бы не подвергался незаслуженным репрессиям.
Сейчас я — старик. Сил остается мало. Сказались преследования при ца­
ризме и несправедливые мытарства при советской власти. Но у меня есть обяза­
тельства, которые хотелось бы выполнить за оставшийся, очевидно, короткий
срок жизни.
Покойный Л. Толстой, у которого я в последний раз был за неделю до его
«ухода» из Ясной Поляны (см. 53-й том советского полного собрания сочинений


Л. Толстого) очень просил меня подробно описать свою жизнь и жизнь крестьян
села Боровкова.
Второй великий русский писатель М. Горький тоже просил меня об этом:
«Было бы хорошо, товарищ Новиков-дед, если бы вы написали еще одну книж­
ку, подробно рассказав в ней крестьянству о вашем житейском опыте, о великом
труде жизни вашей. Напишите-ко».
Я понимаю, что подробное описание своей и жизни окружающих меня кре­
стьян за 50 60 лет, начиная с крепостного права, явилось бы хорошим материа­
лом для «Истории деревни», и в этом отношении я чувствую себя в большом
долгу перед обоими великими русскими писателями. Но, с одной стороны, я все
еще загружен тяжелой колхозной работой — кормлю трудами своих рук не толь­
ко себя и старую жену, но и помогаю детям средней дочери, которую бросил на
произвол судьбы ее нечестный муж. С другой стороны, описанные выше мытар­
ства не дают мне возможности сосредоточиться на литературной работе, хотя
желание писать у меня большое, да и есть что сказать в виде наследства для
потомства.
Я глубоко верю, что советская власть и, в частности, М. И. Калинин, к ко­
торому я собираюсь обратиться за помощью, дадут мне небольшую пенсию, по­
лучая которую, я смогу спокойно работать над своими воспоминаниями.
Колхозник Мих. Новиков
* Подлинная автобиография, написанная рукой М. П. Новикова, была отосла­
на 1 декабря 1-935 г. из с. Боровкова М. Горькому. Настоящая восстановлена и
перепечатана с черновика, сохранившегося в переписке отца (примечание
А. М. Новиковой).
П о я с н е н и е автора

В моих записках очень мало и литературного языка и хоть какой ни на есть
литературной системы. Для того и другого у меня было мало знаний и навыка,
а главное, не хватало времени и совсем не было подходящих условий «покоя и
тишины», при которых только и можно бы было больше обдумывать и система­
тизировать написанное. А потому в них так много беспорядка и повторений как
написанных с наскока, отрывками и урывками, по разным случаям и личной и
политически-общественной жизни. Менялось время, менялись события и люди;
менялись и мысли. А если и не менялись, то приспособлялись к более безопасно­
му положению, отчего также получилось много путаницы и заметных противоре­
чий. Не менялось только желание записать и отобразить хоть как-нибудь пережи­
ваемое. А потому на всех записях лежит печать отрывочности и торопливости.
Ведь я же крестьянин. Борьба за существование и за новые мысли и быт была
для меня слишком тяжелая и непосильная, а постоянные гонения и травля все
время держали начеку и мало давали покоя и возможности для более серьезно­
го и вдумчивого описания деревни и переживаемых смен и положений.
Мне хотелось попутно со своей описать главное — жизнь деревни в натуре,
какова она есть без прикрас, как ее описывают заправские литераторы, а вышло
все же так, что я больше пишу о себе, а не о деревне. Это и есть результат по­
стоянной торопливости и страха: а ну, не успею записать и главных моментов?
Вперед думал, что о подробностях вспомяну после, когда буду перерабатывать
черновики. Но у меня не было надежного места для их хранения и правильного
подбора. И одни из них затерялись, другие взяты при обысках, третьи забыва­
лись, где спрятаны, и пропадали или находились после, через несколько лет, ког­
да уже то же самое записывалось вновь и таким путем по нескольку десятков
страниц пропадало даром.
Но я писал не для печати, а для интереса будущего потомства: внуков и
правнуков нашей деревни, а потому при жизни своей и не мог думать получить
от них похвалы или осуждения. Ну, а после,— думал я,— какое мне дело, кто
как будет их понимать и относиться к их автору? Я — правнук старика Сысоя,
и пусть мои правнуки поведут дальше и свои записи вперед, чтобы не потерять
больше связи с этим Сысоем. Мало я сказал им о жизни прошлой деревни от
этого Сысоя и до 17 года и хотелось бы это поправить, но я и опять переживаю
новый страх: ну когда теперь возвращаться к давнему прошлому, когда наступи­
ло такое новое настоящее, которое властно требует и своего отражения в записях,
и тоже по-настоящему, без прикрас. А ну, не успею, а ну, умру раньше? Душев­
ная потребность стучит: надо, надо, надо! А нужные к тому условия все отодви­
гаются день за днем, месяц за месяцем, и очень боюсь, что отодвинутся до самой
смерти. Что делать? «Силе, нас гнетущей, покоряйся и терпи». Как старику, мне
теперь трудно уже вновь создать эти условия.
Очень мало я сказал в своих записях и о Л. Н. Толстом, о моих с ним встре­
чах и беседах. Многое позабыто, а сочинять и врать не хочется. Не хочется и
повторять то, что писал о нем раньше по разным поводам. Душевный был стари­


чок и правдивый на редкость! И правду любил больше золота,^ не в пример нам,
прочим. Жаль только, что так крепко был отгорожен цензурой от своего народа
и остался для него в стороне, незнаемым и неведомым.
Нет в моих записках и так называемого советского духа, и напрасно бы меня
стали упрекать в этом. Им до 17 года не дышали, и о нем и не знали. Да и сущ­
ность его совсем не вяжется с крестьянскими интересами и упованиями, и совсем
ему чужда как мелкому производителю и творцу своей личной индивидуальной
жизни. И только теперь, когда я так много передышал и перестрадал и в этом но­
вом для нас духе, я уже не стану настаивать на особой святости и правильности
прошлой крестьянской жизни и не говорю, что вне ее нет больших радостей и
интересов.
Этот наш мир, видимый и невидимый, слишком велик и разнообразен, чтобы
можно было в нем прилепляться односторонне к каким-либо одним уголкам и
профессиям и думать, что в них вся суть, и спасение, и доступные радости. Жить
можно по-всячески, и в любых условиях и обстановке можно находить себе и до­
ступные человеку радости, и доступные интересы. Тем более человеку верующе­
му, у которого интересы материального порядка не превышают интересов духов­
ных, связанных с областью отвлеченного (а народ русский — народ крепко ве­
рующий).
«Жизнь есть сон, а смерть — пробуждение!» И пока мы не разгадали этого
сна, мы не можем не ожидать и этого пробуждения, в свете которого само собой
тускнеют все материальные ценности, пусть даже и добываемые тяжелым трудом
и жестокой борьбой за существование. Для верующего страшнее потерять веру в
правду и лишиться опоры в Боге, а как сложатся внешние условия — это в кон­
це концов и не так важно. Ибо вот: «трудящийся достоин пропитания». А кто хо­
чет жить своим трудом и не боится и не стыдится никакой и черной и грязной
работы — а таковы и есть все верующие,— тот твердо знает, что он будет жить
в любых условиях материально-общественных отношений. И не только не станет
уклоняться от артельного труда в своем коллективе, но в конце концов и поймет,
и признает, что лучшей формой, самой правильной формой материальной жиз­
ни есть коммуна, где человек предоставлен не своим только силам и слабостям
и подвержен всяческим болезням и стихийным бедствиям, но где один за всех и
все за одного. Где ты всегда можешь быть больше застрахован от всяких бедст­
вий и недостатков и обеспечен от несчастных случаев жизни. И где случайное
сиротство твоих семейных не будет уже таким страшным бедствием, каким оно
бывает в индивидуально живущих семьях.
Эта форма в конце концов регулирует и жажду личности в труде и приобре­
тениях, и не дает так сильно и властно возвышаться одному над другими, экс­
плуатировать и величаться, и тем самым создает лучшие условия для того са­
мого равенства и братства, которые всегда и мерещатся в перспективе жизни у
всякого верующего человека и которых он не может не признавать как желае­
мых. О чем мне и придется говорить во второй части моих записок.
1922 г.
М. Н.

ИЗ ПРОШЛОГО
Знаком ст во с Толст ым

Страх его за меня. Разговоры о вере. Что мешает жить по-Божьн.
Человек свободен.
За эту зиму и лето мне удалось прочитать несколько толстовских рассказов,
повестей и романов, но все только русского издания (то есть цензурных), которые
сильно действовали на мою душу и заставляли даже плакать, но в разговорах с
товарищами весь вопрос вертелся вокруг его книжек запрещенных и, главное,
«Исповеди» и «В чем моя вера», о которых студенты говорили тогда вслух, а
интеллигенция шепотом, но достать их так и не удалось, и я решил идти к Тол­
стому хотя бы затем, чтобы просить этих книжек.
В это же время один мой товарищ достал мне книжку Мордовцева «Живой
товар», тоже запрещенную, из которой я узнал, что проституция у нас существует
легально, с разрешения правительства и под контролем медицинского надзора.
Глупый человек! Я так был этим обижен за женщину, так возмущен действием
правительства, что как-то сразу потерял в него веру, а потерявши веру в прави­
тельство, и вера в Бога по церковному учению сделалась как-то сразу какою-то
тусклой и необязательной.
Я не буду подробно описывать своих встреч с Толстым, так как это можно
читать в моих о нем воспоминаниях (Альманах, изд. П. Сергеенко7 к 80-летию
жизни Толстого в 1908 году). Скажу лишь коротко, что, когда я переступил порог


его дома в Хамовниках, у меня закружилась голова и я чувствовал себя каким-то
школьником, пойманным на месте преступления. Он меня встретил на лестнице,
собираясь уходить на прогулку, но ради меня вернулся в свой кабинет и усадил
на кожаный диван. По привычке к титулованию всякого начальства я его хотел
козырнуть сиятельством, но он сразу же оборвал меня и сказал, что всякие титу­
лы придуманы с низменными целями власти одного над другим, чванства и бах­
вальства; они мешают людям понимать друг друга, разделяют людей, а потому
и должны быть оставлены.
Расспросив меня о том, где и кем я служу, он сказал мне, что он, с одной
стороны, очень рад моему приходу, но с другой — всегда будет бояться за меня.
«Уж как-то так выходит со всеми моими знакомыми,— сказал он,— что все они
из-за меня попадают в тюрьму». Я тогда хоть и не обратил на это внимания, но
предсказания были верные и сбылись.
Толстого я спрашивал о религии, и он объяснил мне смысл христианского
учения по Евангелиям, сказавши попутно и о том, что препятствует людям жить
по христианскому учению. Препятствия эти суть: законы государства, основан­
ные на насилии; законы и установления церковников и законы улицы, обычаев и
мод. За исполнением всего этого у человека нет ни времени, ни воли думать о
своих обязанностях к Богу и ближнему, их исполнять. Но что человек, как сын
Божий по духу, совершенно свободен от всех этих пут, приказов и условностей
и вполне может жить по-Божьи, лишь бы не боялся людских пересуд и угроз.
Книжек своих запрещенных он мне не дал, говоря, что он не хочет сажать
меня в тюрьму, а что в казарме, пусть и писарской, они через два-три дня попа­
дут к жандармам и мне будет очень плохо.
На первое время он посоветовал мне перечитать Евангелия, чтобы лучше по­
нимать, что в них людского и что Божеского. «А то,— сказал он,— ко мне идут
многие беседовать о религии, а когда спросишь: читали ли Евангелия, то оказы­
вается, что читали очень мало или совсем не читали». Я тогда же купил себе всю
Библию, но, как ни старался, всю не одолел, так в ней много всякой небылицы,
повторений и вымыслов. Чтение же Евангелий производило на мою молодую душу
очень сильное впечатление. Я плакал и радовался, точно впервые узнал и нашел
эти книги. Медленно и постепенно церковный Христос-Бог, не совсем понят­
ный и доступный простым смертным, превращался в моем сознании в великого
мудреца и мученика, который стал мне гораздо ближе и понятнее, чем прежний
Христос-Бог, натворивший так много небывалых чудес и улетевший на небо.
Я тогда же стал понимать, что среди нас, православных, очень мало настоящих
христиан, все же вообще притворяются и только ради внешней красоты и показа
прикрываются христианской вывеской и именами, с этого же времени я стал тя­
готиться военной службой и тем обманом солдатской присяги, которую они дол­
жны были принимать на кресте и Евангелии, под приказом и принуждением воен­
ных законов. А дальше, когда стал узнавать и от Толстого, и от товарищей, что
есть такие люди, которые отказываются и от присяги и от военной службы, я
очень полюбил их и восхищался их духовными подвигами, ради которых они
несли большое страдание, находясь по тюрьмам и дисциплинарным батальонам.
< ...>
Секретное дело № 5

Забастовка на фабрике Корзинкина. Испытание новых трехлинейных
винтовок. Врачи довольны, и царь доволен. Нарушение присяги.
Посетители Толстого. Модные теории. «А жена да боится своего мужа».
Просители денег.
Второй раз я не скоро пошел к Толстому. Пробужденное им во мне сознание
так много дало моему уму работы, что я прямо горел и день и ночь в своих но­
вых мыслях. Надо было передумать все свое прошлое, разобраться в настоящем
и определить правильную линию и мысли для будущего. И только из ряда вон
выходящий случай через 3—4 недели после моего первого посещения Л. Н-ча
побудил меня вновь отправиться к нему, но уже не с пустыми руками, а с Сек­
ретным делом за № 5 «О вызове войск для содействия гражданским властям», к
которому я имел доступ по своей службе как старший писарь строевого отделения
штаба, отпирая секретный шкаф подобранным ключом. Переписка же и без того
была мне известна. В эти годы 1893—95 и у нас, в России, быстро разрасталось
рабочее движение и очень часто выливалось в открытые забастовки на больших
фабриках, и хотя почвою для них были только еще экономические требования, но
все равно они преследовались по закону и подавлялись военной силой. Газеты
об этом молчали, не смея пикнуть, и это-то меня особенно и возмущало. Были
случаи посылки рот для усмирения фабричных, которым давались приказы
стрелять боевыми патронами; были убитые и раненые, но об этом никто ничего
не мог знать, кроме тех, кто близко жил к этим местам или на самих фабриках.
В это же время (весною 1895 г.) была забастовка и на большой фабрике Корзин­
кина в Ярославле, которая продолжалась несколько недель и особенно беспокой-


ла тогдашнее начальство от становых до министров включительно. Губернатору
были даны сверхзаконные полномочия в придумывании таких мер, которыми
можно было бы сломить упрямство рабочих. Он вывешивал объявления о трех­
дневном сроке, после которого все нежелающие работать должны были получить
расчет и уходить с фабрики. По его приказу хозяин закрыл лавку, артельные
кухни и стал выселять с квартир (из спален) вперед одиночек, а потом и семей­
ных. Этому распоряжению семейные не подчинились и стали кидать камнями в
присланных стражников. Тогда были вызваны 2 роты Н-го гренадерского Фанагорийского полка, только что перевооруженного новыми трехлинейными винтов­
ками. Рабочим был дан срок для очищения квартир, но они стояли толпою на
дворе и не двигались с места, загипнотизированные новенькими солдатскими
ружьями. Был слышен плач женщин и детей и отдельные выкрики обезумевших
рабочих. И после 2 залпов холостыми патронами, внушившими уверенность
(как доносил губернатор) в том, что их только пугают и убивать не будут, обеим
ротам (бывшим в составе 45—47 рядов каждая) было приказано зарядить
ружья боевыми патронами и сделать залп в упор по толпе. Было выпущено
180—190 пуль, но убитыми оказался только один рабочий и 46 человек ранено.
«Солдаты,— доносил начальник гарнизона,— инстинктивно избегали кровопро­
лития и стреляли или под острым утлом снизу, или через головы, причем ране­
ния получались с рикошета, так как двор был мощеный и пули отскакивали, не
могши уходить в землю от камней. Из 180 гренадер Его Величества только один
свято исполнил присягу и выстрелил по цели, убивши наповал 54-летнего рабоче­
го, все же остальные оказались слабыми по своей подготовке».
После этого донесения у нашего штабного начальства явилась блестящая
мысль «исследовать новые трехлинейные винтовки на пригодность поражения че­
ловеческого тела», и в таком духе, с ведома и разрешения военного министра
Ванновского8, был послан телеграфный приказ начальнику гарнизона г. Ярослав­
ля и старшему врачу военного госпиталя произвести такое «исследование» и сде­
лать подробное донесение. После этого «коноводов» арестовали, некоторых прог­
нали с фабрики, остальные приступили к работе. Раненых же забрали в госпиталь
для лечения и исследования, причем в донесении подробно описали: кто и куда
был ранен, сколькими пулями, каких лет и как протекало лечение. В конце док­
лада, делая заключение, врачи признали, что с точки зрения врачебной новые
винтовки очень хороши, так как ранения навылет мягких частей тела тонкой ни­
келированной пулей для жизни не опасны и скоро и легко излечиваются, хотя бы
таких ран было несколько (было здесь 2 случая 12 и 14 ранений). Если же пули
бьют в кости, то сами дробятся, осколки никеля расходятся по телу и такие раны
в большинстве смертельны и не могут составлять больших затруднений врачам во
время войны, так как на фронтах не будет условий, чтобы делались сложные
операции.
Доклад этот через Ванновского «был повергнут к стопам Его Величества»,
на котором «оно изволило» собственноручно начертать: «Очень рад, что труды
ученых не пропали даром». Верному же гренадеру (фамилию забыл), выстрелив­
шему по цели, была объявлена монаршая благодарность перед всем полком с от­
дачей в приказе по округу и выдана награда в 25 рублей и часы с портретом Его
Величества.
Будучи возмущен до глубины души всей этой историей с испытанием винто­
вок на братьях рабочих, я и пошел вечером с этим делом к Толстому, будучи уве­
рен, что он опубликует эти факты в заграничных газетах, что им отчасти и было
сделано. На этот раз у него было более десятка посетителей: были студенты, ра­
бочие, семинарист, два пожилых с длинными бородами старообрядца, одна пожи­
лая барыня и один седовласый старик в очках, похожий на ученого мужа. Л. Н.
познакомил меня со всеми и усадил на кожаный диван, в то же время чутко при­
слушиваясь к общему разговору. Студенты спорили о преимуществах гегельянст­
ва над теорией Фихте; другие, наоборот, в корне отвергали их философию и гово­
рили, что теперь все дело в развитии теории Дарвина и учения Ницше о сверхче­
ловеке. Толстой хмурился, досадуя на ненужную болтовню о модных для того
времени теориях, пытался переводить разговор на христианское учение, из кото­
рого, по его мнению, только и можно было вывести достойную человека трудо­
вую и правильную жизнь в условиях русского крестьянства, но его не слушали,
каждый пытался передать ему свои мысли и планы о лучшем будущем из тех
новых ученых теорий, какие в это время были в моде. Старообрядцы хихикали и
доказывали Л. Н-чу, что только в их кругу живет еще истинная вера и благодаря
ей их молодежь живет и воспитывается в более нравственном положении, чем все
другие пьяницы и трубокуры. «Мы своим детям внушаем страх Божий,— гово­
рили они,— любовь и уважение к старшим, к старым священным писаниям и
преданиям, а ваши теперь вон чем занимаются, безбожие проповедуют и глупости
всякие от ученых дураков слушают». Рабочие также стояли за стариков-старообрядцев и очень недружелюбно относились к разговорам студентов. «Теперь много
разных смутьянов шатается и все себя за ученых считают,— говорили они,— к
добру-то они тебя не приведут, а в тюрьму того и гляди; кого ни послушай, а до­
рога одна...»


Семинарист говорил покаянную речь о своей худой и развратной жизни, о
домах терпимости, к которым он имел прикосновение, о том, что ему было какоето видение, в котором он увидал все мерзости своей жизни и, главное, ложность
изучаемых им наук, и теперь он решил уйти из семинарии и заняться более че­
стной и трудовой жизнью. «Но от старой жизни, кроме грехов, у меня осталось
много долгов и я пришел просить у вас 150] рублей,— обратился он неожиданно
к Толстому,— заранее надеясь, что вы мне поможете распутаться с моей старой
жизнью».
«Я вот тоже, Л. Н.,— начала было пожилая барыня, державшаяся все вре­
мя в стороне,— у меня дочь кончает учительский институт, а мы так бедны, так
бедны...»
Встретив недружелюбные взгляды рабочих, барыня не договорила. Всем ста­
ло неловко, разговор оборвался.
Толстой нервно ходил взад и вперед, а потом, остановившись против рабо­
чих, сказал: «Что бы вы стали делать, если бы у вас, как у меня, ежедневно про­
сили бы денег, а не указывали, откуда их брать. У меня два выхода: или просить
у жены, чтобы она повысила аренду на мужиков и давала бы мне на эту помощь,
или повысить цены на мои книжки и таким путем собрать лишние деньги, а я и
сам не знаю: правильно бы это было или нет?»
Рабочие заволновались и грубо стали выражать недовольство на этих про­
сителей, в особенности на семинариста. Много, дескать, тут разной шапши най­
дется, помогай — не поможешь; на черную работу не идут, а все норовят в бело­
ручки попасть и на господское положение встать.
— Я пытался откликаться на эти призывы,— сказал Л. Н.,— но ничего
не вышло, просителей изо дня в день стало так много, что если бы у меня был
неразменный рубль, то все равно у меня не хватило бы времени, чтобы вынать
из кошелька рубли и удовлетворять просителей.
— Но вы можете сделать исключение,— настойчиво сказал семинарист,—
одному из сотни...
— Об этом я и хотела просить,— робко сказала барыня...
— Нельзя сделать этого,— возразил Л. Н., доставая из стола большую
связку писем,— вот, не угодно ли прочесть любое,— пояснил он,— автор каждо­
го письма, как и вы, непременно просит сделать ему исключение, а общая сум­
ма просимых только этими письмами денег превышает раза в три стоимость это­
го дома, а такие письма я получаю ежедневно, ну что мне с ними делать?
— А вы, Л. Н., не очень-то с ними церемоньтесь,— сказал, запинаясь, один
из рабочих, которому хотелось гораздо проще выразить свою мысль, но он стес­
нялся, боясь оскорбить присутствующих.
— Главное, в господа все лезут,— сказал другой,— ну и помогай им себе
на шею сесть...
— А вы что скажете,— обратился Л. Н. к старику старообрядцу,— как бы
вы тут стали поступать?
— В писании сказано: раздай имение свое и иди за мною — трудна эта до­
рога, а дорога верная,— сказал старик.
— Ишь ты, как легко другим-то внушать: «Раздай»,— негодовали рабо­
чие,— а поди, сам и пятачка пожалеет...
— Свое имение,— сказал Толстой,— а у меня как раз своего-то и нет, я
сам приживальщик у своей жены и детей 9.
— Ну что жена, жена не помеха! — возразил старик.— В писании сказано:
«А жена да боится своего мужа»...
— Сказано, а она все же не боится, и если бы я предложил ей раздать все
имение, она ни за что бы не послушала, что же мне с ней делать по-вашему, упо­
треблять насилие, но это запрещается в том же писании.
Старик стал приводить новые тексты из Кирилловой книги, но семинарист
резко перебил:
— Никакого насилия и не надо, Л. Н., бери дороже за писания и помо­
гай, что вам стоит написать для меня десять строчек?..
Рабочие угрожающе посмотрели на семинариста, точно готовясь выставить
его вон. Л. Н. смутился, было видно, как ему неприятен весь этот разговор, в
котором личное пристрастие просителей мешало правильному решению вопроса.
Обратившись к рабочим, он сказал: «По вашим глазам я уже вижу, что вы ме­
ня не осуждаете за отклонение такой помощи, а вот давайте спросим, что думают
об этом крестьяне»,— сказал он, обращаясь ко мне.
Я сказал, что помощь обязательна только в крайней нужде, когда человеку
грозит смерть, голод, холод и т. п., а вовсе не тогда, когда ему хочется улуч­
шить свои дела или положение, а иначе и богатый человек, задумавший какоелибо предприятие, может оказаться в нужде и попросит тысячу или десять. В пи­
сании о такой помощи не говорится. По-моему, говорю, обязательно спасать че­
ловека при угрожающей ему опасности; дать кусок хлеба при голоде; дать руба­
ху или старую одежду при холоде. Помогать же выходить в господа и я не со­
гласен, так как работать и кормиться можно всякой — и черной — работой.
Старообрядцы стали объяснять Л. Н-чу преимущества их старопечатных бо­


гослуж ебны х книг против новых церковных, доказы вая, что в старое время
больше было святости и благочестия в самой церкви, но он их перебил, сказав:
Святость не в книгах, а в доброй ж изни. Б огу нуж но служить — но н е
по книгам и не молитвами, а самою жизнью. Помните в Евангелии слова Христа
о, том> что спасутся не те, что подолгу и правильно молятся, повторяя: «Господи,
Г осподи»,— а те, что слушают его закон и исполняют.
Р абочие жаловались Л. Н-чу на свою жизнь, на свою работу, он им сказал:
«Я вполне разделяю с вами тяж есть вашего положения, но в ж изни рабочих есть
целая бездна дурного и скверного, в чем они повинны и сами. Если бы они вели
трезвую и более облагорож енную жизнь в свободное от работы время, они могли
бы жить гораздо лучш е, а то ведь, я знаю, и из того малого заработка, который
они имеют, они половину пропивают в трактирах или тратят на щегольство
себе ж е во вред, а от этого и живут в постоянной н уж де и раздорах. Мы вообщ е
склонны все свои недостатки и недовольства валить на других, а все ли мы са­
ми делаем для своего благополучия в своих условиях, об этом мы и не дум аем .
А с этого-то и надо всегда начинать».
Прощ аясь со мною, Л. Н. просил меня быть осторожным и не носить ему
больше секретных бумаг. «И сам не увидишь, как попадешь к ж андар м ам ,— ска­
зал он мне на лестн ице,— а я и рад вам, и боюсь за вашу судьбу».

В Я сной П оляне

Встреча с Толстым, наша радость. «Отказавшиеся от войны, словом:
«военные люди» — самые откровенные». «И солдатский священник не плох».
«Мужики — лучше господ. Они пьют и все же сами себя кормят».
В августе 97 года я посетил Л. Н-ча в Ясной Поляне, и нашей радости не
было конца. Прежде всего, Л. Н. спросил: не били ли меня при аресте, при от­
правке и в Карабутаке? И я рассказал ему все, что со мною было 10.
— Мое сердце чувствовало, что с тобой случится это несчастье,— сказал
он мне.— Когда я случайно узнал, что тебя арестовали и сослали,— говорил он
мне любовно,— я несколько раз, проходя мимо штаба, справлялся о тебе у де­
журных жандармов и случайных солдат, но никто ничего не знал и ничего не мог
мне сказать о твоем деле, а потому я и не мог хлопотать о тебе. Даже не знал
точно, где ты находишься.
В этот раз Л. Н. мне рассказывал о гонениях на так называемых сектантов
в связи с миссионерским съездом в Казани осенью 96 г., на котором было по­
становлено отбирать детей у отпавших от православия родителей и отдавать их
на воспитание в монастыри или православным родственникам при их согласии.
Ему уже были известны случаи отобрания детей у многих сектантов на основа­
нии этого постановления. Он возмущался этим насилием и писал и в газеты, и
разным министрам, протестуя против такой жестокости.
Рассказывал он мне и о духоборах, которые были недавно поселены в За­
кавказье на плохой земле, и как они там хорошо устроились и разбогатели бла­
годаря своей трезвости и трудолюбию. И как их также преследует правительство
и никуда не разрешает выезжать из своих деревень, чтобы они не могли зара­
жать других своим учением; рассказывал про учителя Дрожжина, который от­
казался от военной службы по христианским убеждениям, был осужден за это в
Воронежский дисциплинарный батальон и там умер; о таких же отказавшихся:
Ольховике и Середе, которые находились в Иркутском дисциплинарном батальо­
не 11. Л. Н. посоветовал мне познакомиться с соседним помещиком И. В. Цингером 12 и его братьями, которые бывали у него и искали его знакомства. «Я их
знаю всех трех братьев,— сказал он мне,— один из них, Иван Васильевич, хо­
чет учиться простой крестьянской работе, чтобы не жить барином, вот вы там
и будете друг другу полезны».
Я рассказал Л. Н-чу о том, как его ругало начальство и в Москве, и в Вар­
шаве, и в Карабутаке, и все жалело, что оно не вправе им распорядиться и его
выпороть и посадить в тюрьму.
— Военные люди самые простые и откровенные,— сказал он,— они что ду­
мают то и говорят, не так, как все другие господа и чиновники, которые сами не
знают, каких мыслей им держаться во всякое время; военные лучше других со­
знают всю ненужность и вредность их службы, а потому они больше других при­
нимают на свой счет всякую критику общественного строя и не мирятся ни с ка­
кой философией.
— Чиновники, пишущие бумаги, подчас еще сами не знают, насколько
нужны для жизни народа их бумаги, у военных же нет никакого сомнения в со­
вершенной бесполезности их работы.
А дальше сказал:
— Почему-то принято у них винить меня за те аресты и ссылки, которым
подвергаются молодые люди, бывающие у меня, а то правительство, которое


чинит эти насилия, совершенно остается в стороне, точно я, а не оно творит все
эти насилия, да и сам я ни от кого не прячусь..
Я стал говорить Л. Н-чу о том, как в деревне мужики пьют и от пьянства
живут в постоянной нужде.
— В этом большое несчастье народа,— сказал Л. Н.,— но мужики все же
лучше господ, они пьют и все же сами себя кормят, а господа пьют еще боль­
ше, но сидят на чужой шее. Мужики пьют от невежества, от неуменья заняться
чем-то лучшим, а для господ все дороги открыты, а они-то еще больше лезут
в пьянство и разврат.
Прощаясь со мною, Л. Н. набрал мне целую связку книжек для деревни и
просил навещать его время от времени. Кроме того он дал мне переписывать его
рукопись «Христианское учение», которая в то время не могла печататься из-за
цензурных условий и распространялась в рукописных списках. Я переписал их
более десяти экземпляров.
Уход

Л. Я. Толстого

Мое последнее посещение. Как я разрешил для себя земельный вопрос.
Чем занимался дома. Опыты с писанием. Последняя беседа с Л. Н.
Я виноват в его смерти. Не ответил вовремя. Его муки последних лет
от семейных. «Расценивали на рубли».
Летом 1905 года я отделился от отца и стал строить свое самостоятельное
хозяйство. В это время у меня уже было пятеро детей, а земли достался только
один надел в 3 десятины, причем пахотной из них было только две. Надо было
искать выходы: или идти на сторону, или больше иметь земли для обработки.
Я выбрал второе. Правда, я писал знакомым в Сибирь, спрашивая их совета,
нельзя ли мне туда переселиться. Писал в Америку духоборам о том же, но не
получил ответа. Из Сибири же один просил меня переселиться в их Кузнецкий
район-уезд, а другой писал, что если я здесь не хожу по миру, то лучше чтобы
и не думал об этом переселении в Сибирь. Так я остался на месте.
Я стал пахать чужие бросовые полоски земли, добавляя к своему наделу, и
этим сводил концы с концами. Полоски эти мне давали или многоземельные му­
жики, или так называемые бедняки, которые по своей лени и врожденному пьян­
ству сами не засевали своей земли и отдавали дальние полосы в аренду. Я их
обрабатывал тройною обработкой, и они давали мне сносные урожаи. При своей
трезвости и бережливости я и тут вышел из нужды, и, когда вышел Столыпин­
ский закон, я стал покупать понемногу себе землю у тех, кто в ней не нуждался
совсем, уходя на сторону и бросая хозяйство, или у кого ее было много. Вперед
купил 7г надела. Года через два еще 17г, а затем и еще два. Этого было вполне
достаточно, и я на этом остановился.
После этого мы с большим упорством принялись за труд на этой земле, и
через 3 —4 года после этого, к началу войны 1914 года, выплатили все доли за
эту землю с доходов от нее же. Конечно, жили скудно. Не покупали даже масла
к картошке и ходили летом босыми. По зимам я переплетал книги, выучившись
этому по руководству, и тоже немного зарабатывал. Но это меня не удовлетво­
ряло. Я хотел более живой работы.
В одно из посещений Л. Н-ча он посоветовал мне поработать — писать о
крестьянской жизни. А писать было о чем, неправда нашей общественной жиз­
ни выпирала изо всех щелей, а личная жизнь крестьян была так бедна и уродли­
ва от пьянства, что мне страшно захотелось протестовать против такой жизни.
Примера личной жизни мне казалось недостаточно, и я стал писать.
Что я писал?
Писал главное о том, как крестьяне губят свою жизнь и держат в нищете
и бедности свои семьи только от того, что празднуют праздники с водкой, с вод­
кой же встречают родившихся и провожают покойников. Пьют неизвестно для
чего и без всяких важных случаев жизни и этим всегда разоряют сами себя.
В ведении сельского хозяйства я указывал, как у пьющих выходит все гораздо
хуже и в работе и в результатах, и что, стало быть, в нашей крестьянской бедно­
сти и темноте виноваты мы сами. Трезвые, трудолюбивые и бережливые никакого
горя не видят и дома ли, в деревне, на фабрике ли, всегда чувствуют себя не
в пример лучше пьющих и не знают такой безысходной нужды. Написал книжку
«На войну» и «Голос крестьянина», печатавшиеся за границей в издательстве
«Свободное слово». В первой описал сборы солдат на японскую войну, и как они
себя чувствовали, и что говорили, а во второй — несоответствие крестьянской
жизни с господскими заботами о мужике. На словах заботы, что мужика нужно
лечить и учить, а на деле он нужен только для того, чтобы готовить для господ­
ской жизни мясо, масло, молоко и яйца, чего сами для себя господа не делали,
нужен как прислуга, как батрак и лакей, чтобы кормить господ и вывозить их
грязь. Описал старую веру, чему и как в ней научился и как затем от нее отнал.


Мелкие статьи по сельскому хозяйству печатались в журнале «Крестьянское
дело», «Деревенской газете», «Новом колосе» и уже потом, к началу войны и во
время ее, в «Ежемесячном журнале». Написал свои воспоминания, напечатан­
ные в международном альманахе П. Сергеенко.
До самой смерти Л. Н-ча (в ноябре 1910 г.) я поддерживал с ним знаком­
ство и ездил в Ясную Поляну к нему. С ним вместе ночевал, с ним вместе обе­
дал и ходил по лесам на его прогулках. От него привозил так называемые запре­
щенные книги и распространял среди своих знакомых. В последние годы его
жизни я заставал его больным и беспомощным и видел, как он мучится в семье
и дряхлеет и приближается к порогу смерти. Всякий раз он говорил мне о том,
как ему тягостно жить в условиях господского дома, где его считают приживаль­
щиком, тунеядцем из-за того, что он своей работой не дает доходу своему
семейству.
— Я как в аду киплю в этом доме,— говорил он мне печально,— а мне за­
видуют, говорят, что я живу по-барски, а как я здесь мучусь, никто не видит и
не понимает.
А когда я был у него в последний рая и ночевал с 21 под 22 октября 1910
года, он был такой плохой, что я дивился в себе, как это может человек жить,
мыслить и двигаться, будучи таким изможденным и высохшим. Прямо я еле слы­
шал и его слова, и его шаги, когда он подходил и говорил со мной. Точно он был
уже какой-то бестелесной тенью.
В разговоре он спросил: был ли он у меня в деревне? Я с упреком сказал,
что вы, Л. Н., обещали меня навестить несколько раз, но обещания не испол­
нили ни разу, а в письме мне писали, «что если бы я и хотел исполнить свое
обещание, я не мог бы этого сделать»... Для меня, говорю, так и осталось тогда
непонятным, почему бы вы не могли приехать ко мне.
— Тогда было время строгое,— шутливо сказал Л. Н.,— была монархия, а
теперь конституция. Я тоже со своими поделился или, как говорят у вас, ото­
шел от семьи. Теперь я считаю себя здесь лишним, как и ваши старики, когда
они доживают до моих годов, а потому совершенно свободным и могу в любое
время исполнить свое обещание.
Заметивши, что я принимаю его слова за шутку и слушаю с недоверием, он
перешел на серьезный тон и торопливо заговорил:
— Да, да, поверьте, я с вами говорю откровенно, я не умру в этом доме.
Я решил уйти в незнакомое место, где бы меня не знали. А может, я и впрямь
приду умирать в вашу хату. Только я наперед знаю, вы меня станете бранить,
ведь стариков нигде не любят. Я это видал в ваших крестьянских семьях, а я ведь
такой же стал беспомощный и бесполезный,— произнес он упавшим голосом.—
Я вам буду только мешать и брюзжать по-стариковски.
Мне стоило большого усилия, чтобы не расплакаться при этих его словах,
и Л. Н-чу, видимо, было тяжело это признание. Мы долго молчали. Оправив­
шись, он спросил: «А вы, конечно, у нас ночуете, как и всегда?».
Я сказал, что мне стыдно беспокоить других, но что иначе не знаю, как быть,
так как среди ночи боюсь один идти на станцию.
— Вот и хорошо,— оживился он,— а вы думайте, что ночуете у меня в до­
ме. А когда я к вам приду и тоже заночую — мы и сочтемся. А разве вы ночью
кого боитесь?
Я сказал, что волков и людей не боюсь, а боюсь пьяных, так как у себя в
деревне видел от них много горя.
— Я всегда думаю об этом,— сказал Л. Н.,— вот если бы люди поверили в
Бога как в вечность духовной жизни и стали бы жить сообразно этому, разве
возможны бы были пьяные и то горе и зло, которое теперь неизбежно сопутст­
вует пьянству? Вы, конечно, больше моего знаете это горе от пьянства, а я си­
жу в каменных стенах и только издалека слышу и вижу пьяных. Вы же стоите
к ним лицо к лицу, и я понимаю ваш страх. А прежде, в молодости,— добавил
он,— я их очень любил, они всегда такие откровенные, душа нараспашку, а мо­
жет, это потому, что сам тогда жил худо.
Прощаясь со мной по обыкновению с вечера, Л. Н. долго не выпускал моей
руки и много раз повторил:
— Мы скоро увидимся!... Дай Бог, чтобы мы скоро увиделись...
Я уже был в постели и собирался заснуть, как услышал около себя шаги,
в полумраке я увидел опять Л. Н-ча и готов был принять его за привидение, так
легки и беззвучны были его движения. Видя, что я протягиваю руку, чтобы от­
вернуть свет лампы, Л. Н. удержал меня и, садясь рядом на постель, тихо и от­
рывисто сказал: «Не надо, так лучше, я к вам на минутку, рад, что вы еще не
спите. Я сказал Душану, чтобы он оставил нас одних. О ваших рукописях — я
их сейчас прочел — я напишу своему знакомому Анучину 13, а еще Короленке 14,
а только я вам советую не разбрасываться, не растрачивать себя по таким мело­
чам. Вам нужно описать жизнь, у вас так много в ней поучительного, что я го­
тов вам завидовать. Опишите, непременно опишите, я даже прошу вас об этом.—
Подумавши, он добавил: — Мне всю жизнь недоставало того, чего у вас было с
избытком, вашей жизни и ваших страданий.


Он хотел уходить. Но, постоявши у двери, вернулся, снова сел на мою по­
стель, говоря торопливо:
— Я не хотел вам говорить о себе, но вот сейчас почувствовал, что я буду
не прав, не сказавши вам всей правды о том, почему я тогда и всегда не мог на­
вестить вас. Я от вас не скрывал, что я в этом доме киплю как в аду и всегда ду­
мал и желал уйти куда-нибудь в лес, в сторожку, на деревню к какому-нибудь
бобылю, где мы помогали бы друг другу. Но Бог не давал мне силы порвать
с семьей, да и в деревне меня бы осудили за это, моя слабость, может быть,
грех, но для своего спокойствия я не мог заставить страдать других, хотя бы и
семейных.
Я перебил его, сказавши, что для того, чтобы видеться с друзьями, вам и не
надо было бросать семью. Ведь это же на время.
— В том и беда,— опять торопливо заговорил он,— что и моим временем
здесь хотели располагать по-своему. Тайком я убегать не мог, не делая шума и
семейного огорчения, а согласиться на то, чтобы я поехал к вам или к кому дру­
гому, жена ни за что не хотела. А если бы я стал настаивать, сейчас бы начались
обычные в нашем кругу -сцены со слезами, с припадками истерики, которых я ни­
когда не выносил.
— Но вот вы бы все же поехали,— недоумеваючи сказал я,— что бы из
этого вышло худого?
— Софья Андреевна сейчас же поехала бы за мной и помешала бы нашей
беседе. Это же и было несколько раз,— сказал он.— Вот когда я уезжал в Крым
к Паниным 15 или вот в Кочеты к дочери 16. А приехать к вам в крестьянскую из­
бу и делать историю из того, чтобы поздороваться, а через час проститься,— это
и для вас было бы и смешно и стеснительно и для меня глупо и просто бессмыс­
ленно.— Конечно,— продолжал он все так же торопливо, словно боясь, что не
успеет или забудет передать мне все те свои мысли, которые он на этот раз счи­
тал нужным мне сказать, чувствуя, что мы видимся в последний раз,— если бы
я еще в молодости хоть раз накричал на свою жену, затопал бы на нее ногами,
она, наверное, покорилась бы так же, как покоряются ваши жены, но я по своей
слабости не выносил семейных скандалов, и, когда они начинались, я всегда ду­
мал, что виноват я тут один, что я не вправе заставлять страдать человека, кото­
рый меня любит, и всегда уступал.
Оговариваюсь для ясности, что Л. Н. уступал своей жене лишь в тех случа­
ях, когда надо было поступаться своим самолюбием, своими личными желаниями
ради семейного мира. В вопросах же принципиального характера ни перед кем не
поступался. Не уступил и в главном, в отказе от литературной собственности, за
что и нес настоящую пытку в семье последние два года, когда особенно настой­
чиво семья домогалась от него завещания в их пользу на все его писания: опуб­
ликованные и неопубликованные.
— Мы прожили любовно 50 лет. Я не мог для своего личного удовольствия
причинять ей боль. А когда у нас выросли дети и перестали в нас нуждаться, я
звал ее в простую жизнь, где бы мы сами обслуживали себя, но она больше вся­
кого греха боялась опрощения, не по душе, конечно, а по инстинкту.
Остановившись на минутку передохнуть, Л. Н., подумавши, снова продолжал:
— Я для себя одного не ушел и нес крест. Меня здесь расценивали на руб­
ли, говорили, что я разоряю семью, не продавая за деньги своих писаний. Правда,
обо мне как о человеке любовно заботились, чтобы не простыл мой обед, чтобы
была чистая блуза, вот эти штаны (указал он на колени), но до моей духовной
жизни, кроме Саши 17, никому не было дела. Только Саша,— произнес он неж­
но,— меня понимает и не бросит одного. Я не могу видеться со своими друзьями,
которых здесь не любят, и в особенности с Чертковым 18. Вы знаете Владимира
Григорьевича? — спросил он меня.— Он все свое состояние и время тратит на
распространение моих писаний. Его Софья Андреевна видеть не может и считает,
что он причиной тому, что я не продаю своих писаний в угоду семьи. Чтобы с ним
видеться, я должен или выносить мучительные сцены и упреки жены, или обма­
нывать ее, говоря, что я иду к другим в то время, когда я иду к нему. Мне хочет­
ся спокойно умереть. Хочется перед смертью побыть одному с самим собою и с
Богом, а они меня расценивают на рубли... Уйду, уйду,— произнес он как-то глу­
хо, почти не обращаясь ко мне...— Вы меня простите за слабость, я вам по-ста­
риковски разболтался, но мне так хотелось, чтобы вы меня поняли душой и не
думали бы обо мне дурно. Еще два слова. Я вам сказал, что я теперь свободен,
и я не шучу, как вы думаете. Мы, наверное, скоро увидимся... у вас, у вас, в ва­
шей хате,— добавил он поспешно, заметивши мое недоумение.— Я и впрямь ото­
шел от семьи, только без приговора, как у вас,— пошутил он и тут.— Для себя
одного я этого не мог бы сделать, а теперь я увидел, что и для семейных без меня
будет лучше, меньше из-за меня спору и греха будет.
Прощаясь со мной, Л. Н. снова повторил: «Мы скоро увидимся — может
быть, даже раньше, чем думаю сам». Отойдя на несколько шагов, он опять приос­
тановился и, обернувшись, сказал: «Я потому все это вам сказал, что убежден, что


вы понимаете меня, разделяете мысли и вполне мне сочувствуете». Мы расста­
лись навсегда.
Почти всю ночь я не мог заснуть от охвативших меня волнений. Мне было
стыдно, что я как бы заставил его исповедоваться перед собою, и в то же время
радостно, что он как человек, забывая наши различия, не скрывал от меня своих
слабостей и горестей души, за что я и всегда любил его и привязался к нему ду­
шой. Никто так просто, по-деревенски не разговаривал с ним и не стеснялся в раз­
говорах от социальных различий.
Милый и дорогой дедушка, разве я мог думать в эту минуту, что ты живешь
последние дни и в этом доме, и в этой жизни?..
Вернувшись домой, через три дня, 26 октября, я получил неожиданно от него
письмо, писанное им 24-го 1910 года.
«В связи с тем, что я говорил вам перед вашим уходом,— говорилось в пись­
ме,— обращаюсь к вам еще со следующею просьбой: если бы действительно слу­
чилось то, чтобы я приехал к вам, то не могли бы вы найти мне у вас в деревне —
хотя бы самую маленькую, но отдельную и теплую комнату (хату), так что вас с
семьей я бы стеснял самое короткое время. Еще сообщаю вам то, что если бы мне
пришлось телеграфировать вам, то я телеграфировал бы вам не от своего имени,
а от Н. Николаева. Буду ждать вашего ответа. Дружески жму руку. Лев Толстой».
В конце еще приписка: «Имейте в виду, что это должно быть известно только вам
одним. Л. Т.».
Я не прощаю себе той медленности, которую я допустил с ответом ему на
это письмо, которого, как оказалось после, Л. Н. ждал двое суток и только после
этого, решивши, что ехать ко мне нельзя, я не отвечаю, взял направление на юг,
к жившим там знакомым, а мой ответ он получил уже больным на станции Астапово. Кто знает, может быть, от этого его жизнь протянулась бы еще несколько
лет, так как двухчасовой переезд до нашей станции от Ясной Поляны не повре­
дил бы ему, тем более что и просимая изба, теплая и чистая, стояла пустой и точ­
но ждала к себе жильцов. Да и в моей хате была маленькая удобная комната, где
он мог бы приютиться на время никем не замеченный.
Я никогда не прощу себе этой оплошности! Но как, однако, это вышло?
Получивши это письмо, я не бросился исполнять его просьбу тотчас же, как
бы следовало, а целые сутки обдумывал, как бы мне лучше отговорить его от на­
мерения навсегда оставить Ясную Поляну. Я видел его на этот раз очень дряхлым
и совсем беспомощным, как он и сам говорил о себе, и сознавал, что перемена во
внешней обстановке его жизни убьет его сразу и жертва эта будет ни на что и ни­
кому не нужна. В этом духе я и ответил ему уже 27-го, в тот самый вечер, когда
он тайно от домашних собирал вещи и готовился уйти и из дому, и из мира жи­
тейского. К тому же я и не понимал, что у него так остро стоял этот уход, что
непременно надо было поторопиться. А отговаривать его от такого рискованного
«ухода» я имел свое право, так как для себя, для крестьян не считал нужным
требовать от него подвига, как того хотела прегрешная мещанская интеллигенция,
так как помимо всяких соображений о высоком подвиге ухода из мира житейского,
из мира всякой суеты, обманов и насилий над ним лежала не менее великая обя­
занность семьянина, народившего большую семью, бежать от которой без ее сог­
ласия он также не имел нравственного права, тем более что и окружавший его
вплотную крестьянский народ нуждался больше от него в подвиге семейном, а не
иноческом.
Жизнь крестьянская бедна, темна, убога, но если в ней лад, то не нужен и
клад и этим миром и согласием в ней скрашиваются все ее отрицательные сторо­
ны. И Л. Н. об этом хорошо знал. Знал и народ о том, как его в семье изводят и
обижают, считая за блаженного дурачка, не идущего на поводу у жены, как, он
видел, поступают все другие господа. И то, что Л. Н. все терпеливо сносил и не
бежал, не ругался, не дрался, как это бывает почти в каждой крестьянской семье,
а зачастую и у господ, то его смирение служило им очень хорошим примером для
установления такого же миролюбия в своих семьях. И высказанная им мысль о
том, что для своего личного спокойствия он не мог уйти раньше и что он только
теперь, когда он увидел, что и для семейных будет лучше,— он, наконец, ухо­
дит,— по-моему, не совсем точна. Скорее она была для него только внешней фор­
мулировкой принятого решения, которую так просто было понять и всякому по­
стороннему человеку. На деле же он не уходил не столько из нежелания обидеть
семью, а гораздо больше и из того, чтобы не обидеть народ, не дать ему такого
наглядного повода к осуждению его поступка. Мне он в разное время по крайней
мере говорил об этом два раза. Говорил прямо, что он знает, что народ не одоб­
рит его бегства из семьи и дома. Конечно, для либеральничающей интеллигенции
900-х годов, жившей мысленно в отвлеченных идеях, его уход был нужен как за­
вершение его подвига самосовершенствования, как жертва за грехи ее праздной
и сытой жизни, как наглядный показ порывания с нею во имя опрощения и более
праведной жизни. Для народа же показа этой праведной жизни было не нужно —
она у него и без того праведная,— а нужен был гораздо больший образец вели­
кого терпения и смирения, в котором он при всей своей темноте и ограниченности
не мог бы видеть ничего худого и отрицательного. В монархической и в крайней


левой печати мне много раз приходилось читать в то время беззастенчивое глум­
ление над жизнью Л. Н-ча. Не зная ничего верного, и те и другие чернили его
грязной клеветой: одни как отщепенца от их класса и вредного еретика, а другие
как юродствующего интеллигента, поймавшего себя в греховной жизни барина,
помещика. Клевета эта иногда подкреплялась ссылкой на разговоры с окружаю­
щими Л. Н. крестьянами, за которых он будто бы не заступался, когда их управ­
ляющий или Софья Андреевна преследовали за порубки леса, за неуплату аренды,
за хищения в саду и прочее. И чем это дальше относилось по времени, тем боль­
ше было таких ссылок на крестьян. А такие случаи были, не могли не быть после
того, как Л. Н. еще с 1880 годов 19 отказался формально от владения имением,
управлять которым как законные наследники стали его жена и некоторые дети,
которые не только не разделяли его взглядов и не думали идти к опрощению и
самосовершенствованию, наоборот, пользовались, как и все помещики, наемным
трудом, дорожили графским титулом и изо всех сил старались подоерживать свое
привилегированное положение, при котором они, разумеется, не могли сквозь
пальцы смотреть на расхищение крестьянами своего имущества и, конечно, при
поимках преследовали их. И Л. Н-чу, становившемуся между двух огней, не всег­
да удавалось защитить крестьян и вовремя ликвидировать такие преследования.
Иногда он подолгу отсутствовал, иногда просто не знал о случившемся, иногда не
уступала жена и не прекращала формально дела. Конечно, вдов и сирот не прес­
ледовала и Софья Андреевна, не преследовала и хороших, трезвых и старатель­
ных крестьян, потому что такие и не нуждались и не занимались мелким воровст­
вом и хищениями. Преследовались лишь неудачники и пьяницы, которые за руб­
левый штраф или даже за вызов к земскому на суд поднимали крик на всю гу­
бернию и винили во всем почему-то Л. Н-ча. Такими случаями и пользовались и
левые и правые газеты, чтобы чернить и осуждать Л. Н. как барина и помещика,
искусно не касаясь сущности вопроса. Л. Н. знал об этом и всегда страшно му­
чился оттого, что не всегда мог предупреждать такие конфликты, и ему было
больно, что какой-нибудь самый последний мужик, вор и пьяница, мог делать для
печати его характеристику, а он был совершенно бессилен и не мог разоблачить
клевету и оправдываться. Но чем ближе по времени к его последним годам, тем
реже и реже были такие случаи, тем ближе и яснее его понимали крестьяне, и тем
больше он дорожил их мнением и любовью, и тем больнее было ему обидеть их
своим уходом из семьи и дому, зная, что они не оправдают такого ухода. А уйди
бы он 10—20 лет назад, он, конечно, сильно повредил бы себе в их мнении, так
как само крестьянство в то время под пропагандой духовенства и полиции слиш­
ком по-разному еще относилось к нему и не вполне понимало и разбиралось в его
жизни и учении: «То ли он заодно с жидами и срамит православную веру, то ли
анархист и не признает никакой власти, то ли блаженный и чудак, никак его не
поймешь»,— говорил мне в 97 году конаковский крестьянин, когда я пешком из
Тулы ходил в Ясную Поляну. И Л. Н-чу, бывшему под запретом цензуры, очень
трудно было сговориться с крестьянами и рассеять весь тот подозрительный ту­
ман и ложь, которыми его опутывала и правая печать, и представители церкви и
полиции, тем более что крестьяне знали, что за близкое с ним знакомство прави­
тельство сажало в тюрьму и посылало в ссылку. И если он все же решился уйти,
то помимо сображений семейного характера — «лучше будет для них» — он в
это время уже знал, что он так мало наживет на свете, что и во мнении народа
его уход уже не вызовет никаких злых кривотолков и недоброжелательства. Ушел
старик на покой, что же тут нового и непонятного? Уходили же деревенские ста­
рики и старухи на дальнее богомолье, когда они были не нужны для общей рабо­
ты или когда в семье заходил надолго затяжной грех, который легче всего разре­
шался таким уходом.
Мир твоей душе, дорогой дедушка! Уж, видно, не судьба, чтобы мне снова
увидеть тебя, что твое пребывание в родном доме и семье стало для тебя так тя­
гостно, что ты не мог дальше вынести там и двух дней, иначе я поспешил бы тебе
с ответом. Над твоей могилой я не прощался с тобой, я не говорил тебе «про­
щай», так как проститься с тобою, отойти от тебя душой для меня стало невоз­
можным, и твой дух до конца моих дней будет неотступно жить со мной.
П о сл е п о х о р о н

На могиле. Что я видел и слышал от крестьян. Ночная беседа с большой
публикой. Вопросы и ответы Владимира Григорьевича Черткова. Почему Л. Н. ие
ушел раньше? Почему отказался от гонорара? Почему не отказался от земли?
Мои ответы о последней с ним беседе. Не хотелось уходить от этой могилы.
По душевному он всем был родным и близким.
На похороны20 я не попал, они были поздно вечером, при огромном стечении
окрестного народа и успевших приехать из Москвы и других близких городов уча­
щихся, педагогов и прочей интеллигенции. Но так как дополнительных поездов


не дали из Москвы, то большинство из них на похороны тоже не попали, а подъез­
жали и подходили только на другой и на третий день. Я попал на другой день к
обеду по времени. От шоссе до усадьбы двигались толпы людей. Отдельные кучки
по 20—30 человек шли уже с могилы; ехали на автомобилях, на крестьянских по­
возках, на городских извозчиках. Могила в лесу, на конце глубокого оврага, с
которого начинался молодой лес, но сама могила в группе больших деревьев на
опушке старого леса «Заказа». Чудное место, тихое и укромное, с которого не
хочется уходить, и так легко и глубоко думается о смысле жизни под таинствен­
ный шум старого леса. Бывал я потом и через несколько лет здесь на могиле, но
впечатление не изгладилось и всякий раз снова поражало здешней тишиной и
таинственностью, под которой нашел себе приют новый мученик мира, пытав­
шийся указывать иные, краткие пути к душевному спасению и свободе, каких
всегда так ищет и так жаждет страдающий дух человеческий, опутываемый соб­
лазнами, обманами и насилиями.
Ближе к вечеру по всему пути и около могилы собралось опять 2,5 тысячи
людей. Кто-то пытался говорить речь, но его тотчас же останавливали и указы­
вали на группу не то стражников, не то казаков, державшихся шагах в ста от на­
рода, по другую сторону дороги в лесу. И я слышал, как упрашивали горячего
оратора не вызывать своими речами враждебного и не соответствующего обста­
новке настроения, которых больше всего не пожелал бы и покойник. Правда, лю­
ди чувствовали себя развязно и не стеснялись говорить между собой вызывающих
речей по адресу власти, приславшей и к его могиле охранный конвой. Но такие
речи не находили себе широкой поддержки и гасли сами собой. Видимо, людям
не хотелось в эти минуты заряжать себя недоброжелательством к кому бы то ни
было. Их невольно умиляло и проникало внутреннее озарение той новой христи­
анской веры в вечность человеческого духа, которую открыл в Евангелиях Тол­
стой. Тут нельзя было сводить личных счетов даже с властью, нельзя было зло­
биться и ненавидеть, так как мысли у всех сами собой устремлялись туда, в веч­
ность, куда только что ушел он с призывом к любви и миру. И скептик, и атеист
чувствовали здесь в себе новые струны мысли и новое биение своего сердца, ко­
торое на этот раз не мирилось ни с атеизмом, ни с обычным пониманием бессмыс­
лицы и пустоты жизни в так называемом материалистическом освещении. Здесь
каждый чувствовал какое-то духовное начало, одушевляющее мертвую материю
и дающую ей мысли и чувства; дающую ей оценку добра и зла в своих поступках
и поведении. Это духовное начало не умирает, не может умирать вместе с телом,
ибо оно не подвержено тлению. И что хоть вот сейчас Толстой и лежит своим
угасшим телом в этой могиле,— его дух, его разумение, его любовь к жизненной
правде одинаково чувствуются всеми, как если бы он был среди них и своим те­
лом. И что нет и не может быть, чтобы его этот костлявый труп, зарытый в зем­
лю, был причиной того высокого морального подъема и любви к правде, которые
вместе с ним разделяли люди на всем земном шаре, соприкасаясь с ним и лично,
и по его писаниям.
В эту торжественную минуту всеобщего преклонения перед силой и властью
вечного человеческого духа перед каждым из здесь присутствующих гораздо шире
раскрывалась тайна жизни и смерти, и в ней, как в раскрытой книге, каждый сво­
бодно поверял свою собственную душу и свою необъяснимую словами веру в су­
ществование такого же необъяснимого духа вечности, духа всеобъемлющего ра­
зума. Проникнутые и слитые воедино этими мыслями люди как-то сразу, точно
очнувшись и без всякого сговора становились на колени и торжественно не один
раз начинали петь вечную память, ибо похороны были не церковные, но граж­
данские. В лесу уже сгущались вечерние сумерки, и сам он таинственно чернел,
скрывая в своей темноте группу вооруженных людей, но народ и не думал рас­
ходиться, находясь точно в каком-то гипнозе и оцепенении. Жалко было уходить
из этой тишины и покоя, жалко было оставлять этот свеженасыпанный холмик,
под которым нашел свой последний приют жаждавший правды Толстой, жалко
было расставаться с его последним убежищем. Уйти от него самого было нельзя,
да никто этого и не мог хотеть в эту минуту, так как каждый глубоко чувствовал
ту незримую духовную связь с той истиной и божеской правдой, которую показал
Толстой в идеалах христианского жизненного понимания. И было даже как-то
странно. Лес, сумерки, а тысячи людей стоят на коленях и грустно-восторженно
поют: вечная память. Кому вечная память, чему? Конечно, не тому костлявому
трупу, зарытому вчера на их глазах в этой могиле, а тому светлому, духовному
существу, которое через этот труп возвещало людям верные пути к духовному
пробуждению и звало на этот радостный путь самоочищения и самосовершенство­
вания.
И только когда стало уже темнеть, люди стали медленно расходиться. Одни
шли обратно к станции, другие через усадьбу на деревню, а третьи по опушке
леса, прямиком к деревне Телятинки, где на своем хуторе проживал в это время
друг Л. Н. Владимир Григорьевич Чертков, который на правах дружества и при­
нимал массу публики, давая всякого рода объяснения о последних днях жизни
Л. И-ча.
На могиле уже лежало множество небольших венков, главное, из живых цве­


тов (большинство их оставлялось в доме). Стояла все еще группа яснополянских
крестьян с перекидным плакатом на двух деревках, на котором, насколько помню,
было написано: «Дорогой Л. Н., память о твоем добре не забудется между нас,
осиротелых крестьян Ясной Поляны». Некоторые женщины подходили к могиле
и плакали с причитанием по-деревенски. Одна из них стояла вблизи меня с двух­
летней девочкой на руках и подростком, мальчиком лет 11, и все время плакала
и утирала слезы. К ней подходили с расспросами, что очень ее смущало и трево­
жило, видимо, что она пришла сюда не ради разговоров и любопытства, а с глу­
бокими мыслями о жизни и смерти, с какими вообще приходят простые люди на
могилы дорогих покойников, чтобы поплакать и поделиться с ними своим горь­
ким горем. Не речист в таких случаях простой человек и немного находит в себе
слов для разговора с посторонними. Я слышал только, как она отрывисто сказала
одному седому господину в ответ на его расспросы об отношении к ним покойно­
го: «Всем помогал и всех защищал; кому что нужно — всем посоветует». Ее дети
с любопытством смотрели на народ, а девочка на руках неизменно повторяла под­
ходившим: «Мамка плачет по дедушке!» — чем и избавляла ее от излишних рас­
спросов, так как умиляясь лепетом, не у каждого хватало совести тревожить
мать. А мне так и не о чем было расспрашивать и ее, и других крестьян и кре­
стьянок, так как я был здесь не новичок и знал гораздо больше и о его жизни,
и его последних днях, чем знали другие, знал даже и о причинах его ухода.
Было сыро, грязно, моросил мелкий дождь. Продрогшая публика заполонила
все жилые комнаты Владимира Григорьевича, пытаясь протиснуться в большой
зал, в который время от времени выходил он сам и вел дружеские беседы, отве­
чая на множество вопросов, но, к сожалению, всем из-за тесноты помещения так
и не удалось его послушать. И уже потом, после, его ответы передавались другим
теми, кто слышал их сам.
Я остановлюсь на трех главных из них. Спрашивали: почему Л. Н. сам не
отдал землю крестьянам? Почему не получал платы за свои печатавшиеся произ­
ведения? Почему не ушел из дому гораздо раньше и какая была основная причина
ухода теперь?
Владимир Григорьевич отвечал приблизительно так:
1. Сознанием греховности землевладения Л. Н. проникался не сразу, не в
один день, а, главное, в такое время, когда его большая семья еще сильно в нем
нуждалась, нуждался и он в ней и не мог сразу из-за этого вопроса пойти с ней
на разрыв. Он в то время еще надеялся, что со временем ему удастся склонить
к этому же и семейных, но всякий раз встречал резкий протест со стороны жены
и некоторых взрослых детей, которые, наоборот, на его стремления к опрощению,
на его желание отдать землю крестьянам и жить только трудами своих рук смот­
рели как на чудачество или сумасшествие и тоже надеялись, что он одумается и
откажется от своих намерений. Когда же Л. Н. в 1883 году отказался публично от
получения гонорара за писания, семейные его увидали, что он неисправим в своих
мыслях, и стали настойчиво добиваться от него отказа от своих прав на землю и
передачи их на жену и детей. Софья Андреевна через родственников жаловалась
при дворе Александра III, что ее сумасшедший муж может отказаться в пользу
крестьян от земли и сделать их нищими, на что получила заверение, что прави­
тельство этого не допустит и что если это случится, то она объявит его душевно­
больным и, расторгнув сделку, установит над ним и имением опеку. Об этом же
дали понять и самому Л. Н-чу. Кроме того, семейные ему доказывали свою пра­
воту такими рассуждениями: «Ты породил большую семью, а работать на нее не
хочешь, как все; хорошо, это твое дело, но ты не имеешь права делать нас ни­
щими и лишать возможности жизни в тех условиях, в каких мы все родились и
выросли, не имеешь права лишать родового права на наследование». Да и закон
был на их стороне, так как действительно по закону один Л. Н. без согласия се­
мейных и не мог распорядиться всем имением. Эти соображения и постоянная
вражда семейных и заставили Л. Н-ча в то время отказаться от владения имением,
которое в силу закона само собой поступило в распоряжение жены и детей как
прямых наследников и соучастников.
2. Отказался Л. Н. от гонорара за писания потому, что считал грехом брать
за это деньги и все худое в литературе, ее вранье, неразбериха и многословие,
считал прямым результатом ее продажности. Он так и говорил, что с тех пор, как
стали платить деньги за писательство, появилось сразу бесчисленное количество
писак-ремесленников, которые в угоду публике и власти написали горы всяких
небылиц и вымышленного, в которых не только нет никакой нужды людям, но нет
возможности разобраться — что стоящее и что не стоящее А чтобы всегда иметь
сбыт, эти ремесленники стали доказывать, что все просвещение людей состоит
в книгах: чем больше человек их перечитает, тем он будет развитее и образован­
нее. А так как чтение есть самый легкий труд, в нем люди и стали искать образо­
вания, но чем больше искали и читали, тем больше запутывались в нравственных
вопросах, и, чтобы они не тяготили, многие отбросили их совсем и стали усваи­
вать одно материалистическое жизнепонимание, в котором вопросы о цели жиз­
ни, вопросы внутреннего, нравственного характера и ответственности перед Богом
уже совершенно исключаются. Так что, по мысли Л. Н., писательство за деньги


принесло людям великий вред, оно понизило их нравственный уровень и нужную,
полезную книгу засорило и заменило пустыми вымыслами.
Кто-то возразил, что Л. Н. делал исключения. Владимир Григорьевич сде­
лал пояснение, что Л. Н. сделал действительно единственное исключение, про­
давши издателю «Нивы» свой роман «Воскресение», деньги за который передал
в комитет по переселению духоборов в Америку.
3.
Об уходе из дому в простую жизнь Л. Н. думал более 30 лет, но та же
причина: потребности семейной жизни, надежда убеждением заставить семью
перейти к более умеренному, простому образу жизни, боязнь вызвать осуждение
в народе такого поступка и внести путаницу в понятие святости и крепости се­
мейного союза удерживали его от исполнения своего намерения. Хотя Л. Н. и
делал попытки к такому уходу, но его всякий раз догоняла жена и он возвра­
щался, поддаваясь раскаянию и уговорам. Но к старости все эти причины теряли
свою силу, терялась надежда на добровольный отказ семьи от господской жизни
с батраками и прислугой, терялась потребность семейной жизни, терялся смысл
и осуждения в народе такого оставления семьи, так как и по Священным Писа­
ниям, по легендам и описаниям житий святых и по примерам в натуре народ
знал много случаев оставления стариками семьи для отшельничества и спасения
души, которые уже не только не осуждались, а, наоборот, являлись примерами
великого подвижничества, поэтому-то и у Л. Н. только к старости созрело это
решение.
— Да вот здесь как раз присутствует тот самый крестьянин, М. П. Нови­
ков, друг Л. Н-ча, к которому он первоначально хотел выехать, задумывая уход
(и он указал на меня), как раз ему за неделю до ухода он говорил, что он теперь
отошел от семьи и что он непременно уйдет, так как теперь и для семейных его
уход не будет горем, а, наоборот, внесет мир и прекратит грех и споры.
И дальше Владимир Григорьевич объяснил публике, что основным поводом
к озлоблению семейных в последние два года его жизни был вопрос из-за его за­
вещания, написать которое в пользу жены и всей семьи Л. Н. упорно не хотел.
А так как семейные видели, что он физически дряхлеет и может умереть каждую
минуту, не подписав для них завещания на все свои писания, а потому все боль­
ше и больше давили на него и отравляли его пребывание в доме. В то же время
они смутно предполагали, что такое завещание Л. Н-чем уже написано, но не в
их пользу, а во всеобщее пользование, что и заставляло Софью Андреевну тайно
обыскивать кабинет Л. Н-ча в поисках этого завещания. Он все это знал и страш­
но тяготился и страдал. Это и заставило его сказать мне, что его «расценивают
на рубли». Но завещание это было вне дома, а потому и не попало в руки семей­
ных и только после его смерти было обнародовано 21.
В перерыве беседы публика устремилась ко мне, производя невероятное
смятение. Меня окружили плотным кольцом и закидали всевозможными вопро­
сами. Каждый о чем-то спрашивал и, протискавшись вплотную, жал долгим по­
жатием мою руку. Мне запомнилось тогда, что вся учащаяся молодежь, и муж­
чины и женщины, подходили ко мне с радостными улыбками и радостно знако­
мились со мной, попросту, по-братски.
Но престарелые мужи с седыми бородами и волосами, прежде чем подойти
ко мне и поздороваться, пристально меня рассматривали, точно отыскивали на
мне какие-то приметы или пробу. Конечно, я ничего не мог сказать путного каж­
дому в отдельности, так как вопросам не было конца и я не знал, на какие и кому
отвечать, пока кому-то не пришло в голову сразу водворить тишину и заставить
меня объяснить всем сразу: почему же предполагаемая поездка ко мне Л. Н-ча
не состоялась? И мне пришлось повторить всем то самое, что я уже записал вы­
ше, что я не ответил ему вовремя на его просьбу принять его вперед в своей хате,
а потом подыскать отдельную избушку в нашей деревне, из чего он и заключил,
что я и вовсе не могу его принять у себя, и решил ехать в другую сторону.
И когда публика узнала, что до нашей станции Лаптево от Ясной Поляны было
только 45 верст, то есть 2 часа по железной дороге езды, а от станции до села
Боровкова — 40 минут ходьбы, все страшно жалели, что Л. Н. изменил направ­
ление и не дождался моего ответа. ВсехМ было очевидно, что в такой близости от
Ясной Поляны он не мог бы простудиться и заболеть и тогда его последние дни
жизни и его конец сложились бы совершенно по-другому и были бы гораздо про­
должительнее. Но моей искренности верили все, и никто не вздумал упрекать ме­
ня за замедление с ответом.
— Такая, знать, судьба,— говорили многие,— человек не знает наперед, где
ему умереть и когда.
Но вопрос о том, куда же, собственно, ехал Толстой, изменивший свой пер­
воначальный план, занимал всех одинаково, и Владимир Григорьевич отвечал на
него со слов Душана Петровича Маковицкого 22, с которым Толстой выехал вме­
сте из Ясной Поляны, что определенного пункта у Л. Н-ча не было, ехали на
юг в надежде остановиться у знакомых ему крестьян из так называемых сектан­
тов, а в крайнем случае перебраться в Болгарию к знакомому ему болгарскому
писателю, Христо Досеву 23.
Потом, после смерти Л. Н-ча, Душан Петрович был у меня в деревне и го­


ворил мне, что Л. Н. ожидал двое суток от меня ответа, все же беспокоился о
том, что у меня опять он будет вблизи от железной дороги и еще ближе от Мо­
сквы, а поэтому и друзья, и семейные скоро откроют его пребывание и будут
снова его беспокоить визитами. А он хотел полного уединения, хотел скрыться
от людей и последние дни своей жизни побыть в полном одиночестве, а потому-то
он и не стал дальше ожидать моего ответа. Да и при жизни он говорил мне не раз,
что ему как старику хотелось бы полежать на печке, хотелось бы иметь покой,
а его все время одолевают посетители, одолевают письмами и запросами. Он ду­
мал, что своим уходом из дома, помимо других соображений, он сможет скрыть­
ся от людей и найти давно желанный покой. Но мечта его так и не сбылась.
В самом деле, как мог он уйти от людей, когда он был всем нужен, когда
миллионы искали в его беседах и в ответных письмах разрешения мучивших их
вопросов и в области религиозного понимания окружающего нас мира, и тайны
жизни и смерти, и морального обоснования своего отношения к этому миру и тай­
нам, и, главное, своих непосредственных обязательств по отношению ко всему
живому и к брату человеку. Ведь с отменой крепостной зависимости крестьян
свободомыслие и вольномыслие между ними развивались быстрыми темпами и
не только в так называемом образованном обществе, но и внизу, в крестьянской
деревне. Всем хотелось знать больше того, что они знали, а ответы на вопросы
морали и религии официальных представителей власти и церкви никого не удов­
летворяли. В совести и темного, но проснувшегося человека покачнулась вера в
правильность и своего поведения, и своего наставничества со стороны его пасты­
рей и учителей, а потому он с такой охотой прислушивался к тому, что говорили
по этим вопросам монастырские старцы и затворники и так называемые сектант­
ские проповедники, а также и ученые вольнодумцы, к которым Л. Н. и отно­
сился.
А что его действительно страшно одолевали и посетители, и корреспонден­
ты, это я видел своими глазами и слышал его сетования. Он говорил, что не
всегда хочется говорить, не всегда подберешь разговор по человеку, боишься оби­
деть своим невниманием, боишься, как бы какое письмо не осталось без ответа.
«Люди приезжают издалека, многие из других стран, и, конечно, с ними нельзя
вести банальный разговор о том, о сем, а это-то и трудно. А потом и видишь сре­
ди них многих совсем несерьезных людей, сам с ними раздражаешься. Они ска­
жут глупость.— это никому известным не станет, а Толстой ответит невпопад —
пойдут не менее пустые пересуды.
Утром другого дня я снова зашел на могилу. По дороге все шли новые тол­
пы поклонников Л. Н-ча. Часть их разбрелась по Ясной Поляне (деревне), часть
бродила по парку и кругом дома, но большинство стояли около могилы и вере­
ницами тянулись по лесу, со стороны станции. Это было уже второе утро после
похорон.
Не хотелось уходить, но уходить было нужно. Ну, прощай, мой дорогой, и
хоть ты скрылся в лесу, но не зарастет к тебе народная тропа. Ты вечно будешь
нужен страдающим и угнетенным, ищущим душевного покоя от бурь и волнений
жизни, вечно будешь указывать самый мирный и святой путь к христианскому
возвышению и самосовершенствованию. Не марксистская звериная борьба клас­
сов, уничтожающая человеческое достоинство и отменяющая человечность, со­
весть и честь, не насильническая переделка душевных людей с их верой в чело­
вечность и ответственность перед высшей силой (как причиной жизни людей)
в зверей и животных, не достигающая ничего другого, кроме увеличения эксплуа­
тации, грабежа и преступлений, а только любовь и милосердие личности, возвы­
шение сознания до признания области надматериального мира с его тайной жизни
и смерти, возвышение человеческого духа над миром плотским и материальным —
только этот путь и может примирить все людские противоречия и привести к дей­
ствительному братству и равенству. А первый шаг на этом пути начинается только
с самосовершенствования и самоочищения. Не обходились и не обойдутся люди
без этого, а потому и не забудут тебя, как яркий маяк на этом пути с призывами
к человеку и человечности.
ПИСЬМА
М. П. Новиков — Л, Н. Толстому
14 ноября 1906 г.
Дорогой Лев Николаевич,
много раз я давал обещания навестить Вас и все не выбрал время. О мно­
гом бы хотелось говорить в переживаемое нами время. Теперь радуются достиг­
нутым успехам, но, в сущности, случилось очень немного добра и очень много
худа. И если и вперед смена власти одних людей другими будет требовать столь­
ко грабежа и убийств, то и у многих откроются глаза, из которых вместо радо12. «Октябрь» № 9


сти потекут слезы. Не так еще давно Вас осудили в печати за Ваше несочувствие «освободительному» движению 24. Мне это больно было слышать, потому что
люди, увлеченные до страсти своею борьбой, не понимают Вас. Не понимают
они, что между Божеской извечной правдой и людскими условными и кажущи­
мися правдами нет ничего общего и что как бы ни была красива людская прав­
да, ею не сделаешь счастливыми людей, и наоборот. А тут, собственно, и хотят
заменить Божеское людским и досадуют, что Вы с ними не соглашаетесь.
Вы можете поздравить только крестьян с манифестом 3 ноября25, но и эта
радость коснется на деле немногих, так как огромное большинство крестьян не
улучшит от предоставленной льготы своего положения и эти льготные рубли
опять отдаст правительству через горлышко винных бутылок. Я слышу — так
мужики и говорят: «Не бойся, Царь, деньги опять твои будут». На этом вот при­
мере особенно ярко видно, что и самая хорошая людская правда делает пользу
(да еще сомнительную) очень немногим, все же остальные добытые правды идут
вразрез желаниям одних и других. Единственно, что для меня ценно во всей этой
кутерьме последнего времени,— это народившийся крестьянский союз 26, и хотя
там говорят так же больше глупости, как и в других союзах, но этот союз дей­
ствительно может своим бескровным и бесшумным бойкотом землевладельцев и
отказами исполнять правительственные требования в податях и солдатчин до­
стигнуть возможности иметь землю, которая зажата теперь в руках богатых, ко­
торые наживаются на ней дармоедством в то время, когда миллионам крестьян
не к чему приложить рук. Эти идеи бойкота, выраженные союзом в числе других
громких слов, тем более милы, что они-то и составляют то самое единственное
средство, которое давным-давно Вы предлагаете людям и которое одно просто
и дешево. А то говорят и шумят: успехи, свобода! А народ голодает больше
прежнего и от темноты и невежества идет на большие и большие преступления.
Не рассуждая пока о том, чего нет, я бы хотел знать Ваше мнение: как теперь
быть с нашей надельной землей? Оставить ее в собственности так, как она есть,
то есть у кого по скольку ее оказалось по день прекращения выкупа, или пере­
делить по числу наличных душ? Я думаю, последнее было бы справедливее. Ведь
уж очень она неравномерно лежит сейчас на крестьянах, так сильно перепутана
размерами полос и так перепакостилась чересполосицей. Разве, например, я ви­
новат, что по семейному положению мне приходится ее 2/з надела, а соседу, кото­
рый моложе меня,— 3 надела. Он сам четверт, а я сам сём. Кабы ее переделить,
тогда бы мы и сыты были, и голодали бы так же равномерно, и досады бы такой
не было.
Земля, земля! Земли так много, а порядку по-прежнему нет, и многим мил­
лионам людей не к чему приложить рук, нечем кормиться. Ведь каждая пара ра­
бочих рук могла бы обрабатывать в посеве ржи и овса 4 —6 десятин, была бы
от этого сыта и имела бы запас на черный день. А то уж и так-то плохо, а как
чуть неурожайный год, так и взяться не за что. «Мужик пьянствует», хорошо, я
согласен, но я никогда не пьянствовал, а тоже — как неурожай, так и меня ка­
сается недоедание. Вот и теперь был неурожай, и сейчас же — ни каши, ни масла
покупать не на что, а пустые щи и пустые картошки — плозное питание. Еще
взрослые так-сяк, а на детях сейчас же и видно, вытянулись в худобу, поблед­
нели. Плохо на таком питании и бабе, кормящей грудью. Но обо мне не речь, я
не пьянствовал, и у меня есть хлеб, и дети хоть хлебом, но могут наедаться до­
сыта. У многих же и хлеба нет, и они доедают взятую от земства ссуду, а впереди
долгая зима. Плохо у меня, но я могу утешаться тем, что у многих еще хуже.
А все от недостатка земли. Думаешь, думаешь: где взять земли, чтобы быть
сытым, а, главное, не видеть бледных от недоедания детей, и поневоле приходит­
ся благословлять и ждать, как манны, земельной революции. А в батрачество
и лакейство идти от пятерых ребят не хочется — противно; да ведь батрачеством
и лакейством не разрешишь вообще земельной нужды для всех нищих и полуни­
щих крестьян. Так что ничего не будет удивительного, если вековое бесправие
крестьян, вековое голодание их и невежество разрядятся общей ненавистью и
местью богатых землевладельцев, так гладка и заманчива для этого почва в пере­
живаемое нами время.
Очень благодарен Вам, Лев Николаевич, за присланные учебники истории.
Еще бы я попросил у Вас две книги: «Историю религий» Ренана и «Земную
жизнь Иисуса Христа» Фаррара. Я о них слышал, что они хороши. Кланяйтесь
от меня Душану Петровичу и другим знакомым, которые меня знают.
Любящий Вас крестьянин Михаил Петров Новиков
С. Боровково
М. П. Новиков — Л. Н. Толстому
29 октября 1910 г.
Дорогой Лев Николаевич,
я получил Ваше письмо 27 и очень тронут Вашей ко мне близостью и искрен­


ностью. Тотчас же не мог ответить, чтобы не поступить опрометчиво. Я всегда с
Вами был откровенен и говорил то, что было на сердце, и теперь решил сказать
Вам только то, что есть у меня на душе по поводу высказанной в письме прось­
бы, без мысли: угодить или не угодить Вам. То время, когда Вы должны были
и для нояьзы дела и в силу пробудившегося в Вас сознания переменить внешние
условия жизни,— прошло для Вас, и теперь изменять их надолго нет никакого
смысла. Жизнь Ваша на краю заката (по смыслу временного), но она дорога и
мне, и всем родным Вам по духу людям, и все мы только и желаем одного: чтобы
она длилась возможно дольше, а это возможно только в тех привычных Вам усло­
виях, в которых Вы прожили 83 года. Как ни желал бы видеть Вас разгорожен­
ным на свободе со всеми простыми людьми, но ради сохранения Вашей жижи
в таком старом теле для дорогого для всех общения с Вами не могу желать этого
серьезно. Желаю только, чтобы остаток Вашей здешней жизни не стеснялся бы
внешними условиями для общения с любящими Вас, а для такого временного
посещения Вами Ваших друзей на день, неделю, две, месяц моя хата очень удоб­
на, в ней есть светлая комнатка, которую все мои семейные с удовольствием
уступят Вам и с любовью будут служить Вам, тем более что очень маленьких
детей у меня и нет, которые могли бы шуметь не вовремя. Меньшему 5 лет. Так
думаю я, но если Вы думаете по-другому, то пусть будет не по-моему, а по-Вашему, и моя комнатка может в таком случае быть за Вами сколько угодно. А в
особенности с Апреля по Октябрь у меня можно жить без всякого стеснения
друг друга. Мы боимся не того, что Вы нас стесните, а обратного. Но на этот счет
у нас может быть постоянный мир и согласие.
Любящий Вас крестьянин Михаил Новиков,
В отдельной же хате считаю для Вас жить невозможным по причине Вашей
слабости. Да совершенно отдельных хат у крестьян и не бывает. Обыкновенно
есть вторые избы холодные, которые хоть и легко приспособить для жилья, сде­
лавши в них некоторый ремонт, но они не будут отдельными, а будут через сени.
Такая 6-аршинная изба есть у моего соседа, который не откажет отдать ее Вам
под квартиру. Или вот моя престарелая тетка будущей весной строит себе такую
же 6-аршинную избу, она одинока и, как старуха умная, тоже будет рада и при­
ютить Вас, и служить Вам.
К Коншину 28 в Серпухов ездил один, но он ничего не мог сделать для моих
детей. У него на фабрике как раз сокращают число рабочего времени для того,
чтобы не рассчитать рабочих. И когда только кончится эта безработица — этот
антагонизм между бедными и богатыми?
Низко кланяюсь Вам и Душану Петровичу. Мих. Новиков

29 октября 1910 г.
М. П. Новиков — И. И. Перперу29
jC .

Боровково Тульской губ.

25 сентября 1917 г.

Любезнейший Иосиф Иосифович,
на Ваш первый вопрос о том, нужен ли в настоящее время народный жур­
нал, ответить нетрудно. Да, нужен, но горе в том, что те цели и вопросы, во имя
которых он настоятельно, по-моему, нужен, они в настоящее время настолько
не в моде и в презрении вообще у людей, что совершенно нельзя рассчитывать на
его успех.
Людям важнее всего нужны нравственные основы жизни, которых они ли­
шились с этой внешней революцией окончательно. Нужно разоблачение утопий
социализма, в которых задыхается теперь народ, ожидая всяческой корысти и
благ откуда-то со стороны в готовом виде и все более и более впитывая в свои
понятия морали захватное право и нежелание продуктивно трудиться, чтобы лич­
ным трудом и бережливостью создавать свое собственное благополучие.
А попробуй мы выпустить в таком духе нумер журнала, нас сейчас же об­
зовут реакционерами и закидают грязью. Хотя мне страшно хочется написать
статью о социализме и прямо, без обиняков назвать его наукой воров и лентя­
ев, которые, проживая и пропивая свой заработок и только от этого не имея соб­
ственности, страшно завидуют тем, у кого она есть, и собираются ее разграбить,
чтобы произвести равный ее передел и установить «братство и равенство». A Taj
кова и есть так называемая пролетарская демократия, которая носится с собой
на всех углах и перекрестках и сует свой нос всюду, где она ничего и не пони­
мает и где ее совершенно не спрашивают. «Революционная демократия», «Рус­
ская демократия», «Революция и контрреволюция» — так все это и висит в воз­
духе, как дым в сырую погоду, и так все это надоело, что хоть ходи с заткнутыми
ушами. А что такое на самом деле это за демократия? Да бывшие картежники
и гуляки, свиньи по воспитанию, не имевшие и не имеющие никаких нравствен­


ных основ жизни, голый пролетариат, не стоящий ломаного гроша, а претендую­
щий на первенствующее положение. Как все это противно и гадко. Еще счастье
России, что простой темный народ в своей массе мало интересуется этой внеш­
ней революцией и продолжает работать, не интересуясь ни митингами, ни вы­
борными собраниями, ни советами и комитетами, иначе эта самая голая демокра­
тия умерла бы с голода, так как тогда и совсем бы было мало хлеба. Да, кажется,
оно так и будет на деле, ибо этот темный народ, не зараженный их сказками со­
циального равенства, все же сумеет припрятать себе хлеба, который он сам
сработал, на год вперед и не станет кормить эту самую пустоговорящую демокра­
тию, которая теперь образовала самочинно сотни всяких советов и союзов и за
разговоры в них нолучает по 15—25 рублей в день, а другая его часть за 8-часо­
вой рабочий день хочет получать также 10—20 рублей. «Взявшийся за меч —
от меча и погибнет». То же самое будет и с этой пролетарствующей демократией,
которая отбилась от труда и занялась разговорами на разного рода собраниях и
митингах. Она же первая пострадает от ею же созданных беспорядков и безвла­
стия. Народ имеет хлеб, а буржуазия деньги — и их естественной, органической
связи не нарушат никакие запреты и монополии, придумываемые демократией.
Я извиняюсь, что сбился с темы и говорю не по вопросу, но ничего не по­
делаешь,— у кого что болит, тот про то и говорит. Да и задумываемый Вами
журнал, если он хочет быть действительно народным, никуда не уйдет от этих
проклятых вопросов. Нельзя уйти от жизни, пока мы в жизни и пока эта взбу­
дораженная жизнь не пришла в спокойное состояние. Само собой, что руководя­
щие статьи в таком журнале должны самым определенным образом подчерки­
вать не только несостоятельность, но и всю пустоту этой внешней революции,
всю ее зловредность для материального и духовного развития, так как она отни­
мает и то, и другое и поселяет лишь одно стремление ко всяческой корысти,
обманам и хамству. В противоположность этой внешней революции он должен
пропагандировать и выяснять свободу внутреннюю, которая только одна и дает
настоящее благо, даже материальное, уж если оно так важно и заманчиво. Он
должен разъяснять народу, что такому-то его настоящему благу никогда не ме­
шало и не могло мешать никакое правительство, и уж тем более его не дадут
социалисты, если каждый лично не исправит свою жизнь и не познает в самом
себе своей собственной свободы. «Все в табе, и только в табе» 30,— вот основной
лозунг, из которого должны исходить статьи народного журнала и которого, соб­
ственно, так недостает народу. Страшно больно и жалко этот народ, который...
теперь морочат социалисты своим внешним, пустяшным, с точки зрения вечности
жизни, переворотом и опять отводят его от истинного жизнепонимания и Богопочитания. Даже хуже того, отнимая и эту веру во внешнего Короля-Бога, они
на это место не дают ничего, кроме сильно раздраженной зависти и ненависти
к так называемым буржуазным классам и еще сильнее раздраженного аппетита
к невероятным заработкам и наживам. Собственно говоря, они, со своими уто­
пиями материального равенства, из простого народа, более или менее совестли­
вого в прошлом, делают грубое животное, потерявшее стыд и милосердие и ни­
чего больше не желающее в настоящее время, как получать за пуд хлеба
30 рублей и вообще продавать каждый свой шаг на вес золота, и все затем, что­
бы с кем-то сравняться, накопить больше денег, чтобы не отставать от ненави­
стной ему теперь буржуазии. Уж какая тут милость и жалость, когда нельзя
стало не только дать взаймы пуда хлеба родному брату, но и накормить обедом
нищего. На том и другом потерпишь убыток и отстанешь от капиталиста. Нельзя
стало дать хлеба голодному родственнику или чужому, не прослывши за спе­
кулянта.
А кажется, уже социалисты достаточно поморочили народу головычи пора бы
уже было выступить печатно с легким напоминанием о том, что все это ложь и
обман и что бесконечными разговорами и утопиями делу не поможешь, что спа­
сение вовсе не в социализме, а только лишь в личном совершенствовании собст­
венной жизни.
Извиняюсь, если мои мысли Вами не разделяются.
Крестьянин Михаил Новиков
М. IL Новиков —■С. JL Толстому 31
с. Боровково
10 мая 1919 г.
Дорогой Сергей Львович,
я писал в Ясную Поляну Вашей матери, спрашивая, не нуждается ли она
в пропитании, и предлагал помочь. Но она ответила, что сама пока не нуждается,
но что Вы и Александра Львовна нуждаетесь. Если бы Вы или Александра Львов­
на приехали ко мне в Боровково (это в 4 верстах от Лаптева), я дал бы I 1/2 пуда


муки. Если не можете приехать сами, то пришлите с письмом кого-либо из зна­
комых. Но если и этого нельзя, то немедля ответьте, и мы как-нибудь устроим
посылкой (хотя это и хлопотливо и ненадежно, так как у меня уже пропала одна
посылка в Москву с 35 ф. хлеба). Очень стыжусь, что до сих пор не вспомнил о
Вас за заботами о других. Непременно приезжайте или пишите. Что можно, сде­
лаю. Да, да, хоть революция и сумела сделать равнение и даже первых послед­
ними, а последних первыми, но покойный Ваш отец вряд ли бы одобрил это рав­
нение.
Кстати, я был бы рад повидать кого-либо из вас.
Любящий Вас Михал Новиков
М. П. Новиков — А. К.32 и В. Г. Чертковым
1923 г. Декабря 26.
Дорогие друзья, ваше письмо по выходе из тюрьмы 33 я получил. Из него я
понял, что у вас есть что-то из литературных новинок, которых я еще не читал.
Так вот, наконец представился такой случай, когда можно переслать их по рукам
с подателем сего, нашим молодым человеком Егорием Петровичем Козловым,
которому можно вполне доверить. Не найдется ли у вас, кроме того, книги Каут­
ского «Происхождение христианства», о которой я так много слышал от молодых
коммунистов, ее стоимость я бы прислал вам тотчас же по возвращении Козлова.
На досуге пока что раздумываю над мыслями православных канонистов (с
которыми сидел в тюрьме), высказываемых ими при спорах в защиту внешнего
культа богопочитания и богослужения. Они говорят, что иначе, без чуда и таин­
ства, без мистики и внешнем представлении Божества нельзя воздействовать на
толпы людей и вести их к добру и духовному совершенству. Без этого, говорят
они, человек — животное и ничему не подчиняется, кроме простого физического
воздействия и страха. История,— говорят они,— не знает других примеров.
И как нельзя нарисовать никакой картины, не имея никакого фона, так нельзя ина­
че и воздействовать на душу человека, не связав ее с Богом, вне нас сущим и тре­
бующим от нас того или иного к Нему отношения. Духовное воспринимается и
понимается только избранными, толпа же без чувственного и материального
усвоить ничего не может, и все в этом роде.
Слушали это и коммунисты (из отбывающих) и по своей решимости и го­
рячности коротко обрывали их, находя все это чепухой и старыми жреческими
тенетами для опутывания православных, как говорят они. Их основой добра
пока что остаются три кита: равенство, товарищество и справедливость. И кто
добровольно не идет к этому идейному братству, тот враг республики, к которому
со всей строгостью должны применяться законы внешнего воздействия и общест­
венного порицания.
Наше жизнепонимание не встречало твердого сочувствия ни в той, ни в дру­
гой стороне, но сильно притягивало к себе сторонних слушателей, не принадле­
жащих ни к тем, ни к другим. Даже незаурядные православные люди из верую­
щих членов церковных советов, вкусивши тюрьмы за свою, так сказать, веру (все
они сидели под рубрикой так называемых церковников за приверженность к Ти­
хону 34 и старому стилю), отрекались от этой веры, ругали попов и открыто заяв­
ляли, что им теперь наплевать на все, что они и мимо церкви-то ходить переста­
нут, не только в церковь, но вслушиваясь в наши идейные споры с бывшими ком­
мунистами и канонистами из церковников, всякий раз принимали мою сторону и
желали понять новую для них идеологию христианства.
Теперь несколько слов о деревне.
«Грехи, грехи,— говорят сейчас старые люди,— совсем запутали православ­
ных, не знаем даже, когда нужно по-настоящему Рождество праздновать».
И впрямь грехи. Великая смута поселилась в сердцах рядовых верующих, и муча­
ются они день и ночь, не находя выхода. В одном приходе звонят по-новому, а
в другом по-старому: кто прав, они не разберутся. Некоторые по силе возможно­
сти запаслись немного самогонкой и белой мукой и никак не решат: когда это ис­
пользовать, по-старому или по-новому. Ну, конечно, самогонку уберечь труднее,
а потому ее выпили по-новому, а муку для белых пирогов все же оставили для
праздника по-старому. Мучатся люди из пустяков и не знают, как быть. А тут
еще к большей тяжести священник заявляет, что по-старому и звону не будет и
не ждите. Звон был по-новому, но население упорно не шло на этот звон, и церк­
ви, как говорят, почти совсем были пусты.
Старая деревня угрюмо и злобно молчит, страшно тяжелый продналог, лом­
ка церковных праздников, невозможность открыто и весело спраздновать их по
старинке, с водкой и плясками, и этим залить свои горькие думы; постоянные не­
лады и ссоры друг с другом из-за новых, не свойственных крестьянам земельных
отношений, из-за новых, страшно несправедливых так называемых прогрессивных
налогов, при которых один двор платит 50 пуд., а другой за ту же землю 100 и бо­


лее,— все это отнимает у крестьян обычное спокойствие, переворачивает вверх
ногами все его думы и заставляет страдать.
Я бы желал знать: где живет в Москве и что делает Сережа Булыгин35?
Что делает Иван Иванович36, налаживается ли хоть понемногу его старое изда­
тельство? Нет ли каких вестей от Валентина Федоровича37? Как живет С. По­
пов 38? Как живете вы сами?
Моя меньшая дочь Анюта 39, 20 лет, не думая пока о замужестве, упорно хо­
чет учиться, но по теперешним новым условиям мы совсем не знаем: с чего тут
начинать? В Москве, наверное, есть всякие курсы для взрослых, где бы ей мож­
но было учиться. С моей тюрьмой время с этим упущено и приходится отклады­
вать с этим до будущего года.
Приветствую вас ото всей своей семьи.
Михаил Новиков
М. П. Новиков — И. В. Сталину
Январь 1927 г.
Ввиду того, что газеты таких вопросов не печатают, я решил писать Вам,
чтобы указать на них.
1) По инструкции о мерах понуждения к уплате с/х налога подлежит описи
и продаже излишнее крестьянское имущество, как мелкий скот, самовары, ку­
ры и т. п. Но последняя лошадь, корова, необходимый инвентарь и постройки опи­
си не подлежат. Что же из этого выходит? Ввиду очень большого количества од­
нолошадных и однокоровных хозяйств и неимения предметов роскоши, подлежа­
щих продаже, все такие хозяева совершенно сознательно не платят налога и так­
же сознательно не заводят липшего скота и построек, и все 9 лет с начала рево­
люции поддерживают себя на линии бедняков. Насыпят полные амбары хлеба,
продают и пропивают и покупают селедок, баранок, чай-сахар, масло и т. п.; во­
дят свиней, овец, но так, чтобы они не попадали в опись, а потом режут и едят во
славу Божию. А так называемые середняки и зажиточные, с которых берут
50— 100 р., ведут более трезвую, но голодную жизнь и мяса, баранок и селедок
почти никогда не имеют и не покупают'- где же взять, когда для уплаты налога
приходится продавать половину всего хлеба? Видя это, середняки больше и боль­
ше из года в год выклянчивают льгот и скидок, а затем, постигши механику так
называемых бедняков, и они вовремя продают мелкий скот, прячут самовары и
перестают платить налог. Мы, дескать, бедняки и взять с нас нечего.
Разве это справедливо! Почему для государства громадное количество земли
пропадает неоплаченной? Ведь и земли эти так называемые бедняки набрали те­
перь равное количество со всеми, от 5 до 12 десятин, и не дают за нее ни гроша.
Государство дает землю, за землю и должно в равной мере спрашивать со всех, а
хлеб, получаемый с земли, должен идти за неуплату оброка в первую голову.
Почему он не подлежит продаже? Разве это не равнение на нищих?
2) До революции наше общество по окладному листу Казенной палаты пла­
тило земельного, земского и волостного сбора от 700 до 800 р. за 457 десятин
всей земли, то есть на круг от 1 р. 60 до 1 р. 80 к. за десятину. За все же годы
после революции платили в 2 —3 и 4 раза больше, как натурой, так и деньгами, и
в текущий 26—27 год должны заплатить 1653 р. за 344 десятины (часть домов
ушла на хутора), то есть в среднем на круг по 4 р. 80 к., то есть почти в 3 раза
больше. Но так как налог берется не в равной мере с земли, как признавало и
признает крестьянство, но и со скота, то вместо 4 р. 80 к. одни заплатят по 2, по
3 и по 4 р., а другие, у которых и земли, и набираемого хлеба даже меньше, за­
платят по 5, 6 и 7 р. (скот государство не дает, а потому и облагать не вправе).
Что же это за справедливость такая, и откуда она выкопана? Ясно слепому, что
такая кровная обида отшибает руки к трудолюбию даже у самых трезвых и ста­
рательных крестьян, а худых укрепляет в их неряшливости и оправдывает. «За­
чем мы будем ломаться,— говорят они,— когда и с нас будут брать также по
7 р., как брали помещики за аренду?»
И ужели государству не жаль этих старательных крестьян? Поплатит он по
6 —7 р. за десятину в год, два, три, четыре в то время, как сосед, имеющий
10—12 десятин, не платит никогда ни копейки, пользуясь льготами и скидками
как «бедняк», и возьмет его раздумье (не злоба, так как у хороших мужиков и
злобы не бывает, а именно раздумье), поймет он, наконец, что в бедняках жить
и выгодней, и сытней, и станет и сам думать, как бы ему избавиться от 7 р. с де­
сятины. Отказываться, не платить совсем он сразу не решится, а обстрижет свой
скот так, что и с него вместо 6 — 7 рублей будет взиматься не больше 4. А что
навозу будет меньше — плевать, на его век хватит, тем более что молодежь те­
перь озорует, пожилых не слушает, значит, и стараться не для кого. На моих гла­
зах спиваются люди и оправдываются именно тем, что стараться теперь и не вы­
годно, и не для кого. Это ли не равнение на бедноту! И ужели правительство ни­


чего этого не видит и не слышит? Должна же быть хоть какая-нибудь справедли­
вость и жалость к этим людям. Ведь от революции мы ждали облегчения, а не
7 р. с десятины.
3) Так называемым беднякам до сих пор даются ссуды на посевы, которых
они почти не возвращают, ссуды из креспомов, и, наконец, из прибылей на паи в
потребительской кооперации отчисляются так называемые бедняцкие фонды, и
им раздаются членские книжки с уплатой за них пая, хотя они в этих книжках и
не нуждаются, так как на деньги в госспирте дают и без книжек, а в кооперации
без денег не дают и с книжкой.
Значит, помимо того, что старательный крестьянин заплатит за них 10—30 р.
в налоге и пятый с него пуд хлеба в крестном пойдет без отдачи им же, еще и
прибыль, начисленная на его пай в кооперации, пойдет им же.
Что же это, наконец, такое: помощь или явное развращение и поощрение
пьянствующих всю жизнь людей? А какие результаты? Ровно никаких. Те же са­
мые бедняки, которые и до революции плевали на печи в потолок и накапливали
большие недоимки обществам и государству, теперь так же плюют в потолок и
не платят ни копейки, владея теми же количествами земли, что и все прочие, и
не только не богатеют, наоборот, подравнивают свою бедноту под одну гребенку:
лошадь, корову, амбар хлеба на расход, а взять с меня нечего, проваливайтесь со
своей описью. Разве это не равнение на бедноту?
Из того, что из года в год правительство вынуждается больше и больше
освобождать от налога так называемых бедняков и больше и больше делать им
льгот и скидок старых недоимок, ясно видно, что подъем идет не на гору, а под
гору, и эта беднота усиленно размножается.
Доколе этакая правда будет стоять во главе угла хозяйственного развития
деревни? Прошли уже все сроки, и Божеские, и человеческие. Пора ЦИКу партии
и правительству пересмотреть эти вопросы и развязать руки всем, кто действи­
тельно хочет работать в деревне.
4) О том же, что с этих старательных крестьян, платящих теперь в 3—4 ра­
за больше, чем до революции, берется еще в 2 —4 раза больше и через рынок за
теперешнюю продукцию рабочих, об этом и говорить лишнее, это и без того всем
очевидно. Но что в крестьянстве лучше знают этому причину — сказать надо.
Много крестьян переживало в городах и на фабриках до революции, и все они
знали, что в среднем месячная плата на своих харчах была от 10 до 15 р. для
мужчин и от 6 до 10 для женщин и девиц. А сдельная даже у ткачей и прядиль­
щиков не была выше 20—30 р. при 10—12-часовом дне. Потому и цены на сит­
цы были от 7 до 12 к., молескин от 15 до 35 к. и тонкий шерстей от 25 до 60.
А теперь, конечно, вы знаете, что ткачи и прядильщики за восьмичасовой рабочий
день получают до ста рублей, а наши деревенские девицы от 30 до 60. Так что
прогрессия повышения зарплаты как раз соответствует повышению цен на про­
дукцию. Конечно, в тех крестьянских семьях, из которых есть на заработках та­
кие счастливчики, что получают от 50 До 100 р., домашняя нушда покрывается
за счет этих заработков и они живут, как у Христа за пазухой, но таких, вы знаеете, очень немного к общему числу крестьян. Остальные прямо-таки перебивают­
ся с хлеба на квас и тужат о прошлом... Пустые картошки и хлеб и постоянная
недоимка — вот и вся радость жизни.
Покойный Владимир Ильич хотя оказался плохим пророком, говоря на пер­
вом совещании по работе в деревне (в 19—20 годах): «Когда рабочие наработа­
ют полные полки товара, мы перестанем обирать крестьян, установивши с ними
правильный товарообмен... и нет причин бояться, чтобы рабочие повысили цены
за свои товары в ущерб крестьянству». Как видим, причины эти нашлись и ре­
зультаты давят на тощий крестьянский бюджет, но если бы он был жив, уж на­
верное, не допустил бы с разинутым ртом ножницам оставаться на десятки лет.
Нам, крестьянам, вот тут и непонятно: почему партия так слабо относится к этим
ножницам, и при чем тут разные комиссии, когда все ясно, как в зеркале?
Помилуйте, даже в паршивом деревенском кооперативе правленцы, опира­
ясь на городские и фабричные ставки, хотят получать не меньше 40—60 р., а
чуть покрупней оборот — и по 70, по 100. Теперь даже и красть не надо, чего
поди рисковать, все барыши от высокого наложения на товары и без того ими
расхищаются в форме господского жалованья, разъездных и командировочных.
А у населения, как говорится в сказке, по усам текло, а в рот не попало. И уже­
ли партия этого не видит и не собирается окорнать все эти господские заработки
и получения? Всюду и везде их надо сократить ровно втрое. И только тогда нож­
ницы сомкнутся и во всем получится и желанная увязка, и возможность необхо­
димого накопления, чтобы строить социализм в одном государстве.
5) Теперь в крестьянстве: между теми, кто получает 40—150 рублей, при­
строившись где-либо во власти илй в торговой организации и лавочке, и между
подавляющим большинством не получающих ведется скрытая злоба и ненависть
из того, что уж слишком резко различаются эти два положения. Первые строят
себе хорошие домики, едят мясо, белый хлеб, сливочное масло, а вторые, как я
уже сказал, перебиваются с хлеба на квас, стиснутые клещами налогов и рынка.
Это тоже ничего хорошего не сулит и Должно быть устранено.


6) В обществе у нас полный беспорядок, никто- никого не признает и никто
не боится, в том числе и власти. Зелени, хлеб, луга, клеверища, когда это вред­
но, вытаптываются скотом до черной земли, земли вовремя не пашутся, дороги
не чинятся, мосты разрушены, пожарного обоза почти нет, от пожарных сараев
остались одни столбы, школы капитально не ремонтируются и не расширяются,
5—10% домов занимаются шинкарством и спаивают остальных, ночами хулиган­
ство, озорство. И в такое время сельская власть не имеет никакой власти и не
может никого подстегнуть хотя бы 2 —3 сутками каталажки с заменою штра­
фом, стыдиться тут нечего. Власть за все отвечает, а раз так — она должна
быть твердая, приказывающая, а не разговаривающая и упрашивающая — какая
она есть теперь. Довольно митинговать, надо строить порядок. Партия должна
немедленно и этот пробел исправить, иначе деревня разложится окончательно
и хозяйственно, и морально.
7) Простите, еще несколько слов о социализме. Социализм — вещь пре­
красная в теории, не меньше христианства, и нам, крестьянам как единолични­
кам и собственникам, более всех пролетариев чувствующим на себе огромное
бремя хозяйской нужды и заботы о борьбе за существование, за целость и со­
хранность наших избушек на курьих ножках и дворов со сквозным ветром, осо­
бенно было бы интересно перейти к такой коллективной жизни, где бы меньше
было этих печалей и воздыханий. Но вот горе, грех в людях еще сильнее всей
этой нужды и заботы и раздвигает нас по отдельным норам и гнездам. От это­
го греха святые люди уходили в леса и пустыни, а грешные соглашаются жить
лучше голодной жизнью, лишь бы не зависеть от других и не связывать свой
хозяйский интерес: «Щей горшок, да сам большой». Апостолы и апологеты хри­
стианства за подтверждение истины своей веры и учения шли на кресты и кост­
ры, отдавались на растерзание в цирках (о тюрьмах нет и разговору), что, ко­
нечно, имело огромное влияние на народные массы в смысле распространения
учения. Апостолам и апологетам социализма нет никаких угроз и препятствий в
проведении его в жизнь. Если, скажем, группа людей станет совместно жить и
работать, обобществляя кроме труда и орудий производства даже домашний
быт, то никакое правительство в мире не станет их преследовать (конечно, если
они не выбросят лозунг борьбы и не будут иметь задачи Коминтерна).
Но вот на наше горе мы не видим серьезных примеров от серьезных людей,
которые бы на деле осуществляли в жизни социализм. Коммуны, колхозы! —
Но разве это пример? Кем они населены: горе-батраками, которые злобятся друг
на друга больше, чем мужики в деревнях. И все они спят и видят обзавестись
собственными углами и гнездами и, конечно, при первой возможности уходят и
обзаводятся. Это, так сказать, социалисты по нужде и в пример не идут. Почему
бы вам совместно со всеми крупными вождями, проживающими в Москве, в лич­
ной жизни не устроить настоящей идейной коммуны, какая бы была по сознанию
всех единоличников? О, я очень, очень желал бы этого. Занимаете, к примеру,
вы огромное здание на 2 —3 тысячи человек, общая кухня, столовая, прачечная,
хлебопекарня, швейная мастерская, а если можно, и курятник, и скотный двор
со свиньями и коровами. Вводите дежурства и строгую очередь (в месяц одиндва дня даже вы и Калинин могли бы уделять для этого время). Все ваши жены,
сестры и дочери по очереди моют полы, стирают, шьют и чинят белье, пекут
хлебы, стряпают на кухне, обслуживают столовую, следят за чистотой в коридо­
рах, уборных и т. п., личные комнаты в счет не идут, они остаются собственно­
стью. Мужчины топят печи, колют и носят дрова, воду (куда нужно), ходят за
скотом, привозят корм, дрова, муку и всю провизию на кухню и т. п. Во всем
строгий учет (как, к примеру, в казармах), ежедневно на доске расписывается
дежурство, количество продуктов, меню. То же и по другим отраслям народного
хозяйства. И, главное, во всем мир и согласие, и ни споров, ни брани, даже у
женщин. Конечно, в мильонах иллюстраций жизнь такой коммуны наглядно по­
казывалась бы во всем мире. Калинин, Сталин, верхи Советского правительства
в личной жизни ведут образцовую коммунальную жизнь со всей ее простотой и
материальной дешевизною. Да ведь наша беглая буржуазия полопалась бы с
досады и зависти, а крестьянству ничего бы не оставалось другого, как учиться у
вас и делать опыты. Все теперешние возражения потеряли бы под собой почву
и смысл.
Кажется, 14 съезд Компартии успокоился на примирительной фразе отно­
сительно нашей промышленности «последовательно социалистического типа», но
вот пока не проводится «последовательно коммунальная жизнь социалистическо­
го типа», на одной стропиле промышленности социализм не укрепить и не удер­
жать в массах. Пока его нет в личной жизни коммунистов наверху, он так и
останется гласом вопиющего в пустыне.
8) Худо, совсем худо в городах от того изобилия денег, которыми распола­
гают рабочие и служащие. Нарождается новый тип господ, а в особенности
барышень. На бедную женщину свалилось это несчастье, и она под его давлени­
ем развращается до неузнаваемости, делаясь из хозяйки и матери просто содержакткой. Духи, пудра, краски и т. п. гадость находят себе так много потребитель­
ниц, что куда там старым барыням. И что унизительнее всего, даже деревенские


девки все больше и больше занимаются этой гадостью, даже жены простых ра­
бочих, не говоря уже о советских служащих, получающих по 100—200 р., меч­
тают и заводят себе прислугу и такие модные птичьи костюмы и платья, в кото­
рых с трудом можно шагнуть на трамвай, а уж на извозчика без подсадки и
совсем нельзя. Отъелись, раздобрели до тошноты и хотят быть не помощницами
мужьям, а только содержантками, с прислугой и обстановкой. Летом, едучи по
городу в трамвае, я не знал, куда девать глаз от полуголого женского тела со
складками на толстых шеях. Куда там, наши крестьянки против них спички!
Я не знаю, когда мы придем к социалистическому устройству жизни личной и
общественной, но, чтобы не разводился омерзительный господский дух в совет­
ском союзе, это легко сделать теперь же, стоит только всех людей, живущих на
получках, поставить в свои рамки и окорнать так, чтобы не на что было наводить
туалеты и наращивать на своем теле лишний жир и мясо. Этот гнилой господ­
ский дух не приближает, а удаляет нас от социализма, и партия хорошо это по­
нимает.
Решивши написать вам это письмо, я руководился самым искренним и
серьезным желанием указать вам на те ненормальности, которые более всего
волнуют и тревожат крестьянство, надеясь, что хоть часть их вы измените в по­
литике партии в будущем.
Крестьянин Михаил Новиков
М. IL Новиков — И. Д. Кабакову 40
11 марта 1928 г.
Меня очень заинтересовала ваша статья в «Деревенской правде» № 17 от
3 марта «Очередные задачи колхозного строительства», и хотя я и знаю, что вы
человек занятый и не можете располагать временем для частных бесед и писем,
я все же не мог удержаться, чтобы не поделиться своими мыслями по этому во­
просу, надеясь внести в него и свою лепту рассуждений на основании многолет­
него опыта, тем более что я не заражен однобоким и непродуктивным пессимиз­
мом Лаврухина и не только не считаю Россию ничтожной, но твердо верю, что
помимо ее теперешних возможностей хозяйственного и культурного развития,
но и в своих старых географических границах она восстановится гораздо скорее,
чем это думают многие. Дело в том, что мы не тоскуем и не можем затосковать
по отделившимся от нас блудным детям в лице Эстонии, Литвы, Латвии, Фин­
ляндии и даже Польши — у нас и без того много простора и перспектив. Они
же тоскуют уже и теперь по этим просторам, стиснутые со всех сторон, как в
клещах. И нет ничего удивительного в том, что отдельные граждане этих горегосударств очень часто переходят нелегально нашу границу и стараются при­
строиться где-нибудь на старой работе. «Как хорошо было прежде,— говорили
они мне в 24 году в Бутырской тюрьме,— когда было можно от Варшавы до
Владивостока, от Одессы до Архангельска, взявши паспорт, свободно передви­
гаться и подыскивать соответствующую работу, и как плохо от безработицы те­
перь, когда нельзя шагнуть и шагу, чтобы не очутиться на границе. Черт бы по­
брал наших панов с их отдельной Польшей и Литвой!» Делать ставку на сближе­
ние с немцами они не могут, так как лучше нас знают немцев. А потому естест­
венным ходом экономической жизни они снова придут к нам и войдут в нашу
федерацию. Что русский народ не скрытный, не злобный и не мстительный, что
у него душа нараспашку — об этом знают во всем мире, а тем более эти наши
блудные дети, а потому и нет никаких причин нам тяготиться своим одиночест­
вом и изолированностью. Мы можем ни к кому не ходить по соседям. К нам же
еще придут с поклоном многие.
Извиняюсь, что сошел с основного вопроса, уж очень обидно за «ничтожную»
Россию! Что «выход из бедности и темноты в обобществленном труде, хозяйстве и
орудиях производства», как говорите вы, да кто же этого не знает и кто маломальски грамотный арифметически человек станет спорить, что кустарное про­
изводство любых предметов, в том числе и хлеба, выгоднее обобществленного
в труде фабричного производства? Но мне совсем непонятно, почему и вы, и дру­
гие представители партии, ведя пропаганду за коллективизацию, совсем опускаете
другую, не менее важную сторону жизни, личного поведения отдельного гражда­
нина, и не связываете ее тесно с коллективным возрождением. «Источник нище­
ты лежит в никудышней производительности труда»,— говорите вы, а я к этому
добавляю, что и эта никудышняя производительность, которая есть прямой ре­
зультат никудышнего поведения отдельной семьи и человека, не идет целиком
по прямому назначению на улучшение питания и обстановки жизни, а растрачи­
вается совершенно зря, себе же во вред, только от того, что люди не знают самой
первородной истины о том, что материальное благополучие может держаться
только на науке о безусловной трезвости, безусловного трудолюбия и безуслов­
ной бережливости и что вне этого не может быть спасения как в единоличной,


так равно и в коммунальной жизни. Перечисляя недуги некоторых коллективов,
вы и сами упоминаете о пьянке, о расхлябанности, о бесхозяйственности, а стало
быть, не можете не согласиться со мной. Да и кто же решится утверждать, что
и за отсутствием трезвости, трудолюбия и бережливости все же можно сколо­
тить хорошую материальную базу под любым — как личным, так и обществен­
ным предприятием, а тем более достичь высоты ее развития?
При каких условиях может хорошо наладиться материальная жизнь в кол­
лективе и в единоличном хозяйстве? Само собой, только тогда, когда на ее пути
не будет тех болячек, рытвин и ухабов, какие всегда были и, к сожалению, оста­
ются и теперь. Пьяный миллиард (а он вместе с самогоном, несомненно, уже
есть), религиозные суеверия, 64% всех пожаров от курильщиков, злоба и мсти­
тельность в частных отношениях, во имя которой сосед не дает жизни другому
соседу и также и подличает, и вредит ему на мильоны рублей (в общем масшта­
бе), 50% неграмотных — что, это способствует развитию хозяйства и улучшению
жизни? Помилуйте, какое тут развитие, когда один курильщик в семье за 60 лет
своей жизни прокуривает хорошее среднее хозяйство, а два — два. Когда по ми­
нимальному учету пьянство в 20 р. на семью в год с добавлением таких ужасов
и безобразий, как свадьбы в 100—200 р., какие бывают по статистике в среднем
через 12— 13 лет на семью, за 60 лет пропивается и прогуливается от 4 до 5
средних хозяйств, а за 25 лет от курильщиков и поджигателей выгорает и вся
Россия, а в то же время крестьянин жалеет потратить 5 коп. на книжку, какое
уж тут может быть развитие! И ужели вы можете верить серьезно, что и при
наличии всего этого убожества и язв можно построить хорошую и прочную жизнь
только на началах коллективизации?
О, о, а болезни и недуги в каждой семье, инвалиды труда и духа, постоян­
ные склоки и раздоры, геморрои от пьянства, удушье от курева, грыжи от тяже­
лой работы, чахотки, катары, боли желудка от ненормальной жизни и питания,
женские болезни, да ведь это же на каждом шагу и в каждой семье! Кому строить
новую жизнь с новой затратой массы труда, на кого опереться? Не на тех же, в
самом деле, батраков, которые когда-то и как-то выбились из колеи жизни и те­
перь, по нужде живя в колхозах, упорно мечтают о собственных хозяйствах,
норах и гнездах...
И когда вы сами сказали дальше, что «колхозы должны воспитать нового
человека», разумеется, сильного и душою и телом, а что они еще «не приступили
к разрешению этой главнейшей задачи и что и партячейки, и агрономы, и ком­
сомольские организации еще тоже очень мало сделали на этом фронте»,— я сразу
почувствовал к вам духовную близость, из этого я понял, что вы вместе со мною
понимаете все трудности этой задачи и болеете душой за все эти изъяны личного
поведения крестьян. Не видеть этого, не понимать, не болеть душой за все это
наше убожество, мне кажется, может только глупый или такой грубый себялюбец,
которому кроме своего личного интереса нет ни до чего прочего дела. Заговорил
же я об этих изъянах не потому, чтобы вступать в полемику с вами и доказы­
вать невозможность при таких условиях держать курс на коллективизацию.
Поверьте, что никто, кроме крестьян, так не чувствует больно и не несет так
много заботы и труда на поддержание своего единоличного гнезда и хозяйства.
Только подумать, что вот у нас 50 дворов, а более 200 построек: чего стоит под­
держивать их в исправности? И сколько надо пережить страха каждым летом за
их целость от огня, за легкую возможность сгореть в них живьем со всем семей­
ством! Или вот с этими болезнями, убожеством и инвалидностью. Какое несчастье
теперь вносит преждевременная смерть отца или матери в каждой семье; вдова
с малолетними детьми должна пропадать, не имея возможности справиться и с
детьми, и с хозяйством. Дети без матери у отца так же бывают заброшенными
щенками. И как бы просто все это разрешилось в коллективе в 50 семей, где
вместо 200 построек был бы один каменный или несгораемый дом, один такой же
двор для скота, рига для снопов и амбар для хлеба. Ни вдовы, ни малолетние
дети не были бы там в таком забросе и сиротстве, в каком они находятся теперь
в одиночной жизни, и никакие несчастные случаи и стихийные бедствия не были
бы так остро больны в коллективе, как они страшны в одиночестве.
Но в чем же дело, спросите вы? Да вот в том же самом, что для нового
дела нужны и новые люди, а новыми быть трудно, и никто ими не хочет быть, в
том числе и партийные. И вы с этим вполне согласитесь, когда я напомню, что
недавно писали, что при проверке колхозов и коллективов в них меньше всего
оказалось партийных, а уж им-то, казалось бы, там-то и надлежало и быть. Или
вот отдельные штрихи: лежал со мною молодой партиец в больнице, и когда с
ним рядом умер рабочий и часа три простоял до уборки ночью рядом с ним, у
него наутро резко поднялась температура, а ведь он ни в Бога, ни в черта не
верил. Или вот другой, который у нас в доме на указание моей жены на вред и
пагубность пьянства совершенно развязно ответил, что «мы это понимаем, а по­
тому и разрешаем пить только на ночь, чтобы не тратить на это времени днем».
А третий так же самоуверенно уверял меня, что от курева нет вреда и что сами
доктора говорят, что табак способствует выделению мокроты и уменьшению кам­
ней. И я думаю, вы согласитесь со мной, что такие партийные также непригодны


для строительства новой жизни. Но дело и не в этом. А в том, чтобы опроверг­
нуть мнение Лаврухина о том, что в коллективе никто не станет старательно ра­
ботать, как работают у себя, будучи хозяевами. Мысль не новая, и если вы
припомните, кажется, еще в 21-м году при учреждении в Москве Института труда
«Известия ВЦИКа» на своих страницах очень остро ставили этот вопрос и вы­
сказывали свою надежду, что институт этот, изучивши психологию человека,
найдет средство, чтобы прививать трудовую бациллу к организму, после чего
«и без хозяйских настроений,— как выражалась газета,— человек стал бы рабо­
тать так же усердно, как и при этих настроениях». Чем кончились эти изыска­
ния — не знаю. Но пословицу подходящую приведу: «Клин клином вышибай»,—
говорит она. И эта пословица, пожалуй, нам и пригодится, чтобы устыдить Лав­
рухина. А когда вы говорите, что «на колхозовской земле, с колхозовскими ору­
диями следует трудиться по-человечески, не допуская лени и расхлябанности», вы,
собственно, не даете никакого противовеса «хозяйским настроениям и интересам»
и не подвигаете дела вперед. Что поделаешь, и все так понимают, но не делают.
Вот спекулянтам нет нужды прививать трудовую бациллу, они и без того лезут
из кожи. Почему? Да потому, что у них много интереса и очень строгий погон­
щик, именуемый конкуренцией. Это мы и давайте запомним и мало того, но и
применим этот же интерес и погонщик и в деле коллективизации крестьянского
хозяйства и жизни. Как так? А вот как! Вы говорите, что в коллективах выше
товарность земли, выше урожаи с десятины и приводите цифры 60—80 пуд.
В общем, это хорошо, но малоубедительно для всех порядочных крестьян, любя­
щих землю и труд. Ну что это за достижения, когда и в одиночных хозяйствах
бывает то же самое: 60, 70, 80. А нередко и больше того (у меня за все 40 лет
рожь всегда бывала от 70 до 90 пуд., а овес от 60 до 90). Нет, им нужно поста­
вить другие цифры, скажем, от 80 до 100 пуд. на десятину и притом сказать на­
перед, что все то, что будет сверх 80, то пойдет в их личное распоряжение сверх
всякого жалованья и пайка! Вот это и будет их интересом и погонщиком в проти­
вовес хозяйским настроениям. А те, к примеру, коллективы, кои дадут на круг
более 100 пуд., должны освобождаться от налога совсем, а вся цифра налога
распределяться меж его членами опять же сверх жалованья и пайка. Таким же
образом ввести премирование и хорошей личной работы внутри самого коллек­
тива. Само собой разумеется, что таких колхозников не следует стеснять рабочи­
ми часами. Само дело лучше всяких правил покажет, когда и сколько часов нуж­
но работать. Вот когда крестьянин увидит более интереса при меньшей заботе и
страхах в коллективе, чем в своем разоренном на курьих ножках хозяйстве, тог­
да все его думы направятся в эту сторону. Но уж если коллективы — так кол­
лективы, по типу фабрик, с одним теплым двором для скота, одною несгораемой
ригой и амбаром для хлеба и одним жилым помещением, светлым и чистым. Все
другие формы лишь паллиативы, которые, не достигая цели, порождают только
массу греха и неприязни.
Но это, разумеется, дело длительное. А пока что необходимо установить
контроль над крестьянской работой в единоличном хозяйстве, как он введен и у
рабочих. Нужно добиться того, чтобы не портить землю, не разваливать на края
полос из года в год. Нужно заставить исполнять хоть минимум того порядка в об­
работке для каждой местности, при котором не должно быть урожая ниже 50—
60 пуд. И я очень удивляюсь, почему и на эту сторону дела до сих пор не обра­
щают внимания, не сделают исследования работ на месте, чтобы в каждом селе­
нии узнать: кто как работает и отчего у одного урожаи в 70—90 пуд., а у другого
(у большинства) 50—60. Ведут агитацию за чистосортные семена, травосеяние,
многополие, корнеплоды, искусственное удобрение, а на способы обработки и не
смотрят, а ведь в этом все дело. Пока не будет настоящей хорошей работы, все
другие культурные начинания пойдут прахом. А такой хорошей настоящей ра­
боты у крестьян после революции стало гораздо меньше, все теперь делается
кое-как, наспех, лишь бы была соблюдена видимость. А от этого и меньше стало
общей товарности и для вывоза, вместо прежних 900 миллионов не остается и
100—200. Говорить же о том, что теперь сами крестьяне стали есть больше хлеба,
как это говорили на прошлом съезде советов и партии, это глубоко неверно.
Кроме того, нужно как можно скорее выпустить специальный заем для пересе­
ления и расселения, преследуя сразу две цели: и скорейшего разрежения густо
населенных мест, и насаждения небольших коллективов, в 20—50 домов, из та­
ких переселенцев и расселенцев. Это самая неотложная задача для развития
сельского хозяйства в настоящее время. На готовые и земельноустроенные уча­
стки охотнее всего пойдут малоземельные крестьяне коллективом, тут для всех
такая очевидная выгода и расчет, против которых никто не возражает. Дело
переселения и расселения не менее важно, чем и развитие нашей промышлен­
ности, а потому и должно идти рука об руку. Помилуйте, как не быть безрабо­
тице, когда из деревни так и бегут в города? А отчего бегут, да оттого, что и
земли-то на семью 5—6 десятин, а посеву из них 3 —4. Ведь на таком посеве
только и можно жить впроголодь, без удовлетворения и самых насущных нуждПоневоле и бегут на сторону искать лучшего, увеличивая кадры безработных.
Вот это мне и захотелось сказать вам по прочтении вашей статьи, заранее


надеясь, что мои мысли не совсем чужды и вам, и всем общественным работни­
кам, для которых личная жизнь не стоит на первом плане.
Крестьянин Михаил Новиков

М. П. Новиков — А. М. Горькому 44
23 апреля 1935 г.
Уважаемый Алексей Максимович.
Я прочитал ваше письмо о написании «Истории деревень» 42, и это придало
мне смелости написать вам.
Я тот самый «дед Новиков», которого вы так расхвалили в письме из Сор­
ренто от 9 апреля 1929 года по поводу нашей с сыном книжечки «Дедовские
порядки на пересмотр». В этом письме, между прочим, вы сказали: «Хорошо бы,
Новиков-дед, если бы вы написали историю о великом труде жизни вашей, по­
пробуйте, напишите». А раньше, еще в 1910 году, за неделю до «ухода», покой­
ный Л. Н. Толстой, у которого я ночевал последнюю ночь, тоже говорил мне:
«Вам не нужно разбрасываться, а нужно только описать свою жизнь, в ней так
много интересного и поучительного, обязательно опишите».
Тогда же я стал, между другими делами, вести свои мемуары, но потом за­
бросил. И только подтолкнутый вами, опять продолжал и довел их до дней ре­
волюции (вышло листов на пятнадцать печатных). Но, конечно, писания вышли
такие, которые для теперешнего времени для печати не интересны и не к лицу
по идеологии. Понимая это и желая их все же сохранить (а мне это было страш­
но трудно, так как у меня на моей жизни было 10 арестов и обысков и много
моих рукописей были взяты безвозвратно), я передал их в Центральный Лите­
ратурный музей 43. Теперь меня подмывает продолжать свои мемуары с начала
революции, излагая все события без прикрас, как они были в натуре и как они
влияли на экономику, психику и бытовой уклад крестьянской жизни. Конечно, и
такая работа для настоящего момента совсем не пригодна, но через сто лет «для
отображения эпохи», наверно, была бы и нужна и ценна. Вот если бы вы дали
мне «гарантию безопасности» для данного времени, я с большой любовью взял­
ся бы за эту работу или при той же гарантии я мог бы написать вам «Историю
своей деревни» после 1861 года и до революции, которая могла бы быть нужна
как введение к истории деревни и послереволюционной. Жизнь и старой и новой
деревни проходила и проходит у меня на глазах, при моем непосредственном уча­
стии и работе, а потому она вышла бы только правдивой. Или, если нужно, на­
пишу коротенько о некоторых неувязках колхозной работы, тормозящих и уро­
жаи, и бытовую сторону жизни колхозников. Напишу, конечно, тоже не для га­
зеты, а чтобы вы видели, что в ней есть уродливого и что надо изменить и ис­
править.
Потом я узнал, что в будущем ноябре готовится юбилей 25-летия смерти
Л. Н. Толстого. Как близкому к нему человеку не надо ли написать о нем воспо­
минания? На что сделать упор?
Так вот, из 4-х моих тем выберите, что по-вашему нужнее и важнее и укажи­
те на это, сделавши пояснение о том, что главное в ней нужно осветить и вспо­
мнить.
Очень бы хотелось хоть чем-нибудь быть полезным на этой работе, так как
по старости лет на колхозной работе я уже плохой работник. Да и не ладилось у
меня до сих пор с этой работой, так как начиная с 30-го года, с момента «голово­
кружения от успехов», вместо того чтобы воспользоваться моим большим опы­
том в сельском хозяйстве для колхозной работы, меня стали травить ради карье­
ры одного здешнего «работника» (ныне удаленного из района), и почти все эти
годы я находился в нетях и по нужде и по необходимости не мог работать в кол­
хозе. Хотя последние три года понемногу и работал, и успел вызнать всю суть
того, что в нем мешает и нормальной жизни, и нормальной работе и урожаям.
Если найдете нужным, отвечайте.
С приветом
крестьянин М. П. Новиков

Примечания
1 Новиков Петр К узьм ич, к р естья н и н -бед н я к , из сем ьи к р еп остн ы х. Имел 13 сы ­
н овей , из к отор ы х ч ет в ер о вы росли взр ослы м и , в том чи сле М ихаил П етрович Н овиков.
2 Н овиковы А дриан П етрович, сл уж и вш и й л акеем у к н я зя Г. А. В олк онск ого, ав­
тор «З ап и сок лакея»; Иван П етрович, р абочий и зд ат ел ь ст в а «П осредник»; Павел П етро­
вич, к онторщ ик в М оскве, др уг п оэт а П олеж аева.
3 Б онч-Б руевич Владим ир Д м итриевич (1873 — 1955), л и т ер ат ур ов ед , и сторик, о бщ е­
ственны й дея тел ь . Был х ор ош о зн ак ом с Н овиковым, п ом огал его сем ь е.


лпТ1 Воззвание «Опомнитесь, люди-братья» было написано в Ясной Поляне друзьями
и последователями Л. Н. Толстого. В октябре 1914 г. в деревню к Новикову приехал толстовец И. М. Трегубов (1858—1931), сотрудник изд-ва «Посредник», с предложением
м ^ 7 лИС?оо«?°3 т?ание‘ ^ декабря 1915 г. М. П. Новиков писал адвокату Н. К. Муравьеву
ц о/и iyjb): «Из его слов я понял, что оно предназначается главным образом для рас­
пространения в нейтральной печати, чтобы вообще таким путем воздействовать на меж­
дународную общественную совесть, на почве противоречия войны, как греха, христиан­
скому учению, с призывом содействовать миру и любви... О распространении среди рус­
ского населения, для противодействия правительству в ведении войны не было и не
могло быть речи...» (ОР ГМТ, фонд Н. К. Муравьева). Защитником Новикова в суде был
известный адвокат В. А. Маклаков (1869—1957).
Новикова Макрина Ивановна.
® Новиков Сергей Михайлович.
Сергеенко Петр Алексеевич (1854—1930), литератор, автор книг и статей о
Ванновскии ПетР Семенович (1822 —1904), военный министр в 1881 —1897 гг.
Л. Н. Толстой отказался от прав собственности, подписав 17 апреля 1891 г.
дарственную бумагу в пользу семьи. В июле 1892 г. раздел был завершен.
10 В 1896 г. за осуждение затрат нЗ. коронацию императора Александра III Нови­
ков был разжалован, выслан в Варшаву, а затем в Тургайскую область в форт Карабутак, где около года пробыл под усиленным надзором.
11 Дрожжин Евдоким Никитич (1866 —1894), сельский учитель; Ольховик Петр
Васильевич (р. 1875), крестьянин Харьковской губернии, упоминается в статьях
Л. Н. Толстого «Две войны», «Закон насилия и закон любви», «Одумайтесь!»; Середа Ки­
рилл (р. 1875), крестьянин Харьковской губернии. Все трое осуждены за отказ от воен­
ной службы и отправлены в дисциплинарный батальон. Толстой хлопотал за них.
2 Цингеры Иван Васильевич, Николай Васильевич и Александр Васильевич, ря­
занские помещики, сыновья профессора математики Московского университета Василия
Яковлевича Цингера.
13 Анучин Дмитрий Николаевич (1843—1923), редактор газеты «Русские ведомо­
сти», академик, профессор Московского университета, антрополог и географ. 21 октяб­
ря 1910 г. Л. Толстой писал ему: «...Михаил Новиков, кроме того, что очень хороший
человек, еще и даровитый, самобытно мыслящий писатель. Я думаю, что статьи его
могут пригодиться «Русским ведомостям» (82/201).
14 Короленко Владимир Галактионович (1853 —1921). Письмо Л. Н. Толстого о Но­
викове к нему неизвестно.
15 С 8 сентября 1901 г. по 25 июня 1902 г. Толстой для поправления здоровья
жил в Крыму, в Гаспре. Владелица имения — графиня Софья Владимировна Панина
(1871 —1957), знакомая Толстых. Ей также принадлежало перед революцией подмосков­
ное Марфино. Впоследствии занимала пост товарища министра народного просвещения
во Временном правительстве. После Октябрьской революции — в эмиграции.
16 В августе 1910 г. Толстой гостил в имении Кочеты Орловской губернии у до­
чери Т. Л. Сухотиной.
17 Толстая Александра Львовна (1884—1979). младшая дочь писателя.
18
Чертков Владимир Григорьевич (1854—1936), друт и единомышленник Л. Н. Тол­
стого, издатель его произведений. Сыграл значительную роль в обострении семейных
отношений Толстого. Редактировал воспоминания М. П. Новикова о Толстом. Отношение
Новикова к семейной драме Толстого и к жене писателя формировалось во мно­
гом под влиянием Черткова. Отсюда неоправданно резкие характеристики Софьи Анд­
реевны.
19 В 1883 г. Толстой выдал жене доверенность на ведение всех его имуществен­
ных дел.
20 П охор оны Л. Н. Т олстого сост оя л и сь 9 н оя бр я (ст. стиля) 1910 года.
21 Т олстом у бы ла ч у ж д а и н еп р и я тн а мы сль о состав л ен и и оф и ц и ал ьн ого за в е ­
щ ан и я. В св оем дневн и ке 27 марта 1895 г. (53/14— 16) п од в п еч атл ен и ем от см ерти
Н. А. Л ескова и о ста в ш егося п осле н его зав ещ ан и я Толстой сдел ал за в ещ а т ел ь н о е р а сп о ­
р я ж ен и е, в котор ом писал; «П раво н а и зд а н и е м ои х сочи н ен и й ... п р ош у м ои х н а сл ед н и ­
ков п ер ед а ть о б щ ест в у, т. е. отк азаться от ав тор ск ого права. Но только п р ош у об этом
и никак н е за в ещ а ю . С дел аете это — х ор ош о. Х орош о б у д ет эт о и для в ас, н е сдел аеет е — это ваш е д ел о. Зн ач и т, вы н е могли этого сдел ать. То, что соч и н ен и я мои п р о ­
давал и сь эти п о сл ед н и е 10 л ет, бы ло сам ы м тяж елы м для м еня делом в ж и зн и » . Р а зб о р
в с е х св ои х б у м а г по эт ом у р а сп о р я ж ен и ю Толстой п р едостав л ял С. А. Толстой, В. Г. Ч ерт­
к ову и ф и л о со ф у Н. Н. С трахову. Толстой вновь вы разил свою волю, чтобы Ч ер т­
ков вм есте с С. А. Толстой р а зо б р а л остав ш и еся п осл е его см ер ти бум аги , в письм е к
Ч ерткову от 1 3 — 26 мая 1904 г. <88/327). В. Г. Ч ертков н еод н ок р ат н о п обуж д ал Толстого
н а п и сать оф и ц и а л ь н о е за в ещ а н и е, м оти ви р уя свою н астой ч и вость тем , что С. А. Толстая
и сем ья н е вы полнят воли п и сател я . 22 июля 1910 г. Толстой п одп и сал сост ав л ен н ое
ю р и стом Н. К. М уравьевы м зав ещ ан и е, согл асн о к о тор ом у право л итер атур н ой со б ст ­
в ен н о сти на его соч и н ен и я п р едостав л я л ось доч ер и А. Л. Толстой с тем , чтобы она
им н е в осп о л ь зо в а л а сь и чтобы в се соч и н ен и я Т олстого не были «н ичьей частн ой с о б ­
ств ен н о ст ь ю » . П раво и здан и я р ук оп и сн ого н асл ед и я п р едостав л я л ось В. Г. Ч ерткову.
22 М аковицкий Д уш ан П етрович (1866— 1921), дом аш н и й врач Толстого в 19 0 4 —
1910 гг.; еди ном ы ш л енн и к п исател я.
23 Д осев Христо Ф еодосьеви ч (1887 — 1919), бол гар ск и й п и сател ь, п осл едов ател ь
Толстого, в 1907 г. ж ил у В. Г. Ч ерткова в Т елятин к ах н еп о д а л ек у от Я сн ой Поляны;
ав тор восп ом и н ан и й о Л. Н. Толстом.
24 И зв естн о б о л ее двадц ати п и сем М. П. Н овикова к Т ол стом у и 8 ответн ы х п и ­
сем п и сател я.
20 В 1 9 0 4 — 1906 гг. Толстой н ап и сал р яд статей: «Об общ ест в ен н ом д в и ж ен и и
в Р о сси и » , «Единое н а п о тр еб у » , «Великий гр ех», «К онец в ека», «О бращ ение к русск и м
лю дям . К п р а в и тел ь ств у, р ев ол ю ц и он ер ам и н а р о д у » , в к отор ы х р езк о отр и ц ател ьн о вы­
ск азы в ал ся о н а си л ь ст в ен н ы х д ей ст в и я х и п р ави тельств а, и р ев ол ю ц и он ер ов . В се р е ­
волю ции, по м н ен и ю п и сател я , «стр ем я тся только к том у, чтобы п ер ем ен и ть одн у
ст а р у ю ф о р м у н асилия на новую , точно так ж е осущ еств л я ем ую н асил и ем и н есущ ую
с собой те ж е бед ств и я ... То ж е, что бол ьш и н ств о р ев ол ю ц и он ер ов в ы ставляет новой
осн овой ж и зн и со ц и ал и ст и ч еск ое у ст р о й ств о , к отор ое м ож ет быть д ости гн уто только
сам ы м ж ест о к и м н аси л и ем и к отор ое, есл и бы к огда-ни будь и было д ости гн уто, ли­
ш ило бы л ю дей п о сл ед н и х остатков св ободы , п ок азы в ает только то, что у л ю дей эти х
н ет н и к ак и х н овы х осн ов ж и зн и » (36/260).
26 В сер о сси й ск и й к р естьян ск и й со ю з — м ассов ая п оли тическая ор ган и зац и я
к р ест ь я н ст в а , в озн ик ш ая в 1905 г. п од р ук оводством эс ер о в . С ою з тр ебовал п оли ти ­
ч еск и х св о б о д , отм ены частн ой соб ст в ен н о ст и на зем л ю , н ем ед л ен н ого созы ва У чреди­
тел ь н ого со б р а н и я . К к он ц у 1906 г. р асп ался .
27 П исьм о Л. Н. Т олстого от 24 ок тября 1910 г. с п р ось бой п рин ять в д ер ев н е
и п оды ск ать для н его х а т у (8 2 /2 1 0 — 211).


Во врем я п о сл ед н его п осещ ен и я Я сн ой Поляны М. П. Н овиков получил от
Толстого р ек о м ен д а тел ь н ое п исьм о к Конш ину: «П росьба к вам, А л ек сан д р Н иколае­
вич: мой стары й зн ак ом ы й и еди ном ы ш л енн и к и очень почтенн ы й ч ел овек , к р ест ь я ­
нин М ихаил Н овиков, ж ел ал бы пом ести ть св ои х д ет ей на р аботу. Если эт о возм ож н о,
то вы очень о б я ж ет е м еня... Лев Толстой». Коншин А л ек сан др Н иколаевич (1867—
1919), сын и зв ест н о го ф абр и к ан та в С ер п ухов е, зн ак ом ы й Толстого с 1898 г., ок а­
зы вал ф и н а н со в у ю п о д д ер ж к у и зд ател ьств у «П осредн ик », в 1899 г. соп р ов ож д ал в Ка­
н аду д у х о б о р о в .
29
П ерпер И осиф И осиф ович (1 8 8 6 — 1965), л итер атор , и зд ател ь ж ур н ал а «В егета­
р и ан ск ое о б о зр ен и е» , п осл ед ов ател ь Толстого.
30 Новиков п р иводит слова к р естьян и н а Василия К ирилловича Сю таева (1819—
1892), к отор ого вы сок о цени л Толстой. Лев Н иколаевич ч аст о в р азгов ор е и в п и сь м ах
уп отр ебл я л это в ы р аж ен и е. «Все в т абе, как говорил С ю таев»,— писал Толстой И. И. Гор.
бун ову-П осадову.
31 Толстой С ергей Львович (1863— 1943), стар ш и й сын Л. Н. Т олстого, зем ск и й
д ея тель, м узы к ант.
32
Ч ерткова
А н на
К онстан тин овн а
(роэкд.
Д и терихс;
185 9 — 1927),
ж ен а
В. Г. Ч ерткова.
„
33 В 1923 г. М. П. Новиков п р овел три с п оловин ой м еся ц а в Т ульской тю рьм е.
См.: «Факты м оей ж и зн и ».
34 Тихон (Белавин; 1865— 1925), Святитель; один н адцаты й П атр иар х М осковский
и в сея Р о сси и с н оябр я 1917 г. Б лю ститель чистоты п р авосл авн ой веры . П ы тался п р и ­
остан ови ть н ебы валы е гон ен и я, обр уш и в ш и еся с п ер вы х дней п обеды р ев олю ц ии на
Р у сск у ю П р авославную церковь.
85 Булыгин С ергей М ихайлович (1889— 1943), сы н т ул ьск ого п ом ещ и к а, п о сл ед о ­
ватель Толстого.
36 Г орбун ов-П осадов Иван И ванович (1864— 1940), р ед ак т ор и и здател ь «П оср ед­
н и к а», бл изк и й зн ак ом ы й Толстого.
37 Б улгаков Валентин Ф едорович (1886— 1966), сек р ет ар ь Т олстого в 1910 г.
38 Попов С ергей М ихайлович (1887— 1932), сы н п ет ер б у р г ск о го ч и новн ик а, п о­
сл едовател ь Толстого.
39 Н овикова А н на М ихайловна (1902— 1992), дочь М. П. Н овикова, п р о ф е ссо р ф ольк л ор и ст. С охран ила ун ик ал ьны й ар хи в св о его отца, п ер ед а л а его в дар м у зею
Л. Н. Толстого.
40 К абаков Иван Д м итриевич (1891— Г937У, парти й ны й дея тель, и з сем ь и ч ер н ор а­
бочего; член ЦК ВКП(б). В 1924— 1928 гг. сек р ет а р ь Т ул ьск ого губком а.
41 В ероя тн о, п и сь м о н е бы ло отослан о.
__
42 В «Л и тературн ой га зет е» № 11 от 24 ф ев рал я 1935 г. и в «П равде» № 55 от
25 ф ев рал я 1935 г. бы ла оп убл и к ован а статья А. М. Горького «И стория д ер ев н и », в к о­
торой говор и лось о н еоб х о д и м о ст и н ап и сан и я «И стории д ер ев ен ь » . И здан и е н е бы ло
OT»VTTTPrTRтгри о
43 П одлинник в осп ом и н ан и й , п ер ед ан н ы й В. Д. Б онч-Б р уеви чу, х р а н и т ся в МИР
в П етер бур ге.
П у б л и к а ц и я и к о м м ен т а р и и
Л . В. ГЛАДКОВОЙ .


Дорогие наши читатели!
НАЧИНАЕТСЯ ПОДПИСКА НА ЖУРНАЛ «ОКТЯБРЬ»
НА ПЕРВОЕ ПОЛУГОДИЕ 1995 ГОДА.
Стоимость подписки:
на месяц — 4000 рублей
на три месяца — 12000 рублей
на полгода — 24000 рублей
плюс надбавка местных отделений связи.
Подписка принимается всеми отделениями связи.
МОСКВИЧИ И ЖИТЕЛИ МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ МОГУТ НЕ
ПЛАТИТЬ НАДБАВКУ. Для этого достаточно оформить подписку непо­
средственно в редакции, на улице «Правды», 11, и получать журналы у
нас.
Телефон для справок 214-62-05
lW#wif£Te|>cT*b ш з к

#. О Н

Российски

Федерации
га terу
АБОНЕМЕНТ на журнал

Октябш
(кайм-гчУзй

*«.**<>

__________
hi

'

73293

и*деке «здааяя!
|Коли„ стм

________|хо>4КДг«гов

19

год

по

Л Л

3 А. А _а_

Куда

•|

Кому ,

цесяцди:

j i ii и
•

•

я

(фдмиляя. нцлцлалы)
3 .
ДОСТАаОЧИАЖ 5САЗ»ГО*1!С&
НМ

т

«egто

ЖУ9Ш
ЛЛ

73293

(и4

«дa

Октябрь
fid кй?«д*гу ------- руб. _ _ к о я .: Колмяовгж
СталЪАЫйлШtcoert 5* доставку
t<№t
я я ^ р у ' 6 -.^ _ К 0 П .

ГОД П0 idвс яд а м;
9f j1r1rm0tmI| taЦ
rui* JS
.1 ffi^
X jA jJ . j J- А А
ги 19

Куда

1...... ........................... i .
(«e-rrdttbtft

_
(*ЛР*С>

& * I ______________________ ______________

Lfeaiuuutt,


Стоимость подписки:
на месяц — 4000 рублей
на три месяца—12000 рублей
на полгода—24000 рублей
плюс надбавка местных отделений связи.


Индекс 73293

1400 руб.

«ОКТЯБРЬ»
В портфеле редакции:
Марк АЛДАНОВ. Бред. Р о м а н .
Юрий АИХЕНВАЛЬД. Дон Кихот на русской почве. К н и г а э с с е .
Анатолий АНАНЬЕВ. Призвание Рюриковичей, или Тысячелетняя за­
гадка России. Книга вторая.
Александр БОРОДЫНЯ. Гонщик. Р о м а н .
Юрий БУНДА. Желтый дом. П о в е с т ь .
Борис ВАСИЛЬЕВ. Новая повесть.
Игорь ВОЛГИН. «В виду безмолвного потомства...». Достоевский и ги­
бель русского императорского дома. Окончание.
Евгений ДОЛМАТОВСКИЙ. Очевидец. Писатели на войне.
Евгений ЗАМЯТИН. Записные книжки. 1921 —1931 годы.
Вяч. Вс. ИВАНОВ. Воспоминания о Борисе Пастернаке.
B. КАРДИН. Необъявленная война.
Бахыт КЕНЖЕЕВ. Портрет художника в юности. Р о м а н .
Михаил ЛЕВИТИН. Убийцы вы дураки. Р е к о н с т р у к ц и я р о м а н а .
Юрий НАГИБИН. Всполошенный звон. Книга о Москве.
Людмила ПЕТРУШЕВСКАЯ. «Дикие животные» и другие сказки.
Михаил ПРИШВИН. Дневники. Конец 30-х годов.
Евгений ПЕРЕМЫШЛЕВ. Сентиментальное путешествие. П о в е с т ь .
Михаил РОЩИН. Дневники, рассказы, эссе.
Жан-Поль САРТР. Возмужание. Р о м а н (на русском языке публику­
ется впервые).
Стихи Б. АХМАДУЛИНОЙ, О. БЕШЕНКОВСКОИ, С. ГАНДЛЕВСКО­
ГО,' Б. КЕНЖЕЕВА, В. КРИВУЛИНА, Л.. ЛОСЕВА, Ю. МОРИЦ,
И. ПОМЕРАНЦЕВА, В. СОСНОРЫ.
Из литературного наследия Н. ГЛАДКОВА, Н. ЗАБОЛОЦКОГО,
Ю. ОЛЕШИ.
Серия статей экспертов Центра экономических и политических исследо­
ваний (ЭПИцентра) — Г. ЯВЛИНСКОГО, Т. ЯРЫГИНОЙ, А. МИХАЙ­
ЛОВА, С. ИВАНЕНКО, Г. МАРЧЕНКО — о проблемах реформируемой
России.
«Жизнь в искусстве»: размышления, воспоминания, дневники Р. БЫКО­
ВА, Евг. ГАБРИЛОВИЧА, В. ЛИВАНОВА, В. СИДУРА, В. МЕРЕЖКО
C. ЮРСКОГО.
Критические статьи
Д. БАКА, М. ГАСПАРОВА, Е. ИВАНИЦКОЙ, К. КОБРИНА, Е. ПЕРЕМЫШЛЕВА, Л. САРАСКИНОИ, А. ЭТКИНДА.

Для журнала работают:
М. АРДОВ, В. МАКАНИН, В. ПОПОВ, В. ТОКАРЕВА, Л. УЛИЦКАЯ
А. ЭППЕЛЬ.

Следите за нашей рекламой