ISSN 0132-0637

НЕЗАВИСИМЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ РОССИИ
ИЗДАЕТСЯ С МАЯ 1924 ГОДА

6
1994
ИЮНЬ

Общественный совет: Л. БАТКИН, Ю. БУРТИН, В. БЫКОВ.
Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН, А. ГЕЛЬМАН,
Д. ГРАНИН, Ю. КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ, Д. КУГУЛЬТИНОВ,
А. КУРЧАТКИН, Ю. МОРИЦ, Р. САГДЕЕВ, Л. САРАСКИНА,
Вад. СОКОЛОВ, Л. ФИЛАТОВ, И. ФИЛОМЕНКО, Ю. ЧЕРНИЧЕНКО, Р. ЩЕДРИН.

'•ЙРК'*

-НЛ-‘

О

M

E

ft Р

Е

ПРОЗА И ПОЭЗИЯ
Игорь ВОЛГИН.
«В виду безмолвного потомства...» Достоевский и гибель
русского императорского д о м а ............................................
Ной РУДОЙ.
Перед боем. С т и х и .

,

,

................................................

Юрий РЯШЕНЦЕВ.
В Маковниках. И больше нигде. Р о м а н . Продолжение

3

65

.

ВО

Ирина ГРИВНИНА.
Возвращение в Серебряный Бор. С т и х и ......................

118

Марина УРУСОВА.
Р а с с к а з ы ..........................................................................................

121

Д. МЕРЕЖКОВСКИЙ.
Иисус Неизвестный. Продолжение

127

.

.

...........................

ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ
Леонид БАТКИН.

142

Петрарка» на острие собственного пера

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

Это светлое имя — Пуш кин
В. НЕПОМНЯЩИЙ. На полях «Онегина». Из дневника
пушкиниста * Эдуард БАБАЕВ. Что писали свежие га­
зеты пушкинских времен. ^ Валентин БЕРЕСТОВ. Пушкин
рассказывает о своем детстве. % М. А. ЦЯВЛОВСКИЙ.
Из неизданного. Вступление Н. И. Михайловой . . .

170

ОТКЛИК
На книгу Н. А. Добрюхи «Рок из первых рук»
(Валерий Волков) ...........................................................

. .

192

Главный редактор ▲. А. АНАНЬЕВ.
Редакционная коллегия И. 44. БАРМЕТОВА (заместитель главного
И. А. БРЯНСКАЯ, Н. К. ЛОШ КАРЕВА (первый заместитель главного
И. К. НАЗАРОВА (отв. секретарь).
Коммерческий директор Л. Б. ЖУРАВЛЕВ.

редактора),
редактора),

Технический редактор Т. С. Т р о ш и н а .
Учредитель— трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь».
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.
Сдано в набор 27.04.94.
Подписано к печати 23.05.94.
Формат 70X108Vie*
Высокая печать.
Уел. печ. л. 16,80.
Уел. кр.-отт. 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 55 000 экз.
Заказ № 1417.
Цена 360 руб.
В розницу — цена свободная.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, ул. «Правды», 11.
Телефоны: главный редактор — 214-62-05, заместители гл. редактора — 214-63-64,
214-69-37, ответственный секретарь— 214-34-44, отдел прозы—214-51-68, отдел поэзии—
214-69-37, отдел критики — 214-71-34, отдел публицистики — 214-60-24.
Телефакс: 214-50-29.
Типография издательства «Пресса». 125865 ГСП, Москва, А-137, ул. «Правды». 24.
© «Октябрь». 1994. При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна.

Игорь

ВОЛГИН

<сВ
в
и
Д
У
6 е 3 м о л в н о г о
п о т о м с т в а ...»
ДОСТОЕВСКИЙ И ГИБЕЛЬ РУССКОГО
ИМПЕРАТОРСКОГО ДОМА

Глава десятая. Последний день государя
Слово, данное в Бабигоне

О

июньской книжке «Русского вестника» за 1880 год, где печатались
очередные главы «Братьев Карамазовых», было помещено историчес­
кое изыскание А. Сулоцкого, названное так: «Княжна Екатерина Алексеев­
на Долгорукая в ссылке в Березове и в монашестве в Томске».
Появившаяся за несколько недель до тайного брака государя с княж­
ной Екатериной Михайловной эта статья не показалась бы внимательному
читателю (а к таковым, без сомнения, принадлежал и автор «Братьев Ка­
рамазовых») случайной. Редактор «Русского вестника» не любил развле­
кать публику без видимой цели.
Речь в статье шла о судьбе невесты Петра II. После падения и ссылки
в 1727 году Александра Меншикова, дерзнувшего замыслить бракосоче­
тание собственной дочери с одиннадцатилетним внуком Петра Великого,
устройством матримониальных дел юного императора озаботились князья
Долгорукие. Невестой второго Петра стала старшая его тремя годами Ека­
терина Долгорукая. Но накануне свадьбы юный царь скончался от оспы.
Попытка Долгоруких провозгласить еще не обвенчанную княжну законной
императрицей (с этой целью было подделано завещание покойного) закон­
чилась полным крахом. Взошедшая на престол Анна Иоанновна жестоко
посчиталась с семейством: князья Долгорукие были отправлены в ссылку,
а спустя восемь лет не без участия Бирона истребованы оттуда и казнены.
Полтора века спустя еще одна Долгорукая, Екатерина Михайловна
(княгиня Юрьевская тож), посетит со своим венценосным спутником город
Митаву и, присутствуя при вскрытии усыпальницы с прахом помянутого
Бирона, ударит, как сказывают, по лицу бывшего герцога Курляндского —
в результате чего у трупа отвалится нос. Так осуществится кровная месть.
Поступок княгини Екатерины Михайловны (если только он действи­
тельно имел место) обличал характер и темперамент. Правда, ни то, ни дру­
гое не могло привлечь к себе симпатии старого двора. Те, кто имел счастье
служить покойной императрице, старались сохранить верность усопшей и
на все попытки новой подруги государя к сближению отвечали ледяным
холодом. «Было ощущение, что меня и всю Россию обесчестили»,— пишет
графиня А. А. Толстая, глубоко уязвленная тем, что ей приходится закуПродолжение, Начало см. «Октябрь», 1993, №№ 11 — 12.

сывать за одним столом с самозванкой, чьи манеры к тому же не вызыва­
ют у воспоминательницы ни малейших восторгов. Впервые услышав голос
княгини Юрьевской, А. А. Толстая была фраппирована. «Она говорила,—
язвительно замечает графиня Александра Андреевна, — почти не открывая
рта, и, казалось, слова ее выскакивали сквозь нос. Молчание ей более все­
го шло к лицу. Оно украшало ее во всех отношениях».
Правда, свидетельствам А. А. Толстой следует доверять с большой
осторожностью. Она взирает на княгиню Юрьевскую глазами старой девы,
а при подобном устройстве зрения вряд ли возможно различить те редкост­
ные достоинства, благодаря которым созерцаемому лицу удавалось столь
длительное время сохранять привязанность государя.
Княгиня Екатерина Михайловна Долгорукая принадлежала к древне­
му и славному роду.
Но даже это обстоятельство придворные недоброжелатели пытались
использовать против нее. «Они,— говорит великий князь Александр Ми­
хайлович, — передавали легенду* как какой-то старец, 200 лет тому назад,
предсказал преждевременную смерть тому из Романовых, который женит­
ся на Долгорукой. В подтверждение этой легенды они ссылались на тра­
гическую кончину Петра II. Разве он не погиб в день, назначенный для его
бракосочетания с роковой княжной Долгорукой?»
Долгорукие вели свое происхождение от Рюрика. Их родовые кор­
ни восходят к двум русским святым — крестившему Русь Владимиру
Святославичу и убиенному в 1246 году в Орде Михаилу, князю Черниговскоглу. В 1616 году Мария Долгорукая выходит замуж за царя Михаила
Федоровича Романова, основателя династии. Вскоре она умирает, не оста­
вив детей. Новое, через два с половиной века, соединение Романовых с
Долгорукими оказалось более счастливым, хотя, надо признать, и менее
легитимным. Поглядывая на своего старшего — от княжны Екатерины Ми­
хайловны — сына Георгия, Александр II однажды не без удовольствия за­
метил: «Это настоящий русский, в нем, по крайней мере, течет русская
кровь». Государь, очевидно, намекал на то обстоятельство, что в его жи­
лах струится по преимуществу кровь владетельных германских домов...
Слова государя о его истинно русском сыне приводит в своей книге
«Роман императора» наш давний знакомец Морис Жорж Палеолог. В этом
небольшом сочинении, написанном на склоне дней (М. Палеолог доживет
до второй мировой войны: он покинет мир в 1944 году, в возрасте 85 лет),
господин бывший посол обнаруживает знание таких подробностей, которые
он мог почерпнуть только из очень надежных источников.
«...Я видел ее несколько раз в Париже, где она вела жизнь богатой
иностранки, — пишет М. Палеолог о вдове Александра II. — У нее не было
никаких сердечных увлечений. Трое ее детей от Александра II, казалось,
поглотили всю ее нежность. Она подолгу жила в Ницце, где и умерла 15
февраля 1922 года. Ее смерть была отмечена двумя-тремя газетными стро­
ками» .
Интересно: могли бы — чисто гипотетически — нынешние потомки
Царя-Освободителя и княгини Юрьевской претендовать на российский трон?
Формально, разумеется, нет: они ведут свое родословие от морганатичес­
кого брака и поэтому, согласно Основным законам империи (если взять их
в данном случае за юридическую основу), «на наследование престола права
не имеют». Однако на правящую династию был обрушен такой смертонос­
ный удар, а сама легитимность в этой стране подверглась такому попранию
и позору, что в спорах о потенциальных наследниках голос закона вряд ли
может иметь решающий вес...
В своих записках бывший французский посол дипломатично обходит
этот внутренний русский вопрос. Он предан прошлому и не гадает о буду­
щем. Как сказано в одном стихотворном памфлете эпохи империалистиче­
ской войны:
«— Ах, грядущий день неведом!..» —
Мыслит — сумрачен и строг,
Светских дам кормя обедом,
Господин Палеолог.

Автор записок живописует роман императора, всецело сочувствуя обо­
им его участникам. Он утверждает, что привыкший к легким победам го­

сударь в течение целого года добивался взаимности у 19-летней княжны.
("Правда, согласно другой версии, поддержанной самим Александром II,
человеколюбивый император решился пойти навстречу желаниям страст­
ной смолянки лишь после того, как медики положительно уверили его, что
юная княжна может умереть от неразделенной любви.) Как бы то ни было,
1 июля 1866 г. стало их днем. Не прошло еще и трех месяцев после вы­
стрела Каракозова: пережитая императором смертельная опасность должна
была обострить взаимные чувства. Павильон, выстроенный Николаем I в
уединенном уголке петергофского парка и носящий имя Бабигон, стал ме­
стом решающего свидания. На протяжении всех пятнадцати лет этот слу­
чайный приют оставался символом их крепнущей связи.
«При первой возможности я женюсь на тебе»,— якобы сказал импе­
ратор в тот же день — в Бабигоне (чье название — от Бабьего Гона — выг­
лядит в свете всего случившегося весьма двусмысленно). Вероятнее, впро­
чем, что эта благородная фраза была произнесена значительно позже.
Все, разумеется, знавшая и безропотно переносившая свое несчастье
государыня Мария Александровна заметила однажды графине А. А. Тол­
стой: «Я прощаю оскорбления, наносимые мне как императрице. Но я не
в силах простить мучений, причиненных супруге».
Молва указывала на петербургского градоначальника Трепова как на
лицо, осведомлявшее императрицу Марию Александровну о внесемейных
заботах государя. Поговаривали, что часть нажитого Треповым трехмил­
лионного состояния (которое в основном сложилось из проходивших через
руки хозяина Петербурга казенных сумм) было обретено щедротами импе­
ратрицы. Наиболее осведомленные из говоривших при этом утверждали,
что указанные деньги выплачивались Трепову со специальной и исключи­
тельной целью — «охраны личности императора Александра II».
«Охрану личности» можно понимать расширительно.
Генерал Федор Федорович Трепов, так никогда и не оправившийся от
раны, нанесенной ему Верой Ивановной Засулич, проживал свои последние
годы в городе Киеве, на покое. Будучи «человеком не письменным», он не
покушался на мемуары, а ограничивался устными припоминаниями. Жан­
дармский полковник В. Д. Новицкий записал некоторые из них.
Почувствовав однажды холодность в обращении с ним государя, Тре­
пов с присущей ему солдатской прямотой (молчаливое одобрение Александ­
ром II этого верноподданнического качества позволяло его обладателю по­
рой отступать от этикета) осведомился, чем он заслужил такую немилость.
Государь с не меньшей прямотой и «находясь в отдалении от него выразил
Трепову, что он был передатчиком императрице сношений и свиданий его
с княжною Долгорукою». На что оскорбленный таким подозрением гене­
рал, «наступая» на августейшего собеседника, ответствовал:
«— Неужели вы, государь, изволите думать, что вы, выходя из Зим­
него дворца по вечерам с приподнятым воротником шинели и следуя по
Дворцовой набережной в Мошков переулок в дом Алексеева, при входе в
квартиру, освещаемую красным, овальной фигуры темным стеклом, остае­
тесь не замеченным и не узнаваемым встречающими вас лицами?»
Не совсем ясно, почему был особо упомянут красный свет у подъезда
означенного дома — вследствие ли всем известной генеральской простоты
или же, напротив, по причине особой тонкости предмета. (В доме Алексеева
в Мошковом переулке жительствовали сестры Долгорукие; там же обрета­
лась г-жа Шебеко, ближайшая наперсница княжны Екатерины Михайлов­
ны; именно на квартире Шебеко и происходили свидания.)
Трепов доходчиво и твердо объяснил государю, что в силу занимаемой
им, Треповым, должности он обязан знать, «где государь находится в сто­
лице в каждый момент» (то есть тогда, когда он изволит покидать пределы
дворца), а посему его агенты-охранники неукоснительно следуют за охра­
няемым лицом. Удовлетворившись этими дельными объяснениями, «госу­
дарь смягчился настолько, что извинился, обнял и поцеловал Трепова, пос­
ле чего немилости больше не выражал при докладах».
Однако Трепов поведал далеко не всю правду. Ибо его заботы о безо­
пасности государя простирались гораздо далее, нежели государь мог себе
представить.
Как поведал Новицкому отставной градоначальник, он ежегодно вып­
лачивал двадцать тысяч рублей некоему графу Комаровскому (не родствен­

нику ли графини Анны Егоровны?)1 — аристократу, сильно нуждавшемуся
в деньгах, но при этом вхожему в придворные круги. Субсидируемый Треповым граф Комаровский «близок был с названною мадам Шебеко, от ко­
торой все знал,— и время бытности государя в квартире мадам Шебеко, и
то, как проводил время государь в квартире мадам Шебеко».
Это настойчиво повторяемое «мадам» заставляет вспомнить — в ряду
уже возникавших ассоциаций, — что данное полифоническое словцо, по­
мимо других присущих ему оттенков, заключало также и указание на хо­
зяек известных заведений. («Поехать в заведение к мадам» имело вполне
однозначный смысл.) Разумеется, государь не догадывался о том, что в со­
седней комнате затаилась другая счастливая парочка: ее наличие сообщает
дому характер какого-то аристократического притона.
Выслушав из уст Трепова (который был искренне убежден, что, остань­
ся он градоначальником, его поднадзорный уцелел бы) эту захватывающую
историю, Новицкий тут же припомнил, что его приятель, генерал, также
жительствовал в упомянутом доме (его квартира почти примыкала к квар­
тире Шебеко) и что лакей этого приятеля был прекрасно осведомлен о ви­
зитах государя.
То, что Достоевский знакомится в последние месяцы жизни с графи­
ней А. Е. Комаровской, возможной родственницей графа-соглядатая, близ­
кого друга мадам Шебеко, ровно ничего не значит. Однако справедливо
ли при этом упрекать автора «Преступления и наказания» в некоторой ис­
кусственности его романных построений? Свидригайлов, случайно оказав­
шийся соседом Сонечки Мармеладовой и случайно подслушавший ее с Рас­
кольниковым любопытнейшую беседу, — не просто жертва сюжетной необ­
ходимости. Он подтверждает старую истину: в жизни всегда есть место для
самых невероятных совпадений.
Вернемся, однако, к тайнам 1880 года.
Таинство брака

Вспомним о подозрениях графини Александры Андреевны относитель­
но походной церкви в Большом Царскосельском дворце12, почему-то не
убранной по истечении сорока дней после кончины императрицы. К осени
то, о чем догадывалась графиня, было уже секретом полишинеля. Или, вы­
ражаясь по-русски, «притчей на устах у всех».
«Женитьба государя,— записывает 15 октября 1880 года государст­
венный секретарь Е. А. Перетц, — о которой все говорили, но о которой
никто не знал ничего достоверного, стала теперь общеизвестным событием.
Венчание совершилось в июле, по словам одних, в Ропше, по уверению дру­
гих — в сельской церкви близ Царского Села. При венчании присутствова­
ли: князь Суворов, граф Д. А. Милютин и граф Лорис-Мелйков. Граф
А. В. Адлерберг, не советовавший государю вступать в брак, не был при
венчании».
Сорокасемилетний Егор Абрамович Перетц — очень осведомленное
лицо. Выходец из богатой еврейской семьи и брат декабриста (для первой
половины века, когда еврейский элемент в русском освободительном дви­
жении практически равен нулю, такой брат — большая редкость), он бла­
годаря лютеранской вере и собственным немалым познаниям достиг высо­
кого положения и крупных чинов. С 1878 года он фактически руководит
аппаратом Государственного совета, председатель которого, великий князь
Константин Николаевич, благоволит исполнительному, опытному в делах
и обладающему хорошим канцелярским пером Егору Абрамовичу. Но да­
же всезнающий Перетц (факты, излагаемые им в дневнике, как правило,
достоверны) не ведает подробностей июльского брака. Так, в качестве ме­
ста его совершения называется сельская церковь: святилище, более при­
личное для умыкнувшего невесту пехотного капитана, нежели для само­
1 В мемуарной литературе упоминается, к примеру, граф Комаровский, один
из адъютантов великого князя Константина Николаевича. Учитывая положение
графини А. Е. Комаровской в Мраморном дворце, это вряд ли ее однофамилец.
2 А не в Зимнем, как мы, к сожалению, оговорились ранее. (См. «Октябрь»
1393,-№ 12, с. 123.)
* ’

держца всея Руси. Из указанных Перетцем лиц, якобы присутствовавших
при таинстве,— внука генералиссимуса, военного министра и министра
внутренних дел, — на самом деле не присутствовал ни один. А отсутство­
вавший, по словам Перетца, граф Александр Владимирович Адлерберг
(министр императорского двора и друг детских лет государя), хотя он дей­
ствительно противился этому браку, не мог не исполнить свой долг. О чем
и свидетельствует документ, ждавший своего часа в отдельном пакете, на
котором Александр II твердой рукой начертал: «Хранить до востребования,
а в случае моей смерти вручить государю императору. Ливадия, 9 ноября
1880 г.»
«Акт
Тысяча восемьсот восьмидесятого года, шестого июля в три часа в
Царско-Сельской дворцовой походной церкви Его Императорское Величе­
ство Государь Император Александр Николаевич, всея Руси, благоизволил
вступить во второй законный брак с фрейлиною княжною Екатериною Ми­
хайловною Долгорукой.
Мы, нижеподписавшиеся, быв свидетелями бракосочетания Его Импе­
раторского Величества, составили сей акт и утверждаем его собственноруч­
ною подписью. 6 июля 1880 года.
Генерал-адъютант граф Александр Владимирович Адлерберг.
Генерал-адъютант граф Эдуард Трофимович Баранов3.
Генерал-адъютант Александр Михайлович Рылеев 4.
Таинство брака совершил Большого Собора Зимнего дворца протоие­
рей Ксенофонт Яковлевич Никольский».
В день бракосочетания император подписал еще один именной указ.
Он, впрочем, также не был обнародован, хотя и вступил в законную силу.
«Указ Правительствующему Сенату
Вторично вступив в законный брак с княжной Екатериной Михайлов­
ной Долгорукой, Мы приказываем присвоить ей имя княгини Юрьевской
с титулом Светлейшей. Мы приказываем присвоить то же имя с тем же ти­
тулом Нашим детям: сыну Нашему Георгию, дочерям Ольге и Екатерине,
а также тем, которые могут родиться впоследствии. Мы жалуем их всеми
правами, принадлежащими законным детям согласно ст. 14 Основных за­
конов Империи и ст. 147 Учреждения Императорской Фамилии.
Царское Село, 6 июля 1880 года.
Александр».
Император сдержал слово, данное им когда-то в Бабигоне: он узако­
нил случайную связь, скрепив ее узами брака. Он даровал жене и своим от
нее потомкам имя, восходящее к Юрию Долгорукому, одному из славных
предков княжны. Он обеспечил будущее их общих детей. Можно сказать,
княгине Юрьевской повезло. В отличие от знаменитой любовницы Людо­
вика XV графини Дюбарри (о ней еще пойдет речь) Екатерина Михайловна
не окончит свои дни на эшафоте под улюлюканье черни. Она переживет за­
конных внуков и правнуков своего августейшего мужа — тех, кому дове­
дется принять страшную смерть.
Ситуация «Братьев Карамазовых» (Федор Павлович — Грушенька)
не получит развития. Не будет никогда разыгран и вариант «княжны Та­
ракановой»: княгиня Екатерина Михайловна хорошо знала свое место5.
3 Член Государственного совета.
4 Комендант Императорской Главной квартиры.
5 В этой связи весьма многозначительной выглядит фраза Лорис-Меликова:
«Когда русский народ познакомится с сыном Вашего Величества, он весь, как
один человек, скажет: «Вот это наш». Эти слова подразумевают, что о сущест­
вовании Георгия будет объявлено всенародно и что прочие (законные) дети
не вполне «наши». (То есть не вполне русские: замечание особенно уместное
в устах «хитрого армянина», как называли его завистники и недоброжелатели.)
Правда, в Указе Правительствующему Сенату о признании детей от брака с
княгиней Юрьевской содержится, как мы помним, ссылка на ст. 147, по точному
смыслу которой лицо императорской фамилии, вступившее в брак с неравнород­
ным, не сообщает последнему прав, принадлежащих членам императорского
дома. Но возможная коронация новой жены государя могла коренным образом
изменить положение. Тем более что существовал прецедент: дочь Петра Великого
Елизавета Петровна — от коронованной гораздо позже ее рождения Екатерины —
однажды смогла-таки вступить на русский престол.

«Брак с княжною Долгорукою, впоследствии княгинею Юрьевской,—
замечает генерал А. А. Мосолов, — был вторым морганатическим браком
в семье. Первым явилась свадьба великого князя Константина Павловича,
косвенно повлекшая за собою восстание декабристов, первое русское ос­
вободительное движение». Как говорят французы, «les petites choses
produlsent des grands effets» (малые причины производят большие след­
ствия).

Осведомленный господин Лафете
Имя княгини Юрьевской по понятным причинам было мало известно
в России. О ней писали преимущественно иностранные авторы. Причем
еще задолго до Мориса Палеолога.
В уже неоднократно помянутых нами записках «Печальный эпизод из
моей жизни при дворе» графиня Александра Андреевна Толстая говорит,
что спустя несколько месяцев после кончины Александра II за границей
вышло в свет сочинение «некоего Лаферте». «Эта книга,— продолжает
графиня, — явно была подсказана и даже продиктована графиней Юрьев­
ской, так как швейцарец из Базеля, никогда не бывший в России и не зна­
комый ни с одним двором вообще, не мог знать интимных подробностей,
известных во Вселенной одной лишь княгине Юрьевской. Она очень стран­
но распорядилась этими подробностями, раструбив их на всю Европу».
Действительно, в 1882 году на книжных прилавках по меньшей мере
двух европейских стран появилась небольшая книжка Виктора Лаферте на
французском языке «Александр И. Неизвестные подробности личной жиз­
ни и смерти». На титуле значится: «Базель — Женева — Лион». В том
же году сочинение было издано и в Париже6. Этот, несомненно, вдохнов­
ленный княгиней Юрьевской труд никогда не переводился на русский язык
и ныне малодоступен. Между тем он заслуживает некоторого внимания.
Под прилежным пером Лаферте княгиня Юрьевская предстает благо­
детельницей своей отчизны: только ранняя смерть ее августейшего мужа
помешала ей исполнить эту роль до конца. «Следует отметить,— пишет
Лаферте,— что благодаря своему второму браку Император получил ред­
кую для монархов возможность узнавать не только о нуждах своей страны
и народа, но и о таких фактах, о которых общественность говорит шепотом,
а пресса особенно не распространяется. Рядом с августейшей особой нахо­
дилась любимая женщина, которая, будучи русским человеком, знала
нужды своей страны, была совершенно беспристрастна, не принадлежала
ни к какому клану, была полностью независима и имела лишь одну цель:
слава государя и счастье России. Благодаря ей он был осведомлен о всех
злоупотреблениях властей, о чем никто не решился бы ему сказать».
Таким образом, если верить автору, именно княгиня Юрьевская при­
няла на себя отважную (можно даже сказать, историческую) миссию —
доводить истину до престола. То есть бескорыстно взялась за осуществле­
ние той исполинской задачи, которую в разное время тщились решить Дер­
жавин, Карамзин, Пушкин, Гоголь и Достоевский. Согласимся, что у нее
было шансов больше, чем у всех вышеназванных.
Возможно, княгиня Юрьевская решилась намекнуть городу и миру на
свою потенциальную роль в едва обозначившемся «конституционном про­
цессе». Но не исключено также, что, доверительно сообщая Лаферте о сво­
их посреднических заслугах, она имела в виду и те в высшей степени кон­
фиденциальные связи, которые были у нее налажены с членами Тайной
антисоциалистической лиги — той самой, чьи посланцы, как думается, пы­
тались приобщить Достоевского к своим рискованным играм.
Уже приходилось задаваться вопросом: знал ли Достоевский о собы­
тиях, потрясавших императорский двор?’ Кроме сравнительно краткой от­
лучки на Пушкинский праздник в Москву, все лето и даже сентябрь он про­
вел в Старой Руссе, дописывая «Братьев Карамазовых». Лишь 7 октября
1880 года он возвращается в Петербург.
В этот же день Егор Абрамович Перетц записывает в дневнике:
6 Laferte V. Alexandre II. Details inedits sur sa vie intime et sa mort. Paris, 1882.

«В обществе событием этим (браком государя.— И. В.) очень недо­
вольны; в царской семье тоже. Цесаревич и цесаревна, которых государь
вызвал в Ливадию для знакомства со своей женою, выказали ей только
вежливость и притом весьма сдержанно. При первом свидании Долгору­
кая, теперь светлейшая княгиня Юрьевская, упала на колени перед цеса­
ревною, умоляя о прощении. Разумеется, ее подняли, но без сердечной те­
плоты» .
Думается, иные из этих экстатических подробностей сильно преувели­
чены. Но общество, скорее всего действительно «недовольное» скрывае­
мым от него мезальянсом, внимательно следит за развитием ситуации.
19 октября 1880 года близкая приятельница Достоевского Елена Анд­
реевна Штакеншнейдер заносит в дневник: «В английских газетах все о
свадьбе государя. Не осуждают его, а так, просто судачат. Говорят, что
наследник очень недоволен < ...> » . Эта запись располагается среди мно­
гих других, посвященных уже непосредственно Достоевскому.
Нет сомнения, что он не раз обсуждал эту тему — разумеется, в своем
кругу, в домах, подобных дому Штакеншнейдеров, но отнюдь не в аристо­
кратических салонах и даже не с графиней А. А. Толстой, кратковремен­
ность знакомства с которой, а также ее профессиональное умение хранить
дворцовые тайны не располагали к подобным интимам. Его визит к наслед­
нику престола, как мы говорили,— акт солидарности с «партией Аничкова
дворца». Но отсюда вовсе не следует, что он, будучи сам на четверть века
старше своей второй жены и переживший бурный роман с Аполлинарией
Сусловой в годы, когда умирала первая, строго осуждал поздний брак го­
сударя.
Возможно, он прислушивался не только к тому, о чем толковали в го­
стиных.
«В народе рассуждают о женитьбе государя различно, — записывает
Е. А. Перетц. — Мне рассказывали, что, видя княгиню Юрьевскую, гуляю­
щую в Летнем саду с государем, простолюдины называют ее мамзелью.
Затем рассказывали мне также, будто бы бабы говорят, что батюшку-царя
попутал лукавый и что Бог теперь оставил его. Напротив того, с другой
стороны, меня уверяли, что мужики рассуждают так: «Как же быть без хо­
зяйки? Матушка-царица умерла, так делать нечего — пришлось повенчать­
ся с другою».
Тронул бы сердце автора «Бедных людей»' чувствительный рассказ
Лаферте, который вдохновенным (и, надо полагать, великодушно поощрен­
ным) пером воспевает поэзию этого царственного союза?
По уверению А. А. Толстой, «лишенное всякого такта и полное гру­
бого тщеславия» сочинение нескромного швейцарца вызвало возмущение
всех тех, «кому попала в руки эта бездарная книжка». И в первую оче­
редь — самой графини Александры Андреевны, которая, «проведя бес­
сонную ночь и дрожа от ярости», решилась сочинить достойный ответ гос­
подину Лаферте. Этот ответ был анонимно напечатан в Париже и, по сло­
вам автора, которому, впрочем, недолго удавалось сохранять свое инког­
нито, наделал много шума. Как и книга Лаферте, брошюра А. А. Толстой
остается неизвестной русскому читателю, хотя сама графиня полагала, что
ее «можно будет опубликовать через 20 — 25 лет после моей смерти».
К Юрьевской не расположена не одна только графиня Александра
Андреевна.
Всеподданнейший доклад

В 1893 году А. С. Суворин записал в дневнике: «В Биаррице. Много
русских. < . . . > Любимов7 назвал Юрьевскую «дурою». Он продолжает
ее лечить, но наставником у нее Четвертинский. Была «половиной» у им­
ператора, теперь четвертью черт знает у кого. Глупая острота, но дуре и
это хорошо».
В словах о Юрьевской доктора Любимова можно усмотреть деликат­
ный момент. Если, конечно, всерьез отнестись к свидетельству генеральши
Богданович, относящемуся к 1888 году: «Говорят, что княгиня Юрьевская
7 Сын Н. А. Любимова, соредактора «Русского вестника».

будто вышла замуж за своего домашнего доктора Любимова и оба приня­
ли французское подданство, что она поэтому лишается 100 тыс. пенсии.
Мне не верится. Любимов был прежде доктором в Москве, красив собой,
но плохой доктор. Неужели вдова покойного государя могла себя до этого
унизить? Про нее говорят, что она глупа».
В этом пункте сходятся разные авторы8-9 (не разделяющие, кстати,
мнений М. Палеолога о посмертной верности княгини). Но, повторяем, у
государя Александра Николаевича были свои резоны.
Меж тем их официальному семейному счастью был отпущен короткий
срок. Первые же дни нового, 1881 года омрачились чредой грозных пред­
знаменований.
Одной из камер-фрейлин явилась во сне покойная государыня: она
протягивала руки к совершенно голому младенцу, которого указанная ка­
мер-фрейлина держала на руках. «О, я возьму его с собой!» — страстно
воскликнула покойница и прижала ребенка к груди. Бросив взгляд на мла­
денца, сновидица с изумлением заметила, «что лицо его поразительно на­
поминало детские портреты Государя».
В конце февраля над Зимним стал появляться громадный орел. На
глазах у публики он безжалостно раздирал ни в чем не повинных голубей.
Удрученный этим печальным зрелищем государь повелел изловить ^злове­
щую птицу, что и было исполнено — хотя не без известных усилий. При
этом старожилы припомнили, что за несколько дней до кончины государя
императора Николая Павловича над его покоями кружил точно такой же
разбойник.
Правда, никто не придал значения, казалось бы, еще более явным
предвестьям.
Беспрецедентные по своему размаху и удивительные по миронастроению их участников похороны Достоевского не были восприняты в Зимнем
дворце как событие чрезвычайное. В грандиозной манифестации 31 января
верховная власть, наградившая посмертной пенсией детей и вдову покой­
ного и посчитавшая тем самым свою комиссию исчерпанной, не усмотрела
никаких признаков открыто заявленной политической воли. Сигнал, пос­
ланный обществом наверх, не был ни воспринят, ни расшифрован. (При
этом похороны автора «Карамазовых», как бы намекавшие на возможность
гражданского мира, были прямой противоположностью случившимся три
десятилетия спустя похоронам Толстого, которые, как это принято утверж­
дать, возвестили близость нового — основанного, разумеется, на жестокой
конфронтации — «общественного подъема».)
Однако нельзя сказать, чтобы правительство совершенно бездейство­
вало.
По удивительному совпадению именно 28 января, то есть в день смер­
ти Достоевского, граф М. Т. Лорис-Меликов представил государю всепод­
даннейший доклад, в котором он подводил некоторые положительные ито­
ги собственной деятельности и излагал программу дальнейших реформ.
Граф основывал свой оптимизм на том обстоятельстве, что за одиннадцать
последних месяцев — с февраля 1880 года (иными словами, с момента,
когда он, Лорис-Меликов, был призван к власти) и по конец января 1881-го
не было произведено ни одного террористического акта: это, по мнению ав­
тора доклада, красноречивее всего доказывало эффективность избранного
им политического курса. Более того, министр внутренних дел не распола­
гал данными, которые свидетельствовали бы о подготовке каких-либо злоумышлений в обозримом будущем. Несколько ключевых фигур Исполни­
тельного комитета (в том числе сосед Достоевского по этажу) оказались за
решеткой. Все это позволяло правительству, не теряя лица, сделать первые
шаги в направлении давно ожидаемом. Отнюдь не настаивая на созыве
Земского Собора или какого-либо иного подобия законосовещательных
учреждений, граф осторожно предлагал привлечь к участию в обсуждении
8-89 В том числе и позднейшего времени. «Судя по письмам Юрьевской к
Александру III, хранящимся в ее фонде,— пишет историк П. А. Зайончковский,—
она была человеком неумным и мелочным».

реформ не только испытанные в такого рода делах правительственные
круги.
Путь, осторожно намечаемый графом, был непрям и словно верстовы­
ми столбами обставлен множеством оговорок. Вначале предполагалось со­
брать две комиссии («наподобие организованных в 1858 году Редакцион­
ных комиссий»,— писал Лорис-Меликов, желая, по-видимому, напомнить
императору славнейшую пору его деятельности и одновременно — усыпить
его слух привычным бюрократическим говорком) — административно-хо­
зяйственную и финансовую. Их члены, назначаемые императором из числа
сведущих людей, «известных своими специальными трудами в науке или
опытностью по той или иной отрасли государственного управления или на­
родной жизни», должны были разрабатывать законопроекты — нет, не по
своему непредсказуемому хотению, но «в тех пределах, кои будут им ука­
заны Высочайшей волей». После чего законопроекты поступали в общую
комиссию: туда, помимо назначенных членов, призывались — и это могло
показаться в высшей степени радикальным — выборные от губерний : дво­
рянства, земств, городов. Лорис-Меликов, однако, был строг: общей ко­
миссии отпускалось для успешного завершения ее трудов не более двух
месяцев срока.
Наконец, одобренные общей комиссией проекты передавались в Госу­
дарственный совет, который, в свою очередь, также подвергался некото­
рому видоизменению. «...Для облегчения Государственного совета в пред­
стоящих ему работах, — вкрадчиво писал министр внутренних дел, — быть
может, Вашему Величеству благоугодно будет повелеть призвать и в со­
став его, с правом голоса, от 10 до 15 представителей от общественных
учреждений, обнаруживших особые познания, опытность и выдающиеся
способности».
Не совсем ясно, назначались бы эти 10 — 15 счастливчиков державной
волей или же избирались бы на местах, но перспектива того, что среди
сановных старцев Государственного совета (как правило, бывших минист­
ров, послов, военачальников и т. д.) вдруг появятся робеющие универси­
тетские профессора или стремящиеся избавиться от своих провинциальных
манер земские статистики,— эта перспектива становилась вполне реальной.
1
февраля (в день погребения Достоевского) записку Лорис-Меликова
решено было подвергнуть всестороннему обсуждению.
Около двух недель над проектом трудилось назначенное Александ­
ром II Особое совещание. (Кто мог бы вообразить, что в грядущем веке это
невиннейшее обозначение будет внушать мистический ужас?) Заседали в
Аничковом, у цесаревича: великий князь Константин Николаевич, ЛорисМеликов, Абаза, Валуев, князь С. Н. Урусов (председатель департамента
законов Государственного совета), государственный контролер Д. М. Сольский... Константин Петрович Победоносцев приглашаем на заседания не
был — по-видимому, не зря.
19
февраля 1881 года в связи с двадцатой годовщиной Освобожде­
ния ждали высочайшего манифеста. (Как и в прошлом году, в этот же
день — по случаю двадцатипятилетия царствования.) Увы: как и тогда,
день прошел на удивление тихо. Зато 17 февраля (о чем знали совсем
немногие) император подписал журнал Особого совещания: создание ко­
миссий было одобрено.
Граф Михаил Тариелович был весьма озабочен тем, чтобы из его про­
екта ни в коем разе не возник бы призрак Генеральных штатов, вот уже
около века устрашавший русский императорский дом. («Склонившись пе­
ред первыми требованиями французской революции,— любил повторять
Николай I, — Людовик XVI изменил своему священному долгу. Бог пока­
рал его за это».) Тем не менее Лорис-Меликову трудно было бы оспорить
ту мысль, что путь, на который он столь дерзновенно вступил, не может —
пусть в отдаленном будущем — иметь в виду ничего иного, кроме консти­
туционной монархии.
Достоевский полагал, что спросить надо прежде всего мужика. «Позо­
вите серые зипуны»,— говорит он в своем последнем, вышедшем в день
его похорон, «Дневнике». С «зипунами», впрочем, пока решили повреме­
нить.
В конце февраля был подготовлен проект правительственного сооб­
щения:

«Государь Император < . . . > желая явить новый знак Монаршего до­
верия к Своим верноподданным < . .. > соизволил одобрить основную мысль
относительно пользы и своевременности привлечения местных деятелей к
совещательному участию в изготовлении центральными учреждениями за­
конопроектов по тем вопросам, которые признаны будут Его Величеством
подлежащими ныне разрешению в видах развития и усовершенствования
Высочайше предначертанных преобразований».
Из этого тяжелого, путающегося в падежах бюрократического слога
можно было все же извлечь некий ошеломляющий смысл. В столицу, на
помощь законным властям, призывались народные представители. Разуме­
ется, эта мера была далека от того «мужицкого» референдума, который
предлагал автор «Дневника». Но — лед тронулся. Важно было вступить
на путь, как вступил на него однажды государь, публично возвестивший
тогда о своем намерении улучшить быт помещичьих крестьян (что для
имеющих уши отозвалось заветным словом: «свобода»).
Теперь император состарился и устал. Жизнь его постоянно висела на
волоске. Он нривык, что его превозносили за оказанные нации благодеяния.
«Вероятно, в таких случаях, — говаривал Федор Иванович Тютчев,— го­
сударь испытывает то же самое, что и каждый из нас, когда по ошибке вме­
сто двугривенного даешь нищему червонец; нищий рассыпается в благо­
дарности, прославляет ваше великодушие, отнять у него червонец совест­
но, а вместе с тем ужасно досадно за свой промах».
У Александра II был шанс ошибиться вторично.
«Завтракал у Кати с детьми...»

Кончалась первая неделя великого поста — Федорова
неделя, названная так в честь Федора Тиронского. Имени­
ны Достоевского совпадали с днем этого святого, память
которого празднуется православной церковью 17 февраля,
а также в субботу первой седмицы великого поста. В 1881
году указанная суббота приходилась на 28 февраля.
28 февраля 1881 года император делает последнюю запись в своем
дневнике: «Завт. У. К. с дет.» Покойный историк П. А. Зайончковский по­
началу расшифровал ее так: « З ав т< р а> у к < а з > о д ет < я х > » . Об этой
своей догадке он, усмехаясь, рассказывал студентам истфака, среди кото­
рых имел тогда удовольствие обретаться и автор этих строк. (Мы готови­
лись к летней практике в архивах.) Поскольку, толковал наш любимый про­
фессор, Александр II намеревался позаботиться о юридическом положении
своих детей от брака с Юрьевской, такое прочтение фразы вполне логично
и допустимо 10. Она как бы содержит намек на .некий неизвестный доселе
законодательный акт, который должен был состояться 1 марта. Чем не сю­
жет для небольшого научного доклада?
Тут Петр Андреевич выдерживал паузу, носившую сугубо педагоги­
ческий характер. Далее следовало резюме.
Настоящий историк, грозно заключал профессор Зайончковский, не
должен строить догадок! Он обязан следовать за текстом и только за ним,
не пытаясь вложить в этот текст вероятный или желаемый смысл. Ибо при
10
Собственно, юридические права детей были закреплены указом от 6 июля
1880 года, который уже приводился выше. Кроме того, согласно завещанию
государя, на имя княгини Юрьевской и ее детей были внесены в Государствен­
ный банк процентные бумаги на сумму более трех миллионов рублей. (После
смерти Александра II его вдова получила по распоряжению нового государя еще
100 тысяч рублей ежегодной пенсии.) Но за «указом о детях» могло скрываться
и другое. Великий князь Александр Михайлович вспоминает лично слышанную
им шутливую фразу государя, обращенную к сыну от морганатического брака
Георгию: «А не хочется ли, молодой человек, Вам сделаться великим князем?»
«Сделаться великим князем» Георгий мог только в случае коронации матери.
Его рождение в 1872 году не прошло не замеченным для старших членов цар­
ской семьи. «К их горечи и возмущению,— пишет М. Палеолог,— присоединились
еще и предчувствия опасностей, которые угрожали существованию династии в
случае введения в царскую семью этого незаконнорожденного ребенка».

внимательном рассмотрении указанной фразы она читается совсем по-дру­
гому. А именно: «Завт< ракал> у К < ати > с дет<ьм и> ». Доклад, к
огорчению потенциальных докладчиков, отменяется: открытие не состоится.
Итак, накануне государь Александр Николаевич завтракал в кругу
семьи.
...Святой великомученик Федор Тирон пострадал за
веру в 306 году. В 355-м на престол вступил император
Юлиан Отступник, который «отрекся от Христа, стал пок­
лоняться идолам и воздвиг на христиан великое гонение».
Замыслив тайно досадить приверженцам Нового Завета,
которые, как он знал, в первую седмицу великого поста
«соблюдают особенную чистоту и каются в своих прегреше­
ниях», сей нечестивый царь приказал константинопольско­
му градоначальнику «осквернять припасы, продаваемые
на торжищах, кровию идольских жертв». Но произошло
чудо. Святой Федор Тирон явился константинопольскому
архиепископу и, открыв ему коварный замысел кесаря, по­
советовал, отказавшись от базарных покупок, есть коливо,
или кутью — варенную с медом пшеницу. Кесарь, видя, что
посрамлен, отменил приказ.
За это чудо церковь и прославляет страстотерпца Хри­
стова Федора, «благословив в честь и память о нем коливо
в пищу для употребления верным».
В 1884 году впервые был опубликован записанный
П.В. Киреевским духовный стих «Федор Тирон».
А кто первую неделю Великого поста
Будет поститися постом и молитвою,
Смиренством и кротостью,
Да тот будет избавлен от смерти убиения!

«Избавлен от смерти убиения!»
...Завтра, 1 марта, в последний день Федоровой неде­
ли, земля обагрится идоложертвенной кровью. Это будет
человечья (в том числе — детская) кровь. Затем явится и
кутья, которая вкушается на поминках.
...В пятницу, 27 февраля, царское семейство молилось в дворцовой
церкви. «По заведенному обычаю все просили друг у друга прощения,—
пишет А. А. Толстая, — но Государь остался очень недоволен тем, что Ве­
ликая княгиня Цесаревна ограничилась рукопожатием с княгиней Юрьев­
ской вместо того, чтобы обнять ее». Цесаревне было строго указано.
В субботу, 28 февраля, царская семья причащалась. Император, как
об этом свидетельствует всезнающий Лаферте, изменил своей обычной при­
вычке — начинать день завтраком с женой и детьми, а отправился вместе
с ними в дворцовую церковь. (Что возвращает нас к дневниковой записи,
в свое время столь озадачившей проф. П. А. Зайончковского: когда всетаки император «завт. у К. с дет.»?) На богослужении присутствовали нас­
ледник и цесаревна, а также другие члены семьи.
Александр II был очень доволен тем, что, отстояв службу — добрые
два часа, — он ничуть не устал.
«Имел ли он объяснение с сыновьями? — задается вопросом А. А. Тол­
стая. — Нам об этом ничего не известно, но можно предположить, что бы­
ло, поскольку в день причастия он сказал своему духовнику архиерею Ба­
жанову:
— Я так счастлив сегодня — мои дети простили меня!»
Разумелись, естественно, дети от первого брака.
После завтрака (того самого, в реальности которого наконец-то можно
не сомневаться) от Лорис-Меликова пришла радостная весть: вчера, 27 фев­
раля, взят Желябов. В полдень министр внутренних дел прибыл лично и
подтвердил известие.
Пребывавший в прекрасном расположении духа государь прочитал
текст правительственного сообщения (о намечаемых преобразованиях) и из­
волил устно его одобрить.
Во множестве ученых трудов (не говоря уже о сочинениях более лег­

комысленных) бесконечно варьируется мысль, что утром 1 марта Алек­
сандр II подписал манифест, долженствующий возвестить нации о ее новых
правах и что утром в понедельник 2 марта этому документу надлежало
появиться в печати. (В. Лаферте утверждает, что он даже и появился.) Не
с легкой ли руки французских знатоков российских секретов кочует из ве­
ка в век эта замечательная история?11
На самом деле все обстояло гораздо будничнее и отнюдь не входило в
противоречие с отечественной пословицей, трактующей о семикратном от­
меривании перед всяким задуманным действом...
Палеолог тоже говорит, что именно в эти часы император подписал
«первый акт, ограничивавший самодержавие». К тому же разряду мифов
относится, вероятно, и приводимый рассказчиком супружеский диалог,
прямо скажем, достойный блестящего пера Лаферте и отчасти у него же
заимствованный:
« — Дело сделано,— сказал он (Александр II.— И. В.) со вздохом
облегчения,— я только что подписал манифест, он будет обнародован в по­
недельник утром в газетах. Надеюсь, что он произведет хорошее впечатле­
ние. Во всяком случае, Россия увидит, что я дал все, что возможно, и уз­
нает, что я это сделал благодаря тебе.
— Как я счастлива,— ответила княгиня Юрьевская».
Далее утверждается, что граф Лорис-Меликов, который «с сияющим
лицом спускался по лестнице», встретил одну из придворных дам, г-жу Ш.,
и, отведя ее в сторону, молвил: «Поздравьте меня, дорогая Варвара Иг­
натьевна... Это великий день в истории России».
«Варвара Игнатьевна» — это знакомая нам мадам Шебеко. Как водит­
ся, ближайшая подруга государя узнаёт важнейшую политическую новость
одновременно с самой княгиней.
По крайней мере можно предположить, что если даже в этот день ни­
чего подписано не было, разговор, состоявшийся в императорском кабине­
те, сильно приободрил занемогшего графа.
Ибо достоверно известно одно: Михаил Тариелович страдал в субботу
сильнейшей простудой. Поэтому он был милостиво отпущен — без обыч­
ного приглашения к обеду. В виде высшей любезности княгиня Юрьевская
во второй половине дня сама посетила графа — дабы справиться о его здо­
ровье. Речь, естественно, зашла и о безопасности государя.
Министр внутренних дел и шеф жандармов во время своего утреннего
визита не советовал Александру II ездить на завтрашний воскресный раз­
вод, который, как обычно, должен был состояться в Михайловском мане­
же. Правда, он при этом добавил, что приняты Все мыслимые меры предо­
сторожности. Теперь, беседуя с княгиней, министр, по словам Лаферте, ни
намеком не обмолвился о возможной угрозе. Совершенно успокоенная кня­
гиня Екатерина Михайлова покинула графа.
«Бомбы должны быть к утру готовы...»

Александр II не был трусом. Он достойно вел себя на войне, наблюдая
ее вблизи — в самых ужасных ее подробностях. Как бы предчувствуя соб­
ственную участь, он старался утешить -в госпиталях увечных и раненых.
(«Брат милосердия»,— так аттестовал он себя в этой роли.) Многомесяч­
ное стояние русского войска под Плевной, три предшествующие ее взятию
поражения не могли не отразиться на его физическом облике. «Когда царь
уезжал на войну,— говорит современник,— это был высокий и красивый
военный, несколько склонный к полноте. Он вернулся дряблым, с померк­
шими глазами, согбенным и таким худым, что, казалось, его кости обтяну­
ты кожей. В несколько месяцев он превратился в старика». Впрочем, не­
которые приписывали это действию любовных чар княжны Екатерины Ми­
хайловны 112.
11 Источником подобных сведений могла быть не только слабо ориентирую­
щаяся в политике княгиня Юрьевская, но и сам граф Лорис-Меликов, который,
очевидно, был не прочь внушить современникам и потомству, что дело почти
удалось и конституция, так сказать, была у него в кармане.
12 Кстати. Атександр И вернулся в Петербург с театра военных действий

«Естественно, он не присутствовал на войне в качестве стороннего на­
блюдателя! — пишет графиня А. А. Толстая. — Мы были поражены его из­
менившимся внешним обликом, когда он вернулся в Россию. Поразитель­
ная худоба свидетельствовала о перенесенных испытаниях. У него так ис­
худали руки, что кольца сваливались с пальцев».
Надо думать, сваливалось и обручальное кольцо, в чем больная импе­
ратрица (да и не только она одна) могла бы усмотреть подтверждение са­
мых мрачных своих предчувствий.
Он мужественно перенес пять совершенных на него покушений, попрежнему прогуливался в Летнем саду и не изменял другим своим при­
вычкам. Он не любил, чтобы его сопровождал конный эскорт, и мирился
с этим лишь в силу необходимости. («Только уступая твоей просьбе,— го­
ворил он княгине Юрьевской,— я терплю этих казаков».) Он был фатали­
стом, если позволительно так говорить о человеке искренне верующем.
Указывая на небо, он любил повторять: «Вот один защитник, который ох­
раняет меня и может спасти! Пока Он меня охраняет, они не смогут этого
сделать!»
Между тем «они» твердо постановили сделать это не позже ближай­
шего воскресенья.
Ближайшее воскресенье было первым воскресеньем поста. Оно име­
нуется обычно Неделей православия, или еще Соборным воскресеньем l*13—
в напоминание о тех проклятых «на семи соборах», кого в этот день рус­
ская церковь предает публичной анафеме.
В XVIII неке всех анафематствований было двадцать, зато и поминове­
ний читалось до 4000 имен. Позднее многие имена были исключены. Но
обязательно поминались главнейшие защитники православия (среди кото­
рых — все российские императоры и императрицы) и проклинались глав­
нейшие еретики.
Все ль как прежде сияет — не сглазена
Православных церквей лепота?
Проклинают ли Стеньку в них Разина
В воскресенье в начале поста?

Анафема произносилась между прочим всем:
отрицающим бытие Божие;
отвергающим необходимость страдания и смерти Сына Божия, а также
бессмертие души;
отвергающим божественное происхождение царской власти «и надле­
жащее отношение к ней».
Среди готовивших операцию 1 марта не было ни одного, кто не подпа­
дал бы под действие последнего пункта.
...За две недели до этого, в воскресенье 15 февраля, император про­
ехал в Михайловский манеж по Малой Садовой. (Таким образом, усилия
княгини Юрьевской, по ее словам, «три воскресенья подряд» старавшейся,
чтобы государь не покидал дворца, не всегда достигали цели.) Подкоп на
Малой Садовой, ведущийся из сырной лавки Кобозекых, был к тому време­
ни уже закончен, но мина еще не заложена. «Негодуя,— пишет В. Фиг­
нер, — Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовле­
ния были кончены, мина и разрывные снаряды готовы».
Вероятность неуспеха на сей раз была абсолютно исключена. Если бы
взрыв мины не достиг цели, царя должны были встретить четыре металь­
щика с бомбами — на двух концах Маллой Садовой. В случае, если бы ro­
l l декабря 1877 года. Если сопоставить эту дату с приводившейся записью в
дневнике великого князя Сергея Александровича от 17 декабря того же года —
о том, что Папа обвинил его «© разврате с Сашей В.» (см. «Октябрь», 1993,
№ 11, с. 114), становится очевидным: скандал в августейшем семействе раз­
разился немедленно по возвращении государя, который, надо полагать, очень
болезненно воспринимал обнаружившиеся в его отсутствие действительные или
мнимые неустройства.
13 Ср.: «Ярмарки, торги, различные охоты (подчеркнуто нами.— И. В.),
справляемые в воскресенье на первой неделе великого поста, получили название
сборных. По этим сборам и самое воскресенье называют сборным». (Сказания
русского народа, собранные И. П. Сахаровым. М., 1990, с. 376.)

сударь и тут уцелел, в дело вступал Желябов: вооруженный кинжалом, он
должен был нанести последний удар.
Главным предприятием оставался подкоп: работа велась безостановоч­
но и посменно. Правда, соседа Достоевского, Александра Баранникова, ко­
торый вместе с товарищами по партии включился было в эту подземную
эпопею, взяли еще 25 января: в тот самый день (или, вернее, ночь), когда
у автора «Братьев Карамазовых» впервые хлынула горлом кровь. На сле­
дующий день в квартире арестованного накануне Баранникова в засаду
попадает другой участник подкопа, тоже член неуловимого Исполнительно­
го комитета — Николай Колодкевич. По странному (уже второму за сутки!)
совпадению, в момент ареста Колодкевича у Достоевского, обедавшего в
двух шагах, за стеной, началось новое — на сей раз чрезвычайно опас­
ное — кровотечение. Через два дня, когда полицейская засада в квартире
Баранникова, по-видимому, все еще бдит в предвкушении новых успехов,
его знаменитый сосед умирает и .
Заговорщики могли быть уверены в том, что ни Баранников, ни Колод­
кевич не выдадут подкопа на Малой Садовой. Усиленные работы в недрах
Петербурга были продолжены.
Никто из немногих оставшихся в живых участников тех событий не
озаглавил свои позднейшие воспоминания, скажем, так: «Записки из под­
полья». Что, безусловно, способствовало бы прояснению двусмысленной
метафоры Достоевского и истинному торжеству реализма.
Натолкнувшись под землей на большую деревянную трубу, «работаю­
щие решили сделать в ней вырезку для прохода бурава и для продвижения
сосудов с динамитом при закладке мины». Эта операция повела к неожи­
данным результатам. «Как только прорезали трубу, — пишет А. В. Якимо­
ва («хозяйка» сырной лавки, откуда велся подкоп),— распространилось
такое ужасное зловоние, что работавшие, при всяких предохранительных
средствах, даже надевая респираторы с ватою, пропитанною марганцем,
могли пробыть там лишь самое короткое время, не рискуя упасть в обмо­
рок».
Как помним, человек есть существо, которое ко всему привыкает...
В субботу, 28 февраля, помещение на Малой Садовой решило осмот­
реть вдруг забеспокоившееся начальство. Однако, невзирая на явные и поч­
ти не скрываемые улики, ровно ничего обнаружено не было. Инспектирую­
щий санитарный начальник вяло потыкал ботинком солому и уголь, кото­
рыми была слегка присыпана вынутая из подкопа земля, подергал деревян­
ную обшивку стены, едва прикрывавшую подкоп (та чудом не поддалась),
погладил подвернувшегося под руку ласкового народовольческого кота —
и удовлетворенный отбыл восвояси. Всевыручающее российское «авось»
благоприятствовало «Народной воле».
Тем не менее предприятие висело на волоске. Поэтому действовать бы­
ло решено не позже завтрашнего утра — и во что бы то ни стало.
В те самые часы, когда Александр II причащался в дворцовой церкви,
завтракал с семьей, беседовал с графом Лорис-Меликовым о предстоящих
нововведениях, — в это самое время Исполнительный комитет, оказавший­
ся на грани провала (Желябов, Баранников, Колодкевич и Клеточни­
ков 415 — взяты, сырная лавка на Малой Садовой — под подозрением, квар­
тира на Тележной, где готовились бомбы,— тоже небезопасна, и т. д.) ли­
хорадочно заседал в доме у Вознесенского моста. «Машина» была заведе­
на: все чувствовали близость развязки. «Взволнованные,— пишет Вера
Фигнер,— мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэ­
14 Подробнее см. гл. XX «Смерть в двух измерениях» нашей книги «Пос­
ледний год Достоевского».
15 Николай Васильевич Клеточников — агент «Народной воли», внедренный
ею в III Отделение (затем в Департамент полиции), «глаза и уши», «ангелхранитель» партии, доставлявший ей бесценную информацию. Квартира Баран­
никова была одной из явок для Клеточникова. Выбирая ее для подобной цели,
конспираторы, возможно, имели в виду то обстоятельство, что соседняя кварти­
ра, где жил автор «Карамазовых» и куда постоянно направлялись разного рода
посетители, могла бы служить неким прикрытием для их собственных встреч
и контактов. Клеточников был арестован 28 февраля, в день смерти Достоев­
ского, на квартире Колодкевича, взятого, как помним, 26-го, в квартире Баран­
никова. (Подробнее см. «Последний год Достоевского».)

тому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если за­
втра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать' ли
тогда одними разрывными снарядами, все присутствующие единогласно
ответили: «Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать!» Мина
должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с ми­
ной или независимо от нее должны быть пущены в ход!»
«Было около трех часов дня субботы»,— говорит В. Фигнер.
Императору Александру II оставалось жить ровно сутки.
Пока княгиня Юрьевская посещает больного министра внутренних дел
и дебатирует с ним вопрос — как лучше сохранить драгоценную жизнь го­
сударя, на Малой Садовой заряжается мина. Заряжающие действуют гра­
мотно, в полном единомыслии с современной наукой. 89 фунтов черного
динамита закладываются в пробитую под землей штольню. На стол в сыр­
ной лавке водружается гальваническая батарея, иначе говоря, сосуд с ра­
створом, дающим ток: стоит опустить в него стержни с противоположными
зарядами — и цепь замкнется. «О, сколько нам открытий чудных...» Рус­
ское подполье напоминает физический кабинет: просвещение, как и мечта­
лось, уже приносит плоды.
Не обойдены заботой и завтрашние метальщики (профессия, только на­
рождающаяся на Руси). Кибальчич делает пробу: для подобного случая
пригодилось отнесенное к Раскольникову словцо. (Ибо, как помним, имен­
но это совершает Родион Романович, явившись к старухе-процентщице на­
кануне убийства.) Итак, Кибальчич взрывает за городом, у Смольного мо­
настыря, смертоносный снаряд. Проба удается на славу: можно быть уве­
ренным в том, что техника не подведет.
Главное теперь — чтобы не подвели люди.
Никто из назначенных к делу метальщиков не входит в состав таин­
ственного Исполнительного комитета, который доверил им исполнение. Ме­
тальщики молоды (Николаю Рысакову — 19, Ивану Емельянову — 20,
Тимофею Михайлову — 21) и не посвящены в важные партийные тайны.
Они не знают истинных имен своих подпольных руководителей, не знают
даже о существовании подкопа на Малой Садовой, хотя им внушительно
намекают, что там завтра что-то должно случиться независимо от них.
Только старший из всей компании, 25-летний Игнатий Гриневицкий, по
прозвищу Котик, более опытен, а значит — надежен.
С пяти часов вечера субботы в конспиративной квартире на Вознесен­
ском проспекте, где жительствует Вера Фигнер, закипает работа. «Угово­
рив измученную Софью Львовну (Перовскую.— И. В.) прилечь, чтобы
собраться с силами для завтрашнего дня,— вспоминает пережившая всех
хозяйка квартиры (последняя из членов Исполнительного комитета, она
умрет через шесть десятилетий, в 1942-м — в год рождения автора этих
строк, в возрасте девяноста лет),— я принялась за помощь работающим
там, где им была нужна рука, хотя бы и неопытная: то отливала грузы с
Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мною жестянки изпод керосина, служившие оболочками снарядов». Можно сказать, что
смерть государя была выпестована женской рукой.
...Этот вечер император проводит с женой и, разумеется, с ее ближай­
шей наперсницей Варварой Игнатьевной Шебеко — той самой дамой, ко­
торую Лорис-Меликов почтил сегодня радостной вестью, выходя от царя.
Играют, как водится, в ералаш. Варвара Игнатьевна «со всей силой настой­
чивости» умоляет партнера воздержаться от посещения завтрашнего раз­
вода. К ней присоединяется и княгиня. «Но Александр весело и беззабот­
но возразил: «А почему же мне не поехать? Не могу же я жить как затвор­
ник в своем дворце».
Затем,— заключает Палеолог,— он переменил разговор и роздал
карты».
Карты розданы — и в доме у Вознесенского моста, и в Зимнем дворце.
Правда, в отличие от охотников жертва играет вслепую.
«Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин»,— говорит
Вера Фигнер, невольно подчиняясь мрачной поэтике криминального жанра.
По уверению В. Лаферте (в чьей осведомленности можно не сомне­
ваться), император провел эту ночь совершенно спокойно.
2. «Октябрь» № 6

Глава одиннадцатая. СМЕРТЬ В СОБОРНОЕ
ВОСКРЕСЕНЬЕ
Императорский смотр

Утрам, в воскресенье 1 марта, император принял в Зимнем дворце
председателя Комитета министров графа П. А. Валуева и, передав ему про­
ект правительственного сообщения, просил ознакомиться с ним. Если у гра­
фа не будет возражений, сказал государь, необходимо созвать заседание
Совета министров в среду, 4 марта. На том и расстались.
«Я давно не видел Государя в таком добром духе и даже на вид
т ак < и м > здоровым и добрым»,— отметит на следующий день (уже после)
граф Петр Александрович.
Отстояв воскресную службу, император изволил позавтракать в узком
кругу. «Накануне арестовали Кибальчича,— пишет А. А. Толстая,— од­
ного из руководителей адской шайки, покушавшейся на жизнь монарха, и
хотя Государь ничего не сказал по этому поводу, было видно, что он дово­
лен, так же, как и все мы».
Воспоминательница допускает неточность. Николай Кибальчич будет
арестован только 17 марта, уже после гибели царя. Речь, конечно, идет
об Андрее Желябове, который, как помним, действительно был взят «на­
кануне» — 27 февраля. Последняя запись в императорском дневнике —
28 февраля (там же, где упоминается «завтрак у Кати с детьми»): «3
важ < ны х> арестов, в том числе Желябов».
Хорошее настроение участников трапезы поддерживалось еще и тем
обстоятельством, что в отличие от прежних дней за столом отсутствовала
княгиня Юрьевская. Государь был весел и оживлен. «У него было удиви­
тельно спокойное и безмятежное выражение лица. Куда-то исчез беспокой­
ный, блуждающий взгляд, который мы привыкли видеть в течение всей
зимы, ясно обнаруживавший внутреннюю муку»,— замечает А. А. Толстая.
...На 1 марта в 1881 году приходился также Авдотьин
день.
«С Евдокеи ветры да вихри» — гласит пословица.
Святую Евдокию именуют также «Плющиха» (снег начи­
нает сплющиваться), «Свистунья» (свистят весенние вет­
ры), «Капельница». По народным поверьям, говорит
С. В. Максимов, «эта святая женщина заведовала у Бога
весною». Поскольку она распоряжалась погодой, «крестья­
не боялись св. Евдокии и 1 марта никогда не работали».
(Отправившись 1 марта «на работу» — в манеж, царь не
последовал этому мудрому народному обычаю.)
Святая преподобномученица Евдокия жила во втором
веке нашей эры. Она напоминает «героинь Достоевского»:
раскаявшаяся блудница — в ряду с Марией Египетской и
Марией Магдалиной. Покончив с греховной жизнью, она
«освободила рабов и рабынь» своих: поступок, который
должен бы по достоинству оценить Александр II, тоже коечто предпринявший в этом отношении. Главные чудеса, со­
вершенные ею при жизни, — воскрешение и исцеление сво­
их гонителей: тут сходство заканчивается.
...У писателя Бориса Зайцева Авдотья-смерть появля­
ется из «революционного вихря», из метельного столба —
ниоткуда... Нет, это не таинственный странник «в белом
венчике из роз», тоже явившийся из снежной вьюги.
Поэты Серебряного века с опаской вглядывались в это
имя. «Быть пусту месту сему...»
И царицей Авдотьей заклятый,
Достоевский и бесноватый,
Город в свой уходил туман...

«Достоевский и бесноватый»,— говорит Анна Ахма­
това, употребляя имя собственное как качественное прила-

гательное 16 и сопрягая его с другим похожим эпитетом.
...Без четверти час лейб-кучер Фрол Сергеев подал карету к импера­
торскому подъезду, защищенному от любопытных глаз глухой деревянной
пристройкой с двумя глухими воротами: благодаря такому устройству при­
готовления к выезду не просматривались извне* Государь приказал ©езти
себя в Михайловский манеж.
Потом толковали, что осторожнее было бы повременить — хотя бы до
опубликования правительственного сообщения о намечаемых переменах.
Но неужели, известившись об этой долгожданной бумаге, Исполнительный
комитет сменил бы гнев на милость и императору была бы дарована жизнь?
Не слишком ли поздно? Как выразился год назад Достоевский, рассуждая
0 нетерпеливых взрывателях (еще раз напомним эти слова), «машина за­
ведена». Ранним утром 1 марта Кибальчич привел метательные снаряды
в полную боевую готовность.
Перед выездом из дворца император на пять минут заглянул к супру­
ге. «Надеюсь, ты поедешь не по Невскому проспекту, а по Екатерининскому
каналу»,— сказала княгиня Екатерина Михайловна, на что государь изъя­
вил полное свое согласие.
В 1893 году А. С. Суворин записал в дневнике: <сС. П. Боткин (лейбмедик.— И. В.) рассказывал мне, что Александр IL, отправляясь на смотр
1 марта, с которого он вернулся мертвым, повалил Юрьевскую на стол и...
Она Боткину сама рассказывала». Утверждают, что Боткин умел хранить
врачебные тайны.
Шесть казаков конвоя его величества — лейб-гвардии Терского казачье­
го эскадрона (которых некоторые авторы упорно именуют черкесами) со­
провождали карету; ординарец Кузьма Мачнев поместился на козлах ря­
дом с кучером. За кортежем в двух санях следовали полицмейстер Дворжицкий, начальник охранной стражи капитан Кох и командир казаков рот­
мистр Кулебякин.
Сказывают, что великая княгиня Александра Иосифовна усердно про­
сила государя посетить Михайловский манеж 1 марта, ибо в этот день ее
сын, 20-летний Дмитрий Константинович (тот самый, кто вместе с К. Р.
принимал Достоевского в Мраморном дворце и кто, напомним, найдет свой
конец в Петропавловке), должен был впервые «подъезжать на ординарцы»,
то есть, если перевести с военного, отдавать императору рапорт. «Так вот
где таилась погибель моя!» — мог бы воскликнуть Александр И, любив­
ший детей своего брата и с негодованием отвергавший инсинуации о некой
угрозе, якобы исходящей из Мраморного дворца.
...В Михайловском манеже ждали иностранные послы — те из них, кто
имел честь носить военный мундир: Германской империи — генерал фон
Швейниц, Австрийской — граф Кальноки, Французской Республики — ге­
нерал Шанзи. «Во время развода,— пишет М. Палеолог,— государь удо­
стоил каждого из присутствующих любезной улыбкой или приятным сло­
вом. Давно уже он не выглядел таким спокойным и непринужденным».
«Я присутствовал н^ этом разводе,— .вспоминает один анонимный ме­
муарист, — и в последний раз видел черты столь любимого и столь вели­
кого Государя. Он был в мундире Саперного батальона, был очень весел и
много говорил с окружающей его свитой. Впоследствии говорили, что лицо
его имело будто бы землистый оттенок, предвещавший его близкую кончи­
ну, но я ничего такого не заметил».
Да, государь был в мундире гвардейских саперных войск: такую деталь
запомнили многие. 17 апреля 1818 года солдаты именно этого батальона
несли дежурство в Московском Кремле, где появился на свет будущий
Александр И. И именно гвардейцам-саперам доверил император Николай
Павлович семилетнего наследника престола в роковой для династии день
14 декабря. В другой роковой день, 1 марта 1881 года, в Михайловском
манеже перед 62-летним царем, которому оставалось царствовать не более
часа, прошел в парадном строю все тот же батальон.
К этим не лишенным любопытства заметам хотелось бы присовокупить,
к Впрочем, кажется, одним из первых это сделал поручик Мышлаевский
в булгаковской «Белой гвардии»: «._Это местные мужички — богоносцы Достоев­
ские! у-у... вашу мать».

что первая типография «Народной воли» также располагалась в Саперном
переулке (где и была захвачена) и что сама операция, поведшая к гибели
монарха, носила в значительной мере саперный характер. Особенно если
брать в расчет подземное сооружение на Малой Садовой.
После смотра в манеже император заехал к любимой кузине Екатери­
не Михайловне, дочери покойного дяди, великого князя Михаила Павлови­
ча и полной тезке княгини Юрьевской. Кузина жительствовала в Михай­
ловском дворце, воздвигнутом на месте сада, тянувшегося когда-то от Ми­
хайловского замка. В этом замке был убит их общий дед — император
Павел I. Там же позднее помещалось Инженерное училище, где Достоев­
ский провел годы своей молодости.
Император заехал к Екатерине Михайловне пить чай: чаепитие вновь
обернулось метафорой смерти.
Было около двух часов пополудни.
...Когда стало ясно, что государь не поедет по Малой Садовой, Перов­
ская, как и было условлено, поднесла к лицу белый платок. Метальщики
двинулись на Екатерининский канал. Среди них не оказалось первого но­
мера — Тимофея Михайлова: шатаясь от волнения и прижимая бомбу к
груди, он отправился домой. Давно присмотренное место на повороте от
Инженерной улицы к Екатерининскому каналу, где карета государя замед­
ляла обычно ход, осталось незанятым. Следующим, чуть поодаль, должен
был стоять Рысаков.
...В начале третьего часа, покинув Михайловский дворец, государь
приказал Фролу Сергееву: «Домой и той же дорогой!» Кортеж помчался
по Инженерной улице и свернул на Екатерининский канал. Княгиня Юрь­
евская уже одетая ждала государя в Зимнем, чтобы отправиться с ним на
прогулку в Летний сад. Царские лошади бежали очень шибко, казачий кон­
вой и ехавший сзади в санях полицмейстер Дворжкцкий старались не от­
ставать. Ровно в два с четвертью пополудни 19-летний Николай Рысаков
швырнул под колеса первую бомбу.
«Еще слава ли Б огу?»

«Приготовление черного динамита представляет ли трудность?» — ос­
ведомится на суде прокурор Муравьев. «Нет, не представляет,— с готов­
ностью пояснит эксперт Федоров. — Его можно приготовить и домашним
способом. Он состоит из 6% угля, 17 — 20% нитроглицерина, а остальное
количество — азотно-кислый аммиак». «Для чего употребляется черный
динамит?» — не умерит своего любопытства обвинение. «Это есть порохо­
вая смесь, пропитанная нитроглицерином, так что он имеет свойства и по­
роха, и динамита и служит для взрыва»,— методически, словно непонят­
ливым школьникам, растолкует суть дела терпеливый эксперт. Подсуди­
мого Кибальчича не вполне удовлетворит эта характеристика, и он с види­
мым удовольствием вступит с экспертом в краткий ученый спор.
...Когда мчавшийся как вихрь возок государя («какой же русский...»
и т . д.) свернул с Инженерной улицы на Екатерининский канал, немного­
численные прохожие (как-то: фельдшер лейб-гвардии Павловского полка
Василий Горохов; юные обойные подмастерья Дьяконов и Базырин, несшие
своему хозяину еще не отделанную кушетку; солдатка Авдотья Давыдова,
бывшая в тот день именинницей и шедшая в гости к куме) остановились и
повернулись лицом к экипажу. Младший военный фельдшер Горохов вы­
тянулся и отдал, как положено, честь. Отроки Дьяконов и Базырин, а так­
же шедший неподалеку от них крестьянский мальчик по имени Николай
Захаров (посыльный в мясной лавке, он нес сейчас корзину с мясом на го­
лове) поставили свои ноши на заметенную снегом панель и быстро сдерну­
ли шапки.
«Нельзя было заметить какого-нибудь дурного человека»,— скажет
на суде конвойный казак.
Далее предоставим слово весьма любопытному документу. Это «Днев­
ник событий с 1 марта по 1 сентября 1881 года». Итак:
« — Царь едет! — сказал Дьяконов.
— Вон Государь едет! — подхватил Базырин...

Кучер Фрол правил бойкими конями, и карета быстро подвигалась
вперед. Однако Государь Император успевал своим орлиным взглядом за­
мечать стоящих людей. Он видел низкие поклоны трех мальчиков и жен­
щин и ответил милостивою улыбкою; Он видел вытянувшегося военного
фельдшера и изволил отвечать на его отдание чести, сам приложив руку под
козырек. Проехал Государь, и счастливые подданные, проводив Его немно­
го глазами, обратились к своим делам; Захаров взялся за корзину, чтобы
нести ее на место, подмастерья подняли диванчик; прачка Давыдова тоже
повернулась лицом к Невскому, чтобы идти к куме. Горохов, дождавшись
саней полковника Дворжицкого, сделал то же самое».
В это мгновение грянул взрыв.
Бомба, разорвавшаяся под колесами, как тогда говорили, блиндирован­
ной, новомодной, низкой посадки двухместной кареты, разрушила преиму­
щественно ее заднюю часть. В окнах и дверцах вылетели зеркальные стек­
ла. Зато фонари, над которыми помещались золотые императорские коро­
ны, остались невредимы. В уютном салоне, обтянутом плотной узорчатой
шелковой материей темно-синего цвета, с удобными приспособлениями для
каски и папиросницы, с шелковыми занавесками, поднимающимися нажа­
тием кнопок («пуговок»), впоследствии были обнаружены следы крови. Ви­
димо, августейшего пассажира слегка задели осколки стекла. Но набитые
волосом стенки кареты, дно и подушки сидений выдержали удар. Более
того, почти не пострадали мягкие лежачие рессоры и обтянутые толстым
слоем гуттаперчи (как раз с целью противодействовать динамиту) колеса.
Так что, несмотря на некоторый ущерб, причиненный карете, «по засвиде­
тельствованию унтер-шталмейстера Гейшвенда, была полная возможность
Государю продолжать в ней путь».
Конвойный казак Александр Малеичев, прикрывавший царский эки­
паж с той стороны, откуда была брошена бомба, замертво свалился на зем­
лю. Взрыв поразил также лошадей, запряженных в сани полковника Двор­
жицкого, который следовал прямо за государем. (Остряки говорили, что
Рысаков наказал рысаков.) Но Александру II вновь повезло. Когда полков­
ник Дворжицкий распахнул дверцы императорской кареты, он убедился,
что ездок невредим.
Обратимся опять к «Дневнику событий...»: трудно представить источ­
ник более положительный и подробный.
«Подпоручик Митрофан Дмитриевич Крахоткин, 139-го Моршанского
пехотного полка, женившийся всего месяц тому .назад, проезжая 1 марта
с Конюшенной через Театральный мост, вез на извозчике связку разных
книг, числом около 40, взятых им у знакомых для подготовки к вступитель­
ному экзамену в военную академию. Как раз в это мгновение раздался
первый взрыв. Поручик тотчас выскочил из саней, оставив книги извозчи­
ку, и поспешил бегом к царской карете, отворил снаружи ее дверцы и по­
мог Государю выйти». Таким образом, поручик сумел опередить полковни­
ка Дворжицкого или по крайней мере действовал с ним заодно.
Александр II ступил на развороченную взрывом мостовую, слегка по­
шатываясь, но быстро сумел овладеть собой. Неверным шагом направился
он туда, где, плотно окруженный толпою, стоял незадачливый бомбомета­
тель. Восходя на тротуар, государь поскользнулся, но подоспевшие конвой­
ные успели его поддержать. Не усмотрев в этом мельчайшем происшествии
(тем более ничтожном в сравнении с только что бывшим) никакого дурного
знака, император продолжил путь.
...В феврале 1880-го Млодецкий стрелял в Лорис-Меликова при пол­
ной невменяемости охраны. «С полицейскими, — писали тогда газеты, —
повторилась известная история: они брали под козырек в то время, когда
надо было схватить злодея и обратить внимание на близстоящих». Очевид­
но, имея в виду именно эту сцену, Достоевский отметил в последней тетра­
ди: « < ...> стрельба в Л орис-Меликова, а они только под козырьки». Ми­
нул год, однако служба безопасности не научилась ничему.
Здесь сказалось не только российское разгильдяйство, но и — если
учитывать повторяемость покушений — изумительный непрофессионализм
охранявших. «...Все, что они делали 1 марта на набережной Екатеринин­
ского канала, было совершенно бессмысленным»,— справедливо замечает
Марк Алданов, оставивший художественное описание всего происшествия.
Те, кто отвечал за жизнь и здоровье вверенного их попечению лица, обя­

заны были немедленно увезти объект с места происшествия. (Так делалось
и гВ прошлом, и особенно в нынешнем веке — будь то покушение на перво­
го консула Французской республики или на президента Соединенных Шта­
тов.) 1 марта 1881 года охрана государя была вполне способна совершить
этот нехитрый маневр. Но, кажется, ни полковнику Дворжицкому, ни капи­
тану Коху, ни ротмистру Кулебякину (которые, заметим, принадлежали к
трем разным ведомствам 17) не пришла в голову эта простейшая мысль.
«...Казаки эскорта Его Величества,— с горечью заключает Лаферте,— не знали своих обязанностей». Этот упрек следовало бы, пожалуй,
переадресовать их начальству. Ибо никто из казаков-староверов, составляв­
ших конвой государя, не был обучен полицейской .науке^
(Да и кто осмелится прекословить самодержавнейшему из монархов,
чья воля сама является источником права? В какой должностной инструк­
ции рискнули бы обозначить, что необходимо спасать венценосца, не слу­
шая его указаний на этот счет? И если действительно есть преимущества
в конституционном правлении, то это прежде всего возможность иногда не
считаться с главой государства: разумеется, для его же блага.)
В. Лаферте утверждает, что царский возничий следовал преподанным
ему княгиней Юрьевской для подобного случая указаниям — и изо всех
сил старался погонять лошадей. Но император, заметив раненых, приказал
остановиться: он натянул с этой целью шнур, привязанный к руке кучера.
Надо отдать должное искусству Фрола Сергеева: он сумел удержать напу­
ганных взрывом лошадей. (Хотя если бы они понесли, отечественная исто­
рия могла бы, пожалуй, пойти по-иному.)
Следует отдать должное и государю. «В день своей смерти Александр II
тоже проявил несомненное мужество»,— замечает один из его непримири­
мых врагов.
В правительственном отчете о деле первомартовцев приводятся пока­
зания подпоручика Рудыковского, услышавшего взрыв и от Театрального
моста бросившегося бежать «по направлению звука».
«...Около решетки канала я с одним офицером почти набежал на го­
сударя императора, не подозревая, что это идет его величество (как видим,
возможностей у прочих метальщиков было более чем достаточно.— И. В.),
и спросил: что с государем? Его Величество снял фуражку, перекрестился
и сказал: «Я слава Богу, а вот...»,— указывая на казака и мальчика. На
эти слова преступник обернулся, озираясь кругом, и сказал: «Еще слава
ли Богу?»
М. Палеолог, живописуя эту же сцену, трактует ее в мрачном роман­
тическом вкусе: «Тогда убийца, подняв голову, со злобным смехом прокри­
чал: «Не слишком ли рано Вы благодарите Бога?» Известно также, что,
взглянув на покушавшегося, император в сердцах промолвил: «Хорош!»
Восклицание, попав во французский источник (un joli Monsieur), верну­
лось на родину в несколько трансформированном виде: «Красивый госпо­
дин!» Это, как догадывается читатель, не вполне адекватно тому, что под­
разумевал государь.
' По словам одного очевидца, государь Александр Николаевич якобы
добавил: «Чего тебе нужно от меня, безбожник?» Правда, никто более не
расслышал этого пусть риторического, но вполне справедливого в данных
обстоятельствах вопрошения.
Иные из присутствовавших по-своему интерпретируют «мимику и
жест» императора, что, с одной стороны, делает честь их наблюдательности,
а с другой — свидетельствует о живости воображения: «После чего государь
поправил на себе за концы воротника шинель, и, как показалось Горохову
(военному фельдшеру.— И. В.), вместе с поправлением шинели государь
как бы погрозил преступнику указательным пальцем правой руки, а затем,
повернувшись к нему спиною, пошел к своей карете по панели».
Но: «Еще слава ли Богу?»
На процессе Рысаков категорически отрицал приписываемые ему сло­
ва, которые, как бы предвосхищая то, что должно было совершиться мину­
ту спустя, усугубляли его вину. Некоторые свидетели тоже не были уве­
рены, что покушавшийся выразился именно так. В одном источнике ука­
17 Полковник Дворжицкий представлял городскую полицию, капитан Кох —
корпус жандармов, ротмистр Кулебякин — императорский конвой.

зано, что после того, как Рысакова задержали, он «быстро оглянулся и,
увидя, вероятно, в собиравшейся вокруг толпе знакомое лицо, крикнул
громко: «Скажи отцу, что меня схватили!» Свидетельство это крайне сом­
нительно, если даже принять гипотезу, что под «отцом» подразумевалась
Софья Перовская.
Она наблюдала за всем происходящим с другой стороны канала.
«Откуда вдруг мелькнуло это молодое кругленькое лицо с большим,
по-детски выпуклым лбом и щеками, как два горшочка? — спрашивает
В. Сирин, наблюдатель несносный. — Кто эта похожая на госпитальную
сиделочку девушка в черном платье с белым отложным воротничком и
шнурком часиков?» Видевшая первый взрыв, но еще не знавшая резуль­
тата, с какой, должно быть, безумной надеждой вглядывалась она туда,
где витала ее собственная отсроченная на месяц смерть...
В 1903 году в ученом журнале «Этнографическое обозрение» среди
духовных стихов, записанных в Курской губернии, была опубликована пес­
ня раскольников об убийстве Александра И. В ней довольно внятно изла­
гается история вопроса.
Мы подумаем, друзья,
Про белого царя.
Милостивый государь,
Александр Второй царь,
Вон с любовию радел,
Всем свободы дать хотел.
Стали злодеи суд судить,
Как бы царя истребить.
Много казны спотребили,
Отчайных подкупили,
Дали в руки им горнаты.
Они от Бога прокляты,
Везде мины подводили,
Государя истребили.

Любопытно, что о смерти царя-освободителя народ сложил не истори­
ческую песню, а духовный стих — как он слагал их на темы Нового и Вет­
хого завета. Для религиозного сознания смысл происшедшего очевиден.
Убийство царя совершается в великопостное, литургическое, сакраль­
ное время. Задавая свой сугубо риторический вопрос «Чего тебе нужно от
меня, безбожник?», государь мог иметь в виду не только то обстоятельст­
во, что его обидчик нарушил заповедь «не убий», но и что он не устрашил­
ся обагрить руки кровью в дни великого поста...
Схваченный Рысаков настоятельно просил оградить его от побоев. Пос­
ле исполнения этой просьбы он был вполне спокоен — «веселый, как есть,
смеялся даже» (свидетель Назаров, сторож конно-железной дороги). Не
пройдет и суток, как первый метальщик начнет выдавать всех.
У конвойного казака и мальчика, несшего корзину, раны окажутся
смертельными.
На суде между прокурором и свидетелем произошел знаменательный
диалог.
«Прок. Государь Император, как вы говорили, изволил наклониться
над одним из раненых. Не был ли это раненый мальчик?
Свид. Кох. Не могу припомнить.
Прок. Вы видели, что Государь Император наклонился над раненым?
Свид. Да, видел, и потом он поднялся и пошел».
Прокурор Муравьев недаром старается прояснить эпизод. Царь, чудом
избегнувший смерти и в горести склонившийся над своим поверженным
подданным,— зрелище глубоко символическое. Тем более если упомяну­
тый подданный не достиг еще совершенных лет.
Впрочем, речь на суде шла не о дето-, а о цареубийстве.

А был ли мальчик?

Следует вспомнить запись в дневнике великого князя Константина Кон­
стантиновича. (Тогда, осенью 1879 года, в Стрельне читали «Карамазо­
вых» — разговор братьев об истязании детей.) «Спор поднялся ожесточен­
ный, ум за разум стал заходить...» Немудрено: слова брата Ивана могут
озадачить любого.
«Слушай: если все должны страдать, чтобы страданием купить вечную
гармонию, то при чем тут дети, скажи мне, пожалуйста? Совсем непонятно,
для чего должны были страдать и они, и зачем им покупать страданиями
гармонию? Для чего они-то тоже попали в материал и унавозили собою для
кого-то будущую гармонию?»
...Когда 5 февраля 1880 года Степан Халтурин взорвал Зимний дво­
рец, жертвами этого героического поступка стали десять убитых и около
пятидесяти искалеченных солдат , лейб-гвардии Финляндского полка: они
находились в помещении между подвалом и царской столовой. Ныне счет
продолжили дети.
14-летний крестьянский сын Николай Захаров, случайно оказавшийся
в зоне действия динамита и теперь громко кричавший от боли на кровавом
снегу, открывал собой долгий ряд. К этому ряду можно причислить всех
детей, умерщвленных попутно. Если бы бомба Гриневицкого не исправила
дела, неосторожным бомбометателям пришлось бы, пожалуй, оправдывать­
ся за лишнюю кровь.
Был ли у террористов, вечно поглощенных своими заботами, досуг чи­
тать «Карамазовых»?
«Вспоминаю,— говорит один из участников событий 1 марта,— что
Перовская указывала еще на пустынность Екатерининского канала. Здесь,
следовательно, представлялось меньше всего шансов задеть взрывом про­
хожих».
Благо, мысль такая являлась.
...17 сентября 1863 года в Турине Аполлинария Суслова, путешеству­
ющая с Достоевским по Италии, записала в дневнике: «Когда мы обедали,
он, смотря на девочку, которая брала уроки, сказал: «Ну, вот представь
себе, такая девочка с стариком, и вдруг какой-нибудь Наполеон говорит:
«истребить весь город». Всегда так было на свете».
«...Кто же у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает?» — спра­
шивает следователь Порфирий Петрович. На что другой персонаж «Пре­
ступления и наказания» отзывается частным примером: «Уж не Наполеон
ли какой будущий и нашу Алену Ивановну на прошлой неделе топором уко­
кошил?» Говорящий, похоже, забывает упомянуть убитую тем же топором
Лизавету: она — случайная жертва.
«Истребить весь город»,— может сказать «какой-нибудь Наполеон».
Но и те, кто замысливает посягнуть на «самого» Наполеона, тоже не осо­
бенно церемонятся в выборе средств.
24
декабря 1800 года генерал Бонапарт направлялся в оперу на улицу
Ришелье. Заговорщики ждали его неподалеку от Тюильрийского дворца —
на улице Сен-Никез, куда за несколько минут до появления кареты первого
консула въехала запряженная старой клячей телега. На телеге помещалась
бочка со взрывчатыми веществами, от которой спускался уже зажженный
фитиль. Один из заговорщиков подозвал тринадцатилетнюю девочку и, су­
нув ей монету достоинством в шестьдесят сантимов, попросил подержать
лошадь. Сам же, став в стороне, стал раскуривать трубку. Карета Наполео­
на уже промчалась мимо, когда грянул оглушительный взрыв, потрясший,
как пишет М. Алданов, «самые отдаленные кварталы Парижа». Первый
консул уцелел: его карету лишь слегка подбросило взрывом. «Дома улицы
Сен-Никез обрушились, от девочки, от лошади не осталось буквально ни­
чего. Десятки людей в кофейне, на улице, в домах были разорваны на ча­
сти или искалечены» (М. Алданов. Генерал Пишегрю).
Известно ли имя той, кому посчастливилось так легко заработать свои
шестьдесят сантимов? Да и была ли девочка?
« < ...> представьте,—говорит Достоевский в Пушкинской речи, — что
вы сами возводите здание судьбы человеческой с целью в финале осчаст­
ливить людей, дать им, наконец, мир и покой. < . . . > И можете ли вы до­
пустить хоть на минуту идею, что люди, для которых вы строили это зда­

ние, согласились бы сами принять от вас такое счастие, если в фундаменте
его заложено страдание, полошим, хоть и ничтожного существа, но безжа­
лостно и нетерпеливо замученного, и, приняв это счастие, остаться навеки
счастливыми?»
«Народная воля», как думали ее самоотверженные основатели и адеп­
ты, осуществляла народную волю. Разумеется, они предпочли бы чистоту
эксперимента. Подразумевалось, однако, что досадные случайности (такие,
скажем, как гибель подростка) не могут исказить идеала. Потенциальные
смертники, жаждущие отдать свои жизни за общее благо, они в глубине
души полагали, что эта их жертвенная готовность снимает с них любую ви­
ну. «Слезинка ребенка», скрепляющая фундамент будущего народного сча­
стья, не казалась им столь уж высокой ценой.
Вообще теоретики террора старались обойти этот вопрос или, во вся­
ком случае, — не додумывать его до конца. У тех же из практиков, кто об­
ладал обостренным нравственным чувством (их было не так уж мало), са­
ма постановка проблемы вызывала отчаянье. Окончательную ясность в этот
вопрос, как и следовало ожидать, внесли благородные противники индиви­
дуальных расправ и идейные приверженцы массовых социальных возмез­
дий.
В 1924 году журнал «Борьба классов» обнародовал статью «Социаль­
ные корни проповеди Достоевского». В ней подвергался блистательному ди­
алектическому разбору откровенно антинаучный тезис Ивана Карамазова
о неискупимости детских страданий. «Над этой проблемой,— мудро усме­
хается автор статьи, — пусть ломают голову Мережковские и Бердяевы, а
мы знаем, что жизнь и природу можно и нужно подчинять теми средствами,
которые они дают».
Какими же средствами предлагается подчинять «жизнь и природу»?
Автор не заставляет нас теряться в догадках. Он говорит, что, толкуя
о слезинке ребенка, Достоевский допустил «софистическую подмену». Од­
нако «реально вопрос так не стоит». В мире есть миллионы страдающих
детей — «и если наши революционные снаряды случайно ранят и обрека­
ют на мучительную смерть сотни людей или наши декреты дают повод для
провокации лишнего погрома, мы на это должны идти во имя уничтожения
капитализма, иного пути нет». Этим мужественным пассажем завершает
автор свое посрамление Достоевского.
«Иного пути нет» — и случайно раненный «революционным снарядом»
ребенок зачислен в тот неизбежный «разряд», ценой гибели которого поку­
пается счастье миллионов. «Ведь это же арифметика»,— как непременно
выразился бы Раскольников.
Творец «Преступления и наказания» — исследователь малых величин.
«Доставлен в бессознательном состоянии, — записано о крестьянском
сыне Николае Захарове в кровавой хронике этого дня, — с прободающею
раною черепа в левой височной области, с повреждением средней мозговой
артерии и ткани мозга; разорванные ранки пальцев правой ручной кисти
и кровоподтеки правого предплечья и нижних конечностей. В продолжении
40 часов раненый находился в полном бессознательном состоянии, по вре­
менам появлялись судороги верхних конечностей. Умер 3 марта в 12 часов
пополудни».
За всеобщее счастье отдают свои жизни Гриневицкий и Рысаков: их
имена помнят все. Имя несчастного мальчика Коли Захарова неведомо
никому.*
*Кто не желает смерти отца?»

«Еще слава ли Богу?» — якобы сказал Рысаков. Как уже отмечалось,
он был бодр и старался выглядеть браво. У него поспешили отобрать ре­
вольвер и кинжал. Вокруг, как водится на Руси, собралась горячо диску­
тирующая толпа: присутствующие с истинным жаром обсуждали интерес­
ную личность злоумышленника. Сам Александр II, дабы не нарушать на­
циональных традиций, вступил, как уже говорилось, в беседу с героем и
осведомился о его имени и звании. Государь выбрал не самый удачный мо­
мент для подобных бесед.
(Неужели искушенный в этих делах и не любивший даром заламывать
крылья ангел вдруг замешкался в вышних — словно он не ангел-хранитель,

а какой-нибудь непроворный инвалид. Семь раз спасавший своего подопеч­
ного, он не заслуживает упрека, йбо было предречено: в .восьмой.)
До развязки оставалось не более двух минут.
Ни зловещее восклицание Рысакова («еще слава ли Богу?»), ни ею
нервическая веселость и обшаривающий окрестности взор — ничто не за­
родило тревоги у тех, кто по долгу службы должен был бы предвидеть гро­
зящую государю опасность. Да и сам император, не удовольствовавшись
краткой беседой с преступником, пожелал еще осмотреть место взрыва.
Сопровождаемый полковником Дворжицким (который позднее уверял, что
он настоятельно рекомендовал своему августейшему спутнику восполь­
зоваться для дальнейшего следования его полицмейстерскими санями) го­
сударь направился к экипажу. Он не успел сделать и нескольких шагов.
Малоприметный (Лаферте, напротив, утверждает, что капитан Кох обязан
был обратить внимание на «вызывающий вид этого типа в шляпе») и никем
не останавливаемый молодой человек тихо приблизился к месту событий,
дабы исполнить пророчество. По одним свидетельствам бомба была броше­
на сзади, по другим — преступник стоял перед императором лицом к лицу.
Произведя оглушительный грохот и взметнув густой столб огня и дыма, из­
делие Кибальчича разорвалось у самых ног Александра И. Взрыв поверг
на землю вокруг стоящих, в том числе и самого нападавшего, — причем,
как сказано в обвинительном акте, «масса дыма, снегу и клочьев платья
закрыла все пространство».
Грянул взрыв
С Екатеринина канала,
Россию облаком покрыв...

Это — Александр Блок. В духовном стихе раскольников изложено то
же событие.
До марту первого числа
Господь сохранял царя.
Марту первого числа
Жизнь скончалась государя.
Проявился первый вдар,
Государя миновал;
Проявился второй взрыв —
Государя сповразил.

О том, что предстало «пораженным взорам присутствующих, как по­
страдавших, так и уцелевших», когда дым рассеялся, свидетельствует все
тот же судебный отчет:
« < ...> в числе лиц, поверженных и раненных взрывом, находился и
государь император. Прислонившись спиною к решетке канала, упершись
руками в панель, без шинели и без фуражки, полусидел на ней возлюблен­
ный монарх, окровавленный и трудно дышавший. Обнажившиеся ноги вен­
ценосного страдальца были раздроблены, кровь сильно струилась с них,
тело висело кусками, лицо было в крови».
Вспомним письмо великого князя Сергея Александровича к Д. С. Ар­
сеньеву — о смерти отца: «Все подробности его кончины ужасны. Вся
одежда — одни клочки. Шинель обратилась в маленькую пелеринку, мате­
рия в крови...» Обвинительное заключение удостоверяет справедливость
этих слов: «Тут же лежала шинель государя, от которой остались лишь ок­
ровавленные и обожженные клочья».
Впервые царская кровь была пролита в России открыто, прилюдно, на
глазах всего света. До сих пор подобные действия совершались в глубокой
тайне, келейно, в узком кругу. Царя убивали «свои» и только среди «сво­
их». При этом сам факт насильственной гибели монарха или кого-то из чле­
нов его семьи не признавался никогда. И царевич Алексей, и Петр III, и
император Павел Петрович — все они официально умерли естественной
смертью. Отныне табу было снято. Выяснилось, что помазанник имеет
шанс пасть по попущению Божьему, причем покуситься на жизнь царя
в принципе мог бы любой. Царская кровь на снегу 1881 года предвосхити­
ла кровь, пролитую через тридцать семь лет в Ипатьевском подвале. Госу­
дарь был повержен на землю: он стал жертвой (а значит, и участником)
безумного карнавала. Он вызывал сочувствие, но одновременно был жалок

и (в карнавально-изнаночном смысле), может быть, даже смешон. Владыка
полумира был уравнен с простыми смертными: он стал как они. Охранники
Ипатьевского дома, позволявшие себе похабные шутки в адрес великих
княжон, своей «исторической памятью» усвоили этот урок. Ситуация 1918
года вчерне была намечена в 1881-м. (На что, между прочим, намекает и
совпадение цифр.) Гибели сакральных особ предшествует их десакрализа­
ция. Царь не должен являть народу царскую плоть и кровь. Он лишен пра­
ва, которым обладает любой: окончить свои дни не по-царски.
Не по сходным ли, впрочем, мотивам опасен для августейших особ
морганатический брак? Казалось бы, освященный Богом союз предпочти­
тельнее тайных прелюбодеяний. Но земное божество не может унивиться
до неравнородных. Екатерина И имела резон не стать госпожою Орловой.
Как только претендующий на царские титлы Пугачев женился на казачке
Устинье, он выдал себя: поступок сей обличал неподлинность и самозванст­
во. Женитьба Александра II на княжне Екатерине Михайловне не нару­
шала легитимности власти. Однако авторитет власти/ставился под удар 18.
Неестественная смерть Александра II положила'естественный предел
тлеющей в недрах семьи династической драме. И если, как уже говорилось,
наследник цесаревич мог испытывать некоторое моральное неудобство при
чтении «Братьев Карамазовых», что должен был бы чувствовать он теперь,
после 1 марта?
«Кто не желает смерти отца? < . . . > Убили отца, а притворяются, что
испугались < . .. > . Друг перед другом кривляются. Лгуны! Все желают
смерти отца»,— «со злобным презрением» выкрикивает Иван Карамазов в
лицо публике и суду.
«Начиная с Декабря, когда я узнал о новом браке Папа, — записывает
«для себя» великий князь Сергей Александрович, — нравственные мучения
меня не покидали до самого ужасного дня 1 Марта». Прекратились ли они
по миновании этого срока?
Анна Федоровна Тютчева посетила своего бывшего воспитанника в се­
редине марта. «Великий князь Сергей,— записывает она в дневнике,— не
говорил со мной о браке своего отца. Вообще он произвел на меня впечат­
ление человека, сосредоточенного на своем горе и со страхом избегающего
всякого разговора, имеющего какое-либо отношение к печальным событиям
последнего времени. Великий князь Павел так плохо себя чувствовал, что
ему пришлось уехать в Италию через два дня после похорон Государя».
Конечно, горе и ужас царских сыновей были искренни и неподдельны.
Вряд ли кто-либо из них сознательно желал императору смерти (особен­
но — такой смерти). Тем не менее трудно не согласиться, что эта безвре­
менная кончина разряжала невыносимую обстановку в «замутившейся»,
по слову Победоносцева, царской семье. Смерть императора одним ударом
разрубала тот «путаный узел», который, при всей своей восточной наход­
чивости, так и не смог развязать граф Михаил Тариелович. Она устраняла
династическую опасность и расставляла все по своим местам.
Вопрос о наследстве был решен с помощью (как и в романе) двух по­
тенциальных убийц. (При том, что «главные убивцы» оставались за кули­
сами.) Первый из них не исполнил умысла, хотя и погубил невиновных:
второй — хладнокровно докончил дело. Котик (подпольная кличка Гриневицкого) сам погибнет в результате взрыва: он, как и Смердяков, истребит
себя.
Конечно, все аналогии относительны и старший сын императора, по­
вторяем, не Иван Карамазов. Он вовсе не «уезжал в Чермашню», давая
тем самым знак ненавистной «Народной воле». Равно как вовсе не схож
с братом Дмитрием Федоровичем другой императорский сын, великий
князь Алексей Александрович (тот самый, что плавал с К. Р. на «Светла­
не»), хотя присущие ему черты сладострастника и гуляки легко спроеци­
ровать на чисто «карамазовские» начала многосложной фигуры Мити.
Младшие сыновья императора, идеалисты Сергей и Павел, тоже никак «не
18 Утверждают, что Александр III так ответил на просьбу
князей разрешить ему повенчаться с купчихой — владелицей
Царскосельском гостином дворе: «Со многими дворами я в
стиным еще не был и не буду». Похоже, впрочем, что эту
неулыбчивому царю его остроумные современники.

одного из великих
мучной лавки в
родстве, но с Го­
шутку приписали

тянут» на совокупного брата Алешу... Нет, не надо отыскивать параллели
в литературе и в жизни; пора оставить это пустое занятие.
Пора также вернуться на место событий.
Толпа как ячейка общества

Коща; грянул второй взрыв и император упал, один из стоявших в тол­
пе солдат-преображеецев в отчаянье закричал: «Что вы делаете?» (имея
в виду, конечно, не одного Рысакова) и, не дождавшись ответа, двинул
первою бомбометателя по голове. «После узнаете, так как вы люди тем­
ные»,— докторально заметил на это бывший студент Николай Рысаков.
Отсюда, по-видимому, следовало заключить, что более подробные объясне­
ния будут предъявляться по мере того, как просвещение масс сделает бла­
годарность с их стороны практически неизбежной.
(Трогательна и, как показал опыт, не так уж наивна теплая вера царе­
убийц в то, что прозревший народ высоко оценит их жертвенный подвиг.
Дмитрий Каракозов тоже обратился к толпе с разъяснительным словом:
«Ребята, я за вас стрелял». Меж тем «ребята», как и в случае с Рысако­
вым, ответят незадачливому популисту тумаками: признание полномочий
произойдет только полвека спустя.)
Иные свидетели утверждают, что, различив сквозь дым первые резуль­
таты, Рысаков удовлетворенно заметил: «Хоть убить не убили, но все же
ранили». Он заблуждался: государь проживет не более часа.
«Несите меня во дворец... там... умереть»,— вот единственные слова
поверженного монарха, которые были слышимы многими и в которых мож­
но не сомневаться. По счастливому (и, надо думать, разделяемому княги­
ней Юрьевской) предположению В. Лаферте, безмолвно шевеливший гу­
бами царь «очевидно, обратился с молитвою к Богу или к любимой жене,
рядом с которой хотел умереть». Напротив, пятеро из числа 24 юнкеров
Павловского военного училища, возвращавшихся с развода и прибежав­
ших на место взрыва, вкладывают в уста императора фразу, исполненную
не только частного, но и государственного значения: «Жив ли наследник?»
Вопрос этот, который многие из находившихся тут же не расслышали вовсе
(они показали, что разобрать представлялось возможным лишь «холодно,
холодно»), не столь уж неоснователен. Ибо в тот же день, спустя пару ча­
сов, в известной квартире у Вознесенского моста всерьез обсуждалась
идея — не приберечь ли мину на Малой Садовой для только что воцарив­
шегося государя...
Сповраженный царь упал,
Жалобно слово сказал:
«Подымите меня, дети,
Знать, отжился я на свети,
Знать, скончалась жисть моя!»

«Подымите меня, дети...» Религиозное сознание (даже если это созна­
ние прохладно относящихся к «никонианскому» государству старообряд­
цев) исходит в данном случае из той же формулы, которую отстаивает До­
стоевский: «царь — отец, народ — дети». И тогда случившееся на Ека­
терининском канале есть акт отцеубийства.
Отцы и дети гибнут от одних рук.
«Пораженный, — вспоминает один из случайных свидетелей катастро­
фы, — я сделал несколько шагов вперед: передо мною, головами к решет­
ке канала, лежали два умирающих: с левой стороны мальчик (Захаров.—
И. В.) со страшно обезображенным лицом и зияющей раною на виске, по­
луоткрывая и закрывая глаза; с правой — плотный мужчина с бородою,
с окровавленною головою, с разбитыми ногами, без сапогов. Страшные гла­
за его, налитые кровью, смотрели на мальчика».
«Плотный мужчина с бородою», как уже было сказано, умрет не при­
ходя в сознание вечером того же дня. Его настоящее имя и польское про­
исхождение (в последнем бдительные патриоты подозревали когда-то при­
водного русака Дмитрия Каракозова) не будут известны следствию и суду.
Второй метальщик покинет этот мир безымянным. Область полученных им
поражений окажется той же, что и у государя: лицо, руки, ноги, мошонка...

•J-Любопытна все же типология российских цареубийств. На Западе ко­
ролей убивают, как правило, отважные одиночки (Жак Клеман — Генриха
Ш, Равальяк — Генриха IV, Жерар — Вильгельма I Оранского, Лувель —
герцога Веррийского и т. д.). Не то на святой Руси, по заветам предков
истово оберегающей свое общинно уравнительное начало. Все* без исклю­
чения убийства первых особ совершаются в этой стране силами коллектива.
(Надеемся, что употребленный нами англицизм (in this country) не будет
расценен как антипатриотический выпад — тем более что есть возможность
сослаться на классические прецеденты: «И если когда-нибудь в этой стра­
не...» Правда, в последнем случае имеет место не просто фигура речи.)
Итак, на Руси (Киевской, Московской и Петербургской) властителей
убивали без вмешательства судей и преимущественно — всем миром. Или,
выражаясь иначе, скопом. Не так ли разделались находчивые древляне с
несговорчивым князем Игорем? Кто точил ножи на Бориса и Глеба? Сколь­
ко человек сумело одолеть неистового Андрея Боголюбского? И разве доб­
роволец-одиночка душил Марию и Федора Годуновых? Все это — жертвы
коллективных усилий.
Императорская Россия продолжит традицию, хотя и постарается сузить
круг посвященных. Доверенные люди помогут умереть царевичу Алексею.
Петра III задушат в Ропше его собутыльники, истинные доброжелатели его
безутешной супруги. Честь нанесения решающего удара («апоплексическо­
го»!) императору Павлу будут после оспаривать как минимум пять человек.
...в лентах и звездах,
Вином и злобой упоенны,
Идут убийцы потаенны,
На лицах дерзость, в сердце страх.

Увы! Российских государей убивали порой в изрядном подпитии. По­
дозреваем (хотя, откровенно говоря, не очень настаиваем на этой гипоте­
зе), что само цареубийство затевалось иногда как предлог для доброй офи­
церской попойки.
Казнь венценосца — конечно же, общее дело. На эгоистическом, по­
грязшем в индивидуализме Западе монаршую голову рубит один палач.
(Й Мария Стюарт, и Карл I, и Людовик XVI, очевидно, знали его по име­
ни.) У нас, разумеется, это не проходит. Николая II с семьей отправляет
на тот свет расстрельная команда. Тут, правда, обширнее фронт работ.
И всех остальных царских родственников — от великого князя Михаила
до несчастных жертв Алапаевска — убивают дружно и сообща.
Что ж: поделенное на многих убийство скрадывает личную вину. Это
в глубине души сознают и блестящие гвардейские офицеры, и полуграмот­
ные уральские пролетарии. Ужас сакрального преступления умеряется не
только временем и пространством, но и круговой порукой отцов и детей
(«кровь Его на нас и на детях наших»). А главное — общей причастностью
к действу. (Недаром еще по «Русской правде» за мертвое тело отвечала
вся вервь.) Лицу, в одиночку пролившему царскую кровь, несдобровать.
Куда веселее, если в деле замешаны рота, сословие, класс.
В России цареубийство — это религиозный акт.
В «Дневнике писателя» излагается случай, когда деревенский парень,
согласившись из молодечества совершить самый немыслимый грех, целится
из ружья в только что освященную в церкви просфору (то есть в самого
Христа, ибо «сие есть Тело Мое»).
«Это потребность хватить через край,— пишет Достоевский,— потреб­
ность в замирающем ощущении, дойдя до пропасти, свеситься в нее напо­
ловину, заглянуть в самую бездну и — в частных случаях, но весьма не­
редких — броситься в нее как ошалелому вниз головой».
Отечественные цареубийцы вряд ли читали «Дневник писателя»: они
вдохновлялись совсем другими примерами. (Хотя, с другой стороны, воз­
можная участь Алеши Карамазова должна бы остеречь от слишком поспеш­
ных заключений.)
В русских цареубийствах присутствует еще один важный мотив: глум­
ление над телом. И государь император Петр Федорович, и его сын Павел
Петрович лежали в своих гробах густо накрашенные, в глубоко надвину­

тых шляпах: надо было хоть как-то скрыть чудовищные следы. О том, ка­
кая судьба постигла трупы убиенных в Екатеринбурге, не стоит и гово­
рить...
...Бомба, поразившая Александра II, сперва обезобразила его: в этом
тоже заключалась ее идейная роль.
Ибо убийство 1 марта — чисто русское убийство.
«Какой удар, бесценный Лев Николаевич! — напишет Н. Н. Страхов
Толстому через несколько дней после катастрофы. — Я до сих пор не на­
хожу себе места и не знаю, что с собой делать. Бесчеловечно убили стари­
ка, который мечтал быть либеральнейшим и благодетельнейшим царем в
мире. Теоретическое убийство, не по злобе, не по реальной надобности, а
потому, что в идее это очень хорошо».
«Теоретическое убийство»,— говорит Страхов. Он мог бы припомнить
один роман, герой которого, дабы подкрепить собственную теорию, отправ­
ляет в лучший мир старуху-процентщицу и сестру ее Лизавету.
...Ни очутившийся на месте взрыва взвод юнкеров, ни сорок семь мат­
росов 8-го флотского экипажа (все эти воинские силы возвращались из Ми­
хайловского манежа) не смогли защитить государя. Александр II пал среди
бела дня, в центре своей столицы, при горестном изумлении публики и ра­
стерянности властей. Никто не знал, что может воспоследовать в следую­
щую минуту. Матросы подняли с земли императора, не выпуская из рук
уже бесполезные ружья. Им помогал оказавшийся тут же третий металь­
щик — Иван Емельянов: одной рукой он поддерживал государя, другой —
зажимал под мышкой тоже уже бесполезную бомбу. Стань этот факт вдруг
известен Достоевскому, он, полагаем, не особенно удивился бы: Емелья­
нов, конечно,— его герой...
...Был момент, когда ополоумевшие от второго взрыва матросы броси­
лись ломать ограду Михайловского сада, полагая, что именно там скрыва­
ются злоумышленники.
...Примчавшийся на звуки взрыва из Михайловского дворца, где он
задержался на несколько минут после отъезда государя, великий князь
Михаил Николаевич, весь в слезах, вопросил старшего брата: «Саша, ты
меня слышишь?» «Слышу», — одними губами шепнул государь.
Его перенесли в полицмейстерские сани; укутали чужою шинелью; на­
дели на голову чужую фуражку. Ротмистр Кулебякин поддерживал то, что
недавно было ногами. «Я, — показывал на суде один из конвойных, — дер­
жал руку перед глазами Государя, чтобы не закидывало снегом. Дорогой
его величество спросили ротмистра Кулебякина: «Ты ранен?». Г. ротмистр
молчит (он был оглушен взрывом. — И. В.), государь в другой раз его спро­
сили, и я сказал г. ротмистру, что его изволит спрашивать государь. Тогда
он ответил его величеству (как бы продублировав недавний ответ импера­
тора — над поверженным ребенком.— И. В.): «Обо мне нет слов, я легко
ранен» 19, и сам заплакал. Потом его величество ничего не говорили».
«Ты ранен?» — последние слова Александра II.
Вблизи не оказалось ни одного медика, за исключением младшего
фельдшера Горохова, который, впрочем, был всецело поглощен тем, что
крепко держал Рысакова. Никто не догадался перетянуть обнажившиеся
артерии и остановить кровь, потеря которой и явилась главной причиной
смерти.
...Его мчал в Зимний дворец знаменитый рысак по кличке Варвар.
Тот самый, благодаря феноменальной резвости которого в 1876 году удал­
ся побег из тюремного госпиталя князя Петра Кропоткина. В 1878 году
Варвар спас от погони убийц шефа жандармов Мезенцова. (Это были Сер­
гей Кравчинский и будущий сосед Достоевского Александр Баранников.)
Варвар всегда отличался в таких переделках. Ныне, плененный полицией и
впряженный в сани полковника Дворжицкого, «революционный конь» вез
домой смертельно раненного российского самодержца.
...Бог сказал Моисею и Аарону о месяце марте: «Ме­
сяц сей вам начало месяцей, первый будет вам в месяцех
лета» (Исход XII, 2).
В марте древние израильтяне праздновали Пасху —■
в память освобождения от египетского рабства.
19 По другим источникам: «Об нас слов нет, Вас, государь, жаль».

Православная церковь полагала месяц март временем
сотворения мира — ибо именно тогда «вся тварь Богом со­
творена бысть от небытия в бытие». В Следованной Псал­
тири сказано: «В сей месяц Бог не отступил от престола
величества Своего, сошел за человеколюбие на землю, яко
дождь на руно < . .. > . В сей месяц вольною страс^ию Его
клятва потребися, смертию Его смерть умертвися, и пресветло живоначальным Его воскресением из мертвых Адам
и весь род человеч от ада возведен и в первобытие паки
приведен небесныя наследовати». С марта месяца отсчиты­
вали начало года древние евреи, египтяне, мавры, персы,
римляне, греки. Так было и на Руси — до XV века. В на­
родных представлениях март пребывает как бы на разломе
времен: из него истекает вечный круговорот природы.
«Сего ради от первого числа его начало приемлют все
крузи солнечнии, и луннии, и вруцелето» 20.
Император Павел I был убит в марте. В марте же от­
речется от престола Николай И. Мартовские иды— не луч­
шее время для венценосцев...
Окровавленные двойники

В третьем часу пополудни председатель Комитета министров и министр
государственных имуществ граф Петр Александрович Валуев сидел у гра­
фа Лорис-Меликова. Он приехал к министру внутренних дел, дабы предуп­
редить его, что возвратил полученный утром от государя проект без ка­
ких-либо со своей стороны замечаний. В ту минуту, как записал в дневни­
ке Валуев, «раздались роковые взрывы. Я сказал: «Attentat, possible» 21.
«Невозможно»,— сказал гр. Л орис-Меликов. Через пять минут,— добав­
ляет Валуев,— все сомнения были устранены».
Эти сомнения устранил некий прибывший с места событий офицер, ко­
торый впоследствии так описал свои действия в обстоятельствах экстре­
мальных:
«Обезумев от ужаса, я бросился в первые попавшиеся у Театрального
моста сани и полетел к графу Лорис-Меликову доложить о случившемся.
У подъезда я встретил выходившего генерал-адъютанта Рылеева (как пом­
ним, свидетеля на государевой свадьбе.— И. В.), который по моему окро­
вавленному лицу, шинели, представлявшей одни клочки, и денщичьей
шапке на голове догадался, что случилось нечто необыкновенное, и с ужа­
сом выслушал роковую весть. Столь же ужасно поразила принесенная
мною весть графа Лорис-Меликова, бывшего у него в это время председа­
теля комитета министров графа Валуева и нескольких встреченных мною
приближенных лиц к министру».
Мы недаром утаили от читателя имя этого злополучного вестника. Ибо
в «Дневнике событий с 1 марта по 1 сентября 1881 года», то есть в ис­
точнике, к которому, как было замечено, надлежит отнестись со всевозмож­
ным почтением, в качестве гонца назван все тот же ротмистр со сдобной
фамилией Кулебякин. А между тем доподлинно известно, что как раз в те
минуты, когда вышеозначенный ротмистр якобы летел к Лорис-Меликову
с горестной вестью, он на самом деле сопровождал в санях умирающего
царя. И, плача, отвечал на его еле слышное: «Ты ранен?»
Да и трудно вообразить, чтобы офицер императорского конвоя, кото­
рый, несомненно, был в отчаянье от того, что не сумел уберечь своего го­
сударя, вдруг бросил бы его, истекающего кровью, на руки случайных
прохожих и, забыв служебный и воинский долг, помчался бы докладывать
обо всем по начальству.
Откуда же взялся этот двойник?
Нет, следует все же отклонить подозрения от храброго ротмистра. Он,
раненный (и довольно серьезно: в правую руку, в левый глаз, который был
«совершенно поврежден», и в левую часть головы), не оставил своего по­
20 Т. е. годы, месяцы и дни.
21 Возможно, покушение (фр.).

ста и, как явствует из всех показаний, сопроводил императора вплоть до
Собственного подъезда.
Но кто же тогда тот измазанный кровью офицер, в реальности которого
у нас нет оснований сомневаться и кто, несмотря ни на что, тоже исполнял
как умел свой воинский долг? Это, думается, уже известное нам лицо, а
именно — капитан Кох. Служа по корпусу жандармов (куда входила ох­
ранная стража), он и обязан был незамедлительно донести о случившемся
своему непосредственному начальству, то есть министру внутренних дел.
Что, впрочем, подтвердил на процессе и сам потерпевший: «Когда я
заметил, что государь император опасно ранен, я бросился к преступнику,
увидел, что его держат четверо, потом пошел к Театральному мосту. Не
помню, кто-то меня взял и привел к графу Лорис-Меликову. От сильной
головной боли я хорошо не мог помнить и отчетливо сознавать подробно­
сти».
2
апреля 1879 года капитан Кох не сумел предотвратить покушения
Соловьева. Лишь после того, как нападавший выпустил в государя едва
ли не всю обойму, капитан настиг злоумышленника и повалил его одним
ударом — шашкой плашмя по спине. Ныне, при взятии Рысакова, капитан
Кох тоже успел обнажить саблю, хотя в этом, признаться, и не было осо­
бой нужды. Он осуществил задержание (даром, что преступника схватили
другие) — и поэтому мог считать свою миссию исполненной. Но недаром
второй взрыв растерзал шинель капитана и сорвал у него с мундира все
ордена. Боевая карьера Коха практически завершилась.
Итак, не Кулебякин, но Кох: мы всегда рады восстановить справед­
ливость.
Но и с другими участниками (жертвами) происшествия случаются уди­
вительные метаморфозы. В первую очередь это относится к невинно уби­
енному Николаю Захарову.
Как нам уже ведомо, мальчик-посыльный нес корзину с мясом на голо­
ве. (Эта обыденная подробность в свете всего дальнейшего приобретет
отчасти символический смысл 22.) Однако имеются и другие мнения: корзи­
на якобы помещалась на санках, которые мальчик Коля тащил за собой.
Именно фигуру мальчика с санками проводили взглядом казаки-конвойные
за миг до того, как скромный молодой человек метнул под колеса царской
кареты несомый им в руках «наподобие тарелки» белый опрятный узелок.
Нельзя ли слегка прояснить и этот двоящийся образ? Может
быть, санки, о которых идет речь, принадлежали друзьям-подмастерьям
Дьяконову и Базырину, которые везли на них к хозяину неоконченный ди­
ванчик? Если даже такое допущение и неверно, оно избавляет нас от со­
мнений мистического толка.
Ибо нашлись свидетели, которые прямо узрили чудеса. Они утвержда­
ли, что в тот момент, когда бросивший первую бомбу и пытавшийся скрыть­
ся с места происшествия Николай Рысаков пробегал мимо своего тезки
Коли Захарова, последний кинул ему под ноги упомянутую корзину с мя­
сом. Нечто подобное действительно имело место, но при этом весьма при­
близительно соответствовало изображенной картине. Во-первых, «ответ­
ный бросок» совершил, разумеется, не смертельно раненный мальчик, а
мостовой сторож Назаров. Во-вторых, «метательным снарядом» служила
в этой операции отнюдь не корзина с мясом, а находившийся в руках у вы­
шеозначенного Назарова железный лом.
Но на этом легендарная жизнь Коли Захарова не заканчивается. Он
выступает героем еще одного эпизода. Того самого, когда «мужчина неиз­
вестного звания», по всем законам высокой трагедии (а также согласно
техническим правилам, рекомендующим делать это отвесно), воздев руки
над головой, швыряет между собой и императором новую бомбу, на сей
раз унесшую жизни их обоих. («Несчастный слепой самоубийца...» — ска­
зал когда-то Достоевский о Дмитрии Каракозове: ньше, 1 марта, слово
«самоубийца» обрело буквальный смысл.)
22
Надо все же надеяться, что не найдется охотников связывать несомую
в корзине (и, естественно, непозволительную во время поста) скоромную пищу
с идеей воздаяния за грехи. Иначе в подобном же духе пришлось бы трактовать
и некоторые поступки государя, тоже, по-видимому, не вполне соблюдавшего
великопостные запреты.

Итак, еще раз процитируем воскресную хронику:
«Когда цареубийца бросился с бомбою в руках, Захаров, бывший при
катастрофе, хотел отстранить его рукою; злодей кинжалом поразил его в
голову и привел свое намерение в исполнение». И комментаторы этой ду­
шераздирающей сцены с грустью добавляют: «Не подтверждается другими
показаниями». Мифологическому сознанию мало Колиной смерти: оно хо­
тело бы увенчать несчастную жертву лаврами крестьянина Комиссарова,
4 апреля 1866 года отклонившего от государя первую пулю.
Из трех офицеров, отвечавших за безопасность царя, не остался в це­
лости ни один. Но если ротмистр Кулебякин и капитан Кох нашли в себе
силы — каждый в меру своего разумения — остаться в строю, то полков­
ник Дворжицкий вынужден был вообще покинуть поле брани.
Дежурный пристав Степанов увидел своего начальника на Театраль­
ном мостике через несколько минут после взрыва, когда императора уже
увезли в полковничьих санях. (Выходит, что полицмейстерские лошади, за­
пряженные парой, все-таки остались невредимы? Или Варвар справился
со своей задачей в одиночку?) «Многие женщины плакали,— свидетельст­
вует источник, — Дворжицкий стоял у извозчичьих саней без шапки, ши­
нель свалилась на одно плечо, лицо и губы были забрызганы кровью,
из-за левого уха и из затылка сильно сочилась кровь, а правая рука в ки­
сти и вся перчатка совершенно были залиты запекшейся кровью».
Пристав Степанов, надев на полковника собственную шинель и шапку,
усадил его в сани и повез домой. Однако, лишь только сани тронулись, пол­
ковник Дворжицкий, как бы очнувшись, крикнул извозчику: «Пошел в
Аничков дворец, нужно доложить Цесаревичу, — но, сильно застонав, про­
говорил: — Нет, не могу, рука ломит, везите меня скорее домой».
(Цесаревичу между тем уже доложили. Он только что вернулся с раз­
вода и завтракал вместе с семейством23: в этот момент один за другим раз­
дались два взрыва. Через несколько минут сани наследника уже мчались
по Невскому — в Зимний.)
У Дворжицкого насчитали впоследствии до семидесяти крупных и мел­
ких ран — «от полу сантиметра в поперечнике до булавочной головки».
Произведенные «как бы дробью» они вызвали недоумение медиков и спо­
ры технических экспертов о свойствах употребленного 1 марта оружия.
Вообще, если не считать четырех убитых (императора Александра II, кон­
войного казака Александра Малеичева, мальчика Николая Захарова и ме­
тальщика Игнатия Гриневицкого), в большей или меньшей степени было
ранено и оглушено около тридцати человек. Наиболее характерными трав­
мами оказались сильные поражения глаз и разрыв барабанных перепо­
нок — как бы специально для того, чтобы дать досужим газетчикам воз­
можность заметить, что действия террористов посягают на слух и зрение
нации. Во время суда полностью оглохший на одно ухо свидетель Крахоткин жаловался, что он ощущает постоянный шум в голове.
Поручику Митрофану Крахоткину. молодожену и абитуриенту, 1 мар­
та решительно не повезло. Поднятый вторым взрывом на воздух, он заклю­
чил, что «несется прямо на небо». Это, как уверяет «Дневник событий...»,
«в известной степени порождало в нем приятное ощущение». Правда, та­
ковое вскоре сильно поблекло — не только по причине телесных ран, но
и от не менее грустного факта пропажи оставленных на попечении извозчи­
ка чужих книг. Последние, впрочем, исчезли вместе с самим извозчиком.
Отступление эзотерического толка

Обратим внимание на пространство.
Место, где был убит император, замечательно в раз­
ных отношениях. («Вся эта часть Петербурга,— говорит
М. Алданов, — по красоте и строгости стиля имеет мало
равного в мире».) Оно как бы замкнуто архитектурой Ин­
23
По другим сведениям, цесаревна, собравшаяся в этот день на каток, стояла
уже в дверях — с коньками в руках: как видим, этому роду развлечений при­
вержен в России не только «мальчишек радостный народ». Впрочем, здесь могло
сказаться датское происхождение конькобежки.
3. «Октябрь» № 6

женерного замка, Михайловского дворца, Манежа. До Нев­
ского проспекта — подать рукой.
Путь императора лежал между чугунной решеткой Ека­
терининского канала и оградой Михайловского дворца —
частично каменной, но с ажурными решетчатыми ворота­
ми. Первый раз на царя тоже покушались не в худшем ме­
сте — у знаменитой решетки Летнего сада. «Твоих оград
узор чугунный...» Не в этих ли, к слову, узорах запутался
век?
Здесь, посреди «самого умышленного города на земле»
(то есть вполне искусственного, а потому, казалось бы, ра­
ционально устроенного), случаются происшествия алогич­
ные, бессмысленные и невозможные. Нос, разгуливающий
по Петербургу, Медный Всадник, преследующий бедного
Евгения, и встреченный господином Голядкиным двой­
ник — явные примеры скрытого неблагополучия.
Сочинил ли нас царский указ?
Потопить ли нас шведы забыли?
Вместо сказки в прошедшем у нас
Только камни да страшные были.
Только камни нам дал чародей,
Да Неву буро-желтого цвета,
Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассвета.

1 марта ничуть не выламывается из ряда.
Потрясенный офицер подбегает к убиваемому и вопрошает его, что с
государем; второй метальщик отнюдь не преследует жертву, а безмолвно
дожидается, когда она сама приблизится к нему; третий метальщик вме­
сто того, чтобы добить приговоренного к смерти монарха, бросается ему
на помощь. Матросы как безумные ломают ограду, за которой никого нет.
Кровавые призраки являются очевидцам; реплики, которые не были про­
изнесены, попадают в полицейский протокол.
Дух Достоевского витает над сценой.
Да и где все это происходит? На грани, на границе: на набережной, у
воды — там, где в «нормальную» жизнь удобнее всего вторгнуться чер­
товщине.
Приласканный, как помним, в сырной лавке Кобозевых народовольче­
ский кот (не он ли заставил инспектирующее начальство увериться в не­
винности заведения?) вдруг отзовется в партийной кличке второго бомбо­
метателя, Игнатия Гриневицкого («Котик»)24— «плотного мужчины с бо­
родою». Как в первом, настоящем его имени не менее диким и безобраз­
ным пророчеством отзовется незатейливая лебядкинская рифма:
Любви пылающей граната
Лопнула в груди Игната.

Хотя на сей раз этот отчасти литературный предмет («дали в руки им
горнаты») лопается самым естественным образом, можно предположить,
что оба события совершаются в одном психологическом контексте: и тут
и там бал правят бесы.
Достоевский и бесноватый,
Город в свой уходил туман...

В «Истории моего современника» В. Г. Короленко рассказывает, как,
будучи в ссылке, он читал однажды ссыльным крестьянам газету «Молва»:
24
Не говоря уже о том, что кличка арестованного на квартире Баранникова
Колодкевича — Кот-Мурлыка. (Кстати, такой литературный псевдоним имел
Н. П. Вагнер, знакомый Достоевского, известный спирит.) Подпольная кличка
М. Н. Тригони (зайдя к которому, попал в засаду Желябов) — Милорд: как
остроумно подметил М. Ал данов, именно так звали любимую собаку государя.

в ней сообщалось о взрыве царского поезда под Москвой (19 ноября 1879
года). Описывалось, как полиция входит в обиталище террористов.
«В комнате стоял буфет... На буфете сидел большой серый кот...
Лицо Санникова (одного из крестьян. — И. В.) оживилось.
—. Что же они... взяли его?..
— Кого?
— Да кота-то...
— Да зачем им кот2.. — удивился я.
Лицо седого мужика щжнжао лукавое выражение.
— Да ведь это он самый и был... Котом обернулся... Не догадались?..
Колдовство...
— Да что вы, Санников! Какое тут колдовство!
— Да уж я тебе говорю... Верно это — без колдовства дело не обош­
лось!»
Да, разумеется: всего уместнее помянуть здесь насмешливого автора
«Мастера и Маргариты». (Тем более что лавку Кобозевых на Малой Са­
довой, куда, не обнаружив ничего, кроме уже известного нам животного,
безрезультатно наведывается начальство, можно в некотором смысле^соот­
нести с другой «нехорошей квартирой» — тоже, заметим, на Садовой.)
Стоит ли после этого удивляться, что на месте событий оказываются
персонажи, носящие имена героев Достоевского? Например, капитан Кох:
обладающий именно такой фамилией господин едва ли не до смерти напу­
гал впечатлительного Родиона Романовича Раскольникова, когда изо всей
силы стал ломиться в дверь, за которой, остывая, лежали старуха процент­
щица и сестра ее Лизавета. А бедный поручик Крахоткин — не родствен­
ник ли он того генерала, у которого в свое время жительствовал Опискин
Фома Фомич?
«В углу перед иконой теплилась лампадка...» — продолжает читать
мужикам все ту же статью народолюбивый Владимир Галактионович Ко­
роленко.
« — С именем Божиим, значит,— сказал старший Санников. — Ну,
читай, читай дальше. < . .. >
Я исполнил его желание.
— Ну — кончено его дело! Шабаш!
— Чье дело?
— Лександры-царя. Видишь: с именем Божиим за него принялись.
Против царя с нечистою силою ничего не возьмешь. Сказано: помазанник!
А уж коли с именем Божиим против него пошли, помяните мое слово,—
обратился он к другим слушателям,— тут уж ему, раньше ли, позже ли —
несдобровать... Тут выйдет толк.
Я был озадачен этим неожиданным рассуждением».
Причины такой озадаченности можно понять. Слушатели Короленко
спокойно допускают возможность, что «сицилистам»-террористам помо­
гают — может быть, в равной мере — две противостоящие силы: нечистая
и крестная. В случае надобности злодеи могут прибегать как к той, так и
к другой — поочередно. Этот интересный ход мысли объясняет, пожа­
луй, многое в дальнейшей истерии страны...
Продолжим, однако, список потерь.
...Легче всех прочих отделались отроки Дьяконов и Базырин: крово­
подтеки и ушибы, «незначительные ссадины кожицы левой ягодицы и спи­
ны». Следует ли отсюда, что бомба Рысакова, поразившая насмерть толь­
ко двоих, оказалась более милосердна, нежели снаряд Гриневицкого, ко­
торый, причинив смерть тоже только двоим, покалечил зато массу посто­
роннего люда? Это было бы действительно так, если бы не судьба солдат­
ки Евдокии Давыдовой, которая, будучи именинницей (Авдотьин день!), на­
правилась, как помним, с Петербургской стороны в гости к куме. Она была
ранена (очевидно, первой бомбой) в правую руку, помещена на излечение
в Мариинскую больницу, где и скончалась после трех не принесших об­
легчения операций, оставив мужа, отставного рядового лейб-гвардии стрел­
кового батальона, с двумя детьми. Случится это, правда, лишь в мае, ког­
да заговорщики будут давно повешены, а общественное сочувствие их не­
чаянным жертвам несколько поиссякнет. Поэтому муж Давыдовой будет
вынужден сделать заем в размере 25 рублей, дабы на означенные деньги
похоронить супругу. Странно, что этот скромный расход не смогло принять

на себя государство, хотя прямо и не причастное к гибели Евдокии Давы­
довой, однако же не могущее не испытывать некоторой доли ответствен­
ности и вины.

Впрочем, пора вернуться к главному участнику драмы.

Глава двенадцатая, НЕ ПРИХОДЯ В СОЗНАНИЕ
«Вид тела уж асен...»

...Царя внесли во дворец, взломав двери Собственного подъезда и за­
лив парадную лестницу кровью. Срочно вызванные на площадь гвардей­
ские части оцепили дворец.
«Государь, — говорит графиня А. А. Толстая, — лежал на своей по­
ходной кровати < . .. > . Простыня, которую на него набросили, по-видимо­
му, второпях, оставила открытыми его сломанные колени — ужасное зре­
лище, от которого я невольно отвернулась».
Княгиня Юрьевская распоряжалась докторами. Когда иссяк кислород
в кислородных подушках, она попыталась сама вдохнуть воздух в гибну­
щие легкие мужа — рот в рот.
«Я видела, — продолжает А. А. Толстая,— как вошли Наследник с
Цесаревной, Боткин, граф Александр Адлерберг, бледный, как смерть, со­
трясаемый нервной дрожью так, что был не в состоянии проглотить воду,
которую ему предлагали. Я увидела протопресвитера Рождественского с
чашей в руке, которая так дрожала, что Великий князь Владимир поддер­
живал его под локоть, чтобы она не расплескалась».
Император Александр II, не приходя в сознание, умер в три часа трид­
цать пять минут пополудни, процарствовав двадцать шесть лет и десять
дней. В декабре 1849-го, будучи наследником престола, он должен был вы­
сочайше озаботиться исполнением приговора над теми людьми, среди ко­
торых пребывал Достоевский и кто смел рассуждать об усовершенствова­
нии общей жизни. Он пытался изменить эту жизнь, взойдя на трон.
Он дал свободу 25 миллионам крестьян и ввел суд присяжных. Он от­
менил телесные наказания и учредил земство. Он вернул автора «Бедных
людей» из Сибири. Он разрешил ему печататься. Он, наконец, призвал его
к деликатному делу воспитания великих князей, но сам не почел за благо
следовать его советам.
Он был на три с половиной года старше Достоевского и пережил его
на один месяц с небольшим. Он пал от рук тех, кто оказался соседями До­
стоевского по дому. Круг, исходная точка которого была на Семеновском
плацу, замкнулся на Екатерининском канале. Смерть двух современников
завершила эпоху.
«В шестом часу, — записывает в дневнике государственный секретарь
Е. А. Перетц,— вышел из кабинета государя великий князь Константин
Николаевич, бледный, как мертвец, но спокойный. Крепко пожав мне ру­
ку, великий князь сообщил мне прерывающимся голосом, что вид тела по­
койного ужасен. Нижняя часть туловища страшно обезображена: кости об­
нажены и раздроблены, мясо висит кусками... Его высочество не мог окон­
чить того, что хотел сказать, закрыл себе лицо руками и зарыдал. Это про­
исходило в конце коридора, вдали от собравшихся во дворце».
54-летний генерал-адмирал и председатель Государственного Совета,
атец стихотворца К. Р., великий князь искренне оплакивает смерть старше­
го брата. Возможно, в эти часы он задумывается и о своем политическом
будущем, которое, ввиду явного нерасположения к нему его царственного
племянника, не сулит Константину Николаевичу особенных благ.
Впрочем, о будущем гадает не только великий князь.
<гВ царя стреляли!» (Э кскурс в 60-е годы )

К той главе своих мемуаров, где описываются болезнь и смерть Достоев­
ского, Анна Григорьевна сделала следующее примечание: «Возможно, что

муж мой и мог бы оправиться на некоторое время, но его выздоровление
было бы непродолжительно: известие о злодействе 1 марта, несомненно,
сильно потрясло бы Федора Михайловича, боготворившего царя — освобо­
дителя крестьян; едва зажившая артерия вновь порвалась бы, и он бы
скончался».
Трудно сказать, справедлив ли этот мрачный прогноз. Ведь даже кня­
гиня Юрьевская, несмотря на чрезвычайные проявления горя (которые,
впрочем, жестокосердая графиня А. А. Толстая называет «вульгарными»),
в конце концов оправилась от удара. Но нельзя сомневаться в том, что на­
сильственная гибель монарха произвела бы на автора «Карамазовых» гне­
тущее впечатление.
Он действительно высоко ценил деятельность Александра И. «Ей-Богу,— писал он в 1867 году,— время теперь по перелому и реформам чуть
ли не важнее петровского». Меж тем главные из реформ были уже по­
зади.
4 апреля 1866 года он вне себя вбежал к Аполлону Николаевичу Май­
кову. Известный своими патриотическими чувствованиями поэт мирно бе­
седовал с другим поэтом, Петром Исаевичем Вейнбергом (чей патриотизм
в силу причин от Петра Исаевича не зависящих, мог находиться под неко­
торым подозрением). П. И. Вейнберг вспоминает:
«Он (Достоевский.— И. В.) был страшно бледен, на нем лица не было,
и он весь трясся, как в лихорадке.
— В царя стреляли! — вскричал он, не здороваясь с нами, прерыва­
ющимся от сильного волнения голосом.
Мы вскочили с мест.
— Убили? — закричал Майков каким-то — это я хорошо помню — не­
человеческим, диким голосом.
— Нет... спасли... благополучно... Но стреляли... стреляли... стреля­
ли...
Мы дали ему немного успокоиться — хотя и Майков был близок чуть
не к обмороку — и втроем выбежали на улицу».
В церквах служили благодарственные молебны. Первые чины империи
собирались в Зимнем дворце, чтобы поздравить спасенного.
«Государь к ним вышел,— записывает П. А. Валуев,— благодарил за
обнаруживаемые чувства и сказал: «Бог спас меня, доколе я Ему буду ну­
жен, Он будет меня охранять. Если Его воле угодно будет меня взять, это
свершится». Вспомнит ли эти слова председатель Комитета министров, чи­
тая 1 марта правительственное сообщение (уж не он ли и был его сочини­
телем?), которое открывалось немыслимой фразой: «Воля Всевышнего
свершилась!»: текст потом спешно отбирала полиция.
«В настоящее время,— философически замечает П. И. Вейнберг,—
когда к подобного рода покушениям публика успела уже более или менее
присмотреться, невозможно и представить себе, что делалось в Петербурге
в этот вечер 4 апреля, когда этот выстрел в русского царя был первым та­
ким выстрелом, раздавшимся в России... Можно безошибочно сказать, что
весь Петербург высыпал на улицу. Движение, волнение невообразимое...
Беготня во все стороны, преимущественно к Зимнему дворцу, крики, в ко­
торых чаще всего слышатся слова: «Каракозов!», «Комиссаров!», угрожа­
ющие ругательства по адресу первого, восторженные восклицания по ад­
ресу второго; группы народа, пение «Боже, царя храни...»
Спустя несколько дней после выстрела в Летнем саду Святейший си­
нод поспешил со всеподданнейшей инициативой: ежегодно, в четвертый
день апреля, устраивать повсеместно крестные ходы на городских площа­
дях «с целодневным звоном». В связи с чем митрополит Московский Фи­
ларет изволил не скрыть своего пастырского смущения: «Надобно ли
каждый год торжественно напоминать народу, что возможно восстание про­
тив царя, которое он прежде почитал невозможным?»
Караказов создавал прецедент. Им не замедлят воспользоваться дру­
гие. 25 мая (6 июня) 1867 года в Париже Антон Березовский (о нем уже
заходила речь) затеет стрельбу по открытому экипажу, в котором вместе с
Наполеоном III будет следовать русский царь. Как и его петербургский со­
брат, поляк промахнется.
Достоевские жили в то время в Дрездене. Анна Григорьевна пишет,
что по городу ходили слухи, будто бы злодейство достигло цели: «Можно

представить, как был взволнован мой муж!» Анна Григорьевна добавляет,
что Достоевский был не только поклонником Александра II «за освобожде­
ние крестьян и дальнейшие его реформы», но и почитал императора своим
благодетелем. Они тотчас же отправились в русское консульство. «На Фе­
доре Михайловиче, что называется, «лица не было»: он был крайне взвол­
нован и почти бежал дорогой, и я боялась, что с ним немедленно произой­
дет припадок (так и случилось в ту же самую ночь)».
Припадок поразил его когда-то и при известии о другой смерти. Это
случилось в 1848 году. Умер Белинский — человек, благословивший не­
когда его вступление в литературу, а затем охладевший и даже враждеб­
ный к нему. Смерть «крестного отца» и возможная гибель монарха (отца
по своему мистическому призванию) приводят к одинаковым результатам.
Эпилептический припадок мог быть спровоцирован еще неведомым миру
эдиповым комплексом («кто не желает смерти отца?») или также неведо­
мым, но весьма ощутимым комплексом вины. Впрочем, оставим этот сю­
жет последователям того, кого высокомерный Набоков, посмеиваясь, име­
новал венским шаманом.
В консульстве, продолжает свой рассказ Анна Григорьевна, страхи бы­
ли рассеяны. Слух об успехе покушения оказался ложным. С облегчением
расписавшись в консульской книге, посетители удалились. «Весь этот день
мой муж был очень расстроен и грустен: новое покушение, последовавшее
так скоро за покушением Каракозова, ясно показало мужу, что сети поли­
тического заговора проникли глубоко и что жизни столь почитаемого им
императора угрожает опасность».
Посещая в конце следующего десятилетия Зимний, Аничков и Мра­
морный дворцы, помнил ли приметливый гость, что глава семейства, как
некогда и он сам, тоже приговоренный?
«Происшествие в Париже меня потрясло ужасно,— пишет Достоевский
А. Н. Майкову 16 (26) августа из Женевы.— Хороши также адвокаты па­
рижские, кричавшие: «Vive la Pologne» 25. Фу, что за мерзость, а глав­
ное,— глупость и казенщина! < . . . > А подробности процесса г...ка Бере­
зовского! »
Его, бывшего смертника, возмущает вовсе не то, что парижский суд
присяжных вместо ожидаемой гильотины приговорил Березовского к веч­
ной каторге. Его коробит стремление героизировать сам поступок — поку­
шение на человекоубийство, которое пытаются обвить романтическим фле­
ром и возвести на исторический пьедестал. С этой обязательностью либе­
ральных восторгов (тем, что он называет словом «казенщина») ему еще
доведется столкнуться на чуткой ко всему «высокому и прекрасному» ро­
дине.
Но тогда позволительно спросить: как повел бы себя Достоевский, до­
живи он до процесса первомартовцев? Приветствовал бы он шесть висе­
лиц (из коих две предназначались женщинам), воздвигнутых на Семенов­
ском плацу? Как совместился бы его искренний монархизм с решительным
непризнанием смертной казни? Был бы он солидарен со Львом Толстым
и Владимиром Соловьевым, воззвавшим о милости, или же разделил бы
негодование К. П. Победоносцева по поводу этих призывов?
Оставим на время этот вопрос: мы вернемся к нему чуть позже. Пока
же на нашем календаре все еще 1 марта.
За что арестовали великого князя?

«Кошмары царизма и народовластия» — так называлась книга, вы­
шедшая в Москве в 1918 году. Кошмары царизма вроде бы ушли навсег­
да. Кошмары народовластия были покуда внове. Но вспомним: «Ко всемуто подлец-человек привыкает!»
К этому привыкать начали загодя.
«Помню ясно ужасное, потрясающее впечатление,— пишет Е. М. Фе­
октистов,— произведенное ж всех покушением Каракозова, но с тех пор
целый ряд злодейств такого же рода < . .. > притупили нервы публики».
Вечером 1 марта автор этих воспоминаний отправился в сельскохозяйст­
25 Да здравствует Польша! (фр.).

венный клуб, где обычно бывало много народу и где он хотел узнать под­
робности катастрофы. «Странное зрелище представилось мне: как будто
не случилось ничего особенного, большая часть гостей сидели за карточ­
ными столами, погруженные в игру; обращался я и к тому, и к другому,
мне отвечали наскоро и несколькими словами и затем опять: «два без ко­
зырей», «три в червях» и т. д.». Через тридцать семь лет притерпевшаяся
к «кошмарам царизма и народовластия» страна с изумительным равноду­
шием воспримет весть о гибели царского дома...
Но пока все императорское семейство собирается на погребение своего
главы: дочь Мария Александровна прибывает из Кобурга, возвращаются
из Италии великие князья Сергей и Павел, прерывает свое заграничное
плавание великий князь Константин Константинович... «В Петербурге мы
сойдемся снова...» Но с кем в Петербурге можно теперь откровенно по­
толковать «про нынешний нигилизм и про тяжелые настоящие времена»?
Столица полнится слухами — порою нелепейшими. Их усердная соби­
рательница, генеральша А. В. Богданович, 5 марта записывает в дневни­
ке: «Говорят, что вел. кн. Константин (Константин Николаевич.— И. В.)>
которому приписывают много дурного, но который в этом деле (то есть в
убийстве царя! — И. В.), по моему убеждению, ни в коем случае не может
быть повинен26, в день присяги новому царю подошел к стоявшему во двор­
це караулу Кавалергардского полка и дважды их поздравил с праздни­
ком — на это приветствие солдаты отвечали полным молчанием». Трудно
представить заслуженного генерал-адмирала в такой идиотической роли.
(Он все же не чета бравому поручику Д. Ф. Трепову, который, если верить
свидетельству С. Ю. Витте, во время похорон Александра III скомандует
своему эскадрону: «Голову направо, смотри веселей».)
30 марта Александра Викторовна Богданович записывает еще боль­
шую чушь, свидетельствующую, впрочем, о репутации Мраморного двор­
ца. (Вспомним, что «дядя Костя» традиционно числится в «красных».)
«Говорят также, что вел. кн. Константин Николаевич арестован в Павлов­
ской крепости; рассказывают так: он писал письмо государю и просил по­
зволения приехать поклониться усопшему императору. Государь отвечал,
что покойному он причинил много горя, и отказал. На это Константин Ни­
колаевич отвечал дерзким письмом, что и вызвало эту меру».
Перефразируя известное выражение, скажем так: в каждой сплетне
есть доля истины. Конечно, председатель Государственного совета и дядя
нового царя вполне благополучен. Он гуляет на свободе, и его личной без­
опасности ничего не грозит. Но что это за «Павловская крепость» и кто
на самом деле томится в ее казематах?
28 марта Е. А. Перетц записывает в дневнике: «Арестован великий
князь Николай Константинович и привезен в Павловск, где содержится в
местном управлении, именуемом крепостью. Крепость эта — такой же дом,
как и все другие; но выбрана она потому, что есть единственное здание в
Павловске из состоящих в распоряжении правительства, которое отапли­
вается зимою».
Итак, под арест посажен — что своего рода тоже сенсация — сын Кон­
стантина Николаевича и старший брат К. Р., 30-летний великий князь Ни­
колай Константинович. В чем же заключается его вина?
Арест кого-то из членов императорского дома — вещь в XIX веке не­
слыханная. Такого в царском семействе не бывало, пожалуй, с петровских
времен. (Если не считать, конечно, лиц, которых свергали с престола,—
императоров Иоанна Антоновича и Петра Федоровича.) Нужны были
очень серьезные причины, чтобы заставить главу семьи решиться на этот
шаг.
Осведомленный Перетц сообщает, что причиной ареста послужили «су­
масбродные выходки великого князя», который самовольно прибыл на по­
гребение государя. Тут же дается справка, почему одному из членов им­
ператорского семейства это было строжайше воспрещено.
26
Ср. с ее же записью от 22 февраля 1880 г. (после халтуринского взрыва
в Зимнем дворце и казни Млодецкого): «Все это не в бровь, а в глаз бедному
Константину. Но я положительно отрицаю, чтобы он был в этой шайке — он
слишком умен и слишком дорожит своим положением. С таким братом ему ли
не хорошо живется? А ожидать того, что о нем говорят, будто он добивается —
он понимает, что это может только сумасшедший человек».

«Великий князь Николай Константинович был удален из Петербурга
вследствие обвинения в похищении у матери своей, великой княгини Алек­
сандры Иосифовны, бриллиантов. Полагали, что он страдал клептоманией,
случаи которой встречались в Альтенбургском доме».
Слышал ли Достоевский об этой печальной истории? Если не от самих
великих князей, то, может быть, от тех доброжелателей, которые в подоб­
ных случаях всегда оказываются под рукой Посвящен ли он в семейную
тайну? Будущее женоненавистничество одного из братьев (Дмитрия Кон­
стантиновича), позорное несчастье другого, фактическое двоеженство от­
ц а27 — все это говорило о том, что автор «Подростка» вхож в неблагопо­
лучную семью. Несмотря на исключительно высокое положение ее членов
в системе государственной иерархии и строгое соблюдение ими великосвет­
ских и салонных приличий, вглядевшись, можно различить здесь такие
черты, которые характерны именно для «случайных семейств». Этим тер­
мином Достоевский определяет пошатнувшиеся устои домашнего быта.
Неужели царский дом — это тоже «случайное семейство»?
Заботы Дмитрия Григоровича

Некоторые сведения, касающиеся обитателей Мраморного дворца, его
усердный посетитель мог почерпнуть из очень доступного, можно даже ска­
зать, расхожего источника. Это — известный беллетрист Дмитрий Василье­
вич Григорович, друг юности Достоевского и соученик его по Инженерному
училищу. Одно время, в период создания «Бедных людей», оба начинаю­
щих литератора нанимали общую квартиру. Они были на «ты» (случай для
Достоевского крайне редкий), и, хотя их отношения в поздние годы не от­
личались особой близостью, писатели регулярно встречались у общих зна­
комых, на литературных обедах, благотворительных концертах и вечерах.
Помимо литературной известности, Дмитрий Васильевич обладал не ме­
нее заслуженной славой. У него была репутация сплетника и бескорыстно­
го переносчика новостей. Он был ходячим кладезем информации — причем
порой весьма пикантного свойства.
Еще в 1856 году Аполлон Майков удостоил Григоровича следующей
эмиграммы:
Видал ли ты на небесах комету?
Видал ли ты, как хвост ее поймал
И, привязав к нему свою карету,
Езжал один известный генерал?
Народу что сбежалось — о мой Боже!
Видал ли ты? — Нет, не видал.— Я тоже,
А Григорович так видал.

Дмитрий Васильевич был артистичен: этим сугубо природным качест­
вом он не без успеха оттенял благоприобретенный либерализм. Художник
А. Н. Бенуа вспоминает, что в пору его детства посещавший их семейство
Григорович «прямо глумился над государем, называя его «бодрилой» и
уморительно имитировал его басок и картавость». (Правда, автор воспоми­
наний при этом успокоительно замечает, что «такие проявления «фронди-*У
27
Обе «главные» внебрачные связи императора Александра II и его млад­
шего брата великого князя Константина Николаевича начались примерно в одно
и то же время и развивались как бы параллельно. Очевидно, по этой причине
Константин Николаевич в отличие от других членов императорской семьи не же­
лал осуждать поведение старшего брата. (Отсюда знаки внимания, оказываемые
им княгине Юрьевской, которые так возмущали некоторых придворных дам.)
У великого князя тоже были свои проблемы. Е. А. Перетц свидетельствует:
«Кузнецова (Анна Васильевна, балерина, фактически «вторая жена» Константина
Николаевича.— И. В.), постоянно живущая с ним и чрезвычайно ему преданная,
намерена с ним разъехаться из-за ложного положения детей, которых великий
князь очень балует. Старший из них сказал недавно: «Странно, папа — великий
князь, а мама — не великая княгиня». Эти слова очень подействовали на Куз­
нецову». (Запись от 20 октября 1882 года.) Похожие вопросы могли возникнуть
и у детей Александра II от Е. М. Юрьевской.

рования» были у Дмитрия Васильевича весьма благодушного характера и
не носили оттенка действительного возмущения».)
«Бодрилой» Григорович именовал императора, очевидно, в связи с его
поздним морганатическим браком. («Только бы старик не вздумал женить­
ся»,— говорили в семье Бенуа: «цитировались» ли при сем «Братья Кара­
мазовы»?) Меж тем автор «Гуттаперчевого мальчика» не мог похвастать
особенным аскетизмом, хотя и не без грусти признавался А. И. Суворину,
что «во всю свою жизнь только две невинности имел». Тот же Суворин при­
водит его рассказ, как Григорович, когда ему было уже под семьдесят, со­
держал молодую любовницу, которую он «привез в Петербург и устроил» и
как она, к его огорчению, стала ему изменять. «Он, — пишет Суворин, — ее
подкарауливал, сидя напротив — в трактире, на Садовой, по целым часам.
Он накрыл ее с «типографщикохм», как он называл, вероятно, с наборщи­
ком, и никак не мог утешиться, что она его на него променяла. «Но он был
молод?» — спрашивал я его. «Да, молодой, но как она могла променять
меня, который ее устроил, хотел сделать порядочной?»
При этом издатель «Нового времени», который в 1893 году в компа­
нии с Григоровичем наслаждается красотами Венеции, отнюдь не называет
своего спутника «бодрилой», хотя, казалось бы, для этого имеются некото­
рые основания. Он лишь вскользь позволяет себе заметить: «Удивительные
у него иллюзии: он воображает, что если он умрет, то жена его будет не­
утешной вдовой».
Как и Достоевский, Григорович тоже был некогда призываем на самый
верх.
А. С. Суворин говорит в дневнике: «Он (Григорович.— И. В.) много
любопытного рассказывал о своей жизни. Год и два месяца был воспитате­
лем сына Константина Николаевича, Николая Константиновича, которого
родители ненавидели. Он жил с ним у короля Бомбы Неаполитанского во
дворце. К Николаю Константиновичу (укравшему будто бы ризу с иконы
у матери) относится с симпатией. У него был воспитателем после Григоро­
вича немец, который этого великого князя бил по щекам верхней частью
ладони, и это обращение ожесточило мальчика. Когда он был юношей и
жил в Мраморном дворце, то к нему водили... девок по целым десяткам».
Великий князь Николай Константинович был на восемь лет старше
К. Р. Быть может, известные свойства старшего брата (в том числе его
гипертрофированная чувственность) устрашали Константина Константино­
вича в 1877 году, в Нью-Йорке, когда он столь мучительно переживал соб­
ственное грехопадение и соотносил свой ужасный, по его убеждению, посту­
пок с драматическими коллизиями «Преступления и наказания»...
Несмотря на сомнительность источника, свидетельство Григоровича за­
служивает на сей раз некоторого внимания. Выясняется, что еще до появ­
ления Достоевского в семействе великого князя там обретался другой из­
вестный писатель, автор «Деревни», который, судя по всему, был посвящен
в интимные тайны Мраморного дворца.
«Когда Константин Николаевич сошелся с Кузнецовой,— продолжает
свою запись Суворин,— великая княгиня Александра Иосифовна уехала в
виде протеста в Павловск и скучала там. Присылала за Григоровичем, и он
ездил туда развлекать ее».
Остается возблагодарить провидение за то, что творец «Карамазовых»
был избавлен от подобных комиссий.
...Но если порча коснулась первой семьи империи, это грозный симп­
том...
Иван-Царевич

...Итак, великий князь Николай Константинович самовольно явился в
столицу и заявил, что если его почитают за сумасшедшего, то он и не будет
присягать новому государю, «так как сумасшедших к присяге не приво­
дят». После чего высказал другую угрозу — «что наденет андреевскую
ленту и пойдет в народ». Цели этого предполагаемого и, увы, запоздалого
хождения (ибо во всероссийском масштабе оно уже предпринималось на­
родниками, притом весьма неудачно, в 1874 году) не вполне ясны. Нако­
нец, поводом к арестованию великого князя послужила, как заверяет Пе-

ретц, его переписка с неким жандармским штаб-офицером, «оказавшимся
неблагонадежным в политическом отношении».
«Мы получили из Петербурга письма,— записывает 3 апреля А. Ф.
Тютчева, — в которых говорится, что великий князь Николай Константино­
вич арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Говорят, что он
скомпрометирован участием в происках нигилистов». Клептомания, безу­
мие и, наконец, сочувствие нигилистам — не слишком ли много для одно­
го лица, тем более императорской крови?
Во всех этих пересудах мнится что-то очень знакомое.
Пугачева нередко изображают с андреевской лентой через плечо. (Ор­
ден святого Андрея Первозванного первой степени полагался великим
князьям с момента рождения.) Народное сознание без малейшего сопро­
тивления приемлет версию об императоре, который скрывается среди вер­
ноподданных и ждет своего часа (Петр III). Или, наоборот, покидает цар­
ский дворец и уходит в скитания (старец Федор Кузмич). Предполагаемые
действия великого князя Николая Константиновича вписываются в извест­
ный сценарий.
«Мы скажем, что он «скрывается»,— говорит Петр Степанович Верховенский, предлагая Ставрогину свой революционно-фольклорный прожект.
Между героями «Бесов» происходит знаменательный разговор.
« — Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир
пе видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам... Ну-с, тутто мы и пустим... Кого?
— Кого?
— Ивана-Царевича.
— Кого-о?
— Ивана-Царевича; вас, вас!
Ставрогин подумал с минуту.
— Самозванца? — вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря
на исступленного.— Э! так вот, наконец, ваш план».
Великий князь Николай Константинович в голубой андреевской ленте,
с не вполне ясными целями шествующий в народ, — сильное зрелище. Тем
более что в отличие от всяческих самозванцев он абсолютно легитимен.
Сколь ни безумно выглядели его угрозы, с ними нельзя было не считаться.
«Вы ужасный аристократ, — говорит Верховенский Ставрогину. — Ари­
стократ, когда идет в демократию, обаятелен».
Выслушав речи Петра Степановича, Ставрогин произносит слово «по­
мешанный»: впрочем, не очень уверенно.
(Николай Константинович будет объявлен ненормальным и проведет
свою жизнь под особой опекой — в Крыму, Оренбурге, Самаре, Ташкенте,
где его и расстреляют в январе 1919 года почти семидесятилетним стари­
ком, при довольно туманных обстоятельствах. Он, таким образом, окажется
старшим из уничтоженных в эти годы Романовых.)
В 1881 году история со взятым под стражу великим князем не может
не отразиться на репутации власти.
«По поводу ареста Николая Константиновича,— продолжает Перетц,—
в городе распространился слух, будто бы одновременно с ним арестован
великий князь Константин Николаевич, изобличенный в сношениях с со­
циалистами, и что для него приготовлено помещение в Шлиссельбургской
крепости. Удивительно, как не любят его и как пользуются всяким случаем,
чтобы набросить на него невыгодную тень».
Так серьезный человек, тайный советник (и, повторим, правая рука ве­
ликого князя Константина Николаевича в Государственном совете) Егор
Абрамович Перетц приоткрывает завесу над умонепостигаемым процессом
зарождения тех самых легенд, жертвой которых сделалась не только лег­
коверная генеральша Богданович.
Тут есть еще один любопытный аспект.
В 1849 году, во время петрашевской истории, иные из следователей
туманно намекали подследственным, что те могут сильно облегчить свою
участь, назвав в показаниях имя, которое, впрочем, не произносилось вслух.
Впоследствии, уже в Сибири, искушаемые пришли к заключению, что от
них ждали «сдачи» наследника престола (будущего Александра И): комуто, видимо, очень хотелось сделать карьеру на новом деле царевича Алек­
сея.

Конечно, из этой безумной затеи тогда ничего не вышло. Однако давняя
привычка — сопрягать имена отдельных членов династии с заговором про­
тив нее самой, — эта благородная страсть проглянула вновь 28.
К. П. Победоносцев (который, как можно догадаться, тоже не чета ге­
неральше Богданович) пишет вечером 1 марта (1 марта!) только что всту­
пившему на престол царю: «Сегодня было уже у меня несколько простых
людей, которые все говорят со страхом и ужасом о Мраморном дворце.
Мысль эта вкоренилась в народ». 55-летний обер-прокурор Святейшего
синода отечески указывает неопытному 36-летнему монарху на исходящую
от его ближайшего окружения опасность. Неколебимого приверженца не­
колебимой и твердой власти страшат не только подпольные бомбометатели»
но и облеченные царским доверием, однако не достойные такового члены
августейшей семьи.
«Некоторые прямо обвиняют его (Константина Николаевича.— И. В.)
в том, — записывает 5 марта петербургский предводитель дворянства
А. А. Бобринский, — что он стоял во главе убийц. Хорошенькая репута­
ция!»
22 марта великий князь Владимир Александрович пишет своему ав­
густейшему брату: «Сегодня после панихиды д < я д я > Костя очень инте­
ресовался знать, примешь ты его завтра с докладом < . .. > . Если позво­
лишь мне выразить мое мнение, то разреши ему явиться к себе: доклад бу­
дет происходить при двух свидетелях, следовательно, никакого tete-a-tete,
и опасаться тебе нечего». Государь император Александр Александрович
не выносил родственных объяснений. Впрочем, недоброжелательство его к
«дяде Косте» определялось не только политическими причинами.
Александр III никогда не изменял законной жене. Добропорядочный
семьянин, он осуждал Константина Николаевича за то же, за что (правда,
втайне) готов был упрекнуть собственного отца.
«Я не могу его видеть,— отзовется государь о дяде,— пусть он уедет,
куда хочет». Константин Николаевич предпочел удалиться в Ореанду. При
этом его, как водится, поспешили предать. Генерал А. А. Киреев, долгие
годы состоявший при великом князе (и, кстати, имевший кое-какие дела
с Достоевским), «отказался сопровождать его высочество под тем предло­
гом, что великий князь берет с собой в Ореанду Кузнецову».
«Великий князь,— записывает Е. А. Перетц,— доселе никогда не го­
воривший о связи своей с Кузнецовой, выразился по поводу отказа Киреева
так: «Не могу же я бросить женщину, которая вполне отдалась мне, от ко­
торой имею детей и которой обязан 15-ю годами счастья». Нельзя не за­
метить, что изложенные мотивы весьма схожи с теми, которые приводил в
свое оправдание покойный государь. И польщенный неожиданной доверен­
ностью начальства государственный секретарь добавляет: «Со мной вели­
кий князь никогда не говорил о Кузнецовой. Ни Сольский (государственный
контролер. — И. В.), ни я никогда ее даже не видали».
Политическая карьера великого князя была таким образом завершена.
18 мая 1881 года Александр III напишет К. П. Победоносцеву: «Конет<антин> Ник <олаевич> наотрез отказался подать просьбу об увольне­
нии (с должности управляющего Морским министерством.— И. В.), я ждал
два месяца его решения и не дождался, так что теперь не намерен более
ждать, а прямо его уволить и назначить Алексея». Летом 1881 года Кон­
стантин Николаевич будет избавлен от всех своих должностей и практиче­
ски удален от двора.
Но несчастья продолжают преследовать великого князя. Вскоре после
его водворения в Крыму дотла сгорает его дворец в Ореанде, что, замечает
современник, «дало тогда повод к толкам о поджоге с целью сокрытия ком­
прометирующих великого князя документов».
Отсветы жертвенного пожара, в котором гибнут вещественные улики,
ложатся на мужественное лицо генерал-адмирала, может быть, и не дога­
28
Может быть, такая направленность следовательского внимания вызвана
тем исключительным обстоятельством, что заговор петрашевцев (если только его
можно назвать заговором) впервые в отечественной истории не был «в пользу»
кого-то из членов династии. (Ведь даже декабристы формально действовали
именем великого князя Константина Павловича.) Поэтому трудно было поверить,
что петрашевцы не связаны ни с кем из потенциальных претендентов.

дывающегося о том, какое место он занимает в либеральной мифологии
века.
За долгое время общения с К. Р. Достоевский так и не получил воз­
можности познакомиться не только с его постоянно хворающей матерью,
но также и с вполне здоровым отцом. (Может быть, потому, что вечер и
ночь великий князь проводил у Анны Васильевны, «оставаясь все утро и
день в Мраморном дворце и обедая с великой княгиней»: Достоевского не
приглашали к обеду,) Мог ли, однако, автор Пушкинской речи предполо­
жить, что имя хозяина дома неразборчивая молва будет каким-то образом
связывать с преступлением века? Эти туманные толки изумили бы его, по­
жалуй, не меньше вполне достоверных сведений о том, чем занимался
в действительности его молчаливый сосед и какова прикосновенность пос­
леднего к делу 1 марта.
Судьба назначила автору «Карамазовых» уникальную роль: живя бок
о бок с потенциальным цареубийцей, одновременно водить знакомство с
членами той семьи, глава которой предназначался к закланию 29.
«Все шестеро будут повеш ены ...»

Но если политические обстоятельства, сопутствовавшие его собствен­
ной смерти, то есть явленная публично готовность прислушаться к его
предсмертным словам, краткая иллюзия общественного единства — если
все это сигнализировало о возможности перемен, то 1 марта положило ко­
нец подобным надеждам. Верховная власть, хотя и устрашенная взрывами
на Екатерининском канале, не без основания рассудила, что идти на ка­
кие-либо уступки под дамокловым мечом очередного цареубийства — зна­
чит подписать капитуляцию на условиях, предложенных торжествующим
врагом. И обер-прокурор Святейшего синода — тот, к кому Достоевский
имел обыкновение захаживать субботними вечерами и от кого он, по уве­
рениям его собеседника, ждал бескорыстных рекомендаций («Своего «Зосиму» он задумал по моим указаниям. Много было между нами задушев­
ных речей» 30), теперь с не меньшей готовностью и в строго расчисленных
пунктах преподает наставления новому государю.
«1. Когда собираетесь ко сну, извольте запирать за собой двери — не
только в спальне, но и во всех следующих комнатах, вплоть до выходной.
Доверенный человек должен внимательно смотреть за замками и наблю­
дать, чтобы внутренние задвижки у створчатых дверей были задвинуты».
Победоносцев заклинает царя тщательно проверять перед сном исправность
звонков, ибо провода могут быть перерезаны. Он призывает также в видах
безопасности чаще заглядывать под дворцовую мебель и настоятельно про­
сит, чтобы один из адъютантов непременно ночевал в ближайших от цар­
ской опочивальни покоях. Предлагаемые полицейские меры как бы подра­
зумевают тот факт, что измена может гнездиться в самом дворце.
(Так в 1848 году, устрашенный событиями в Париже, Берлине и Вене,
Фаддей Венедиктович Булгарин желал остеречь государя от одиноких про­
гулок вокруг Зимнего дворца: «Революционеры во всей Европе боятся од­
ного императора Николая Павловича... Спокойствие миллионов зависит от
одного лица». Но тогда мысль о какой-либо охране представлялась россий­
скому самодержцу унизительной и нелепой.)
Впрочем, советы Победносцева касаются не только сугубо дворцовых
дел. Он пишет императору, что его приводит в ужас пущенная кем-то мысль
о возможности «избавления осужденных преступников от смертной казни».
«Может ли это случиться? — восклицает официальный куратор российско­
29 При некоторой игривости воображения можно было бы наделить Досто­
евского функциями связного — между Исполнительным комитетом и Мраморным
дворцом. Чем не сюжет для исторических романистов? Они, впрочем, и без того
в своих масштабных полотнах сильно обогатили наши скромные первоначальные
краски. (Не есть ли это расплата за опрометчивые гипотезы?)
30 Думается, однако, К. П. Победоносцев несколько преувеличивает степень
своего участия в художественном процессе. Как явствует из его переписки с
автором «Карамазовых», он консультировал последнего главным образом по
процедурным вопросам (обряд монашеского погребения и т. п.).

го православного клира. — Нет, нет и тысячу раз нет — этого быть не мо­
жет, чтобы Вы перед лицом всего народа русского в такую минуту прости­
ли убийц отца Вашего, русского государя, за кровь которого вся земля
(кроме немногих ослабевших умом и сердцем) требует мщения и громко
ропщет, что оно замедляется».
Автору письма, по-видимому, известно, что государь и без его подсказ­
ки уже осведомлен об этих, как выразился обер-прокурор, «ослабевших
умом и сердцем». Ибо послание из Ясной Поляны, которое он, Победонос­
цев, отказался передать Александру III, очевидно, уже вручено императору
великим князем Сергеем. Победоносцев действительно испытывает ужас
от того, что «люди так развратились в мыслях». Он умоляет царя не слу­
шать этих людей (не называя, впрочем, их по имени), не брать на душу этот
великий грех. «Ради Бога, Ваше Величество,— да не проникнет в сердце
Вам голос лести и мечтательности».
«Будьте спокойны,— с легкими отступлениями от русской грамма­
тики напишет император на этом письме,— с подобными предложениями
ко мне не посмеют придти никто, и что все шестеро будут повешены, за это
я ручаюсь».
20 августа 1866 года, за две недели до казни Дмитрия Каракозова,
Валуев записал в дневнике: «Сегодня у меня был Трепов. Он занят при­
готовлением 11 виселиц, повозок, палачей и пр. Все это по высочайшему
повелению! Непостижимо! Суд еще судит. Всего 11 обвиненных и уже 11
виселиц, и эти господа вплетают в дело заплечного мастера высочайшее
имя! Разве можно о том докладывать государю, разве можно в подобном
деле испрашивать от него указаний? Царское право — милость. Устраивать
казнь — дело тех, кому вверены суд и расправа».
«Все шестеро будут повешены»,— говорит Александр III.
Но кто тогда осмелится помешать свершению государственной мести?
Еще раз о лучш ей лекции
Владимира Соловьева

Вечером 28 марта 1881 года Владимир Сергеевич Соловьев читал в
зале Кредитного общества перед аудиторией в тысячу человек лекцию на
довольно отвлеченную тему: «Критика современного просвещения и кри­
зис мирового процесса». Современное просвещение критиковать дозволя­
лось, особенно — в связи с кризисом мтфового процесса. Сложнее обстоя­
ло дело с материями более ощутимыми.
«Перед началом лекции,— пишет петербургский градоначальник
Н. М. Баранов в своем отчете М. Т. Лорис-Меликову,— г. Соловьев дал
мне честное слово нисколько не касаться событий последних дней царство­
вания в Бозе почившего Государя Императора Александра Николаевича,
между тем, по дошедшим до меня сведениям, он, читая 28 сего марта вто­
рую лекцию, не только упомянул вопреки данному слову о событиях 1 мар­
та, но и вдался в весьма неуместные рассуждения относительно значения
и смысла смертного приговора над участниками преступления 1 марта».
«По дошедшим до меня сведениям»,— говорит градоначальник Бара­
нов. Эти сведения были сообщены ему утром 29 марта полковником гене­
рального штаба Андреевым, который присутствовал на лекции лично и по­
чел своим долгом процитировать в посланном Баранову доносе подлинные
слова оратора. В передаче полковника Андреева криминальное место выг­
лядит следующим образом: «в настоящую минуту (10 часов вечера 28 мар­
та) суд уже осудил совершителей события 1 марта и, вероятно, уже при­
говорил их к смертной казни, но царь русского народа, как водитель его и
носитель божественной искры, лежащей в основе духовной жизни русского
народа, царь русский, как царь и христианин, должен помиловать осуж­
денных» .
Владимир Соловьев немного предвосхитил событие. В 10 часов вече­
ра 28 марта Особое присутствие правительствующего сената еще выслу­
шивало прения сторон. Лишь в три часа ночи, уже 29-го, Особое присут­
ствие, выйдя из совещательной комнаты, огласит проекты 24 вопросов, ко­
торые оно поставит на собственное же разрешение. По большинству этих

пунктов господа сенаторы выскажутся однозначно: «Да, виновен(на)».
В отличие от процесса Веры Засулич, где на вопросы, поставленные пред­
седателем суда А. Ф. Кони, отвечали присяжные заседатели («Нет, не ви­
новна»), коронный суд имел то преимущество, что он избавлял судивших
от этой демократической процедуры. Разрешив поставленные перед собой
вопросы, Особое присутствие в шесть часов двадцать минут утра провозгла­
сило резолюцию, суть которой несколькими часами ранее точно угадал
Владимир Соловьев.
Сам Владимир Сергеевич полагал, что он сдержал данное градона­
чальнику обещание и что, взойдя на трибуну, вовсе не касался политики.
«Об самом событии 1 марта я не сказал ни слова, — разъясняет он гене­
рал-майору Баранову,— а о прощении преступников говорил только в
смысле заявления со стороны Государя, что он стоит на христианском на­
чале всепрощения, составляющем нравственный идеал русского народа».
Но, апеллируя к христианской этике, профессор Соловьев не мог не вызвать
скандал политический.
В «Последнем годе Достоевского» (в главке «Лучшая лекция Влади­
мира Соловьева») мы привели ряд мемуарных свидетельств, согласно ко­
торым в зале Кредитного общества после заключительных слов лектора
поднялась буря негодования и восторга. Если верить одним источникам,
оратора едва ли не вынесли с кафедры на руках, если верить другим —
громогласно обвинили в измене. Однако, по словам еще одного очевидца,
литератора Л. 3. Слонимского, картина выглядела гораздо скромнее.
«Он (Соловьев.— И. В.) говорил медленно, отчеканивая отдельные
слова и фразы, с короткими паузами, во время которых он стоял неподвиж­
но, опустив свои удивительные глаза с длинными ресницами. (Вспомним,
что внешний облик Вл. Соловьева напоминал Достоевскому любимую им
картину Аннибале Карраччи «Голова молодого Христа».— И. В.). «Царь
может их простить»,— сказал он с ударением на слове «может» и после
недолгой остановки продолжал, возвысив голос: «Царь должен их про­
стить». Особая напряженная тишина господствовала в зале, и никому не
приходило в голову прерывать ее рукоплесканиями. Никаких возгласов не
было; никто не поднимался перед эстрадой с угрожающими словами, никто
не кричал: «Тебя первого казнить, изменник! Тебя первого вешать, злодей!»
Это было бы совершенно немыслимо при общем тогдашнем настроении».
Воспоминатель цитирует именно те свидетельства, авторы которых изо­
бразили происшедшее в зале Кредитного общества в самых драматических
тонах. Признаться, эти исполненные гражданского пафоса сцены и нам ка­
жутся малодостоверными. (Обычное свойство мемуаристов — по мере уда­
ления от события снабжать его все более впечатляющими подробностями:
особенно если эти детали соответствуют их душевному настроению в данный
момент.) Мы склонны более верить трезвому глазу и уху Слонимского:
«Не было также криков: «Ты наш вождь! Ты нас веди!». Соловьеву была
устроена овация только по окончании лекции, когда он сходил с кафедры
и направлялся потом к выходу мимо взволнованной публики; и если к не­
му «протягивались десятки трепетных рук», преимущественно курсисток,
то вовсе не для того, чтобы качать его «высоко» над головами толпы. Рас­
сказ о том, как «те же руки бережно несут свою ношу с эстрады в зал» и
«два или три раза обносят кругом», составляет, очевидно, плод галлюци­
нации».
Собственно, об умеренности общественной реакции на неожиданный
демарш Соловьева говорит и градоначальник Баранов, который тем не ме­
нее находит его поступок «крайне грустным, так как своей бестактностью
он вызвал манифестации, хотя и незначительные, со стороны нескольких
слушателей, а, главное, слушательниц». Можно предположить, что публи­
ка не особенно вникала в те философичеокие обоснования, которыми счел
необходимым подкрепить свою аргументацию Владимир Соловьев: для нее,
публики, прежде всего был важен моральный аспект солавьевского призы­
ва — напоминание о «милости к падшим».
Вл. Соловьев высоко чтил покойного государя. Когда он говорил о
теократической миссии России, свидетельствует Е. Н. Трубецкой, «ему
всегда вспоминался акт 19 февраля, внушенный христианским отношением
к образу Божию в человеке... Самый образ царя-теократа для него нахо­

дил яркое олицетворение в облике императора Александра II». О нем Со­
ловьев однажды сказал Трубецкому: «Настоящий политический медиум».
Имелась ли в виду «трансляция» Александром II небесной воли? И не же­
лал ли Соловьев увидеть в этом качестве нового царя?
Одна из современниц вспоминает о встрече с Вл. Соловьевым в Моск­
ве — вскоре после петербургского скандала: «Он стоял в длинном сюрту­
ке, серьезный и бледный, с выражением заносчивой, упрямой горячности.
Братья и отец горячо говорили, споря с ним».
Сама воспоминательница не принимает участия в разговоре, но горячо
вслушивается в каждое слово: «Меня волновала определенная мысль: по­
чему он поднял свой голос теперь? Отчего летом, когда расстреляли на Хо­
дынке четырех солдат за неповиновение, никто не сказал ни слова, не до­
пустил возможности возражать? Оттого ли, что всем было ясно, что если
нарушится в армии дисциплина, то все погибнет?.. Теперь он требует от сы­
на убитого — изменить своей властью основной закон, всенародно сделать
неслыханное исключение для убийц. Я смотрела на него и думала о том,
как он красив, бледный, упрямый. Что-то недоброе шевелилось во .мне...»
«Что-то недоброе» шевелилось не в одной честной груди.
Вдова Достоевского тоже присутствовала в зале. Она, вероятно, почла
своим долгом явиться на лекцию близкого приятеля своего покойного му­
жа и друга семьи. Несомненно также, что она была в трауре.
Анна Григорьевна оказалась в числе негодующих. Возможно, она да­
же слышала призывы казнить оратора (если последние все-таки оглаша­
лись в частном порядке), хотя, надо надеяться, ее возмущение не прости­
ралось до таких крайних пределов. В этот горячий момент та, кому были
посвящены «Братья Карамазовы», призналась своей спутнице, что ее по­
койный муж «видел в лице В. Соловьева отнюдь не Алешу Карамазова,
как было принято полагать, а, напротив, его брата Ивана». И хотя это приз­
нание очень похоже на правду, думается все же, что именно брат Алеша
мог бы вполне оценить (и, может быть, разделить) соловьевский призыв.
Ибо то, к чему с риском для своей педагогической карьеры призывал
молодой профессор, полностью соответствовало «заветнейшим» убежде­
ниям самого Достоевского и, как мы уже однажды предположили, даже ис­
ходило из них. Это — мысль о неделимости морали, о недопустимости
«двух правд»: одной — для государства, другой — для частного лица. Мо­
ральный закон един, и он не должен действовать «применительно к слу­
чаю». Христианство (истинное христианство) не приемлет подобного кон­
формизма, не признает двойной бухгалтерии в подходе к жизни и смерти.
Автор «Преступления и наказания» записывает в своей последней тет­
ради: «Казнь Квятковского, Преснякова и помилование остальных. №! Как
государство — не могло помиловать (кроме воли монарха). Что такое
казнь? — В государстве — жертва за идею. Но если церковь — нет казни».
«Кроме воли монарха...» Эта воля изымается Достоевским из области
государственных интересов, из сферы необходимости: она сопрягается с
с кантовским нравственным императивом. Ибо христианский монарх обя­
зан в своих поступках руководствоваться не соображениями целесообраз­
ности, пользы и выгоды, а чем-то другим. «Церковь», при которой «нет
казни»,— это вовсе не учреждение, а состояние общественной совести. Во­
площением этой совести должен быть царь.
«Царь,— говорит Достоевский в своем посмертном, вышедшем в день
его похорон «Дневнике писателя»,— для народа не внешняя сила < . .. > .
Царь есть воплощение его самого, .всей его идеи, надежд и верований его».
Этот текст наверняка был на памяти у внимательного читателя «Днев­
ника», когда он произносил свою вдохновенную речь.
«Несомненно,— сказал Владимир Соловьев,— для народа царь не есть
представитель внешнего закона. Да, народ видит в нем носителя и .вырази­
теля всей своей жизни, личное средоточие всего своего существа. Царь не
есть распорядитель грубою физическою силою для осуществления внешнего
закона». Как видим, совпадение с «Дневником писателя» почти дословное.
Образ, рисуемый мыслителем и поэтом Владимиром Соловьевым (может
быть, именно потому, что он — мыслитель и поэт), практически не отлича­
ется от той идеальной фигуры монарха, которую имеет в виду Достоевский
и которая, по его мнению, есть воплощение народной души.
«Но если царь,— продолжал Владимир Соловьев,— действительно

есть личное выражение всего народного существа и прежде всего, конечно,
существа духовного, то он должен стать твердо на идеальных началах на­
родной жизни: то, что народ считает верховной нормой жизни и деятельно­
сти, то и царь должен считать верховным началом жизни».
А если так, то — «нет казни».
Однако казнь была — и «установленным статьей 963 устава уголов­
ного судопроизводства порядком» тела Рысакова, Кибальчича, Перовской,
Желябова, а также дважды сорвавшегося Тимофея Михайлова закачались
над Семеновским плацем, где некогда молодой Достоевский ждал своего
смертного часа и где годы спустя ему довелось стать свидетелем смертного
часа Ипполита Млодецкого.
«Аффект беременности» и его последствия

«Все шестеро будут повешены»,— сказал император. Повешены меж­
ду тем будут только пять. Уже после, вынесения приговора подсудимая Геся Гельфман объявит себя беременной. 31 марта «в присутствии лиц про­
курорского надзора» она будет освидетельствована экспертами «и признана
находящеюся в состоянии беременности на четвертом лунном месяце»,
Поэтому «в разрешении помянутого затруднения» Особое присутствие пра­
вительствующего сената в полном соответствии с российскими законами
постановит исполнение приговора над мозырской мещанкой Гесей Мировой
Гельфман, 26 лет, отложить.
Отцом Гесиного ребенка (о чем мало кто ведал) был Николай Колодкевич: тот самый, кто 26 января 1881 года нарвался на полицейскую за­
саду в квартире Баранникова и чей внезапный арест совпал со случившим­
ся у Достоевского роковым излиянием крови.
Что подумал бы Достоевский, узнай он об этой истории?
...В мае 1876 года двадцатилетняя крестьянка Екатерина Корнилова
выбросила из окна четвертого этажа свою шестилетнюю падчерицу, причем
ребенок каким-то чудом остался цел. Суд приговорил Корнилову к каторге.
Автор «Дневника писателя», неизменно вступавшийся за детей, теперь
вступился за мать.
Во время процесса выяснилось, что в момент совершения преступления
Екатерина Корнилова была на четвертом (тоже четвертом) месяце бере­
менности. Столкнув ребенка, она тотчас донесла на себя полиции.
«Всем известно,—пишет Достоевский,—что женщина во время бере­
менности (да еще первым ребенком) бывает весьма часто даже подвержена
иным странным явлениям и впечатлениям, которым странно и фантастично
подчиняется ее дух. Эти влияния принимают иногда, — хотя, впрочем, в
редких случаях,— чрезвычайные, ненормальные, почти нелепые формы».
Конечно, отсюда не следует, что «писатель-психолог», как не без тайного
яда именовали его газеты, поспешил бы объяснить революционные увлече­
ния Геси Гельфман (она была хозяйкой конспиративной квартиры, где го­
товились бомбы) «аффектом беременности», как это он сделал в случае с
крестьянкой Екатериной Корниловой. Но согласился бы Достоевский при­
ветствовать приговор, обрекший женщину на эшафот?
Тогда, в 1876 году, не в последнюю очередь благодаря публичному
выступлению автора «Дневника» дело Корниловой было пересмотрено. Во
время повторного разбирательства присяжные вынесли оправдательный
вердикт. Формула, которая вскоре будет высказана автором «Преступления
и наказания» применительно к Вере Засулич («Иди, ты свободна, но не
делай этого в другой раз»), как бы осуществилась на практике31.
Гласная защита Достоевским Корниловой — первый случай, когда рос­
сийский писатель открыто вмешался в судебный процесс. И — споспешест­
вовал торжеству справедливости.
Геся Гельфман, как и ее вскоре родившаяся дочь, погибнут в тюрьме.

S1 Подробности (в том числе касающиеся дальнейшей судьбы Е. П. Корни­
ловой) см. в нашей публикации «Письма читателей к Ф. М. Достоевскому» («Во­
просы литературы», 1971, № 9).

«Сжег ли бы он еретиков?»

В своем ответе обер-прокурору синода по поводу толков о возможном
помиловании убийц государь Александр Александрович, как сказано, тоже
не называет имен. Он не лукавит — к нему действительно «не посмеют
придти никто» с такими безумными мыслями. Владимир Соловьев не вхож
ни в Аничков дворец, ни в Гатчину. Что же касается толстовской эпистолярии (если только письмо уже достигло адресата), ее в силу известных
странностей корреспондента можно не принимать в расчет.
Между тем в своем обширном послании (до нас дошел только черновой
вариант) То’лстой пытается убедить царя именно в том, о чем Достоевский
не уставал твердить все последние годы. (Не здесь ли, несмотря на глубо­
кую разницу их подходов к учению Христа, можно нащупать общую точку?)
Автор «Войны и мира» пишет о целокупности христианской морали, о не­
возможности существования «двух правд». Он заранее знает о тех возра­
жениях, которые будут представлены государю в противовес его аргумен­
там: «Они скажут: христианское прощение и воздаяние добром за зло хо­
рошо для каждого человека, но не для государства. Приложение этих истин
к управлению государством губит государство».
Этот неопровержимый тезис опровергает не только Толстой. Этот те­
зис опровергает и Достоевский.
В сентябрьском выпуске «Дневника писателя» за 1876 год автор не­
добрым словом поминает тогдашнего руководителя английской политики
лорда Биконсфилда (Дизраэли) — в связи с индифферентным, мягко го­
воря, отношением правительства ее величества к глубоко потрясшим сла­
вянский мир турецким зверствам в Болгарии: «Что ж е,— подумает Биконсфильд,— эти черные трупы на этих крестах... гм... оно, конечно...
А впрочем, «государство не частное лицо; ему нельзя из чувствительности
жертвовать своими интересами, тем более что в политических делах самое
великодушие никогда не бывает бескорыстное».— «Удивительно, какие
прекрасные бывают изречения,— думает Биконсфильд,— освежающие да­
же, и главное, так складно. В самом деле, ведь государство... А я лучше,
однако же, лягу...»
Это. собственно, есть предвосхищение той толстовской дилеммы, котооая будет высказана в письме к Александру III. И для Достоевского, и для
Толстого нравственность неделима — так, как, скажем, «делима» она для
Родиона Раскольникова, который в своих отношениях «с жизнью и
:мертью» пользуется двойным счетом. (В этом смысле его поведение мало
чем отличается от «поведения» государства, которое, как и он, оправды­
вает убийство своими «высшими» интересами.) «Что правда для человека
как лица, то пусть останется правдой и для всей нации»,— заключает До­
стоевский. Нравственный закон един.
«Я не говорю о ваших обязанностях царя,— продолжает свое посла­
ние к новому монарху Толстой.— Прежде обязанностей царя есть обязан­
ности человека, и они должны быть основой обязанностей царя и должны
сойтись с ними».
Если бы Достоевский смог прочитать эти строки, он вряд ли схватил­
ся б за голову, в отчаянье восклицая: «Не то, не то!»
«Сожигающего еретиков,— говорит автор «Карамазовых» в своей
последней тетради,— я не могу признать нравственным человеком, ибо не
признаю ваш тезис, что нравственность есть согласие со внутренними убеж­
дениями. Это лишь честность (русский язык богат), но не нравственность.
Нравственный образец и идеал есть у меня один, Христос. Спрашиваю:
сжег ли бы Он еретиков,— нет. Ну так значит сжигание еретиков есть по­
ступок безнравственный».
По словам Софьи Андреевны Толстой, Александр III велел передать
ее мужу, «что если б покушение было на него самого, он мог бы помило­
вать, но убийц отца он не имеет права простить» 32. Толстой меж тем при­
зывал императора не к честному исполнению долга («русский язык богат»),
32 Заметим, что это утверждение не помешает государю отправить на эша­
фот участников «второго 1 марта» (1887) —- покушения, направленного «на него
самого», причем только задуманною, но отнюдь не осуществленного. Среди
казненных по этому делу будет Александр Ульянов.
4. «Октябрь» № 6

а к решению нравственному. Он утверждал, что новый царь не связан ни­
какой прежней кровью, что он стоит на распутье и от его выбора будут за­
висеть судьбы страны. Злодейство нельзя одолеть злодейством
как нель­
зя задобрить зло, потакая ему. Но есть еще один —- истинный
путь.
«Государь,— пишет Толстой,— ведь это ложь, злейшая, коварнейшая
ложь: исполнение закона Бога погубит людей. Если это закон Бога для лю­
дей, то он всегда и везде закон Бога, и нет другого закона воли Его. И нет
кощунственнее речи, как сказать: закон Бога не годится. Тогда он не закон
Бога».
Не сговариваясь с Толстым, собственно, о том же скажет 28 марта
Владимир Соловьев: «Народ русский не признает двух правд. Если он при­
знает правду Божию за правду, то другой для него нет, а правда Божия
говорит: «Не убий». Если можно допустить смерть как уклонение^от недо­
стижимого идеала, убийство для самообороны, для защиты, то убийство хо­
лодное над безоружным претит душе народа».
В. Соловьев может понять необходимость убийства «для самообороны,
для защиты». Толстой старается обойти этот деликатный сюжет. (-На ре­
зонный вопрос: .как поступить, если на тебя вдруг .нападет тигр, он, сму­
щенно улыбаясь, отвечал в том смысле, что откуда же взяться тиграм в
Тульской губернии.) Достоевский, в свою очередь высказался на сей счет
очень определенно — и, по случаю, в ближайшей связи с Толстым.
«Ну и убей!»

В июльско-августовском «Дневнике писателя» за 1877 год, говоря об
«Анне Карениной» (и давая роману очень высокую оценку), Достоевский
весьма нелицеприятно отзывается о любимом толстовском герое Констан­
тине Левине — главным образом из-за его равнодушия (совсем иного, чем
у Дизраэли, но, впрочем, тоже аргументированного) к балканским делам.
Автор «Дневника» рисует следующую «фантастическую» картину:
«Представим себе такую сцену: стоит Левин уже на месте, там. с ружь­
ем и со штыком, а в двух шагах от него турок сладострастно приготовляет­
ся выколоть иголкой глазки ребенку, который уже у него в руках. Семилет­
няя сестренка мальчика кричит и как безумная бросается вырвать его у тур­
ка. И вот Левин стоит в раздумье и колеблется:
— Не знаю, что сделать. Я ничего не чувствую. Я сам народ. Непос­
редственного чувства к угнетению славян нет и не может быть».
Алеша Карамазов на вопрос брата Ивана, как следовало бы поступить
с генералом, затравившим охотничьими псами восьмилетнего мальчика,
тихо («с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой») ответствует: «Рас­
стрелять!» Правда, тут же спохватывается — «я сказал нелепость, но...»,
но — слово не воробей. И уж нет ни малейшего сомнения в том, что Але­
ша, очутись он на месте события, вырвал бы ребенка из рук ретивых псарей.
Вопрос, который Иван Федорович Карамазов задает брату Алеше, впер­
вые подвергнулся обсуждению еще в «Дневнике писателя». Следует ли
остановить убийцу, если нет иного способа это сделать, как только убить
его самого? Как повел бы себя в подобных обстоятельствах не имеющий
«непосредственного чувства к угнетению славян» Константин Левин? До­
стоевский говорит:
«Нет, серьезно, что бы он сделал, после всего того, что нам высказал?
Ну, как бы не освободить ребенка? Неужели дать замучить его, неужели
не вырвать сейчас же из рук злодея турка?
— Да, вырвать, но ведь, пожалуй, придется больно толкнуть турка?
— Ну и толкни!
— Толкни! А как он не захочет отдать ребенка и выхватит саблю?
Ведь придется, может быть, убить турку?
— Ну и убей!»
Очевидно, это авторская речь.
«Ну и убей!» — говорит Достоевский, решая тем самым вопрос о ги­
потетическом тигре самым недвусмысленным образом. Он, первый кри­
тик и оппонент еще не оформившегося толстовства, моделирует ход левинских рассуждений и сразу нащупывает уязвимейшую точку будущей
мировой доктрины.

« — Нет, как можно убить! Нет, нельзя убить турку. Нет, уж пусть он
лучше выколет глазки ребенку и замучает его, а я уйду к Нити».
«А я лучше, однако, лягу...» — думает по схожему поводу лорд Биконсфилд.
Пытается ли разрешить эту коллизию автор «Дневника писателя»,
который, как и автор «Анны Карениной», не был поклонником насильст­
венных мер — не только «крови по совести», но и просто крови? Он пишет:
«Как же быть? Дать лучше прокалывать глаза, чтобы только не убить какнибудь турку? Но ведь это извращение понятий, это тупейшее и грубейшее
сантиментальничанье, это исступленная прямолинейность, это самое пол­
ное извращение природы».
Можно, пожалуй, сказать одно.
Если бы террористы, посягнувшие на жизнь человека, были застреле­
ны в самый момент нападения, это было бы воспринято — и Достоевским,
и Вл. Соловьевым — как суровая неизбежность. Прыгающий на свою жерт­
ву тигр подлежал уничтожению — в Тульской ли или в какой другой губер­
нии... Но, как выразился Вл. Соловьев, «убийство холодное над безоруж­
ным претит душе народа».
Однако разве не о том же толкует и князь Лев Николаевич Мышкин,
полный тезка яснополянского графа:
«Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем самое
преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство
разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу < . .. >
непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения.
< . .. > А тут всю эту последнюю надежду, с которой умирать в десять раз
легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь,
вся ужасная мука-то и сидит, и сильнее этой муки нет на свете».
Автору «Идиота», лично пережившему этот смертный опыт, прихо­
дится верить.
«Наш Христос — не ваш ...»

В «объяснительном» письме к Александру III по поводу своей речи
Вл. Соловьев говорит, что такой, явленный с высоты престола акт мило­
сердия был бы воспринят всеми как «величайший нравственный подвиг»
и поднял бы царскую власть «на высоту сверхчеловеческую», ибо «во всем
этом народе не найдется ни одного человека, который мог бы совершить
больше этого подвига».
Толстой, в свою очередь, пишет новому государю, что если бы царь
простил злоумышленников, дал им денег и услал бы их «куда-нибудь в
Америку», то «не знаю, как другие, но я, плохой верноподданный, был бы
собакой, рабом Вашим. Я бы плакал от умиления, как я теперь плачу вся­
кий раз, когда бы я слышал Ваше имя».
«Куда-нибудь в Америку...» — говорит Толстой. Туда, кстати, замысливает бежать с каторги Дмитрий Федорович Карамазов. Америка — это
почти что Луна, это — «другое пространство». «В Америку» отправляется
Аркадий Иванович Свидригайлов, холодным, промозглым утром пуская
себе пулю в висок. Но в Америку, добавим, скрывается после разоблачения
уже не литературный герой, а вполне реальная личность — Дегаев, убий­
ством Судейкина купивший себе несколько десятилетий той «зазеркальной»
жизни...
Домашний учитель в семье Толстого, В. И. Алексеев, вспоминает, как
Лев Николаевич советовался с ним перед написанием своего письма и как
он, Алексеев, полностью одобрил толстовскую мысль. Как будет замеча­
тельно, сказал Алексеев, если государь, прочитав это письмо, поступит
по учению Христа. «И как вы будете раскаиваться, если государь вспомнит
эти слова после казни и скажет: «Ах, жаль, что никто не напомнил раньше
этих слов Спасителя».
Далее последовала сцена.
«Слова эти,— продолжает В. И. Алексеев,— слышала графиня Софья
Андреевна за дверьми из своей комнаты. Вдруг дверь отворяется, выбегает
взволнованная графиня и с сердцем, повышенным голосом говорит мне,
указывая пальцем на дверь:

— Василий Иванович, что вы говорите... Если бы здесь был не Лев
Николаевич, который не нуждается в ваших советах, а мой сын или дочь,
то я тотчас же приказала бы вам убираться вон...»
Две женщины, жены двух великих людей, реагируют очень похоже.
Конечно, Софья Андреевна прежде всего думает о покое и безопасности
мужа. (Хотя, как справедливо замечает Алексеев, самое худое, чего
мог бы ожидать Толстой после отсылки своего письма, — это выговора со
стороны начальства.) Что же касается Анны Григорьевны, ее недовольство
Владимиром Соловьевым проистекает, так сказать, из чисто идеологиче­
ского источника. Не будем гадать, как повела бы себя жена Достоевского,
если бы ее мужу пришла в голову мысль наподобие толстовской. Правда,
предполагать такое рискованно: не потому, что Достоевский не мог не
одобрить смертной казни участников 1 марта (неодобрение как раз вполне
вероятно), а потому, что он, конечно, не счел бы себя вправе обратиться
по этому поводу к верховной власти. В отличие от автора «Анны Карени­
ной» он не переоценивал своих сил.
Экстремальные нравственные задачи, которые ставили перед «народом-богоносцем» интеллигенты-максималисты XIX столетия, иные из них
хотели бы распространить на верховного носителя исторической власти.
Подобная модель удачно снимала противоречие между той «всемирной»
миссией, к которой призвана нация, и несколько архаическим статусом ее
державного главы.
Три далеко не всегда согласных друг с другом русских мыслителя
(Толстой, Достоевский, Вл. Соловьев) сходятся в одном — может быть,
самом главном. Они толкуют о необходимости внесения христианского
начала в карательную практику государства, о том, что меч кесаря не
всегда годится для совестного суда. («Но если церковь — нет казни».) Они
ставят на разрешение царя поистине карамазовские вопросы и, несмотря
на всю фантастичность своих аргументов, настаивают по меньшей мере
на их обсуждении. Это точка зрения «чистого идеализма» (точка зрения
Алеши Карамазова). Они убеждены, что только следование таким исто­
рическим (вернее — вне- или надысторическим) путем может отвести Рос­
сию от пропасти.
Как совершилась бы российская история, если бы верховная власть
нашла в себе мужество принять эту в высшей степени рискован­
ную «подсказку»? Если бы виселицы на Семеновском плацу так и оста­
лись невостребованными — и сын убиенного царя сказал бы его погуби­
телям: «Идите, вы свободны, но не делайте этого в другой раз». Исторг бы
этот поступок слезы раскаяния у тех, кто почитал себя вправе судить
о жизни и смерти других? Или прав оказался бы Победоносцев, уверяв­
ший царя, что тот из этих злодеев, кто избежит смерти, будет тотчас же
строить новые ковы? Бессмысленно теперь об этом гадать. Выбор был
сделан, и от Семеновского плаца дорога, почти не петляя, устремилась
к Ипатьевскому подвалу...
«Я знаю Вас за христианина < . . . > » , — пишет Толстой Победонос­
цеву, прося того передать свое письмо на высочайшее имя по принадлеж­
ности. Этого знания было для Толстого достаточно. Но у обер-прокурора
Святейшего синода имелся собственный взгляд на данный предмет.
« < ...> прочитав письмо Ваше,— отвечает Победоносцев Толстому
(спустя два месяца после его экстраординарного обращения, когда трупы
повешенных давно похоронены),— я увидел, что Ваша вера одна, а моя
и церковная другая (замечательно, что «мое» и «церковное» трактуется
здесь как идентичное.— И.В.) и что наш Христос — не Ваш Христос.
Своего я знаю мужем силы и истины, исцеляющим расслабленных, а в Ва­
шем показались мне черты расслабленного, который сам требует исцеле­
ния. Вот почему я по своей вере не мог исполнить Ваше поручение».
«Завтра сожгу тебя»,— говорит великий инквизитор некстати явив­
шемуся Спасителю. И получает в ответ безмолвное лобзание. Этот поце­
луй — не что иное, как констатация честности говорящего. Но — «сожигающего еретиков я не могу признать нравственным человеком». Христос
всепрощающий, Христос, требующий от людей буквального исполнения
своих заветов, такой Христос с точки зрения великого инквизитора тот же
еретик. Он вовсе не «муж силы и истины»; он — «сам требует исцеления».
И лучшим целебным средством для настоящего случая был бы костер.

Захотел бы автор Пушкинской речи (который поименовал однажды
свои и Победоносцева убеждения доверительным словом «наши») осу­
дить такого Христа? Полагал ли он, что призыв «любите врагов ваших» —
это признак расслабленности и духовной болезни? И что милость к падшим
несовместима с «силой и истиной»?
Александр III, по общему мнению, был порядочным человеком. Но
он не был святым. Он искренне считал себя христианином. Однако его
христианство не простиралось столь далеко, чтобы ради высоких еван­
гельских истин жертвовать государственной пользой. Он, как и его уче­
ный наставник, был убежден в том, что слава и достоинство государства
заключаются в силе и что избавление виновных от смерти было бы со
стороны самодержавного государя проявлением величайшего безволия.
Его отец, император Александр II, велел передать приговоренному к смер­
ти Каракозову, что он прощает его как человек человека, но как государь
простить не может. Это молвил тот самый царь, рождение которого его
будущий наставник, Василий Андреевич Жуковский, приветствовал сти­
хами:
Да встретит он обильный честью век!
Да славного участник славный будет!
Да на чреде высокой не забудет
Святейшего из званий: человек!

«Святейшему из званий» император Александр II всегда предпочи­
тал то звание, которое он имел.
Менялись царствования, но то, к чему призывали Жуковский и Пуш­
кин, по-прежнему не принималось всерьез. В мае 1884 года по случаю
совершеннолетия наследника (будущего Николая И) М. Н. Катков закли­
нал его в передовой статье не внимать поэтическим отвлеченностям, вроде
вышеуказанных пожеланий Жуковского, а, напротив, побороть «все по­
буждения и требования человеческой природы» ради высшей государст­
венной мудрости. Поэты советовали одно, Катков и Победоносцев — дру­
гое. «Человеческое» (или, если угодно, «богочеловеческое») отсекалось
тем самым от русла действительной жизни и ставилось ниже обществен­
ного. Но не та ли железная логика, не тот же примат «коллективного»
восторжествует (хотя и с обратным знаком) десятилетия спустя, когда
высшие интересы личности будут отождествлены в государстве и этатист­
ский взгляд на все вопросы морали станет единственно верным?
«Да будет же убиение величайшего из монархов последним деянием
их земного преступного поприща, — воскликнул, указывая на скамью под­
судимых, прокурор Муравьев.— < . . . > С корнем вырвет русский народ
адские плевелы русской земли и, тесно, дружно сомкнувшись несчетными
рядами благомыслящих граждан, бодро последует за своею несокрушимою,
единою священной надеждой, за своим ныне вступившим на царство авгу­
стейшим вождем».
Минет полвека — лексика слегка обновится, но свирепеющая от соб­
ственного звука государственная тональность останется прежней...
После казни, свершившейся 3 апреля, участь династии была решена.
Но была решена и судьба той политики, которая — хотя бы в общих чер­
тах — могла бы отвечать историческим ожиданиям Достоевского и кото­
рая, казалось бы, получила высочайшее одобрение утром 1 марта.
Две смерти

Шла вторая неделя поста. По всем православным церквам служили
заупокойные службы. В Исаакиевском соборе протоиерей Янышев (тот
самый, который месяц назад в Александро-Невской лавре произносил про­
щальное слово над гробом Достоевского) вновь говорил проповедь. «Госу­
дарь не скончался — он убит! Убит! — закричал он на всю церковь. Эти
слова были встречены глухими рыданиями».
7 марта гроб с телом покойного императора перенесли в крепость.
Один из участников шествия с неудовольствием отмечает, что стройности
в процессии не было никакой, чиновники разговаривали и шли непопар­
но, а некоторые — даже курили. «Несшие ордена обращались с ними
иногда бесцеремонно, держа, например, подушку под мышкой».

Мицул всего месяц с небольшим, как Петербург хоронил Достоев­
ского. И хотя в той долгой процессии тоже украдкой покуривали (и это
тоже вызывало неодобрение отдельных ее участников), атмосфера недав­
него шествия была совершенно иной. Она, о чем толковалось уже не раз,
подавала надежду на возможность национального примирения. Теперь,
после 1 марта, шанс был упущен.
Впрочем, мы уже писали об этом:
«Был упущен последний шанс, когда самодержавие теоретически еще
могло бы найти общий язык — если не со всей интеллигенцией, то хотя бы
со значительной ее частью. Выход из революционной ситуации был возмо­
жен не только при помощи откровенной контрреволюции, как это произо­
шло месяц-другой спустя. Созыв земского собора и иные шаги в том же на­
правлении, хотя, разумеется, и не повели бы к тому, о чем говорил Досто­
евский, но во многом могли бы изменить дальнейший ход судеб.
У самодержавия недостало для этого ни желания, ни сил. Следующее
массовое шествие в городе Санкт-Петербурге — тоже мирное, хотя и сов­
сем иное по своему составу и по вызвавшим его причинам — власть встре­
тит пулями: это случится 9 января 1905 года.
Это случится — и положит начало первой русской революции.
Два шествия аукнутся между собой: кровь, пролитая участниками вто­
рого, оттенит всю фантасмагоричность первого.
Да, то, что происходило в столице 31 января 1881 года, можно наз­
вать исторической фантасмагорией. Но одновременно — и крупнейшей
политической манифестацией русского XIX столетия. Манифестацией, слу­
чившейся на грани двух эпох и вдохнувшей в сердца так и не сбывшиеся
надежды».
Похороны Александра II взывали о мести. Надежды на мирный исход
были сметены двумя .взрывами на Екатерининском канале. Войска, по­
всеместно расставленные 7 марта на пути от дворца до крепости (в видах
безопасности почти никто не был извещен о точном маршруте похоронной
процессии), предназначались не только для того, чтобы отдать последние
почести усопшему. Им также надлежало физически защитить нового го­
сударя.
Тень цареубийства витала над Петербургом.
4 марта был обнаружен подкоп на Малой Садовой. На следующий
день срочно вызванные саперы извлекли из подземной галереи полностью
снаряженную мину. Хозяев сырной лавки, супругов Кобозевых33, обнару­
жить не удалось, ибо они бесследно исчезли, оставив на прилавке записку
и деньги для мясника — за взятое в долг для кота (и честно им отрабо­
танное) мясо. (История умалчивает, исчез ли сам кот: в свете всего слу­
чившегося это не выглядело бы странным.)
Вокруг Аничкова и Зимнего дворцов поспешно роют канавы: началь­
ство надеется перерезать провода, ведущие к якобы заложенным минам.
Современники утверждают, что у Александра III навсегда останется
напряженный взгляд человека, ждущего удара из-за угла34. Такими гла­
зами он будет глядеть на адвокатов, студентов, журналистов — интелли­
гентов вообще, не доверяя им и ожидая от их проектов, записок, петиций
и просьб опасных для себя и вредных для народного блага последствий.
Его наставником будет тот, кто считал Христа «мужем силы и исти­
ны».
Уже на шестой день нового царствования Победоносцев взывает
к царю: «Не оставляйте графа Лорис-Меликова. Я не верю ему. Он фо­
кусник и может еще играть в двойную игру. Если Вы отдадите себя в руки
ему, он приведет Вас и Россию к погибели. < . . . > И он не патриот рус­
ский. Берегитесь, ради Бога, Ваше Величество, чтобы он не завладел
Вашей волей, и не упускайте времени». Эти предупреждения (особенно
в части, намекающей на непринадлежность графа к коренной российской
33 Членов «Народной воли» А. В. Якимову и Ю. Н. Богдановича.
34 Этим постоянным напряжением объясняется, конечно, печальный инци­
дент, когда император, которому показалось, что находившийся в дежурной ком­
нате офицер прячет за спиной оружие, выстрелил в него из револьвера и убил
наповал. Меж тем несчастный барон Рейтерн лишь пытался скрыть от государя
дымящуюся папиросу.

народности) падали на добрую почву. В тот же день император отвечает
своему корреспонденту краткой, но энергичной запиской: «Благодарю
от всей души за душевное письмо, которое я вполне разделяю».
Среди членов царской семьи, в том числе — бывших собеседников
Достоевского, не было единодушия в эти дни. Если великий князь Кон­
стантин Николаевич склонялся к поддержке министра внутренних дел
и его административных проектов (и у нас нет оснований полагать, что
точка зрения его сына была какой-то иной), то, скажем, великий князь
Сергей Александрович всецело разделял мнение на сей счет обер-проку­
рора синода, который 6 марта, в тот же день, когда адресовался царю,
напишет А. Ф. Тютчевой: «Из церкви я прошел к Сергею и Павлу, кото­
рые только что приехали (из Италии.— И.В.) разбитые, смущенные, ис­
полненные тревоги. < . . . > Сергей горячо передавал мне свой ужас от все­
го, что делал и куда вел в последнее время Лорис-Меликов < . .. > , и свое
опасение, что будет и на что решится государь».
На что же решится государь?

Глава тринадцатая. ПОРТРЕТ В ИНТЕРЬЕРЕ
Любовь по расчету

Император Александр III в молодости писал слово «грибы» через
«ы». В зрелые годы, желая выразить крайнюю степень неудовольствия,
он мог начертать: «при скверно».
Он получил воспитание, обычное для великих князей. Его не особен­
но утруждали науками, так как не прочили на первую роль: престол пред­
назначался старшему брату. Однако 18 апреля 1865 года государь цеса­
ревич Николай Александрович умрет в Ницце от скоротечной чахотки.
Выпавший теперь младшему брату жребий вовсе не радует его. «Но вот
его не стало,— записывает он после смерти наследника престола,— и он
оставил мне свое место, которое для меня было всегда ужасно, и я только
одного и желал, чтобы брат мой был женат скорей и имел сына, тогда
только, говорил я себе, я буду спокоен. Но этому не суждено было испол­
ниться».
Он был влюблён в фрейлину императрицы Марию Мещерскую и по
примеру кое-кого из Романовых, намекавших порой, что они готовы по­
жертвовать троном ради личного счастья (но редко исполнявших свои
угрозы), тоже подумывал об альтернативе. «Может быть, будет лучше,—
пишет он в дневнике,— если я откажусь от престола. Я чувствую себя не­
способным быть на этом месте, я слишком мало ценю людей, мне страш­
но надоедает все, что относится до моего положения. Я не хочу другой
жены, как М.Э.» 35.
Однако у августейшей семьи были свои расчеты. Политические инте­
ресы России требовали, чтобы датская принцесса, невеста покойного цеса­
ревича, украсила собой российский императорский дом. Александр II,
потерявший любимого сына, не хотел терять еще и невестку. Тем более
что в европейскую прессу уже просочились сведения о страстном романе
нового наследника престола с княжной М.Э.
Когда-то покойный брат Николай писал ему с истинной откровен­
ностью: «Если бы ты знал, как хорошо быть действительно влюбленным
и знать, что тебя любят также. Грустно быть так долго в разлуке с моей
милой Минни, моей душкою, маленькою невестою. Если бы ты ее увидел
и узнал, то, наверно, полюбил бы как сестру. < . . . Ж а к мы горячо цело­
вались прощаясь, до сих пор иногда чудятся эти поцелуи любви! Хорошо
было тогда, скучно теперь, вдали от милой подруги. Желаю тебе от души
также любить и быть любимому».
Великий князь Александр Александрович всецело готов последовать
этим братским советам. Он видел датскую принцессу на похоронах брата
и отнесся к ней так, как -все другие члены семьи, — с глубоким сочувст­
вием. Но — не более. Однако, повторяем, государство имело свои наме­
рения.
35 То есть Мария Элимовна Мещерская.

19 апреля 1866 года у наследника состоялся решающий разговор
с отцом.
«Я остался с Папа один, — записывает цесаревич. — Он у меня спро­
сил, подумал ли я о вчерашнем и на что я решился. Я отвечал, что реши­
тельно не могу ехать в Данию. Тогда Папа спросил у меня, что мне мешает
ехать, я отвечал, что чувствую, что не могу любить ее, и поэтому не хочу
ехать. Папа сам сказал, что, наверное, твои чувства к М.Э. мешают,
я хотел молчать, но Папа заставил меня сказать. (Надо полагать, была
сказана правда.— И.В.) Тогда Папа рассердился и сказал мне, что же ты
хочешь, чтобы я так и написал в Данию, что все, что написано в газетах,
правда и поэтому ты не приедешь.
Я отвечал — конечно, я этого не желаю. Тогда я решил высказать
все, что у меня было на душе, и сказал о том, что я решил отказаться от
престола, потому что чувствую себя неспособным».
Нетрудно представить реакцию Папа, две недели назад счастливо из­
бегнувшего каракозовской пули и не желающего, конечно, в дни всеобщих
торжеств подвергать себя (да и всю нацию) новым огорчениям. (Предвку­
шая приближение решающего момента своего романа с княжной Долго­
рукой, он счел своим долгом озаботиться матримониальным будущим сы­
на.) Его негодование, надо полагать, было не менее бурным, чем то, какое
он испытает много лет спустя, когда, приехав с балканской войны, обвинит
другого своего сына, Сергея, «в разврате с Сашей В.». Ни тогда, ни теперь
государь не желал выслушивать оправданий: «Папа окончательно рассер­
дился на меня и сказал: что же ты думаешь, что я по своей охоте на этом
месте, разве ты так должен смотреть на свое призвание, ты, я вижу, не
знаешь сам, что говоришь, ты с ума сошел. И потом прибавил, что если
это так, то знай, что я сначала говорил с тобой, как с другом, а теперь й
тебе приказываю ехать в Данию, а к< н яж ну> Мещерскую я отошлю
< •> » .
Княжну действительно отослали. (Через несколько лет она станет кня­
гиней Демидовой Сан-Донато и умрет в Париже при родах.)
«Папа,— завершает свой бюллетень цесаревич,— сказал мне, уби­
райся вон, я с тобой говорить не хочу. С тем я и вышел, но, что происхо­
дило у меня в груди, этого описать нельзя: грусть, тоска и раскаяние».
И опять: не напоминает ли стилистика 20-летнего наследника престо­
ла стиль записей его ближайшего родственника, великого князя Константи­
на Константиновича, сделанных им в минуту душевного смятения и при­
близительно в таком же возрасте?
Александр Александрович был почтительный сын. На яхте «Штан­
дарт» он прибыл в Данию. Не прошло и десяти дней по приезде, как жизнь
подтвердила мудрость Папа.
«Я чувствую, — сообщает отцу из Копенгагена быстро прозревающий
сын,— что могу и даже очень полюбить милую Минни, тем более, что она
так нам дорога (наконец-то государственные резоны берут верх! — И. В.).
Дай Бог, чтобы все устроилось, как я желаю. Решительно не знаю, что
скажет на все это милая Минни; я не знаю ее чувства ко мне, и это меня
очень мучает. Я уверен, что мы можем быть так счастливы вместе. Я мо­
люсь усердно Богу, чтобы Он благословил меня и устроил мое счастье».
«Милую Минни» не пришлось долго уговаривать. В последующих ре­
ляциях из Копенгагена Александр Александрович, подробно изложив
диспозицию, спешит порадовать отца предпринятыми им матримониаль­
ными маневрами: «Я уже собирался несколько раз говорить с нею, но все
не решался, хотя и были несколько раз вдвоем. Когда мы рассматривали
фотографические альбомы вдвоем, мои мысли были совсем не на карточ­
ках; я только думал, как бы приступить с моею просьбою. Наконец я ре­
шился и даже не успел всего сказать, что хотел. Минни бросилась ко мне
на шею и заплакала. Я, конечно, не мог также удержаться от слез». «Она
бросилась ко мне обнимать меня, — подтверждает наследник в своем днев­
нике. — Я сидел на углу дивана, а она на ручке. Я спросил ее, может она
любить еще после моего милого брата. Она сказала, что никого, кроме его
любимого брата (то есть, надо понимать, кроме самого Александра Алек­
сандровича.— И.В.), и снова крепко меня поцеловала. Слезы брызнули
и у меня и у нее».
Впрочем, слезы датской принцессы могли иметь своим источником

и то обстоятельство, что ей слишком долго пришлось ждать, пока наслед­
ник решится.
Очевидно, в королевской семье также давно желали развязки: «Потом
пришла королева, король и братья, все обнимали нас и поздравляли.
У всех были слезы на глазах».
28 сентября 1 8 6 6 года, через три с небольшим недели после казни
Каракозова, была сыграна свадьба. В полночь молодые в сопровождении
императорской четы отбыли из Зимнего в Аничков. Цесаревич обстоятель­
но излагает в дневнике, как, получив, благословение родителей и надев
красивый, с серебряным отливом (воистину царский!) х а л а т 36, он отпра­
вился в супружескую опочивальню. На сей раз, к счастью, подробности
этим и ограничиваются: «Здесь я дальше не буду распространяться».
Вспомним (хотя ввиду сугубого различия обстановки это сравнение не
очень уместно) целомудренный слог великого князя Константина Кон­
стантиновича, доверившего дневнику обстоятельства своего грехопадения
в Нью-Йорке 37.В отличие от К .Р. его двоюродный брат не будет раскаи­
ваться в содеянном.
«В печат лен ие homely...»

Александр III всю жизнь будет любить свою жену. (В этом отноше­
нии он сильно поколеблет традиции предков, зато обретет достойного пре­
емника в сыне, будущим Николае II.)
За два года до смерти государя молодому Александру Бенуа дове­
дется сопровождать высочайшую чету при осмотре ими художественной
выставки. Острым глазом художника отметит он скромное платье импе­
ратрицы, а также присущее ей das Ewig Weibliche (вечно женственное),
что, в частности, выражалось в густо наложенных румянах. «Даже ее
маленький рост, — говорит Бенуа, — ее легкое шепелявленье и не очень
правильная русская речь нисколько не вредили чарующему впечатлению.
Напротив, как раз тот легкий дефект в произношении вместе с ее совер­
шенно явным смущением придавал ей нечто трогательное, в чем, правда,
было мало царственного, но что зато особенно располагало к ней сердца».
Чувствовал ли в свое время это обаяние Достоевский? Наследник
престола предпочел принять его вместе с Марией Федоровной — как
бы рассчитывая на то, что цесаревна, уже знакомая с автором «Кара­
мазовых» лично, облегчит мужу труд предстоящей беседы. 1 марта
после двух часов пополудни супруги тоже старались не расставаться
ни на минуту. Поздно вечером, в Аничковом, они вместе примут пред­
седателя Комитета министров, который доставит для подписания
только что изготовленный манифест. («Впечатление homely 38 — доброе,
семейное»,— запишет на следующий день граф П. А. Валуев.)
«Отношение супругов между собой,— продолжает свой рассказ о вы­
ставке 1892 года А. Н. Бенуа,— их взаимное внимание также не содер­
жало в себе ничего царственного. Для всех было очевидно, что оба все
еще полны тех же нежных чувств, которыми они возгорелись четверть
века назад. Это тоже было очень симпатично. Характерно еще, что во вре­
мя обхода выставки государь несколько раз подходил к жене, желая
обратить ее внимание на то, что ему понравилось».
Европа получила первые сведения о новом царе из не совсем обыкно­
венного источника.
26 марта 1881 года в парижской газете «Revue politique et litteraire» 39 появилась статья, автор которой спешит отметить бесспорные до­
бродетели российского императора: «Единственный, пожалуй, из всего
своего рода, он целомудрен и всегда был таким. В собственной семье он ча­
сто выказывал свое глубокое отвращение к распущенности».
36 Этот ночной халат весом в 16 фунтов (около 6,5 кг) и туфли из серебря­
ной парчи надевал по церемониалу новобрачный, направляясь в день свадьбы в
спальню к невесте. Они переходили от одного царя к другому наподобие коро­
национных принадлежностей.
37 См. «Октябрь», 1993, № 11.
38 Домашнее (англ.).
39 «Обозрение (новостей) политики и литературы» (фр.).

В редакционной заметке к этой статье выражалось сожаление, что ак­
тор «не разрешил назвать себя» (ограничившись подписью XXX), но чи­
татель «увидит с первого взгляда, что ото человек, который глубоко знает
нового государя».
У Ивана Сергеевича Тургенева были основания скрыть свое авторство.
Во-первых, он мог опасаться обвинений в искательстве, в желании подоль­
ститься к новой власти. Он, очевидно, предвидел негодование своих либе­
ральных (и тем более радикальных) друзей, которые .имели бы повод за­
подозрить автора «Накануне» в недостаточной преданности делу прогресса.
Анонимный панегирист Александра Ш виделся с цесаревичем только
однажды — осенью 1879 года. (То есть примерно за год до встречи наслед­
ника с автором «Братьев Карамазовых».) Они вместе завтракали у рус­
ского посла в Париже Н. А. Орлова. Цесаревич, сообщает Тургенев
П. В. Анненкову, «мне понравился: честное и открытое лицо. А впрочем...»
Последняя оговорка продиктована, по-видимому, причинами, схожими с те­
ми, какие заставили автора парижской газеты утаить свое имя.
Между тем статья 1881 года должна была бы понравиться тому, кто
являлся ее героем.
Человек, который не лжет

«Александр III, — писал Тургенев, — обладает многими из тех сущест­
венных качеств, которые создают если не великих, то, по крайней мере, хо­
роших и настоящих государей. Всякий человек родится с особыми способ­
ностями к той или другой профессии: этот государь кажется рожденным с
несомненными способностями к власти».
Статья Тургенева была опубликована, как мы уже говорили, 26 марта.
Александр II убит тринадцатого (по новому стилю). Его убийцы ожидают
суда и казни. Но в отличие от Л. Толстого и Вл. Соловьева Тургенева вряд
ли занимает их судьба. Он не спешит воспользоваться теми возможностя­
ми, которые предоставила ему свободная пресса: он не призывает царя
явить ту духовную красоту, которая, по мнению другого писателя, его со­
отечественника, способна якобы спасти мир...
25
марта 1881 года Анна Федоровна Тютчева, жена И. С. Аксакова,
«последнего славянофила» и издателя газеты «Русь» (еще недавно Досто­
евский давал советы ее мужу относительно ведения этого издания), посе­
щает новую государыню. «Императрица приняла меня в большом салоне.
Я нашла ее похудевшей, но ввд у нее был не так плох, как мне говорили.
Я спросила ее, не беременна ли она, как об этом распустили слух. Она мне
ответила, что нет и что она здорова». После чего разговор естественно пе­
реходит на актуальные темы.
«Я спросила ее, не боится ли она. Она с живостью ответила: «О нет,
я благодарю Бога, что ни на минуту не теряла бодрости духа. Я до такой
степени проникнута чувством, что мы в руках Божьих».
Затем к беседе двух женщин присоединяется государь. Он признается
Анне Федоровне, что симпатизирует издающейся в Москве аксаковской
«Руси»: эта газета — едва ли не единственная, которую можно читать.
«Что за отвращение вся эта петербургская пресса — именно гнилая интел­
лигенция. Они вообразили, что теперь хороший случай ставить мне усло­
вия». Не встречающееся в других языках слово «интеллигенция» уже снаб­
жено положенным ему по штату эпитетом. Он как бы прирастет к опреде­
ляемому слову и в следующем веке сделается чрезвычайно популярным у
тех, кто наконец возьмет власть. (Недаром их вождь заклеймит интелли­
генцию еще более решительным термином, который, конечно, не мог быть
употреблен государем в присутствии старой придворной дамы.)
Иван Сергеевич Тургенев ничего не ведает об указанных аттеста­
циях государя. Он, однако, уверен, что высочайшее недовольство может
распространяться исключительно на политических экстремистов, но отнюдь
не на людей благомыслящих и законопослушных. «Что касается нигили­
стов,— пишет он в «:Revue politique et litteraire»,— которые предполага­
ют, что император из страха может пойти на весьма большие уступки, даже
на конституцию, то они жестоко ошибаются, совершенно не учитывая его
характер и энергию. Их попытки запугать могут только остановить его на

том пути к либерализму, куда ведет его природная склонность; если он сде­
лает несколько шагов в этом направлении, это будет вовсе не потому, что
они его запугивают, а несмотря на то, что они угрожают ему < ...> » .
Говоря о «природной склонности» Александра III к либерализму, Тур­
генев, похоже, нимало не шутит. Он еще полон надежд.
Эти надежды могли питаться широко известными фактами.
«Я знала государя с детства,— пишет А. Ф. Тютчева,— так как ему
было лет восемь-девять, когда я вступила в должность фрейлины к покой­
ной императрице. С этого раннего возраста отличительными чертами его
характера всегда были большая честность и прямота, привлекавшие к не­
му общие симпатии».
Интересно, что оценки Тургенева, казалось бы, весьма далекого от им­
ператорского двора, почти целиком совпадают со свидетельством Анны
Федоровны: «Люди, которые воспитывались вместе с ним,— пишет Турге­
нев, — уверяют, что даже ребенком он никогда не лгал. В правилах своей
искренности он заходит так далеко, что даже в тот момент, когда ему при­
шлось по политическим соображениям взять в жены невесту своего покой­
ного брата, он не скрыл от нее, что любит другую женщину, княжну М...
(сам цесаревич, как помним, об этом ничего не сообщает.— И. В.), кото­
рая впоследствии стала женой знаменитого богача Д... Это признание,
кстати, встретило отклик, ибо его невеста не скрыла от него своей страст­
ной любви к брату. И, несмотря на это, они образовали супружество при­
мерное и удивительное по согласию и постоянству привязанности».
Александр III действительно никогда не лгал. От корки до корки про­
читывая обширные мемории Государственного совета, он имел привычку
расписываться на них. Для облегчения императорских трудов Е. А. Перетц
стал сопровождать посылку этих многостраничных отчетов краткими извле­
чениями из оных. Государь принял с благодарностью такое нововведение,
но, возвращая сами мемории, перестал делать на них отметку о прочтении,
что весьма поразило не привыкшего к такой щепетильности государствен­
ного секретаря.
« < ...> в то же время он был крайне застенчив,— замечает Тютче­
ва, — и эта застенчивость, вероятно, вызывала в нем некоторую резкость
и угловатость, что часто встречается у тех натур, которые для внешнего
проявления требуют тяжелого усилия над собой. В его взгляде, в его голо­
се и движениях было что-то неопределенное, неуверенное, и я замечала это
еще очень немного лет тому назад».
Но ныне, 25 марта 1881 года, когда не миновало еще и месяца с на­
чала царствования, Анна Федоровна делает неожиданное открытие:
«Теперь, глядя на него, я с изумлением спрашивала себя, каким же
образом произошла эта полнейшая перемена, которая меня в нем порази­
ла; откуда у него появился этот спокойный и величавый вид, это полное
владение собой в движениях, в голосе и во взглядах, эта твердость и ясность
в словах, кратких и отчетливых,— одним словом, это свободное и естест­
венное величие, соединенное с выражением честности и простоты, бывших
всегда его отличительными чертами. Невозможно, видя его, как я его ви­
дела, не испытывать сердечного влечения к нему и не успокоиться, по край­
ней мере, отчасти, в отношении огромной тяжести, падающей на его бога­
тырские плечи. < . .. > Видя его, понимаешь, что он сознает себя импера­
тором, что он принял на себя ответственность и прерогативы власти».
(«...Что же ты думаешь, что я по своей охоте на этом месте?» — го­
ворил когда-то Папа.)
Вряд ли стоит преуменьшать силу его собственных убеждений. Не будь
их, все советы Победоносцева пали бы в бесплодную почву.
Пока царь удит ры бу

Первое, что бросалось в глаза при взгляде на императора,— это его
физическая мощь: черта, которую не без скрытой патриотической гордости
отмечают все современники. Художник В. И. Суриков, наблюдавший царя
во время коронации в Кремле, излагает М. А. Волошину свои профессио­
нальные впечатления: «...громадный —- я ему по плечо был; в мантии и
выше всех головой. Идет и ногами так сзади мантию откидывает. Так и ос­

тались в глазах плечи сзади. Грандиозное что-то в нем было. Я государы­
ни и не заметил с ним рядом».
«Он в расцвете сил, здоров телом и духом, у него .величественные ма­
неры, царственный вид»,— спешит обрадовать французскую публику Тур­
генев.
Наверное, этот поражающий воображение облик помог возникновению
той красивой легенды, согласно которой во время крушения царского поез­
да в Борках государь держал на своих могучих плечах крышу вагона, спа­
сая семейство от неминуемой гибели.
«Я на Александра Третьего смотрю как на истинного представителя
народа»,— говорит В. И. Суриков.
Тургенев убежден, что за Александром III закрепится прозвище «кре­
стьянского императора»: он не подозревает пока о его миротворческом да­
ре. «Все, что о нем можно сказать,— заключает автор «Дыма»,— это то,
что он русский и только русский. Он представляет даже замечательный
пример влияния среды согласно теории Дарвина: в его жилах течет едва
несколько капель русской крови, и, однако, он до того слился с этим наро­
дом, что все в нем — язык, привычки, манеры, даже самая физиономия
отмечены отличительными чертами расы. Где бы его ни увидели, везде бы
назвали его родину».
Тургеневу почти не придется жить при новом государе. Он не в силах
предугадать характер и дух грядущего царствования. Исполненный благо­
желательства к дебютанту (эту покровительственную в отношении начинаю­
щих талантов черту хорошо знали его современники), он даст лестную ат­
тестацию интеллектуальных способностей воцарившегося монарха («...ум
его глубок и просвещен...»).
Люди, наблюдавшие императора ближе, вносят в эти оценки свои кор­
рективы.
«Из шуток самого государя,— пишет А. Н. Бенуа,— мне запомни­
лась одна, которую он себе позволил произвести над особой своей троюрод­
ной сестры — принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской.
Принцесса почти всегда была одета в костюм-тайер, иногда темно-синего,
но чаще светло-серого или бежевого цвета. Этому полумужскому наряду
полагалось иметь сзади раскрывающиеся фалды. И вот все мы были сви­
детелями того, как Александр III, самодержец всероссийский, осторожно
подкравшись сзади к принцессе, ни с того ни с сего раскрыл эти фалды и
даже, манерно схватив кончиками пальцев, подержал их несколько секуцд
в таком положении».
Речь идет о той самой Евгении Максимилиановне, с которой Достоев­
ский познакомился у К. Р. весной 1880 года и в связи с визитом которой
между великим князем Константином Константиновичем и графиней
А. Е. Комаровской горячо обсуждался вопрос о позднем ужине — с уча­
стием или без участия автора «Карамазовых».
«Спору нет, — продолжает Бенуа, — шутка эта была несколько дур­
ного тона и какая-то чисто мальчишеская: вероятно, то была своего рода
реминисценция тех невинных шуток, которые те же персоны шутили меж­
ду собой лет сорок тому назад, когда они были детьми. Но Евгения Макси­
милиановна без всякого снисхождения отнеслась к ней. Обыкновенно очень
бледная, она вся побагровела и буквально крикнула на государя: «Quelles
sont ces manieres? C’est honteux!» 40. И трогательно было видеть, как ко­
лосс самодержец после такой реприманды выразил свое раскаяние и до че­
го он был сконфужен. Внизу перед тем, как выйти на улицу и сесть с го­
сударыней в двухместные сани (с великолепным казаком на запятках), го­
сударь, прощаясь с обиженной кузиной, еще раз при всех нас, гурьбой об­
ступивших, произнес фразу вроде: «II ne faut pas m ’en vouloir» 41, на что
принцесса только погрозила ему пальцем без тени улыбки на лице».
С автором «Карамазовых» принцесса Ольденбургская была куда как
любезнее.
«Я не стану спарить о том,— говорит С. Ю. Витте,— что император
Александр III был человеком сравнительно небольшого образования, мож­
но сказать — он был человеком ординарного образования. Но вот с чем я
40 Что за манеры? Стыдно! (фр.)
41 Не надо на меня обижаться (фр.).

не могу согласиться и что часто мне приходилось слышать, это с тем, что
император Александр III не был умным. Надо условиться, что подразуме­
вать под словом ум: может быть, у императора Александра III был неболь­
шой ум рассудка, но у него был громадный, выдающийся ум сердца < ...> » .
«Милые, но малообразованные...» — как выразился о чете наследни­
ков Достоевский.
Тот, кому 16 декабря 1880 года автор преподнес роман «Братья Ка­
рамазовы», был тринадцатым русским императором и процарствовал тоже
тринадцать лет. Его царствование принято называть эпохой реакции. С этой
характеристикой, в общем, не приходится спорить, хотя, признаться, в све­
те позднейшего опыта некоторая стесненность печати и ограничение сферы
действия суда присяжных уже не представляются слишком высокой данью
за блага гражданского мира. Тем более что в годы правления Александ­
ра III Миротворца страной были достигнуты впечатляющие успехи. Она,
как сказали бы ныне, переживала экономический бум. Ей удавалось осу­
ществлять сильную и независимую внешнюю политику — чуть ли не самую
эффективную за все столетие. (Государю приписывают знаменитую фразу:
«Европа может и подождать, пока русский царь удит рыбу», что, в общем,
учитывая могущество державы, имело свои резоны.) Россию при этом не
удалось втянуть ни в один военный конфликт.
«Царь стрелял очень хорошо,— свидетельствует А. А. Мосолов.—
Но из самолюбия стрелял только наверняка». Генерал разумеет охотничьи
утехи в Беловежской пуще.
«Беловеж считался одной из самых завидных охот во всей Европе,—
продолжает Мосолов, — Вильгельм II страстно желал быть туда пригла­
шенным, но царь так никогда и не сделал ему этого удовольствия». Не тут
ли кроются истоки будущей конфронтации двух великих европейских дер­
жав?
По окончании охоты каждый охотник получал печатный список убитых
им зверей.
Интеллигенция, в общем, не любила государя Александра Александро­
вича.
«Общество,— говорит А. Н. Бенуа,— продолжало «дуться» на Алек­
сандра III, особенно за то, что он не даровал в свое время «конституции»,
якобы уже лежавшей готовой к подписи на столе его отца в день цареубий­
ства 1 марта 1881 г.»
«То, что у нас теперь называют национальной политикой, — писал Вл.
Соловьев М. М. Стасюлевичу 12 октября 1886 года,— и что я с Вашего
позволения называю политикой замороженного говна, держится только зло­
вредным триумвиратом из лжецерковника Победоносцева, лжегосударст­
венного человека Толстого42 и лжепророка Каткова». Определения, для
интеллигенции обидные, как бы возвращались обратно власти, хотя и в
«замороженном» виде.
В те годы дальние, глухие,
В сердцах царили сон и мгла:
Победоносцев над Россией
Простер совиные крыла.

Однако именно в «глухую пору листопада» в духовных недрах России
тайно зреют те золотые плоды, которые будут вкушаемы на валтасаровом,
пиру Серебряного века.
«Так вот когда мы вздум али родиться...»
Царствование Александра Ш — это тоже Россия Достоевского.
Россия Достоевского. Луна
Почти на четверть скрыта колокольней.
Торгуют кабаки, летят пролетки,
Пятиэтажные растут t громады...
...Все разночинно, наспех, как-нибудь...
42 Толстой Дмитрий Андреевич (1823—1889), граф, в 1882—1889 годы
министр внутренних дел и шеф жандармов.

В эту эпоху русская жизнь обретает удивительные черты.
При Александре III начали выходить — в золотых переплетах — пер­
вые тома Брокгауза и Ефрона: русской «профессорской культуре» было
что предъявить христианскому миру. В те годы («дальние, глухие» Ь) рож­
дены великие русские поэты XX века — Ахматова, Маяковский, Есенин,
Пастернак, Цветаева, Мандельштам... (Да и сам Блок возрос в эти же вре­
мена.)
Страну знобит, а омский каторжанин
Все понял и на всем поставил крест.
Вот он сейчас перемешает все
И сам над первозданным беспорядком,
Как некий дух, взнесется. Полночь бьет.
Перо скрипит, и многие страницы
Семеновским припахивают плацем.
Так вот когда мы вздумали родиться...

«Мы»,— говорит Ахматова, хотя сама она родилась отнюдь не во вре­
мена Достоевского, а в 1889-м. Для нее, как и для ее товарищей по поко­
лению, эти годы — продолжение России Достоевского.
Александр III был основательный царь.
После -вступления на отеческий трон он перестал вести дневники. За­
писи делались теперь -в небольших памятных книжках и были укорочены
до минимума. Правда, неукоснительно отмечается время пробуждения и
отхода ко сну; подробно и со знанием дела перечисляются также охотничьи
и рыболовные трофеи. (Так что фраза о царе, удящем рыбу, не была просто
фразой.) Отличаясь, как сказано, завидной физической силой, император
предпочитал много ходить пешком. Преодоленное расстояние также строго
учитывалось (ноябрь — декабрь 1887 г.— 103 версты; апрель — май
1888 г. — 98 верст; октябрь — декабрь — 330 верст; март — май 1889 г .—
101 верста) и т. д. Зачем Паоло Трубецкой изобразил его верхом на коне?
Из романистов он любил Болеслава Маркевича. В 1879 году он начал
составлять список прочитанного (труд сей, правда, остался незавершенным), где представлены, хотя и довольно скромно, произведения Пушкина,
Гоголя, Тургенева и Гончарова. Из Достоевского названо лишь «Преступ­
ление и наказание», что справедливо наводит на мысль: читал ли наследник
престола презентованные ему в 1873 году «Бесы» или же удовольство­
вался популярным авторским толкованием, изложенным в сопроводитель­
ном письме?
Однажды, просматривая показания одного из политических заключен­
ных, он отчеркнул фразу «героями моих юношеских лет были Лопухов и
Базаров». «Кто это?» — строго вопросил государь.
Уверенность Достоевского в том, что -в Зимнем дворце у него имеется
тайный поклонник, представляется в этой связи довольно наивной.
Как удовлетворенно отмечает в дневнике генерал А. А. Киреев, госу­
дарь не имел «никаких эротических замашек». Можно ли утверждать по­
добное о горячо любимой им супруге, дочери датского короля? Нескромные
историки любят ссылаться на переписку императрицы с флигель-адъютан­
том графом Владимиром Шереметевым: обращаясь к своей августейшей
корреспондентке, граф позволял себе выражение «целую зубки». «Voire
старая Мари»,— подписывала свои ответы Мария Федоровна. Что, позво­
лим заметить, еще ровно ничего не доказывает.
Е. А. Перетц в дневнике замечает, что император с императрицей жи­
вут «как голубки».
В 1893 году А. С. Суворин записал со слов Д. В. Григоровича очеред­
ную новеллу — о его посещениях Аничкова дворца: «Несколько месяцев
он (Григорович.— И. В.) являлся дважды в неделю к цесаревне, когда она
вышла замуж, и рассказывал ей русскую историю, историю Петербурга и
т. д. «Очень трудно было, — говорит он. — Представьте себе, ни разу во
все время ни одного ко мне вопроса о чем бы то ни было. Он сидит и ку­
рит... (это было после завтрака), а она молчит и слушает». Не совсем по­
нятно, правда, почему эта почетная миссия была доверена Григоровичу:
из-за его пристрастия к анекдотам, в том числе — исторического порядка?
Было бы ошибкой недооценивать влияние Марии Федоровны на поли­
тические дела. Не лишена смысла гипотеза, что изменение курса внешней
политики — от подчеркнуто германофильской к сближению, а затем и сою-

зу с Францией — произошло не без .воздействия императрицы, не могущей,
конечно, смириться с отторжением от ее исторической родины Шлезвига
и Голштинии. Счастье, что национальные интересы России совпали с лич­
ными симпатиями жены государя.
Так закладывались основы Антанты.
«Какая глупая, бездарная женщина» — так характеризует в своем
дневнике Марию Федоровну государственный секретарь А. А. Половцев.
И добавляет в сердцах: «Больше занимают ее величество сплетни и юбки».
Странно было бы, если бы эти предметы не занимали ее величество вовсе.
Усердная слушательница «Братьев Карамазовых», государыня страст­
но любила танцевать, «придавая этому,— ворчливо замечает историк,—
большее значение, чем воспитанию собственных детей». Можно подумать,
когда бы она танцевала меньше, судьба династии была бы иной.
Давно уж из сочинения в сочинение переходит трогательная история об
алкогольных пристрастиях государя, с которыми якобы безуспешно боро­
лась его энергическая супруга. Если верить начальнику императорской ох­
раны генералу П. А. Черевину (а следует ли это делать — об этом чуть
ниже), они с государем находили способы избегнуть контроля. Плоская
фляжка коньяку «вместимостью в бутылку» пряталась в сапоги со специ­
ально устроенным для такого случая голенищем. Усыпив за картами бди­
тельность императрицы, партнеры незаметно прикладывались к тайным
запасам, впрочем, не прекращая игры. «И называлось это у нас «голь на
выдумку хитра...» Раз, два, три... Хитра голь, Черевин? — Хитра, Ваше
величество... Раз, два, три! — и сосем».
Черевин уверяет также, что безошибочным признаком пребывания го­
сударя в ненадлежащем состоянии являлись его попытки, лежа на ковре,
схватить за ноги проходивших мимо домашних. Хотя автор воспоминаний
(собственно, они приводятся в пересказе другого лица, физика П. Н. Лебе­
дева, которому мемуарист открыл свою душу во время пребывания за гра­
ницей) действительно был близок к царской семье, демократический гово­
рок, которым изложены эти элегии (не говоря уже о плебейской поспешно­
сти публикации: они появились в 5 — 6-м номерах «Голоса минувшего» (за
1917 год), заставляют усомниться в правдивости генеральского рассказа.
20 февраля 1896 года А. В. Богданович записывает:
«Говорили с Барановым (бывший петербургский градоначальник.—
И. В.) о покойном Черевине. Последнее время Черевин пил больше обык­
новенного. Незадолго перед болезнью он был так выпивши, что не попал
в свою карету. Привезли его в чужих санях, в чужой шубе. Всю дорогу он
ехал распахнувшись — вот и причина болезни».
Естественно, что устные новеллы Черевина должны были соответство­
вать его собственным представлениям об идеальном монархе. Что же ка­
сается Александра III, историки не находят пока подтверждений особых его
пристрастий к тому, о чем толкует Черевин: напротив, они указывают на
заслуги царя в борьбе с этой любимой национальной привычкой.
Богданович прилежнейшим образом записывает слова все того же
Н. М. Баранова, что Черевин якобы «поставлял «кормилиц» покойному
государю». Удивительно, как словоохотливый генерал не поделился с ок­
ружающими и этими государственными секретами. «Из намеков Барано­
ва, — пишет Богданович, — я поняла, что Черевин был по отношению к
Александру III то, что Рылеев по отношению к Александру II». Но даже
в высшей степени легковерная Александра Викторовна не может на сей раз
поверить информации, которая опровергает все ее представления о покой­
ном государе. Однако Баранов приводит решающий аргумент: он ссылает­
ся на те деликатные функции, которые в свое время возлагал на себя ге­
нерал Трепов. Будучи градоначальником в Петербурге, он, Баранов, «дол­
жен был знать, куда едет царь, и оберегать его в его интимных поездках —
время было смутное».
К этому лишь добавим, что, занимая сравнительно недолгое время та­
кую исключительно хлопотливую должность, Баранов прославился своим не
менее исключительным враньем — особенно по части борьбы с крамолой.
Он раскрывал громадные заговоры, которых не существовало в природе,
и старался уверить власть имущих, что без его, Баранова, рачений Петер­
бург давно бы взлетел на воздух. Очень похоже, что сведения, сообщаемые

им генеральше Богданович, относятся к тому же авантюрному жанру43.
Последние годы жизни государь страдал почечной болезнью. Молва
клонила к тому, что ее причины были вызваны крушением царского поезда
в сентябре 1888 года на станции Борки (как ни странно, на сей раз ката­
строфа не была связана с деятельностью террористов): фигурировала все
та же рухнувшая на плечи царя вагонная крыша. Болезнь сильно сказалась
на внешности государя.
В медалях кучер у дверей
Тяжелых горячил коней,
Городовые на панели
Сгоняли публику... «Ура»
Заводит кто-то голосистый.
И царь — огромный, водянистый —
С семейством едет со двора...

И без того плотный император с годами все больше грузнел (его отеч­
ность была следствием прогрессирующего нефрита). Как-то один из его на­
блюдательных министров заметил, что рейтузы царя «расширены при по­
мощи большой заплатки клином». Удивительно, что никто из позднейших
публицистов не догадался диалектически хохотнуть по этому поводу. Мол,
вдохновитель так называемых контрреформ пытался аналогичным образом
подлатать изношенный кафтан самодержавия.
Государь Александр Александрович не был уклончив и слабохаракте­
рен, как его отец; он также не был скрытен и холодно-вежлив, как сын.
(Его устные да порой и письменные резолюции отличались прямодушием и
резкостью — чтобы не сказать грубостью — слога.) Он обладал сильной
волей. Он старался добросовестно исполнять свое царское дело и много ра­
ботал, засиживаясь до глубокой ночи и стараясь усердием и терпением вос­
полнить медленность соображения и отсутствие необходимых познаний.
«Наконец, у императора Александра III,— говорит Витте,— было со­
вершенно выдающееся благородство и чистота сердца, чистота нравов и
помышлений. Как семьянин — то был образцовый семьянин; как начальник
и хозяин — то был образцовый начальник, образцовый хозяин. У него
слово никогда не расходилось с делом. Он мог относительно того, в чем он
был не уверен, не высказать, смолчать, ожидать; но если что-нибудь он
сказал, то на его слово можно было рассчитывать, как на каменную гору».
Александр III умрет сорока девяти лет. Это был единственный царь,
который лично знал Достоевского (правда, еще в бытность свою великим
князем) и с которым Достоевскому довелось побеседовать в течение не­
скольких минут. Другие не удостоятся и такой чести. Власть вообще оста­
нется индифферентной ко всему исходящему с этой стороны. В свою оче­
редь, русская культура, вошедшая в пору своего цветения, будет иметь ма­
ло общего с тем порядком вещей, который худо-бедно еще охранял ее от
«гнева народного».
...Когда митрополит говорил длинную речь над гробом Александра III,
Мария Федоровна не выдержала. С ней (как на похоронах Александра II
с княгиней Юрьевской) сделалось нечто вроде истерического припадка.
Своды Петропавловского собора огласились ее криком: «Довольно, доволь­
но, довольно!» Что ж: в этом соборе больше не хоронили царей.
43 Справедливости ради отметим, что Богданович в 1891 году зафиксиро­
вала еще один подобный (и судя по всему — столь же Достоверный) сюжет:
«Рассказывают нам, будто государь влюбился в la superbe Dolgorouky (восхити­
тельная Долгорукая.— фр.) на спектакле, который был в Гатчине. Он все время за
ней следил, затем подошел к ней, что-то ей сказал тихо, и она сильно покрас­
нела. Говорят, что охоты устраиваются для свиданий с нею, что это достоверно.
Тяжело это слышать. Долгорукие нам фатальны». Не совсем ясно, о какой, соб­
ственно, Долгорукой идет речь.
(Продолжение следует.)

ф

Н ой

РУДОЙ

П е р е д

б о е м

&* *
А ливни над передним краем
Не унимаются никак.
Четвертый день мы выжидаем:
В такую хлябь не до атак.
Сползая с бруствера в траншею
(Согреться легче на ногах),
Мы все вытягиваем шеи
И ищем бреши в облаках.
И сквозь далекое оконце
За столько суток в первый раз
Внезапно выглянуло солнце
Приметой доброю для нас.
А там — за полосой ничейной —
Мы видим вражеских солдат,
Они, как мы, из мглы траншейной
С надеждой на восход глядят.
Средь них немало обреченных,
И нам не всем спастись дано,
А солнце — и на побежденных,
И тех, кто выживет,— одно.

Песни моего народа

Песни моего народа — почему они печальны,
Почему мы в их напевах слышим древнюю тоску?
Даже в тех, что триумфальны, величальны и венчальны,
Ухо чуткое уловит заунывную строку.
Неужели недоступны людям малого народа
Ночью — небо в тихих звездах, в полдень — купол голубой?
Неужели нам заказан свет такого небосвода,
Где ни тучки ни единой, ни слезинки ни одной?
Безответные вопросы, бесполезные гаданья,
И такая безысходность, что иной и не поймет,
В петлю, что ли, головою? Но извечные страданья
Слава богу не согнули, не сломали мой народ.
Только песни он слагает, что нередко так печальны,
И душа исходит болью, словно вдруг осиротев.
Даже в тех, что триумфальны, величальны и венчальны,
Ухо чуткое уловит грустный, горестный напев.
5. «Октябрь» № 6

Мишень

Я был мишенью в дни войны,
Мишенью с автоматом.
Тут объясненья не нужны —
Я был тогда солдатом.
С тех пор прошло немало лет,
Но это ощущенье
Меня не покидает, нет,
Я остаюсь мишенью.

И в том теперь моя беда,
И тем я в мыслях занят,
Что не предвижу никогда,
Откуда выстрел грянет.
На что слова участья мне?
Не вижу утешенья.
Я был мишенью на войне,
Да и теперь — мишень я.

* * *
Я хочу, хочу уметь
Вглядываться пристально
В купол неба, в листьев медь,
В пену волн у пристани.
Вслушиваться в птичий крик,
В дерево поющее,
Чтобы сердцем — не из книг —
Постигать все сущее,
Узнавать в рисунке пня
Жизни откровения.
Так войди, вселись в меня,
Дар проникновения.

Мост
Под мостом Мирабо тихо Сена течет
И уносит нашу любовь
Гийом Ап о л л и н е р

«Мост Мирабо» Аполлинера,
Над Сеной мост.
Какая грусть, какая вера
И боль — взахлест.
Поди попробуй эти воды
Останови!
Течет река, проходят годы
Твоей любви.
Чтоб увидать тот мост воочью,
Зачем Париж?
Вообрази, что звездной ночью
Один паришь,
И под тобою реки, реки,
Мосты, мосты,
И в каждом, каждом человеке
Твои черты,
Твои сомнения, и вера,
И боль — взахлест...
Над миром мост Аполлинера —
Печали мост.

Зимою сумерки близки.
Но день мой зимний полон света.
Он ярок, как в разгаре лета,
И вновь шаги мои легки.
И все в моей работе споро,
Но зимний день уходит скоро,
Зимою сумерки близки...
Средь нескончаемых забот
Я дорожу минутой каждой,
Как человек, томимый жаждой,
Глоток последний бережет.
* * *
Грустные осенние поля,
Грустные осенние сады,
Грустью вся овеяна земля,
Словно в ожидании беды.
Столько раз ты падал с высоты,
Столько настрадался с малых лет,
Что не в силах отрешиться ты
От дурных предчувствий и примет.
А ведь надо научиться жить
С верою, что близок час иной,
Всем, чем обладаешь, дорожить,
Даже пусть бессонницей ночной.
* * *
Полз в грязи. Под огнем. На войне.
Выручали траншей извивы.
Душу грели в коротком сне
Белый голубь и ветка оливы.
Годы скрыли виденья атак,
Их сменили зеленые нивы,
Только явью не станут никак
Белый голубь и ветка оливы.

Юр и й

в
и

РЯШЕНЦЕВ

Маковниках,
б о л ь ше нигде
РОМАН
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПАСХАЛЬНОГО ДНЯ

CL лондинку куда-то вызвали, и она ушла в глубь милицейского коридоВ—* ра, который перед этим так задумчиво рассматривала. Дежурный ко­
ротко поговорил с кем-то по телефону. Что-то записал. Лицо приобрело
оттенок некоторой озабоченности.
— Савчук, Камалетдинов! — крикнул он.
Из соседней комнаты появились двое милиционеров.
— Съездите по адресу: Харитоновский, три, квартира двенадцать.
— А что там? — спросил милиционер, больше похожий на Савчука.
— Чудачка одна позвонила. Приезжайте, говорит, заберите мой
труп.
Милиционеры ушли. Студент потрясенно молчал рядом с Ворож­
цовым.
Грязно-фисташковая в нижней своей половине стена милицейского
коридора выше была творожно-белой и увешанной плакатами, почему-то
в основном оранжевого цвета. Это было сочетание тех же цветов, что на
церкви Николы-в-Маковниках, только пародийных каких-то оттенков.
Здесь, в сумрачном коридоре, трудно было представить сегодняшний яр­
кий день с ярким храмом под ярким солнцем.
Арсений не заметил, когда в коридоре уж совсем неожиданно по­
явился Фернандель в сопровождении знаменитого в прошлом форварда
Володи Бугрова, не старого еще, но стремительно стареющего человека,
неустроенность которого после громкой славы была позором Спорткоми­
тета, хотя кто в этой неустроенности больше виноват: Спорткомитет или
сам Бугров — Ворожцову было не совсем ясно.
На след Ильи и Арсения Вилена навели старушки с дворовой скамей­
ки, наперебой пересказавшие ему событие. Ворожцов сделал дополнения,
которые счел необходимыми. Фернандель как будто даже обрадовался из­
ложенному, Он поглядел на дежурного, занятого телефонным разговором.
— А, Мастер? — сказал он Бугрову. — Дежурный-то не мальчик.
Может и помнить. Попробуешь?
Бугров подошел к окошку дежурной части и заслонил его своей ха­
рактерной сутулой спиной, за которую получил у болельщиков прозвище
Грузчик. Дежурный, очевидно, повесил трубку, потому что Бугров что-то
тихо ему говорил. Потом отошел от окошка.
— Тихоненко. Сафиулин! — крикнул дежурный.— Кто там живой?
Ворожцов не успел подивиться такому этническому постоянству дан­
ного отделения, как из комнаты появился милиционер, больше похожий
на Сафиулина.
— Отомкни там этого, в очках. Серегина не выпускай!
Дежурный со сложной улыбкой, где и восхищение было, и сожаление
да, может, и укор, помахал на прощание Бугрову, на остальных не
взглянув...
П р о д о л ж е н и е . Начало см. «Октябрь» № 5 с. г.

Ворожцов отвел Илью Петровича домой. Илья был тих и никуда не
рвался. Похоже было, что он что-то сочинял.
Отведя Илью, Арсений сел за руль и подъехал к отделению, около
которого он оставил Фернанделя и Бугрова, потому что, когда они соби­
рались все вместе уйти, из дверей отделения вышла задумчивая блондин­
ка, оказавшаяся знакомой Грузчика. И они оживленно разговорились.
Видимо, Вилен тоже знал ее.
Сейчас блондинки уже не было. А у Бугрова с Фернанделем шел спор.
— Женись на ней, дурак,— говорил Виля.
— Ну, ты, Фернандель, даешь! — удивлялся Бугров.— Она же пле­
чевая!
— А плечевая что, не человек? А кто ее до этого довел? Не твой
приятель, красавчик, который теперь в ЦК комсомола заседает?
Разговаривать сейчас о статье Фернандель отказался.
— Мы с Мастером — в один дом, на шашлыки. И ты с нами. Потом
поговорим. Это, кстати, рядом с тобой, на Бичевке.
Арсений понял: Фернандель гуляет. Загулы его были связаны не
столько с питьем, сколько с запойной переменой мест и компаний...
Но на Бичевку они попали не скоро. Фернандель вдруг увидел, что
на ближайшем светофоре загорелась стрелка левого поворота. Это произ­
вело в его мозгу какую-то неожиданную для него самого акцию, и он
стремительно добился, чтобы Арсений, пугая соседний автотранспорт ез­
дой поперек движения, на эту стрелку повернул. Они приехали на старую
столичную улицу, и Арсений втиснул машину между белой «Волгой» и
«вольво», припаркованными возле заметного особняка. Хозяева машин,
наверное, прошли в этот особняк по праву, а Арсений и Грузчик долго
ждали, пока Вилька в чем-то убедит старую с головой Бетховена вахтер­
шу. Оба не понимали, зачем приехали сюда. Наконец их пустили.
Ближайшие полтора часа они провели в подвале, притворяющемся
старинной гостиной, а может, и бывшем ею. Кофе, кофе, снова кофе.
Иногда возникал коньяк, от которого Арсений отказывался, потому что был
за рулем. Люди вокруг менялись. Общее панибратство и дружелюбие ми­
нут на пятнадцать нарушилось, когда за сдвинутыми вместе столиками
оказались рядом с Фернанделем два запомнившихся Арсению человека.
Одного он видел и раньше и часто читал его статьи, умные и полные нико­
му не известных фактов, изложенных, однако, так, что всегда располага­
ли к стыдным каким-то для порядочного человека выводам. Фамилия его
была Сукнов. Второй удивил Арсения тем, что, услышав его имя, резко к
нему обернулся. Странно, лицо его было незнакомо Ворожцову, а голос,
очень высокий и будто задыхающийся, словно знаком. Чуть позже он за­
дал Арсению вопрос, из которого стало ясно, что его интересует, чем Ар­
сений занимается. Он быстро захмелел, и Арсений поймал на себе его
взгляд, в котором была недоброжелательность, но какая-то затравленная.
Это долго потом не давало Ворожцову покоя. Но ни Фернандель, ни
Грузчик не знали, кто этот человек.
У Вилена, сидевшего рядом с Сукновым, завязалась с ним беседа.
Уже через несколько секунд послышалось «евреи, еврей», и Ворожцов
перестал прислушиваться, потому что при обсуждении этой темы чувст­
вовал себя одиноким, догадавшись однажды — правильно или неправиль­
но, — что евреи — это те же русские, только осознавшие себя в условиях
ханаанской жары и пустыни. Стремительно возникающая русская диаспо­
ра, похоже, подтверждала это. Да и других народов, которые столь при­
вержены были бы мессианству, Арсений что-то не припоминал.
Он только услышал, как Рискин сказал, что любославы никакие не
русские, потому что начисто лишены русской способности понимать дру- гих. С этим можно было соглашаться или не соглашаться. Но Арсений,
привыкший к тому, что споры на академические темы в Столице часто кон­
чаются базарным матом, не ожидал, однако, что уже через три-четыре ми­
нуты их беседы услышит, как Рискин в ответ на что-то, с вежливым при­
щуром произнесенное Сукновым, забрызжет слюной и неповоротливым,
как медуза, языком вытолкнет из себя:
— Да я на вас — с прибором!..
Грузчик, слушавший их спор со смущенно опущенной головой, как
слушал бы ползающий по терциям дворовый гитарист музыку, например,

Хиндемита, вдруг поднял голову и, как бы приветствуя появление нормаль­
ных человеческих слов, поглядел на Сукнова с хулиганским приглашением
к скандалу. Но Сукнов, помахав кому-то, кого, может, и не существовало,
вышел из-за стола. Его спутник посидел минуту-другую, посмотрел на Ар­
сения долгим заинтересованным взглядом и тоже исчез.
Вместо них возникли артисты какого-то незнаменитого театра во главе
с режиссером, тощим, но с пухлыми щеками и восторженно разинутыми
глазами, который убеждал всех в необходимости поставить в детских те­
атрах «миф про Христоса». Он трижды за десять минут употребил это
«Христоса» вместо Христа. Артисты галдели, и одна актриса, с глазами,
кончающимися где-то у затылка, под темным бантом, утверждала, что
«Христоса» может очень сильно сыграть Гоша. Гоша сидел тут же, и в жиз­
ни больше походил на римского легионера. Арсений хотел было для под­
держания разговора поинтересоваться, зачем обязательно играть «про Хри­
ста», если думать, что его жизнь лишь миф. Но актеры вдруг все куда-то
побежали и скрылись.
Появилась интеллигентная компания негромких и очень доброжела­
тельных людей. Через полчаса они сманили Фернанделя и его спутников в
дом напротив, где жила самая тихая и доброжелательная из них, женщина
лет тридцати. У нее дома, опять пили кофеС на этот раз с сухим вином. По­
том, к ужасу материалиста Фернанделя, вдруг затеяли спиритический сеанс.
Желание говорить с мертвыми было понятно Арсению, нисколько для
него не странно. Был в его жизни человек, оставшийся в живых друг отца,
с которым Арсений в последние годы не виделся, но которому иногда зво­
нил. Он уже не помнил его лица. Тот, древний старик, жил как бы уже в
другом времени, отчасти уже прошедшем, но отчасти и будущем, которо­
му предстояло настать после его смерти. Но его равнодушный голос жил в
телефонном проводе сегодня и мог быть вызван в любое время с помощью
миусского цифросочетания. Если подозревать в смерти то, что подозревал
в ней Ворожцов: условное состояние личности, лишенной аппарата обще­
ния с живыми, — то вращение спиритического блюдца мало чем отличалось
от вращения телефонного диска. Но это, коли холодно рассуждать. Посто­
янная же, ежедневно ощутимая в быту тайна смерти, смерти, которую он
воспринимал почти как соседку по лестничной площадке,— эта тайна, един­
ственная, которую стоило разгадывать в этом мире, была от таких рассуж­
дений дальше, чем кресты и нимбы мучеников от детской игры в крестики
и нолики.
Арсению был неприятен не спиритический сеанс вообще, а спиритиче­
ский сеанс именно на llacxy. Понимая, что это трудно объяснить, он все-та­
ки сказал о своем чувстве понравившемуся ему молчаливому бородачу, по­
хожему на молодого Николу Угодника. Но тот ответил, что Пасха — чушь
(так и сказал «Пасха — чушь»), потому что три года назад на Пасху умер­
ла его жена.
Хотя Ворожцов и здесь ничего не пил, ему стало казаться, что он сни­
мается в каком-то плохом фильме. В том, что происходило у него на гла­
зах, невозможно было отделить комичное от непонятного и потому уже не
могущего быть смешным.
Подруга хозяйки, варившая на кухне все тот же кофе и трижды под­
ходившая к столу, где вращалось блюдце, всякий раз с очень забавными
скептическими репликами, казалось, должна была вызывать у спиритов
раздражение и гнев. Но, оказывается, общение с мертвыми не требовало
никакой особой тишины и сосредоточенности — это отживший предрассу­
док. Все разговаривали, как разговаривали и до этого.
Кто-то вызвал дух Блока и со смехом спросил, как он относится к кни­
ге литературоведа N о нем, о Блоке. Книга называлась «Муж России», а
эпиграфом к ней была блоковская строчка «О, Русь моя, жена моя...». Дух
Блока обнаружил свое присутствие коротким матом, что всеми воспринялось как должное. Сварившая очередной кофе подруга хозяйки присела к
столу, сказала издевающимся голосом:
— Идиоты, нашли о чем разговаривать с мертвыми: о литературе!
Дайте-ка я спрошу своего старика, как мне дальше жить.
Кто-то тут же тихо объяснил Арсению, что «старик» — это умерший в
конце прошлого года научный руководитель этой женщины, Риммы, зна­
менитый ученый, с которым у нее был роман.

Римма отошла от стола через несколько минут с лицом непонимаю­
щим.
— Странно... Это знали он и я и никто больше... И это его способ да­
вать советы...
— Ничего странного,— отвечали ей.— Все нормально. А ваш мате­
риализм трещит по швам.
Сеанс продолжался. Вызывали Наполеона и Аввакума, Кегеберию и
Цоколя. И почему-то Твардовского. Но он как раз не явился.
Рядом Грузчик отвечал на футбольные вопросы трех очкариков. Фер­
нандель гладил по колену хозяйку квартиры, и Арсений даже подумал, что
он никуда больше не поедет, но Виля вдруг встал и сказал Арсению, что
пора.
На лестничной клетке одиноко стояла Римма. Когда с ней прощались,
она отвернулась. Было похоже, что она плачет.
Грузчик сказал:
— Мертвые, мертвые, а матерятся, как живые...
Другого удивления он как будто не испытал.
По дороге на Бичевку Грузчик вдруг сказал Фернанделю:
— А насчет заграницы, Виля, этот фрей с гокдонной фабрики пра­
вильно сказал: тебе здесь делать нечего. Да и кому здесь есть чего де­
лать? Если бы я хоть чуть-чуть евреем был — давно бы за бугор свалил.
Арсений понял, что «фрей» — это Сукнов.
НАТАШ ИНЫ СЛОЖНОСТИ

Плохо ли женщине, умные подруги которой завидуют ее красоте,
красивые — уму, а товарищи по сразу нескольким ремеслам — дерзкому,
но очевидному вкусу и хватке, такой, какую, вероятно, обнаружила бы мо­
лодая еще и очень привлекательная Баба-Яга, если бы ее после сложного,
на одной интуиции основанного управления воздушной метлой посадили за
примитивную «шестерку» со всеми ее датчиками, делающими водитель­
скую голову пустой, а руки ленивыми. Наташины (Борины, конечно) «Жи­
гули» исчезающего постепенно цвета «каракум», проскакивали между чер­
ными и белыми «Волгами», как шустрый пыльный ветерок между непо­
движными конторами и магазинами официальной Столицы. Платья ее, сшитые ею для собственного развлечения и вымоленные подругами, давали
этим подругам дополнительный шанс в жизни, а кое-кто из них даже реа­
лизовал этот шанс. Одно ее фото получило вторую премию на крупном
конкурсе, и Арсений, когда увидел эту ночную, непонятно как снятую в
темноте блаженскую липу, только усмехнулся и спросил ее: «Ну, что ж ты
так раскричалась-то?» — как, погибая от нежности, спросил тогда, когда
она, прижатая им впервые к этой липе, чуть слышно пискнула в ночной
садовой глуши: «Я сейчас умру!..»
Плохо ли такой женщине?
Наташе было плохо.
В первые дни их с Арсением близости Наташа без умолку говорила,
рассказывая ему про себя все. Арсений выслушал эту исповедь о безала­
берной и бурной ее жизни. Там, в самом начале молодости, как фонарь
при входе в Детский парк, где — чем дальше, тем темнее — светился не­
кий режиссер Атоев. Впрочем, какой же «некий»? Вполне теперь изве­
стный.
А при выходе из этого парка на светлую улицу стоял приветливый и
ненавязчивый символ порядка, ни во что не вмешивающийся милиционер,
как существовал такой символ и в нынешней Наташиной жизни: молчали­
вая укоризна, ее Боря.
Выслушав, Арсений сказал, глядя мимо Наташиного смущения:
— Знаешь, кто тебя получает, тот тебя теряет...
Впрочем, Атоева Наташа потеряла сама. По крайней мере так ей хоте­
лось думать. Он был умница и чистый пугающей чистототой человек, но
злой. Она его любила всю жизнь или, во всяком случае, до встречи с Ар­
сением. Однако всю жизнь, а уж особенно после встречи с Арсением, в ко­
тором было все, что угодно, кроме злости, она не любила злых. Такова бы­
ла официальная эмоция, лежащая в основе ее разрыва с Атоевым.

Сквозь долгие и честные слезы, связанные с памятью об их с Атоевым любви, возникала в Наташе иногда и удовлетворенная улыбка, пото­
му что лучшая на сегодняшний день работа Атоева прямо пропитана была
его чувством к Наташе. Если прав Арсений, что Наталья — «профессио­
нальная муза», то начало этой ее профессии — там, в студенческом спек­
такле, обещавшем Столице нового серьезного мастера.
Но это было воспоминание. А в настоящем что? Прежде и раньше
всего — муж, не скажешь даже «нелюбимый», потому что попробуй не
любить эту верность, старинную эту порядочность, обожающие эти, на­
крепко закрывающиеся при любых Наташиных приключениях глаза, смеш­
ные и трогательные уши эти, слышащие четверть тона фальши у знамени­
того певца, но не умеющие (а что как не желающие?) расслышать доброже­
лательные намеки кое-каких сук из их с Наташей окружения. Намеки эти,
впрочем, прекратились, когда связь с Арсением благодаря влюбленному в
Наташу человеку, который и познакомил их, стала известна всей Столице.
Доброжелатели отчаялись добиться справедливости!
Наташа, проводившая у Арсения в последние три года все свободное
время, приходившая домой не раньше двенадцати, никогда не позволяла
себе одного: оставлять мужа в одиночестве во время их ежедневного ран­
него обеда. Она сама не могла бы объяснить, почему ей так важно усадить
Бориса за нарядный, с цветами, стол и изобретательно его накормить. Про­
сто «это святое», как издевательски предположила одна ее подруга.
Сегодня во время ужина, который они тоже провели вместе, Борис не
смотрел ей в глаза и вообще вел себя так, как если бы он ей изменил
(о чем она и мечтать не могла) и теперь его мучает совесть. Недобрые Ната­
шины предположения оправдались после ее настойчивых, хотя она сама
понимала, неумных просьб объяснить, что случилось. Борис, по-прежне­
му не глядя ей в глаза, сказал, что был подлый, гадкий звонок и он пове­
сил трубку. Вот тут и сообрази, что делать. Промолчать, не добиваться,
кто и зачем звонил? Значит, сама знаешь, какую такую гадость могут про
тебя рассказать. Добиваться? Ну, и добьешься: придется объяснять то, что
объяснить невозможно.
Наташа все-таки по инерции полезла на рожон и увидела то, чего не
видела никогда: плачущего, бормочущего что-то, почти обвиняющего му­
жа, выкрикнувшего даже ни с чем не сообразную фразу о «похотливых
инородцах». Одержимая одним — желанием успокоить Бориса, унять эту
его внезапно прорвавшуюся, но давнюю боль,— Наталья начала вдохно­
венно врать, не останавливаясь, уповая не на факты — на искренность ин­
тонации, в самом деле убедительной, потому что искренним был ее страх
за Борю, искренней была ее жалость к нему. Но она чувствовала; ничего
не выходит. И ей пришлось сделать то, что она ненавидела и чего в послед­
ние годы почти не делала: обнять Бориса по возможности не сестринским
объятием. А когда он утих, в ней на смену страха за Борю и жалости к не­
му стали крепнуть раздражение на него за неприятные только что мино­
вавшие минуты и еще за эту дикую фразу об инородцах: кого он имел в
виду? Если Атоева, то это бы еще имело смысл: абсолютный столичанин, он
внешне сохранял черты восточного красавца, что в свое время и пленило
юную Наташку, а вовсе не талант, в который тогда приходилось верить на
слово. Но вряд ли их с Атоевым сегодняшний поход в Дом кино заставил
бы доброжелателей реагировать столь стремительно. Наталья знала, что
звонили из-за Арсения, а его, природного маковничанина, какие бы крови
в нем ни текли, назвать инородцем — это уже было сумасшествие. И вооб­
ще Наташе не нравились эти игры мужа с «Обществом любославов». Раз­
дражение ждало только повода для того, чтобы зло себя обнаружить. И вот
Борис, лежа ничком: один глаз в подушку, — трудно устремил другой ми­
мо Наташиного лица и сказал:
— Я хочу, чтобы ты быстрей состарилась... или покрылась бы каки­
ми-нибудь уродливыми лишаями...
Такого открытого повода Наталья и ждать не могла. Но только она вся
подобралась на постели, как дворовая кошка для прыжка на обнаглевшего
голубя, как серый Борин глаз встретился вдруг с ее злым взглядом, и муж
сказал:
— Тогда бы ты увидела, как я тебя люблю...

Наташа отвернулась к стене. Если бы можно было обнять Бориса, при
этом не дотрагиваясь до него, она бы это сделала.
Она не знала, заснул он или нет. И теперь она думала не о нем. Она
думала о несправедливости, существующей в ее отношениях с Ворожцо­
вым. Она делает его лучше! Он сам говорил, что ни с кем он не был таким
добрым и снисходительным. Он же заставляет ее быть лживой и вымещать
свои беды на достойнейшем и преданном ей человеке. Человек этот любил
бы ее и с уродливыми лишаями, чего с уверенностью нельзя было ожидать
от эстета Арсения. Он, правда, пару раз неосторожно обнаружил, привозя
ей подарки из-за границы, что знает, что ей можно и чего нельзя носить,
стало быть, замечает и коротковатую шею и широковатые бедра, но, мо­
жет быть, это говорит скорей об отсутствии влюбленности, черд о серьезно­
сти любви, прощающей любимой, страшно сказать, даже и лишаи...
Брезгливую Наташу передернуло.
Честная в разговорах с собой, Наташа сама себя тут же опровергла.
Такого полного счастья, какое было у нее в их редких совместных поезд­
ках, не могла бы она испытывать с не любящим ее полной и очевидной лю­
бовью человеком. Нигде ей не было так хорошо, как с Ворожцовым в пода­
ренном ей Арсением городе, полном голубых деревянных балкончиков со
связками малинового перца на резных перилах, где приближающееся и на­
растающее гудение ншелей оказывается внезапно — ну, конечно, какие же
шмели в декабре! — звуковой подкладкой для горлового дикого тенора,
тоскующего о чем-то, что определяется постоянно повторяющимся резкой
прелести словом «лурджвалеба». И тревога в глазах Ворожцова: нравится
ли ей, молчащей непонятно третий день, его подарок? И внезапные счаст­
ливые слезы, одолевшие ее, вырвавшиеся бесстыдно при звуках шарманки,
немыслимом продукте одесской фабрики «Нечада», украшенном зелено­
розовой русалкой с феерическим бюстом, шарманки «органиста» придо­
рожного духанчика «Сачашнико», в названии которого, как утверждает
Арсений, трогательно решены все языковые проблемы имперского бытия:
поди разбери, чей тут корень, а чья приставка и флексия. Нет, разобрать,
конечно, можно, да и не больно трудно, но зачем? Пусть филологи этим за­
нимаются, а великий маленький народ, построивший этот ресторанчик и
угощающий в нем всех, кого сюда занесла судьба, — разве потерял он чтонибудь в своей самобытности и неповторимости, создав это словечко, ко­
торое и дураку ясно, что обозначает: со-чащника, конечно, попросту со-бутыльника... И все эти картины — сквозь зеленый свет редкого вина «манави» и розовый — еще более редкого «цараби». Его и всего-то несколь­
ко десятков кустов произрастает. И как вообще странно и прекрасно, что
вино «произрастает». «Произрастает», конечно, виноград, а вино из него
«давят», но в этом пропуске существительного при изначальном глаголе и
глагола, руководящего существительным, обозначающим конечный про­
дукт,— в этом сокращении, казалось им, была первоначальная стреми­
тельность их любви, пропустившей все предварительные, второстепенные,
в сущности, стадии и сразу набравшей силу и высоту вершин.
А потом почему-то она превратилась в безнадежное плоскогорье...
И ведь нигде ей не было так хорошо, как во время их ночей в другом
городе, ночей холодных, похожих на простоквашу, потому что — белых
и комками. А перед этими ночами были вечера, откуда родом лучшие ее
работы, где схвачено и это мертвое золото шпилей и куполов на сыром баг­
реце северного мая. У них обоих там возникло согласное и страшноватое
этой согласностью ощущение, что этот вечный, великий этот город оккупи­
рован каким-то сиюминутным, недолговечным племенем, чужим ему и со­
вершенно не сознающим величия камня и воды, по которым это племя хо­
дит и плавает. Несознавание это тем отвратительней, что сопровождается
громкими признаниями в любви к нему, умирающему среди этого пустопо­
рожнего патриотизма.
И, наконец, нигде ей не было так хорошо, как с Арсением в их общих
Маковниках, на их убогой родине, в имперской их слободе...
Она начинала понимать, почему они не вместе. Ворожцов не мог взо­
рвать свою жизнь, а главное — жизнь Августы Александровны. А Ната­
шин приход не мог не взорвать эти две жизни...
Наташа через плечо попыталась взглянуть на безмолвного и неподвиж­
ного мужа, но не получила никакой информации. Ей было неловко лежать

рядам с этим родным и нелюбимым человеком, то ли спящим, то ли молча
из-за нее страдающим. Она жестко подумала, что «нигде ей не было так
хорошо» — это неверно сформулировано. Верно было бы «нигде ей не бы­
вало так хорошо». Но «бывало» — это очень ограниченный во времени
глагол. А их время тянулось, тянулось. «У Обломова с Обломовой конча­
ется любовь»,— как-то мрачно сказал Арсений, то ли это он стихи такие
сочинил в связи с ее участившимися исчезновениями. Видно, Наташа не
была «Обломовой» в такой степени, в какой «Обломовым» был Ворож­
цов, мечтавший даже о создании «Клуба Обломовых». Для нее время тя­
нулось, тянулось, а потом вдруг сжалось, как удав для броска. И стало яс­
но, что надо рожать ребенка. И как можно скорее. В свое время у них с
Борисом это не получилось. Арсений же без памяти любил свою дочь, и
Наташа знала, что он пришел бы в ужас от перспективы делить свое отцов­
ское чувство, горькое и виноватое от невозможности быть вместе с доче­
рью. В этом, впрочем, тоже было так много обломовского.
А до нее никому из любящих ее нет дела. Может, кроме Атоева?
У него тоже не сложилось. Жена полюбила иностранца и, забрав сы­
на, уехала с ним за границу.
Но покуда Наташа и Атоев разговаривали не о совместной жизни. Они
разговаривали о пьесе Ворожцова «Камчатка». Наташа была убеждена:
дело Арсения — литература, театр. Он терял время в спортивной журна­
листике. И этого времени оставалось не так много. Ей нравилась «Камчат­
ка». Она уже в третий раз рассказывала ее Атоеву, получившему, нако­
нец, собственный театр-студию. И похоже, что Атоева пьеса Ворожцова за­
интересовала.
Наташе хотелось, чтобы «Камчатка» была поставлена. Но сотрудни­
чество Атоева с Арсением... Она уже не знала, как отнестись к нему.
ПАСХАЛЬН Ы Й ВЕЧЕР

Трое, нагруженные бутылками, вышли из машины у дома напротив,
и Вожденок каменными своими извилинами понял, что правый глаз его до
утра обречен терпеть свет из углового окна...
В большой и невыразительной квартире, куда они вошли, народу бы­
ло много, а сколько именно — поди пойми. Все, в общем-то, вертелись во­
круг стола, напоминающего длиной и характером яств и напитков Алазанскую долину. Но кто-то подходил, кто-то отходил, и только две женщины
по разным концам стола, почти не двигаясь, потягивали вперемешку вино
и кофе, и видно было, что они заняты именно тем, чем им и надлежит зани­
маться. Одна поразила бы Арсения, если бы он не знал ее раньше: очень
была хороша!! Похожа на пантеру в бриллиантовых сережках. Арсению
было известно, что она дура и что в ее валютном замшевом мешке лежит
томик Монтеня, который она в нужный по ее разумению момент вынет или
на который сошлется по самому неподходящему поводу. С легкой руки
Фернанделя ее так и звали «Путана при Монтене». Стоило ей сказать:
«А вот у Монтеня», как и те, кто про Монтеня ничего не знал, начинали
хихикать и подталкивать друг друга локтями. Арсений от души пожелал
себе, чтобы Путана уже отработала свой номер. Тяжело переносить изде­
вательства невежд над дураками.
Напротив нее, на другом конце стола — а по отчужденному выраже­
нию лиц обеих женщин могло показаться, что на другом конце материка, —
сидела женщина, которую он сегодня днем видел в милиции и про которую
Грузчик сказал, что она «плечевая». Арсений удивился тому, что ни Груз­
чик, ни Фернандель с ней не поздоровались.
— Ты почему с ней не здороваешься? — спросил Ворожцов Вилю.
— А я ее не знаю,— изумился тот.
— Да вы же с ней в милиции разговаривали.
— Ты что? Приглядись.
Ворожцов пригляделся. Кое-какие отличия проявились, но незначи­
тельные.
— Виля, а что такое «плечевая»?
— Проститутка на междугородних автолиниях, — на ходу объяснил
Рискин, куда-то устремившись.

Теперь Арсений видел ясно, что ошибся.
Пространство около стола на какое-то время опустело. Толстый чело­
век, несколько раз подскакивавший к столу с аккордеоном, вопя сочипенье
Модуньо о матросах, у которых «разные есть вопросы», теперь пел в со­
седней комнате что-то, что всем захотелось послушать, даже Путане, кото­
рая тоже отошла от стола, захватив мешок с Монтенем. Остались сидеть
Грузчик, Ворожцов и девушка, совсем уже не похожая на «плечевую» из
милицейского коридора, а похожая на Белоснежку, только немного уценен­
ную, из стран Экономической взаимопомощи. У нее было прелестное, очень
усталое лицо, как у прилежной студентки-вечерницы. Наверно, и Грузчик
подумал об этом же, потому что хозяйственно нашел на столе чистую чаш­
ку и налил ей кофе.
— Устали? К экзаменам готовитесь?
дружелюбно спросил он.
— Почему к экзаменам? — удивилась девушка. — Сегодня с утра с
Милкой лесбос для югов работали. Я-то еще ничего, я имитирую, тем бо­
лее юги, они не избалованные. А Милка — все всерьез, все на полной от­
даче. Я ей потом говорю: бросай нашу работу, в институт иди, ты так сго­
ришь! Не хочет...
Все-таки Грузчик сильно отстал от современных молодых мастеров, от
того же Левшина: он был ошарашен и даже обижен этим спокойным быто­
вым объяснением ее усталости. Он бы явно предпочел, чтобы она устала
от подготовки к экзаменам. А Арсений увидел, что девушка эта — именно
давешняя, из милицейского коридора, и ему захотелось допытаться теперь
уже у Грузчика, почему он це поздоровался с ней, когда вошел, а теперь
вот пристает с разговорами и называет «вы», когда в милиции называл
«ты». Головой он понимал, что это разные женщины, но голова-то у него
уже пошла кругом от натиска множества персонажей этого взбалмошного
дня, который ведь, если по правде, единственный по-настоящему важный
день для человека, успевающего подумать о смерти, о потерях, связанных
с ней, даже тогда, когда идет подымать далеко откатившийся теннисный
мяч. Страх потери ближнего, страх, уже и саму любовь к этому ближнему
делающий постоянной болью, внезапней и сильней всего ощущался Ворож­
цовым именно среди быта, уюта, легкомыслия беззаботной жизни, среди
здоровых и молодых, вот как сейчас.
Арсения от его дома отделяла одна Бичевка, и он, решив в крайнем
случае оставить машину под присмотром Вожденка, налил себе водки...
Рядом с ним опустилась на стул женщина, немолодая, тощенькая, с
серенькими кудряшками. Поскольку сегодня все Арсению кого-нибудь на­
поминали, она показалась ему похожей на продавщицу из их зеленной.
Прической похожа и, как это тотчас выяснилось, манерой говорить. Он
вспомнил, что это хозяйка дома. Когда они вошли, Фернандель их знако­
мил.
— Приму-ка я с вами. А ты, Вика, не пьешь?
Путана при Монтене издали отрицательно кивнула.
— В порядке прикид у девушки, — сказала хозяйка, и молодежный
сленг из этих увядших уст выглядел, как персональный пенсионер в шор­
тах. — И вообще — хороша! — Она вздохнула. — Мой бы ее враз рас­
стелил.
Ворожцов не знал — о ком она.
Вечеринка все больше походила на гульбу пьяных продавцов перед ро­
ковой ревизией.
Богатый, в перламутре аккордеон загудел, забил звякнувшую где-то
на кухне гитару, как Елисеевский продовольственный магазин, с его тол­
пой, забил бы, вздумай она возникнуть рядом с ним, букинистическую лав­
ку с одиноким любителем раритетов.
— А пойдемте потанцуем. Или слабо — со старушкой?
Танцуя под аккордеон, как некогда во дворе, перед флигелем, и пере­
ходя при этом из комнаты в комнату, Арсений через плечо партнерши раз­
глядывал фотографии, висящие на стенах. Их было немного. И они были
удивительны: на каждой был Тот, с Цоколя. Но не восточноевропейский
красавец с отретушированной добротой в смеющемся лукавом взгляде, а
разного возраста, но всегда хамовато-пьяноватый кавказец, немного колче­
ногий там, где он во весь рост, в определенно мешковатых штанах. А на
двух фото — с детьми, мальчиком и девочкой, явно не сыном и не дочкой,

но в то же врерля и не символическими государственными чадами, какой
была, скажем, известная в тридцатые годы всей стране Мамлакат. Фото
были явно любительские, хоть и неплохого качества,— Наташа научила
Арсения разбираться в этом.
Кто мог делать любительские снимки с Большого Вождя? Кто, кроме
придворных фотомайоров, имел право прицелиться в него хотя бы из без­
вредной оптики? И кто сохранял их на этих стенах в заботливых, аккурат­
ных рамочках—сохранял, несмотря на худые для Цоколя годы, и сохранил
до времен, похоже, лучших для него?
Аккордеонист вдруг резко сменил ритм и запел нечто давно забытое,
существовавшее до бардов, нечто из тех песенок, чей юмор держался на
внедрении в стих казенных либо канцелярских формул. Это был юмор
жлоба, но при этом сознающего свое жлобство и уважающего его как не­
что чрезвычайно человеческое.
Но поющий сильно напился и, к удивлению Ворожцова, в эту секунду
ритмично волокущего мимо музыки тоже раскисшую от водки хозяйку, го­
лос у него срывался и, похоже, он плакал как раз там, где автор текста
хнадеялся на улыбку.
Махнешь рукой, уйдешь домой —
Выйдешь замуж за Ваську-диспетчера.
Мне ж бить китов у кромки льдов —
Рыбьим жиром детей обеспечивать.

Какой-то слышался в этом исполнении социальный, что ли, протест.
Был, видимо, у исполнителя свой Ваеька-диспетчер, благополучный
обладатель безопасной и тем уже подлой профессии, какой-нибудь ревизор
или юрист торга, далекий от рискового ремесла директора огромного «Оке­
ана», от романтической и проходящей по краю бездны стези заведующего
торговым залом гастронома, на который так похож рыдающий в руках
пропащего миллионера аккордеон.
Арсениевой партнерше стало совсем плохо. Она обвисла у него в ру­
ках, но одновременно очень волевым жестом указала ему на дверь, кото­
рая вела в ванную. Несколько минут он держал хозяйку над умывальни­
ком, потом его сменила заглянувшая в ванную Путана.
— Вера,— говорила она, поддерживая за плечи этот патлатый Везу­
вий, — мы совершенно не обладаем культурой питья. Греки, когда они раз­
бавляли вино водой...
— Буа-ауа-буа! — утробным контральто ревела в ответ Вера. Арсе­
ний вернулся к столу.
— А я не помню: мы с тобой спали или нет? — спросила его девушка,
рассказывавшая про сеанс лесбийской любви для югославов.
Ее лицо очень нравилось Арсению. Он подумал: если у нас с Наташ­
кой — катастрофа, хорошо бы до смерти еще хоть раз полюбить. И чтобы
взаимно. И чтобы у нее было такое лицо и такие спокойные светлые воло­
сы, как у этой женщины. Можно, чтобы и глаза были такого же цвета,
только без этой пустоты.
Фернанделя и Грузчика не было видно. Но уйти без Арсения они не
могли.
Пить Ворожцову больше не хотелось. Ему не было скучно, потому что
он пытался догадаться, какое все происходящее вокруг имеет отношение
к дню Пасхи и событию, которое он воплощает. Выходило, что между ни­
ми существует какая-то связь, пусть и по принципу противоположности яв­
лений. То ли благоуханность Пасхи, на которой так настаивают все испове­
дующие ее, как луч, упершийся в болото, разбередила этот воздух низко­
потолочной столичной берлоги, насосавшийся перебродившего низкосорт­
ного винограда и плохо очищенного спирта, арабско-французской парфю­
мерии, пота, кофе и пахнущих самодеятельным борделем даров моря?
Ворожцов многое, очень многое в жизни передумал и перечувствовал
благодаря исступленному своему обонянию. Детство его без уральской
степной полыни, молодость без июньских лип Большой Хирургической, на­
чинающая тяжелеть зрелость без бумажного тлена старых книг были бы
другими детством, молодостью и зрелостью. Сейчас он не умом, не ду­
шой — всеми примитивными чувствилищами, данными ему, он не знал

еще достаточно уверенно кем: Богом или тем еще более странным,
чем Бог, существом, которое называют Природой,— всеми чувствилища­
ми своими он ощущал ужас пустоты этой проходящей рядом с ним жизни
ночной Столицы, пустоты, но и значительности ее, потому что сама эта
пустота и даже эта подлая ночная вонь ее больше все-таки объясняют в
роде человеческом, к которому, как ни взгляни, отчасти принадлежал и
Распятый, чем все отвлеченные рассуждения даже и любимых Арсениевых
книг. Потому что пошлость есть непременное условие жизни. И еще неиз­
вестно, что стало бы с жизнью, лишись она навсегда и бесповоротно этого
пошлого трагического жулика, и этого пошлого кабацкого мотивчика, и их
совместной пошлой тоски по пошлому счастью с прекрасной и потому уже
не могущей быть пошлой шкурой-возлюбленной...
Снова появился Грузчик, теперь — в высшей степени свойственного
ему опьянения, то есть говорящий чуть медленнее, чем обычно, и полный
чуть агрессивной доброжелательности к окружающим и стремления на­
учить их, как правильно надо жить. Соседка Арсения, видимо, чем-то за­
цепила его, потому что он долго смотрел на нее, а потом спросил:
— А кольцо у вас — почему?
Девушка равнодушно объяснила, что она замужем, почему-то уточ­
нив, что за офицером. Тогда Грузчик начал объяснять ей, что обязательно
надо учиться, потому что молодость — ненадолго, он это знает по себе,
вот он не учился и теперь жалеет, а она должна поступить в иняз или пе­
дагогический, и так как педагогам' платят еще меньше, чем офицерам, то
давать частные уроки, как его, Грузчикова, соседка, у которой даже «За­
порожец» есть. Девушка ответила, что частные уроки она может давать и
так. без иняза. И дело не в том, что муж у нее мало получает,— хотя, ко­
нечно, и в этом тоже,— а в том, что у нее свекровь — сука, и она (девуш­
ка, конечно, а не свекровь) на днях написала в будке уличного автомата
номер телефона этой суки-свекрови с припиской о том, что владелица но­
мера оказывает мужчинам услуги без ограничений, и у старухи телефон
теперь не умолкает ни днем, ни ночью.
— Ну. ты и устрица! — изумился Грузчик. В педагогических своих
убеждениях он, однако, исходил из того, что неисправимых нет, и продол­
жал категорически настаивать на изменении жизни «такой хорошей девуш­
ки, с таким хорошим русским лицом» и, видно, очень ей надоел.
— Вы какой-то меланхолик, прямо сангвиник,— раздраженно сказа­
ла она и впервые отошла от стола.
Арсению стало невмоготу. Он решил поискать Фернанделя, но тот сам
появился со словами:
— Пойдем отсюда, по ним по всем ОБХСС плачет!
— Она кто? Из торговли?
— Кто? Хозяйка? Верка-то? Цоколева-то невестка?
— Кто?!
— Да она же первая жена его сына. Да тот с ней до самой смерти по­
хаживал. Не гляди, что на выдру похожа. За мастерство ценил женщину...
Нашли Грузчика и собрались уходить. Но из ванной комнаты вдруг
появилась Вера, помолодевшая на полтора десятка лет, переменившая на­
ряд и даже, кажется, прическу, свежая, совершенно трезвая.
— Никуда не отпущу. Ни тебя, Виля, ни Арсения. Он молодец, доб­
рый, так меня заботливо над умывальником держал. Сейчас всех выгоню,
попьем настоящего кофе. Повспоминаю. А ты, Грузчик, гуляй, ты и так все
слышал.
Она ласково потрепала Грузчика по сутулой спине.
Они ждали Веру на кухне и слышали, как она выгоняла из комнат в
прихожую гостей, гоготавших, как гуси, нажравшиеся перебродившей ря­
бины. Кто-то предложил ехать в Сынково, в аэропорт, догуливать. Дело
освобождения квартиры пошло побыстрей.
Теперь Ворожцову стало интересно. Ему самому, его пьесе это неожи­
данное ночное кофепитие могло многое открыть. Только что очень внятная
боль за тетю, сидящую на Пасху в одиночестве у телевизора, наедине со
своими распятыми и замученными, из которых никто не воскрес, — боль
эта не превозмогла непредвиденного интереса. Он ждал Веру и смотрел на
стену, на единственное на кухне фото Цоколя с бокалом в руке. Фернан­
дель приметил этот взгляд, встал, подошел к окну. На подоконнике лежал

альбом в вишневом переплете. Вилен достал из-под него фотографию и
протянул Ворожцову.
— Взгляни, Верка мне сегодня впервые показала.
На фотографии было вот что: длинная лавка, как в деревенских домах,
с сидящим на ней человеком, за спиной которого открыта дверь в другую
комнату; в дверной проем виден стол с тарелками и бутылками, частью
опрокинутыми. Людей в проеме двери не видно, лишь разгромленное за­
столье. Человек, сидящий на лавке, в обычной одежде партийных мужчин
Арсениева детства: в полувоенном костюме и сапогах. Он уперся ладонями
в колени и очевидно пьян. Он устал от питья и еды, перегрузился ими и
вышел в соседнюю комнату отдохнуть — сделал то, что сделал сам Ворож­
цов час назад. Он все сделал, как Ворожцов. И при этом он
Цоколь!
Цоколь, открывшийся Арсению сегодня в своей авлабарско-дидубинскосололакской стандартной обыкновенности, тогда как существует ведь и сололакско-дидубинско-авлабарская изысканность, особая, любимая Арсени­
ем аристократичность жителя вечного кавказского — чего: Парижа? Баг­
дада?
Этот пьяница, вызывающий исконное русское сочувствие у каждого,
кому хоть раз случилось перепивать в этой жизни, где чаще недопивают,
недоедают, недополучают, недоканчивают, недочитывают, недоучиваются,
недонашивают, недопевают, недоживают, — как же не перепить-то хоть
раз? — он ли, этот вислоносый пьяница, смотрел с официальных фотогра­
фий вечным микеланджеловским Давидом, лишь выкрашенным в брюне­
та, вырастившим усы да надевшим на дивные свои пропорции сверхмар­
шальские габардин, золотые тавра да самоцветные ордена?
А ведь был еще третий Цоколь — страшный Цоколь документального
кино, Цоколь быстролетных кадров, которые не подретушируешь, как того
требует державная идея, а потому и разглядывать на экране не след. Бы­
стрые кадры. Испугаешься только тому, что на холоде даже у Очкастого,
у Малютия Скуратовича, пар изо рта идет, а у Самого — нет... Это как по­
нимать? Небожитель или просто зомби?
Пусть потом знакомый киношник объясняет, что Усатого снимали от­
дельно и в другую погоду, когда было не так холодно,— вид Цоколя, не
имеющего человеческого дыхания, ужасен и, может быть, работает на дер­
жавную идею успешнее любой лизоблюдской ретуши.
Пьяного вислоносого кинто надо было бы изображать на фронтонах
всех райкомов, райисполкомов, вокзалов, почтамтов и контор, чтобы сде­
лать Вождя понятным и близким своему народу.
Но пьяный народ не простит пьянице возвышения. И пьяному народу
не нужно понятного Вождя.
Вера пришла, когда фотография снова лежала под вишневым альбо­
мом. Пришла, разлила кофе и в гулкой опустевшей квартире стала расска­
зывать, увы, не о Цоколе, а о себе.
— Уж конец войны был. Мой-то со своим хозяйством уж в Пруссии
стоял. Кажется, литовки, полячки, немочки, а все равно, видать, Верка
ему слаще. Хоть полтора десятка лет, как развелись, и моложе, я не ста­
ла. Месяца не проходило, чтоб кого из своих пилотов за мной не присылал.
Вот прилетает за мной Ваня Петров. А Ваня, было бы вам известно, метр
восемьдесят пять росту и в постели не моему заморышу чета. Я говорю:
«Полетим, Ваня, завтра, куда торопиться, не переломится, чай, у него.
А у меня коньяк есть хороший, трофейный». «Да ведь заругается.— отве­
чает,— если я тебя к ночи с небес к нему в койку не спущу». Ну, «в кой­
ку» — это я, конечно, как сейчас принято, говорю. Тогда так не говорили.
Хотя спали именно на койках... Я Ване отвечаю: «Неужто уж я пары матерков не стою?» «Стоишь, стоишь»,— говорит... Ну, остается... Утром —
на аэродром. Нам, конечно, зеленая улица. Летим. Я говорю: «Где мы,
Ваня, сейчас летим?» «К Смоленску,— говорит,— подлетаем». «Слушай,
Вахня, тут же Ашот со своим хозяйствам стоит. Ты Петросяна когда в пос­
ледний раз видел-то?..»
Вера говорила негромко, Арсений вряд ли мог бы подобрать к ее ма­
нере рассказывать другое определение, кроме «задушевно». Это тем более
не вязалось с содержанием рассказа, в котором Ворожцов уж и не знал,
как понимать слово «хозяйство», до сих пор означавшее для него как для
мальчика военной поры крупное соединение под чьим-либо командовани­

ем. Но «хозяйство Папашвили», «хозяйство Петросяна» — словосочетания
эти в Вериных устах означали не совсем то, что означали понятия «хозяй­
ство Родимцева», «хозяйство Жадилова» во фронтовых репортажах Вели­
кой войны.
Вера подошла к крану, выпила стакан сырой воды и продолжала:
— Я говорю: «Давай сядем к Ашоту, ты же знаешь, как он примет,
тем более он меня полгода не видел». Ваня отвечает: «Да ведь твой храпоидол и морду набьет — за ним не задержится». «А мы сообщим: вынуж­
денная посадка». Он говорит: «У меня, Вера, после твоих вынужденных
посадок — хоть оторви и выбрось!» «А ты,— говорю,— чувствуй себя
вольно. Ты что, Ашота совсем не помнишь?..» Ну, уговорила..,
На следующее утро пьем на посошок, я сижу между Ашотом и Ива­
ном, они в белоснежных рубашках, красавцы, один другого лучше, только
зонные немного, а я — хоть бы хны! Как новенькая. Ашот вдруг проснул­
ся и спрашивает: «Твой-то, Вера, сколько боевых единиц тебе навстречу
высылает?» Я говорю: «Да уж звено — всегда». Он тогда адъютанту
командует: «Майора Груничева ко мне!» Приходит майор. Ашот ему:
«Поднять в воздух два звена сопровождения. И сообщи генерал-лейтенан­
ту Папашвили, что Вера Петровна после вынужденной посадки, окончив­
шейся вполне благополучно, вылетела в расположение его хозяйства».
Ну, летим. В сопровождении двух звеньев. На полдороге встречаем
звено, высланное моим для встречи. Дальше лечу в сопровождении трех
звеньев. Мой там у себя, в Пруссии, бреется, готовится к встрече. Ему
докладывают: в воздухе на подходе к аэродрому самолет в сопровождении
трех звеньев. Трех! Это кто же должен быть?! Не иначе Сам решил разок
вылететь на боевые позиции. Весь аэродром, конечно, во фрунт. Мой с
невытертой щекой, как только мы приземлились, командует: «Глаза на
трап! Смирно!..» Не успела я на трапе появиться — другая команда
«Вольно! Это моя блядь прилетела...»
Фернандель захохотал. Вера с тихой улыбкой допивала кофе. Потом
опрокинула чашку, хотела, видно, погадать на кофейной гуще да махнула
рукой, встала и поставила чашку в раковину...
— Ну что, Клим? — спросил Фернандель Вожденка, когда они вы­
шли на улицу. В ответ Вожденок неожиданно каркнул, и с его буденовки
что-то сорвалось.
Рискин поймал такси, а Ворожцов пошел домой пешком — не пото­
му, что чувствовал себя пьяным, а потому, что хотелось пройтись.
Фернандель сказал ему, что Цоколь только пару раз в жизни виделся
со своей снохой. Но дом кесаря — большой дом. И даже если кесарь не
спускается в подвалы — это подвалы его дома.
В дом же Распятого Арсений в течение этого долгого дня так и не за­
шел, как не заходил туда месяцами.
КЛАССИК И НЕСТАРЕЮЩИЙ ПОЛУНОЧНИК

Классик часто видел около себя Нестареющего Полуночника. Тот ли­
бо стоял у входа в сквер, уставясь в каменную глыбу, которой скульптор
представлял себе Классика, быть может, чересчур буквально восприняв
одно из определений, данных тому Основателем державы. Либо Полуноч­
ник прохаживался мимо памятника туда-сюда. Либо садился на скамью за
спиной у Классика и сидел там, что и каменной глыбе не очень приятно.
Классик не знал в точности, что нужно от него Полуночнику. Он при­
вык, что и в первой его жизни люди приходили к нему, выстраиваясь даже
в очереди, которые впоследствии можно было видеть лишь у продовольст­
венных магазинов, — приходили потому, что верили даже не ему, а в него,
и считали его одним из главных на земле учителей жизни. Но в этой новой,
каменной, и недавно лишь начавшейся жизни никаких очередей к памятни­
ку не было, потому что камень ничему научить не может. И постоянное вни­
мание Ночного Полуночника льстило, но беспокоило: Классик ощущал в
нем не только уважение к себе, но и какое-то частое несогласие с собой.
Короче говоря, у Классика в отличие от других памятников района были с
Полуночником личные отношения.

Этому не было никого другого объяснения, кроме того, что оба они
были коренными маковничанами.
Деревянный коричневый дом великого писателя за коричневым же де­
ревянным заборорд до сих пор тихо жил на тянущейся от подножия памятника
улочке, носящей теперь имя Классика, а когда-то давшей имя всему этому
пространству. Эта близость родового поместья, пожалуй, определяла коечто в отношениях к Классику его каменных, бронзовых и гипсовых коллег,
создавая некоторую отчужденность. У Вожденка она выражалась в опасли­
вом каменном постукивании, будто он боялся, что Классик может высечь
его у себя на заднем дворе усадьбы. У Педиатра в почтительно-ироническом
бронзовом звучке, различимом сквозь чугунное погуживание, в котором
слышалось что-то неуемно разночинное. Хирург звенел с достоинством, как
свой брат-дворянин, но вдруг в случайном дребезжании прорывалась какаято мелкопоместная нотка. Вот разве что гипсовая Девушка не испытывала
по отношению к Классику никаких комплексов: литературная слава — это
не то, что могло бы смутить ее.
Странно, если бы у Классика спросили, что общего у него с Нестарею­
щим Полуночником, он скорее всего ответил бы: имение! То есть он ощущал
Полуночника единственным из известных ему маковничан (в том числе и
каменных, и бронзовых), владеющим и сегодня некой недвижимостью. Не­
движимостью этой были все Маковники, в которых Классику принадлежала
всего лишь одна старая усадьба. Но в том-то и дело: принадлежала ли?
Там теперь был дом-музей, и вывеска на заборе, казалось бы, удостоверяла
и нынешнюю принадлежность усадьбы ее прежнему хозяину. При всем этом
распоряжались ею держава и ее малограмотные чиновники. Получалось,
что он владелец даже того, чем на самом деле не владел. Это раздражало
каменного старика, который и в прежней жизни испытывал величайшие не­
удобства от своего богатства, действительно принадлежавшего ему, стыдил­
ся этого богатства и в конце концов бежал от того, чего стыдился. Перед
смертью, однако, он ощутил весь ужас окончательного ухода в чужом, не­
знакомом, не имеющем родовых привязок пространстве.
В Полуночнике чуялась ему незнакомая форма владения пространством
без посягательства на присваивание его. Маковники со всей очевидностью
принадлежали Полуночнику. При этом они за ним не числились. Классик
завидовал Полуночнику...
Если бы при входе на Блаженку сидел не каменный богатырского вида
бородач, а худой, жилистый, мужицкого обличья старик, живая модель
этой статуи, он бы, разумеется, сообразил, что Арсений не хозяин этого
пространства, а всего лишь выкормыш его, Обломов, оставшийся Обломо­
вым и в поте добывания куска хлеба, но Обломов, все-таки продолжающий
жить в родовой Обломовке, попавшей в руки комбеда, истребленного, впро­
чем, сразу вслед за исполнением своей недолгой и кровавой функции.
Но Классик был памятником, стало быть, существом, в котором неиз­
вестно, от кого чего больше- от модели или от скульптора. Оплодотворяю­
щая отцовская сила прообраза могла попасть на такую обывательскую, что­
бы не сказать жлобскую, хватку ваятеля, что поди разбери, кто перед то­
бой: гений, увековеченный благодарным Отечеством, или же мелкий често­
любивый идол, родное чадо холодного ремесленника.
Знал бы Нестареющий Полуночник, какие процессы происходят в розо­
ватых каменных глубинах сидящей перед ним глыбы! Глыба эта, эта про­
стоносая бородатая совесть живущего вокруг нее народа, презирала идолов
и ненавидела идолопоклонство. Но эта же глыба, каменное следствие не­
свободных телодвижений державного ремесленника, была обречена быть
бессмертным идолом до времен, когда держава сочтет хороший вкус делом
государственной важйости!..
На Нестареющего Полуночника Классик в первый раз обратил внима­
ние, когда услышал, как он возбужденно рассказывал своему приятелю, гу­
ляя с ним по Блаженке, об одном русском мыслителе. Будто бы тот в Петер­
бурге, наблюдая оживленную толпу у цирка Чинизелли, вдруг сказал: «Не­
ужели все, что идут по улицам, тоже умрут? Какой ужас». Фраза понрави­
лась Классику своей непосредственностью, нелитературностью. И возбуж­
денность Полуночника, взволновавшегося от этой фразы, ему понравилась.
Его только удивило, что Полуночник выглядел совершенно взрослым, немо­
лодым даже человеком. Самому ему очень знакомо было это чувство: все

живые умрут — какой ужас! Но испытывал его Классик именно в молодо­
сти... Он вдруг с неправдоподобной в камне тоской вспомнил темный вечер
здесь же, на Блаженке, когда он вдруг понял еще .в той своей, прежней
жизни что-то такое, чего не понимал раньше, и, перепрыгивая через лужи,
легко перемахивая их на своих недлинных, но упругих молодых ногах, пов­
торял вслух, кричал Маковникам, людя?л, Богу:
— Смерти нет! Смерти нет!..
Тогда он знал это твердо. А сейчас?
С одной стороны, он убедился, что это так и есть. Вот он живет после
жизни. Но можно ли назвать это существование полноценной жизнью, Клас­
сик не знал. В ней не было слишком многого из того, что считалось неотъ­
емлемой частью прежнего бытия.
И даже если это была жизнь, то что происходит с теми, кто не заслужил
от человечества статуи? Неужто пошлый аристократизм Гете, верившего в
личное бессмертие, но лишь для избранных, находит сочувствие у Бога?
Бог?
Бог, но не церковь! Слабая, вечно угождающая властям...
И самым оскорбительным для Классика было то, что власти эти, поста­
вившие его и не постеснявшиеся выбить на нем позорную надпись «От пра­
вительства» (не от народа! за что?!), держали в загоне его старого врага.
Никола-в-Маковниках, поддерживаемый своими прихожанами, среди кото­
рых в последнее время появились и влиятельные, выглядел еще' так-сяк:
и крест поблескивал, и купол был выкрашен чем-то, предполагавшим в ско­
ром времени появление позолоты. Но Вавила-на-Хвощах был прямым сим­
волом поругания, унижения и бесправия и этим самым являл собой посто­
янную каменную укоризну ему, державному (казалось бы), официальному
(казалось бы!) гению.
Церковь — лживая, подлаживающаяся — унижена, он — весь противо­
стояние власть имущим — в славе!
Это было нестерпимо.
Каменному графу все чаще казалось, что настоящий-то Классик совсем
не он, а кто-то, кто существует... да нет: продолжает жить! — в пространст­
вах неведомых и далеких от Маковников и самой планеты, на которой эти
Маковники притулились.
Обиженную, недовольную любовь к себе со стороны Полуночника Клас­
сик ощущал давно. Однако в статуе было достаточно от настоящего человековеда, чтобы понять, что не зависть заурядной личности к высшему суще­
ству, обладающему хотя бы таким недолгим бессмертием, как скульптур­
ное, была истоком этого недовольства...
Однажды, много уже лет назад, сидя на лавке за спиной у Классика,
Полуночник рассказал Задумчивой Плеши мерзкую историю о том, как он
приехал к своему приятелю с девушкой, с которой у Полуночника была
связь из разряда так называемых «случайных», и ему показалось, что эта
девушка хочет переспать с его приятелем, хочет сейчас же, в присутствии
Полуночника и, кажется, при его участии. И, вместо того чтобы уйти, он
вдруг почуял в себе отвратительное и неодолимое любопытство. И они оба
переспали с этой девушкой на глазах друг у друга и расстались все трое
вроде бы друзьями. Но у Полуночника на душе — мерзейше, что, впрочем,
не спасает его от повторения подобного же приключения. При этом к девуш­
ке он испытывает такую жалость и такую перед ней вину, будто он ее па­
лач, а она жертва, хотя она, поняв это, с некоторых пор пробует ездить на
нем верхом...
Задумчивая Плешь выслушал эту 'историю безмолвно, но в конце ее
с завистью вздохнул. Потом стал утешать Полуночника и вдруг сказал неч­
то, ни с чем не сообразное: что-то о том, что сидящий спиной к ним гений
тоже, мол, большой был озорник, хотя и в молодости. И что, кроме этой
статуи, поставленной, несмотря на его шалости, в его честь благодарным че­
ловечеством, есть еще и фронтон одного из старых столичных домов непо­
далеку от Маковников, хранящий среди прочих примечательных барелье­
фов, изображающих постоянных посетителей этого места, бывшего известнцм в дореволюционной Столице публичным домом, барельеф уже вполне
зрелого, с длинной бородой графа, жадно обнимающего блудницу. На это
Полуночник возразил, что итогом отношений Классика со страшной властью
плоти явилась все-таки его «Крейцерова соната», а не акция, служащая сю6

«Октябрь» № 6

жетом скульптурной групповухи на фронтоне хорошо известного им обоим
дома в Столярном переулке.
Как ни странно, но Классик почувствовал внутри своей каменной глыбы
некий приятный — химический? физический? — процесс от уважительной,
хотя какой-то недоумевающей интонации этого явного развратника, интона­
ции, с которой произнесено было название одного из самых знаменитых
произведений Классика, где ему удалось сказать о темном деспотизме пло­
ти то, что он знал о нем...
Все-таки скульптор, ваявший Классика, был далеко не бездарен. Идол
был человековедом, пусть не равным своему первообразу. Быстрые взгля­
ды Полуночника на статую, отдельные короткие его реплики обнажили для
Классика причину наметившегося между ними раздора. Полуночнику каза­
лось, что непроглядная сила плоти в сочинениях Классика теряла свое обая­
ние, которое одно только и делало ее страшной. И уж, конечно, не премину­
ло вырваться из уст Полуночника — не задержалось! — то единственное
имя, которое всегда и всюду преследовало Классика, ибо не было в стране
да и было ли в мире другое такое имя, которое решился бы кто-нибудь про­
изнести рядом с именем самого Классика. Имя это, свистящее, как хлыст,
оказалось этому моложавому развратнику ближе. И бесстрашнее-то он,
этот, как теперь любят говорить, альтернативный классик был в вопросах
добра и зла и не побоялся диониссийского в христианстве. Последнее заме­
чание, положим, выдало Полуночника с головой: начитался Мережковского,
и все его претензии к Классику слизаны с «золотого пера» этого мозгляка
и декадента. От Мережковского и все придыхания, когда Полуночник гово­
рит о том, о сопернике Классика.
Но нет, не бездарен, не беспомощен был мастер, ваявший каменного
графа. Перепало что-то и могучему идолу от больной совести российского
писателя, совести и не способной на выздоровление, покуда нет в мире
справедливости. И не мог не сказать себе Классик, что и жизнь после жиз­
ни у Альтернативного гения складывалась, если иметь в виду его отноше­
ния с государством, с державой, хуже, чем у него самого. Признав сквозь
зубы мировое значение Альтернативного, кинув эту кость своей изнасило­
ванной интеллигенции, держава продолжала в глубине протокольной своей
души считать его темным экзистенциалистом, к тому же инакомыслящим,
как теперь говорили. И не было не только в Маковниках, но и во всем рос­
сийском пространстве идола, поставленного державой в его честь.
Во всяком случае, Классику не случалось слышать о таком идоле. И это
было для него, для Классика, поражением.
СТАТЬЯ

Ворожцов вжался в кресло, будто его вдавила туда эрудированная
чушь, которую вот уже второй час нес Фернандель, развивавший основные
положения их совместной большой статьи для молодежного журнала.
Формальным поводом для статьи были последние неудачи отечествен­
ного футбола. Они раздражали страну — во всяком случае, ее мужское
население — едва ли не больше, чем нарастающая бедность прилавков.
В розыгрышах европейских кубков в этом году все клубы державы дружно
выбыли в первых же двух турах.
Согласившись на соавторство с Рискиным, Ворожцов был готов к тому,
что поле их размышлений будет широким, не только футбольным. История
с новым чемпионом страны, над которой сокрушались и хохотали в спортив­
ных джунглях Столицы, была для журналистов чистым золотом. Но это
было такое золото, за общественную демонстрацию которого можно было
получить и ярлык спекулянта, если не случится чего-нибудь и похуже. Да
и кто это опубликует?
История сводилась вот к чему. В одной из республик есть областной
город, имеющий богатую футбольную команду, за которую страстно болеет
областной партийный хозяин. Совершенно то же — и в соседней области.
Хозяева областей, а стало быть, и команд, делают все, чтобы их любимцы
порадовали своих регулярна недоедающих — и при этом регулярно перепи­
вающих — земляков победой в футбольном чемпионате. Они вкладывают в
это всю душу. Может быть, даже легче было накормить граждан и предос­

тавить им хоть какую-нибудь инициативу, кроме свободы рвать глотку на
здоровенном, вмещающем чуть не треть горожан областном колизее. Одна­
ко все старания хозяев направлены на выигрыш первенства.
о
все это с благожелательной улыбкой смотрит партийный куркуль
всей республики, переставший в этом году надеяться на несколько подустав­
шую от частых побед команду своей столицы, но ни за что не желающий
отдавать высшие футбольные лавры «москалям».
Команда, о которой шла речь в статье, называлась свежо и выразитель­
но: «Восход». В предсезонье она предложила нескольким серьезным игро­
кам деньги, квартиры и машины, которые не снились до сих пор даже этим
бывалым «любителям». Но одного этого было мало. Нужен был календарь,
удобный для «Восхода» и неудобный для других команд. Нужны были на
матчах «Восхода» судьи, понимающие разницу между регулярным, но при
этом^явно неумышленным хватанием мяча обеими руками, совершаемым в
своей штрафной площадке защитником «Восхода», и заведомо нарочным
подставлением руки, якобы защищающей пах, под мяч, пушечно выстрелен­
ный с близкого расстояния во вражеского бека форвардом самого «Восхо­
да». Нужны были идущие иногда чуть медленнее, а иногда чуть быстрее
мирового времени судейские секундомеры, срочные ночные, не дающие
спать игрокам, приехавшим на игру с «Восходом», ремонты в местной гости­
нице; нужны были опаздывающие в связи с не вовремя (или наоборот —
очень вовремя?) заглохшими моторами автобусы для соперничающих с
«Восходом» команд. Многое было нужно, чтобы прилично играющая коман­
да опередила бы другие прилично, а иногда и просто хорошо играющие
команды. А нужнее всего был свой человек на посту в том спортивном ве­
домстве, которое и в состоянии было помочь организовать одни из вышеиз­
ложенных условий и не заметить организации других. И правдами и неправ­
дами «Восход» такого человека нашел и водрузил на ответственный госу­
дарственный стул.
Да как же рядовой областной городишко оказался способным на такое?!
Так ведь республиканский-то хозяин на что? Чай, не хрен моржовый, а член
Политбюро!
«Восход» стал чемпионом при издевательских, но бессильных чему-ли­
бо помешать улыбочках футбольных чистоплюев и разных спортивных иде­
алистов.
Но вот дальше события развивались непредсказуемо даже для члена
Политбюро, только что доказавшего свою житейскую проницательность фан­
тастическим, но сбывшимся футбольным прогнозом.
Хозяин соседней с состоящей при футбольной команде «Восход» обла­
сти в праведном гневе и неправедной зависти к подлым успехам соседа взял
да и перекрыл железнодорожные пути, по которым земляки и одновремен­
но вассалы «Восхода» отгружали добытый ими уголь, который был второй
после футболистов достопримечательностью местной почвы. Как известно,
уголь в стране считается добытым не тогда, когда он добыт, а тогда, когда
погружен в составы и доставлен по месту использования. Таким образом,
меценат «Восхода», вчерашнее утешение и радость сердца всесильного
члена Политбюро, оказался в то же время невыполнялыциком плана, хвос­
тистом, прогульщиком, двоечником, и неясно было, что с ним делать: да­
вать ли ему Золотую Звезду Героя и в связи с этим ставить в его родной
Дралафудровке бронзовый бюст, ибо одна Золотая Звезда у него уже есть
(и не за что-нибудь, а за успехи областной самодеятельности на Всемирном
молодежном фестивале), или же, напротив, гнать в шею из республиканско­
го ЦК и сымать с области ко всем чертям собачьим.
Разумеется, говорить обо всем этом вот так, прямо, нечего было и ду­
мать — даже в молодежном журнале, которому официально отводилась
роль разрешенного левого. Но это уже было делом хитроумного и образно­
го Арсениева пера...
Однако то, что сейчас нес Вилька, расхаживая перед Ворожцовым по
своему бесконечному пеналу и то скрываясь в его дымной дали, то появля­
ясь вместе с сигаретным облаком и нависая над креслом, где сидел Ворож­
цов, было ни с чем не сообразно.
А рассуждал он так. Характер народа, мораль общества, может быть,
ни в чем не сказываются так, как в играх, принятых в этом народе и обще­
стве. (Следовали многочисленные, в основном удручающие примеры из

жизни Спарты, викингов и готтентотских племен.) Великая общепланетная
игра футбол у разных народов и стран приобрела разный характер. И если
бразильский и скандинавский футбол не похожи друг на друга и организа­
ционно, и визуально, то это не случайно. (Следовали устные выкладки и
таблицы, которые, как точно знал Арсений, можно было и не проверять.)
Игра народа — последнее прибежище его непосредственности. Стало быть,
какова наша игра, таковы мы сами.
Ну, а какова наша игра — на этот вопрос достоверно отвечают и матчи
на европейские кубки, и восхитительная история с «Восходом»^.
Здесь Арсений, в общем-то согласный с этой преамбулой, попробовал
возразить, что успехи в кубках — дело все-таки случайное и переменчивое
и два года назад один из европейских кубков принадлежал нашей команде:
что же, национальный характер за эти два года переменилоя? Чушь какаято... Но на Ворожцова посыпались цифры, и была даже привлечена теория
больших чисел, и он должен был замолчать.
Далее Фернандель заговорил о природном артистизме южноамерикан­
цев, который еще и всячески поощряется и толпой, и специалистами, и об
инстинктивной ненависти нашего спортивного жречества к любому свобод­
ному и яркому проявлению личности на игровой поляне.
Арсений снова вскинулся:
— Ну, уж толпа-то наша артистов обожает! Грузчика вон до сих пор
помнят.
Но Вильку эта реплика как будто даже окрылила.
— А что с ним сделали начальники наши, и чем помогла ему твоя тол­
па? Можешь, если хочешь, назвать эту толпу даже народом. Чем он помог
Грузчику, народ, обожавший его полтора десятка лет? Бразильская толпа
позорила своего любимца Пеле, когда он не приехал на похороны несчаст­
ного опустившегося Гарринчи, умершего в относительной нищете. Кого мо­
жет позорить наша толпа, кроме затравленных диссидентов и защитников
правопорядка? Кому из дельцов Спорткомитета разобьют окна или начистят
рыло, когда спившегося Грузчика разобьет инсульт и бесплатное здравоох­
ранение доконает его отупевшие сосуды?
Ворожцов молчал. Фернандель опять ушкандыбал в своих аплодирую­
щих каждому его слову шлепанцах в дымную даль берлоги и тут же снова
навис над Арсением.
— Объясни мне, почему Миха не играет за сборную. Ты знаешь, чем
тренеры сборной объяснили его отсутствие на сборах?
— Не знаю.
— А дело, видишь ли, в том, что у него нет русского характера!.. По­
чему у грузина Михи должен быть русский характер, чтобы он играл в сбор­
кой многонациональной страны? Ты мне можешь ответить?.. То, что иност­
ранцы, так сказать, не мелочась, называют нашу сборную «русские»,— это
понятно. Но когда этот сучий потрох Председатель объясняет победу выиг­
равшей европейский кубок команды, в основном составе которой играют че­
тыре украинца, татарин, армянин и узбек, — это из одиннадцати-то игро­
ков! — наличием у нее русского характера, это как?!
«Что-то новенькое»,— подумал Арсений. Для него все эти мастера, кро­
ме разве не очень хорошо говорящего по-русски хавбека Карена Атовмяна,
были людьми русской культуры или — в иных случаях — русского бес­
культурья. Его гораздо больше смущало не то, что их называли русскими,
не спрашивая у них на это согласия, а то, что ни этот состав команды, ни
другой, более поздний и гораздо более однородный в национальном смысле,
нигде и ни разу не явил того, что почему-то считалось само собой существу­
ющим на полях спортивных ристалищ, — легендарного русского характера.
Команда выигрывала или проигрывала за счет чего угодно: дружеских или,
наоборот, враждебных отношений с мячом, хитрой или дурацкой организа­
ции игры, большей или меньшей наконец тренированности мышц. Пару раз
она напоролась на сопротивление команд, уступающих ей во всех этих" сла­
гаемых так называемого большого футбола. И в этом случае, пожалуй, при­
ходилось объяснять поражение характером, но характером противника, мо­
жет, и национальным. И в обоих случаях этот характер был характером
маленького и самолюбивого народа, вынужденного являть это свое самолю­
бие сплошь да рядом, чего не приходилось делать великому и никем, кроме

своей родной власти, не пуганному народу, который представляла наша
сборная...
Теперь Арсений слушал Фернанделя одним ухом. Он думал о том, что,
если трудно говорить о национальном характере отечественных игроков, то
национальный характер толпы, приходящей на стадион, видимо, существу­
ет, ибо уже на его, Ворожцова, памяти за те сорок лет, что он смотрит фут­
бол, произошли в этом характере изменения, которые трудно не заметить.
— Погоди, Виля, — сказал Арсений. — Ты помнишь, как после войны
стадион принимал индийских футболистов, игравших босиком? Война толь­
ко кончилась. Мы тогда не понимали, что мы все зеки. Толпа сидела на ста­
дионе, чувствуя себя могучим народом, великодушным, жаждущим пока­
зать малым сим. что мы их любим и жалеем за то, что у них не хватает
обуви. За них же болели, даже против своих! А как принимали венгров,
бразильцев? Возможно ли сейчас такое? Теперь «гость» значит только од­
но: «противник», «враг». Я помню, как уж много лет назад я был на матче
«Варяга» против «Интернационале». Тогда еще в раздевалку «Варяга»
Грузчика не пустили, а он только что ушел из футбола. Такие два мальчика
с повязками и комсомольскими значками не пустили. Корреспонденты им
говорят: «Это Грузчик!» Ноль внимания. «Здесь,— отвечают,— дело по­
литическое. Никого пускать не велено». Это надевание гетров и бутс — потитическое дело! Грузчик их, помню, еще хунвейбинами обозвал. А на три­
бунах уже усекли, что это дело, футбол, политическое. Там — уже лозунги,
написанные от руки: «Оторвем макаронникам ноги!» Тебе не кажется, Ви­
ля, что в нас хотят воспитать комплекс малого народа?
Фернандель перестал мотаться по комнате.
— Ну? — сказал он по-уличному, когда это междометие означает выс­
шую степень согласия. — Теперь ты понимаешь, о чем мы должны на­
писать?
Д О Ж Д Л И В А Я НЕДЕЛЯ

Целую неделю не было ни Маковников, ни пьесы, ни Наташи. Маков­
ников не было, потому что лил,ровный несильный дождь, занавесивший ок­
на флигеля. Пьесы не было, потому что была статья. И черт знает почему
не было Наташи. Арсений не хотел звонить ей по причине, не очень внят­
ной ему самому.
Неделю назад он позвонил ей. Подошел муж, сказал, что ее нет дома.
Арсений и раньше изредка попадал на него, когда звонил Наташе. Но толь­
ко сейчас он вспомнил, где он слышал голос — такой характерный, высокий
и будто задыхающийся,— человека, встреченного там, в артистическом под­
вале, тогда, на Пасху. Вот здесь же, в этой телефонной трубке и слышал,
когда Наташе звонил.
Ворожцов с удивлением обнаружил, что личное, хотя и получасовое за­
стольное знакомство с мужем мешает звонить его жене с целью договорить­
ся с ней об очередном свидании. Оказалось, что жертва, имеющая конкрет­
ное да при этом запоминающееся лицо,— это совсем другое дело...
Это было очень неприятное чувство. И отдавало ханжеством. Потому что
звонить-то ведь не перестанешь.
Но пока, во всяком случае, он не звонил, хотя полной уверенности, что
там, с критиком Сукновым, был именно Наташин муж, у него быть не могло.
Он не звонил, но Наташиного звонка ждал. И был неспокоен, потому
что его не было.
В полдень тетя, чувствовавшая сильную слабость, задремала. Раздался
телефонный звонок. Чтобы не будить Августу Александровну, Арсений по­
тащил аппарат в свою комнату. Но тетя вдруг проснулась и, решив спросо­
нья, что Арсения нет дома, подняла отводную трубку. Слышала она плохо
и, не расслышав, кто звонит, дала отбой прежде, чем Ворожцов успел пере­
нести аппарат. Равнодушный гудок, который он услышал, сняв наконец
трубку, вывел его из себя, и он подло нахамил тете, чуть смягчив хамство
якобы заботой о ее сне. Он перестал работать — ждал повторения звонка.
Однако его не было.
Арсений подумал, что надо выключить телефон, чтобы не ждать звонка
и спокойно сочинять статью. Но продолжал лежать на диване и смотреть
на аппарат, как на врага. В вялых мозгах протелепалось дурацкое воспоми­

нание о том, как Валей в молодости проклинал телефон, не дающий ему
спать, потому что матери рано звонили из домоуправления. «Выключи»,
посоветовал ему кто-то.
— Да-а, выключи!..— недовольно протянул Валей.— А если что-ни­
будь интересненькое?
Арсений тогда, улыбаясь, спросил у Вальки, как часто случается «ин­
тересненькое» в шесть утра? Валей ответил, что еще ни разу не случилось,
ну а вдруг?..
Мысли Ворожцова волочились одна за другой, все — не о работе. Лю­
бимое Валеево «нам, татарам, все равно!» (хотя он был вовсе не татарином,
а шорцем) почему-то привело к воспоминанию о Нежинке, наполовину ка­
зацкой, наполовину татарской станице на Урале, где они с тетей провели
эвакуацию. Они жили сначала в татарской, потом, после возвращения с
фронта без ноги хозяйкиного сына — в казацкой стороне станицы. Каждая
из этих сторон у жителей другой называлась «тот край». Однажды Арсе­
ний, когда он жил уже на казацкой стороне, в погоне за сбежавшим петухом-леггорном, своим любимцем, забрел в дальние дворы. Высокий чер­
ный старик в старой казачьей фуражке, сгребавший граблями назём, зло
крикнул ему:
— Марш в свой край!
Арсик стал объяснять, что он теперь живет в этом, казацком, краю, но
старик, подобрав кусок мерзлого навоза^ метко кинул его в испуганного
мальчика и снова крикнул с непонятной Арсению злобой:
— Выковыренный! (Так местные звали эвакуированных.) Марш в свой
край!
Арсений понял, что речь идет не о «том краю», а о каком —- так и не
понял, и что-то мешало ему спросить об этом у тети.
В этой оренбуржской станице, на земле, откуда тянулись его материн­
ские корни, Арсений впервые испытал то, что сегодня с неизмеримо боль­
шей силой, взрослой, догадывающейся уже о земной небесконечности своей,
испытывал он к Наташе.
Там, в Нежинке, была девочка Шура, тоже эвакуированная, из Киева.
По детским ^каким-то, по школьным показателям она была первой девочкой
в их классе! Сейчас Арсению трудно было вспомнить, какие это были по­
казатели и входила ли красота в их число. Сейчас ему казалось, что Шура
была чересчур приземиста и коренаста. Но, возможно, это было впечатле­
нием более поздних, послестуденческих лет, когда он нашел ее в доме на
не пробиваемой августовским солнцем каштановой киевской улице. Глаза
у Щуры, во всяком случае, были очень выразительными во все времена.
Они были карие, как в украинских народных песнях, и это были первые и
последние карие глаза, которые нравились когда-либо Ворожцову, хотя поч­
ти во всех женщинах, которыми он по-настоящему увлекался, хоть капля
украинской крови да текла.
Интерес свой к Шуре десятилетний Арсик тогда, разумеется, не полагал
любовью. Но сейчас ему казалось, что это была именно любовь. Он тогда
думал о Шуре все время, и ему очень хотелось от чего-нибудь ее спасти.
Где и было у него ощущение сбывшейся мечты, так это там, в Нежинке,
когда Шура, разговаривая с ним у обледенелого колодца, куда их одновре­
менно послали за водой старшие, вытягивала тяжелое ведро и упустила во­
рот. Растерявшись и боясь, что ведро разобьется, то есть вода, встретивши,
сомнет его, девочка неловко попыталась перехватить раскручивающуюся
все сильнее металлическую ручку ворота, сверкавшую уже, как самолетный
пропеллер, поскользнулась на приколодезной наледи, и ворот сильно заце­
пил ей голову. Из рассеченного ближе к виску лба полилась кровь. Арсе­
ний втащил ставшую вдруг вялой Щурку в стоявшие у соседнего с колод­
цем двора чьи-то сани, и, никого ни о чем не спрашивая, погнал худую со­
ловую кобылку на другой конец станицы, в МТС, при которой был меди­
цинский пункт. Он сам не ждал от себя такой прыти: сани были чужие, он
не знал —- чьи, Вдруг такого же злого казачьего старика, как тот, кинув­
ший в Арсения мерзлым навозом? Это была кража, как сказали бы сей­
час — «угон». Но он был испуган и счастлив, как никогда, потому что Шуркина голова тряслась у него на коленях и Щуркины глаза, теперь не сме­
лые и не насмешливые, то закрывались, то смотрели на него послушно и
доверчиво.

Травма оказалась нестрашной. На тех же санках от отвез девочку с пе­
ревязанной головой к ее матери и привязал кобылу к тому же сложенному
из камней, промазанных жидким и засохшим кизяком забору, с колышком
специально для этой извозной надобности. Никто ничего и не заметил. Та­
кого полного счастья, как испытанное им на обратном пути, когда страх за
Шурку прошел, а страх перед возможным возмездием за угон чужой ло­
шади был пустяком по сравнению с благодарными и ласковыми глазами де­
вочки, он не испытывал долго потом...
Зазвонил телефон, и в снятой Ворожцовым трубке объявился Наташин
голос. Как ни в чем не бывало она объявила, что сегодня есть возможность
получить крытый корт здесь же, рядом, на Олимпийском стадионе. Что
думает по этому поводу Арсений? Ворожцов сказал, что вечером он дол­
жен быть на матче.
Но матч — это вечером, а корт — днем, сказала Наташа. Они догово­
рились, что он заедет за ней...
Арсений подъехал к стене Стародевичьего монастыря. Минут десять он
ждал Наташу. В последнее время она вернулась к своей, побежденной им
было привычке немного опаздывать. Потом он смотрел, как она идет к нему
по околомонастырскому скверику, обходя лужи неприязненно и так лениво,
как будто не то что в теннис играть, а просто двигаться ей было трудно.
В светлом и уютном зале на один корт, где, кроме них, никого не было,
Наташа преобразилась: стала быстрой, азартной и, как всегда на корте, ко­
кетничала с Ворожцовым, как будто видела его впервые. Ему в ответ по­
лагалось быть строгим и невозмутимым, этаким сэнсеем. Она любила, что­
бы он иногда прикрикнул на нее или спародировал ее неловкое движение,
ей самой казалось, что в этих случаях она снова влюбляется в него, как
там, на окруженных туей и тамариском асфальтовых растрескавшихся кор­
тах Голубого залива.
Ее голубая и широкоплечая фигурка со светло-коричневыми быстро мель­
кающими руками и ногами металась напротив Арсения целых полтора часа,
а потом вдруг совершенно обессиленно и беспощадно женственно упала на
сваленные в углу зала маты. Арсений подошел и наклонился над ней, ре­
шив, что на матч он сегодня не пойдет. Наташа, однако, тут же поднялась и
отправилась в душевую.
Ворожцов не обнимал ее уже очень давно. И, растираясь после душа
жестким полотенцем, не испытывал уверенности в том, что это произойдет
сегодня. Правда, в нем жил и какой-то подлый интерес к тому, что приду­
мает сейчас Наташка, чтобы этого не произошло. Скажет, небось, что, зная
о сегодняшнем матче, договорилась повидаться с какой-нибудь подругой.
Наташа вышла из душевой и услышала то, что и боялась услышать:
— Знаешь, Наташка, я, пожалуй, пропущу сегодняшнюю игру...
Зато Арсений оторопел, услыхав в ответ от ненавидевшей и презирав­
шей футбол Натальи:
— А ты не хочешь взять меня с собой на футбол?
— Тебя? На футбол?! И в такую погоду?
— Ну и что? Посидим с тобой вдвоем под одним зонтиком.
Подивившись ее изобретательности, Арсений завел мотор, и его зама­
рашка, разбрызгивая лужи и не успев как следует разогнаться, въехала на
идущую вдоль пупырчатой поверхности Реки асфальтовую дорожку, приво­
дящую к футбольному ядру Стадиона.
Весь матч Наташа просидела под одним с Арсением зонтиком молча,
прижавшись к его плечу. При этом у него было полное ощущение, что под
его зонтом никого, кроме него самого, нет.
Перед началом игры она сказала, хотя он ни о чем не спрашивал, что
звонила ему много раз, но то неверно соединялось, то было еле слышно, а
попадала все на Августу Александровну, у которой и так плохо с ушами...
Словом, не везло.
В перерыве Арсений спросил ее, как она провела Пасху. Наташа отве­
тила, что была с Борей и его новым дружком критиком Сукновым, не нра­
вящимся ей, в артистическом подвале Дома искусств.
Ворожцов удержался от того, чтобы повернуться и посмотреть на нее.
Но когда они ехали со Стадиона и она сказала, что ей сегодня надо порань­
ше вернуться домой, он ни слова не сказал и затормозил напротив мона­
стырской стены.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ У ИСТУКАНОВ
Истуканы испытывают к миру живых гораздо больший интерес, ^чем
кажется людям. В конце концов их судьбы зависят теперь от людей не
меньше, чем в свое время людские судьбы зависели от них, от тех, кому
предстояло стать истуканами.
Великий Педиатр интересовался людьми, как ни один другой памят­
ник. Он пристально следил за ними, склонен был преувеличивать их воз­
можности, и это ему перворлу пришло в голову, что и Хирург, и он сам, и
Вожденок, и Классик, и Девушка, не ведавшая своих родословных кор­
ней, — все они кровные чада не только своих родителей, большей частью
известных по жизнеописаниям знаменитых своих детей, но и тех грубых и
сильных мужиков, которые шлепали их, еще, можно сказать, сырых, по
разным закоулкам их фигур, формируя тела, в которых предстояло оби­
тать их душам. Впервые это пришло ему в голову в сорок девятом году,
когда ваявший его мастер перед смертью пришел взглянуть на свое дети­
ще, и Педиатр внезапно почувствовал с горечью, что вот уйдет из жизни
этот нестарый еще человек со всеми признаками канцера в последней ста­
дии на лице — и не останется в ней никого, кому был бы интересен тяже­
лый металлический истукан, с трудом стоящий на больных ногах на углу
старинного городского сквера.
В тот же вечер Педиатр поделился своей мыслью о фактическом дву^отцовстве их, истуканов. Он послал импульс с неторопливой студенческой
парочкой, отрешенно бродившей по весенним Маковникам, и стоял, груст­
но задумавшись и не ожидая быстрых реакций своих коллег на это сообще­
ние. Каково же было его удивление, когда с визжащей и улепетывающей,
видно, от трудолюбивого живодера беспризорной шавкой к нему довольно
скоро принеслось с Бичевки живейшее возражение кого бы вы думали?
Да, да, Вожденка.
Педиатр вначале удивился, потому что Вожденок обычно не вмешивал­
ся в сколько-нибудь теоретические разговоры памятников. Однако, недол­
го поразмышляв, понял, будучи истуканом, созданным в стране величай­
шей дружбы народов, что эта его гипотеза не могла не взволновать и не
могла понравиться каменному члену Политбюро. Дело в том, что Вожденка
лепил скульптор по имени Лев Аронович Магазинер. Таким образом, выхо­
дило, что если Педиатр прав в своем предположении, то, стало быть, Вож­
денок некоторым образом — памятник-еврей.
Один памятник-еврей (по первому отцу, сапожнику, а не по второму,
скульптору) уже был в составе бронзово-каменно-гипсового Политбюро. Он
стоял в одном из павильонов столичного метро, носившего тогда его имя.
Педиатр не стал осуждать Вожденка за его ненаучные и несостоятель­
ные, отчасти даже мальтузианские доводы, потому что понимал его ужас.
В самом деле, два памятника-еврея в составе одного Политбюро — для со­
рок девятого года это было многовато!
Тем не менее реакция Вожденка развеселила Педиатра. Он сообщил о
ней Великому Хирургу. И они вдвоем тотчас послали на Бичевку импульс:
гипотеза, мол, полностью подтвердилась новыми научными данными, со­
гласно которым памятник князю — основателю Столицы, недавно постав­
ленный напротив Столсовета, несомненно, памятник-удмурт, а памятник
Лермонтову, который существует еще только в проекте, — памятник-армя­
нин, ибо проект принадлежит выходцу из Нагорного Карабаха...
Терапевт точно помнил, что импульс этот они послали со Шкодником,
в ту пору тоненьким черномазым старшеклассником с Одоленского, прия­
телем Нестареющего Полуночника и Задумчивой Плеши, тогда еще не за­
служивших своих нынешних прозвищ. Валей, идя по направлению к школе,
около которой стоял Вожденок, сам не догадывался, что шкодничество его
достигает уже почти инфернальных уровней и что он участвует уже в розы­
грыше столичных памятников.
Впрочем, разве догадка Педиатра не содержала в себе ни грана исти­
ны и была простым розыгрышем? Кто ответит...
Что касается Шкодника, то в настоящую минуту он идет мимо Блаженки со своим старым приятелем Задумчивой Плешью, и в профиль особенно

хорошо видно, как свисает над сползшим почти на чресла поясным ремнем
его круглое пузо, похожее на чрево эскимосского божка и приобретенное
Шкодником в его бесконечных восточных командировках, то и дело предо­
ставляемых ему теряющимся перед Валеевой инициативой государством.
— Ты знаешь, — удивлялся Кирилл, — Арсик как-то так написал про
этот их с Вилькой футбол, что хочется бежать из страны.
— Из-за футбола? — удивился Валей.
— Да футбол в этой их статье — только повод, привязка, факты, про­
тив которых нечего возразить и в которых вся наша ложь — как в зерка­
ле... Идеи, конечно, больше Вилины, но написано! И — зло, смешно. Мы с
Ксанкой оборжались... До чего все-таки Арсений талантливый!..
— Что ты! — сказал Валей, и во всех других регионах мира это воск­
лицание означало бы скорее удивленное несогласие, но в Маковниках в
последнее время оно употреблялось в смысле прямо противоположном:
о чем, мол, ты говоришь, разве тут есть о чем спорить, это же очевидно-!
— И тоже — не реализовался, — продолжал Кирилл. — Что это за де­
ло для него — описывать, как судья офсайд проглядел.
— Ну, у него в столе полны ящики всякого такого, им сочиненного, не
про офсайд.
— Да ему уже пятьдесят. А кто, кроме нас, это, которое не про оф­
сайд, видел?
— Что ты!.. Мы, Кира, страна Челкашей. Все не своим делом зани­
маемся.
Тут Кирилл вспомнил, что Александра Петровна, их учительница ли­
тературы, так и не добилась от Валея, чтобы он прочел горьковского «Челкаша».
Валей задумчиво продолжал:
— Я тут хоронил одного... Так могильщик романо-германское отделе­
ние закончил. «Добавьте,— говорит,— родственники, полсотни. Сейчас
дружок придет — он из Гнесинского, в настоящую минуту на том конце
кладбища жмурика лабает, — мы вам в чистом песке отроем. Ну, потеряе­
те час — лежать-то ему, покойнику вашему, чай, до страшного суда». А мы
уж полдня потеряли: катафалк не приехал. Приехал в?яесто него дядька на
«Запорожце». «Извините,— говорит,— дорогая супруга усопшего,— рай­
онный депутат вне очереди помер, не волнуйтесь,— говорит,— его па
ближнее кладбище повезли, много времени не отнимет».
Кирилл покосился на Валея. Тот был грустен.
— Да, — сказал Кирилл неуверенно, — страна, пока над своими мерт­
выми вдосталь не наиздевается, — не похоронит.
Он поинтересовался у Валея, почему его не видно во флигеле. Оказа­
лось, что Валей снимает возле Большого Кольца однокомнатную квартиру.
«Для работы», — пояснил он.
— Это там, недалеко от Планетария. Ну, знаешь, где Обезьян жил.
«Обезьяном» Валей называл Малютия Скуратовича Кегеберию, в ин­
тернациональной своей широте не придавая значения разнице между ар­
мянскими и грузинскими флексиями, ибо справедливо полагал, что у мер­
завцев нет национальности.
Возвращаясь в Одоленский, приятели прошли совсем близко от Педи­
атра. И тот подумал, что отечная желтизна, которая впервые стала очевид­
ной на крепком, как бы копченом лице Шкодника,— плохой признак и го­
ворит о том, что сабантуи, той и прочие дастарханы его восточных коман­
дировок не проходят так, даром.

ВОРОНЬИ ТОРЫ
Статья была написана. Арсений прочитал ее Фернанделю. Потом Фер­
нандель прочитал ее Арсению. Арсений читал скороговоркой, а Фернандель
с выражением; они были похожи: один — на артиста Театра-на-Жиганке, а
другой — на корифея Академического Государственного.
Закончив чтение, Фернандель обнял Арсения и признал, что все во-

рожцовские изысканно выточенные стрелы попадают в цель: и читателю
все ясно, и цензуре придраться не к чему.
Ворожцов был свободен. Можно было возвращаться к пьесе.
Лето набирало ход стремительно, как Наташина «трешка» на выезде
из их двора: за окном слышно было, как свистело, проносясь сквозь тяже­
левшую листву, эфирное тело июня. У Ворожцова появилось привычное в
это время года больное ощущение проходящего мимо й даром времени со
всей его прелестью именно июня тысяча девятьсот восемьдесят такого-то (а
раньше — восьмидесятого, а позже — девяностого), который до скончания
мира уже не повторится.
Надо было садиться за стол. А вечером надо было идти отсматривать
«четвертушку» кубкового финала. И не было сил оставаться в пыльных,
темноватых от заросшего ветками окна стенах.
Ворожцов взял тетрадь, ручку, прихватил толстый клетчатый плед и
покатил на Вороньи горы. Там гуляли редкие парочки. Под его люби­
мым кленом, откуда как на ладони были видны все Маковники, было пу­
сто, светло и прохладно. Земля под пледом была самую чуточку холоднее,
чем хотелось, но это тотчас забылось, как только закрытые глаза помогли
Ворожцову оказаться в длинном и нескладном, но обжитом до примитивно­
го уюта бараке Акционерного Камчатского общества, знакомого ему по
рассказам тети да по какому-то праощущению, правоспоминанию того, что
и детством называть было рано: его там только вынашивали.
Там начиналась его жизнь, и там начиналась его пьеса.
Один из ее героев, Павел, уехавший со своей женой Лизой на Камчат­
ку строить Петропавловск, полюбил другую женщину, немолодую уже, но
красивую значительной и не сулящей ее обладательнице добра красотой.
Она приехала на Камчатку с мужем. Ни у той, ни у другой семьи не было
детей.
Поздняя любовь Павла и чужой жены приводит к беде. Женщина за­
беременела, но врачи предупреждают: благополучно родить она не сумеет.
Ребенок, может, и будет здоровым, но для матери шансы выжить в кам­
чатских медицинских условиях минимальны. Женщина знает, что Павел
всю жизнь мечтал о ребенке, что красота ее на излете, и, скрывая от
Павла, пропадающего целыми днями на работе, предупреждение врачей,
решает сохранить ребенка. Роды оказываются смертельными для нее. И Па­
вел остается с новорожденным младенцем на руках. Исстрадавшаяся и
проплакавшая за год разрыва с мужем Лиза, забыв про обиду, кидается
ему на помощь и становится младенцу заботливой и умной матерью.
Так начиналась пьеса «Камчатка». И так начиналась жизнь ее автора,
который как раз в этой своей вещи ничего не хотел придумывать, потому
что считал, что все за него придумала сама жизнь.
Арсений любил театр с детства. И с детства ему мешало, что в зритель­
ном зале сидят, кроме него, другие люди. Часто им смешно не там,, где
ему. И наоборот: у него возникал комок в горле, а сидящие рядом девочки
вырывали друг у друга конфету. Он мечтал о несбыточном: он сидит в углу
своей любимой тахты, тахты-скакуна, тахты-лодки, тахты-танка, а перед
ним, в маленьком каком-нибудь ящичке, разворачивается театральное зре­
лище. Для него одного. И — никого вокруг!
Он тогда и не знал о близком уже вторжении в дома наглой и жизне­
творной серо-голубой энергии. Она сделает его мечту реальной и одновре­
менно докажет ему, что театр — это именно множество людей с разными
реакциями, глядящих на одно И то же действо, заставляющее их в конце
концов почувствовать себя единым сообществом или стремительно забыть
о том, что только что видели.
Этот мерцающий монстр с птичьей кличкой «Ти-ви» то и дело приводил
в дом Ворожцова, в маковническую его крепость, людей, которых хозяину
в голову бы не пришло пустить на порог.
Иногда они оказывались интересны ему.
С любопытством разглядывал он, например, критика Валериана Сукнова, рассказывающего об органической близости Александра Блока почвен­
ничеству, об особой русскости его характера, сказывающейся даже во внеш­
них проявлениях.

У Ворожцова возникало ощущение, что критик говорит не совсем то,
что думает. Он казался умнее своих слов. И было похоже, что он хочет
убедить кого-то, куда менее умного и образованного, чем он сам, в чем-то,
что способно подтолкнуть этого не очень думающего, но очень жаждущего
действий слушателя к решительным жестам и поступкам.
Блок у Сукнова выглядел удалым, хоть и не без трагического всхлипа,
добрым молодцам в красной рубашке, как у певца Ивана Суржикова, ко­
торого только что перед этим показывало то же Ти-ви.
Арсений пытался представить себе такого Блока, этакого Алешу Попо­
вича, среди его славящегося своей чисто немецкой аккуратностью и педан­
тичной системой архива. Не получалось...
Ворожцов лежал с закинутыми за голову руками, временами перево­
рачиваясь на живот, чтобы записать в тетради что-либо, на что он набрел
в результате раздумья и что могло позабыться в дальнейших размышлени­
ях. С полчаса над ним свистела какая-то птица, как тогда, на бременском
кладбище, хотя деревья были разные и птицы, кажется, тоже... По реке
иногда с шумом проходила «Ракета», и занудливый голос гидши объяснял
приезжим, где они находятся и чем это место интересно...
Арсений любил свою мачеху больше отца, неласкового человека, же­
сткого в своей прямоте и честности. В конце первого акта была сцена, где
Павел хладнокровно обижал Лизу. Арсений вдруг с дикой чувственной си­
лой вспомнил единственное, что он помнил о мачехе, про которую тогда ду­
мал, что она мать: сквозняковый запах ее духов и полные слез серые глаза,
спускающиеся с висков как бы чуть под уклон. Ему опять стало жалко
ее так, что это мешало работать. Захотелось вычеркнуть сцену, о которой
он сейчас размышлял, словно он таким образом мог защитить мачеху от
прошлой обиды. И от того, что в результате своей жизни он все-таки стал
называть ее про себя «мачеха», хотя она этого никак от него не заслужила.
«Я все-таки, наверное, не настоящий писатель,— подумал Арсений.—
Настоящему и в голову не придет хотя бы одно только предположение вме­
шаться в поступки своих героев. Настоящий, он из породы демиургов, он
в этом близок Богу. Нельзя гнать к добру под конвоем. Когда утверждают,
что если бы Творец был, то Он не допустил бы того-то и того-то, — не по­
нимают, что истинный творец предоставляет своим созданьям прежде всего
свободу совершать то, что им свойственно. Иначе и Небесный Творец был
бы ремесленником, вроде среднего члена Союза писателей».
Ворожцов перевернулся на живот и дважды отчеркнул на полях тетра­
ди то место, где отец и мачеха вели себя не так, как ему бы хотелось: бы­
ли хуже. Это означало, что сцена остается в прежнем виде. При этом Ар­
сений испытал странное чувство, близкое к стыду от того, что он не может
сделать для своих мертвых даже такой малости.
Воздух внутри кленовой кроны, еще полчаса назад пропитанный сол­
нечным светом, заметно побледнел. Птица давно улетела. Ворожцов по­
смотрел на часы. У него было еще минут сорок. Он стал думать о том, нуж­
ны ли в «Камчатке» развернутые ремарки. Ему казалось, что хорошему
режиссеру ремарки только мешают: ограничивают фантазию, которой до­
вольно и текста. Но до режиссуры было далеко, а ему так хотелось пере­
дать сам воздух камчатской зимы, черное стекло окна, отделяющее уют ба­
рака, пахнущего моржовым жиром и парижскими, доставляемыми из Япо­
нии духами, от беспросветного воя ездовых собак, воя, который, казалось,
был самим воздухом зимней Камчатки. Черт его знает, как образовался
этот вой в Арсениевой памяти, — тетины рассказы тут были ни при чем.
Неужели он, увезенный с Дальнего Востока во младенчестве, мог вдохнуть
его на всю жизнь? Да и младенчество его проходило уже не в бараке. Не­
ужто материнская плоть, обреченная на скорую гибель самим его, Арсика,
возникновением в ней, торопилась подарить ему хоть какие впечатления,
не отгораживая его глухой стеной от мира, где воют эти страшные собачки,
которые, даст Бог, полюбят ее дитя.
Сорок минут прошли...
Возвращение на машине с Вороньих гор в Маковники через метромост
заняло пять минут. Возвращение из камчатского зимнего барака на июнь­
ский вечереющий Олимпийский стадион заняло гораздо больше времени, и

Ворожцов на этот раз даже не глянул на то, чем всегда любовался: на рос­
кошные заречные кущи государственных дач, тянущиеся напротив много­
численных сооружений для ристалищ.
Едва Ворожцов появился в ложе прессы, его окликнула компания спор­
тивных журналистов, державших про запас лишнее место. Оно оказалось,
к удивлению Арсения, рядом с Сережей Левшиным. Ворожцов ожидал уви­
деть его на поле. Но тот сидел во всем вельветовом и играть явно не соби­
рался, хотя команда его усиленно колотила по воротам, в которых разми­
нался дружок Левшина, куда более шустрый на прыжки, чем на разговоры.
— А ты чего же не на поле? Нездоров?
— Почему нездоров? Здоровей некуда... Отцепили.
Ворожцов знал, что отчислить Левшина так просто не могли. На нем
держалась вся армейская атака.
— Режим, что ли, нарушил?
— Зачем — режим?..
Левшин был загадочен и значителен. Сидящим рядом журналистам
пришлось объяснить Ворожцову, что Сергей демобилизовался, отказавшись
от офицерских звездочек, которые, как уверял его начальник команды,
«плечей ему не отдавили бы». Отказался он и от дальнейших выступлений
за свой клуб, надумав переходить в интересную и далеко на бедную рес­
публиканскую команду. Никто его, конечно, из РХВЧ не отчислял. Наобо­
рот, руководство клуба вело за него упрямую и, как быстро понял Арсений,
беспощадную борьбу.
— А чем тебе РХВЧ не подходит? — спросил Ворожцов просто так,
приблизительно зная, что может ответить ему техничный и неглупо рассуж­
дающий на поле форвард. Левшин, однако, его удивил. Он помолчал, ви­
димо, складывая в уме фразу, которая бы его устроила, и спустя минуту
мрачно произнес:
— Я не собираюсь играть в команде, где ежедневно попирается чело­
веческое достоинство.
Это было так неожиданно и так непохоже на озорника и подковырщика Серегу, что кто-то из журналистов заржал. На что Левшин тут же ото­
звался:
— Не вижу смешного.
Его поддержали...
К перерыву РХВЧ проигрывало два мяча. И не видно было, как при
такой игре их отыгрывать.
Судья свистнул на перерыв. Все потянулись в пресс-бар, куда собрал­
ся было и проголодавшийся Арсений. Но сверху, с трибуны, его опять
окликнули, и он увидел, как к нему сбегает по бетонным ступенькам груз­
ный, но легкий на ногу человек, который вел в журнале «Молодость» от­
дел спорта и информации. Его звали Коля Гречанинов. Ворожцов не знал,
успел ли Гречанинов прочесть их с Фернанделем статью, и решил не спра­
шивать о ней, если Коля об этом сам не заговорит. Но Гречанинов для то­
го и бежал к Ворожцову, чтобы сказать:
— Молодец, старик! Оба молодцы: и ты, и Рискин.
Он был опытный редактор и, видно, хорошо знал, кто из его авторов
чем силен.
— Это то, что надо. Если пробьем — будет бомба.
— А пробьете?
— Есть шансы на выигрыш.— Гречанинов на минуту задумался.—
Пока об этом говорить рано, но... В случае, если будут заторы с появлени­
ем в «Молодости» имени Рискина, псевдоним, я думаю,— нормальный вы­
ход?
Ворожцов, который уже направился было к пресс-бару, остановился.
■
— Совершенно исключено, — сказал он. — Мы и статью-то для вас
писали с целью создания прецедента: вот, мол, все нормально, Рискина пе­
чатают в центральной прессе. Это для,нас крайне важно. Крайне! Ты по­
нял, Коля?
— Да понял!.. Я просто на всякий случай спросил. Даст Бог, все бу­
дет в порядке.

В бар идти было поздно. Судья выводил игроков.
Сережины одноклубники теснили, давили, душили противника, но
единственно, чего добились,— на предпоследней минуте забили гол. Сде­
лал это взявший на себя игру тоненький высокий хавбек, подрезавший гляч
над вышедшим из ворот голкипером.
— Ничего исполнил. В манере Грузчика, — заметил старый репор­
тер, сидевший по другую руку Левшина.
— В порядке парень. Тоше уходить собирается,— отозвался Сергей.
Со стадиона Ворожцов вернулся домой. Наташа не звонила.
УТРО ПАРИКМАХЕРА

Вот казалось бы, ну что бронзе, гордой и вечной по сравнению с жал­
кой плотью человеческой, до иных хулиганских выходок этой плоти? Ан
нет! Унизительно делать вид, что целиком занят разглядыванием черепа,
когда на тебе прерывистым от складчатой поверхности бронзового сюрту­
ка мелом начертано: «Херург хренов».
Можно понять и простить автора надписи, плохо одетого измученного
вида мужичка: небось, в клинике имени Великого Хирурга, здесь же, за
спиной памятника, зарезали у бедняги какого-нибудь дорогого человека, не
справившись с вульгарным аппендицитом. Но все равно — обидно.
И ведь идут, читают, кто улыбнется, кто так пройдет, а стереть позо­
рящую надпись ни у кого времени нет.
Ну вот, наконец, похоже совестливый человек старой закалки: остано­
вился, выйдя с клинического двора, почитал надпись, покачал головой, по­
рылся в карманах, вынул не то носовой платок, не то чайное полотенце, пе­
реступил цепи, окружающие постамент, встал на цыпочки, дотянулся и
стал, бормоча что-то, стирать мел. О чем он бормочет?
— Ничего, ничего!.. От какого слова, этот писатель думает, ваша про­
фессия? «Хер-ург»! Ну, ничего страшного. Подумаешь: у вас — спереди,
у меня — сзади...
A-а, так это же Парикма-хер! Натан, кажется, Борисович. Постарел.
Хотя еще крепок. А ведь лет — сильно больше восьмидесяти. Видно, опять
жена в больнице...
Натан Борисович давно заметил, что события дня непонятным обра­
зом связаны с тем, какой ритм выбивают с утра капли, капающие из его
кухонного крана. Какой-то в нем был непорядок, зазорчик или, наоборот,
уступчик какой-нибудь, видно, образовался в его устройстве, потому что за
то время, что несколько капель равномерно вытекали из крана и чпокали
по раковине, как молоточки ксилофона, скапливалась, похоже, еще одна
дополнительная, незапланированная капля. Она-то и создавала музыкаль­
ный ритм этого водометра, этого аквафона, всякое утро разный, что зави­
село уже скорей всего от водонапора. Натан Борисович — человек очень
музыкальный. Когда была жива соседка Елена Сергеевна, она аккомпани­
ровала ему на пианино, и он пронзительным канторским голосом, достав­
шимся ему в наследство от деда, пел классические русские романсы. Про
его совершенно особенный тембр Арсений как-то сказал:
— У Натана Борисовича мистический тенор.
Уж парикмахер понимал в ритмах и едва услышал, подойдя утром к
раковине: «Кап-кап-и-как-кап, как-кап-и-как-кап, кап-кап-и-кап-кап-капкап-кап!» — как сразу ше понял, что из крана льется марш, и, стало быть,
день пройдет в боях и сражениях с медицинским начальством, от которого
зависит судьба его супруги, Галины Евдокимовны.
Ночь была нелегкой, потому что на лавке во дворе какой-то бродячий
и, видно, подвыпивший менестрель козлиным голосом с модными теперь
вокальными «затычками» вопил один и тот же куплет незнакомой Натану
Борисовичу песни:
Полем, долем, полем,
белым полем дым.

Волос был чернее смоли —
стал седым.

В три часа ночи на него из окна второго этажа дома напротив заорал
доведенный до истерики жилец:
— Заткни свою гадость!
Певец даже не сбился с ритма. В козлетоне его была драматическая
отрешенность, делающая справедливое негодование измученного старика
в окне второго этажа мелким, эгоистичным, почти непристойным. Натан
Борисович понял, что не заснет, и стал думать о том, что тот, кто орал из
окна, и есть герой песни того, кто орет на скамейке: это у него, оравшего
из окна, «волос был чернее смоли, стал седым», это о его прошедшей мо­
лодости сейчас сокрушается тот, орущий на скамейке. Стариком двигала
злая истрепанность нервов, молодым — высокое сочувствие уходящей жиз­
ни, воплощенное им в искусстве, как он его понимал.
Прошло полчаса, и Натану Борисовичу стало ясно, что в данном слу­
чае высота трудно переносима, а мерзкая обывательская ограниченность
права, и он подошел к окну, чтобы своими средствами воздействовать на
юношу, но тот вдруг сам замолчал и, похоже, удалился в темень. Конечно,
если бы Галина Евдокимовна была дома, а не в больнице, Натан Борисо­
вич нашел бы управу на добра молодца, покусившегося на ее сон. Но его
одиночеству песня не сильно мешала.
Серега Зримые Черты прав, и эти нынешние юнцы не похожи на Арсика, Валея, Потапа, которых старый парикмахер знал с их младенчества,
когда они, изображая автомобиль «линкольн», носились по двору с кри­
ком «А-у-а!», именно так их грязные и жадные ушки доносили до них гу­
док автомобиля, на котором евдил Персональный пенсионер, не бывший
еще тогда пенсионером: особнячок, где он тогда жил и откуда переехал
значительно позже в новый многоэтажный дом, здесь же, по соседству, сто­
ял на Алпатьевском, был окружен забором и недоступен для огольцов из
соседних дворов.
Каждое поколение создано, чтобы удивлять предыдущее. Внук понят­
нее деду, чем отцу. Каждый из этих нормальных бичевских пацанов, вы­
росши, хоть раз да удивил Натана Борисовича. То Алька Гопин, этот «гу­
сар со шнобелем», как звал его старый парикмахер, этот метр, если счи­
тать с кепкой, оказывался великим ходоком и покорителем женских сер­
дец. То приблудившийся ко двору и ставший своим, маковническим, Биля
Рискин, войдя в комнату Натана Борисовича и обнаружив там большой
цветной портрет только что умершего Цоколя в раззолоченном мундире,
произнесет такое, от чего у Галины Евдокимовны случится сердечный при­
ступ:
— Я бы лучше фото Люськи-Сахарницы повесил: по крайней мере да­
ет, что обещает.
А Валька Кулумбашев? Когда этот сын дворничихи, так и не собрав­
шейся хоть чуть-чуть поуправлять государством, так хорошо понял все го­
сударственное устройство, что в две минуты расправился с новым комму­
нальным начальником, придумавшим брать взятки с их парикмахерской.
Когда Натан Борисович, еще во время своего брадобрейства в армии Эйхе
знавший некоторые такие загибы, которые ныне позабыты даже при всеоб­
щем, не исключая интеллигентных граждан, интересе к мату,— когда, пов­
торяем, Натан Борисович объяснил этому начальнику, что с него, Натана
Борисовича, где сядешь, там и слезешь, — так этот начальник стал проде­
лывать с их парикмахерской разные производственные штучки, от которых
работать стало невозможно. Но на его, начальника, беду Валею в ту пору
не подвернулось ничего более интересного.
— Партийный? — спросил он у Натана Борисовича про его врага.
— Конечно, о чем ты говоришь! Он же заведует!
— Не еврей?
— Какой еврей? Я же говорю: он заведует!
— Это даже лучше, — почему-то решил Валей и тут же отправился в
Исполком, где обитал искомый супостат.

Натан Борисович, опасаясь за последствия, пробовал остановить его,
иногда пуская в дело даже и традиционные загибы. Но Валей, взявшись за
дело, становился неуправляемым. Он только забежал к сыну Люськи-Сахарницы, ставшей к тому времени вполне солидной торговой дамой, и вы­
шел от него в свитере, на котором желтым по черному было написано:
«Университет Хайфы». Что он делал в Исполкоме, до поры до времени ни­
кому не было известно, потому что на другой день Валей отбыл в очеред­
ную восточную командировку: не то на БАМ, не то на Тайшет.
Но к изумлению всей парикмахерской, отношение вредного начальни­
ка к их коллективу вполне внятно переменилось. Не то чтобы он их возлю­
бил, но, похоже, стал опасаться. Во всяком случае, оставил в покое.
Лишь по возвращении Валея открылась причина этой перемены.
Валей в связи со свежими сибирскими впечатлениями сначала даже
не понимал, о каком начальнике спрашивает его Натан Борисович. А когда
понял, скучно, как о рядовом и не очень удачном своем изобретении, в
двух словах объяснил соседу, что просто пообещал этому боссу: если он не
оставит в покое парикмахерскую, что на углу Одоленского и Колтунова, то
в очень скором времени получит на свое имя вызов из Израиля от родст­
венников. И вот пусть тогда доказывает своему партийному и советскому
начальству, что родственники у него только в Крыжополе: доказать это
будет еще труднее, чем мастерам из Натановой парикмахерской дока­
зать факт имевшего места вымогательства.
Ну? Где они этому учатся?
Сегодня в беседе с заведующей отделением, не желавшей перевести
Галину Евдокимовну из больничного коридора на освободившееся в палате
место, Натану Борисовичу очень не хватало Вальки с его прохиндейски­
ми мозгами. Заведующая показалась парикмахеру антисемиткой, что было
особенно отвратительно в молодой и миловидной женщине. Боевое настро­
ение Натана Борисовича, которое так тонко подметил его кухонный кран,
натолкнулось на непробиваемость этой стерильной блондинки. Натан Бори­
сович ушел ни с чем, еще больше сокрушаясь от того, что, если упрямство
докторши и впрямь объясняется ее юдофобией, то за что должна страдать
бедная Галина Евдокимовна, дочь калужской крестьянки и сокольническо­
го старовера, бывшего старосты последней в Столице старообрядческой
церквушки?
Стерев надпись, позорящую Хирурга, старый парикмахер медленно на­
правился вдоль Большой Хирургической, и его широкоплечая, похожая на
кубик фигурка исчезла за медленно ли, быстро ли, но цо большей части
уже с утра безрадостно движущимися людьми.
И Великий Хирург вспомнил, как он впервые увидел нестарого еще
тогда парикмахера. Тот в воскресенье шел со своей поповной — или кем
она была? — и с удивлением рассказывал, что стриг сегодня известного
гипнотизера, так этот гипнотизер во время сеанса массового гипноза
усыпляет весь цирк.
— Как вы это делаете, что они у вас все спят? — спросил парикма­
хер своего клиента.
— Ай, перестаньте,— будто бы печально ответил гипнотизер,— на­
род так устал...
Хирургу показалось, что парикмахера привлекала не столько сама
нехитрая реприза артиста, сколько его, тоже усталое бесстрашие: так го­
ворить с малознакомым человеком!..
Видимо, Хирург был прав, потому что, услышав рассказ мужа, спут­
ница его взялась за сердце и огляделась вокруг, устрашенная уже дер­
зостью мужнина рассказа.
К счастью, никого, кроме Хирурга, вокруг не было. Он же был вне
подозрений.
Все-таки в жизни истуканов есть свои преимущества, подумалось ве­
ликому Хирургу.
Н АТА Ш А И ПАМЯТНИК ПЕДИАТРУ

Как-то позабылось об этом сказать, а надо бы: памятник Педиатруто не простой — двухфигурный. Правда, вторая фигура, вернее фигурка,

как бы и не в счет: очень уж маленькая, издали даже и малозаметная.
Тем не менее вот она: крохотный здоровенький мальчишка в длинной ру­
башонке, тянущийся к своему спасителю со всем улыбчивым до­
верием.
Чудный этот младенец был очень памятен Наташе, потому что один
из самых своих тяжелых разговоров с Арсением, разговор о том, что ей
хочется ребенка, она провела, уставив взгляд в этого металлического
(при том, что пухлого) мальчика. Его ангелоподобность способна была
скорее отвратить от деторождения. Но в ту пору они с Арсением испыты­
вали такую полноту чувств, которой сама Наташа не ожидала. И о сво­
ем желании ребенка, о своей беде, бездетности, она говорила лишь за­
тем, чтобы Арсений понял: это только ее беда, и она с ней справится са­
ма, она на нее идет ради того, чтобы им быть вместе, она же понимает,
что все свое отцовское чувство Ворожцов расходует на свою непутевую
Уптепту — таково было детское прозвище Арсениевой дочки. Иногда он
с ужасом признавался:
— Не хватает, не хватает меня на Катьку, не додаю я ей!..
И вот, уставясь на этого пацана и внутренне восхищаясь своим са­
мопожертвованием, Наташа говорила тогда:
— Ты обо мне не думай. Я же знаю, что ты не хочешь иметь боль­
ше детей. Я с этим справлюсь...
Хотя как с этим можно было справиться?
Но всегда с тех пор Наташе было приятно видеть этого херувима-свидетеля: слышал, видел Наташину высоту!
Сейчас, затормозив у того конца Блаженки, где стоял Педиатр со
своим чугунным довеском, и высадив Атоева, который тотчас направился в
сторону Хвощихи, Наташа, мельком взглянув на памятник, сразу поняла,
что мешало ей смотреть финал картины, которую они с Атоевым видели в
Доме кино.
Это была лента о Христе. В том, что ее показывали в творческом
клубе именно на Пасху, когда начальники державной культуры были
озабочены как раз отвлечением граждан от религиозного праздника, бы­
ло явное фрондерство, вызов властям, довольно, впрочем, вялым на ка­
рательной стезе в последние годы, отчего и сам вызов терял прелесть и
остроту.
В этом фильме Христа искушал дьявол, являвшийся ему то в виде
красавицы, то в виде змеи, то еще в каком-нибудь небытовом виде.
И всякий раз, когда Иисус отвергал искушение, столб огня и дыма, в ко­
торый суждено было превратиться и змее, и красавице, салютовал побе­
де Сына Человеческого и поражению его врага.
И вот свершен Крестный путь, и бледное тело Христа, освещенное
дигами и юпитерами знаменитой итальянской киногруппы, висит на
кресте, вкопанном хорошо вооруженными римскими киношниками в тем­
ную землю Голгофы. Поодаль малая толпа ершалаимских жителей с ин­
тересом наблюдает за муками Того, Кто пришел спасти их. Пожилой фа­
рисей, вытянув к Распятому руки, совершает глупыми пальцами червеоб­
разные движения, дразня умирающего за него Мессию, которого будет
ждать потом еще двадцать или больше веков... И в эту минуту рядом
с крестом оказывается мальчик с дивным, чистым лицом. Это ангел, по­
сланник от Отца к Сыну.
— Хватит, — говорит он. — Отец Твой доволен тобой. Сойди с
креста и живи в мире, как живут люди.
И Христос слушается ангела. Неведомо как, с помощью силы небес­
ной, он покидает крест и идет вслед за ангелом к пышным садам и ку­
щам великого города.
А безжалостный фарисей, даже не замечая этого исчезновения, про­
должает дразнить пустой крест.
«В каком красивом месте ты живешь,— говорит ангел Иисусу.—
Оно гораздо красивей нашего рая. И земная жизнь разве менее достойна,
чем небесная?»
Мальчик приводит Иисуса к Магдалине. Иисус живет с ней, и она

беременеет от Него и умирает, не успев родить, испепеленная страшным
солнцем Иудеи на вершине их общего счастья.
Тогда ангел ведет осиротевшего Иисуса к сестрам Марии и Марфе,
потому что, по словам ангела, «женщина всегда одна, у нее только раз­
ные лица» (вот в этот момент Наташа впервые почувствовала, что ее чтото отвлекает от главных событий фильма. И она не понимает — что?).
И Христос, к возмущению сидящего рядом с Наташей официального ки­
нокритика, становится мужем этой другой Марии, которая тогда, в Гефсимании, отерла усталые Его ноги драгоценными благовониями и дала
этим повод возмутится зилоту Иуде;
— Как?! Учитель! Сколько нищих могли бы мы накормить, продай
мы эти масла!
Этого не было в фильме, но Наташа помнила, что ответил ему
Иисус, потому что Ворожцов много раз говорил ей, что именно этот Его
ответ, в котором слышна вся великая и возвышающая слабость челове­
ческая, убеждает Арсения больше, чем все остальные, в реальном су­
ществовании Христа.
— Молчи! — сказал Иисус. — Нищие и завтра с вами пребудут, а
меня завтра не будет с вами.
И опять Наташа упускает развитие сюжета, потому что напряженно
думает, кого же напоминает ей мальчик-ангел, сидящий теперь рядом с
ложем Христа, но Христа, мирно прожившего всю вторую половину жиз­
ни и теперь умирающего в окружении чад и домочадцев. На кого он по­
хож, этот малькик, как старший брат на младшего?
Но умереть мирно Христу не суждено. Преданнейший его ученик
бывший зилот Иуда врывается в дом умирающего, чтобы призвать Его к
ответу: за что он, Иуда, погубил навеки свою душу, выполняя страшное
поручение Христа, повелевшего предать Божьего Сына, ежели этот
Сын — вот он: нарожал детей, нажал сыров, надавил вин, как последний
везефский жлоб, и теперь помирает в окружении жен и детей, потому что
и с Марфой успел он прижить ребятенков, ведь женщина-то «всегда од­
на, у нее только разные лица»!
И тогда умирающий Иисус рассказывает Иуде о своем чудесном со­
шествии с креста с помощью вот этого божественного мальчика,' мальчи­
ка, не повзрослевшего ни на год рядом с Иисусом, который успел и со­
стариться и одряхлеть и вот теперь умирает. Иисус зовет мальчика в сви­
детели того, что он, Христос, сойдя невредимым с креста, лишь выпол­
нил волю своего небесного Отца. И мальчик — чья это отвратительная
улыбка вдруг появилась на его лице? — готов свидетельствовать в поль­
зу Иисуса.
Но Иуда, простерев руку в сторону ангела, громко спрашивает
Христа:
— Разве Ты не видишь, кто это?
И Христос вдруг видит, как на месте, где только что стоял мальчик,
возникает столб огня и дыма, и с ужасом понимает, кого он слушался все
это время.
И тогда Сын Человеческий сползает со смертного одра и ползком
повторяет тот путь на Голгофу, который проделал когда-то с крестом на
плечах. Он ползет по горящим улицам, потому что это уже не тридцать
третий, а скорей шестьдесят шестой год, год разрушения Храма и раз­
грома великого города солдатами другого, столь же великого.
И вот умирающий вползает на пустой и будто ожидающий Его чер­
ный крест. И первый, кого Он видит, оказавшись на кресте, — это без­
жалостный пожилой фарисей, продолжающий дразнить Распятого своими
червеобразно шевелящимися пальцами, будто и не было этих тридцати с
лишним лет мирного быта Иисуса, жизнью поправшего Жизнь. Да их и
не было, потому что было лишь мгновение беспамятства на кресте, мгно­
вение, за которое прошло перед Распятым Его последнее искушение,
прошла вся заказанная Ему Его долгом, а такая желанная и не сбывшая­
ся, обыкновенная человеческая судьба. И осталось только произнести од­
но слово, знаменующее собой еще одно и окончательное поражение
Дьявола:
— Свершилось!..
7. «Октябрь» № 6

...Атоев вылез из Наташиной машины и пошел в сторону Хвощихи,
но, не слыша звука включенного мотора, обернулся и увидел, что Ната­
ша вышла из машины и смотрит на памятник Педиатру. Атоев остановился.
— Ты что?
Но Наташа махнула ему рукой, села за руль и включила мотор. Она
поняла, на кого похож мальчик-ангел из ленты о Христе. Вот на этого
чугунного пацана, свидетеля их с Арсением искушения. Оба они, анге­
лочки эти, — одного поля мальчики. И если этот, чугунный, не обратился
в огненно-дымный столб с запахом серы от того, что разгадан Наташей,
так на то он и чугунный. А суть у них одна. Все — бесовство, кроме ре­
бенка, которого у нее нет... Кроме ребенка, которого у нее и не будет,
пока у нее будет Арсений.
...Этой ночью памятники разговаривали о Распятом — о ком еще
они могли разговаривать в пасхальную ночь. И даже не о самом Христе
был разговор, а о той благой вести, которую принес он людям: смер­
ти нет!
На этот счет у тех, кто служил моделями идолов, были разные
взгляды. И вот все они, кроме Вожденка, сущего в двух ипостасях, умер­
ли, а модель Девушки пропала без вести и теперь, небось, тоже померла.
Стало быть, у них появилась возможность проверить великую истину или
же великое заблуждение Сына Человеческого.
Однако все оказалось сложнее. Педиатр, например, при жизни был
скептиком. Просвещенным, но все-таки атеистом. Иногда ему казалось,
что не все в его мировоззрении складывается в достаточно убедительную,
хотя бы с точки зрения его же науки, картину. И умирая — а умирал он
тихо и без мучений — и сознавая, что умирает, он, вынырнув из очеред­
ного бессознания, поймал себя на том, что самое сильное в нем сейчас —
это любопытство: ну, вот, сейчас и узнаем, какое такое у души бес­
смертие!
Но умер и ничего не узнал.
То есть, конечно, вот он, Педиатр, стоит у входа на Блаженку и ду­
мает о проблематичном воскресении Распятого, стало быть, существует.
Но он ли это, тот педиатр, который любил озорных и худых от постоян­
ной беготни детишек, ничем не похожих на этого металлического довер­
чивого дебильчика, которого тоже — не оттолкнешь? И если это не он, не
Великий Педиатр, то где же тот? Где его астральное тело или, там, «ду­
ша», о которой он сейчас знал столько же, сколько и при жизни? Мо­
жет быть, она, если она где-нибудь есть, высказалась бы определеннее о
сохранении или исчезновении того, что мы зовем личностью, после рас­
пада непрочного скафандрика. в котором эта личность являла себя зем­
ному миру? Он же, бронзовый идол, друг детей профессор Имярек, и се­
годня знал о бессмертии столько же, сколько знал о нем когда-то живой
старостоличный доктор.
Но не все были согласны с Педиатром. Великий Хирург, например,
полагал мыслительные и отчасти чувственные процессы, происходящие в
идолах, ясным и убедительным доказательством истинности благой вести,
чем приводил в ужас Классика, считавшего как раз это обстоятельство
каким-то Божьим озорством, отчасти свойственным и Сыну Божьему.
У Классика было множество других доказательств реальности бес­
смертия, чтобы мало приличную живиальность идолов ставить в их ряд.
— Наша нынешняя жизнь — я имею в виду существование в обли­
чье идолов — Господня шутка. В одном малоизвестном апокрифе Мария
вспоминает, что Христос был большой шутник. А Магдалина хорошо по­
нимала Иисуса.
— Я знаю этот апокриф,— отвечал Хирург.— На то он и апокриф,
чтобы врать. И там, простите, речь идет не о Магдалине, а о сестре Мар­
фы. Это совсем другая Мария.
— Ну, разумеется... И другой Христос,— только и сказал Классик
и замолчал на всю ночь.
Хирургу хотелось бы ответить, но он по опыту знал, что, замолчав,
Классик больше не заговорит. Надменен.
Он, Классик, вообще не учитывал в своих отношениях с коллегамиидолами некоторых обстоятельств: например, того, что ваял-то его мастер

похуже, чем творец Педиатра, не говоря уже о скульпторе Хирурга, ве­
ликом, как сам Хирург.
Вожденок о бессмертии думал мало, поскольку оно было выдано
ему в виде пайка члена Политбюро, который, если бы захотел, имел
полную возможность самолично и ежеутренне менять венки и гирлянды
цветов у подножия собственного памятника. Его больше занимало услы­
шанное им на днях от прохожих интеллигентов предположение, что, если
так пойдет дальше, то скоро в Маковниках может возникнуть еще один па­
мятник. И кому бы вы думали? Врагу народа, этому право-лево-полу­
среднему отравителю-покушателю на жизнь товарища Цоколя и всего По­
литбюро! Этого еще не хватало.
Вожденок, правда, надеялся, что до такого бесстыдства дело не дой­
дет. Народ не допустит. Хотя его несколько пугало, что колокола Старо­
девичьего монастыря в пасхальную ночь гудели, — народ допустил.
Девушка тоже мало интересовалась бессмертием, но о Христе вспо­
минала часто. Когда она стояла в скульптурной мастерской, там в углу
висел небольшого роста Господь с выпуклым животом, тоже из гипса, но
крашеного. Никто никогда не смотрел на нее с печалью, ни тогда, ни по­
том. Только этот Бог, с желудком, раздутым от грубой и плохой, как
представлялось Девушке (потому что она знала, что крестьянской) пищи.
— Я видела Христа, — донеслось ночью из Детского парка в ответ
на разгоревшиеся об Иисусе споры.— Я его видела. Он истощенный.
Никто не возразил ей.
К рассвету Педиатр сказал банальность.
— Если бы Христос был, он не допустил бы многих ужасов.
Хирургу захотелось даже плюнуть.
— Да, Бог допускает ужасы, но, может быть, это ужасы лишь для
тех, кто не верит в вечную жизнь? Для остальных же — временные ис­
пытания, которыми Бог дает нам понять, что он в нас верит.
— Что же это за вера, столь похожая на равнодушие?
— Да почему вы такой иждивенец? И землю вам создали, и воду, и
твердь небесную, а уж это вы сами в таком великолепном интерьере бор­
дель развели, с войнами да болезнями, потому что заповеди для вас —
тьфу! Так чем Бог-то .виноват?
— Эта ваша теодицея, господин военврач, не выдерживает критики,
ибо человек-то — не Божье ли творенье? Стало быть, он на все эти безо­
бразия ориентирован Создателем.
— Да человек есть ристалище Божьего и скотского. Богу легко в при­
казном порядке скомандовать победу добра, да ведь Ему-то надобно, что­
бы человек сам захотел победить в себе зло. В этом весь смысл! Христос
лишь помогает этой победе.
— Что же оно так бездарно, ваше божественное добро, что умудряет­
ся проигрывать даже невзирая на помощь подсуживающего Господа?
— Ерник! Пошляк!
— А вы православный пропагандист, комиссар с церковной паперти!
«Совсем обнаглели. Слов не выбирают»,— думает Вожденок.
Но слов теперь уже не -выбирали даже и те, движущиеся мимо, те, из
простой человеческой плоти.
ПОСЛЕ ОЧЕРЕДНОГО ДНЯ РОЖДЕНИЯ

На этот раз все разошлись, а Кирилл, Арсений и Фернандель остались
допивать вино, которого теперь, не в пример давнишним дням рождения,
вполне хватало, еще и оставалось, как вот нынче. С возрастом не хозяева
сделались щедрее — гости стали меньше пить.
Ксана убирала со стола, помогать себе она не разрешила, и они втроем
сидели у растворенного настежь окна, за которым короткий ливень промыл
все до ночной первозданной чистоты. Было поздно. И светло. Луна, видимо,
была полная, но ее не было видно, хотя она ощущалась где-то рядом с отк­
рывающимся из окна обзором, — таким ровным и спокойным светом был
залит большой дом напротив флигеля. В доме этом горело только одно ок­
но, на самом верху, направо. Горело оно не ярко, но так как луны не было
видно, а малая звезда, оживлявшая собой кусок черного промытого возду­

ха, не могла давать такого освещения, то не одному Фернанделю могло по­
казаться, что весь свет — из этого окошка.
Чувство совершенно беспричинного счастья, которое, как точно знал
Арсений, вот-вот кончится, чтобы уступить место тяжелой тоске, имеющей,
наоборот, реальные и основательные причины, было у Ворожцова в эту по­
ру очень острым. Он думал о том, что эта гармония короткой ночной ти­
шины и света могла быть создана только с помощью трех таких световых
источников, какими были невидимая луна и отчетливые звезда и окно. Лу­
на, эта фригидная красавица стихов и легенд, лишенная не так давно своей
непорочности американскими парнями, вопреки уверенности бывшей эст­
радной московской этуали, что первым на луне непременно будет «мой Ва­
ся», конечно же, давала главную тихую и полную краску в этой световой
палитре. Что-то было мармеладовское, Сонино, в этом прощающем люд­
скую настырность спокойном взгляде оскорбленной планеты. Но совершен
но недосягаемая даже для американской космонавтики голубая брызга хо­
лодной материи, безразличная, как бриллиантовая сережка, к живой плоти
ночи, которую она украшает, звезда эта, и это близкое ночное окно, в кото­
рое легко кинуть камень, но которое для маковничанина, интересующегося
этим окном вот уже четверть века, ничем на практике не ближе звезды и
про него известно приблизительно столько ж е,— и звезда и окно давали в
эту гамму свои — холодный и теплый — оттенки, без которых не было бы
этого невыразимого света, не было бы и этого беспричинного счастья.
— Любишь? — унося остатки винегрета, весело кивнула Ксана в сто­
рону своего окна, в которое светило другое — сверху, напротив.
Фернандель не ответил. Тяжелая небритая щека его отвисла, делая
его похожим на гигантского грустного хомяка. Кирилл с благодушным по­
казным раздражением объявил, что за эти четверть века Вилька приучил
и его думать о верхнем угловом окне дома напротив как о жилище таинст­
венной красавицы, и это мешает ему жить, потому что красота только для
того и существует, чтобы ею можно было любоваться, если уж не обладать,
а прячущаяся красота — преступление перед Богом, в которого Кирилл,
впрочем, верит тем меньше, чем больше кричат о Нем люди, в которых он
не верит уж совершенно.
На этот раз Фернандель откликнулся. Он сказал, что, если бы у него
не было этого окна и связанных с ним надежд, он, может быть, и свалил бы
за бугор, а так — нет, не может. Он сказал об этом с такой легкостью, что
Арсений лишний раз почувствовал: все слухи и домыслы о Вилькином гря­
дущем отъезде — чушь собачья, он, Вилька, над этой темой даже и не за­
думывался... И тотчас же Арсений ощутил, каким ударом был бы для него
отъезд Фернанделя...
Окно горело по-прежнему. Но, видно, луна ушла за облако, потому что
освещение изменилось, и ощущение счастья у Арсения кончилось так же
внезапно, как и возникло. Он' не считал себя неврастеником и, пожалуй, не
был им, но тяжкое и острое чувство, будто что-то дорогое и редкое в его
жизни кончается в эти самые мгновения, наступило так стремительно, что
это напугало его. Он хлопнул по плечу вновь примолкнувшего Вильку, кив­
нул Кириллу, обнял и поблагодарил за прекрасный вечер Кеану и ушел.
Но вместо того, чтобы достать ключ и открыть дверь, за которой наверняка
ждала его не засыпавшая до его возвращения Августа Александровна, спу­
стился по лестнице и тихим теплым темным двором вышел на Одоленский
и зашагал к Бичевке, не сразу поняв, что направляется в сторону Наташи­
ного дома.
Наташа не звонила уже больше недели. Это было непонятно. Она со­
биралась на два дня в Ленинград. Но эти два дня давно прошли. Арсений
не знал, в Москве ли Наташа, и он, раньше всегда осведомленный, где она,
в эту минуту понимал, что это незнание означает в лучшем случае совсем
новый характер их отношений. И, не ведая, где Наташа, он тем не менее
печенками ощущал, что с ней ничего не случилось, вернее, что она жива и
здорова.
И — подл человек!—страшно было думать, что это, может, еще хуже.
Он совсем не скучал по ее телу. Конечно, если бы она была рядом, он
захотел бы близости и, наверно, стал бы добиваться ее, коли это не грозило
бы ему унижением. Но плоть его не была так избирательна, как его душа.
Душа же его не желала никого, кроме Наташи.

На всей Бичевке в это время не было ни человека. Арсений миновал
дом, где жила Цоколева сноха Вера. Свет из ее окна, единственно горев­
шего во всем доме, падал на левый глаз Вожденка, правый был в темноте,
отчего казалось, что Вожденок подмигивает, хотя это было вовсе не в его
характере...
Войдя в Наташин двор, Ворожцов сразу увидел ее балкон. В окне был
свет.
Арсений стоял долго. И свет горел. Никаких теней, однако, на что
надеялся Арсений, в окне не появлялось. Потом свет потух, но зажегся в
соседней комнате. Минут через пятнадцать, показавшихся Арсению в тот
момент, как ни странно, мгновением, погасло и это окно. Весь дом спал,
и совершенно неизвестно было, спит ли в нем и Наташа.
Это уж потом, через несколько лет, Ворожцову стало казаться, что он
и тогда знал: Наташи в этом доме в ту ночь не было.
Но скорей всего ему это именно казалось. Иначе он, чего доброго, ис­
пытал бы в этой темени все, вплоть до позорной, дальше некуда, злости на
Бориса, Наташиного мужа: куда дурак смотрит?
НА ИГРЕ, В ТАРХАНОВКЕ

В Тархановке, как и всюду в окрестностях Столицы, шел дождь. Ехать
за сорок километров от дома, чтобы посмотреть игру варяжских дублеров,
Ворожцову было необязательно. Но у каждого свой наркотик. Этот, фут­
бол, еще из самых безобидных.
Наталья не звонила. У Фернанделя никто не подходил к телефону.
Пьеса остановилась и вела себя, как ворожцовская машина на прошлой
неделе, когда у нее подсел аккумулятор.
Футбольная база «Варяга» Тархановка, объявленная в «Спортивной
газете» местом ристалища футбольных надежд «Варяга» и РХВЧ, пома­
нила Арсения сразу и безоговорочно, и вот он сидел под крошечным наве­
сом на единственной деревянной трибунке тархановского стадиончика. Под
навесом могли поместиться только зрители, связанные с футболом профес­
сионально, — остальных туда не пускал служитель. Ворожцов оказался
рядом со штабом РХВЧ. Больше, впрочем, под навесом никого и не ока­
залось — руководство «Варяга» ютилось, стоя под зонтами, поодаль.
Один из армейских руководителей — это был второй тренер, с которым
вместе Ворожцов был в Бремене,— кивнул ему. Другому руководителю,
генералу, начальнику всего армейского клуба, в чьем спортзале Ворожцову
иногда разрешали поиграть в теннис, он кивнул сам. Разговаривать с ними
Арсению не хотелось, он любил смотреть футбол молча, ни на что не отв­
лекаясь. Но они оба тотчас о нем забыли, встревоженно поглядывая даже
не на поле, где непобедимый у себя в Тархановке «Варяг» готовился к рас­
праве над стрижеными армейскими новобранцами, а в сторону большой
липы, стоящей около металлического легкого заборчика, которым была об­
несена футбольная поляна. Под липой этой, подняв капюшоны одинаковых
тренировочных костюмов из чернильного цвета водоотталкивающей ткани,
оживленно беседовали о чем-то варяжец Миха и армеец — нынешний или
уже бывший? — Серега Левшин, корифеи основных составов.
— Ишь ты, подружились,— сказал генерал.
— И костюмы одинаковые, как из одной команды, не отличишь,—
подхватил второй тренер и, услышав свисток, начавший игру, забубнил в
диктофон: — Сидоров вперед — плюс, Камлаев поперек — плюс, Федор­
чук обводка — плюс, Федорчук ведение, Федорчук, Федорчук — потеря,
минус...
Дождь продолжал моросить, но трибуна заполнилась почти наполови­
ну. Полтора десятка варяжских болельщиков уже пытались воспроизвести
без слуха и лада боевую песню западных футбольных фанатов, донесен­
ную до них телевизионными репортажами. Когда они смолкали на минуту,
дождь шуршал по толевой крыше, как шуршал он в детстве на даче, когда
не было еще ни Наташи, ни Фернанделя, а одна только Августа Александ­
ровна, книги, бабочки, кузнечики, мелкие плотвицы и голавли, выловлен­
ные здесь же, неподалеку, в речке, протекающей и через Тархановку.

Дождь шуршал. Тренер бубнил:
— Камлаев назад — плюс. Тихонепшш втгеред — плюс. Федорчук ве­
дение, Федорчук, Федорчук обводка — плюс, пас вперед — минус, мать
его хохлацкую душу!..
К перерыву дождь вроде бы прекратился. Под навесом стало свобод­
нее. Ворожцов пошел размять затекшие ноги, сделал круг около пахнущей
заливным лугом поляны. На противоположной стороне поля, под деревом,
спасавшим от дождя, Клашка йопа развлекала юношескую команду «Ва­
ряга» какими-то новостями. Она говорила с задумчивым видом, и ребята,
схватившись за животы, разбегались от нее на несколько шагов, чтобы тут
же вернуться — услышать, чем еще насмешит их великая йопа.
— Что ж ты, Добрик, пендель-то «Эшелону» не забил? — спросила
Клава рыжего курчавого пацана, которого уже привлекали к играм дуб­
леров.
— Я, Клаша, о тригонометрии больше думал. У меня переэкзаме­
новка.
— Переэкзаменовка у него! Кого ни возьми — профессор, а забивать
некому. Трагедия страны, йопа!..
Вернувшись под навес. Ворожцон застал армейское начальство бесе­
дующим с независимо стоящим на два ряда ниже Левшиным.
— Ты с этим грузинцем уж не в одной ли команде играть собираешь­
ся? — спрашивал генерал. — Так он нам не подойдет.
— А может, я им подойду,— нисколько не смутился Левшин.
— Ну? Видите? — сказал генералу второй тренер.
— Ты вот что, парень, ты эти разговоры брось, — с отеческой интим­
ной простотой продолжил начальник клуба.— Присвоим тебе офицерское
звание. Как, погоны тебе плечи не отдавят?
Видимо, это была расхожая офицерская шутка.
— Отдавят,— не задумываясь, как о решенном сказал Серега.— Мне
«Варяг» больше подходит. Там играют, а не очки выцарапывают.
— Ты смотри, парень, не заговаривайся, — даже растерялся генерал.
Однако Левшин с неожиданной в нем злостью, но с характерной для него
наглостью спросил:
— А что вы мне сделаете? Я свое отслужил!
То ли генерал не обратил внимания на то, что Ворожцов вернулся, то
ли не придал этому значения, но он вдруг холодно и спокойно сказал:
— А с вашими, Левшин, высказываниями за границей в адрес нашего
правительства, высказываниями неприличными и оскорбительными, вам
вообще вряд ли придется участвовать в Чемпионате страны. И вообще иг­
рать в футбол.
— Какими высказываниями? — впервые растерялся Левшин.
— Теми самыми. В Бремене. Я докладной записке ходу не давал. Но
у нас архивы в порядке... Напомни, Петрович, гражданину Левшину, какой
именно глагол он употребил в отношении руководства страны, говоря о на­
шей выездной политике.
Второй тренер молчал. И генералу пришлось перевести взгляд с Левшина на него.
— Глагол, извиняюсь, «бздит»,— как в школе наконец произнес Пет­
рович. И вдруг, обнаружив рядом Ворожцова, расстроенно и, похоже, нео­
жиданно для самого себя показал в его сторону: — Да вот и Арсений Алек­
сандрович при этом был, может подтвердить.
— Ну, вот и хорошо, — совсем успокоился генерал. — Вы ведь, Арсе­
ний — Александрович, да? — слышали, как этот молодой человек за ру­
бежом сказал, будто наше правительство, понимаете ли, бздит там чего-то?..
И Арсений тоже неожиданно для самого себя, но очень твердо ответил:
— Да, я при этом был. Но Валерий Петрович, видимо, не расслышал.
Левшин сказал «бдит»...
Ворожцову вдруг стало смешно, и он решительно добавил протоколь­
ным тоном:
— Я расценил это как констатацию, а не как осуждение.
Ворожцов довольно много и, как ему казалось, толково писал о Левшине, шэ никогда Серега не смотрел на него с таким интересом, как в мо­
мент этой ворожцо'вской филологической находки...

При выходе со стадиона около Арсения вдруг обнаружился Цукер,
тершийся где-то около варяжских тренеров. Он напросился в машину.
Примерно на полпути к Столице он спросил у Ворожцова, как дела с
их с Фернанделем статьей в «Молодости», и Арсений понял, что у Васи
есть для него неприятная информация. Так и оказалось. Подробности Цукеру, как он^ни важничал и ни темнил, были, видимо, неизвестны, но что
перед статьей серьезный и вряд ли преодолимый заслон, сомневаться не
приходилось.
БУДНИ ПАМЯТНИКОВ

Если бы Педиатра спросили, чем бы он хотел заниматься сейчас, ког­
да у него столько свободного времени и при этом ему будет предоставлена
возможность жить, как живут простые смертные: ходить, читать,— то он,
вероятно, ответил бы, что, сумей он проникнуть в серое здание со стран­
ными непрозрачными окнами, напротив которого он теперь стоял, он бы
всю свою жизнь читал хранящиеся там документы. В этом доме помещался
Центральный архив Комитета державной безопасности.
И первое, к чему бы кинулся Педиатр, было бы досье одного наркома,
расстрелянного еще до Малютия Скуратовича. Педиатр лечил его детей,
но самого наркома видел лишь однажды. Этого разговора, однако, хватило
старому интеллигенту, чтобы на всю жизнь задуматься над тем, как люди,
учившиеся в похожих гимназиях, читавшие одни и те же книги, произно­
сившие в детстве на ночь одни и те же молитвы, могут отличаться друг от
друга в своей житейской практике.
Нарком был либералом среди других вождей, остроумцем и даже ка­
кое-то время считался любимцем партии, у которой тогда еще не было одного-единственного любимца.
Это его положение оказалось важнее книг и молитв детства.
Лет двадцать назад лихость нового руководства державы, лихость, о
которой тогда еще никто не знал, что она волюнтаризм, привела к тому, что
расстрелянному вождю чуть не вернули посмертно партбилет. Отдельные
горячие головы предлагали даже поставить ему памятник, кстати, недалеко
от Педиатра, здесь же, в Маковниках, где наркому приходилось иногда вы­
ступать на Резиновом заводе. Слово «волюнтаризм», однако, было произ­
несено вовремя, и память о расстрелянном в течение всех этих двадцати
лет напоминала замороженную продукцию маковнического мясохладокомбината; никто ее специально не отравляет, но и употреблять не рекомен­
дуется.
Педиатру было очень интересно, каким был бы памятник этому быв­
шему вождю, если бы державный волюнтарист успел поставить его.
Расстрелянный нарком любил поговорить, и это помогло Тому, Убран­
ному с цоколя, покончить с ним, эффектно процитировав его же собствен­
ные речи. Сам Убранный говорил мало и в первой своей жизни, и в бытность
свою монументом. Гудение, исходившее и доныне от Цоколя, иногда наво­
дило Педиатра на мысль, что в нем содержится некое запоздалое сожале­
ние о этой своей молчаливости. В конце концов Убранный, достигнув не­
виданной в мире власти, не достиг ничего: он хотел быть великим полко­
водцем, хотел быть гением и во что бы то ни стало хотел быть русским.
И с ужасающей очевидностью не был ни тем, ни другим, ни третьим. Понастоящему талантлив он был в тиранстве и интригах, и Педиатра злило,
что даже Великий Хирург был склонен распространять эту его локальную
талантливость на всю личность Убранного.
«Что можно сказать о народе, с тоской и уважением вспоминающем
своих тиранов?» — спросил Педиатр Хирурга не далее, как сегодняшней
ночью. И что же ответил ему Хирург? «Народ прощает вождю тиранство,
но не бездарность».
Предшественник Убранного, Основатель державы, был куда даровитее
и тоже не больно распускал народ. Но все-таки он, на взгляд Педиатра,
выглядел европейцем по сравнению с Цоколем, который был понятней на­
роду именно тем, что был непонятен, загадочен, каким и должен быть
вождь народа, живущего на пространствах, чьи спокойные вольные пейза­
жи давным-давно не соответствуют характеру проживающих на них племен.

Надо сказать, что среди истуканов, которых Столсовет^ пробовал утвердить на освободившемся цоколе после того, как оттуда оыл убран
ранный, была и фигура Основателя державы. Однако стремление скульп­
тора придать своему герою излишнюю мощь и вдохновение порыва приве­
ли к тому, что Кириллова внучка, когда бабушка Ксана спросила ее, знает
ли она, кто этот дядя там, на каменной подставке, ответила, что знает, этот
дядя — Рагулин. То есть знаменитый хоккейный защитник из армейского
клуба, отличающийся мощью плеч и таза, постоянно демонстрируемых
народу державным телевидением. Неизвестно, как эта глаголемая устами
младенца истина распространилась по Маковникам, но никто больше этот
памятник иначе, как «Рагулиным», не называл все то время, что суждено
ему было простоять на цоколе.
Очевидно, что-то в нем не устраивало и Столсовет, потому что памят­
ник скоро был убран, а народу объяснили это погрешностями в конструкции.
С тех пор цоколь был пуст. Ничто на нем не приживалось...
В последние годы круг общения Педиатра сузился.
О каких бы то ни было беседах с Цоколем нечего было и думать. Де­
вушка и раньше не отличалась разговорчивостью, на все игривые подходы
к ней других истуканов отвечая очень удобной, ничего не содержащей и в
то же время вполне светской фразой:
— Вы так считаете?
Вожденок и раньше косо смотрел на Педиатра, а когда тот сообщил о
своем открытии, что Вожденок — памятник-еврей, неприязнь каменного
маршала к то ли бронзовому, то ли чугунному медику возросла до неже­
лания общаться с ним.
Хирург с Педиатром говорили чудовищные вещи.
Сегодня всю ночь они проспорили об отношении русского народа к на­
родовластию (они вместо этого слова употребляли слово «режим»). Спор
шел о том, является ли рабская покорность существенной народной чертой
или же вряд ли осознаваемый, но тем не менее упорный и неискоренимый
саботаж всех правительственных начинаний есть выдающаяся и другим
народам неведомая форма народного самосознания.
Вожденок не знал, что они называли саботажем. Он не верил в то, что
этот саботаж существует, и считал самую мысль о нем оскорблением на­
рода.
С другой стороны, он не мог не признать некоторой зловредной изоб­
ретательности, обнаруживаемой этим народом в последнее время на глазах
у его мраморных, бронзовых и чугунных героев.
Вот, например, дворник Сергей, кощунственно прозванный Зримыми
Чертами Коммунизма, повадился пить квас из бочки, стоящей пред Бичевским рынком и хорошо видной Вожденку. Дворник пил этот квас с особым
удовольствием, почему-то когда было холодно, утверждая, что в квасе
«есть градус». Все над ним смеялись, кроме милицейского, гаишного пат­
руля, регулярно дежурившего неподалеку от бочки с колбами наготове.
Колбы предназначались для определения тут же, на месте, содержания
алкоголя в крови водителя. Алкоголь находили решительно у всех авто­
любителей кваса, но прав не отбирали, а штраф брали умеренный, иногда
даже давая квитанцию.
Так продолжалось до тех пор, пока на беду патруля и торговца квасом,
на штраф не нарвался заезжий химик из центра, оказавшийся докой и при
этом непьющим. Он поднял хай и доказал очень внятно и убедительно, что
продавец перед продажей регулярно заливает в цистерну — по предвари­
тельному сговору с милицией — пару бутылок «Столичной». Щедрость
эта вполне окупалась штрафами, которыми гаишники, разумеется, с ним
делились.
Несколько беспокоили Вожденка и некоторые странности дружбы на­
родов. В особенности в свете его новой национальной принадлежности.
ГАСТРОЛИ

Река оказалась шире, а канал уже, чем помнилось Наташе.
Клуб, где проходили гастроли атоевской студии, был в двадцати ми­
нутах ходьбы от гостиницы. Время это располагалось в пространстве, типич­

ном для бывшей столицы, пространстве, где горчичные, лазурные и мали­
новые камни были активно затушеваны черной сырой копотью. Ворожцов
когда-то объяснил Наташе, что неповторимость колорита этого полумерт­
вого города в том, что природно свежие, порой дикарской яркости тона его
дворцов протравлены до благородной черноты дымами неблагородных го­
родских предприятий, смешанных с постоянно содержащейся в невском воз­
духе водной взвесью.
Поездка эта возникла после ночных полуторачасовых телефонных бе­
сед с Атоевым из ванной комнаты. Атоев тосковал по сыну. А может, и по
жене.
Но говорил, что по сыну. Вот уже два месяца, как близость Наташи и
Атоева восстановилась, возникнув из общей неудовлетворенности их раз­
дельной теперь жизнью, желания помочь друг другу и, конечно, конечно,
конечно, из памяти плоти, обнаружившей вдруг полное неумение забывать
что-либо из того, что было ее счастьем.
Наталья колебалась, ехать ли ей с атоевской студией. И наконец ре­
шилась. А тут и редакционное задание, почти не требующее времени, под­
вернулось: снять какого-то невского чемпиона в его домашнем быту.
Но, как ни странно, главную роль в Наташином решении сыграл Ве­
ликий Педиатр, вернее его мальчик, начавший в последнее время вторгать­
ся в ее жизнь с чисто детской наглой непосредственностью. Проходя или
проезжая мимо него, она теперь всякий раз вспоминала какой-либо из раз­
говоров с Арсением об их будущем, которых, правда, они давно уже не
вели. В этих разговорах они всегда исходили из того, что когда-нибудь обя­
зательно будут вместе. Но как это может получиться — об этом умалчи­
валось.
Один давний такой разговор был для Наташи ужасен. Она заговорила
о том, что и для Бориса, и для ее родителей — драма, что у нее нет ребенка.
— А для тебя? — спросил Ворожцов, как будто сам не знал.
— И для меня, — сказала Наташа. — Если бы я не была сволочью,
я, конечно, родила бы ему ребенка.
Ворожцов тогда помолчал и сказал:
— Ну, рожай.
Она посмотрела на него, надеясь, что это сказано от обиды, что ли. На
что?
Но Арсений, опять помолчав, добавил:
— Рожай. Я тебя подожду.
Ни хрена себе! Подождет он!.. Ему, стало быть, все равно, что этому
процессу, родам, должен как-никак предшествовать кое-какой другой про­
цесс, который, конечно, и так изредка имел место в ее семейной жизни, —
а куда же денешься? — но ведь между ней и Арсением как бы предпола­
галось, что его нет, НЕТ! Так они безмолвно условились: нет, потому что
это — не считается. Но, появись ребенок, Борин ребенок, — это бы уже не
могло не считаться...
Вспомнив этот разгонор, Наташа взглянула на чугунного вида младен­
ца, имевшего всякий раз другое выражение лица, и поняла, что дурой бу­
дет, если не поедет на Неву.
Из телефонных разговоров с Атоевым она знала, что у него свои слож­
ности. Два года после отъезда его семьи за границу он провел в удивившем
всю Столицу романе со знаменитой театральной актрисой, пожилой, но не
знающей этого женщиной, очень больной и сильно пьющей. Влюбившись
в него на каких-то актерских посиделках, она, академическая этуаль, сыг­
рала в каком-то его студийном спектакле, послав, куда она одна только
умела посылать, всех своих советчиков. В какую-то минуту роман был обо­
юдно горячим. Но без такого допинга, как общая работа с талантливейшей
актрисой, он для Атоева был бы тягостен. А в следующем его спектакле
подходящей женской роли не было.
Так что и без Наташи связь вот-вот должна была оборваться.
Наблюдатели говорили, что Палянинова (так звали актрису) любимого
режиссера живым не отпустит.
Наташа и Атоев уезжали на «Красной стреле». Арсений не провожал,
потому что знал, что провожает Боря, а Борис не провожал, потому что за
Наташей заехала на такси семейная пара журналистов, с которыми она

якобы должна была работать, а на самом деле — семейная пара актеров,
с которыми должен был работать Атоев.
Когда Атоев с Наташей садились в спальный вагон, произошел стран­
ный эпизод, о котором Наташа тут же бы и забыла, если бы ей не показал­
ся знакомым ненавидящий взгляд, который бросила на нее женщина, та­
щившая тяжелый чемодан к соседнему плацкартному вагону. На ней было
что-то пестрое и диковатое. С Наташи она перевела взгляд на Атоева и нео­
жиданно как-то подчеркнуто ласково, даже льстиво, с ним поздоровалась.
И потащила свой чемодан дальше.
Почему-то Наташе не хотелось спрашивать у Атоева, кто это. Но она
все равно через час-другой спросила. Атоев лаконично сообщил, что это
приживалка Паляниновой, как он сказал: «Ее верная Личарда».
Атоевскую студию на Неве принимали хорошо. Но ажиотажа не было.
Между тем он предполагался.
За восемь дней гастролей Наташа дважды почувствовала перепады в
отношении к ней артистов. Сначала было подчеркнутое дружелюбие, почти
мгновенно перешедшее в панибратство у ведущих лиц труппы. Затем обо­
значились отчуждение и холодок, которые Наташа не сразу связала с не
полностью оправдавшимися ожиданиями мгновенного и бурного успеха те­
атра у местной публики. Из нескольких услышанных ею реплик она поня­
ла, что отсутствие триумфа связывают с Наташиным присутствием: надо
было везти сюда спектакль, где была занята Палянинова. а тут — Наташа.
Между тем и без Наташи спектакль бы не повезли: Палянинова была боль­
на. Несправедливость актеров была обидна и почти уже восстановила На­
талью против атоевских ребят. Но в это время сыграли сол огубовского
«Мелкого беса», где сразу несколько ролей Атоев отдал новой студийной
звезде, которую нашел в каком-то захудалом полупрофессиональном кол­
лективе и которую считал по дарованию почти равной Паляниновой.
Вот ждали успеха, а его не было. Простились с ожиданиями, а он вдруг
пришел. И сразу все изменилось в маленькой гостинице, где жила труппа.
В оставшиеся дни, изменив расписание, играли только «Беса». Вечерами
после спектакля никто не хотел расходиться, все собирались в атоевском
люксе. Шла талантливая и непредсказуемая актерская «травля», все лю­
били друг друга и особенно Наташу — не потому, что чувствовали себя
перед ней виноватыми, но потому, что она должна была стать хранительни­
цей и музой их Атоева. А Атоев — это успех!
Одна лишь героиня дня, то не дававшая никому рта раскрыть, то сло­
ва не вытянешь, с глазами, кончавшимися где-то на затылке под неизмен­
ным черным бантом, с Наташей почти не общалась. Случайно или по ка­
кой-то причине, Наташа еще не поняла.
Между тем Атоев был задумчив и озабочен. Гуляя с Наташей утром
вдоль канала, он сказал, что с их репертуаром настоящего театра не сде­
лаешь. Одного заметного спектакля мало. Нужна острая пьеса, «мелодра­
ма с публицистическим уклоном», чтобы «доставала и жлоба, и высоколо­
бого». Когда они обедали в кафе, он вдруг спросил Наташу:
— А твой Ворожцов эту его пьесу, помнишь ты мне рассказывала, чем
закончил?
Наташа сказала, что последних сцен не слышала.
— Когда мне было? — добавила она с некоторой игривостью.
— Интересно, чем он ее закончит,— не заметив этой ее интонации,
сказал режиссер.
В последний день гастролей Атоев был занят общением с прессой, раз­
дачей интервью, снимал эпизоды из «Беса» для местного телевидения. Ус­
пех в таком театральном городе стоил многого. Похоже, что судьба Атое­
ва, серьезная, но до сих пор недостаточно громкая, выруливала на взлет.
Наташа одна ушла гулять по городу и, гуляя, прошла мимо другой го­
стиницы, где они года два назад жили с Арсением. В гостинице шел ре­
монт, и вид у нее был жалкий. Непонятно даже, как в ней можно было во­
обще когда-либо жить.
В свое время, рассказывая Атоеву по телефону о пьесе Ворожцова,
она знала, в чьих интересах это делает.
И теперь она думала о том, что нужно обязательно и поскорее узнать,
что за финал придумал Арсений.
Очень нужно. Вот только кому?

ВОЗВРАЩЕНИЕ НАТАШ И

Гречанинов позвонил Арсению сам: это означало, что публикация ста­
тьи не «под вопросом», что она не «в загон попала». Это означало, что
статья не пойдет никогда.
— Дураки вы, ребята. Надо было соглашаться на псевдоним. Нашлись
люди в редакции, постарались — дошло до Председателя, что «Моло­
дость» Рискина собирается печатать. Он на заседании какого-то комитета
встретил нашего главного... Словом, «такой футбол нам не нужен»...
Ворожцов позвонил Фернанделю, о котором ничего не было слышно
уже больше месяца. Подошел к телефону Илья, трезвым голосом объяснил,
что Вилен вот уже неделю не ночует дома, хотя днем, когда соседа не бы­
ло, видимо, появлялся, потому что в мусорном ведре лежат осколки люби­
мой соседовой чашки, которая вчера еще целехонькая стояла на кухонном
столе.
С Фернанделем что-то происходило. В редакции он тоже не бывал.
И хотя Яна благополучно родила, а перед родами — из суеверного ли стра­
ха, из страха ли перед ворожцовским открытием — покаялась секретарю
партбюро в напраслине, возведенной на Рискина, похоже было, что с рабо­
ты его выживут.
Вечером Ворожцов сел за стол, уперся глазами в окно, и из сырой, за­
путавшейся в собственных стремлениях кроны тополя возникло наконец ви­
дение приземистого безалаберного города, который, может, и не был ни
безалаберным, ни приземистым, но Арсений его не помнил, а представлял
себе именно таким. Его любимая мачеха привезла сюда после ареста Пав­
ла, привезла вопреки своей воле, потому что хотела оставаться на Камчат­
ке и биться за жизнь мужа. Но давно и верно любящий ее друг семьи, от­
ветственный чекист, сообщил, что Павла уже нет, и ей надо спасать себя и
сына, потому что здесь они погибнут. Он не требует от нее ни любви, ни
близости. Он просит только дать ему возможность спасти ее и ребенка. Его
переводят на высокую должность в большой приморский город, где он смо­
жет сделать для нее все. Выхода у нее нет, и Лиза соглашается.
Ворожцова раздражало, что он знал, как будут развиваться события
дальше. Ему казалось, что жизнь сочинила пьесу за него. Он переставал
понимать свою собственную авторскую роль. Он чувствовал себя старше­
классником, который хотел писать сочинение, а с него требовали изложе­
ния. Непохожесть этих двух школьных жанров поразила его когда-то раз
и навсегда.
Диалог, повороты сюжета, последовательность событий, неожиданные
подсказки фантазии — все это было его, но сами события, жесткая их бук­
сировка, упирались, не желая уступать ни детали. И это было главной дра­
мой работы.
Ворожцов знал, что преданность чекиста мачехе, его настоящее и став­
шее главным в его жизни чувство к ней, что бы автор ни придумывал, в
конце концов победит ее, заставит испытать благодарность, которая больше
благодарности, заставит родить от чекиста девочку, сестренку ему, Арсику,
сестренку, в которой нет ни капли родной крови, но которая будет истин­
ной родней ему, пока не погибнет (уже вне пространства пьесы) от настой­
чивой, но неумелой опеки бесплатной отечественной медицины.
Но на пространстве пьесы она еще оставалась с ним, разговаривая
смешным тонким голоском, и он бессильно понимал, что этого ничего в
окончательном варианте пьесы не будет, потому что не может быть в спек­
такле, который ведь, если когда-нибудь и состоится, то не в ТЮЗе же.
И, стало быть, как жестокий, не ведающий ни жалости, ни человеческих
заповедей демиург, он должен божественным своим фломастером убрать
ее из этого странного мира, в котором все — как будто бы по его, демиур­
га, а на самом-то деле и не по его, а непонятно, по чьим законам.
И когда, размышляя об этом, Ворожцов впервые забыл о странном
отсутствии в Маковниках Наташи, раздался телефонный звонок и в снятой
Арсением отводной трубке внезапно обнаружился ее голос, сообщивший,
что если Арсений свободен, то она сейчас заедет.
И она действительно заехала через полчаса, поцеловала уходящую
спать Августу Александровну, поцеловала в щеку Арсения, сказала, что

очень устала, потому что с Невы пришлось ехать на Волгу, отвозить домой
больную Борину мать, консультировавшуюся у иногородних врачей. Пото­
му и задержалась. Она все время была на глазах у Бориной матери, не
могла даже позвонить и не понимает, почему он смотрит на нее так 'вни­
мательно и холодно.
Однако, когда он обнял ее, она вдруг потянулась к сумке и со смехом
протянула Арсению какое-то письмо.
— Посмотри, какое смешное. В редакцию пришло.
Ворожцов стал читать: «...На мне, простом рабочем парне без высше­
го образования, не хотят жениться обнаглевшие поднаторевшие равноправ­
ные сверстницы. Свои стихи я посвящаю в знак протеста того, что с меня
вычитают, чудовищно зря, налог за бездетность. А с незамужних девиц не
вычитают, хотя именно они бросали меня больше двадцати раз. Миронов.
26 лет».
Арсений молча отдал письмо Наташе. Она широко и дружелюбно
раскрыла серые глаза:
— Я думала, может, тебе для пьесы пригодится.
Ворожцов пожал плечами. У него было такое чувство, что, если он
сейчас ее не обнимет, им больше никогда не быть вместе. Но он не мог за­
ставить себя сделать это, потому что знал: она этого боится и, пожалуй,
не хочет.
Они молчали, и это становилось опасным.
Наконец Наташа стала расспрашивать Арсения о статье. Он ответил
коротко, но исчерпывающе, так что больше никаких вопросов о статье На­
таша придумать не могла бы. Но она тогда с очень искренней заинтересо­
ванностью заговорила о пьесе: далеко ли он продвинулся и что все-таки он
решил с финалом? Арсений сказал, что продвинулся довольно далеко, но
с финалом ничего пока не решил. Наташа покачала головой: ей кажется,
он слишком подробно и придирчиво работает над «Камчаткой». Мелочи
все равно придется дорабатывать с театром. И, может быть, если бы пьеса
попала в хорошие руки, Арсению вообще не следовало бы ею больше зани­
маться: он свое сделал и, по Наташиному мнению, сделал хорошо. Надо
написать финал, отдать пьесу в какой-нибудь театр или студию — она мо­
жет даже Атоеву позвонить,— и, если театр ее возьмет, Арсений просто
должен заниматься другими работами и ждать премьеры...
В эту минуту Ворожцов, далекий сейчас от своей «Камчатки» как ни­
когда, взял Наташу за плечи и поцеловал вроде бы в губы, но оказалось —
в щеку и даже куда-то в край скулы, возле уха. Сильные ее плечи так на­
пряглись, что ни о каком любовном притворстве, вообще для Наташи не
характерном, думать не приходилось. Она почти грубо оттолкнула его.
Ворожцов сказал:
— Я прошу тебя, иди домой.
Она потрясенно на него посмотрела, не вставая с его широченной кро­
вати, на которую всегда забиралась с ногами. Минут, наверно, пять они бы­
ли немы и неподвижны. Потом Наташа осторожно, будто боясь, что от не­
осторожного движения слезы, вдруг и сразу наполнившие ее глаза, проль­
ются, встала и медленными шагами пошла из комнаты. Арсений поднялся
с кровати не раньше, чем услышал слабый стук входной двери.
Он замкнул за Наташей дверь и снова лег. Было пусто и страшно.
В столовой раздались тревожные шаги Августы Александровны. Она
постучалась к Арсению, вошла.
— У вас что-нибудь случилось?
— Нет, Ава, ничего, ложись, спи.
Августа Александровна покачала головой, наклонилась к Арсению,
потянувшемуся к ней навстречу, поцеловала его, погладила и ушла.
Ворожцов попробовал читать. Выходило плохо. Никак не выходило.
Он потушил свет, подумал, не принять ли какого-нибудь тазепама. Но
он сроду этого не делал и, как последний маковнический жлоб, подозревал
в использовании успокаивающих средств нечто постыдное. В половине чет­
вертого утра — он еще не спал — раздался звонок. Он снял трубку. На­
таша шепотом сказала ему:
— Ты меня не так понял.
Что это должно было означать, Арсению было совершенно неясно. Од­
нако полегчало.

НОВОСТИ В САУНЕ

После праздника — а старый Новый год в Маковниках — праздник
почище прочих — скорости в спортивном секторе бассейна «Столица» рез­
ко падают. Пловцы, в основном люди свободных профессий, вольные сре­
ди дня плескаться в зеленом болоте под тяжелыми хлопьями мокрого сне­
га, неторопливы и отдуваются, повиснув на пенопластовых разграничите­
лях дорожек, труднее и чаще обычного. Похмелье проявляет себя на­
стырно.
Водная дорожка просматривается метра на три — дальше все сокрыто
в клубах пара. Из него вдруг возникает навстречу Арсению мясная гора,
пытающаяся плыть «дельфином» и при этом издевательски выплевываю­
щая на каждом рывке из воды разорванный погружениями лозунг:
— Партия... бр-бр-бр... торжественно... бр-бр-бр... клянется... бр-брбр...— И, повиснув на пенопласте, обессиленно: — ...что нынешнее поко­
ление совецьких людей будеть жить при коммунизь-зь-зьме!..
И — плюх-плюх, по-собачьему — в сторону выплыва, в сауну, выпа­
ривать остатки вчерашних артистических посиделок, где эта необъятная
туша, легко порхая по сцене, весь вечер держала площадку, окруженную
самыми избалованными корифеями богемы.
Арсений тоже вылезает из воды и по ледяному, продуваемому, как
аэродинамическая труба, коридору, торопится в тесную сауну, где сейчас
можно только стоять, жесткими локтями отгородившись от соседних распа­
ренных тел.
Два таких тела по очереди кивают Арсению, и он им кивает, хотя не
знает, кто это.
— Ну, как ты вообще? — спрашивает одно тело.
— Вообще-то ничего, — отвечает Арсений.
— А там как? — желает оно уточнить.
— В двух словах не расскажешь, — находится Арсений, не догадыва­
ющийся, где это «там», о чем идет речь и вообще с кем он разговаривает.
На секунду он пугается, что беседующее с ним тело согласится и на сотнюдругую слов, если двух мало. Что тогда говорить? Но оно вдруг устремля­
ется на верхний полок, где освободилось место, и Арсений может спокойно
помолчать.
Он не сомневается, что у говорившего с ним человека есть право и го­
ворить с ним на «ты», и задавать вопросы: они наверняка встречались, и,
видно, не раз, и признаться в том, что Арсений не помнит, где. когда, не
понимает, кто перед ним, — значит обидеть человека, чего Ворожцов не
любит больше всего на свете. Всеобщее повальное столичное панибратство,
неразборчивость в знакомствах, отмена всех и всяческих «наших кругов»,
кроме разве руководящих, заставляет тратить силы на хитроумное выпы­
тывание у по-приятельски обратившегося к тебе и дружески хлопающего
тебя по плечу человека каких-либо вешек и деталей, которые могут помочь
сообразить, кто же это перед тобой. Хорошо еще, что можно мужчин на­
зывать «стариками», а женщин «старухами», а в последнее время еще
«матерями», независимо от их возраста.
Но вон та малиновая коротконогая плоть, слезающая со второго пол­
ка,— она как будто из Вилькиной редакции. Не ошибиться бы...
— Арсик, Фернанделя не встречаешь?
Ага, так и есть.
— У него телефон молчит. Сосед, видно, куда-то уехал...
— А сам-то он еще не уехал? За бугор, я имею в виду...
— Да будет тебе, куда он поедет, что ты сплетни слушаешь!
— Я не сплетни слушаю, я, дорогой, его заявление об уходе на столе
у Вилявина видел.
От бассейна до дому езды минут пять. Однако у первого же авто­
мата Арсений затормозил.
Незнакомый мужской голос ответил, что Рискина нет и скорей всего
не будет, вообще-то он у них больше не работает...

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ГРУЗЧИКА

Фернанделю было не до Арсения.
Пару недель назад, когда он, получив приличный аванс от одного тре­
нера, сидел над сочинением его диссертации, которая была посвящена ме­
тодике «постановки удара внешней стороной стопы», к нему ворвался со­
вершенно не похожий сам на себя Грузчик. И вот что рассказал Фернан­
делю.
У Грузчика был приятель, как он выразился, «мощный Достоевский»,
то есть «доставала», умелец, способный добыть все на свете. А тут один
дворовый дружок рассказал бывшему корифею грустную историю о своем
дальнем родиче, грузинском еврее, увозящем в Израиль свою больную
дочь, которую там, может быть, и спасут. Но нужна валюта. Отец больной
купит ее за любые рубли. Нет ли у Грузчика знакомств?
Грузчик поговорил с доставалой, тот заломил жуткую цену, но несча­
стный отец был готов на все. Через родича он умолял Грузчика помочь ему.
В назначенный час к назначенному месту подъехало такси с южного
вида пассажиром. Грузчик был приглашен в машину, которая покатила по­
чему-то на набережную Речки. На вопрос Грузчика «куда едем?» пасса­
жир, глядя на него благодарными глазами, ответил, что недалеко — там,
мол, будет удобнее рассчитываться. Они приехали на набережную, пустын­
ную в любое время дня, пассажир остановил машину возле каких-то кус­
тов, дал шоферу червонец и попросил его погулять минут пять. Затем он
вытащил газетный сверток с невиданным количеством крупных советских
купюр и передал их Грузчику, чтобы тот пересчитал.
Грузчик долго считал — все было правильно. И, когда он уже соби­
рался передать пассажиру компактную пачку долларов, или, как их назвал
южанин, «гринов», прямо из кустов к машине шагнула фигура в милицей­
ской форме, открыла дверь салона и попросила показать документы, после
чего пригласила обоих вместе со свертками, находившимися в руках у
Грузчика, в отделение милиции, оказавшееся тут же, по соседству. Южа­
нин начал тут же вопить, что Грузчик случайно подсел в проходящую ма­
шину, уже нанятую им, южанином, который его знать не знает, а просто
решил подвезти из чистой любезности. В милиции на его вопли не обра­
тили никакого внимания. А может, и обратили, потому что развели обоих
по разным комнатам. Грузчик там, куда его отвели, просидел под наблю­
дением приведшего его старшины часа два. Потом его доставили в каби­
нет тощего майора. Майор, глядя сквозь очки, как кобра, стал задавать
разные вопросы, отвечая на которые. Грузчик больше всего был озабочен
тем, чтобы не называть никаких имен. Все же «доставала» откликнулся на
его просьбу и не заслуживал, чтобы его сдавали органам, а за валюту по
головке не погладят.
Когда майор спросил, откуда валюта, Грузчик в отчаянии вытащил
свое удостоверение заслуженного мастера спорта, которым никогда не
пользовался, но всегда таскал с собой, и начал совать майору, крича, что он
футболист, а не валютчик. Майор на удостоверение поглядел без особого
интереса, но про валюту почему-то спрашивать перестал и неожиданно ска­
зал человеческим голосом:
— Ну, что будем делать, Бугров? Поверить вам, что ли, на первый
раз.
Грузчик согласился, что непременно надо ему поверить.
— Ну, так и быть, вы свободны... В Спорткомитет не сообщать?
— Да на хрена ж, товарищ майор? Я этому Спорткомитету — как ко­
зе баян.
— Ну уж ладно.
И майор вернул удостоверение.
Грузчик вернулся домой в некоторой эйфории от счастливо закончив­
шегося страшноватого случая и человечности милицейского начальника.
И только тут сообразил, что деньги-то, рубли или доллары, надо возвра­
щать «доставале»! Первый его порыв был — ехать на набережную Речки,
к майору, за деньгами, которые он позабыл взять. Но что-то удержало его.
Дитя спортивной казармы, да еще самозабвенно увлеченное своим прош­
лым ремеслом дитя, он мало что понимал в сегодняшней взрослой жизни,

однако слово «валюта» было почти таким же опасным, как «шпионаж» или
«саботаж», хотя, какой конкретный вред Родине нанес он своими действи­
ями, Грузчик понять не мог. Это чувство крайней опасности и заставило
его устремиться вместо милиции к Фернанделю, высшему для него доке в
юридических делах.
Испуг, в который пришел Фернандель, услышав эту историю, еще
больше удручил Грузчика. Фернандель категорически запретил ему ходить
к майору. Как явствует из нижеследующего монолога, Рискин тоже не был
большим юристом, но беду он почуял сразу.
— Ты, Мастер, как дитя малое. Ты что, не понимаешь, что попал в
аферу? Они тебе акт изъятия денег показали?.. Как это «какой акт?»!.. Ну,
ясное дело, не показали. Они его и не составляли. Рубли и доллары с тво­
им грузинцем или еврейцем — кто он есть? — разделили по-братски, и все!
Ты что, не понимаешь, что он тебя к этому отделению специально, по пред­
варительному соглашению с майором привез? А вот если ты пойдешь пра­
ва качать — у них на руках и акт, тобой подписанный окажется, и дело на
тебя тут же будет заведено. Так что с деньгами простись.
— Как это простись! — взревел Грузчик. — Да с меня этот хмырь,
Достоевский этот, семь шкур сдерет! У него под рукой целая шарага урок.
Вот с такими перьями! — Грузчик показал, какие ножи у этих урок.
— А не надо водиться с Достоевскими, надо — с толстыми, — произ­
нес Вилен, пытаясь успокоить себя и приятеля. — Где твой дворовый дру­
жок живет?
— Около Окружной, год назад туда переехал.
— Вот к нему и поедем.
— Да он в Кутаиси уехал на неделю.
Надо было ждать. Грузчик боялся оставаться один в своей одноком­
натной берлоге. И Виля вместе с одним надежным хоккейным ветераном
практически переселились к нему. «Доставала», видимо, в деньгах особых
стеснений не испытывал, потому что появился только на третий день.
Пришел он один, огляделся, выслушал запинающегося Грузчика, со­
щурил под длинными испанистыми ресницами холодные скандинавские гла­
за и сказал, что ему очень жаль, что все так вышло, и что он понимает же­
лание Грузчика во что бы то ни стало расплатиться с ним «деревянными»,
но сильно сомневается в нынешних возможностях Грузчика найти столько
хотя бы и «деревянных». Поэтому больше всего ему жаль именно Грузчи­
ка, жить которому осталось всего ничего, если, разумеется, он не примет
экстренных мер: убьет там кого-нибудь или государственный банк возь­
мет — возможно, с помощью своих, судя по их виду, на все готовых дру­
зей — этого, с конскими штифтами, и этого, с плечами, как у арабского
гарнитура. Тут «доставала» мрачно улыбнулся, как бы давая понять, что
лично против них он ничего не имеет и обидеть никого не хотел.
С трудом дождавшись возвращения бывшего дворового дружка, Груз­
чик и Рискин помчались к нему. Дружок встретил их рассказ сокрушенны­
ми матерными междометиями и обозвал своего знакомого южанина (как
знакомого — не родственника разве?) прохиндеем и «мингрельской устри­
цей». Он тут же позвонил куда-то по телефону и в момент этого разговора
вдруг издал вопль раненой птицы и с проклятиями бросил трубку. Оказа­
лось, что южанин (дальний знакомый не самого дворового дружка, а одно­
го его дальнего родственника), этот грузинский евреец, устрица мингрель­
ская, два дня назад уехал на историческую Родину и, стало быть, с него
взятки гладки.
Поглядев на приподнявшегося со стула Грузчика, друг его детства
очень горячо стал говорить, что, конечно же, он ответствен за рекоменда­
цию и, коли так получилось, вернет Грузчику деньги, разумеется, совет­
ские, но Грузчик должен дать ему время, чтобы продать библиотеку, очень
ценное собрание детективов, — оценить и продать, а на это нужно время.
Грузчик через три дня приехал узнать, как идет оценка и продажа.
Часть полок была уже пуста, продавать книги по частям, как объяснил дво­
ровый дружок, оказалось выгоднее. Еще через неделю все будет в поряд­
ке. Он сам позвонит Грузчику.
«Доставала» пока терпел.
Через неделю, однако, дворовый дружок не позвонил. Телефон у него
не отвечал. А когда Грузчик и Фернандель приехали к нему на Окружную,

го дверь оказалась опечатанной, и соседи объяснили им, что Спиридонов
отбыл в Израиль на постоянное жительство и никому ничего передавать
не просил.
Ошарашенный Грузчик даже не знал, чему больше удивляться: подло:ги Спиридонова или тому, что и его исторической родиной оказался Изра­
иль, хотя всех его родичей Бугров знал с детства и любой из них в Израиле
выглядел бы как негр в Спиридоновке Калашского района Столичной об­
ласти, откуда дворовый дружок и был родом.
Теперь Бугрову надлежало бояться как закона, так и его супостатов
Фернандель отстегнул от поясного ремня цепочку старинных золотых
аонжиновских часов, единственной своей ценности, стоящей по нынешним
временам уйму денег. Бугров часы отпихнул, но Фернандель стал орать,
что дело будет хуже, если они со страху сопьются и часы снимет какойнибудь мелкий жулик. Убедил. И, дождавшись, когда Грузчик уйдет за
хлебом и кефиром, сел на телефон обзванивать друзей.
Он набирал знакомые номера и почему-то вспоминал годичной давно­
сти происшествие. Он стоял в очереди за бутылкой водки. Перед ним топ­
тался мужичок лет тридцати смирного вида. Очередь двигалась медленно,
продавщица работала и за кассиршу. И тут в магазинчик вошли трое моло­
дых людей. Двое отошли в сторону, а третий, статью и наглостью абсолют­
ный Кирибеевич, подошел к прилавку и через головы интеллигентного ста­
ричка и уже пьяной бабки протянул продавщице червонец.
Никто ничего не успел сказать, как стоящий перед Фернанделем му­
жичок метнулся к прилавку, развернул на себя Кирибеевича и повис у не­
го на горле, с трудом доставая до земли носками дешевых, на микропорке.
ботинок. Фернандель никогда не видел такой формы расправы. Кирибее­
вич налился кровью и стал задыхаться. Что-то он пытался сделать правой
рукой и еще коленкой, но то ли ему червонец мешал, то ли просто от не­
ожиданности ослаб, — глаза его закатились, он пошатнулся. Мужичок его
отпустил, повернулся к очереди и поощрительно махнул интеллигенту и
бабке рукой: отоваривайтесь, мол. Сам же пренебрежительно встал спиной
к трем добрым молодцам, двое из которых, глядя на все это, оставались
безмолвными и неподвижными.
Кирибеевич чуть-чуть отошел от своей, говоря по-ученому, асфиксии
и стоял посреди магазина, отдельно от дружков, не зная, что предпринять
Потом он спрятал червонец и не очень уверенно подошел к мужичку, по­
стоял за его спиной и наконец тронул за плечо, как бы намереваясь что-то
ему сказать. Видимо, делать это было не нужно, потому что в ту же се­
кунду повторилось все то, что наблюдал Биля минутой раньше. Мужичок
опять висел на Кирибеевиче, вцепившись в его толстое горло двумя рука­
ми, а Кирибеевич опять задыхался и неловко дрыгал коленкой, пытаясь по­
пасть мужичку между ног, но не попадая. На этот раз, как только его от­
пустили, Кирибеевич вышел из магазина. За ним вышли его приятели. Му­
жичок тут же смирно встал в очередь на свое место, перед Фернанделем.
Фернанделю продавщица долго не могла сосчитать сдачу с пятидесяти
рублей. Когда он вышел, то увидел, что Кирибеевич и мужичок стоят друг
против друга. Фернандель остановился, потому что подумал, что эти трое
будут сейчас бить мужичка, и не мог его бросить, хотя, честно говоря, и
помочь вряд ли смог бы.
Но происходило что-то странное. Те двое по-прежнему не вмешива­
лись. Но мужичок стоял теперь перед своим противником, как нашкодив­
ший пацаненок перед дворовым паханом.
— Ну, извините,— говорил он,— виноват, не знал я ,— говорил уни­
женно, заглядывая в глаза Кирибеевичу, как будто не он только что удало
расправлялся с ним.
В чем виноват? Чего он не знал? И что такое узнал он за эту минуту?
А Кирибеевич стоял перед ним, литой и широкий, как памятник, сла­
ва Богу, живому Рагулину, и только что не бил своего врага по носу яркокрасной в глупом свете витрины книжечкой — удостоверением ведомства
Малютия Скуратовича.
— Я же тебя засадить могу на всю оставшуюся жизнь, гнида ты про­
тивная. Если я без очереди беру — значит, мне положено1 Усек? Ну, гово­
ри, что с тобой сделать?

— Извините,., виноват,., не знал,— повторял как заведенный неким
дурным государственным ключиком мужичок.
Фернанделю эта история почему-то долго не давала покоя, оказывая
влияние даже на некоторые его футбольные размышления о национальном
спортивном характере...
Сейчас он смотрел на вернувшегося с кефиром и хлебом Грузчика и
думал, что они поступили органично, по-маковнически, предпочтя иметь де­
ло с просто разбойниками, а не с опричниками.
НАТАШИНЫ БУДНИ

Трехголовая, вроде Змея-Горыныча, витала над Наташей ее судьба.
И лишить этого дракона хотя бы одной головы было делом тяжелым, не­
выносимым. Дороги они были Наташе каждая по-своему. Вог если бы од­
на из этих голов отскочила по собственному желанию — было бы уже лег­
че. На днях она, эта голова, произнесла даже нечто ранее невозможное.
Глядя в телевизор и увидев там, как мрачный, уголовного почти вида ко­
мандир производства расплылся в счастливейшей, натуральнейшей улыб­
ке, когда по «вертушке» раздался голос престарелого генсека, трудно жу­
ющего согласные, Борис здобновато и тем самым неорганично для себя
произнес:
— Ишь, как от телефонных звонков расцветает. Прямо как ты...
Наташа поскорей вышла из комнаты, потому что ее устраивала эта
злость. Она Наташу мобилизовывала на грядущие решительные шаги,
и Наташа боялась, что Борис все испортит, произнеся еще какой-нибудь
ненужный текст, смягчающий впечатление от сказанного, как было тогда,
в послепасхальную ночь, когда он пожелал ей облысеть и высохнуть. Эта
фраза о партийном холуе, напомнившем Борису — ничего себе! — люби­
мую жену, нужна была Наташе такой, какой она прозвучала. Потому она
и вышла, привычно подумав: хоть бы влюбился в кого...
К ее удивлению, ей почему-то не хотелось, чтобы и Арсений в кого-ни­
будь влюбился. Сейчас это не было бы для Наташи такой драмой, как бы­
ло бы еще полгода назад. Но все-таки она не могла смириться с тем, что
потеряет его.
А чтобы сохранить его в том странном качестве, в котором он был ей
теперь нужен, необходимо был тончайшее женское мастерство, мастерство
охладевшей любимой, которого, — Наташа это чувствовала — могло не
хватить даже ей.
После того, как Арсений попросил ее уйти, то есть попросту выгнал ее,
у них был трудный разговор.
Наташа с мокрыми глазами говорила о том, что она стала чисто физи­
чески ощущать тяжесть своего греха, своей жестокости по отношению
к мужу, что не могла даже предположить, насколько это книжное, церков­
ное понятие «грех» может коверкать жизнь и мучить вполне светского че­
ловека.
То, что Арсений вряд ли поверил ей, но при этом отнесся к ее словам
со всем сочувствием и уважением, было очень на него похоже. Во все их
последующие, редкие теперь, встречи он ни разу не поцеловал Наташу
и был так ровен и спокоен, так обаятельно незнаком и непонятен ей, что
она вслух подумала:
— Влюбиться мне в тебя, что ли, снова?
Он ничего не ответил.
Терять Арсения было страшно и потому, что они были до странности
похожи друг на друга в том, в чем отличались от всех других. Арсений,
который еще не был в ту пору знаком с Наташиной матерью, даже пред­
положил, шутя, что Наташа, может быть, его дочь, грех ворожцовской мо­
лодости. Эта их схожесть впервые обнаружилась, когда Арсению на глаза
попалась очень высокого класса репродукция Джоконды. «Жуткая ба­
ба»,— сказал он с неподдельным ужасом. И Наталья обрадованно кину­
лась к нему.
— Ведь правда?! Ужасная: злобная, хитрая. А я кому пи говорила —
все надо мной смеются.
8. «Октябоь» № 6

Ворожцов видел Джоконду и в Лувре, где к ней с трудом можно было
пробиться, и Арсению было непонятно, как вся эта толпа не видит, что
в улыбке Моны Лизы Леонардо гениально передал именно какое-то злоб­
ное и мелкое знание ни в коем случае не тайны, а некоего секрета, стыд­
ного, который можно при случае использовать против кого-то. «Наверно,
я выродок»,— подумал про себя Ворожцов то же самое, что думала про
себя Наташа, предположившая в себе даже ревность к женщине, ставшей
кумиром поколений.
Однажды они говорили о смерти и Арсений сказал, глядя мимо На­
таши:
— Умереть страшно, но интересно.
И, видно, испугавшись, что Наташа увидит какую-то фальшь в этих
словах, и сам желая быть как можно более точным при таком заявлении,
добавил:
— Разумеется, если смерть не сопровождается сильной болью...
Это он как бы убеждал Наташу в справедливости и естественности
своей мысли. Но ее и убеждать не нужно было: она чувствовала совершен­
но то же самое.
Но было в Арсении много такого, чем не обладала Наташа и что ее вос­
хищало. Он, например, как лесной зверь, слышал запахи, которых она не
слышала, или даже их оттенки — запах уже чуть влажнеющего февраль­
ского снега. Или вдруг различал в аромате очень дорогих швейцарских
духов обожаемый им дух хорошего банного веника. Он так и звал эти духи:
«веник». Она даже обиделась, но раздула свои тоненькие ноздри и убеди­
лась, что Арсений прав и ничего не выдумывает.
Ее восхищали ужас и непонимание, с которыми Ворожцов говорил
о самоубийстве одного их знакомого редактора. Редактор этот сам писал
стихи, выпустил несколько книг. Видимо, ему страстно хотелось какого-то
отклика. А его не было. Его сослуживцы, младшие редакторши, сидевшие
с ним в одной комнате, быстро обнаружили эту его тоску и забавы ради
стали сочинять ему письма от лица поклонниц его творчества, письма, надо
сказать, дьявольски изобретательные, потому что редактор не только пове­
рил и вступил в переписку, но даже внешне переменился: стал веселее
и увереннее в себе. Но то ли девицам это надоело, то ли они за что-то оби­
делись на своего начальника,— словом, все раскрылось, было много злого
смеха в редакции, а потом был выстрел из охотничьего ружья себе в рот,
выстрел, может, и не связанный прямо с этой историей. А потом были сле­
зы сослуживиц на похоронах: шальные, нервные и трудные, покаянные. Но
Ворожцов, с симпатией относившийся к этому человеку, хотя плохо знав­
ший его стихи, один упрямо спорил со всеми, не веря, что поэту до такой
степени важно признание, чтобы, отчаявшись получить его, он не пожалел
и призвания, не пожалел самой жизни. Для всех это казалось естествен­
ным. Для всех. Но не для Арсения. И Наташе нравилось, что это — не сло­
ва: ведь и он писал стихи и у него не было славы. И ему некогда было
думать о ней, пока у него были Наташа, Августа Александровна, пьеса,
друзья, спорт.
Но Наташи теперь он должен был лишиться. И было бы справедливым,
если бы она сделала что-нибудь, чтобы вместо нее у Арсения была хотя бы
слава. Впрочем, теперь и в этой проблеме появлялись свои трудности.
Совместная работа Атоева и Ворожцова уж никак не входила в Наташины
планы. Сам же Ворожцов для своей пьесы вряд ли что-нибудь сделает.
Ему достаточно того, что он ее напишет. Чем заниматься судьбой «Кам­
чатки» он, конечно, начнет возиться с задуманной им то ли драмой, то ли
комедией «Клуб Обломовых» — про таких же, как он сам, саботирующих
собственную судьбу немолодых маковничевских господ. Про то, как им
солоно приходится в их случайном единении с прекрасной и свободной от
совести молодостью.
Были в Арсении и черты, пугавшие Наташу. И теперь — черед вспо­
минать о них. Любовь для него — это что-то другое, чем для нее. Что-то
сложное, «синтетическое», не в том смысле, что ненатуральное, а в том,
что включает в себя дела и поступки, прямого отношения к любви не имею­
щие, более того — не имеющие права иметь к ней отношение.
Наташа, например, с отвращением отнеслась к тому месту в воспоми­
наниях Полины Анненковой, где она рассказывает, как жены декабристов,

жалея мужей, нанимали девку, одну на всех заключенных, подкупали
охрану острога и в бочке доставляли эту жрицу милосердия за острожную
стену. Арсению же как раз этот рассказ одной из знаменитых русских под­
вижниц показался замечательным и почему-то очень возвысил в его гла­
зах некрасовских героинь.
Дворянки были... Живые были,— сказал он непонятно, но с почти­
тельным удивлением...
На студенческие каникулы тренер Сева предложил Ворожцову
теннисный зал. Наташа с радостью поехала с ним. Теннис с Арсением —
это было то, что надо: и безобидно, и в то же время все вроде как раньше.
Сева дал им ключ от раздевалки и сказал:
Раздевалка только одна, председателева. Остальные — на ремон­
те. Ну, авось, не подеретесь.
Он знал об их отношениях, как знали о них почти все.
Наташа была медленней и, пожалуй, ленивей, чем обычно. Он при­
крикнул на нее — раньше она это очень любила. Так и говорила:
— Я люблю, когда ты на меня кричишь на корте.
Она в таких случаях нарочно испуганно расширяла глаза, улыбалась
со всей доступной ей виноватостью. Но на этот раз у Арсения вырвалось:
— Да работай же ногами, шевелись — может, в последний раз иг­
раем!..
Наташа вдруг почувствовала, что не может поднять ракетку. Слезы
полились сразу и буйно, и Наташа поняла, что Арсений увидел их через
весь корт даже при своем, неважном теперь, зрении. Она несколько раз
наугад отмахнулась от мяча. И Ворожцов, обычно рецензирующий каж­
дый ее удар, не поправлял ее. Они доиграли сет и пошли в раздевалку.
Им впервые было трудно раздеваться друг при друге. Но и показать
это после нескольких лет близости было бы нелепо. Наташа вошла под
душ раньше и, глядя, как Арсений идет под соседний рассеиватель, ска­
зала, намыливая грудь:
— Что это ты как похудел — смотреть страшно?
Сказала и тут же испугалась, что начнется тяжелый разговор. Но
Ворожцов молчал. Он в самом деле показался ей не таким широкопле­
чим, каким казался обычно. И руки были тоньше, чем она их себе пред­
ставляла. Но об этом она, конечно, ему не сказала, потому что совер­
шенно точно знала, что он тут же вспомнит про Анну Каренину и уши ее
супруга, оттопыренность которых та не замечала до поры, до времени.
Но критический взгляд Наташи произвел на Арсения неожиданное
для нее действие. Мрачно, но спокойно стоял он под своим душем лицом
к ней, а тут вдруг повернулся спиной, начал вертеть кран, пар от горячей
воды вокруг него развеялся, она видела, как напряжены его спина и яго­
дицы. Потом он резко повернулся и Ё два шага оказался около нее. Она
защитилась руками, стала говорить что-то невнятное, потом всем телом
отвернулась от него. Но это ее не спасло. И она уже не знала, нужно ли
ей в эту минуту спасение...
Одевались они, разговаривая о чем-то постороннем. Впервые после
близости оба чувствовали пустоту, как будто были с кем-то чужим. Вот
только разъезжаться было страшно, а не радостно.
БОЛЕЗНЬ ДЕВУШКИ

В последние месяцы вялый вопрос Девушки «Вы так считаете?» до­
носился из Детского парка совсем уж редко и невнятно. Великий Хирург
даже забеспокоился и попросил ближайшего девушкиного соседа Вожденка навести справки о ее состоянии.
— Вы там через этого своего малолетнего сексота узнали бы, мар­
шал, как наша барышня...
Малолетним сексотом Хирург не постеснялся назвать гипсового пионерчика с горном. Вожденок обиделся и стал объяснять, что сексоты бы­
вают в ведомстве Малютия Скуратовича Кегеберия, а маршал — человек
армейский и стыдно военврачу не знать, что общевойсковому начальству
«свои сексоты» не положены. Но Хирург, видно, и впрямь был обеспо­

коен, потому что спорить не стал, а только повторил свою просьбу в более
деликатной форме.
Пионерчик донес, или, лучше сказать, доложил, что Девушка
ни­
чего, стоит, но что у нее отвалилась левая рука, которой она все равно
ничего не держала. Хирург с Педиатром обсудили этот новый симптом
и пришли к выводу, что болезнь Девушки вступает, увы, в печальную
и необратимую стадию. Хирурга это повергло в необъяснимую печаль,
пожалуй, странную у опытного медика, привыкшего к угасанию жизни
в ближнем. Педиатр даже счел необходимым поддержать его, пошутив,
что без одной руки Девушка будет только больше напоминать Венеру Ми­
лосскую. Но Хирург шутки не принял и, более того, сказал, что его всегда
поражал и удручал цинизм либеральной терапии, за прогрессиетскими
гигиеническими мероприятьишками пытающейся уйти от коренного чело­
веческого вопроса: как одолеть смерть?
Хирурга как истукана верующего раздражало это равнодушие Вели­
кого Педиатра к свершению главной идеи Распятого. Педиатр в свою оче­
редь ехидничал по поводу мистических допущений Великого Хирурга,
одновременно готового в запальчивости принять и вульгарный материа­
лизм Николая Федорова, собиравшегося с помощью воинских соединений
промыть земной прах с целью добывания из него атомов, из которых со­
стояла плоть предков, для возвращения этим предкам жизни. Это было
противно разуму!
— Разум, разум!.. Вы что, не видите, что мощь разума пришла
в явное противоречие с человеческой природой? — звенел Хирург в ледя­
ной январской темени. — Представление о том, что человек знает и мо­
жет все, свидетельствует не о гордости, а о глупости.
— Совершенно верно,— побрякивал Педиатр,— поэтому ваш Федо­
ров глуп. Он и свое презрение к Ницше аргументировал тем, что Ницше
в школе плохо учился. Ха-ха!.. А также тем, что кровью, которая в тебе
течет, конечно, можно гордиться, но не польской же!.. Ну?!. Может такой
обскурант придумать что-нибудь дельное?
— Он со смертью не соглашался! И тем одним выше ваших прогрес­
систов, которым подавай парламент, а там — хоть в яму, лопухи из себя
производить.
Классик в этот спор не вмешивался. Он думал о том, что Хирург во
многом — истинный маковничанин. Ведь что характерно для настоящего
маковничанина? То, что он человек без претензий.
У него только одна претензия — жить вечно.
СЕРЬЕЗНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ В Ж ИЗНИ ГЕРОЕВ

Все-таки Великий Педиатр — памятник именно старому детскому
доктору, а не вылеченному им младенцу. Памятник вылеченному мла­
денцу — это вообще бессмыслица какая-то, даже и зловещая. Поэтому
наличие некоторого металлического добавка в виде человеческого детены­
ша в самой личности памятника ничего не меняет. Похоже, что младенец
выполняет вообще чисто архитектурную функцию, помогая старику со­
хранять равновесие. Педиатр, безусловно, одинок, и ему никогда бы не
пришло в гулкую его голову делиться мыслями со вторым участником
композиции, который, строго говоря, личностью не является.
А вот с Хирургом и Классиком Педиатру в этот январский вечер есть
чем поделиться.
Во-первых, на днях в Архив приезжал этот «Лева из Могилева»,
соученик педиатрова внука по Историко-архивному институту, выросший
в дотошнейшую архивную крысу, интересующуюся, как было известно Пе­
диатру, только близкими Цоколю и погубленными им революционными во­
жаками. Педиатр знал, что Леву в Архив прежде не пускали. Это состав­
ляло предмет его терзаний и вызывало у него проклятия, совершенно его
обессиливавшие вплоть до того, что он со стонами отбывал обратно
в Могилев, где долго не выдерживал и, как драный ястреб, налетал оттуда
на запыленные столичные книгохранилища, куда как доктора наук его
пока пускали.
На этот раз Лева в Архив вошел и не выходил оттуда, пять часов,

а выйдя, сделал неожиданное антраша и фальшиво спел фразу из модной
и нравящейся Педиатру песенки «И чтоб никто не догадался!», но с чисто
Могилевской вопросительной интонацией: «И — чтоб никто не догадал­
ся?!».
Во-вторых, сегодня Лева опять приехал в Архив, но уже не на такси,
а на черной «Волге», и вид у него при этом был отнюдь не испуганный,
а такой, как если бы он сам в нее сел, а не его в нее засунули.
Вернее всего его появления касались того самого знакомого Педиатру
наркома и в сочетании с некоторыми другими признаками могли означать
самые любопытные общественные перемены в окружающем простран­
стве.
Ну, а в-третьих,— и это было уже скорее похоже на сплетню, чем на
серьезную новость, — сегодня утром по Блаженке прошла Дочь Луки (так
у истуканов называлась Наташа в связи со своим почему-то казавшимся
им старомодным и смешившим их отчеством), и опытный взгляд старого
медика со всей определенностью сказал ему, что в ее жизни, а стало быть,
и в жизни Полуночника, грядут серьезные перемены. Вся ее стать, ее по­
ходка, берегущая что-то, о чем раньше не приходилось заботиться, гово­
рила о начале материнства. Длинная свободная шубка вместо обычных
курточек, мягкая обувь, обнаружившая наконец такой недостаток, как по
нынешним временам, не очень длинные ноги, да и сам факт медленной
полезной ходьбы вместо сумасшедшей гонки на битой в разных местах,
однако сверкающей лаком машине — это были уже второстепенные, хотя
и подтверждавшие догадку Педиатра, детали. Но так, как шла Дочь Луки,
могла идти только женщина, ждущая ребенка и ждущая его уже не пер­
вый месяц...
Педиатр был прав. Наташа была беременна. Она хотела этого ребен­
ка. Но вся ее жизнь теперь взрывалась, как хитро возведенный коттеджик, и все его затейливые балюстрады, потайные лесенки вместе со свет­
лым парадным фасадом летели в воздух, вращаясь над бедной Наташиной
головой в сыром воздухе Маковников и обрушиваясь на нее.
Борис знал все и готов был все простить. Он хотел быть отцом ребен­
ка, ему было достаточно, что это — Наташин ребенок.
Атоев, разумеется, тоже знал все, но ничего пока не предпринимал,
всецело поглощенный становлением нового театра.
Ворожцов не знал ничего, и это было самое тяжелое.
Наташа готовилась к тому, чтобы на вопрос «Чей ребенок?», кто бы
его ни задал из имеющих право на этот вопрос, — ответить громко и как
можно агрессивней:
— Мой! Мой — и все... И отстаньте! И ты, Боря, отстань (да он и не
спросит), и ты, Арсений, отстань (ты-то вообще сам во всем виноват), и ты,
Атоев, строй свой театр, ты свое дело сделал, и от души тебе спасибо!..
Наташа собиралась перебираться к родителям, какие бы спокойные
и достойные слова ни говорил ей обнаруживший настоящее мужество
и волю Борис.
Плохо, что возникали и второстепенные сложности. Например, На­
таше приходилось быть осторожной, потому что совсем потерявшая от
ревности голову Палянинова после первого же бокала шампанского начи­
нала оповещать окружающих о том, что эту профурсетку она обольет су­
лемой. И не всегда она об этом вопила, а иногда говорила вполне обыден­
ным бытовым тоном, что, по словам знавших ее, свидетельствовало о твер­
дом и выношенном решении.
(Окончание следует.)

©

В о з в р а щ е н и е
в С е р е б р я н ы й Бор
Вступление

Как пахнет дым весеннего костра!
В нем родина и прошлое
В нем — детство
Умершая по осени трава
Вам солнцем прошлогодним
Греет сердце
И возвращает к бывшему гнезду
И
Открывая медленно калитку
Увидишь
Словно прошлого улыбку
Погибший куст сирени
Весь в цвету
1

Мой добрый дом!
Впусти меня домой
Мой рыжий пес
На солнечном крылечке
Ткет память
Детства нитью золотой
Трещат дрова
Сгорая -в старой печке
Там битвы страшной негасимый жар
Король пирует и шуты рыдают
Согрейся
Ветром выдутый вигвам
Но кончились дрова
И печка остывает
И леденеют руки
Прислонясь
К чуть теплым
Гладким изразцам «голландки»
Я слышу тишину
И жду тебя

Забытое тепло
Печенья залах
Треск дров
И хрупкий на стекле узор
Снаружи сосны
Нянчат в мягких лапах
Младенцев снежных
Светлым серебром
Украшен
Солнцем ледяным облит
Лес предстает волшебным сновиденьем
Хоть здесь не видно белок
Ни оленей
Лед голубой на озере стоит
С горы летишь лыжнею ледяной
Непролитые замерзают слезы
Нет ничего прекрасней —
Быть одной
Нет выше наслажденья —
На морозе
3
И глянет юный дед
Комбат лихой
С поблекшей фотографии старинной
Вот на другой он с молодой женой
А вот еще...
Сядь на диван
И чинно
Листай альбом и предков жизнь листай
Вот курят
В карты вчетвером играют
Целуются
И в траурном овале
Из прошлого торжественно глядят
Неслышно бьют старинные часы
Футляр рассохся
Стрелки обломались
Старик
Набросив «вылинявший талес
Над пыльной книгой
Правнуков хранит
4
Всем хочется туда
Не удержать
Влеченья к старине давнопрошедшей
С дороги не свернешь
Не остановишь время
Как ни пытайся
Детства шлейф поймать
И возвратить...

Давно там умерла
Сирень моя и старая собака
И мертвы окна мертвого жилья
И страшно в дом войти
Прохладным прахом
Коричневого мягкого гнилья
Рассыплются ступени под ногами
Но живы сосны
И прозрачен пламень
Костров
Дым горьким облаком всплывает
И стелется и пахнет
Как тогда
Давно истлевшим и печальным жаром
Сухой травы и мертвого гнезда
...Как пахнет дым весеннего костра...
1984— 1992

Москва

%

—

Амстердам

Р

а

с

с

к

а

з

ы

Монета

Ц а к и е мы все-таки плохие, подлые... Практицизм наш, как проверка
“ нравственности: кто ты есть на самом деле... — говорил пожилой ар­
тист билетерше. Он только что отработал на арене, но не уходил переоде­
ваться, ждал финальный парад.— В Казани мы жили в одной гостинице,
в одном коридоре с певцом, который объездил весь свет. Высокий такой,
в очках... Вечером, когда я приходил после работы в цирке, а они из
Дворца спорта, мы собирались у него в номере-люксе, играли в покер.
И как-то он говорит: «Ты дурак, ты говоришь, что тебя оформляют за ру­
беж, ты можешь сделать большие деньги». Я говорю: «Как?» «А так. Я,—
говорит он, — как-то купил монету времен Екатерины и во Франции
подарил эту монету хозяину музея. А тот мне взамен этой монеты пода­
рил старинное охотничье ружье. Очень старинное. А я это охотничье ру­
жье, приехав в Париж, подарил директору завода «Рено», он собирал
старинные ружья. А он мне за него подарил новую машину «Рено». Ви­
дишь, за одну монету я получил машину. Собери монеты, поедешь, мо­
неты подаришь»...
— Но у тебя нет старинной монеты...— улыбнулась билетерша. Она
раньше работала конный номер.
— Да дело не в монете! У меня нет этой психологии, чтобы из одной
монеты сделать машину.
— Монету он мог иметь,— кротко сказала очень маленького роста
жена артиста. Она тоже в костюме стояла рядом.
— Не мо-не-ты! Психологии у меня нет: как из монеты сделать ма­
шину. А у него это, видно, было в крови зарождено: как достать старин­
ную монету. У него вся философия развивалась логически. Он говорит:
«Ты все время ездишь и не можешь достать». Это же таким профессором
надо быть, чтобы из одной монеты сделать машину! Да если я здесь куп­
лю монету, то в лучшем случае приеду оттуда с русской копейкой. Со­
временной. Ха!
Артист закашлялся, поперхнувшись дымом: Кхы!.. ха!..
— А монету я как раз ?лог бы иметь. У нас этот... с Поддубным ко­
торый... ну, этот... борец Загоруйко... старая гвардия... Он сказал: «Я по­
дарю тебе монету, старинную-старинную». Но он был больной, и мне было
неудобно.
— У Загоруйки были две старинные монеты, — опять очень кротко
сказала жена.
— Да1 Бронзовые. Даже не круглые, а такие... изломанные. Ну, пер­
вые. Они же борцы, ездили по всей России. По Волге... везде... Еще до вой­
ны. И он сказал: «Зайди ко мне, я тебе дам монету». И лег в больницу.
И через день умер.
— Он старый был, — сказала жена. — Он в Иркутске сделал себе все
зубы, все починил, отреставрировал. А потом мы приехали в Омск, там бы­
ли елки, и он на елках перебросил через себя другого борца. И сердце.
И лег и больницу. И умер.
— Как я мог? — сказал с воодушевлением артист. — Прийти в больни­
цу и сказать: ты мне обещал монету? Или: как твое здоровье? Ты мне обе­
щал монету...
Билетерша очень оживилась.

— Моя Лариса, — сказала ласковым голосом, — тоже не пошла к тет­
ке. Моя тетя подарила ей кольцо и серьги. Бриллиантовые старинные ши­
карные серьги. И сказала, чтобы Лариса пришла к ней в больницу. Серьги
уже подарила, должна была подарить кольцо. А Лариса постеснялась, де­
вочкой была, сказала: «Подумает, что пришла из-за кольца». А тетя Валя
умерла. А серьги есть. Хорошие. С бриллиантами. Запоры хорошие, все...
Мы когда работали в передвижке в Нальчике, Лариса выходила ассистен­
том с медведями у ...— Билетерша назвала фамилию артистов, с которыми
работала ее Лариса.—Храбрая такая! На ней еще была такая красивая ко­
жаная безрукавка. А наши служащие, Таня и Володя, хорошие были! Мо­
жет быть, вы их помните? Мы закончили работать, они ведут лошадь на ко­
нюшню и говорят: «Лариса, давай рванем!» Они только налили, выпили,
вдруг Володька говорит: «Отец идет!» А Лариса так испугалась: как это
она на конюшне, без нас?.. И р-раз! Стала будто раздеваться. Сняла через
голову свитер и серьгу одну бриллиантовую потеряла. Приходит домой,
стала умываться: ой! нет серьги! Мы быстро побежали в цирк. Она дума­
ла, что в манеже потеряла. А уже сняли свет. У одного униформиста еще в
тот день был день рождения. Ну, все — не нашли. А Володя, ассистент, на
другой день стал искать на конюшне. И знаете где нашел? Она упала меж­
ду какими-то досками, он нашел ее в грязи, лошадь копытом уже растопта­
ла ее. Один только камушек выпал. И грузин, который все ухаживал за
Ларисой,— она же видная девчонка была: я вам вставлю... вставлю...
И вставил, страз какой-то.
— А Загоруйко из больницы передал, чтобы он пришел, — опять очень
кротко сказала жена.
— Да, передал,— подтвердил не кротко, но как-то смиренно муж.
— Другой бы пристал: дай... дай... И он бы дал. А он так: дам — и лег
в больницу. А он не пошел, подумает, что он из-за монеты пришел, — уже
быстро и сбивчиво заговорила жена.
— Когда тетя Валя умерла, — голос билетерши был по-прежнему сла­
док,— ее близкие родственники так быстро все поменяли, и квартиру, и
все... И мы даже не знаем, где она похоронена.
— А его он полюбил, — сказала о Загоруйке жена.
—- Да, полюбил, — опять смиренно подтвердил муж. — И он сказал:
«Я хочу, чтобы у тебя была машина! Я дам тебе еще более старинную мо­
нету. Уникальную!»
— Ты не довез бы ее,— говорит жена.— Подарил бы ее кому-нибудь.
— Довез бы! Нет, ты что! Довез бы...
— Не довез, — говорит жена. — Он такой фраер! — обращается она к
билетерше, и голос ее обретает насту пате л ьность.— Все дарит. Пока я
уехала к маме во Владимир, отдал целую бутылку соевого соуса.
— Мише.
— И приемничек внучки Наденьки, который он ей подарил, — отдал.
— Не унижай себя,— говорит муж.
— Не твое — не дари. Он ловил средние, длинные, короткие волны.
По второй программе ловил телевизор. Когда мне некогда было, я могла
слушать — слушать! — телевизор по радио. И батарейки отдал. А соус!
Целая бутылка была. Где его достать? А приемник, говорит, старый был.
Там батарейки были старые. Такой фраер! Все его...— И она легко сказа­
ла непристойное слово. Но ни билетерша, ни тем более муж на него не об­
ратили внимания.
— Не унижай себя, — только опять отмахнулся от жены муж.
— Правда, когда он, Загоруйко, умер, я поймал себя на мысли, что
вот, мол, умер, а монету я не взял. Что в больницу не пошел потому, что не
думал, что он умрет. Такие все-таки подлые мысли у меня были. Потом на­
чал себе внушать: что же я так думаю ради монеты? Где-то в нас есть
практицизм этот... Как проверка нравственности. Наверняка я бы не полу­
чил машину за эту монету. Оказался бы в Москве с современной — ха! —
Он вновь сильно закашлялся: — Кхы! ха!., копейкой. А ведь, когда он
умер, подумал...
Зазвучали фанфары к финальному параду. Муж и жена в блестящих,
обтягивающих их немолодые тела костюмах из пустого фойе пошли в обход
к форгангу, и в глазах и на лицах их начала проступать привычная профес­
сиональная легкость. А билетерша заспешила к своему рабочему месту

возле прохода из зрительного зала, куда после парада хлынет публика. Но
в ее глазах легкости не было. Наоборот, оно приобретало все большую же­
сткость.
А потом, когда везде погасли огни, все разошлись. Билетерша с сум­
ками — она на конюшне по старой памяти разжилась морковью — делови­
то (она жила рядом) топала домой.
А муж и жена, переминаясь с ноги на ногу, под метелью ждали трол­
лейбус. Они стояли порознь, друг к другу спиной. Она, очень маленькая, в
большой меховой шапке-ушанке и коротком выношенном дубленом полу­
шубке. Он... снег запорошил его одежду, потому что он вышел из-под при­
крытия и курил на ветру.
А троллейбуса все не было.
Клетка и кость

— Мы все выросли в клетке, и нам давали кость, и мы все грызли
кость в этой клетке, — говорил на московской кухне испанец среди самых
разных людей. Был здесь, например, индус.
Испанец вырос в России, имел советское подданство, дважды уезжал в
Испанию, но оба раза не смог укорениться, возвращался и об этом вел сей­
час речь.
— По линии матери я баск, — говорил он. — Мой дедушка-баск умер
в девяносто лет. В Басконии двести пятьдесят человек — мои прямые родственники. По отцу же я кастилец и дворянин. В России говорят: помещи­
ки... А в Испании дворянин — тот же крестьянин. В Испании дарили дво­
рянство крестьянину за службу королю. Тому, кто уходил от герцога. И за
двадцать лет службы давали дворянство и землю. С одной стороны, зем­
лю — чтобы он мог ее обрабатывать и платить налог, а с другой стороны:
я работаю на земле, и я ее защищаю.
На присутствующих обрушилась бесконечно далекая Кастилия, ушед­
шие в прошлое герцоги и короли.
— В Вальядолиде, да что в Вальядолиде, в Испании! — Рассказчик
необычайно воодушевился. — Первый механизированный комбайн был у от­
ца моего отца. У него было четырнадцать сыновей. И вот, когда я приехал
из России, отец мне говорит: «В Вальядолиде,—говорит,—умерли все, ос­
тались племянники и остался еще мой брат. Он,— говорит,— очень просит,
чтобы ты с семьей навестил их». Но меня все связывало с Бильбао, там
столько родственников, и куда-то ехать не хотелось. И кончилось тем, что
этот дядя из Вальядолида в костюме, жилете, серебряные часы на цепоч­
ке — кто? помещик? крестьянин? — сам приехал в Бильбао. И очень нерв­
ничал. Я сижу в баре, играю в карты, приходит отец и говорит: «Быстро
иди подпиши...»
Если в начале рассказа присутствующие переговаривались друг с дру­
гом, то сейчас испанец овладел вниманием всех.
— Оказывается, когда отец уехал в Басконию, женился на басконке и
устроился работать на завод, он свою землю без всяких документов отдал
эксплуатировать младшему брату. Просто — пусть эксплуатирует. А когда
я приехал, отец не знал, я тем более, там строили дорогу — листу — от Пи­
ренеев до Мадрида по прямой. Мосты высокие, стометровые, в Пиренеях
между горами. И через нашу землю, через свеклу и через пшеницу прошла
эта дорога. Прошла потом, а тогда государство покупало у нас эту землю.
В Испании все оформляется через адвоката, и ему, дяде, нужно было... Но
ни я, ни отец ничего не знали. А он так нервничал... А мне что? Кто я? Ктото мне обязан, что ли? Зачем мне эта земля? Почему не подписать? Конеч­
но, подпишу. А он так нервничал... И я подписал, все отдал.
В глазах слушающих появилось разное выражение в зависимости от
натур.
— О-ка-зы-ва-ет-ся! Они стали самыми богатыми в городе. Один сын
стал директором банка, другой... Всем детям образование дали! Крестья­
не... Крестьяне... Они же умные люди. Короче говоря, в Вальядолиде мы
были самыми бедными, а теперь стали самыми богатыми! Банк — их. Ме­
бель — их. Даже машина с газированной водой — гасиадо — едет, смотрю,

на ней наше имя/ Даже мисс Вальядолида — моя племянница. Кра-са-вица! Вы не можете себе представить!
— Вот что такое деньги,— заметила одна из гостей. Она мечтала о
жизни на Западе.
— Государство им заплатило крупные деньги за то, что магистральную
дорогу будут эксплуатировать на их земле. Но они еще не то сделали. Кре­
стьяне — это же хитрый народ! Крестьянин всегда знал/ что он делает.
Зная, как пройдет дорога, они один участок оставили за собой и построили
дом — гостиницу и бар. Теперь магистраль — все на машинах! Кто не оста­
нется ночевать? И — деньги к деньгам! А я... когда я потом туда приехал, я
уже никому не нужен. Кому я там нужен, такой дурак?
— Вы когда там были? В каком году? В том же, когда?..— спросил
индус.
Он был молод, европеизирован и хорошо говорил по-русски.
— Да нет... Если бы я был в Вальядолиде в том году, я бы с вами сей­
час так не разговаривал. Я бы дал телеграмму: приезжайте, оплачиваю до»
рогу туда и обратно. Я был там, когда уже никаких прав не имел. Когда
приехал в Испанию во второй раз. Это было... это было... восемьдесят вто­
рой... или восьмидесятый... Когда мой родственник по линии матери, он в
прошлом году умер, сказал: «Я тебе, — говорит, — за месяц сделаю фран­
цузский паспорт». А мне, чтобы получить французский паспорт, надо было
или пять лет в Алжире в войсках отслужить, или на шахтах отработать.
А он говорит — за месяц. Я говорю: «Ты понимаешь... я же не... слухи идут
обо мне... А я на самом деле очень такой...» А он мне говорит: «Вот имен­
но такой ты мне и нужен. Порядочный. У меня нет порядочных людей». «И
потом,— я говорю,— у меня паспорта нет». «Это,— говорит,— не имеет
значения. Я тебя беру матросом. Да, матросом». Он меня так любил! И так
хотел, чтобы я... Он имел пять траулеров, занимался рыбной ловлей в Бис­
кайском заливе. Выходил на пятнадцать суток. Это было прикрытие. У не­
го паспорт был и парижский и испанский. Крупнейший контрабандист! Ой,
хороший чувак был. Pi такой мужик! Здоровый. Где-то в нем около двух
метров, ну, метр восемьдесят два...
Монолог затягивался. К герцогам и королям добавился контрабандист,
и те, для кого это было слишком, занялись выпивкой и закуской.
— Я тебе делаю паспорт,-говорит. Я делаю тебе квартиру. Я все тебе
делаю. Пусть тебя это не беспокоит. Ну, ко мне так отнесся! У меня сей­
час... Это не потому, что я хочу сейчас перед вами выпендриваться. У меня
сейчас слезы идут. Может, я правильно поступил. Может, неправильно. Он
сказал: «Мне нужен свой доверенный человек в Париже». «А как же я
буду там работать?» «Да ты что! Я вижу тебя!» Видно, он видел, что я мо­
гу... и убить...
Те из гостей, кто следил за повествованием, опустили глаза.
— Да, ладно...— успокаивая присутствующих, добродушно засмеялся
хозяин дома, тоже испанец,
— И... и... и... ну это... разуметь. Ну, оставим это...— Рассказываю­
щий уловил неуместность хвастовства своей физической силой.— Все бу­
дет, говорит. Паспорт! Французский паспорт за один месяц! И он считает:
это нормально. А я не приспособлен к... Я говорю: «А что я буду делать?
Как?» «Ты будешь заниматься делом». А потом я узнал, правда... может
быть, хорошо, что я... Там испанский круг под Парижем, двести тысяч. И
армяне, мафия, вокруг Парижа.
— А что, армяне против испанцев? — спросил кто-то.
— Не-ет! Но борьба-то идет. Тогда я был не подготовлен. «Я не
тот», — говорю. «Ты именно тот! Ты — порядочный». Видно, он тогда уви­
дел меня, а я упустил момент.
??
— Подождите, я по ходу вспоминаю: «Моряком тебя устрою... выса­
жу... А потом, как ты хочешь. Или мы тебя оформляем так или так. Хо­
чешь,— говорит,— стать человеком?» Там, в Париже... называется... на­
зывается... Красный... круг называется. Там живут испанцы, республикан­
цы и так далее... Там двести тысяч или двести пятьдесят тысяч. И ему нуж­
ны свои агенты для контрабанды, которые... А тогда нужно было или пять
лет служить в армии французской в Алжире, или на шахтах, и только тогда
давали французский паспорт. А он говорит: «За месяц я сделаю тебе пас­
—

порт, сделаю тебе квартиру. Я вижу, что ты вот такой парень, и ты мне ну­
жен в Париже как свой агент. У тебя будет паспорт французский через ме­
сяц, будет квартира, и ты будешь свой — вот! — мой человек будешь в
этом Париже».
На лицах слушавших было явное недоверие, хотя вое было истинной
правдой, и хозяин дома, земляк говорившего, знал это.
— И вдруг я сажусь на поезд Мадрид — Париж, а билеты как раз по­
дорожали, и там: «Здравствуй, земля целинная!..» — это наши, детдомов­
ские, тоже едут в Россию. Такие бандюги: «Здравствуй, земля целин­
ная...» — поют.
— Не деловой вы, — сказала женщина, которая мечтала о жизни на
Западе.
— Да, не деловой я... да... Он считал меня таким, деловым, но я... я
не потянул бы... Ко всему человек привыкает. Может, вник бы... Но, с
другой стороны, там армяне, там конкуренция идет с армянами, там такая
мафия, страшная вещь!.. Вот что такое рабство! Все-таки надо мне было
согласиться. Опять рабство. Мы все выросли в клетке, и нам давали кость,
и мы грызли кость в этой клетке. Одни продолжали кушать кость всю
жизнь, у других, как у меня, находилась фантазия выйти из клетки и по­
быть на природе, но потом я приходил в нее опять.
— А дети вас не ругают, что вы...
— Что?
— Ребенок не ругает?
— Дети? Двое у нас. Сыновья. Не-ет, нет... Они привыкли здесь.
— Может быть, здесь плохо и там плохо, неважно, но увидеть Па­
риж...— сказала та же гостья.
— Париж? Мы были там. Девять раз.
Гостья потупилась.
— А как он, этот контрабандист — вы сказали, он умер? — прожил
оставшиеся годы? Не погорел? — спросил индус. Он занимался в Москве
коммерцией.
— Ой!! Погорел несколько раз. Однажды погасил половину своего дол­
га за счет подлодки. Я не знаю, как он погасил. Потом... На него... Ой!
Что вы! На него столько... Это особый рассказ.
— Но за решетку-то он?
— Нет. Не-не-не... У него три паспорта было. Он жил то в Марокко,
то в Мадриде, то в Париже. В прошлом году умер. И жена его умерла. Не­
старые еще были.
— А жили хорошо?
— Ой! Видно, слишком хорошо они жили. У меня был такой случай.
Мы были в Сан-Себастьяне, и я говорю ему: «Ну, ты аристократ, всю Ис­
панию знаешь. Ты можешь меня пригласить, чтобы я поприсутствовал?»
А он мне говорит: «Садись на машину». И, знаете, куда повез? К рыболо­
вам. Ну, сети там... море... рыбой воняет. Там висят прекрасные окорока.
Порезали два бутерброда. И вино. Тинто — розовое. Я говорю: «Как вку­
сно!» А он мне говорит: «Вот это — жизнь. А ресторан — это от повара. Вот
если в Москве есть хороший ресторан, он тебя хорошо накормит, а вот этого
тебе никто не даст. Это и есть Испания». Вы что. Он был умный человек!
— А почему вы все-таки вернулись? Ведь можно было перетерпеть,
приспособиться. Ностальгия по России?
— Никакой ностальгии.
— Манило что-то?
— Меня ничто не манило, запомните. Просто, когда человек идет по
пустыне, ему привычно вернуться на ту дорогу, которой он идет. Да... в
пустыне... дорогой... Просто дорога в пустыне... Неужели об этом надо го­
ворить?
Все замолчали и надолго. А рассказывающий был очень далеко.
— Почему ты не пьешь кофе? — спросил его с улыбкой испанец, хозя­
ин дома.
— Я кофе пью днем, вечером, ночью... а утром пью чай,— сказал рас­
сказывающий, чтобы что-то сказать — был поздний вечер.
— А знаете, что со мной недавно было? — оживился он. — Прихожу я
в сороковой магазин, стою в очереди, и мне чувак — с такой сумкой! — го­
ворит: «Ххо-очешь?»

— Ой, это была умора, — сказала с плохо-скрываемой тоской до сих
пор молчавшая его русская жена.
— Сколько я? Сто банок купил?
— Ну не ври, не сто, пятнадцать.
— Ка-кие пят-над-цать! У меня сумка...
— Пятнадцать банок. Икра. Пятнадцать!
— В общем, я купил всю эту икру. Оказывается, это все... это... ис­
кусственная икра. И снято... там это, что это... Он еще говорит: «Слушай,
за такие деньги»... Короче, прихожу я в Испанский центр... Короче говоря,
когда я пришел в Испанский центр, мне говорят: «Ты вроде не дурак»...
Короче, я всю зарплату, ха! отдал, ха! на эту, ха! искусственную икру! Так
мы потом...
— Домой приходит такой бледный, — говорит жена.
— Но знаете, что мне было приятно? — перебивает ее муж.— Самое
приятное из всего, что дурак-дурак, купил целую сумку банок, этих стек­
лянных, знаете? — куча! А что было приятно? Я в Испанском центре всем
дарил. До сих пор они все такие довольные. Я всем по банке этой дарил.
Говорят: «Откуда?» Да-а... Так...
— А он пришел домой...
— Я всем дарил...
— Такой бледный...
— А они все такие довольные... То есть, когда в магазине взял, я один
дурак. Но когда даром — все брали. И потом так благодарили. А я — всем
по банке... Кто хочет кофе? Я не пил...

Д. М Е Р Е Ж К О В С К И Й

Иисус

Неизвестный
7

ГЕФСИМАНИЯ

I
И, воспев, пошли на гору Елеонскую (Мк. 14, 26).
Г’| ели пасхальный галлель, песнь освобождения от рабства египетского
■ *для Израиля, а для них (это они еще не знали) — от рабства тягчайше­
го — смерти.
Оба вина — пасхальное, крепкое, красное, jain adorn, и крепчайшее,
краснейшее, несказанное (думать о нем боялись и назвать его не смели),—
должны были им броситься в голову, чтобы все еще могли не спохватиться,
что «один из Двенадцати» куда-то ушел, и не понять после того слова Гос­
подня: «Один из вас предаст Меня»,— куда ушел и зачем.
Вышли с ними, должно быть, и жены, крадучись в ночной тени, все
так же издали, смиренно, невидимо, неслышимо присутствуя-отсутствуя,
как давеча, в Сионской горнице.
II
Маленькой казалась полная, почти в зените, луна. Надвое делились
ею улицы: одна половина — в ослепляющем, почти до боли режущем гла­
за, белом свете, а другая — в угольно-черной тени. Все везде бело и черно;
только редкие, в домах, четырехугольные или узкие, как щели, окна, осве­
щенные пасхальными огнями, в голубовато-белом свете луны рдели, как
раскаленные докрасна железные четырехугольники или палочки.
Пусто было на улицах; мертвая, никакими звуками не нарушимая, как
бы навороженная луной, тишина. Хором многоголосым, то близким, то да­
леким, лаяли и выли на луну бродячие псы (их было множество на Иеру­
салимских улицах); но, одолеваемые тишиной, вдруг умолкали. Так же
умолкли и голоса Одиннадцати, певших галлель, и тишина сделалась еще
мертвее. Страшное было в ней, похожее на человека в столбняке, с широко
раскрытыми глазами и беззвучно замершим в устах криком ужаса.
III
Вышли из города теми же Восточными воротами, какими входили в
него четыре дня назад, при вшествии в Иерусалим, под радостные клики:
«Осанна!» — и начали спускаться по крутым ступеням той же Силоамской
улочки-лесенки, по которой всходили тогда.
Молча, должно быть, все в том же оцепенении тишины, сошли в до­
лину Кедрона, чье высохшее русло искрилось лунными огнями кремней.
Здесь, в Иософатовой долине, где жались друг к другу, как испуганное*1
Продолжение.
1 — 10, 4 —5 с. г.

Начало см. «Октябрь», 1992 №№ 11— 12, 1993 №№

стадо, бесчисленные плиты гробов, должны были мертвые, услышав рань­
ше, чем где-либо, звук последней трубы, встать из гробов. Здесь еще мерт­
вее была тишина. Только один голос живой — Того, Кто сказал:
Я живу, и вы будете жить (Ио. 14, 19),—
мог ее нарушить.
Тогда говорит им Иисус: все вы соблазнитесь о Мне в
эту ночь; ибо написано: «Поражу пастыря, и рассеются ов­
цы». Когда же проснусь, егертепай, пойду вперед вас в Га­
лилею (Мк. 14, 27 — 28).
Так же просто, как люди говорят о сне обыкновенном, говорит Он и о
смертном сне: «проснусь — воскресну». Так говорить о смерти мог лишь
Тот, Кто ее победил. Но ученики «не поняли слова сего, и оно было закры­
то от них, так что они не постигли Его, а спросить Его боялись» (Лк. 9,
45). Только что Он сказал «проснусь» — заснули они, очи их ослепли, уши
оглохли, сердца окаменели, как у тех, спавших в гробах.
IV
Но если ученики не поняли, то ученицы, может быть, поняли— вспом­
нили, что Он говорил давеча, в Сионской горнице:
вскоре вы не увидите Меня, и опять вскоре увидите (Ио.
16, 16).
И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять,
чтоб и вы были, где Я. А куда Я иду, вы знаете и путь зна­
ете.
Фома сказал Ему: Равви! не знаем, куда идешь, и как
можем знать путь?
Иисус сказал ему: Я есмь путь, и истина, и жизнь (Ио.
14, 3 — 6).
Если бы вы любили Меня, то возрадовались бы, что Я
сказал: «Иду к Отцу» (Ио. 14, 28).
Любят Его, как никто никогда никого не любил, и вот все-таки — мало.
Любя: ученицы больше: поняли — вспомнили, может быть, все, в эту пред­
смертную ночь, как вспомнят — поймут и в то Воскресное утро, что Он
говорил им, когда был еще в Галилее:
...Сыну Человеческому должно быть... распяту и в третий
день воскреснуть (Лк. 24, 6 — 7).
Марк забыл — забыл, должно быть, и Петр, так же, как все учени­
ки,— но ученицы запомнили, как там еще, в долине Кедрона, в ту пред­
смертную ночь, назначил им Господь и место свидания.
На гору, в Галилею, куда повелел им Иисус, пошли
Одиннадцать,—
по воскресении Господа (Мт. 28, 16),— на гору Блаженств, место первой
Блаженной Вести, или на гору Хлебов, место первой Тайной Вечери; и там
Его увидели, воскресшего.
Поняли, может быть, все обе Марии — и та, что родила, и та, что пер­
вая увидела Воскресшего.V
V
Петр не понял, мимо ушей пропустил, как будто не слышал вовсе неи­
моверного слова: «проснусь». Господа забыл; помнил только себя — свою
любовь к Нему и верность.
Если и все соблазнятся о Тебе, я никогда не соблаз­
нюсь.
Иисус сказал ему: истинно говорю тебе, что в эту ночь,
прежде чем пропоет петух, трижды отречешься от Меня
(Мт. 26, 3 3 — 34).
Но он еще с большим усилием говорил: хотя бы мне
должно было и умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя!

То же и все говорили (Мр. 14, 31).
То же будут говорить все люди до конца времен и так же, как Петр,
отрекутся: так же предадут, как Иуда. Это знает Иисус, но и тени нет уп­
река в слове Его Петру — только бездонно-тихая грусть.
Сын Человеческий, пришед, найдет ли веру на земле
(Лк. 18, 8).
VI
И приходят в место, называемое Гефсимания (Мк. 14,
32).
«Место», хорион, значит: «усадьба» или «участок земли». Здесь, по
свидетельству Четвертого Евангелия, был сад.
...Вышел за поток Кедрон, где был сад...
Знал же это место Иуда, предатель Его, потому что
Иисус часто бывал там с учениками Своими (Ио. 18, 1 — 2).
Имя усадьбы «Гефсимания», по-еврейски gat schemanim, по-арамей­
ски gat schamme, значит: «Масличное Точило». Судя по тому, что сад на­
ходится в «усадьбе», он довольно большой и, как все такие подгородные
сады, огражден высокой, от воров, стеною с запирающейся, должно быть,
на замок, дверью или калиткой. Место Гефсимании, если верно угадано
очень, кажется, древним церковным преданием, находилось на ежедневном
обратном пути Иисуса из Иерусалима в Вифанию, так что Он мог заходить
сюда, чтобы остаться наедине с учениками, что трудно было в Иерусалиме
и даже в Вифании, где тотчас окружала Его толпа. Если так, то этим под­
тверждается историческая точность Иоаннова свидетельства: «часто бывал
там с учениками Своими».
В самой глубине сада, под тенью маслин (нынешние Гефсиманские,
очень высокие и густолиственные,— может быть, праправнучки тех) нахо­
дилась уцелевшая до наших дней глубокая пещера, одна из тех, что часто
служили для устройства масличных точил, потому что хранили до поздней
осени летнюю ровную, для выделки масла нужную теплоту. Праздная до
жатвы маслин пещера эта могла служить Иисусу и Двенадцати местом ноч­
лега и надежным от врагов убежищем.
Стены сада, запертая дверь, укрывающая тень маслин — вот сколько
защит: судя по ним, Иисус не торопил смерти Своей и не облегчал ее вра­
гам.
Если верно сохранено в памяти предания и то, что хозяин или хозяйка
Сионской горницы и владелец или владелица Гефсиманской усадьбы — од­
но и то же лицо, отец или мать нашего вернейшего свидетеля, Иоанна —
Марка, то понятно, что прямо с Тайной Вечери пошел Иисус в Гефсиманию
и что Иуда мог легко узнать об этом от одного из Одиннадцати или даже от
Самого Иисуса; если бы спросил Его: «Куда идешь?» — то меньше всего,
конечно, утаил бы это Господь от «друга» Своего, Иуды, потому что лю­
бил его и верил ему до конца.V
I
VII
В сад вошел Сам и ученики Его (Ио. 18, 1).
Прямо против них возносился, точно реял, в лунном тумане над доли­
ной Кедрона величественный храм с лунным золотом кровельных плит над
голубоватой белизною мраморов, как снеговая в лунном сиянии гора.
Все везде в эту ночь бело и черно, резко до боли в глазах, ослепитель­
но, а здесь, в саду, под масличной листвой, в путанице белых светов и чер­
ных теней, еще белее, чернее, ослепительней; похоже на пожарище: серый
пепел маслин, белый пепел луны, черный уголь теней, — все луной точно
выжжено.
Мертвая была и здесь тишина, как везде, но более чуткая. Глухо иног­
да доносившийся лай и вой городских псов по странной прихоти здешнего
эха перемещался так, что, казалось, не на земле, а где-то высоко на небе
лают и воют на луну невидимые псы. Птица, встрепенувшаяся вдруг, шур9. «Октябрь» № 6

шала в ветвях, точно от испуга кто-то вздрагивал во сне, и еще мертвее
становилась тишина, еще белее, ослепительнее свет луны, и все под ним
еще более похоже на человека в столбняке, с широко раскрытыми глазами
и застывшим на губах криком ужаса.
VIII
...И говорит (Иисус) ученикам: посидите тут, пока Я пой­
ду, помолюсь там (Мт. 26, 3 6 ),—
как будто указывая рукою место, куда пойдет, успокаивает их, как малень­
ких детей, что будет от них недалеко, не оставит одних в эту страшную
ночь.
И взял с Собою Петра, Иакова и Иоанна (Мт. 14, 33) — тех же трех,
что некогда возвел на гору Преображения, где «просияло лицо Его, как
солнце» (Мт. 17, 2), в небесной «славе-сиянии», а теперь низведет их в
кромешную тьму, где покажет им другое лицо Свое. Трех сильнейших взял
с Собою, чтобы «трудиться с Ним», collaborare — верно и глубоко объяс­
няет Ориген, ибо то, что Ему предстояло в Гефсимании, было величайшим
из всех трудов, человеческих и божеских. Помощи в этом труде ищет Сын
Божий у людей.
Люди, помогайте Богу,—
по чудному слову или безмолвной мысли Господней, не записанной в Еван­
гелии, но, может быть, уцелевшей в Коране.
Кто не несет креста своего, тот Мне не брат, — по другому, тоже неза­
писанному, слову. «Люди, помогайте Богу Человеку, братья — Брату».
Выбрал сильнейших из сильных, вернейших из верных, самых любя­
щих из любящих; выбрал из всего человечества один народ, Израиля, из
всего Израиля — Семьдесят, из Семидесяти — Двенадцать, из Двенадца­
ти — Трех. Но будет ли верен Ему до конца хотя бы один из трех? Может
быть, и будет. В этом-то «может быть» — уже начало Агонии.IX
IX
И начал ужасаться и тосковать (падать духом) (Мк.
14, 33).
«Начал дрожать и унывать»,— по верному не внешне, а внутренне, чу­
десно живому толкованию Лютера. Страшное слово «адемойнен», «падать
духом», уцелело только у первых двух Синоптиков; у третьего выпало,
должно быть, потому, что показалось слишком человеческим для Сына
Божия.
И сказал им: очень скорбит душа Моя, даже до смерти,
< . . . > (Мк. 14, 3 4 ),—
«так скорбит, что хочет смерти». «Лучше мне умереть, чем жить»,— как
жалуется Господу Иона пророк (4, 8). Только что Иисус говорил «воскрес­
ну» — и вот как будто не захотел жить, воскресать; смерти захотел Тот,
Кто говорил:
Я есмь воскресение и жизнь (Ио. 11, 25).
Выпало и это слово из Третьего Евангелия, тоже потому, должно быть,
что показалось слишком человеческим.
И сказал им:
побудьте здесь и бодрствуйте.
Хочет быть наедине с Отцом, но в первый раз в жизни хочет с Ним
быть не совсем наедине: и человеческую близость чувствовать хочет; ищет
как будто защиты Сын Божий у сынов человеческих; хватается за них, как
утопающий за соломинку.
И, отойдя немного, —
«на вержение камня» — так далеко, как падает брошенный камень,— с
точностью определяет Лука (22, 4 1 ),—
пал на землю (Мк. 14, 35); пал на лицо Свое (Мт. 26, 39).

Новый Адам уподобился ветхому: здесь, как нигде, сделался Небес­
ный земным, к персти земной приник.
Ты свел Меня к персти смертной (Пс. 21, 16).
«Взят из земли — в землю вернешься»,— как будто и о Нем это ска­
зано. «Кость Его да не сокрушится»? Нет, ветхого Адама костяк в новом
сокрушается.
Часто бывало, идучи за Ним, искал я следов Его на
земле, но не находил, и мне казалось, что Он идет, земли
не касаясь.
Так в апокрифических «Деяниях Иоанна». Кажется иногда, что и в
Евангелии от Иоанна почти так же: ходит Иисус по земле, земли не каса­
ясь, как бы «на вершок от земли».
Я уже не в мире (Ио. 17, 11),—
или «Я еще не в мире». Самого земного из слов земных, самого человече­
ского из человеческих слов: «умру»,— не говорит никогда, а только: «про­
славлюсь», «вознесусь», «иду к Отцу»,— как будто, не умирая, уже вос­
крес. Смерть для Него здесь, у Иоанна, уже «слава — сияние», доза, а не
«бесславие», «позор», тьма кромешная, как все еще у Синоптиков. «Скор­
бит душа Моя, даже до смерти»,— это сказать и пасть лицом на землю не
мог бы Иисус в Четвертом Евангелии.
Когда же хотел Я удержать Его... то, проходя сквозь тело
Его, рука моя осязала пустоту.
Чтобы понять, что это не так, что и здесь, в Четвертом Евангелии,
«Слово стало воистину плотью»; что и в Иисусе Иоанновом — не пустота,
а полнота человеческой плоти, — чтобы это понять, ощутить, надо бы нам
увидеть и здесь, у Иоанна, Иисуса Неизвестного, что слишком трудно, поч­
ти невозможно для нас, — еще невозможнее здесь, чем у Синоптиков.
X
Идучи за Ним, искал я следов Его на земле, но не находил.
Галльский епископ св. Аркульф, паломник VII века, нашел следы Его
в Гефсимании: две вдавленные в твердый камень, «как в мягкий воск», ям­
ки от колен Господних. Понял, может быть, Аркульф, когда целовал эти
ямки и обливал их слезами, что значит: «пал лицом на землю». Сделался
Небесный земным до конца; Легкий отяжелел, как будто под страшный за­
кон тяготения — механики — смерти подпал и Он. Вот какою тяжестью
тело Его вдавливается в твердый камень, как в мягкий воск; входит в зем­
лю все глубже и глубже; войдет в нее — пройдет ее всю, до самого сердца,
до ада, потому что здесь, в Гефсимании, уже начинается Сошествие в ад.
XI
Пал лицом на землю и молился: ...Авва, Отче! все возмож­
но Тебе: пронеси чашу сию мимо Меня (Мк. 14, 35 — 36).
Сердце молитвы — в этих трех словах: «все возможно Тебе», < . .. > ,
и в изливающемся из них — как из разбереженной раны льется вдруг
кровь — больше, чем мольбе, почти повелении: это всегда бывает в таких
молитвах, которые должны или должны бы исполниться: «пронеси чашу
сию».
Это — у одного Петра-Марка; ни Матфей, ни Лука этого уже не смеют
повторить: здесь уже не прямо, повелительно: «все возможно Тебе: про­
неси», а косвенно, робко:
если возможно < . .. > , да минует Меня чаша сия.
Так у Матфея (26, 39), а у Луки (22, 42) еще косвенней, робче:
если есть на то воля Твоя < . .. > , — пронеси.
Может Отец пронести чашу сию мимо Сына — может и не хочет: вот
о чем «недоумевает» Сын и чего «ужасается»; вот «удивительное — ужас­
ное» всей жизни и смерти Его — для Него самого «соблазн» и «безумие»
Креста,

Впрочем, не Моя, но Твоя да будет воля (Лк. 22, 42).
Мог ли бы Он это сказать, если бы не знал, что воля Сына — еще не
воля Отца?
Я и Отец одно (Ио. 10, 30) —
в вечности, а во времени все еще — два.
XII
Но не чего Я хочу, а чего Ты.
Это «но» всех трех Синоптиков повторяется и в Четвертом Евангелии
(12, 27):
...но на сей час Я и пришел.
Дважды повторяется оно и у Матфея (96, 39), как бы с задыхающей­
ся, косноязычной поспешностью:
...но не чего Я хочу, но чего Ты < . .. > .
Огненное острие Агонии в этом «но»: здесь между миром и Богом,
между Сыном и Отцом противоречие, разверзающееся вдруг до таких глу­
бин, как никогда, нигде.
Мне ли не пить чаши, которую дал Мне Отец? (Ио. 18, 11.)
Слово это в Четвертом Евангелии — заглушенный отзвук Гефсимании,
последняя грозы уже невидимой зарница. Вся гроза — только у Синопти­
ков. «Смертным борением», Агонией, воля Его раздирается надвое, как
туча — молнией. Хочет и не хочет пить чашу; жаждет ее и «отвращается»
(так в одном из кодексов Марка, 14, 33: вместо «адэмонейн», «унывать»,
«падать духом»,— «акэдемонейн», «отвращаться»); страсть к страданию
и страх страдания.
Вся Евхаристия — в трех словах:
вот тело Мое,
den hu guphi;
вся Гефсимания — в четырех:
но чего хочешь Ты,
ella hekh dealt Ьаё.
Душу раздирающее, жалобно детское — в этой невозможной, как буд­
то неразумной, безнадежной и все-таки надеющейся мольбе:
Отче! спаси Меня от часа сего... но на сей час Я и пришел
(Ио. 12, 2 7 ),—
«сделай, чтоб Я не хотел, чего хочу; не был тем, что Я есмь».
Сколько бы мы ни уверяли себя, что чаша сия не могла пройти мимо
Него, что Он сам вольно шел на смерть:
Я отдаю жизнь Мою, чтобы опять принять ее... Никто не
отнимает ее у Меня, но Я сам отдаю ее (Ио. 10, 17— 18);
сколько бы мы себя в этом ни уверяли и ни верили в это,— остается незаглушимый в сердце вопрос: как мог Отец такой молитвы Сына не услы­
шать? Здесь уже не Его Агония, а наша; или все еще Его и наша вместе?
XIII
Возвращается (к ним), и находит их спящими, и говорит
Петру: Симон!
(уже не «Петр — Камень»),—
Симон! ты спишь? часа одного не мог ты пободрствовать?
(Мк. 14, 27.)
Бедный Петр! Так же как от крепкого, красного вина — и от Крепчай­
шего, Краснейшего, опьянел и заснул.
Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?
(Рим. 7, 25).
Если ученики спали, как могли они услышать молитву Господню? Этот
неумный вопрос левых критиков показывает только, как люди и доныне

сон-ны, слепы и глухи к тому, что совершалось в Гефсимакии. Многое мог­
ли проспать ученики, но не все: ведь не сразу же заснули, как сели; снача­
ла, вероятно, пытались сделать то, о чем просил их Учитель: «Бодрствуй­
те». В эти-то первые минуты бодрствования и могли услышать кое-что; но
и потом, когда уже заснули, сон был, вероятно, не сплошной, а прерыви­
стый: все еще борясь с находившей на них дремотой, то засыпали, то про­
буждались. Сон был неестественный, как верно угадывает Лука, «врач воз­
любленный» (Кол. 4, 14):
спящими нашел их от печали, < . .. > (Лк. 22, 45).
Тело мертвеет от холода; душа — от печали. Это как бы летаргический
сон, неподвижный, но все видящий, все слышащий; такое же оцепенение,
в каком находится нее в эту ослепительно белую, лунную ночь, как человек
в столбняке, с широко открытыми глазами и застывшим на устах криком
ужаса.
Две агонии: одна Его — наяву; другая их — во сне. Но как бы ни был
сон их глубок, не могли не услышать, как Он молился «с громким воплем»,
по очень древнему и, может быть, исторически подлинному, в Послании к
Евреям (5, 7), уцелевшему свидетельству.
Не этого ли «громкого вопля» ждала мертвая тишина этой ночи? Не
содрогнулось ли все от него на земле, и на небе, и в преисподней? Или сде­
лалось еще мертвее, безответнее? Как бы то ни было, одно несомненно:
жалкая мера всего человечества — то, что после такого вопля или между
такими воплями, — потому что он, вероятно, был не один, — эти трое силь­
нейших, вернейших, любящих Его, как никто никогда никого не любил, Им
самим из всего человечества избранных, — спят.
Спят мужи, но, может быть, бодрствуют жены там, за стеною сада;
войти в него не посмели — издали слышат вопль Его и каждым биением
сердца на него отвечают; молятся, мучаются, «трудятся» с Ним; помогают
Ему, Неизвестному, Неизвестные: Мать-Сестра-Невеста — Сыну-БратуЖениху.
XIV
И, опять отошедши, молился, сказав то же слово.
И, возвратившись, опять нашел их спящими; ибо гла­
за у них отяжелели и они не знали, что Ему отвечать (Мк.
14, 39 — 40).
И, оставив их, отошел опять и молился в третий раз
(Мт. 26, 44).
В этих повторениях: «опять», «опять», палин — как бы агонийные, до
кровавого пота, усилия Трудящегося. Места Себе не находит, мечется, как
тяжелобольной на постели: то от людей — к Богу, то от Бога — к людям.
Выпало и это из Третьего Евангелия; не понял или не вынес Лука и
этого; понял зато другое, не менее человеческое: всю Гефсиманию страш­
ным светом освещающее слово «агония» — только у одного Луки.
И, будучи в смертном борении, агониа, с большим еще
усилием молился. И был пот Его, как падающие на землю
капли крови, тромбой айматос (Лк. 22, 44).
Это еще страшнее, невыносимее, потому что уже после явления Ангела:
...явился же Ему Ангел с небес и укреплял Его (Лк.
22, 43).
«Будучи Сыном Божиим, мог ли нуждаться в помощи Ангела?» —
слишком легко ответить и на этот неумный или лукавый вопрос Юлиана
Отступника. Если не только взрослого может утешить ребенок, господи­
на — раб, но и человека — пес, то почему бы Сына Божия не мог утешить
Ангел?
XV
Оба стиха об укрепляющем Ангеле и о кровавом поте выпали из мно­
гих древних кодексов, потому, вероятно, что Церковь уже во II веке этого

«устрашилась», как свидетельствует св. Епифаний, а в других, столь же
древних кодексах уцелели, как будто «смертное борение», «агония» хри­
стианского догмата отражается и в этой борьбе кодексов. «Льющейся кро­
ви подобен был пот Его»,— сообщает Юстин древнейшее свидетельство,
может быть, из неизвестных нам Евангелий.
Был ли это настоящий «кровавый пот», явление редчайшее, упоминае­
мое и во врачебной науке древних? Вспомнил о нем, может быть, врач Лу­
ка, но, кажется, не смеет утверждать, что кровь была настоящая; говорит
двусмысленно: «Как бы, осей, падающие на землю капли крови».
Если кто-нибудь из трех учеников на минуту очнулся от «летаргичес­
кого» сна и, услышав «громкий вопль» Учителя, делал несколько шагов к
Нему, чтобы узнать, что с Ним, то на большом плоском известняковом бе­
лом камне (каких и сейчас много в Гефсиманском саду) темнеющие в осле­
пительно белом свете луны капли пота могли казаться каплями крови; или
потом, когда Иисус подходил к ученикам, — стекавшие по бледному лицу
Его капли пота, так же как темные пятна от него на белой одежде, могли
казаться кровавыми.
Было ли то, что казалось, мы не знаем; знаем только, что могло быть.
Эту-то возможность в лице Его и увидел Петр, увидел Иоанн, и, увидев, оба
заснули; или, хуже того, ничего не увидели.
XVI
«Когда молится он, чтобы чаша сия прошла мимо него, то это недо­
стойно не только Сына Божия, но и простого, презирающего смерть фило­
софа»,— скажет неоплатоник Порфирий в книге «Против христиан». Толь­
ко одну «трусость» увидит в Гефсиманском борении Цельз. То же увидит
и Юлиан Отступник. Кроме посвященных в мистерии, да и то, вероятно,
очень немногих, все философы, все лучшие люди древности, от Сократа до
Марка Аврелия, если бы узнали о Гефсимании, увидели бы в ней то же, а
может быть, и все философы новых времен, от Спинозы до Канта; да и все
вообще только «нравственные», только «разумные» люди, в том числе и
нынешние как будто христиане, будь они посмелее перед собой и по­
искренней.
Правы ли философы? Правы по-своему. То, что совершилось в Гефси­
мании,— вечный для них «соблазн», skandalon. Если не самого Иуды
Предателя, то скольких будущих Иуд совесть успокоит Агония. «Жалкою
смертью кончил Иисус не презренную, а великую жизнь»,— мог бы испра­
вить слишком грубого Цельза утонченный Ренан. Если понял Иисус на кре­
сте, что вся Его жизнь была «роковая ошибка», и «пожалел, что страдает
за низкий человеческий род», то начал это понимать и жалеть уже в Геф­
симании. Бремя взял на Себя не по силам. «Я победил мир», — сказал и не
сделал; «Вот тело Мое, вот кровь Моя»,— тоже сказал и не сделал. Как бы
несостоятельный должник: не может заплатить по счету за Тайную Вечерю;
чашу хотел наполнить кровью Своей и ужаснулся, начал молить, чтобы
мимо прошла. Вольная жертва Его самоубийству подобна: идет на крест,
потому что некуда больше идти.
XVII
Низость человеческого духа в этом суде над Гефсиманией равна гру­
бости человеческого тела; два равных непонимания того, что совершалось
в Агонии: одно — физического страха боли и смерти; другое — метафизи­
ческого ужаса.
«Сыну Божию быть таким изнеженным и слабым, чтобы изнемогать
до кровавого пота от страха смерти,— какой позор!» — соглашается и хри­
стианин с язычником, Кальвин — с Порфирием. В этом согласии — мера
нашего общего «летаргического сна».
Дух бодр, плоть же немощна (Мк. 14, 3 8 ),—
только ли о нашей плоти говорит Господь? Нет, и о Своей. Призраком бес­
плотным был бы Иисус или автоматом добродетели, если бы не страшился
телесных страданий и смерти. Быть живым — значит страшиться смерти

и ее бесконечных дробей — телесных страданий. Жив Иисус, как никто, и,
как никто, страшится страданий и смерти. «Какой позор!» Да, позор. На
него-то Он и идет; вольно берет на Себя этот общий не только всему чело­
вечеству, но и всей твари позор — смерть.
Презрен... и умален перед людьми... и уничижен Бо­
гом (Ис. 53, 4).
Я же червь, а не человек, поношение у людей и пре­
зрение в народе (Пс. 21, 9).
...Сам опустошил, экеносен, уничтожил... смирил Се­
бя... даже до смерти, и смерти крестной (Филип. 2, 8).
Вот что значит: «Дух бодр, плоть же немощна»,— Его плоть, так же
как наша,— в агонии, в смертном борении духа и плоти. «С немощными Я
изнемогал» (Аграфон); страдал вовсю — не только во всю душу, но и во
всю плоть. Как бы дрожащая тварь, Несотворенный. Вот что значит «по­
зор», «стыд» Агонии. Кто этого «стыда» устыдится, тот не начинал не
только любить Его, но ;и узнавать, что Он был.
Ранами Его мы исцелились (Ис. 53, 5 ),—
этою раною, Гефсиманскою, больше всех остальных.
Знают ученики, что делают, когда возвещают миру вместе со славой
Воскресения «позор» Агонии. Для скольких пламенеющих к Нему любовью
сердец — неугасимых лампад,— в масличном точиле Гефсиманском вы­
жат будет чистейший елей! Дорого бы дал князь мира сего, чтобы вырвать
из венца Господня этот драгоценнейший темный алмаз.
XVIII
Но как ни велик в Агонии физический страх страданий и смерти, ужас
метафизический в ней бесконечно больше.
...Сделался за нас проклятием, катара, чтобы искупить нас
от проклятия закона, ибо написано: «проклят, эпикатаратос, всяк висящий на древе» (Гал. 3, 13).
Верно понял Кальвин: «Должен был Иисус в Агонии бороться ли­
цом к лицу со всеми силами ада, с ужасом вечной смерти, погибели веч­
ной для Себя самого: иначе жертва Его за нас была бы неполной. Наше
примирение с Богом могло совершиться только Его Сошествием в ад».
Весь грех, все зло, все проклятие мира Он должен был больше, чем
на Себя поднять,— принять в Себя, чтобы не извне, а изнутри одолеть,
как бы соучаствуя во зле мира. Вот какою тяжестью «вдавлены колени
Его в твердый камень, как в мягкий воск».
...Если их (людей) не простишь, то изгладь и меня из кни­
ги Твоей (Исх. 32, 12),—
молится Моисей об Израиле; молится и Сын Человеческий — Брат Чело­
веческий — о братьях Своих.
Надо было Сыну сделать выбор между миром и Отцом, как бы раз­
любить Отца — вот чего ужасается Он больше всего: не физических стра­
даний, не смерти, а этого. Он один, Отца бесконечно любящий, Сын Еди­
нородный, будет страдать бесконечно, Отцом оставленный, как бы «от­
верженный», «проклятый». Вот что значит Сошествие в ад.
XIX
Иисус победил Агонию — это мы знаем по свидетельству всех четы­
рех евангелистов; знаем даже с почти несомненною точностью, когда по­
бедил.
И приходит в третий раз (к ученикам), и говорит им: вы
все еще спите и почиваете? Кончено; пришел час: ют пре­
дается Сын Человеческий (Мк. 14, 41).
«Кончен», апехей, сон учеников, и Его агония кончена: значит, по­
бедил ее между вторым и третьим приходом. Как победил, мы не знаем,
но знаем, чем: тишиной. Так же и этой буре в сердце Своем, как той,
на Генисаретском озере, сказал:

умолкни, перестань,—
«и сделалась великая тишина» (Мк. 4, 39).
В Ветхом Завете Лица Божественной Троицы являются в образе Ан­
гелов. Если и здесь, в Гефсимании, «явление Ангела с небес» есть соше­
ствие Духа-Матери, то все понятно.
Матерь Моя — Дух Святой, < . . . > , —
говорит Иисус в «Евангелии от Евреев».
Сын Мой! во всех пророках Я ожидала Тебя,—
(так на родном Иисуса и матери Его арамейском языке, где «Дух Свя­
той», Rucha,— женского рода),—
да приидешь, и почию на Тебе, ибо Ты — мой покой —
Моя тишина,—
говорит Сыну в том же «Евангелии от Евреев» Матерь-Дух в первом Кре­
щении, водою; так же могла бы сказать и в этом втором Крещении,
кровью.
Очень возможно, что явление Ангела у самого Луки, не внешнее, а
внутреннее, заключено и в свидетельстве Марка, где так велика и, веро­
ятно, сознательна противоположность между немощью плоти и «упадком
духа», адэмонейн, в агонии Господа, и непоколебимою твердостью, муже­
ством Его, в ту минуту, когда Он уже слышит приближающиеся шаги
«князя мира сего» — Иуды-Диавола:
вот приблизился предающий Меня (Мк. 14, 42).
Марково свидетельство совпадает с Иоанновым (14, 30):
князь мира сего идет и во Мне не имеет ничего.
«Кончено; пришел час»,— говорит Иисус с совершенным спокойст­
вием о том самом часе, о котором только что молился до кровавого пота,
чтоб миновал Его.
...С сильным воплем принес мольбы... Могущему спасти
Его от смерти и был услышан (Евр. 5 ,7 ).
Тихим дыханием Духа-Матери Сын победил Агонию — победит
смерть.
XX
Встаньте, пойдем; вот приблизился предающий Меня.
И тотчас, как Он еще говорил, приходит Иуда, один
из Двенадцати, —
«один из Двенадцати»,— повторяют все три Синоптика, как бы с содро­
ганием последнего ужаса,—
и с ним толпа черни с мечами и кольями, от первосвящен­
ников, и книжников, и начальников.
Предающий же дал им знак, сказав: Кого я поцелую,
Тот и есть; схватите Его и ведите осторожно (Мк. 14, 42 —
44).
Сделать знаком предательства поцелуй такой любви, какая была меж­
ду Иисусом и учениками, не мог бы человек, если бы, в самом деле, не
«вошел в него сатана».
«И подойдя» (издали, должно быть, потихоньку, крадучись),—
вдруг приступил к Нему и говорит: Равви!
В некоторых кодексах Марка — дважды: «Равви! Равви!» — как буд­
то заикается, — язык не поворачивается у него сказать здесь, у Марка,
то, что говорит у Матфея (26, 49):
радуйся, Равви! хайре, Раббей!
Так по-гречески, а по-арамейски: schalom aleka, Rabbi— «мир Тебе,
Равви!»
И поцеловал Его —
нежно-почтительно — в руку или, еще нежнее,— в уста. Смрадное дыха­
ние Духа Нечистого в целовании любви — вот последнее прощание Сына
Божия с людьми. Но если бы князь мира сего заглянул в миг целования

со страшным вызовом через глаза Иуды в глаза Иисуса, то увидел бы,
что уже «не имеет в Нем ничего»: Он уже все победил — и это.
Иудина лобзания не поняли или не вынесли ни Лука, ни Иоанн.
В Третьем Евангелии (22, 47) Иуда только «подходит к Иисусу, чтобы
поцеловать Его», но неизвестно, целует ли; а в Четвертом поцелуй умол­
чан совсем.
Иисус же сказал ему: друг! для чего ты пришел?
Так у Матфея (26, 50), а у Луки (22, 48):
Иуда! целованием ли предаешь Сына Человеческого?
Как ни верно и ни сильно выражают оба эти слова то, что произо­
шло, вероятно, без слов, потому что на языке человеческом для этого нет
слова, молчание Господне у Марка все-таки вернее, сильнее: здесь уже
последняя тишина победы.
XXI
И возложили на Него руки, и схватили Его,—
пользуясь, должно быть, той минутой, когда Одиннадцать, все еще не по­
нимая, что значит поцелуй Иуды, «одного из Двенадцати», стояли, не
двигаясь, как бы в продолжающемся оцепенении сна. Только тогда, когда
уже воины схватили Его, — поняли.
Некто же из стоявших тут, вынув меч (из ножен),—
значит, был наготове —
ударил раба первосвященникова и отсек ему ухо (Мк. 14,
43 — 47).
Кто этот ударивший, Синоптики не знают; знает или догадывается
только Иоанн (18, 10): Симон Петр.
Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в место его,
ибо все, взявшие меч, от меча погибнут.
Это едва ли возможное и вероятное здесь порицание — может быть,
воспоминание о Нагорной проповеди:
злу не противься (Мт. 5, 3 9 ),—
только в Первом Евангелии; в Четвертом (18, 11) — проще и естествен­
нее, — кажется, без всякого порицания:
вложи меч в ножны; Мне ли не пить чаши, которую дал
мне Отец?
В Третьем Евангелии (22, 49 — 51) — еще дальше от порицания и,
может быть, исторически еще вероятнее:
бывшие же с Ним, вцдя, к чему дело идет, сказали Ему:
Господи! не ударить ли нам мечом?
И, не дожидаясь ответа, один из них ударяет.
Тогда Иисус сказал: оставьте, довольно, эате эос тойтои.
В греческом подлиннике здесь, хотя слово иное, но смысл почти тот
же и такой же далекий от порицания, как в том слове, на Тайной Вечере:
...Господи! вот у нас два меча. Он сказал им: довольно,
иканон эстин (Лк. 22, 38).
Но, кажется, и здесь опять молчание Господне у Марка исторически
подлиннее и религиозно вернее всего.
Тем, что здесь ученик, обнажающий меч за Учителя, не назван по име­
ни, подтверждается косвенно то, что это сам Петр (никогда в свидетельст­
вах своих не выступающий вперед, разве только в тех случаях, когда это
нужно, чтобы обличить себя и покаяться); подтверждается и то, что такое
«противление злому» самому Петру-Марку не кажется злом: будь он дей­
ствительно осужден Иисусом, то, уж конечно, не преминул бы вспомнить
об этом, чтобы лишний раз обличить себя и покаяться.
Итак, если верить надежнейшему, кажется, свидетельству вероятного
очевидца, Петра, Господь не осудил обнаженного за Него меча; если же
верить тоже довольно вероятному, потому что для Церкви слишком неи­
моверному, «соблазнительно»-загадочному слову Господню в Третьем
Евангелии о двух мечах, то и благословил.

Надо ли говорить, какое неисчислимое значение это может иметь для
отграничения христианства от всех видов буддизма («непротивление злу
насилием») и для христианского учения о власти (но только в смысле рим­
ской «теократии») на возможных путях человечества к царству Божию?
Схваченный и «связанный» (Ио. 18, 22), Иисус говорит:
точно на разбойника, вышли вы с мечами, чтобы схватить
Меня.
Каждый день с вами сидел Я, уча в храме, и вы не
брали Меня (Мт. 28, 55).
Но теперь ваш час и держава тьмы (Лк. 22, 53) —
той самой тьмы кромешной, в которую вышел Иуда из света Сионской
горницы.
[XXII]
Тогда все ученики, оставив Его, бежали (Мт. 26, 56).
Все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: «по­
ражу пастыря, и рассеются овцы» (Мк. 14, 2 7 ),—
предрекает им Иисус еще на пути в Гефсиманию, как будто забывая о
том, чем будет их бегство, «отречение», для Него самого, думает только
о них, Милосерднейший,— как бы облегчить им будущее раскаяние; как
будто извиняет и оправдывает их заранее: если «написано», «предсказа­
но», то неминуемо; берет на Себя и этот стыд.
То же — и в Четвертом Евангелии, но еще нежнее, милосерднее:
если Меня ищете, оставьте их, пусть идут.
Отче!.. из тех, которых Ты дал Мне, Я не погубил ни­
кого (Ио. 18, 8 — 9).
Пусть идут, бегут, спасаются, рассеются по всей земле и разнесут
по ней семена царства Божия.
Слышится и в этом последнем, до Воскресения, сказанном ученикам
слове Господнем тишина любви, побеждающей жизнь и смерть.
XXIII
Противоречие между Синоптиками и Четвертым Евангелием в Гефсиманском свидетельстве кажется неразрешимым; но, может быть, и оно,
как столько других подобных, разрешилось бы для нас, если бы мы по­
няли, что Иоанн и здесь, по своему обыкновению, обнажает религиозную
душу истории; переносит невидимое, внутреннее, в видимое, внешнее; то,
что происходит в вечности, в мистерии, — в то, что произошло однажды,
во времени, в истории.
...Взяв когорту, спейран... Иуда повел ее туда (в Гефси­
манию) (Ио. 18, 3).
Римскую когорту, полтысячи воинов, с трибуном во главе (Ио, 18,
12), весь гарнизон Антониевой крепости, Иуда берет и ведет, кудц ему
угодно. Кто разрешил ему это сделать? Пилат? Но весь почин в этом ноч­
ном походе принадлежит Иудейским властям, а Пилат узнает о нем лишь
поутру. Кажется, и этой одной исторической невозможности достаточно,
чтобы убедиться, что Иоанново свидетельство — не история. Что же это,
голый вымысел? Нет, мистерия, или то, что неверующие, а может быть,
и не знающие, потому что слишком поверхностные наблюдатели называ­
ют «мифом», «легендой», «апокрифом».
Три глухих намека в Евангельских свидетельствах указывают на то,
около каких исторических точек возникли этот миф или эта мистерия.
XXIV
Первый намек — у Матфея (28, 52 — 53), в слове Господнем Петру
или неизвестному, обнажившему меч:
возврати меч твой в место его... Или ты думаешь, что Я
не мог бы сейчас умолить Отца Моего, и Он представил бы
Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов!

Кажется, между этими небесными «легионами» и той земною «ко­
гортою» в Четвертом Евангелии существует для самих евангелистов не­
видимая связь зарождающейся мистерии. Если не римские «легионы» —•
Матфею, то, может быть, римская «когорта» Иоанну нужна для того, что­
бы противопоставить Христа, Царя Небесного, земному дарю, кесарю.
Второй намек — у самого Иоанна. Римские воины, кажется, по на­
стоянию вождя своего, Иуды, берут с собою употребляемые в ночных по­
ходах «фонари и факелы» < . . . > (Ио. 18, 3), вовсе как будто ненужные в
в эту светлую лунную ночь. Третий намек, у Марка, объясняет, зачем
они нужны. Римских воинов здесь нет и в помине: есть лишь «толпа чер­
ни» < . .. > , с Ганановой и Каиафиной челядью, вооруженною кое-какими
мечами, главное же, вероятно, «дубьем», «кольями» < . . . > (Мк. 14, 43).
Этим-то малонадежным воинам и объясняет странный вождь их, Иуда,
как после данного им знака, поцелуя, следует «брать» Иисуса:
крепко схватите Его < . .. > и ведите осторожно, < . . . >
(Мк. 14, 44).
Это значит: «Берегитесь Его, потому что и безоружный, схваченный,
связанный, Он может быть страшен». Чем же именно?
XXV
«Выл осужден Иисус, как чародей, маг, магос»,— вспомнит Трифон
Иудей иудейское же, конечно, предание, в котором уцелел, может быть,
след исторически подлинного воспоминания. Судя по суеверному ужасу, с
каким жители всей Гадаринской земли после чуда с «легионом» бесов (рим­
ский «легион» уже и здесь) и с двухтысячным стадом свиней, бросивших­
ся с крутизны в озеро, просят Иисуса, об огромных убытках не думая,
только об одном — выйти поскорее из пределов их (Мк. 5, 17),— судя
по этому ужасу, первое, общее и главное от Иисуса впечатление в тем­
ных, еще далеких от Него, но уже взволнованных Им человеческих мно­
жествах — то, что это могучий и страшный «колдун». Кажется, все, кто
приближается к Нему, более или менее чувствуют исходящую из Него
чудотворную, «движущую силу», динамис. Сбитые с толку слишком про­
тиворечивыми слухами («одни говорили, что Он добр, а другие: нет, ню
обольщает народ», Ио. 7, 12), люди хорошенько не знают, какая это «си­
ла», злая или добрая, от Бога или от диавола («не бес ли в Тебе?», Ио.
7, 20), что, конечно, увеличивает ужас. Очень вероятно, что испытывают
его и посланные в Гефсиманию схватить Иисуса. Если бы услышали они
из уст Его о «двенадцати легионах Ангелов», то, может быть, поверили
бы в них и не могли бы только решить, откуда придет к Нему помощь,
с неба или из ада. Может спрятаться от них «колдун» в тень Гефсиманских маслин или в темную пещеру, свой «вертеп разбойничий»; чтобы
там найти Его, понадобятся им «фонари и факелы».
Ужас этот укрепить в них и увеличить никто не мог бы так, как Иуда:
лучше, чем кто-либо, знает он чудотворную силу бывшего Учителя свое­
го и должен страшиться ее в эту ночь, как никогда.
XXVI
Иисус же, зная все, что с Ним будет, вышел к ним
(навстречу) (Ио. 18, 4).
Очень вероятно, что так оно и было: спасти, сохранить единственных
в мире людей, которые могли продолжать дело Его; «никого не погубить
из тех, кого дал Ему Отец»; сделать так, чтобы ученики не были схваче­
ны вместе с Ним,— вот главное, чего в эту минуту должен был хотеть
Иисус. А для этого Ему надо было избегнуть возможного кровопролития
(как оно было возможно, видно по отсеченному уху Малха). Вот почему,
услышав приближающиеся издали шаги, Он выходит навстречу послан­
ным.
...Вышел и сказал им: кого ищете? Они отвечали: Иисуса
Назорея (Ио. 18, 5).
Очень возможно, что и это было так. На прямой вопрос Его отвеча­
ют не прямо-смело: «Тебя», а боязливо-косвенно: «Иисуса Назорея»,—

как будто после умолчанного здесь, у Иоанна, но слишком все-таки веро­
ятного, потому что неимоверного, Иудина знака-поцелуя могли не знать,
что это Он.
Иисус говорит им: это Я, эго эйми (Ио. 18, 5).
Здесь кончается ряд внешних, исторических возможностей и начина­
ется уже иной ряд — возможностей психологических, внутренних; конча­
ется История — начинается Мистерия. Но исторически твердое тело ося­
заемо и здесь сквозь окутывающие покровы мистерии.
XXVII
Если бы Иисус явился им таким, как они ожидали, «колдуном» или
«пророком», могущим вызвать на свою защиту легионы бесов или Анге­
лов, то они испытали бы меньший страх, чем теперь, когда Он выходит
спокойно и доверчиво, как будто сам отдаваясь им в руки.
Очень возможно, что были среди них если не те самые служители
первосвященников, то подобные тем, что раз уже, будучи посланы схва­
тить Его, не посмели этого сделать и, когда спросили их: «Отчего вы не
привели Его?» — отвечали так странно: «Никогда человек не говорил так,
как этот Человек»,— что фарисеи сказали им: «Уж и вы не прельстились
ли?» (Ио. 7, 7, 45 — 47.)
Если такие люди были и среди этих посланных, то в тихом лице Ии­
суса, в тихом голосе Его, когда Он сказал им: «Это Я » ,— что-то могло
напомнить им то, что и все сыны Израиля помнили всегда,— Кто и кому
сказал эти два слова:
Это Я — Я есмь Сущий,
ani hu Jahwe.
Вот имя Мое навек.
Это сказал Бог Моисею «из пламенеющаго огня» — Купины Неопа­
лимой (Исх. 3, 1 — 15). Имя Сына в лоне Отца, святое святых, неизре­
ченное,— те же два слова: « Я есмь», ani hu, эго эйми.
Сколько раз слышали они из уст рабби Иешуа, когда Он учил на­
род в храме, эти два слова, как будто самых простых, обыкновенных, но
в Его устах, может быть, самых необычайных, неимоверных, невозмож­
ных, нечеловеческих из всех человеческих слов: «Я есмь — ani hu».
Если не уверуете, что это Я — Я есмь, то умрете во
грехах ваших (Ио. 8, 24).
Когда вознесете (на крест) Сына человеческого, тогда
узнаете, что это Я — Я есмь (Ио. 8, 28).
Прежде чем был Авраам, Я есмь.
...Взяли каменья, чтобы кинуть в Него; но Иисус
скрылся... пройдя посреди них (Ио. 8, 58 — 59).
Так бы и теперь, если бы хотел, мог скрыться, пройдя посреди них —
сквозь них, как дух сквозь тело. И то, что мог бы это сделать и не сде­
лал, было для них, может быть, страшнее всего.
XXVIII
Очень вероятно, что была такая минута, секунда, миг, почти геомет­
рическая точка времени, когда, видя этого идущего к ним человека с ти­
хим лицом, с тихими словами: «Это Я »,—
они отступили назад (Ио. 18, 16) —
отшатнулись, попятились вдруг в нечеловеческом ужасе,— Иуда, должно
быть, первый: только теперь понял он, как страшно верен был знак: «Ко­
го я поцелую, Тот и есть». Только теперь узнал он то, что хотел и не мог
узнать до конца, — что это Он.
Если бы миг продлился, точка протянулась бы в линию, то они ис­
пытали бы нечто подобное тому, что хотел испытать Филипп:
Господи! покажи нам Отца, и довольно для нас (Ио. .14, 8);

и что испытал Моисей, услышав глас Божий из пламенеющего огня в Не­
опалимой Купине, когда «закрыл лицо свое, потому что боялся увидеть
Бога» (Исх. 3, 6). И произошло бы в действительности то, что могло про­
изойти только в мистерии:
отступили назад и пали на землю (Ио. 18, 6 ),—
неимоверным видением, как громом пораженные: в «немощном», «бес­
славном», презренном людьми — торжествующий Царь,—
Rex tremendae majestatis,
Царь ужасного величия,—
Тот, Кто явится в последний день мира, когда люди скажут горам и
камням:
падите и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от
гнева Агнца (Откр. 6, 16— 17).
Но миг не продлился, точка не протянулась в линию, и все исчез­
ло: было, как бы не было. Схвачен, связан, осужден, избит, поруган, ос­
меян, оплеван, распят. Но, может быть, где-то в душе их осталась для них
самих почти невидимая, почти геометрическая точка ужаса, как бы мол­
нийного ожога неизгладимый знак — незаглушимый вопрос: «Не был ли
это Он?»
XXIX
И если бы мы все, маленькие и большие, сегодняшние и завтрашние,
отчасти и совсем Иуды Предатели, были там, в Гефсимании, и видели
Его, идущего к нам, с тихим лицом, с тихим словом: «Это Я», то, может
быть, упали бы и мы к Его ногам, как громом пораженные, и узнали бы,
наконец, что это Он.
(Продолжение следуетJ

Публицистика и очерки

Леонид

П е
н а

т

БАТКИН

р

а р к а
о с т р и е

с о б с т в е н н о г о пера
Франческо Петрарке принято утверждать, что он сильнее, чем кто-ли­
бо — во всяком случае, в его времена,—
сосредоточен на себе. Что он был не
только первым «индивидуалистом» Ново­
го времени, но и гораздо более того —
поразительно законченным эгоцентриком.
В каком-то смысле это правильно.
Еще говорят, что Петрарка был наде­
лен редким душевным изяществом, це­
лостной и глубокой человечностью. Это
тоже сущая правда!
Но также, что все его личные призна­
ния — сплошная «литература», ритори­
ческий артефакт, тщательно отфильтро­
ванное самоописание взамен реальной
биографии... Что перед нами не эмпири­
ческое, а некое идеальное и образцовое
«Я». Короче, что в рассказанном им о
себе ничего нельзя принимать доверчиво
и буквально, брать за чистую монету.
О, разумеется, верно и это.
В основании споров о Петрарке попрежнему, начиная с Де Санктиса, ле­
жит неоспоримое впечатление крайней
литературности, деланности его творче­
ства. Петрарка обдуманно ставит в центр
некое «я», но... совершенно стилизует се­
бя. Сквозь эту завесу впрямь трудно раз­
глядеть биографическую подлинность —
так сказать, «Петрарку в жизни», о ко­
тором к тому же мало что известно, по­
мимо столь обстоятельного самоизображения, драпированного all’antica. Петрар­
ка наводил туман вокруг фактов и моти­
вов личного порядка, что-то выдумывал.
Однако этому противостоит совсем
иное, не менее основательное впечатле­
ние: полнейшей искренности, даже непо­
средственности того же автора, в тех же
риторически выверенных сочинениях...
Прежде всего за счет, конечно, заме­
чательно гибкой, живой интонации, ритЖурнальный вариант начальных разделов
одноименной книжки, подготавливаемой к
изданию в Институте высших гуманитарных
исследований при Российском гуманитар­
ном университете

мически и синтаксически убедительно вы­
строенного общения с друзьями и самим
собой. Но неужто одними стилистически­
ми средствами Петрарка достигал такой
неподдельной личной смысловой подсвет­
ки? Притом в латинской прозе еще пол­
ней, чем в итальянских любовных стихах.
Суждения достойные, но сводящиеся
на цитаты и общие места, странным об­
разом приобретают у него поэтому на­
пряженность, свежесть. Несмотря на от­
сутствие или стертость внешнего и ха­
рактерного, очаровывает пластичность
секулярного «внутреннего человека». В
этом отношении (как и едва ли не вооб­
ще) особенно эпистолярий составляет вер­
шину творчества поэта.
Итак, спор располагается на оси меж­
ду двумя полюсами, где сгущаются оцен­
ки. «Писатель» — и «человек». «Книж­
ность» — или «жизненность и гума­
низм»? «Стилизация» (и даже «поддель­
ность») — или «искренность и подлин­
ность» петрарковского «Я»? Соответст­
венно одни исследователи всерьез берут
идеи и мастерство первого писателя —
профессионала в новоевропейском значе^нии этого слова, притом уличая порой
Петрарку в зазоре между сочинительст­
вом и жизнью или просто оставляя этот
вопрос в стороне. Другие же с негодова­
нием отвергают взгляд, согласно которо­
му перед нами всего лишь «писатель», с
воодушевлением подчеркивают органич­
ность и полноту самовыражения его че­
ловеческой личности, то есть восприни­
мают умственный и психологический ав­
топортрет поэта как своего рода срисо­
вывание с натуры, вне проблемы литера­
турной стилизации.
В конце концов невольно скользят по
поверхности и тот, кто увлеченно любу­
ется благородством умственной осанки
Петрарки, и тот, кто разоблачает его са­
мовлюбленность,
напускной характер
словесных жестов. Почитатель и разо­
блачитель равным образом не добирают­

ся до исторического состава логикськультурной проблемы.
Петрарка сбивает с толку.
Никакие готовые мерки и понятия о
том, что такое средневековая, но также,
что такое новоевропейская личность —
и даже ренессансная? — к Петрарке не
идут. Это чрезвычайно трудный для по­
нимания писатель. Рядом с ним, пожа­
луй, даже гениальный Данте прозрачно
ясен...
Петра рковеды XX века старались
снять анахронистическое противопостав­
ление литературности и человеческой
подлинности. Осознано в качестве отли­
чия Петрарки (задавшего тем самым па­
радигму для ренессансного гуманизма)
«постоянное отождествление жизни со
страстью к литературе» (Р. Феди), «спо­
собность предписать жизни литературу
в качестве замысла и высшей цели»
(Н. Сапеньо).
Все же, кажется, остается невыяснен­
ным, при помощи каких логико-культур­
ных средств стал возможен парадокс та­
кого отождествления.
Известно, что Петрарка сумел через
латинских auctores прийти к формовке
собственной жизни и собственного «Я».
Он не только перенес прочитанные книги
в свой интимный мир, оказался пропи­
тан ими — что было бы, в общем, делом
достаточно естественным и обычным,—
но извлек из «литературы», смешав ее
с повседневной былью, исходное личное
самосознание. То есть его, воспользуем­
ся более поздним понятием, личность, хо­
тя и была сформирована чтением и сочи­
нительством, определила принципиально
новый подход к чтению и сочинитель­
ству.
Его культурное «Я» превратилось из
следствия в причину. Вычитанное, при­
думанное о себе в подражание оказа­
лось жизненно-психологической реально­
стью. Эта реальность, появившись, по­
ставила себя в центр своего книжного
мира и некоторым образом преобразила
этот мир. Через подражание (а как могло
быть иначе?) произошел тем не менее
смысловой прорыв: к такому самоутвер­
ждению Я-автора, которое открыло
все дальнейшее новоев.ропейское умст­
венное движение.
В сказанном нет ничего, что не было
бы известным. Однако вполне ли ясно,
не что произошло, а как могло это про­
изойти? Через какое, спрашивается, осо­
бое смысловое устроение хотя бы некото­
рых произведений? — ключевых, как мы
убедимся, для понимания новых пред­
ставлений Петрарки об индивидуальном
авторстве.

Однажды , близ Пармы
Знаменитое неоконченное письмо «По­
томству», которым Петрарка, как счита­
ли падуанские друзья, разбиравшие в
Арква его бумаги после смерти, собирал­
ся увенчать весь зпистолярий,— единст­

венное произведение поэта, задуманное
в качестве самодельного описания своей
жизни. (В отличие от так называемой
«исповеди», то есть «Сокровенного», а
также и от письма к Гвидо Сетте.) Толь­
ко послание «Потомству» может быть
названо автобиографией в достаточно
точном жанровом значении этого поздней­
шего термина — собственно, первой ав­
тобиографией как таковой в истории
культуры.
Вместе с тем смысловой состав лично­
го «Я» в этой эпистоле выглядит до
крайности непростым и озадачивающим.
В зачине Петрарка обещает удовлет­
ворить любознательность будущего чита­
теля: «И вот, может быть, ты пожелаешь
знать, что за человек я был...» 1
В самую точку. Спустя 600 лет мы
впрямь этого очень желаем. Знать, что
за человек был, допустим, Шекспир, бьь
ло бы невероятно любопытно, но ведь
не обязательно. Знать же о Петрарке«человеке» необходимо потому, что это
относится к предмету и существу самих
его (по крайней мере наиболее значи­
тельных) сочинений. Здесь кроется не­
кая проблема исторической поэтики.
Но... Кто рассчитывал бы найти в
письме потомкам вослед объявленному
Петраркой намерению какие-либо непо­
средственные и живые подробности, чтонибудь индивидуально окрашенное,— то­
го, как известно, ждет, в общем, полное
разочарование.
По первому впечатлению трудно вооб­
разить изложение, более сознательно
сглаженное, сведенное на общие места
в античном ли, в христианско-средневе­
ковом ли роде. Да, разумеется, это разо­
чаровывает лишь сегодня, по гораздо
более поздним меркам и на наш вкус...
Однако ведь находим же вроде бы то
самое, что ищем, столь любезную нам
неповторимую пластику личной судьбы,
яркую казусность, психологическую точ­
ность — у Аврелия Августина или у
Абеляра? Хотя они-то писали ввиду надличных целей и соображений, сочиняли,
по сути,— не автобиографии. А вот у
певца Лауры...
Между прочим. Не только имя Лауры
не названо, это-то неудивительно, ведь
Петрарка вообще назвал его впрямую в
латинской прозе лишь однажды, в пись­
ме к Джакомо Колонна. Но тут всей
истории великого чувства уделена одна
проходная фраза. «В молодости я стра­
дал от жгучей, но единственной и благо­
пристойной любви, и страдал бы еще
долго, если уже остывавший огонь не за­
гасила бы жестокая, но полезная
смерть (mors acerba sed utilis)» —
p. 872.
Боже мой, «полезная смерть» Лау­
ры!..
То есть послужившая укреплению
поэта в вящей добродетели.
В перечне сочиненного им — по не­
сколько иной причине, но столь же обду­
манно — не упомянут очень дорогой
Петрарке и в первую очередь связывае­

мый нами с его именем сборник любов­
ных стихов к Лауре, «Canzoniere».
Итальянские стихи не отвечали жанрово­
му замыслу письма в будущее, Ведь его
писал человек, считавший себя собратом
и в некотором смысле современником
Цицерона, а потому, например, роняв­
ший вскользь, что-де настоящее назва­
ние Фландрии — Кампинская Нуния,
«отдаленная область бельгийской Гал­
лии», которую «теперь в просторечии
неправильно называют нижней Герма­
нией»...2
Петрарка намеревался, не обходя
обычной набожной дидактики, создать о
себе историческую биографию на антич­
ный лад, в духе Светония, или Валерия
Максима, или подобно тому, как он сам
сочинял тогда же, незадолго до кончины, жизнеописание Цезаря для оставшей­
ся тоже незавершенной книги «О досто­
славных мужах».
Формально это наблюдение не вызы­
вает возражений.
Полагалось повести рассказ с проис­
хождения, телесного и морального обли­
ка достославного мужа. Так, по прави­
лам жанра, Петрарка и поступил. Не пре­
минул притом упомянуть о ремесле ис­
торика известное: «человеческая молва
многоразлична», ее ведут не истина
(veritas), но прихоть (voluntas), люди
«не соблюдают меры ни в хвале, ни в
хуле».
Дело надо понимать так, что уж он-то,
Петрарка, взявшись быть собственным
историком, не отклонится от истины.
Меру соблюсти сумеет. Далее действи­
тельно в самохарактеристиках он демон­
стративно, с риторической симметрией и
монотонностью, избегает как будто край­
ностей...
Но тут начинаются неожиданности.
«Был же я один из вашего же стада,
смертный человечишка (mortalis homuncio), не слишком высокого и не подлого
происхождения, из древней — как гово­
рит о себе Цезарь Август — семьи, наде­
ленный притом от природы неплохим и
совестливым нравом, если бы только не
повредили скверные привычки».
Утверждают, что это изъявление подо­
бающего христианину смирения — в па­
ре с антикизированным памятованием.
По схеме: homuncio/vir illustris. Попро­
буем, однако, не рассыпать текст Пет­
рарки на общие места, каждое из кото­
рых в отдельности несет печать проис­
хождения, инерционно отводит к ряду
готовых значений. Откажемся толковать
письмо как простую сумму таких значе­
ний, не меняющую смысл всякого из
них от перестановок или приращений.
Но примемся рассматривать его как
произведение, то есть как динамическое
смысловое поле, в котором любое слово
отзывается эхом во всех остальных сло­
вах, заставляя переосмысливать их со­
держательность — и само изменяя зна­
чение под напряжением общего поля.

Смысл произведения как целого и вся­
кой из его частей есть процесс, подви­
гающийся к относительному (открытому)
итогу. Сам итог поэтому процессуален.
Окончательных слов нет, ибо — «по­
следние (из них) станут первыми»...
Иначе говоря: смысл формирует себя.
Смысл преобразуется по ходу высказы­
вания, не только подвигаясь от фразы
к фразе вперед, расширяясь, прира­
стая — но и будучи обратимым.
Он не равен себе уже потому, что до­
бавленное способно ^ в принципе пере­
страивать и перестраивать все сказанное
(помысленное) ранее, наворачивать на
прямые и готовые значения какие-то све­
жие, непредусмотренные, не до конца
проясненные, не обязательно открыто
выговоренные смыслы. (Так ведь не
только в поэзии, но в любом культурном
дискурсе.)
Поэтому и понимающее чтение дви­
жется не только от начала к продолже­
нию, но я от продолжения — вспять, то
и дело обнаруживая эти направленные
в обе стороны преображения смысловой
архитектоники (но с ней — и сознания
автора!). Меняется узор целого, ибо мо­
тивы и элементы текста играют друг
с другом. Они взаимно высвечиваются и
сопрягаются, накапливая совместный це­
лостный контекст.
Итак, он, Петрарка, не высокого про­
исхождения, но и не подлого, не дурного
нрава, но и не безупречного: «челове­
чишка», «один из вашего же стада», че­
ловек как человек, такой же, как все.
«Золотая середина»? Допустим. Но сра­
зу же с важным акцентом на неотличи­
мости от всяких-прочих. На середине не
столько взысканной, золотой, сколько
расхожей.
Далее следует: «в молодости я был
не слишком силен, но весьма ловок»,
«внешностью обладал не похвалюсь, что
замечательной, но в молодые годы я мог
нравиться», «цвет кожи был между бе­
лым и смуглым», «зрение долго остава­
лось острым, но после 60-ти, вопреки
надежде, ослабело, и пришлось, к моему
огорчению, прибегнуть к помощи очков»
(единственная конкретная деталь авто­
портрета). «Я был всегда очень здоро­
вым, старость же сокрушила тело, наве­
дя обычную череду болезней».
Ничего определенного. Именно «обыч­
ная череда» (solita acie). Этого челове­
ка — в отличие, кстати сказать, от его
современников, составителей «домашних
хроник» Донато Веллути, Джованни Морелли, Вонаккорсо Питти — в упор не
разглядеть.
«Юность меня завлекла, молодость
развратила, старость же исправила; и я
убедился на опыте в истинности того, о
чем раньше долгое время только читал:
то есть что юность и плотское наслажде­
ние — все суета. Ведь Зиждитель возра­
стов и времен установил на этой земле
для несчастных смертных, наполненных

I
5

1
Г

Г
\

)
0

1

2

3

4
5

6
7

8
9

Ю
I

пустотой (или: раздутых из ничего, de
nihilo tumidos), чтобы они сбивались с
пути: дабы позже, вспоминая об атом,
могли бы познать себя от грехов своих».
Уго Дотти в примечании называет авто­
портретную часть письма «Потомству»
«самой интересной» (р. 871). Но если да­
же согласиться с этим (а я ниже попыта­
юсь обосновать, какая, совсем иная, часть
эпистолы заслуживает такой оценки) —
уж никак не счесть ее интересной напря­
мую. В приведенных самооценках если
и есть что-либо любопытное, так это
установка автора на то, чтобы растуше­
вать свою индивидность, отдельность,
убрать интерес к Петрарке-человеку,
свести на человека вообще. И не потому,
конечно, что тогдашний сочинитель не
был в состоянии сообщить о себе ничего,
кроме общих мест, даже для его времен
слишком уж общих (если не обращать
внимание на некоторое лексическое ще­
гольство, например, Conditor вместо
Dominus).
Однако пока Петрарка считает нуж­
ным характеризовать себя вот так: из
ничего, de nihilo.
Моральное тестирование по отноше­
нию к стандартному набору грехов
добавляет к «ничто» немногое. Богатств
он не то чтобы ни за что не желал, но
презирал их, отвращаясь от забот и тру­
дов, которые неотделимы от стремления
к богатству. Нелюбовь к пышности, от­
сутствие гордыни. А что до гневливости,
то она «частенько вредила мне самому и
никогда другим». Наконец, о похоти:
«Я мог бы сказать, что не знавал ее, и
хотел бы так сказать, но, сказав так,
солгал бы». К ней склоняли его «огнь
возраста и телосложения». Но в душе
он всегда проклинал эту свою низость и,
слава Богу, после сорокалетия, будучи
еще крепок телесно, никогда больше не
разглядывал женщин.
Между прочим, сорок лет — конец
акмэ, согласно аристотеликам. Кроме
того, дочь Петрарки, Франческа, о кото­
рой он, разумеется, не роняет ни звука
в автобиографии, писавшейся как раз
тогда, когда дочь вместе с внучкой и зя­
тем поселилась рядом с поэтом в Арква,
под Падуей,— так вот, Франческа роди­
лась в 1343 году. Это второй и послед­
ний его внебрачный ребенок, вслед за
сыном Джованни; имена матерей неизве­
стны. Так что «сорокалетие», 1344 год —
ближайшая к появлению на свет Франче­
ски дата, наделенная сверх житейского
правдоподобия подобающей закругленно­
стью и топосностью.
Все говорится со значением и как
надлежит... Фразу, подразумевающую
чувство к Лауре, тоже не выделить из
этой риторической амплификации, многосмысленной развертки исходного утверж­
дения: «один из вашего же стада». В ре­
зультате после первых двух страниц мы
знаем о Петрарке немногим больше, чем
до начала эпистолы.
Ах, да! еще в том же духе: «ума я был
скорее равного, чем острого» — р. 874.
10. «Октябрь» № 6

Итак... что же за человек он был?
«Nec...nec»,
«non...secb>,
«inter»,
«equum», «solita»...
Словом, ничего особенного и резкого.
Ничего ^ значительного. Если угодно:
обычный человек. А если апофатически
усилить этот изначально заданный ак­
цент, то человек Петрарка... никакой.
«Никто», как ответил циклопу Улисс.
Такой акцент, надо сознаться, выгля­
дит несколько произвольно, если исхо­
дить лишь из непосредственного содер­
жания этих двух страниц, с их рутинны­
ми общими местами. Было бы натяжкой
извлекать его также из какого бы то ни
было иного отдельно взятого места
«Posteritati». Но на него наводит их пе­
рекличка, достаточно неожиданный смы­
словой резонанс, в который они входят.
Его определенно подсказывает — и его
же вытягивает себе в подмогу из разных
своих компонентов — смысловая конст­
рукция целого.
«Я родился в Ареццо, в изгнании...»
«Время моей жизни было то ли по воле
фортуны, то ли по собственной моей
воле распределено до сей поры так...»
Инчиза, Пиза, Авиньон («в Трансальпий­
ской Галлии», поясняет Петрарка, будто
живет во времена Цезаря), затем школа
в Карпентра, затем университеты Мон­
пелье и Болоньи.
Далее он вернулся из Болоньи «до­
мой»... И слово «домой» тут же обыгры­
вается как обмолвка: «Домом я называю
это авиньонское изгнание, в котором
пребывал с последних детских лет, ведь
сила привычки почти не уступает приро­
де» (р. 878).
Петрарка, в отличие от Данте, не был
и вовсе не ощущал себя в ссылке. Но он
делает «exilium» литературным знаком
своего существования.
Его изгнанничество принципиально.
У него нет прирожденного или постоян­
ного места проживания. У него, Петрар­
ки, словно не может быть дома. И вме­
сте с тем он повсюду у себя дома. Его
дом и не тут, и не там. Но из него, поэ­
та... так сказать, ex-illo..
вот его
exilium! Поэт — экстерриториален.
Зато всюду его пребывание желанно.
У кардинала Джованни Колонна многие
годы он был принят настолько «по-от­
цовски» или «по-братски», что «поистине
был в собственном доме и у себя» —
р. 880. И, уж конечно, Петрарка надол­
го прижился по-домашнему в уединении
Воклюза, «куда переместил свои книги
и самого себя».
Вместе с тем на службе у Колонна,
как и во всю прошлую и последующую
жизнь, он непрестанно разъезжал: пап­
ская курия, Германия, Бельгия, Гас­
конь, «другие края Галлии», конечно,
Париж, Рим... Первое долгое путешест­
вие по Италии в 1341 — 1342 годах;
опять Воклюз; уже в сентябре 1343-го
поэт вновь в Парме и снял стоявший
поодаль наособицу тихий дом, который

вдоследстеии купил. Затем Петрарка по­
селился в Вероне; затем опять два года
в Воклюзе; и опять два года в Парме и
Вероне... а затем Падуя и... «снова вер­
нулся в Галлию» (как окажется, с тем,
чтобы вскоре покинуть ее уже навсегда).
На последнем возвращении в Прованс
эпистола обрывается. Но сочинялась-то
она, как считают, в 1367— 1368 и
1371 —1372 годах, то есть после послед­
него упомянутого в автобиографии собы­
тия — спустя целых двадцать лет, от­
нюдь не менее скитальческих. Впрочем,
и не менее удобных для поэта в отноше­
нии всегда налаженного и размеренного
домашнего обихода...
Петрарка испытывал потребность както обдумать и внести общую идею в эту
череду своих у ютов, в это постоянство
переездов. Не случайно в письме к Ван
Кемпену он «сравнивал свои блуждания
с Улиссовыми» 3.
Поэт пишет, что еще до рождения
стал изгнанником... А потом — «vel fortuna vel voluntas mea, то ли по прихоти
фортуны, то ли по собственному жела­
нию». Так чего же он желал? В объяс­
нение охоты к перемене мест сперва ска­
зано о «жадном юношеском любопыт­
стве», о «сильной страсти и усердии в
том, чтобы повидать мир»,— р. 880.
«Было усладительно для меня разобрать­
ся. что верного и что фантастического
во всех россказнях о Париже». Ну, а
«увидеть Рим я жаждал с детства».
Однако несколькими строками ниже
Петрарка вдруг объявляет, что «испыты­
вал отвращение и ненависть ко всем
городам, особливо же к докучнейшему
из них», то есть к Авиньону. И что это
отвращение «было от природы свойст­
венным его душе», стремившейся ни к
чему иному, как к уединенному приюту.
Так мотивирован переезд в сельскую
обитель Воклюза.
Но в конце концов приходится какимто образом объяснить, почему и с этим
благословенным местом он предпочел
расстаться и почему вдруг вернулся туда
напоследок летом 1351 года. И почему
до конца дней нигде так и не осел окон­
чательно.
Тогда Петрарка, используя из набора
общих мест еще одно, третье по счету,
пишет: «не столько из желания вновь
повидать то, что видал уже тысячекрат­
но (речь о Воклюзе.— Л. Б.), сколько в
попытке, как это делают больные, унять
душевную тоску посредством перемены
мест» (р. 888).
От избытка молодых сил и любопыт­
ства... по причине любви к ученому уеди­
нению... из-за томления духа... Но так ли,
иначе ли — loci mutatione, «переменой
мест» мечена его судьба. И это — по­
следние слова. На них письмо прерыва­
ется.
Где же был действительный или наиважнейший «дом Петрарки»? У родите­
лей в Авиньоне? В милом Воклюзе, ко­
торый он навсегда оставил еще весной

1353 года? В Парме, Вероне, Венеции,
где проживал годами? Или в Арква, i A^
умер? Петрарка не закреплен в прост­
ранстве и усматривает в этом сущест­
венную личную черту. Говорит о себе
попросту: «stare nescius». «Не знающий,
что значит оставаться на месте».
Итак, да ведают потомки, что Петрар­
ка был такой же, как и все. А также,
что проживал он повсюду. Один мотив
окликается другим мотивом, и сдвигает­
ся, и входит с ним в резонанс. Топосы
«середины» поэтому приобретают какойто неопределенный, опустошенный, отри­
цательный смысл.
Не такой, не иной — и почти никакой.
Не тут, не там — и нигде особенно.
Ведь «кто везде — тот нигде» (Сенека.).
Ухватиться за что-либо трудно. Текст
ответствует нам лукаво, как Улисс хо­
зяину пещеры.
Не только человек-Никто, но н человек-Нигде.
В этом контексте иначе поворачивает­
ся еще один, впрямь оригинальный и
знаменитый, мотив самохарактеристики.
«Посреди многих занятий я с особен­
ным усердием предавался изучению
древности, потому что мне всегда не
нравился век нынешний. И, если бы при­
вязанность к дорогим мне людям не вну­
шала иного, я только бы и желал ро­
диться в каком угодно веке, а этот по­
стараться забыть, постоянно силясь ду­
хом перенестись в другие времена».
Вот самая первая реплика того, что
мы называем Возрождением. Однако
ведь в своем непосредственном и наибуквальном значении она означает, что
Петрарка не закреплен также и во вре­
мени (р. 874).
Поэт преподносит это тоже как «vo­
luntas теа» — в качестве особой личной
чер 1 Ы, собственного от-личия. Не в сво­
ем веке, как и не в родном или вообще
каком-либо определенном доме, он жи­
вет. Но — qualibet! «В каком угодно».
Таково уж его «Я». Накатываются
энергичные формы первого лица: incubui
unice... optaverim... nisus animo me inserere.
...Странный все-таки этот человечишка. С каждым поворотом мнимой «золо­
той середины» ее лишенность всякой
положительности, ее опустошенность не
только получает подтверждение, но и
становится все интимней, драматичней,
глубже... и уводит в своей глубине
к некой иной определенности. Не акту­
альной и обыденной, а — лишь возмож­
ной. Такая личная определенность не
дана, а задана.
Он, Петрарка, существует в нынеш­
нем веке, но это как раз совершенно не
интересно и его никак не характеризует.
Вот где ему случалось находиться и вот
что за человек он был. И тоже реши­
тельно ничего замечательного.
Ежели тем не менее все это заслужи­
вает упоминания и любознательного вни­
мания потомков, то ведь не само по себе,

а по причине, лежащей за пределами бы­
товой биографии. Эта причина объявле­
на Петраркой с первых слов эпистолы,
она на виду; казалось бы, тут и толко­
вать нечего. Но, по сути, она очень не
проста, связана сетью тонких смысловых
капилляров со всеми элементами текста.
И к действительному пониманию основа­
ний, по которым Петрарка решил рас­
сказать потомкам о своей жизни, к уяс­
нению необычной проблемности того, что
сразу же декларировано вначале, при­
ходится продвигаться неторопливо, «с
конца», через весь последующий ход и
полный содержательный объем эпи­
столы.
Четвертый вступительный мотив, тес­
но изнутри связанный с вышеломянутыми и логически их оплетающий, уже
вплотную подводящий к существу авто­
биографизма Петрарки, к единственому
смысловому заданию
эпистолы,— это
мысль о личной свободе.
Будучи свободен от места и от века
сего, также от собственных особых физи­
ческих или моральных примет, Петрарка
с достоинством подчеркивает свою сво­
боду и в прямом значении слова, то есть
социальную независимость.
Так ли оно было на самом деле или
не так (скажем, не совсем так), как поэт
изображает,— для нас, в общем-то, ма­
лозначимо.
Пусть биографы проверяют каждое
свидетельство Петрарки, ловя его на
неточностях и преувеличениях. Пусть
«в жизни» было иначе. К этому еще
вернемся. Пока замечу только, что Пет­
рарка, если что-то опускает или выдумы­
вает, рискуя быть разоблаченным в но­
вейших исследованиях, то он, во всяком
случае, ничуть не собирается обманы­
вать4. Ведь Петрарка исходит из обду­
манного представления о том, что и как
в его жизни могло бы послужить пред­
метом интереса для потомков. Столь
привычная для нас со времен Гете оппо­
зиция Dichtung und Wahrheit, «поэзии
и правды», ему незнакома. Он ни за что
не позволил бы себе разочаровать нас и
написать лишнее, то есть случайное и,
значит, неверное. Он изображает себя,
поэта, таким, каким должен быть, с его
точки зрения, поэт. Каким он убежденно
видел свое существование в качестве
подлинного.
Подобная точка зрения была, разуме­
ется, целиком укоренена в античных и
христианских топосах. Однако, как мы
сможем убедиться, в эпистолярии Пет­
рарки с этими общими местами происхо­
дят всякие удивительные вещи, благода­
ря примешиванию к ним катализирую­
щего личного авторского усилия. Так
что, совершенно оставаясь как будто в
поле авторитетных для Петрарки книж­
ных реминисценций, цитат и топосов,
мы имеем дело именно с его культурной
инициативой, все-таки с его точкой зре­
ния.

Так вот как, стало быть, он считал
необходимым жить такому человеку,
как Петрарка... И, следовательно, вот как
он жил — во всяком случае, старался со­
знавать себя и сознавал.
Жизнь Петрарки — его, может быть,
самое значительное сочинение. Письмо
к потомкам, которое нас сейчас занима­
ет,— пересказ этого сочинения. А те
факты, которые, допустим, с его расска­
зом расходятся,— их и не было в жизни
постольку, поскольку жизнь сознавалась
и творилась как произведение.
Ведь в готовый текст всякий автор
не вставляет многого из набросков и
черновиков. Иные из них можно выбро­
сить за ненадобностью. Они незначимы.
Они выпадают из стиля. Автор и зна­
ет, и не желает знать, искренне и обду­
манно забывает о них.
Непригодившиеся факты таковыми
не являются.
Поэтому Петрарка, чтобы поведать о
себе, просеивает себя. Собственно, точно
так же поступают в любой другой куль­
туре, включая и нашу современную;
эпохальное различие, даже если оно фун­
даментально,— только в критериях.
...По возвращении из Болоньи в Авинь­
он двадцати лет от роду, рассказывает
Петрарка, «я начал приобретать извест­
ность, а высокие лица — домогаться
близости со мной (familiaritas mea). Ны­
не я уже, признаться, не ведаю, поче­
му — и дивлюсь этому; тогда же я ниче­
му не удивлялся, ибо, как это бывает
в молодости, казался себе в высшей сте­
пени достойным любых почестей». «Я
был приглашен... сиятельной и знатной
семьей Колонна», и — «Гкак это выгля­
дит в свете всего дальнейшего] ныне уж
не ведаю, заслуженно ли, но в ту пору,
конечно же, Геще] нет» — «мне были
оказаны почести просвещенным и не­
сравненным мужем Джакомо Колонна...»
А позже при его брате, кардинале Джо­
ванни Колонна, он, Петрарка, ощущал
зависимость «не от господина, а как бы
от отца, или даже еще иначе — был с
ним, как с возлюбленным братом, будто
находился в собственном доме и у себя».
Наконец, в Риме глава семьи, «велико­
душный родитель их Стефано Колонна,
равный любому из мужей древности,
принял меня и приблизил к себе таким
образом, что ни в чем, сказал бы я, не
делал различий между мной и кем-либо
из своих сыновей. Любовь и привязан­
ность ко мне этого выдающегося челове­
ка оставались неизменными до конца
его дней, а во мне это живо поныне и
умрет только вместе со мной» (р. 878—
880).
Известно, что Петрарка пользовался
покровительством Колонна с 1330-го по
1347 год. Обязанности его были весьма
необременительны. Он иногда отправлял
мессу в роли домашнего капеллана, при­
нимал на себя отдельные дипломатиче­
ские поручения. Когда Петрарка с 1337

года обосновался в Воклюзе, служба его
стала практически поминальной. Довел
дело до гнева этого могущественного
семейства и разрыва, до необходимости
для себя устраиваться как-то иначе, по
сути, он сам. Причина была достаточно
фантастической: отношение Петрарки
к движению Кола ди Риенцо, которого
он вообразил наследником свободы и
славы великого Рима, человеком, подоб­
ным древним римлянам... как и он сам,
Петрарка.
Мнимо-политический «развод» с Джо­
ванни Колонна (отзвук сего, восьмая
эклога «Буколик», называется «Divortium») явился наглядным доказательст­
вом, что культурно-исторический фено^мен, несколько неосторожно называемый
«мифами Петрарки» («миф о Лауре»,
«миф об уединенной жизни», «миф о
незаконченности «Африки» и т. д.), об­
ладал чрезвычайно плотной реальностью
и был способен на чаше вполне практи­
ческих весов перевешивать реальности
житейские... В конце концов мы обязаны
признать, что именно ради мифа о Риме
Петрарке пришлось покинуть навсегда
«Галлию», расстаться с уютным и нена­
глядным Воклюзсм.
Но эту причину, как и вообще разрыв
с Колонна, он обходит молчанием. Пред­
почитает вспоминать своих сиятельных
друзей тепло и приподнято. Подчеркива­
ет изначальное равенство отношений.
Тем не менее именно сюда введен рас­
сказ о том, как он, наскучив городской
жизнью, однажды «набрел на совсем
небольшую, но уединенную и ласкаю­
щую
взгляд
долину,
называемую
Закрытой, у истока Сорги, царицы всех
(здешних! ручьев». Далее следует опи­
сание независимой творческой жизни в
тихой сельской обители. Оно логично
перетекает в обширный эпизод увенча­
ния Петрарки лавром первейшего из
поэтов от имени «senatus popuiusque Ro­
manics»* на римском Капитолии 8 апре­
ля 1341 года.
В этот эпизод вплетены взаимоотноше­
ния с королем Неаполя Робертом Ан­
жуйским, которого Петрарка называет
«высочайшим и государем, и филосо­
фом, который был более славен знанием
словесности, нежели троном (non regno
quam literis), единственным в нашем
веке не только правителем, но и другом
учености и добродетели».
Исключительно по указанной причи­
не — так желает думать поэт, поэтому
нам неуместно сомневаться...— он, пре­
жде чем решится принять лавровый
венец от римлян, избрал Роберта своим
судьей в этом деле. Тот три дня подряд,
заявляет Петрарка, обстоятельно экза­
меновал его, объявил достойным короно­
вания, предложил для этого Неаполь. Но
Петрарка предпочел Неаполю, как и ра­
нее парижской Сорбонне, конечно же —
Рим. Роберт познакомился с незакончен­
ной и необнародованной «этой моей
«Африкой» Пришел в такой восторг, что
просил посвятить поэму ему... Что ж.

Петрарка «не мог, конечно, да и не хо­
тел отказывать». Вот так.
Словом, «каким я ему показался и
как был им принят, сам удивляюсь по­
ныне, и ты, читатель, тоже удивишься,
когда узнаешь» (р. 884).
Не только полное достоинство и ра­
венство обладателя короны поэтов с
прочими венценосцами, но и более того.
«...Я был на зависть удачливо взыскан
близкими отношениями и дружбой госу­
дарей и королей. Однако многих из них
я, хотя и глубоко любя, избегал: настоль­
ко во мне была укоренена любовь к сво­
боде, что я при малейших признаках
чего-то с ней несовместного всячески
старался от этого уклониться. Многие
государи моего времени меня любили и
лелеяли, а за что, не знаю, это уж их
дело. И, таким образом, когда я бывал
с ними, то это скорее они бывали со
мной; и от могущества их для меня не
проистекало никакой докуки, одни толь­
ко многие удобства» (р. 874).
Отчасти не отсюда ли некоторые внеш­
не необъяснимые переезды Петрарки в
Италии? Похоже, он опасался слишком
уж прирасти к какому бы то ни было оче­
редному покровительству.
Набрав со временем шесть церковных
пребенд, среди коих наиболее известна
та, что сделала его каноником в Падуе,
но полное священство так и не приняв,
то есть сохранив свободу также в отно­
шении клира,— Петрарка бывал в раз­
ные времена почтенным, постоянным,
подчас многолетним гостем синьоров Ми­
лана (Висконти), Пармы (Корреджо),
Падуи (Каррара), дожей и сената Вене­
ции... Его жаловали не только Роберт
Анжуйский, но и король Франции Иоанн
И, император Карл IV, понтифики Кле­
мент VI, Иннокентий VI и Урбан V...
Опустим же достоверные выкладки
биографов о том, сколь зато осторожным
и дипломатичным постоянно приходилось
быть Петрарке. Что из того? Обойдем и
неудачу при попытке занять место в
авиньонской курии. Похоже, его куль­
турно-историческая судьба не возжелала
допустить, чтобы он стал всего лишь
очередным апостолическим секретарем.
Он остался человеком без должности и
места. (То есть того, что веком раньше
Бертольд
Регенсбургский
называл
«amt»: в качестве одного из пяти «да­
ров», получаемых человеком от рожде­
ния, закрепленных за ним от Господа.)
Петрарка был по своему социальному
положению, в общем, первым в истории
«просто» писателем... Прославленным и
благополучным автором-профессионалом.
Впрямь относительно независимым.
Это — завоеванный им совершенно
особый личный статус.
Какой? Статус частного лица...
Отдадим себе отчет в том, что лишь
один Петрарка в тогдашней Европе яв­
лялся, так сказать, частным лицом. Как
раз поэтому было бы исторически неле­

по и непродуктивно докапываться, на­
сколько он действительно пользовался
независимостью — или воображал ее, или
это всего лишь «литературный» арте­
факт. В подобных условиях, в XIV веке
(да и, конечно, еще много позже: собст­
венно, до кануна гражданского общества,
то есть до эпохи французских энциклопе­
дистов), быть в собственных глазах и в
глазах окружающих просто и только со­
чинителем, только автором того-то и того-то, превратить свое авторство и лич­
ное призвание в нечто социально дейст­
вительное, самодостаточное и пр.— воз­
можно было исключительно в формах
культурного воображения. И... его, то
есть такого воображения, все-таки социо­
культурной реальности. Поскольку мы
как-никак толкуем об истории культуры,
не стоит излишне буквально, натурали­
стически сталкивать реальное и вообра­
жаемое.
Вместе с тем то, что выдумал Петрар­
ка и выдал за себя и что принималось
серьезно им самим и в его кругу, а зна­
чит, и было поэтом Петраркой,— не мог­
ло бы прийти в голову еще Данте, кото­
рого он однажды видел в детстве. Данте
был горд, признался, как горек для него
хлеб изгнания, знал о себе и то, какой
он превосходный поэт. Однако гордость
его была более традиционной. Самосо­
знание Данте, очень личное, все же
уходило корнями в почву коммуны, обо­
шедшейся с ним так жестоко. Он был
кем угодно — из числа «добрых мужей»,
пополанов Флоренции, членом старшего
цеха и одним из приоров 1302 года, ги­
беллином, визионером, ученым писате­
лем, поэтом — но не профессионалом
«studiorum humanitatis» и не... частным
лицом. (Пусть в несколько условном,
культурно-игровом, опережающем значе­
нии этого понятия в применении к Пет­
рарке.)
Приближалась, однако, иная эпоха.
Понадобились совсем иные фантазии
сравнительно с дантовыми. Но, чтобы
оказалось возможным — преимуществен­
но уже в следующем столетии — появле­
ние элитарной социальной группы «ора­
торов», гуманистов, к которой индивид
мог принадлежать лишь неформально, в
результате личного выбора, излюбленной
направленности чтения и мыслей, своего
усердия, одаренности и соответствующе­
го признания других лиц, интеллектуаль­
но близких к тому же,— кто-то должен
был первым спроектировать потребное
для этого новое «Я».
Это сделал Петрарка.
Он сотворил, выдумал, вылепил се­
бя — из словесности, из латинских тек­
стов — ни из чего иного это и нельзя бы­
ло бы сотворить. Топосы любви к свобо­
де и уединенной жизни ради чтения древ­
них и сочинительства — рекомбинируют­
ся в нечто, до крайности оригинальное.
Под пером Петрарки начинает на века
кристаллизоваться новый топос — рус­
скому читателю ставший известным, ко­
нечно, главным образом от Пушкина...

«Ты — царь. Живи один...»
Как же это совместимо? Разве царь
может жить «один»? — лукаво недоуме­
вал Абрам Терц5.
Может, если его венец — лавровый.
Поэт — один, и он — царь. Его пуб­
личное одиночество торжественно. В ка­
честве сочинителя Петрарка, явно держа
в уме Вергилия или Сенеку, ощущает
свое особое достоинство, со-поставимое
с царским. Вот откуда
странные,
вскользь — словно бы так и надо — упо­
минания о Цезаре Августе. Он, Петрар­
ка, тоже происхождения не знатного, но
древнего; он не считает нужным, в отли­
чие от Августа, заботиться о красноре­
чии в повседневных, «домашних» бесе­
дах.
Восхваляя ученое и поэтическое уеди­
нение, традиционно связывая его с вы­
соким «досугом», otium’oM, Петрарка,
однако, понимал этот досуг как самое
стоящее дело на свете. Как нечто совпа­
дающее для него, пишущего, с общест­
венно значимым занятием и положени­
ем. По сути, отождествил otium с наиваж­
нейшим negotium ’oM.
Этим он открывал ренессансную и но­
воевропейскую перспективу. В этом он
разнился не только от средневекового
клирика, университетского лектора, при­
дворного поэта и т. д., но и от античного
учителя-ритора, либо судебного оратора,
либо поэта или историка, сознававшего
себя, однако же, прежде всего членом
гражданской общины (civitas). Положе­
ние в ней и личная карьера зависели от
участия в публичной жизни, от офици­
ального дела индивида, а не от его до­
машних, пусть наиутонченных, досугов.
При самой вдохновенной увлеченности
сочинительством, также и в случае ши­
рокой влиятельности своих в нем успе­
хов, все-таки античный римский автор
противополагал подобные вещи в качест­
ве «досуга» — «делу» (даже если ставил
их на службу «делу»). Это так наглядно,
например, в письмах Цицерона Аттику!
Столь же искренне и явственно совер­
шенное непонимание Петраркой такого
реально «гражданского»
соотношения
между писательскими досугами и, ска­
жем так, политическими и деловыми буд­
нями — у того же, почитаемого им пре­
выше всех Цицерона. И вот он пишет сво­
ему любимцу послание, полное показа­
тельных и забавных упреков. «О, вечно
беспокойный и терзаемый тревогой... че­
го же ты добивался бесчисленными спо­
рами и совершенно бесплодным соперни­
чеством? Куда ты забросил приличест­
вующий твоим и годам, и занятиям., и
достатку спокойный досуг?.. Ах, насколь­
ко было бы лучше, тем более философу,
состариться в спокойной деревне... не
иметь никаких фасций, не ловить ника­
ких триумфов, не возмущаться никаки­
ми Катилинами...» 6. Так наш поэт обра­
щает целый град общих мест, выужен­
ных, впрочем, как раз из текстов ад­
ресата — против него же.

Нечего сказать, подходящие советы
для — Цицерона!..
Но в этом, на наш нынешний взгляд,
«неисторическом» (хотя не лишенном
осторожной и вполне свойственной Пет­
рарке практической трезвости) отноше­
нии к великому политическому неудач­
нику — де, отчего Цицерону бы не «со­
стариться в спокойной деревне», «раз
свобода уже умерщвлена, а республика
погребена и оплакана»? — зато просту­
пает продуманное и глубокое сознание
своего собственного предназначения. Сво­
ей судьбы воклюзского как бы отшельни­
ка, сумевшего сделать себя именно в
этом качестве стоящим на виду у всего
человечества.
«...Я осудил твою жизнь, не одарен­
ность, не язык» (Fam., XIV, 4). Что до
жизни самого Петрарки, то она, по су­
ти, как раз есть не что иное, как язык...
то есть она — развертка помянутой спе­
цифической языковой и душевной ода­
ренности. Она, его жизнь, чужда оппо­
зиции vita/ingenium, которую Петрарка
усматривает у Цицерона относительно
Эпикура и которую он, пусть с риториче­
скими оговорками, применяет к самому
Цицерону.
Жизнь писателя как такового всецело
сводится, по Петрарке, «к этой, какой
ни на есть, способности и намерению
писать (scribendi facnltatem ас propositum)» (там же).
Вот почему он ни от кого и ни от че­
го зависеть — не должен. Он — свободен
от своих покровителей. Не он ищет быть
с государями, а — они с ним... Он жела­
ет уединения, чтобы не рассеиваться;
хотя всегда рад ученым и достойным
друзьям.
Все индивидные самоопределения Пет­
рарки — исходно в качестве полученных
от природы или даже социальных, отвое­
ванных им — это отрицательные опреде­
ления. Все четыре свободы — от личных
особенностей, от места, от времени, от
внешних обстоятельств — именно свобо­
ды «от». Сами по себе они еще не выде­
ляют «из вашего же стада» достослав­
ного описателя собственной жизни. Или
выделяют как-то странно... почти бессо­
держательно. Свято место делается пу­
сто.
Но пусто оно, конечно, не остается.
Происходит риторическое корчевание,
подсечно-огневая расчистка умственной
почвы под принципиально новую роль для
индивида.
Или выразимся так. Заготавливается—
ну да, из готовых и тщательно разминае­
мых топосов — некая глиняная пустот­
ная форма для отливки...
Чем же засевает этот пал, чем напол­
няет эту форму Петрарка? То есть вообще-то понятно чем. Но — как?
О себе, о проживаемой жизни, рас­
сказывает Я-автор. Но как удается
Петрарке впервые столь тесно соединить
их — то есть Я и автора? Придать сочи­

нительству необычайно личную значи­
мость и окраску? Как это устроено и
подтверждается изнутри текста, каким
образом сам автор интимно «вплетен»
(textus) в словесную ткань, сам стал сво­
им «текстом»? Если бы дело обстояло
иначе, то разве Петрарка был бы в со­
стоянии усматривать реальную индивид­
ную конкретность — на кончике своего
пера.
Но, если «Я» действительно полагает
себя через авторство, через эти вот
scribendi facultas ас propositum, то сле­
дует искать тому свидетельства не про­
сто в заявлениях на сей счет (хотя и они
в случае Петрарки замечательно новы,
любопытны, показательны) — но в со­
держательном, предметном, речевом, ин­
тонационном составе произведения.
Петрарка начинает адресуемую читателю-потомку автобиографию следующи­
ми словами: «Может быть, тебе доведет­
ся услышать что-нибудь обо мне, хоть и
сомнительно, чтобы незначительное и
слишком темное имя дошло до дальних
мест и времен. И ты, возможно, поже­
лал бы узнать, что за человек я был и
при каких обстоятельствах были написа­
ны мои сочинения, особенно те, слава
которых дойдет до тебя, или те, что ста­
нут ведомы тебе лишь по названиям» (р.
870. Выделено здесь и всюду ниже
мной.— Л. Б.).
Уже второе слово — «trbi». И дальше
Петрарка, собственно, пишет не собира­
тельному и отвлеченному «потомству», а
словно бы каждому читателю в отдель­
ности. Это придает эпистоле тон друже­
ского и личного обращения. Дважды нам
встретится еще: «любезнейший чита­
тель» и «ты, читатель, думаю, удивишь­
ся, когда узнаешь об этом» (р. 878, 884).
Поэтому лучше бы называть письмо не
так, как велит рукописный извод; но —
« Читателю-потомку»...
Ср. в русской поэзии у Баратынского
знаменитое: «И, как нашел я друга в по­
коленья, читателя найду в потомстве я».
Или... у Маяковского «как живой, с жи­
выми говоря». Но ни до Петрарки, ни,
кажется, и после него, никто никогда не
обращался к этому самому читателю-по­
томку в жанре частного письма. Словно
бы к неизвестному другу... Это позволи­
ло привнести в интонацию доверитель­
ность, оркестровать автобиографию в ду­
хе всего остального петрарковского эпистолярия.
Не менее оригинальной затеей Петрар­
ки (и он это вполне сознавал: Fam.,
XXIV, 2) было оформлять послания к
древним писателям в виде таких же част­
ных писем, ничем по жанру не отличаю­
щихся от эпистол, обращенных к живым
и реальным корреспондентам. С поло­
женным subscriptio, с инсценировкой об­
щения — предполагаемой реакции, ответ­
ных вопросов. Так и здесь: «ты захо­
чешь узнать», «ты удивишься». Поэт
конструирует и будущее, и прошлое (ощу­

щая их оттого лишь острей в качестве
таковых) как сплошь настоящее: через
квазиобщение между «я» и «ты». Обра­
щение в далекое прошлое или будущее
подано как реально отправленное пись­
мо. Потому и само время — измерение
частное, личное.
Это — время писателей и читателей.
Хотя Петрарка сочинял «Posteritati»
несколько лет, отставлял в сторону и
возвращался, почему же он не смог за­
вершить сравнительно скромное по раз­
мерам произведение? — случай для поэ­
та все-таки чрезвычайный. Ведь огром­
ную и трудную «Африку» он как-никак
дописал, лишь считал недостаточно от­
шлифованной и не обнародовал; собрание
же биографий «De viris...» было замыс­
лом громоздким и поздним.
Но что могло заставить Петрарку оста­
новиться, растянув это на годы, посреди
эпистолы? Очень на него не похоже. Во
всяком случае, умственный склад поэта
был таков, что незаконченность (ср. с ис­
торией «Африки») его беспокоила. По­
этому она дополнительно указывает на
особую важность, которую поэт прида­
вал этой эпистоле — самой ответствен­
ной из всех, что ему доводилось писать.
Примем также в расчет беспрецедентность, неизвестность подобного жанра:
автобиографии как письма в будущее. И
особенно вот что. Если исповедь возмож­
на и желательна во всякое время, на
каждой отметке жизненного пути, озна­
чая не то, что этот путь закончен, а то,
что нужно быть готовым сейчас и впредь,
во всякий час, закончить его, предстать
пред Господом... Если бытовые автобио­
графии (то есть «домашние хроники»
XIV века, где «Я» внутри густой семей­
ной, деловой и политической фактуры)
тоже легко поддаются окончанию, буду­
чи исчерпаны и оборваны в любой про­
извольной точке, до которой сейчас до­
бралась жизнь рассказчика... Если, да­
лее, Данте поведал в «Новой жизни» за­
конченную в себе историю любви (смерть
Беатриче — личный, поэтический и сак­
ральный финал), Абеляр же — «историю
моих бедствий» со сложным, но также
ситуационным заданием, в защиту от го­
нителей, в ответ ненавистникам... то есть
если в обеих историях о себе биографи­
ческий материал исчерпывающе уклады­
вался в жанровый замысел,— совсем
иное в данном случае в «Posteritati»...
Как подытожить и закончить адресован­
ный потомкам самоотчет этого «Я»?
Ведь удивительная эпистола есть имен­
но итоговый, окончательный и притом
вполне конкретный рассказ о писателе
Петрарке. Однако и то, что задумано, но
пока не написано или не вполне отдела­
но, не обнародовано, тоже должно бы
быть сюда включено и как-то сказаться
в устроении текста. Между тем образчи­
ком могло служить только античное по­
смертное описание жизни. В биографии
выдающегося мужа Франческо Петрарки
определенно недоставало с классиче­
ской и риторической точки зрения того,

чем кончается всякая правильная био­
графия.
Ну да! недоставало кончины героя.
Для замысла Петрарки в этом могла со­
стоять немалая литературная трудность...
Если его автобиография — антикизированное и вместе с тем необычно пре­
ображенное по предметному смыслу по­
вествование, то закончить ее равно меша­
ли — в наложении друг на друга — как
традиционность матрицы, так и новизна
задания. Ибо: если подразумевается ре­
альный, биографический комментарий к
завершенному Я-автору, то как быть с
ним живущим, незавершенным? Напри­
мер, как быть хотя бы с той же двусмы­
сленностью, насчет «Африки», вроде на­
писанной, но вроде и недописанной? То
ли пригодна она к отправке в будущее,
то ли нет. О главном сочинении в эпи­
столе поведано немало, но, как увидим,
в странном ракурсе, заметно уводя от не­
го как итога — к нему как намерению,
обещанию и, наконец, особенно как со­
стоянию и знаку творческого подъема.
Одно дело — заготовить, скажем, ла­
тинскую эпитафию самому -себе;* дру­
гое — написать взамен (и столь же итогово) автобиографию, обозреть себя,
Петрарку, во всех конкретностях и со
стороны, как бы за гранью смертных
дней и трудов. А между тем труд писа­
тельской жизни не исчерпан. Перу еще
скрипеть. И точка обзора для итогового
отчета отчасти впереди...
Впрочем, хотя жанр, штучно изобре­
таемый поэтом, легко наталкивает на
подобные домыслы относительно внут­
ренних смысловых помех к дописыванию
«Posteritati»,— это все-таки только наши
домыслы. Может быть, они уместны
лишь с позиций «вненаходимости» (см.
у М. М. Бахтина), лишь в свете более
позднего понятия личности.
Что же до сомнения, дойдет ли его,
Петрарки, «темное имя» до будущего
читателя, то тут не только обычное ри­
торическое изъявление скромности. Си­
туация, при которой одни сочинения со­
хранились, а о том, что существовали и
другие, известно лишь по названиям,—
да ведь это столь хорошо знакомая Пет­
рарке и волнующая его обычная судьба
творений древних (см. второе письмо к
Цицерону: Fam., XXIV, 4). А это озна­
чает, что поэт измеряет расстояние, ко­
торое отделяет его самого от воображае­
мого получателя сего послания — этак
полутора тысячелетиями?!
Запросто... Именно что-то в этом роде.
Петрарка пишет древним, пишет по­
томкам, и мера временной протяженно­
сти одна, причем в некотором осязаемом
значении прошлое и будущее конгруэнт­
ны настоящему. Так что выходит: в гла­
зах поэта мы, нынешние, еще не самые
далекие получатели его эпистолы.
Он смотрит поверх и наших голов —
вдаль.
Велик замах этого автора. Велика, во­
преки ритуальной скромности, дерзость

этого «Я», для которого только автор­
с т в — и суть, и основание, и причина,
по которым он говорит о себе, о личном,
рассказывает историю своей жизни.
Опустошенность
самохарактеристи­
ки — вне и помимо главного, то есть то­
го, что события биографии не что иное,
как «обстоятельства, при которых были
написаны мои сочинения»,— соразмерна
масштабу авторских притязаний.
И я ловлю себя на том, что готов вло­
жить в уста автора эпистолы слова
Маяковского: «Я поэт, этим и интере­
сен»... Анахронистическое отождествле­
ние «Я» с авторством, личной биогра­
фии с творчеством? Да... по крайней ме­
ре подступы к сему. И поэтому: перед
нами «первый гуманист». Сколько вере­
вочке ни виться, начало-то ее — в эпистолярии Петрарки.
О Воклюзе: «Я переместил туда себя
со всеми своими книгами в возрасте
34 лет. Было бы долгой историей, ес­
ли бы я принялся рассказывать обо всем,
чем я там занимался (или: что я там
осуществил, exerim) в течение многихмногих лет. Говоря же в целом, именно
там были или написаны, или начаты, или
задуманы почти все мои книжицы, и бы­
ло этих начинаний столь много, что они
занимают и отягощают меня до сих пор.
Ведь дух мой, подобно телу, был скорее
гибок, чем силен, так что многое, заду­
манное с легкостью, я не осуществил
из-за трудностей осуществления. Сам
вид этой местности подвиг меня взяться
за деревенское (или: неотесанное, непри­
тязательное, silvestre) сочинение, «Буко­
лические песнопения», а также написать
две книги «Об уединенной жизни»...»
(р. 882).
Ниже сказано: «Там, когда я бродил
по взгорьям, в некий шестой день вели­
кой седмерицы (похоже, Петрарка пред­
почитает этот оборот вместо Страстной
пятницы из стилистических, антикизирующих соображений.— Л. Б.), мной овла­
дело неотступное намерение сочинить ге­
роическую поэму о Сципионе Африкан­
ском (Старшем)', чье дивное имя было
мне дорого с ранних лет. Но это произве­
дение, которое я озаглавил по его имени
«Африкой» и которое — уж не знаю, бла­
годаря мне или ему (то есть достоинст­
вам автора или самого героя.— Л. Б.),
многих влекло еще прежде, чем можно
было с ним ознакомиться,— эту книгу,
начатую мной тогда с большим усерди­
ем, затем из-за разных иных, отвлекав­
ших меня забот я отставил» (там же).
Еще двумя страницами ниже следует
то место, которое я считал бы в эписто­
ле наиболее любопытным и ключевым.
Итак, Петрарка приезжает в гости к
тиранам Корреджо и поселяется в Пар­
ме. «Рагташ veni»,— извещает он, как
нам мнится, тоном Цезаря... Тем паче

вслед не замедлит быть отмеченным и
что он «увидел», и как «победил».
«Памятуя о возданной мне почести
(ранее было поведано о короновании на
Капитолии.— Л. Б.) и беспокоясь, не
оказаться бы недостойным ее, однажды
я забрел на холм, круто вздымающийся
по ту сторону реки Энцы, ближе к Ре­
гию, и дошел до местности, прозываемой
Тихим Лесом. Внезапно пораженный не­
обыкновенностью тамошних мест (subito
loci specie percusso), я стал исправлять
отставленную «Африку» и, ощутив ус­
нувший, казалось бы, душевный жар, в
тот же день кое-что написал, писал не­
прерывно и во все последующие дни.
Затем вернулся в Парму, сыскал стояв­
ший там наособицу тихий дом (позже-я
его купил, так что теперь он мой) и с
таким подъемом довел это сочинение
в короткое время до конца, что сам до
сих пор поражаюсь. После чего я воз­
вратился к водам Сорги, к [своему]
трансальпийскому
одиночеству...»
(р. 886).
Как странно, что, читая и рассуждая
о «Posteritati», проскакивают мимо это­
го поразительнейшего места (извлекая
из него разве что сообщение, что поэму
Петрарка все-таки дописал). Это незамечание объясняется, очевидно, традици­
онным характером вопросов к тексту:
то есть бдительной, но сугубо литерату­
роведческой, а не культурологической
установкой.
Между тем... Тут ведь не привычная
гордость автора своим сочинением —
как результатом. Тут напряженный ин­
терес к самому процессу сочинения. Его
трудность, помехи, долгий перерыв, вне­
запный жаркий подъем, обусловивший
безостановочность, интенсивность даль­
нейшей работы над этой вещью. И соот­
ветственно запавшие в память удиви­
тельно краткие сроки ее окончания.
С потомками Петрарке следовало гово­
рить о поэме, разумеется, именно как о
готовой, sub specie aeternitatis; что-либо
иное было бы бессмыслицей. Но он не
может скрыть непростых обстоятельств,
притом внутреннего, творческого поряд­
ка, которыми была богата история ее
создания.
Он делится — внимание! — этой, как
мы сказали бы, профессиональной кух­
ней в качестве известия высокой значи­
мости. И не с ближайшим другом (как
Цицерон мимоходом со своим Аттиком),
но с читателем, которому, видите ли,
важно будет узнать обо всем этом через
сотни и сотни лет!
В трогательных подробностях о том,
как ему сперва не писалось, а потом, в
Парме, писалась так славно,— Петрарка,
может показаться, впрямь ближе к
XX столетию, чем к своим современ­
никам. Так в нынешней писательской
среде сообщают с характерной невероят­
ной серьезностью (в ответ на заурядное
«как жизнь?»): «пишется» / «не пишет­
ся». Здесь главный нерв индивидуаль­
ного существования писателя.

«Авторство» в чистом виде как жиз­
ненное состояние Эго.
Иначе говоря, напряженное отноше­
ние к себе через осознание интимной
существенности самого процесса сочине­
ния. И таким образом: новое Я-сознание.
Во-первых, авторство в традиционном
плане — то есть приносящий славу ре­
зультат благого усилия...
Во-вторых, авторство как процесс.
Ведь это мое усилие, описываемое в буд­
ничных и одновременно высоких кон­
кретностях, изнутри... Вдруг (историче­
ски внове) ощущаемая значительность
именно личного усилия.
В-третьих, отсюда повышенная энер­
гия «Я» — в связи с как будто бы при­
вычными, вытягиваемыми из античных
текстов топосами насчет достоинства поэ­
зии. «Я» писателя становится для себя
предметом самодостаточного и волную­
щего интереса...
Решающая роль именно среднего чле­
на, то есть творческого акта, в этой мыс­
лительной связке: в промежутке между
сочинением и «Я».
Как ни заслуживает внимания истори­
ков (и очень хорошо изучена!) ревност­
но разрабатываемая Петраркой, а затем
гуманистами идея высокого положения
поэзии среди прочих человеческих заня­
тий — в логико-культурном плане (а не
в более узком плане идеологической ос­
настки), прежде всего конструктивно и
ново отношение автора к тексту как де­
тищу, как своему про-изведению.
Позже это же будет перенесено на
живопись, на ваяние, на архитектуру.
Появятся знаменитые детальные описа­
ния уже не, скажем, некой статуи, но
того, каким образом автор ее мастерил.
Именно из Я-авторства возникает па­
фос личного делания. Захватывающий
(предполагаемый также в читателе) и
самодовлеющий интерес к процессуальности, изобретательности сочинительско­
го свершения. Технологичность выходит
на первый план. Притом в отличие от
средневековой рецептурности, совпадая
с талантом и самоутверждением автора.
С жизнестроительной разверткой «Я»
как такового.
До... Робинзона Крузо? — был, допу­
стим, Бенвенуто Челлини,
который
«сражался с этими превратными обстоя­
тельствами», не покладая рук, с немень­
шими терпением и находчивостью. Пре­
одолевая усталость и лихорадку, не ве­
дая уныния, яростно отливал своего
«Персея». Поведал об этом деловито, об­
стоятельно, увлеченно, вкусно — сам се­
бе Дефо.
В борении с материалом, а еще и с
ветром, дождем, огнем, Челлини пола­
гался только на себя. Экспериментально
уединенный остров во все время рабо­
ты — это его мастерская. А его Пятни­
ца — это «мой дорогой Бернардино»,
«некий Бернардино Маннеллини из Муджелло, которого я у себя воспитывал не­
сколько лет», и еще с десяток подруч­
ных 7.

Рассказ об отливке Персея, с другой
стороны, не пророс ли исторически (объ­
ективно) из маленького, почти непримет­
ного для глаза читателя, эпизода в
«Posteritati»?
Однако в эпистоле Петрарки скром­
ный эпизод остается, в общем, един­
ственным, изолированным и сам нужда­
ется в объяснении. Откуда могли бы
взяться предполагаемые мною смысл и
пафос?
Уточним: все-таки обнаруживается и
еще один, вроде бы созвучный пассаж.
«Речь моя, как некоторые считают, яс­
ная и мощная — ну, а по мне, так хруп­
кая и темная. Впрочем, в обычных бесе­
дах с друзьями или домашними я ни­
когда не забочусь о красноречии; и удив­
ляюсь, что эта забота владела [при по­
добных же обстоятельствах] Августом
Цезарем. Там же, где сам предмет, либо
место, либо слушатель, как кажется, тре­
буют вести речь иначе, я немножко под­
бираюсь (или: становлюсь несколько
строже, paulo annisus sum). Не знаю уж,
что из этого получается, хотя о сужде­
нии некоторых я сказал. По мне же, ес­
ли живу достойно, то и неважно, как
умею говорить. Искать громкой молвы
о себе по причине одного лишь словес­
ного блеска — было бы тщеславием»
(р. 874—876).
Сквозь моралистическое нормативное
общее место, от души принимаемое Пет­
раркой, просвечивает различение двух
родов красноречия, повседневного и вы­
сокого. Между прочим, различение, в
котором поэт заинтересован с такой лич­
ной напряженностью, достаточно зага­
дочно, двусмысленно, коли ясность и
сила во втором случае действительно
требуют от говорящего лишь слегка
«paulo»! — повысить уровень элоквен­
ции... Тут у Петрарки и принципиальная
для него мысль, и некая игра... Ключа к
ней в пределах текста, которым пока
ограничен наш разбор, не сыскать.
Но очень любопытна и должна быть
взята на заметку эта озабоченность тем,
как у него, Петрарки, происходит и по­
лучается переход из одного стилевого
регистра в другой. Всего три слова о ди­
намике авторства, беглое самонаблюде­
ние. Еле слышный обертон к рассказу
о том, как легко и чудно сочинялось ему
в Парме.
В риторически сглаженном письме
к читателю-потомку рассказ о сочинении
«Африки» остается особенным и пора­
зительным.
Своеобразный главный смысловой вы­
ступ!
В «Posteritati» речь с подобающе
скромной горделивостью идет об Я-авторе. О том, как государи искали близости
с ним, как Роберт Анжуйский был от
него в восторге и просил посвятить «Аф­
рику», ну и т. д. Много нетривиальных
смысловых акцентов... Но замечательно
уже то, что предметом самоописания

оказалась жизнь сочинителя как тако­
вого.
Это первая сугубо писательская авто­
биография. Очевидно, отсюда и потреб­
ность в риторическом оправдании через
форму послания к потомству. Но дан
преимущественно внешний — событий­
ный, статусный и топосный — слой жиз­
неописания. Все личное более или менее
усреднено, обесцвечено, опустошено.
И только в эпизоде о творческой исто­
рии «Африки» мы сверх сведений о тру­
дах и днях писателя получаем также не­
что иное, очень личное: об отношениях
между автором и его произведением.
Тут уже не только внешняя (социальная
ли, идеологическая ли, духовная ли, в
данном плане неважно!) значимость ав­
торства. Но — капризность вдохновения,
интимность романа между сочинителем
и сочинением. То есть именно то един­
ственное, что способно превратить авто­
ра из традиционного и усердного по­
слушника своего текста... из сказителя
либо ритора как своего рода медиума,
выполняющего сверхличное смысловое
задание, некую сакральную или полусакральную миссию, будь то церковную,
летописную (ср. с пушкинским Пиме­
ном), на самый малый случай ради поль­
зы и поучения сыновей, — то единствен­
ное, что способно превратить автора про­
сто в ...автора.
Тут не приоткрывается ли каким-то
краешком складывающаяся новая уста­
новка: на самоценность авторства как
жизненного занятия, на сочинительство
как нечто лично значительное и захва­
тывающее само по себе?
Однако же — пусть догадка и вер­
на — на чем могло конструктивно дер­
жаться такое
внутренне напряженно­
личное отношение к тексту?
Что до апологии «поэзии» и «поэта»,
предпринятой Петраркой, а вслед за ним
другими, то, повторяю, как она ни важ­
на и ни показательна, все же это лишь
передвижка соответствующих топосов на
более высокий иерархический ценност­
ный уровень. Это ход скорее идеологи­
ческий, из области социально-культур­
ной.
Между тем с логико-культурной точки
зрения: если роль автора впрямь рефлективно подвинулась в сторону Я-автора, то окрашенное в более личные тона
отношение Петрарки к своему сочини­
тельству, на которое как будто указыва­
ет заинтересовавший нас эпизод в «Posteritati», должно бы найти обоснование
и разъяснение изнутри самого текста.
То есть в характере его энергетического
смыслового устройства, в его тонких
движениях, в качестве корневого замыс­
ла и системы. Однако эпистола к потом­
ству никакого дополнительного материа­
ла к сему, кажется, не дает.
Проблеснувший намек, при всей его
выразительности, ничем более не под­
креплен. Мы узнаем о том, как трудно
продвигалась поэма, как увлеченно допи­
сывал ее Петрарка. Именно в этом пунк­

те риторически заглаженный и загадоч­
но опустошенный автопортрет приобре­
тает наибольшую конкретную, личную
плотность.
Но дальше ничего не расслышать.
К положительности, пластичности, зри­
мости идеи Я-автора, к ее, что ли, плато­
новскому эйдосу — пробиться не уда­
ется.
Между тем хотелось бы прикоснуться
к тому, как авторское «Я» Петрарки не
только оповещает о себе в тексте, но
и — в тексте рождается. Что (или, луч­
ше, кто) стоит за автобиографией Пет­
рарки? За интригующим эпизодом о
днях в Парме? На все нахлынувшие воп­
росы письмо «Потомству» отвечает мол­
чанием.
Еще раз: эпистола необычна. Но бо­
лее разжигает наше культурно-истори­
ческое любопытство, чем удовлетворяет
его.
«гПо

обыкновению Цицерона»

Ответ можно сыскать лишь при иссле­
довании характера петрарковского эпистолярня, взятого в целом.
Конечно, и в его трактатах, особенно
же в диалоге «Сокровенное», также в
сонетах к Лауре — более или менее по­
всюду — содержится важный материал
также о самом авторе. О личном само­
сознании Петрарки. Но всякий такой ма­
териал приобретает для историка куль­
турно-психологическую ценность, пожа­
луй, преимущественно в виде дополне­
ния к эпистолярию: вокруг него да
около.
Полагалось бы взять всего Петрарку.
А наиболее подробно и свежо — весь
эпистолярий. Хорошо бы развернуто
обосновать ту концепцию, которую я
сейчас собираюсь дать всего лишь в ви­
де концентрированного наброска.
От самого последнего (по замыслу)
письма Петрарки, своего рода эпилога,
перейдем к письму самому первому.
То есть к вводной эпистоле из тома «По­
вседневных», играющей, впрочем, роль
пролога к эпистолярию вообще, включая
и незаконченную книгу «Писем о делах
стариковских».
Послание к «моему Сократу», фла­
мандцу Ван Кемпену, представляет сво­
его рода жанровую раму к прочим пись­
мам.
Тут разъясняются их характер и
стиль... при каких обстоятельствах поэту
пришло в голову отобрать и составить
их собрание... для кого, и для чего, и с
оглядкой на какие высокие образцы.
Ниже все эта принципиальные мотивы
будут в эпистол ярии многократно повто­
ряться, варьироваться, расширяться во
все стороны. Главное же — получать
яркое наглядное воплощение. А также
переливаться в другие, родственные по
самоощущению, мотивы сочинительства

вообще и эпистолярного в особенности.
Однако поэтика оригинального жанрово­
го замысла (и вместе с тем поэтика Эго­
центрического
мировидения, Я-авторства) отчетливо обозначена уже здесь.
Начнем с известного и, несомненно,
ключевого места, которое вызывает недо­
умение у серьезных литературоведов и
до сих пор так и не нашло убедительно­
го разъяснения в историографии.
Петрарка, поясняя, каким образом он
редактировал эпистолы для сборника,
в частности, сообщает:
«Я также убрал многое, относящееся
к повседневным заботам и, возможно, не
лишенное интереса тогда, когда это пи­
салось, а теперь уже докучное даже для
самого любопытного читателя — памя­
туя, как смеялся над такими вещами
Сенека в отношении Цицерона. Хотя в
своих письмах я следую вообще-то ско­
рее обыкновению Цицерона (Ciceronis..
morem), чем Сенеки. Ведь Сенека со­
брал в письма чуть ли не всю мораль­
ную философию из собственных книг;
Цицерон же в книгах действует как фи­
лософ, а в письмах толкует о повседнев­
ном, о новостях и разных толках своего
времени. Как относится к подобному
Сенека, это уж его дело; но что до ме­
ня, то, признаюсь, читать [Цицероновы
эпистолы] было очень приятно; я нахо­
дил в них отдохновение от тех трудных
вещей, которые услаждают лишь впере­
мешку с другими, сами же по себе уто­
мительны для ума.
Итак, ты обнаружишь здесь многое,
написанное к друзьям, в том числе к
тебе, накоротке (familiariter), то о делах
публичных и приватных, то о наших
печалях — материи более чем частой —
и о прочих вещах, подходящих к слу­
чаю. Я стремился едва ли не только к
одному: чтобы друзья узнавали о состоя­
нии моего духа (animi mei status) да еще
о доходивших до меня новостях. Мне
служило опорой то, что об этом говорит
Цицерон в первом письме к брату: «наз­
начение писем в том, чтобы получатель
стал осведомленней в тех делах, о кото­
рых ранее не знал». Тем самым я нашел
и повод для названия...»
Можно бы назвать просто: «эпистолы».
Так поступали древние, да и сам он,
Петрарка, так назвал стихотворные по­
слания к друзьям. Однако же не желал
повторяться. И ему... «пришлось по
вкусу новое название: «Книга о делах
повседневных». То есть такая, в которой
очень мало изысканного, зато много на­
писанного обыденно и об обыденных ве­
щах (familiariter deque rebus familiaribus); хотя иногда, если этого требует те­
ма, простое и безыскусное изложение
уснащается моралистическими вставка­
ми, как это делал и сам Цицерон» (Fam.,
р. 247—248).
Что же озадачивает историков лите­
ратуры (и не без причины)? Да то, что в
действительности эпистолы Петрарки, по
общему мнению, устроены на манер эпи­

стол Сенеки «к Луцилию», а вовсе не
Цицерона! Вот в чем странная загвозд­
ка...
1345 году, работая в епископальной
библиотеке Вероны, Франческо Петрар­
ка обнаружил неизвестные в его время
«Письма к Аттику» Цицерона.
Поэт был поражен особенно тем, что
великий ритор писал их не для публич­
ных целей, а по «домашним поводам» и
в связи со злобой дня. При всех содер­
жательных и литературных достоинст­
вах они сочинялись действительно по
случаю и непосредственному побужде­
нию, предназначались быть прочитанны­
ми только одним конкретным человеком,
очень близким Цицерону, поэтому носи­
ли доверительный, необыкновенно ли­
чный характер.
Петрарка в 1351 году принялся со­
ставлять книгу собственных писем. Но
это все-таки тщательно отделанные рас­
суждения и рассказы на всякие темы в
эпистолярном жанре, наподобие «Мо­
ральных писем» Сенеки. Почему же
Петрарка особенно настаивал на том,
что они соответствуют «обыкновению Ци­
церона»?
«Моральные письма» Сенеки очень
мало походили на письма в обычном до­
машнем и деловом роде, какие писали
и тогда. Это, как известно, литературные
диатрибы, сочинения из области этиче­
ской философии, хотя и риторически
оформленные в эпистолярном жанре8.
От трактата их отличает прежде всего
отсутствие внешней систематичности и
особая гибкость интонации; от диалога —
еще и характер личного обращения автора-отправителя к адресату, с «обыгрыва­
нием живого присутствия оппонирующего
автору слушателя (читателя)» 9.
Мы теперь определили бы эту свобод­
ную форму, пожалуй, как эссе?..
Но чего в письмах Сенеки почти нет,
так это жизненной конкретности автор­
ского «Я». Редкие намеки на подобную
личную конкретность — суть всего лишь
условные знаки и имеют целью как раз
понизить ее ценностный статус: «теку­
чее разнообразие жизни входит в письма
как некий негативный фон для незыбле­
мой нормы...»10
С. А. Ошеров, опираясь на теорию
«литературного факта» Ю. Тынянова,
указывал, что сенековское письмо «ста­
новится жанром литературы, когда нуж­
но подчеркнуть неофициальность, ин­
тимность высказывания в противовес
закрепленным в литературе высоким
жанрам». Но притом Ошеров был скло­
нен подчеркивать в «риторическом ^одея­
нии» наставительных «Писем» свойство,
которое он называл «разомкнутостью».
Прежде всего подобно подлинным пись­
мам они разомкнуты в жизнь: Сенека
заботливо и искусно стилизует это свой­
ство. Он как бы и не собирается рассуж­
дать, а только сообщает другу о себе: о
своей болезни, об очередной поездке,
встрече с тем или иным знакомым. Так
главным примером в системе нравствен­

ных правил становится сам «отправи­
тель писем», а это придает увещаньям
убедительность пережитого опыта.
Иногда Сенека отвечает на вопросы
Луцилия — и это позволяет ему без ви­
димой логической связи с предыдущим
ввести новую тему. Точно так же есте­
ственно входит в письмо любое жизнен­
ное событие... И любое может стать по­
водом, отправной точкой для рассужденья 11.
Совершенно справедливо. В какой-то
мере, хотя бы в некоторых эпистолах Се­
неки, такой оттенок есть. Тем замеча­
тельней различие между «Письмами к
Луцилию» и — обнаруженным Петраркой
эпистолярием Цицерона! Различие, кото­
рое было схвачено и сразу же совершен­
но поразило Петрарку.
Коротко говоря: соотношение между
личным письмом и литературным фак­
том у каждого из этих двух авторов пе­
ред лицом другого зеркально переверну­
то. Сенека стилизовал свои литературные
поучения под подлинные письма. Цице­
рон же, напротив, писал настоящие пись­
ма: деловые и вместе с тем интимные, не
по интонации, а по существу, обычно от­
нюдь не предназначенные для кого-либо,
кроме очень доверенного адресата. Но
притом на высоком литературном уров­
не! Гениальный ритор привычно вносил
в них мастерство и блеск. Словно меж­
ду делом, превращал стихийную интен­
сивность своего «Я» в настоящую лите­
ратуру.
Так что не риторика и дидактика сти­
лизовали себя под письмо, а, наоборот:
личное письмо вторгалось в риториче­
скую речь и мышление. И взламывало
их.
В античной культуре «письма» Сенеки
были оперты на эллинистическую тради­
цию (эти тексты Эпикура и др. до нас не
дошли), хотя и торили новые пути. Од­
нако случай с Цицероном был чем-то
уже совершенно особым и несравненным.
Римляне (тот же Цицеронов Аттик) пи­
сали, конечно, живые и прелюбопытные
письма. Дружеские, семейные, житей­
ские, также и тайные политические. Но—
в пределах расхожей фамильярной сти­
листики: по существу, внеличной. «Я» в
них общепринятое, социально-характер­
ное, обращенное вовне, а не в глубь се­
бя. «Я» оставалось на периферии рим­
ского мировосприятия, будучи производ­
ным от «цивильного» и «фамильного»
начал. Римское «Я» — принадлежность
не воображения, а готовых форм жизни
и коллективного сознания (ментально­
сти). Оно очень мало рефлектировало на
себя. Короче, выражаясь на наш совре­
менный лад, было более или менее докультурньгм. Эмпирическое «Я» и лите­
ратура все-таки еще размещены в раз­
ные стороны.
У Цицерона, словно нечаянно, ярко
полыхнула некая иная возможность.
Впрочем, по необходимости маргиналь­
ная (как и, скажем, интимная лирика

Катулла?). «Я» не имело в античности
своего независимого культурно-психоло­
гического основания, собственной «идеи».
И потому приватная повседневность у
Цицерона богато восполнена риторикой и
моралистикой...
Что же наш Петрарка?
Практически он (правы литературо­
веды!) следовал, в общем, за Сенекой.
Он был не готов, не в силах безусловно
принять слишком уж откровенные, бе­
зоглядно-личные цицероновы письма. В
молодости от него, Петрарки, «никогда
не слышали жалоб на изгнания, болез­
ни, судебные приговоры, голосования в
комициях, потрясения какого-то форума,
как и относительно родительского дома,
потерянного состояния, поруганной сла­
вы, упущенного наследства, не посту­
пивших платежей, разлуки с друзьями...»
Под нормативным углом зрения, со сто­
роны моралистической топики — увы,
сколь неподобающе слаб Цицерон! «При­
бавь сюда сварливые письма против из­
вестнейших лиц, когда он легкомыслен­
но бранит и поносит тех, кого совсем не­
задолго до этого расхваливал». Петрарка
утверждает, будто он сам испытал не
менее «тяжкие и долгие преследования
судьбы»; но держался иначе, с надлежа­
щим мужеством, и даже ободрял других.
А до жалоб и стонов опустился только в
старости. Да и то не из-за собственных
невзгод, а потому, что нехорошо было бы
оставаться невозмутимым, когда «пали в
одночасье почти все друзья, да и мир
умирает». Ныне же к нему вернулась
стойкость духа, и пр.: тут он ссылается
на трагедию Сенеки «Октавия» (один из
источников этого потока общих мест?).
«Чего, в самом деле, бояться тому, кто
столько раз схватывался со смертью?
Побежденным спасенье одно — не наде­
яться на спасенье». (Последнее — уже из
Вергилия...).
«Теперь,— заключает Петрарка, обра­
щаясь к другу,— ты знаешь нынешнее
состояние моей души». Но... ведь это и
есть назначение всякого личного пись­
ма!..
Итак, Петрарка полагает, что совсем
не похож на Цицерона? «Вот каким был
в своих несчастьях этот муж, и вот ка­
ким был я в своих»,— резюмирует он
не без откровенной похвальбы. «На­
сколько я наслаждаюсь его стилем, на­
столько же часто бываю задет смыслом
высказываний». Но это не мешает поэту
(и уже, пожалуй, независимо от всяких
топосов) заявить, что, «рассердившись»,
он забыл о разрыве во времени и сочи­
нил свое «обидное» письмо Цицерону,
«словно другу-современнику, в силу бли­
зости моего и его природного склада».
Да мыслимо ли все это как-то совме­
стить?! Морализируя и вроде бы вполне
соглашаясь с Сенекой в оценке непри­
лично душевно-распахнутого, мелочно­

приватного содержания писем Цицерона,
с их пересудами и жалобами,— Петрарка
вместе с тем тут же отклоняет такую
оценку. «Как относится к подобному
Сенека, это уж его дело...» Но он, Пет­
рарка, как раз желает писать настоящие
эпистолы: то есть familiariter, в манере
Цицерона. (А не всего лишь — вставим
мы — стилизованные под письма фило­
софские наставления Сенеки.)
Так. Но что им движет? «Наслаж­
даюсь стилем»? Однако в понятие «сти­
ля» Петрарка явно включает и жанро­
вую природу личной переписки, и некое
внутреннее сродство их, с Цицероном,
натур. «Стиль» здесь означает не только
риторическую
искусность и усладу.
Стиль здесь больше, чем стиль.
Выскажу сразу же ключевое предпо­
ложение. Не есть ли для поэта это
«familiariter» не что иное, как возмож­
ность выведения наружу, материализа­
ции, самовыражения и, следовательно,
самопостроения нового «Я»? «Близость
душевного склада» Цицерона и Петрар­
ки не толкует ли последний как именно
акцентуацию личной окраски писем, на­
пряженность авторского Я в качестве
смыслового ядра зпистолярия?
Петрарка, в общем, литературно сле­
дует за Сенекой. Но завороженно и не
случайно оглядывается на Цицерона.
Скоро мы увидим, что реально (кон­
структивно) означала и к чему привела
эта оглядка.
Цицерон умел писать письма так, что
мы не без изумления почти готовы ви­
деть — хотя бы в некоторых из них —
письма в новоевропейском, то есть инди­
видуальном и душевно-интимном, значе­
нии этого понятия. «Письма», сопрягае­
мые нами с понятием «личности».
То был один из тех странных казу­
сов — значимых ретроспективно,
сби­
вающих с исторического толка, мнимо
(или реально?) «прецедентных», но ак­
туально уходивших в песок, тупиковых—
одно из тех исключений, на которые
столь богата история античной куль­
туры.
Петрарка же, положим, этого еще
не умел. Как, впрочем, и вся его эпоха.
Как целая череда эпох (пожалуй, до пи­
сем Макьявелли и Микеланджело?).
Не умел писать такие письма. Зато он
обдуманно хотел бы уметь писать имен­
но в подобном роде. Он впервые отнесся
к этому как к культурной задаче.
Непосредственность, казуеность лич­
ной окраски писем Цицерона (хотя и
тонко им стилистически отшлифованных)
уже по одному этому не могла бы позво­
лить ей, такой окраске, послужить куль­
турной парадигмой...
Даже Сенека ничего не смог тут по­
нять. И посмеивался над переполненно­
стью цицероновых писем политической
злобой дня, над замыканием интимного
общения на себя, над странной самодо­
статочностью этого общения. Марку Тул­

лию, видите ли, хотелось, чтобы Аттик
написал ему даже не о каком-то опреде­
ленном и важном предмете, а... просто
написал.
О чем-нибудь!12
Было важно услышать издалека голос
дружеского «ты». То есть на худой ко­
нец получить просто лишь знак его.
Просьба о письме «ни о чем» — ого­
ленная обозначенность другого Я как
такового. А тем самым и своего Я.
...У поэта не выходит из головы эта
порывистая просьба, однажды излетев­
шая из-под пера Цицерона. Как и на­
смешливое замечание Сенеки по поводу
означенного места. Тут обнажается ка­
кой-то решающий для Петрарки смысло­
вой нерв.
Он часто и словоохотливо вмешивает­
ся в расхождение двух величайших древ­
них авторитетов насчет того, что умест­
но и что неуместно для частного письма.
Он первый придает такое огромное зна­
чение этому, казалось бы, мимолетному
и пустяковому эпизоду. Демонстративно
обращает к Боккаччо коротенькую эпи­
столу, написанную «о том, что нет ниче­
го, о чем можно было бы написать»
(Fam., XII, 10).
«Чтобы ты не счел себя забытым, я
сделал все, дабы что-нибудь написать
тебе с этим нарочным, но... долго пере­
бирая, не придумал ничего, о чем стои­
ло бы написать, кроме именно вот этого,
что нет ничего нового, о чем я мог бы
написать... Что есть у меня определен­
ного, кроме того, что в любом случае
помирать придется? Пусть меня осудит
Сенека, который за подобное же осужда­
ет Цицерона...»
Так Петрарка как бы в роли Аттика
выполнил просьбу Цицерона, разыграв
ситуацию за них обоих и освежив ее не
на словах, а, так сказать, на деле...
Даже если сия эпистола была бы, по­
добно некоторым другим, присочинена
задним числом, то есть даже если ре­
шить, что «Иоанн из Чертальдо» не по­
лучал ее (датированную 1 апреля
1352 года) — в любом случае важно, что
этот многозначительный литературный
жест преподан в форме жизненного по­
ступка. Но если такое письмо и впрямь
было направлено другу Боккаччо, то,
значит, поступок оформлен в виде лите­
ратурного жеста. Так или иначе, они
суть одно.
Кстати, это замечание приложимо и
к знаменитому письму о восхождении на
Ванту, заподозренном в гораздо более
поздней датировке; и к письму из «По­
вседневных», адресованном Луке Кристиани, которое в 1975 году разоблачал
Марио Мартелли. Спрашивается: воз­
можно ли, а главное, стоит ли различать
у Петрарки «жизнь» и «сочинение», ес­
ли он их так старательно и безнадежно
перепутывал?
Полагаю, что обязательно стоит... но
лишь ради того, чтобы выяснить сам

факт такого перепутывания в качестве
наиболее содержательного и значимого
для понимания Я Петрарки.
Мотив самоценности «домашней» ре­
чи преломлен также в письме к карди­
налу Джованни Колонна: с датами и
подробностями поездки, с восторгами
относительно Кельна и его римских
древностей, с описанием купания при
закатном солнце множества женщин в
Рейне на праздник Ивана Купалы, с упо­
минанием о недостроенном великолеп­
ном соборе, и пр. Важна, однако, не
столько сама по себе личная окрашен­
ность путевых заметок, с эмоциональны­
ми риторическими перебивками и пере­
скоками с пятого на десятое,— важней
нарочитость, сознательное выдерживание
именно такого стиля. Какого же? Спустя
пять веков, пожалуй, сказали бы: «рап­
содического». Сам поэт с удовольствием
осознает это свойство как избыточность
и нескромность личной впечатлительно­
сти, заставляющие, просто потому что
это показалось интересным ему, Петрарке, «описывать все подряд». Подобный
стиль, то есть «я» как внутренняя фор­
ма письма, как его прихотливый эйдос —
осмысляется Петраркой в качестве со­
держания!
«Сейчас мне подумалось вдруг, бла­
гой отче, что я и переступил границы
скромности, и наговорил больше, чем не­
обходимо. Признаю то и другое, но ведь
необходимей всего для меня выполнять
твои повеления, а последнее из них, при
моем отъезде, заключалось в том... что­
бы я сообщал обо всем в письмах так же,
как привык тебе рассказывать при встре­
чах, не берег бы перья, не заботился бы
о краткости и красоте слога, не отбирал
бы лишь самое яркое, но описывал все
подряд. Одним словом, ты сказал, если
воспользоваться выражением Цицерона:
«Пиши все, что подвернется на язык».
Я обещал так и поступить, и частыми
дорожными письмами, по-моему, это ис­
полнил. Если бы ты велел вести речь о
более возвышенных материях, я мог бы
попробовать; однако полагаю, что пись­
ма сочиняют не для того, чтобы пока­
зать благородство пишущего, а для того,
чтобы [о чем-то] известить читающего.
Захотим показать себя, выставим это в
книгах, в письмах же будем [просто]
беседовать» (Fam., I, 5).
Цицерон и впрямь «беседовал»; Пет­
рарка же пускается в жанровые выклад­
ки, на наш слух, наивные и неуклюжие,
о том, что в письмах надобно беседо­
вать... Ясно, чьи письма естественней,
интимней, феноменологически ближе к
тому, что стали понимать под письмами
в Новое время. Да, цицероновы. Но чьи
письма более исторически новы, актив­
ны, существенны с точки зрения куль­
турной инициативы?
Феноменология, которую опознают и
расценивают в некоем ее необычном ка­
честве лишь задним числом, с позиций

другого типа культуры, может выгля­
деть фантастически богатой, непревзой­
денно выразительной. Такова, например,
«импрессионистичность» китайской поэ­
зии Танской эпохи или японских хокку,
таковы сбивающие нас с толку квази­
психологизм и
квази-субъективность
«Записок у изголовья» Сёй Сёнагон или
«экзистенционализм» Экклезиаста... Их
неисчерпаемые смысловые потенции раз­
ворачиваются и обновляются в после­
дующие времена.
Сперва они на века становятся кано­
ническими; в новейшее же время — на­
против, вдохновляюще дерзкими, модер­
нистскими (кстати говоря, как и загадоч­
но хтоническая, дорефлективная, предкультурная пелена мифа над Хаосом).
Но на собственной, традиционалистской
почве они или архаичны уже настолько,
что для нашего уха звучат современно...
или новы и потому неизбежно маршнал ьны.
Между тем для эвристической куль­
турной роли, для непосредственно ситуа­
тивной порождающей функции, для дей­
ствительно новой нормы, жанровой мо­
дели,— нужна сознательная пробл ем­
кость, потребно конструирование.
Стихийно-обостренное личное начало
писем Цицерона осталось исторически
не востребованным (до дальней ренес­
сансной поры). Напротив: сугубо опосре­
дованная книжными реминисценциями,
литературностью, от начала до конца
стилизованная, сконструированная и в
этом плане — ну да, разумеется! — ис­
кусственная новизна личной окраски в
письмах Петрарки благодаря именно
этим качествам смогла стать на полтора
века культурной парадигмой.
Небывалое реально-историческое ре­
нессансное Я возникло потому, что было
не просто эмпирическим, житейским,
частичным, то есть существующим вне
системного мироотношения; оно явилось
результатом напряженного рефлективно­
го усилия. Оно далось Петрарке, а затем
ренессансным гуманистам и художникам
лишь через состояние и сознание автор­
ства, через Я-автора.
В культуре индивиду вообразить себя
другим — то есть вообразить обдуманно,
символически, в знаковом материале и
продуктивно, через про-изведение! — не
значит ли стать действительно другим?
А как, собственно, дано им стать иначе?
Вернемся к заявлению Петрарки, что
в эпистолярии он ближе к обыкновению
Цицерона, чем Сенеки. Поэт мотивирует
обдуманно и обстоятельно. Системати­
зируем его доводы.
Во-первых. Ему ближе Цицерон, вви­
ду цели писем.
Он, Петрарка, тоже «говорит о повсе­
дневных вещах, упоминает новости и раз­
нообразные толки своего времени».
В письмах пишут нечто, подходящее
к случаю. Их, как учит Цицерон, вообще-то пишут для того, чтобы сообщить

корреспонденту что-либо, о чем тот еще
не знает или знает недостаточно. Любо­
пытно, что эту истину, нам кажущуюся
до забавного тривиальной — относитель­
но информативного и вместе с тем част­
ного характера дружеской переписки,—
поэт выписывает из Цицерона как значи­
тельную и вовсе не тривиальную...
Но разве итальянцы в XIV веке, как
и в иные века, не писали именно таких
писем? Само собой. Однако Петрарка
стремится превратить житейскую, прак­
тическую установку в установку высо­
кой литературы; то есть возвысить част­
ное и казусное эпистрлярное «я» до пол­
новесного' жанрового (и тем самым ми­
ровоззренческого) статуса.
Во-вторых. Ему ближе Цицерон, вви­
ду стиля писем.
А именно: стиля «домашнего», «про­
стого и безыскусного», не заботящегося
о красноречии, доверительного, «непри­
чесанного и непринужденного (horridula
atque improvide)». Это, конечно, отнюдь
не точное самоописание. Это культурнориторический образ такого стиля (на са­
мом деле весьма и весьма ухоженного!).
Он освящен авторитетом самого Цице­
рона. Поэтому «простой и безыскусный»
стиль весьма искусен. Он тоже высок,
хотя иначе и скромней, чем собственно
высокое красноречие, принятое для бо­
лее важных и публичных поводов. Так
пусть же смолкнут наглые невежды, ху­
лители эпистолярного стиля Петрарки!
Формально признавая (конечно, вполне
искренне) иерархию жанров, а значит, и
стилей (эпистолы — это «мои безделки»,
или «мои пустяки», nugas meas... между
прочим, словечко взято из Катулла...),—
Петрарка тут же принимается ревниво
отстаивать достоинство и совершенство
речи, которая только что была объявле­
на «в среднем, домашнем и обыденном
роде». Да ведь в собственно высоком ро­
де (oratoria dicendi) нынче почти никто
уже, мол, и не пишет (ср.: Fam., XIII,
'5)...
«Familiariter» — у Петрарки ключевое
слово. Тут сходятся стиль, предмет и
смысл эпистолярия, природа и характер
сочинительства подобного рода, его на­
стоящий интерес.
Ибо, в-третьих, не так уж, по правде,
незначительна, отнюдь не лишена в гла­
зах поэта высокого и общеинтересного
значения, так сказать, сверхтема писем,
их сквозное содержание. Эта тема и это
содержание — он сам, Франческо Пет­
рарка, «состояние моего духа».
«Как из твоих писем, Цицерон, я уз­
нал, каков ты для себя самого» (Fam.,
XXIV, 3) — так и собственные письма
суть «портрет моего ума и отображение
прирожденного душевного склада (animi
mei effigiem atque ingenii simulacrum)»
(Fam., I, 1).
И, наконец, в-четвертых. В переписке
«я часто не похож на себя самого».
Ибо душевное состояние отправителя
всякий раз соотнесено с возрастом, по­
ложением, характером, нынешним ду­

шевным состоянием адресата. «Различия
между людьми бесконечны». Письмо,
стало быть, совершенно конкретный мо­
мент общения двоих. Трудность каждого
письма в итоге двояка: раскрыть себя,
но и «поразмыслить, каков тот, кому со­
бираешься писать, а также, с каким чув­
ством им будет прочитано то, что ты
пишешь». Поэтому в письме Я-автор
психологически (как сказали бы мы)
объемен и подвижен. Не закреплен раз
и навсегда в одной точке на шкале чело­
веческого разнообразия.
Я — разный
также и внутри себя, способен меняться.
Вот каковы заявленные Петраркой мо­
тивы. Вот почему он считает себя ближе
по характеру эпистолярия скорее к Ци­
церону.
«От Франческо — привет его Цицеро­
ну. Я долго и настойчиво искал твои
письма и нашел там, где менее всего
думал найти, жадно их прочел. Я услы­
шал тебя, о Марк Туллий! — говорящего
о многом, о многом сожалеющего, на
многое смотрящего иначе, нежели преж­
де. И, если раньше давно мне было ве­
домо, каким наставником ты был для
других, то теперь я узнал, каков ты для
себя самого».
К тому, что было сказано, вообще ко
всей предлагаемой концепции, существу­
ет серьезная корректива. Но здесь я в
состоянии лишь упомянуть о ней.
В петрарковском эпистолярии не ме­
нее важной моделью «Я» как предмета
рефлексии послужила «Исповедь» бл.
Августина.
Как известно, для Петрарки это самое
драгоценное сочинение гиппонского епи­
скопа. Именно его он, если верить эпи­
столе, взял с собой при восхождении в
Альпах — и раскрыл на вершине Ванту...
То был заветный манускрипт, который
около 1333 года поэт получил в подарок
от Дионисия, почтенного монаха-теолога
из августинского ордена. Как Петрарка
рассказывает, уже в 1374 году, незадол­
го до кончины в свой черед передаривая
другому августинцу, молодому Луиджи
Марсильи, испещренный пометками и
крайне прохудившийся экземпляр, столь
дорогой сердцу, но ставший неразборчи­
вым для ослабевшего зрения («состарив­
шийся вместе со мной»),— поэт никогда,
также и в несчетных путешествиях, не
расставался с ним. Когда его накрыли
морские волны близ Ниццы и он чуть не
утонул, и тогда «Исповедь» была при
нем: «Христос спас от опасности нас обо­
их». «Этот томик был мне мил и своим
содержанием, и своим автором, и малым
размером, удобным для перевозки... так
что из-за постоянного использования он
стал продолжением моей руки, они каза­
лись неотделимыми друг от друга» (Sen.,
XV, 7. Ср.: Fam., IV, 1).
Августинизм Петрарки — т-ема само­
стоятельная, породившая множество ис­
следований. Для нас она была бы важна
лишь с одной, но очень существенной

стороны — не вероисповедной, не этиче­
ской, вообще не какой-либо конкретно­
идейной, а со стороны жанровой кон­
струкции, и потребовала бы обширных
дополнительных выписок и разборов.
«Исповедь» побудила автора «Сокро­
венного» избрать именно Августина сво­
им собеседником и дидактом. Но там,
несмотря на значительную новизну за­
мысла и некоторых выразительных част­
ностей, особенно же интонационной жи­
вости, придающей риторским голосам
участников беседы как бы личные темб­
ры и поэтому отчасти уравнивающей
их,— все-таки, в целом, предметное со­
держание и структура следуют канону
нравоучительного диалога духовного от­
ца и преподавателя с учеником-послушником. И хотя Петрарка старается под­
ражать свободной манере «Исповеди»,
но «Сокровенное», не лишенное автоби­
ографической
подсветки, неизмеримо
уступает гениальной Августиновой испо­
веди, не становясь и светской автобиог­
рафией.
Настоящее претворение пластики Августинового «Я», притом в смелом и не­
бывалом роде, получилось у Петрарки
не в «Secretum», а в эпистолярии. Здесь
оно абсолютно органично как раз пото­
му, что парадоксально соединилось с под­
ражанием Цицерону. Решающий момент
для возникновения индивидуально и свет­
ски проработанного личного самосозна­
ния, а значит, и ранее неизвестных смы­
словых оправданий
автобиографизма,
состоит в том, что Петрарка своеобразно
соединил двух своих столь разных пово­
дырей.
Он заместил исповедальную сакральноеть Августина — цицероновой позици­
ей частного лица, толкующего решитель­
но обо всем, что взбредет на ум, что за­
нимает его в данную минуту. С мнимой
небрежностью «скромного, домашнего и
обыденного рода говорения», с этой
как бы случайностью, непричесанностью,
непринужденностью «вдруг» вырываю­
щихся признаний и впечатлений...
И он поставил на место деловых, по­
литических и семейных, действительно
«повседневных» поводов писем Цицеро­
на — Авгуетиново раздумье о «внутрен­
нем человеке» в себе, коренные заботы
личной духовной жизни. К этому сводит­
ся причина его упреков Цицерону и ощу­
щение большего достоинства собственно­
го эпистолярного поведения.
Результат двойного фильтра (действие
одного из них все же несравненно более
понятно) был таков: не только жизнь
представала совершенно олитературен­
ной, психология — сублимированной, но
и, напротив, риторическая литератур­
ность, окрашивая в сознании автора его
поведение и образ жизни, перетекала в
реальность, превращалась в истину лич­
ного существования.
Ибо вырабатывалась новая опора та­
кого существования: не через общинную
(в Риме «граж дански») или сакраль­
ную причастность, а через причастность,

как мы сказали бы сейчас, культурную.
То есть через идею авторства.
Образ «Я» как автора, который Пет­
рарка формировал из материи своей жиз­
ни и книг, подправляя одно другим, сме^
шивая до неразличимости, отливая в
«портрет моей души и изображение мое­
го склада ума»,— стал действительным
автором, Франческо Петраркой...
Как оказалось возможным такое? —
отвердевание вычитанного и воображае­
мого «Я» в качестве подлинного, исход­
ного? обращение следствия в культур­
ную причину, автора-книжника в causa
sui? «стиля» — выдержанного и отделан­
ного до классицистической безупречно­
сти, и значит, до блестящей сглаженно­
сти — в данного индивида, с особенным
самосознанием?
А вот именно благодаря этому стрем­
лению к стилевой абсолютности, закон­
ченной однородности, сглаженности, вы­
сокой литературности, а потому и непро­
ницаемости для эмпирически-житейских
побуждений, интересов, поступков.
Петрарка часто ускользал от себя же
бытового. Это было не обманом или са­
мообманом, а «стилистическим освобож­
дением» (М. Мартелли).
В Петрарке стиль становился (а не
«был») человеком. Книжность обретала
психологическую повседневную досто­
верность изнутри себя же, через сдвиг
риторики Цицерона и Августина. Это про­
рыв от риторского («гражданского» ли,
исповедального ли) «Я» к самовыраже­
нию как суверенной цели, к «Я» в новоевропейской, хотя и далекой пока, пер­
спективе.
Хорошо, пусть за фразой о близости к
«цицеронову обыкновению» стоит целая
обдуманная и демонстративная програм­
ма эпистолярного поведения. Но пока
по-прежнему непонятно, что же делать с
тем бесспорным обстоятельством, что
Петрарка не только сочинял свои пись­
ма сразу же в качестве литературных и
назидательных, рассчитанных на публи­
кацию, но и затем, шлифуя их для сбор­
ника, убирал, как сам тут же разъясня­
ет, все излишне частное и конкретное.
Вымарывал какие-то имена, житейские
подробности. Зато делал речь более уче­
ной, утонченно-книжной. То есть прида­
вал еще больше обобщенности, в духе
Сенеки; и еще меньше личной непосредствености, сиюминутной казусности, в
духе Цицерона.
Приглядимся, однако, посредством «за­
медленного чтения» к смысловой архи­
тектонике хотя бы — для начала — уже
самого этого вводного письма к «Сокра­
ту», первоначально от 13 января 1350
года (Повседн., I, 1 — Fam., I, 1).
Первый ход. «Роясь в давно обтяну­
тых уже паутиной ящиках, я среди обла­
ка пыли развернул полусъеденные тле­
нием письмена...»
Оказывается, этот бумажный хлам —
копни некогда отправленных писем. «...Я

сперва почувствовал было сильнейшее
желание спалить разом все и избежать
тем скучного труда разборки...»
Это не совсем игра, не только ритори­
ческая игра. Здесь, как и в «Сокровен­
ном», есть также истинное смысловое
напряжение. «Я» не может ведь быть
самоценным. Оно не смеет вдруг выйти,
не обинуясь, на передний литературный
план. Тем паче вне исповедального, по­
каянного контекста — собственное тлен­
ное Я лишь случайно, лишь как-то ис­
подволь и невзначай, вправе занять мое,
автора, внимание — как и моих читате­
лей.
Итак, для начала: да не сжечь ли мне
эти приватные и, следовательно, ненуж­
ные письма? Такова теза в завязке
письма.
Второй ход. «...Потом, когда за одни­
ми мыслями потянулись другие, я сказал
себе: «А что тебе мешает... припоминать
заботы и тревоги своей юности?» Это со­
ображение взяло верх; вспоминать о там,
что и в какое время я думал, паказалось мне хоть и не возвышенным, но по
крайней мере не неприятным делом». И
он, повествует Петрарка, мол, засел за
разборку старых писем. Такова антитеза
в завязке письма..
Далее следует разработка обоих заяв­
ленных сталкивающихся мотивов.
Поэт с любопытством созерцает «не­
вероятно пеструю и путаную картину»
своих давнишних переживаний. Кое-что
казалось уже ему самому малопонятным:
«из-за перемены не столько в облике бу­
маг, сколько в направлении моего собст­
венного ума». «Другое пробуждало не
лишенную странной сладости память об
укатившем в небытие времени». Занят­
на была и разностильность эпистол, сре­
ди коих немало стихотворных. «Так или
иначе эта свалка всевозможных разно­
стей задала мне работы на несколько
дней...»
С другой стороны: существуют «бо­
лее важные начинания». Поэта ждет
«другой труд... более славный». В общем-то Петрарка так, традиционно, и
смотрит на свое писательское дело. Или
все же как-то иначе?.. Ведь притом на­
добно возвысить и сочинительство менее
«славное» (постоянно держа в уме эпистолярий Цицерона!). То есть безыскус­
ное искусство?..
Не так уж легко рождалась в уме
Петрарки — по сути, именно эта — буду­
щая, коренная для всего итальянского
Возрождения эстетическая и вместе с
тем этическая максима (ср. с «грацией»
у Кастильоне) — эта формула личного
авторства, в которой «безыскусность»,
хотя она-то и требует особых усилий, есть
свойство «домашности». То есть свиде­
тельство естественности, жизненной под­
линности пишущего «Я» (в дальней­
шем также «Я» живописующего или
ваяющего).
Петрарка описывает некое колебание,
спор с самим собой.IX
.
IX. «Октябрь» № 6

И вот третий смысловой ход: «Хоть
немалое увлечение и присущая нам лю­
бовь к собственным поделкам удержива­
ли меня, победила забота о более важ­
ных начинаниях, которые я отложил, тог­
да как они у меня на руках и многие их
от меня ожидают» (речь, конечно, об
«Африке»?).
Третий ход возвращает нас к перво­
му, к тезе: «Что тут долго говорить? Ты
услышишь вещь, может быть, невероят­
ную, однако так все и было». Будто бы
он, Петрарка, сжег тысячу или более пи­
сем!..
Как?! Значит, все-таки горите, горите,
личные письма?
Но неспроста об этом сказано как о
поступке «невероятном». И еще: что он
«передавал их на исправление Вулка­
ну... не без некоторого воздыхания»...
Так что третий ход возвращает нас и к
антитезе. Ибо: «что же стыдиться при­
знания в слабости?»
В итоге сожжение писем, как тут же
обнаруживается,— всего лишь обман­
ная развязка рассказа (и проблемы).
Положим, если бы не чудесная наход­
ка в епископской библиотеке Вероны...
кто знает? Но, держа уже в уме цицероновы письма, Петрарка искусно прибега­
ет к приему фабульной и смысловой за­
держки.
Итак, четвертый (и последний) ход
экспозиции. «Впрочем, они еще горели,
когда я заметил, что в углу валяется
еще небольшое количество бумаг; отча­
сти случайно сохранившиеся, отчасти
когда-то переписанные моими помощни­
ками, они устояли против всепобеждаю­
щего тлена»!
Вот и настоящая развязка.
Вместе с письмами устояло против
тлена, спасено от огня и авторское «Я»...
Так уже сам замысел составления
эпистолярия преподнесен как некое происшествие, выхваченное из повседневно­
го хода жизни нашего книжника. Оно
свершается в интерьере его писательско­
го кабинета (scrittoio), оно представлено
как глубоко личная коллизия. Изобра­
жены (то есть воображены): борьба по­
буждений, внезапный и почти импуль­
сивный поступок, наконец, вмешательст­
во случая.
Петрарка, отстранившись от себя, при­
няв скромный вид свидетеля и протоко­
листа,— решает за свою авторскую, то
есть личную, судьбу. Заставляет читате­
ля наблюдать, как вот сейчас, в это мгно­
вение, догорают бумаги («illis ardentibus»). И тут же, следуя за взглядом поэ­
та, читатель переводит собственный
взгляд туда, где в углу лежит ранее не
замеченный и, де, только потому уцелев­
ший еще один «малый ворох (раиса)».
Именно письма из этого вороха — «ли­
бо сохраненные, скорее по случаю, чем
обдуманно, либо когда-то переписанные
домашними» — избежавшие огня еще бо­
лее случайно,— они-то, изволите видеть,
и угодили в эпистолярий... Да можно ли
представить обстоятельства, более непро-

изволъные, более непосредственные?.. Но
эти-то письма и составляют историю ду­
ши Петрарки.
«Я сказал, что малый ворох; опаса­
юсь, однако, читателю он покажется из­
рядным. а переписчику — и вовсе непо­
мерным».
Да уж!.. Том достаточно увесист.
Петрарка поясняет также: к этим эпи­
столам «я был снисходительней, согла­
сился оставить им жизнь, приняв во вни­
мание не их достоинство, а свое удобст­
во: ведь они не нуждались ни в какой до­
работке»
Между тем ниже, как мы помним, по­
эт кате ни в чем не бывало разъясняет»
почему и что именно в них надлежало
тщательно исправлять... трудясь над эпи­
стола рием чуть ли не до конца дней!
А вообще-то: «поверь мне, они сгоре­
ли бы вместе со всеми остальными», ес­
ли бы не давнишнее обещание передать
письма друзьям. И вот, швыряя все бу­
маги в огонь, он лишь потому не схва­
тил и эти, что вдруг ему представилось,
как двое друзей, словно бы удерживая с
двух сторон его за руки, уговаривают «не
сжигать в одном огне и свое обещание, и
их надежды».
Гм... «сгорели бы»?
Ну, разумеется. Чего стоят какие-то
там «мои безделки»... притом перед ли­
цом неизбежной и уже скорой смерти (о
ней в самых первых строках письма).
Впрочем: ты, Сократ, «их перечтешь
не только благосклонно, но и жадно». То
есть точно так же «avido animo perleges», как сам Петрарка поглощал эпистолярий Цицерона («avidissimi perlegi»)Хотя нелегко осмелиться сказать
вслед за Апулеем: «Слушай же, чита­
тель; останешься доволен»,— Петрарка,
как видим, именно это и говорит.
...Однако: «Не все ли равно, какова
форма, если судить о ней будет только
любящий друг?»
«Только друг» — при чем тут «чита­
тель»? «Все равно, какова форма» — по­
чему же «читатель останется доволен»?
Впрочем, тут же о том, каков «ровный
и умеренный род речи» в письмах у Ци­
церона и что такое этот сообразный дру­
жескому общению «домашний и повсе­
дневный стиль». И о своих недоброжела­
телях, о несправедливых судьях эпистолярия Петрарки.
Предназначенные лишь для друга?
Да, но еще и... для «всех».
Вот уж: dictum sapienti sat est! Что
сказано, то сказано, для умного читате­
ля достаточно. Многозначительно колы­
шется смысл, с постоянной тайной огляд­
кой на себя. С иронически-умышленными перевертышами, противо-речиями.
С их взаимным великолепным незамечанием.
Каждое изъявление авторской скром­

ности перетекает в инвективу против
«наглой дерзости» критиков («Сложив
руки и сидя на берегу, легко судить
вкривь и вкось об искусстве рулевого»).
И каждый такой отпор отводит к новым
и новым разъяснениям о том, что содер­
жание частной переписки взыскует осо­
бой искусной безыскусности
Нескончаемы отблески глядящихся
друг в друга риторических зеркал.
Игра — что в книгу вошли те письма,
которые случайно не сгорели...
Игра — что таких писем немного...
Игра — что они не были тоже броше­
ны в огонь лишь ради давнишнего обе­
щания подарить прозаические эпистолы
Ван Кемпену...
Игра — что они пощажены еще и по­
тому, что не требовали отделки, «не гро­
зили мне никакой работой»...
Игра — что эпистолярий предназначен
для глаз лишь одного друга (вот как Ци­
церон писал только для Аттика?)...
Ну, и так далее.
Все игра! — но ни в малейшей степе­
ни не бутафория, которая закрывала бы
подлинные обстоятельства написания и
намерения автора. Ведь каждый из этих
«ложных» литературных ходов немед­
ленно уравновешивается другими хода­
ми, тоже литературными, но указующи­
ми уже на прямую сторону дела. Заду­
шевно-личные конкретные и живописные
мотивы «разоблачаются». Однако не за­
черкиваются, и автор тут же прибегает
к ним вновь.
Петрарка тонко улыбается. Он знает,
что друзья и почитатели будут в востор­
ге. Всё поймут, оценят по достоинству.
Он сам готов поверить каждому игро­
вому повороту изложения. Фантазия
лишь дополняет действительность. Если
было и не так, не совсем так, то ведь не­
кий отбор для эпистолярия впрямь тре­
бовался... и камин при этом, наверно,
горел?.. Все так и могло произойти. Или
точней: так должно бы произойти, дабы
письма оказались написанными вовсе не
в расчете на публику, но для себя одно­
го и для далекого друга: всегда вдруг и
невзначай. Дабы подтвердились вдохнов­
ляющая новизна и серьезность такого
понимания целей эпистолярия.
Без игры такая серьезность была бы
невозможной.
Именно
риторическое
обыгрывание подтверждает ее, придает
объемность, делает убедительной. Ведь
Петрарка — повторю еще и еще раз —
играет не во что иное, как в случай­
ность, непосредственность, спонтанность,
словом, в сугубо личный характер пи­
сем. Он хочет быть особенно в этом от­
ношении вторым Цицероном. Он сорев­
нуется с римлянином в «домашности»
стиля; но, как и тот, не в ущерб утон­
ченности. О, совсем напротив! А вместе
с тем избегает (немыслимых все-таки,
по представлениям Петрарки, для поэ­
та, для высокой словесности) цицеронова житейского сора, «малодушных», то
есть слишком откровенных жалоб. Избе­
гает денежных либо политических и во­

обще слишком уж практических мате­
рий. Толкует, подобно Августину, исклю­
чительно о своей душе. Но все же, по­
добно Цицерону, оттеняет это какой-ни­
будь тщательно стилизованной бытовой
деталью, рассказом о приключившемся
с ним забавном случае, часто подшучи­
вает над собой.
Петрарка воображает себя словно бы
не-ритором. При помощи риторических
средств выстраивает себя в роли частно­
го лица, ведущего скромный и уединен­
ный образ жизни, всего только друга сво­
их друзей, «домашнего» человека, кото­
рый днем и ночью сгорает страстью со­
чинительства. И постоянно переполнен...
«новостями о себе». Жаждет поделиться
ими. Потолковать о том, что занимает
душу в данную минуту.
Но... собственно, кто станет отрицать,
что во многом именно таким образом де­
ло с Петраркой и обстояло?.. Вместе с
тем лишь на бумаге он мог уяснить это
для себя и для других.
Так интеллектуально и психологиче­
ски насыщенные, а притом интимно-лич­
ные письма — оказываются прежде все­
го трудной литературной задачей. Это
высокий род сочинения, пусть и «не тре­
бующий никакой ораторской силы речи,
да мне она и не надобна, не очень-то я
преисполнен ею, а если бы она и заби­
ла ключом, то здесь это не к месту... ты
дружески прочтешь написанное тем язы­
ком, которым мы все пользуемся обыч­
но, подходящим и сообразным содержа­
нию».
Петрарка затеял необычную игру. Он
впрямь пишет личные письма. Однако с
оглядкой на вечность. На словесность.
На высокую словесность, но на такую,
где в центре он сам, «домашний, повсе­
дневный». Где Франческо такой... какой
он «на самом деле»?
Да. Потому что он — auctor, писатель.
Вот кто он на самом деле. Писательст­
во — вот его дело, вот его жизнь.
Письмо «к Сократу» (а с ним и весь
эпистолярий) начинается с полуслова.
Будто читатель вошел в комнату на се­
редине разговора и слышит: «Quid vero
nunc agimus, frater? Что же нам теперь
делать, брат? Вот, уже почти все испы­
тали, и никакого покоя. Когда его до­
ждемся? где будем искать? Время, как
говорится, утекло между пальцев...»
Возникает эффект почти внутренней
речи.
А по ходу письма автор вдруг оста­
навливается и окликает себя, пишущего,
со стороны: «Но куда я несусь, забыв, о
чем собрался говорить?» Риторически
выверенная сбивчивость... Опять эффект
сиюминутного, импровизационного гово­
рения,
И еще, в концовке: «Как мне приятна
была эта беседа с тобой, с удовольстви­
ем и чуть ли не умышленно затянутая
мною! ...она заставила тебя пробыть
здесь со мной до сумерек, тогда как за

перо я взялся поутру. Но вот уже конец
и дню, и письму».
Положим, Петрарка шлифовал эту не­
чаянно затянувшуюся беседу пятнадцать
лет... Нужно было, однако, притом со­
хранить и отшлифовать особенно тон и
обстоятельства подлинного частного пись­
ма, набросанного сегодня, в один при­
сест, и прерванного наступлением но­
чи — прерванного так же по-свойски, не­
принужденно, так же на полуслове, как
и начато. Утонченные риторические (ли­
тературные, как выразились бы мы)
средства использованы, чтобы создать
впечатление словно бы отсутствия рито­
рики. Пусть все будет «просто и безыс­
кусно»... «Право же, тут нет никакой ве­
ликой силы речи».
Действительно, «великая сила» не­
уместна, когда весь смысл речи в том,
что «я» доверительно говорит с «ты». И
одновременно с самим собою. Говорит о
себе. Выговаривает, выказывает себя.
И, таким образом, посредством эпнсто"
лярного конструирования впервые видит
себя, сотворяет образ Я... становится
этим Я в культурно-психологической ре­
альности.
Есть еще одно место в разбираемом
письме, которое тоже вызывает недоуме­
ние литературоведов.
Оно — подчеркнем — следует сразу же
после рассуждений о предпочтительности
в эпистолярном жанре «обыкновения Ци­
церона», и о том, почему этой книге пи­
сем дано такое название, и в чем состо­
ят достоинства «домашнего» стиля, поз­
воляющего писать «обыденно и об обы­
денных вещах». Далее в двух резких фра­
зах сказано об «укусах цензоров», кото­
рые, «не написав сами ничего, что за­
служивало бы обсуждения, судят о даро­
ваниях других». И наконец вот он, этот
спорный пассаж:
«Огради же от наглецов непричесан­
ные и неосторожно выпущенные нами
из рук листки да хоть припрячь их гденибудь в своих тайниках. Напротив, ког­
да к тебе придет — пусть не та Минер­
ва [работы] Фидия, о которой говорит
Цицерон, а уж какое ни есть изображе­
ние моей души, слепок моего ума, отде­
ланный мною с большим усердием,— вот
тогда, ежели я когда-либо это завершу
(буквально: доведу до завершающего
прикосновения руки, supremum НИ шапшп imposuero), ты сможешь спокойно вы­
ставить его на любом видном месте».
Что же это за «слепок»? Какое-такое
сочинение поэт надеется прислать когданибудь Ван Кемпену взамен своих писем,
которые пока лучше бы припрятать?
Русский переводчик констатирует не­
ясность и отсылает к предположению не­
которых исследователей, что Петрарка
тут намекает на письмо «Потомству».
Мне же дело представляется совер­
шенно иным и притом в высшей степени
определенным.
Ограничусь его герменевтической сто­
роной. То есть тем смыслом, который вы­

Сперва: поведав, как случайно уцеле­
говорен в самом тексте и может быть
понят. Вместо (или кроме) того, чтобы ли от огня «остатки» писем, прозаиче­
пытаться что-то разглядеть за написан­ ская часть которых (то есть именно те,
ным, сквозь него,— сохраним привычку что включены в «Повседневные») была
просто читать текст. Как смысловое в свое время обещана Ван Кемпену, по­
рассуждав об их стиле и о том, что они
целое (как произведение).
Мог ли Петрарка, начавший сочинять не понравятся читателям из числа нена­
письмо «Потомству», по-видимому, в вистников поэта,— Петрарка, в связи с
1367— 1368 годах, а «Книгу писем о де­ последним обстоятельством, заговарива­
лах повседневных» отдавший переписчи­ ет об условиях хранения эпистол (в их
кам (в последней, четвертой редакции) в первоначальных версиях) у «моего Со­
крата». «Ненависти... я не заслуживаю
1366 году,— мог ли он в эпистоле 1351
и, конечно, не боюсь. Но может стать­
^ода уже иметь в виду «Posteritati»?
И вообще мог ли Петрарка прибег­ ся, что ты пожелаешь держать мои без­
нуть, да еще в контексте разбираемого делки при себе, перечитывать их сам...
письма во хвалу «домашнего стиля», к В этом случае ты поступишь так, как мне
противопоставлению своих «повседнев­ хотелось бы; потому что и твоя просьба
ных» эпистол, которые лучше бы спря­ оказалась бы выполненной, и моя слава в
тать, дабы уберечь от несправедливой безопасности».
критики,— и какого-то иного, будущего
Затем: уже ближе к концу эпистолы
сочинения, за которое в этом отношении поэт возвращается к той же теме. Дого­
уже не придется опасаться?
варивает до конца о своих опасениях и
В.
В. Бибихин отмечает, что у петрар- пожеланиях. Он, Петрарка, писал друзь­
ковской скрытой цитаты (ср.: Цицерон.
ям в манере Цицерона («simplex et ineОб ораторе, II, 17) есть к тому же «слож­ laborata narratio») и вот бездарности су­
ное и ироническое звучание на фоне опу­ дят вкривь и вкось о том, что он «неос­
щенной части цицероновой фразы, где торожно выпустил из рук». Опять Пет­
сказано, что судебный оратор, в блестя­ рарка беспокоится о «безопасности» для
щей речи умеющий переубедить даже не­ его славы. Опять просит Ван Кемпена
доброжелателей и тем самым как бы рав­ держать эпистолы пока при себе, до по­
няющийся искусством с Фидием, рискнув­ ры не обнародовать их. «Защитить их
шим выставить свою Афину Палладу на против этой наглости». Подожди, просит
Акрополе, уже не станет корпеть над Петрарка, пока я не завершу — «если
отделкой мелочей» 13.
когда-нибудь завершу» — усердную от­
Это так. Но какое именно «сложное делку этих же писем! Вот тогда и вы­
звучание» придано собственной мысли ставляй их спокойно на всеобщее обозре­
Петрарки использованным им местом из ние. Будущее сочинение, которое Пет­
Цицерона?
рарка во вступительном письме обещает
С одной стороны, личный эпистолярий прислать «Сократу»,— это «Книга писем
вслед за блестящей речью судебного ри­ о делах повседневных» в ее окончатель­
тора поставлен в очень высокий ряд ной редакции.
(приравнен в некотором отношении к
Поэт собирается усердно отделать са­
статуе Фидия). С другой стороны, эпистолярий, подобно статуе (и как судебная мое неотделанность, довести до совер­
речь), не нуждается в мелочной отделке. шенства самое домашность — устранив
Ибо он — «уж какое ни есть (qualemcun- только, как мы уже узнали от него, по­
que) изображение моей души, слепок мо­ вторы, устаревшие и ныне никому не ин­
тересные подробности, и пр. («помня, за
его ума...»
Сложность заключена в совмещении что Сенека смеялся над Цицероном»).
Выше об эпистолах было сказано также:
обеих установок.
Думаю, что относительно обещанного «вот, уже в пожилом возрасте, собираю
в будущем «animi mei effigiem atque in­ их и привожу в форму книги». Эта кни­
genii simulacrum» не только не подразу­ га станет, конечно, более совершенным
мевается письмо «Потомству», но и во­ и потому неуязвимым для «цензоров»
обще тут нет намека (оставшегося по­ изображением души возмужавшего ав­
нятным одному Ван Кемпену?..) на не­ тора. Подобно риторам и военачальни­
кое якобы совсем другое сочинение. Не кам, «я более слабое укрою в середине,
принижается тем самым и не обессмыс­ а передовые и последние ряды книги
ливается замысел эпистолярия. Напро­ укреплю мужественными суждениями...»
тив! Разве цель его, как сказано, не со­ Тут, как и в обсуждаемом спорном мес­
стоит как раз в том, чтобы выразить те, речь идет об одном и том же буду­
щем событии (ср.: «когда к тебе придет...
«animi mei status»... или же дать «animi
слепок моего ума»).
mei effigiem»?..
Тут тоже говорится, что эпистолярный
Разве смысл обеих формул не иден­
труд, в отличие от прочих, «не обещает
тичен?
Петрарка, говоря о том сочинении, ко­ никакого окончания» и «завершится
только тогда, когда ты услышишь о мо­
торое надеется прислать со временем
Ван Кемпену, имеет в виду... сам же от­ ем упокоении и избавлении от всех жиз­
крываемый этим посланием эпистоля- ненных трудов» (ср.: «если я когда-ни­
будь завершу его...»).
рий.
Итак. Просьба к «Сократу», выра­
Ход его мысли отмечен последова­
женная дважды, вполне логична. Петрар­
тельностью и ясностью.

ка намеревается отделать «стиль» «Пи­
сем о делах повседневных», но тем не
менее сохранить за ними знак непритя­
зательности, непосредственности, свиде­
тельства о душевной жизни автора, о
складе его ума. Словом, знак личной
подлинности' писем, «по обыкновению
Цицерона». А не наставления мораль­
ной философии, всего лишь стилизован­
ные под письма, «по обыкновению Се­
неки».
...Петрарка тоже, разумеется, стилизу­
ет. Он приступает к этому немедленно,
уже во вступительной эпистоле, в искус­
но-доверительном признании относитель­
но брошенных в огонь, но частью все-та­
ки, якобы случайно, уцелевших писем.
Он прибегает к стилизации в тех
приемах, которые должны создавать впе­
чатление то порывистости и непроизволь­
ности речи, то некой затекстовой личной
ситуации, переливающейся в текст. Кро­
ме самого письма — его предмета, рассуждений, книжных реминисценций и
т. д.,— мы должны увидеть и пишущего.
Вот он сбивается с темы и окликает,
останавливает себя; вот в комнате тем­
неет... пора заканчивать. Подобные при­
емы, разумеется, тоже совершенно книж­
ны, явственно отдают письмами Цицеро­
на к Аттику.
После Петрарки они превратятся в из­
любленные эпистолярные клише всех
итальянских гуманистов XIV—XV веков.
Наш поэт, однако, и тут был первым.
Необыкновенно высоко оценил вырази­
тельность сделанных вскользь замеча­
ний Цицерона об обстоятельствах, при
которых, часто второпях или по ночам,
писались и отправлялись письма; как и
потребность на расстоянии в довери­
тельных сообщениях от друга, в обмене
тайных дум, в личных излияниях. Пет­
рарка превратил это в обдуманную си­
стему литературных знаков конкретности
и сиюминутности самовыражения, в код,
обозначающий интимность и достовер­
ность пишущего «Я».
Отсюда все эти непременные ремини­
сценции: «гонец торопит, и мне не стыд­
но, что я так бегло все написал»; «мно­
го писать не дает позднее время, меша­
ет дремота... там уж как получится, а
сейчас пишу, наполовину задремав, и
словно сквозь сон... знаю, что даль раз­
луки... не мешает благородной дружбе,
и, где бы мы ни были, мы будем вмес­
те»; «для писем друзей... дается одна ко­
ротенькая ночь; вестник грозился прийти
с зарей... при случае попробую написать
тебе подробней. Что касается этой ночи,
посмотрю, не удастся ли мне и усталые
глаза обмануть недолгим сном, и в не­
многих словах охватить длинные мысли...
вижу тебя отсутствующего, слышу мол­
чащего», и т. п. (Повседн., I, 5, с. 70;
VII, 5, с. 106; XVI, 12, с. 164).
Петрарка тоже стилизует. Но цель его
при этом — обрисовать, вообразить, при­
думать, короче, создать собственное Я.
Могут возразить: но почему потребо­

валось создавать себя при помощи целой
системы стилизаторских приемов? Отче­
го это «Я» такое герметически-книжное?
Потому что мы в XIV веке.
Достаточно вспомнить самое мощное
из всего личного, что было на много ве­
ков окрест — Дантово «Я». У этого ге­
ниального предренессансного «Я» было
все, до чего никогда не дотянуться ре­
нессансному Петрарке; кроме одного:
оно ни в чем и никогда не бывало ин­
тимным, частным, «домашним». Данте
даже в любви к Беатриче был целиком
развернут к миру всечеловеческих и сак­
ральных универсалий, а не «просто» на
себя, в поисках того, что много позже
оформится в виде индивидуальной лично­
сти.
Средневековое «Я» не могло быть са­
моценным и в тех случаях, когда выхо­
дило в тексте на первый план — в испо­
веди или эпистоле. Личное «Я», индивид
как таковой, вправе был взойти на поди­
ум, занять собой внимание читателя,
лишь при совершенно чрезвычайных и
назидательно значимых моральных и ве­
роисповедных обстоятельствах — следо­
вательно, занимая внимание все-таки не
собой, а своим примером, «экземплумом»... «Я» как таковое попадает в сфе­
ру публичного (и собственного) внима­
ния лишь маргинально, казусно, ненаро­
ком. «Акцидентально», а не «субстанци­
онально».
Вот почему Петрарка с удивительной
чуткостью именно отсюда — из подчерк­
нуто случайных обстоятельств времени
и места написания, из бесконечного опевания темы своего авторства как личной
причуды, как усладительной болезни, из
хождений вокруг да около, из вечного
рассеянного «не знаю, о чем писать», из
спохватываний, и окликаний, и урезони­
ваний самого себя, из интонаций беседы
наедине с корреспондентом, из думания
вслух, короче, из будто боковых, марги­
нальных подробностей текста, из Эго-пе­
риферии риторического жанрового мира
эпистолы — начинает движение к его
центру.
Непродуктивно расценивать возникаю­
щий в результате Эго-центризм поэтики
эпистолярия как нечто «искусственное»,
а не живое, не подлинно индивидуаль­
ное. Такое усилие — писать и жить,
словно поэт родился в античности,— яви­
лось в качестве небывалого, уникально­
го. Оно и есть реальное «Я». Хотя, ко­
нечно, пока в индивидуальной роли па­
радоксально выступает все еще некая
(пусть и новая) образцовость.
Литературная имитация здесь своего
рода технология самопорождения «Я».
Петрарка создал — именно в эпистолярии — ранее неизвестные смысловые
оправдания автобиографизма. На чем мог
поначалу держаться интерес светского
«Я» к себе, что сделало вдруг законными
напряженность и публичность такого ин­
тереса, предполагаемого даже в далеких
потомках, которым будет очень важно

узнать о характере и жизни Франческо?
Лишь одно: «Я» есть тот, кто написал
«то-то» и «то-то».
Для Петрарки человечество состоит из
писателей и читателей. Индивиды, пере­
писываясь также и через века, в сплош­
ном настоящем, реальны благодаря ав­
торству. Человек становится «Я» в пуб­
личном одиночестве кабинета и библио­
теки.
Чтобы Петрарка был в состоянии со­
чинить себя, чтобы, начитавшись, как
Дон Кихот, он мог как-то начать сходить
с традиционного ума,— вот для этого и
было необходимо развить неслыханный
формализм авторства. Создать Я-автора
в наичистейшем виде, то есть без остат­
ка растворяющего в себе натурального и
характерного человека. Притом до такой
степени, чтобы этим-то и выделиться,
этим-то и быть характерно-личным.
Создать из себя автора «по идее», вы­
вести на сцену персонаж Автора как та­
кового и сделать его тем самым опреде­
лением вот этого «Я».
Впоследствии такой стилизации, тако­
му подражанию Цицерону, можно было
уже, в свою очередь, только подражать.
Этому в большей или меньшей степени
и подражали до середины XVI века. Все
же человек, который изобрел парадигму
Автора для себя, слил эту роль со своей
особенной судьбой, исторически мог по­
явиться только единожды.
Это неповторимый феномен Петрар­
ки.

П ривычка постукивать пером
Одна из замечательных и показатель­
ных эпистол Петрарки — «Филиппу, епи­
скопу Кавейонскому, о невообразимом
беге времени» (Fam., XXIV, 1).
В начале письма и в конце его — ис­
кусное возвращение под занавес эпистолярия к одному из самых первых писем
«Повседневных», тридцатилетней давно­
сти. Обдуманное окольцовывание книги.
Автобиографические припоминания, по­
пытка подведения итогов, самохаракте­
ристики, что-то вроде беглой заготовки
для будущего письма «Потомству».
Богатый коллаж цитат на заданную те­
му, «цветочков, сорванных на лугах»
Вергилия, Горация, Цицерона, Ювенала,
Сенеки, Августина и Псалмов. Блеск зре­
лого риторического мастерства, изыскан­
ной классической латыни. И неподдель­
ная искренность человека, переживающе­
го старение. Общие места, но очень лич­
ное их интонирование: «И что же ты ду­
маешь? Вот: все, что тогда только вооб­
ражалось, уже наступило. Вижу теперь,
как уходит жизнь, уходит настолько стре­
мительно, что я почти не в силах это осо­
знать; хоть и несравненна быстрота ума,
но жизнь все равно уходит еще быстрее.
Чувствую, как каждые день, час, ми­
нута подталкивают меня к концу; еже­
дневно приближаюсь к смерти и более
того — а ведь это начиналось уже тогда,

когда, казалось, я был юным,— умираю
впрямую... со мной произошло почти все,
чему должно было произойти, а того, что
еще предстоит, почти не осталось; да и
это, думаю, происходит как раз теперь,
когда я говорю с тобой».
Петрарка в этом месте, как и во мно­
гих других, вводит в эпистолы особое
время — словно бы совпадающее с ре­
альной длительностью самого процесса
сочинения, одномоментное ему — так ска­
зать, tempus scribendi, tempus auctoris.
Скоро мы увидим, как это «когда я го­
ворю с тобой» далее отзовется в письме
к епископу Филиппу, мощно проступит
в других письмах.
Это время — введенный в текст знак
личного существования автора за грани­
цами текста, внетекстовой действительно­
сти «Я».
«Я сам себе нравился, любил себя; а те­
перь что сказать? Возненавидел. Нет,
лгу: никто никогда свою плоть не нена­
видел. Скажу так: не люблю себя,— да
и то, насколько верно это, не знаю. Сме­
ло сказал бы вот как: не люблю свой
грех и не люблю свои нравы, кроме из­
мененных к лучшему и исправленных.
Да что ж я колеблюсь? Ненавижу и грех,
и злые нравы, и себя самого такого;
знаю ведь от Августина, что никому не
стать, каким он хочет, если не ненави­
деть себя, каков есть...» (здесь и ниже в
пер. В. В. Бибихина).
Но, прежде чем продолжить выписку
и привести пассаж, ради которого я оста­
новился именно на этом письме, самое
время снова задаться некоторыми предва­
рительными вопросами уже знакомого
методологического свойства.
Казалось бы: вот, открыто пульсирует,
говорит о себе, распахивается авторское
«Я». Петрарка «знает от Августина», а
он знает от Цицерона, как это делается.
Четырьмя кругами расходится придирчи­
вая, самовоспитующая, покаянная реф­
лексия, каждый раз опровергая или уточ­
няя самонаблюдение. Душа порывается,
согласно евангельскому завету и свято­
отеческому наставлению, измениться.
Дабы человек, «каков он есть», стал бы
таким, «каким он хочет быть».
Тем не менее, хотя у современного чи­
тателя возникает ощущение искренности
автора, может быть, даже пронзительной
искренности,— в конце концов это всего
лишь наше впечатление, дело вкуса. Зато
вполне доказательно, что Петрарка, как
всегда, черпает из книг. Его интро­
спекция несет определяющий отпеча­
ток готовой топики, риторической тех­
ники.
Невозможно поэтому сказать, где же
кончается одно и начинается другое. «Ре­
альное» («жизненное») петрарковское
«Я» напрочь запечатано «литературно­
стью». Иное дело, что сама такая оппо­
зиция — несравненно более позднего про­
исхождения. И по отношению к поэту

XIV века незаконен сам наш навязчивый
вопрос: а где тут «настоящий» Петрар­
ка... каким он был «на самом деле»?
Ответа на такой вопрос нет — да и не
может быть. Если критически настроен­
ному литературоведу удается установить
факты, которые поэт замалчивает, заподо­
зрить более приземленные, житейские
мотивы тех или иных его поступков —
на деле само по себе это ничего или поч­
ти ничего не дает для понимания его «Я».
В подобных «психологических» и «прак­
тических», как бы вневременных и про­
стейших мотивациях,— во всяком случае,
недостает именно «Я» как концепта. То
есть нет цвета времени. Нет конкретной
историко-культурной содержательности
данного индивида.
Поэтому сплетни об «истинных» мо­
тивах поведения поэта, даже будучи
правдоподобными, увы, остаются сплет­
нями. Они ставят Петрарку на доступ­
ную нам бытовую и, так сказать, нату­
ралистическую почву. Но ни на йоту не
приближают к пониманию рабочих уста­
новок его Я-сознания (в том числе и выс­
ших подсознательных установок, того
внутреннего «цензорского» комплекса,
который Фрейд называл «Ichideal»). Ос­
тается неясным, какова познавательная
значимость эмпирически сырого, исторически-нейтрального материала, предпола­
гаемого за текстом «Я», вне его дальней­
шей метаморфозы, самопреображения.
Реально-культурное «Я» неосуществимо
и невозможно без вербализации, выведе­
ния в текст. Без своего про-изведения 14.
Поэтому профессионально плоскими
кажутся любители разоблачать, допустим,
самовлюбленность или хвастовство Абе­
ляра или Петрарки, осмелившихся созна­
вать и называть свою истинную цену. Это
не идет к делу. Для нас «искренность»,
«документальность», «достоверность» и
т. п. включены в культурную установку.
Они сознаются нами как существенные
достоинства при восприятии и оценке
чьего-либо высказывания. Повторяю, в
европеистском сознании XIX—XX веков
сами эти установки на как бы докультурную, внекультурную «правду самой жиз­
ни» тоже суть культурные ценности. (Как
и руссоистское или толстовское «опро­
щение» было весьма утонченной формой
культурного переживания.) Что до, ска­
жем, Петрарки и его эпохи — противо­
поставление «действительного» «Я» и
«литературного» «Я» исторически не
адекватно. И, значит, непродуктивно, об­
рекает историка на банальное морализи­
рование. Каков же выход? В том, чтобы
искать зарождающееся ренессансное «Я»
исключительно внутри произведения.
Иного способа в нашем распоряжении
нет. Искать «реальное» Я внутри ли­
тературы: в устроении текста, в словес­
ной выраженности.
Здесь мы возвращаемся, однако, к
исходной трудности при изучении всяко­
го более-менее все же традиционалист­
ского авторского Я. Она обусловле­

на — также и в случае Петрарки — ог­
ромной степенью погруженности в образ­
цовые тексты, в риторическую топику.
То есть авторитетностью подражания
вплоть до конца XVIII века15. Письма
Петрарки побуждают исследовать первый
шаг перехода, который растянется на
столетия: к ярко и сознательно индиви­
дуализированной Я-личности, которая
достоверна, лишь когда она говорит посвоему и свое.
Но, читая Петрарку,— хотя бы письмо
к епископу Филиппу, цитирование кото
рого я прервал,— трудно утверждать чтолибо подобное с достаточной вневкусовой
определенностью и доказательностью.
Поиски «реального» Я в произведе­
нии, то есть внутри Я «литературно­
го», предполагают некое неравенство ав­
торского Я самому себе. Иначе говоря:
такое смысловое раздвоение, при котором
автор не только выступает в непосредст­
венном качестве говорящего, не только
совпадает с текстом. Но — включает в
текст изображение своего личного суще­
ствования по ту сторону текста: до гово­
рения, помимо результата, «в жизни».
Остраненно разглядывает себя в роли ав­
тора.
Или, если угодно, наоборот! Ход не от
готового индивидуального психического
«Я» к произведению, а от переживания
и конструирования авторства — к ново­
му «Я».
Как раз это и происходит в эпистолярии Петрарки.
Продолжу выписку из письма к еписко­
пу Филиппу.
«Вот, дошел до этого места письма,
раздумывал, что еще сказать или не го­
ворить, и по привычке постукивал меж
тем перевернутым пером по неисписан­
ной бумаге. Само это действие дало ма­
терию для размышления: в такт ударам
ускользает время, и я заодно с ним ус­
кользаю, проваливаюсь и в прямом смыс­
ле слова умираю. Мы непрестанно уми­
раем, я — пока это пишу, ты — пока бу­
дешь читать, другие — пока будут слу­
шать или пока не будут слушать; и я то­
же буду умирать, пока ты будешь это чи­
тать, ты умираешь, пока я это пишу, мы
оба умираем, все умираем, всегда уми­
раем...» (Эстет, фрагм., с. 225. Fam.,
XXIV, 1).
Смело это придумано! Мы находим не
только готовый текст, но и — паузу неготовости в нем: текст паузы, насыщен­
ную смыслом остановку, эллипсис. Мы
слышим выразительное молчание. Этот
текст в тексте — не что иное, как знак
затекстовой
реальности
сочинителя.
Сквозь его просвет вдруг заметен на миг
сам Я-автор. Существующий, хотя и в
роли автора, но отдельно от сочинения.
Точнее: накануне сочинения.
Не тот Я, который высказывается, а
тот Я, который только собирается вы­
сказаться, еще не решив, о чем и как.
Не «Я» как риторическое и грамматиче­

ское первое лицо, от имени которого ве­
дется речь, не как субъект литературной
речи, но — Я, так сказать «в жизни».
Мы видим его задумчиво постукиваю­
щим ручкой калама, склонясь над пока
еще (буквально) «пустой (vacua) бума­
гой». Это плодотворная, порождающая
«пустота» — как еще не заполненность,
еще не решенность, как манящая возмож­
ность 16.
«Меж тем (hec inter)»—значит, видим
автора именно вот сейчас, когда он «до­
шел до этого места письма». «По при­
вычке (ut assolet)» — значит, видим та­
ким, каков он обычно.
Авторство осознано как возможность
авторства.
Иначе говоря, как дело личной инициа­
тивы, замысла, выбора. С тем смысловым
избытком, который и есть «Я», не тож­
дественный своему сочинению. Ведь, кро­
ме высказанного,'есть еще то, что могло,
быть высказано, но осталось в голове ав­
тора, недоступно нам, дает о себе знать
лишь загадочным постукиванием пера,
белизной неисписанного листа.
Так обостряется — а лучше сказать,
так возникает, так формируется личное
самосознание.
Но каким образом потенциальный ав­
тор (Я как таковой), мимолетно явлен­
ный в эллипсисе, превращается в автор­
ское «Я» риторического произведения —
и обратно? Почему Петрарке удается
столь естественно включить в сочинение
неожиданный взгляд со стороны на себя
же, продолжающего тем временем сочи­
нять? ввести в текст остраняющий авто­
ра эпизод?
Вспомним: мысль о реальном времени
сочинительства как вместе с тем времени
умирания — уже была высказана ранее.
Это «nunc dum tecum loquor» («как раз
теперь, когда я говорю с тобой»), будучи
повторено с амплификацией, с расшире­
нием и красочной наглядностью («dum
scribo... dum leqes») — в итоге организу­
ет письмо в целом.
Основная часть открывается именно
этим мотивом, который в кульминацион­
ном эпизоде, сразу после «постукивания
перевернутым пером», провоцирует бур­
ное и волнующее траурное crescendo:
«мы оба умираем, все умираем, всегда
умираем... Я — пока пишу, ты — пока
читаешь, другие — пока слушают или
пока не слушают...» То есть время течет
само по себе. Тем временем сочинители
пишут, читатели читают... но и живут, а
значит, и умирают в нем.
Таково время Я~автора. Оно заполнено
писательскими трудами и одновремен­
но — «пустое», как бумага. Оно сжима­
ется до мгновений задумчивого постуки­
вания пером, а вместе с тем — охваты­
вает «тридцать лет» (письмо начинается
словами, именно так его исчисляющими,
конкретно и автобиографически, ибо Пет­
рарка мысленно возвращается к давниш­
ней эпистоле на близкую тему, обращен­
ной к юристу Раймондо Суперано (Fam.,
I,

3 ).

Автобиографическое припоминание по­
зволяет переплести традиционные антич­
ные и христианские мотивы скоротечно­
сти человеческой жизни с автобиографи­
ческой ретроспективой. Вот каким я был
некогда, вот что писал в юности о «ле­
тучей стремительности едва начавшейся
жизни», когда судил о сем по книгам. И
вот как ныне, на закате дней, «когда все
мои предчувствия сбылись», мне доводит­
ся испытать приближение смерти на са­
мом себе. Это дает повод запустить над­
лежащую книжную эрудицию в виде кон­
структивно оголенного приема.
Риторическое искусство предполагало
умение расцветить изложение, прослоив
его учеными цитатами. Но Петрарка
вспоминает, как усердно он некогда об­
ращал внимание при чтении древних на
соответствующие места. Сообщает, что в
«оставшихся у меня с тех времен книгах»
сохранились сделанные еще тогда напро­
тив этих мест «пометы моей рукой». И...
тут же попросту приводит обширный на­
бор этих выписок. Без комментариев: «и
в другом месте... и еще... И тот же Флакк
говорил мне... и еще раз... и опять... и
еще... и снова...»
Такой демонстративно-школярский при­
ем, оправдываемый оглядкой на рвение
молодого читателя, коим поэт был, когда
некогда писал старцу Раймондо,— неиз­
бежно ироничен. То есть создает некую
дистанцию между состарившимся автором
и давнишними старательными выписками,
инвентарием цитат.
Петрарке этот-то эффект и надобен1
Например, переписав единым дыхом
шесть мест из Горация, он затем вдруг
роняет (словно бормочет себе же под нос):
«Nimis apud Flaccum moror». «Слишком
уж я задерживаюсь на Горации»... В этот
момент Петрарка словно бы вдруг тоже
останавливается, перестает сочинять. Пе­
реворачивает калам, машинально им пос­
тукивает...
Наружу риторически выведен фраг­
мент внутренней речи.
А несколько ниже, после еще однопэ
«букета» в том же роде, собранного на
сей раз на цицероновом лугу: «Прочих
опускаю. Ведь хлопотное это занятие вы­
писывать из всех и обо всем по отдель­
ности, и подходит оно скорее мальчику,
чем старику».
Так Петрарка и остается внутри рито­
рики, и отстраняется от нее. Так он иг­
рает со своим традиционным инструмен­
тарием и тем самым не совпадает с
ним 17.
Так тысячекратно избитое общее место
artis moriendi о скоротечности жизни, о
том, что жить — значит умирать,— по­
дано в виде интимного переживания и
осмысления вот этих самых минут: когда
сочиняется эпистола. А значит — как по­
добающая частному письму «новость... и
прежде всего о себе».
1
Posteritatu (Senilium rerum libri. XVIII, 1)
In: Francesco Petrarca. Epistole. A cura di
U. Dotti. Torino, p# 870. Ниже указания стра­
ниц в тексте.

2 Familiarum rerum libri, IX, 2. In: Francesco
Petrarca, Opere. Primo volum e. Firenze, 1975.
Ниже, если перевод сделан мной, ссылки на
оригинал «Писем о делах повседневных» в
тексте по этому изданию.
3 Ср.: Сенека, Луций Анней. Нравствен­
ные письма к Луцилию. Перевод, послесло­
вие и примечания С. А. Ошерова. Кемерово,
1986. Письмо 1, с. 6 «Ты не странствуешь,
не тревожишь себя переменой мест. Ведь
такие метания — признак больной души...
Кто везде — тот нигде». У Петрарки, впро­
чем, эта негативность приглушена, Общее
место из Сенеки не развивается здесь в по­
каянную характеристику собственной души;
кроме того, приглушенность достигается
тем, что это — лишь один из четырех моти­
вов странствий, отнесенный только к эпи­
зоду возвращения в Воклюз. «Нигде» — как
и прирожденное изгнанничество, как и д у­
шевная тревога — у Петрурки этически ско­
рее нейтрально. В его «объективистском»
использовании общего места сущ ественней
акцент на то, что таков уж он, Франческо.
4 Ср.: «Внешне я был с государями, на
деле ж е государи были со мной. Никогда
они меня не заполучали на свои совещания,
лишь совсем изредка — на застолья. Ничто
и никогда не могло бы поставить меня в
ж изненное положение, при котором хотя бы
отчасти стеснили мою свободу и я был бы
оторван от своих занятий. Итак, в то время,
как все при дворе, я то ли брож у по лесу,
то ли окруженный книгами отдыхаю с пером
в руке» (Sen., XVII, 2) — по изд. Francesco
P etrarca. Le Senilii / A cura di G. Martellotti.
Torino. 1976. Ниже ссылки в тексте по этому
изданию.
5 Абрам Терц. Прогулки с Пушкиным. Па­
риж, 1975, с. 153.
6 Fam. XXIV,3 (в пер. В. В. Бибихина:
Франческо Петрарка. Эстетические фраг­
менты. М., 1982). Ниже ссылки на переводы
Бибихина в тексте, с пометками «Повседн.»
или «Старч.». В тех случаях, когда я позво­
ляю себе вносить в этот выдающийся п ере­
вод все ж е некоторые изменения — ради
потребных мне буквальных смысловых от­
тенков — в тексте даны отсылки одновремен­
но к русскому и латинскому текстам.
7 Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джо­
ванни Челлини, флорентинца, написанная
им самим во Флоренции. Пер. М. Лозинско­
го. М., 1958, с. 424—430 и др.
8 См о жанре «поучающего письма» у
Сенеки- Ошеров С. А. Сенека. От Рима к
миру В кн.-. Сенека. Нравственные письма
к Луцилию, с. 423—425.
9 Аверинцев С. С. Плутарх и античная
биография. М., 1973, с. 105.
10 Ошеров, цит. произв., с. 414 (выделено
мной.— Л. Б.).
11 Цит. произв., с 424.
12 «...Я не буду поступать как Цицерон,
человек весьма красноречивый, который ве­

лел Аттику, «даже если не о чем будет го­
ворить. писать все, что взбредет на ум»
Мне всегда будет о чем писать, хоть я и не
стану заниматься вещами, которыми запол­
няет свои письма Цицерон...» (Сенека. Пись­
ма к Луцилию. CXV1U, с. 363). Петрарка в
письмах к Цицерону (Fam., XXIV, 3 —4) по­
слушно упрекает его в тех же слабостях,
то есть в суетных политических страстях
и амбициях, непостоянстве, ненужных ж а­
лобах, мелочности и пр. Он вслед за Сене­
кой готов осуждать его «жизнь», его могут
коробить некоторые его «высказывания».
Но он не только в восторге от его «ума»
(ingenium) и «языка» (iingua), не только
склоняется перед «оратором» и «филосо­
фом», «великим отцом римского красноре­
чия»,— он дорожит самим смысловым заданием цицероновой эпистолы. То есть эпи­
столы в качестве, можно бы сказать, чисто­
го акта друж еского общения, едва ли не
единственная
цель
которого — выразить
«состояние духа», представить изображение
довлеющего себе «Я». «Писать все, что взбре­
дет на ум! — шаг в направлении, для ан­
тичности бесперспективном, но в Европе
середины XIV века уж е ведшем к Монтеню...
Показательно, что Петрарка ухватился за
эту идею «письма ни о чем», столь резко
осужденную Сенекой, и подробно ее разра­
ботал
13 Эстетические
фрагменты.
Коммент.,
с. 317, сн. 11.
14 Ср. с замечаниями автора из окружения
М. М. Бахтина (Волошин В. Н. Фрейдизм. М..
«Лабиринт», 1993, с. 85—87) о том, что «вся­
кая мотивировка своего поступка, всякое
осознание себя (ведь самосознание всегда
словесно, всегда сводится к подысканию
определенного словесного комплекса) есть
подведение себя под какую-нибудь социаль­
ную норму, социальную оценку, есть, так
сказать, обобщ ествление себя и своего по­
ступку... Во всяком случае, содержание ин­
дивидуальной психики ничуть не понятнее
и не яснее содержания культурного творче­
ства и потому не может служить ему объ ­
яснением ... достигнуть окончательной ясно­
сти моя мысль не сможет, пока я не найду
для нее точной словесной формулировки...
Какое-нибудь чувство не сможет достигнуть
окончательной зрелости и определенности,
не найдя для себя внешнего выражения...
то есть не отлившись в произведение искус­
ства. Этот путь, ведущий от содержания ин­
дивидуальной психики к содержанию куль­
туры ,— долог( труден, но это один путь...»
15 См.: Баткин Л. М. Итальянское Возрож ­
дение в поисках индивидуальности, с. 32 —
53.
16 Ср.: Баткин Л. М. Леонардо да Винчи и
особенности
ренессансного
творческого
мышления. М., 1990, с. 325 — 345.
17 Итальянское Возрождение в поисках ин­
дивидуальности, с 59 — 85

Литературная критика

Это светлое и м я — Пуш кин
В 1999 году исполнится 200 лет со дня рождения Пушкина. Его имя давно
стало символом русской литературы и русского языка, великой русской культуры,
унаследовавшей пушкинскую «всемирную отзывчивость». В 1880 году А. Н. Островский проницательно заметил: «Сокровища, дарованные нам Пушкиным, действительно велики и неоцененны. Первая заслуга великого поэта в том, что через него
умнеет все, что может поумнеть. < . . . > Пушкиным восхищались и умнели , восхища­
ются и умнеют». На пороге нового, XXI века нам предстоит вновь осмыслить твор
ческое наследие Пушкина, приобщиться к вечным ценностям, заключенным в пуш­
кинском слове, стать умнее и добрее, восприимчивее ко всему высокому и прек расному.
Ж урнал «Октябрь» и Государственный музей А. С. Пушкина открывают новую
рубрику. Вниманию читателей предлагаются заметки писателя В. С. Непомнящего
о главном и любимом произведении пушкинского гения—романе «Евгений Онегин».
Поэт В. Д. Берестов рассказывает о московском детстве Пушкина: внимательное
чтение его произведений , мемуарной и дневниковой литературы позволило увидеть,
собрать по крупицам драгоценные для нас впечатления детских лет Пушкина, воесоздать атмосферу дома, семьи, в которой прошла почти треть его жизни, показать
удивительный мир пробуждающейся творческой личности. Статья Берестова пред
ставляет особый интерес еще и потому, что о детстве Пушкина мы знаем очень не­
много. Публикуемый фрагмент из большой работы профессора Э. Г. Бабаева знако­
мит нас с газетами пушкинского детства, в которых запечатлелись животрепещу­
щие события 1799—1802 годов, то, что занимало современников Пушкина и отра­
зилось затем в его автобиографических записках. К . П. Богаевская и Е. С. Шалъман
любезно предоставили неопубликованные доклады выдающегося пушкиниста
М А. Цявловского, Один из них посвящен биографическим и творческим связям
Пушкина с родной Москвой , другой — греческому восстанию, которое живо волно­
вало Пушкина и на которое откликнулся он своими стихами.
В дальнейшем в рубрике будут публиковаться материалы, раскрывающие не­
известные или малоизученные страницы жизни и творчества Пушкина, архивные
находки, статьи, посвященные Пушкину в контексте русской и мировой культуры.
Читатель познакомится с фрагментами большой коллективной работы — «Онегин­
ской энциклопедией». Свое место в рубрике найдут рассказы о пушкинских мемориях, о связанных с ними людях и их судьбах, о дарах московскому музею Пуш­
кина — портретах, книгах, произведениях декоративно-прикладного искусства.
Хочется надеяться, что, начавшись в преддверии юбилея Пушкина, публикация
пушкинских материалов станет традицией, которая и после 1999 года будет про­
должена.
П. И. МИХАЙЛОВА,
заместитель директора Государственного
музея А. С. Пушкина по научной работе,
профессор

В.

НЕПОМНЯЩИЙ

НА ПОЛЯХ «ОНЕГИНА»
и
П одзаголовок не условный: такой
1 1 дневник я действительно веду много
лет, из части записей составился раздел
«Космос Пушкина» в моей книге «Поэ­
зия и судьба» (М., 1983, 1987). Не
меньше, а то и больше трети дневника
занимают записи о «Евгении Онегине»,
они очень разного внутреннего масштаба,
от самых общих тем До мелких частно­
стей; о некоторых даже не знаешь,
удастся ли найти им место в книге о
романе, которая потихоньку пишется.
Вот и решил собрать некоторые из
наблюдений и уточнений: общим пред­
метом оказался вопрос о чтении, пони­
мании, а порой произнесении и даже ин­
тонировании отдельных мест текста,
строк и слов. Ведь хорошо известно,
даже и повторять неловко, как важно
для понимания Пушкина каждое слово,
а иногда и знак препинания.

1 . «Н еполный, слабый перевод»
Мы знаем, как много у Пушкина ино­
язычных текстов: французские стихи,
французские письма, дневниковые и
иные заметки; латинские, французские,
итальянские, английские, немецкие цита­
ты, эпиграфы и пр.; одна из сцен «Бо­
риса Годунова», например, целиком
почти состоит из монологов болтунафранцуза и лаконичных реплик солдафона-немца. А «Онегин» буквально пест­
рит иностранными словами и выраже­
ниями.
Переводы этих текстов, имеющиеся в
Большом академическом Собрании сочи­
нений, освященные его авторитетом,
слишком часто оставляют желать лучше­
го. Вот один из примеров.
Речь идет о XXXV строфе VIII главы,
где говорится, что Евгений прочел на­
ряду с другими книгами
И альманахи, и журналы,
Где поученья нам твердят,
Где нынче так меня бранят,
А где такие мадригалы
Себе встречал я иногда:
Е : mpre bene, господа.

Итальянское речение переводят как
«И отлично» (Большое академическое
издание), «Ну что ж, и прекрасно»
(С. М. Бонди). Надо признать, послед­
ние три строки выглядят не очень вра­
зумительно: слово «мадригалы» — в ка­
ком смысле оно тут звучит: в ’ прямом
или ироническом? И что именно «прек-

ДНЕВНИКА

ПУШКИНИСТА

расного» или «отличного» в появлении
«таких мадригалов», почему они вызы­
вают у автора удовлетворение — и весь­
ма сдержанное?
Уточнение А. Вишневского во «Вре­
меннике Пушкинской комиссии» (вып. 21,
1987), кажется, несколько проясняет
дело: «Этот традиционный разговорный
оборот,— пишет комментатор,— означа­
ет в итальянском языке не прямое одоб­
рение, а одобрение условное —насмеш­
ливое, ироническое»; смысл его «может
быть передан по-русски разговорным же
оборотом: и то хорошо, и на том спаси­
бо, спасибо и за это».
Стало быть, смысл последней стро­
ки — «И на том спасибо, господа». Так,
конечно, более понятно.
Однако — не до конца. Но к этому мы
вернемся. А сейчас — о некоторых дру­
гих переводах.
Petri de vanite, il avait encore
plus de cette espece d’orgueil qui
fait avouer avec la meme indiffe­
rence les bonnes comme les mauvaises actions, suite d’un sentiment
de superiorite, peut-etre imaginaire.
Tire d’une lettre particuliere.
Это общий эпиграф к «Евгению
Онегину», его традиционный перевод
гласит: «Исполненный тщеславия, он от­
личался еще той особенной гордостью,
которая побуждает признаваться с оди­
наковым равнодушием как в добрых,
так и в дурных поступках,— следствие
чувства превосходства, быть может,
мнимого. Из частного письма».
Последние слова, в общем, вроде бы
понятны и все же не совсем. Чувство
мнимого превосходства — это, собствен­
но, что такое? Слово «мнимый» (от
«мнить») уже в пушкинское время пони­
малось часто как «ложный», «несущест­
вующий» и т. д. в таком духе — ср.,
например: «К мнимой красавице» (то
есть на самом деле вовсе не красави­
це — название стихотворения Вяземско­
го); у Пушкина — «мнимое раскаянье»,
«мнимые опасности» (см. «Словарь язы­
ка Пушкина»). Стало быть, речь идет о
«чувстве превосходства», быть может,,
ложного, несуществующего? Но можно
ли «чувствовать» свое мнимое, свое лож­
ное превосходство?
Ясно, что перед нами — оценка со
стороны, это автор «частного письма»
считает «превосходство» героя «быть

лософии, которой XVIII век дал свое
имя» (Пушкин) — французского материа­
листического рационализма, сохраняю­
щего связь с язычеством; это не мате­
риалистическая, а религиозная точка
зрения на человека и нравственность.
Пушкинское миросозерцание развива­
лось в этом направлении, и «Евгению
Онегину», который есть роман о пробле­
ме человека, принадлежит здесь, может
быть, центральная роль. Ответ Татьяны
в финале: «Я вас люблю... Но я другому
отдана и буду век ему верна», соседст­
во в нем — точнее, органическое сплете­
ние — как бы взаимоисключающих ут­
верждений («как бы» потому, что на са­
мом деле любовь к Онегину и отказ ему
у Татьяны неразрывно связаны),— это, с
точки зрения Онегина, привыкшего, го­
воря церковным языком, «всегда творить
своя хотения», вещь совершенно невоз­
можная и немыслимая, поступок поисти­
не «сверхъестественный»; оттого-то и
остается он не обижен, не разочарован,
La morale est dans la nature des не возмущен или разгневан, н о — «Как
choses.
будто громом поражен». Ведь «природа
вещей» требует, чтобы Татьяна отда­
Necker
лась, что называется, своему чувству —
случилось же другое: духовное, «сверхъ­
Слова Жака Неккера, крупного финан­ естественное» пересилило «чувственную
систа и политического деятеля, министра природу» и определило нравственный
Людовика XVI накануне Французской
выбор Татьяны.
революции (и, добавим, отца знаменитой
Так что то понимание нравственности,
писательницы мадам де Сталь), вынесе­ которое сформулировано во француз­
ны Пушкиным в эпиграф к IV главе. Пе­ ском афоризме, не имеет ничего общего
реводят их так: «Нравственность < — >
с тем направлением, в котором размыш­
в природе вещей».
ляет о нравственности Пушкин.
В контексте Пушкина этот афоризм
Но перевод-то здесь при чем?
Неккера получает явственно ироническое
При том, что не вполне корректно —освещение. Следующие прямо за эпигра­ а в нашем контексте совсем некоррект­
фом знаменитые строки «Чем меньше
но — переводить la morale как «нравст­
женщину мы любим, тем легче нравим­ венность», ибо смысл французского и
ся мы ей...» и пр. обнажают резкий кон­ русского слов и понятий существенно
траст между «теорией» и «практикой»
различен. Да, la morale нередко можно
французского XVIII века, заменившего
перевести как «нравственность», и все
Бога «природой», а нравственность — же доминирующими значениями этого
погоней за наслаждениями. Там, где слова являются «нравоучение», «настав­
«разврат... хладнокровный», «забавы»
ление», «нравственные правила»,— здесь
«старых обезьян», которые умели «нас­ проглядывает характерный западный
лаждаться не любя», заменяя любовь
рационализм. Современник Пушкина
«наукой... любовной», ни о какой «нрав­ Даль толкует «мораль» как «нравоуче­
ственности», тем более коренящейся в нье, нравственное ученье, правила для
«природе вещей», и речи быть не мо­ воли, совести человека»,— заметим:
жет.
«правила для... совести», У Даля же
Роль и сущность «природы», «приро­ «нравственный» означает «согласный с
ды вещей» глубоко и издавна волновала
совестью, с законами правды, с достоин­
Пушкина. В 1824— 1825 гг., когда пи­ ством человека»,— заметим: «согласный
с совестью». Все наоборот: если во фран­
шется IV глава, он еще не произнес:
«И равнодушная природа красою вечною цузском понимании совесть подвластна
сиять» («Брожу ли я вдоль улиц шум­ «правилам» морали, то в русском — со­
ных», 1829), но он уже чувствует, глу­ весть суверенна, стоит наравне с «зако­
бинным знанием знает, что «природа
нами правды, с достоинством человека»
вещей», «природа» сама по себе, хоть и и диктует правила нравственности. Не
прекрасна, но этически безразлична, случайно Даль различает «нравственность
вненравственна, «равнодушна». Позже
веры нашей», которая «ставит судьею
Достоевский скажет, что человек в от­ совесть и Бога» (именно таков поступок
личие от всех других творений, от ос­ Татьяны), и «нравственность граждан­
тального «естества», наделен, помимо скую», которая «требует только строгого
«природных» качеств, еще и сверхпри­ исполнения законов» (это очень близко
родными, что в этом смысле человек — к западной «морали» как кодексу нрав­
существо «сверхъестественное». Это в ственных «правил»).
корне отличается от представлений «фи­
Еще одно важное различие. Материа­

может, мнимым», ложным, а сам-то ге­
рой в своем превосходстве убежден, от­
сюда и его «особенная гордость», о ко­
торой идет речь.
Вот эта раздвоенность взгляда не от­
ражена в переводе «peut-etre imaginaire»
как «быть может, мнимого».
Все, думаю, станет на свои места, ес­
ли «мнимого» заменить другим словом—
кстати, более прямо соответствующим
слову «imaginaire»: «следствие чувства
превосходства, быть может, воображае­
мого». И тогда будет ясно, что превос­
ходство героя над другими, сомнитель­
ное для автора «частного письма», бе­
зусловно, существует для самого героя,
в его воображении.
В одном высказывании — ясное про­
тивостояние двух различных точек зре­
ния на того, кто предстанет перед нами
в романе, указание на беду этого героя.

лизм XVIII века, определяющий дух
афоризма Неккера, видел в «природе
вещей» разумность и в этой разумно­
сти — начало морали. В русском поня­
тии нравственности «разумность» не за­
нимает такого определяющего места,
здесь сильно начало сердца, той же со­
вести. «Союз нрава и ума, сердца и дум­
ки,— пишет
Даль,— образует строй­
ность, совершенство духа»; в la morale
этого «союза» нет, только «ум»; не слу­
чайно прилагательное moral означает
сверх остального еще и «умственный».
Таким образом, различия между la _
morale и нравственностью настолько су­
щественны и по внутренней сути, и в
пушкинском контексте, что пренебрегать
ими в переводе эпиграфа к IV главе —
значит не прояснять, а затемнять функ­
цию эпиграфа. Исходя из этого, афоризм
Неккера следовало бы, на мой взгляд,
переводить так: «Мораль в природе ве­
щей» *■.

La, sotto i giorni nubilosi e brevi,
Nasce una gente a cui l’morir non
dole.
Petr .

Таков эпиграф к VI главе. Перевод:
Там, где дни облачны и кратки,
Родится племя, которому не
больно умирать.
Петрарка

Цитата — из Канцоны XXVIII Канцониере (Книги песен), причем из трех
строк текста Петрарки Пушкин од­
ну — среднюю — опустил. Она перево­
дится: «Враг — по природе — мира»,—
и является предваряющим дополнением к
слову «племя». Речь в этом месте идет
об очередном готовящемся крестовом
походе «на защиту Гроба Господня» —
Петрарка указывает на некое северное
племя, которое можно привлечь к уча­
стию в деле, ибо для этих людей война—
естественное («по природе») состояние и
смерть им не страшна (Р. И. Хлодовский
указал мне, что эта характеристика вос­
ходит к латинскому источнику, поэме
Лукана «Фарсалия», где таким образом
описываются «северяне» германцы и
кельты). Но Пушкину в главе о дуэли
тема воинственности не нужна, у него
речь совсем о другом; поэтому в цитате
остается северное («дни облачны и крат­
ки») «племя» и его отношение к смерти:
«l’morir non dole» — «умирать не боль­
но». Но вот почему «поп dole» переведе­
но как «не больно»? Смысл слова «dole»
гораздо шире и в контексте Петрарки, и
просто словарно: это может быть «боль­
но», но может также быть и горько, и
скорбно, и тяжко, и трудно; откуда взя­
лось «не больно»?
А вот, наверное, откуда:
* См. на эту тему и в моей книге «Поэзия
И су д ь б а » (М., 1987), с. 3 2 4 —327.

...На грудь кладет тихонько руку
И падает. Туманный взор
Изображает см ерть, не м ук у.

«Смерть, не муку» — «не больно уми­
рать»; тут же и «туманный взор» («дни
облачны...»), а дальше «глыба снеговая»
(«северная» тема); иначе говоря, пере­
вод эпиграфа ориентирован на эпизод
смерти Ленского, они друг друга дубли­
руют.
Но Пушкин даже в повторах (а они в
его поэтике играют важную роль) никог­
да не дублирует сказанного, а всегда
развивает, расширяет, углубляет, обога­
щает его — когда явно, когда исподволь
(ср., например, повтор «Тиха украинская
ночь...» в «Полтаве»). Повтор у Пушки­
на — это два зеркала, поставленные
друг против друга и образующие беско­
нечную анфиладу взаимоотражений. Это
во-первых.
Во-вторых, в эпиграфе говорится не об
одном человеке, а о «племени», родя­
щемся на севере, где «дни облачны и
кратки» (см. в IV главе: «Но наше се­
верное лето карикатура южных зим,
мелькнет и нет...»); этот север — в дан­
ном случае, конечно, Россия, это «пле­
мя», к которому принадлежит не только
Ленский, но и герой, чье имя носит ро­
ман. Эпиграф необходимо должен отно­
ситься к обоим героям еще и потому, что
нелепая смерть на нелепой дуэли угро­
жала равно обоим; еще и потому, далее,
что Онегину тема смерти сопутствует с
самого начала, с I главы, в облике «не­
дуга» хандры, аранжируясь самым мно­
горазличным образом: то мотивом несостоявшегося самоубийства, то «траурной
тафтой», то строкой IV главы «Вот как
убил он восемь лет...» и т. д.; еще и по­
тому, наконец, что наш герой поистине
равнодушен к смерти — как чужой (дя­
ди), так и своей (проспал время дуэли—
забыл?!),— равнодушен, как то «племя»,
что помянуто в эпиграфе.
Безусловно и в первую очередь вклю­
чая в себя тему смерти Ленского, эпи­
граф на глубинном своем уровне имеет
в виду Онегина, почему Ю. Лотман и
пишет справедливо в своем «Коммента­
рии» к роману (с. 286): небоязнь смерти,
о которой в эпиграфе говорится, можно
истолковать «как следствие разочаро­
ванности и преждевременной старости
души», характерных для Онегина. Стало
быть, тема эпиграфа находится в русле
проблем, связанных с заглавным героем,
проблемы романа в целом.
Поэтому-то и не должен перевод эпи­
графа к VI главе быть столь локальным,
дублировать один эпизод этой главы —
смерть Ленского: «...смерть, не муку».
Да, «не больно умирать» — это красиво
и выразительно, но — узко. А как тог­
да? «Не горько»? «Не страшно»? Или?..
Или — «не жаль»?
Это, пожалуй, точнее всего. Это — и
итальянское «поп dole», это и Ленский,
и Онегин; и это — Россия: ее драмы,
ее судьба, ее история. Много можно тут

сказать, да не место... Лучше до-бавить
еще один штрих, он выразителен.
В традиционном переводе подпись гла­
сит: «Петрарка». Но в эпиграфе нет сло­
ва Petrarca, а есть сокращенное Petr.
Странно, не правда ли? (Представьте:
«Держ.», «Вяз.», «Жук.»?) И это не
первый раз: в каламбурном эпиграфе ко
II главе после латинского «О rus!» («О
деревня!») стоит вместо Horatius — Ног.,
которое по-русски звучит как «Хор.»; а
в эпиграфе к одному антибулгаринскому
памфлету — вместо Cicero (Цицерон) —
Cic., по-русски звучащее как «Цыц»; ну
а здесь — Petr.
На горизонте эпиграфа не встает ли
туманным призраком северная столица,
которую порой (см. «Медного всадника»)
красиво называли Петрополем,— средо­
точие и символ послепетровского, «пе­
тербургского» периода русской истории,
драматическую роль которого в судьбах
России и русского человека первым на­
чал осмыслять Пушкин?
Итак:
Там, где дни облачны и кратки,
Родится племя, которому
умирать не жаль.
П е т р .

Эпиграфом к последней, VIII главе
стало начало стихотворения Байрона из
цикла «Стихи о разводе». Традиционный
перевод: «Прощай, и если навсегда, то
навсегда прощай. Байрон» (Большое
академическое собр. соч.); «Прощай! и
если мы расстаемся навсегда, то прощай
навсегда» (С. М. Бонди).
Об этом эпиграфе немало написано —
в основном на тему о том, с кем и с чем
происходит в VIII главе прощание (ге­
роев друг с другом, автора с героями,
автора со своим трудом). Я бы хотел
указать на одну деталь, которая не
привлекала внимания,— а именно на
саму формулу прощания: «Fare thee
well»,— которая одновременно есть и
заглавие байроновского стихотворения.
Но речь тут вряд ли об ином перево­
де — скорее о необходимости коммента­
рия.
«Fare thee well» верно переводится как
«прощай» или «прости»,— но семантиче­
ски ему более точно соответствует наше
«всего доброго»,
«всего
хорошего»
(well). В данном случае напомнить об
этом нелишне хотя бы потому, что поже­
лание хорошего, доброго, и притом на­
всегда, явно перекликается со строками:
И здесь героя моего
В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим
Надолго... навсегда...

И не только с этими строками. Ведь,
как уже сказано, Пушкин прощается и
с романом; и это прощание — по закону
пушкинских кольцевых композиций —
соотносится с финальными строками на­
чальной, I главы, с ее обращением к
«новорожденному творенью»: «Иди же к
невским берегам...» —

И заслуж и мне славы дань:
Кривые толки, шум и брань!

Теперь, в конце финальной главы, ав­
тор снова задумывается о судьбе «но­
ворожденного творенья» — которое, кста­
ти, уже «заслужило» и кривые толки, и
брань,— и желает добра: и роману, и
его читателю: «Дай Бог, чтоб в этой
книжке ты... хотя крупицу мог найти...»
Так что надо бы в комментарии к тра­
диционному переводу эпиграфа напом­
нить о буквальном смысле английской
формулы расставания: всего доброго,
всего хорошего.

2. Прости: не знаю,
как произнести
Как догадывается читатель, это пара­
фраз одного места VIII главы («Шиш­
ков, прости: не знаю, как перевести»), в
строфе XIV. А в следующей, XV строфе
«проблема перевода» возникает снова:
£

51

Никто бы в ней найти не мог
Того что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgar. (Не могу...
Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести...)

В данном случае над проблемой «как
перевести» пусть бьется автор, а меня
интересует другая: как произнести. Ведь
роман — в стихах, а стихи, припомним,
существуют для произнесения вслух!
Как же вслух произносить vulgar?
Вроде бы ясно: слово английское, и го­
ворить его надо по-английски.
А я вот сильно в этом сомневаюсь.
С английским языком — и прежде
всего с английской фонетикой — отноше­
ния у Пушкина были — как бы это ска­
зать — чрезвычайно натянутые. Не да­
валось ему произношение — или он им
себя не затруднял (думаю, кстати, что
лукаво-сконфуженное и в то же время
окрашенное гурманским восхищением
«Не могу...», которое сразу после vulgar
обрывает всю строфу в многоточие,— в
устном интонировании должно работать
как шахматная «вилка» — сразу по двум
направлениям: «не мог» правильно про­
изнести английское слово и «не могу
перевести»). Так как же все-таки он чи­
тал это место вслух?
А вот так и читал — как пишется:
вульгар! То есть — в само собой напра­
шивающейся латинской огласовке. Я в
этом убежден прежде всего потому, что
именно по этому пути пошел русский
язык, породив слово «вульгарный».
К тому же в следующих за «Но не могу
перевести» строчках содержится доволь­
но прозрачный намек. «Оно б годилось в
эпиграмме...» — с мечтательным аппети­
том размышляет автор о труднопроизно­
симом и труднопереводимом слове — и
делает многозначительную паузу, обо­
значаемую отточием. Дело в том, что
именно к 1830 году, времени работы над

VIII главой, относится начало литера­
турной «войны» с Булгариным, он же
«Фиглярин», он же «Флюгарин» (догад­
ка о том, что «вульгар» «годится в эпи­
грамме» именно на Булгарина, была
высказана П. Г. Антокольским в его
книге «Пути поэтов», изданной в 1965
году; см. сс. 99— 100). Созвучие, кстати,
совпадает с характеристикой «Фиглярина» в финале стихотворения-памфлета
«Моя родословная» (написанного тогда
же, когда заканчивалась VIII глава
«Онегина») «...он в Мещанской дворя­
нин».
«И вряд ли быть ему в чести»,— го­
ворит Пушкин о слове vulgar. Вопреки
этому прогнозу, писал Антокольский,
слово «вульгарный» «получило права
гражданства в русском языке, правда,
не в переводе с английского, а непосред­
ственно с латыни». Именно это — латин­
скую огласовку английского слова —
Пушкин, усомнившись в его будущем,
тут же и предугадал. И читаться вслух
это место должно так: «...В* высоком
лондонском кругу зовется вульгар. Не
могу...» и т. д., и хорошо бы, чтоб зву­
чало это с оттенком комической неук­
люжести.
Разумеется, до прямого использова­
ния грубо буквального созвучия Пуш­
кин не снизошел. В результате вышел
сильнейший «минус-прием»: эпиграмма,
блеск и неотразимость которой — в от­
казе от эпиграммы.

3 . Пунктуация . Интонация.
Интерпретация
Ошибки правописания.
зн.
препинания,
описки, бессмыслицы — прош у самим испра­
вить — у меня на то глаз недостанет.
Л. С. П у ш к и н у ,
П. А. П л е т н е в у
15 марта 1825 г.

Нет, «исправлять» я в пушкинском
тексте ничего не предлагаю. Хотя порой
очень хочется, а именно — когда дело
касается «зн. препинания». Ведь в пуш­
кинское время не установились еще твер­
дые правила пунктуации: сегодня это
часто всерьез затрудняет понимание
смысла, когда глубинного, а когда и
элементарного. К тому же пунктуация
определяет интонацию, а в стихах — в
«Онегине» же особенно — роль интона­
ции порой не меньше, чем роль слова,
фразы, нескольких фраз; чаще же инто­
нацию никакими словами не заменишь.
Беда в том, что, покусившись на исправ­
ление какой-нибудь «мелочи», мы стал­
киваемся с громадой, которая называет­
ся проблемой соблюдения авторской во­
ли; с одной стороны, в этой области лю­
бой прецедент опасен, может сыграть
роль камня, вызывающего лавину; с дру­
гой — нависает проблема смысла и его
правильного понимания, а это тоже не
шутка. Есть, впрочем, и такие случаи.

когда пунктуация как раз точна, но мы
этого не видим.
Снова начну с XXXV строфы VIII гла­
вы:
И альманахи, и журналы,
Где поученья нам твердят,
Где нынче так меня бранят,
А где такие мадригалы
Себе встречал я иногда:
Е sem pre bene, господа.

Как выяснено выше, последнюю стро­
ку надо понимать так: И на том спасибо,
господа. Только вот кому принадлежит
это «И на том спасибо...»?
Вопрос, казалось бы, излишний: ко­
нечно, Пушкину! — считают все. Это он
иронически благодарит «господ» авторов
и издателей за «такие мадригалы».
А, собственно, какие «такие»?
Ответа нет. Слово «такие» повисает
без дополнения, без какого бы то ни
было конкретного определения.
Но зато в Академическом Собрании
сочинений есть двоеточие.
А раз так, то, может быть, «Е sempre
bene, господа» принадлежит не самому
автору? Может быть, эта фраза как раз
и передает содержание «мадригалов»?
Дескать, вот какие «комплименты» мне
делались, вот что за «похвалы» я встре­
чал себе: Пушкин напечатал Седьмую
главу своего «Онегина»,— что ж, и на
том спасибо, господа!
Я не случайно вспомнил про VII главу.
Работая в Болдине над VIII главой ро­
мана, Пушкин набросал проект предис­
ловия к завершению «Онегина», и в нем
говорится: «При появлении VII песни
«Онегина» журналы вообще отозвались
об ней весьма неблагосклонно. Я бы
охотно им поверил, если бы их приговор
не слишком уж противоречил тому, что
говорили они о прежних главах...»:
дальше приводится недавний булгаринский отзыв, в котором VII глава объяв­
ляется «совершенным падением» Пушки­
на, а автору преподается совет: лучше
бы он, вернувшись из арзрумского путе­
шествия, воспел славу русского оружия
(«...поученья нам твердят»).
Вообще публика и критика чем даль­
ше, тем больше предпочитали Пушкина
прежнего, Пушкина «Кавказского плен­
ника» и «Бахчисарайского фонтана»
(Булгарин вопрошал: неужели VII глава
«есть произведение сочинителя «Руслана
и Людмилы»?); отклики на новые произ­
ведения постепенно приобретали харак­
тер «таких мадригалов»: большего, мол,
от Пушкина теперь не ждите, и на том
спасибо, «Е sempre bene, господа»...
С возрастанием зрелости Пушкина шел
закат его славы. Не горечью ли этого
сознания продиктованы строки о «мад­
ригалах»?
«...Но шепот, хохотня глупцов...:
И вот общ ественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чем вертится мир!

Так оправдывается Онегин перед соб­
ственной совестью, приняв вызов Лен­
ского, и так реагирует автор на эти жал­
кие оправдания.
Спросим, однако, любого читателя: к
чему относятся слова «наш кумир»?
В чем Пушкин видит этот «кумир», этот
кровожадный идол, пагубную силу, «вер­
тящую» миром?
Для многих тут и вопроса нет: сказа­
но ведь ясно — «Пружина чести, наш
кумир!» Значит, честь — это и есть та
страшная «пружина», на которой «вер­
тится мир», та категория, «на совести»
которой множество загубленных жизней.
Но ведь это очень странно, особенно
для Пушкина. Да, для Евгения «честь»—
выглядеть прилично в глазах «глупцов»
и подлеца Зарецкого,— но ведь это для
Пушкина не причина клеймить честь
вообще: слишком важной и подлинной
ценностью она для него была. Так в чем
же дело?
В знаке препинания. Если бы после
цитаты из Грибоедова — «И вот общест­
венное мненье!» — стоял не восклица­
тельный знак, который создает боль­
шую паузу, интонационно перегоражи­
вающую сплошное течение взволнован­
ной речи, а тире или хотя бы запятая:
И вот общ ественное мненье —
Пружина чести, наш кумир! —

или:
И вот общ ественное мненье.
Пружина чести, наш кумир! —

то было бы ясно, что под «кумиром» ра­
зумеется не сама честь, а «обществен­
ное мненье». Это оно является «пружи­
ной чести» (в ее — чести — «нашем», то
есть «онегинском», понимании); это оно,
«мненье» грибоедовской «княгини Марьи
Алексевны»,— «наш кумир»; на нем,
таком вот «общественном мненье», пред­
ставляемом «глупцами» и Зарецким,
«вертится мир»...
Но как передать этот смысл? Только
в живой интонации, где сильное логиче­
ское ударение падает на «общественное
мненье», а затем, через кратчайшую пау­
зу, следуют слова «Пружина чести...»
и пр., дополняющие, поясняющие, в чем
состоит зловещая «функция» этого «мне­
нья». На бумаге же ничего сделать нель­
зя: Пушкин цитирует фразу Чацкого,
оканчивающуюся восклицательным зна­
ком, и устранить его невозможно. Кстати,
в пушкинское время восклицательный
знак далеко не всегда обозначал боль­
шую паузу, часто шел «наравне» с за­
пятой, и тогда следующее слово начина­
лось с маленькой буквы: «Что бы разум
и сердце произвести ни захотели, тебе
оно, о сочувственник мой! посвящено да
будет» (Радищев); «Увижу ль, о друзья!
народ неугнетенный...» (Пушкин. «Де­
ревня»).
Стало быть, для понимания этою важ­
ного места необходимо примечание.
...Когда мне впервые задали этот во­

прос, я растерялся, как врач перед неиз­
вестной болезнью.
— Скажите, ведь «уважать себя за­
ставил» — это значит умер?
То есть как это — «умер»?! В первой
строфе романа, где звучат эти слова, ге­
рой летит к дяде «на почтовых», недо­
вольный тем, что придется «с больным
сидеть и день и ночь ... вздыхать и ду­
мать про себя: когда же черт возьмет
тебя!» Кажется, ясно...
Но со мной умудрялись спорить. Со
временем вопрос (он всегда исходит от
актеров и чтецов) приобрел характер
эпидемии, и я перестал удивляться.
Только позже понял, что при всей неле­
пости возникновение этого вопроса не
случайно. Актерский и чтецкий взгляд
очень пристален к деталям, частностям—
порой невпопад, за счет внимания к ве­
щам более важным, но в зоркости ему
не откажешь. И вот такой взгляд обна­
ружил в первой строфе романа некото­
рую странность: если дядя — человек
«самых честных правил», человек поря­
дочный, пользующийся уважением, то за­
чем дальше говорится, что он «уважать
себя заставил»? Нет ли в этом выраже­
нии другого смысла: «приказал долго
жить»?
Идея дикая, но тавтология подмечена
верно.
Потянув за эту ниточку, мы обнару­
жим в первой строфе целый букет «стран­
ностей».
Однажды, выступая перед учителями,
я предложил им для оценки такую
фразу:
«Петр Первый, основатель Петербур­
га, когда стоял на берегу Невы, он ре­
шил построить северную столицу».
Большинство присутствующих оцени­
ло такой синтаксис на двойку. Тогда я
сказал, что придуманная мною фраза
есть — за вычетом несущественных де­
талей — синтаксическая калька первых
строк первой строфы романа «Евгений
Онегин»: «Мой дядя самых честных пра­
вил, когда не в шутку занемог, он ува­
жать себя заставил...»
В самом деле: отставим на мгновение
в сторону пиетет перед пушкинским тек­
стом и вглядимся: неуклюжая и необъяс­
нимая инверсия «Мой дядя... когда...»
вместо «Когда мой дядя...» (условимся,
что для Пушкина технических трудно­
стей версификации не существовало) де­
лает лишним, тяжело провисающим вто­
рое подлежащее «он», отнесенное к тому
же лицу; дальше — уже названная тав­
тология: «самых честных правил» —
«уважать себя заставил»,— что-то тут и
в самом деле лишнее; ссылка на иронию,
заключенную в намеке на крыловское
«Осел был самых честных правил» («Му­
жик и Осел») не делает построение луч­
ше,— а ведь Пушкин никакому красно­
му словцу не пожертвует чистотой и
правильностью слога... Странно звучит и
обстоятельство времени («когда не в
шутку занемог»): оно было бы понятно,
если бы герой вспоминал о событии

прошлом, пусть даже сравнительно не­
давнем, но ведь перед нами не воспоми­
нание, а реакция на только что получен­
ное известие («Прочтя печальное посла­
ние, Евгений тотчас на свиданье стрем­
глав...),— нет, «когда» тут явно неумест­
но...
Еще недоумение. Устами героя нам
сообщается, что некий его родствен­
ник — человек, во-первых, весьма поря­
дочный, а во-вторых, глуп как сивый
мерин, то бишь Осел из басни Крылова;
и это сообщается в первых строках рома­
на, словно для его начала ничего важнее
быть не может. Отчего такая честь?
В дальнейшем роман на этот вопрос от­
вета не дает.
Одним словом — или Пушкин постро­
ил первую фразу романа, мягко говоря,
не совсем удачно, или... или мы ее не­
верно читаем и понимаем.
Разгадку найти сравнительно нетруд­
но, она доступна всем, кто может пере­
листать известное «школьное» издание
«Евгения
Онегина»
под редакцией
С. М. Бонди: там факсимильно воспроиз­
ведена первая страничка первого изда­
ния Первой главы, вышедшего в 1825 го­
ду; и она содержит деталь, на которую
в свое время обратил мое внимание поэт
Г. Сапгир. Вот как в 1825 году выгля­
дело начало первой строфы:
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог;
Он уважать себя заставил...

Вот деталь, ставящая все на свои ме­
ста: точка с запятой после слова «зане­
мог». Этот знак замыкает, как известно,
относительно законченную мысль.
Но в таком случае слово «когда» не
может быть обстоятельством времени —
оно употреблено в смысле «в том слу­
чае, когда», в значении «если»; это часто
встречалось в поэзии XIX и начала XX
века — и, конечно, у Пушкина: «Когда б
надежду я имела...», «Когда б вы знали,
как ужасно...», «Когда Борис хитрить не
перестанет, давай народ искусно волно­
вать...» и пр. Итак: мой дядя — человек
самых честных правил, если он заболел
опасно, смертельно.
Теперь ясно, что в онегинской фразе
нет никаких тавтологий и построена она
идеально. Характеризуется же в ней
вовсе не дядя, а племянник, заглавный
герой романа: рисуется — собственными
словами героя — его отношение к родст­
веннику, который, мол, хорош («честных
правил») лишь тем, что собирается уме­
реть; за это только и стоит его «уважать»
и даже корчить сочувствие («полуживо­
го забавлять» и пр.), идти «денег ради,
на вздохи, скуку и обман»,— ведь речь
идет о наследстве. И смысловой повтор:
«самых честных правил» — «уважать
себя заставил» — это не тавтология, а
усиление, призванное продемонстриро­
вать глубочайшее равнодушие племянни­
ка к дяде, смешанное с легким презре­
Ь2.

«Октябрь» № 6

нием (намек племянника на крыловско­
го Осла). А кроме того, «уважать себя
заставил» — это и в адрес остальных
«родных»: «И лучше выдумать не мог.
Его пример другим наука...»,— не худо
бы, чтобы и «другие» «заслужили ува­
жение», последовав примеру дяди.
Тем самым характеризуется отноше­
ние героя вообще к «другим» людям:
они для него существуют не сами по
себе, они реальны только в отношении
к нему, к его интересу; сами же по себе
они поистине «ряд докучных привиде­
ний» (гл. VIII), не более чем «двуногих
тварей миллионы» (гл. II). Ведь знаме­
нитое место о том, что «для нас», глядя­
щих «в Наполеоны», миллионы дру­
гих — «орудие одно», что «нам чувство
дико и смешно»,— это место есть, в
сущности, философическая вариация на
тему строк о дяде, первых строк рома­
на, являющихся своего рода визитной
карточкой героя, главная драма которо­
го как раз в его отношении к другим
людям.
Так или иначе, но первая фраза рома­
на обретает синтаксическую правиль­
ность и ясный смысл только в том слу­
чае, если в конце второй строки стоят
точка с запятой, придающие слову «ког­
да» значение «если».
Почему этот знак препинания исчез?
Вероятно, потому, что у автора часто
«глаз недоставало» (см. эпиграф к этой
главке) на корректуру; «когда» в значе­
нии «если» было делом привычным в
поэзии, смысл фразы разумелся само
собой; а речь менялась, словоупотребле­
ние тоже, и запятая породила фантомный
синтаксис, который запутал, затемнил,
исказил столь важный для понимания ге­
роя и романа смысл.
И вот мы все, абсолютно все — дети,
внуки, мамы, папы, бабушки, дедушки,
актеры, чтецы, переводчики на другие
языки — несем синтаксическую и смыс­
ловую околесицу: Мой дядя самых чест­
ных правил когда не в шутку занемог он
уважать... .Что тут делать? По правилам
здравого смысла для верного понимания
столь важных первых строк великой кни­
ги надо бы сделать исключение из ака­
демических правил и ввести здесь пункттуацию первого издания I главы. Но кол­
леги и слышать об этом не хотят. Вот
если бы точка с запятой были в послед­
нем прижизненном издании — тогда по­
жалуйста, тогда можно. А так — нель­
зя; здравый смысл отступает перед на­
учным правилом. Как говорили римляне:
пусть погибнет мир, но свершится пра­
восудие.
Хорошо, останемся при правилах; но
в новых изданиях в примечаниях к пер­
вой строфе давайте приводить пунктуа­
цию первого издания и объяснять, что
именно она отвечает подлинной автор­
ской воле, смыслу текста! И академично,
и читателю полезно, и по отношению к
Пушкину благородно — что не менее ва­
жно, чем уважение к ученым правилам.

Эдуард

БАБАЕВ

ЧТО ПИСАЛИ СВЕЖИЕ ГАЗЕТЫ
ПУШКИНСКИХ ВРЕМЕН
26 мая 1799 года

тием . Так ж е , как новы е оды и элегии
Г. Р . Д ер ж ав и н а.
Е щ е п ечатались сочин ения в «стар ом
с т и л е» , вр од е « В е ч е р н и х б е с е д в х и ж и ­
не» Ф р ан суа Д ю к р е-Д ю м ен и л я , к отор о­
го почтительно н азы вали «автор ом .Поло­
ты и Ф ан ф ан а».
Н о у ж е в и зд а н и я х К ар ам зи н а р ечь
ш ла о Г ете и Л о р е н с е С тер н е. В г а зет е
«М оск ов ск и е вед ом ост и » особл и во от­
м еч ен вы ход в свет поэм ы Г ете «Г ер м ан
и Д о р о т е я » , наполнен ной истор и к о-ф и л о­
соф ск и м и р азм ы ш л ен и я м и о п р и р оде р е ­
волю ции. П оэм а Г ете «Г ер м ан и Д о р о ­
тея » (1 7 9 7 ) по св о ем у
см ы сл у
очень
бл и зк а к р о м а н у
К ар ам зи н а
«П исьм а
р у сск ого
п утеш ествен н и к а»
(1 7 9 1 —
1 7 9 5 ).
В 1 7 9 8 го д у Г. Р . Д ер ж а в и н написал
эл еги ю « А р ф а » , которая зак ан ч и в алась
зн ам ен и той строкой:

П уш кин р о д и л ся 2 6 м ая (старого сти­
л я ), в четвер г, в ден ь В о зн е с е н и я Г ос­
подня.
В С ан к т-П етер бур ге на р е й д е стояли
корабли под ш ведск им и, британским и и
ам ерикан ским и ф лагам и .
И ни одного к орабля и з Ф ранции.
В о Ф ранции по н ов ом у р евол ю ц и он н о­
м у к ал ен дар ю был м еся ц Ф л ор еал ь.
Ш ла война.
Т еатр ом военны х дей стви й о к азал ась
И талия. В ой ск а Н ап олеон а
Б он ап арта
отступ ал и . Ф ел ь дм ар ш ал С увор ов вел
свои войска в Р им .
П ар и ж ск и е газеты сетовали на н е у д а ­
чи: « А р м и и наш и р азби ты и р а с с е я н ы ...»
2 5 м ая капи тулировал М илан.
С ан к т-П етер бур гск ая
газета со о б щ а ­
ла: « В е с ь гарн и зон вы ступ ает п о у т р у в
Мила нам добра весть о нашей стороне:
9 ч асов с м узы к ою и со всем и военны ми
Отечества и дым нам сладок и приятен.
почестям и; в се, что с е м у г ар н и зон у при­
А д л я д ет ей , как сообщ аю т
газеты ,
н ад л еж и т , б у д е т п р еп р ов ож д ен о к ф р а н ­
п ер еи зд а в а л и сь « П у т еш ест в и я
Г ул ли ве­
ц у зс к и м ф ор п остам и там в р уч ен о ком ан­
р а » , « И ст о р и я Р а зо р е н и я Т р ои » и « Р о ­
д у ю щ е м у в И талии ф р а н ц у зск о й арм и ей
би н зон К р у зо » .
г е н е р а л у ...»
Н а т еа тр а х в М оскве ш ли опер а П ерТ акая бы ла война.
16
м ая австрийск ий ген ер ал и з р е ­ гол ези «С л у ж а н к а -го сп о ж а » и ком еди я
Ш ер и д ан а « Ш к о л а зл о сл о в и я » .
зер в н ого к ор п уса д о л ж ен был у ж е р а­
В 1 8 0 2 го д у в ж у р н а л е «В естн и к Е в­
зы ски вать неп р и ятел я.
ропы » К ар ам зи н напеч атал статью «О
« В ч е р а в в еч ер у д о л ж ен был вы ступить
книж ной тор гов ле и лю бви к чтению
в
в п оход весь р езер в н ы й к о р п у с ,— гово­
Р оссии».
ри тся в г а зет е «С ан к т-П етер бур гск и е ве­
« З а 2 5 л ет п е р е д с и м ,— пиш ет К ар ам ­
д о м о с т и » ,— чтоб б о л ее п р и бл и зи ться к
зи н ,— бы ло в М оскве две книж ны е л а в ­
аван гар дам и дать н еп ри ятелю баталию
ки, которы е не пр одавали в год ни на
на р а ссвете; но ф р а н ц у зы отступ и л и но­
1 0 ты сяч р у б л ей . Т еп ер ь их двадц ать ,
чью так д а л еч е, что ген ер ал Н а у ен д о р ф
и в м ест е вы ручаю т они е ж его д н о около
п ри к азал сего д н я п о у т р у д он ест и его ко­
2 0 0 0 0 0 р у б л е й » . «С колько ж е в Р осси и
р о л ев ск о м у вы соч еств у, что д о л ж ен и с­
прибавилось л ю би т ел ей
чтения? — вос­
кать о т ступ аю щ его н еп р и я т ел я ».
клицает К а р а м зи н .— Это приятно всяко­
И м п ер атор П авел был дов ол ен ход ом
м у, кто ж е л а е т у сп ех о в р а зу м а и зн а ет,
военны х дей стви й . Р ев ол ю ц и я р а зр у ш и ­
что л ю бовь ко чтению всего б ол ее
им
л а трон Б ур б о н о в во Ф ранции. Т еп ер ь
с п о со б ст в у ет » .
Н ап олеон у гр о ж а л ц а р с т в у ю щ е м у д о м у
„К а ж ет ся , что статья К ар ам зи н а бы ла
в А встрии. Н о ф ел ь д м а р ш а л
С уворов
началом р а згов ор а о П уш кине
и
его
вел свои войска в Р и м ...
эп о х е.
Это бы ла зн ам ен и тая к ороткая и « д а ­
Ш ел п осл едн и й год X V III века.
л ек ая вой на» — И тальянски й п о х о д С у ­
В зо р ы в сех бы ли обр ащ ен ы в б у д у ­
ворова, п р ед в ест и е г р я д у щ и х и зат я ж н ы х
щ ее.
войн против Н ап ол еон а на полях Р о сси и
В 1 7 9 9 г о д у вы ш ла в свет книга п од
и Европы .
н азв ан и ем «К арти н ы п р осв ещ ен и я Р о с ­
Г азеты п о сл ед н и х л ет X V III века бы ли
сии
п ер ед н ачалом девя того на деся ть
пер еп ол н ен ы военны м и и зв ести ям и .
век а».
Но не только ими: в «М оск ов ск и х ве­
А весн а бы ла п р охл ад н ая . В П ет ер ­
д о м о ст я х » из н ом ер а в н ом ер печ атал и сь
б ур ге тер м ом етр п оказы вал 1 2 — 1 5 гра­
св ед ен и я о новинках,
п оступ аю щ и х
в
д у со в теп л а по Р е о м ю р у . Г азет а «Санкткниж ны е лавки.
П ет ер б у р гск и е в ед ом ост и » в н ом ер е от
В ы ход в свет ал ьм ан аха Н. М. К ар ам ­
2 5 м ая сообщ ал а: «Т и хо, п ер ем ен н о вет­
зин а « А гл а я » был л и тер атур н ы м собы ­
р ен о, я сн ое н ебо, об л а ч н о » .

«П роисш ест вия нат уры »
Н е только п о эзи я или х у д о ж е с т в е н н а я
п р о за стр ем и л и сь быть представл ен н ы м и
на ст р ан и ц ах г азет , но и н аука.
К ак л и т ер а т у р а п оч увствовал а, что ее
п р ед н азн ач ен и е состои т в том , чтобы го­
ворить не только с одним и «зап и сн ы м и
л и т ер а то р а м и » , так и наук а хот ел а по­
ведать о свои х тай н ах и у с п е х а х
не
од н и м только избр ан н ы м ак адем и к ам .
« Н е зн аю , как д р уги е, а я р а д у ю с ь ,—
пиш ет К а р а м зи н ,— лиш ь бы только чи­
тали!»
О собен н о зан и м али его совр ем ен н ы е
ром аны , о к оторы х оп ов ещ али
газеты .
«Н ы н еш н и е ром аны богаты всякого р од а
п о зн а н и я м и » ,— отм еч ает К ар ам зи н . Один
о б р а щ а ет ся к истории, др угой к геогр а­
ф ии, и о бщ ая су м м а знан и й в о зр астает .
« И я у в е р е н ,— д обавл я ет К а р а м зи н ,—
что скор о в к ак ом -н и будь н ем ец к ом р о ­
м ане новая планета П иацци б у д ет о п и са ­
на ещ е об ст о я т ел ь н ее, н еж ел и в « П е т е р ­
бур гск и х в ед о м о ст я х » .
К огда итальянский астр он ом П иацци в
1 8 0 1 г о д у откры л п л ан ету, котор ая п о­
л уч и л а н азв ан и е Ц ер ер а,
новость
эта
бы ла п одхв ач ен а газетч и к ам и . В 1 8 0 2 го­
д у в га зе т е « С ан к т -П ет ер бур гск и е в е д о ­
м ости » бы ла напеч атана обш и рн ая статья
« И зв е с т и е о новой п л ан ет е».
Н о для того, чтобы вникнуть в п р об­
л ем ы астр он ом и ч еск и х вы числений, при­
ведш и х к откры тию Ц ер ер ы , тр ебовал ась
н ек отор ая склонность к абстр ак ц и я м , по­
т ом у что эта планета бы ла за т ер я н а в
глуби н ах в сел ен н ой .
И н ое д ел о — стихийны е я влен и я, ко­
т ор ы е, ост авая сь тайной, давали ф и зи ­
чески ощ ути ть
свое п р и сут ст ви е к а ж ­
д ом у.
В 1 8 0 2 го д у по всей Е вропе прош ла
«вол н а зе м л ет р я сен и й » .
С ообщ ен и я
об эти х « п р ои сш естви ях
натур ы » печ атал и сь во в сех г а зет а х , как
п олитически е новости.
К акое-то н е д о б р о е п р ед ч ув ств и е вита­
л о н адо всем и , как б у д т о это зе м л е т р я ­
сен и е п р ед ск азы вал о вой н у, «и гол од , и
м ор».
1 7 августа п р ои зош л о зем л е т р я с е н и е
в Ш вей ц ари и . « Н еб о л ь ш о е зе м л е т р я с е ­
ние с п од зем н ы м ш у м ом ».
1 8 и 1 9 августа зе м л е т р я с е н и е
п ро­
и зош л о
в
Б ер н е. В сен т я б р е приш ли
и зв ест и я и з С тр асбур га.
«В ч ер аш н его числа, с 3 часов ут р а до
веч ер а, сочтены з д е с ь по м еньш ей м ер е
4 у д а р а зем л е т р я с е н и я , а нек оторы е соч ­
ли оны х и го р а зд о б о л е е » ,— с о о б щ а л о сь
в газет е.
З ем л е т р я с е н и я соп р ов ож д ал и сь « п о д ­
зем н ы м т р еск о м » .

В с е эти собы тия п ор аж ал и в о о б р а ж е­
ние им енн о тем , что сл ед ов ал и д р у г за
д р у го м , как б у д т о по какой-то общ ей
« ц еп и ».
«О сем сл уч ав ш ем ся столь часто в
теч ен и е н еск ольк и х дней происш ествии
Н а т у р ы ,— пиш ет г а з е т а ,— к отор ое д о л ­
ж но им еть к ак и е-нибудь и бл и ж ай ш и е
причины , кром е р авн оден ств и я и равнонощ ия, испы татели природы сообщ ат
нам уп ов ател ьн о свои за м еч а н и я ...»
П отом над зе м л е й прош ли грозы и
ливни.
2 9 августа « п од н я л ся и з В е зу в и я гу­
стой ды мны й тум ан; я вл ен и е,
к оторое
редко ост а ет ся б е з п осл ед ст в и й ...»
1 4 сен т ябр я сообщ ал и
из
Т риеста:
« К а за л о с ь , бу д т о в се стихии соеди н и ли сь
к п огубл ен и ю зд еш н его гор ода. С перва
п одн я л ась
ч резвы чайная б у р я , за нею
п осл едовал а п р естр аш н ая м олния, к ото­
р ая сверк ала почти б есп р ер ы в н о». А з а ­
тем начался «сильны й град с л и в н ем ».
« В о д а п однялась так вы соко, что текла
ручьям и по всем ул и ц ам , а в н и зм ен н ы х
м ест а х вливалась
в окош ки
д ом ов ».
«П ри чиненн ы й сим н ав одн ен и ем убы ток
дом ам , куп еч еск и м товарам , д р евесн ы м
п л одам , огородны м овощ ам и проч., есть
весьм а зн а т ен » .
П р ед ск а за т е л и ож и д ал и конца света в
сен т ябр е.
1 4 сен т ябр я зем л е т р я с е н и е сл уч и л ось
и в М оскве.
« С ев ер и ю г Е вр оп ы ,— о т м еч ал ось в
га зет е «М оск ов ск и е в е д о м о с т и » ,— почти
в одн о вр ем я ч резвы чай н о м ного п р ет ер ­
пел от страш ны х бур ь, каковы м м ало
видим пр и м ер ов в И ст ор и я х».
И вот что к азал ось особен н о стр ан ­
ным: « Н ед а в н о т ак ж е ц ел ы е страны , д о ­
се л е не п од в ер ж ен н ы е зем л ет р я сен и я м ,
п ри веден ы бы ли в ст р ах и т р еп ет н езап ным ощ у щ ен и ем он ы х».
П о сл ед н ее за м еч а н и е, конечно, отн о­
сится
к м оск ов ск ом у
зем л ет р я сен и ю
1 8 0 2 года. Оно н е было р а зр у ш и т ел ь ­
ным, но в н ем ви дели зн а м ен и е нового
тр евож н ого вр ем ен и . И м ол ва о нем д о л ­
го д е р ж а л а с ь в н а р о д е, вход и л а в се м е й ­
ны е предан и я.
В 1 8 3 4 го д у , п од вп еч атл ен и ем карти­
ны К. П. Б р ю л л ова «П о сл ед н и й ден ь
П ом п еи », н апи санной в И талии, П уш кин
начал о д у : « В е зу в и й зе в откры л — ды м
хл ы н ул к л убом — плам я / Ш ироко р а з ­
вилось, как боев о е зн а м я ...»
Но эт о бы ла д л я П уш кина не « з а е м ­
н а я » , а глубок о личная тем а.
Еще в
1 8 3 0 го д у в «П р о гр а м м е зап и сок » П уш ­
кин отм ети л н а р я д у с «первы м и впечат­
л ен и я м и » о со б у ю главу:
«Зем летрясе­
н и е» — как н ачало его эп охи и судьбы :
« Я в о зм у ж а л ср е д и печальны х б у р ь » .

Валентин

БЕРЕСТОВ

ПУШКИН РАССКАЗЫВАЕТ
О СВОЕМ ДЕТСТВЕ
Зачем жалеешь ты о потере за­
писок Байрона? Черт с ними! слава
Богу, что потеряны. Он исповедал­
ся в своих стихах невольно, ув­
леченный восторгом поэзии.
Пушкин — Вяземскому,
1825 г.
О своем д ет ств е П уш кин напи сал в
зап и ск ах, ун и ч тож ен н ы х посл е п о р а ж е­
ния дек абр и ст ов , соби р ал ся р а сск а за ть в
новы х зап и ск ах, п р огр ам м у которы х со ­
ставил (там нем ал о пунктов о д ет ст в е).
С п ер ан ск ом у обещ ал
со зд а т ь историю
своего вр ем ен и , то ест ь и сторию Р о сси и ,
как она п р ел ом и л ась в его собствен н ой
ж и зн и , начиная с р о ж д ен и я , а читателям
«О н еги н а» п осул и л , дож и в до « в есел о го
за к а т а » ,
написать «отм ен н о длинны й»
р ом ан , гд е н а м ер ев а л ся и зо б р а зи т ь « п р е ­
данья р у сск о го сем ей ст в а, лю бви плени­
тельны е сны и нравы наш ей стар и н ы ».
Но буквально в к аж д ом его к рупн ом со ­
чинении,
поэти ч еск ом ,
п р озаи ч еск ом ,
д р ам ати ч еск ом , в его л и р и к е,
статьях,
за м ет к а х и письм ах (да и в р и су н к а х )
не м огла не от р ази т ь ся треть его к орот­
кой ж и зн и — его м оск ов ск ое и п о д м о с­
ковное детств о.
« Р о ж д е н и е м о е » . Э то пункт его « П е р ­
вой програм м ы
за п и со к » .
Л ю боп ы тно,
что, пом огая П. В. Н ащ ок и н у в н апи са­
нии его зап и сок , П уш кин дваж д ы о б р а ­
щ ал ся о со б о к обстоятел ьствам р о ж д ен и я
д р у га и первы м вп ечатлени ям его ж и зн и ,
о которы х зн ал со слов Н ащ окина.
Е щ е р о ж д е н и е , о нем пом нили стары е
сл уги и сообщ и л и П уш кину. Д е д поэта
п о в ез б ер ем ен н у ю ж е н у в гости. « Д о р о ­
гой она п оч увствовала м уки. Д е д
мой
вел ел к у ч ер у остан ови ться, и она в ка­
р ет е р а зр еш и л а сь — чуть ли не моим от­
цом . Р од и л ь н и ц у п р и в езл и дом ой п о л у ­
м ер твую и п олож или на п остел ь р а зр я ­
ж ен н у ю и в бр и л л и ан тах».
Что-то в аж н ое, с т о я щ ее осо б о го у п ом и ­
нания, говори л ось и при р ож д ен и и поэта.
Что м ог он услы ш ать об этом ? У п рек ­
р асн ой к реолки, м атер и П уш кина,
р о­
д и л ся явный «потомсх- негров б е з о б р а з ­
н ы й », как н азвал себ я в ст и хах сам по­
эт. « П осм от р и т е, вед ь это н астоящ и й
а р а б ч и к » ,— вы рвалось
как-то у И . И.
Д м и тр и ева при в згл я д е
на
П уш кинар ебен к а. «П о крайн ей м е р е отли ч усь тем
и не б у д у р я б ч и к » ,— ответил тот р я бо­
ватом у п оэт у. Это «ар абч и к » м огло быть
ск азан о и при р ож д ен и и П уш кина.
В черновике «Ц ы ган » бегл ец и з вы с­
ш его общ ест в а над лю лькой своего но­
в ор ож ден н ого сы на, полуц ы ган ен к а, р а ­
дуется:

Безмолвны здесь предрассуждения
И нет их раннего гоненья
Над вольной люлькою твоей.
Зн ач и т, р о д и сь такой р еб ен о к не
в
т а б о р е, а в бар ск ой у с а д ь б е , и п р ед р а с­
су ж д е н и я не стали бы безм ол вствов ать .
«К ри к п р ед р а с с у ж д е н и я ж а д н ы й » , «крик
п р ед р а ссу ж д ен и я х л а д н ы й » ,— поэт ищ ет
точн ое о п р ед ел ен и е т ом у, что было ска­
за н о н ад д р у го й к олы белью , н ад други м
м л ад ен ц ем необы чн ой внеш ности:

Твоей улыбки средь степей
Не встретит смех предрассуждения.
И нет безумного презренья
Над вольной люлькою твоей.
В и д и м о, П уш кин в д ет ств е услы ш ал о
чем-то п одобн ом от сл уг, и это п отр яс­
ло его. В 1 8 3 1 го д у в за м ет к е о Д ел о р м е
П уш кин привел его стихи на р о ж д ен и е
сы на у В иктора Гюго: «Э то ещ е
один
мальчик; небо д аровало его вам. П р ек ­
р асн ого, св еж его , р ад ост н о у л ы баю щ его­
ся эт ой горькой ж и зн и » . Н ичего п о х о ж е ­
го на « с м е х п р е д р а с с у ж д е н ь я » , на « б е ­
зу м н о е
п р езр ен ь е» в ответ на п ер в ую
ул ы бк у м л ад ен ц а.
Р ож дение
столь
зн ач и тель н о
для
П уш кина е щ е и тем , что эт о вклю чение
чел овек а в историю . П оэт появился на
свет при П авле I и, по р а сск а за м в зр о с ­
лы х, усп ел н е угод и ть и м п ер ат ор у, з а ­
стави вш ем у няньку снять с н епон ятли­
вого м алы ш а к а р т у з. А пуш кинский стих
« Д н ей А л ек сан д р ов ы х п р ек р асн ое н ача­
л о» м ож н о отн ести не только к А л ек ­
са н д р у I, в оц ар и вш ем уся в сам ом н ачале
X IX век а, но и к с а м о м у
А л ек са н д р у
П уш кину. Н ав ер н ое, д л я поэта важ ны м
бы ло и то, что в 1 8 0 1 год у, ч е р е з пол­
тор а года п осл е его р о ж д ен и я , р од и л ся
новый, X IX век.
В м есте
с
п и сателем -пуш к инистом
И. А . Н овиковы м , автором «П уш к и н а в
и згн ан и и », дади м волю ф ан тази и . А для
этого п олож им п ер ед собой р еп р од ук ц и ю
м ини атю рн ого пор тр ета П уш кина-м ладенца,
п одар ен н ого
М оск ов ск ом у
м у зе ю
А . С. П уш кина ар ти стом В . С. Я к утом .
Е сли верить Н овикову, то в сем ь е П уш ­
кины х бы ла такая л еген д а . В стр еч ал и
с р а з у Н овы й год и новый век. Н очной
ш ум р а зб у д и л м алы ш а, и он в сам ую
т о р ж еств ен н у ю м и н у т у возник на п ороге
п е р е д гостям и. Бы л он таким ж е , как
на м иниатю ре: ры ж еваты е волосы , б л е­
стящ и е глаза, р убаш он к а с кр уж евн ы м
воротом сп о л зл а на плечо. И его мать
Н а д е ж д а О сиповна п р ед л о ж и л а гостям
пол ю боваться на ч еловек а нового ст о л е ­
тия. Н е в пам ять л и о б этом собы тии она

и зак а за л а его портрет? И не д ум ал ли
ху д о ж н и к о см ен е веков, дав справа от
р ебен к а тем ны й, ночной, а слева го л у ­
бой и розовы й ф он? Н е за р я ли это но­
вого века?
В р я д ли х у д о ж н и к м ог р азгл я д ет ь в
д в ухл ет н ем м алы ш е гения. Х отя им енно
в этом в о зр а ст е, как док азал К. И. Ч у ­
ковский в «О т д в у х до п яти », мы все
до единого — гениальны е и ссл едовател и
язы ка и поклонники п оэзи и . «Я лирны х
зв ук ов н асл а ж д ен ь е м л ад ен ц ем чув ств о­
вать у м е л » ,— ск азал П уш кин. С лова его
м ож н о отн ести ко всем
м алы ш ам;
но
лю ди подр астаю т и забы ваю т о б этом , а
П уш кин не забы л .
П ункт «П ер в ы е в п еч атл ен и я». « Я на­
чинаю помнить себ я с сам ого н еж н ого
м л а д е н ч е с т в а » ,— главка м огла бы начи­
наться сл овам и гер оя « Р у с с к о г о П елам а » . П ервы е вп ечатлени я поэта нам и з­
вестны , словно мы читали ун и ч тож ен н ы е
запи ски. М алы ш в колы бели. М ам уш ка,
« в е с е л а я ст ар уш к а» «в ш уш ун е, в боль­
ш их очках и с р езв ою гр ем уш к ой » (« Н а ­
п ерсни ца волш ебной ст ар и н ы »). Она ж е
«в чепц е, в старинном о д ея н ь е» (« С о н » ).
« Д у х о в м олитвой у к л о н я » , она ш епчет
е м у о м ер т в ец ах (не сю ж ет ли «У т оп ­
л ен н и к а » ? ), о подвигах Вовы . Тот при­
ж а л ся под о д е я л о м , не ш ел о х н ет ся от
у ж а с а . На всю ж и зн ь
зап ом и н ает
он
« п о д о б р а зо м простой ночник из глины »,
глубок и е м орщ ины стар уш к и , ее « д л и н ­
ный рот, гд е зу б а два ст уч ал о» при сл а ­
бом свете лам п адк и . Н а « л о ж е р о з» с л е­
тали сь р озов ы е ви дения м л ад ен ч ест в а, а
с ними «л и хи е П олканы и Д о б р ы н и » , ге­
рои р у сск и х ск азок .
« И в вы м ы слах н оси л ся юный
ум ».
Э то свой ство ум а он сохранил: « Н а д вы­
м ы слом сл еза м и
о б о л ь ю сь » ...
Т вор ч е­
ск ое сост оян и е, в д охн овен и е, охваты ваю ­
щ е е к аж дого м л ад ен ц а в его и грах и во
встр еч ах с песням и и ск азк ам и , П уш кин
зап ом н и л ,
оцени л и п ронес ч е р е з всю
ж и зн ь. А ст а р у ш к у в больш и х очках и
в ш уш ун е н азвал своей м у зо ю , остави в­
ш ею м еж п ел ен за в о р о ж ен н у ю сви рель.
Таким о б р а зо м , первы м и своим и в д о х ­
новениям и поэт сч и тает не стихи, а про­
н оси вш и еся в его
созн ан и и
м л а д ен ч е­
ские ви дения. П омнить их, поним ать их
зн ач ен и е — это ч удо сам оп озн ан и я . В се
д л я поэта начи налось с них. Д а ж е «О н е­
гин». В от черновик I главы:

И детства милые виденья
В vcтaлoм, томном вдохновеньи.
Волнуясь, легкою толпой
Несутся над моей главой.
То ж е в ст и хах « В о зр о ж д е н и е » . О ж и­
вает душ а, и сч езаю т « з а б л у ж д е н ь я » , и
«возн и к аю т в ней ви денья п ервон ач ал ь­
ны х чисты х д н ей » . К акие ж е? Д а те ж е
сам ы е, что и в п рологе к « Р у с л а н у
и
Л ю д м и л е » , где « л е с и дол видений пол­
ны ». В сп ом и н ая р ан н ее дет ств о, поэт
в о зв р а щ а ет ся т ак ж е и к св оей
детской
в ер е, к глиняной л ам п ад к е под о б р а зо м ,
к м олитвам няни, отгон яю щ ей неч и стую

си л у, а потом и к гр езам
о ж и зн и
и
см ер ти , когда,
«надеж дой
сл адостн ой
м л аден ч еск и ды ш а», он верил в гр я д у ­
щ ее в оск р есен и е.
Г лавное вп ечатлени е м л ад ен ч ества —
счастье;
р азр озн ен н ы е
воспом инания
раннего детств а — зол от ой зап ас поэта.
Это « у т р о дней зл а т ы х » , это
«две-три
весн ы », когда п оэт м л ад ен ц ем «сч астл и в
был, не пони м ая сч аст ья », это «краткий
путь, усы панны й цветам и, которы м
я
так в есел о п р от ек », это ничем не ст е с ­
ненн ое общ ен и е с «богиням и п есн оп ен и й »,
которы е
«ещ е
в м л а д ен ч еск у ю гр удь
влияли иск р у вдохн овен ья и тайны й у к а ­
зал и п уть». « Н а сл абом у т р е дней зл а ­
ты х» м у за « о сен и л а » б у д у щ ег о
поэта,
когда, «горним светом о за р я с ь , влетала
в ск р ом н у
кел ью »
и «ч уть ды ш ала,
п рек лон ясь н ад детск ой к ол ы бел ью ».

С какою тихою красою
Минуты детства протекли;
Хвала, о боги, вам! вы мощною рукою
От ярых гроз мирских невинность
отвели.
К то ж е те в зр о сл ы е, к оторы е, сл е д у я
бож ест в ен н ой воле, отвели ж и зн ь б у д у ­
щ его поэта «от яры х гр оз м и р ск и х»? Это
бы ли не только бабуш к а Г аннибал, мать
Н а д еж д ы О сиповны , и бабуш к а Ч и чери ­
на, тетка С ер гея Л ьвовича; дядю ш ка В а ­
силий Л ьвович П уш кин, которы й п л ем я н ­
ника «с м у за м и с о св а т а л » , и д я д я П етр
Л ьвович, чья см ер т ь , с у д я по пи сьм у п о­
эта к Д ел ьв и гу, бы ла для П уш кина бол ь ­
шим горем ; н е только м ам уш ки и А рина
Р оди он овн а. В оп р ек и р асп ростран ен н ы м
п р ед ставл ен и я м сл ова бл агод ар н ости м о­
ж н о и н уж н о отн ести и к р оди теля м
П уш кина.
Его м иновали н есч асти я и утраты , ко­
торы е так потрясал и детств о отца поэта
и его м атери. « В сем ей ствен н ой ж и зн и
п р ад ед м ой Ганнибал так ж е был н есч а­
стлив, как и п р а д ед мой П у ш к и н » ,— со ­
о б щ ает поэт в « Н ач ал е автоби огр аф и и ».
То ж е и с бабкам и. М ать С ер гея Л ьво­
вича «довол ь н о н ат ер п ел ась» от своего
м у ж а Льва А л ек сан д р ови ч а. А первая
ж ен а д ед а « у м е р л а на со л о м е,
зак л ю ­
ченная им в дом аш ню ю т ю р ьм у за м ни­
м ую или н аст оя щ ую ее св я зь с ф р а н ц у ­
зо м , бы вш им уч и т ел ем его д ет ей , и ко­
торого он весьм а ф еод ал ь н о повесил на
в о р от ах». Что ж е до его бабки М арии
А лек сеев н ы
П уш киной
и д е д а Осипа
А бр ам ови ч а Г аннибала, то « и сей брак
был н есчастлив. Р ев н ост ь ж ен ы и н еп о­
стоян ство м у ж а были причиною н е у д о ­
вольствий и ссо р , которы е кончались р а з ­
во д о м » . Н ичего подобного не бы ло
во
вполне благоп олуч н ом браке
р од и т ел ей
П уш кина. И эт о , как признал сам п оэт,
н ем ало знач ило в его ж и зн и .
С транн ая вещ ь! Н икто не ищ ет р о д и ­
т елей
поэтов
в сти хах Б араты нск ого,
Т ю тчева, не говоря у ж е о К ры лове
и
Д ер ж а в и н е. И н ое д ел о — П уш кин; его и
сам ого ф и гур ы отца и м атер и сильно

притягивали: он вообр аж ал их м ол оды ­
ми, ещ е до своего р ож д ен и я , соби р ал ся
р а сск азать в зап и ск ах и про
уч и тел ей
отца, и про р од и т ел ь ск ую св ад ь бу. С удя
по п рограм м е зап и сок , его интер есовал и
и «О тец и д я д я в гвар ди и », и « И х ли ­
тер атур н ы е зн а к ом ств а», и то как «О тец
вы ходит в отстав к у и е д е т в М оск в у».
К онечно ж е , все это он
зн ал
п р еж д е
всего по р а сск азам р од и т ел ей , в которы х
искал ^и н аходи л истоки счастливой с е ­
м ейной лю бви и своей свободы «от яры х
гр о з м и р ск и х», так и зм уч и вш и х стар ш ее
пок ол ен и е его родны х.
Д уш а
П уш кина
при эти х р а с с к а за х
легк о п ер ел ет ал а ч ер т у р ож д ен и я . «Ты
не м ож еш ь в о о б р а зи т ь ,— ск азан о в « Р о ­
м ан е в п и с ь м а х » ,— как странно читать
в 1 8 2 9 год у р ом ан , писанны й в 1 7 7 5 -м .
К а ж ет ся , будто из своей гостиной входим
мы в стар и н н ую за л у , оби т ую ш тоф ом ,
сад и м ся в атласн ы е пуховы е к р есл а, ви­
дим вок руг себ я странны е платья, о д н а ­
ко и зн ак ом ы е ли ц а, и у зн а е м в них н а­
ш их дя дю ш ек , бабуш ек , но п о м о л о д ев ­
ш им и». Он и тут был как д ом а, р я дом с
близки м и. Он как бы бл агод ар и т р о д и т е­
лей в « М о ей р од осл ов н ой » за п о д а р ен ­
ны х е м у предков.
В с ю д у ж д а л а его
« сем ь я
родная».
А л ек са н д р Н евский? Н о вед ь е м у сл уж и л
предок Р а д ш а своею «м ы ш ц ей бран н ой ».
(Т еп ерь мы зн аем о П уш кине
больш е,
чем он сам: Н евский был в ч исле
его
прям ы х п р ед к ов .) В р ем ен а Б ор и са Го­
д ун ов а? В от тогдаш ний П уш кин б е с е д у ­
ет с С ам озван ц ем . П етр П ервы й? Р яд ом
с ним и тот п р а д ед поэта по отцовской
линии, что не поладил с ц ар ем и «бы л
за то п овеш ен и м », и л ю би м ец
царя,
арап П етра В ели к ого.

Упрямства дух нам всем подгадил.
В сем — знач ит и от ц у, и д я д е-п о эт у ,
это скры тое уп ом и н ан и е о них. А п оч ем у
в «М оей р од осл ов н ой » прям о не гово­
ри тся об отц е поэта? У И брагим а Ган­
н ибала, к ром е п рочего, бы ла
и такая
засл уга:

И был отец он Ганнибала.
Пред кем средь чесменских пучин
Громада кораблей вспылала
И пал впервые Наварин.
При восш ествии на престол Е к атер и ­
ны II д е д п оэта о ст ал ся верен ее св ер г­
н у т ом у суп р угу:

Попали в честь тогда Орловы.
А дед мой в крепость, в карантин.
И присмирел мой род суровый,
И я родился мещанин.
Д ед а — в к р епость, внука — в ссы л к у.
О ком это «п р и см и р ел » ? О б отце!
Но
ск азан о б е з о с у ж д е н и я . С м ягчились нра­
вы. Ц и вилизованная сем ь я , м у ж и ж ен а
л ю бят д р уг д р уга.
А
как м аленький
П уш кин от н оси л ся к р оди теля м ? М ож ет,
как л ю би м ая им Татьяна: «О н а л аск ать­
ся не у м ел а к от ц у, ни к м ат еои св оей ».
З а т о П уш кин ум ел р ассп раш и вать р о д и ­
телей , сл уш ать разговоры взрослы х: в

л ю бое врем я за х о д и л в отцовский каби­
нет, д а ж е веч ер ом , со свеч ой , и читал
лю бы е
книги. («П р ощ ай т е, д р у зь я !» —
ск а ж ет ум и раю щ и й поэт книгам своей
библиотеки. М ногие и з них
были
его
д р у зь я м и с д ет ст в а .) С луш ать бесед ы
взр осл ы х, их стихи ем у п озв ол ял ось не
только дом а, но и в гостя х у д р у зе й ...
В д о м е Б утур л и н ы х п оэт-м оряк в о згл а ­
ш ает:

И этот кортик.
И этот чертик!
М алы ш , пристроивш ийся м олча к ком ­
пании взр осл ы х, на сей р а з н е в ы д ер ж и ­
вает и хохоч ет . М ать д ел а ет е м у
зн ак
уйти. А учены й ф р а н ц у з Ж и л л е п ож и ­
м ает е м у руку: « Ч у д н о е дитя! Как
он
рано начал все поним ать!» В от ключ к
д ет ст в у П уш кина.
Не
всякий р ебен ок стан ет по своей
о х от е си деть со взр ослы м и , не вся к ом у
это и позволят.
Р од и тел и ж е р ад овал и сь его светским
и н тересам : « В
сам ом
м л а д е н ч е с т в е ,—
всп ом инает
от ец
п о э т а ,— о н
п ок азал
бол ьш ое у в а ж ен и е к п и сател ям . Н е и м ея
ш ести л ет, он у ж е пони м ал, что Н иколай
М и х < а й л о в и ч > К ар ам зи н — не то, что
д р уги е. О дним веч ер ом Н. М. был у м еня,
си д ел дол го, но в се врем я
А л ек сан д р ,
си дя против н его, в сл уш и в ал ся
в его
р азговор ы и не спуск ал с него
гл аз».
К онечн о, П уш кин зн ал н а и зу ст ь и стихи
К ар ам зи н а, и басни И. И. Д м и т р и ева. Н о
попроси его р од и т ел и проч есть К ар ам зи ­
ну или Д м и т р и ев у стихи и х или свои с о б ­
ственны е (у ж е л ет восьм и П уш кин писал
стихи п о-ф р ан ц узск и ), прояви
Н а д еж д а
О сиповна и С ер гей Л ьвович вполне по­
нятное р од и т ел ь ск ое
тщ есл ав и е,
и у
Р осси и не было бы великого поэта.
Э той пош лости в его д ет ств е не бы ло,
но она п р есл ед ов ал а поэта в зр ел ы е го­
ды. Ч арский в «Е ги п етск и х н о ч а х » , по
м нени ю д р у зе й п оэта, верны й
с
него
слепок: « З а д у м а е т с я ли он о р а сст р о ен ­
ных свои х д ел а х , о б ол езн и м илого е м у
ч ел овек а, тотчас пош лая улы бка соп р о­
в о ж д а ет пош лое восклицание: верн о, чтон и будь сочин яете! В лю би тся ли? — кра­
сави ца его п ок уп ает с е б е альбом в А н г­
л ийском м а гази н е и ж д е т у ж е эл еги и ».
По св и д етел ь ств у совр ем ен н и к а, в д ет ст ­
ве у П уш кина был сл уч ай , когда м ал ь ­
чика ок руж и л и
бары ш ни с альбом ам и ,
п р и в едя его в см я тен и е. Н е об этом ли
сл у ч а е вспом инал и сам поэт?

Вы пишете стишки;
Увидеть их нельзя ли?
Вы в них изображали,
Конечно, ручейки,
Конечно, василечек
Иль тихий вечерочек,
И рощи, и цветки.
З н ал и бы они, что м альчик п а р од и р о­
вал В о л ь т ер а, сочин яя ирои к ом и ч еск ую
п о эм у « Т о л и а д а » про вой н у карликов и
карлиц! Н ев озм ож н о п р едставить его в
роли того мальчиш ки, о котором д у м а ет
с уж асом
гер ой «Е ги п етск и х
ночей»:
« П р и ед ет ли он к ч ел ов ек у, почти с ним

н езн а к о м о м у , поговорить о важ н ом д ел е,
тот у ж кличет своего сы нка и заст авл я ет
читать стихи такого-то:
и
мальчиш ка
у гощ ает сти хотв ор ц а его ж е и зу р о д о в а н ­
ными ст и хам и », С колько ж е сти хотв ор ­
цев бы вало у р од и т ел ей П уш кина! В о с ­
питы вая в м альчике светск ого чел овек а,
р оди тели вольно или невольно у бер егл и
его от пош лости, к оторая м огла п огу­
бить его как поэта.
Он всю ж и зн ь помнил свои детск и е
ч увства, хран и л и, говоря его сл овам и ,
л ел ея л их в себ е. П уш кин с дет ств а по­
л ю би л ск ул ь п тур у. Он как бы со зд ав ал
ее о бр азы , сочин яя надпи си д а ж е к н е­
су щ ест в у ю щ и м статуя м . Э то был р одн ой
для него мир:

Вот исподлобья глядит, дуя в цевницу, сатир.
Здесь начинатель Барклай, а здесь
совершитель Кутузов.
Тут Аполлон — идеал, там Ниобея — печаль.
С тихи « В нач ал е ж и зн и ш колу помню
я» ск о р ее всего связаны с пунктом « Ю с у ­
пов
са д »
в п р огр ам м е ненап исанны х
зап и сок . «В ел и к ол еп н ы й м рак
ч уж ого
с а д а » ... Зн ач и т, свой был где-то рядом ,
там
ж е,
«у
Х аритон ья в п ер еу л к е» .
В Ю суп овом с а д у он впервы е испы тал
«сл ад к и й ст р а х » и « с л е зы вдохн овен ья»
п ер ед
статуя м и . И полю бил
на
всю
ж и зн ь это состоян и е. Н ичего
л учш его
для него не было в м и р е, чем счастье
«зам и р ат ь в в остор ге ум и л ен ь я » п ер ед
п р ои звед ен и я м и и ск усства.
« Х о л о д б еж ал по м не и к удр и поды ­
м а л » ... К удр явы й м осковский
мальчик
со зн ав ал , что в ст а т у я х воплощ ены н ев е­
дом ы е, н ед ет ск и е
ч увства, какие ем у
н еи зб еж н о п р и д ет ся испы тать. Его том и­
ли п р едч ув ств и я , « б езв ест н ы х н а с л а ж д е ­
ний тем ны й го л о д » . Он д а ж е уст ав ал от
н еп ости ж и м ости б у д у щ е й в зр осл ой ж и з ­
ни. Его охваты вали при м ы сли об этом
«ун ы н и е и л е н ь » , и « с р е д ь отрок ов» он
«м ол ч а целы й день броди л
угр ю м ы й »,
напрасн о пы таясь р а зга д а ть «печать не­
дви ж ны х д у м » на н езн ак ом ы х е щ е ем у
л и к ах м рам ор н ы х м уж ч и н
и ж ен щ и н .
(П о зд н е е о д н и х лиш ь им ен богов и гер о ­
ев, каким п освящ ен ы ст атуи , стан ет ем у
д остаточ н о, чтобы понять, зач ем им эти
«м р ам ор н ы е цир к ули и лиры , м ечи и
свитки
в м р ам ор н ы х р ук ах, на главах
лавры , на п л еч ах п о р ф и р ы » .) А д ве силь­
н ее в сего п ор ази вш и х его статуи к а за ­
лись м альч ику
бесам и ,
искуш авш им и
его.
В 1 8 3 6 го д у , з а год до см ер ти , ср ед и
«м ол ч ал и вы х
кум и р ов»
на вы ставках
о к а ж у т с я о б р а зы его д етств а, к рестьян ­
ск и е ю нош и. Он о т н есся к ним как к
античны м ст атуя м , обл ек и х д ви ж ен и я в
античны й стихотворны й р а зм е р , п ож ел ал
п од р уж и т ь « И гр аю щ его
в свай к у»
с
« Д и ск о б о л о м » М ирона. А п ер ед «И гр а ю ­
щ им в бабки» чуть не р азд в и н ул толп у
зри тел ей : « В о т у ж п р и ц ели лся ». И « м о л ­
чаливы й к ум и р » заговор и л по-русски:
...прочь! раздайся, народ любопытный,
Врозь расступись; не мешай русской удалой

игре.

В от так ж е и он играл в д ет ств е
с
дворовы м и м альчиш кам и, с крестьян ск и ­
ми детьм и.

По сти хам П уш кина восстан ав ли вает­
ся и такой драм ати ч еск и й эп и зо д м ла­
д ен ч ест в а,
когда он, наивны й и бесп о ­
м ощ ны й, не поним ал простой вещ и: бар ­
чук м ог бы остан ови ть ж ест о к у ю игру.
Н о он лиш ь н абл ю дал ее;
всю ж и зн ь
м ы сль
об этом ж гл а и хмучала поэта.
Я вп ервы е п од ум ал об этом , вникая
в
сти хи « Н е дай м не Б ог сойти с у м а»:

Посадят на цепь дурака
И за решетку, как зверка.
Дразнить тебя придут.
О тк уда взя л ся эт от « зв е р о к » , с каким
о т ож д еств и л с еб я поэт? О твет в «К ап и ­
танской д о ч к е» , в эп и зо д е пытки
баш ­
кирца: «О н огляды вался во все стороны ,
как зв ер ок , пойм анны й д ет ь м и » .
И
в
проклятии Г асуба и з н еокон ченной п оэ­
мы «Т ази т »:

Чтоб дети русских деревень
Тебя веревкою поймали
И как волчонка затерзали.
В с е эт о осн ован о
на
воспом инании
ран н его детства и м ож ет им еть отн ош е­
ние л ибо к п ун к ту «П ер в ы е непри ятно­
ст и », л ибо к пунк ту «М ои неприятны е
восп ом инания». К огда с волкам и, за т р а в ­
л енны м и и травим ы м и, сравн ивали себ я
А х м атов а, П астер н ак , Е сенин, Ц ветаева,
В ы соцкий, то и тут их п р ед ш ествен н и ­
ком был П уш кин, чувствовавш ий
себя
вр ем ен ам и , как затр авл ен н ы й до см ерти
волчонок и з З а х а р о в а .
О тзвуки детств а есть д а ж е в сон ете
« П о э т у » . Д о в о л ен ли он своим т р удом ?

Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет
твой треножник.
Мы ви дели , какой страш ной
быть эта « д ет ск ая р е зв о ст ь » .

м ож ет

В том ж е сон ет е читаем про
поэта:
«Т ы ц ар ь ». К огда П уш кин впервы е и с­
пы тал эт о ч увство, ощ ути л себ я б у д у ­
щ им « ц а р ем » ? Т о ж е в м оск овск ом д ет ­
стве, поднявш и сь 4на колокольню И вана
В ел и к ого. Это п ер еж и в ан и е он подарил
Гриш ке
О трепьеву: « в се тот ж е с о н » ,
которы й м ятеж н ы й м он ах видит по н е­
ск ол ьк у р а з в ночь:

Мне снилося, что лестница крутая
Меня вела на башню; с высоты
Мне виделась Москва, что муравейник;
Внизу народ на площади кипел...
В поиск ах вп ечатлени й дет ств а в про­
и зв ед ен и я х П уш кина я, к св о е м у у д и в ­
л ен и ю , о б н а р у ж и л «п р оговор к и », п о з­
воляю щ и е раскры ть с о д е р ж а н и е
таких
пунктов програм м ы автоби огр аф и ч еск и х
зап и сок , как «С м ер ть Н и к ол ая», а « Р а н ­
ню ю лю бовь» и « Н ест ер п и м о е
сост оя ­

ние» сд ел а л д а ж е отдельны м и главками
в своей кни ж ке « Р а н н я я лю бовь П уш ки­
на»
(и зд ател ь ств о
«П равда»,
1 9 8 9 ).
С реди рисунк ов П уш кина я о бн ар уж и л
для себя не только м альчика с к у б а р ем ,
м ол од ы е лица л ю д ей , которы е к зр ел ы м
годам п оэта стали стары м и. Н а ч ер н о­
вике «Е ги п етск и х н очей » я ув и д ел как
бы в сви те К леопатры или в ч исле у ч а ст ­
ниц конц ерта
им п р ови затор а
портрет
ж ен щ и н ы с пуш кинским и чертам и л ица,
портрет сестр ы п оэта О. С. П авлищ евой
и д а ж е портреты м атер и поэта и его
м аленького
сы на Саш ки, единствен ны й
пор тр ет м л аден ц а
во
всем
н асл еди и
П уш кина. А в н есо о б р а зн о й ф и гу р е
с

пуш кинским и ч ертам и , ок азав ш ей ся
в
черновике «О н еги н а» р я дом со строчк а­
ми о няне и о д е т с т в е , я у зн а л его авто­
п ортрет — каким он помнил себя в вось­
м и лети ем в о зр а сте.
П о л ь зу я сь тем м ет од ом , какой П уш ­
кин п р ед л ож и л В я зе м с к о м у д л я и с с л е д о ­
вания би ограф ии Б ай р он а,
мы
м ож ем
откры ть в п ервой трети ж и зн и П уш кина
и в е е в о зд ей ств и и на остальн ы е две
тр ети ещ е очень м н огое. Н ет никакой
бед ы , что ины е пуш кинисты д а ж е счита­
ли п оэта «ч ел овек ом б е з д ет ств а » . Они
оставили э т у т ем у б у д ущ и м и ссл ед о в а ­
телям .

М. А. Ц Я В Л О В С К И Й

ИЗ НЕИЗДАННОГО
П у ш к и н и М о ск ва
«П уш к и н » и «М осква»!
Н ем н ого н ай д ет ся в р у сск о м я зы к е
соч етан и й д в у х сл ов, котор ы е вы зы вали
бы у н ас такие гл у б о к и е, знач и тельн ы е
и в ол н ую щ и е мы сли и чув ств а, как эти
д ва сл ова, сим волы н аш ей славы , н аш ей
го р д о ст и ...

Москва... как много в этом звуке
ля сердца русского слилось!
ак много в нем отозвалось! —
ск азал великий поэт о велик ом г о р о ­
д е н аш ей родины . Т еп ер ь мы м о ж ем эти
за м еч ател ь н ы е по своей вы р ази тел ь н о­
сти сл ова отн ести и к с а м о м у п оэту.
Т ем а «П уш к и н и М оск ва» — не т оль ­
ко тем а п уш к и н овед ч еск ая или, ш и р е ,—
л и т ер а т у р о в ед ч еск а я , эт о — тем а б о л ь ­
ш ой зн ач и м ости и стории наш ей к ул ь ­
туры .
Ни в какой м ер е н е н а м ер ев а я сь и с­
черпать э т у т ем у , я п остар аю сь в от­
в ед ен н о е м не врем я вк ратце напом нить
о том , что м не п р ед ст а в л я ет ся н а и б о л ее
сущ ест в ен н ы м и з о т н о ся щ его ся к ней.
П уш кины , п редк и п оэта по пр ям ой л и ­
нии, вы ходц ы , в ер оя тн о, и з Н ов гор одск ой
обл асти , м огут считаться стары м и м о­
сквичам и. П о край н ей м е р е сем ь их п о ­
к ол ен и й с конца X V I века ж и л и в М о­
ск в е, в л а д е я з д е с ь уса д ь б а м и .
При д е д е п оэта р од П уш кины х дости г
ап огея св оего бл агоп ол уч и я . П о с в и д е ­
тельству отца п оэта, Л ев А л ек сан д р ов и ч
( 1 7 2 3 — 1 7 9 0 ) , в л а д ел ец т р ех ты сяч к р е­
постны х д у ш , «ж и л п остоян н о в М оскве
больш и м откры ты м дом ом и и м ел р о д ­
ственны е и д р у ж е с к и е свя зи с зн а т н ей ­
ш ими ф ам и л и ям и Р осси й ск о й и м п ер и и ».
С конца X V III ст ол ет и я М осква при­
н и м ает тот н еобы к н овен н о св оеобр азн ы й

обли к , п р и хотл и во совм ещ аю щ и й в с е б е
черты ев р оп еи зм а и ази атч и н ы , которы й
н е бы л у т р ач ен ею , п о ж а л у й , д о Ок­
тябрьск ой револю ц и и и которы й так ки­
д а л с я в гл а за и н ост р ан ц ам , н е б е з
осн ован и я ви девш им в М оск ве п р ообр аз
в сей Р о сси и .
Н ачиная с 1 7 8 0 -х год ов, соперни чая
д р у г п ер ед д р у г о м , стр оят б а р е в этом
бол ьш ом « д е р е в е н с к о м » г о р о д е вел и к о­
л епны е д ом а-дв ор ц ы . «С тол и ц а р о сси й ­
ского д в о р я н ст в а » , как н азв ал М оскву
е щ е К ар ам зи н , « д о п о ж а р н а я »
М осква
п р ев р ащ ается в огр ом н ое с о ед и н ен и е
бар ск и х у с а д е б , м он асты р ей , ц ер к в ей ,
с л о б о д и п уст оп ор ож н ы х уч астк ов.
С ч исто
д ер ев ен ск и м и
уд обст в ам и
стр ои л и сь и уст р аи в ал и сь на п ри вол ьн ое
ж и т ье в « п ер в о п р есто л ь н о й » дв ор я н е.
Э то бы л их го р о д , здесь они чувствовали
себ я д ом а. Сюда о т ъ е зж а л и на покой,
« в еч ер ел и » при Е к атер и н е II вел ь м ож и в
отставк е, здесь ж е сел и л и сь и так часто
п оп адавш и е в н ем и л ость при П авле чи­
новны е и нечи новны е двор я н е.
«М оск ва — эт о в н утр ен н и е покои Р о с ­
с и и » ,— ск азал
о ст р о у м ец
В я зем ск и й .
И м ен н о « п ок ои », м ест о , гд е покоятся,
отды хаю т. « В М оскве отды хаю т, в д р у ­
гих гор од ах т р у д я т с я » ,— пи сал Б атю ш ­
ков в 1 8 1 0 год у.
С плоченны е общ и м и классовы м и и н те­
р есам и , одинаковы м и вк усам и , в згл я д а ­
м и, о б р а зо м ж и зн и , м оск ов ск и е б а р е ж и ­
ли как бы одн ой бол ьш ой сем ь ей — так
тесны бы ли отн ош ен и я их м е ж д у собой .
Б е зза б о т н о и п р а зд н о ж и л а эта сем ь я .
В ней п остоян н о, и зо дн я в ден ь , и з мем яца в м еся ц , и з года в го д , м ож н о ск а ­
зать , сп равляли п р азд н и к . О беды , у ж и ­
ны, бал ы , веч ер а с танцам и и б е з тан­
цев, спектакли (в п о сл ед н и е годы X V III
века в М оскве бы ло б о л е е двад ц ати ча­

стны х
т еа т р о в ), м аск ар ад ы , к а р у сел и ,
гуля н ь я в собст в ен н ы х с а д а х , на П р е с ­
н ен ск и х п р у д а х (в то вр ем я л ю би м ое
м ест о гулян и й м оск в и ч ей ), б ег а и т. д .
и т. д . — в се эт о н е « м е ж д у п р оч и м », не
« от д ы х от р а бот » и н е « и с к л ю ч ен и е» , эт о
о б ы д ен н ое, п ов сед н ев н о е, гл ав н ое, эт о ,
есл и хот и те, « д е л о » , во всяком с л у ч а е ,
обы ч н ое « за н я т и е » огр ом н ого бол ьш и н ­
ства м оск ви чей -дворян того вр ем ен и .
Н о бы л в этой толп е б е з устал и в е с е ­
л ящ и хся т у н ея д ц е в , каки х-то взр осл ы х
д ет ей круг л ю д ей , для к оторы х л и т ер а ­
тур а, и ск усст в о, ф и л о со ф и я , н аук а у ж е
п ер ест ав ал и бы ть за б а в о й , п рихотью и
д ел а л и сь б о л е е или м ен ее се р ь е зн о ю
п от р ебн ост ью д у х а
М ен ее чем за д ес я т ь л ет д о р ож д ен и я
П уш кина бы ла н аси л ь ств ен н о обор ван а
Е к атер и н ой И за м еч а тел ь н а я д е я т е л ь ­
ность Н овикова и его д р у з е й , но с е м е н а ,
п осея н н ы е этим и духовн ы м и отцам и р у с ­
ской и н тел л и ген ц и и , не за гл о х л и и д ал и
ростки. Д ея т ел ь н о ст ь
К ар ам зи н а
как
ж у р н а л и ст а , и зд а т е л я и д а ж е как и ст о ­
рика в и зв ест н о м отн ош ен и и я в л я ет ся
п р о д о л ж ен и ем д ея т ел ь н о ст и
Н овикова.
Т ак овой ж е бы л а к д ея т ел ь н о ст ь п р и я т е­
ля К ар ам зи н а П латона П етрови ча Б е к е ­
това, осн ов авш его в М оск ве в 1 8 0 1 г о д у
за м еч а т ел ь н у ю ти п огр аф и ю , и з к оторой
выш ли р ед ак ти р ован н ы е сам и м Б е к е т о ­
вым и зд ан и я соч и н ен и й Х ер а ск о в а , Р а ­
д и щ ев а , Б огдан ови ч а, Г н еди ч а, Ж у к о в ­
ского.
В ообщ е
с
н ач ал ом
ц арствования
А л ек са н д р а I за м ет н о о ж и в л я ет ся к ул ь ­
тур н ая ж и зн ь М осквы . С новы м уст ав ом
1 8 0 4 года при новом п оп еч и тел е — гл у ­
б ок о обр азов ан н ом п и са т ел е
М и хаи л е
Н и к олаеви че М ур авь еве — в о зр о ж д а е т с я
у н и в ер си т ет, влачивш ий д о т ех п ор д о ­
вольн о ж а л к о е су щ ест в о в а н и е. В эт о ж е
врем я при у н и в ер си т ет е осн овы вается
ряд уч ен ы х о б щ ест в , и з которы х два —
О бщ еств о истории и д р ев н о ст ей р о сси й ­
ских (с 1 8 0 4 г.) и О бщ еств о л ю би т ел ей
р осси й ск ой
сл ов есн ост и
(с
1811
г.)
су щ ест в ов ал и д о револ ю ц и и .
Н о есл и ож и в л ен и е ун и в ер си т етск ой
ж и зн и во м н огом о б я за н о дей стви я м
п р ав и тел ь ств ен н ой вл асти , есл и т ут в о з­
д ей ст в и е ш ло с в е р х у , то в бол ьш и н ств е
сл у ч а ев п р оя вл ен и ем ч астн ой и ни циати­
вы п р ед ст а в и т ел ей и н телли ген ц и и яв­
л я ет ся и зд а н и е ж у р н а л о в , которы х с
1 7 9 9 -г о по 1 8 1 1 год в ы ход и л о в М оскве
3 9 , и з них 2 8 л и т ер атур н ы х. П р ав да, за
н ем ногим и и ск л ю ч ен и я м и , ж у р н а л ы эти
(мы говорим лиш ь о л и т ер а ту р н ы х ж у р ­
н ал ах) с у щ ест в у ю т н е д о л г о — год , два,
три — печать ди л етан ти зм а о сн ов ател ей
и сот р уд н и к ов л еж и т на их тощ их к н и ж ­
к ах, н о и н т ер есен сам ы й ф ак т появления
по т ом у в р ем ен и столь бол ьш ого числа
п ер и о д и ч еск и х и здан и й .
С р еди н а и б о л ее вы дававш ихся к ул ь ­
турны м и и н т ер есам и дом ов м оск ов ск и х
ар и сток р атов нач ал а X IX ст ол ет и я , п о с е ­
щ авш ихся л и т ер атор ам и , весь м а за м е т ­
н о е м ест о зан и м ал и д о м а т р ех П уш ки­

ных: Н атальи
А бр ам овн ы
П уш киной,
р о ж д ен н о й княж ны В олк он ск ой ( 1 7 4 6 —
1 8 1 9 ) , вдовы М ихаила А л е к с е е в и ч а П уш ­
кина, д ал ь н его родствен н и к а отца поэта;
д я д и п оэта В аси л и я Л ьвовича и р о д и т е­
л ей п оэта.
Л ю би тел ь и зн аток ф р а н ц у зск о й л и т е­
р атуры , поклонник М ол ьер а, п р ек р асн о
его читавш ий в с л у х , сам писавш ий в ал ь ­
бом ы зн ак ом ы х гладк и е ф р а н ц у зс к и е
сти хи , отец поэта в л а д ел обш ирной б и б­
л и отек ой и бы л б л и зк о зн ак ом с м оск ов­
ским и
п и сател ям и .
И. И. Д м и т р и ев ,
Н. М. К ар ам зи н , В. А . Ж ук ов ск и й , К. Н.
Б атю ш к ов, Д . В. Д авы д ов , Ф. Ф . К окош кин, В. В. И зм а й л о в , М. Н. М акаров,
А . Ф. М алиновский, А . И . Т ур ген ев бы ­
ли часты м и п осет и т ел я м и д о м а П уш ки­
ны х. Э то и о б ъ я сн я ет сл ова товарищ а
П уш к и н а по л и ц ею И лличевского: « П у ш ­
кин, ж ивш и в М оск ве м е ж д у лучш им и
сти хотв ор ц ам и , п р и обр ел м ного в п оэзи и
зн ан и й и в к у са » .
С о м ногим и н азванны м и п и сат ел я м и
п озн ак ом и л ся С ер гей Л ьвович ч е р е з р о д ­
н ого бр ат а св о его , В аси л и я Л ьвовича,
д о б р о д у ш н ей ш ег о ч ел ов ек а и и зв ест н о го
в св ое вр ем я п оэт а, вы в езш его п ер в о­
к л а ссн у ю б и б л и о т ек у и з П ар и ж а, гд е он
б р а л ур ок и д р а м а т и ч еск о го и ск усст в а у
зн ам ен и того ак тер а Т альм а.
В аси л и й Л ьвович д ел и л и зв ест н о сть
л ю би тел я-ак тер а со свои м р од ст в ен н и ­
ком А л е к с е е м М и хайловичем П уш кины м ,
т о ж е п и са т ел ем , п ер ев од ч и к ом ф р а н ц у з­
ск и х
тр агед и й ,
яры м
вол ь тер ь я н ц ем ,
бол ьш и м т еатр ал ом и ост р осл ов ом .
О сп ек так л е в д о м е его м атер и Н атальи
А бр ам овн ы р а сск азы в ает ф р а н ц у зск и й
р е ж и с с е р Д ом ер г: « М ал о н а й д ет ся д о ­
м ов, и зв ест н ы х свои м вел и к ол еп и ем и
богатством х о зя и н а , гд е бы н е и м ел о сь
театр ал ь н ого за л а . С ам ы е вы сок и е лица
отд авал и сь и н огда сам и э т о м у р о д у р а з ­
вл еч ен и й . Н ем н ого д н ей сп уст я п осл е
м о его п р и езд а в М оск в у я бы л п р и гл а­
ш ен на бл ест я щ и й п р аздн и к к г о сп о ж е
П уш к и н ой -м атер и , г д е , к м о ем у бол ьш о­
м у и зу м л ен и ю , я у в и д ел п остан овк у н е­
ск ольк и х ф р а н ц у зск и х п ьес. Г осп од а В а ­
си лий и А л е к с е й П уш кины , бр атья , их
с е с т р а , господин А л е к с а н д р П л ещ еев и
граф и н я Г оловкина и сп ол н я л и главны е
роли. М не к а за л о сь , что я каким -то ч у ­
д ом п е р е н е с е н в л у ч ш ее о б щ ест в о П а­
р и ж а. П одобн ы й ж е сю р п р и з о ж и д а л м е ­
ня у ген ер а л а А п р ак си н а и у княгини
М еньш иковой».
Н о ф р а н ц у зс к а я к ул ь тур а, и п р е ж д е
в сего язы к и л и т ер а т у р а , ок р уж ав ш ая
п оэта с п ервы х л ет его со зн а тел ь н о й ж и з ­
ни в р одн ом д о м е и в ар и ст ок р ат и ч еск и х
д о м а х зн ак ом ы х его р о д и т ел е й , к он еч н о,
ни в какой м ер е н е м огла затм и ть или
хотя бы зат ум ан и т ь огром ны й поток в п е­
чатл ен и й , к оторы е н есл а отрок у-П уш к и н у р у сск а я сти хи я , велик ая М осква.
«С тары й дя дь к а Н икита К о зл о в ,—
всп ом инал старш и й товарищ П уш кина
по
его
дет ск и м
и грам ,
л и т ер атор
Н. В. С у ш к о в ,— м о ж н о ск азать , не поки­

д а л св оего питом ца от кол ы бел и д о м оги­
лы. Он бы л, п ом н и тся, при н ем и в М о­
ск в е, гд е ш аловливы й и остры й р ебен ок
у ж е н аби р ал ся ранни х вп еч атл ен и й , р е з ­
вясь и бега я на к олокольню И вана В ел и ­
кого и зн ак ом я сь со всем и зак оул к ам и и
ок р ест н ост ям и зл атогл авой стол и ц ы ».
Сам п оэт яр к о оп и сал , как он д е с я т и ­
л етн им м альч иком « ст о я л с н ар од ом на
вы соком кры льц е Н иколы на М я сн и ц ­
к ой» при п р о е зд е А л ек са н д р а I.
С ам ы м бл и зк и м П уш к и н у ч ел овек ом в
с ем ь е бы ла б а буш к а, М арья А л е к с е е в н а
Г ан н и бал, р о ж д ен н а я П уш кина. П р и н ад­
л еж а к о б ед н ев ш ем у д в о р я н ск о м у р о д у ,
п ровинциалка М арья А л е к с е е в н а н е п о­
луч и л а ф р а н ц у зск о го восп итан ия и бы л а
я р к ой п р ед ст ав и т ел ь н и ц ей сам обы тн ого
р у сск о го д у х а , х о р о ш о зн ав ш ей н а р о д ­
н ую п оэзи ю .
Э то она р асск азы в ал а вн ук у на ночь
ск азк и , под к оторы е он засы п ал . Она ж е
н ауч и ла его читать и п исать п о-р усск и .
Она р асск азы в ал а е м у сем ей н ы е п р е д а ­
ния о Г ан н и бал ах и Р ж е в с к и х , б л и зк и х
д ов ер ен н ы х л и ц ах П етра I. С логом ее
п и сем к вн ук у в ли ц ей в остор гался Д е л ь ­
виг. П уш кин п освяти л ей тр огател ьн ы е
строки в сти хотв ор ен и и « С он ».
В о о б щ е ж е п оэт н е лю би л всп ом инать
о своем д е т с т в е , и в его п р о и зв ед ен и я х
мы н а ход и м очень м ал о св ед ен и й , отн о­
ся щ и хся к р ан н ем у м оск ов ск ом у п ер и о д у
его ж и зн и . Ни у л егк ом ы сл ен н ого отц а,
восп и тан и ем д е т е й н е за н и м а в ш его ся , ни
у в збал м ош н ой м атер и С аш а н е бы л л ю ­
бим ы м р ебен к ом Л ю би ли его н яня, зн а ­
м ен и тая А р и н а Р о д и о н о в н а , и бабуш к а
М арья А л е к с е е в н а , в п од м оск ов н ой кото­
рой, сел ь ц е З а х а р о в е , П уш кины пр ов о­
дили
еж е г о д н о
м ноги е
м еся ц ы .
С ж и зн ью в д е р е в н е свя зан ы у П уш ки­
на н а и б о л ее светл ы е восп ом и н ан и я д е т ­
ства. В о о б щ е ж е б е з бол ьш ой п еч ал и ,
м о ж н о д у м а т ь , оставил он р оди тель ск и й
кров, когда д я д я В аси л и й Л ьвович п о в ез
его в П ет ер б у р г д л я о п р ед ел ен и я в от­
кры вш ийся ли ц ей .
П ок идая М оскву в ию л е 1 8 1 1 год а,
П уш кин, к он еч н о, н е п о д о зр е в а л , что ч е­
р е з год р одн ая его М осква стан ет для
н его н еи зм ер и м о д о р о ж е , б л и ж е , св я т ее.
В ночь с 1 1-го на 1 2 ию ня 1 8 1 2 года
пол ум и л л и он н ая арм ия « д в у н а д ес я т и я зы ­
ков» под в од и тел ь ств ом Н ап ол еон а вторг­
л ась в п р ед ел ы Р осси и . Н ач алась гер о и ­
ч еск ая б ор ь ба р у сск о го н а р о д а за свою
н езав и си м ост ь . П олчи щ а Н ап ол еон а ш ли
на М оскву.
О том , как п ер еж и в ал и сь л и ц еи стам и
собы тия войны , вспом инал П ущ ин: « К о г­
д а нач ал и сь воен н ы е дей ст в и я , в ся к ое
в оск р есен ь е кто-нибудь и з р одн ы х п р и в о­
зи л реляц ии; К ош ански й читал их нам
гр ом огл асн о в за л е. Г азет н ая ком ната
никогда н е бы ла п уст а в часы , с в о б о д ­
ны е от к л а ссо в , ч и тались н ап ер ер ы в р у с ­
ск и е и и н остр ан н ы е ж ур н ал ы , при н е ­
ум ол к аем ы х толк ах и прени ях; в сем у
ж и во соч ув ств овал ось у нас: оп асен и я
см ен я л и сь восторгам и при м ал ей ш ем п р о­
б л е с к е к л уч ш ем у. П р о ф ессо р а п р и х о д и ­

ли к нам и н ауч ал и н ас сл ед и т ь за х о д о м
д е л и собы тий, о б ъ я сн я я и н о е, нам н е ­
доступ н ое».
Об эт ом ж е всп ом и н ал и д р у г о й л и ц е­
ист (К ор ф ): « Э ф ф ек т войны 1 8 1 2 г. на
л и ц еи стов бы л н еобы к н овен н ы й . Н е го­
воря у ж е о ж а д н о ст и , с к отор ою п о ж и р а ­
л ась и к ом м ен ти р ов ал ась к а ж д а я р е л я ­
ц и я , н е м огу не всп ом нить гор яч и х с л е з ,
к оторы е мы прол и вали н а д Б ор од и н ­
скою б и т в о ю ...» .
С охр ан и л ся
зам еч ател ь н ы й
доку­
м ен т — автогр аф
сти хотв ор ен и я
бли­
ж а й ш его д р у г а П уш кина Д ел ь в и га «К ак
р а зн е с с я с л у х по П ет р оп ол ю » с с л е д у ю ­
щ ей припиской: «С ию п есн ю я сочин ил
т огда, когда у сл ы ш ал , что М осква в зя т а
ф р а н ц у за м и , 7 сен т я бр я 1 8 1 2 г о д а » .
« К а к о е в за м ен с л е з п ош л о у н а с об­
щ е е ли к ован и е, к огд а ф р а н ц у зы д в и н у ­
лись и з М о ск в ы » ,— всп ом и н ал тот ж е
К орф .
В св оем сти хотв ор ен и и « В о сп о м и н а ­
ния в Ц арск ом С е л е » , н апи санном П уш ­
киным д л я чтения на э к за м е н е , к огда он
и м ел такой ш ум ны й у с п е х , и з четы р н а­
д ц ат и ст р о ф , оп и сы ваю щ и х О теч ествен ­
н ую вой н у, П уш кин п осв я щ ает М оск ве
три стр оф ы . П ер в ая и з н и х, к он еч н о, л у ч ­
ш ая во всем п р о и зв ед ен и и , прон и к н ута
глубок и м л и р и ч еск и м чувством :

Края Москвы, края родные,
Где на заре цветущих лет
Часы беспечности я тратил золотые,
Не зная горести и бед.
И вы их видели, врагов моей отчизны!
И вас багрила кровь и пламень пожирал!
И в жертву не принес я мщенья вам
и жизни;
Вотще лишь гневом дух пылал!..
С обы тия
о св обод и тел ь н ы х
войн с
Ф р ан ц и ей 1 8 1 2 — 1 8 1 5 год ов, зав ер ш и в ­
ш и еся полны м р азгр ом ом им пери и Н а­
п о л ео н а , и м ел и д л я П уш к и н а, как и д л я
м н огих его свер стн и к ов, сов ер ш ен н о и с ­
к л ю ч и тел ь н ое зн а ч ен и е в д е л е ф о р м и р о ­
вания п ол и ти ч еск ого м и р о в о ззр ен и я и , в
ч астн ости , стан овл ен и я его п атр и оти зм а.
Зн а ч ен и я эт о го н е в о зм о ж н о п ер ео ц ен и ть ,
столь он о бы л о гл убок о и п л од отв ор н о и
в т вор ч еск ом отн ош ении.
Об этом з д е с ь н е м ест о говорить, тем
б о л е е что на эту т ем у м ной н ап и сан а
ц ел ая книга; но н ео б х о д и м о ск азать , что
в огром ной т ем е «О т еч ест в ен н ая война
д в ен а д ц а т о го го д а » и м ен н о тем а М оск ­
вы — Б ор од и н а и гр ан д и озн ы й п о ж а р
столи цы я в л я ет ся ц ен тр ал ьн ой , д ом и н и ­
р у ю щ ей над всем и остальны м и.
К О теч ествен н ой вой н е П уш кин в т е­
чени е всей св оей ж и зн и обр а щ а л ся н е о д ­
н ок ратн о.
Так в о д е « Н а п о л ео н » 1 в 1 2 г о д у по­
свя щ ен ы строф ы :

Надменный! кто тебя подвигнул?
Кто обуял твой дивный ум?
Как сердца русских не постигнул
Ты с высоты отважных дум?
Великодушного пожара
Не предузнав, уж ты мечтал,
Что мира вновь мы ждем, как дара;
Но поздно русских разгадал...

Россия, бранная царица,
Воспомни древние права!
Померкни, солнце Австерлица!
Пылай, великая Москва!
Настали времена другие,
Исчезни, краткий наш позор!
Благослови Москву, Россия!
Война по гроб — наш договор!
Об этом ж е п и сал п оэт в сам ом зн ач и ­
тельн ом по с в о е м у общ ен ац и он ал ь н ом у
зн ач ен и ю п р ои зв ед ен и и «Е вген и й О н е­
гин»:

Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
Москвы коленопреклоненной
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
Не праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар
Нетерпеливому герою.
Отселе, в думу погружен,
Глядел на грозный пламень он.
П ленен ны й п р ел ест ью Ц ар ск ого С ел а,
его и зу м и тел ь н ы х парков, н ай дя в с в ер ­
стн и к ах
«п р я м ы х»
д р у з е й — П ущ и н а,
Д ел ь в и га, К ю х е л ь б е к е р а ,— П уш кин ж и ­
вет и н т ер еса м и л и ц ей ск ой сем ь и , и е м у ,
к он еч н о, и в годы ж и зн и в Ц ар ск ом и в
П ет ер б у р г е, по в ы ход е и з л и ц ея , с е в е р ­
ная столи ц а
г о р а зд о
ближ е
родн ой
М осквы .
С вязи с н ей п о д д ер ж и в а л и сь п ер еп и ­
ской с р од и т ел я м и и д я д е й В аси л и ем
Л ьвовичем . П о всей в ер оя т н ости , п о с л е д ­
н е м у мы обя зан ы т ем , что п ер в о е п р о ­
и зв ед ен и е П уш кина, п оявивш ееся в п е­
чати, у в и д е л о св ет в М оск в е, в ж у р н а л е
« В естн и к Е вр оп ы », в то в р ем я и зд а в а в ­
ш ем ся родствен н и к ом П уш кины х В л а д и ­
м иром В аси л ьев и ч ем И зм ай л овы м . Н и­
к огда за врем я св оего сущ ест в ов ан и я
эт от « В ест н и к » н е в о зв ещ а л б о л е е зн а ­
м ен ат ел ьн ой вест и , как 4 ию ля 1 8 1 4 го­
д а , к огда вы ш ла книж ка ж у р н а л а со сти ­
х о т в о р ен и ем
«К
д р у г у -с т и х о т в о р ц у » ,
подписанны м :
«А лек сан др
Н .к .ш .п .» .
В этот д ен ь в ряды р у сск и х п и са т ел ей
вступ и л п ятн адц ати летн и й ю нош а, к от о­
р о м у с у ж д е н о бы л о стать сл авой и гор ­
д ост ь ю Р осси и .
В о о б щ е д о 1 8 2 0 года сти хотв ор ен и я
П уш кина п еч атаю тся г о р а зд о ч ащ е в м о­
ск ов ск и х ж у р н а л а х , ч ем в п ет ер б у р гск и х .
В то вр ем я как в п о сл ед н и х бы л о н а п е­
чатано 6 п р ои зв ед ен и й , в М оск ве — 2 6 ,
П етербурж ец,
со
сн и сход и тел ь н ой
ул ы бк ой см отр ящ и й с вы соты св оего ев ­
р оп еи зм а на слиш ком пр ови н ц и ал ьн ую
ст ар уш к у-М оск в у, ск азы в ается в ст и хах,
п освящ ен н ы х ей , в п ослании « В с е в о ­
л о ж с к о м у » 1 8 1 9 года:

Ты скачешь в мирную Москву,
Где наслажденьям знают цену,
Беспечно дремлют наяву
И в жизни любят перемену.
В сей азиатской стороне,
Нас уверяют, жизнь — игрушка!
В почтенной кичке шушуне.
Москва — премилая старушка:
Разнообразной и живой
Она пленяет пестротой
Старинной ооскошью. пирами.
Невестами колоколами.
Забавной, легкой суетой,
Невинной прозой и стихами.

В о вр ем я ч ет ы р ех л етн его пребы вания
на ю ге св я зи П уш кина с М осквой п од ­
д ер ж и в а л и сь главны м о б р а зо м , есл и не
и ск л ю ч и тел ьн о, п ер еп и ск ой с П. А . В я ­
зем ск и м , к от ор ом у п оэт , м е ж д у прочим ,
п ер есы л а ет д л я и зд ан и я р ук оп и сь « Б а х ­
ч и сар ай ск ого ф о н т а н а » . Э то — первая из
ч еты р ех книг П уш кина, и здан н ы х в М о­
скве.
Т ом ясь в п ол у а зи а т ск о м К и ш и н еве, а
за т ем в О д е с с е , ск уч ая по Р о с с и и , П уш ­
кин т о с к у е т по П е т е р б у р г у и М оскве.
П ервы й е м у , к он еч н о, б л и ж е , р а зл у к у с
ним он ч ув ств ует о ст р ее, но и М осква
в л а д е е т его м ы слям и . В и гелю он писал:

Скучной ролью Телемака
Я наскучил, о друзья,
О, Москва, Москва-Итака,
Скоро ли тебя увижу я?
И з писан ий к иш и невски х лет ещ е один
ч ерновой н абр осок п освящ ен М оскве. Э то
нач ал о какого-то эп и ч еск ого п р о и зв е д е ­
ния:

На тихих берегах Москвы
Церквей, венчанные крестами.
Сияют ветхие главы
Над монастырскими стенами,
Кругом простерлись по холмам
Вовек не рубленные рощи;
Издавна почивают там
Угодников святые мощи.
З а м еч а т ел ь н о , что эти сти хи напи саны
в К и ш и н еве на с л ед у ю щ и й год п о сл е с о ­
зд а н и я «Г ав р и и л и ады ».
П о п е р е е з д е в М и хай л ов ск ое от н ош е­
ния П уш кина к М оск ве ст ан овя тся т е с ­
нее бл а го д а р я в се том у ж е В я зе м с к о м у ,
которы й п р и в л ек ает поэта к уч асти ю в
осн ов ан н ом в эт о вр ем я Н. А . П олевы м
ж у р н а л е «М оск ов ск и й т е л е г р а ф » , гд е,
м е ж д у прочи м , п оя вл яется пер в ая кри­
ти ч еск ая статья П уш кина.
Н о прин им ать у ч а ст и е в л и т ер а т у р е,
си д я в пск овск ой глуш и , тягостн о бы ло
поэту: е м у , как в о з д у х , н у ж е н город.
П уш кин д е л а е т р а зн о го р од а попы тки о с ­
вободи ть ся и з св о ей ссы лки; он м еч тает
о п о е з д к е за гр ан и ц у. Н о в м ест о этого
со в ер ш ен н о н ео ж и д а н н о в М и хай л ов ск ое
4 сен т я б р я 1 8 2 6 год а п р и е зж а е т оф и ц ер
от п ск овск ого губ ер н а то р а и у в о зи т у д и в ­
л ен н ого П уш кина в П сков, гд е он у з н а ­
ет, что по вы соч ай ш ем у п ов елен и ю д о л ­
ж ен с ф е л ь д ъ е г е р е м , п р ав да, «н е в ви де
а р е с т а н т а » , ехать в М оскву.
О ч ув ств е, с каким п оэт п о д ъ е з ж а л к
М оск в е, к от ор ую остави л пя тн адц ать лет
т ом у н а за д , ск а за л он в «О н еги н е»:

Ах, братцы! как я был доволен,
Когда церквей и колоколен,
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе.
Москва я думал о тебе!
Москва., как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!
В М оскву поэт п р и ехал в р азгар т ор ­
ж ест в по случ аю коронац ии Н и колая I.
М астер и ц а устр аи вать
п р аздн и к и , д в о ­
рянская М осква д о и зн ем о ж ен и я в есел и ­

л ась в эти дни. С мотры и парады войск
см ен я л и сь балам и , балы о б ед а м и , обеды
спектаклям и, ф ей ер в ер к ам и , народны м и
гулян ьям и .
Н еож и дан н ы й п р и езд П уш кина п р ев р а­
тился в собы ти е общ ест в ен н ого зн ач ен и я .
По сл овам одн ой и з зн ак ом ы х п оэта,
« в п еч а тл ен и е, п р о и зв ед ен н о е на п убл и к у
п оя вл ен и ем П уш кина в м оск овск ом т еат­
р е п осл е возв р ащ ен и я и з ссы лки, м о ж ет
сравн и ться только с вол н ен и ем толпы
в за л е двор я н ск ого собр ан и я , к огда во­
ш ел в н е е А л е к с е й П етрови ч Е р м олов,
только что оставивш ий к ав к азск ую ар­
мию . М гновенн о р а зн е с л а с ь по за л е
весть, что П уш кин в театр е; им я его п о­
в т ор я лось в каком -то общ ем гуле; все
ли ц а, все бинокли обр ащ ен ы бы ли на
одн ого ч ел овек а, стояв ш его м е ж д у р я да­
ми и о к р у ж ен н о го густою т ол п ой ».
П ервы е м есяц ы
п ребы ван и я
п оэта
в М оскве с осен и 1 8 2 6 -г о по весн у
1 8 2 7 год а — кул ьм и н ац и я в и стории об­
щ ен и й п оэта со свои м р одн ы м гор од ом .
В о ст о р ж ен н о встр еч ен н ы й д р у зь я м и ,
которы м он читает св оего « Б о р и с а Г о д у ­
н ов а», П уш кин — ж ел ан н ы й гость м ос­
ковских сал он ов, с р е д и котор ы х б л ещ ет
сал он «ц ари ц ы м у з и к р асоты » княгини
Зи н аи ды
А л ек сан д р ов н ы
В олк он ск ой .
В в ед ен н ы й
п оэтом
В еневи тин овы м
в к р уж ок « л ю б о м у д р о в » , П уш кин в « а р ­
хивны х ю н ош ах» у в и д е л с л у ж и т е л е й вы­
сокого и ск усст в а, с эн т у зи а зм о м р а с с у ж ­
давш и х о ф и л ософ и и . Они как р а з ко
в р ем ен и п р и е зд а П уш к и н а в М оскву з а ­
теяли и зд а н и е
ж у р н а л а «М оск овск и й
вест н и к », постоян ны м уч астн и к ом кото­
р ого стал и П уш кин. И х им ел он в в и д у,
когда в св оем «П у т еш ест в и и и з М осквы
в П е т е р б у р г » веск о писал: «Л и т ер ат ор ы
п е т ер б у р гск и е по бол ьш ей части — н е л и ­
т ер атор ы , но п р едп р и и м ч и вы е и смыш л ен н ы е л и т ер а ту р н ы е откупщ ики . У ч е­
ность, л ю бовь к и ск у сст в у и таланты ,
н еосп ор и м о, на ст о р о н е М осквы . М осков­
ский ж у р н а л и зм у б ь ет ж у р н а л и зм п е т е р ­
бур гск и й .
М осковская критика с • ч ести ю отли­
ч ается от п ет ер б у р гск о й . Ш ев ы р ев , К и­
р еевск и й , П огодин и д р у г и е напи сали н е ­
сколько опы тов, д остой н ы х стать н а р я д у
с лучш им и статьям и английских R eview s».
Н абл ю д ен и я над бы том м осквичей во
вр ем я этого ж е п ребы ван и я д ал и м а т е­
риал д л я V II главы «О н еги н а » , так и на­
зван н ой «М оск в а» в р ук оп и сн ом оглав­
л ен и и р ом ан а.
С лиш ком прови н ц и альн ая по ср ав н е­
нию с П ет ер б у р го м , но и н е п р осто бо л ь ­
ш ой губер н ск и й гор од , М осква, в с е р о с ­
сийск ая «я р м ар к а н е в е с т » , к у д а д в ор я н е
из в сех углов Р о сси и п р и в озя т на зим н ий
с е зо н в Б л агор од н ом собр ан и и свои х д о ­
ч ерей д л я п оды скани я ж ен и х о в — вот
М осква V II главы «О н еги н а». Т акая ж е
М осква и в «С тр ан стви ях О н еги н а», то
есть в бы вш ей V III главе.
У ехав в П ет ер б у р г в м ае 1 8 2 7 года,
П уш кин за п о сл ед н и е девять л ет своей

ж и зн и в М оскве был четы рнадцать р а з.
К очуя по Р о сси и , нигде не п рож и вая
б о л ее пол у го д а , поэт д о ж ен и тьбы ни где,
в сущ н ост и , н е им еет п остоян н ого м ест о ­
ж и т ел ьст ва, но, утом лен н ы й этим и ча­
сты ми и п р одол ж и тель н ы м и п ут еш ест в и я ­
ми по н еобъ я т н ой Р о сси и , он так м еч тает
о спокой ной ж изни:

Долго ль мне гулять на свете...
Долго ль мне в тоске голодной
Пост невольный соблюдать
И телятиной холодной
Трюфли Яра поминать?
То ли дело быть на месте,
По Мясницкой разъезжать,
О деревне, о невесте
На досуге помышлять!
То ли дело — рюмка рома,
Ночью сон, поутру чай;
То ли дело, братцы, дома!..
Ну, пошел же, погоняй!..
М осква д л я п оэта т еп ер ь — дом .
В сти хотв ор ен и и «О т в ет » , н апи санном
в П етербурге
п р есн ен ск ой
зн ак ом ой
П уш кина Е к атер и н е Н и к ол аевн е У ш а­
ковой, читаем:

Пора! в Москву, в Москву сейчас!
Здесь город чопорный, унылый,
Здесь речи — лед, сердца — гранит;
Здесь нет ни ветрености милой,
Ни муз, ни Пресни, ни харит.
В о о б щ е на 1 8 3 0 год, когда бы л о напи­
сан о это ст и хотв ор ен и е, п р и ход и т ся наи­
бо л ь ш ее число п р ои зв ед ен и й П уш кина,
так или иначе свя зан н ы х с М осквой.
В ер о я т н о , к эт о м у ж е вр ем ен и отно­
си тся и зн ам ен и т о е зам еч ан и е П уш кина
о м оск ов ск ом говоре: « Р а зго в о р н ы й язы к
п р остого н ар од а < . . . > д остои н так ж е
глубоч ай ш и х и ссл ед ов ан и й .
А л ь ф и ер и
и зуч ал итальянский язы к на ф л ор ен ти й ­
ском ба за р е: н е х у д о нам иногда п р и сл у ­
ш иваться к м осковским п росви рн ям . Они
говор ят уд и в и тел ь н о чисты м и правиль­
ным язы к ом . М осковский вы говор ч р е з­
вы чайно и зн е ж е н и п р и хотл и в».
С делавш и сь в ап р ел е 1 8 3 0 года ж е н и ­
хом Н атальи
Н иколаевны Г ончаровой,
поэт на в р ем я стан ови тся м осквичом ,
ж и в я в М оскве по четы р е, по пять м е с я ­
цев. Он д а ж е и зб и р а ется членом зн а м е ­
нитого « А н гл и й ск ого к л оба». Н о, ж ен и в ­
ш ись на м оск ви чк е, П уш кин в М оскве
не остался: ч е р е з три м еся ц а п осл е св ад ь ­
бы м ол од ы е у е х а л и в П ет ер б у р г.
Ж ен ат ы й П уш кин — в М оскве лиш ь
гость, п р ав да, довол ь н о часты й, но все
ж е гость, остан авл и в аю щ и й ся п р о езд о м
на н еск ол ь к о д н ей и д а ж е часов или при­
езж аю щ и й по д ел а м на дв е, на три н е­
д ел и .
М осковская ж и зн ь т еп ер ь не по д у ш е
п оэт у. «Я не лю блю м оск овск ой ж и з ­
н и ,— пиш ет он П л е т н е в у .— З д е с ь ж иви
не как хоч еш ь — как тетки хотят. Т ещ а
м оя — та ж е тетк а. То ли д е л о в П ет ер ­
бур ге! З а ж и в у с е б е м ещ ан и н ом , п р и п е­
ваю чи, н езав и си м о и не д у м а я о том , что
ск а ж ет М арья А л е к с е е в н а » . В письм е
к ж е н е п р и зн ается : « Н е л ю блю я твоей
М осквы ». В одн ом из пи сем к ней ж е

1 8 3 3 года: « В М оскву м у д р е н о попасть
и не п оп лясать. О днако ск учн а М осква,
п уста М осква, б ед н а М осква. Д а ж е и зв о з­
чиков м ало на е е скучн ы х ул и ц а х . Н а
Т вер ск ом бу л ь в а р е п оп адаю тся две-три
салопниц ы , д а
к ак ой -н и будь
ст у д ен т
в очк ах и в ф у р а ж к е , да кн. Ш ал и к ов».
С троки эти п р и обр етаю т
осо б ен н у ю
зн ач и тель н ость,
б у д у ч и соп оставл ен ы с
зам еч ател ь н ой главой «М оск в а» статьи
П уш кина « П у т еш ест в и е и з М осквы в П е­
т ер б у р г» , напи санной ч ер ез н еск ол ь к о м е ­
ся ц ев посл е п р и в еден н ого письм а. Глава
эта со д е р ж и т б л ест я щ у ю хар ак т ер и ст и к у
М осквы начала X IX века и 1 8 3 0 -х годов.
« F u it T roja, fu im u s T ro ja n i * ,— пиш ет
П уш к и н .— Н ек огд а соп ер н и ч еств о м е ж д у
М осквой и П ет ер б у р го м
дей стви тел ьн о
сущ ест в о в а л о . Н ек огд а в М оскве п р ебы ­
вало
богатое,
н есл уж ащ ее
боя р ств о,
вел ь м ож и , остави вш и е д вор , л ю ди н е з а ­
ви сим ы е, бесп еч н ы е, ст р астн ы е к б е з ­
вр ед н ом у зл о р еч и ю и к д е ш ев о м у х л е б о ­
сол ьст в у < . . . >
Н адм ен н ы й П ет ер б у р г
и зд а л и см ея л ся и н е вм еш и вал ся в за т еи
старуш ки М осквы . Н о к уда д ев ал ась эта
ш ум н ая , п р а зд н а я , б е зза б о т н а я ж и зн ь?
К уд а д ев ал и сь балы , пиры , ч удаки и п р о­
к а з н и к и — в сё и сч е зл о < . . . > Н ы н е в
п р и см и р евш ей М оскве огром н ы е б оя р ­
ск и е дом а стоят печ ал ьн о м е ж д у ш и ро­
ким двор ом , зар осш и м травою , и сад ом ,
за п ущ ен н ы м и одичалы м .
П од в ы золо­
ченны м гер бом торчит вы веска п ортного,
которы й платит х о зя и н у 3 0 р у б л ей в м е­
ся ц за квартиру; велик олеп ны й б ел ь ­
эт а ж нанят м адам ой д л я п анси она — и то
слава богу! Н а в сех вор отах п риби то о б ъ ­
я в л ен и е, что д ом п р о д а ет ся и от д а ет ся в
найм ы , и никто его н е п ок уп ает и н е н а­
н и м ает. У лицы мертвы ; р ед к о по м о ст о ­
вой р а зд а е т с я ст ук кареты < . . . > П од­
м оск овн ы е д ер ев н и
т ак ж е пусты и п е­
чальны < . . . >
П ы льны е
кулисы
до­
м аш него театр а тлею т в за л е , оставл ен н ой
п о сл е п о сл ед н его п р ед ст ав л ен и я ф р ан ­
ц у зс к о й к ом еди и .
Б ар ск и й д ом
дрях­
л еет . В о ф л и гел е ж и в ет н ем ец -уп р ави ­
тель и хл оп оч ет о проволоч ном за в о ­
д е < . . . > М оск овск и е б а л ы .... Увы! П о­
см от р и те на эти д ом аш н и е п р ич ески, на
эти бел ы е баш м ачки, и ск усн о
за б е л е н ­
ны е м ел о м ...
К авалеры
набраны
коегде — и что за кавалеры ! « Г о р е от ум а »
есть у ж е картина
обветш ал ая, п ечаль­
ный а н ахр он и зм . Вы в М оскве у ж е н е
н ай д ет е ни Ф ам усов а, которы й
« в ся к о ­
м у, ты зн аеш ь, р ад» — и к н я зю
П етр у
И льи чу, и ф р а н ц у зу и з Б о р д о , и З агор ец к ом у, и С к а л о зу б у , и Ч ацком у; ни
Т атьяны Ю рьевны , которая

Балы дает нельзя богаче,
От Рождества и до поста,
А летом праздники на даче.
Х л ест ов а в м огиле;
Р е п ет и я о в
н е. Б ед н а я Москва*!..»

в

дер ев­

* Была некогда Троя, были мы троянцы
(лат.).

Так скор би т поэт об у х о д я щ е й барской
М оскве, этом ц ен т р е « у с а д е б н о й » куль­
тур ы .
О дн ако только оплакивать у м и р а ю щ ее
п р ош л ое и н е ви деть р о ж д а ю щ его ся на­
ст оя щ его П уш кин н е хоч ет, н е м ож $т.
« Н о М оск в а,— пиш ет он д а л е е ,— у т р а ­
тивш ая свой б л еск
ар и сток р ати ч еск и й ,
п р оц в етает в д р у г и х отнош ениях: п ро­
м ы ш лен н ость, си л ьн о п ок р ов и т ел ь ст в уе­
м ая, в н ей ож и в и л ась и р азв и л ась с н е ­
обы кновенною си л ою . К уп еч ест в о
бога­
т еет и н ачи нает сел и т ь ся в п ал атах, по­
к и даем ы х д в ор я н ст в ом ».
В эт и х зам еч ател ь н ы х сл ов ах, так сп о­
койно, б е з горечи н апи санны х, ск азал и сь
н е только у м П уш кина, н о и велик ая б о д ­
рость его д у х а , его св ет л о е п р и я ти е м и­
ра, его бл агор одн ы й оптим изм !
В п осл ед н и й
р а з поэт бы л в М оскве
сто оди н н адц ать л ет т о м у н а за д *, в м ае
1 8 3 6 года, за восем ь м еся ц ев д о св оей
см ер ти . О стан ови лся он, как эт о д ел ал и
раньш е, у св оего п р и я тел я П авла В ой н о­
вича Н ащ окина, против ц еркви
С тарого
П им ена (в П и м ен овск ом п е р е у л к е , м е ж ­
д у Т верск ой и М алой Д м и тровк ой **).
С воим пребы ван и ем в М оскве на этот р а з
П уш кин был доволен : «Я не раск аи ваю сь
в м оем п р и е з д е в М о с к в у » ,— писал он ж е ­
н е и, у е з ж а я в П ет ер б у р г, д у м а л в скором
вр ем ен и снова п р и ехать в М оскву м е с я ­
ц ев на ш ест ь ... Н о эт о м у н е с у ж д е н о бы ­
ло сб ы т ь ся ...

П уш кин и греч еская револю ц и я
двадц ат ы х г о д о в X I X в е к а
Г ениальны й вы р ази тел ь л уч ш и х м ы с­
л ей и ст р ем л ен и й р у сск о го о б р азов ан н о­
го общ ест ва св о его вр ем ен и , « э х о р у с с к о ­
го н а р о д а » , великий поэт П уш кин, бы л,
м ож ет бы ть, сам ы м востор ж ен н ы м п ев­
цом н ачала гр еч еск ой револ ю ц и и д вад ц а­
ты х годов X IX века.
Н а х о д я сь с осен и 1 8 2 0
года в К иш и­
н ев е, П уш кин бы л бли ж ай ш и м св и д ет е­
л ем подготовки в этом ц ен т р е Б е с с а р а ­
бии восстан и я греков против т ур ец к ого
влады ч ества н ад их роди н ой , п о р абощ ен ­
ной в т еч ен и е т р ех со т ш ест и д еся т и л ет.
В ск о р е по п р и е з д е в К иш инев П уш кин
п озн ак ом и л ся с главой тайной п ол и ти ч е­
ской орган и зац и и « Д р у ж е с т в е н н а я Г ете­
р и я » , им евш ей ц ел ь ю о св о б о ж д ен и е Г р е­
ции из-п од т ур ец к ого ига, А л ек сан д р ом
И п сйланти . З н ак ом бы л п оэт и с д р уги м и
гетер и стам и , ж ивш им и в К иш ин еве. Я р ­
ким св и д етел ь ств ом п р и стал ьн ого, ж и в ого
и н т ер еса
П уш кина к д е л у
гетер и стов
явл яю тся
его зам етк и на ф р а н ц у зск о м
я зы к е о револ ю ц и и И п силанти и об од ­
ном и з ви дны х
д ея т ел ей е е — П енда-

* «Пушкин и Москва» — последний доклад
М. А. Цявловокого, прочитанный 9 сентяб­
ря 1947 г. на заседании Отделения литера­
туры и языка Академии наук СССР в па­
мять 800-летия Москвы.
** Дом № 12 в Воротниковском переулке
сохранился.

Д ек а. З а м ет к и эти написаны и склю ч и­
тельно
по р а сск азам уч астн и к ов гр еч е­
ск ого восстан и я и св и д етел ей его в л и ц е
п одчи ненны х н ам естн и к а Б есса р а б и и ге­
нер ал а И н зова, в кан ц еляри и
к оторого
числился на с л у ж б е П уш кин.
6 м арта (2 2 ф ев р ал я ) 1 8 2 1 года А л е к ­
сан д р И п силанти с д в у м я свои м и бр атья ­
ми во главе отр яда в двест и
всадн иков
п ер еш ел по л ь д у П р ут, гр ан и ц у Р о сси и и
Т ур ц и и , и нап р ави л ся в ст ол и ц у М ол да­
вии Я ссы , гд е обр ати л ся к н а р о д у с в о з­
зв ан и ем .
В о ззв а н и е эт о, пр ов озглаш ав­
ш ее в о зр о ж д е н и е Г р ец и и , как ф ен и к са и з
п епла, п р о и зв ел о си л ь н ое в п еч атл ен и е на
греков, и под зн ам ен а И п силанти начали
стек ать ся ты сячи п овстан ц ев.
С вободолю бивы й п оэт, за год д о этого
гор яч о отозвав ш и й ся на всп ы хн увш ую в
И спании
револ ю ц и ю
сти хотв ор ен и ем
«М н е бой зн ак ом — л ю блю я зв ук
м е­
ч е й ...» , с э н т у зи а зм о м пи сал о собы ти ях
пер вого м еся ц а п одн и м ав ш ей ся осв о б о д и ­
тельной войны , п р ед п ол ож и т ел ь н о св оем у
п ри ятелю д ек а б р и с т у В . Л . Д авы дову:
« В о с т о р г у м ов д ош ел д о вы сочайш ей
степ ен и , в се м ы сли у ст р ем л ен ы к о д н о ­
м у п р ед м ет у — к н езав и си м ост и д р ев н е­
го О течества. В О д е с с а х я у ж е н е з а ­
стал л ю бопы тного зр ел и щ а: в л авках, на
ул и ц а х , в трак ти рах, в е з д е
соби р ал и сь
толпы греков, все продавали за ничто
св ое и м ущ ест в о, п окуп али сабл и , р уж ь и ,
пистолеты , в се говорили об Л е о н и д е , об
Ф ем и сток л е, в се ш ли в вой ско сч астл и в­
ца И п си л ан ти ».
11 м арта (2 7 ф ев р а л я ) в Я с с а х бы ло
сов ер ш ен о т о р ж ест в ен н о е м ол ебств и е в
церкви. Об этом р асск азы в ает П уш кин в
том ж е письм е: « Я ви дел п исьм о одн ого
инсурген та: с ж ар ом описы вает он обр я д
освя щ ен и я зн ам ен и м еча к н я зя И п силан­
ти, востор г д ух о в ен ст в а и н ар ода и п р е­
красны е м инуты Н а д еж д ы и С в обод ы ...»
Н а тем у эти х стр ок письм а напи сано
П уш кины м и сти хотв ор ен и е « В о й н а » :

Война! Подъяты наконец,
Шумят знамены бранной чести!
Увижу кровь, увижу праздник мести;
Засвищет вкруг меня губительный свинец.
И сколько сильных впечатлений
Для жаждущей души моей!
Стремленье бурных ополчений,
Тревоги стана, звук мечей
Д в роковом огне сражений
Паденье ратных и вождей!
Эти стихи — н е п р ост о п о эзи я , у П уш ­
кина бы ло н а м ер ен и е принять у ч а ст и е в
войне в р я д а х восставш и х. Н а эт о н а м е­
кает он в п и сьм е к св о ем у д р у г у , п оэту
Д ел ьв и гу 2 3 марта: « Н ед а в н о п р и ехал в
К иш инев и ск ор о оставл яю бл агосл ов ен ­
н ую Б есса р а б и ю — есть страны б л агосл о­
в ен н ее. П р аздн ы й м ир н е сам о е л уч ш ее
сост оя н и е ж и з н и » . П од странам и бл аго­
сл о в е н н е е поэт р а зу м е е т , конеч но, вос­
ставш ую против тур ец к ого влады чества
Г рецию .
П уш кин п р едп р и н и м ал какие-то ш аги к
о сущ ест в л ен и ю своего плана. В д н ев н и ­
ке под 9 м ая он запи сал: « Т р ет ь его дня
писал я к князю И п силанти с м ол оды м

ф р а н ц у зо м , которы й от п р авл я ется в гр е­
ч еск ое в о й ск о .— В ч ер а бы л у кн. С уц-

цо».
К н язь М ихаил С уц ц о — бы вш ий гос­
п од ар ь В ал ахи и — гетер и ст.
В этом ж е д н ев н и к е есть за м еч а тел ь ­
ная зап и сь, кр асн ор еч и во п ер ед а ю щ а я
п л ам ен н ое отн ош ен и е п оэта к восстанию
греков:
«2
а п р ел я .
В ечер
провел
у Н. G. < Е л е н ы Г а р т и н г ? > — п р ел е­
стная гречанка. Г оворили об А . И п силан­
ти; м е ж д у пятью грекам и я оди н говорил
как грек: в се отчаивались в у с п е х е п р ед ­
приятия этерии. Я т в ер д о у в е р е н , что
Г р ец и я в о с т о р ж ест в у ет , а 2 5 0 0 0 0 0 0
турк ов оставят ц в е т у щ у ю стр ан у Э лл а­
ды закон ны м н асл ед н и к ам Г ом ер а и Ф ем и ст о к л а » .
Э тим ж е гр аж д ан ск и м п а ф о со м прони к­
нуты и ч ерновы е сти хи , обр ащ ен н ы е к
Э л л еф ер и и — С вободе, в о б р а зе к оторой
П уш кин си м в ол и зи р ует бо р ь б у греков з а
нац и он ал ьн ую н езави си м ость :

Эллеферия, пред тобой
Затмились прелести другие,
Горю тобой, я вечно твой,
Я твой навек. Эллеферия!
В ср аж ен и и при С к ул ян ах в ию н е п ов­
станцы бы ли р азби ты тур ец к и м и
вой­
ск ам и , и эти м был п р ед р еш ен н еудач н ы й
и сх о д н ачального п ер и о д а гр еч еск ой р е ­
волю ции.
О С к улян ск ой би тве, в к оторой с р а ж а ­
л ось 7 0 0 см ел ьч ак ов против пятн адц ати
ты сяч тур ец к ой конницы , П уш кин сл ы ­
хал н ем ал о р а сск азов от е е уч астников.
О ставш и еся в ж и вы х п ер еп р ав и л и сь с
р а зр еш ен и я р у сск о го правительства
че­
р е з П р ут и п осел и л и сь в р у сск о й Б е с с а ­
раби и . Э то « н есч а ст н о е ср а ж е н и е , где
погиб цвет гр еч еск ого ю н ош еств а», по
словам П уш кина, он опи сал сп у ст я н е­
сколько л ет в своей п р ев о сх о д н о й п ов е­
сти « К и р д ж а л и » . В ел и к и й гум ан и ст, и с­
тинны й д ем ок р ат , П уш кин н е м ог н е о ц е­
нить гер о и ч еск о е м у ж ест в о , са м о о б л а д а ­
н ие и вы сок ое б л агор од ст в о эт и х п р осты х,
тем н ы х, гр убы х л ю д ей н а р о д а . С чувст­
вом н еск р ы в аем ого л ю бован и я зар и сов ы ­
вает он их обр азы .
В зак л ю ч и тель н ом гер ои ч еск ом э п и зо ­
д е ранней стади и револю ц и и п р осл ави л ­
ся Г еоргак и О лим пиот (П уш кин назы вает
его И ор д ак и ). О к руж ен н ы й туркам и в го­
р а х н ед а л ек о от гор од а П ятры , в м о ­
насты р е
С ек у,
он взор вал
се б я
со
своим
от р я д ом ,
п од ж егш и
п ор охов ой
ск л ад.
В ер о я т н о , тогда ж е П уш кин за д у м ы ­
вал напи сать п о эм у , главны м гер о ем ко­
торой н ам еч ал ся
Г еоргак и , а главны м
эп и зо д о м е е — траги ч еск ая гибель пов­
стан ц ев в м он асты р е С ек у.
Ч е р е з два
года,
за зы в а я п ри ятеля
св оего В я зем ск о го в К иш ин ев, П уш кин
писал ем у: « Я п озн ак ом л ю т ебя с гер о я ­
ми С кул ян и С ек у, сп одв и ж н и к ам и И ор ­
д а к и » . И з эт и х сл ов ви дн о, что и ч е р е з
два года они не п отер ял и д л я П уш кина
своего обаяния.
П ам яти о д н ого и з павш их за р од и н у

написано поэтом замечательное стихотво­
рение:
Гречанка верная! не плачь,— он пал героем.
Свинец врага в его вонзился грудь.
Не плачь — не ты ль ему сама пред
первым боем
Назначила кровавый Чести путь?
Тогда, тяжелую предчувствуя [разлуку],
Супруг тебе простер торжественную руку,
Младенца своего в слезах благословил.
Но знамя черное Свободой восшумело,
Как Аристогитон, он миртом меч обвил,
Он в оечу ринулся — и, падши, совершил
Великое святое дело.

Так воспел русский поэт начало грече­
ской революции двадцатых годов.
На втором этапе ее развития другой ве­
ликий поэт — Байрон — певец свободы
угнетенных наций — принял действенное
участие в деле освобождения Греции.
Это участие и особенно смерть поэта
в Миссолунги необычайно подняли ин­
терес европейского общества к делу
греков.
В результате русско-турецкой войны
1828— 1829 годов совершилось долго­
жданное освобождение Греции от турец­
кого ига. По условиям Адрианопольского мира за Грецией была признана неза­
висимость, подтвержденная лондонской
конференцией в феврале 1830 года.
Эти события вновь пробудили в Пуш­
кине филэллинистические чувства, вдох­
новенно выраженные им в стихотворе­
нии, в котором снова поэт вспоминает об­
разы древней Греции, ее героев и трех
певцов свободы этой страны — антично­
го поэта Тиртея, поэта-революционера
XVIII века Ригаса и своего современни­
ка — Байрона:
Восстань, о Греция, восстань.
Недаром напрягала силы,
Недаром потрясала брань
Олимп, и ГГинд, и Фермопилы.
Под сенью ветхой их вершин
Свобода юная возникла

На гробах ... Перикла.
На ... мраморных Афин,
Страна героев и богов
Расторгла рабские вериги
При пеньи пламенных стихов
Тиртея, Байрона и Риги.*
* Статья передавалась по радио на грече­
ском языке для Греции 25 марта 1945 г.
На эту передачу Греция отозвалась так:
«Афины. 29 марта. Афинское телеграфное
агентство передает:
Греческая общ ественность была глубоко
взволнована специальной передачей москов­
ского радио, посвященной национальному
греческому празднику 25 марта. Греческое
общ ественное мнение видит в этой благож е­
лательной в отношении греков манифеста­
ции новое доказательство искренней горя­
чей дружбы, всегда существовавшей меж ду
двумя нациями. Газеты напоминают в связи
с этим о благородной эффективной под­
держке. которую великая Россия оказала
национальной борьбе за независимость Гре­
ции, и о помощи освобождению и возрож ­
дению эллинской нации. Газеты напоминают
также о помощи, которую Россия неодно­
кратно оказывала Греции в самые тяжелые
часы ее истории.
Газета «Атинаика неа» пишет: «Програм­
ма передач московского радио по случаю
греческого национального праздника была
одной из самых хорош их. Советский диктор
говорил о поэмах великого русского поэта
Пушкина
которого вдохновили
подвиги
греческих бойцов в 1821 году». В заключе­
ние газета выражает пожелание, чтобы
культурные отношения между обеими стра­
нами стали более многосторонними.
Другие газеты публикуют аналогичные
комментарии, подчёркивая с живейшим
удовлетворением, что передача московского
радио 25 марта показывает: вековые узы ;
объединяющие Грецию и Россию, не забыты
новой Советской Россией, равно как грече­
ский народ не забывает долга признатель­
ности по отношению к могущ ественной
России которая почти на протяжении сто­
летия была одной из трех великих державпокоовительниц Греции и оказала эф ф ек­
тивную помощь нынешнему освобождению
Греции великими победами славной К рас­
ной Армии».

Публикация и комментарии
К . П. Б о г а е в с к о й и
Е. С. Ш а л ь м а й а

Отклик

ДОБРЮХА Н. А. РОК ИЗ ПЕРВЫХ РУК. М., «Молодая гвардия», 1992.
Эту книжку, плод большой и добросовестной работы Николая Добрюхи, уже не
назовешь единственной в своем роде, однако на гребне волны литературы о пу­
тях развития советского рока ее трудно не заметить и не оценить по достоинству.
В классической своей ипостаси советский рок давным-давно умер, о чем
авторитетно и безапелляционно возвестил когда-то Борис Гребенщиков. У «рос­
сийского» преемника советского рока, так называемого шоу-бизнеса, совершенно
иные задачи, другая философия, другие условия и кумиры. Сохранившиеся еди­
ничные явления — такие, как «ДДТ», «Наутилус Помпилиус», «Аквариум», «Ма­
шина времени» — выглядят сегодня смутными тенями трех великих школ совет­
ского рока — ленинградской, свердловской и московской; все они принадлежат
прошлому, они реликвии навсегда ушедшей эпохи, богатой и нищей, прекрасной
и отвратительной одновременно.
Итак, раз объект мертв, а творцы его и современники пока живы, значит,
настало время создавать историю объекта. Авторам уже появившихся и появляю­
щихся произведений «рокового» жанра в какой-то мере легче — они имеют дело
с «натуральным» материалом, с живыми впечатлениями, с еще теплыми следами
событий. Отсюда их жадное, но вполне понятное стремление свести под один
переплет как можно больше всякого разного: свидетельств, личностей, фактов,
текстов... Как следствие, вся уже написанная протоистория рока в СССР выглядит
довольно растрепанной, беспорядочной, торопливой и, несмотря на вычурную
цветастость обложек и переплетов, напоминает скорее черновик, более близкий
к журналистике, нежели к литературе.
Книга Н. Добрюхи «Рок из первых рук» вполне* оправдывает свое название —
это сборник задушевных бесед с десятью представителями московской школы ро­
ка или, выражаясь по-журналистски, серия развернутых интервью. Необычен сам
подбор действующих лиц: А. Буйнов, С. Намин, В. Малежик, А. Барыкин, А. Ма­
каревич, А. Градский, А. Козлов, Л. Бергер, П. Слободкин и... А. Пугачева. При­
чем Алла Борисовна и Малежик в книге Н. Добрюхи соседствуют с традицион­
ными «рокерами» на совершенно равных правах, хотя, по мнению многих, явно
не вписываются ни в один из узких жанров не только рока, но и даже эстрады.
Однако это не столько шокирует, сколько интригует. Видимо, дело в том, что опре­
деления слова «рок» (особенно если рок—советский!) покуда не существует. А раз
нет определения, значит, и границы понятия остаются размытыми.
«Рок — это музыка научно-технической революции. Рок сам — революция
в музыке. Прежде всего в музыке. Но и не только в ней. Рок — музыкальная
революция, отразившаяся на всех делах современного мира как духовный отзвук
на революцию в науке и технике. Поэтому дальнейшая история не будет писать­
ся без существенного влияния рока на всю культуру нашего, а может быть, и бу­
дущего столетия»,— такими громкими тезисами определяет в предисловии нап­
равление своей книги Добрюха-писатель, а Добрюха-человек на всем ее протяже­
нии честно пытается отыскать ответ на главный вопрос: что же такое есть рок
и кто в нем был самым первым? Каждый из героев понимает рок по-своему, посвоему видит его истоки. Что же касается Пугачевой и Малежика, то они в глазах
самого автора и многих его персонажей представляют некие маргинальные жан­
ры, по стилистической окраске, силе воздействия и культурной значимости мак­
симально приближенные к року. К тому же, работая над книгой, Н. Добрюха,
видимо, отчетливо чувствовал внутреннюю родственную связь всех ответвлений
рока как между собой, так и с единым изначальным корнем, спрятанным где-то
в глубине пятидесятых и проросшим позднее в виде разного рода «Скифов»,
«Цветов», «Троллей», «Веселых ребят», «Аргонавтов» и т. д. В конце концов
у большинства из них была одна общая икона — «Битлз».
Здесь следует отметить одну немаловажную деталь: Добрюха отнюдь не
склонен изображать отечественный рок по методу некоторых публицистов из
«Московского комсомольца» хрупкой зелененькой былинкой нонконформизма,
назло коммунистам проросшей-таки прямо из серого кирпича сквозь ржавые за­
росли колючей проволоки. Рок, нарисованный Н. Добрюхой,— не подполье, не
разновидность партизанско-диссидентских движений застоя, а вечно молодая ро­
мантическая экзотика, могучий и животворный поток свежего ветра.
В послесловии автор пытается определить жанр получившегося труда так:
«Когда все написанное здесь я увидел все вместе, я вдруг обнаружил некое живое
единство, сильно напоминающее публицистический роман. Как-то язык не пово­
рачивается сказать, что из-под пера вышла рок-история в привычном для всех
исполнении, ибо глава за главой, как жизнь за жизнью, как судьба за судьбой
накапливались воспоминания, которые, как известно, не во всем строго докумен­
тальны. Стало быть, и история эта в конце концов оказалась не историей, а ско­
рее романом о роке, или, как ее окрестили мои первые читатели, рок-романом».
Что ж, рок-романов у нас, кажется, еще не было...
Валерий ВОЛКОВ

Ч ит айт е в следую щ ем номере:
МИХАИЛ РОЩИН.
ТРИ

ОДИНАКОВЫ Х

РАССКАЗА.

«У нас было долгое, многолетнее, замечательное в своем
роде знакомство и взаимопривязанность. Пожалуй, даже
влюбленность — очень скрытая, тайная, таинственная, изве­
стная лишь нам двоим. Мы детски радовались при встрече, ти­
хо соединяли руки или простирали осторожные объятия, об­
менивались легким дружеским поцелуем. Прикосновения эти
ничего не значили, то есть мы-то знали, что значили, и сберега­
ли эти платонические знаки внимания и радости на их именно
платоническом уровне. Удивительно, что и со стороны никто
ничего не замечал, не чуял, хотя в столичной актерской среде
невозможно утаить ничего. Все мужчины и женщины напере­
чет, их не так уж и много, между прочим ( и теперь, например,
когда многие уехали, ушли в мир иной вроде нее, потерялись
где-то, общество явно оскудело, потухло, будто из люстр вы­
вернули или разбили главные светильники. Заметно потемне­
л о). И в Москве особенно всегда так было, во все времена:
тайн никаких не утаивается, все всё знают, кто с кем, когда,
где, у кого началось, у кого кончилось, спросите в любом теат­
ре, так складывается жизнь, мало кто с кем не жил, не женил­
ся, разводился, сходился вновь, дети перепуганно болтаются
за кулисами, по театральным уборным и буфетам. Всякая тай­
на понемногу становится общим достоянием; в театре вообще
так: каждая актриса — спросите — знает в с е х актрис, знает,
где та, эта снималась, снимается, что играет (играла). Между
прочим, уж не так и много заметных, особо отличительных ин­
дивидуальностей, талантов—на такой клан, на такой город, ма­
ло мужчин и женщин, единицы, штуки, которые стояли бы вро­
вень, стоили друг друга, поэтому как же не приглядеть, кто
там есть у друга или подруги? Актерская корпорация отличает­
ся, скажем, от братьев-писателей или художников,—у тех
больше отчуждения, каждый сам себе мастер, кустарь-одиноч­
ка, актерский же труд—труд ежедневного, ежечасного сущест­
вования вместе — на публике, всегда в навороте и изломе, в
опасности почти, как, например, в цирке (ну, цирк, впрочем,
сейчас и не трогаю, это еще особая статья, потеснее и погуще)».

360 руб.

Индекс 73293

В н и м а н и ю н а ш и х ч и т а т елей !
ВЫШЛИ В СВЕТ ДВЕ КНИГИ
ЛИТЕРАТУРНОГО ПРИЛОЖЕНИЯ
К ЖУРНАЛУ «ОКТЯБРЬ»
А натолий А Н А Н Ь Е В . Лики
И оан н Г розн ы й .

бессм ертной

вл аст и .

Ц ар ь

Роман посвящен одной из сложнейших эпох российской
истории и не менее сложной и противоречивой фигуре, стоя­
щей в центре этой эпохи,—Ивану Грозному. Эта книга о судь­
бе России, ее прошлом и настоящем. В роман включены мало­
известные исторические материалы.
Л е о н и д Б А Т К И Н . П р и стр а ст и я .

В книге собраны работы известного историка культуры,
автора многих книг об итальянском Возрождении, выходив­
ших в России, Италии, Германии и т. д., Л. М. Баткина, пред­
ставляющие собой отклики и раздумья на всевозможные тео­
ретико-культурные и художественные темы.
Эти книги м о ж н о п р и о б р ест и в р ед а к ц и и по а д р е с у : М оск ­
ва, ул . « П р а в д ы » , 11, с 12 д о 18 ч а с о в , к р ом е су б б о т ы и в оск ­
р есен ь я .
П о в о п р о са м оп тов ы х за к у п о к п р о си м о б р а щ а т ь с я по т е­
л еф о н у : ( 0 9 5 ) 2 1 4 -6 2 -0 5 .

1. Н Е И З В Е С Т Н А Я Р О С С И Я .
«П еч ал ь н ы й э п и з о д и з м оей ж и з н и при д в о р е » .

Воспоминания фрейлины Александры Толстой, свидетель­
ницы царствования четырех императоров, о многолетней лю­
бовной связи и морганатическом браке Александра II с княж­
ной Е. Долгорукой, о гибели императора от рук террористов.
Г еорги й И В А Н О В . К н и га о п о с л е д н е м ц ар ств о в а н и и .

Роман-эссе известного поэта «серебряного» века ставит
вопрос об исторической ответственности Николая II за свер­
шившуюся трагедию России.
2. Н о н н а М О Р Д Ю К О В А . Н е п лачь, к а за ч к а . З а п и ск и ак ­
трисы .

Книга открывает новую грань таланта прославленной акт­
рисы. Под ее пером интересно все — от рассказов, где дейст­
вуют знаменитости, до будничных эпизодов станичной жизни и
мимолетных встреч.

tSSN 0132-0637. Октябрь. 1994. № 6. 1— 192.

В д а л ь н е й ш е м б у д у т и зд ан ы :