Барделис Великолепный. Скарамуш. Том 7 - Сабатини Р.

БАРДЕЛИС ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ. Роман. Перевод И. КАСТАЛЬСКОЙ

СКАРАМУШ. Роман. Перевод Н. ТИХОНОВА и 3. ФРАДКИНОЙ

Автор: Сабатини Р.

Теги: художественная литература литература роман

ISBN: 5-87260-008-9

Год: 1994

Похожие

Маркиз де Карабас. Женитьба Корбаля. Том 15

Морской ястреб. Фаворит короля

Любовь и оружие. Венецианская маска. Том 3

Колумб. Буканьер Его Величества. Том 1

Текст

РАФАЭЛЬ САБАТИНИ (ж:
щи®шш
РЛФЛЭЛЬ СЛМТИНИ
БЛРДЕЛИС
БЕЛЖОЛЕПНЫЙ
СКЛРЛМУШ
’»А\ Ч J *"J»

"•J РЛФЛЭЛЬ СЛБЛТИНИ
РЛФЛЭЛЬ
СЛБЛТИНИ

РАФАЭЛЬ СЛБЛТИНИ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

DAFAEL SAMTINl
BADDELYS
THE
MAGNIFICENT
SCARAMOUCH

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
В ДЕСЯТИ ТОМАХ
ТОМ СЕДЬМОЙ
РАФАЭЛЬ СЛБЛТИНИ
БЛРДЕЛИС
ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ
Роман
СКЛРЛМУШ
Роман
Санкт-Петербург — Москва
Акционерное общество «Прибой»
Журнал «Вокруг света»
1994

ББК 84.4 ВВ
С12
Рафаэль САБАТИНИ
БАРДЕЛИС ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ
СКАРАМУШ
Перевод с английского
Редакционный совет:
Полещук А. А.
(председатель)
Костюкова Л. В.
Лебедев В. А.
Москвин А. Г.
Непомнящий Н. Н.
Семенов Ю. Л.
4703010100 - 26
В 38(03) - 94
без объят1
© Журнал
«Вокруг света»,
АО «Прибои»—состав.
1994г.
ISBN 5-87260-008-9
© Наталья Маникало —
художественное
оформление серии

БЛРДЕЛИС
ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ
Роман

Ai miei geniton
Глава I
ПАРИ
r|»Ws егок на помине, — прошептал Лафосс, взгля-
нув на открывшуюся дверь. Я обернулся.
Перед нашими глазами предстала коре-
W чт настая фигура графа де Шательро. Лакей в
красной ливрее, расшитой золотом, — цвета
моего родового герба — с подобострастным
поклоном принимал плащ и шляпу.
Наступила внезапная тишина, а ведь мгновение назад
этот человек был предметом нашей беседы. Замолчали
остряки, которые только что злословили по его поводу и
превратили ухаживание за известной нам дамой в Лан¬
гедоке — откуда он только что вернулся с позорным
поражением — в предмет жестоких насмешек и язвитель¬
ных острот. Удивление витало в воздухе, так как мы
слышали, что Шательро был сломлен неудачей в амурных
делах, и не думали, что он так скоро присоединится к
нашему веселому собранию.
Некоторое время граф стоял на пороге, а мы вытяги¬
вали шеи, чтобы получше рассмотреть его, как будто он
был выставлен перед нами для пристального изучения.
Тишину нарушил приглушенный смешок безмозглого Ла-
* Моим родителям (ит

фосса. Я нахмурился. Это было верхом невоспитанности,
и мне нужно было любым способом сгладить неловкость.
Я вскочил так резко, что мой стул проскользил по
сверкающему паркету добрую половину ярда1, в два шага
я оказался рядом с графом и протянул ему руку для
приветствия. Он пожал ее с неторопливостью, которая
свидетельствовала о печали. Он вступил в полосу света
и тяжело вздохнул.
— Вы не ожидали увидеть меня, господин маркиз, —
сказал он, и в интонации его голоса сквозило извинение
за то, что он пришел, и даже за то, что он вообще
существует.
Природа создала графа Шательро гордым и надменным,
как Люцифер2, — говорят, его повергнутые в прах вассалы
находили некоторое сходство с этим знаменитым персо¬
нажем в чертах его смуглого лица. Среда, в которой он
вращался, пополнила тот запас высокомерия, которым
наградила его природа, а благосклонность короля — здесь
он был моим соперником — сделала его тщеславную душу
еще более похожей на распущенный павлиний хвост.
Поэтому я замер, услышав этот странный униженный
голос, поскольку мне кажется, что даже неудачное
ухаживание не может быть причиной униженности такого
человека.
— Я не думал, что здесь будет так много народа, —
сказал он. И следующие его слова объяснили причину
его подавленного состояния. — Король, господин де Бар-
делис, отказался принять меня; а коща солнце заходит,
мы, низшие существа, должны обратиться за светом и
покоем к луне. — И он низко поклонился мне.
— Хотите сказать, что я — король тьмы? — спросил я
и засмеялся. — Вряд ли это удачное сравнение. Луна
холодна и уныла, а я горяч и весел. Мне бы хотелось,
господин де Шательро, чтобы вы удостоили чести наше
собрание по более радостной причине, нежели недоволь¬
ство его величеством.
— Вас справедливо называют Великолепным, — ответил
он с новым поклоном, не чувствуя сарказма в моих
медоточивых речах.
Я засмеялся и, прервав комплименты, пригласил его
к столу.
— Ганимед, место для господина графа. Жиль, Антуан,
позаботьтесь о господине де Шательро. Базиль, вино для
графа. Быстро!
Через минуту он стал центром заботы и внимания.
8

Мои лакеи роились вокруг него, как пчелы вокруг розы.
Не попробует ли господин этот каплун a la casserole* или
индейку, фаршированную трюфелями? Не соблазнит ли
господина графа кусочек этой сочной ветчины а
l’Anglaise**, а может, удостоит нас чести и отведает
индейку aux olives***? Вот салат, секрету приготовления
которого повар господина маркиза научился в Италии, а
это vol-au-vent****, который изобрел сам Келон3.
Базиль настойчиво предлагал ему вина. Его сопровож¬
дал паж с подносом, уставленным кувшинами и бокалами.
Не желает ли господин граф попробовать белый арманьяк
или красное анжуйское? Это бургундское х которое очень
нравится господину маркизу, а вот нежное ломбардское
вино, которое нередко хвалил его величество. А может,
господин граф желает отведать вино последнего урожая
Барделиса?
Так они терзали и смущали его, пока он не сделал
свой выбор; и даже тоща двое из них остались за его
спиной, готовые предупредить малейшее его желание. И
действительно, будь он самим королем, мы вряд ли бы
смогли оказать ему больший почет и уважение в особняке
Барделиса.
Напряженность, которая возникла с его приходом, до
сих пор еще витала в воздухе, поскольку Шательро не
любили, и его присутствие можно было сравнить с
появлением черепа на египетском пиру.
Среди всех этих друзей по веселью, собравшихся за
моим столом — из которых лишь немногие испытали силу
его власти, — вряд ли. нашелся хотя бы один, которому
хватило бы такта скрыть свое презрение к опальному
фавориту. О том, что он в опале, было известно не
только из его слов.
Однако в моем доме я приложу все усилия, чтобы он
не почувствовал раньше времени того холода, которым
завтра его обдаст весь Париж, поэтому я играл роль
радушного хозяина со всей любезностью, на какую был
способен, а для того, чтобы растопить лед в душах гостей,
я приказал не жалеть вина. Мое положение не позволяло
вести себя по-другому, иначе могло показаться, что я
радуюсь низвержению соперника и чувствую себя счаст¬
• В кастрюле (фр.).
•• По-английски (фр.).
*** С маслинами (фр.).
**** Слоеный пирог (фр.).

ливым от того, что его опала поможет моему собственному
возвышению.
Мот усилия не пропали даром. Постепенно начало
сказываться действие вина. Вставленное слово здесь,
другое там, и благодаря острому уму, которым небо
наградило меня, мне удалось возродить атмосферу веселья,
нарушенную его приходом. Вновь воцарилось хорошее
настроение, и за столом звучали остроты, шутки и смех.
Августовский ветерок вынес звуки нашего празднества
через распахнутые окна и понес их по улице Святого
Доминика, к улице де л’Анфер, а может, и донес их до
ушей обитателей Люксембургского дворца4, рассказывая
им, что Барделис и его друзья устроили еще одну из
тех пирушек, которые стали притчей во языцех в Париже
и которые сыграли немалую роль в том, что меня прозвали
Великолепным.
Но позднее, коща зазвучали совсем безумные тосты
и все осушали бокалы уже не ради тоста, а ради самого
вина, остроты стали более язвительными и менее сдер¬
жанными; дерзость, как хищная птица, на какое-то
мгновение зависла над нами и вдруг стремительно рину¬
лась вниз, воплощенная в словах этого глупца Лафосса.
— Господа, — прошепелявил он и устремил холодный
взгляд на Шательро, — у меня есть тост для вас. — Он
осторожно встал, уже дойдя до такого состояния, коща
осторожность в движениях приобретает первостепенное
значение. Он отвел взгляд от графа и посмотрел на свой
бокал, который был наполовину пуст, Знаком он приказал
лакею наполнить его. — До краев, господа, — скомандовал
он. В наступившей тишине он попытался поставить одну
ногу на стул; но, испытав трудности в сохранении
равновесия, остался стоять обеими ногами на полу — не
так впечатляюще, зато безопасно.
— Господа, я хочу провозгласить тост за самую-самую
прекрасную и самую холодную даму Франции. Я хочу
выпить за все ее добродетели, о которых молва поведала
нам, за ее самую главную и самую досадную для нас
прелесть — холодное безразличие к мужчине. Я также
хочу выпить за того счастливчика, который сможет стать
Эндимионом для этой Дианы5.
— Нужно быть, — продолжал Лафосс, который много
занимался мифологией, — нужно быть прекрасным, как
Адонис, мужественным, как Марс, нужно петь, как
Аполлон, и любить, как сам Эрос6, чтобы достичь этой
цели. И я боюсь, — он икнул, — что эта цель так и не
ю

будет достигнута, так как единственный мужчина во
Франции, на которого мы возлагали свои надежды,
потерпел поражение. Встаньте, господа! Я предлагаю тост
за несравненную Роксалану де Лаведан!
Я бросил взгляд на Шательро, пытаясь определить, как
он отреагировал на эту выходку и на тост за даму, чьей
руки он должен был добиваться по велению короля, но
которую он так и не смог завоевать. Он вместе со всеми
встал по призыву Лафосса, либо ничего не подозревая,
либо считая подозрение слишком неосновательным, чтобы
на него реагировать. Однако при упоминании ее имени
тень гнева промелькнула на его крупном лице. Он поставил
свой бокал с такой неожиданной силой, что его тонкая
ножка сломалась. Вино пролилось на белую скатерть, и
красное пятно расползлось вокруг серебряной вазы. Вид
этого пятна привел его в чувство и напомнил о приличиях,
которые он позволил себе на мгновение забыть.
— Барделис, тысяча извинений за мою неловкость, —
пробормотал он.
— Пролитое вино, — засмеялся я, — это хороший знак.
У него был такой вид, как будто он пролил не вино,
а кровь. Тем не менее неуместная выходка моего бестол¬
кового Лафосса обошлась сравнительно благополучно. Но
закрыть поднятую тему было теперь не так уж просто.
Началось открытое обсуждение мадемуазель де Лаведан.
Сначала об ухаживании за ней графа говорили намеками,
а потом начали бестактно обсуждать все подробности, в
чем, я думаю, виновато вино, которое помутило рассудок
этих господ. С возрастающей тревогой я наблюдал за
графом. Но он не выказывал больше ни малейшего
признака раздражения. Он сидел и слушал, как будто это
его нисколько не касалось. Были моменты, коща он даже
улыбался в ответ на какое-нибудь остроумное замечание.
Какое-то время я не принимал участия в этой веселой
беседе. Но потом, подзадоренный общим настроем, под¬
держанным Шательро, и разгоряченный вином, которого
я вместе со своими гостями выпил слишком много, я
произнес слова, в результате которых и появилась эта
история.
— Шательро, — засмеялся я, — оставьте эти отговорки,
признайтесь, что вы пытаетесь оправдать себя, и согла¬
ситесь, что вы действовали с неловкостью, непроститель¬
ной для человека с вашими способностями.
Его лицо залилось краской — первая вспышка гнева с
того момента, как он пролил вино.
11

— Ваши успехи, Барделис, делают вас тщеславным, а
это рождает высокомерие, — ответил он с презрением.
— Вы только взгляните! — воскликнул я, обращаясь ко
всей компании. — Посмотрите, как он пытается увильнуть
от ответа! Нет, вы Шательро, должны признать свою
неловкость.
— Неловкость, — сонно пробормотал Лафосс, — такая
же знаменательная, как и та, с которой Пан добивался
руки королевы Лидии7,
— Мне нечего признавать, — вскричал Шательро с
жаром в голосе. — Вы очень удобно устроились здесь в
Париже среди томных, грубых и бездушных красоток
двора, чье расположение можно легко завоевать, потому
что для них флирт — это лучшее времяпрепровождение
и они с радостью принимают те развлечения, которые
вы, насмешливые пижоны, предлагаете им. Но мадемуа¬
зель де Лаведан совсем другого сорта. Она — женщина,
а не кукла. Она состоит из плоти и крови, а не из
пудры и румян. У нее в груди сердце, а не душонка,
растленная тщеславием и распущенностью.
Лафосс захохотал.
— Внемли! О внемли, — вскричал он, — «апостолу це¬
ломудрия»!
— St. Gris!8 — воскликнул один из моих гостей. — Наш
Шательро потерял от любви и сердце и разум.
Шательро взглянул на него горящими от гнева глазами.
— Вы правы, — согласился я. — Он пал ее жертвой, и
теперь его оскорбленное самолюбие превращает ее в
кладезь достоинств. Существует ли такая женщина, граф?
Чушь! В сердце влюбленного или в воображении какого-
нибудь сумасшедшего поэта возможно, но не в нашем
безрадостном мире.
Он раздраженно отмахнулся.
— Вы действовали неумело, Шательро, — настаивал
я. — Вам не хватило ловкости. На свете не существует
такой женщины, которую не смог бы завоевать мужчина,
если бы он этого захотел, при условии, что они принад¬
лежат к одному кругу, и он может сохранить ее положение
или поднять на ступень выше. Любовь женщины, господин,
это дерево, корнем которого является тщеславие. Ваше
внимание льстит ей и склоняет ее к капитуляции. И,
если вы выберете подходящий момент для нанесения удара
и сделаете это с должной ловкостью, вы без труда
выиграете сражение и дама сдастся. Поверьте мне, Ша¬
тельро, хоть я и моложе вас на целых пять лет, но по
12

опыту я старше вас на целое поколение, и я знаю, что
говорю.
Он усмехнулся.
— Если опытом вы называете карьеру обольстителя,
которую вы начали в восемнадцать лет с amour*, завер¬
шившегося скандалом, я согласен, — сказал он. — Но в
ответ на все ваши рассказы о побежденных женщинах я
могу сказать только одно: вы никоща в жизни не
встречали настоящей женщины — я не могу назвать
дамами все эти существа при дворе. Если вы хотите
увидеть настоящую женщину, поезжайте в Лангедок,
господин маркиз. Если вы хотите хоть раз потерпеть
поражение, направьте всю армию своих любовных уловок
на цитадель Роксаланы де Лаведан.
— Это вызов! — заорала дюжина голосов. — Это вызов,
Барделис!
— Mais voyons**, — обратился я к ним с шутливой
мольбой, — неужели вы хотите, чтобы я отправился в
Лангедок и завоевал это воплощение женских добродетелей
только для того, чтобы доказать справедливость моих
утверждений? Будьте милосердны, господа.
— Неизменная отговорка хвастуна, — усмехнулся Ша¬
тельро, — коща он боится поражения:
— Месье полагает, я хвастаю? — промолвил я, едва
сдерживая себя.
— Об этом говорит ваша речь — или же я не понимаю
значения слов. Вы заявили, что там, где я потерпел
поражение, вы могли бы преуспеть, если бы только
захотели. Я бросил вам вызов, Барделис. Я повторяю его.
Добивайтесь руки Роксаланы доступными для вас средст¬
вами; ослепите ее своим богатством и великолепием,
поразите ее количеством слуг, лошадей и экипажей;
однако позволю себе сказать, что даже год вашего
утонченного ухаживания и самых изощренных уловок не
принесет вам никаких плодов. Вы принимаете вызов?
— Но это же полное безумие! — возразил я. — Почему
я должен браться за это?
— Чтобы доказать, что я не прав, — подначивал он
меня. — Чтобы доказать, что я не умею обращаться с
женщинами. Ну же, Барделис, ще ваша решительность?
— Я признаюсь, что сделал бы многое, чтобы предо¬
* Любовный роман (фр.).
** Неужели (фр.).
13

ставить вам доказательства. Но брать себе жену! Поми¬
луйте! Это уж слишком!
— Чушь! — сказал он насмешливо. — Вы сдаетесь. Вы
просто боитесь потерпеть поражение. Эта дама не про
вашу честь. Ее сможет завоевать смелый и благородный
дворянин, а не жеманный дамский угодник, не дворцовый
фат., не люксембургский щеголь, каким бы обширным ни
был его опыт обольщения.
— Ро Cap de DiouT9 — раздался рык Казале, гасконского
капитана королевской гвардии, который произносил стран¬
ные южные ругательства. — Встаньте, Барделис! Вперед!
Докажите свое благородство и смелость, или вы будете
навек опозорены; дамский угодник, дворцовый фат, люк¬
сембургский щеголь? Mordemondiou! Я бы любому набил
полный живот свинца всего за одно такое оскорбление!
Я почти не слышал его. До меня едва доносились
шумные голоса остальных болтунов, которые повскакивали
со своих мест — те из них, которые могли стоять, — и
настойчиво убеждали меня принять вызов. Вот так
неожиданно see перевернулось, из нападавшего я превра¬
тился в объект нападения. Я сидел и обдумывал то, что
произошло, и скажу хам честно*, мне это мало нравилось.
Я искал повод, чтобы отказаться, и не находил сто.
Мои взгляды на противоположный пол полностью
соответствовали тому, что я говорил графу. Вполне
возможно — а теперь я знаю, что так оно и есть — все
женщины, которых я знал, соответствовали оценке Ша¬
тельро, и их было легко завоевать. И успех, которым я
у них пользовался, разыгрывая любовные комедии, ока¬
зался обманчивым. Однако в тот вечер я так не думал.
Я был доволен, что разозлил Шательро, и я испытывал
удовлетворение от того, что такой женщины, как он
описывает, не может быть на свете. Вероятно, я кажусь
вам циником и негодяем. Я знаю, что так обо мне думают
в Париже. Человек, имеющий в избытке все, что может
дать ему богатство, молодость и благосклонность короля,
лишенный иллюзий, веры и жизнелюбия, я скорее
презирал свое великолепие, которому все так завидовали,
нежели получал от него радость, поскольку я осознавал
его ничтожность.
Так неужели покажется странным, что этот навязанный
мне вызов все сильнее и сильнее манил меня обещанием
новых впечатлений?
Мое молчание затянулось, и Шательро насмешливо
посмотрел на меня.
14

— Ваш пыл угас, господин: де Барделис? Что-то я не
слышу голоса того петушка, который только что звонко
кукарекал. Послушайте, господин маркиз, вас считают
отчаянным игроком. Может быть, парн заставит вас
принять мой вызов?
Я вскочил. Его насмешка обожгла меня, как удар
хлыста. Возможно, то, что я сделал, было сделано из
хвастовства, но мне больше вечем было подкрепить мою
похвальбу — или то, что они превратили в похвальбу?
— Вы предлагаете пари, не так ли, Шательро? —
воскликнул я, отвечая вызовом на вызов. Все затаили
дыхание. — Пусть будет так. Внимание, господа, вы будете
свидетелями. Я ставлю мой фамильный замок со всей его
утварью и мои земли в Пикардии до последней травинки,
которая на них растет, против того, что я завоюю
Роксалану де Лаведан и сделаю ее маркизой Барделис.
Вас устраивает эта ставка, господин граф? Вы можете
поставить все, что у вас есть* — добавил я грубо, — все
равно, я уверен, разница будет в вашу пользу.
Насколько я помню, первым обрел дар речи Миронсзк,
который даже в столь поздний час попытался охладить
наш пыл и призывал нас к благоразумию.
— Господа, господа! — уговаривал он нас. — Во имя
всего святого, подумайте, что вы делаете! Барделис, ваше
предложение — безумие. Господин де Шательро, вы не
можете принять его. Вы...
— Замолчите, — резко оборвал я его. — Что может
сказать господин де Шательро?
Он сидел, уставившись на стол и на пятно, которое
расползлось на скатерти, коща он пролил вино при первом
упоминании мадемуазель де Лаведан. Он склонил голову
так низко, что его длинные черные волосы упали ему
на лицо и почти закрывали его. Услышав мой вопрос,
он реЗко поднял голову. На его чувственных губах играла
тень улыбки, а сам он был страшно бледен от волнения.
— Господин маркиз, — сказал он, вставая. — Я прини¬
маю ваш заклад и ставлю мои земли в Нормандии против
ваших в Барделисе. Если вы проиграете, вас больше не
будут называть Великолепным; если проиграю я — я стану
нищим. Это серьезное пари, Барделис, и оно принесет
разорение одному из нас.
— Безумие! — простонал Миронсак.
— Mordioux! — выругался Казале; а Лафосс» который
все это начал, был очень доволен и закатился идиотским
смехом.
15

— Сколько времени вы мне даете, Шательро? — спро¬
сил я, стараясь казаться как можно спокойнее.
— А сколько вам нужно?
— Я бы предпочел, чтобы сроки назвали вы, —
ответил я.
Он задумался на мгновение. И...
— Три месяца вам хватит? — спросил он.
— Если через три месяца у меня ничего не получится,
я проиграл, — сказал я.
И тоща Шательро сделал единственное, что мог сделать
дворянин при сложившихся обстоятельствах. Он встал и,
предложив всем наполнить бокалы, произнес прощальный
тост.
— Господа, я предлагаю выпить за благополучное
путешествие господина маркиза де Барделиса в Лангедок
и за успех его предприятия.
В ответ они все заорали, наконец-то освободившись
от напряжения, которое столько времени сдерживало их.
Мужчины вскочили на стулья и, высоко подняв свои
бокалы, шумно приветствовали меня: как будто я был
героем какого-то благородного сражения, а не участником
достаточно сомнительного пари.
— Барделис! — кричали они, и их крик разносился по
всему дому. — Барделис! Барделис Великолепный! Vive*,
Барделис!
Глава II
ВОЛЯ КОРОЛЯ
Коща мои гости начали расходиться, несколько человек
остались играть в ландскнехт** и засиделись до рассвета.
Постепенно они потеряли интерес к моему пари, их полностью
поглотили повороты их карточной фортуны.
Сам я не играл; у меня не было настроения, меня
одолевали мысли об игре, в которую меня вовлекли.
Я стоял на балконе, коща первые лучи солнца
прорезались на востоке, в грустном, задумчивом настро¬
ении устремив свой взор на Люксембургский дворец,
который смутно вырисовывался черной громадой на фоне
светлеющего неба. В этот момент ко мне подошел
♦ Да здравствует (фр.).
** Карточная игра.
16

Миронсак. Он был нежным и милым юношей, которому
еще не было и двадцати, с лицом и манерами женщины.
Я знал, что Миронсак был привязан ко мне.
— Господин маркиз, — тихо сказал он, — я потрясен
этим пари, в которое они вас втянули.
— Втянули? — повторил я. — Нет, нет, они не втяги¬
вали меня. А может, — вздохнул я, — так оно и есть.
— Я подумал, сударь, что, если бы король узнал об
этом, все можно было бы исправить.
— Но король не должен узнать об этом, Арман, —
быстро ответил я. — Даже если бы он узнал об этом,
ничего бы не изменилось, а может быть, стало бы еще
хуже.
— Но, сударь, этот поступок, совершенный под дей¬
ствием вина...
— Тем не менее совершен, Арман, — закончил я за
него. — Ия меньше всего хочу отказаться от принятого
решения.
— Но неужели вы нисколько не думаете о даме? —
воскликнул он.
Я засмеялся.
— Если бы мне было восемнадцать лет, мой мальчик,
это могло бы меня волновать. Если бы у меня еще
остались хоть какие-то иллюзии, я бы вообразил своей
женой женщину, в которую был бы влюблен. В дейст¬
вительности мне двадцать восемь лет, и я до сих пор не
женат. Мне уже нужно жениться. Я должен подумать о
наследнике своего богатства. И поэтому я поеду в
Лангедок. Если эта дама хотя бы наполовину такая, как
ее описал этот идиот Шательро, тем лучше для моих
детей; если нет, тем хуже для • них. Уже светает,
Миронсак, и нам пора спать. Пойдем отправим этих
чертовых игроков домой.
Когда последние из них, шатаясь, спустились вниз по
лестнице, я приказал сонному лакею затушить свечи и
позвал Ганимеда посветить мне в спальне и помочь
раздеться. Его настоящее имя было Роденар, но мой друг
Лафосс, большой любитель мифологии, прозвал его Га-
нимедом в честь виночерпия богов, и это прозвище так
и прилипло к нему. Ему было около сорока лет, он был
слугой еще у моего отца, а затем стал моим управляющим,
доверенным лицом и генералиссимусом всей моей армии
слуг в моих имениях в Париже и Барделисе.
Мы вместе бывали в военных походах еще до того,
как у меня прорезались зубы мудрости, и с тех пор он
17

полюбил меня. Не было ничего на свете, что бы этот
бесценный слуга не мог бы сделать. Ганимед мог покормить
или подковать лошадей, поджарить каплуна или зашить
камзол. Кроме этого, он обладал множеством достоинств,
которые приобрел, участвуя в военных походах. Позднее
от беззаботной жизни в Париже он располнел, его лицо
стало одутловатым и приобрело нездоровый вид.
Сегодня, коща он помогал мне раздеться, на нем
лежала печать вселенской скорби.
— Монсеньор едет в Лангедок? — грустно поинтересо¬
вался он. Он называл меня своим «сеньором», так же
как другае слуги, рожденные в Барделисе.
— Плут, ты подслушивал, — сказал я.
— Но, монсеньор, — начал оправдываться он, — коща
господин граф де Шательро предложил пари...
— А разве я тебе не говорил, Ганимед, что, коща
тебе случается находиться среди моих друзей, ты должен
слышать только слова, обращенные к тебе, и видеть
только бокалы, которые нужно наполнить? Ну, ладно!
Мы едем в Лангедок* И что из этого?
— Говорят, что там в любой момент может начаться
война, — произнес он со вздохом. — Господин герцог де
Монморанси ожидает подкрепления из Испании, он на¬
меревается поднять свой флаг и защищать права провин¬
ции от посягательств его преосвященства кардинала.
— Вот как! Мы становимся политиками, а, Ганимед?
А какое нам до этого дело? Если бы ты слушал более
внимательно, ты бы понял, что мы едем в Лангедок
искать жену, а не заниматься кардиналами и герцогами.
А теперь дай мне поспать, пока солнце еще не встало.
Утром я отправился на lever и обратился к его
величеству с просьбой разрешить мне уехать. Но коща
он услышал, что я направляюсь в Лангедок, он нахмурил
брови. Его брат доставлял уже немало беспокойства в
этой провинции. Я объяснил, что собираюсь найти жену,
и, решив, что все недомолвки могут оказаться опасными,
поскольку он может разозлиться, когда позже узнает имя
моей дамы, сказал ему — не упоминая о пари, — что я
лелею надежду сделать мадемуазель де Лаведан моей
маркизой.
Складка между бровями стала еще глубже, а взгляд
почернел от гнева. Он редко одаривал меня такими
взглядами, как тот, который я сейчас видел, так как
Людовик XIII был очень привязан ко мне.
— Вы знаете эту даму? — резко спросил он.
18

— Только понаслышке, ваше величество.
Он поднял брови от удивления.
— Только понаслышке? И вы собираетесь жениться на
ней? Но, Марсель, друг мой, вы богатый человек, один
из самых богатых во Франции. Вы не можете быть
охотником за приданым.
— Молва неустанно восхваляет эту даму, ее красоту
и целомудрие, и я полагаю, что она будет прекрасной
chatelaine* в моем замке. Я уже достиг подходящего для
женитьбы возраста; ваше величество неоднократно гово¬
рили мне об этом. И мне кажется, что во всей Франции
не найдется более достойной дамы для меня. Помогите
мне, Боже, чтобы она дала свое согласие!
Он спросил меня своим усталым голосом, который
сейчас звучал так трогательно:
— Вы любите меня хоть немного, Марсель?
— Сир**, — восклйкнул я, спрашивая себя, куда это
может нас привести, — неужели я должен уверять вас в
этом?
— Нет, — сухо ответил он, — вы можете это доказать.
Отказавшись от поездки в Лангедок. У меня есть
причины — серьезные причины политического характера.
У меня другие планы насчет замужества мадемуазель де
Лаведан. Это моя воля, и я хочу, чтобы она была
выполнена.
На мгновение я поддался искушению. Судьба неожи¬
данно давала мне шанс сбросить с себя обязательство,
сама мысль о котором становилась невыносимой. Мне
лишь нужно было созвать всех своих друзей, которые
были у меня накануне, пригласить графа Шательро и
объявить им, что король запретил мне просить руки
Роксаланы де Лаведан. И таким образом мое пари будет
расторгнуто. Но вдруг в одно мгновение я увидел, как
все они смеются надо мной, думая, что я с радостью
ухватился за эту возможность освободиться от обязатель¬
ства, которое я взял на себя из чистого хвастовства. Мое
минутное колебание тотчас же испарилось.
— Сир, — ответил я, почтительно наклонив голову, —
мне очень жаль, что мои намерения противоречат вашим
желаниям, но я взываю к вашей доброте и милосердию
и прошу вас простить меня, если меж намерения настолько
сильны, что я уже не могу их отменить.
* Хозяйка (фр.).
** Государь, ваше величество (фр.).
19

Он со злостью схватил меня за руку и внимательно
посмотрел на меня.
— Вы отказываетесь повиноваться, Барделис? — гневно
спросил он.
— Боже упаси, сир! — быстро ответил я. — Я лишь
ищу свое счастье.
Теперь замолчал он, как будто пытался взять себя в
руки прежде, чем начать говорить. Я знал, что на нас
обращено множество глаз, и многие думают, не собирается
ли Барделис разделить ту же участь, которая вчера
постигла его соперника Шательро. Наконец он снова
подошел ко мне.
— Марсель, — произнес он, и хотя он назвал меня по
имени, голос его был суров, — поезжайте домой и поду¬
майте над тем, что я сказал. Если вы цените мою
благосклонность, если вам нужна моя любовь, вы отка¬
жетесь от этой поездки и от этого сватовства. Если же
вы все-таки поедете — можете не возвращаться сюда. При
дворе Франции нет места подданным, которые преданы
только на словах, нам не нужны придворные, которые
не повинуются своему королю.
Это были его последние слова. Не дожидаясь ответа,
он развернулся на каблуках и через минуту увлеченно
беседовал с герцогом Сен-Симоном. Такова любовь коро¬
лей — показная и своенравная. Потакайте им во всем и
всегда, иначе вы лишитесь их любви.
Я вздрогнул и отвернулся, потому что, несмотря на
всю его слабость и мелочность, я любил этого человека,
облаченного в пурпурную мантию, и умер бы за него,
если бы это потребовалось, и он об этом знал. Но в
этом случае была затронута моя честь, и я не мог
повернуть назад, иначе я должен был выплатить проигрыш
и признать свое поражение.
Глава Ш
РЕНЕ ДЕ ЛЕСПЕРОН
В тот же день я отправился в дорогу. Король был
против моей поездки, и поскольку было известно,
что он не брезгует никакими средствами для достижения
своих целей, я решил, что, если задержусь, он может
найти способ помешать мне уехать.
Я отправился в карете в сопровождении двух лакеев
20

и дюжины вооруженных всадников под командованием
Ганимеда. Мой управляющий находился в другой карете
с моим гардеробом и дорожными принадлежностями. Наш
превосходный кортеж выглядел почти королевским, коща
мы проехали по улице де л’Анфер и выехали из Парижа
через Орлеанские ворота на дорогу, ведущую к югу. Наш
кортеж был настолько великолепен, что мне пришло в
голову, что его величество может услышать о нем и,
зная цель моего путешествия, послать за мной и повернуть
меня назад. Чтобы избежать этого, я приказал изменить
направление, и мы повернули на восток12 в Туре. Недалеко
от Тура, в Пон-ле-Дюк, жил мой кузен виконт д’Амараль,
и через три дня после моего отъезда из Парижа я прибыл
в его замок.
Поскольку здесь они меньше всего могли искать меня,
если они вообще собирались меня искать, я решил
йогостить у моего кузена дней пятнадцать. Все время,
пока я находился у него в гостях, до нас доходили
сведения о беспорядках на юге и о восстании в Лангедоке
под предводительством герцога де Монморанси. Коща же
я наконец решил покинуть Амараля, он, зная, что я
направляюсь в Лангедок, умолял меня остаться до тех
пор, пока там не восстановится мир и порядок. Но я не
придавал значения беспорядкам и настоял на отъезде.
Упорно, хотя и медленно, мы продолжали наше
путешествие и наконец прибыли в Монтобан. На ночь
мы остановились в гостинице и утром собирались тро¬
нуться в Лаведан. Мой отец был в очень близких
отношениях с виконтом де Лаведаном, и я надеялся на
радушный прием и ожидал приглашения отложить мою
поездку в Тулузу на несколько дней.
Таковы были мои планы. И они не изменились,
несмотря на то, что утром по Монтобану пронеслись
страшные слухи. Рассказывали о сражении, которое
произошло накануне в Кастельнодаре, о разгроме коро¬
левских солдат и полном поражении испанских оборванцев
Гонсало де Кордова и о взятии в плен Монморанси,
который был сильно ранен (одни говорили, что у него
двадцать ран, другие — тридцать) и находился при смерти.
Скорбь и досада воцарилась в тот день в Лангедоке, так
как все знали, что Гастон Орлеанский поднял знамя
восстания против кардинала, который хотел лишить их
стольких привилегий.
Достаточное доказательство того, что эти слухи о битве
11 поражении не были ложными, мы получили через
21

несколько часов, коща во двор гостиницы въехал отряд
драгун в доспехах из кожи и стали во главе с молодым
щеголеватым офицером, который подтвердил слухи и
сказал, что у Монморанси было семнадцать ран, что он
находится в Кастеяьнодаре и его герцогиня спешит к
нему из Безье. Бедная женщина! Ей суждено было
вдохнуть в него силу и вернуть его к жизни только для
того, чтобы он смог предстать перед судом в Тулузе и
поплатиться головой за свой мятеж.
У Ганимеда, который в последние годы привык к
роскошной и спокойной жизни, выработалось отвращение
к военным действиям и беспорядкам, и он уговаривал
меня подумать о моей безопасности и отсидеться в
Монтобане, пока в провинции не воцарится порядок.
— Ведь там же самый очаг восстания, — убеждал он
меня. — Если эти Хуаны вдруг узнают, что мы из Парижа
и принадлежим к партии короля, они просто перережут
нам горло, чтоб мне провалиться на этом месте. В этой
местности нет ни одного крестьянина — да и вообще ни
одного человека, — который бы не был орлеанистом,
противником кардинала и слугой дьявола. Подумайте,
монсеньор! Ехать сейчас — это равносильно самоубийству.
— Ну что ж, значит, мы будем самоубийцами, —
спокойно сказал я. — Прикажи седлать лошадей.
При выезде я спросил его, знает ли он дорогу в
Лаведан, и этот лживый трус ответил, что знает.
Возможно, он знал ее в молодости, но местность настолько
изменилась, что сбила его с толку. А может быть, страх
настолько парализовал его ум, что он выбрал дорогу,
которая казалась ему наиболее безопасной, не задумыва¬
ясь, куда она ведет. Мы ехали долго, уже начинало
темнеть, как вдруг карета остановилась так резко, что
чуть не опрокинулась, и коща я высунулся из нее, то
увидел перед собой трясущегося управляющего. Его жир¬
ное лицо белело в темноте над батистовым воротничком
камзола.
— Почему мы остановились, Ганимед? — спросил я.
— Монсеньор, — запинаясь, проговорил он и задрожал
еще больше. Его глаза смотрели на меня с выражением
жалобного раскаяния. — Боюсь, что мы заблудились.
— Заблудились? — повторил я. — О чем ты говоришь?
Я что, должен спать в карете?
— Увы, монсеньор, я сделал все*, что мог*
— Ну тоща упаси нас Бог от того, что ты еще не
сделал, — оборвал я его. — Открой мне дверь.
22

Я вышел из кареты и огляделся вокруг. Клянусь
честью, более заброшенного места мои оруженосец не
смог бы придумать, как бы он ни старался. Перед моими
глазами раскинулся мрачный, пустынный пейзаж, кото¬
рый, как я полагаю, не так уж просто разыскать в этой
цветущей провинции. Возможно, все выглядело так мрачно
из-за ночного тумана, спустившегося на землю. Справа
виднелся красно-коричневый лоскут неба, а прямо перед
нами я различил неясные очертания Пиренеев. При виде
этой картины я повернулся и схватил моего оруженосца
за плечи.
— Мой прекрасный, надежный слуга! — закричал я. —
Хвастун! Если бы ты сказал нам, что от возраста и от
хорошей жизни твои мозги настолько заржавели, что ты
потерял память, я мог бы взять проводника в Монтобане,
и он показал бы нам дорогу. И вот теперь ты заблудился!
— Монсеньор, — жалобно захныкал он, — я ориентиро¬
вался по солнцу и горам, и дорога привела меня в этот
impasse*. Вы можете сами посмотреть, дорога здесь резко
обрывается.
— Ганимед, — медленно проговорил я, — коща мы вер¬
немся в Париж, если ты, конечно, не умрешь от страха,
я найду тебе место на кухне. Видит Бог, из тебя скорее
выйдет судомойка, чем проводник! — Затем я скомандо¬
вал: — Эй, шестеро, пошли за мной. — И быстрым шагом
направился к сараю.
Коща старая, полуразрушенная дверь открылась, скри¬
пя своими ржавыми петлями, изнутри донесся стон и
тихий шорох соломы. Я удивленно остановился и подо¬
ждал, пока один из моих людей не зажег фонарь.
При его свете мы увидели жалкое зрелище в углу
этого сооружения. На соломе распластался мужчина,
довольно молодой, высокий, могучего телосложения. Он
был полностью одет, но его доспехи свободно болтались
на нем, как будто он пытался раздеться, но ему не
хватило сил справиться с этим. Рядом с ним лежал шлем,
украшенный перьями, и*' шпага на расшитой перевязи.
Вся солома вокруг него была покрыта бурыми пятнами
крови. Камзол, который коща-то был небесно-голубого
Цвета, весь пропитался кровью. Осмотрев его, мы увидели,
что он был ранен в правый бок между ремнями нагрудника
кирасы.
Мы стояли вокруг него молчаливой печальной группой
• Тупик (фр.).
23

и, наверное, казались ему призраками при тусклом свете
нашего единственного фонаря. Он попытался поднять
голову, но со стоном уронил ее на солому. Его белое,
как смерть, лицо было искажено от боли. Громадные
голубые глаза были устремлены на нас, и его взгляд
напоминал взгляд смертельно раненного зверя.
Не нужно было обладать особой проницательностью,
чтобы догадаться, что перед нами находился один из
мятежных воинов, который из последних сил приполз
сюда, чтобы спокойно умереть. Опасаясь, как бы к его
агонии не прибавилось чувство страха, я опустился на
окровавленную солому рядом с ним и уложил его голову
себе на руку.
— Не бойтесь, — одобряюще сказал я. — Мы друзья.
Вы понимаете меня?
Слабая улыбка, осветившая его лицо, сказала мне,
что он меня понял, а затем я услышал едва различимые
слова:
— Merci*, сударь. — Он поудобнее устроился на сгибе
моей руки. — Воды! Ради всего святого! — простонал он. —
Je me meurs, monsieur".
Ганимед и еще двое моих слуг тотчас пришли ему на
помощь. Осторожно, стараясь не причинить ему лишней
боли, они сняли с него доспехи и бросили их в угол
сарая. Затем, пока один из них снимал с него сапоги,
Роденар разрезал его камзол и открыл кровоточащую
рану, которая явно была нанесена шпагой. Он шепотом
отдал приказание Жилю, который быстро удалился к
карете; затем он сел на корточки и нащупал пульс
раненого.
Я наклонился к моему управляющему.
— Как он? — спросил я.
— Умирает, — прошептал тот в ответ. — Он потерял
много крови. Вероятно, у него открылось внутреннее
кровотечение. Вряд ли он выживет, хотя может продер¬
жаться еще какое-то время. Мы, по крайней мере,
постараемся облегчить его последние страдания.
Слуга вернулся и принес то, что просил Ганимед. Он
смешал какую-то едкую жидкость с водой и промыл рану
мятежника. Это и сердечные капли, которые он дал
раненому, похоже, облегчили его страдания и вернули
* Спасибо (фр.).
** Я умираю, сударь (фр.).
24

его к жизни. Его дыхание стало более ровным, а взгляд
более осмысленным.
— Я умираю, не так ли? — спросил он, и Ганимед
молча кивнул. Несчастный юноша вздохнул. — Поднимите
меня, — попросил он, и, коща ему помогли подняться,
его глаза отыскали меня.
— Сударь, — сказал он, — окажите мне последнюю ус¬
лугу.
— Конечно, мой бедный друг, — ответил я и опустился
рядом с ним на колени.
— Вы... вы не были за герцога? — спросил он, внима¬
тельно вглядываясь мне в лицо.
— Нет, сударь. Но пусть вас это не волнует. Я не
принимал участия в этом восстании и не принадлежу ни
к одной из сторон. Я из Парижа, еду... еду на отдых.
Меня зовут Барделис, Марсель де Барделис.
— Барделис Великолепный? — спросил он, и я не смог
сдержать улыбку.
— Да, я этот излишне восхваляемый человек.
— Но ведь вы же на стороне короля! — в его голосе
появились нотки разочарования. Не дожидаясь моего
ответа, он продолжал: — Все равно. Марсель де Барде¬
лис — дворянин, а к какой партии он принадлежит, не
имеет большого значения, коща умирает человек. Я —
Рене де Лесперон из Лесперона в Гаскони. Вы известите
мою сестру... после?
Не говоря ни слова, я кивнул.
— У меня нет никого, кроме нее. Но, — в его голосе
зазвучала тоска, — я бы хотел, чтобы вы известили еще
одного человека. — Со страшным усилием он поднял руку
к своей груди. Ему не хватило сил, и рука упала
обратно. — Я не могу, сударь, — произнес он извиняю¬
щимся голосом. — У меня на шее есть цепочка с
медальоном. Возьмите ее, сударь. У меня еще имеются
кое-какие бумаги. Возьмите их все. Я хочу знать, что
они находятся в надежных руках.
Я выполнил его просьбу и вытащил из нагрудного
кармана его камзола несколько писем и медальон с
изображением женского лица.
— Я хочу, чтобы вы передали ей все это.
— Я сделаю это, — ответил я, глубоко тронутый.
— Поднимите его... выше, — попросил он слабым го¬
лосом. — Я хочу видеть ее лицо.
Он долго смотрел на портрет, который я держал перед
его глазами. Наконец он заговорил, как во сне:
25

— Возлюбленная моя, — он вздохнул. — Bien aimee\ —
. И по его грязным впалым щекам медленно поползли
слезы. — Простите мне эту слабость, сударь! — судорожно
прошептал он. — Через месяц мы должны были поже¬
ниться, если бы я остался жив.
Он зарыдал, а коща снова заговорил, слова давались
ему с трудом, как будто эти рыдания лишили его
последних сил.
— Скажите ей, сударь, что мои... последние мысли...
были о ней.
— Ее имя? — вскричал я, опасаясь, что он потеряет
сознание раньше, чем я его узнаю. — Назовите ее имя.
Он взглянул на меня. Его глаза становились стеклян¬
ными и пустыми. Затем он собрался с силами и на
секунду пришел в себя.
— Ее имя, — задумчиво проговорил он отсутствующим
голосом. — Ее зовут мадемуазель де...
Внезапно его голова упала на грудь, и он обмяк на
руках у Роденара.
— Он мертв? — спросил я.
Роденар молча кивнул.
Глава IV
ДЕВУШКА В ЛУННОМ СВЕТЕ
Яне знаю, то ли на меня подействовал вид этого
несчастного, лежавшего в углу сарая под плащом,
которым его накрыл Роденар, то ли это был зов судьбы,
но через полчаса я поднялся и объявил о своем решении
сесть на лошадь и поискать более подходящее пристанище.
— Завтра, — я отдавал распоряжения Ганимеду, уже
сидя в седле, — ты вместе с остальными вернешься назад,
найдешь дорогу в Лаведан и приедешь за мной в замок.
— Но вы не сможете добраться туда сегодня, монсеньор,
по этой незнакомой местности, — возразил он.
— Я не собираюсь попасть туда сегодня. Я поеду на
юг, пока не доберусь до какой-нибудь деревушки, ще
меня смогут приютить, а утром укажут дорогу.
С этими словами я оставил его и отправился в путь.
Я ехал рысью, и встречный ветер приятно освежал лицо.
* Возлюбленная (фр.).
26

Ночь уже спустилась на землю, но небо было чистым,
и луна своим бледным светом рассеивала мглу.
Я переехал поле и доскакал до перекрестка, ще
повернул налево и во весь опор помчался в сторону
Пиренеев. Доказательство мудрости своего выбора я
получил минут через двадцать, коща въехал в деревушку
Мирпуа и остановился перед небольшой таверной, на
дверях которой красовалось изображение индюшки — как
насмешка над ее убогостью. Там не было ни конюха, ни
помощника, и грязный мальчишка-переросток, которому
я вручил свою лошадь, не мог сказать мне с точностью,
сможет ли Пьер Абдон, хозяин, найти для меня комнату.
Однако я хотел пить; поэтому я решил зайти, чтобы
выпить хотя бы кружку вина и узнать, ще я нахожусь.
Коща я входил в таверну, на улице раздался топот
копыт, и четверо драгунов с сержантом во главе въехали
во двор и остановились у дверей. Было видно, что они
проделали большой путь и ехали очень быстро, так как
их лошади были загнаны до предела.
Войдя внутрь, я окликнул хозяина и, получив большой
кувшин лучшего вина — Боже, помоги тем, кому довелось
отведать его худшего вина! — начал наводить справки о
своем местонахождении и о дороге в Лаведан. Я узнал,
что он находится в трех-четырех милях отсюда. Около
другого стола — а их было всего два в комнате — стояли
и шепотом совещались драгуны. Мне бы следовало
прислушаться к ним, поскольку их совещание касалось
меня больше, чем я мог себе представить.
— Он соответствует описанию, — сказал сержант, и,
хотя я слышал эти слова, мне даже в голову не пришло,
что они говорили обо мне.
— Pardieu*! — воскликнул один из его спутников, — я
готов поспорить, что это он и есть.
Я заметил, что хозяин Абдон, который тоже слышал
этот разговор, разглядывал меня с любопытством. В этот
момент сержант шагнул в мою сторону и...
— Как ваше имя, сударь? — спросил он.
Я смерил его удивленным взглядом и ответил ему
вопросом на вопрос:
— А какое может бить вам до этого дело?
— Простите, мой господин, но мы находимся здесь по
заданию короля.
И тоща я вспомнил его слова о том, что я соответствую
* Ей-Богу (фр.).
27

какому-то описанию. И тут в голове мелькнула мысль,
что их послал его величество, чтобы заставить меня
подчиниться его воле и помешать мне добраться до
Лаведана. У меня сразу же возникло желание скрыть
свое имя и беспрепятственно добраться до цели. Первое,
что пришло в голову, было имя того бедняги, которого
я полчаса назад оставил в сарае, и...
— Господин де Лесперон, — сказал я, — к вашим ус¬
лугам.
Я понял свой промах слишком поздно. Я признаю,
что это была такая грубая ошибка, которую не мог себе
позволить человек с более или менее здравым умом. Зная
о беспорядках в этих краях, я должен был сообразить,
что их задание связано именно с этим.
— По крайней мере, он смел, — захохотал один из
солдат.
Затем раздался голос сержанта, холодный и офици¬
альный:
— Именем короля вы арестованы, господин де Леспе¬
рон.
Он выхватил шпагу, и ее кончик оказался в сантиметре
от моей груди. Но я заметил, что его рука была полностью
вытянута, и, следовательно, он не может сделать резкий
выпад. Кроме того, ему мешал стол, который стоял между
нами.
Мысли лихорадочно закружились в моей голове, и я
понял — единственное, что мне нужно делать, это попы¬
таться бежать. Я резко отскочил назад и оказался в руках
его солдат. Но я успел схватить за ножку стул, на
котором сидел. Я поднял его над головой и выскользнул
из их крепких объятий. Я с такой силой опустил стул
на голову одного из них, что он упал на колени. Стул
снова взметнулся вверх и, как молния, обрушился на
голову другого. Сзади ко мне приближался сержант, но
еще один взмах моей импровизированной алебарды от¬
правил по углам двух оставшихся солдат искать свои
шпаги. Прежде, чем они очухались, я, как заяц, проскочил
между ними и выскочил на улицу. Сержант, осыпая их
жуткими проклятиями, следовал за мной по пятам.
Я отбежал как можно дальше и повернулся, чтобы
встретить его нападение. Используя стул вместо щита, я
отразил его удар. Он был настолько сильным, что шпага
вонзилась в стул и сломалась, оставив сержанта с одной
рукояткой в руках. Я не терял времени на раздумья. Я
стремительной атаке я свалил его с ног как раз в тот
28

момент, коща два драгуна, не участвующих в потасовке,
спотыкаясь, вышли из таверны.
Я добежал до своей лошади и вскочил в седло. Вырвав
вожжи из рук мальчишки и пришпорив лошадь, я галопом
помчался по улице. У меня не было времени вдеть нога
в стремена, и теперь они развевались по ветру, а я
прижимался коленями к бокам лошади.
Сзади прогремел выстрел; потом еще один, и меня
пронзила резкая, жгучая боль в плече. Я понял, что
меня ранили, но не обратил на это внимания. Рана не
могла быть серьезной, иначе я уже выпал бы из седла.
У меня будет время заняться ей, коща я оторвусь от
своих преследователей. Я сказал преследователей, потому
что позади меня уже раздавался топот копыт, и я понял,
что драгуны оседлали лошадей. Но если вы помните,
коща они только прибыли, я обратил внимание на то,
что их кони шатались от усталости, а моя лошадь еще
не успела устать, и потому их погоня не внушала мне
особенных опасений. Однако они продержались гораздо
больше, чем я думал. Мне пришлось проскакать около
получаса прежде, чем я от них отделался, и все равно,
насколько я знаю, они продолжали погоню в надежде
поймать меня.
Вскоре я добрался до Гаронны. Я остановил лошадь
у тихой реки, вьющейся, как поток сверкающего серебра,
между черными берегами. Какое-то время я сидел там,
прислушиваясь к этому журчанию, и разглядывал замок
с башенками, который возвышался над водой серой
величавой громадой. Я размышлял, кто может быть его
владельцем, и понял, что это, возможно, и есть Лаведан.
Я раздумывал, что же мне лучше сделать, и в конце
концов принял решение переплыть через реку и посту¬
чаться в ворота замка. Если это действительно Лаведан,
мне нужно лишь назваться, и человеку с таким именем
будет оказан самый радушный прием. Даже если он не
Лаведан, имени Марселя де Барделиса будет достаточно,
чтобы обеспечить мне гостеприимное пристанище.
Хлыстом и уговорами я затащил своего боевого коня
в реку. Есть такая пословица: вы можете подвести коня
к воде, но не можете заставить его пить. Это был как
раз тот самый случай, хотя я и смог затащить коня в
воду, но мне не удалось заставить его плыть; по крайней
мере, я не мог заставить его преодолеть течение. Он
отчаянно ринулся в воду, хрипел, кашлял и храбро
боролся с волнами, но течение относило нас в сторону,
29

и все его усилия ни на йоту не приближали нас к
противоположному берегу. В конце концов я выбрался из
седла н поплыл рядом с конем, держа его под уздцы.
Но даже тоща он не смог справиться с течением, поэтому
я отпустил паводок и поплыл один в надежде, что он
приплывет к берегу ниже по течению и я перехвачу его
там. Однако, добравшись до берега, я увидел, что это
трусливое животное повернуло назад и, выбравшись из
реки, во весь опор мчалось по той дороге, по которой
мы приехали. У меня не было ни малейшего желания
догонять его, и, смирившись с потерей, я направился к
замку.
Огромное прямоугольное здание возвышалось на фоне
черного, усыпанного звездами неба примерно в двухстах
ярдах от реки. Прямо к берегу спускалось полдюжины
открытых галерей с першамн из белого мрамора и
прямоугольными, с плоской поверхностью колоннами в
флорентийском стиле. При свете луны можно было
разглядеть замысловатую архитектуру этого величествен¬
ного здания. Вокруг стояла потрясающая тишина; окна
были погружены во мрак, ни один звук не нарушал
тишину ночи.
Мне было немного не по себе от этой всепоглощающей
тишины. Я обогнул галереи и подошел к замку с восточной
стороны. Там я обнаружил древний разводной мост —
которым теперь, конечно же, никто не пользовался, —
соединяющий берега канала, отведенного от основного
русла реки и в былые времена служившего в качестве
крепостного рва. Я перешел мост и оказался во внутреннем
дворе замка. Здесь также господствовали тишина и мрак.
Я остановился, не зная, что делать дальше, и прислонился
к контрфорсу . Теперь у меня было время подумать.
Я ослаб от голода, изможден быстрой ездой, и моя
рана кровоточила. Кроме всего, одежда промокла, и я
дрожал от холода. Нетрудно догадаться, что я мало
походил на того Барделиса, которого называли Велико¬
лепным. И если я все-таки постучусь, то как же я смогу
убедить этих людей — кто бы они ни были, — что я тот,
за кого себя выдаю? Совершенно очевидно, что я больше
походил на какого-то бедного повстанца, которого необ¬
ходимо заточить в темницу, а затем передать моим
знакомым драгунам, коща они появятся здесь. Мои слуга
были далеко, и при нынешнем положении вещей — если
только это не Лаведан — пройдут дни, прежде чем они
найдут меня.
зо

Я уже начинал сожалеть о той глупости, которую
совершил, оторвавшись от своих спутников и ввязавшись
в драку с солдатами. Я уже решил найти какой-нибудь
флигель во дворе замка» в котором я мот бы отлежаться
до утра, как вдруг из одного окна на первом этаже
вырвался луч света и осветил двор. Инстинктивно я
отпрянул в тень моего контрфорса и посмотрел вверх.
Внезапный луч света появился, потому что на окне
раздвинули шторы. У распахнутого окна, выходившего на
балкон, я увидел — а для меня это было то же самое,
что явление Беатриче перед глазами Данте14, — белую
фигуру женщины. Вся окутанная лунным светом, она
облокотилась на подоконник и смотрела в небесную даль.
Передо мной было прелестное, нежное лицо, лишенное,
пожалуй, той пропорциональности черт, которые обычно
служат критерием красоты, но тем не менее оно светилось
дивным озарением; в ее нежном лице, как в зеркале,
отражались все прелести девичества — свежесть, чистота
и невинность.
Я затаил дыхание и в восхищении созерцал это бледное
видение. Если это был Лаведан, а это — та самая холодная
Роксалана, которая отправила моего храброго Шательро
назад в Париж с пустыми руками, то моя задача оказалась
очень даже приятной.
Насколько мало значения я придавал своей поездке в
Лаведан для завоевания женщины по имени Роксалана
де Лаведан, вы уже знаете. Но здесь, в этом самом
Лангедоке, я увидел женщину, которую смог бы полюбить,
потому что за десять лет — нет, за всю свою жизнь — я
не встречал такого прелестного лица, которое тянуло меня
к себе с неимоверной силой.
Я смотрел на это дитя и думал о женщинах, которых
я знал — высокомерных, раскрашенных куклах, которых
называют первыми красавицами Франции. И тут меня
осенило, что это никакая не demoiselle* из Лаведана, и
вообще никакая не demoiselle, потому что вы никогда не
найдете таких лиц среди французской noblesse**. Вы не
найдете чистоты и невинности в породистых лицах наших
аристократических семей; дети их слуг иногда обладают
такими качествами. Да, я теперь понят. Это дитя было
дочерью какого-нибудь сторожа в замке.
Она стояла, купаясь в лунном свете, и вдруг из уст
* Барышня (фр.).
** Знать (фр.).
31

ее полилась тихая мелодия. Ото была старенькая прован¬
сальская песенка, которую я знал и любил. Нежный
мелодичный голосок девушки был полон очарования. Я
стоял и слушал его как завороженный. Напевая, она
повернулась и вошла в комнату, оставив окна широко
раскрытыми, и ее голос слабо, как будто издалека,
доносился до меня.
И в эту минуту мне пришло в голову отдаться на
милость этого чудесного создания. Не может же такая
прелестная и невинная на вид девушка не проявить
сострадания к несчастному? Вероятно, моя рана и все,
что я перенес этой ночью, и помутили мой рассудок.
Собрав последние силы, я начал карабкаться на ее
балкон. Это было несложно даже для человека в моем
состоянии. Стена была увита плющом, а окно внизу было
хорошей опорой, и, встав на широкий карниз, я смог
пальцами дотянуться до края балкона. Я взобрался и
перекинул руку через перила. Я уже сидел верхом на
перилах, когда она обнаружила мое присутствие.
Песня замерла на ее губах, а глаза, синие, как
незабудки, широко раскрылись от страха, вызванного моим
появлением. Еще мгновение, и она бы закричала и
всполошила бы весь дом. Но я взмолился:
— Мадемуазель, ради Бога, не кричите! Я не причиню
вам зла. Я — беглец. За мной гонятся.
Это была не подготовленная речь; слова вырвались
непроизвольно. Я произнес их по наитию, чувствуя, что
именно так я смогу завоевать сочувствие этой дамы. И
в общем-то они были правдой.
Она стояла передо мной с широко раскрытыми глазами,
и я заметил, что она не столь высока, как мне показалось
снизу. На самом деле она была скорее невысокого роста,
но была так хорошо сложена, что казалось высокой. В
руке она держала тоненькую свечу, при свете которой
рассматривала себя в зеркале в момент моего появления.
Ее темные распущенные волосы лежали на плечах, как
мантия, и тут я заметил, что она в пеньюаре, и понял,
что эта комната была ее спальней.
— Кто вы? — выдохнула она, как будто мое имя имело
какое-то значение в такой ситуации.
Я чуть было не ответил ей так же, как и тем солдатам,
что меня зовут Лесперон. Но, подумав, что здесь нет
необходимости в этих уловках, я решил назвать ей свое
настоящее имя. Заметив мое замешательство и неверно
истолковав его, она опередила меня.
32

— Я понимаю, сударь, — сказала она уже более спо¬
койно. — Вам нечего бояться. Вы среди друзей.
Она посмотрела на мою промокшую одежду, бледное
лицо и кровь, струившуюся по моему камзолу. Из всего
этого она заключила, что я был беглым повстанцем. Она
втянула меня в комнату, закрыла окно, задернула тяжелые
шторы, тем самым выказывая мне свое доверие, что
сразило меня наповал — ведь таким образом получалось,
что я обманул ее.
— Прошу прощения, мадемуазель, за то, что я явился
к вам столь грубым образом и напугал вас, — сказал я.
Я никоща в жизни не чувствовал себя так неловко. —
Но я очень устал. Я ранен, долго ехал, и я переплыл
реку.
Последние сведения были совершенно излишними,
поскольку вода, стекавшая с моей одежды, уже образовала
лужу у моих ног.
— Я увидел вас в окне, мадемуазель, и подумал, что
такая милая дама, конечно же, проявит сострадание к
несчастному. — Она заметила мой взгляд и инстинктивно
поднесла руку к горлу, что скрыть прелести своей шеи
от моих слишком откровенных глаз, как будто ее дневной
наряд был более закрытым.
Это жест, однако, пробудил во мне чувство
действительности. Что я здесь делаю? Это богохульство,
осквернение; видите, каким хорошим вдруг стал Барделис.
— Сударь, — произнесла она, — вы утомлены.
— Но если бы я не ехал так быстро, — засмеялся я, —
они, вероятно, отвезли бы меня в Тулузу, ще бы я
потерял свою голову прежде, чем мои друзья отыска¬
ли и освободили меня. Я надеюсь, вы видите, что это
очень симпатичная голова, чтобы так легко с ней
расстаться.
— Для этого, — сказала она полусерьезно, полу¬
шутя, — даже самая уродливая голова будет слишком
симпатичной.
Я тихо засмеялся; вдруг, совершенно неожиданно у
меня закружилась голова, и мне пришлось опереться о
стену. Я тяжело дышал. Увидев это, она вскрикнула от
волнения.
— Сударь, умоляю вас, сядьте. Я позову моего отца,
н мы вместе уложим вас в постель. Вам нельзя оставаться
в этой одежде.
— Ангел доброты! — благодарно пробормотал я. Мои
мозги были затуманены, и я перенес свои дворцовые
2 Р. Сабатини, т. 7
33

уловки в эту спальню, взяв ее за руку и поднеся ее к
губам. Но прежде, чем я запечатлел этот поцелуй на ее
пальчиках — а благодаря какому-то чуду, она не отдер¬
нула их, — наши глаза встретились. Я замер, как человек,
совершивший святотатство. Какое-то мгновение она
пристально смотрела на меня, я смутился и выпустил ее
руку.
Невинность, которую излучали глаза этого ребенка,
испугала меня, и мне стало страшно от мысли, что меня
могут увидеть здесь. Я подумал, что было бы последней
низостью связать ее имя с моим. Эти мысли придали
мне силы. Я, как одежду, сбросил с себя усталость и,
выпрямившись, решительно шагнул к окну. Не говоря ни
слова, я уже было раздвинул шторы, как вдруг ее рука
легла на мой мокрый рукав.
— Что вы делаете, сударь? — с тревогой воскликнула
она. — Вас могут увидеть.
Я был одержим мыслью, которая должна была бы
прийти мне в голову прежде, чем карабкаться на ее
балкон, и моим единственным желанием было выбраться
отсюда как можно скорее.
— Я не имел права входить сюда, — пробормотал я. —
Я... — Я не стал договаривать, мое объяснение могло
запятнать ее, и поэтому: — Спокойной ночи! Adieu*! —
резко закончил я.
— Но, сударь... — возразила она.
— Пустите меня, — сказал я почти грубо и высвободил
свою руку.
— Подумайте, ведь вы устали. Если вы уйдете сейчас,
сударь, вас непременно схватят. Вам не следует идти.
Я тихо засмеялся, правда, с некоторой горечью, так
как был зол на себя.
— Тише, дитя мое, — сказал я. — Если этому суждено
случиться, пусть так и будет.
С этими словами я раздвинул шторы и распахнул
окно.
Она осталась стоять посреди комнаты, наблюдая за
мной, лицо бледное, в глазах — боль и изумление.
Я бросил прощальный взгляд, перелезая через балкон.
Затем я спустился тем же путем, что и поднимался. Я
повис на руках, пытаясь отыскать ногой карниз, как вдруг
в голове у меня зашумело. В моих глазах промелькнула
белая фигурка, склонившаяся ко мне с балкона; потом
* Прощайте (фр.).
34

глаза мои заволокло туманом; я почувствовал, что падаю;
на меня как будто налетел буйный ветер; а потом —
ничего.*
ща я проснулся, то обнаружил, что лежу в постели
изысканных апартаментах, просторных и залитых
солнечным светом. Но совершенно мне незнакомых. Ка¬
кое-то время мне было приятно лежать и ни о чем не
думать. Мои глаза лениво блуждали по этой со вкусом
обставленной спальне и наконец остановились на фигуре
худого, сгорбленного мужчины, который стоял ко мне
спиной и перебирал какие-то склянки на столике недалеко
от меня. Но тут я окончательно проснулся и начал
соображать, ще я нахожусь. Я посмотрел в открытое окно,
но из постели я мог увидеть только голубое небо и
очертания гор в дымке тумана.
Я напряг память и вспомнил все события прошлой
ночи. Я вспомнил девушку, балкон и мой побег, за¬
вершившийся головокружением и падением. Меня
принесли в тот самый замок или... Или что? Поскольку
рядом находился человек, у которого я мог все узнать,
я решил не ломать себе больше голову.
— Послушайте, сударь! — окликнул я его и попытался
пошевелиться. Я вскрикнул от боли. Мое левое плечо
онемело и распухло, правую ногу пронзила острая боль.
Услышав мой крик, этот маленький сморщенный старик
резко повернулся ко мне. У него было хищное лицо,
желтое, как луидор, с большим крючковатым носом и
черными глазами-бусинками, которые серьезно смотрели
на меня. Если бы не рот, его лицо выглядело бы зловещим;
было видно, что этот рот часто смеется и, следовательно,
У его обладателя хорошее чувство юмора. Но тоща у
меня не было возможности как следует рассмотреть его,
потому что я услышал шаги у моей кровати и посмотрел
в ту сторону. Ко мне приближался хорошо одетый
Дворянин внушительного роста.
— Вы проснулись, сударь? — произнес он.
Будьте так любезны, господин, и скажите мне, где
я нахожусь? — спросил я.
Глава V
ВИКОНТ ДЕ ЛАВЕДАН
2*
35

— Вы не знаете? Вы — в Лаведане. Я — виконт15 де
Лаведан, к вашим услугам.
Хотя я ничего другого не ожидал, я почему-то удивился
и задал совершенно глупый вопрос:
— В Лаведане? Но как я попал сюда?
— Как вы сюда попали, мне неизвестно, — он засме¬
ялся. — Но готов поклясться, королевские драгуны дышали
вам в спину. Мы нашли вас прошлой ночью во дворе без
сознания, с раной в плече и растяжением ноги. Это моя
дочь подняла тревогу и призвала нас всех на помощь. Вы
лежали под ее окном. — Затем, увидев изумление в моих
глазах и приняв их за тревогу, он воскликнул: — Нет, не
бойтесь, сударь. Вы поступили очень разумно, приехав к
нам. Вы попали к друзьям. Мы здесь в Лаведане тоже
орлеанисты, хотя я и не участвовал в сражении при
Кастельнодари. Это не моя вина. Курьер его светлости
прибыл ко мне слишком поздно, и, хотя я выехал вместе
с моими людьми, мне пришлось повернуть назад, коща
я доехал до Лотрека и услышал, что решающее сражение
уже произошло и наши потерпели сокрушительное пора¬
жение. — Он тяжело вздохнул. — Да поможет нам Бог,
сударь! Похоже, на этот раз монсеньор де Ришелье
добьется своего. Но это пока. Вы здесь, и вы в безопас¬
ности. Пока Лаведан вне подозрений. Как я уже говорил,
я опоздал к сражению и поэтому вернулся спокойно домой
спасать свою шкуру. Я хочу еще послужить нашему делу,
если представится такая возможность. Укрывая вас, я
служу Гастону Орлеанскому, и для того, чтобы я мог
продолжать это делать, я не должен вызывать подозрения.
Если в Тулузе узнают об этом — или о том, как я деньгами
и другими средствами помогал этому восстанию, — я
нисколько не сомневаюсь, что платой за это будет моя
голова.
Я был поражен, с какой свободной этот очень
debonnaire* дворянин обратился с изменнической речью к
совершенно незнакомому человеку.
— Но скажите мне, господин де Лесперон, — продолжал
мой радушный хозяин, — что же с вами произошло?
Я вздрогнул от удивления.
— Как... откуда вы знаете, что я — Лесперон? —
спросил я.
— Ма foi!" — рассмеялся он. — Неужели вы думаете,
• Добродушный (фр.).
•• Вот это да! (фр.).
36

что я мог говорить столь откровенно с человеком, о
котором ничего не знаю? Не думайте обо мне так плохо,
сударь, умоляю вас. Я нашел эти письма у вас в кармане
прошлой ночью и по подписи узнал, кто вы. Ваше имя
мне хорошо известно, — добавил он. — Мой друг господин
де Марсак часто говорил о вас и вашей преданности делу,
и мне доставляет немалое удовольствие оказать услугу
человеку, которого я высоко ценил уже заочно.
Я откинулся на подушки и застонал. В хороший же
переплет я попал! Приняв меня за этого несчастного
мятежника, которому я помог в Мирпуа и чьи письма я
взялся доставить к женщине, имя которой он так и не
успел назвать перед смертью, виконт де Лаведан вылил
на меня эту изобличающую историю своей измены.
Что, если открыть ему глаза? Что, если сказать, что
я не Лесперон — и вообще, никакой не повстанец, — а
Марсель де Барделис, фаворит короля? Вряд ли он сочтет
меня вражеским лазутчиком; но совершенно очевидно,
что моя жизнь будет для него угрозой; он будет опасаться
моего предательства и, чтобы защитить себя, может пойти
на крайние меры. Мятежники не слишком разборчивы в
своих методах, и вполне возможно, что я больше никоща
не встану с этой роскошной кровати, в которую уложило
меня его гостеприимство. Но даже если я преувеличиваю
и виконт не так кровожаден, как свойственно людям его
окружения, даже если он примет мое обещание забыть
все его слова, тем не менее, он — ввиду своей неосто¬
рожности — может потребовать, чтобы я немедленно по¬
кинул Лаведан. А как же тогда мое пари с Шательро?
И, вспомнив о пари, я подумал о самой Роксалане —
об этой милой, прелестной девушке, в чью спальню я
прошлой ночью залез. И можете ли вы поверить, что я —
циничный, пресыщенный скептик Барделис — пришел в
ужас от одной только мысли, что мне придется покинуть
Лаведан и я никогда больше не увижу эту провинциальную
барышню.
Не желая лишиться ее общества, я решил остаться.
Я прибыл в Лаведан как Лесперон, беглый мятежник.
Под этим именем я предстал прошлой ночью перед
девушкой и был радушно принят ее отцом. Следовательно,
я должен оставаться в этом качестве для того, чтобы
быть рядом с ней, чтобы просить ее руки, добиться
согласия на брак и, таким образом, — хотя, клянусь,
сейчас это было почти неважно — оправдать свое хвастов¬
ство и выиграть пари, иначе я буду разорен.
37

Я лежал с закрытыми глазами и обдумывал ситуацию,
и мысль о достижении своей цели при сложившихся
обстоятельствах доставляла мне странное удовольствие.
Шательро предоставил мне свободу выбора. Я мог доби¬
ваться руки мадемуазель де Лаведан любыми средствами.
Но он бросил мне в лицо вызов, заявив, что, даже если
я ослеплю ее всем своим великолепием, всей моей свитой
и завидным положением в обществе, мне не удастся
растопить самое холодное сердце Франции.
А теперь! Вы только подумайте! Я сбросил с себя все
эти внешние украшения, я приехал без всякой помпы,
без каких-либо символов богатства и власти; я явился
как несчастный дворянин, изгнанник, без гроша в кар¬
мане — поскольку имение Лесперона, без сомнения, будет
конфисковано. Клянусь честью, покорить ее сердце в
таком облике было бы достойной победой, подвигом,
которым можно гордиться.
Итак, я оставил все как есть, поскольку я не отрицал
всего того, что мне здесь приписывали, я остался
Леспероном для виконта и его семьи.
А тем временем он подозвал старика к моей постели,
и они обсуждали мое состояние.
— Ты думаешь, Анатоль, — сказал он наконец, — что
через три-четыре дня господин де Лесперон сможет встать?
— Я в этом уверен, — ответил старый слуга, и тогда,
повернувшись ко мне, Лаведан сказал:
— Не падайте духом, сударь. Ваша рана оказалась не
настолько серьезной.
Я начал что-то говорить о своей благодарности и
заверять, что я себя прекрасно чувствую, как вдруг мы
услышали грохот, напоминающий отдаленные раскаты
грома.
— Mortdieu!* — выругался виконт, и на его лице поя¬
вилось выражение тревоги. Он наклонил голову, прислу¬
шиваясь.
— Что это? — спросил я.
— Всадники на мосту, — коротко ответил он.
А затем в подтверждение его слов раздался топот
копыт по каменным плитам двора. Старый слуга ломал
руки в отчаянии и причитал:
— Господин, господин! — Но виконт быстро подошел к
окну и выглянул.
* Черт возьми! (фр.).
38

Он засмеялся с облегчением и радостным голосом
сообщил:
— Это не солдаты. Они больше похожи на компанию
слуг; так, еще и карета — pardieu\ две кареты!
Я сразу же вспомнил о Роденаре и моих спутниках
и поблагодарил небо за то, что я был в постели, ще он
не мог меня увидеть. Ему скажут, что его хозяина здесь
не было, и он уедет отсюда с пустыми руками.
Но мои выводы были слишком поспешны. Ганимед
обладал упорным характером, и теперь он это доказал.
Узнав, что в Лаведане ничего не известно о маркизе де
Барделисе, мой верный оруженосец объявил о намерении
остаться здесь и подождать меня, так как, заверил он
виконта, Лаведан был целью моего путешествия.
— Моим первым желанием, — сказал Лаведан, коща
позднее он пришел рассказать мне об этом, — было
выставить его отсюда немедленно. Но, подумав хорошенько
и вспомнив, насколько велика власть этого распутника
Барделиса и благосклонность к нему короля, я решил,
что разумнее будет предоставить кров этой возмутительной
компании. Его управляющий — весьма нахальное сущест¬
во — говорит, что Барделис оставил их прошлой ночью
недалеко от Мирпуа и поскакал сюда, приказав им
следовать за ним. Странно, что у нас нет никаких известий
о нем! Было бы слишком большой удачей, если бы он
упал в Гаронну и утонул.
Поскольку злость, с которой он говорил обо мне,
подтвердила правильность моего решения о принятии на
себя роли Лесперона — я мысленно поздравил себя. Од¬
нако, вспомнив, что он и мой отец были хорошими
друзьями, его отношение ко мне привело меня в заме¬
шательство. В чем была причина такой враждебности к
сыну? Неужели только лишь благодаря моему положению
при дворе я выглядел врагом в их глазах?
— Вы знакомы с этим Барделисом? — я решил попы¬
таться выяснить причину.
— Я знал его отца, — ответил он хриплым голосом. —
Честный, порядочный дворянин.
— А сын, — робко спросил я, — он не обладает ни
одним из этих достоинств?
— Я не знаю, какие достоинства могут быть у этого
человека, но его пороки известны всему миру. Он
распутник, игрок, повеса и мот. Говорят, он один из
* Черт возьми (фр.).
39

фаворитов короля и благодаря своим чудовищным выход¬
кам завоевал титул «Великолепный». — Он издал короткий
смешок. — Достойный слуга для такого хозяина, как
Людовик Справедливый!16
— Господин виконт, — сказал я, воодушевленный своей
ролью защитника, — клянусь, вы несправедливы к нему.
Он экстравагантен, но ведь он богат; он — распутник, но
ведь он же молод; он — игрок, но честен до щепетильности
в игре. Поверьте мне, сударь, я немного знаю Марселя
Барделиса, и его пороки не настолько ужасны, как их
изображают, а в его пользу можно, я думаю, сказать то
же самое, что вы только что сказали о его отце — он
честный, порядочный дворянин.
— А этот постыдный случай с герцогиней Бургунд¬
ской? — спросил он.
— Mon dieu!* — вскричал я. — Неужели мир никозда
не забудет об этом опрометчивом поступке? Это была
ошибка молодости, которую, несомненно, сильно преуве¬
личивают.
Какое-то время виконт удивленно смотрел на меня.
— Господин де Лесперон, — наконец заговорил он, —
я вижу, вы очень хорошо относитесь к этому Барделису.
В вашем лице он имеет верного сторонника и надежного
защитника. Но меня вы не сможете убедить. — Он грустно
покачал головой. — Даже если бы я не думал о нем так,
как я только что говорил, а считал бы его образцом
добродетели, все равно я не потерплю его присутствия
здесь.
— Но почему, господин виконт?
— Потому что я знаю, зачем он едет в Лаведан. Он
едет добиваться руки моей дочери.
Если бы он бросил мне в постель бомбу, эффект был
бы меньший.
— Вы удивлены, а? — горько засмеялся он. — Но уве¬
ряю вас, это так. Месяц назад меня посетил граф де
Шательро — еще один известный фаворит его величества.
Он приехал без приглашения; сказал, что он совершает
увеселительную поездку по провинции. Мы были едва
знакомы, и у меня не было ни малейшего желания
познакомиться с ним поближе; однако он устроился здесь,
прихватив с собой парочку слуг, и ясно дал понять, что
он здесь поселился надолго.
Я был удивлен, но на следующий день я получил
♦ Боже мой! (фр.).

объяснение. Курьер, которого прислал мой старый друг,
состоящий при дворе, привез мне письмо с сообщением
о том, что господин де Шательро прибыл в Лаведан по
наущению короля просить руки моей дочери. Угадать
причину не представляло большого труда. Король, который
любит его, хотел бы сделать его богатым; самый простой
способ — это выгодный брак, а Роксалана считается бо¬
гатой наследницей. Кроме того, широко известно мое
влияние в провинции и все боятся моего ухода из партии
кардинала. Какой еще цепью можно опять приковать меня
к Короне — а Корона и Митра стали синонимами в этой
перевернутой вверх дном Франции, — кроме как выдать
мою дочь замуж за одного из фаворитов короля?
Если бы не это своевременное предупреждение, один
Бог знает, какая беда могла бы произойти. Однако
господину де Шательро удалось увидеть мою дочь всего
два раза. В тот же день, коща я получил письмо, я
отправил ее в Ош к родственникам матери. Шательро
провел здесь еще неделю. Затем, решив проявить настой¬
чивость, он спросил, коща вернется моя дочь. «Коща вы
уедете, сударь», — ответил я ему. У меня были причины
разговаривать с ним в подобном тоне. Через двадцать
четыре часа он уехал назад в Париж.
Виконт сделал паузу и прошелся по комнате, а я в
это время обдумывал его слова, которые раскрыли мне
некоторые любопытные факты. Затем он продолжал.
— И теперь, коща Шательро потерпел фиаско, король
выбирает более опасного человека для достижения своей
цели. Теперь он направляет в Лаведан маркиза Марселя
де Барделиса. Не сомневаюсь, он считает, что Шательро
потерпел неудачу в результате своей неловкости, и на
этот раз он решил выбрать человека, известного своими
светскими манерами и обладающего таким искусством
обольщения, что моя дочь непременно попадется в его
сети. Это большая честь для нас, что он послал сюда
самого красивого и самого искусного своего дворянина —
по крайней мере, таким его считают, — однако Барделис
уедет отсюда с пустыми руками, так же, как и Шательро.
Пусть он только покажется здесь, и моя дочь снова
отправится в Ош. Я очень предусмотрительный человек,
не правда ли, господин де Лесперон?
— Ну да, — ответил я медленно, как человек, обду¬
мывающий свои слова, — если вы убеждены в правиль¬
ности своих выводов насчет Барделиса.
41

— Я более чем убежден. Что еще могло привести его
в Лаведан.
На этот вопрос я даже не пытался ответить. Возможно,
он не ждал от меня ответа. Он оставил меня в раздумье
над другим аспектом дела, которое полностью заполнило
мои мысли. Шательро поступил со мной нечестно. После
отъезда из Парижа я часто думал, почему он с такой
готовностью поставил на карту свое состояние и заключил
пари, исход которого зависел от каприза женщины.
Он должен был понимать, что, если он потерпел
поражение, это не означает, что и меня ждет та же
участь. В этом не было логики, и, как я уже сказал, в
последние дни я часто думал о той готовности, с которой
он бросил мне вызов. Теперь я получил объяснение этому.
Он рассчитывал на то, что виконт де Лаведан будет
рассуждать именно так, как он сейчас рассуждает, и он
был уверен, что мне не представится ни малейшей
возможности видеться с этой прекрасной Роксаланой.
Он расставил мне коварную ловушку, достойную лишь
хитреца.
Условия пари позволяли мне выбрать любой способ
действия, но за меня выбрала Судьба, и эта линия
поведения, по крайней мере, позволяла мне преодолеть
сопротивление виконта де Лаведана — этот бруствер, на
который втайне надеялся Шательро.
В качестве повстанца Рене де Лесперона меня при¬
ютили в Лаведане, и мне оказал радушный прием мой
соратник виконт, который высоко оценил меня еще до
встречи со мной благодаря тому, что ему рассказал обо
мне этот господин Марсак — кто бы он ни был. Я должен
оставаться Рене де Леспероном и наилучшим образом
использовать мое временное пристанище, моля Бога, чтобы
этот самый господин де Марсак был настолько любезен,
что воздержался бы от посещения Лаведана, пока я здесь.
Глава VI
Я ВЫЗДОРАВЛИВАЮ
Мне трудно что-либо рассказать о первой неделе моего
пребывания в Лаведане. Для меня это время было
наполнено событиями, которые заново формировали мой
характер и превращали меня в человека, разительно
отличающегося от Марселя де Барделиса, известного в
42

Париже под прозвищем «Великолепный». Но эти события,
хотя в целом очень значительные, по отдельности были
настолько расплывчатыми, что, коща я решил написать о
них, оказалось, что мне почти нечего рассказать.
Роденар и его спутники пробыли в замке два дня, и
для меня его пребывание здесь было источником посто¬
янной тревоги, поскольку я не знал, как долго этот
глупец сочтет приличным оставаться здесь. Слава Богу,
что эту тревогу разделял виконт де Лаведан, которого
раздражало присутствие в замке в такой момент людей,
связанных с известным сторонником, фаворитом короля.
В конце концов он пришел посоветоваться со мной, какие
меры можно предпринять, чтобы выпроводить из отсюда,
и я, весьма охотно войдя с ним в сговор, предложил ему
сказать Роденару, что, вероятно, с господином Барделисом
случилось несчастье и вместо того, чтобы терять время
в Лаведане, ему следует поездить по провинции в поисках
хозяина.
Виконт принял этот совет, и в этот же день — через
час, если быть точным — Ганимед с проснувшимся чув¬
ством долга отправился на мои поиски. Несмотря на все
его недостатки, этот негодник преданно любил меня.
На следующий день после его отъезда я встал,
поскольку моя нога полностью зажила. Я чувствовал
легкую слабость от потери крови, но Анатоль, который,
несмотря на свой зловещий вид, оказался добрым и
учтивым слугой, был уверен, что через несколько
дней — самое большое через неделю — я буду полностью
здоров.
Я ничего не говорил об отъезде из Лаведана. Но
виконт, один из самых великодушных и благородных
людей, с которыми мне довелось когда-либо встретиться,
предупредил меня. Он настаивал на том, что я должен
остаться в замке до полного выздоровления и, вообще,
сколько мне будет угодно.
— В Лаведане вы будете в безопасности, мой друг, —
уверял он меня, — поскольку, как я вам уже говорил,
мы вне подозрений. Я настоятельно прошу вас остаться
до тех пор, пока король не прекратит преследовать нас.
А когда я начал возражать и говорить о злоупотреб¬
лении его гостеприимством, он отмахнулся от моих
возражений с резкостью, граничащей с гневом.
— Поверьте, сударь, для меня большая честь оказать
услугу человеку, который так предан нашему делу и
стольким пожертвовал ради него.
43

От этих слов я содрогнулся, будучи не совсем уж
бесстыдным человеком, и сказал себе, что мое поведение
недостойно и что я занимаюсь отвратительным обманом.
Но я был убежден, что, если бы назвал ему свое настоящее
имя, я никоща бы не выбрался отсюда живым. У виконта
было благородное сердце, но он слишком много поведал
мне в те дни, коща я лежал в постели, и его
единомышленники оказались бы в опасности, если бы я
обнародовал все, что узнал от него. И поэтому я решил,
что, если я раскрою свое настоящее имя, он будет
вынужден принять самые крайние меры ради спасения
своих друзей, которых он предал, не ведая того.
На следующий день после отъезда Роденара я обедал
со всей семьей виконта и снова встретился с мадемуазель
де Лаведан, которую я не видел с той ночи, коща проник
в ее комнату. На обеде также присутствовала виконтесса,
дама с суровым и благородным лицом — худая, как щепка,
и с огромным носом. Как я вскорости обнаружил, эту
даму очень занимали скандалы и интриги двора, при
котором прошло ее девичество.
В этот день из ее уст я услышал старую скандальную
историю давнего увлечения монсеньора Ришелье Анной
Австрийской17. Смакуя подробности, она рассказала нам,
как королева заставила нарядиться его преосвященство в
костюм шута, чтобы выставить его на посмешище перед
придворными, которых она спрятала за гобеленами в своей
спальне.
Она описывала этот эпизод со множеством интимных
подробностей, не обращая внимания на присутствие
дочери, чьи щеки заливал румянец смущения. По всем
признакам виконтесса принадлежала к тому типу женщин,
среди которых я провел свою молодость. Именно такие
придворные кокетки разрушили мою веру в женскую
добродетель и повлияли на мое отношение к противопо¬
ложному полу. Лаведан женился на ней и привез в
Лангедок, где она проводила свои дни в воспоминаниях
о событиях своей молодости и, похоже, при любом удобном
случае навязывала эту тему каждому новому посетителю
замка.
Переведя взгляд на ее дочь, я поблагодарил небеса за
то, что Роксалана не имела ничего общего со своей
матерью. Она не была похожа на нее ни лицом, ни
характером. И душой, и внешностью мадемуазель де
Лаведан была точной копией своего отца, этого благород¬
ного, доблестного дворянина.
44

За столом присутствовал еще один человек, о котором
я еще расскажу в дальнейшем. Это был молодой человек
приятной внешности, пожалуй, только излишне щеголе¬
ватый.
Господин де Лаведан представил его как дальнего
родственника — некий шевалье де Сент-Эсташ. Он был
очень высокий — такого же роста, как я, — прекрасно
сложен, хотя очень молод. Но его голова была слишком
мала для его тела, его добродушный рот носил признаки
слабого характера, что подтверждали нечеткие линии
подбородка, а глаза были поставлены так близко, что
вряд ли могли бы быть искренними.
Он был приятный парень с точки зрения своей
безвредности, но в целом он был скучный и наивный,
что неудивительно для человека, который большую часть
своей жизни провел в провинции. Его неотесанность
становилась еще более явной от того, что он всеми силами
пытался ее скрыть.
После того, как мадам рассказала эту непристойную
историю о кардинале, он повернулся ко мне и спросил,
хорошо ли я знаю двор. Я чуть было не рассмеялся ему
в лицо, чем совершил бы ошибку; но, вовремя опомнив¬
шись, я уклончиво ответил, что кое-какие знания у меня
о нем имеются, после чего он мне задал такой вопрос,
что я чуть не упал со стула — он спросил меня, встречал
ли я коща-нибудь великолепного Барделиса.
— Я... я знаком с ним, — осторожно ответил я. — А
почему вы спрашиваете?
— Здесь были его слуги, и я вспомнил о нем. Вы
ожидали самого маркиза, не так ли, господин виконт?
Лаведан резко поднял голову, как человек, которому
нанесли публичное оскорбление.
— Нет, шевалье*, — как бы подчеркивая эти слова,
ответил он. — Его управляющий, наглец по имени Роде¬
нар, сообщил мне, что этот Барделис намеревался посетить
меня. Он не приехал, и я искренне надеюсь, что он не
появится здесь. Большого труда мне стоило отделаться от
его слуг, и если бы не удачный совет господина де
Лесперона, они бы до сих пор были бы здесь.
— Вы так и не встретились с ним? — спросил шевалье.
— Нет, — ответил хозяин дома таким тоном, что только
дурак бы не догадался, что этой встречи он желал меньше
всего на свете.
* Рыцарь, кавалер (фр.).
45

— Восхитительный человек, — пробормотал Сент-Эс¬
таш, — выдающаяся, потрясающая личность.
— Вы... вы знакомы с ним? — спросил я.
— Знаком? — повторил этот хвастливый лжец. — Мы
были как братья.
— О, как интересно! А почему вы никогда не говорили
нам об этом? — спросила мадам. Ее глаза с завистью
смотрели на молодого человека — такой же сильной, как
и отвращение в глазах Лаведана. — Мне очень жаль, что
господин Барделис изменил свои планы и решил не
посещать нас. Встретиться с таким человеком — то же
самое, что дышать одним воздухом с grand monde*. Вы
помните, господин де Лесперон, этот роман с герцогиней
Бургундской? — и она игриво улыбнулась мне.
— Да, кое-что припоминаю, — холодно ответил я. —
Но я думаю, что слухи сильно преувеличивают события.
Когда языки начинают болтать, как помело, маленький
ручеек превращается в горный поток.
— Вы не говорили бы так, если бы знали то, что
знаю я, — сообщила она шаловливо. — Я признаю, что
слухи часто преувеличивают значение affaire** такого рода,
но в этом случае я не думаю, что слухи оценивают его
по достоинству.
Я сделал протестующий жест и собирался сменить
тему, но прежде, чем я смог это сделать, снова залепетал
этот глупец Сент-Эсташ.
— Вы помните дуэль, которая была после, господин
де Лесперон?
— Да, — утомленно кивнул я.
— Которая стоила несчастному юноше жизни, — про¬
ворчал виконт. — Это было просто убийство.
— Нет, сударь, — вскричал я с неожиданным жаром,
так, что все уставились на меня, — здесь вы не правы.
Противником господина де Барделиса была лучшая шпага
Франции. Репутация этого человека как фехтовальщика
была настолько высока, что он умудрился продержаться
благодаря ей в течение года, совершая самые неподоба¬
ющие поступки безнаказанно в силу того страха, который
нагнал он на всех окружающих. В этом неудачном деле,
о котором мы говорим, он вел себя просто бесчестно. О,
я знаю подробности, господа, уверяю вас. Он думал
напугать Барделиса своей репутацией. Со всеми другйми
• Высший свет (фр.).
•* Дело (фр.).
46

у него это получалось, но Барделис оказался крепким
орешком. Барделис послал вызов этому знаменитому
молодому человеку, а на следующий день проткнул его
шпагой на конном дворе за Вандомским дворцом. Но это
было далеко не убийство, сударь, это был акт возмездия
и самая заслуженная кара, которая только может постиг¬
нуть человека.
— Даже если так, — воскликнул виконт в некотором
удивлении, — почему вы с таким жаром защищаете
драчуна?
— Драчуна? — повторил я. — О, нет. Даже злейшие
враги Барделиса не могут предъявить ему такого обви¬
нения. Он не драчун. Эта дуэль была первой и последней,
потому что тоща репутация, которую до этого имел
Вертоль, перешла бы к нему, и теперь во всей Франции
не найдется ни одного человека, которому хватило бы
смелости послать ему вызов. — И, заметив, какое удив¬
ление вызвали мои слова, я решил, что было бы неплохо
заручиться чьей-либо поддержкой. Я повернулся к ше¬
валье: — Я уверен, — сказал я, — что господин Сент-Эс-
таш подтвердит мои слова.
И польщенный шевалье начал рассказывать то, что я
только что рассказал, с еще большим жаром, так что
мои слова выглядели просто жалко по сравнению с его
речью.
— По крайней мере, — рассмеялся виконт, — у него
нет недостатка в защитниках. Что касается меня, я молю
Бога, чтобы он не приехал в Лаведан.
— Mais voyons*, Гастон, — возразила виконтесса, —
почему ты заранее относишься к нему с таким предубеж¬
дением? По крайней мере, подожди, пока ты сам увидишь
его и сможешь составить о нем свое собственное мнение.
— Я уже составил о нем свое мнение; я молюсь, чтобы
мне никоща с ним не встретиться.
— Говорят, он очень красивый мужчина, — сказала
она, обращаясь ко мне за подтверждением.
Лаведан с тревогой взглянул на нее, и я чуть было
не засмеялся. До сих пор его единственной заботой была
дочь, но вдруг он подумал, что, вероятно, даже возраст
не сможет уберечь виконтессу от неблагоразумных по¬
ступков, если этот сердцеед все-таки явится сюда.
— Мадам, — отвечал я, — его не считают уродом. — И,
* Что вы (фр.).
47

улыбнувшись, добавил: — Говорят, я чем-то похож на
него.
— Что вы говорите? — воскликнула она, удивленно
подняв брови, и посмотрела на меня более внимательно.
И мне показалось, что на лице ее промелькнула тень
разочарования. Если этот Барделис был не более красив,
чем я, значит, он был не настолько красив, как виконтесса
представляла. Она повернулась к Сент-Эсташу. — Это
действительно так, шевалье? — спросила она. — Вы заме¬
чаете сходство?
— Vanitas vanitate*, — пробормотал юноша, у которого
были небольшие познания в латыни, и он не упускал
случая похвастаться ими. — Я не вижу ни малейшего
сходства. Должен сказать, что господин де Лесперон
достаточно хорош. Но Барделис! — Он закатил глаза. —
Во Франции только один Барделис.
— Enfin**, — засмеялся я, — несомненно, у вас есть все
основания, чтобы быть судьей в этом вопросе. Я льстил
себя надеждой, что какое-то сходство все-таки есть, но,
видимо, вы встречались с маркизом чаще, чем я, и,
возможно, знаете его лучше. Тем не менее, если он
приедет сюда, я попрошу вас рассмотреть нас со всех
сторон и решить, похожи ли мы с ним.
— Если я буду здесь, — сказал он с неожиданной
сдержанностью, которую нетрудно было понять, — я буду
счастлив^ выступить в качестве арбитра.
— Если вы будете здесь? — переспросил я. — Но ведь,
наверное, если вы услышите, что господин Барделис
должен приехать, вы отложите все свои дела и окажете
маркизу честь, возобновив с ним тесную дружбу, о которой
вы нам столько рассказывали?
Шевалье посмотрел на меня так, как великан мог бы
посмотреть на маленькую букашку. Виконт улыбнулся, с
задумчивым видом поглаживая свою светлую бороду, и
даже в глазах Роксаланы (она, к счастью, была избавлена
от участия в нашей беседе и просто слушала ее) зажегся
веселый огонек. Одна виконтесса — которая, как и все
женщины ее типа, была исключительно глупа — ничего
не заметила.
Дабы защититься и показать, насколько хорошо он
знаком с Барделисом, Сент-Эсташ пустился в подробное
описание великолепия этого дворянина. Он рассказывал
* Суета сует (лат.).
** В конце концов (фр.).
48

о его вечершках, его свите, его лошадях, его замке, о
благосклонности к нему короля, о его победах над
прекрасным нолом и не знаю, что еще — признаюсь, даже
для меня во всем этом была некоторая степень новизны.
Было видно, что Роксалану забавляет его рассказ, и это
говорило о том, насколько хорошо она его знает. Позже,
коща мы оказались с ней одни на берегу реки, куда мы
отправились после трапезы и завершения реминисценций
шевалье, она вернулась к этому разговору.
— Не правда ли, мой кузен большой fanfaron*, су¬
дарь? — спросила она.
— Вы, конечно же, знаете своего кузена лучше, чем
я, — ответил я осторожно. — Почему же вы спрашиваете
меня об особенностях его характера?
— Это не было вопросом; я просто комментировала.
Однажды он провел две недели в Париже и теперь считает
себя близким приятелем всех придворных Люксембургского
дворца и хочет, чтобы мы считали так же. О, он очень
забавный, этот мой кузен, но и утомительный тоже. —
Она засмеялась, и в ее смехе слышался легкий оттенок
презрения. — А что касается этого маркиза де Барделиса,
было совершенно ясно, что шевалье хвастал, коща
говорил, что они были как братья — он и маркиз, — не
так ли? Он почувствовал себя не в своей тарелке, коща
вы напомнили ему о возможности приезда маркиза в
Лаведан. — И она звонко рассмеялась. — Вы думаете, он
действительно знает Барделиса? — неожиданно спросила
она.
— Не настолько хорошо, как может показаться из его
слов, — ответил я. — У него полно сведений об этом
недостойном дворянине, но это те сведения, которые вам
может рассказать самая последняя судомойка в Париже,
и абсолютно недостоверные к тому же.
— Почему вы считаете его недостойным? Вы думаете
о нем так же, как и мой отец?
— Да, у меня есть на то причина.
— Вы хорошо знаете его?
— Знаю его? Pardieu, он мой злейший враг. Потрепан¬
ный распутник; насмешливый, циничный женоненавист¬
ник; отвратительный кутила; самовлюбленный человечиш-
ка. Клянусь вам,,;о всей Франции нет более недостойного
человека. Peste! От одного воспоминания об этом
• Хвастун (фр.).
** Черт побери! (фр.).
49

господине мне делается дурно. Давайте поговорим о
чем-нибудь другом.
Но хотя я страстно желал этого, у меня ничего не
вышло. В воздухе внезапно появился тяжелый запах
мускуса, и перед нами предстал шевалье де Сент-Эсташ
все с той же темой — господин де Барделис.
Бедняга пришел с хорошо продуманным планом и с
твердым намерением уничтожить меня своими знаниями
и тем самым унизить меня в глазах своей кузины.
— Что касается Барделиса, господин де Лесперон...
— Мой дорогой шевалье, мы уже закрыли эту тему.
Он мрачно улыбнулся:
— Так давайте откроем ее.
— Но ведь на свете существует множество других
интересных вещей, о которых мы могли бы поговорить.
— Тем не менее, потерпите; есть один вопрос, на
который вы, вероятно, сможете ответить.
— Это невозможно, — сказал я.
— Вы знакомы с герцогиней Бургундской?
— Был знаком, — ответил я и небрежно добавил: — А
вы?
— Очень хорошо знаком, — без малейшего колебания
сказал он. — Я был в Париже в то время, коща произошел
скандал с Барделисом.
Я быстро взглянул на него.
— Вы тоща познакомились с ней? — как можно неза¬
интересованнее спросил я.
— Да. Я пользовался доверием Барделиса, и однажды
после вечеринки в его особняке — одной из тех, на
которых блистают самые остроумные люди Парижа, — он
спросил меня, не смогу ли я сопровождать его в Лувр.
Мы поехали. На нас были маски.
— А, — сказал я с видом человека, который вдруг
понял, о чем идет речь, — ив этой маске вы встретились
с герцогиней?
— Вы абсолютно правы. Ах, сударь, вы были бы очень
удивлены, если бы я рассказал вам все, что видел той
ночью, — сказал он с важным видом и бросил быстрый
взгляд на мадемуазель, пытаясь определить, насколько
глубоко она поражена этими картинками его порочного
прошлого.
— Нисколько не сомневаюсь в этом, — сказал я и,
вспомнив о богатом воображении, подумал, что он дейст¬
вительно мог бы рассказать самые удивительные вещи об
этом эпизоде. — Но если я вас правильно понял, все это
50

происходило во время того скандала, о котором вы
говорили?
— Скандал разразился через три дня после нашего
маскарада. Он был неожиданностью для большинства
людей. Что касается меня, я и не ожидал ничего другого.
— Простите, шевалье, но сколько же вам лет?
— Странный вопрос, — сказал он, нахмурив брови.
— Возможно. Но, может быть, вы ответите на него?
— Мне двадцать один, — сказал он. — И что из этого?
— Вам двадцать, mon cousin*, — поправила его Рокса¬
лана.
Он обиженно посмотрел на нее.
— Ну да, двадцать! Это так, — неохотно согласился
он; и снова спросил: — Что из этого?
— Что из этого, сударь? — повторил я. — Вы простите
меня, если я выражу удивление по поводу вашего раннего
развития и поздравлю вас с этим?
Он еще больше нахмурил брови и густо покраснел.
Он чувствовал, что где-то его ожидает ловушка, но пока
не мог понять ще.
— Я не понимаю вас.
— Подумайте, шевалье. Со времени того скандала
прошло десять лет. Следовательно, во время вашей
вечеринки с Барделисом и остряками Парижа, тоща, коща
вы были доверенным лицом Барделиса, и во время вашего
знакомства с герцогиней Бургундской вам было всего
десять лет. Я никоща не был высокого мнения о
Барделисе, но если бы вы не сказали мне об этом сами,
я бы вряд ли подумал, что он такой гнусный развратник
и растлитель молодежи.
Он покраснел до корней волос. Роксалана рассмеялась.
— Мой кузен, мой кузен, — воскликнула она, — вели¬
кие мира сего рано начинают свою карьеру, не так ли?
— Господин де Лесперон, — сказал он сухо, — должен
ли я понимать, что вы учинили мне этот допрос с целью
подвергнуть сомнению мои слова?
— Но разве я сделал это? Разве я усомнился в ваших
словах? — кротко спросил я.
— Так я понял.
— Значит, вы поняли меня неправильно. Уверяю вас,
ваши слова не вызывают ни малейшего сомнения. А
сейчас, сударь, прошу вас, будьте милосердны, давайте
поговорим о чем-нибудь другом. Я так устал от этого
* Мой кузен (фр.).
51

несчастного Барделиса и его проделок. Возможно, он в
моде в Париже и при дворе, но здесь одно его имя
оскверняет воздух. Мадемуазель, — я повернулся к Рок-
салане, — вы обещали дать мне урок цветоводства.
— Пойдемте, — сказала она и, будучи очень умной
девушкой, тотчас же принялась рассказывать об окружа¬
ющих нас кустарниках.
Так мы предотвратили грозу, которая вот-вот должна
была разразиться. Тем не менее некоторый вред мне это
принесло, хотя и пользу тоже. Поскольку, унизив шевалье
де Сент-Эсташа в глазах единственной женщины, перед
которой он мечтал бы блистать, и приобретя врага в его
лице, я в то же время протянул некую ниточку между
Роксаланой и мной, коща унизил этого глупого шута,
чье бахвальство давно уже утомило ее.
Глава УП
ВРАЖДЕБНОСТЬ СЕНТ-ЭСТАША
В последующие дни я много общался с шевалье де
Сент-Эсташем. Он был частым гостем в Лаведане,
и причину его визитов было нетрудно угадать. Что касается
меня, он не нравился мне — я невзлюбил его с той минуты,
как только увидел его, — а поскольку ненависть так же,
как и любовь, очень часто бывает взаимной, шевалье
отвечал мне тем же. Постепенно наши отношения стано¬
вились все более прохладными, и к концу недели они
стали настолько враждебными, что Лаведан решил пого¬
ворить со мной об этом.
— Остерегайтесь Сент-Эсташа, — предупредил он ме¬
ня. — Вы слишком откровенно выражаете неприязнь друг
к другу, и я прошу вас быть осторожнее. Я не доверяю
ему. Он без энтузиазма относится к нашему делу, и это
беспокоит меня, поскольку он может причинить большой
вред, если захочет. Только поэтому я терплю его
присутствие в Лаведане. Честно говоря, я боюсь его, и
я бы советовал вам относиться к нему так же. Этот
человек — лжец, хотя и хвастливый лжец, а лжецы всеща
приносят зло.
В его словах была неоспоримая истина, но следовать
его совету было не так-то просто, особенно человеку в
таком необычайном положении, как мое. В общем-то, у
меня было мало причин бояться, что шевалье причинит
52

мне какое-нибудь зло, но я был вынужден подумать о
том зле, которое он может причинить виконту.
Несмотря на растущую неприязнь, мне часто прихо¬
дилось встречаться с шевалье. Причина заключалась,
конечно же, в том, что ще бы ни находилась Роксалана,
там были и мы оба. Но у меня было одно преимущество,
которое и порождало его злобу, основанную на ревно¬
сти, — в то время, как он был лишь ежедневным
посетителем Лаведана, я находился там постоянно.
Мне трудно описать, какую пользу принесло мне мое
пребывание в Лаведане. С того момента, как я впервые
увидел Роксалану, я понял, насколько был прав Шательро,
утверждая, что я никоща не встречался с настоящей
женщиной. Это было действительно так. Те, которых я
знал и по которым оценивал противоположный пол, по
сравнению с этим ребенком не имели никакого права на
это звание. Добродетель была для меня пустым звуком;
невинность — синонимом невежества; любовь — легендой,
красивой сказкой для детей. В обществе Роксаланы де
Лаведан все эти циничные понятия, основанные на
малоприятном опыте юности, разбились вдребезги, и на
поверхность всплыла вся их ошибочность. Постепенно я
поверил в любовь, над которой так долго насмехался, и
совершенно потерял голову, как какой-нибудь неоперив-
шийся юнец в своей первой amour*.
Dame!** Со мной происходили совершенно невероятные
вещи — у меня учащался пульс и менялся цвет лица при
ее приближении; я краснел от ее улыбки и бледнел,
когда она была недовольна; в голове у меня роились
рифмы, а душа была настолько порабощена, что я знал —
если я не смогу завоевать ее, я умру от тоски.
Прекрасное настроение для человека, который побился
об заклад, что завоюет сердце девушки и женится на
ней. Проклятое пари — как я сожалел о нем в эти дни
в Лаведане! Как я проклинал Шательро, этого хитрого,
изощренного обманщика! Как я проклинал себя за
недостаточность чести и благородства, за то, что я так
легко позволил себя втянуть в такое отвратительное
предприятие! Когда я вспоминал об этом пари, меня
охватывало отчаяние. Если бы Роксалана оказалась такой
женщиной, какую я ожидал увидеть — единственный тип
женщины, который я знал, — все было бы гораздо проще.
* Любовь (фр.).
** Еще бы! (фр.).
53

Я хладнокровно взялся бы завоевать ее сердце любым
известным мне способом, и я бы женился на ней с тем
же настроением, с каким человек совершает любой
необходимый поступок в своей жизни. Но Роксалана!
Если бы не было пари, я мог бы открыться ей. Но
признать одно без другого было невозможно. Поскольку
невинность ее нежной доверчивой души остановила бы
самого распутного человека прежде, чем бы он решился
совершить какую-нибудь низость по отношению к ней.
В течение этой недели мы проводили много времени
вместе, и день за днем, час за часом моя страсть
усиливалась, пока полностью не поглотила меня, и мне
казалось, что она пробудила ответные чувства в ее душе.
Временами в ее задумчивых глазах появлялся странный
свет, а коща она улыбалась мне, в ее улыбке светилась
нежность, которая, если бы все было по-другому, просто
осчастливила бы меня, но при сложившихся обстоятель¬
ствах только усиливала мое отчаяние. Я знал женщин,
у меня был опыт, и мне были знакомы эти признаки.
Но я не решался откровенно поговорить с ней. Я понимал,
какую боль и какой стыд она почувствует, коща услышит
мое признание. Любовь этой милой девушки, такой чистой
и благородной, превратится в презрение и отвращение,
когда я сброшу свою маску и покажу ей свое уродливое
лицо.
Она могла принять мою историю, и, поверив мне,
простить мой обман, и увидеть искренность моего при¬
знания в любви. Но, с другой стороны, она могла не
принять ее; она могла подумать, что мое признание входит
в мои коварные планы, и в страхе я продолжал хранить
молчание.
Я хорошо понимал, что с каждым часом признание
будет все труднее и труднее. Чем скорее я это сделаю,
тем скорее мне поверят, чем дольше я буду оттягивать
это, тем вероятнее будет недоверие к моим словам. Увы!
По-видимому, помимо всех прочих недостатков, Барделис
оказался еще и трусом.
Что касается холодности Роксаланы, это была сказка,
придуманная Шательро, или просто предположение, вы¬
думка Лафосса. Напротив, я не заметил в ней ни
надменности, ни холодности. Совершенно несведущая в
женских уловках, полностью лишенная кокетства, она
была само воплощение естественности и девической про¬
стоты. Она жадно и очарованно слушала мои истории —
в которых я опускал нежелательные подробности — о
54

жизни при дворе. Я рисовал ей картины Парижа,
Люксембургского дворца, Лувра, дворца кардинала, я
рассказывал ей о придворных, которые населяли эти
исторические места; и, как Отелло, завоевавший сердце
Дездемоны рассказом о своих страданиях, так же и я,
как мне кажется, завоевывал сердце Роксаланы рассказами
о том, что я видел.
Несколько раз она удивлялась, откуда могут быть столь
глубокие познания у простого гасконского дворянина. В
качестве объяснения я сообщил ей, что Лесперон несколько
лет назад служил в королевской гвардии, а там наблю¬
дательный человек может узнать очень многое.
Виконт замечал нашу растущую близость, но не
пытался препятствовать ей. Я думаю, в глубине своего
сердца этот благородный дворянин был бы рад, если бы
наши отношения пришли к закономерному концу, по¬
скольку, каким бы бедным он ни считал меня — как я
уже говорил, земли Лесперона в Гаскони должны были
конфисковать в наказание за его измену, — он помнил о
причине всего этого и о глубокой преданности человека,
которым я представлялся, Гастону Орлеанскому.
К тому же он боялся слишком явных ухаживаний
шевалье де Сент-Эсташа и с радостью принял бы такой
поворот событий, который смог бы нарушить планы
шевалье, потому что не доверял ему — почти боялся, —
о чем он не раз говорил мне.
Что касается виконтессы, ее расположение я завоевал
тем же способом, каким я привлек внимание ее дочери.
До моего появления она была привязана к шевалье.
Но что мог знать шевалье о высшем свете по сравнению
с тем, что рассказывал я? Ее любовь к интригам
притягивала ее ко мне, и она без конца расспрашивала
меня о том или другом человеке, большинство из которых
она знала только понаслышке.
Моя осведомленность и изобилие подробностей — не¬
смотря на мою сдержанность, дабы они не подумали, что
я знаю слишком много — доставляли удовольствие ее
похотливой душонке. Если бы она была хорошей матерью,
эта моя осведомленность заставила бы ее задуматься о
том, какую жизнь я веду, и она бы поняла, что я не
подхожу ее дочери. Но, будучи эгоисткой, она мало
обращала внимания на интересы других людей — даже
если этим другим человеком была ее собственная дочь, —
и она совершенно не замечала, что события принимают
опасный оборот.
55

Таким образом, все — за исключением, пожалуй, от¬
ношений с шевалье де Сент-Эсташем — складывалось для
меня весьма удачно, и если бы Шательро мог видеть это,
он бы заскрежетал зубами от ярости, однако я сам сжимал
зубы в отчаянии, коща начинал обдумывать свое поло¬
жение.
Однажды вечером — я пробыл в замке уже десять
дней — мы поднялись вверх по Гаронне в лодке, Рокса¬
лана и я. Коща мы возвращались, плывя по течению,
со спущенными на воду веслами, я заговорил об отъезде
из Лаведана.
Она быстро взглянула на меня; ее лицо выражало
тревогу; она смотрела на меня широко раскрытыми
глазами — как я уже говорил, она была совершенно
неопытна и бесхитростна, чтобы притворяться или скры¬
вать свои чувства.
— Но зачем вам уезжать так скоро? — спросила она. —
В Лаведане вы в безопасности, а если вы уедете, вы
можете попасть в беду. Всего лишь два дня назад они
взяли несчастного дворянина в По; значит, преследования
еще не прекратились. Вам... — ее голос задрожал, — вам
скучно у нас, сударь?
Я покачал головой и улыбнулся.
— Скучно, — повторил я. — Вы не можете так думать,
мадемуазель. Я уверен, ваше сердце должно говорить вам
совсем обратное.
Она опустила глаза, не выдержав моего влюбленного
взора. И коща она наконец ответила мне, в ее словах
не было ни капли лукавства; они были продиктованы
интуицией и ничем больше.
— Но ведь это возможно, сударь. Вы привыкли вра¬
щаться в высшем свете...
— В высшем свете Лесперона, в Гаскони? — прервал
я ее.
— Нет, нет; в высшем свете, к которому вы принад¬
лежали в Париже и прочих местах. Я понимаю, что вам
неинтересно в Лаведане и ваша бездеятельность удручает
вас и вызывает желание уехать.
— Если бы мне действительно было бы неинтересно,
то все могло бы быть именно так, как вы говорите. Но,
мадемуазель... — я резко замолчал. Глупец! Соблазн был
настолько велик, что я чуть было не поддался ему. Тихий,
ласковый вечер, широкая, гладкая поверхность реки, вниз
по которой мы скользили, листва, тени на воде, ее
56

присутствие и наше уединение — все это на мгновение
затмило пари и мое двуличие.
Она нервно засмеялась и, может, для того, чтобы снять
напряжение, вызванное моим внезапным молчанием, ска¬
зала:
— Вот видите, вам даже не хватает воображения, чтобы
придумать какое-нибудь доказательство. Вы хотели сказать
мне о... о том, что удерживает вас в Лаведане, но вам
так ничего и не пришло в голову. Разве... разве не
так? — Она задала этот вопрос очень робко, как будто
боялась ответа.
— Нет, это не так, — сказал я.
Я замолчал на мгновение, и в это мгновение я боролся
с собой. Признание и раскаяние — раскаяние в том, что
я намеревался сделать, признание в любви, которая так
неожиданно пришла ко мне — чуть было не сорвались с
моих губ, но страх заставил меня замолчать.
Разве я не говорил, что Барделис стал трусом? И моя
трусость подсказала мне выход — побег. Я уеду из
Лаведана. Я вернусь в Париж к Шательро, признаю свое
поражение и заплачу свою ставку. Это был единственный
выход для меня. Моя честь, проснувшаяся так поздно,
требовала от меня этой жертвы. Хотя я решился поступить
так скорее потому, что это был самый легкий путь. Я
не знал, что со мной будет потом, да и в этот час моих
душевных страданий это не имело никакого значения.
— Очень многое, мадемуазель, действительно очень
многое крепко держит меня в Лаведане, — наконец заго¬
ворил я. — Но мои... мои обязательства требуют, чтобы
я уехал.
— Вы имеете в виду ваше дело! — воскликнула она. —
Но поверьте мне, сейчас вы ничего не можете сделать.
Если вы принесете себя в жертву, это никому не послужит
на пользу. Будет разумнее, если вы подождете, пока
наступит время для следующего удара. А где вы лучше
всего можете сохранить свою жизнь, как не в Лаведане?
— Я не думал о нашем деле, мадемуазель, я думал
о себе — о моей собственной чести. Я хотел бы вам все
объяснить, но я боюсь, — запинаясь, проговорил я.
— Боитесь? — повторила она и удивленно посмотрела
на меня.
— Да, боюсь. Боюсь вашего презрения, вашей нена¬
висти.
Ее взгляд стал еще более удивленным, а в глазах
57

появился вопрос, на который я не мог ответить. Я
наклонился вперед и взял ее за руку.
— Роксалана, — произнес я очень тихо, и мой голос,
мое прикосновение и упоминание ее имени вновь заста¬
вили ее глаза спрятаться в укрытие ресниц. Ее матовая
кожа покрылась румянцем, который тотчас же исчез, и
ее лицо стало очень бледным. Ее грудь вздымалась от
волнения, а маленькая ручка, которую я держал в своих
руках, дрожала. Наступило молчание. Комок застрял у
меня в горле — да, я не боюсь признаться в этом, потому
что добрые, настоящие чувства заполнили мою душу в
первый раз с тех пор, коща герцогиня Бургундская десять
лет назад вдребезги разбила мои иллюзии.
— Роксалана, — продолжал я, коща самообладание вер¬
нулось ко мне, — мы были хорошими друзьями, вы и я,
с той ночи, коща я нашел убежище в вашей спальне,
не так ли?
— Конечно, так, сударь, — нерешительно произнесла
она.
— Это было десять дней назад. Подумайте об этом —
всего десять дней. А мне кажется, что я в Лаведане уже
несколько месяцев, так мы с вами подружились. За эти
десять дней у нас сложилось мнение друг о друге. С
одной лишь разницей — мое мнение правильное, а ваше —
нет. Вы самая добрая, самая нежная во всем мире. Боже,
если бы я встретил вас раньше! Я бы мог быть другим
и не сделал бы того, что я сделал. Вы считаете меня
несчастным, но честным дворянином. Это не так. Вы
видите меня в ложном свете, мадемуазель. Несчастный,
может быть — по крайней мере, я стал таким с недавних
пор. Но честным я не был никоща. Больше я ничего не
могу вам сказать, дитя мое. Я слишком большой трус.
Но коща вы узнаете правду — потом, после моего отъезда,
когда вам будут рассказывать странную историю о бедняге
Леспероне, который нашел радушный прием в доме вашего
отца, — умоляю, вспомните о моей сдержанности в этот
час; подумайте о моем отъезде. Возможно, вы поймете
меня. Подумайте об этом, и вы, вероятно, найдете
объяснение всему. Будьте милосердны ко мне тоща, не
судите меня слишком сурово.
Какое-то время мы молчали. Вдруг она посмотрела на
меня; ее пальцы сжали мою руку.
— Господин де Лесперон, — умоляющим голосом ска¬
зала она, — о чем вы говорите? Вы мучаете меня, сударь.
58

— Посмотрите мне в лицо, Роксалана. Разве вы не
видите, как я сам себя мучаю?
— Тоща скажите мне, сударь, — произнесла она с
нежной, трогательной мольбой в голосе, — скажите мне,
что тревожит вас и заставляет молчать. Я уверена, вы
преувеличиваете. Не может быть, чтобы вы совершили
что-нибудь бесчестное, что-нибудь низкое.
— Дитя мое, — вскричал я, — я благодарю Бога за то,
что вы оказались правы. Я не могу совершить бесчестный
поступок и не совершу его, хотя месяц назад я побился
об заклад, что сделаю это!
Внезапно в ее глазах вспыхнул ужас, сомнение и
подозрение.
— Вы... вы не хотите сказать, что вы шпион? —
спросила она; и мое сердце пропело молитву благодарности
небесам за то, что, по крайней мере, это я мог отрицать
честно.
— Нет, нет. Я не шпион.
Ее лицо просветлело, и она вздохнула.
— Это единственное, что я не смогла бы простить. Но
раз это не так, может быть, вы скажете мне, в чем
дело?
Я вновь испытал соблазн признаться, рассказать ей
все. Но меня страшила бессмысленность моих признаний.
— Не спрашивайте меня, — взмолился я, — скоро вы
все узнаете сами. — Я был уверен, что как только я
отдам свой проигрыш, эта новость и известие о разорении
Барделиса разлетятся по всей Франции, как зыбь по воде.
— Простите меня за то, что я вошел в вашу жизнь,
Роксалана! — умолял я. Helas!* Если бы я встретил вас
раньше! Я даже не мог себе представить, что в этой
потасканной Франции могут быть такие женщины.
— Я не буду настаивать, сударь, поскольку, я вижу,
ваше решение окончательное. Но если... если после того,
как я узнаю то, о чем вы говорите, — сказала она, не
глядя на меня, — и если после того, как я узнаю это, я
отнесусь к вам более благосклонно, чем вы относитесь к
себе, и пошлю за вами, вы... приедете в Лаведан?
Мое сердце забилось — в нем вдруг появилась надежда.
Но чувство безысходности тотчас вернулось ко мне.
— Вы не пошлете за мной, можете быть уверены, —
твердо сказал я; и больше мы не произнесли ни слова.
Я взялся за весла и энергично заработал ими. Мне
* Увы (фр.).
59

хотелось быстрее разделаться с этой ситуацией. Завтра я
должен подумать об отъезде, я сейчас, пока я греб, я
размышлял над теми словами, которые мы сказали друг
другу. Не было сказано ни одного слова о любви, однако
в самом их отсутствии заключалось признание. Странное
это было ухаживание, которое полностью исключало
победу, и тем не менее, оно увенчалось успехом. Да,
победа была завоевана, но ею нельзя было воспользовать¬
ся. Пока я работал веслами, мне в голову приходили
оригинальные мысли и изящные парадоксы, потому что
человеческий ум — это любопытная сложная штука, и
некоторые из нас смеются, когда душа плачет.
Роксалана сидела бледная и задумчивая, с затуманен¬
ными глазами, и я не мог предположить, о чем она
думает.
Наконец мы приплыли к замку, и, пока я затаскивал
лодку, появился Сент-Эсташ и предложил мадемуазель
свою руку. Он заметил ее бледность и бросил на меня
быстрый подозрительный взгляд. Мы приближались к
замку.
— Господин де Лесперон, — сказал он со странной
интонацией в голосе, — а вы знаете, что в провинции
ходят слухи о вашей смерти?
— Я и рассчитывал, что после моего исчезновения
появятся такие слухи, — спокойно ответил я.
— И вы даже не попытаетесь опровергнуть их?
— А зачем, ведь эти слухи обеспечивают мне безопас¬
ность.
— И тем не менее, сударь, voyons*. По крайней мере,
вы могли бы избавить от страданий — я бы даже сказал,
скорби — тех, кто оплакивает вас.
— Ах! — сказал я. — И кто бы это мог быть?
Он пожал плечами и поджал губы в какой-то странной
улыбке. Покосившись на мадемуазель, он усмехнулся:
— Вы хотите, чтобы я назвал мадемуазель де Марсак?
Я остановился, лихорадочно работая мозгами и бес¬
страстно отвечая на его пристальный взгляд. Внезапно я
понял, что это, вероятно, была девушка, чьи письма были
в кармане у Лесперона и чей портрет он передал мне.
Вдруг я почувствовал, что на меня смотрит Роксалана.
Она вспомнила, что я говорил, она могла вспомнить, как
я жалел, что не встретил ее раньше, и быстро нашла
объяснение моим словам. Я чуть не застонал от ярости.
* Полноте (фр.).
60

Я готов был отвести шевалье на задний двор замка и
убить его с величайшим удовольствием. Но я сдержался
и решил изобразить непонимание. У меня не было другого
выбора.
— Господин де Сент-Эсташ, — холодно сказал я и
посмотрел прямо в его близко посаженные глаза, — я
снисходительно смотрел на ваши вольности, но есть вещи,
которые я не спускаю никому, и, несмотря на все мое
уважение к вам, я не могу сделать для вас исключение.
К этим вещам относится вмешательство в мои дела.
Будьте так добры, запомните это.
Через минуту он был сама покорность. Усмешка
сползла с его лица, исчезло высокомерие. Его губы
растянулись в улыбке, а на лице появилось выражение
раболепия, как у последнего подхалима.
— Простите меня, сударь! — воскликнул он, простирая
руки, с самой подобострастной улыбкой на свете. — Я
понимаю, что позволил себе большую вольность; но вы
неправильно меня поняли. Я хотел, чтобы вы оценили
поступок, на который я решился.
— Да? — сказал я и откинул голову, остро чувствуя
опасность.
— Сегодня я взял на себя смелость сообщить, что вы
живы и здоровы, человеку, который, как мне кажется,
имеет полное право знать это и который приезжает сюда
завтра.
— Вы можете пожалеть о своей смелости, — проговорил
я сквозь зубы. — Кому вы сообщили эти сведения?
— Вашему другу, господину де Марсаку, — ответил он,
и сквозь маску подобострастия вновь проступила усмеш¬
ка. — Он будет здесь завтра, — повторил он.
Марсак был другом Лесперона, и благодаря его теплым
словам о гасконском мятежнике виконт де Лаведан
принимал меня с такой любезностью и обходительностью.
Не удивительно, что я застыл как вкопанный, без
единой мысли в голове и с затравленным выражением на
лице. В Лаведан должен был приехать человек, который
знает Лесперона. Он разоблачит меня и скажет, что я
самозванец. Что случится тогда? Обитатели замка, конечно
же, решат, что я шпион, и быстро разделаются со мной.
Но это волновало меня меньше, чем мнение мадемуазель.
Как она истолкует то, что я сказал ей сегодня. Что она
будет думать обо мне потом?
Эти вопросы проносились, как быстрые стрелы, в моей
голове, а за ними пришла бессильная злость на себя за
61

то, что я не сказал Роксалане все днем. Теперь уже
было поздно. Теперь я признаюсь не по собственной воле,
как можно было сделать еще час назад, а буду вынужден
сказать правду под давлением обстоятельств. И тоща у
меня не будет надежды на ее милосердие.
— Похоже, вы не рады этому известию, господин де
Лесперон, — сказала холодно Роксалана. Ее голос взвол¬
новал меня потому что в нем звучало недоверие. У меня
есть одна надежда на спасение, а если я сейчас струшу,
все будет кончено. И, взяв себя в руки, я ответил
спокойным, ровным голосом, в котором не было и тени
смятения, охватившего мою душу.
— Я не рад, мадемуазель. У меня есть веские причины
не желать встречи с господином де Марсаком.
— Вот уж воистину веские! — прошипел Сент-Эсташ,
брызгая слюной. — Я сомневаюсь, что вы сможете прав¬
доподобно объяснить, почему вы не сообщили ему и его
сестре о том, что живы.
— Сударь, — медленно произнес я, — почему вы все
время говорите о его сестре?
— Почему? — повторил он, глядя на меня с нескры¬
ваемым удивлением. Он стоял прямо, с высоко поднятой
головой, опираясь рукой на трость. Он перевел взгляд на
Роксалану, затем снова посмотрел на меня. И, наконец,
сказал: — Вас удивляет, что я упоминаю имя вашей
невесты? Но, может быть, вы будете отрицать, что
помолвлены с мадемуазель де Марсак?
И я, на мгновение забыв о взятой на себя роли и о
человеке, маску которого я надел, с жаром ответил:
— Да, отрицаю.
— Ну значит, вы лжете, — сказал он и презрительно
пожал плечами.
Вряд ли кто-нибудь сможет сказать, что я подвержен
вспышкам ярости. Грубый, неразвитый ум может пасть
жертвой страсти, но дворянин, я полагаю, никоща не
бывает разгневан. Я не был зол и тоща, если не считать
внешних признаков гнева. Я снял шляпу и бросил ее
Роксалане, которая стояла и смотрела на нас с ужасом
и изумлением.
— Мадемуазель, простите, но мне придется высечь
этого говорливого школяра в вашем присутствии.
Затем с самыми учтивыми манерами я отступил в
сторону и выдернул трость из-под руки шевалье прежде,
чем он успел сообразить, что я намереваюсь сделать. Я
поклонился ему с исключительной вежливостью, словно
62

призывая его к терпению и испрашивая позволения на
тот поступок, который я намеревался совершить, а потом,
прежде, чем он оправился от изумления, я трижды ударил
его этой тростью по плечам. Вскрикнув одновременно от
боли и унижения, он отпрыгнул назад и схватился за
эфес своей шпаги.
— Сударь, — крикнула ему Роксалана, — разве вы не
видите, что он безоружен?
Но Сент-Эсташ ничего не видел, ослепленный злобой,
а если и видел, что я безоружен, то благодарил небо за
это. Он выхватил шпагу. Роксалана попыталась встать
между нами, но я отстранил ее.
— Не бойтесь, мадемуазель, — спокойно сказал я, —
если рука, которая победила Вертоля, не сможет спра¬
виться, пусть даже при помощи палки, с парочкой таких
шпаг, как шпага этого хвастунишки, то мне не смыть
позора за всю оставшуюся жизнь.
Он с яростью бросился на меня, его шпага была
направлена прямо мне в горло. Я отразил его удар
тростью, а когда он нацелился ниже, я поставил круговую
защиту и, поймав его шпагу, выбил ее у него. Она
блеснула на солнце и со звоном отлетела к мраморной
лестнице. Казалось, что вместе со шпагой улетучилась и
его смелость, он стоял весь в моей власти, любопытное
сочетание глупости, удивления и страха.
Шевалье Сент-Эсташ был еще юношей, а молодым
многое прощается. Но простить поступок, который совер¬
шил он — бросился со шпагой на безоружного человека —
было бы не только возмутительной глупостью, но и грубым
нарушением чувства долга настоящего дворянина. Будучи
старше, я обязан был преподнести шевалье урок хороших
манер и дворянского благородства. Поэтому совершенно
бесстрастно и исключительно для его же блага я задал
ему хорошую взбучку. Я, не выбирая места, ритмичными
движениями опускал на него трость, а куда она попада¬
ла — на голову, на спину или на плечи — было скорее
его делом, чем моим. Мне нужно было внушить ему, что
хорошо, а что плохо, а раны, которые он мог получить
в ходе моего нравоучения, были ничтожными по сравне¬
нию с уроком, который получала его душа. Два или три
раза он попытался схватить меня, но я увернулся, не
собираясь опускаться до вульгарного обмена ударами. Моей
целью была не драка, а порка, и мне кажется, я выполнил
эту задачу довольно успешно.
В конце концов вмешалась Роксалана, но только тоща,
63

когда от одного из ударов, может быть, чуть более
сильного, чем предыдущие, сломалась трость, а господин
Сент-Эсташ застонал и упал, являя собой жалкое зрели¬
ще...
— Простите, мадемуазель, за то, что я оскорбил ваш
взор этим зрелищем.
— Он заслужил это, сударь, — сказала она с почти
жестоким оттенком в голосе. У нас настолько бедные
души, что, коща я увидел ее презрение к этой стонущей
груде кровавых тряпок, мое сердце затрепетало от радости.
Я подошел к тому месту, куда упала его шпага, и поднял
ее.
— Господин де Сент-Эсташ, — сказал я, — вы опоро¬
чили эту шпагу, и я не думаю, что вы коща-нибудь
сможете снова воспользоваться ей. — С этими словами я
сломал ее о колено и выбросил в реку, несмотря на то,
что эфес был очень богатым, отделанным бронзой и
золотом.
Он поднял украшенное синяками лицо, в глазах его
горела беспомощная ярость.
— Par la mort Dieu! — прохрипел он. — Вы ответите
за это!
— Если вы еще не удовлетворены, я к вашим услу¬
гам, — учтиво сказал я.
И, прежде, чем он успел ответить, я увидел господина
де Лаведана и виконтессу, торопливо идущих к нам через
цветник. Виконт был мрачен и казался разгневанным, но
я понял, что помрачнел он от дурных предчувствий.
— Что случилось? Что вы сделали? — спросил он меня.
— Он жестоко избил шевалье, — пронзительно завопи¬
ла мадам, злобно уставившись на меня. — Он еще ребенок,
этот несчастный Сент-Эсташ, — сказала она мне с уко¬
ром. — Я все видела в окно, господин де Лесперон. Это
было ужасно; это было жестоко. Так избить мальчика!
Стыдно! Если вы поссорились с ним, неужели не суще¬
ствует более приемлемых способов для разрешения споров
между дворянами? Pardieu, неужели вы не могли дать
ему надлежащее удовлетворение?
— Если мадам возьмет на себя труд внимательно
осмотреть этого бедного Сент-Эсташа, — сказал я с сар¬
казмом, вызванным ее злобой, — то думаю, согласится,
что ему дано самое надлежащее и самое полное удовлет¬
ворение. Я бы принял его вызов со шпагой в руке, но
шевалье, как и все очень молодые люди, действовал
слишком поспешно; он очень торопился и не мог ждать,
64

пока я возьму шпагу. Поэтому я был вынужден орудовать
тростью.
— Но вы вызвали его на это, — резко ответила она.
— Наоборот, он спровоцировал меня. Он обманул меня.
Я ударил его — что я еще мог сделать? — а он выхватил
шпагу. Я защищался и помогал себе тростью, чтобы этот
несчастный Сент-Эсташ понял, насколько недостойно его
поведение. Вот и все, мадам.
Но успокоить ее было не так-то просто, даже несмотря
на то, что мадемуазель и виконт встали на мою сторону
и пытались оправдать мое поведение. В этом был весь
Лаведан. Несмотря на то, что виконт очень страшился
последствий и мести Сент-Эсташа — хотя тот был еще
очень молод, — он открыто выразил свое мнение о
поведении шевалье и о правильности наказания, которое
тот понес.
Виконтесса не испытывала страха перед своим мужем,
но она не осмеливалась оспаривать его мнение по вопросам
чести. Она пыталась помочь распростертому шевалье,
который, мне кажется, продолжал лежать, чтобы вызвать
ее сочувствие — как вдруг она переключилась на Рокса-
лану.
— Где ты была? — внезапно спросила она.
— Когда, мама?
— Днем, — раздраженно ответила виконтесса. — Ше¬
валье ждал тебя целых два часа.
Роксалана покраснела до корней волос. Виконт нахму¬
рился.
— Ждал меня, мама? Но почему меня?
— Отвечай на мой вопрос — ще ты была?
— Я была с господином де Леспероном, — просто
ответила она.
— Вы были одни? — виконтесса чуть не кричала.
— Ну да, — в голосе бедного дитя слышалось удивление
от этого неожиданного допроса.
— Боже правый! — взвизгнула виконтесса. — Похоже,
моя дочь не лучше, чем...
Одному Богу известно, что она могла сказать, так как
У нее был самый злой и ядовитый язык, который только
может быть у женщины, я бы даже сказал, слишком
злой для человека, жившего при дворе. Но виконт,
видимо, разделяя мои опасения и, желая избавить дочь
от таких высказываний, быстро вмешался.
— Успокойтесь, мадам, что за беда случилась? Какие
такие добродетели мы задели? Мы не в Париже. Это не
3 Р. Сабаггини, т. 7
65

Люксембургский дворец. En province comme en province*,
a — мы простые люди.
— Простые люди? — аж задохнулась она. — Боже мой,
я что, замужем за крестьянином? Я виконтесса де Лаведан
или жена грубого деревенского мужика? А честь вашей
дочери...
— Честь моей дочери здесь ни при чем, — оборвал
виконт с внезапной суровостью, которая моментально
погасила ее негодование. Затем спокойным, ровным голо¬
сом он сказал: — А вот и слуги. Позвольте им, мадам,
позаботиться о господине де Сент-Эсташе. Анатоль, вам
лучше подать карету господину шевалье. Я не думаю,
что он сможет поехать домой верхом.
Анатоль посмотрел на бледного молодого человека,
распростертого на земле, а затем его маленькое умное
лицо повернулось ко мне, он все понял и широко
улыбнулся. Похоже, господина де Сент-Эсташа здесь не
очень любили.
Тяжело опираясь на руку одного из лакеев, шевалье
с трудом шел в сторону внутреннего двора, где для него
готовили карету. В последний момент он оглянулся и
- подозвал виконта.
— Бог свидетель, господин де Лаведан, — он тяжело
дышал от душившей его ярости, — вы очень сильно
пожалеете о том, что сегодня взяли сторону этого
гасконского бандита. Вспомните обо мне, коща поедете в
Тулузу.
Виконт бесстрастно стоял рядом с ним, не реагируя
на его зловещую угрозу, хотя для него это прозвучало
как смертельный приговор.
— Адье, месье, скорейшего выздоровления, — все, что
он сказал. Но тут я шагнул к ним.
— Вам не кажется, виконт, что нам лучше было бы
задержать его? — спросил я.
— Тьфу! — воскликнул он. — Пусть едет.
Шевалье посмотрел на меня с выражением ужаса в
глазах. Вероятно, этот молодой человек уже пожалел о
своей угрозе и понял, какую ошибку он совершил, угрожая
человеку, в чьей власти он находился.
— Подумайте, сударь! — вскричал я. — Ваша честная,
благородная жизнь приносит много пользы. Моя жизнь
мне тоже дорога. Так неужели мы позволим этому подонку
разрушить наши жизни и счастье вашей жены и дочери?
* Провинция есть провинция (фр.).
66

— Пусть он едет, сударь, пусть едет. Я не боюсь.
Я поклонился и отступил назад, жестом приказав
лакею увезти его, таким жестом я мог приказать ему
убрать грязь из-под моих ног.
Виконтесса, глубоко возмущенная, удалилась в свою
комнату, и в этот вечер я ее больше не видел.
Мадемуазель я видел всего несколько минут, и она
использовала это время для того, чтобы расспросить меня
о первопричине моей ссоры с Сент-Эсташем.
— Он действительно лгал, господин де Лесперон? —
спросила она.
— Клянусь честью, мадемуазель, — серьезно ответил
я, — я не обручен ни с одной из живущих на этом свете
женщин. — И голова моя упала на грудь, коща я подумал,
что завтра она будет думать обо мне, как о самом гнусном
обманщике — я собирался уехать до приезда Марсака, —
потому что настоящий Лесперон, я не сомневался в этом,
был действительно помолвлен с мадемуазель Марсак.
— Я уеду из Лаведана завтра рано утром, мадемуа¬
зель, — продолжал я. — Сегодняшние события еще больше
усиливают необходимость моего отъезда. Промедление
грозит опасностью. Вы услышите обо мне странные вещи,
как я уже предупреждал вас. Но будьте милосердны.
Многое будет правдой, многое — ложью; но сама правда
будет очень жестокой и... — Я замолчал в ужасе от того,
что должно произойти. Я пожал плечами, оставив всякую
надежду, и повернулся к окну. Она подошла ко мне и
встала рядом.
— Вы ничего не объясните мне? Вы совсем не верите
мне? Ах, господин де Лесперон...
— Тише, дитя мое, я не могу. Теперь уже поздно все
объяснять.
— О, нет, не поздно! Из ваших слов я поняла, что
мне расскажут о вас хуже, чем вы того заслуживаете?
В чем ваша тайна? Скажите мне, сударь.
Говорила ли хоть одна женщина столь откровенно о
своей любви к мужчине и о том, что ее любовь найдет
любые оправдания его поступкам? Можно ли найти более
подходящий момент для объяснения в любви женщине,
которая знает, что ее любят, которая чувствует эту любовь
каждой клеточкой своей души и готова принять ее? Такие
мысли пришли мне в голову, и я решил рассказать ей
все сейчас.
И тут — я не знаю как — возникла новая преграда.
Будучи чистой и невинной, она, несомненно, считала,
з
67

что жизнь каждого человека, который называет себя
дворянином, должна быть умеренной и добродетельной.
Она увидит во мне — как ее мать — лишь представителя
высшего сословия Франции со всеми присущими этому
сословию пороками. Для нее я буду распутным чудови¬
щем — ах, Боже, пусть она так думает, когда меня уже
здесь не будет.
Возможно — а сейчас, когда я оглядываюсь назад, я
знаю наверняка, — что мои страхи были преувеличены.
Я думал, что она посмотрит на все моими глазами.
Поскольку теперь, когда ко мне пришла эта большая
любовь — поверите ли вы? — ко мне вернулись все преж¬
ние идеалы, и я возненавидел того человека, которым я
был до сих пор. Жизнь, которую я вел, теперь вызывала
у меня лишь ненависть и отвращение; мои принципы
казались мне порочными, мой цинизм — пустым.
— Господин де Лесперон, — тихо окликнула она, пре¬
рвав мое молчание.
Я повернулся к ней. Я слегка коснулся ее руки и
посмотрел в ее обращенные ко мне глаза — голубые, как
незабудки.
— Вы страдаете! — произнесла она трогательно.
— Хуже, Роксалана! Я заронил семя страданий и в
ваше сердце. О, какой же я низкий человек! — воскликнул
я. — И когда вы узнаете, насколько я ужасен, вам будет
больно; вы будете оскорблены тем, что были так добры
ко мне. — Она улыбнулась недоверчиво, как бы отрицая
мои слова. — Нет, дитя мое, я не могу ничего объяснить.
Она вздохнула, и мы не успели произнести больше
ни слова, как раздался звук открывающейся двери, и мы
отпрянули друг от друга. Вошел виконт, и я потерял
последний шанс на признание или хотя бы на предотв¬
ращение того, что затем последовало.
Глава VIII
ПОРТРЕТ
Временами каждому думающему человеку приходят
в голову горькие мысли о том, что мы полностью
находимся в руках Судьбы, что мы являемся жертвами ее
капризов и прихотей. Мы можем принять самое благород¬
ное, самое твердое решение — всю свою жизнь следовать
68

выбранному пути, однако малейшая случайность может *
увести нас совсем в другую сторону.
Теперь, если господин де Марсак соблаговолит посетить
Лаведан, я уже буду ехать по дороге в Париж с
намерением признать свое поражение и заплатить залог
по пари. Проведя ночь, полную раздумий, и приняв
решение следовать этому пути, я вдруг подумал, что
потом я смогу вернуться к Роксалане. И хотя я буду
действительно бедным человеком, но, по крайней мере,
мои намерения уже не смогут быть неправильно истол¬
кованы.
Из-за этих мыслей я долго не мог заснуть. Коща я
наконец погрузился в сон, я почувствовал себя гораздо
счастливее, чем в последние дни. Я был уверен в любви
Роксаланы, и мне казалось, что я смогу завоевать ее,
как только, поборов мой стыд, который сдерживал меня
сейчас, объяснюсь с ней.
На следующий день, коща я.проснулся, утро уже было
в полном разгаре. Моя комната была заполнена солнечным
светом, а рядом с кроватью стоял Анатоль.
— Сколько времени? — спросил я и вскочил.
— Одиннадцатый час, — сказал он с неодобрением в
голосе.
— И вы позволили мне спать? — воскликнул я.
— А мы ничего другого не делаем в Лаведане, даже
когда бодрствуем, — проворчал он. — Господину незачем
было вставать. — Затем он протянул мне бумагу, —
Господин Станислас де Марсак был здесь утром вместе
со своей сестрой. Он оставил для вас письмо, сударь.
Удивление и страх тотчас сменились облегчением,
после того как из слов Анатоля я понял, что Марсак
уже уехал. Тем не менее я взял письмо с дурным
предчувствием и, перед тем, как вскрыть конверт, обо
всем расспросил старого слугу.
— Он пробыл в замке час, сударь, — сообщил мне
Анатоль. — Господин виконт хотел разбудить вас, но он
и слышать об этом не хотел. «Если то, что рассказал
мне господин де Сент-Эсташ о вашем госте, окажется
правдой, — сказал он, — я предпочел бы не встречаться
с ним под вашей крышей». — «Господин Сент-Эсташ, —
отвечал мой хозяин, — не тот человек, к чьим словам
может прислушиваться честный дворянин». Но несмотря
на это, господин де Марсак был тверд в своем решении,
и хотя он не дал никаких объяснений моему хозяину,
вас всо-таки не разбудили.
69

Через полчаса пришла его сестра вместе с мадемуазель.
Они прогуливались по террасе, и мадемуазель де Марсак
выглядела очень сердитой. «Дело обстоит именно так, как
говорил господин де Сент-Эсташ», — сказала она брату.
И тоща он произнес самое чудовищное проклятие, которое
я когда-либо слышал, и потребовал письменные принад¬
лежности. Перед отъездом он попросил меня передать вам
это письмо. Он уехал в бешенстве, видимо, поссорившись
с господином виконтом.
— А его сестра? — быстро спросил я.
— Она уехала вместе с ним. Чудесная парочка, ничего
не скажешь! — добавил он, подняв глаза.
Я облегченно вздохнул. Они уехали, и как бы они
ни опорочили беднягу Рене де Лесперона, они не могли
разоблачить меня и назвать самозванцем. Мысленно
извинившись перед тенью усопшего Лесперона за тот
позор, которым я покрыл его имя, я вскрыл это серьезное
послание, и из него выпал кусок веревки длиной около
тридцати двух дюймов.
«Сударь, — прочитал я, — как только мне представится
возможность встретиться с вами, моим долгом будет убить
вас».
Обещающее начало, клянусь честью! Если и все
послание было написано в таком же драматическом стиле,
то оно стоило того, чтобы расшифровать его, потому что
писал Марсак жуткими каракулями.
«Именно поэтому, — писал он дальше, — я воздержался
от встречи с вами этим утром. Сейчас очень беспокойное
время, и провинция находится в слишком опасном
положении, чтобы совершить поступок, который привлечет
внимание хранителя печати18 к Лаведану. Вы остались
живы только благодаря моему уважению к господину де
Лаведану и благодаря моей преданности делу, которому
мы оба служили. Я еду в Испанию, чтобы скрыться от
преследований короля.
Спасти себя — это мой долг, который я обязан выпол¬
нить как перед собой, так и перед нашим делом. Но у
меня есть еще один долг, который я должен выполнить
перед моей сестрой, которую вы жестоко оскорбили, и
этот долг, ей-Богу, я выполню до отъезда. Мы не будем
говорить о вашей чести, сударь, по причинам, которые
не нужно называть, и я не собираюсь взывать к ней. Но
если в вас осталась хоть капля мужества, я буду ждать
вас послезавтра в любой час до полудня в гостинице
«Корона» в Гренаде1*. И там, если вы будете так любезны,
70

мы разрешим наш спор. Для того чтобы вы могли прийти
подготовленным и чтобы не терять времени, коща мы
встретимся, я сообщаю вам длину моей шпаги».
Так закончилось это сердитое, пышущее огнем письмо.
Я задумчиво сложил его и, приняв решение, вскочил с
постели и попросил Анатоля помочь мне одеться.
Я застал виконта размышляющим над столь необычным
поведением Марсака, но, к счастью, он не мог догадаться
о причинах. В ответ на вопросы, с которыми он,
естественно, набросился на меня, я заверил его, что это
было просто недоразумение; что господин де Марсак
предложил мне встретиться с ним в трактире через два
дня и что тогда я точно все выясню.
И все-таки я сожалел об этом событии, так как из-за
него я должен был остаться и еще два дня пользоваться
гостеприимством виконта. На все это он отреагировал так,
как я и ожидал, заметив, что на данный момент шевалье
де Сент-Эсташ, похоже, удовлетворен тем, что поссорил
меня с Марсаком.
Из слов Анатоля я уже понял, что Марсак ничего не
сказал обо мне в замке. Но беседа его сестры и Роксаланы
вызывала у меня серьезное беспокойство. Женщины
обычно не бывают сдержанны в таких обстоятельствах.
Даже если мадемуазель де Марсак не сказала прямо, что
я неверный возлюбленный, все равно я очень боялся, что
Роксалана, как и любая женщина, понимающая с полу¬
слова в таких случаях, придет к заключению, что я лгал
ей прошлой ночью. С тяжелым сердцем я отправился
искать ее. Она гуляла в старом розовом саду за замком.
Она сначала не заметила меня, и некоторое время я
мог наблюдать за ней. Она медленно шла по саду. Я
заметил, каким печальным было ее лицо. Это был
результат моего пари — моего и Шательро, а также всех
остальных веселых господ, которые сидели за моим столом
в Париже около месяца назад.
Гравий захрустел под моими ногами, и она поверну¬
лась. Увидев меня, она вздрогнула. Кровь прилила к ее
лицу и тотчас отхлынула. Лицо ее стало бледнее, чем
прежде. Сначала она повернулась, чтобы уйти, но затем
передумала и стояла неподвижная и внешне спокойная,
ожидая моего приближения.
Но глаза ее были опущены, она взволнованно дышала,
а на лице была маска безразличия. Однако, коща я
подошел, она заговорила первой, и банальность ее слов
изумила меня, и, несмотря на все мои знания о женщинах,
71

на какое-то мгновение ее спокойствие показалось мне
натуральным.
— У вас сегодня утомленный вид, господин де Леспе¬
рон. — .Усмехнувшись, она повернулась ко мне и сорвала
розу.
— Да, — промямлил я, — я поздно встал.
— Какой ужас, ведь из-за этого вы не увиделись с
мадемуазель де Марсак. Вам сказали, что она была здесь?
— Да, мадемуазель. Станислас де Марсак оставил
йисьмо.
— Несомненно, вы очень расстроены, что не встрети¬
лись с ними? — промолвила она.
Я сделал вид, что не заметил вопросительной инто¬
нации в ее голосе.
— Это их вина. Похоже, они предпочли не встречаться
со мной.
— Вас это удивляет? — гневно вспыхнула она, но
быстро взяла себя в руки. С прежним безразличием она
добавила: — Вы не выглядите взволнованным, сударь.
— Напротив, мадемуазель, я глубоко взволнован.
— Потому что не встретились со своей... невестой? —
спросила она и в первый раз подняла глаза. Наши глаза
встретились, и ее взгляд пронзил меня, как кинжал.
— Мадемуазель, я уже имел честь сообщить вам вчера,
что я не связан словом ни с одной женщиной.
При упоминании вчерашнего дня она поморщилась, и
я пожалел о своих словах, так как они, должно быть,
обнажили рану, нанесенную ее гордости. Вчера я почти
сказал, что люблю ее, и она ответила, что любит меня,
потому что я поклялся, что рассказ Сент-Эсташа о моей
помолвке был ложью. Сегодня она получила подтвержде¬
ние правдивости его слов от той женщины, с которой
был обручен Лесперон, и я мог представить, какие чувства
она испытывала.
— Вчера, сударь, — с презрением ответила она, — вы
очень много лгали.
— Нет, я говорил чистую правду. О, Боже, мадемуа¬
зель, — воскликнул я с внезапной страстью, — неужели
вы не верите мне? Неужели вам не достаточно моего
слова и вы не можете потерпеть, пока я не объясню вам
все?
— Объясните? — сказала она, обжигая меня презри¬
тельным взглядом.
— Все это — чудовищное недоразумение. Я пал жерт¬
вой обстоятельств. О, я не могу сказать больше. Я легко
72

могу успокоить этих Марсаков. Послезавтра я должен
встретиться с господином де Марсаком. У меня в кармане
лежит письмо от этого фехтовальщика, в котором он
пишет, что с удовольствием убьет меня. Но...
— Я надеюсь, он сделает это, сударь! — оборвала она
меня с такой яростью, что я просто онемел и не смог
закончить свое предложение. — Я буду молиться Богу,
чтобы он смог это сделать! — добавила она. — Вы, как
никто другой, заслуживаете этого!
Минуту я стоял, пораженный ее словами. Затем я
понял причину ее ярости, и внезапная радость охватила
меня. Ее ярость была следствием ненависти, от которой,
как известно, до любви один шаг, хотя эта ненависть
может быть смертельной. И тем не менее, ее ярость
красноречиво сказала мне о тех чувствах, которые она
так тщательно пыталась скрыть, и, движимый внезапным
порывом, я шагнул к ней.
— Роксалана, — с жаром произнес я, — вы не хотите
этого. Как вы будете жить, если я умру? Дитя мое, вы
любите меня так же, как я люблю вас. — Я неожиданно
притянул ее к себе с откровенной нежностью, почти с
благоговением. — Неужели вы не хотите прислушаться к
голосу вашей любви? Неужели вы не можете хоть немного
поверить мне? Вы не думаете, что, если бы я был
настолько недостойным, как вы себе представляете, эта
любовь никоща не смогла бы возникнуть?
— Она не возникла! — крикнула она. — Вы лжете...
так же, как и во всем остальном. Я не люблю вас. Я
ненавижу вас. Боже! Как я вас ненавижу!
До сих пор она лежала в моих объятьях, подняв лицо
кверху и глядя на меня жалобными, испуганными глаза¬
ми — как пойманная змеей птица, которая с ужасом, но
тем не менее зачарованно смотрит в глаза своего
мучителя. Сейчас, коща она заговорила, воля вернулась
к ней, и она попыталась вырваться из моих объятий. Но
я крепко держал ее. Чем сильнее она ненавидела меня,
тем решительнее становился я.
— Почему вы ненавидите меня? — твердо спросил я. —
Спросите себя, Роксалана, и скажите мне, какой ответ
дает ваше сердце. Разве оно не говорит вам, что на
самом деле вы любите меня?
— О, Боже, терпеть такое оскорбление! — вскрикнула
она. — Пустите меня, miserable*. Мне что, позвать на
* Презренный негодяй (фр.).
73

помощь? О, вы ответите за это! Если на свете есть Бог,
вы будете наказаны!
Но, охваченный страстью, я не отпускал ее, несмотря
на просьбы, угрозы и сопротивление. Внезапно я опять
обрел смелость, которой мне так не хватало, и решил
признаться. Я должен сказать ей все. Будь, что будет,
худшего все равно уже не может случиться.
— Послушайте, Роксалана!
— Я не желаю вас слушать! С меня достаточно
оскорблений! Пустите меня!
— Нет, вы должны выслушать меня. Я — не Рене де
Лесперон. Если бы у этих Марсаков было побольше
терпения и ума, если бы они дождались меня этим утром,
они бы сказали вам об этом.
На секунду она прекратила свою борьбу и внимательно
посмотрела на меня.
— Какую еще новую ложь вы придумали для меня?
Пустите меня, я ничего не хочу больше слышать!
— Небо свидетель, я сказал вам правду. Я знаю,
насколько дико она звучит, и это одна из причин, почему
я не говорил вам об этом раньше.
Ее сопротивление стало настолько неистовым, что я
вынужден был ослабить свои объятия. Но я сделал это
столь неожиданно, что она потеряла равновесие и чуть
не упала. Чтобы удержаться на ногах, она схватилась за
мой камзол, и он расстегнулся.
Мы стояли на некотором расстоянии друг от друга, и
она смотрела на меня, бледная и дрожащая от гнева. В
ее глазах полыхала ненависть, но, не выдержав моего
прямого, твердого взгляда, она опустила их. Коща она
снова подняла глаза, на ее губах появилась улыбка,
полная невыразимого презрения.
— Так вы клянетесь, — сказала она, — что вы не Рене
де Лесперон? Что мадемуазель де Марсак — не ваша
невеста?
— Да, всеми святыми! — страстно воскликнул я.
Она продолжала смотреть на меня с этой насмешливой,
презрительной улыбкой,
— Я слышала, — произнесла она, — что самые большие
лжецы — это те, которые с готовностью дают клятву. —
И задохнувшись от ненависти, сказала: — По-моему, вы
что-то уронили на землю. — И не дожидаясь ответа, она
развернулась и ушла.
У моих чог лицом кверху лежала миниатюра, которую
перед смертью передал мне несчастный Лесперон. Она
74

выпала из моего камзола во время борьбы, и теперь я
нисколько не сомневался, что на портрете была изобра¬
жена мадемуазель де Марсак.
Глава IX
НОЧНАЯ ТРЕВОГА
В тот же день, коща я возвращался после долгой
прогулки, я обнаружил во дворе дорожную карету,
готовую к отбытию. Я поднимался по ступенькам замка
и столкнулся с идущей вниз мадемуазель. Я отошел в
сторону, пропустив ее, и она прошла мимо с высоко
поднятой головой, подобрав юбку, чтобы, не дай Бог, не
коснуться меня.
Я хотел заговорить с ней, но она смотрела прямо
перед собой, и взгляд ее был грозен; кроме того, за нами
наблюдало полдюжины слуг. Я низко поклонился, подме¬
тая землю пером своей шляпы, и пропустил ее. Я не
двинулся с места и остался стоять так, где она прошла
мимо меня. Я стоял и смотрел, как она садилась в карету,
как карета выехала со двора и с грохотом покатилась по
мосту, оставляя за собой клубы пыли.
О-хо-хо! Дело сделано. Игра подошла к концу, и я
сам виноват в том, что проиграл. Осталось выполнить
последнюю задачу — встретиться в гостинице с Марсаком
и восстановить справедливость в отношении бедняги
Лесперона. Что может случиться потом, меня не волно¬
вало. Я буду разорен после того, как урегулирую свои
дела с Шательро, и Марсель де Сен-Поль де Барделис,
яркая звезда, сверкающая на небосклоне французского
двора, закатится и погаснет навсеща. Но в ту минуту
это не имело для меня никакого значения. Я потерял
все, что было мне дорого — все, что могло внести радость
в мою порочную, сытую жизнь.
Вечером виконт сказал мне, что ходят слухи о смерти
маркиза Барделиса. Я равнодушно спросил его, как
появились эти слухи, и он ответил, что несколько дней
назад крестьяне поймали лошадь, которая, по словам слуг
господина де Барделиса, принадлежала хозяину, и по¬
скольку никто не видел его и не слышал о том в течение
двух недель, решили, что с ним произошел несчастный
случай. Пусть считают меня мертвым, если им так
75

хочется. Для человека, пережившего нечто худшее, чем
смерть, это не имело большого значения.
Следующий день прошел без каких-либо событий.
Мадемуазель по-прежнему отсутствовала. Мне хотелось
спросить об этом виконта, но по вполне понятным
причинам я не стал этого делать.
На следующий день я должен покинуть Лаведан, но
не было видно никаких приготовлений, никаких сборов.
Вы помните, как я прибыл сюда? Все, даже одежду,
которую я носил, я получил благодаря щедрому гостеп¬
риимству виконта. Мы тихо поужинали вместе — виконт
ия, — так как виконтесса не выходила из комнаты.
Я рано ушел в свою комнату и долго, лежал с
открытыми глазами, размышляя о печальном будущем,
которое ожидало меня. Я не думал о том, что буду делать
после объяснения с господином де Марсаком, и, насколько
я помню, мне это было совсем неинтересно. Я свяжусь
с Шательро и сообщу ему, что считаю себя проигравшим.
Я отправлю ему долговую расписку, передам ему мои
земли в Пикардии и попрошу заплатить моим слугам в
Париже и Барделисе и отпустить их.
Что касается меня самого, то я мало беспокоился о
том, куда забросит меня жизнь. У меня оставалась еще
кое-какая собственность, но у меня не было ни малейшего
желания заниматься ею. В Париж я не вернусь; это я
решил твердо. Я думал отправиться в Испанию. Однако
этот выбор казался мне таким же случайным, как и все
остальные. Наконец я заснул с мыслью, что получу
прощение, и. вопрос о моем будущем разрешится сам
собой, если я не проснусь больше никоща.
Но мне суждено было проснуться, как раз коща завеса
ночи уже начала подниматься и в воздухе чувствовалось
прохладное дыхание рассвета. Я услышал громкий стук
в ворота Лаведана, приглушенные голоса, топот ног и
звуки хлопающих дверей в замке.
В дверь моей спальни постучали, и, коща я открыл,
на пороге я увидел виконта в ночном колпаке, рубашке
и с зажженной свечой.
— У ворот солдаты! — воскликнул он, войдя в комна¬
ту. — Этот мерзавец Сент-Эсташ уже поработал!
Несмотря на все свое возбуждение, внешне он был,
как всегда, спокоен.
— Что будем делать? — спросил он.
— Вы их, конечно, впустите? — сказал я с вопросом
в голосе.
76

— Да, конечно, — он пожал плечами. — Как мы можем
сопротивляться солдатам короля? Даже если бы я был
готов к этому, мы не смогли бы долго продержаться.
Я завернулся в халат, так как утро было прохладным.
— Господин виконт, — мрачно сказал я, — я искренне
сожалею, что дела господина Марсака задержали меня
здесь. Если бы не он, я бы покинул Лаведан два дня
назад. Я боюсь за вас, но мы, по крайней мере, можем
надеяться, что мой арест в вашем доме не повлечет за
собой тяжелых последствий для вас. Я никогда не прощу
себе, если из-за того, что вы дали мне укрытие, с вами
что-нибудь случится.
— Об этом не может быть и речи, — ответил он с
обычным благородством, присущим ему. — Это работа
Сент-Эсташа. Я всегда боялся, что рано или поздно это
случится. Рано или поздно мы должны были стать врагами
из-за моей дочери. Я был в руках у этого подлеца. Он
знал — притворяясь одним из нас — о моем участии в
последнем восстании, и я был уверен, что если он захочет
причинить мне вред, он не задумываясь предаст меня.
Боюсь, господин де Лесперон, что не только за вами
пришли эти солдаты. Возможно, они пришли за мной.
Не успел я ответить ему, как дверь широко распах¬
нулась и в комнату, в ночном колпаке и в наспех
накинутом халате, выглядя настоящей мегерой в этом
бесформенном deshabille*, ворвалась виконтесса.
— Посмотри, — крикнула она своему мужу, ее резкий
голос звенел от возмущения, — посмотри, чего ты добился!
— Анна, Анна! — воскликнул он, подойдя к ней и
пытаясь успокоить ее. — Успокойся, детка, будь мужест¬
венной. v
Но она вырвалась из его объятий и металась по
комнате, тощая и злая, как фурия.
— Успокойся? — презрительно повторила она. — Будь
мужественной? — У нее вырвался короткий смешок. —
Неужели, помимо всего прочего, ты еще и наглец? И ты
смеешь просить меня успокоиться в такую минуту? Разве
я не предупреждала тебя двенадцать месяцев назад? Ты
не обращал внимания на мои слова, ты смеялся надо
мной, а теперь, когда мои страхи оправдались, ты просишь
меня успокоиться?
Снизу раздался скрип ворот. Виконт услышал его.
— Мадам, — сказал он, отбросив уговорил, и теперь его
• Домашнем платье (фр.).
77

голос был полон достоинства, — солдат уже впустили в
замок. Я прошу вас уйти. Наше положение не позволяет...
— А какое у нас положение? — резко оборвала она. —
Мятежники, высланные, бездомные нищие. Вот наше
положение, благодаря тебе и твоему дурацкому участию
в измене. Что станет с Роксаланой и со мной, коща они
повесят тебя, а нас выселят из Лаведана? Боже правый,
подходящее время для разговора о достоинстве! Разве я
не просила тебя, malheurex*, не вмешиваться в эти распри?
Ты смеялся надо мной.
— Мадам, вы несправедливы ко мне, — ответил он
подавленным голосом. — Я никогда в жизни не смеялся
над вами.
— Ну, ты недалеко от этого ушел. Разве ты не говорил
мне, что я должна заниматься своими делами? Разве ты
не говорил мне, что будешь идти своим путем? Ну вот
ты и пришел, о Боже! Эти слуги короля заставят тебя
пройти еще немного, — продолжала она с жестоким,
отвратительным сарказмом. — Тебе придется дойти до
эшафота в Тулузе. Это, ты скажешь, твое личное дело?
Но разве ты обеспечил будущее своей жены и дочери?
Выходит, я вышла замуж и родила тебе дочь только для
того, чтобы мы с ней погибли от голода?
Виконт со стоном упал на кровать и закрыл лицо
руками.
— Господи, помоги мне! — воскликнул он со страдани¬
ем в голосе — это страдание было вызвано не страхом
смерти; он страдал от бездушия этой женщины, которая
в течение двадцати лет делила с ним кров и постель и
которая в минуту несчастья предала его.
Она больше не задавала ему вопросов; она больше не
обращалась к нему; с ее тонких губ одно за другим
срывались проклятья, и я содрогнулся от чудовищности
ругательств, произносимых женскими устами. Наконец,
мы услышали тяжелые шаги по лестнице, и, движимый
внезапным порывом, я вскричал:
— Мадам, возьмите себя в руки, пожалуйста.
Она повернулась ко мне, ее близко посаженные глаза
полыхали от гнева.
— Sangdieu!" По какому праву вы... — начала было
она.
* Несчастный,(фр.).
** Черт побери! (фр.).
78

Но сейчас было не время для соблюдения этикета. Я
крепко схватил ее за руку и, наклонившись прямо к ее
лицу, сказал:
— Folle!*
Готов поклясться — ни один мужчина не называл ее
таким словом. Она задохнулась от удивления и гнева. Я
понизил голос, чтобы меня не услышали приближающиеся
солдаты:
— Вы хотите погубить и себя, и виконта? — тихо
произнес я. Ее глаза задавали мне вопрос, и я ответил: —
Откуда вы знаете, что солдаты пришли за вашим мужем?
Вполне возможно, им нужен я — и только я. Скорее
всего, они ничего не знают об отступничестве виконта.
Вы что, своими обвинениями хотите сообщить им об этом?
Она раскрыла рот от удивления. Об этом она не
подумала.
— Прошу вас, мадам, отправляйтесь в свою комнату
и возьмите себя в руки. Скорее всего, у вас нет причин
для беспокойства.
Она уставилась на меня в смятении и замешательстве,
и, хотя она уже не успевала уйти, мое предупреждение
прозвучало вовремя.
В этот момент дверь открылась, и на пороге возник
молодой человек в латах и в шляпе с пером, в одной
руке он держал обнаженную шпагу, а в другой — фонарь.
За его спиной блестели клинки солдат.
— Который из вас господин Рене де Лесперон? —
вежливо спросил он с сильным гасконским акцентом.
Я шагнул вперед.
— Меня называют этим именем, господин капитан, —
сказал я.
Он посмотрел на меня с сожалением, как бы извиняясь,
и сказал:
— Именем короля, господин де Лесперон, я прошу вас
сдаться!
— Я ждал вас. Моя шпага там, сударь, — учтиво сказал
я. — Если вы позволите мне одеться, я буду готов идти
с вами через несколько минут.
Он поклонился, и сразу стало ясно, что он прибыл в
Лаведан — как я и говорил виконтессе — только из-за
меня.
— Я благодарен вам за вашу покорность, — сказал
капитан. Это был симпатичный паренек с голубыми
* Дура! (фр.).

глазами и улыбчивым ртом, которому даже его топор¬
щившиеся усы не смогли придать суровое выражение.
— Прежде, чем вы начнете одеваться, сударь, я должен
выполнить еще одну обязанность.
— Выполняйте свою обязанность, сударь, — ответил я.
Он подал знак своим людям, и через минуту они уже
рылись в моих вещах. В это время он повернулся к
виконту и виконтессе и принес им свои извинения за то,
что нарушил их сон, и за то, что арестовал под их
кровом гостя. Он говорил, что наступили смутные времена.
Он осыпал проклятиями обстоятельства, которые вынуж¬
дают его солдат выполнять неприятные обязанности
судебного пристава, и надеялся, что мы все равно будем
считать его честным дворянином, несмотря на его неприг¬
лядные действия.
Из карманов моей одежды они вытащили письма,
адресованные Лесперону, которые этот несчастный передал
мне перед смертью; среди них было письмо от самого
герцога Орлеанского, одного этого письма было достаточно,
чтобы повесить целый полк. Кроме того, они взяли письмо
господина де Марсака, написанное два дня назад, и
медальон с портретом мадемуазель де Марсак.
Они передали бумаги и медальон капитану. Он взял
их почти с отвращением, которым были окрашены все
его действия, связанные с моим арестом.
Именно из-за отвращения к этой своей работе он
предложил мне ехать без конвоя, если я дам ему слово
не пытаться бежать.
Мы стояли в зале. Его люди были уже во дворе, и
с нами остались только господин виконт и Анатоль — на
лице последнего, как в зеркале, отражалась скорбь его
хозяина. Великодушие капитана явно выходило за пределы
его полномочий, и это тронуло меня.
— Господин крайне великодушен, — сказал я.
Он раздраженно пожал плечами.
— Cap de Diou! — воскликнул он, и его ругательства
напомнили мне о моем друге Казале. — Это не велико¬
душие, сударь. Это желание придать грязной работе более
благопристойный вид. Черт меня побери, я не могу
вытравить из себя дворянина даже ради самого короля.
Кроме того, господин де Лесперон, разве мы с вами не
земляки? Разве мы не гасконцы оба? Pardiou, во всей
Гаскони трудно найти более уважаемое имя, чем Лесперон,
и того, что вы принадлежите к такой благородной семье,
80

более чем достаточно для некоторых привилегий, которые
я могу предоставить вам своей властью.
— Я даю вам слово не пытаться бежать, господин
капитан, — ответил я и поклонился в знак признатель¬
ности за его добрые слова.
— Я — Миронсак де Кастельру из замка Руж в
Гаскони, — сообщил он, поклонившись в ответ.
Мое прощание с господином де Лаведаном было
коротким, но сердечным. Итак, вдвоем с Кастельру мы
отправились по дороге в Тулузу. Своим людям он
приказал следовать за нами через полчаса.
Мы ехали не спеша — Кастельру и я. По дороге мы
говорили о многих вещах, и я обнаружил, что он
интересный и приятный собеседник. Не будь я в таком
подавленном настроении, меня бы встревожило то, что
он рассказал мне; как оказалось, дела арестованных по
обвинению в государственной измене и за участие в
последнем мятеже рассматривались весьма поверхностно.
Большинство из них не могли даже выступить в свою
защиту. Доказательства их отступничества передавались
в трибунал, а решение принимали судьи, которые не
желали даже слушать какие-либо оправдания.
Моя личность была полностью доказана: я сам сообщил
свое имя Кастельру; измена Лесперона также была
полностью доказана, она была известна всем, кроме того,
была улика — письмо герцога, найденное среди моих
вещей. Если судьи не пожелают слушать мои заверения
в том, что я никакой не Лесперон, а пропавший Барделис,
мои проблемы разрешатся очень простым способом. Но я
не испытывал никакого страха. Мне было абсолютно все
равно. Я погубил единственный шанс на счастье, который
мне предоставила судьба, и если господа судьи в Тулузе
отправят меня на плаху, какое это может иметь значение?
Но все-таки было одно дело, которое волновало меня —
мой разговор с Марсаком. И я заговорил об этом с моим
стражником.
— Я хотел бы встретиться с одним дворянином в
Гренаде сегодня утром. Среди моих бумаг есть письмо,
в котором говорится об этой встрече, господин капитан,
я был бы вам очень признателен, если бы вы решили
позавтракать там и предоставили мне возможность встре¬
титься с ним. Это дело чрезвычайной важности.
— И оно касается?.. — спросил он.
— Дамы, — ответил я.
— Ах, да! Но в письме он бросает вам вызов, не так
81

ли? Естественно, я не могу позволить вам рисковать своей
жизнью.
— Чтобы не расстроить палача в Тулузе? — рассмеялся
я. — Не бойтесь. Дуэли не будет, я вам обещаю.
— Тоща я согласен, сударь, и вы встретитесь с вашим
другом.
Я поблагодарил его, и мы заговорили о других вещах,
следуя по тулузской дороге ранним утром. Наш разговор,
сам не знаю как, коснулся Парижа и двора, и, коща я
мимоходом сказал, что хорошо знаю Люксембургский
дворец, он спросил, не приходилось ли мне встречаться
с одним молодым франтом по имени Миронсак?
— Миронсак? — повторил я. — Да, конечно. — И чуть
было не сказал, что знаю этого юношу очень близко и
очень люблю его, он счел это неразумным. Я лишь
спросил: — Вы его знаете?
— Pardiou! — воскликнул он. — Этот парень — мой ку¬
зен.. Мы оба Миронсаки; он — из Кастельвера, а я, если
помните, — Миронсак из Кастельру. Peste! Это не един¬
ственное различие. Пока он загорает в высшем свете
Парижа — эти Миронсаки из Кастельвера очень богаты, —
я, его бедный гасконский брат, вынужден изображать
судебного пристава в Лангедоке!
Я взглянул на него с новым интересом, так как
упоминание об этом милом Миронсаке напомнило мне ту
ночь в Париже, коща я заключил злосчастное пари, и
я вспомнил, как этот благородный юноша пытался — но
было уже поздно — отговорить меня от этого предприятия,
которое выглядело недостойным в его честных глазах.
Мы заговорили о кузене Кастельру, и я дошел до
того, что признался в своем расположении к этому юноше.
Это еще больше усилило благосклонность, которую мой
юный капитан проявлял ко мне с момента моего ареста,
и я осмелел настолько, что попросил его оказать мне
еще одну услугу и вернуть мне портрет, который его
люди вытащили из моего кармана. Я хотел отдать его
Марсаку. Это послужило бы подтверждением моего рас¬
сказа.
У Кастельру не было никаких возражений.
— Конечно, — сказал он и протянул мне его. — Прошу
прощения, что сам не подумал об этом. Зачем хранителю
печати этот портрет?
Я поблагодарил его и спрятал медальон в карман.
— Бедняжка! — вздохнул он, в его голосе звучало
сочувствие. — Еи-Богу, господин де Лесперон, подходящая
82

работа для солдата, не правда ли? Diable!* От этой работы
дворянина просто вывернет наизнанку, и ему придется
всю свою жизнь прятаться от глаз честных людей. Если
бы я знал, что солдатская служба включает в себя такие
гнусности, я бы дважды подумал, прежде чем выбрать
ее в качестве карьеры. Лучше бы мне остаться в Гаскони
и обрабатывать землю, чем заниматься такими делами.
— Мой юный друг, — с улыбкой сказал я, — все, что
делаете вы, вы исполняете от имени короля.
— Как и всякий палач, — раздраженно ответил он, и
его усы встали дыбом от презрительной усмешки, которая
скривила его рот. — Подумать только! И я буду причиной
слез, которыми покроются глаза этой прекрасной дамы!
Quelle besogne! Bon Diou, quelle besogne!"
Я рассмеялся над тем, как он выражал свои страдания
в этой причудливой гасконской манере, а он смотрел на
меня с удивлением, к которому примешивалось восхище¬
ние.
Глава X
ВОССТАВШИЙ ИЗ МЕРТВЫХ
Было около десяти часов, коща мы въехали во двор
гостиницы «Корона» в Гренаде.
Кастельру занял симпатичную комнатку на первом
этаже с выходящими во двор окнами. Я расспросил
хозяина, и он сообщил мне, что господин де Марсак еще
не приехал.
Я стоял у окна и увидел, как из гостиницы вышел
очень высокий небрежно одетый дворянин и заговорил с
конюхом. Он с трудом передвигался, опираясь на толстую
палку. Коща он пошел обратно в таверну, я заметил,
что он ужасающе бледен. Что-то в его фигуре показалось
мне знакомым — это озадачило меня, и я продолжал о
нем думать, коща мы с Кастельру сели завтракать.
Примерно через полчаса, закончив нашу трапезу, мы
сидели и разговаривали — меня начинало раздражать, что
господин де Марсак заставляет себя ждать, — как вдруг
я услышал топот копыт. Я вновь подошел к окну. Какой-то
* Дьявол (фр.).
** Что за работа! Боже мой, что за работа! (фр.).
83

дворянин на полном скаку въехал в porte-cochere*. Это
был худой, энергичный человек, богато одетый. Его
смуглое лицо и черная борода придавали ему почти
зловещий вид.
— A-а, так ты здесь! — воскликнул он со смесью злобы
и смеха, обращаясь к кому-то на. крыльце. — Par la mort
Dieu, я даже не надеялся увидеть тебя!
С крыльца раздался удивленный возглас:
— Марсак! Это вы?
— Так вот он, этот дворянин!.. — Марсак спрыгнул на
землю, и помощник конюха взял его лошадь. Теперь в
моем поле зрения появился этот хромающий дворянин.
— Мой дорогой Станислас! — воскликнул он. — Не мо¬
гу выразить, как я счастлив видеть тебя! — и с этими
словами он направился к Марсаку, раскрыв руки для
объятия.
Какое-то время Марсак удивленно смотрел на него
ничего не понимающим взглядом. Затем, резко подняв
руку, он ударил его в грудь с такой силой, что, если
бы не конюх, тот непременно бы упал. В изумлении
хромой человек смотрел на своего противника. Марсак
шагнул ему навстречу.
— Что это? — грубо закричал он. — Что за притворная
немощность? Меня не удивляет твоя бледность, трус! Но
откуда эта нетвердая походка? Хочешь провести меня?
— Ты что, сошел с ума, Станислас? — воскликнул
другой, в его голосе появилась нотка гнева.
— Оставь свое притворство, — прозвучал презритель¬
ный ответ. — Два дня назад в Лаведане мне сообщили,
что ты здоров; из того, что я услышал, мне стало ясно,
почему ты задержался там и ничего не сообщил нам о
себе. Именно поэтому, как ты, наверное, догадался, я
написал тебе. Моя сестра оплакивала твою смерть — а ты
в это время сидел у ног своей Роксаланы и наслаждался
ее любовью среди роз Лаведана.
— Лаведана? — медленно повторил его противник. И
тут он вскипел: — О чем ты говоришь, черт побери?
Внезапно до меня дошло, кто был этот больной
дворянин. Роденар, глупец, ошибся, коща сказал, что
Лесперон скончался. Теперь ясно, что он просто потерял
сознание. Итак, там, внизу, стоял Лесперон собственной
персоной, тот самый мятежник, которого я оставил
мертвым в сарае близ Мирепуа.
* Ворота (фр.).
84

В этот момент я не думал о том, ще и как он
выздоровел, не пытался раскрыть эту. тайну; он был здесь,
и этого было достаточно. Одному Богу известно, какие
осложнения вызовет его присутствие.
— Прекрати эту комедию! — орал взбешенный Мар¬
сак. — Тебе это не поможет. Слезы моей сестры ничего
не значат для тебя, но ты заплатишь за них и за то
оскорбление, которое ты нанес ей.
— Боже мой, Марсак! — крикнул Лесперон, дойдя до
той же степени бешенства. — Может быть, ты объяснишь?
— Да, — прорычал Марсак и обнажил шпагу, — я объ¬
ясню. Клянусь Богом, я объясню тебе — вот этим! — и
он покрутил своей шпагой. — Давай, мой господин, или
sangdieu, я проткну тебя насквозь!
Внизу все пришло в волнение. Хозяин и толпа — слуг,
официантов, конюхов — бросились между ними и попы¬
тались удержать разъяренного Марсака. Но он стряхнул
их с себя, как бык стряхивает свору собак. Через
мгновение его искрометная шпага расчистила пространство
вокруг него. Его стремительные удары сыпались во все
стороны. Один из слуг получил удар в ногу, увидев кровь,
он завопил, что его убили. Марсак изрыгал проклятия и
угрозы. Судомойка, заняв выгодную позицию на ступень¬
ках, пыталась пристыдить его, она откровенно выражала
свое отношение к его поведению, крича, что только самый
последний трус может напасть на беспомощного человека,
который едва стоит на ногах.
— Po’Cap de Dious! — выругался Кастельру. — Вы ког¬
да-нибудь видели такую суматоху? Что случилось?
Но я не ответил ему. Если я не буду действовать
быстро, обязательно прольется кровь. Я был единственным,
кто мог все объяснить. Лесперону крупно повезло, что я
оказался рядом в момент его встречи с этим драчуном
Марсаком. В тот момент я забыл об обстоятельствах,
которые связывали меня с Кастельру; я забыл обо всем,
кроме необходимости немедленно вмешаться. Я посмотрел
вниз, примерно в семи футах от нашего окна был козырек
крыльца; от него до земли было еще футов восемь.
Прежде, чем мой гасконский капитан понял, что я
собираюсь сделать, я выпрыгнул из окна и приземлился
на выступающий козырек. Через секунду я был в самом
центре событий, и все глаза устремились на меня.
Встревоженный Кастельру — который подумал, что я ре¬
шил бежать — бросился за мной тем же необычным путем
и при этом кричал:
85

— Господин де Лесперон! Эй, господин де Лесперон!
Mordiou! Вы же дали мне слово, господин де Лесперон!
Трудно было придумать более подходящий способ
сдержать натиск Марсака; ничто не могло лучше заставить
его выслушать меня, потому что было более, чем очевидно,
что Кастельру обращался ко мне н что именно меня он
называет Леспероном. В мгновение ока я оказался рядом
с Марсаком.
— Что все это значит, черт побери? — спросил он,
глядя на меня с подозрением.
— Это значит, сударь, что во Франции есть несколько
Лесперонов. Я — тот самый Лесперон, который был в
Лаведане. Если вы не верите мне, спросите этого
господина, который арестовал меня там прошлой ночью.
Спросите его также, почему мы остановились здесь.
Попросите его показать вам письмо, которое вы оставили
для меня в Лаведане, назначив встречу сегодня здесь до
полудня.
Подозрение погасло в глазах Марсака, и они округ¬
лились от удивления, пока он меня слушал. Лесперон
смотрел на меня с не меньшим удивлением, однако я
понял по его взгляду, что он не узнает во мне того
человека, который пришел ему на помощь в Мирпуа. В
конце концов это вполне естественно; ведь мозг человека,
находящегося в таком состоянии, в каком он был той
ночью, не способен четко воспринимать окружающие
предметы, а уж тем более запомнить их.
Не успел Марсак ответить мне, Кастельру уже стоял
рядом со мной.
— Тысяча извинений! — засмеялся он. — Даже глупец
мог догадаться, зачем вы выпрыгнули в окно, и только
глупец мог подозревать, что вы хотите сбежать. Я вел
себя недостойно, господин Лесперон.
Я повернулся к нему и, пока все стояли с разинутыми
ртами, отвел его в сторону.
— Господин капитан, — сказал я, — вас терзают угры¬
зения совести из-за тех арестов, которые вам приходится
совершать, не правда ли?
— Mordiou! — красноречиво согласился он.
— И если вы случайно услышите разговор каких-либо
людей и их слова выдадут в них мятежников, хотя вы
никоща бы о них этого не подумал, ваш долг солдата,
тем не менее, заставит вас задержать жх, так?
— Ну, да. Боюсь, это так, — недовольно поморщился
он.
8*

— Но если вас заранее предупредят, что, находясь в
определенном месте, вы услышите такие слова, какой
путь вы изберете?
— Побегу оттуда, как от чумы, сударь, — быстро
ответил он.
— Тоща, господин капитан, могу я еще раз восполь¬
зоваться вашим великодушием и попросить вас позволить
мне отвести этих спорщиков в нашу комнату и оставить
нас там на полчаса?
Искренность была лучшим оружием в общении с
Кастельру — искренность и его отвращение к тому, чем
ему приходилось заниматься. Что касается Марсака и
Лесперона, они оба жаждали получить мои разъяснения,
и коща — с разрешения Кастельру — я пригласил их в
свою комнату, они с радостью согласились.
Поскольку господин де Лесперон не узнал меня, я
решил не сообщать ему свое имя — были все основания
для этого. Как только они сели на стулья, я сразу же
приступил к сути дела без всяких прелюдий.
— Две недели назад, господа, — сказал я, — меня пре¬
следовал отряд драгун, и я был вынужден переплыть
через Гаронну. Я был ранен в плечо и падал от
изнеможения, поэтому я постучал в ворота Лаведана и
попросил укрытия. Это укрытие, господа, было мне
предоставлено, а коща я назвался господином де Леспе-
роном, ко мне отнеслись еще более радушно, потому что
некий господин де Марсак, который является другом
виконта де Лаведана и сторонником герцога Орлеанского,
часто говорил о господине де Леспероне как о своем
лучшем друге. Я не сомневаюсь, господа, что вы осудите
меня за то, что я ввел виконта в заблуждение. Но у
меня были на то причины, о которых, я надеюсь, вы не
будете спрашивать, так как я вряд ли смогу все правдиво
объяснить.
— Но вас зовут Лесперон? — раздался возглас Леспе¬
рона.
— Это не имеет значения, сударь, Лесперон я или
нет, я признаю, что вел себя двулично по отношению к
виконту и его семье, так как я, естественно, не тот
Лесперон, которого изображал. Но поскольку я принял
ваше имя, сударь, я также взял на себя ваши обязатель¬
ства, и я надеюсь, что вы будете милосердны и сможете
простить меня. В качестве Рене де Лесперона из Лесперона
в Гаскони я был арестован прошлой ночью в Лаведане,
и> как вы смогли заметить, меня везут в Тулузу, чтобы
87

предать суду по обвинению в государственной измене. Я
не протестовал; в трудную минуту я не отказался от
имени, которое помогло мне, коща это было нужно.
— Но так не должно быть, — воскликнул Лесперон,
вставая. — Я не знаю, как вы использовали мое имя, но
у меня нет никаких оснований считать, что вы каким-либо
образом запятнали его, и поэтому...
— Благодарю вас, сударь, но...
— И поэтому я не могу позволить, чтобы вы отпра¬
вились в Тулузу вместо меня. Где этот ваш офицер?
Пожалуйста, позовите его, и мы все ему объясним.
— Вы очень великодушны, — спокойно ответил я. —
Но я совершил достаточно преступлений, и поэтому, если
со мной случится самое худшее, я просто отвечу за нас
обоих.
— Но это меня не касается! — вскричал он.
— Это как раз очень вас касается. Если вы совершите
эту страшную ошибку и назоветесь, вы погубите себя,
не оказав мне никакой помощи.
Он по-прежнему возражал, но в конце концов мне
все же удалось убедить его, что, выдав себя, он не спасет
меня, а только пойдет со мной вместе на эшафот.
— Кроме того, господа, — продолжал я, — мой случай
не такой уж безнадежный. У меня есть все основания
полагать, что, если я в нужный момент назову свое
настоящее имя, я, если мне этого захочется, смогу спасти
свою голову от плахи.
— Если вам этого захочется? — воскликнули они оба,
вопросительно глядя на меня.
— Пусть будет так, — ответил я, — в данный момент
это не самое главное. Я хочу, чтобы вы поняли, господин
Лесперон, что если я отправлюсь в Тулузу один и коща
выяснится, что я — не Рене де Лесперон из Лесперона в
Гаскони, все решат, что вас нет в живых, а меня признают
невиновным. Но если вы поедете со мной и тем самым
представите доказательство того, что вы живы, мое
стремление выдать себя за вас может погубить меня. Они
решат, что я — ваш сообщник, что я хотел обмануть
правосудие и что я назвался вашим именем для того,
чтобы помочь вам избежать наказания. За это, можете
быть уверены, меня сурово накажут. Теперь вы понимаете,
что я буду в безопасности, если вы тихо покинете
Францию и заставите всех поверить, что вас нет в
живых — эти слухи быстро распространятся, как только
я сброшу с себя ваше имя. Вы понимаете меня?
88

— С трудом, сударь. Возможно, вы правы. Что ты
скажешь, Станислас?
— Что я скажу? — вскричал пылкий Марсак. — Я сго¬
раю от стыда, мой бедный Рене, что я мог так плохо
думать о тебе.
Он собирался еще что-то сказать в этом же духе, но
Лесперон прервал его и попросил заняться более важным
вопросом. Они долго не могли принять решение, так как
я напустил много тумана, но наконец, ободренные моими
заверениями, что для меня будет лучше, если Лесперон
не поедет со мной, они согласились на мои предложения.
Марсак был уже готов к отъезду в Испанию. Его
сестра, сказал он нам, ждет его в Каркасоне. Лесперон
должен немедленно отправиться вместе с ним, и через
сорок восемь часов они будут вне досягаемости солдат
короля.
— Я хочу попросить вас об одном одолжении, господин
де Марсак, — сказал я, вставая. — Если у вас будет
возможность связаться с мадемуазель де Лаведан, не могли
бы вы ей сказать, что я — не тот Лесперон, который
помолвлен с вашей сестрой.
— Я скажу ей об этом, сударь, — с готовностью ответил
он; и вдруг в его глазах появилось выражение понимания
и откровенной жалости. — Боже мой! — воскликнул он.
— Что такое, сударь? — спросил я, пораженный его
внезапным возгласом.
— Не спрашивайте меня, сударь, не спрашивайте. На
мгновение я забыл, разволновавшись от всех этих откро¬
вений. Но... — он замолчал.
— Что, сударь?
Он задумался, затем снова посмотрел на меня с тем
же сочувствием.
— Лучше сказать вам об этом, — промолвил он. —
Однако мне трудно это сделать. Теперь многое стало ясно.
Вы... вы не подозреваете, почему вас арестовали?
— За мое предполагаемое участие в последнем мятеже?
— Да-да. Но кто сообщил о вашем местонахождении?
Кто сказал хранителю печати, ще вас нужно искать?
— Ах, это? — спокойно ответил я. — На этот счет у
меня не было никаких сомнений. Это сделал этот
лгунишка Сент-Эсташ. Я высек его...
Я внезапно замолчал. В смуглом лице Марсака, в его
взгляде была какая-то невысказанная правда. И я вдруг
понял.
89

— Матерь Божья! — воскликнул я. — Вы хотите ска¬
зать, что это сделала мадемуазель де Лаведан?
Он молча кивнул головой. Неужели она так ненавидела
меня? Неужели только моя смерть сможет облегчить ее
страдания? Неужели я полностью уничтожил любовь,
которую она какое-то время испытывала ко мне, и довел
ее до того, что она смогла передать меня в руки палачу?
Боже! Какой удар! Я даже покачнулся от горя и от
злости — не на нее, а на судьбу, которая все подстроила.
Я взял себя в руки, поскольку их глаза были все еще
устремлены на меня. Я подошел к двери и открыл ее.
Они, понимая мое отчаяние, были достаточно тактичны,
чтобы обойтись без долгих прощаний. Марсак задержался
на пороге, как будто хотел сказать мне что-нибудь
утешительное. Но, видимо, чувствуя, что любые слова
прозвучат сейчас слишком банально и только усилят боль
открывшейся раны, он вздохнул и просто сказал:
— Прощайте, сударь! — и пошел своей дорогой.
Коща они ушли, я вернулся к столу, сел и обхватил
голову руками. За всю свою легкую, счастливую жизнь
я никогда не испытывал такого страшного горя. Пред¬
ставьте только, что она могла совершить такой поступок!
Женщина, которую я любил, чистая, нежная, невинная
девочка, за которой я так пылко ухаживал в Лаведане,
могла совершить такое предательство. До чего я довел
ее!
Вскоре мое отчаяние сменилось успокоением. Я был
потрясен этим неожиданным известием и на какое-то
время лишился рассудка. Теперь, коща боль притупилась,
я понял, что ее поступок был неоспоримым доказатель¬
ством глубины ее чувств. Такую ненависть могла породить
только сильная любовь; глубокое отвращение может быть
вызвано только глубокой привязанностью. Если бы я был
безразличен ей... или если бы для нее это было лишь
мимолетным увлечением, она бы не страдала так сильно.
Но она любила меня; да, и сейчас любит, хотя думает,
что ненавидит. Каковы будут ее чувства, коща она узнает,
что — какими бы ни были мои прегрешения — ее любовь
не была для меня игрушкой; что я не был, как она
считала, помолвлен с другой женщиной!
Эта мысль разогрела мне кровь, как бокал терпкого
вина. Мое безразличие улетучилось, и мне уже не было
все равно, умру я или буду жить. Я должен жить. Я
должен назвать свое настоящее имя хранителю печати и
судьям в Тулузе. Какие могут быть сомнения? Барделис
90

Великолепный должен вновь вернуться к жизни и тоща...
Что тоща?
Да, запутанный клубок. Однако я был полон реши¬
мости. Теперь нужно было срочно осуществить мое
прежнее намерение — только так я мог искупить вину в
ее глазах. Я должен заплатить свой проигрыш прежде,
чем вновь отправиться к ней. А пока я молил Бога,
чтобы она ничего не узнала до моего возвращения к ней.
Глава XI
УПОЛНОМОЧЕННЫЙ КОРОЛЯ
По-моему, этот самый дружелюбный из всех гаскон¬
цев, господин де Кастельру, достоин самой высокой
похвалы. По отношению ко мне он проявил себя как
доблестный, великодушный и благородный дворянин, и
быть его пленником доставляло даже некоторое удоволь¬
ствие. Он ничего не спросил о моей беседе с этими двумя
господами в гостинице «Корона», и коща я попросил его
передать пакет тому, что повыше, он сделал это без единого
вопроса. В пакете был портрет мадемуазель де Марсак, но
на конверте я набросал несколько слов: просьбу к Лесперону
не открывать пакет до прибытия в Испанию.
До нашего отъезда из таверны я больше не видел ни
Марсака, ни Лесперона.
В момент выезда произошел любопытный эпизод. Коща
мы садились на лошадей, во двор въехали драгуны
Кастельру. Они построились по команде лейтенанта, чтобы
дать нам проехать; но коща мы подъехали к воротам,
нас задержала дорожная карета, явно прибывшая из
Тулузы и заехавшая сменить лошадей. Нам с Кастельру
пришлось отъехать назад, и мы оказались в кругу драгун,
и так мы стояли, пока проезжала карета. Коща она
сравнялась с нами, одна из занавесок открылась, и мое
сердце бешено заколотилось при виде бледного женского
лица с голубыми глазами и каштановыми локонами,
обрамлявшими стройную шею. Ее взгляд упал на меня,
безоружного, в окружении солдат, и я низко поклонился,
опустив голову к самому загривку лошади, сняв шляпу
Для приветствия.
Занавеска снова задернулась и скрыла лицо предавшей
меня женщины. Я молча ехал рядом с Кастельру, в голове
У меня роилось множество самых невероятных предполо¬
91

жений о том, какие чувства она могла испытывать, коща
увидела меня. Раскаивалась ли она? Какие бы чувства
она ни испытывала при виде меня, но совершенно
очевидно, что скоро она будет мучиться от угрызений
совести, так как в гостинице «Корона» были те, кто
раскроет ей глаза.
Мысль о том, как она будет страдать, коща узнает
правду и по-другому будет расценивать то, что я говорил
ей в Лаведане, наполнила меня печалью и жалостью.
Мне не терпелось скорее добраться до Тулузы и рассказать
судьям о произошедшей ошибке. Они наверняка слышали
мое имя, и мне казалось, что одно упоминание заставит
их приостановить дело и навести справки прежде, чем
отправить меня на эшафот. Однако я не могу сказать,
что я был совершенно спокоен, так как рассказ Кастельру
о том, насколько поверхностно рассматривались дела
осужденных по обвинению в государственной измене,
внушал мне некоторые опасения.
Поэтому я решил поговорить с моим стражником об
этих процессах и узнать имена судей. Я выяснил, что,
помимо обычного трибунала, его величество назначил
специального уполномоченного, который вот-вот должен
прибыть в Тулузу. Его миссия будет заключаться в
руководстве и надзоре за расследованием. Он также
добавил, что сам король едет в Тулузу, чтобы присутст¬
вовать на суде над герцогом де Монморанси. Но он ехал
с частыми остановками, и поэтому его прибытие ожидалось
лишь через несколько дней. Коща я услышал это, мое
сердце подпрыгнуло от радости, но тут же упало при
мысли о том, что меня могут казнить до приезда короля.
Мне следовало искать помощи в другом месте и попы¬
таться найти человека, который смог бы под присягой
опознать меня.
— Вам известно имя королевского уполномоченного? —
спросил я.
— Это некий граф де Шательро, дворянин, который,
говорят, пользуется большой благосклонностью короля.
— Шательро! — воскликнул я с радостным изумлением.
— Вы его знаете?
— Просто превосходно! — рассмеялся я. — Мы очень
близко знакомы.
— Ну тоща, сударь, я думаю, дружба с этим госпо¬
дином поможет вам выбраться из беды. Хотя... — будучи
очень добрым и мягким человеком, он замолчал. Я
рассмеялся.
92

— Я действительно надеюсь на это, мой дорогой
капитан, — сказал я, — хотя в нашем мире дружба — это
такое понятие, которое мало знакомо неудачникам.
Однако я рано радовался, как вы вскоре узнаете.
Мы продолжали свой путь, который лежал вдоль
плодородных берегов Гаронны. Сейчас они были золотыми
от колосившейся пшеницы. Вечером мы сделали послед¬
нюю остановку в Фенуе, откуда оставалось два часа езды
до Тулузы.
На почтовой станции мы догнали карету, которая
остановилась, очевидно, для того, чтобы сменить лошадей,
и которую я едва удостоил взглядом.
Пока Кастельру договаривался насчет новых лошадей,
я прошел в общую комнату и несколько минут обсуждал
с хозяином наше меню. Коща я наконец решил, что
холодный пирог и бутылка арманьяка удовлетворит наши
потребности, я огляделся вокруг и стал рассматривать
остальных путешественников. Вдруг одна группа в дальнем
углу привлекла мое внимание. В центре этой группы был
сам граф Шательро, коренастый, угрюмый, одетый с
присущим ему похоронным великолепием.
Но мое изумление вызвал не он. Благодаря сообщению
Кастельру я был готов к встрече с ним и прекрасно
понимал, в каком качестве он здесь находится. Мое
удивление было вызвано тем, что среди окружающих его
людей, которые явно были его свитой, я увидел Сент-
Эсташа. Теперь, зная предательские наклонности шевалье,
у меня было достаточно причин для удивления, коща я
встретил его в такой компании. Было также очевидно,
что он в очень близких отношениях с графом, так как,
коща я поднял глаза, я увидел, как он фамильярно что-то
шепчет на ухо Шательро.
Их взгляды — и взгляды всей компании — были уст¬
ремлены на меня. Возможно, не было ничего удивитель¬
ного в том, что Шательро так странно смотрел на меня,
ведь наверняка он слышал о том, что я умер. Кроме
того, я был без шпаги и рядом со мной стоял королевский
офицер, что являлось достаточным доказательством моего
положения. Он понял, что я, — пленник, и, вероятно,
поэтому так уставился на меня.
Я увидел, как он вздрогнул от того, что говорил ему
Сент-Эсташ, и выражение его лица странно изменилось.
Сначала оно выражало замешательство, поскольку, думая,
что я мертв, он, несомненно, считал себя выигравшим
пари, а теперь, когда он увидел меня живым, эта приятная
93

убежденность рассыпалась в прах. Но сейчас его лицо
выражало облегчение и что-то еще, похоже на злое
коварство.
— Это, — сказал мне на ухо Кастельру, — и есть
королевский уполномоченный.
Как будто я этого не понял. Не ответив ему, я пересек
комнату и протянул Шательро свою руку — через стол.
— Мой дорогой граф, — воскликнул я, — мы встрети¬
лись весьма удачно.
Я хотел еще добавить несколько слов, но что-то в его
взгляде заставило меня замолчать. Он повернулся ко мне
боком и стоял, положив руку на бедро, откинув свою
массивную голову назад и немного набок, с выражением
холодного и презрительного изумления.
Если его взгляд наполнил меня удивлением и дурным
предчувствием, можете себе представить, как на меня
подействовали его слова.
— Господин де Лесперон, я просто поражен вашей
наглостью. Если мы коща-то и были знакомы, неужели
вы думаете, что это достаточно веское основание, чтобы
я мог подать вам руку теперь, коща вы заняли такую
позицию, которая не позволяет верному слуге его вели¬
чества относиться к вам по-прежнему?
Я отшатнулся от него, мой мозг не мог постичь всей
глубины этого невероятного поведения.
— Это вы мне, Шательро? — выдохнул я.
— Вам! — внезапно вскипел он. — А что же вы еще
ожидали, господин де Лесперон?
Мне хотелось уличить его во лжи, разоблачить его
как низкого обманщика и мошенника. Я вдруг понял
значение этой его подлой выходки. От Сент-Эсташа он
узнал о том, что произошла ошибка, и ради выигрыша
пари решил оставить все как есть и побыстрее отправить
меня на плаху. Что еще я мог ожидать от человека,
который втянул меня в такое пари, заранее зная, что он
выиграет? Разве тот, кто нечестно сдает карты, упустит
возможность снова обмануть в процессе самой игры?
Как я уже сказал, у меня была мысль уличить его
во лжи. Я хотел крикнуть, что я не Лесперон и что он
знает, кто я на самом деле. Но я сразу же понял
тщетность этого крика отчаяния. Боюсь, стоя перед ним
и его свитой — ухмыляющийся Сент-Эсташ среди них, —
я выглядел очень глупо.
— В таком случае мне больше нечего сказать, —
наконец пробормотал я.
94

— Нет есть! — возразил он. — Придется сказать еще
очень много. Вам придется рассказать о вашем преда¬
тельстве, и я боюсь, мой бедный мятежник, что вашей
симпатичной голове придется расстаться с вашим стройным
телом. Мы с вами встретимся в Тулузе. Все, что должно
быть сказано, будет сказано там, на суде.
Меня охватил ужас. Я был обречен. Этот человек, в
чьей власти будет находится провинция до приезда короля,
сделает все, чтобы не нашелся ни один человек, который
смог бы узнать меня. Он быстро разыграет комедию моего
суда, который закончится моей казнью. К моим завере¬
ниям в том, что произошла ошибка и что меня зовут
Барделис — если мне придется кого-нибудь заверять, —
отнесутся с презрением и не обратят на них никакого
внимания. Боже мой! В какую историю я себя втянул!
Во всем этом была какая-то доля комедии — мрачной
трагикомедии, если хотите, но все же комедии. Я
заключил пари, что завоюю женщину. И именно эта
женщина предала меня и передала в руки того человека,
с которым я заключил пари.
Но это был не все. Как я сказал Миронсаку той ночью
в Париже, когда все началось, это была дуэль между
Шательро и мной — дуэль за благосклонность короля. Мы
были соперниками, и он жаждал моего отстранения от
двора. Ради этого он втянул меня в сделку, которая
должна была завершиться моим финансовым крахом, и
таким образом лишить меня роскошной жизни в Люк¬
сембургском дворце. И тоща он станет единственным и
неоспоримым фаворитом его величества, и все его милости
будут принадлежать только ему. Теперь судьба вложила
в его руку более надежное и смертоносное оружие,
оружие, которое не только сделает его обладателем моего
богатства, но и удалит меня навсегда, оружие, в тысячу
раз более эффективное, чем просто мое разорение.
Я был обречен. Теперь я полностью осознал это, и
глубокое чувство горечи охватило меня. Никто не заметит
моего исчезновения, и никто не будет оплакивать меня;
как мятежник, под чужим именем и с чужими грехами
на своих плечах, я, почти незамеченный, отправлюсь на
плаху. Барделис Великолепный — маркиз Марсель де
Сен-Поль де Барделис, величие которого было известно
всей Франции, — исчезнет, как оплывшая свеча.
Эта мысль привела меня в страшное бешенство, которое
часто бывает следствием беспомощности — такое бешенст¬
во, наверное, испытывают обреченные на вечные муки в
95

аду. В эту минуту я забыл свою заповедь, что дворянин
ни в каких ситуациях не должен давать волю гневу. В
слепой ярости я бросился через стол и схватил подлого
мошенника за горло прежде, чем кто-либо из его свиты
успел остановить меня.
Он был крупным человеком, хотя и невысоким, и его
коренастая фигура обладала невероятной силой. Однако
в этот момент ярость придала мне такие силы, что я
сбил его с ног, как будто он был тщедушным, хилым
существом. Я затащил его на стол и начал колотить по
лицу с величайшим наслаждением.
— Ты — обманщик, мошенник, вор! — рычал я, как
взбесившаяся дворняжка. — Король узнает об этом, под¬
лец! Ей-Богу, узнает!
Наконец они оттащили меня от него — эти его при¬
хвостни, — сбили меня с ног, и я очутился на пыльном
полу. Если бы не вмешательство Кастельру, они скорее
всего разделались со мной прямо тоща.
Но с букетом своих Mordious, Sangdious и Po’Cap de
Dious маленький гасконец бросился к моему распростер¬
тому телу, встал перед ними и именем короля приказал
отойти.
Шательро, крайне потрясенный, рухнул на стул. Его
лицо стало багровым, из носа струилась кровь. Он встал,
но сначала не мог вымолвить ни слова и издавал только
какие-то бессвязные звуки.
— Как ваше имя, сударь? — наконец промычал он,
обращаясь к капитану.
— Амадей де Миронсак де Кастельру, замок Руж в
Гаскони, — ответил мой стражник торжественно и учтиво
добавил: — К вашим услугам.
— Почему вы разрешаете своим пленникам свободно
разгуливать? Кто вам дал такое право?
— Мне не нужно никаких прав, сударь, — ответил
гасконец.
— Да? — заорал Шательро. — Посмотрим. Подождите,
мы еще встретимся в Тулузе, мой дерзкий друг.
Кастельру вытянулся. Он стоял прямой, как рапира,
его лицо слегка покраснело, а глаза пылали гневом,
однако он не потерял голову и смог взять себя в руки.
— У меня есть приказ хранителя печати арестовать
господина де Лесперона и доставить его, живым или
мертвым, в Тулузу. Как я буду выполнять этот приказ —
мое личное дело, и если кто-то позволяет себе резко
критиковать мои действия, я расцениваю это как сомнение
96

в моей честности и нанесение мне оскорбления. А тот,
кто наносит мне оскорбление, сударь, кто бы он ни был,
должен дать мне сатисфакцию. Я прошу вас учесть это
обстоятельство.
Его усы ощетинились, и весь он выглядел свирепым
и разъяренным. В какое-то мгновение я испугался за
него. Но граф, очевидно, предпочел не ввязываться в
ссору, из которой он явно не выйдет победителем, даже
несмотря на то, что он — уполномоченный короля. Офицер
и граф обменялись сомнительными комплиментами, после
чего, дабы избежать дальнейших неприятностей, Кастельру
препроводил меня в нашу комнату, ще мы поужинали в
угрюмом молчании.
Только через час, коща мы оседлали лошадей и
тронулись в последний этап нашего путешествия, я
объяснил Кастельру причину моего безумного нападения
на Шательро.
— Вы совершили крайне опрометчивый и неразумный
поступок, сударь, — с сожалением сказал он, и в ответ
на это я выплеснул свою историю. Я пришел к мысли
рассказать ему обо всем, еще коща мы ужинали,
поскольку Кастельру был теперь моей последней надеждой.
И пока мы ехали под звездами сентябрьской ночи, я
раскрыл ему свое настоящее имя.
Я сказал ему, что Шательро знает меня, и рассказал
о нашем пари — не касаясь его сути, — которое привело
меня в Лангедок и поставило меня в столь затруднительное
положение. Поначалу он слушал меня с недоверием, но
когда, наконец, я убедил его страстностью своих завере¬
ний — он высказал такое мнение о графе де Шательро,
что я тотчас же всем сердцем полюбил его.
— Вы видите, мой дорогой Кастельру, что теперь вы —
моя последняя надежда, — сказал я.
— Но очень слабая, мой бедный господин! — грустно
заметил он.
— Нет, это не так. Мой управляющий Роденар и около
двадцати моих слуг должны находиться где-то между
Лангедоком и Парижем. Прикажите найти их, и будем
молить Бога, чтобы они еще были в Лангедоке и их
нашли вовремя.
— Это будет сделано, сударь, обещаю вам, — торжест-
венно ответил он. — Но я умоляю вас не слишком
надеяться на это. Шательро имеет все полномочия
действовать безотлагательно, и можете быть уверены, он
не будет терять времени после того, что произошло.
4 Р. Сабатиыи, т. 7
97

— Тем не менее, у нас есть два или три дня, а за
это время вы должны сделать все возможное, мой друг.
— Можете рассчитывать на меня, — пообещал он.
— А пока, Кастельру, — сказал я, — не говорите ни¬
кому ни слова об этом.
Он обещал мне это, и вскоре впереди показались огни,
возвещавшие об окончании нашего путешествия.
Эту ночь я провел в темной и сырой тюремной камере
в Тулузе без всякой надежды на то, что кто-нибудь
составит мне компанию в эту тяжелую, бессонную ночь.
Мою душу заполняла безысходная тоска, коща я думал
о своем положении, поскольку я и без Кастельру знал,
насколько мала надежда на то, что он сможет вовремя
найти Роденара и моих слуг и спасти меня. Единственным
утешением были, пожалуй, мысли о Роксалане. Во мраке
моей камеры мне виделось ее нежное девичье лицо. Мне
представлялось, что на нем лежала печать сожаления и
скорби обо мне и о том, что она сделала.
Я был уверен в том, что она любит меня, и я поклялся:
если я останусь жив, все равно завоюю ее, несмотря на
все преграды, которые сам себе возвел.
Глава XII
ТРИБУНАЛ В ТУЛУЗЕ
Я надеялся, что пробуду в тюрьме несколько дней,
прежде чем предстану перед судом, и что за это
время Кастельру, может быть, удастся отыскать кого-ни¬
будь, кто сможет опознать меня. Поэтому можете пред¬
ставить себе мой ужас, коща на следующее утро меня
вызвали в суд и я предстал перед судьями.
Из тюрьмы в здание суда меня вели в кандалах, как
какого-нибудь вора — закон требовал, чтобы этому оскор¬
блению подвергались все обвиняемые в измене королю.
Расстояние было коротким, но мне показалось оно
слишком длинным, и это неудивительно, если учесть, что,
коща я проходил, люди выстраивались в ряд и осыпали
меня градом оскорбительных насмешек — поскольку Ту¬
луза была преданным своему королю городом20. Коща я
был уже недалеко от здания суда, в толпе я вдруг увидел
лицо, при виде которого застыл от изумления. И получил
удар в спину толстым концом пики одного из моих
охранников.
98

— Ну, что у вас там случилось? — раздраженно спросил
он. — Вперед, monsieur le traitre!*
Я пошел дальше, не обратив внимания на его грубость;
я продолжал смотреть на это лицо — бледное, жалобное
лицо Роксаланы. Я улыбнулся, пытаясь ободрить и
утешить ее, но моя улыбка еще больше усилила тот
ужас, который был написан на ее лице. Затем она исчезла
из виду, и мне осталось только догадываться о причинах,
побудивших ее вернуться в Тулузу. Может быть, сооб¬
щение, которое ей должен был передать вчера Марсак,
заставило ее приехать сюда, чтобы быть рядом со мной
в последние минуты моей жизни; а может быть, для ее
возвращения были более веские основания?
Я бы очень кратко описал этот суд, если бы мой
рассказ не требовал большего. Даже сейчас, коща прошло
много лет, у меня перехватывает горло при воспоминании,
в какую пародию эти господа от имени короля превратили
правосудие. Я допускаю, что времена были очень тре¬
вожные, и я могу понять, что в случаях гражданских
волнений и мятежей, может быть, и целесообразно быстро
расправляться с мятежниками, но никакие оправдания не
могут заставить меня забыть и простить методы прове¬
дения этого трибунала.
Суд проходил при закрытых дверях. Его вел хранитель
печати — худой морщинистый человек, высохший, как
пергаменты, среди которых проходила его жизнь. Ему
помогали шестеро судей, а справа от него сидел коро¬
левский уполномоченный господин де Шательро — синяки
на его лице свидетельствовали о нашей вчерашней встрече.
Когда меня попросили назвать мое имя и место
жительства, я привел всех в некоторое замешательство
своим наглым ответом:
— Я — господин Марсель де Сен-Поль, маркиз де
Барделис из Барделиса в Пикардии.
Председатель — то есть хранитель печати — вопроси¬
тельно посмотрел на Шательро. Но граф лишь улыбнулся
и указал на что-то в бумаге, развернутой на столе.
Председатель кивнул.
— Господин Рене де Лесперон, — сказал он, — возмож¬
но, суд не сможет определить, является ли ваше заявление
умышленной попыткой ввести нас в заблуждение, или
же, либо как последствие ваших ран, либо как Божья
кара, вы стали жертвой галлюцинации. Но суд желает,
• Господин изменник (фр.).
4*
99

чтобы вы поняли, что у него нет никаких сомнений по
поводу вашей личности. Бумаги, найденные при вас в
момент ареста, а также другие известные нам сведения
исключают всякую возможность ошибки. Следовательно,
мы просим, в ваших же собственных интересах, отказаться
от этих ложных заявлений, если вы еще в своем уме.
Спасти вас могут только правдивые ответы на наши
вопросы, и даже тогда, господин де Лесперон, надежда
на то, что мы вас оправдаем, очень мала.
Наступила пауза, во время которой другие судьи
кивали головами, с глубокомысленным видом одобряя
слова своего председателя. А я молча ждал следующего
вопроса, понимая, что мои дальнейшие возражения не
принесут никаких положительных результатов.
— Вы были арестованы, сударь, два дня назад в имении
де Лаведан отрядом драгун под предводительством капи¬
тана де Кастельру. Это так?
— Это правда, сударь.
— Ив момент вашего ареста, когда вас назвали Рене
де Леспероном, вы не отреклись от этого имени; напротив,
коща господин де Кастельру спросил господина де Лес¬
перона, вы вышли вперед и сказали, что это вы.
— Простите, сударь. Я ответил только, что меня
называют этим именем.
Председатель зло усмехнулся, и лица судей приняли
точно такое же выражение.
— Такая точная дифференциация, господин де Леспе¬
рон, характерна для людей с умственными отклонения¬
ми, — сказал он. — Боюсь, это вам не поможет. Человека
обычно называют его именем, разве не так? — Я не
ответил ему. — Может быть, нам следует пригласить
господина де Кастельру, чтобы он подтвердил мои слова?
— В этом нет необходимости. Поскольку вы допускаете,
что я мог сказать, что меня называют этим именем, но
отказываетесь увидеть различия между этим и утвержде¬
нием, что меня зовут Лесперон, я думаю, бессмысленно
вызывать капитана.
Председатель кивнул, и на этом вопрос был исчерпан.
Он продолжал спокойно, как будто не было никаких
проблем с моим именем:
— Вы обвиняетесь, господин де Лесперон, в государ¬
ственной измене в самой страшной и опасной форме. Вы
обвиняетесь в вооруженном выступлении против его
величества. Вы можете опровергнуть это?
— Я могу сказать, что это ложь, сударь; что у его
100

величества нет более преданного и любящего поданного,
чем я.
Председатель пожал плечами, и по его лицу промель¬
кнула тень раздражения.
— Если вы явились сюда только для того, чтобы
отрицать мои утверждения, боюсь, мы напрасно теряем
время, — вспылил он. — Если вы желаете, я могу при¬
гласить господина де Кастельру, чтобы он под присягой
сказал, что, когда вас арестовали и предъявили вам
обвинение, вы ничего не отрицали.
— Естественно, нет, сударь, — воскликнул я, слегка
разозленный этим умышленным игнорированием важных
фактов, — потому что я понимал, что господин де Кас¬
тельру должен арестовать меня, а не судить. Господин
де Кастельру — офицер, а не трибунал, и отрицать
что-либо перед ним было бы пустым сотрясением воздуха.
— Ах! Очень ловко, очень ловко, господин де Лесперон,
но вряд ли убедительно. Продолжим. Вы обвиняетесь в
участии в нескольких перестрелках с армиями маршала
де Шомберга и Ла Форса21 и, наконец, в содействии
господину де Монморанси во время битвы при Кастель-
нодари. Что вы можете сказать?
— Что это — абсолютная ложь.
— Однако ваше имя, сударь, значится в списке,
найденном среди бумаг господина герцога де Монморанси.
— Нет, сударь, — упрямо отрицал я, — это не так.
Председатель ударил по столу с такой силой, что все
бумаги разлетелись в разные стороны.
— Par la mort Dieu! — гневно закричал он, что роняло
достоинство человека, занимающего такой пост. — С меня
достаточно ваших возражений. Вы забываете, сударь, о
вашем положении...
— По крайней мере, — грубо прервал я, — не более,
чем вы забываете о своем.
Хранитель печати хватал ртом воздух, а его собратья-
судьи сердито переговаривались между собой. На лице
Шательро по-прежнему играла сардоническая усмешка,
но он не произнес еще ни слова.
— Мне бы хотелось, господа, — вскричал я, обращаясь
к ним всем, — чтобы его величество присутствовал здесь
и увидел, как вы проводите свои заседания и позорите
его суды. Что касается вас, господин председатель, вы
нарушаете свои священные обязанности, давая волю гневу;
это непростительно для судьи. Я ясно сказал вам, что я
не Рене де Лесперон, чьи преступления вы ставите мне
101

в вину. Однако, несмотря на все мои возражения;
игнорируя их или объясняя их бесполезной попыткой
защитить себя, или галлюцинациями, жертвой которых,
по вашему мнению, я стал, вы продолжаете вменять мне
в вину эти преступления, а когда я отрицаю ваши
обвинения, вы говорите о доказательствах, применимых
к другому человеку.
Как присутствие имени Лесперона в бумагах герцога
Монморанси может доказать мою виновность в государ¬
ственной измене, если я говорю вам, что я — не Лесперон?
Если бы у вас было хоть малейшее чувство долга, господа,
вы бы попросили меня объяснить, как случилось, если
то, что я говорю, является правдой, что меня приняли
за Лесперона и арестовали вместо него. Затем, господа,
вы могли бы попытаться проверить достоверность моих
заявлений, но ваше заседание нельзя назвать судом, это
просто убийство. Правосудие представлено добродетельной
женщиной с завязанными глазами и с беспристрастными
весами в руке; но вы, господа, ей-Богу, превратили ее
в шлюху, сжимающую чаевые в кулаке.
Циничная ухмылка Шательро стала еще шире во время
моей речи, которая разожгла ненависть в сердцах этих
величественных господ. Хранитель печати то бледнел, то
краснел, и, коща я закончил, наступила выразительная
тишина, которая длилась несколько мгновений. Наконец
председатель наклонился к Шательро и шепотом о чем-то
переговорил с ним. Затем напряженно-спокойным голо¬
сом — таким же спокойным, как природа перед надвига¬
ющейся грозой, — он спросил меня:
— Кто же вы на самом деле, сударь?
— Я один раз уже сказал вам, и позволю себе заметить,
что мое имя не так просто забыть. Я — господин Марсель
де Сен-Поль, маркиз де Барделис из Барделиса в
Пикардии.
Его губы раздвинулись в хитрой усмешке.
— У вас есть свидетели, которые могут подтвердить
это?
— Сотни, сударь! — с готовностью ответил я, чувствуя,
что спасение уже у меня в руках.
— Назовите кого-нибудь из них.
— Я назову вам одного — одного, в чьих словах вы
не посмеете усомниться.
— И кто же это?
— Его величество король. Мне известно, что он едет
102

в Тулузу, и я прошу вас, господа, дождаться его приезда
и только потом продолжать заседание.
— Не можете ли вы назвать каких-либо других
свидетелей, сударь? Кого-нибудь, кто смог. бы быстро
приехать сюда. Поскольку, если вы на самом деле тот
человек, на имя которого вы претендуете, зачем вам
томиться в тюрьме несколько недель?
Его голос был мягким и вкрадчивым. Гнев испарился,
и я, как глупец, решил, что это благодаря моему
упоминанию о короле.
— Все мои друзья сейчас либо в Париже, либо в
кортеже его величества, и поэтому они вряд ли прибудут
сюда раньше его. Можно еще обратиться к моему
управляющему Роденару и моим слугам — их около
двадцати, — которые могут быть еще в Лангедоке и
которых я попросил бы вас найти. Их вы можете найти
через несколько дней, если они еще не решили вернуться
в Париж, считая меня мертвым.
Он задумчиво погладил подбородок, его глаза были
подняты к освещенному солнцем стеклянному куполу.
— Ага! — вздохнул он. Это был непонятный вздох, не
то вздох сожаления, не то раздражения. — Значит, в
Тулузе нет ни одного человека, который мог бы подтвер¬
дить вашу личность?
— Боюсь, что нет, — ответил я. — Я никого здесь не
знаю.
Когда я произнес эти слова, выражение лица предсе¬
дателя изменилось так резко, как будто он взял и снял
маску. Из мягкого, доброжелательного человека, каким
он был несколько мгновений назад, он вдруг превратился
в свирепого тигра. Он вскочил на ноги, лицо побагровело,
глаза метали молнии, а слова полились горячим, сбив¬
чивым потоком.
— Miserable!* — прорычал он. — Вы сами подписали
себе смертный приговор. Подумать только, вы стоите здесь
и отнимаете время у этого суда — время его величества —
своей отвратительной ложью! Какую цель вы преследуете,
пытаясь оттянуть приговор? Может быть, вы надеетесь,
что, пока мы разыскиваем в Париже ваших свидетелей,
король в порыве милосердия объявит всеобщее прощение?
Такие вещи случались, и может быть, ваш гнусный обман
был нацелен именно на это? Но правосудие не проведешь,
глупец! Если бы вы на самом деле были Барделисом, вы
• Презренный негодяй!(фр.).
103

бы увидели, что здесь присутствует человек, который
знаком с ним. Вот он, сударь; это господин граф де
Шательро, о котором вы, вероятно, слышали. Однако,
когда я спрашиваю вас, есть ли в Тулузе свидетели,
которые могут подтвердить вашу личность, вы отвечаете,
что никого не знаете. Я не буду больше терять на вас
время, обещаю вам.
Он упал в кресло с видом изможденного человека и
вытер лоб большим платком, который он извлек из своей
мантии. Судьи собрались вместе и теперь, улыбаясь и
подмигивая, обменивались хитрыми взглядами, они об¬
суждали происшедшее и восхищались удивительной про¬
ницательностью и остротой ума этого Соломона. Шательро
сидел и торжествующе улыбался.
Я был просто оглушен и не мог вымолвить ни слова,
сраженный наповал таким поворотом событий. Как глупец,
я попался в ловушку, которую расставил мне Шательро —
я не сомневался, что это была его идея. Наконец...
— Господа, — сказал я, — эти выводы могут показаться
вам правдоподобными, но, поверьте мне, они ошибочны.
Я хорошо знаком с господином де Шательро, а он со
мной, и если бы он говорил правду и хоть раз в жизни
повел себя как мужчина и дворянин, он бы сказал вам,
что меня действительно зовут Барделис. Но у господина
графа есть свои причины желать моей смерти. В каком-то
смысле, именно при его содействии я оказался в таком
положении, и меня перепутали с Леспероном. Какую же
пользу мне принесло бы обращение к нему? И все же,
господин председатель, он был рожден дворянином, и
может быть, в нем еще осталась хоть капля чести.
Спросите его, сударь... спросите его напрямик, кто я —
Марсель Барделис или нет.
Твердость моего голоса произвела некоторое впечатле¬
ние на этих слабоумных. Председатель даже решился
вопросительно взглянуть на Шательро. Но граф, превос¬
ходно владеющий ситуацией, лишь пожал плечами и
улыбнулся терпеливой улыбкой.
— Должен ли я отвечать на этот вопрос, господин
председатель, — спросил он таким голосом и с таким
видом, что было совершенно ясно, насколько низкой будет
его оценка умственных способностей председателя, если
ему все-таки придется сделать это.
— Конечно, нет, господин граф, — торопливо ответил
председатель. — Вам совсем не обязательно отвечать.
— Задайте этот вопрос, господин председатель! — крик¬
104

ну л я, протягивая руку к Шательро. — Спросите его —
если у вас осталось еще хоть какое-нибудь чувство
долга, — спросите его, как меня зовут.
— Молчать! — заорал председатель. — Вам больше не
удастся одурачить нас, вы — хитрый лжец!
Я опустил голову. Этот трус лишил меня последней
надежды.
— Когда-нибудь, сударь, — сказал я очень тихо, —
обещаю вам, что ваше поведение и эти необоснованные
оскорбления будут стоить вам вашей должности, и молите
Бога, чтобы они не стоили вам вашей головы!
К моим словам они отнеслись так же, как относятся
к угрозам ребенка. Моя безрассудная смелость оконча¬
тельно решила мою судьбу, если она не была уже заранее
определена.
Со множеством оскорбительных эпитетов, которые
позволительно употреблять только к самым страшным
преступникам, они вынесли мне смертный приговор. Упав
духом, оставив всякую надежду, я был уверен, что мне
не придется долго ждать, когда меня отведут на плаху.
И вот я вновь прошел по улицам Тулузы к своей тюрьме.
Сотни мужчин и женщин глазели на меня — мужчин
и женщин, которые проживут еще много лет и увидят
еще много таких же несчастных, как я. Ярко светило
солнце, и этот ослепительный свет как будто насмехался
надо мной! И через века оно будет светить так же и
освещать дорогу на эшафот. Небо безжалостно сияло своей
кобальтовой синевой. Природа и люди казались мне
совершенно бесчувственными, настолько они не соответ¬
ствовали моему мрачному настроению. Если вы хотите
получить пищу для размышлений о мимолетности жизни,
о ничтожности человека, о пустом, бездушном эгоизме,
присущем человеческой натуре, сделайте так, чтобы вас
приговорили к смерти, а потом посмотрите вокруг. Все
это обрушилось на меня с такой силой, что, когда первая
боль прошла, я почувствовал почти радость от того, что
все произошло именно так и что я должен умереть,
вероятно, еще до захода солнца.
Я провел в своей камере полчаса, когда открылась
дверь и вошел Кастельру, которого я не видел с прошлой
ночи. Он пришел выразить мне свое сочувствие, однако
просил меня не терять надежды.
— Сегодня уже слишком поздно для приведения при¬
говора в исполнение, — сказал он, — а завтра воскресенье,
следовательно, у вас еще один день. За это время многое
105

может произойти, сударь. Мои люди прочесывают всю
провинцию в поисках ваших слуг. Будем молить небо,
чтобы поиски увенчались успехом.
— Шансы на успех слишком малы, господин де
Кастельру, — вздохнул я, — и я не хочу надеяться на
это, чтобы не испытывать разочарования, которое напол¬
нит горечью мои последние минуты и, возможно, лишит
меня силы духа, которая мне сейчас так необходима.
Тем не менее он убеждал меня, что не все потеряно.
Его люди не жалеют сил, и если Роденар и мои слуги
все еще в Лангедоке, их обязательно доставят в Тулузу
вовремя. Затем он добавил, что это не было единственной
целью его визита. Одна дама получила разрешение
хранителя печати на посещение, и она ждет встречи со
мной.
— Дама? — воскликнул я, и у меня мелькнула мысль
о Роксалане. — Мадемуазель де Лаведан? — спросил я.
— Да, — сказал он и добавил: — Она выглядит очень
несчастной, сударь.
Я попросил его незамедлительно впустить ее, и вскоре
она вошла. Кастельру закрыл за собой дверь, и мы
остались одни. Когда она сняла плащ, я увидел ее бледное
лицо, ее красные от слез и бессонных ночей глаза, и все
мои собственные несчастья показались мне совершенно
пустыми по сравнению с ее горем.
Минуту мы молча смотрели друг на друга. Затем,
опустив глаза, она сделала шаг вперед и неуверенным,
дрогнувшим голосом произнесла:
— Сударь, сударь! — она тяжело дышала. В мгновение
ока я оказался рядом с ней и заключил ее в свои объятия.
Ее каштановая головка лежала на моем плече.
— Роксалана! — ласково прошептал я. — Роксалана! —
Но она попыталась вырваться из моих объятий.
— Отпустите меня, сударь, — умоляла она каким-то
странным голосом. — Не прикасайтесь ко мне, сударь. Вы
не знаете... вы не знаете.
В ответ я обнял ее еще крепче.
— Но я знаю, девочка моя, — прошептал я, — и по¬
нимаю, что вами двигало.
От этих слов она прекратила борьбу и беспомощно
сникла в моих руках.
— Вы знаете, сударь, — спросила она, — вы знаете, что
я предала вас?
— Да, — ответил я просто.
— И вы можете простить меня? Я отправляю вас на
106

смерть, а вы даже не упрекаете меня? О, сударь, это
убьет меня!
— Тише, дитя мое! — прошептал я. — Как я могу
упрекать вас? Ведь я знаю, какие у вас были на это
причины.
— Но вы не можете знать все причины. Я любила
вас, сударь. Я и сейчас люблю вас! О! Сейчас не время
выбирать слова. Если я веду себя дерзко и нескромно,
я... я...
— Не дерзко и не нескромно, а... о, ты самая чудесная
девушка во всей Франции, моя Роксалана! — я прервал ее,
придя к ней на помощь. — Я приехал в Лангедок с
порочными намерениями. Я не верил в человеческое добро
и не знал, что бывают честные мужчины и добродетельные
девушки, как никто не думает, что бывает мед в крапиве.
Я был озлоблен, и моя жизнь вряд ли была такой жизнью,
которую можно было соединить с вашей. Но потом, среди
роз Лаведана, в вашем милом обществе, Роксалана, в мое
сердце влилась частица вашей доброты, свежести и чистоты.
В минуту моего возрождения я полюбил вас, Роксалана.
Пока я говорил, ее лицо было поднято ко мне. Теперь
ее ресницы вдруг задрожали, а на губах появилась
странная улыбка. И она снова уронила голову мне на
плечо; из ее груди вырвался вздох, и она тихо заплакала.
— Не надо, Роксалана, не плачьте. Перестаньте, дитя
мое, слабость — не черта вашего характера.
— Я предала вас, — простонала она. — Я отправляю
вас на плаху!
— Я понимаю, я понимаю, — отвечал я, гладя ее
каштановые волосы.
— Не совсем, сударь. Я так любила вас, что вы даже
не можете себе представить, как сильно я страдала, когда
мадемуазель де Марсак приехала в Лаведан.
Сначала мне было просто больно думать, что... что я
скоро потеряю вас; что вы исчезнете из моей жизни, и
я больше не увижу вас.
В то утро я называла себя маленькой дурочкой, потому
что вообразила, что нравлюсь вам. Это мое самолюбие,
думала я, заставило меня поверить, что вы относитесь
ко мне с нежностью, которая свидетельствует о привя¬
занности. Я злилась на себя, и я страдала... о, как сильно
я страдала! Потом, позже, когда я гуляла в розовом саду,
вы подошли ко мне.
Помните, как вы заключили меня в объятия и как
своим поведением пытались доказать мне обратное. Вы
107

обманули меня, думала я; и даже в ту минуту я
продолжала думать, что вы обманываете меня; вы играли
со мной; мои страдания ничего для вас не значили, вам
просто хотелось, чтобы я скрасила ваше одиночество и
монотонность пребывания у нас.
— Роксалана, бедная моя Роксалана! — прошептал я.
— Потом вся моя горечь и печаль превратились в
злость против вас. Вы разбили мое сердце, и я думала,
что вы сделали это просто так, от скуки. Я жаждала
наказать вас за это. Ах! И не только это, наверное. Я
думала, мной также двигала ревность. Вы ухаживали за
мной, а потом пренебрегли мной, но сначала заставили
меня полюбить вас, и я поклялась, что если вы не
достанетесь мне, вы не достанетесь никому. И, охваченная
этой безумной идеей, я уехала из Лаведана, сказав отцу,
что направляюсь в Ош к его сестре, а сама отправилась
в Тулузу и выдала вас хранителю печати.
Не успела я сделать это, как сразу же осознала весь
ужас моего поступка и возненавидела себя. В отчаянии
я передумала ехать в Ош и решила скорее вернуться
назад в надежде, что успею предупредить вас. Но я
встретила вас уже под конвоем. И в Гренаде я узнала
правду — что вы не Лесперон. Можете себе представить
мои муки? Я уже ненавидела себя за то, что выдала вас.
Вообразите себе, в какое отчаяние поверг меня рассказ
господина де Марсака.
Тогда я поняла, что по каким-то своим причинам вы
вынуждены были скрывать свое имя. Вероятно, вы не
были ни с кем помолвлены; и я вспомнила, как
торжественно вы заверяли меня в этом; и тогда я
подумала, что ваши клятвы были искренними и достой¬
ными того, чтобы честная девушка могла выслушать их.
— Да, Роксалана! Именно так! — вскричал я. Но она
продолжала дальше:
— Я не могла объяснить, откуда у вас портрет
мадемуазель де Марсак, но потом я узнала, что у вас
были и другие бумаги Лесперона, следовательно, вы могли
получить его вместе с ними. А теперь, сударь...
Она замолчала и, положив голову мне на грудь, плакала
и плакала от горького сожаления, и мне уже начало
казаться, что самообладание никогда не вернется к ней.
— Это моя вина, Роксалана, — сказал я, — и если мне
придется заплатить ту цену, которую они назначили, она
не будет слишком высока. Я взялся за подлое дело,
которое и привело меня в Лангедок под чужим обличием.
108

Я теперь жалею, что не рассказал вам обо всем, когда
у меня впервые появилось такое желание. Потом это
стало невозможным.
— Скажите мне сейчас, — умоляла она. — Скажите
мне, кто вы?
У меня возникло сильное искушение ответить ей. Я
уже собирался сказать, как вдруг подумал о том, как
она отшатнется от меня, решив, что я преследую гнусные
цели и из жажды наживы изображаю любовь к ней. Эта
мысль сдержала меня и заставила замолчать. По крайней
мере, в течение нескольких часов, которые мне остались,
я буду полновластным хозяином ее сердца. Коща я буду
уже мертв — я не надеялся на усилия Кастельру, — это
не будет иметь такого значения, и может быть, она будет
милосердна ко мне после моей смерти.
— Я не могу, Роксалана. Даже сейчас. Все это слишком
низко! Если... если они приведут приговор в исполнение
в понедельник, я оставлю вам письмо, в котором расскажу
обо всем.
Она вздрогнула, и из ее груди вырвался стон. Ее
мысли обратились от моей личности к более важному
вопросу моей судьбы.
— Они не приведут его в исполнение! О, нет! Скажите,
что вы можете защитить себя, что вы не тот человек,
за которого они вас принимают!
— На все воля Божья. Может быть, мне еще удастся
спастись. И если все кончится благополучно, я сразу
приду к вам и расскажу все, что вы должны знать. Но
помните, дитя мое, — я взял ее лицо в свои ладони и
посмотрел в синеву ее плачущих глаз, — помните, девочка
моя, что в одном я был честен и искренен и действовал
только по велению своего сердца — в моей любви к вам.
Я люблю вас, Роксалана, каждой клеточкой своей души,
и если мне суждено умереть, я хочу, чтобы вы знали —
только о вас я буду сожалеть, покидая этот мир.
— Я верю вам; правда, верю. Ничто теперь не сможет
поколебать моей веры. Может быть, вы все-таки скажете
мне, кто вы, и какое бесчестное предприятие привело
вас в Лангедок?
И снова я задумался. Затем покачал головой.
— Подождите, дитя мое, — сказал я; и она, повинуясь
моей воле, ни о чем больше не спрашивала.
Во второй раз я упустил благоприятную возможность
признаться, и так же, как в первый раз, если не сильнее,
я пожалел об этом.
109

Она пробыла у меня еще какое-то время, и я попытался
влить хотя бы каплю утешения в ее душу. Я рассказал
ей о своих надеждах на то, что Кастельру сможет
разыскать моих друзей, и они подтвердят подлинность
моей личности — хотя это были очень слабые надежды.
И она, бедное дитя, тоже попыталась ободрить меня и
вселить в меня мужество.
— Если бы только король был здесь! — вздохнула
она. — Я бы пошла к нему и на коленях бы умоляла
его помиловать вас. Но говорят, он сейчас ще-то около
Лиона, и вряд ли я успею съездить туда и обратно до
понедельника. Я снова пойду к хранителю печати и буду
молить его о милосердии или попрошу, по крайней мере,
отложить приговор.
Я не стал разубеждать ее; не стал говорить о
бессмысленности такого шага. Но я умолял ее остаться
в Тулузе до понедельника, чтобы она смогла навестить
меня еще раз перед моей кончиной, если смерть будет
неизбежна.
Затем за ней пришел Кастельру, и мы расстались. Но
она принесла мне огромное успокоение и утешение.
Теперь, если мне все же суждено будет взойти на плаху,
пожалуй, я смогу сделать это мужественно.
Глава ХШ
ОДИННАДЦАТЫЙ ЧАС
Кастельру навестил меня на следующее утро, но он
не принес каких-либо известий, которые можно было
бы считать утешительными. Ни один из его людей еще
не вернулся. Никто из них не сообщил, что напал на след
моих спутников. Рок неумолимо надвигался на меня, и
моя гибель была неминуема, поэтому чуть позже я
попросил перо и бумагу, чтобы уладить свои земные дела.
Но коща мне принесли письменные принадлежности, я не
смог писать. Я сидел, зажав зубами перо, и размышлял
над тем, как мне распорядиться моими землями в Пикар¬
дии.
Я спокойно обдумывал условия пари и события,
которые произошли потом, и пришел к заключению, что
Шательро не имеет ни малейшего права претендовать на
мои земли. Его обман в самом начале не имел слишком
НО

большого значения. Главное заключалось в том, что он
сыграл решающую роль в последних событиях.
Наконец я решил подробно описать эту сделку и
попросить Кастельру, чтобы он передал это послание
лично королю. Таким образом я не только восстановлю
справедливость, но и расквитаюсь, правда, с опозданием,
с графом. Несомненно, он рассчитывал, что его власть
позволит ему отыскать бумаги, которые я могу оставить
после смерти, и уничтожить все, что может указывать
на мое настоящее имя. Но он не знает о том добром
чувстве, которое возникло между мной и маленьким
гаскояским капитаном, а также о том, что мне удалось
убедить его в том, что я действительно Барделис. Он
даже не мог и подумать, что я намереваюсь предпринять
такой шаг и наказать его уже после моей смерти.
Приняв наконец решение, я только было начал писать,
как мое внимание привлекли какие-то странные звуки.
Сначала это был просто приглушенный шум, напомина¬
ющий плеск волн. Шум все нарастал и наконец превра¬
тился в ровный гул человеческих голосов. Затем крики
толпы перекрыл звук ружейного выстрела, потом еще один
и еще один.
Услышав это, я вскочил, недоумевая, что там могло
произойти, подошел к зарешеченному окну и прислушался.
Окно выходило во двор тюрьмы, и я увидел какое-то
движение внизу.
Коща толпа приблизилась, мне показалось, что эти
крики были возгласами приветствия. Затем я услышал
звуки фанфар, и, наконец, среди общего шума, который
теперь превратился в чудовищный рокот, я различил топот
копыт и услышал, как какая-то процессия проехала мимо
ворот тюрьмы.
Я подумал, что в Тулузу прибыла важная персона, и
первая моя мысль была о короле. В следующий момент
я вспомнил слова Роксаланы о том, что король был ще-то
вблизи Лиона. У меня закружилась голова от вновь
проснувшейся надежды. Но я вынужден был отказаться
от этой мысли, а вместе с ней и от надежды. Нетороп¬
ливость была характерной особенностью короля, и было
бы чудом, если бы его величество смог добраться до
Тулузы раньше, чем через неделю.
Толпа прошла мимо, потом остановилась, и наконец
ее крики потонули вдали.
Я решил подождать, пока придет надзиратель* и тоща
узнать у него причины этого невероятного волнения.
ш

Я успешно продвигался вперед в своем повествовании.
Прошел примерно час, когда дверь моей камеры откры¬
лась, и на пороге возник Кастельру с радостным при¬
ветствием.
— Сударь, я привел вам друга.
Я развернулся на стуле, и одного взгляда на нежное,
милое лицо и светлые волосы молодого человека, стояв¬
шего рядом с Кастельру, было достаточно, чтобы я резко
вскочил на ноги.
— Миронсак! — крикнул я и бросился к нему с
распростертыми объятиями.
Хотя моей радости и удивлению не было предела,
лицо Миронсака выражало еще большее изумление и
потрясение.
— Господин де Барделис! — воскликнул он, и в его
удивленных глазах была тысяча вопросов.
— Po’Cap de Diou! — прогремел голос его кузена. —
Похоже, я поступил очень мудро, что привел тебя сюда.
— Но, — спросил Миронсак, взяв мои руки в свои, —
почему ты сразу не сказал мне, Амадей, что ты ведешь
меня к господину Барделису?
— Ты хотел, чтобы я испортил такой приятный
сюрприз? — спросил его кузен.
— Арман, — сказал я, — еще ни один человек не
появлялся так кстати. Вы пришли как раз вовремя, чтобы
спасти мою жизнь.
А затем, отвечая на его вопросы, я вкратце рассказал
ему все, что произошло со мной, начиная с той ночи в
Париже, когда я заключил свое пари, в результате чего
я чуть было не положил голову на плаху. Он буквально
взорвался от гнева, и мне было крайне приятно слышать
его высказывания о Шательро. Наконец я прервал его
обличительную речь.
— Давайте пока оставим это, Миронсак, — засмеялся
я. — Вы здесь и можете разрушить все планы Шательро,
если подтвердите мою личность хранителю печати.
И тут меня охватило внезапное сомнение, как будто
кто-то вылил на меня ведро холодной воды. Я повернулся
к Кастельру.
— Mon Dieu! — вскричал я. — Что если они откажут
мне в новом заседании суда?
— Откажут вам! — рассмеялся он. — Их никто и не
попросит об этом.
— В этом не будет необходимости, — добавил Мирон¬
сак. — Мне нужно только сказать королю...
112

— Но, мой друг, — нетерпеливо воскликнул я, — утром
меня должны казнить!
— А я скажу королю сегодня — сейчас, сию же минуту.
Я пойду к нему.
Я вопросительно уставился на него; затем в моей
памяти возник недавний шум, который я слышал за
окном.
— Король уже приехал? — воскликнул я.
— Естественно, сударь. А как бы я еще мог оказаться
здесь? Я был в кортеже его величества.
В этот момент меня охватило нетерпение. Я подумал
о Роксалане и ее страданиях. Мне казалось, что каждая
минута, пока Миронсак находится в моей камере, про¬
длевает муки этого бедного дитя. Поэтому я потребовал,
чтобы он немедленно отправился к его величеству и
сообщил ему о моем аресте. Он послушался меня, и я
снова остался один. Я ходил взад и вперед в страшном
волнении, которое будет, как я думал еще несколько
минут назад, мне уже не суждено испытать.
Через полчаса Кастельру вернулся один.
— Ну, что? — воскликнул я, едва он открыл дверь. —
Какие новости?
— Миронсак сказал, что еще никоща не видел его
величество в таком возбужденном состоянии. Вы должны
немедленно явиться во дворец. У меня приказ короля.
Мы отправились во дворец в закрытой карете, по¬
скольку, сообщил он мне, его величество по каким-то
своим причинам потребовал сохранить все это в тайне.
Я подождал, пока Кастельру доложил обо мне королю;
затем меня проводили в небольшие апартаменты с
роскошной обстановкой в красных и золотых тонах, в
которых его величество, очевидно, предавался раздумьям
или совершал молитвы. Коща я вошел, Людовик стоял —
высокая, худая фигура в черном, — облокотившись на
оконную раму, подперев левой рукой голову, и внима¬
тельно смотрел в окно, из которого был виден сад.
Он продолжал так стоять, пока Кастельру не вышел
и не закрыл за собой дверь; тогда он резко обернулся и
пристально посмотрел на меня. Он стоял спиной к свету,
и на лицо его падала тень, которая усиливала его
мрачность и обычную усталость.
— Voila*, господин Барделис, — таким было его при¬
ф Так (фр.).
ИЗ

ветствие, и звучало оно не очень дружелюбно. — Вот
видите, к чему привело ваше неповиновение.
— Я бы сказал, сир, — ответил я, — что к этому
привела меня некомпетентность судей вашего величества
и враждебность других лиц, которым ваше величество
оказывает слишком большое доверие, но никак не мое
неповиновение.
— Ну, может быть, и то, и другое, — сказал он более
мягким голосом. — Хотя насколько я знаю, у них хорошее
чутье на изменников. Давайте, Барделис, признавайтесь.
— Я? Изменник?
Он пожал плечами и рассмеялся без видимой радости.
— Разве не изменник тот, кто идет вразрез с волей
своего короля? Разве вы не остаетесь изменником, как
бы вас ни называли — Леспероном или Барделисом? Но
тем не менее, — закончил он более мягко и сел на стул, —
моя жизнь была лишена всяких радостей с тех пор, как
вы оставили меня, Марсель. У этих тупиц самые хорошие
намерения, и некоторые из них даже любят меня, но все
они так утомительны. Даже Шательро, когда он намере¬
вался разыграть шутку — как в вашем случае, — то сделал
это с изяществом медведя и грацией слона.
— Шутку? — спросил я.
— Вам это не кажется шуткой, Марсель? Pardieu, кто
станет винить вас? Только человек с нездоровым чувством
юмора может ради шутки приговорить человека к смер¬
тной казни. Но расскажите мне об этом. Все, от начала
до конца, Марсель. Я не слышал интересных историй с
тех пор... с тех пор, как вы оставили меня.
— Не соблаговолите ли вы, сир, послать за графом де
Шательро прежде, чем я начну свой рассказ? — спросил
я.
— Шательро? Нет-нет. — Король капризно покачал го¬
ловой. — Шательро уже повеселился и, как собака на
сене, ни с кем не поделился своим весельем. Теперь, я
думаю, настал наш черед, Марсель. Я умышленно отослал
Шательро, чтобы он не мог даже догадаться, какую
потрясающую шутку мы готовим ему в ответ.
Эти слова подняли мое настроение, и может быть,
поэтому я столь живописно и красочно описал все события,
что даже смог вывести его величество из его обычного
состояния апатии и вялости. Он весь подался вперед,
коща я рассказывал ему о встрече с драгунами в Мирпуа
и о том, как я совершил свой первый неверный шаг,
назвавшись Леспероном.
114

Ободренный его интересом, я продолжал, и в красках,
как я умею, рассказал ему всю историю, опуская только
отдельные эпизоды, которые отражали настроение госпо¬
дина де Лаведана. Во всем остальном я был абсолютно
честен с его величеством, вплоть до того, что рассказал
ему об искренности своих чувств к Роксалане. Король
часто смеялся, еще чаще одобрительно кивал с понима¬
нием и сочувствием, а иноща даже хлопал в ладоши.
Но к концу моего повествования, коща я дошел до
трибунала в Тулузе и рассказал ему, как проходил суд
надо мной и какую роль сыграл в нем Шательро, его
лицо окаменело и стало жестким.
— Это правда... все, что вы говорите мне? — хрипло
спросил он.
— Правда, как само Евангелие. Если вам нужна
клятва, сир, я готов поклясться, что говорил только
истинную правду и что в отношении господина де
Шательро, хотя я и был несколько несдержан, я ничего
не приукрасил.
— Негодяй! — резко сказал он. — Но мы отомстим за
вас, Марсель. Можете не сомневаться.
Затем его мысли приняли другое направление, и он
устало улыбнулся.
— Клянусь честью, каждый день своей никчемной
жизни вы можете благодарить Бога за то, что я так
вовремя прибыл в Тулузу, вы и это милое дитя, чью
красоту вы описали с пылкостью влюбленного. Ну, не
надо краснеть, Марсель. Неужели в вашем возрасте и с
таким количеством побежденных сердец в вас еще что-то
осталось, и простая лангедокская барышня может вызвать
румянец на ваших огрубевших щеках? Правду говорят,
что любовь — это великая сила, способная возродить
человека и сделать его снова молодым!
Вместо ответа я вздохнул, так как его слова заставили
меня задуматься, и мое веселое настроение тотчас уле¬
тучилось. Заметив это и неправильно истолковав перемену
в моем состоянии, он весело рассмеялся.
— Ну, Марсель, не бойтесь. Мы не будем суровы. Вы
завоевали девушку и выиграли пари, и клянусь, вы
получите и то, и другое.
— Helas, сир, — я снова вздохнул, — когда она узнает
о пари...
— Не теряйте времени, Марсель. Расскажите ей все и
отдайтесь на ее милость. Ну, не будьте таким мрачным,
115

мой друг. Коща женщина любит, она бывает очень
великодушна — по крайней мере, так говорят.
Затем его мысли вновь приняли другое направление,
и он снова нахмурился.
— Но прежде мы должны разобраться с Шательро. Что
мы будем с ним делать?
— Это решать вашему величеству.
— Мне?! — вскричал он, в его голосе появилась суро¬
вость. — Я предполагал, меня окружают благородные лю¬
ди. Неужели вы думаете, что я смогу еще раз увидеть
этого негодяя? Я уже принял решение насчет него, но я
подумал, что, может быть, вы захотите стать мечом
правосудия от моего имени?
— Я, сир?
— Да, а почему бы нет? Говорят, при необходимости
ваша шпага может быть смертоносной. Я думаю, это тот
случай, который требует исключения из нашего правила.
Я даю вам разрешение послать вызов графу де Шательро.
И уж постарайтесь убить его, Барделис! — со злостью
продолжал он. — Потому что, клянусь честью, если вы
не убьете его, это сделаю я! Если ему удастся справиться
с вами или если он сможет выжить после того, что вы
с ним сделаете, он попадет в руки палача. Mordieu! Меня
не зря называют Людовиком Справедливым!
На мгновение я задумался.
— Если я сделаю это, сир, — наконец произнес я, —
весь мир решит, что я расправился с ним, дабы избежать
оплаты моего выигрыша.
— Глупец, вы не должны ничего платить. Коща
человек совершает мошенничество, разве он не лишается
всех своих прав?
— Да, это так. Но весь мир...
— Peste!” — нетерпеливо оборвал он. — Вы начинаете
утомлять меня, Марсель. Весь мир нагоняет на меня
такую скуку, что ваше участие в этом совсем не
обязательно. Идите своим путем и поступайте так, как
считаете нужным. Но примите мое разрешение на убий¬
ство Шательро, и я буду счастлив, если вы им восполь¬
зуетесь. Он остановился в гостинице «Руаяль», ще,
вероятно, вы и найдете его сейчас. Теперь идите. Я еще
должен вершить правосудие в этой мятежной провинции.
Я задержался на минуту.
• Черт возьми! (фр.).
116

— Но смогу ли я вновь приступить к своим обязан¬
ностям рядом с вашим величеством?
Он задумался, а затем улыбнулся своей усталой
улыбкой.
— Я был бы рад, если бы вы снова оказались рядом
со мной, потому что все эти создания так безнадежно
тупы, все до единого. Je m’ennuie tellement\ Марсель! —
вздохнул он. — Ох! Но нет, мой друг, я не сомневаюсь,
что сейчас вы будете таким же скучным, как и они.
Зачем мне ваше тело, когда ваша душа будет в Лаведане?
Влюбленный человек — самая пустая и самая утомительная
вещь в этом пустом, утомительном мире. Уверен, вам не
терпится поехать туда. Поезжайте, Марсель. Женитесь и
оправьтесь от своего любовного отравления; брак — это
лучшее противоядие. А коща вы придете в себя, возвра¬
щайтесь ко мне.
— Это никогда не произойдет, сир, — лукаво ответил
я.
— И это говорите вы, придворный Купидон22 Барде¬
лис? — он задумчиво поглаживал свою бороду. — Не
будьте столь уверены. На свете было немало увлечений —
таких пылких и страстных, как ваше — и тем не менее,
они потеряли свою остроту. Но вы отнимаете мое время.
Идите, Марсель; я освобождаю вас от обязанностей до
тех пор, пока вы уладите свои дела. Мы находимся здесь
по очень неприятному делу — как вы сами знаете. Нужно
разобраться с моим кузеном Монморанси и с другими
повстанцами, и мы не устраиваем никаких приемов,
никаких пиров. Но приходите ко мне, коща вам захочется,
и я приму вас. Адье!
Я пробормотал слова благодарности, и они были
искренними и глубокими. Затем, поцеловав его руку, я
оставил его.
У Людовика XIII нет недостатка в хулителях. Не мне
судить, как расценит его история. Но могу сказать одно —
я никогда не считал его несправедливым или злым, он
всегда был честным дворянином, временами капризным и
своенравным — это ведь неизбежная черта характера из¬
балованных детей фортуны, каковыми являются короли, —
но с благородными идеалами и высокими принципами.
Его самая большая вина заключалась в постоянной
усталости. Именно из-за этой усталости он доверил
решение многих дел его преосвященству. И это привело
• Мне так скучно (фр.).
117

к тому, что на его царственную голову обрушились
проклятья за те сомнительные акты, которые были делом
рук его преосвященства кардинала.
Но для меня, в чем бы его ни обвиняли, он навсеща
останется Людовиком Справедливым, и всеща, коща его
имя упоминают в моем присутствии, я склоняю голову.
Глава XIV
ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР
После моего визита к королю я долго думал, стоит
ли мне своими руками наказывать Шательро, хотя
он так заслуживал этого. Можете себе представить, с какой
радостью я выполнил бы эту задачу; но меня сдерживало
это проклятое пари, а также мысль о том, что такой
поступок примут за желание избежать тяжких последствий.
В тысячу раз лучше было бы, если бы его величество
приказал арестовать его и казнить за попытку использовать
правосудие в своих корыстных целях. Обвинения в зло¬
употреблении своим положением в качестве специального
уполномоченного короля и в попытке совершить убийство
посредством трибунала было бы достаточно для фатального
исхода — о чем и говорил король.
Так сложились мои отношения с Шательро. Но в
отношении Роксаланы все было гораздо сложнее. Я много
думал и вновь пришел к заключению, что, пока я не
расплачусь — а только расплата могла очистить мою
душу, — я не смогу вновь приблизиться к ней.
Обман Шательро не имел значения для отношений
между мадемуазель и мной. Если я отдам свой проигрыш,
независимо от того, проиграл я пари или нет, я смогу
отправиться к ней без гроша в кармане, но зато мое
ухаживание не будет вызывать подозрений, и единствен¬
ной его целью будет завоевание Роксаланы.
Тоща я смогу сделать признание, и, может быть, я
заслужу прощение, и она поверит в искренность моей
страсти, узнав, что я отдал свой проигрыш, хотя и не
обязан был делать этого.
С этим намерением я отправился в гостиницу «Руаяль»,
в которой, по словам его величества, остановился граф.
Я намеревался рассказать ему, что мне хорошо известно,
какую коварную и неблаговидную роль он сыграл в самом
начале этих событий, и что, если я захочу считать пари
118

проигранным, я смогу завоевать даму более честным и
благородным путем.
В гостинице я спросил господина де Шательро, и мне
сообщили, что он у себя, но в данный момент принимает
посетителя. Я ответил, что подожду, и попросил предо¬
ставить мне небольшую комнату, так как мне не хотелось
встречаться с каким-либо дворцовым знакомым до разго¬
вора с графом.
Мой наряд в этот момент оставлял желать лучшего,
но коща человек вырос среди армии слуг, готовых
выполнять любое его желание, он приобретает вид
человека, привыкшего повелевать. Меня без промедления
провели в комнату, которая с одной стороны выходила в
общую комнату, а с другой стороны была отделена
тончайшими деревянными перегородками от других апар¬
таментов.
Когда хозяин ушел, я приготовился ждать, и тут я
совершил такой поступок, на который, мне казалось, я
никогда не был способен и при мысли о котором меня
бросает в краску до сдх пор. Короче говоря, я подслуши¬
вал — я, Марсель Сен-Поль де Барделис. Однако, если
вы, мои дорогие читатели, вздрогнете от этого признания
или, что хуже, презрительно пожмете плечами, подумав
при этом, что, судя по всему моему поведению, в этом
поступке для вас нет ничего удивительного, я только
попрошу соизмерить мой грех с моим соблазном и спросить
себя честно, не поддались бы вы ему на моем месте.
Какими бы честными и благородными вы ни были,
осмелюсь сказать, вы поступили бы так же, поскольку
голос, который я услышал, принадлежал Роксалане де
Лаведан.
— Я просила аудиенции у короля, — говорила она, —
но получила отказ. Мне сказали, что он не ведет приемов
и принимает только тех, кого представляют ему его
приближенные.
— И потому, — раздался абсолютно бесцветный голос
Шательро, — вы пришли ко мне, чтобы я мог представить
вас его величеству?
— Вы правильно поняли, господин граф. Вы един¬
ственный человек в свите его величества, которого я
знаю — пусть немного, — и кроме того, всем известно,
насколько велика королевская благосклонность к вам. Мне
сказали, что, если у меня есть просьба, лучшего покро¬
вителя мне не найти.
— Если бы вы пошли к королю, мадемуазель, — сказал
119

он, — если бы вы получили аудиенцию, он бы направил
вас с вашей просьбой ко мне. Я — его уполномоченный
в Лангедоке, и все арестованные по обвинению в госу¬
дарственной измене находятся с моем ведении.
— Ну тоща, сударь, — воскликнула она с радостью,
от которой кровь застучала у меня в висках, — вы не
откажете мне в моей просьбе? Вы сохраните ему жизнь?
Раздался короткий смешок Шательро. Он ходил
по комнате, и я слышал, как намеренно тяжело он
ступал.
— Мадемуазель, мадемуазель, вы не должны слишком
преувеличивать мою власть. Вы не должны забывать, что
я — слуга закона. Может оказаться, что вы просите то,
что выше моей власти. Какое основание вы можете
предложить для того, чтобы я был вправе действовать
так, как вы просите?
— Helas\ сударь, я ничего не могу предложить, кроме
моих молитв и уверенности в том, что совершается
страшная ошибка.
— Каков ваш интерес в этом господине де Леспероне?
— Он не господин де Лесперон.
— Но поскольку вы не можете сказать, кто он, давайте
будем называть его Леспероном, — сказал он, и я мог
представить злорадную усмешку, которая сопровождала
эти слова.
Для того, чтобы вы лучше поняли то, что произошло
потом, позвольте мне поделиться с вами своими подозре¬
ниями, которые уже закрались в мою голову и которые
позже переросли в абсолютную уверенность насчет того,
как Шательро намеревался поступить со мной. Нео¬
жиданный приезд короля поверг его в некоторую панику,
и теперь, конечно, он не посмеет осуществить свои планы
в отношении меня. Я был уверен, что он намеревался
освободить меня этим же вечером. Но прежде, рассчитывая
на мою неосведомленность о прибытии его величества в
Тулузу, Шательро, несомненно, вынудит меня дать ему
клятву — эта клятва будет моей ценой за мою свободу
и жизнь — в том, то я не произнесу ни слова о своем
аресте и о суде. И, конечно же, его коварный ум
предложит мне правдоподобные и убедительные причины
сделать это.
Он не знал о действиях, предпринятых Кастельру, и
о том, что королю уже известно о моем аресте. Теперь,
♦ Увы (фр.).
120

когда Роксалана пришла к нему просить о том, что ему
и так бы пришлось сделать, его внимание сосредоточилось
на выгоде, которую он мог извлечь из ее
заинтересованности в моем освобождении. Я также мог
предположить, в какую бешеную ярость привело его это
явное доказательство моего успеха в отношениях с ней,
и я уже чувствовал, какую сделку он ей предложит.
— Скажите мне, — повторил он, — в чем причина
вашего участия в судьбе этого господина?
Наступило молчание. Я хорошо представлял себе ее
милое лицо, затуманенное тревогой от того, что ей
необходимо было придумать ответ на з^гот вопрос; я ясно
видел ее невинные, опущенные вниз глаза, ее нежные
щеки, покрытые стыдливым румянцем, коща, наконец,
тихим, сдавленным голосом она выдохнула из себя четыре
слова:
— Я люблю его, сударь.
Ах, Боже! Вот так услышать ее признание! Прошлой
ночью я был потрясен до глубины своей бедной, грешной
души, когда она сказала мне об этом, но сейчас, услышав
ее признание в любви ко мне другому человеку, я был
просто сражен. Представить только, что она совершает
все это для моего спасения!
В ответ Шательро раздраженно хмыкнул. Он на
какое-то мгновение остановился, а теперь вновь мерил
комнату своими тяжелыми шагами. Затем последовало
долгое молчание, нарушаемое только безостановочной
ходьбой Шательро взад и вперед.
— Почему вы молчите, сударь? — спросила Роксалана
дрожащим голосом.
— Helas, мадемуазель, я ничего не могу сделать. Я
боялся, что с вами все так и будет; и я задал этот
вопрос в надежде, что ошибаюсь.
— Но как же он, сударь? — с болью в голосе воск¬
ликнула она. — Что будет с ним?
— Поверьте мне, мадемуазель, если бы это было в
моей власти и если бы он не был столь виновен, я бы
спас его хотя бы для того, чтобы избавить вас от
страданий.
Он говорил с чуткостью и сожалением, мерзкий
лицемер!
— О, нет-нет! — крикнула она, в ее голосе звучали
отчаяние и ужас. — Вы не хотите сказать, что...
Она замолчала; и после небольшой паузы ее предло¬
жение закончил граф.
121

— Я хочу сказать, мадемуазель, что этот Лесперон
должен умереть.
Вас, вероятно, удивляет, что я позволил ей так сильно
страдать, что я не сломал перегородку и не бросил
бездыханное тело этого подлого господина к ее ногам в
наказание за те муки, которые он причинил ей. Но мне
хотелось узнать, как далеко зайдет он в своей игре.
Вновь наступило молчание, и коща мадемуазель на¬
конец заговорила, я был поражен спокойствием, с которым
она обратилась к нему. Я был потрясен, что такое хрупкое
и нежное создание могло обладать таким мужеством и
силой духа.
— Ваше решение окончательно, сударь? Если в вас
есть хоть капля жалости, не позволите ли вы мне хотя
бы обратиться со своими слезами и молитвами к королю?
— Вам это не поможет. Как я уже сказал, лангедокские
мятежники находятся в моих руках. — Он замолчал, как
бы давая ей возможность полностью понять смысл этих
слов. — Если я освобожу его, мадемуазель, если я помогу
убежать ему из тюрьмы, подкупив ночью стражников и
взяв с него клятву, что он немедленно покинет Францию
и никогда не выдаст меня, я сам буду виновен в
государственной измене. Вы должны понимать, мадемуа¬
зель, что при этом я рискую своей головой.
В его словах был скрытый смысл — тонкий, едва
уловимый намек на то, что его можно подкупить, и тоща
он выполнит просьбу Роксаланы.
— Я понимаю, сударь, — ответила она взволнованно, —
я понимаю, что прошу от вас слишком многого.
— Слишком многого, мадемуазель, — быстро согласился
он. Он говорил теперь каким-то приглушенным и странно
дрожащим голосом. — Но все, о чем ваши губы могут
попросить меня, и все, что находится в пределах чело¬
веческих возможностей, не может быть слишком многим
для меня!
— Что вы имеете в виду? — ее голос дрогнул. Дога¬
далась ли она — как уже понял я, даже не видя его
лица — что за этим последует? Меня затошнило от
омерзения. Я сжал кулаки и невероятным усилием воли
заставил себя сдержаться для того, чтобы выяснить,
насколько верно мое предположение.
— Около двух месяцев назад, — сказал он, — я был в
Лаведане, как вы, вероятно, помните. Я увидел вас,
мадемуазель — хотя наша встреча была короткой — и с
тех я не видел ничего и никого, кроме вас. — Его голос
122

стал еще тише, его слова были полны страсти. Она тоже
почувствовала это — скрип стула сообщил мне о том, что
она встала.
— Не сейчас, сударь, не сейчас! — воскликнула она. —
Сейчас не время. Умоляю вас, подумайте о моем горе!
— Я уважаю вашу скорбь и всем своим сердцем,
поверьте мне, разделяю ее. Однако, если вы думаете
об интересах этого человека, вы выслушаете меня до
конца.
Несмотря на этот повелительный тон, в его голосе
звучала странная нотка уважения — искреннего или при¬
творного.
— Если вы страдаете, мадемуазель, поверьте, я тоже
страдаю, и если тем, что я говорю, я заставляю вас
страдать еще больше, умоляю вас, подумайте, как ваши
слова заставляют страдать меня. Вам известно, мадемуа¬
зель, что такое муки ревности? Вы можете себе их
представить? Если — да, то вы также можете представить,
какую боль я испытывал, коща вы признались мне, что
любите этого Лесперона, коща вы просили спасти ему
жизнь. Мадемуазель, я люблю вас — всей душой люблю
вас. Мне кажется, я полюбил вас с первой минуты нашей
встречи в Лаведане, и нет такой опасности, которой бы
я испугался, и нет такого риска, на который бы я не
пошел, ради того, чтобы завоевать ваше сердце.
— Сударь умоляю вас...
— Выслушайте меня, мадемуазель! — вскричал он. И
затем более тихим голосом продолжал: — Сейчас вы
любите этого господина де Лесперона...
— Я всегда буду любить его! Всеща, сударь!
— Подождите, подождите, подождите! — воскликнул
он, раздраженный ее вмешательством. — Если бы он
остался жив и вы вышли бы за него замуж и постоянно
находились бы в его. обществе, тоща, я не сомневаюсь,
ваша любовь продолжалась бы. Но если он умрет или
его вышлют и вы никоща больше не увидите его, вы
какое-то время будете скорбеть о нем, но вскоре — увы
— время успокоит сначала ваши страдания, а потом и
ваше сердце.
— Никоща, сударь... о, никогда!
— Я старше вас, дитя мое, я знаю. Сейчас вы горячо
желаете спасти ему жизнь, потому что вы любите его,
а также потому, что вы предали его и не хотите, чтобы
его смерть была на вашей совести. — Он сделал паузу и
123

затем, повысив голос, сказал: — Мадемуазель, я предлагаю
вам жизнь вашего возлюбленного.
— Сударь, сударь! — воскликнуло бедное дитя. — Я
знала, что вы хороший! Я знала...
— Минутку! Не поймите меня неправильно. Я не
говорю, что уже готов спасти ее — я предлагаю ее.
— Но в чем разница?
— В том, что для того, чтобы получить ее, мадемуа¬
зель, вы должны купить ее. Я уже сказал вам, что ради
вас пойду на любые опасности. Спасая вашего возлюб¬
ленного, я рискую взойти на эшафот. Если кто-нибудь
выдаст меня или если эта история станет известна при
дворе, моя голова упадет вместо головы господина Лес¬
перона, в этом нет никаких сомнений. Я рискну,
мадемуазель, я сделаю это с радостью, если вы пообещаете
стать моей женой после того, как я спасу его жизнь.
Раздался стон Роксаланы, затем, после минуты мол¬
чания, она тихо произнесла:
— О, сударь, вы безжалостны! Подумайте, какую
сделку вы мне предлагаете?!
— Честную, конечно, — сказал этот сын дьявола, —
очень честную. Я рискую своей жизнью, а вы отдаете
мне свою руку.
— Если бы вы... если бы вы действительно любили
меня так, как вы говорите, сударь, — возразила она, —
вы бы помогли мне, не требуя вознаграждения.
— В любом другом деле, да. Но разве честно просить
мужчину, который сгорает от любви к вам, передать в
ваши объятия другого, и все это с риском для собственной
жизни? Ах, мадемуазель, я всего лишь человек и
подвержен человеческим слабостям. Если вы согласитесь,
этот Лесперон будет освобожден, но вы больше никогда
не должны видеть его; я дам вам шесть месяцев, чтобы
вы могли забыть прошлые страдания, прежде чем я вновь
явлюсь к вам и буду настойчиво просить вашей руки.
— А если я откажу, сударь?
Он вздохнул.
— К тому, что я рискую жизнью, вы должны добавить
простую человеческую ревность. На что вы можете
надеяться при таком сочетании?
— Короче говоря, вы хотите сказать, что он умрет?
— Завтра, — был лаконичный ответ этого проклятого
мошенника.
Некоторое время они молчали, потом раздались ее
рыдания.
124

— Пожалейте меня, сударь! Будьте милосердны, если
вы действительно любите меня. Я не могу позволить ему
умереть! Спасите его, сударь, и я буду молиться за вас
каждый день моей жизни; я буду молить Мадонну за вас
так же, как сейчас молю вас за него.
Разве есть на свете человек, который смог бы устоять
перед этой наивной, искренней мольбой? Разве может
кто-нибудь в ответ на эти чистые слова любви и страдания
выставить свои собственные низменные страсти? Похоже,
что такой человек существует, поскольку его ответом
было:
— Вы знаете цену, дитя мое.
— Пожалей меня, Господи! Я должна заплатить ее. Я
должна, потому что, если он умрет, его кровь будет на
моей совести! — Затем самообладание вернулось к ней, и
ее голос стал почти суровым. — Если я вам дам обещание
выйти за вас замуж потом, скажем, через шесть месяцев,
как вы сможете доказать мне, что человек, арестованный
под именем Лесперона, будет освобожден?
Я услышал, как граф издал звук, очень похожий на
вздох.
— Останьтесь в Тулузе до завтра, и сегодня вечером
перед отъездом он зайдет к вам попрощаться. Вы согласны?
— Пусть будет так, сударь, — ответила она.
Тут, наконец, я вскочил на ноги. Я больше не мог
этого выносить. Вы можете удивляться, что у меня хватило
сил выдержать так много и позволить ей страдать, но я
пошел на это, чтобы убедиться, насколько далеко может
зайти этот негодяй Шательро.
Более импульсивный человек сломал бы перегородку
или крикнул бы ей, что сделка с Шательро недействи¬
тельна, потому что я уже на свободе. И этот человек
поступил бы мудро, руководствуясь внезапным порывом,
чем я здравым смыслом. Вместо этого я открыл дверь,
прошел через общую комнату и бросился по коридору,
который, как я думал, должен был привести меня в ту
комнату. Но я ошибся в выборе пути, и, пока я расспросил
коридорного и он показал мне* куда надо идти, несколько
драгоценных минут было потеряно. Он отвел меня назад
в общую комнату и вывел через дверь, открывавшуюся в
Другой коридор. Он распахнул ее, и я лицом к лицу
столкнулся с Шательро, все еще красного от недавней
полемики.
— Вы здесь! — задохнулся он, его челюсть отвисла, а
лицо побледнело; хотя он не мог даже представить, что
125

я слышал все его препирательство с Роксаланой и торговлю
из-за цены моей жизни.
— Если вы будете столь любезны, мы вернемся,
господин граф, — сказал я.
— Вернемся куда? — глупо спросил он.
— К мадемуазель. В комнату, откуда вы только
вышли. — И не слишком вежливо я втолкнул его обратно
в коридор.
— Ее там нет, — пробормотал он.
Я издал короткий смешок.
— Тем не менее мы вернемся туда, — настаивал я.
Я добился своего, и мы вернулись в комнату, вде
происходили его низкие торги. Однако на этот раз он
сказал правду. Ее там не было.
— Где она? — рассерженно спросил я.
— Ушла, — ответил он; а когда я возразил, что не
встретил ее, он бросил мне с вызовом: — Вы же не
позволите даме идти через общую комнату, не так ли?
Она вышла через боковую дверь.
— Хорошо, господин граф, — спокойно сказал я, —
прежде, чем я отправлюсь за ней, я хочу поговорить с
вами. — Ия плотно закрыл дверь.
Глава XV
ГОСПОДИН ДЕ ШАТЕЛЬРО СЕРДИТСЯ
В комнате мы молча смотрели друг на друга. Ах, как
сильно изменились обстоятельства с момента нашей
последней встречи.
На его лице по-прежнему было написано смятение,
которое появилось в первый момент нашей встречи. Его
взгляд был хмурым и мрачным, а один глаз даже стал
косить, что было признаком сильного волнения.
Хотя Шательро был изобретательным интриганом, но
от природы не был сообразительным человеком. Его мозги
работали очень медленно, и ему нужно было время, 4fo6i*
обдумать ситуацию и решить, как себя в ней вести,
прежде чем начать действовать.
— Господин граф, — иронично произнес я, — позвольте
сделать вам комплимент по поводу коварства ваших
замыслов и принести вам свои соболезнования в связи с
маленькой случайностью, благодаря которой я здесь и в
126

результате которой ваши замечательные планы, вероятно,
рухнут.
Он откинул свою массивную голову, как лошадь,
почувствовавшая узду, его глаза горели злобой. Затем его
чувственные губы раздвинулись в презрительной усмешке.
— Что вам известно? — спросил он с глухим презре¬
нием.
— Я был в той комнате в течение получаса, — ответил
я, постучав костяшками пальцев по перегородке. — Пере¬
городка, как вы можете заметить, очень тонкая, и я
слышал все, что произошло между вами и мадемуазель
де Лаведан.
— Так, значит, Барделис Великолепный; Барделис —
образец благородства; Барделис — arbiter elegant iarum24
двора Франции; похоже, всего-навсего обыкновенный шпи¬
он.
Если он хотел разозлить меня, то ему это удалось.
— Господин граф, — ответил я очень спокойно, — вы
уже достигли того возраста, когда следовало бы знать,
что ранить может только правда. Я случайно оказался в
той комнате, и коща услышал первые слова вашего
разговора, вполне естественно, что я остался и напряг
весь свой слух, чтобы не пропустить ни единого звука
из вашей беседы. Что касается всего остального, позвольте
мне спросить вас, мой дорогой Шательро, с каких это
пор вы стали таким благородным, что имеете наглость
обвинять человека в подслушивании?
— Вы говорите весьма туманно, сударь. Что вы имеете
в виду?
— Я имею в виду, что, когда человека разоблачают
в обмане, мошенничестве и воровстве, он вряд ли имеет
право обвинять в этих грехах другого.
На его лице сквозь загар проступила краска, затем
оно побледнело и приняло лиловатый оттенок — крайне
зловещий вид, доложу я вам. Он бросил свою отделанную
перьями шляпу на стол и схватился за эфес шпаги.
— Черт вас возьми! — вскричал он. — Вы мне за это
ответите.
Я покачал головой и улыбнулся; но даже не пошеве¬
лился, чтобы вытащить шпагу.
— Сударь, нам нужно поговорить. Думаю, это будет
лучше для вас.
Он поднял на. меня свои злые глаза. Возможно, на
него подействовала искренняя серьезность моего голоса.
127

Но как бы там ни было, наполовину вытащенная шпага
была вновь вставлена в ножны.
— Что вы хотите сказать? — спросил он.
— Сядьте. — Я жестом указал ему на стул, стоящий
у стола, и, когда он устроился на нем, сел напротив.
Взяв перо, я окунул его в чернильницу и придвинул к
себе лист бумаги.
— Когда вы втянули меня в пари, касающееся маде¬
муазель де Лаведан, — спокойно сказал я, — вы рассчи¬
тывали на только вам известные обстоятельства, которые
должны были провалить мое сватовство. Этот поступок,
господин граф, бесспорно, является мошенничеством.
Разве не так?
— Проклятье! — зарычал он и хотел было встать, но
я, положив ему руку на плечо, вновь усадил его на стул.
— Благодаря целой цепи случайностей, — продолжал
я, — я смог обойти это препятствие, на котором были
основаны ваши расчеты. Эти же случайности привели к
тому, что я был по ошибке арестован вместо другого
человека. Вам стало известно, как я преодолел все
преграды, на которые вы рассчитывали; вы пришли в
ужас, когда узнали, что мне способствовала удача, и
стали опасаться за исход пари.
И что же вы сделали? Когда я на суде предстал перед
вами, королевским уполномоченным, вы сделали вид, что
не знакомы со мной; вы узнали во мне Лесперона,
мятежника, и приговорили меня к смертной казни вместо
него, чтобы убрать меня со своей дороги. Таким образом,
я бы уже не смог выполнить свое задание, и мои земли
перешли бы в вашу собственность. Этот поступок, сударь,
был одновременно поступком вора и убийцы. Подождите,
сударь, держите себя в руках, пока я не закончу. Сегодня
фортуна вновь пришла мне на помощь. Вы почувствовали,
что я снова выскользаю из ваших рук, и были в отчаянии.
Затем, в одиннадцатом часу, к вам приходит мадемуазель
де Лаведан просить спасти мою жизнь. Этим поступком
она предоставляет вам достаточное доказательство того,
что ваше пари проиграно. Что бы сделал дворянин,
честный человек в такой ситуации? И как поступили вы?
Вы ухватились за этот последний шанс; вы обратили его
в свою пользу; вы заставили эту бедную девушку
продаться вам за то, чего нет на самом деле — притво¬
рившись, что избавите меня от казни. Каким словом мы
можем это назвать? Если мы снова назовем это мошен¬
ничеством, это будет слишком мягко сказано.
128

— Ей-Богу, Барделис!
— Подождите! — крикнул я, глядя ему прямо в глаза
так, что он в страхе вновь опустился на стул. Затем я
продолжал прежним спокойным голосом: — Ваша алчность,
ваше стремление заполучить имения Барделиса, ваша
ревность и страстное желание увидеть меня нищим и,
таким образом, вытесненным из дворца с тем, чтобы вы
могли безраздельно пользоваться благосклонностью его
величества, — все эти чувства мне кажутся несколько
странными для дворянина, Шательро. Однако подождите.
И, окунув перо в чернильницу, я начал писать. Я
чувствовал на себе его взгляд и мо" себе представить,
какие предположения и догадки приходили ему в голову,
пока мое перо скользило по бумаге. Через несколько
минут я закончил и отложил перо в сторону. Я взял
песочницу для просушки чернил.
— Когда человек играет нечестно, господин граф, и его
разоблачают в этом, он считается проигравшим. Исходя
из этого, все, что вы имеете, теперь по праву принадлежит
мне. — Мне снова пришлось сдерживать его. — Но если
мы закроем на это глаза и представим, что вы действовали
честно и благородно, все равно, сударь, у вас есть
достаточное доказательство — слово самой мадемуазель —
того, что я выиграл пари. И, следовательно, если мы
будем рассматривать это дело с самой благоприятной для
вас точки зрения, — я на секунду остановился, чтобы
посыпать бумагу песком, — вы все равно оказываетесь в
проигрыше и ваши имения должны перейти в мою
собственность.
— Разве? — заорал он, не в силах больше сдерживать
себя, и- вскочил на ноги. — Вы закончили, не так ли?
Вы сказали все, что могло прийти вам в голову. Вы
бросили мне в лицо такие оскорбления, которых было бы
достаточно, чтобы перерезать дюжину глоток. Вы окре¬
стили меня обманщиком и вором, — он захлебнулся в
своей ярости, — хватит, с меня довольно. Теперь послу¬
шайте меня, мастер Барделис, мастер шпион, мастер
фигляр, мастер притворщик! А каковы были ваши дей¬
ствия, коща вы отправились в Лаведан под чужим именем?
Как вы назовете это? Разве это не мошенничество?
— Нет, сударь, не мошенничество, — спокойно ответил
я. — По условиям пари я мог отправиться в Лаведан в
любом обличии и использовать любые уловки, какие
только придут мне в голову. Но Бог с ним, — завершил
я и смахнул остатки песка с бумаги. — Вряд ли этот
5 Р. Сабалош, т. 7
129

вопрос достоин обсуждения в данный момент. Так или
иначе ваше пари проиграно.
— Неужели? — Он стоял подбоченясь и насмешливо
смотрел на меня. — Вы довольны? Очень довольны, а? —
Его лицо было перекошено злобой. — Ну, а теперь,
господин маркиз, посмотрим, не смогу ли я отыграться
при помощи нескольких дюймов стали. — И его рука в
очередной раз потянулась к эфесу шпаги.
Поднявшись, я бросил на стол документ, который
только что составил.
— Сначала взгляните на это, — сказал я.
Он вопросительно посмотрел на меня. Мое поведение
вызывало у него страшное любопытство. Он подошел к
столу и взял бумагу. По мере чтения его руки затряслись,
глаза расширились от изумления, и он нахмурился.
— Что... что это значит? — выдохнул он.
— Это значит, что, хотя я абсолютно уверен в своей
победе, я предпочитаю признать себя проигравшим. Я
отдаю вам все свои земли в Барделисе, потому что»
сударь, это пари было бесчестным — дворянин не имел
права принимать в нем участие — и только так я смогу
искупить свою вину перед собой, перед своей честью и
перед дамой, которую вы оскорбили.
— Я не понимаю, — промямлил он.
— Я представляю ваши трудности, граф. Это сложный
вопрос. Но поймите, по крайней мере, что мои имения
в Пикардии — теперь ваши. Но я бы посоветовал вам,
сударь, немедленно составить завещание, так как вам не
суждено будет пользоваться ими.
Он взглянул на меня с застывшим вопросом в глазах.
— Его величество, — продолжал я в ответ на его
взгляд, — приказал арестовать вас за злоупотребление
оказанным вам доверием и за превращение правосудия в
орудие убийства в ваших корыстных целях.
— Mon Dieu! — воскликнул он, внезапно превратив¬
шись в жалкого, испуганного человека. — Король знает?
— Знает? — засмеялся я. — На вас так подействовало
все происходящее, что вы забыли спросить меня, как я
очутился на свободе. Я был у короля, сударь, и рассказал
ему, что произошло здесь, в Тулузе, и что завтра я
должен взойти на плаху!
— Scelerat*! — крикнул он. — Вы уничтожили меня! —
♦ Негодяй! (фр.).
130

Он стоял передо мной с позеленевшим лицом, сжимая и
разжимая кулаки.
— Неужели вы надеялись, что я буду молчать? Даже
если бы я и хотел, я не смог бы этого сделать, потому
что у его величества было много вопросов ко мне. Из
слов короля, сударь, я понял, что вы взойдете на плаху
вместо меня. Так что будьте благоразумны, и составьте
ваше завещание сейчас, если вы хотите, чтобы ваши
наследники могли наслаждаться моим имением в Пикар¬
дии.
Я не раз видел лица людей, искаженные ужасом и
бессильным гневом, но я никогда не видел ничего
подобного тому безумию, которое в тот момент выражало
лицо Шательро. Он топал ногами, он рвал и метал, он
кипел от злости. В ярости он изрыгал тысячи непристой¬
ных ругательств; он обрушил град оскорблений на меня
и шквал проклятий на короля. Его невысокое грузное
тело тряслось от злобы и страха, его широкое лицо было
искажено чудовищной гримасой. И тут, когда его неистов¬
ство было в самом разгаре, открылась дверь, и в комнату
с важным видом вошел шевалье де Сент-Эсташ.
Он в изумлении застыл в дверях — пораженный гневом
Шательро и смущенный моим присутствием. Его внезапное
появление напомнило мне о том, что последний раз я
видел его в Гренаде в день моего ареста в компании
графа. Как и тогда, я удивился его близким отношениям
с Шательро.
Граф обрушил всю злость на него.
— Ну, хлыщ? — прорычал он. — Что тебе нужно от
меня?
— Что вы говорите, господин граф! — воскликнул ше¬
валье с негодованием и укором.
— Вы пришли не вовремя, — вмешался я. — Господин
де Шательро слегка расстроен.
Мои слова вновь привлекли его внимание ко мне, и
он в изумлении вытаращил на меня глаза, поскольку для
него я по-прежнему оставался Леспероном, мятежником,
и он, естественно, недоумевал, почему я очутился на
свободе.
Но тут в коридоре послышались шаги и голоса.
Повернувшись, я увидел за спиной Сент-Эсташа Кастель¬
ру, Миронсака и моего старого знакомого — болтливого,
невыносимого шута Лафосса. От Миронсака он узнал, что
я в Тулузе, и в сопровождении Кастельру они оба
5*
131

отправились на поиски меня. Готов поклясться, что они
не ожидали увидеть меня в такой ситуации.
Оттолкнув Сент-Эсташа, они вошли в комнату. Пока
они радостно приветствовали и поздравляли меня, Ша¬
тельро, обуздав свой гнев, отвел шевалье в угол и молча
слушал его. Наконец я услышал, как граф воскликнул:
— Поступайте, как вам угодно, шевалье. Если у вас
есть какой-то личный интерес в этом, пожалуйста. А
меня это больше не интересует.
— Но почему, сударь! — спросил шевалье.
— Почему? — повторил Шательро, вновь охваченный
яростью. Затем, круто развернувшись, он пошел прямо
на меня, как бык в атаку.
— Господин де Барделис! — злобно прошипел он.
— Барделис! — ахнул за его спиной Сент-Эсташ.
— Что еще? — холодно спросил я, отвернувшись от
своих друзей.
— Может быть, все, что вы сказали, правда, может
быть, я действительно обречен, но я клянусь перед Богом,
что вы не уйдете отсюда безнаказанным.
— Боюсь, сударь, вы очень сильно рискуете нарушить
клятву! — я рассмеялся.
— Вы дадите мне сатисфакцию прежде, чем мы
расстанемся! — заорал он.
— Если эта бумага не является достаточным удовлет¬
ворением для вас, тогда, сударь, простите меня, но ваша
жадность не имеет границ, и ее просто невозможно
удовлетворить.
— К черту вашу бумагу и ваши имения! Какой толк
мне от них будет, когда я умру?
— Они могут принести пользу вашим наследникам, —
предположил я.
— Но какую выгоду это принесет мне? — прохрипел
Шательро. Затем, резко переменив тон, он сказал: — У
вас нет недостатка в друзьях. Попросите одного из этих
господ быть вашим секундантом, и, если вы честный
человек, выйдем во двор и разрешим этот вопрос.
Я покачал головой.
— Я настолько честный человек, что не со всяким
могу скрестить свою шпагу. Я предпочитаю отдать вас .в
руки короля. И думаю, его палач не столь разборчив.
Нет, сударь, я не думаю, что могу драться с вами.
Его лицо побледнело. Оно стало просто серым; челюсти
были сжаты, а глаза смотрели в разные стороны. Минуту
он глядел на меня. Потом сделал шаг вперед.
132

— Вы не можете драться со мной, да? Pardieu! Как
мне заставить вас изменить свое решение? Вы глухи к
словесным оскорблениям. Вы воображаете, что ваша
смелость не может подвергаться сомнениям, потому что
по счастливой случайности вы несколько лет назад убили
Вертоля, и его слава перешла к вам. — От злости он
тяжело дышал, как сильно уставший человек. — С тех
пор вы жили за счет этой репутации. Посмотрим, сможете
ли вы умереть с ней, господин де Барделис. — И,
наклонившись вперед, он ударил меня в грудь. Его удар
был таким внезапным и таким сильным — он обладал
невероятной силой, — что я бы упал, если бы меня не
поддержал Лафосс.
— Убей его! — прошептал этот помешанный на клас¬
сике глупец. — Поступи, как Тесей23, с этим марафонским
быком.
Шательро отступил назад и стоял, подбоченясь и
склонив голову к правому плечу. Он выжидающе смотрел
на меня, и в глазах его полыхали злоба и презрение.
— Ну как, ваши сомнения рассеялись? — ухмыльнулся
он.
— Я встречусь с вам, — ответил я, отдышавшись. —
Но, клянусь, я не позволю вам уйти от палача.
Он грубо рассмеялся.
— Неужели я этого не знаю? — издевался он. — Как
я могу убить вас и уйти от палача? Пойдемте, господа,
sortons*. Сию минуту!
— Soit*\ — коротко ответил я; мы протиснулись в
коридор и всей pele-mele"* отправились на задний двор.
Глава XVI
ШПАГИ!
Лафосс шел радом со мной, взяв меня под руку, и
заверял, что будет моим секундантом. Этот неуго¬
монный, легкомысленный стихоплет просто обожал драки,
они были его страстью и, когда в ответ на его намек на
эдикт я сказал ему, что у меня есть разрешение короля
на дуэль, он едва не обезумел от радости.
* На выход (фр.).
** Ладно (фр.).
*** Толпой, гурьбой (фр.).
133

— Кровь Лафосса! — была его клятва. — Честь быть
вашим секундантом должна быть оказана мне, мой
Барделис! Вы просто обязаны, ведь во всем этом есть и
доля моей вины. Нет, вы не откажете мне. Вон у того
господина с жуткими усами и с именем, похожим на
гасконское ругательство — я имею в виду кузена Миро-
нсака, — нюх на драку и страстное желание поучаствовать
в ней. Но вы окажете эту честь мне, ведь правда? Pardieu!
Благодаря ей я попаду в историю.
— Или на кладбище! — сказал я, дабы охладить его
пыл.
— Peste! Отличное предсказание! — затем, рассмеяв¬
шись, он добавил, показывая на Сент-Эсташа: — Но этот
длинный худой святой — я забыл, кому он покровитель¬
ствует, — не выглядит кровожадным.
Чтобы не спорить с ним, я пообещал, что он будет
моим секундантом, но мое согласие потеряло всякую
ценность в его глазах, когда я добавил, что не хочу
привлекать секундантов, поскольку дело было очень
личного характера.
Миронсак и Кастельру с помощью Сент-Эсташа за¬
крыли тяжелые ворота и скрыли нас от взглядов прохожих.
Скрип ворот привлек внимание хозяина и двух слуг, и
на нас обрушились мольбы и просьбы, крики и ругатель¬
ства, которые всегда предшествуют любой дуэли на конном
дворе, но которые неизменно завершаются тем, что хозяин
бежит за помощью в ближайшее corps-de-garde*, что
произошло и на этот раз.
— А теперь, мои мирмиллоны24, — вскричал Лафосс с
кровожадным ликованием, — беритесь за дело, пока не
вернулся хозяин.
— Po’Cap de Diou! — прорычал Кастельру. — Подходя¬
щее место для шуток, господин балагур!
— Шуток? — услышал я его ответ, при этом он помогал
мне снять камзол. — Разве я шучу? Diable! Вы, гасконцы,
все тугодумы. У меня есть склонность к аллегориям, но
никто никогда не расценивал их как просто шутки.
Наконец мы были готовы, и я сосредоточил все свое
внимание на коренастой, мощной фигуре Шательро. Он
надвигался на меня, раздетый до пояса, с каменным лицом
и суровой решимостью в глазах. Несмотря на невысокий
рост и широкую кость, которая подразумевала медлитель¬
ность движений, в * нем было что-то устрашающее. На
♦ Караульное отделение (фр.).
134

его обнаженных плечах играли огромные мускулы, и если
его руки были столь же гибкими, сколь и мольными,
одного этого было достаточно, чтобы сделать его опасным
противником.
Однако я не чувствовал ни малейшего страха, хоть и
не был отъявленным ferrailleur*. Как я уже говорил, за
свою жизнь я сражался на дуэли с одним-единственным
человеком. В то же время я не отношусь к людям,
которые никогда, ни при каких обстоятельствах не
испытывают чувство страха, на самом деле такие люди
не так уж храбры. И просто не хватает ума и вообра¬
жения. Даже робкий человек может совершить безрассуд¬
ную дерзость, если его изрядно напоить вином. Но это
так, между прочим. Вполне возможно, что мои регулярные
занятия фехтованием в Париже сыграли свою роль в том,
что этот поединок не очень взволновал меня.
Как бы там ни было, но я вступил в бой с графом,
не чувствуя дрожи ни в теле, ни в душе. Я выжидал,
чтобы граф начал первым. Мне нужно было определить
его возможности и решить, как лучше разделаться с ним.
Я не намерен был убивать его, я хотел оставить его в
живых для палача, как я поклялся; и, следовательно,
мне необходимо было любыми средствами обезоружить
его.
Но он вел себя осторожно. Я надеялся, что ярость
ослепит его, он со злостью бросится на меня, и тогда я
легко смогу достичь своей цели. Однако все было не так
просто. Теперь, когда он взял в руку шпагу, чтобы
защитить свою жизнь и отобрать мою, он, казалось,
понял, насколько важно иметь трезвый рассудок. Подавив
свой гнев, он стоял передо мной спокойный и решитель¬
ный.
В первой схватке мы провели ряд проверочных выпадов
в терции, каждый действовал с осторожностью, однако
ни один из нас не уступал и не обнаруживал поспешности
или волнения. Теперь его шпага безостановочно мелькала
передо мной; он смотрел на меня исподлобья, и, согнув
колени, он весь сжался, как кошка, готовящаяся к
прыжку. И прыгнул. Его атака была стремительной, как
молния; он провел серию ударов, и, распрямившись в
выпаде, он вытянул руку, чтобы последним ударом
поразить цель.
Но резким движением я отбросил его шпагу от моего
* Дуэлянт (фр. у
135

тела. Наши шпаги звякнули друг о друга, его шпага
прошла мимо меня, он весь вытянулся и на какое-то
мгновение оказался полностью в моей власти. Однако я
просто стоял и даже не шевельнул своей шпагой, пока
он не поднял шпагу вверх, и мы вернулись к нашей
первой позиции.
Я услышал, как смачно выругался Кастельру, как в
ужасе охнул Сент-Эсташ, который уже представил своего
друга распростертым на земле, и как разочарованно
вскрикнул Лафосс, коща Шательро поднял вверх свою
шпагу. Но меня это мало волновало. Как я уже сказал,
я не собирался убивать графа. Вероятно, Шательро
следовало бы обратить на это внимание, но он ничего
не понял. Судя по тому, как стремительно он начал
нападать на меня, он решил, что ему удалось выкрутиться
за счет моей медлительности. Но он не учел, какая мне
понадобилась скорость для того, чтобы выиграть эту
позицию.
Он был полон презрения ко мне за то, что я не смог
проткнуть его шпагой в такой подходящий момент. Теперь
он фехтовал без всяких предосторожностей, тем самым
демонстрируя мне свое пренебрежение и торопясь разде¬
латься со мной, пока нас не прервали. Я решил
воспользоваться этой его поспешностью, чтобы разоружить
его. Я отразил сильный удар, поставив — опасно близкую
— защиту, и, обхватив его шпагу, я попытался нажимом
выбить ее из его руки. Мне почти удалось это сделать,
но он выскользнул отпарировал мой удар.
Тоща он, вероятно, понял, что я не был таким уж
недостойным соперником, как ему показалось, и он
вернулся к своей прежней осторожной манере. Тоща я
изменил свою тактику. Я изобразил нападение и в течение
нескольких минут жестоко атаковал его. Но игра, которую
я вел, была крайне рискованной, и один раз я очутился
на волосок от смерти. Моя атака вынудила его нанести
ответный удар, чего я и добивался. Он так и поступил,
и коща его шпага скрестилась с моей, ее острие было
нацелено на меня, я вновь обхватив шпагу и попытался
нажимом выбить ее из руки Шательро. Но на этот раз
я был далек от успеха. Он рассмеялся и внезапно, застав
меня врасплох, высвободил свою шпагу, и ее острие, как
змея, метнулось к моему горлу.
Я отразил этот удар, но только тогда, коща острие
шпаги находилось всего в трех дюймах от моей шеи и
едва не расцарапало кожу. Опасность была настолько
136

близка, что, когда мы оба подняли шпаги, я был весь в
холодном поту.
После этого я решил отказаться от попытки разоружить
его при помощи нажима и сосредоточился на тактике
захвата. Но когда я принимал это решение — в этот
момент мы сражались в шестой позиции, — я вдруг увидел
свой шанс. Острие его шпаги было направлено вниз; оно
было настолько низко, что его рука оказалась открытой,
и острие моей шпаги было на одном уровне с ней. В
одну секунду я оценил ситуацию и принял решение.
Через мгновение я выпрямил руку, нанес молниеносный
удар и пронзил руку, которая держала шпагу.
Он взвыл от боли, затем послышался злобный рык, и
разъяренный граф, раненый, но непобежденный, левой
рукой поймал свою падающую шпагу. Моя шпага застряла
в кости правой руки, он решил воспользоваться этим и
попытался проткнуть меня насквозь. Я быстро отскочил
в сторону, и прежде, чем он смог повторить свою попытку,
мои друзья набросились на него, отобрали у него шпагу
и выдернули мою шпагу из его руки.
С моей стороны было, конечно, некрасиво дразнить
человека, который находился в столь плачевном состоянии,
но как еще я мог объяснить ему, что имел в виду, коща
пообещал, что оставлю его в живых для палача, хотя и
согласился драться с ним.
Миронсак, Кастельру и Лафосс стояли вокруг меня и
тихо переговаривались друг с другом, но я не обращал
никакого внимания ни на patois* Кастельру, ни на
искаженные цитаты из классики Лафосса. Наш поединок
затянулся, и методы, которые я использовал, были
слишком изнурительными. Я прислонился к воротам и
вытер лицо платком. Затем Сент-Эсташ, который пере¬
вязал руку своего патрона, подозвал к себе Лафосса.
Я следил глазами за своим секундантом, коща он шел
к Шательро. Граф стоял бледный, со сжатыми губами,
несомненно, от боли, которую ему причиняла рана в
руке. Затем он обратился к Лафоссу, и до меня донесся
его голос.
— Вы оказали бы мне любезность, сударь, если бы
сообщили своему другу, что мы не договаривались драться
до первой крови. Наша схватка должна быть a l’outrance**.
Левой рукой я фехтую так же хорошо, как и правой, и
* Местное наречие, говор (фр.).
** До победного конца, до смерти одного из противников (фр.).
137

если господин де Барделис окажет мне честь и продолжит
поединок, я буду ему весьма признателен.
Лафосс поклонился и подошел ко мне с сообщением,
которое мы уже слышали.
— Мотивы, — сказал я в ответ, — побудившие меня к
дуэли, резко отличаются от мотивов господина де Ша¬
тельро. Он вынудил меня предоставить доказательство
моей смелости. Я предъявил ему это доказательство; и я
не намерен больше ничего делать. Кроме того, как
господин де Шательро, вероятно, заметил, уже смеркается,
и через несколько минут станет слишком темно для того,
чтобы продолжать поединок.
— Через несколько минут свет уже будет ни к чему,
сударь, — крикнул Шательро, чтобы выиграть время. Он
был верен себе до самого конца.
— В любом случае, сударь, сюда идут те, кто будет
решать этот вопрос, — ответил я, показывая на дверь
гостиницы.
В этот момент во дворе появился хозяин в сопровож¬
дении офицера и шестерых солдат. Это были не простые
блюстители порядка, а королевские мушкетеры, и, увидев
их, я понял, что их целью было не остановить дуэль, а
арестовать моего соперника за более тяжелое преступле¬
ние.
Офицер направился прямо к Шательро.
— Именем короля, господин граф, — сказал он, — я
требую вашу шпагу.
Вероятно, в самой глубине души я оставался мягким
и добрым человеком, хотя все считали меня бесчувствен¬
ным циником; когда на лице Шательро я увидел стра¬
дание, мне стало невыносимо жаль его, несмотря на все
то, что он замышлял против меня. У него не было ни
тени сомнения по поводу того, что его ждет. Он знал,
как искренне король любит меня, как жестоко он накажет
его за попытку лишить меня жизни, не говоря уже о
том, что он превратил правосудие в проститутку — одного
этого было достаточно для того, чтобы вынести ему
смертный приговор.
Минуту он стоял с опущенной головой, душевные муки
заглушили боль в руке. Затем он резко выпрямился и
гордо и даже слегка насмешливо посмотрел офицеру прямо
в глаза.
— Вам нужна моя шпага, сударь? — спросил он.
Мушкетер почтительно поклонился.
— Сент-Эсташ, окажите любезность, подайте ее мне.
138

Пока шевалье поднимал шпагу, этот человек ждал его
с видимым спокойствием. В тот момент я просто любовался
им — нас всеща восхищают люди, которые с мужеством
принимают удары судьбы. Я хорошо мог себе представить
его состояние в эту минуту. Он все поставил на карту
и все потерял. Ему грозило бесчестье, позор и плаха, и
он прекрасно сознавал это.
Он взял шпагу из рук шевалье. Секунду он в
задумчивости держал ее за эфес, как будто решая что-то.
Мушкетер ждал с почтением, которое все добрые люди
обычно испытывают к несчастным.
Продолжая держать шпагу, он на мгновение поднял
глаза, и его злобный взгляд остановился на мне. Затем
он издал короткий смешок и, пожав плечами, взял шпагу
за острие, как бы предлагая эфес офицеру. Вдруг он
шагнул назад и прежде, чем кто-нибудь смог остановить
его, упер эфес в землю, острие направляя себе в грудь,
и всем телом навалился на него, проткнув себя насквозь.
Все вскрикнули от неожиданности и бросились к нему.
Он перевернулся на бок, его лицо было перекошено от
невыносимой боли, однако его насмешливость была непо¬
бедима.
— Теперь можете взять мою шпагу, господин офи¬
цер, — сказал он и потерял сознание.
Выругавшись, мушкетер шагнул вперед. Он буквально
отнесся к словам Шательро и, встав рядом с ним на
колени, осторожно вытащил шпагу. Затем он приказал
своим людям забрать его тело.
Кто-то спросил:
— Он мертв?
Ему ответили:
— Нет еще, но скоро будет.
Два мушкетера отнесли Шательро в гостиницу и
положили на пол в той самой комнате, в которой около
часа назад он заключил свою сделку с Роксаланой. Вместо
подушки ему под голову подложили свернутый плащ. Мы
ушли, а он остался на попечении своих стражников,
хозяина, Сент-Эсташа и Лафосса. Последним, не сомне¬
ваюсь, двигал нездоровый интерес, характерный для
многих поэтически настроенных людей, и он остался,
чтобы лично наблюдать предсмертную агонию графа
Шательро.
Что касается меня, я оделся и собирался немедленно
отправиться в гостиницу «Шпага», чтобы разыскать там
Роксалану, успокоить ее и наконец-то во всем признаться.
139

Коща мы вышли на улицу, было уже совсем темно.
Я повернулся к Кастельру и спросил его, каким образом
Сент-Эсташ оказался в компании Шательро.
— Я полагаю, он из рода Искариотов25, — ответил
гасконец. — Как только он узнал, что Шательро направ¬
ляется в Лангедок в качестве королевского уполномочен¬
ного, он отправился к нему и предложил свои услуги по
привлечению мятежников к суду. Он утверждал, что
прекрасно знает провинцию и поэтому может сослужить
хорошую службу королю, кроме того, ему были известны
имена людей, которых мы даже не подозревали.
— Mort Dieu! — воскликнул я. — Я предполагал что-то
в этом роде. Вы совершенно верно причислили его к
племени Искариотов. Но он еще хуже, чем вы думаете.
Мне это хорошо известно — слишком хорошо. До послед¬
него времени он сам был мятежником, сторонником
Гастона Орлеанского — хотя и не очень искренним. Вы
не знаете, что заставило его сделать это?
— Те же причины, которые двигали поступками его
предка Иуды. Желание обогатиться. Ведь он претендует
на половину конфискованного имущества ранее подозре¬
ваемых мятежников, которых он передает в руки право¬
судия.
— Diable! — вскричал я. — И хранитель печати санк¬
ционирует это?
— Санкционирует это? Да у Сент-Эсташа есть дове¬
ренность, он обладает полной свободой действий, и ему
предоставлен целый отряд всадников, которые помогают
ему в охоте за мятежниками.
— И много он успел сделать? — был мой следующий
вопрос.
— Он выдал полдюжины аристократов и их семей, Я
думаю, при этом он сколотил себе приличное состояние.
— Завтра, Кастельру, я пойду к королю и расскажу
ему об этом милом господине, думаю, что он не только
окажется в темнице, сырой и глубокой, но ему также
придется вернуть эти залитые кровью деньги.
— Если вы сможете доказать его измену, вы сделаете
благое дело, — ответил Кастельру. — Ну а теперь до
завтра. Это гостиница «Шпага».
Из приоткрытых дверей вырывался луч света и освещал
мощеную улицу. В этом луче света роились, как мошки
вокруг фонаря, темные фигуры уличных мальчишек и
других прохожих, и туда же вступил я, расставшись со
своими шутниками.
140

Я поднялся по ступенькам и уже собрался войти, как
вдруг раздался взрыв хохота, и я различил очень знакомый
мне голос. Похоже, он обращался к компании, которая
собралась внутри. Я сомневался всего минуту, поскольку
прошел уже месяц с тех пор, как я слышал этот мягкий,
вкрадчивый голос. Теперь я был уверен, что этот голос
принадлежит моему дворецкому Ганимеду. Люди Кастель¬
ру наконец-то нашли его и привезли в Тулузу.
У меня было желание броситься в комнату и расце¬
ловать этого старого слугу, к которому, несмотря на все
его недостатки, я был глубоко привязан. Но в этот момент
до меня донесся не только его голос, но и слова, которые
он произносил. Эти слова удержали меня и заставили
подслушивать второй раз в моей жизни, в один и тот
же день.
Глава XVII
БОЛТОВНЯ ГАНИМЕДА
тто этой минуты, когда я стоял на пороге «Шпаги» и
] I внимал рассказу моего оруженосца, который вызывал
взрывы хохота у его многочисленных слушателей, я и не
подозревал в Роденаре такого талантливого рассказчика.
Но я не могу сказать, что высоко оценил его способности
в тот момент, потому что история, которую он рассказывал,
была о том, как некий Марсель де Сен-Поль, маркиз де
Барделис, заключил пари с графом де Шательро, что он
посватается и женится на мадемуазель де Лаведан в течение
трех месяцев. Вы думаете, он остановился на этом? Похоже,
Роденар был хорошо осведомлен. Он все подробности
разузнал у людей Кастельру, а потом в Тулузе — не знаю
уж у кого — после своего приезда.
Он развлекал компанию рассказом о том, как мы
нашли умирающего Лесперона, как я уехал один и,
очевидно, присвоил себе имя этого мятежника, и, таким
образом, мое сватовство в Лаведане проходило в благо¬
приятных условиях сочувствия. Но самое интересное,
объявил он, заключалось в том, что меня арестовали под
именем Лесперона, привезли в Тулузу и судили вместо
Лесперона. Он рассказал им, как меня приговорили к
смерти вместо другого человека, и уверял их, что меня
непременно бы казнили на следующий день, но ему —
141

Роденару — стало известно о моем тяжелом положении,
и он приехал, чтобы освободить меня.
Коща я услышал его рассказ о пари, моим первым
желанием было войти в комнату и тем самым заставить
его замолчать. Но я не прислушался к внутреннему
голосу, и вскоре мне пришлось горько пожалеть об этом.
Как это получилось, я и сам не знаю. Вероятно, мне
хотелось посмотреть, насколько далеко может зайти мой
верный оруженосец, которому я доверял все эти годы.
Итак, я остался стоять на пороге, пока он не закончил
свой рассказ. В заключение он сказал, что собирается
сообщить королю, который по счастливой случайности
прибыл сегодня в Тулузу, об этой ошибке, немедленно
освободить меня и тем самым заслужить мою вечную
признательность.
Только я собирался войти, чтобы сурово наказать этого
болтливого негодяя, как вдруг услышал какое-то движение
внутри. Заскрипели стулья, смолкли голоса, и внезапно
я оказался лицом к лицу с самой Роксаланой де Лаведан,
которую сопровождали паж и какая-то женщина.
Ее глаза задержались на мне всего на одно мгновение,
и свет, льющийся из-за ее спины, ярко осветил мое лицо,
крайне испуганное лицо» потому что в эту секунду я
понял, что она слышала весь рассказ Роденара. Я
почувствовал, что бледнею под ее взглядом; дрожь
охватила мое тело, а лоб покрылся холодным потом.
Затем она отвела глаза и посмотрела мимо меня на
улицу, как будто мы не были знакомы; не могу сказать,
как выглядела она — побледнела или покраснела, — так
как ее лицо было в тени. Наступила пауза, которая
показалась мне бесконечной, хотя на самом деле прошло
лишь несколько секунд. Затем, подобрав юбку, она, так
же не глядя, прошла мимо меня, а я в замешательстве
отпрянул в тень, сгорая от стыда, ярости и унижения.
Сопровождавшая ее женщина вопросительно посмотре¬
ла на меня исподлобья; ее любопытный паж нахально
уставился на меня, и я едва удержался, чтобы пинком
не помочь ему спуститься с лестницы.
Наконец они ушли, и до меня донесся пронзительный
голос пажа. Он звал конюха, чтобы тот подал карету. Я
понял, что она уезжает в Лаведан.
Теперь она знала, что было обманута со всех сторон:
сначала мной, а потом, сегодня днем, Шательро, и ее
отъезд из Тулузы мог означать только одно — она решила
расстаться со мной навсеща. Мне показалось, что в ее
142

мимолетном взгляде мелькнуло удивление при виде меня
на свободе, но ее гордость не позволила ей спросить меня
об этом.
Я все еще стоял там, ще она прошла мимо меня, и
смотрел ей вслед, пока ее карета не укатила в ночь. В
течение нескольких минут я боролся с собой и никак не
мог решить, что мне делать. Но отчаяние уже крепко
держало меня в своих объятиях.
Я пришел к гостинице «Шпага» ликующим и уверен¬
ным в победе. Я пришел признаться ей во всем. Мне
казалось, что теперь я легко сделаю это. Я мог сказать
ей: «Я поспорил, что завоюю не вас, Роксалана, а некую
мадемуазель де Лаведан. Я завоевал вашу любовь, но
чтобы у вас не осталось никаких сомнений по поводу
моих намерений, я заплатил свой проигрыш и признал
себя побежденным. Я передал Шательро и его наследникам
мои имения в Барделисе».
О, сколько раз я мысленно повторял эти слова, и я
был уверен, что завоюю ее. А теперь она узнала об этом
позорном пари не от меня, а от другого человека, и все
рухнуло.
Роденар заплатит за это — клянусь честью, заплатит!
Я опять поддался ярости, которую считал недостойной
дворянина, но давать волю которой в последнее время,
похоже, стало для меня привычным делом. Как раз в
этот момент по ступенькам поднимался конюх. В руке
он держал длинный хлыст. Пробормотав: «С вашего
позволения», — я выхватил его и ворвался в комнату.
Мой управляющий все еще рассказывал обо мне.
Комната была переполнена, так как Роденар привел с
собой еще двадцать моих слуг. Один из них поднял
голову, коща я промчался мимо него, и, узнав меня,
вскрикнул от удивления. Но Роденар продолжал говорить,
увлеченный своим рассказом, не замечая ничего вокруг.
— Господин маркиз, — говорил он, — это дворянин,
служить которому большая честь...
На последнем слове он завопил, так как удар моего
хлыста обжег его откормленные бока.
— Тебе больше не видать этой чести, собака! —
закричал я.
Он высоко подпрыгнул. Коща хлыст ударил его второй
раз, он круто развернулся. Его лицо было искажено от
боли, отвисшие щеки побледнели от страха, а глаза
обезумели от гнева. Увидев меня и мое перекошенное от
ярости лицо, он упал на колени и выкрикнул что-то
143

непонятное — в тот момент я вряд ли мог что-нибудь
разобрать.
Плеть снова взметнулась в воздух и опустилась на
его плечи. Он корчился и стонал от физической и душевной
боли. Но я был безжалостен. Своей болтовней он поломал
мне жизнь, и за это он должен был заплатить. Вновь и
вновь мой хлыст со свистом вонзался в его мягкую белую
плоть, а он ползал передо мной на коленях и молил о
пощаде. Инстинктивно он приблизился ко мне, чтобы
затруднить мои движения, но я отошел назад и предоставил
плетке полную свободу действий. Он молитвенно протянул
ко мне свои пухлые руки, но плеть поймала их в свое
жестокое объятие и оставила красный рубец на белой
коже. Он с воплем сунул их под мышки и упал ничком
на пол.
Я помню, что кто-то из моих слуг попытался удержать
меня, но это подействовало на меня, как ветер на
бушующее пламя. Я щелкал хлыстом вокруг себя и кричал
им, чтобы они не смели приближаться, если не хотят
разделить его участь. Видимо, у меня был настолько
устрашающий вид, что они в страхе отступили и молча
наблюдали за наказанием своего предводителя.
Сейчас, когда я думаю об этом, меня охватывает
ужасный стыд. Я с большим трудом заставил себя написать
об этом. К сожалению, я не могу найти оправданий для
этой порки, не говоря уже о той слепой ярости, которая
охватила меня.
На следующий день я уже горько сожалел об этом.
Но в тот момент я ничего не соображал. Я просто
обезумел, и мое безумие породило эту страшную жесто¬
кость.
— Ты смеешь говорить обо мне и моих делах в таверне,
негодяй! — кричал я, задыхаясь от гнева. — Надеюсь, в
будущем это наказание заставит тебя попридержать свой
ядовитый язык.
— Монсеньор! — вопил он. — Misericorde*, монсеньор!
— Я для этого доверял тебе все эти годы? А разве
мой отец не доверял тебе? Ты стал толстым, холеным и
самодовольным на службе у меня, и так ты мне отплатил
за это? Sangdieu, Роденар! Мой отец повесил бы тебя и
за половину тог®, что ты здесь наговорил сегодня. Собака!
Жалкий подлец!
* Пощадите (фр.).
144

— Монсеньор, — вновь завопил он, — простите! Ради
всего святого, простите! Монсеньор, я не знал...
— Зато теперь ты знаешь, собака; тебя учит боль в
твоей жирной туше; разве не так, падаль?
Силы оставили его, и он упал, безжизненная, стону¬
щая, кровавая масса, которую по-прежнему хлестала моя
плеть.
Я отчетливо вижу эту плохо освещенную комнату;
испуганные лица, на которые пламя свечей бросало
причудливые тени, свист и щелканье моего хлыста; мой
собственный голос, изрыгающий проклятия и презритель¬
ные эпитеты; вопли Роденара; умоляющие или протесту¬
ющие возгласы то тут, то там, а самые смелые даже
пытались пристыдить меня. Вскоре они уже все стали
кричать: «Позор!» — и я наконец остановился и выпря¬
мился с вызовом. Я не привык к критике, и их
осуждающие возгласы разозлили меня.
— Кто тут сомневается в моих правах? — надменно
спросил я, и они все замолкли. — Если среди вас найдется
хоть один смельчак, который сможет подойти ко мне, он
получит мой ответ. — Коща никто из них не ответил, я
рассмеялся, выразив тем самым свое презрение.
— Монсеньор! — жалобно скулил Роденар у моих ног
уже слабеющим голосом.
Вместо ответа я еще раз ударил его, бросил истре¬
павшийся хлыст конюху, у которого я его взял.
— Теперь достаточно, Роденар? — сказал я, коснувшись
его ногой. — Если ты дорожишь своей несчастной жизнью,
постарайся больше никогда не попадаться мне на глаза!
— Только не это, монсеньор! — застонал этот несчаст¬
ный. — О, нет, только не это! Вы уже наказали меня;
вы отхлестали меня так, что я не могу подняться; теперь
простите меня, монсеньор, простите меня!
— Я уже простил тебя, но я не жалею тебя больше
видеть, иначе я могу забыть о том, что простил тебя.
Кто-нибудь, уберите его отсюда, — приказал я моим
людям, и двое из них с молчаливой покорностью быстро
вынесли этого стонущего, всхлипывающего старика из
комнаты.
— Хозяин, — приказал я, — приготовьте мне комнату.
Вы, двое, помогите мне.
Затем я распорядился насчет своего багажа. Часть его
мои лакеи принесли в комнату, которую хозяин немед¬
ленно приготовил для меня. В этой комнате я- сидел,
охваченный теской и отчаянием.
145

Ярость моя прошла, я мог бы подумать о несчастном
Ганимеде и его состоянии, но голова моя была исключи¬
тельно занята собою.
Сначала я подумал отправиться в Лаведан, но сейчас
же отказался от этой идеи. Что мне теперь это даст?
Поверит ли мне Роксалана? Скорее всего, она подумает,
что я решил с выгодой использовать эту ситуацию и что
обстоятельства вынуждают меня сказать правду об этом
пари, которую я не имею права отрицать. Нет, больше
ничего нельзя сделать. В прошлом у меня было много
amours*, однако, если бы я потерпел неудачу хотя бы в
одном из них, я бы не почувствовал ни сожаления, ни
горя. Но вот настал мой dies irae~. По иронии судьбы
именно моя первая настоящая любовь должна была
кончиться провалом.
Наконец я лег в постель, но мне долго не удавалось
заснуть. Всю ночь я оплакивал свою погибшую любовь,
точно мать, потерявшая своего младенца.
На следующий день я решил уехать из Тулузы —
покинуть эту провинцию, которая принесла мне столько
горя, — и отправиться в Божанси, ще и провести свою
старость в уединении, ненавидя всех людей. С меня хватит
дворцов; с меня хватит любви и женщин; похоже, что
и сама жизнь мне уже надоела. Она щедро осыпала меня
подарками, о которых я не просил. Она заваливала меня
подношениями, которые были не в моем вкусе и вызывали
у меня тошноту. А теперь, когда здесь, в этом забро¬
шенном уголке Франции, я встретил единственный пред¬
мет своих желаний, она быстро отняла его у меня, посеяв
тем самым досаду и тоску в сердце.
В этот день я встретился с Кастельру, но ни слова
не сказал ему о своей печали. Он принес известия о
Шательро. Граф лежал в тяжелом состоянии в гостинице
«Руаяль», и его нельзя было трогать. Врач был в отчаянии
за его жизнь.
— Он просит вас прийти, — сказал Кастельру.
Но я и не думал этого делать. Хотя он причинил мне
много зла, хотя я глубоко презирал его, нынешнее его
состояние может вызвать у меня жалость к нему, а я
не собирался растрачивать на такого человека, как
Шательро — пусть даже он находился на смертном од¬
• Романы (фр.).
** Судный день (лат.).
146

ре, — чувство, которое сейчас было крайне необходимо
мне самому.
— Я не пойду, — подумав, сказал я. — Скажите ему,
что я прощаю его, если ему нужно мое прощение; скажите
ему, что я не питаю ненависти к нему, и пусть он
составит завещание, дабы избавить меня от хлопот после
его смерти.
Я сказал это, потому что не собирался в случае, если
он умрет без завещания, разыскивать его наследников и
объявлять им, что мои бывшие имения в Пикардии теперь
принадлежат им.
Кастельру еще раз попробовал уговорить меня наве¬
стить графа, но я был тверд в своем решении.
— Я уезжаю из Тулузы сегодня, — сообщил я.
— Куда вы направляетесь?
— К черту или в Божанси — я еще точно не знаю,
но это не имеет значения.
Он удивленно посмотрел на меня, но, будучи человеком
воспитанным, не стал задавать никаких вопросов о том,
что считал сугубо личным.
— А как же король? — наконец спросил он.
— Его величество уже освободил меня от моих обя¬
занностей при нем.
Однако я не уехал в этот день. Я дотянул до захода
солнца; и, увидев, что уже слишком поздно, я решил
отложить свой отъезд на следующий день. Я не знаю,
почему я так оттягивал его. Возможно, это было резуль¬
татом инертности, которая охватила меня, возможно, меня
удержал перст судьбы. Как бы то ни было, но тот факт,
что. я остался в гостинице «Шпага» еще на одну ночь,
оказался одной из тех случайностей, которые, пусть
незаметно и без видимой логики, приводят к невероятным
событиям. Если бы уехал в тот день в Божанси, вы,
вероятно, никогда больше бы не услышали обо мне — по
крайней мере, от меня самого, — потому что вряд ли
стоило бы труда описывать то, что я вам уже рассказал,
без того, что случилось потом.
Утром я отправился в путь; но поскольку мы выехали
поздно, то успели добраться только до Гренады, и мне
пришлось провести еще одну ночь в таверне «Корона».
И благодаря тому, что я всего на один день отложил
свой огьезд, я успел вовремя получить сообщение.
День был в полном разгаре. Наши лошади были
°седланы; некоторые из моих людей уже сидели верхом —
147

я не собирался отпускать их, пока мы не доберемся до
Божанси, — и две мои кареты были готовы к отъезду.
Я как раз рассчитывался с хозяином, когда в коридоре
друг послышались шаги, звяканье шпаги и раздался
возбужденный голос — голос Кастельру:
— Барделис! Господин де Барделис!
— Что принесло вас сюда? — приветствовал я его, коща
он вошел в комнату.
— Вы все еще думаете ехать в Божанси? — резко
спросил он, откинув голову.
— Да, а что? — ответил я, не понимая причины его
возбуждения.
— Значит, вы не видели Сент-Эсташа и его людей?
— Нет.
— Странно, они должны были здесь проехать несколько
часов назад. — Затем, бросив свою шляпу на стол, он
заговорил с неожиданным пылом. — Если вас хоть как-то
интересует семья Лаведана, вы немедленно вернетесь в
Тулузу.
Упоминания было достаточно, чтобы мое сердце бешено
заколотилось. Однако за прошедшие два дня я научился
моментально сдерживать свои чувства. Я медленно повер¬
нулся и внимательно посмотрел на маленького капитана.
Его черные глаза сверкали, усы топорщились от возбуж¬
дения. Он явно принес важные новости. Я повернулся к
хозяину.
— Оставьте нас, — коротко сказал я; и когда он ушел,
я как можно спокойнее спросил: — Что с семьей Лаведана,
Кастельру?
— Сегодня в шесть утра шевалье де Сент-Эсташ выехал
из Тулузы и направился в Лаведан.
Я догадался, зачем он туда поехал.
— Он выдал виконта? — наполовину вопросительно,
наполовину утвердительно сказал я.
Кастельру кивнул.
— Он получил у хранителя печати ордер на его арест
и отправился за ним в Лаведан. Есть опасность, что через
несколько дней от имения виконта останется только имя.
Этот Сент-Эсташ ведет оживленную торговлю и уже
отхватил солидный куш. Но если сложить все вместе, это
окажется мизером по сравнению с тем, что он получит
в этой экспедиции. Если вы не вмешаетесь, Барделис,
виконт де Лаведан погибнет, а его семья останется без
крова.
— Я вмешаюсь, — вскричал я. — Клянусь честью! А
148

Сент-Эсташ может считать, что родился под счастливой
звездой, если ему удастся избежать эшафота. Он не
подозревает, что ему придется иметь дело со мной.
Кастельру, я немедленно отправляюсь в Лаведан.
Я уже направился к двери, когда гасконец окликнул
меня.
— А что это даст? — спросил он. — Не лучше ли будет
сначала вернуться в Тулузу и заручиться поддержкой
короля?
В его ‘словах был здравый смысл. Но моя кровь кипела,
и мне было не до здравого смысла, а главное, я сгорал
от нетерпения скорее попасть в Лаведан и проучить этого
мерзавца.
— Вернуться в Тулузу? — грозно повторил я. — На¬
прасная трата времени, капитан. Нет, я поеду прямо в
Лаведан. Мне не нужна никакая поддержка. Я слишком
хорошо знаю дела этого шевалье, и одного моего появ¬
ления будет достаточно, чтобы остановить его. Он самый
низкий предатель во всей Франции. Жиль! — крикнул я,
широко распахнув дверь. — Жиль!
— Монсеньор, — ответил он, торопясь на мой зов.
— Задержи кареты и оседлай мою лошадь, — приказал
я. — И скажи своим ребятам, чтобы немедленно седлали
лошадей и ждали меня во дворе. Мы едем не в Божанси,
Жиль. Мы едем на север — в Лаведан.
Глава XVIII
СЕНТ-ЭСТАШ УПОРСТВУЕТ
Когда я первой раз приехал в Лаведан, я не
воспользовался — или, скорее, судьба помешала мне
воспользоваться — советом Шательро прибыть туда со
всеми атрибутами власти — слугами, лакеями, экипажа¬
ми, — во всем своем великолепии, которое вся Франция
связывает с моим именем, и ослепить этим блеском даму,
которую я намеревался завоевать. Как вы, вероятно,
помните, я, как вор, прокрался в замок ночью. Раненый,
грязный, я представлял жалкое зрелище и вызывал скорее
сочувствие, нежели восхищение.
Но во второй раз все было по-другому. Во всем своем
блеске, благодаря которому я и заслужил прозвище
«Велжолетый», я въехал во двор Лаведана в сопровож¬
дении двадцато всадников, одетых в роскошную красно¬
149

золотую ливрею Сен-Поля, на. груди их камзолов был
вышит герб Барделиса — три лилии на лазурном поле.
Они были вооружены шпагами и мушкетонами и напо¬
минали скорее королевский эскорт, нежели обыкновенных
слуг.
Мы приехали как раз вовремя. Я сомневаюсь, что мы
смогли бы остановить Сент-Эсташа, если бы приехали
раньше. Но для того чтобы произвести эффект — coup de
theatre*, — мы не могли подобрать более подходящего
момента.
Во дворе у ступеней замка стояла карета: по лестнице
спускался виконт в сопровождении виконтессы — мрачной
и злобной — и своей дочери, которая шла с побелевшим
лицом и плотно сжатыми губами. Между этими двумя
женщинами — женой и дочерью, так непохожими друг на
друга, — шел Лаведан твердой походкой, благородный, с
румянцем на лице и с видом величественного безразличия
к своей судьбе.
Он шел к карете, которая должна была отвезти его
в тюрьму, так, будто он направлялся на королевский
прием.
Вокруг кареты столпились люди Сент-Эсташа — дере¬
венские парни в солдатской форме, — небрежно одетые,
в поношенных доспехах и стальных шлемах, которые
были покрыты ржавчиной. У дверцы кареты стояла
долговязая и тощая фигура самого шевалье, одетого с
обычной тщательностью, надушенного, с немыслимыми
кудряшками и бантиками. Он бросал сердитые взгляды,
зловеще улыбался и таким образом пытался придать
своему безвольному мальчишескому лицу воинственный,
суровый вид.
Все находившиеся во дворе застыли в нерешительности,
когда мои люди с Жилем во главе с грохотом проскакали
по разводному мосту и по двое въехали во двор через
старую арку. Все взгляды были устремлены на них. И
Жиль, знавший, зачем мы сюда приехали — самый сооб¬
разительный из моих слуг, — моментально оценил ситу¬
ацию. Понимая, что я хотел разыграть эффектный
спектакль, он шепотом отдал приказание. У ворот двойки
разделились — один поехал налево, другой направо, рас¬
пределились по двору в форме полумесяца. Затем они
остановились, и люди шевалье оказались в этом полукруге,
лицом к лицу с моими слугами.
* Театральный эффект (фр.).
150

Появление двоек усилило любопытство — а может
быть, и тревогу — Сент-Эсташа и его людей. Им всем не
терпелось скорее узнать, кто же это приехал с таким
королевским великолепием. В этот момент в воротах
появился я и рысью въехал на середину двора. Я натянул
поводья и снял шляпу, приветствуя всех. Они стояли,
разинув рот и вытаращив глаза. Пусть это было теат¬
ральное представление, парад, достойный лишь военного
полигона, но тем не менее мое появление было велико¬
лепным и впечатляющим. Солдаты с испугом смотрели
на шевалье; шевалье с тревогой смотрел на солдат,
мадемуазель, страшно бледная, опустила глаза и еще
сильнее сжала свои губы; виконтесса вскрикнула от
изумления; один Лаведан, который был слишком горд,
чтобы выражать удивление, приветствовал меня сдержан¬
ным поклоном.
За ними, на ступеньках лестницы, я заметил группу
слуг. Впереди стоял старый Анатоль и явно недоумевал,
тот ли это Лесперон, который совсем недавно был здесь,
такой несчастный и потрепанный, так как не только мои
лакеи прибыли во всем своем блеске, но и я тоже
принарядился. Без всяких бантиков и щегольского платья,
я тем не менее был одет с таким великолепием, какого,
готов поклясться, ни один из присутствующих не видел
за всю свою жизнь в серых стенах этого старого замка.
Когда я остановился, Жиль соскочил с лошади,
подбежал ко мне и придержал мои стремена, пробормотав
при этом «монсеньор», что вызвало новое изумление у
наших зрителей.
Я медленно подошел к Сент-Эсташу и снисходительно
обратился к нему — так я мог бы обратиться к конюху, —
поскольку, если вы хотите поразить и подавить человека
такого типа, лучшего оружия, чем высокомерие, не найти.
— Какая неожиданная встреча, Сент-Эсташ, — я през¬
рительно улыбнулся. — Мы живем в удивительном мире,
в мире странных встреч и расставаний, в мире неверо¬
ятных превращений. Когда мы с вами виделись здесь в
последний раз, мы оба были гостями господина виконта;
а теперь, похоже, вы здесь по делу, исполняете обязан¬
ности... судебного пристава.
— Сударь! — Он покраснел, в его голосе слышалась
°бида. Я смотрел ему прямо в глаза, холодно и равно¬
душно, как будто ждал, что он может еще что-то добавить.
Он не выдержал моего взгляда и опустил глаза, душа
его упала в пятки. Он знал меня и знал, что меня нужно
151

бояться. Одно мое слово королю может отправить его на
плаху. Именно на это я и рассчитывал. Затем, не
поднимая глаз, он спросил:
— Ваше дело касается меня, господин де Барделис? —
Когда он произнес мое имя, все, кто стоял на лестнице,
пришли в волнение. Виконт вздрогнул и хмуро посмотрел
на меня, а виконтесса рассматривала меня с жадным
интересом. Наконец-то она увидела живьем человека,
который десять лет назад прославился своей интригой с
герцогиней Бургундской, завершившейся скандалом, о
котором она без устали рассказывала. Подумать только,
она сидела с ним за одним столом и даже не подозревала
об этом! Я не сомневаюсь, что именно об этом она думала
в тот момент. Судя по выражению ее лица, она была
так возбуждена оттого, что лицезрела самого Барделиса
Великолепного, что забыла даже о положении своего мужа
и неминуемой конфискации Лаведана.
— Мое дело касается вас, шевалье, — сказал я. — Оно
связано с вашей миссией здесь.
Его челюсть отпала.
— Вы хотите?..
— Чтобы вы забрали отсюда своих людей и немедленно
покинули Лаведан, отказавшись от выполнения вашего
задания. — Он посмотрел на меня с беспомощной яростью.
— Вам известно о существовании ордера на арест,
господин Барделис. Следовательно, вы должны понимать,
что только королевский мандат может освободить меня
от обязанности доставить господина де Лаведана к хра¬
нителю печати.
— Моим единственным мандатом, — я был несколько
озадачен, но не оставлял надежды, что смогу уговорить
его, — является мое слово. Вы скажете хранителю печати,
что сделали это по распоряжению маркиза де Барделиса,
а я обещаю вам, что его величество поддержит мои
действия.
Я сказал слишком много и скоро понял это.
— Его величество поддержит это? — сказал он с воп¬
росом в голосе и покачал головой. — Я не пойду на этот
рис. Мой приказ возлагает на меня определенные обяза¬
тельства, которые я должен выполнить незамедлительно —
вы должны понимать это.
Он был сама покорность, само смирение, но голос его
был твердым, почти жестким. У меня оставалась последняя
карта, козырная карта, которую я намеревался пустить
в игру.
152

— Не соблаговолите ли вы отойти со мной в сторону,
шевалье? — я скорее приказал, чем попросил.
— К вашим услугам, сударь, — сказал он; и мы отошли
туда, где нас никто не мог услышать.
— А теперь, Сент-Эсташ, мы можем поговорить, — я
резко переменил тон с холодного высокомерия на неприк¬
рытую угрозу. — Я поражен, что вы так смело продол¬
жаете заниматься этим грязным делом после того, как
два дня назад в Тулузе вы узнали, кто я.
Он сжал кулаки, его безвольное лицо потемнело.
— Попрошу вас выбирать выражения, сударь, — сказал
он хриплым голосом.
Я смерил его изумленным взглядом.
— Я думал, вы помните, в чем заключалась ваша
служба, когда мы с вами встретились. Ну, стойте
спокойно, Сент-Эсташ. Я не дерусь с судебными испол¬
нителями, а если вы доставите мне хоть малейшее
беспокойство, мои люди рядом. — Ия показал пальцем
через плечо. — А теперь к делу. Я не собираюсь беседовать
с вами целый день. Как я уже сказал, меня поражает
ваша смелость. Особенно я удивлен тем, что вы сообщили
сведения, порочащие господина де Лаведана, и приехали
сюда, чтобы арестовать его, зная, что виконт представляет
для меня некоторый интерес.
— Я слышал об этом интересе, сударь, — он так
ухмыльнулся, что я чуть не ударил его.
— Этим поступком, — продолжал я, не обращая вни¬
мания на его замечание, — вы искушаете судьбу. Похоже,
вы собираетесь бросить мне вызов.
У него затряслись губы, и он боялся посмотреть мне
в глаза.
— Нет, что вы, сударь... — пролепетал он, но я оборвал
его.
— Я думаю, вы не совсем полный дурак и должны
понимать, что, если я расскажу королю все, что я о вас
знаю, вы лишитесь того богатства, которое добыли
нечестным путем, и вас казнят как двойного предателя —
предателя своих друзей — мятежников.
— Но вы ведь не сделаете этого, сударь? — вскричал
он. — Это недостойно вас.
Я рассмеялся ему в лицо.
— Боже правый! Вы избрали для себя такое занятие
и еще надеетесь, что с вами будут поступать благородно?
Я разоблачу вас, клянусь честью, господин де Сент-Эсташ,
®ы сами вынуждаете меня к этому.
153

Он покраснел. Вероятно, я выбрал не самый лучший
способ действия. Мне нужно было ограничиться тем, что
я вызвал страх в его душе; только так я мог добиться
своей цели; я не смог сдержаться и наговорил ему много
обидных слов, чем вызвал его сопротивление, и теперь
он во что бы то ни стало хотел помешать мне.
— Что вы хотите от меня? — спросил он с такой
надменностью, которая напрочь затмила мое собственное
высокомерие.
— Я хочу, — сказал я, решив, что настало время для
откровенного разговора, — чтобы вы забрали своих людей
и вернулись в Тулузу без господина де Лаведана. Там
вы пойдете к хранителю печати и признаетесь ему в
том, что ваши подозрения были необоснованны и что вы
получили доказательство невиновности виконта.
Он взглянул на меня с удивлением,
— Вы находите, это правдоподобная история для про¬
ницательных господ из Тулузы? — спросил он с кривой
ухмылкой.
— Да, та foi\ очень правдоподобная история, — сказал
я. — Когда они подумают, от какого богатства вы отка¬
зались, они с легкостью поверят вам.
— Но о каком доказательстве вы говорите?
— Насколько я понимаю, вы не обнаружили никаких
изобличающих сведений — никаких документов, которые
свидетельствовали бы против виконта?
— Да, сударь, я действительно ничего не...
Он замолчал, прикусив губу, потому что понял по
моей улыбке, какую оплошность он допустил.
— Очень хорошо, значит, вам нужно придумать ка¬
кое-то доказательство того, что он никаким образом не
был связан с восстанием.
— Господин де Барделис, — сказал он очень дерзко, —
мы попусту теряем время. Если вы думаете, что я буду
рисковать своей жизнью ради того, чтобы услужить вам
или виконту, вы глубоко заблуждаетесь.
— У меня и мысли об этом не было. Но я думал,
что, возможно, вы захотите рискнуть своей жизнью —
как вы выразились — ради нее самой и ради того, чтобы
спасти ее.
Он отвернулся от меня.
— Сударь, вы напрасно тратите слова. У вас нет
приказа короля, отменяющего мой приказ. Делайте, что
* Клянусь честью (фр.).
154

хотите, когда приедете в Тулузу, — он мрачно усмехнул¬
ся. — А пока виконт поедет со мной.
— Но у вас нет никаких доказательства против него, —
крикнул я, не в силах поверить, что он посмеет
ослушаться меня и что я проиграл.
— У меня есть доказательство — мое слово. Я готов
под присягой сообщить все, что мне известно — когда я
был в Лаведане несколько недель назад, я обнаружил его
связь с мятежниками.
— А что, по-вашему, значит ваше слово, жалкий
глупец, против моего? — вскричал я. — Ничего, господин
шевалье, в Тулузе я уличу вас во лжи. Я докажу, что
ваше слово — это слово человека, которому ни в коем
случае нельзя верить, и расскажу королю о вашем
прошлом. Если вы думаете, что после моих слов король
Людовик, которого называют Справедливым, будет судить
виконта по вашему наущению, или если вы думаете, что
вам удастся избежать петли, которую я наброшу на вашу
шею, значит, вы гораздо глупее, чем я думал.
Он стоял, глядя на меня через плечо, его лицо было
пунцовым и мрачным, как грозовая туча.
— Все это произойдет, когда вы приедете в Тулузу,
господин де Барделис, — хмуро сказал он, — а отсюда до
Тулузы около двадцати лье.
С этими словами он развернулся на каблуках и пошел
прочь. А я остался стоять злой и озадаченный, пытаясь
понять значение его последних слов.
Он приказал своим людям садиться на лошадей, а
господину де Лаведану — в карету. Жиль бросил на меня
вопросительный взгляд. В какой-то момент, когда я
медленно пошел за шевалье, у меня возникла мысль о
вооруженном нападении. Но я понял тщетность такого
шага и пожал плечами в ответ на взгляд моего слуги.
Мне хотелось поговорить с виконтом до его отъезда,
но я был глубоко огорчен и унижен своим поражением.
Мне было не до этого, и я не подумал о том, какие
мысли могли возникнуть у него в голове. Теперь я
сожалел, что бросился в Лаведан, не поговорив с королем
— как мне советовал Кастельру. Я тешил себя тщеслав¬
ными мечтами, как я красиво уничтожу Сент-Эсташа.
Мне хотелось выглядеть героем в глазах мадемуазель. Я
надеялся, что она будет благодарна мне за спасение своего
отца и восхищена тем, как я сделал это, и в награду
она выслушает меня, а я буду молить ее о прощении.
155

Я был уверен, что, если мне представится такая возмож¬
ность, мне удастся одержать победу.
Теперь мои мечты рухнули, моей гордости был нанесен
страшный удар, и я был уничтожен и унижен. Мне
оставалось только уползти прочь с поджатым хвостом,
как побитая собака.
Когда я подошел к карсте, виконтесса внезапно сбежала
вниз по лестнице и подошла ко мне с приветливой
улыбкой.
— Господин де Барделис, — сказала она, — мы крайне
признательны вам за вмешательство в дело моего мужа,
сочувствующего мятежникам.
— Мадам, — прошептал я, — если вы не хотите окон¬
чательно уничтожить его, умоляю вас, будьте осторожны.
С вашего позволения, мои люди немного подкрепятся, и
мы вновь вернемся в Тулузу. Я могу только надеяться,
что мой разговор с королем принесет лучшие результаты.
Хотя я говорил приглушенным голосом, Сент-Эсташ,
который стоял недалеко от нас, услышал меня, я видел
это по выражению его лица.
— Оставайтесь здесь, сударь, — ответила она с неко¬
торым возбуждением, — и отправляйтесь за нами только
после того, как отдохнете.
— Отправляться за вами? — спросил я, — Вы что же,
едете вместе с господином де Лаведаном?
— Нет, Анна, — донесся из кареты учтивый голос
виконта.—Это излишне утомит тебя. Тебе лучше оста¬
ваться здесь до моего возвращения.
Я уверен, бедного виконта гораздо больше волновало
то, как она утомит его, чем то, как путешествие утомит
ее. Но виконтесса не терпела возражений. Шевалье
усмехнулся, когда виконт сказал о своем возвращении.
Мадам заметила эту усмешку и с яростью набросилась
на него, как взбешенная амазонка.
— Ты уверен, что он не вернется, ты — Иуда! —
зарычала она. На ее худое смуглое лицо было страшно
смотреть. — Но он вернется — обязательно вернется! И
тогда берегись, госпедин судебный исполнитель, потому
что, клянусь честью, ты на своей собственной шкуре
испытаешь, что такое адские муки!
Шевалье снисходительно улыбнулся.
— Женский язык, — сказал он, — не может ранить.
— А чтв ты скажешь насчет женской руки? — поин¬
тересовалась эта воинственная матрона. — Ты — вонючий
мускусный шалач, я...
156

— Анна, любовь моя, — взмолился виконт, — умоляю,
держи себя в руках.
— Неужели я должна смиренно выслушивать оскорб¬
ления этого незаконнорожденного вассала? Неужели я...
— Вспомните лучше о том, что обращаться к этому
человеку ниже вашего достоинства. Мы стараемся избегать
ядовитых пресмыкающихся, но мы не виним их за их
ядовитость. Бог создал их такими.
Сент-Эсташ покраснел до самых корней волос и,
поспешно повернувшись к кучеру, приказал ему трогать.
Он уже собирался закрыть дверь, но тут подскочила
виконтесса. Для шевалье это был шанс отыграться.
— Вы не поедете, — сказал он.
— Не поеду? — вспыхнула она. — Почему, monsieur
l’espion*?
— У меня нет оснований брать вас с собой, — грубо
ответил он. — Вы не поедете.
— Прошу прощения, шевалье, — вмешался я. — Вы
превышаете свои полномочия, запрещая ей ехать. Госпо¬
дин виконт еще не осужден. Вы и так занимаетесь
слишком одиозным делом, прошу вас, не надо усугублять
свое положение. — И без лишних слов я плечом оттолкнул
его и открыл для нее дверцу кареты. Она вознаградила
меня улыбкой — немного порочной, немного капризной —
и села в карету. Шевалье хотел вмешаться. Он подошел
ко мне, возмущенный тем, что я оттолкнул его, и в
какое-то мгновение мне показалось, что он намеревается
совершить крайне безумный поступок и ударить меня.
— Будь осторожен, Сент-Эсташ, — спокойно сказал я,
устремив на него свой взгляд. Наверное, так дух покойного
Цезаря угрожал Бруту... — Встретимся в Тулузе, ше¬
валье, — сказал я и, закрыв дверцу кареты, отошел назад.
За моей спиной зашуршало платье. Это была мадему¬
азель. До сих пор она вела себя очень мужественно,
внешне спокойно, а теперь, когда настал момент расста¬
вания, она не смогла больше сдерживать себя. Возможно,
это было вызвано отъездом ее матери и одиночеством,
которое ее ожидало. Я отошел в сторону, она пробежала
мимо меня и схватилась за кожаные шторы кареты.
— Отец! — всхлипнула она.
Существуют такие вещи, которые воспитанный человек
считает для себя неприличными — к ним относятся под¬
слушивание и чтение чужих писем. Поэтому наблюдать
* Господин ШПИОН (фр.).
157

эту сцену показалось мне бестактным, и, отвернувшись,
я пошел прочь. Но не прошел я и трех шагов, как
раздался голос Сент-Эсташа. Он приказал трогаться. Кучер
застыл в нерешительности, так как девушка все еще
держалась за окно. Но он преодолел свою нерешитель¬
ность, когда прозвучал повторный приказ, сопровождав¬
шийся чудовищным ругательством. Он взял поводья,
щелкнул хлыстом, и карета с грохотом тронулась с места.
— Осторожно, дитя мое! — услышал я возглас викон¬
та, — осторожно! Adieu, mon enfant*!
Рыдая, она отскочила назад и непременно упала бы,
потеряв равновесие от толчка кареты, но я протянул руку
и удержал ее.
Я думаю, какое-то время она не осознавала, чьи руки
поддерживали ее, настолько она была охвачена горем,
которое так долго держала в себе. Наконец она поняла,
что прислонилась к этому ничтожному Барделису; к этому
человеку, который поспорил, что завоюет ее сердце и
женится на ней; к этому самозванцу, который явился к
ней под вымышленным именем; этому негодяю, который
лгал ей так, как не может лгать ни один честный
дворянин, и клялся, что любит ее, а на самом деле ему
нужно было только выиграть пари. Когда она поняла все
это, она содрогнулась и отпрянула от меня. Даже не
взглянув на меня, она поднялась по ступенькам замка и
исчезла за дверью.
Я приказал расседлать лошадей, когда последние
спутники Сент-Эсташа исчезли из вида.
Глава XIX
КОСА И КАМЕНЬ
Мадемуазель примет вас, сударь, — наконец сказал
Анатоль.
Уже дважды он передавал Роксалане мою просьбу
встретиться со мной до моего отъезда, но тщетно. В
третий раз я попросил его сказать ей, что я не тронусь
из Лаведана, пока она не соблаговолит выслушать меня.
Очевидно, эта угроза подействовала больше, чем мои
просьбы, которые были отвергнуты с презрением.
Я мерил шагами слабо освещенный зал, коща пришел
• Прощай, дитя мое (фр.).
158

Анатоль и проводил меня в гостиную, ще меня ждала
Роксалана. Она стояла в дальнем углу комнаты у
открытого окна, из которого было видно террасу и реку.
Хотя наступил октябрь, воздух в Лангедоке был теплый
и ласковый, как летом в Париже или в Пикардии.
Я прошел на середину комнаты и остановился в
ожидании, коща она соблаговолит заметить мое присут¬
ствие и повернется ко мне. Я не был неоперившимся
юнцом. Я многое видел, многое знал, и это отразилось
на моей манере поведения. Никоща в жизни я не был
gauche*, за что благодарен своим родителям. Коща-то
много лет назад я испытывал некоторую робость при
первых посещениях Лувра и Люксембургского дворца. Я
давным-давно расстался с этой робостью. Однако сейчас,
коща я стоял в этой милой, залитой солнцем комнате в
ожидании милости этого ребенка, едва вышедшего из
детского возраста, мне показалось, что неловкость и
робость прошлых лет вернулись ко мне. Я переминался
с ноги на ногу; я водил пальцем по столу, около которого
стоял; я теребил свою шляпу; я то краснел, то бледнел;
я украдкой поглядывал на нее исподлобья и благодарил
Бога, что она стояла ко мне спиной и не могла видеть,
насколько смешно я выглядел.
Наконец, не в силах больше выносить это тревожное
молчание, я тихо позвал ее:
— Мадемуазель! — Звук моего собственного голоса, ка¬
залось, вернул мне силы, и моя робость и нерешительность
испарились. Чары рассеялись, и я вновь стал самим
собой — самовлюбленным, самоуверенным и пылким
Барделисом, каким вы, вероятно, и представляете меня
из моего рассказа.
— Я надеюсь, сударь, — ответила она, не поворачива¬
ясь, — то, что вы собираетесь мне сказать, хоть в
какой-то степени оправдывает вашу назойливость.
Обнадеживающее начало, ничего не скажешь. Но
теперь, когда я вновь овладел собой, меня нельзя было
так просто смутить. Она стояла в обрамлении того
большого окна, и я не отрываясь смотрел на нее. Какая
она прямая и гибкая, но в то же время хрупкая и
изящная! Ее нельзя было назвать высокой женщиной, но
если вы смотрели на нее издали, ее стройность и
грациозность, ее гордо посаженная голова создавала
иллюзию высокого роста. Но я не поддался влиянию ее
* Неловкий, неуклюжий (фр.).
159

чар. Тогда я видел перед собой всего лишь ребенка; но
этот ребенок обладал невероятной силой духа и огромной
душой, которые только подчеркивали ее физическую
беспомощность. От той беспомощности, которую я скорее
чувствовал, чем видел, моя любовь приобрела оттенок
жалости. В ту минуту она была охвачена горем по поводу
ареста своего отца и той участи, которая его ожидала;
горем по поводу предательства возлюбленного. Не мне
судить, что огорчило ее больше, но я горел желанием
обнять ее, приласкать и успокоить, слиться с нею в одно
целое и, таким образом, отдать ей часть своей мужской
силы, а взамен забрать часть той чистой, благородной
души и тем самым очистить свою собственную душу.
Когда она заговорила, я чуть было не поддался своей
слабости. Я был на грани того, тобы подойти к ней и
броситься на колени, как кающийся грешник, и молить
о прощении. Но я вовремя отказался от этого намерения.
Здесь эти приемы мне не помогут.
— То, что я хочу сказать, мадемуазель, — ответил я
после небольшой паузы, — оправдает святого, спускающе¬
гося в ад; или, чтобы моя метафора была более точной,
оправдает вторжение грешника в святую обитель.
Я говорил серьезно, но не слишком; в моем голосе
звучала еле заметная нотка сардонического смеха.
Она качнула головой, и один из ее каштановых локонов
растрепался. Я представил себе ее изящный вздернутый
носик, представил, как скривились ее губы в
презрительной усмешке, когда она коротко ответила мне:
— Ну так побыстрее говорите это, сударь.
Я повиновался и быстро сказал.
— Я люблю вас, Роксалана.
Она топнула ножкой по сверкающему паркету; она
полуобернулась ко мне, ее щеки залились румянцем, а
губы задрожали от гнева.,
— Вы скажете наконец то, что хотели сказать, су¬
дарь? — спросила она сдавленным голосом. — Говорите и
уходите.
— Мадемуазель, я уже все сказал, — ответил я с
нежной улыбкой.
— О! — задохнулась Роксалана от моей .наглости. Она
резко повернулась ко мне, ее голубые глаза были до
краев наполнены гневом. Коща-то я ввдел эти глаза
мечтательными, подернутыми легкой дымкой, но сейчас
они были широко раскрыты и с осуждением смотрели на
меня. — Вы навязали мне свое присутствие, чтобы еще
160

раз оскорбить меня? Вы решили посмеяться надо мной —
женщиной, когда рядом нет ни одного мужчины, который
смог бы защитить меня. Стыдно, сударь! Однако ничего
другого я от вас и не ожидала.
— Мадемуазель, вы страшно несправедливы ко мне... —
начал я.
— Я как раз очень справедлива к вам, — с жаром
ответила она и замолчала, не желая, вероятно, вступать
в препирательство со мной. — Enfin*, раз вы сказали все,
что хотели, может быть, вы уйдете? — И она указала на
дверь.
— Мадемуазель, мадемуазель... — искренне взмолился
я.
— Уходите! — гневно оборвала она, и на мгновение
жесткость ее голоса и этот жест напомнили мне викон¬
тессу. — Я больше не желаю вас слушать.
— Тем не менее придется, мадемуазель,—ответил я
не менее твердо.
— Я не буду слушать вас. Говорите, если хотите. Вас
выслушают стены. — И она направилась к двери, но я
преградил ей дорогу. Я был крайне любезен; встав на ее
пути, я низко поклонился ей.
— Только этого не хватало — тепепь вы хотите оскор¬
бить меня насилием! — воскликнула она.
— Боже упаси! — сказал я.
— Тогда дайте мне пройти.
— Только после того, как вы выслушаете меня.
— Я не желаю вас слушать. Все, что вы можете
сказать, не имеет для меня никакого значения. Ах, сударь,
если в вас есть хоть капля благородства, если вы не
хотите, тобы я считала вас mauvais sujet*\ умоляю вас,
уважайте мое горе. Вы сами были свидетелем ареста моего
отца. Сейчас неподходящий момент для таких сцен.
— Простите! Именно в этот момент вам нужно уте¬
шение и поддержка. Их вам может дать только человек,
которого вы любите.
— Человек, которого я люблю? — повторила она, и
румянец сошел с ее щек. На мгновение она опустила
глаза, затем вновь посмотрела на меня, и ее бездонные
голубые глаза ослепили меня своим сверканием. — Я
Думаю, сударь, — процедила она сквозь зубы, — что ваша
наглость переходит всякие границы.
* И наконец (фр.).
** Негодяй (фр.).
6 Р. Сабатини, т. 7
161

— Вы отрицаете это? — вскричал я. — Вы отрицаете,
что любите меня! Если вы можете отрицать это... ну,
что ж, значит, три дня назад в Тулузе вы лгали мне!
Это задело ее до такой степени, что она забыла о
своем решении не слушать меня и не опускаться до
пререканий со мной.
— В минуту слабости, коща я не ведала, что вы собой
представляете на самом деле, я действительно сделала
такое признание, я действительно испытывала к вам такие
чувства, но теперь мне стали известны некоторые вещи,
благодаря которым я поняла, что вы не тот человек, за
которого я вас принимала; то, что я узнала, убило мою
любовь, о которой я тоща говорила. Теперь, сударь, вы
удовлетворены, и, может быть, вы позволите мне прой¬
ти? — Последние слова она сказала прежним повелитель¬
ным тоном, разозлившись на себя за то, что опустилась
до подобных объяснений.
— Я удовлетворен, мадемуазель, — резко ответил я, —
тем, что три дня назад вы сказали мне неправду. Вы
никогда не любили меня. Жалость ввела вас в заблуж¬
дение. Вам было просто стыдно — стыдно за роль Дали-
лы26, которую вы играли, за то, что предали меня. А
теперь, мадемуазель, можете идти, — сказал я.
Я отошел в сторону, и, зная женщин, я был уверен,
что сейчас она никуда не уйдет. Она и не ушла. Напротив,
она отступила назад. Ее губы дрожали. Но она быстро
взяла себя в руки. Ее мать могла бы сказать ей, что
она совершает большую глупость, ввязываясь в подобного
рода дуэль со мной — со мной, ветераном сотни любовных
поединков. Однако, хотя я не сомневался, что это ее
первое сражение, она оказалась достойным соперником.
Доказательством были ее слова.
— Сударь, благодарю вас за то, что вы открыли мне
глаза. Я действительно не могла сказать правды три дня
назад. Вы правы, теперь я не сомневаюсь в этом, и вы
сняли с меня страшный груз моего стыда.
Боже! Это был удар ниже пояса, и я пошатнулся от
его жестокости. Похоже, я пропал. Победа осталась за
ней, но ведь она всего лишь ребенок, не владеющий
искусством Купидона!
— А теперь, сударь, — добавила она, — теперь, когда
вы знаете, что ошиблись, сказав, что я люблю вас, теперь,
когда с этим покончено — adieu!
— Одну минуту! — воскликнул я. — Но есть еще один
вопрос, о котором мы забыли. Мы — вернее, вы —
162

доказали, что я был слишком самонадеян, поверив в вашу
любовь ко мне. Но мы еще не решили, что делать с
моей любовью к вам, а на этот вопрос будет не так
легко ответить.
Она махнула рукой, то ли устало, то ли раздраженно,
и отвернулась.
— Что вы хотите? Чего вы добиваетесь, провоцируя
меня? Выиграть ваше пари? — Она говорила ледяным
голосом. Кто бы мог подумать, зная ее кротость и доброту,
что она способна на такую жестокость?
— Пари больше не существует; я проиграл его и отдал
свой проигрыш.
Она резко подняла голову. Она недоуменно нахмурила
брови. Это явно заинтересовало ее. Она опять была
втянута в спор.
— Как? — спросила она. — Вы проиграли и заплатили?
— Все равно. Коща я намекал вам на что-то, стоящее
между вами и мной, я имел в виду это проклятое,
отвратительное пари. Признание, которое я много раз
пытался сделать и на котором вы пытались настоять,
касалось этого пари. Господи, Роксалана, ну почему я не
признался вам?! — воскликнул я, и мне показалось, что
от искренности моего голоса ее лицо смягчилось, а глаза
потеплели.
— К сожалению, — продолжал я, — мне все время
казалось, что либо еще не время, либо уже слишком
поздно. Однако, как только меня освободили, я сразу же
подумал об этом. Пока существовало пари, я не мог
просить вас стать моей женой, иначе это выглядело бы
так, будто я осуществляю свое первоначальное намерение,
ради которого я и приехал в Лангедок. Поэтому первое,
что я собирался сделать, это разыскать Шательро и
передать ему долговую расписку на мои земли в Пикар¬
дии, которые составляют большую часть моего состояния.
Затем я собирался отправиться к вам в гостиницу
«Шпага».
Наконец-то я мог прийти к вам с чистой душой и
признаться в том, что я сделал, поскольку, мне казалось,
я расплатился сполна. Я был уверен в успехе. Увы! Я
пришел слишком поздно. Я встретил вас на пороге
гостиницы. От моего разговорчивого управляющего вы
уже узнали историю сделки, которую заключил Барделис.
Вам стало известно также и мое имя, и вы решили, что
разгадали истинную причину моего ухаживания за вами.
Соответственно, вы могли лишь презирать меня.
6*
163

Она упала на стул. Ее руки безжизненно лежали на
коленях, глаза были опущены, лицо стало бледным. Но
по тому, как вздымалась ее грудь, я понял, что мои
слова произвели на нее впечатление.
— Вы ничего не знаете о сделке, которую я заключила
с Шательро? — спросила она, и мне показалось, что в ее
голосе звучало страдание.
— Шательро — мошенник! — вскричал я. — Ни один
честный человек во Франции не счел бы себя обязанным
заплатить ему по этому пари. Я заплатил, но не потому,
что я был должен заплатить, а потому, что, только
расплатившись с ним, я мог доказать вам свою искрен¬
ность.
— Как бы там ни было, — сказала она, — я дала ему
слово... выйти за него замуж, если он освободит вас.
— Это обещание недействительно, потому что, коща
вы давали ему слово, я был уже на свободе. Кроме того,
Шательро уже при смерти или... мертв.
— Мертв? — повторила она, посмотрев на меня.
— Да, мертв. Мы дрались... — На ее лице промельк¬
нула тень улыбки, неожиданное, насмешливое понимание.
— Pardieu! — воскликнул я. — Вы меня неправильно по¬
няли. Он погаб не от моей руки. Не я спровоцировал
ту дуэль.
И я подробно рассказал ей об этом поединке, включая
тот факт, что Шательро не имел никакого отношения к
моему освобождению и что за его попытку убить меня
при помощи суда король хотел его сурово наказать, но
он избавил короля от беспокойства и сам бросился на
шпагу.
Коща я закончил свой рассказ, наступило молчание.
Похоже, Роксалана обдумывала мои слова. Все, что я ей
рассказал, должно было оправдать меня в ее глазах, и
я был уверен в том. И, решив дать ей возможность
хорошо все обдумать, я повернулся и отошел к окну.
— Почему вы не сказали мне раньше? — внезапно
спросила она. — Почему... о, почему... вы не рассказали
мне об этом гнусном деле сразу, как только полюбили
меня, как вы говорите?
— Как я говорю? — повторил я за ней. — Вы можете
сомневаться в этом, несмотря на все то, что я сделал?
— Ах, я не знаю, чему верить, — всхлипнула она. —
Вы так часто обманывали меня. Почему вы не сказали
мне тогда, на реке? Или потом, когда я просила вас в
164

этом самом доме? Или еще раз, позже, той ночью в
тюрьме в Тулузе?
— Вы спрашиваете меня почему. Разве вы сама не
можете ответить на этот вопрос? Разве вам непонятен
мой страх? Страх, что вы с ненавистью отшатнетесь от
меня? Страх, что, если вы испытывали ко мне хоть
какие-то чувства, я могу навсегда их убить в вас? Страх,
что я могу уничтожить вашу веру в меня? О, мадемуазель,
неужели вы не понимаете, что моей единственной на¬
деждой было признать свое поражение перед Шательро
и отдать ему свой проигрыш?
— Как вы могли пойти на такую сделку? — прозвучал
ее следующий вопрос.
— Действительно, как? — в свою очередь, спросил я. —
От вашей матери вы, вероятно, слыхали кое-что о
репутации Барделиса. Я вел беззаботную жизнь, и мне
надоела вся эта роскошь. Разве удивительно, что я
позволил втянуть себя в это предприятие? Оно взбудора¬
жило меня, оно обещало некоторую новизну. Мне все в
жизни давалось легко, а тут мне нужно было преодолевать
какие-то трудности — поскольку уверенность Шательро в
том, что мне не удастся завоевать вас, основывалась на
вашей знаменитой холодности.
Опять же, я не был слишком разборчив. Я не скрываю
своих недостатков, но не судите меня слишком строго.
Если бы вы могли видеть милых demoiselles* Парижа,
если бы вы могли услышать их убеждения и узнать, как
они живут, вы бы перестали удивляться. Я не знал других
женщин, кроме них. В ту ночь, когда я приехал в
Лаведан, ваша свежесть, ваша чистота и невинность, ваша
почти детская добродетельность поразили меня. С первой
же минуты я стал вашим рабом. Потом я каждый день
проводил в вашем саду. И разве удивительно, что здесь,
в старом лангедокском саду, рядом с вами и вашими
розами, в медленно тянущиеся дни моего выздоровления
какая-то доля вашей чистоты и свежести проникла в мое
сердце и сделала его немного чище? Ах, мадемуазель! —
воскликнул я и, приблизившись к ней, чуть было с
мольбой не упал перед ней на колени, но она удержала
меня.
— Сударь, — прервала она меня, — мы напрасно му¬
чаем себя. У всего этого может быть только один конец.
Она сказала это холодным тоном, но я знал, что ее
* Барышни, девицы (фр.).
165

холодность искусственная — иначе она не сказала бы: «Мы
напрасно мучаем себя».
Вместо того, чтобы погасить мой пыл, она еще больше
распалила меня.
— By правы, мадемуазель, — почти торжествующе во¬
скликнул я. — Это может кончиться только одним.
Она уловила смысл моих слов, и складка между ее
бровей стала глубже. Похоже, я слишком поторопился.
— Лучше закончить это сейчас. Слишком многое стоит
между нами. Вы поспорили, что сделаете меня своей
женой. — Она содрогнулась. — Я никогда не смогу забыть
это.
— Мадемуазель, — решительно возразил я, — я этого
не делал.
— Как? — она затаила дыхание. — Вы этого не делали?
— Нет, — нагло продолжал я. — Я не заключал пари,
что завоюю вас. Я поспорил, что завоюю некую маде¬
муазель де Лаведан, которая была мне незнакома — но
не вас.
Она улыбнулась с откровенным презрением.
— Ваши тонкие различия слишком сложны для меня,
сударь.
— Умоляю вас, будьте благоразумны. Рассудите здраво.
— Разве я не благоразумна. Разве я не думаю? Да,
тут есть о чем подумать! — Она вздохнула. — Вы слишком
далеко зашли в своем обмане. Например, вы приехали
сюда под именем Леслеронд. Зачем?
— И опять, мадемуазель, это не так, — сказал я.
Она удивленно взглянула на меня.
— Да уж, сударь, вы очень смело все отрицаете.
— Разве я сказал вам, что меня зовут Лесперон? Разве
я представился Леспероном вашему отцу?
— Да. Конечно.
— Нет, тысячу раз нет. Я стал жертвой обстоятельств,
и если я обратил их себе на пользу, коща они были
навязаны мне, разве можно винить меня за это и считать
обманщиком? Пока я был без сознания, ваш отец, пытаясь
выяснить, кто я, осмотрел мою одежду.
В кармане моего камзола он обнаружил бумага,
адресованные Рене Лесперону — любовные письма, письмо
от герцога Орлеанского и портрет женщины. Из всего
этого он заключил, что я и есть тот самый Лесперон.
Когда я пришел в себя, ваш отец приветствовал меня с
радостью, которая меня удивила, далее он рассказал мне
о состоянии дел в провинции, а я лежал и поражался
166

его смелости. Потом, когда он обратился ко мне как к
господину де Лесперону, мне все стало ясно, но было
уже слишком поздно. Разве мог я тоща отказаться от
этого имени? Разве мог я сказать ему, что я — Барделис,
фаворит самого короля? И что бы случилось тоща? Я
вас спрашиваю, мадемуазель? Разве они не приняли бы
меня за шпиона и разве не разделались бы со мной здесь,
в вашем замке?
— Нет, нет, они никоща не пошли бы на убийство.
— Возможно, нет, но я не был в этом уверен тоща.
Большинство людей, поставленных в такое положение, в
котором оказался ваш отец, не задумываясь, разделались
бы со мной. Ах, мадемуазель, разве не достаточно
доказательств? Теперь вы верите мне?
— Да, сударь, — ответила она просто, — я верю вам.
— Так, может, теперь вы поверите в искренность моей
любви?
Она ничего не ответила. Роксалана не смотрела на
меня, но ее молчание придало мне смелости. Я подошел
к ней. Я положил руку на высокую спинку ее стула и,
наклонившись к ней, заговорил с такой страстью, с таким
жаром, который, мне кажется, смог бы растопить сердце
любой женщины.
— Мадемуазель, я теперь бедный человек, — в заклю¬
чение сказал я. — Я больше не тот блестящий кавалер,
богатство и могущество которого стали притчей во языцех.
Но я не нищий. У меня есть небольшое имение в
Божанси — это место просто создано для счастья, маде¬
муазель. Париж больше не увидит меня. В Божанси я
буду жить тихо и уединенно, а если вы поедете со мной,
я испытаю такое счастье, которого я не заслужил за всю
свою никчемную жизнь. У меня больше нет такой
огромной свиты. Наше хозяйство будут вести пара слуг
и одна-две горничные. Однако я не буду горевать об
утраченном богатстве, если во имя любви вы скрасите
мое одиночество. Я беден, мадемуазель, однако даже
сейчас я не беднее того гасконского дворянина Рене де
Лесперона, за которого вы принимали меня и которому
вы подарили свое сердце — это бесценное сокровище.
— О, Господи, почему вы не остались тем бедным
гасконским дворянином! — воскликнула она.
— А чем я отличаюсь от него, Роксалана?
— Тем, что он не заключал никакого пари, — ответила
она и резко встала.
Мои надежды рухнули. Она не была рассержена. На
167

ее бледном лице было написано страдание. Боже! Какое
жестокое страдание! Я понял, что проиграл.
Она бросила на меня взгляд своих прекрасных глаз,
и мне показалось, что она сейчас заплачет.
— Роксалана! — взмолился я.
К ней вернулось ее прежнее самообладание, которое
на мгновение оставило ее. Она протянула руку.
— Прощайте, сударь! — сказала она.
Ее поведение начинало злить меня. Я видел, что она
сопротивляется не только мне, но и себе. Ее сердце
по-прежнему точил предательский червь сомнения. Рок¬
салана знала — или должна была знать, — что ему нет
там больше места, но она упорно отказывалась выбросить
его из своего сердца. Да, это было чертово пари. Но она
упорно отказывалась понять разумность моих доводов.
— Роксалана, я приехал в Лаведан не для того, чтобы
сказать вам «до свидания». Я жду от вас приветственных
слов, а не слов прощания.
— Однако я могу только проститься с вами. Вы не
примете мою руку? Разве мы не можем расстаться
друзьями?
— Нет, не можем, поскольку мы вообще не расста¬
немся.
Она посмотрела мне в глаза, с осуждением подняла
брови, вздрогнула, пожала одним плечом и, развернувшись
на каблуках, направилась к двери.
— Анатоль принесет вам что-нибудь поесть перед
вашим отъездом, — сказала она сухо и очень учтиво.
Тогда я выбросил свою последнюю карту. Я напрасно
отказался от своего богатства? Если она не даст мне
добровольного согласия, клянусь, я заставлю ее продать
себя. И мне не было стыдно за это, потому что, совершая
этот поступок, я спасал ее и себя от несчастной жизни.
— Роксалана! — крикнул я. Повелительный тон моего
голоса заставил ее остановиться — возможно, даже против
собственной воли.
— Слушаю, сударь, — сдержанно сказала она.
— Вы понимаете, что вы делаете?
— Да, конечно, очень хорошо понимаю.
— Pardieu, вы не понимаете. Я объясню вам. Вы
отправляете своего отца на плаху.
Она страшно побледнела, зашаталась и прислонилась
к двери. Затем она посмотрела на меня широко раскры¬
тыми от ужаса глазами.
— Это неправда, — возразила она, однако в ее голосе
168

не было уверенности. — Его жизни ничего не угрожает.
У них нет доказательств его вины. Господин де Сент-
Эсташ ничего не нашел здесь.
— Однако существует слово господина Сент-Эсташа;
обвинение шевалье в какой-то мере подкрепляется одним
фактом — очень существенным фактом: ваш отец не
поднял оружие в защиту короля. В Тулузе сейчас не
обращают особого внимания на частности. Подумайте о
том, что могло бы произойти со мной, если бы не
своевременное прибытие короля.
Этот удар достиг своей цели. Последние силы оставили
ее. Ее сотрясли рыдания, и она закрыла лицо руками.
— Матерь Божья, пожалей меня! — рыдала она. — О,
этого не может быть, этого не может быть!
Ее отчаяние глубоко тронуло меня. Мне хотелось
успокоить ее, сказать, чтобы она ничего не боялась,
заверить ее, что я спасу ее отца. Но я сдержал себя.
Это было моим оружием против ее упрямства, и да
простит меня Бог, если я совершил недостойный дворянина
поступок. Мне крайне необходимо было сказать это, моя
любовь полностью поглотила меня. Завоевать ее означало
для меня завоевать счастье, а я и так уже слишком
многим пожертвовал.
Я подавил в себе зарождающуюся нежность и напустил
на себя суровый вид. Я заговорил с пренебрежением и
угрозой в голосе.
— Это, может быть, и случится, если вы не будете
вести себя более благоразумно.
— Сударь, будьте милосердны!
— Буду, когда вы соблаговолите показать мне, как это
делается, проявив милосердие ко мне. Я грешил, но
расплатился за свои грехи. Мы уже говорили на эту тему,
не будем снова возвращаться к ней. Подумайте, Роксалана:
только одна вещь — единственная во всей Франции —
может спасти вашего отца.
— И что, сударь? — затаив дыхание спросила она.
— Мое слово против слова Сент-Эсташа. Если я скажу
его величеству, что ваш отец не может быть обвинен в
измене на основании показаний Сент-Эсташа, если я
сообщу королю все, что я знаю об этом человеке.
— Вы поедете, сударь? — сказала она с мольбой в
голосе. — Mon Dieu, подумать только, что мы потеряли
столько времени, вы и я, в тот момент, когда его ведут
на эшафот! О, я даже не представляла, что ему грозит
такая опасность! Я была расстроена его арестом; я думала,
169

что ему грозит лишь несколько месяцев тюрьмы. Но что
он может умереть!.. Господин де Барделис, вы спасете
его! Скажите, что вы сделаете это для меня!
И она упала передо мной на колени, обхватив руками
мои сапоги, и с мольбой — о, Боже! С какой мольбой
смотрела мне в глаза.
— Встаньте, мадемуазель, прошу вас, — сказал я со
спокойствием, которого во мне и в помине не было. —
Давайте успокоимся. Опасность, которая угрожает вашему
отцу, не настолько близка. У нас есть еще время — может
быть, три или четыре дня.
Я осторожно поднял ее и посадил на стул. Я едва
удержался, чтобы не заключить ее в свои объятия. Но
я не имел права воспользоваться ее отчаянием.
— Вы поедете в Тулузу, сударь? — умоляюще спросила
она.
Я сделал круг по комнате и остановился перед ней.
— Да, — ответил я, — я поеду.
Сверкнувшая в ее глазах благодарность больно реза¬
нула меня, потому что я еще не закончил своего
предложения.
— Я поеду, — быстро продолжал я, — коща вы пообе¬
щаете мне стать моей женой.
Радость исчезла с ее лица. Минуту она смотрела на
меня, ничего не понимая.
— Я приехал в Лаведан для того, чтобы завоевать вас,
Роксалана, и не тронусь из Лаведана, пока не достигну
своей цели, — тихо сказал я. — Теперь вы понимаете, что
все зависит от вашего решения. Чем скорее вы согласитесь,
тем быстрее я уеду.
Она тихо заплакала, но ничего не ответила. Я
отвернулся от нее и направился к двери.
— Куда вы идете? — всхлипнула она.
— На свежий воздух, мадемуазель. Если вы решите
выйти за меня замуж, передайте это через Анатоля или
через кого-нибудь еще, и я немедленно отправлюсь в
Тулузу.
— Стойте! — крикнула она. Хотя я уже взялся за
дверную ручку, я послушно остановился. — Вы жестоки,
сударь! — жалобно сказала она.
— Я люблю вас, — сказал я, как бы оправдываясь
перед ней. — Похоже, любовь всеща сопровождается же¬
стокостью* Вы тоже были несправедливы ко мне.
— Вы... вы примете то, что я вынуждена обещать под
давлением обстоятельств?
170

— Я надеюсь, когда вы увидите, что вы должны отдать,
вы отдадите это добровольно.
— Еслй... если я дам вам обещание...
— Да? — я побелел от напряжения.
— Вы выполните условия сделки?
— Я привык держать слово, мадемуазель, случай с
Шательро тому свидетельство.
Она вздрогнула от упоминания его имени. Оно напом¬
нило ей о другой, точно такой же сделке, которую она
заключила три дня назад. Я сказал, точно такой же?
Нет, не совсем такой же.
— В таком случае я... я обещаю выйти за вас замуж, —
сказала она прерывающимся голосом, — когда вам будет
угодно, после того, как мой отец выйдет на свободу.
Я поклонился.
— Я немедленно выезжаю, — сказал я.
И, возможно, из чувства стыда, возможно... — о чем
тут еще можно говорить? — я повернулся и вышел, не
сказав ей больше ни слова.
Глава XX
BRAVI* — В БЛАНЬЯКЕ
Я был рад снова оказаться за стенами замка, движение
освежало меня. Я ехал во главе бравых слуг по
берегу Гаронны в тени деревьев, окрашенных в золото я
багрянец.
В какой-то мере я был зол на себя за сделку с
Роксаланой, в какой-то мере я был сердит на нее за то,
что своим упрямством она вынудила меня на этот
поступок. Благородный дворянин, ничего не скажешь!
Обозвал Шательро мошенником, а сам поступил не лучше!
Однако так ли это? Нет, я уверял себя, это не так.
Тысячу раз нет! То, что я сделал, я сделал для того,
чтобы образумить ее. Пройдет время, и она будет
благодарна мне за мою жестокость, которой, я думаю,
она объясняла мой неблаговидный поступок.
Затем я вновь спрашивал себя, уверен ли я в этом?
Эти два вопроса не давали мне покоя. Неуверенность и
неопределенность угнетали меня.
Наконец стыд был побежден, и я воспрял духом. Я
* Наемные убийцы (ит.).
171

не делал ничего дурного. Напротив, я поступал верно —
и по отношению к себе, и по отношению к Роксалане.
В чем я обманул ее? Какое значение имели Ъюи слова,
что я не тронусь из Лаведана, пока не получу ее
обещание, если на самом деле я пригрозил Сент-Эсташу
встретить его в Тулузе и дал слово виконтессе помочь
ее мужу?
Я не придавал значения скрытой угрозе, которая
содержалась в словах Сент-Эсташа, что от Лаведана до
Тулузы около двадцати лье27. Если бы он был более
решительным человеком, я бы мог испытывать беспокой¬
ство и тогда был бы начеку. Но трусливого и лживого
Сент-Эсташа я не принимал за серьезного противника.
Никогда нельзя недооценивать своих врагов, какими
бы ничтожными они ни были. Я мог бы здорово заплатить
за свое пренебрежительное отношение к шевалье, если
бы судьба — которая последнее время только и делала,
что подшучивала надо мной, — не пришла мне на помощь
в самый последний момент.
Главной задачей Сент-Эсташа было не дать мне
добраться живым до Тулузы, поскольку я был единствен¬
ным человеком в мире, которого он боялся, который
одним словом мог уничтожить его. Поэтому он решил
избавиться от меня и с этой целью расставил наемных
убийц на всем пути моего следования.
Он рассчитывал на то, что мне придется остановиться
на ночь в одной из придорожных гостиниц, поскольку
путь был не близким и я не смог бы проделать его без
остановок, и где бы я ни остановился, везде мне пришлось
бы встретиться с убийцами. Я приближался к Тулузе, к
тому месту, где меня, как выяснилось потом, ожидала
наибольшая опасность.
Я намеревался сменить в Гренаде лошадей и таким
образом достичь Тулузы в эту же ночь или на следующее
утро. Однако в Гренаде я не смог получить лошадей, их
было всего три, и поэтому, оставив там большую часть
моей свиты, я отправился дальне в сопровождении только
Жиля и Антуана.
Мы еще не добрались до Леспинаса, как наступила
ночь, и погода испортилась. С запада поднялся ветер и
набросился на нас с жестокостью урагана. Начался
страшный ливень. Холодный дождь пронизывал нас на¬
сквозь. Никогда в жизни мне не доводилось оказываться
в пути в такую жуткую погоду. Дорога от Леспинаса до
Фенуйе часто уходила под гору, и в эти моменты нам
172

казалось, что мы едем в самой гуще потока, наши лошади
вязли в грязи по самую холку.
Антуан жалобно стонал; Жиль открыто ругался всю
дорогу, пока мы ехали по слабо освещенным, затопленным
улицам Фенуйе, и уговаривал меня остановиться там. Но
я был непреклонен в своем решении. Я промок насквозь,
замерз до мозга костей, мои зубы стучали, но я поклялся,
что мы не ляжем спать, пока не доберемся до Тулузы.
— Боже мой, — простонал он, — мы проехали всего
лишь половину пути!
— Вперед! — был мой ответ. Когда часы пробили
полночь, Фенуйе уже остался позади нас, и мы выехали
на открытое пространство, где стихия со всей яростью
обрушилась на нас.
Мои слуги следовали за мной на спотыкающихся
лошадях. Они поочередно то хныкали, то ругались, забыв
со всеми этими мучениями о том уважении, которое
всегда испытывали ко мне.. Сейчас, когда я пишу эти
строки, мне кажется, что само провидение направляло
мои шаги. Если бы я остановился в Фенуйе, как они
уговаривали меня, это повествование скорее всего никогда
бы не было написано, потому что мне перерезали бы
горло, пока я спал. Именно провидение привело мою
лошадь в Бланьяк. Она так разбила ноги, что не могла
уже идти дальше.
Лошади моих спутников были не в лучшем состоянии,
и поэтому, к моей большой досаде, я был вынужден
признать свое поражение и провести остаток ночи в
Бланьяке. В конце концов, это не имело большого
значения. Мы встанем рано утром и через два часа будем
в Тулузе.
Я приказал Жилю спешиться — так как он громче
всех жаловался — и вместе с моей лошадью следовать за
нами к гостинице «Звезда» в Бланьяке, где мы будем
ждать его. Затем я сел на его измученную лошадь и в
сопровождении Антуана — последнего из моей свиты —'
въехал в Бланьяк и остановился у гостиницы под вывеской
«Звезда».
Рукояткой хлыста я постучал в дверь. Мне пришлось
стучать сильно, чтобы меня могли услышать сквозь
завывающий ветер, который носился над крышами домов
в этой узкой улочке. Однако, похоже, там кого-то ждали,
потому что не успел я ударить в дверь, как она
распахнулась, и на пороге появился хозяин со свечой в
Руке. Несколько секунд ее пламя отсвечивало на его
173

розовом лице, обрамленном седой бородой, затем порыв
ветра затушил свечу.
— Diable! — выругался он. — Отвратительная ночь для
путешествия. — И добавил, словно спохватившись: — Вы
прибыли слишком поздно, сударь.
— Вы невероятно проницательный человек, господин
хозяин, — раздраженно сказал я, оттолкнул его в сторону
и вошел в коридор. — Вы что, собираетесь держать меня
под дождем до самого утра? Ваш конюх уже спит? Тоща
позаботьтесь сами об этих животных. После этого покор¬
мите нас — меня и моего слугу — и приготовьте нам обоим
постель.
— У меня есть только одна комната, сударь, — поч¬
тительно сказал он. — Вы будете спать в ней, а вашему
слуге я постелю на сеновале.
— Мой слуга будет спать в моей комнате, раз она у
вас только одна. Постелите для него матрас на полу.
Даже собаку не отправят спать в такую ночь на сеновал.
Должен подъехать ст*е один мой слуга. Он будет здесь
через несколько минут. Вы должны найти комнату и для
него тоже — можете уложить его в коридоре за моей
дверью, если у вас нет другого места.
— Но, сударь... — попробовал возразить он, но я
решил, что он умышленно изображает сложности, чтобы
получить более высокую цену.
— Найдите комнату, — приказал я тоном, не терпящим
возражений. — Я хорошо заплачу вам. А теперь позаботь¬
тесь о лошадях.
На стенах коридора отражался теплый красноватый
свет от огня, разожженного в общей комнате, и это было
настолько соблазнительно, что я не в силах был продол¬
жать беседу с хозяином. Я вошел внутрь.
Гостиница «Звезда» производила удручающее впечат¬
ление. Я бы никогда в ней не остановился, если бы у
меня был выбор. В общей комнате отвратительно пахло
маслом, горящим воском — от коптящих свечей — и еще
чем-то жутко противным.
Когда я вошел внутрь, меня приветствовал звучный
храп какого-то человека, сидевшего в углу у огня. Его
голова была откинута назад, я увидел его смуглую,
жилистую шею, он спал или делал вид, что спит. В
отблеске торящих поленьев мне поначалу показалось, что
у огня лежит куча тряпья, но при ближайшем рассмот¬
рении я понял, что это еще один человек, который,
похоже, тоже спал.
Г?4

Я бросил мокрую шляпу на стол, скинул промокший
плащ на пол, я ходил тяжелой походкой и громко звенел
шпорами. Однако этот потрепанный господин продолжал
спать. Я легонько коснулся его кнутом.
— Hola mon bonhommef — крикнул я ему. Но он даже
не пошевелился. Наконец я, потеряв терпение, сильно
пнул его в бок. Мой удар попал туда, куда надо. Сначала
он согнулся пополам, потом принял сидячее положение
и зарычал, как злая собака, которую грубо разбудили.
С неумытого, злобного лица на меня грозно смотрели
хмурые, воспаленные глаза. Человек на стуле проснулся
в ту же минуту и сел прямо.
— Eh bien*\ — сказал я своему приятелю у очага. —
Может быть, вы подвинетесь?
— Ради кого? — взревел он. — «Звезда» так же пред¬
назначена для меня, как и для вас, кто бы вы ни были.
— Мы заплатили за постой,pardieuF — крикнул тот, что
сидел на стуле.
— Господа, — сурово сказал я, — если у вас нет глаз,
и вы не видите, насколько я промок, и если вы не будете
столь любезны и не дадите мне места у огня, я позабочусь
о том, чтобы вы провели ночь не только в «PEtoile»***,
но и a la belle etoile*"\ — С этими словами я пинком
отодвинул своего приятеля в сторону. Я говорил не
слишком любезно, и обычно я никогда не обещаю больше
того, что могу сделать.
Они тихо ворчали в углу, когда пришел Антуан, снял
с меня камзол и стянул сапоги. Они все еще продолжали
ворчать, когда вскоре к нам присоединился Жиль. При
его появлении они замолкли и оценивающе смерили его
взглядом. Жиль был настоящим великаном, и все муж-
чины обычно провожали его глазами, да и женщины тоже-
восхищались его великолепной фигурой. Мы поужинали.
— наш ужин был настолько отвратительным, что я даже
не решаюсь описать его, — и после ужина я приказал
хозяину проводить меня в свою комнату. Я решил, что
мои люди проведут ночь в общей комнате, ще, несмотря,
на компанию этих двух бандитов, им, несомненно, будет.
лучше, чем в любом другом месте в этой убогой гостинице^
Хозяин взял мой плащ и остальную одежду, чтобы
* Эй, парень (фр.).
•• Ну (фр.).
**♦ «Звезда» (фр.).
**** Под открытым небом (фр.).
175

просушить все это на кухне. Он хотел было забрать и
мою шпагу, но, рассмеявшись, я не отдал ее ему, заметив,
что ее не нужно сушить.
Когда мы поднялись по лестнице, сверху раздался
звук, похожий на скрип двери. Хозяин, видимо, тоже его
услышал, так как он резко остановился и вопросительно
взглянул на меня.
— Что это было? — спросил он.
— Ветер, я думаю, — небрежно ответил я.
Казалось, мой ответ успокоил его, потому что он
произнес:
— Ах, да, ветер, — и пошел дальше.
Хотя я никогда не был подвержен необоснованным
страхам и волнениям, признаюсь честно, гостиница «Звез¬
да» начинала действовать мне на нервы. Если бы вы
меня спросили, я не смог бы вам ответить, почему, когда
хозяин ушел, я сел на кровать и задумался. Все эти,
казалось бы, мелочи, связанные с моим приездом, начи¬
нали приобретать какое-то значение. Сначала хозяин
захотел разделить меня с моими людьми, предложив им
спать на сеновале. Причем в этом не было никакой
необходимости, поскольку он не имел ничего против того,
чтобы превратить общую комнату в спальню. Затем он
явно обрадовался, когда я согласился, чтобы они провели
ночь внизу. Потом он попытался унести мою шпагу. А
эти отвратительные головорезы? И наконец этот скрип
двери и тревога на лице хозяина.
Что это было?
Я резко встал. Неужели в тот момент, когда я
размышлял обо всем этом, мое воображение сыграло со
мной злую шутку и мне вновь послышался скрип двери?
Я прислушался, но кругом стояла тишина, которую
нарушал только гул голосов, доносившихся из общей
комнаты. Так же, как и хозяин на лестнице, я успокаивал
себя, что это был всего лишь ветер, скорее всего, вывеска
качалась от ветра.
И тут, когда мои сомнения почти полностью рассеялись
и я уже собирался снять с себя оставшуюся одежду, я
увидел нечто очень странное. Я поблагодарил Бога за то,
что не позволил хозяину забрать мою шпагу. Я смотрел
на дверь и видел, как задвижка медленно поднимается.
Мне не мерещилось; я обладал здравым- умом и острым
зрением. Я тихо шагнул к кровати, на спинке которой
за перевязь была подвешена моя шпага, и бесшумно
вынул ее из ножен. Дверь открылась, и я услышал
J76

крадущиеся шаги. На пороге появилась голая ступня, и
у меня возникла мысль пригвоздить ее шпагой к полу;
затем появилась нога, затем полуголая фигура с лицом...
с лицом Роденара!
При виде этого знакомого лица я замер от изумления,
и в моей голове пронеслись тысячи подозрений. Как он
оказался здесь, черт побери, и с какой целью он крадется
в мою комнату?
Но мои сомнения в верном слуге улетучились, не
успев зародиться. Его лицо выражало сильнейшую тревогу
и настороженность. Он прошептал всего одно лишь слово
«Монсеньор!», но так как в его голосе звучало предосте¬
режение, мне стало совершенно ясно: если меня и ожидает
опасность, то только не от него.
— Какого черта... — громко сказал я. Но, услышав мой
голос, он еще больше встревожился.
— Тсс! — прошептал он, приложив палец к губам. —
Тише, монсеньор, ради всего святого!
Он тихо закрыл дверь; так же тихо, но с большим
трудом, хромая, подошел ко мне.
— Вас хотят убить, монсеньор, — прошептал он.
— Что?! Здесь, в Бланьяке?
Он испуганно кивнул.
— Чушь! — рассмеялся я. — Ты бредишь, друг мой.
Кто* мог знать, что я поеду этой дорогой? И кто мог
замышлять мое убийство?
— Господин де Сент-Эсташ, — ответил он. — Они не
были уверены, что вы появитесь здесь, но тем не менее
вас ожидали. Насколько я понял, по дороге из Лаведана
нет ни одной гостиницы, где бы шевалье не расставил
своих головорезов, пообещав огромное вознаграждение
тому, кто убьет вас.
Я затаил дыхание. Мои сомнения рассеялись.
— Расскажи мне все, что ты знаешь, — сказал я. — И
покороче.
И тогда этот преданный слуга, которого я так жестоко
избил всего четыре дня назад, рассказал мне, что, когда
он вновь смог двигаться, он отправился на мои поиски,
чтобы умолять меня простить его и не выгонять навсегда,
ведь он всю жизнь служил моему отцу и мне.
От господина де Кастельру он узнал, что я уехал в
Лаведан, и решил следовать за мной. У него не было
лошади, а денег было очень мало, и поэтому он отправился
за мной пешком в тот же день. Он доплелся до Бланьяка,
где силы оставили его, и он был вынужден остановиться.
177

Похоже, это случилось по воле провидения. Потому что
здесь, в «Звезде», он подслушал разговор Сент-Эсташа с
этими двумя bravi, которых я видел внизу. Из его слов
он понял, что во всех гостиницах от Гренады до Тулузы,
в которых я мог остановиться на ночлег, шевалье
расставил такие же посты из бандитов.
В Бланьяк, если бы я ехал без остановок, я должен
был добраться поздно ночью, и шевалье приказал своим
людям ждать меня до утра. Он не думал, что я смогу
забраться так далеко, поскольку он позаботился, чтобы
на почтовых станциях я не нашел лошадей. Но Сент-Эс¬
таш не упускал возможности, что я, несмотря ни на что,
все-таки смогу добраться сюда. Хозяин в Бланьяке,
сообщил мне Роденар, тоже был нанят Сент-Эсташем.
Они собирались зарезать меня во сне.
— Монсеньор, — закончил он свой рассказ, — узнав,
какая опасность угрожает вам, я просидел всю ночь, моля
Бога и всех святых, чтобы вы доехали сюда и я смог
предупредить вас. Если бы я чувствовал себя лучше, то
добыл бы себе лошадь и поехал навстречу вам; но я мог
только надеяться и молиться, чтобы вы добрались до
Бланьяка и...
Я схватил его в свои объятия, но он застонал от моего
прикосновения, потому что на моем преданном слуге не
было ни одного живого места.
— Мой бедный Ганимед! — пробормотал я и почувст¬
вовал такую жалость, которую я еще никогда не испы¬
тывал за всю свою жизнь. При звуке этого шутливого
прозвища в его глазах блеснула надежда»
— Вы возьмете меня обратно, монсеньор? — умоляюще
спросил он. — Вы возьмете меня обратно, ведь правда? Я
клянусь, что мой язык никогда больше...
— Тише, мой милый Ганимед. Я не только возьму
тебя обратно, но я также попытаюсь загладить свою вину
и компенсировать мою жестокость. Ты получишь двадцать
луидоров, мой друг, и купишь мази для своих несчастных
плеч.
— Монсеньор очень добр, — пробормотал он.
Я вновь направился к нему с объятиями, но он
вздрогнул и отшатнулся.
— Нет-нет, монсеньор, — испуганно прошептал он. —
Это большая честь, но мне... мне так больно, когда до
меня дотрагиваются.
— Ну, тогда считай, что я тебя обнял. А теперь насчет
этих господ внизу. — Я встал и подошел к двери.
178

— Прикажите Жилю вышибить им мозги, — предложил
находчивый Ганимед.
Я покачал головой.
— Нас могут задержать по обвинению в убийстве. У
нас пока нет никаких доказательств относительно их
намерений. Я думаю... — Мне в голову пришла внезапная
идея. — Иди в свою комнату, Ганимед, — приказал я
ему. — Запри дверь и не шевелись, пока я не позову
тебя. Я не хочу возбуждать у них подозрения.
Я открыл дверь, и, когда Ганимед послушно просколь¬
знул мимо меня и удалился по коридору, я крикнул:
— Господин хозяин! Эй, там, Жиль!
— Сударь, — отозвался хозяин.
— Монсеньор, — ответил Жиль; внизу все зашевели¬
лись.
— Что-нибудь случилось? — спросил хозяин с тревогой
в голосе.
— Случилось? — раздраженно повторил я. Я говорил
тоном привередливого господина. — Pardieu! Неужели я
должен раздеваться сам, пока эти два ленивых пса будут
мирно храпеть внизу? Жиль, немедленно поднимись сюда.
И, — добавил я, словно только что подумал об этом, —
тебе лучше спать в моей комнате.
— Иду, монсеньор, — ответил он, но я уловил нотку
удивления в его голосе, поскольку здоровому неуклюжему
Жилю никогда еще не приходилось помогать мне с
туалетом.
Хозяин что-то пробормотал, и я услышал тихий ответ
Жиля. Затем лестница заскрипела под его тяжелыми
шагами.
В комнате я в нескольких словах рассказал ему о
замыслах шевалье. Вместо ответа он страшно выругался и
сказал, что хозяин подогрел для него вина, и теперь он
не сомневается, что туда подмешали снотворное. Я приказал
ему спуститься вниз и принести мне вино, сказав хозяину,
что мне тоже захотелось выпить бокал вина.
— А как быть с Антуаном? — спросил он. — Они тоже
подмешают ему снотворное.
— Пусть. Мы сами справимся с этим делом без его
помощи. Если сши не подмешают ему снотворное, они
скорее всего зарежут его. Так что ради его же безопас¬
ности ему лучше выпить вино со снотворным.
Он сделал так, как я сказал, и вскоре вернулся с
огромным бокалом горячего вина. Я вылил его в кувшин
Для умывания и приказал Жилю отнести бокал обратно
179

хозяину и передать ему мою благодарность. Теперь они
были уверены, что путь свободен.
Затем произошло именно то, что мы и ожидали.
Примерно через час пришел один из них. Мы не стали
закрывать дверь с тем, чтобы он мог беспрепятственно
войти. Но не успел он войти, как с двух сторон из
темноты выросли Жиль и я. Прежде, чем он понял, что
произошло, мы схватили его и бесшумно положили на
кровать; единственным звуком был звон ножа, который
выпал из его внезапно ослабевшей руки.
На кровати Жиль уперся своим могучим коленом ему
в живот, в руками схватил его за горло. Оказавшись в
таком недвусмысленном положении, бедняга был уверен,
что стоит ему только пикнуть, и мы прикончим его. Я
зажег свет. Мы связали ему руки и ноги простыней, и,
пока он тихо и беспомощно лежал, с ужасом глядя на
нас, я обсудил с ним ситуацию.
Я сказал ему, что нам известно, что он совершил этот
поступок по наущению Сент-Эсташа, следовательно, вся
вина падала на шевалье, и наказать нужно только его.
Но прежде он должен подтвердить наши показания — мои
и Роденара. Если он поедет в Тулузу и сделает это —
честно расскажет, как ему приказали совершить это
убийство, — Сент-Эсташ, который был настоящим пре¬
ступником, один понесет наказание. Если он не сделает
этого, что ж, он сам знает, какие его ждут последствия —
виселица. Но в любом случае он утром едет в Тулузу.
Само собой разумеется, он был благоразумен. Я не
сомневался в его решении; закон не давал никаких
поблажек наемным убийцам, а люди его профессии
никогда не рискуют напрасно.
Только мы решили этот вопрос с выгодой для обеих
сторон, как дверь распахнулась вновь, и его сообщник,
очевидно, обеспокоенный его долгим отсутствием, пришел
посмотреть, почему его приятелю понадобилось так много
времени для того, чтобы перерезать горло двум спящим
мужчинам.
Увидев нашу милую беседу и, очевидно, решив, что
в данных обстоятельствах его вторжение выглядит как-то
неуместно, этот воспитанный господин вскрикнул — мне
хочется думать, он таким образом извинился за то, что
помешал нам, — и шагнул назад с неприличной поспеш¬
ностью.
Но Жиль схватил его за загривок и втащил в комнату.
Быстрее, чем я рассказываю об этом, он очутился рядом
180

со своим коллегой. Мы спросили его, не желает ли он
поступить так же, как и его товарищ. Довольный тем,
что мы не собираемся прикончить его, он поклялся всеми
святыми, которые только есть на свете, что он выполнит
нашу волю, что он неохотно принял предложение шевалье,
и он никакой не убийца, а бедный человек, которому
нужно содержать жену и детей.
Вот так шевалье де Сент-Эсташ задумал убить меня
и сам угодил в свою ловушку. Теперь, коща у меня
были два свидетеля и Роденар, который под присягой
расскажет, как Сент-Эсташ подкупил их для того, чтобы
они перерезали мне горло, я мог смело отправляться к
его величеству. Наконец я был полностью уверен, что
обвинениям шевалье против кого бы то ни было никто
не поверит, а сам он отправится на плаху, ведь он этого
так заслуживает.
Глава XXI
ЛЮДОВИК СПРАВЕДЛИВЫЙ
Мне — сказал король, — эти доказательства не
нужны. Достаточно вашего слова, мой дорогой
Марсель. Однако суду они, возможно, пригодятся; более
того, они являются подтверждением измены, в которой вы
обвиняете господина де Сент-Эсташа.
Мы стояли — по крайней мере, стояли мы с Лафоссом,
а Людовик XIII сидел — в комнате во дворце в Тулузе,
ще мне была оказана честь предстать перед его величе¬
ством. Лафосс тоже находился там, потому что, похоже,
король неожиданно полюбил его и не мог без него
обходиться с тех пор, как приехал в Тулузу.
Его величество был, как обычно, вял и скучен. Его
не волновал даже предстоящий процесс над Монморанси,
хотя именно ради этого он приехал на юг. И даже
общество этого пошлого, безмозглого, но неизменно весе¬
лого Лафосса с его бесконечными ссылками на мифологию
не могло развеселить его.
— Я прослежу, — сказал Людовик, — чтобы ваш друг
шевалье был немедленно арестован. За попытку убить вас,
а также за непостоянство его политических убеждений
закон сурово накажет его. — Он вздохнул. — Мне всеща
тяжело применять крайние меры к людям его сорта. Лишить
дурака головы мне кажется слишком добрым делом.
181

Я склонил голову и улыбнулся королевской шутке.
Людовик Справедливый редко позволял себе шутить, но
если он делал это, его юмор был так же похож на юмор,
как вода похожа на вино. Однако, когда монарх шутит,
если у вас достаточно ума, если вы пришли с просьбой
или хотите получить должность при дворе, вы улыбнетесь,
даже если от его неуместной шутки хочется плакать, а
не смеяться.
— Иноща необходимо вмешиваться в дела природы, —
осмелился заметить Лафосс, выглядывая из-за спинки стула,
на котором сидел его величество. — Этот Сент-Эсташ что-то
вроде ящика Пандоры, который лучше закрыть, пока...
— Иди к черту, — коротко сказал король. — Мы шу¬
тим. Мы вершим правосудие.
— Ах, правосудие, — пробормотал Лафосс. — Я видел
изображение этой дамы Она завязывает себе глаза, но
она не столько стыдлива, коща дело касается других
прелестей ее тела.
Его величество покраснел. Он был очень скромным
человеком и стыдливым, как монахиня. Он обычно
закрывал глаза и уши на бесстыдство, которое царило
вокруг него, пока оно не достигало таких размеров, что
он не мог оставаться ни слепым, ни глухим.
— Господин де Лафосс, — сказал он строгим голосом, —
вы утомляете меня, а коща люди утомляют меня, я их
прогоняю — это одна из причин моего одиночества. Я
прошу вас просмотреть эту книгу по охоте, и после того,
как мы разберемся с господином де Барделисом, вы
расскажете мне свои впечатления о ней.
Лафосс послушно, но без тени смущения отошел к
столу и открыл книгу, на которую указал Людовик.
— А теперь, Марсель, пока этот шут готовится сооб¬
щить мне, что создателей этой книги вдохновила сама
Диана, расскажите, что еще вы хотели мне сообщить.
— Больше ничего, сир.
— Как ничего? А этот виконт де Лаведан?
— Я был уверен, что вашему величеству будет доста¬
точно того, что против него нет никаких обвинений, к
которым стоило бы прислушаться.
— Да, но все же обвинение есть — и очень серьезное.
А вы пока не представили мне никаких доказательств
невиновности виконта для того, чтобы я мог санкциони¬
ровать его освобождение из тюрьмы.
— Я думал, сир, что нет необходимости представлять
182

доказательства его невиновности, пока нет доказательств
его вины, которые ему можно предъявить.
Людовик задумчиво почесал бороду, и его печальные
глаза внимательно посмотрели на меня.
— Интересная мысль, Марсель, — сказал он и зев¬
нул. — Вам следовало бы стать юристом. — Затем, вне¬
запно сменив тон, он резко спросил: — Вы дадите мне
свое честное слово, что он невиновен?
— Если судьи вашего величества предъявят доказатель¬
ства его вины, даю вам слово, я разорву эти доказатель¬
ства на мелкие кусочки.
— Это не ответ. Вы клянетесь, что он невиновен?
— Разве я могу знать, что происходит в его душе? —
ответил я, уклоняясь от ответа. — Как я могу давать
слово в таком вопросе? Ах! Сир, вас не напрасно называют
Людовиком Справедливым, — продолжал я, взяв на воо¬
ружение лесть. — Вы никогда не позволите, чтобы чело¬
века, против которого нет ни капли доказательств,
заключили в тюрьму.
— Разве нет доказательств? — спросил он. Однако его
голос стал мягче. Он пообещал себе, что войдет в историю
как Людовик Справедливый, й поэтому старался не делать
ничего такого, что могло бы бросить тень на его гордое
звание. — Есть показания этого Сент-Эсташа!
— По-моему, каше величество и собаку не повесит на
основании слов этого двойного предателя.
— Вы отличный адвокат, Марсель. Вы уклоняетесь от
ответов; вы выворачиваете вопросы наизнанку и отвечаете
вопросом на вопрос. — Мне казалось, он говорил сам с
собой. — Вы гораздо лучший адвокат, чем жена виконта,
например. Она отвечает на вопросы, у нее есть харак¬
тер. — Ciel!* Какой характер!
— Вы видели виконтессу? — воскликнул я и похолодел
от ужаса, столь хорошо зная злой язык этой женщины.
— Видел ее? — повторил он с какой-то странной ин¬
тонацией в голосе. — Я видел ее, слышал ее, почти
ощущал ее. Воздух этой комнаты до сих пор дрожит от
ее присутствия. Она была здесь час назад.
— И казалось, — проговорил Лафосс одними губами,
подняв голову от своей книги, — будто три дочери
Ахеронта29 покинули владения Плутона и воплотились в
одной женщине.
— Я бы не принял ее, — продолжал король, как будто
• О, Боже! (фр.).
183

не слышал Лафосса, — но ее невозможно было не впустить.
Я слышал, как она ругалась в холле, когда я отказался
принять ее. Около моей двери возникла какая-то возня;
она распахнулась, и швейцарец, который держал ее, влетел
в комнату, как бомба. Dieu! За все время моего правления
во Франции я никоща не был свидетелем такого перепо¬
лоха. Она очень сильная женщина, Марсель — да защитят
вас святые, коща она станет вашей тещей. Клянусь, во
всей Франции найдется только одна вещь, которая может
быть страшнее ее рук — это ее язык. Но она глупа.
— Что она сказала, сир? — с тревогой спросил я.
— Сказала? Она ругалась — Ciel! Как она ругалась!
Она не забыла ни одного святого; она перебрала их всех
по очереди, призывая в свидетели, что она говорит правду.
— И она сказала...
— Что ее муж самый подлый изменник. Но он —
безмозглый дурак, который не может отвечать за свои
поступки, и именно по своей глупости он сбился с пути.
Именно на этом основании она просила меня простить его
и отпустить. А когда я сказал ей, что он должен предстать
перед судом и надежд на его оправдание очень мало, она
наговорила мне такого, чего я никогда в себе не подозревал,
благодаря вам — льстецам, окружающим меня.
Она сказала мне, что я уродливый и противный; с
лицом как моченое яблоко; что я дурак, не то, что мой
брат, который, по ее мнению, является образцом благо¬
родства и мужских достоинств. Она обещала мне, что
небо никоща не примет мою душу, даже если я буду
молиться с сегодняшнего дня до Страшного суда, и она
предсказала, что, когда придет время, ад примет меня с
распростертыми объятиями. Я не знаю, что еще она могла
мне напророчить. В конце концов она утомила меня,
несмотря на все свое своеобразие, и я выпроводил ее,
если можно так сказать, — добавил он. — Я приказал
четырем мушкетерам вынести ее отсюда. Помоги тебе
Бог, Марсель, когда ты станешь мужем ее дочери!
Но я не мог разделить его веселья. Эта женщина со
своим неукротимым нравом и ядовитым языком все
испортила.
— Я вряд ли стану мужем ее дочери, — мрачно
заметил я.
Король посмотрел на меня и рассмеялся.
— На колени тогда, — сказал он, — и благодарите небо.
Но я сдержанно покачал головой.
— Для вашего величества это просто смешная коме¬
184

дия, — ответил я, — но для меня — увы! — это страшная
трагедия.
— Перестаньте, Марсель, — сказал он. — Разве я не
могу немного посмеяться? Быть королем Франции так
грустно! Расскажите мне, что вас беспокоит.
— Мадемуазель де Лаведан обещала, что выйдет за
меня замуж только в том случае, если я спасу ее отца
от плахи. Я пришел сделать это, полный надежд, сир.
Но его жена опередила меня и теперь уж точно обрекла
его на смерть.
Он опустил глаза; его лицо приняло свое обычное
скучающее выражение. Потом он снова посмотрел на
меня, и в глубине его печальных глаз я увидел что-то
очень похожее на любовь.
— Вы знаете, что я люблю вас, Марсель, — ласково
сказал он. — Если бы вы были моим единственным сыном,
я не мог бы любить вас сильнее. Вы распущенный и
развратный, и я не раз слышал о ваших скандалах; однако
вы не такой, как все эти глупцы, и, по крайней мере,
вы никогда не утомляли меня. А это уже что-то. Я не
хочу терять вас, Марсель; а если вы женитесь на этой
розе из Лангедока, я потеряю вас — насколько я понимаю,
она настолько нежный цветок, что может зачахнуть в
затхлой атмосфере двора. Этот человек, виконт де Лаведан,
заслужил свою смерть. Почему бы мне не позволить ему
умереть, ведь, если он умрет, вы не женитесь?
— Вы спрашиваете меня, почему, сир? — воскликнул
я. — Потому, что вас называют Людовиком Справедли¬
вым, и потому, что ни один король на свете так не
заслуживал этого звания.
Он поморщился; он сжал губы и бросил взгляд на
Лафосса, который углубился в тайны книги по охоте.
Затем он пододвинул к себе лист бумаги и взял перо в
руки. Он сидел и вертел его в руках.
— Потому что меня называют Справедливым, я должен
направить правосудие по естественному ходу, — наконец
ответил он.
— Но, — возразил я с внезапной надеждой, — но ес¬
тественный ход правосудия не может привести к палачу
виконта де Лаведана.
— Почему нет? — и он серьезно посмотрел мне в глаза.
— Потому что он не принимал активного участия в
восстании. Если он и был изменником, он изменял в душе,
а пока человек не совершит реальное преступление, он не
может быть наказан по всей строгости закона. Его жена
185

не оставила и тени сомнений насчет его измены; но было
бы несправедливо наказать его в той же степени, как вы
наказываете тех, кто поднял против вас оружие, сир.
— Ах! — задумчиво сказал он. — Ну? Что еще?
— Разве этого недостаточно, сир? — воскликнул я. Мое
сердце бешено колотилось, я весь напрягся в ожидании
королевского решения.
Он наклонил голову, обмакнул перо и начал писать.
— Какое наказание вы бы определили ему? — спросил
он в процессе письма. — Давайте, Марсель, будьте спра¬
ведливы ко мне и будьте справедливы к нему — потому
что в зависимости от того, как вы отнесетесь к нему,
так же и я отнесусь к вам.
Я почувствовал, что бледнею от волнения.
— Может быть, ссылка, сир, — так обычно поступают
в случаях, если измена не столь ужасна, чтобы наказывать
за нее смертной казнью.
— Да! — он сосредоточенно писал. — Ссылка на какой
срок, Марсель? На всю его жизнь?
— Нет, сир. Это слишком долго.
— Тогда на всю мою жизнь?
— Это тоже слишком долго.
Он поднял глаза и улыбнулся.
— А! Вы становитесь пророком? Хорошо, на какой
срок тогда? Ну же, говорите.
— Я думаю, на пять лет...
— Пусть будет пять лет. Не говорите больше ничего.
Он еще какое-то время писал; потом взял песочницу
и посыпал документ.
— Tiens!* — воскликнул он и протянул мне его. — Это
мой приказ об освобождении господина виконта Леона де
Лаведана. Он должен отправиться в ссылку сроком на
пять лет, но его имения не будут конфискованы, и, когда
он вернется после истечения срока его ссылки, он может
пользоваться ими — мы надеемся, с большей преданно¬
стью, чем раньше. Пусть они немедленно выполнят мой
приказ, и проследите, чтобы виконт сегодня же под
конвоем отправился в Испанию. Это будет также вашей
гарантией для мадемуазель де Лаведан и доказательством
того, что вы успешно выполнили свою миссию.
— Сир! — вскричал я. От благодарности я не мог
вымолвить ни слова. Я опустился перед ним на колено
и поднес его руку к своим губам.
• Ну вот! (фр.).
186

— Ну, ну, — сказал он отеческим тоном. — Идите и
будьте счастливы.
Коща я встал, он вдруг поднял руку.
— Ма foi. Мы были так поглощены судьбой господина
де Лаведана, что я совсем забыл. — Он взял еще одну
бумагу со своего стола и бросил ее мне. Это была моя
долговая расписка о передаче моих земель в Пикардии
Шательро.
— Шательро умер сегодня утром, — продолжал ко¬
роль. — Он просил, чтобы вы пришли, но, когда ему
сказали, что вы уехали из Тулузы, он продиктовал
письмо, в котором признался во всех своих деяниях. Я
получил его вместе с вашей распиской. Шательро пишет,
что не может позволить своим наследникам пользоваться
вашим имением, так как он не выиграл пари. Он проиграл
его, поскольку нарушил правила игры. Он предоставил
мне решать вопрос о передаче его земель в вашу
собственность. Что вы на это скажете, Марсель?
Я с большой неохотой взял этот клочок бумаги. Я
совершил такой изящный и героический поступок, отка¬
завшись от своего богатства во имя любви, что теперь,
клянусь честью, мне совершенно не хотелось быть хозя¬
ином чего-либо, кроме Божанси.
— Мне стыдно, сир, — сказал я, — что я заключил такое
пари; этот стыд заставил меня отдать свою ставку, хотя я
точно знал, что не проиграл. Но даже сейчас я ни в коем
случае не могу признать проигрыш Шательро. Может быть...
может быть, мы навсегда забудет об этом пари?
— Это решение делает вам честь. Другого я и не
ожидал от вас. Идите теперь, Марсель. Не сомневаюсь,
что вам не терпится сделать это. Когда ваша любовь
немного поутихнет, мы надеемся вновь видеть вас при
дворе.
Я вздохнул.
— Увы, сир, этого никогда не произойдет.
— Вы уже однажды говорили это, сударь. Довольно
странное настроение для вступления в брак; однако — как
большинство глупостей — очень милое. Прощайте, Марсель!
— Прощайте, сир!
Я поцеловал его руки; я высказал ему свою благо¬
дарность; я уже был около дверей, а он уже поворачивался
к Лафоссу, коща мне в голову пришло взглянуть на его
приказ. Он заметил это.
— Что-нибудь случилось? — спросил он.
— Вы... вы кое-что пропустили, сир, — осмелился я и
187

вернулся к столу. — Вы уже столько для меня сделали,
что я даже не смею попросить еще об одной милости.
Однако это всего лишь несколько росчерков пера, й это
не изменит приговор существенно.
Он взглянул на меня, его брови нахмурились, он
пытался понять, что я имею в виду.
— Ну, что такое? — нетерпеливо спросил он.
— Мне пришло в голову, что бедному виконту будет
страшно одиноко в чужой стране, одному среди чужих
людей, без дорогих ему людей, которые в течение стольких
лет всеща были рядом.
Король сердито посмотрел мне в глаза.
— Я должен выслать всю семью тоже?
— Всю семью не обязательно, ваше величество.
На секунду печаль покинула его глаза, и он весело
расхохотался. Я никоща прежде не слышал, чтобы этот
несчастный, усталый человек так веселился.
— Ciel! Ну и шутник же вы! Ах, мне будет не хватать
вас! — воскликнул он и, схватив перо, дописал то, о чем
я просил его.
— Ну, теперь вы довольны? — спросил он, возвращая
мне бумагу.
Я взглянул на нее. В приказе теперь было сказано,
что мадам виконтесса де Лаведан должна сопровождать
своего мужа в изгнании.
— Вы так добры, сир, — пробормотал я.
— Скажите офицеру, которому вы поручаете выпол¬
нение этого приказа, что он найдет ее в караульном
помещении, где она содержится под стражей в ожидании
моей милости. Если она узнает, кому обязана своим
изгнанием, мне страшно подумать, что с вами будет,
когда пройдет пять лет.
Глава XXII
МЫ ОСТАЕМСЯ
Мадемуазель держала в руке королевский приказ об
изгнании ее отца. Она была бледна и поздоровалась
со мной очень нерешительно. Я подошел к ней. Роденар,
которого я попросил подняться со мной, остался стоять у
двери.
Коща я приближался к Лаведану в этот день, меня
мучил страшный стыд за сделку, которую я заключил с
188

Роксаланой. Я много думал и понял, что она была права,
сказав, что, если в любви что-то дают под принуждением,
этого не стоит брать. Эти раздумья привели меня к новому
решению. Для того чтобы ничто не смогло ослабить' моего
решения и чтобы при виде Роксаланы у меня не возникло
желание отказаться от своих намерений, я решил, что
лучше провести нашу последнюю встречу при свидетелях.
Для этого я и приказал Ганимеду следовать за мной в
эту гостиную.
Она прочитала документ до самого конца, затем робко
посмотрела на меня и перевела взгляд на Ганимеда,
застывшего на своем посту у дверей.
— Это все, что вы смогли сделать, сударь? — наконец
спросила она.
— Это самое лучшее, что я смог сделать, мадемуа¬
зель, — спокойно ответил я, — я не хочу преувеличивать,
но выбора не было — либо изгнание, либо эшафот. Ваша
мать, к сожалению, побывала у короля раньше меня, и
все испортила, признав, что ваш отец — изменник. Был
момент, коща я был доведен до отчаяния. Я счастлив,
тем не менее, что мне удалось уговорить короля проявить
милосердие.
— И я не увижу своих родителей целых пять лет. —
Она вздохнула, и ее печаль была очень трогательна.
— Совсем необязательно. Хотя они не могут приехать
во Францию, вы всеща можете поехать и навестить их
в Испании.
— Правда, — задумчиво произнесла она, — это будет
замечательно, да?
— Очень замечательно, особенно при таких обстоятель¬
ствах.
Она снова вздохнула, и на какое-то время наступило
молчание.
— Может быть, вы присядете, сударь? — сказала она
наконец. Она была очень сдержанна сегодня и подавленна.
— Вряд ли в этом есть необходимость, — тихо ответил
я; она посмотрела на меня, и в ее глазах содержалась
сотня вопросов. — Вы удовлетворены моими действиями,
мадемуазель? — спросил я.
— Да, я удовлетворена, сударь.
Это конец, сказал я себе и невольно тоже вздохнул,
но продолжал стоять.
— Вы удовлетворены, как я выполнил вашу просьбу?
Она снова опустила глаза и сделала шаг по направ¬
лению к окну.
189

— Да, конечно. Вы обещали спасти моего отца от
плахи. Вы сделали это, и я не сомневаюсь, что вы сделали
все возможное, чтобы сократить срок его ссылки. Да,
сударь, вы выполнили свое обещание.
О-хо-хо! Решение, которое я принял, шептало мне на
ухо, что все уже сказано, и мне осталось только удалиться.
Но я мог бы принять сотни таких решений, и все равно
я не мог уйти именно так. По крайней мере, одно доброе
слово, один теплый взгляд могли бы утешить меня. Я
коротко расскажу ей о своем решении, и она увидит, что
во мне осталось еще что-то хорошее, какое-то благород¬
ство, и когда я уйду, она не будет плохо думать обо
мне.
— Ганимед, — сказал я.
— Монсеньор?
— Прикажи седлать лошадей.
Услышав эти слова, она повернулась, ее глаза были
широко раскрыты от удивления, и она смотрела то на
меня, то на Роденара с немым вопросом в глазах. Но
он поклонился и ушел выполнять мое приказание. Мы
слышали, как он прошел через зал, звеня шпорами, и
вышел во двор. Мы услышали его хриплый голос,
отдающий команду, звяканье сбруи, раздался топот копыт,
то есть началась обычная суматоха, сопровождающая
приготовления в дорогу.
— Почему вы приказали седлать лошадей? — спросила
она наконец.
— Потому что все дела мои здесь закончены, и мы
уезжаем.
— Уезжаете? — сказала она. Ее глаза были опущены,
но я мог догадаться, что они выражали, по складке между
ее бровей.
— Уезжаете, куда?
— Отсюда, — ответил я. — В данный момент это самое
главное. — Я замолчал, комок в горле мешал мне гово¬
рить. — Затем — прощайте! — сказал я и резко протянул
ей руку.
Она бесстрашно, но озадаченно посмотрела мне прямо
в глаза.
— Вы хотите сказать, что покидаете Лаведан... таким
образом?
— Если я уезжаю, какое значение имеет то, как я
это делаю?
— Но... — в ее глазах была тревога; ее щеки поблед¬
190

нели еще больше, —но я думала, что... что мы заключили
сделку.
— Не надо, мадемуазель, умоляю вас, — воскликнул
я. — Мне стыдно вспоминать об этом. Я испытываю почти
такой же стыд, что и при воспоминании о том пари,
которое привело меня в Лаведан. Я смыл позор первой
сделки — хотя вы, вероятно, так не думаете. Сейчас я
пытаюсь смыть с себя позор этой второй сделки. Я поступил
недостойно, мадемуазель, но я так горячо любил вас, что
мне казалось, каким бы способом я ни завоевал бы вас,
я все равно был бы счастлив. Теперь я понял свою ошибку.
Я не возьму то, что дается под принуждением. Поэтому
прощайте.
— Я понимаю, понимаю, — пробормотала она, не за¬
мечая моей протянутой руки. — Я очень рада* сударь.
Я резко убрал руку. Я взял свою шляпу со стула, на
который я ее бросил. Она могла бы избавить меня от
этого, подумал я. Не обязательно было так открыто
радоваться. Она могла, по крайней мере, пожать мне
руку и расстаться со мной по-доброму.
— Прощайте, мадемуазель! — повторил я как можно
более сдержанно и повернулся к двери.
— Сударь! — окликнула она.
Я остановился.
— Мадемуазель?
Она скромно стояла, опустив глаза и сложив руки.
— Мне будет так одиноко здесь.
Я не шевелился. Казалось, я прирос к месту. Мое
сердце подпрыгнуло от надежды, потом, казалось, совсем
перестало биться. Что она имеет в виду? Я опять
повернулся к ней, чувствуя, что сильно побледнел.
Однако, я боялся, как бы моя самоуверенность не подвела
меня, и не рискнул действовать на основании предполо¬
жений.
— Да, мадемуазель, — сказал я. — Вам будет очень
одиноко. Мне очень жаль.
Она ничего не ответила, и я снова повернулся к двери.
Мои надежды рушились с каждым моим шагом.
— Сударь!
Ее голос остановил меня на самом пороге.
— Как может управиться несчастная девушка с таким
огромным имением. Оно придет в упадок без мужского
присутствия.
— Вы не должны сами заниматься этим. Вам нужно
нанять управляющего.
191

Мне послышалось что-то, странно напоминающее
всхлипывание. Может ли это быть? Dieu! Может ли это
быть, несмотря ни на что? Однако я не стал строить
догадки. Я вновь повернулся, но ее голос опять остановил
меня. Теперь он звучал дерзко.
— Господин де Барделис, вы честно выполнили свое
обещание. Вы не просите никакой платы?
— Нет, мадемуазель, — очень тихо ответил я, — я не
приму от вас плату.
На секунду она подняла глаза. Их глубокая голубизна
была подернута дымкой. Затем она снова опустила их.
— О, почему вы не поможете мне? — крикнула она и
добавила тихо: — Я никогда не буду счастлива без вас!
— Вы хотите сказать? — задохнулся я и направился к
ней, бросив свою шляпу в угол.
— Что я люблю вас, Марсель... что я кочу быть с
вами.
— И вы можете простить... вы можете простить? —
воскликнул я и схватил ее в свои объятия.
Ее ответом был смех, который свидетельствовал о ее
пренебрежении всем — всем, кроме нас двоих, кроме
нашей любви. Этот смех и прелесть ее улыбки были ее
ответом. И если соблазн этих губ... Но все! Я становлюсь
нескромным.
Продолжая обнимать се, я крикнул:
— Ганимед!
— Монсеньор? — откликнулся он через открытое окно.
— Прикажи расседлать лошадей.

СКЛРЛМУШ
Роман
1 Р. Сабатинм, т. 7

Чувствительные люди,
рыдающие над ужасами революции,
уроните несколько слезинок
и над ужасами, ее породившими.
Ж. МИШЛЕ
Книга I
МАНТИЯ
Глава I
РЕСПУБЛИКАНЕЦ
н появился на свет с обостренным чувством
смешного и ощущением того, что мир безу-
-^4.^Ж,мен‘ ^ в этом заключалось все его достояние.
~''wr7 Само его происхождение было туманно, хотя
жители деревушки Гаврийяк довольно быстро
приподняли завесу таинственности. Просто¬
душные бретонцы оказались не так наивны, чтобы дать
ввести себя в заблуждение вымышленным родством, которое
не отличалось оригинальностью.
Когда некий дворянин объявляет себя крестным отцом
невесть откуда взявшегося младенца и проявляет неустан¬
ную заботу о его воспитании и образовании, то и самый
неискушенный селянин прекрасно понимает, в чем тут
дело. Итак, добрые обитатели Гаврийяка не питали
иллюзет относительно родства Андре-Луи Моро — так
назвали мальчика — и Кантена де Керкадью, сеньора де
Гаврийяка, чей огромный серый дом .высился на холме
над деревней.
Грамоте и азам наук Андре-Луи обучался в деревенской
школе. Жил он у старика Рабуйе — стряпчего, который
7*
195

в качестве поверенного вел дела господина де Керкядью.
Ковда мальчику исполнилось пятнадцать лет, его отпра¬
вили в Париж изучать право в Коллеже Людовика
Великого1. Вернувшись в родные места, он занялся
адвокатской практикой совместно с Рабуйе. Все расходы
оплачивал господин де Керкадью; он же, препоручив
Андре-Луи попечительству Рабуйе, продемонстрировал за¬
боту о будущем молодого человека.
Андре-Луи, со своей стороны, как нельзя лучше
использовал предоставленные ему возможности. В возрасте
двадцати четырех лет он был нашпигован такой учено¬
стью, каковая в заурядной голове вполне могла бы вызвать
интеллектуальное несварение. Усердное изучение Человека
по самым авторитетным источникам от Фукидида до
энциклопедистов и от Сенеки до Руссо2 окончательно
убедило молодого человека в безумии той разновидности
живых существ, к которой он принадлежал.
Андре-Луи был молодой человек чуть выше среднего
роста, легкий, как пушицка, с худым хитрым лицом,
весьма приметным носом, острыми скулами, прямыми
черными волосами до плеч и большим, с тонкими губами,
ртом, как у клоуна. Он не был уродлив только благодаря
прекрасным глазам — несмешливо-любопытным, блестя¬
щим и почти черным. О причудливом складе ума и на
редкость изысканном слоге Андре-Луи достаточно красно¬
речиво свидетельствуют его — увы! — немногочисленные
сочинения, и прежде всего его «Исповедь». Но пока он
едва ли догадывается о своем ораторском даре, хотя он
уже принес ему некоторую славу в литературном салоне
Ренна — то есть в одном из тех многочисленных клубов,
где интеллектуальная молодежь Франции собиралась для
изучения и обсуждения новых философских идей, кото¬
рыми была насыщена общественная жизнь тех лет. Однако
славу он там обрел отнюдь не завидную. Коллеги сочли
Андре-Луи слишком саркастичным, язвительным и склон¬
ным поднимать на смех их возвышенные теории возрож¬
дения человечества. Он ответил, что всего лишь предложил
им заглянуть в зеркало правды и не его вина* если им
показалось смешным их собственное отражение.
Это заявление только вывело коллег Андре-Луи из
себя, и они принялись всерьез обсуждать вопрос об его
исключении, каковое стало неизбежным после того, как
сеньор де Гаврийяк назначил его своим делегатом в Штаты
Бретани. Все единодушно решили, что официальному
представителю дворянина и человеку, открыто придержи¬
196

вающемуся реакционных принципов, не место в обществе,
которое ратует за социальные реформы.
В те времена не ограничивались полумерами. Свет
надежды, блеснувший было, коща господин Неккер3
наконец убедил короля созвать Генеральные штаты4 —
чего не случалось без малого двести лет, — недавно цомерк
из-за наглости дворянства и духовенства, убежденных, что
Генеральные штаты должны иметь такой состав предста¬
вителей, который будет охранять их привилегии.
Богатый промышленный и портовый город Нант первым
выразил настроения, которые быстро охватывали всю
страну. В начале марта 1788 года он издал манифест и
вынудил муниципалитет представить его королю. В нем
заявлялось, что Штаты Бретани, долженствующие собрать¬
ся в Ренне, больше не будут, как прежде, орудием дворян
и духовенства, лишивших третье сословие5 права голоса,
за исключением обязанности утверждать уже установлен¬
ные ассигнования. Дабы положить конец несправедливому
положению вещей, при котором вся власть отдана тем,
кто не платит налогов, манифест требовал, чтобы третье
сословие было представлено одним депутатом от каждых
десяти тысяч жителей; этот депутат должен был обяза¬
тельно принадлежать к тому классу, который он пред¬
ставляет, то есть не был бы дворянином, не был бы
уполномоченным дворянина, его сенешалем6, поверенным
или управляющим; третье сословие должно было иметь
равное представительство с двумя другими и по всем
вопросам должно было голосовать поголовно, а не по
сословиям.
Этот манифест, где содержались и другие, менее
серьезные требования, поверг Версаль, и прежде всего Oeil
de Boeuf7, в замешательство. Он дал его элегантным
острословам заглянуть в будущее, куда господин Неккер
отважился приоткрыть дверь. И если бы им удалось
одержать победу, то нетрудно догадаться, какой ответ
последовал бы на дерзкое выступление Нанта. Но господин
Неккер был кормчим, который во что бы то ни стало
решил привести в гавань давший течь государственный
корабль. По его совету король направил дело на согласо¬
вание в Штаты Бретани с многозначительным обещанием
вмешаться, если привилегированные сословия — дворяне и
духовенство — воспротивятся требованию народа. И при¬
вилегированные сословия, безрассудно у стремясь к собст¬
венной погибели, разумеется, воспротивились, в результате
чего его величество отложил созыв Штатов.
197

Но — что бы вы думали? — привилегированные сосло¬
вия не согласились на отсрочку, отказались склониться
пред властью суверена и, полностью игнорируя его волю,
продолжали готовиться к открытию Штатов с твердым
намерением провести выборы по-своему и, несмотря ни
на что, гарантировать неприкосновенность своих привиле¬
гий и возможность продолжать грабить народ.
Одним ноябрьским утром, прибыв с этой новостью в
Гаврийяк, господин Филипп де Вильморен, студент ренн¬
ской семинарии и член литературного салона в сонной
бретонской деревушке, узнал о событии, которое распалило
его и без того сильное негодование. Егерь маркиза де
Латур д’Азира только что застрелил во владениях маркиза
в Мепонском лесу местного крестьянина по имени Маби.
Бедняга попался на месте преступления — вынимал из
силка фазана, и егерь поступил в строгом соответствии с
приказанием своего господина.
Разъяренный этой безжалостной расправой де Вильмо¬
рен вызвался довести дело до сведения господина де
Керкадыо. Маби был его вассалом, и Вильморен надеялся
склонить сеньора Гаврийяка по меньшей мере потребовать
денежной компенсации за смерть кормильца вдове и трем
сиротам.
Но поскольку Андре-Луи был ближайшим другом,
почти названым братом Филиппа, то именно к нему
прежде всего и отправился молодой семинарист. Он застал
Андре-Луи в длинной, низкой, отделанной белыми пане¬
лями столовой Рабуйе — доме, ще он жил с младенчест¬
ва, — и, крепко обняв друга, сообщил ему о своих
обвинениях в адрес маркиза де Латур д’Азира.
— Я уже слышал об этом, — сказал Андре-Луи.
— Ты говоришь таким тоном, словно не находишь в
этом ничего особенного, — упрекнул его друг.
— Я не способен удивляться жестоким поступкам,
совершенным зверем, А то, что де Латур д’Азир — зверь,
известно всем. Со стороны Маби было весьма глупо ловить
в его владениях фазанов. Уж лучше бы воровал у
кого-нибудь другого.
— И это все, что ты можешь сказать?
— А что еще? Надеюсь, у меня достаточно практиче¬
ский подход к этому делу.
— О своих обвинениях я намерен сообщить твоему
крестному, господину де Керкадыо. Я обращусь к нему
за правосудием.
198

— Против маркиза де Латур д’Азира? — поднял брови
Аядре-Луи.
— А почему бы и нет?
— Мой дорогой наивный Филипп, волки не пожирают
волков.
— Ты не уважаешь своего крестного. Он человек
справедливый.
— Изволь. Я не спорю. Но дело здесь не в справед¬
ливости, а в законах об охоте.
Господин де Вильморен в раздражении воздел длинные
руки к небу. Он был высокий, стройный молодой человек,
годом-двумя младше Андре-Луи. Как и подобает семина¬
ристу, на нем было скромное черное платье с белыми
манжетами и воротником и черные туфли с серебряными
пряжками. Его каштановые, незнакомые с пудрой волосы
были аккуратно перевязаны лентой.
— Ты говоришь как законник.
— Естественно. И значит, не стоит подусту гневаться
на мои слова. Лучше скажи, чего ты от меня хочешь? -
— Я хочу, чтобы ты пошел со мной к зспшх^г^
Керкадью и употребил все свое влияние, даТИСржквал нетер-
правосудия. Или я прошу слишком многого? и,
— Мой милый Филипп, я с удовольствием помогут
Но предупреждаю, что твой рыцарский порыв ни к чему
не приведет. Однако позволь мне позавтракать, и я в
твоем распоряжении.
Господин де Вильморен опустился в просторное высокое
кресло у опрятного очага, в котором пылали сосновые
поленья, и, ожидая, коща его друг кончит завтракать,
рассказал ему о последних событиях в Ренне. Молодой,
пылкий, охваченный энтузиазмом и вдохновленный уто¬
пическими идеалами, он страстно обличал возмутительную
позицию, занятую привилегированными классами.
Будучи доверенным лицом дворянина и принимая
участие в обсуждении вопросов, волнующих дворянство,
Андре-Луи прекрасно знал настроения и чувства этого
сословия и потому в рассказе Филиппа не услышал ничего
нового. Явное нежелание друга разделить его негодование
возмутило де Вильморена.
— Разве ты не понимаешь, что это значит? — вскричал
он. — Оказывая неповиновение королю, дворянство подры¬
вает основание трона. Неужели они не сознают, что от
тРона зависит само их существование и если он падет,
то погребет под собой тех, кто к нему ближе всего?
Неужели они не видят этого?
199

— Очевидно, нет. Ведь они — правящий класс, а мне
еще не приходилось слышать, чтобы этот класс видел
что-нибудь, кроме собственной выгоды.
— Это наша беда. И именно это мы собираемся
изменить.
— Вы собираетесь упразднить правящий класс? Инте¬
ресный эксперимент. Полагаю, именно таков и был
изначальный план творения, и если бы не Каин, он вполне
бы мог осуществиться.
— Да, собираемся, — сказал де Вильморен, поборов
раздражение. — И хотим передать управление страной в
другие руки.
— И вы думаете, это что-нибудь изменит?
— Я в этом уверен.
— Ах! Как я понимаю, еще до принятия сана ты
сподобился откровения Всевышнего и рассчитываешь, что
он поведает тебе о своих намерениях изменить модель
человечества.
Красивое аскетичное лицо Филиппа помрачнело.
— Ткался ^ .чствуешь, — сказал он с упреком.
— Увеж^!Г хебя, я совершенно серьезен. Для осущест¬
вления ваших планов потребуется как минимум божест¬
венное вмешательство. Вам надо изменить не систему, а
человека. Можете ли вы с нашими шумными друзьями
из реннского литературного салона изобрести такую сис¬
тему правления, какая еще не была испробована? Буду¬
щее, мой милый Филипп, можно безошибочно прочесть
только в прошлом. Ab actu ad posse valet consecutio*.
Человек не меняется. Он во все времена пребывает
алчным, склонным к стяжательству, порочным. Я говорю
о человеке в целом.
— Ты берешь на себя смелость утверждать, что таков
удел народа и его невозможно изменить к лучшему? —
вызывающе спросил господин де Вильморен.
— Говоря «народ», ты, конечно, имеешь в виду насе¬
ление. Вы намерены упразднить его? Только так можно
изменить к лучшему удел народа, поскольку пока про¬
клятие — его удел.
— Ты ратуешь за интересы тех, кто тебя нанимает.
Что ж, полагаю, это вполне естественно. — Господин де
Вильморен говорил со смешанным чувством горечи и
негодования.
— Напротив, я абсолютно беспристрастен. Итак, каковы
• По действительному можно судить о возможном (лат.).
200

же ваши идеи? К какой форме правления вы стремитесь?
Насколько я могу судить по твоим словам — к республике.
Но ведь Франция сегодня не что иное, как республика.
Филипп удивленно посмотрел на Андре-Луи*
— По-моему, ты злоупотребляешь парадоксами. А как
же король?
— Король? Всему свету известно, что после Людовика
XIV во Франции не было короля. В Версале живет тучный
господин, который носит корону; но те самые новости,
что ты сегодня привез, доказывают, как мало он значит.
Настоящие правители — дворяне и духовенство: сии зани¬
мают ключевые позиции и держат в ярме французский
народ. Вот почему я и говорю, что Франция — республика,
республика, созданная по лучшему образцу — римскому.
Там, как и у нас, были знатные патрицианские семьи,
захватившие в свои руки власть и богатство — то есть
все, что можно желать, и было население — раздавленное,
стонущее, обливающееся потом и кровью, голодающее и
погибающее в римских канавах. То была республика —
самая могущественная из всех нам известных.
— По крайней мере, — Филипп едва сдерживал нетер¬
пение, — ты должен признать — в сущности, тк у ^
признал это, — что нами нельзя управлять хуже,
сейчас. J bj
— Не в этом дело. Будут ли нами управлять
если мы заменим один правящий класс другим? *
чем вопрос! Без гарантии на этот счет я бы и па/*ша в
не пошевелил. Но какие гарантии можете вы дать? Зна
ли вы, какой класс рвется к власти? Я скажу. Буржуазг
— Что?
— Ты, кажется, удивлен? Ну так подумай сейча<£“
Вспомни Нантский манифест. Кто его авторы? е
— Я могу сказать, кто заставил городские вла<от
послать его королю. Тысяч десять тружеников: корабе
ных плотников, ткачей, рабочих и разных ремесленник
— Подстрекаемых своими нанимателями — богати г*
торговцами и судовладельцами города, — уточнил АндрсГ
Луи. — У меня есть привычка познавать суть вещей.
Именно поэтому наши коллеги из литературного салона
так не любят, когда я вступаю с ними в дебаты. Там,
где я смотрю вглубь, они скользят по поверхности. За
нантскими рабочими и ремесленниками, о которых ты
говоришь, стоят помыкающие этими глупцами и призы¬
вающие их проливать кровь ради призрачной свободы
хозяева парусных и прядильных мастерских, судовладель¬
201

цы и работорговцы. Да, да, работорговцы! Люди, которые
живут и богатеют на продаже человеческой плоти и крови
в колонии, а у себя дома проводят кампании во имя
святой свободы! И как ты не понимаешь, что все это
движение — движение торгашей, спекулянтов, проходим¬
цев, которые, разбогатев, мечтают о власти и завидуют
тем, кому она принадлежит по праву рождения?
Парижские менялы, дающие деньги взаймы государст¬
ву, видя, в каком сложном финансовом положении
оказалась страна, дрожат при мысли о том, что один-
единственный человек своей властью может аннулировать
государственный долг. Из соображений собственной без¬
опасности они втайне подрывают основы государства,
чтобы на его развалинах создать новое, свое — ще они
будут хозяевами. С этой целью они поднимают на борьбу
народ. Мы уже видели реки крови в Дофине, ще пролилась
кровь населения. Теперь нечто подобное мы видим в
Бретани. А если новые идеи одержат верх? Если феодаль¬
ное право падет, что тоща? Или вы думаете, что под
властью менял, работорговцев и тех, кто наживается на
постыдном ремесле купли-продажи, удел народа станет
-гчш" чем при священниках и дворянах? Тебе коща-ни-
^ дь приходило в голову, Филипп, что делает власть
^ _>рян невыносимой? Жажда приобретательства! Это —
^ клятие человечества. Неужели ты думаешь увидеть
здзую жажду приобретательства в людях, которые
тг^1клись именно благодаря ей? О, я готов признать
ешнюю систему правления отвратительной, несправед-
»ой — какой угодно, но умоляю тебя, загляни вперед —
ы увидишь, что строй, к которому вы стремитесь,
,жет оказаться несравненно хуже.
Некоторое время Филипп сидел задумавшись, затем
обновил свои нападки:
- Ты ничего не сказал о невыносимых злоупотребле-
лх, при которых мы живем.
— Там, ще есть власть, всеща будут и злоупотребления
ластью.
— Но не там, ще обладание властью зависит от
справедливости ее использования.
— Обладание властью и есть власть. Мы не можем
диктовать свои условия властям предержащим.
— Народ может, у него есть такое право.
— Коща ты говоришь о народе, то имеешь в виду
население. Как может оно воспользоваться властью?
Осуществлять твердую власть население не способно, ибо
202

власть требует качеств, каковых у него нет, или это уже
не население. Злоупотребление можно нейтрализовать
справедливостью, а справедливость можно обрести только
в просвещении. Господин Неккер намерен обуздать зло¬
употребления и ограничить привилегии. Это решено. Для
этого и собираются Генеральные штаты.
— Видит Бог, в Бретани мы уже положили многообе¬
щающее начало! — воскликнул Филипп.
— Пустое! Естественно, дворяне без борьбы не уступят.
Хоть борьба бессмысленна и нелепа.
— Вероятно, — с подчеркнутым сарказмом заметил гос¬
подин де Вильморен, — убийство Маби ты тоже квалифи¬
цируешь как бессмысленное и нелепое? Я не удивлюсь,
если, защищая маркиЗа де Латур д’Азира, ты заявишь,
что его егерь поступил крайне гуманно, застрелив Маби,
поскольку в противном случае тому пришлось бы отбывать
пожизненное наказание на галерах.
Андре-Луи допил шоколад, поставил чашку и отодви¬
нулся от стола — завтрак был окончен.
— Признаюсь, я не так отзывчив, как ты, милый
Филипп. Меня тронула судьба Маби. Но при всем
потрясении этой историей я не забыл, что в конце концов
он встретил смерть в момент совершения кражи.
Господин де Вильморен в негодовании вскочил с кресла.
— Разве можно ожидать иного отношения от помощ¬
ника поверенного дворянина и представителя дворянина в
Штатах Бретани!
— Филипп, ты несправедлив! Ты сердишься на меня! —
взволнованно воскликнул Андре-Луи.
— Я обижен, — признался де Вильморен. — Твои реак¬
ционные взгляды возмущают не только меня. Тебе
известно, что в литературном салоне серьезно подумывают
о твоем исключении?
Андре-Луи пожал плечами.
— Меня это так же мало удивляет, как и беспокоит.
— Иногда мне кажется, что у тебя нет сердца, —
страстно проговорил господин де Вильморен. — Тебя ин¬
тересует только закон, но никак не справедливость.
По-моему, Андре-Луи, я ошибся, придя к тебе. Вряд ли
ты поможешь мне в переговорах с господином де Кер¬
кадыо.
Филипп взял шляпу с явным намерением уйти.
Андре-Луи вскочил со стула и схватил его за руку.
— Филипп, — сказал он, — клянусь, я больше никогда
203

не стану говорить с тобой о законе и политике. Я слишком
люблю тебя, чтобы ссориться с тобой из-за чужих дел.
— Но я отношусь к ним, как к своим собственным, —
горячо ответил Филипп.
— Конечно, конечно. Иначе и быть не может. Тьт —
будущий священник, и тебя должны волновать дела
каждого человека. Я же — адвокат, поверенный дворянина,
как ты говоришь, и меня волнуют дела моего клиента.
Этим мы отличаемся друг от друга. Однако я тебя люблю,
и тебе не отделаться от меня.
— Откровенно говоря, я бы предпочел, чтобы ты не
ходил со мной к господину де Керкадью. Долг перед
клиентом не позволит тебе помочь мне.
Гнев Филиппа прошел, но его решение, основанное на
вышеприведенном доводе, осталось непреклонным.
— Прекрасно, — согласился Андре-Луи, — поступай,
как знаешь. Но, по крайней мере, ничто не помешает
мне пройтись с тобой до замка и дождаться, коща ты
закончишь дела с моим крестным.
Мягкий характер господина де Вильморена был чужд
злопамятности, и молодые люди, как добрые друзья,
вышли из дома и направились вверх по главной улице
Гаврийяка.
Глава II
АРИСТОКРАТ
Сонная деревушка Гаврийяк лежала в полумиле от
шумной дороги в Ренн, в излучине реки Мё. Ее
дома лепились у подножия и беспорядочно взбирались до
половины пологого холма, увенчанного приземистым зам¬
ком. После уплаты дани сеньору, десятины церкви9 и
подателей королю карманы жителей Гаврийяка оставались
почти пустыми. Но хоть им и стоило немалого труда
сводить концы с концами, их жизнь была не так тяжела,
как во многих других местах Франции, и намного легче,
чем у нищих вассалов блистательного сеньора де Латур
д’Азира, обширные владения которого отделяли от их
деревушки воды Мё.
Замок, как и все дома в Гаврийяке, был построен из
гранита, источенного почти тремя векакш существования,
и представлял собой двухэтажное здание с плоским
фасадом в четыре окна, деревянными ставками и двумя
204

квадратными башнями с островерхими крышами по бокам.
Здание выходило на просторную террасу, окруженную
балюстрадой. Стояло оно в глубине сада — сейчас обна¬
женного, но летом густого и красивого, — и его вид
полностью отвечал тому, чем оно и было в действитель¬
ности — жилищем людей непритязательных, предпочита¬
ющих светской суете занятия земледелием.
Владелец замка носил титул сеньора де Гаврмйяка, но
никто не знал, когда, при каких обстоятельствах и кто
из его предков получил этот неопределенный титул.
Кантэн де Керкадью сеньор де Гаврийяк внешностью и
склонностями вполне соответствовал впечатлению, которое
производил его дом. Суровый, как гранит, он избежал
соблазнов придворной жизни и даже не служил в армии
своего короля, уступив младшему брату Этьену честь
представлять их семью в высоких сферах. С раннего
детства предметом заботы господина де Керкадью были
его лес и пастбища. Он охотился, возделывал землю и
внешне весьма мало отличался от своих арендаторов. Он
соблюдал этикет не в той степени, какая соответствовала
его положению и вкусам его племянницы Алины де
Керкадью. Под опекой дядюшки Этьена Алика три года
провела при дворе в Версале, и ее представления о
достоинстве дворянина и владетельного сеньора сильно
расходились с представлениями дяди Кантэна. В четыре
года единственная дочь третьего де Керкадыо осталась
сиротой и с тех пор, как маленький деспот, властвовала
над сеньором де Гаврийяком, заменившим ей отца и мать.
Но, несмотря на это, усилия сломить его упрямство в
отношении порядков в замке не увенчались успехом.
Однако упорство было главной чертой характера Алины,
и она не отчаивалась, хотя за три месяца, что прошли с
тех пор, как она покинула блестящий версальский двор,
ее настойчивость не принесла желанного результата.
Коща прибыли Андре-Луи и дс Вильморен, Алина
гуляла на террасе. Было холодно, и ее изящная фигурка
была закутана в белую ротонду, а голову плотно облегал
капор, отделанный белым мехом и завязанный бледно-го-
лубым бантом. Слева из-под капора выбивался длинный
русый локон. Резкий ветер разрумянил щеки и зажег
ярким блеском темно-синие глаза девушки.
Обоих молодых людей она знала почти с младенчества.
Они были товарищами ее детских игр, а Андре-Луи,
крестника своего дяди, она называла кузеном. Она и
205

теперь относилась к нему по-родсгвенному, тоща как
Филиппа уже давно называла господином де Вильмореном.
Алина помахала молодым людям рукой и, прекрасно
сознавая, как обворожительно она выглядит в эти минуты,
остановилась в ожидании у балюстрады, недалеко от
короткой аллеи, по которой они шли.
— Если вы пришли к дядюшке, господа, то выбрали
неудачное время. — В ее голосе и облике было заметно
некоторое возбуждение. — Он занят, очень занят.
— Мы подождем, мадемуазель, — сказал де Вильморен,
галантно склоняясь к протянутой руке. — Неужели тот,
кто хоть немного может побыть в обществе такой милой
племянницы, станет спешить к дядюшке?
— Господин аббат, — улыбнулась Алина, — коща вы
примете сан, я приглашу вас в духовники. Вы так
находчивы, проницательны и отзывчивы...
— И ни капли не любопытен, — вставил Андре-Луи, —
о чем вы совсем не подумали.
— Не понимаю, что вы имеете в виду, Андре?
— И неудивительно, — рассмеялся Филипп, — понять
его еще никому не удавалось.
Затем взгляд его скользнул через террасу и задержался
на стоящем у двери замка экипаже, какой часто можно
было увидеть на улицах большого города, но очень редко
в деревне. Это был запряженный парой двухместный
кабриолет с козлами для кучера и запятками для- лакея,
отделанный лакированным ореховым деревом, с дверцей,
изысканно расписанной пасторальными сценами. Сейчас
запятки были пусты: лакей расхаживал перед дверью
замка, и коща, выйдя из-за экипажа, он оказался в ncuje
зрения де Вильморена, тот увидел роскошную голубую с
золотом ливрею, что говорило о принадлежности экипажа
маркизу де Латур д’Азиру.
— Как! — воскликнул Филипп. — Значит, у вашего дя¬
дюшки маркиз де Латур д’Азир?
— Да, сударь.
В голосе и взгляде Алины была бездна таинственности;
но де Вильморен этого не заметил.
— О, прошу извинить меня. — Он низко поклонился,
держа шляпу в руке. — Ваш покорный слуга, мадемуазель.
Он повернулся и пошел к дому.
— Может быть, мне пойти с тобой, Филипп? — крикнул
ему вдогонку Андре-Луи.
— Было бы негалантно по отношению к мадемуазель,
если бы ты предпочел сопровождать меня, — ответил
206

молодой человек, взглянув на Алину. — Да и ни к чему.
Если ты подождешь...
Де Вильморен пошел прочь. После небольшой паузы
Алина звонко рассмеялась.
— Куда он так спешит?
— Повидать вашего дядюшку, а заодно и маркиза де
Латур д’Азира.
— Но они не могут встретиться с ним. Разве я не
говорила, что они очень заняты? Вы не хотите спросить
меня, чем именно, Андре?
Андре-Луи затруднился бы ответить, что скрывалось
за загадочным тоном Алины: душевное волнение или
желание поддразнить его.
— К чему спрашивать, если вам самой не терпится
все рассказать?
— Если вы намерены и дальше язвить, то я ничего не
скажу, даже если вы попросите меня. Это научит Бас
относиться ко мне с подобающей почтительностью.
— Надеюсь, я не заслужил упрека в непочтительности.
— Особенно после того, как узнаете, что я имею
прямое отношение к визиту господина де Латур д’Азира.
Он приехал из-за меня.
Она снова рассмеялась и лукаво взглянула на Андре-
Луи.
— Вы, очевидно, полагаете, что остальное ясно без
слов. Право, вы можете считать меня олухом, но я ничего
не понимаю.
— Какой же вы недогадливый! Он приехал просить
моей руки.
— Боже мой! — воскликнул Андре-Луи и, раскрыв рот,
уставился на Алину.
Алина слегка нахмурилась и, вскинув голову, на шаг
отступила от него.
— Вам это кажется странным?
— Мне это кажется отвратительным, — резко ответил
он. — Откровенно говоря, я вам не верю. Вы просто
смеетесь надо мной.
Алина поборола досаду.
— Я говорю вполне серьезно, сударь. Сегодня утром
дядя получил от господина де Латур д’Азира письмо, в
котором тот извещал о своем визите ж цели этого визита.
Не стану отрицать, мы несколько удивились.
— Ах, понимаю! — с облегчением воскликнул Андре-
Луи. — Теперь мне все ясно. А я уж было испугался...
Он посмотрел на Алину и пожал плечами.
207

— Почему вы замолчали? Вы было испугались, что
Версаль ничему не научил меня? Что я позволю ухаживать
за собой, как за какой-нибудь деревенской простушкой?
С вашей стороны это просто глупо. Как раз сейчас маркиз
по всем правилам просит у дяди моей руки.
— Значит, по обычаям Версаля самое главное — полу¬
чить согласие дяди?
— А что же еще?
— Ваше согласие. Ведь дело касается вас.
Алина засмеялась.
— Я — послушная племянница, коща меня это устра¬
ивает.
— И вас устроит, если ваш дядя примет столь
безнравственное предложение?
— Безнравственное? — в негодовании переспросила
она. — Но почему, позвольте узнать?
— По целому ряду причин, — раздраженно ответил
Андре-Луи.
— Назовите хотя бы одну. — В голосе Алины звучал
вызов.
— Он вдвое старше вас.
— Вы преувеличиваете.
— Ему по меньшей мере сорок пять.
— Но выглядит он не старше тридцати. Он очень
красив, уж этого-то вы не можете не признать. Кроме
того, он богат и знатен, чего вы также не станете
отрицать. Маркиз — самый блестящий дворянин Бретани,
он сделает меня благородной дамой.
— Вас сделал ею Бог, Алина.
— Вот это уже лучше. Иноща вы бываете почти
учтивым.
Алина пошла вдоль парапета, Андре-Луи — рядом с
ней.
— Я способен на нечто большее, что и докажу вам,
объяснив, почему вы не должны позволить этому чудо¬
вищу осквернить прекрасное творение Господа.
Алина нахмурилась и поджала губы.
— Вы говорите о моем будущем муже, — с упреком
произнесла она.
Бледяое лицо Андре-Луи побледнело еще сильнее.
— Вы уверены? Все уже решено? Неужели ваш дядя
согласится на этот брак? В таком случае, вас без любви
продадут в рабство человеку, которого вы совсем не знаете.
Я мечтал о лучшем будущем для вас, Алина.
208

— Что может быть лучше, чем стать маркизой де Латур
д’Азир?
Андре-Луи в сердцах взмахнул руками.
— А душа? Неужели она ничего не значит? Неужели
все счастье и радость жизни заключаются в богатстве,
развлечениях и пустых громких титулах? Вы всеща
казались мне высшим, неземным существом, Алина. Вы
наделены сердцем чутким, рвущимся к восторгам и
радостям жизни: умом возвышенным и тонким; душой,
как мне казалось, способной за внешней шелухой и
фальшью чувствовать истинную сущность вещей. И такие
дары вы готовы променять на мишурный блеск иллюзор¬
ного величия, готовы продать душу и тело за громкий
титул маркизы де Латур д’Азир.
— Вы неделикатны, — заметила Алина, и, хоть брови
ее продолжали хмуриться, в глазах горели смешинки. —
И слишком поспешны в выводах. Согласие дяди сведется
к тому, что он разрешит маркизу просить моего согласия.
Вот и все. Мы с дядей Кантэном понимаем друг друга,
и я не репа, чтобы меня продавать.
Андре-Луи смотрел на Алину. Его глаза сразу засияли,
бледные щеки медленно заливал яркий румянец.
— Вы мучили меня, чтобы развлечься! — воскликнул
он. — Но вы сняли тяжесть с моего сердца, и я прощаю
вас.
— Но опять слишком спешите, кузен Андре. Я разре¬
шила дяде позволить господину де Латур д’Азиру ухажи¬
вать за мной. Мне нравится его внешность, и коща я
думаю о его положении при дворе, то чувствую себя
польщенной предпочтением, которое он мне оказывает
перед другими дамами. Именно из желания разделить его
положение, возможно, я выйду за него. Маркиз вовсе не
похож на тупицу, и принимать его ухаживания очень
заманчиво. Но выйти за него замуж, наверное, еще более
соблазнительно, и я думаю, что, все взвесив, я, вероятно,
решусь на это.
Андре-Луи глядел на очаровательное детское личико
Алины, обрамленное белым мехом, взор его потух, краска
сбежала с лица.
— Да поможет вам Бог, Алина, — простонал он.
Она топнула ножкой, решив, что он слишком само¬
уверен.
— Вы дерзите, сударь.
— Молиться — не значит дерзить, Алина. Я только
209

молился, что намерен делать и впредь. Думаю, вам
понадобятся мои молитвы.
— Вы просто невыносимы.
Щеки Алины покраснели, а брови еще больше нахму¬
рились. Андре-Луи понял, что она сердится.
— Виной тому испытание, которому вы подвергаете
мою выносливость. О, Алина, милая моя кузина, поду¬
майте о том, что вы делаете; задумайтесь над подлинными
ценностями, которые вы собираетесь променять на под¬
дельные. Коща господин де Латур д’Азцр начнет ухажи¬
вать за вами, приглядитесь к нему внимательно, прислу¬
шайтесь к своему тонкому инстинкту, положитесь на
безошибочную интуицию вашей благородной натуры и не
мешайте ей вынести справедливый приговор этому чудо¬
вищу. Вы увидите, что...
— Я вижу, сударь, что вы злоупотребляете моей
добротой и терпимостью, с которой дядя и я всегда
относились к вам. Кто вы такой? Кто дал вам право
разговаривать со мной подобным тоном?
Молодой человек поклонился, мгновенно став прежним
Андре-Луи. Его лицо вновь было бесстрастно, знанеры
холодны, речь иронична и насмешлива.
— Примите мои поздравления, мадемуазель. Вы с
поразительной легкостью входите в jxuib, которую вам
предстоит играть.
— Полагаю, сударь, что для вас это также не доставит
труда, — сердито парировала Алина и отошла от него.
— Быть пылью под ногами надменной госпожи марки¬
зы? Надеюсь, вам больше не придется указывать мне на
мое место.
Алина вздрогнула и обернулась, Заметив, что в ее
глазах зажглось подозрение, Андре-Луи почувствовал рас¬
каяние.
— О Боже, я просто животное, Алина! — воскликнул
он, подходя к ней. — Простите меня, если можете.
Алина сама хотела просить у него прощения, но его
слова остановили ее.
— Я постараюсь, — ответила она, — если вы потруди¬
тесь впредь не оскорблять меня.
— Клянусь вам, — ответил Андре-Луи. — Но если по¬
надобится, я буду сражаться, чтобы спасти вас от самой
себя, независимо от того, простите вы меня или нет.
Слегка задыхаясь, они с вызовом смотрели друг на
друга, когда дверь открылась и из замка вышли трое.
Первым шел маркиз де Латур д’Азир, граф Сольц,
210

кавалер ордена святого Духа и святого Людовика10,
бригадный генерал армии короля. Маркиз был высокий,
стройный мужчина с военной выправкой и надменно
посаженной головой, в богатом камзоле алого бархата,
отделанном золотым кружевом, бархатном жилете золо¬
тисто-абрикосового цвета, черных шелковых панталонах,
черных чулках и лакированных туфлях на красных
каблуках с бриллиантовыми пряжками. Его пудреные
волосы были перевязаны муаровой лентой. Под мышкой
у него торчала небольшая треугольная шляпа, у левого
бока висела изящная шпага с золотым эфесом.
Совершенно беспристрастно наблюдая маркиза со сто¬
роны, видя его изысканную небрежность движений, ма¬
неры, в которых презрение к окружающим непостижимым
образом смешивалось со снисходительностью, Андре-Луи
трепетал за Алину. Перед ним был опытный и неотрази¬
мый волокита, один из тех сердцеедов, что приводят в
отчаяние вдов с дочерьми на выданье и мужей хорошень¬
ких жен.
За маркизом шел господин де Керкадью, являвший
собой в свои сорок пять лет полную противоположность
блистательному гостю. На своих коротких ножках сеньор
де Гаврийяк нес тело, которое уже проявляло склонность
к ожирению, и огромную голову, не обремененную тяжким
грузом интеллекта. Красное лицо сеньора сплошь покры¬
вали следы оспы, которая в юности едва не свела его в
могилу. Небрежность одежды господина де Керкадью
граничила с неопрятностью, благодаря чему по всей округе
он прослыл женоненавистником. Утверждению такой ре¬
путации в немалой степени способствовало и то обстоя¬
тельство, что, пренебрегая первейшим долгом дворянина —
обаазестись наследником, — он не был женат.
Последним; появился господин де Вильморен. Он был
очень бледен и задумчив; губы его были плотно сжаты,
брови: нахмурены.
Навстречу им из экипажа вышел элегантный молодой
дворянин, шевалье" де Шабрийан — кузен господина де
Латур д’Азира. Ожидая маркиза, он с большим интересом
наблюдал за прогулкой Андре-Луи и Алины, не подозре¬
вавших о его присутствии. Заметив Алину, господин де
Латур д’Азир оставил своих спутников и, ускорив шаг,
направился к ней через террасу.
Со свойственной ему смесью вежливости и снисходи¬
тельности маркиз слегка поклонился Андре-Луи. Социаль-
и^е положение молодого адвоката было довольно двусмыс¬
211

ленным. В силу неопределенности своего происхождения,
не будучи ни дворянином, ни простолюдином, он занимал
некое срединное положение между двумя классами, пред¬
ставители которых обращались с ним одинаково фамиль¬
ярно. Холодно ответив на приветствие маркиза, Андре-Луи
скромно отошел и направился к своему другу.
Маркиз взял протянутую Алиной руку и галантно
поднес к губам.
— Мадемуазель, — произнес он, гладя в ее синие,
глаза, — ваш дядя оказал мне честь, разрешив засвиде¬
тельствовать вам мое почтение. Не окажете ли вы мне
честь, мадемуазель, принять меня, коща я завтра приеду
в Гаврийяк? Мне надо сказать вам нечто очень важное.
— Важное, господин маркиз? Вы меня пугаете.
Однако в безмятежных глазах, сверкавших из-за ме¬
хового капора, не было заметно и тени испуга.
— Я далек от намерения пугать вас, — сказал маркиз.
— То, что вы хотите сообщить мне сударь, важно для
вас или для меня?
— Надеюсь — для нас обоих.
Ответ маркиза сопровождал пылкий взгляд его пре¬
красных глаз, не оставшийся не замеченным Алиной.
— Вы возбуждаете мое любопытство, сударь. Разуме¬
ется, я, послушная племянница, почту за честь принять
вас.
— Тоща завтра же в это же время я буду иметь счастье
навестить вас.
Он снова поклонился, снова поднес ее руку к губам;
Алина сделала реверанс, и они расстались. Итак, начало
было положено.
У Алины слегка захватило дух. JEe ослепила красота
этого человека, уверенность в себе и сила, которую он
излучал. Она невольно сравнила маркиза с его безрассуд¬
ным критиком — хилым Андре-Луи в его коричневом
сюртуке и в туфлях со стальными пряжками — и вдруг
почувствовала, что жестоко оскорбила маркиза, позволив
высказать своему кузену по его адресу столь бесцеремон¬
ные суждения. Больше она этого не допустит; она не
проявит недостойной слабости и не потерпит от Андре-Луи
неподобающих замечаний относительно человека, в срав¬
нении с которым он не более чем лакей.
Так тщеславие и честолюбие спорили с лучшей
стороной ее натуры, и та, к немалой досаде Алины, не
спешила внять их доводам.
Тем временем господин де Латур д’Азир садился в
212

экипаж. Он попрощался с господином де Керкадью и
что-то сказал господину де Вильморену, который в знак
согласия молча поклонился.
Лакей в пудреном парике вскочил на запятки, экипаж
отъехал от замка и покатил по дороге. Де Латур д’Азир
поклонился Алине, и она помахала ему рукой.
Де Вильморен взял Андре-Луи под руку.
— Пойдем, Андре, — сказал он.
— Разве вы не останетесь к обеду? — воскликнул
гостеприимный сеньор де Гаврийяк. — Мы должны произ¬
нести некий тост, — добавил он и подмигнул, бросив
взгляд на приближающуюся Алину. Этот добряк не
отличался тонкостью чувств.
Де Вильморен отказался от такой чести, сославшись
на деловое свидание. Он был холоден и сдержан.
— А ты, Андре?
— Я? Ах, у меня тоже свидание, крестный, — солгал
Андре-Луи. — Кроме того, я суеверен и с подозрением
отношусь к тостам.
Ему не хотелось оставаться. Он был сердит на Алину
за ласковый прием, оказанный ею маркизу, и за недо¬
стойную сделку, которую она собиралась заключить.
Глава Ш
КРАСНОРЕЧИЕ ГОСПОДИНА ДЕ ВИЛЬМОРЕНА
Когда молодые люди спускались с холма, де Виль¬
морен был молчалив и задумчив. На этот раз всю
дорогу говорил Андре-Луи. Предметом своих рассуждений
он избрал Женщину. Он вообразил, без малейшего на то
основания, будто этим утром открыл для себя все тайны
женской натуры, и все, что он говорил про этот пол, было
весьма нелестно, а порой и грубо. Поняв, к чему сводятся
излияния друга, де Вильморен не стал его слушать. Хоть
это и может показаться совершенно невероятным для
французского аббата того времени, Женщиной он совсем
не интересовался. Бедный Филипп во многих отношениях
являлся исключением.
Напротив «Вооруженного бретонца» — постоялого двора
и одновременно почты при въезде в Гаврийяк — господин
де Вильморен прервал своего спутника в тот момент, когда
он воспарил к самым вершинам своей язвительной инвек¬
213

тивы. Спустившись на землю, Андре-Луи увидел у двери
гостиницы экипаж господина де Латур д*Азира.
— Ты, кажется, не слушал меня, — сказал молодой
адвокат.
— Если бы ты не был так увлечен своими рассужде¬
ниями, то мог бы и раньше заметить это и не тратить
слов даром. Похоже, ты забыл, для чего мы пришли. У
меня здесь свидание с маркизом де Латур д*Азиром. Он
пожелал выслушать меня. Я ничего не добился в Гаврий-
яке. Им было не до меня. Но я надеюсь на маркиза.
— На что именно?
— Я думаю, что он сделает все, что в его власти, для
вдовы и сирот. О чем бы еще ему говорить со мной?
—Странная снисходительность, — заметил Андре-Луи
и процитировал: — Timeo Danaos et dona ferentes*.
— Но почему?
— Войдем и увидишь, разумеется, если ты не считаешь,
что я помешаю.
Хозяин постоялого двора проводил молодых людей в
комнату, предоставленную маркизу. В дальнем конце
комнаты ярко пылал огонь, у которого сидели господин
де Латур д’Азир и шевалье де Шабрийан. Коща де
Вильморен вошел, оба встали. Андре-Луи задержался,
чтобы закрыть дверь.
— Вы крайне обязываете меня своей пунктуальностью,
господин де Вильморен.
Ледяной тон маркиза противоречил любезности его
слов.
— А, Моро?.. — В голосе де Латур д’Азира прозвучала
вопросительная интонация. — Он с вами, сударь?
— Если вы не возражаете, господин маркиз.
— Отчего же? Садитесь, Моро, — через плечо бросил
маркиз, словно лакею.
— С вашей стороны, сударь, — начал Филипп, — было
весьма любезно предложить мне продолжить разговор,
который не удался в Гаврийяке.
Маркиз опустился на стул и, скрестив ноги, протянул
к огню свои холеные ладони. Отвечая, он даже не дал
себе труда повернуться к молодому человеку, который сел
немного поодаль.
— Не будем сейчас говорить о моей любезности. К ней
мы еще вернемся, — мрачно проговорил он.
Господин де Шабрийан рассмеялся, и Андре-Луи почти
• Боюсь данайцев, даже дары приносящих (лат.).12
214

позавидовал его удивительной способности так легко
поддаваться веселью.
— Тем не менее я благодарен за то, что вы соизволили
заняться их делом, — твердо продолжал Филипп.
Маркиз через плечо взглянул на него.
— Чьим делом? — спросил он.
— Чьим? Делом вдовы и сирот несчастного Маби.
Маркиз перевел взгляд с де Вильморена на шевалье;
тот снова рассмеялся и хлопнул себя по колену.
— Я думаю, — медленно проговорил господин де Латур
д’Азир, — мы не совсем понимаем друг друга. Я попросил
вас прийти сюда, ибо счел замок Гаврийяк не совсем
подходящим местом для продолжения нашей беседы, а
также потому, что не хотел доставлять вам неудобства,
приглашая проделать неблизкий путь до Азиры. Но мое
желание поговорить с вами связано с некими высказыва¬
ниями, которые вы позволили себе в замке. Я не прочь
продолжить разговор, разумеется, если вы окажете мне
такую честь.
Андре-Луи почувствовал недоброе. Он отличался тонкой
интуицией, несравненно более тонкой, чем де Вильморен,
который в ответ на слова маркиза не выказал ничего,
кроме легкого удивления.
— Я не совсем понимаю, — сказал Филипп, — какие
выражения имеет в виду господин маркиз.
— Вядадео, мне придется освежить вашу память, сударь.
Маркиз распрямил ноги, повернулся на стуле и впервые
за время разговора посмотрел в лицо де Вильморену.
— Вы, сударь, говорили слишком красноречиво о том,
что недостойно наказывать преступника на месте преступ¬
ления, имея в виду этого вора Маби или как там его.
«Недостойно» — вы употребили именно это слово и не
взяли его назад, коща я имел честь сообщить вам, что,
покарав вора, егерь Бене выполнил мой приказ.
— Если деяние недостойно, — возразил Филипп, — то
сколь высокое положение ни занимало бы отвечающее за
него лицо, оно не становится от этого более достойным.
Скорее наоборот.
— О! — произнес маркиз и вынул из кармана золотую
табакерку. — Вы говорите «если деяние недостойно», су-
Дарь. Следует ли мне понимать, что вы уже не так
Уверены в том, что оно недостойно?
На красивом лице господина де Вильморена отразилось
замешательство. Он не понимал, к чему клонит маркиз.
Мне кажется, господин маркиз, раз вы готовы
215

принять ответственность на себя, то должны верить в
законность действий вашего егеря, хотя для меня она
отнюдь не очевидна.
— Вот это уже лучше. Гораздо лучше. — Маркиз
изысканным движением поднес к носу щепотку табаку и
стряхнул крошки с тонкого кружевного жабо. — Вы дол¬
жны отдавать себе отчет в том, что, не будучи землевла¬
дельцем и не имея достаточного опыта в подобных делах,
вы рискуете прийти к необдуманным и ошибочным
выводам. Что и произошло сегодня. Пусть этот случай
послужит вам предостережением на будущее, сударь. Если
я скажу вам, что за последние месяцы мне слишком часто
досаждали подобными набегами, вы, возможно, поймете,
что мне пришлось наконец принять решительные меры.
Теперь всем известно, чем это грозит, и я не думаю,
чтобы кому-нибудь захотелось рыскать по моим угодьям.
Но это не все, господин де Вильморен. Меня раздражает
не столько браконьерство, сколько неуважение к моим
безусловным и неотъемлемым правам. Вы не могли не
заметить, что в воздухе разлит преступный дух непови¬
новения. Проявление малейшей терпимости и мягкости,
как бы вы ни были к этому склонны, в ближайшем
будущем повлечет за собой необходимость прибегнуть к
еще более жестким мерам. Я уверен, что вы понимаете
меня и, разумеется, цените снисходительность, с какой я
объяснил это дело, в котором ни перед кем не обязан
отчитываться. Но если вам по-прежнему не все ясно, я
отсылаю вас к закону об охоте; ваш друг адвокат
разъяснит вам его.
Маркиз снова повернулся к огню, как бы намекая, что
разговор окончен. Однако его маневр не обманул озада¬
ченного и слегка обеспокоенного Андре-Луи. Он счел
разглагольствования де Латур д’Азира весьма странными
и подозрительными; как будто рассчитанные на то, чтобы
в вежливых выражениях, облеченных в оскорбительно-вы¬
сокомерный тон, объяснить ситуацию, они на самом деле
могли только вывести из себя человека со взглядами де
Вилъморена.
Так и случилось. Филипп встал.
— Разве в мире не существует других законов, кроме
закона об охоте? — возбужденно спросил он. — Вам дово¬
дилось слышать о законах гуманности?
Маркиз утомленно вздохнул.
— Какое мне до этого дело? — спросил он.
216

Некоторое время Филипп смотрел на него в немом
изумлении.
— Увы, никакого, господин маркиз. Надеюсь, вы вспом¬
ните об этом, коща пожелаете воззвать к тем самым
законам, которые сейчас подвергаете осмеянжю.
Де Латур д’Азир резко вскинул голову и повернул к
Филиппу свое породистое лицо.
— Что вы имеете в виду? Сегодня вы уже не в первый
раз позволяете себе туманные высказывания. Я склонен
усматривать в них скрытую угрозу.
— Не угрозу, господин маркиз, — предостережение. По¬
добные действия, направленные против божьих созданий...
О, вы можете усмехаться, сударь, но они — такие же
божьи создания, как и мы с вами, хоть эта мысль
нестерпима для вашей гордыни. Перед Богом...
— Прошу вас, господин аббат, избавьте меня от
проповеди.
— Вы издеваетесь, сударь. Вы смеетесь. Интересно,
будет ли вам смешно, коща Господь призовет вас к ответу
за чинимые вами насилия и пролитую кровь?
— Сударь! — Шевалье де Шабрийан вскочил, и голос
его прозвучал, как удар хлыста. Но маркиз удержал
кузена.
— Сядьте, шевалье. Вы мешаете господину аббату, а
мне хотелось бы дослушать его. Он высказывает чрезвы¬
чайно занимательные мысли.
Андре-Луи, сидевший у двери, тоже встал. Объятый
тревогой и предчувствием беды, он подошел к другу и
взял его за руку.
— Нам лучше уйти, Фидшш, — сказал он.
Но тот уже не мог совладать со своим порывом.
— Сударь, — сказал он маркизу, — подумайте о том,
кто вы сейчас и кем вы станете. Вспомните, что вы и
вам подобные живете злоупотреблениями, и задумайтесь
над тем, какие плоды они должны принести в итоге.
— Бунтовщик! — презрительно проговорил маркиз. —
Вы имеете наглость заставлять меня слушать всякий вздор,
выдуманный вашими так называемыми современными
интеллектуалами!
— Вы думаете... вы действительно считаете все мною
сказанное вздором? Феодальная власть держит в тисках
все живое и ради собственной выгоды выжимает из народа
все соки! Она заявляет права на воды реки и огонь, на
котором бедняк печет свой хлеб, на траву и ячмень, на
ветер, что вращает крылья мельниц! Крестьянин не может
217

ступить на дорогу, перейти реку по шаткому мосту, купить
локоть ткани на деревенском рынке, не заплатив налога!
По-вашему, все это — вздор? Но вам и этого мало! В
уплату за малейшее посягательство на ваши «священные»
привилегии вы отнимаете у несчастного самую жизнь,
нисколько не думая, на какое горе обрекаете вдов и сирот!
Неужели вы успокоитесь только тоща, коща ваша тень
проклятием ляжет на всю страну? Или в своей гордыне
вы полагаете, что Франция — этот Иов среди народов —
будет вечно терпеть ваше ярмо?
Маркиз в молчании внимательно смотрел на молодого
человека: в его глазах поблескивал зловещий огонь, в
уголках губ застыла презрительная полуусмешка.
Андре-Луи потянул друга за рукав:
— Филипп!
Де Вильморен скинул его руку и продолжал с еще
большим фанатизмом:
— Неужели вы не замечаете, что собираются тучи,
предвещающие бурю? Вы, вероятно, полагаете, будто
Генеральные штаты, созываемые господином Неккером,
станут заниматься только изобретением новых податей для
спасения государства от банкротства? Если так, то вас
ждет разочарование. Презираемое вами третье сословие
докажет, что сила на его стороне: оно найдет способ
покончить с язвой привилегий, разъедающей нашу несча¬
стную страну.
Маркиз слегка шевельнулся на стуле и наконец
заговорил.
— Сударь, — сказал он, — вы обладаете опасным даром
красноречия. И источник его скорее в вас самих, чем в
вашем предмете. В конце концов, что вы мне предлагаете?
Разогреть блюда* приготовленные для обтрепанных энту¬
зиастов нз провинциальных клубов, чьи головы набиты
обрывками из ваших вольтеров, жак-жаков и прочих
грязных нисак? Ни у одного из ваших философов не
хватило ума понять, что мы представляем собой сословие,
освященное древностью, что за нашими привилегиями —
авторитет веков!
— Гуманность, сударь, — возразил Филипп, — древнее,
чем институт дворянства. Права человека родились вместе
с самим человеком.
Маркиз рассмеялся и пожал плечами.
— Иного ответа я и не ожидал. В нем звучит бредовая
нота, которую тянут все философы.
Но тут заговорил господин де Шабрийан.
218

— Вы слишком долго ходите вокруг да около, — с
нетерпением упрекнул он кузена.
— Я уже достиг цели, — ответил ему маркиз. — Я
хотел сперва все уточнить.
— Черт побери! Теперь у вас не должно оставаться
сомнений.
— Вы правы. — Маркиз встал и повернулся к де
Вильморену, который ничего не понял из короткого
разговора двух кузенов. — Господин аббат, вы обладаете
очень опасным даром красноречия, — повторил он. — Могу
себе представить, как оно увлекает людей. Если бы вы
родились дворянином, то не усвоили бы с такой легкостью
ложные взгляды, которые проповедуете.
Де Вильморен недоуменно посмотрел на маркиза.
— Если бы я родился дворянином, говорите вы? —
медленно и слегка запинаясь, переспросил он. — Но мой
дворянский род и моя кровь не уступают вашему роду и
крови в древности и благородстве.
Маркиз слегка вскинул брови, по его губам скользнула
едва заметная снисходительная улыбка, темные влажные
глаза смотрели прямо в лицо Филиппу.
— Боюсь, что вас обманули.
— Обманули?
— Ваши взгляды свидетельствуют о том, что ваша
матушка не отличалась скромностью.
Жестокие, оскорбительные слова растаяли в воздухе,
и на устах, произнесших их невозмутимо, как пустую
банальность, появилась холодная усмешка.
Наступила мертвая тишина. Андре-Луи оцепенел от
ужаса. Де Вильморен не отрываясь смотрел в глаза де
Латур д’Азира, как бы ища объяснения. И вдруг он понял,
как жестоко его оскорбили. Кровь бросилась ему в лицо,
в мягких глазах вспыхнул огонь. Он задрожал, из его уст
вырвался крик, и, подавшись вперед, он наотмашь ударил
по ухмыляющейся физиономии маркиза.
В то же мгновение господин де Шабрийан вскочил со
стула и бросился между ними.
Слишком поздно Андре-Луи догадался о подготовленной
западне. Слова де Латур д'Азира были не более чем ходом,
рассчитанным на то, чтобы вывести противника из себя
и, вынудив его к ответному ходу, стать хозяином
положения.
На белом, как полотно, лице маркиза медленно
проступил след от пощечины де Вильморена, но он не
219

произнес ни слова. Теперь пришел черед шевалье высту¬
пить в роли, отведенной ему в этом гнусном спектакле.
— Вы понимаете, сударь, что вы сделали? — ледяным
голосом спросил он Флиппа. — И, разумеется, догадывае¬
тесь о неизбежных результатах своего поступка?
Де Вильморен ни о чем не догадывался. Бедный
молодой человек поддался порыву и, не задумываясь о
последствиях, поступил так, как велела ему честь. Но,
услышав зловещие слова де Шабрийана, он все понял и
если пожелал избежать последствий, на которые намекал
шевалье, то только потому, что духовное звание запре¬
щало ему разрешать> споры таким способом.
Филипп отступил на шаг.
— Пусть одно оскорбление смоет другое, — глухо от¬
ветил он. — Преимущества в любом случае на стороне
господина маркиза. Он может чувствовать себя удовлет¬
воренным.
— Это невозможно. — Шевалье плотно сжал губы.
Теперь он был сама учтивость и одновременно непрек¬
лонность. — Удар нанесен, сударь. Думаю, я не ошибусь,
сказав, что с господином маркизом еще не случалось
ничего подобного. Если его слова оскорбили вас, вам
следовало потребовать сатисфакции13, как принято между
благородными людьми. Ваши действия только подтверж¬
дают справедливость предположения, которое вы сочли
оскорбительным, что, однако, не избавляет вас от ответ¬
ственности за них.
Как видите, в задачу шевалье входило подлить масла
в огонь и не дать жертве уйти.
— Я не стремлюсь избежать ответственности, — вспы¬
лил молодой семинарист, поддавшись на провокацию.
В конце концов, он был дворянин, и традиции его
класса оказались сильнее семинарских наставлений и
гуманности. Честь обязывала его скорее умереть, чем
уклониться от вызова на дуэль.
— Но он не носит шпагу, господа! — в ужасе восклик¬
нул Андре-Луи.
— Это легко исправить. Я могу одолжить ему свою.
— Я имею в виду, господа, — настаивал Андре-Луи,
негодуя и опасаясь за друга, — что он не привык носить
шпагу и не владеет ею. Он семинарист — будущий
священник, ему запрещено участвовать в том, к чему вы
его принуждаете.
— Ему следовало подумать об этом, прежде чем
220

ударить господина маркиза, — вежливо заметил де Шаб¬
рийан.
— Но вы спровоцировали его! — гневно ответил Анд¬
ре-Луи. Затем он несколько успокоился, но отнюдь не
потому, что заметил высокомерный взгляд шевалье. —
Господи! Что я говорю! Какой смысл приводить доводы
тем, кто все заранее обдумал. Уйдем отсюда, Филипп.
Неужели ты не понимаешь, что это ловушка!..
Но де Вильморен оборвал его:
— Успокойся, Андре. Господин маркиз абсолютно прав.
— Господин маркиз прав?..
Андре-Луи беспомощно опустил руки. Человек, кото¬
рого он любил больше всех на свете, попался в тенета
всеобщего безумия. Во имя крайне превратного представ¬
ления о чести, он сам подставлял грудь под нож. И
поступал так отнюдь не потому, что честь заставляла его
пренебречь опасностью. В эту минуту он показался
Андре-Луи поистине трагической фигурой. Возможно, и
благородной, но очень театральной.
осподин де Вильморен пожелал немедленно присту¬
пить к поединку. К этому его побуждали причины
как объективного, так и субъективного характера. Поддав¬
шись эмоциям, недостойным священнослужителя, он спе¬
шил покончить с этим делом, прежде чем вновь обретет
подобающее семинаристу расположение духа. Кроме того,
он немного боялся самого себя, точнее — его честь опаса¬
лась его натуры. Особенности воспитания и цель, к которой
он шел не один год, лишили его значительной доли той
воинственности, что самой природой заложена в каждом
мужчине.
Маркизу также не терпелось завершить начатое, и,
поскольку рядом был де Шабрийан, действующий от его
имени, и Андре-Луи, свидетель де Вильморена, ему ничто
не препятствовало.
Итак, через несколько минут детали поединка были
улажены, и все четверо участников дуэли перешли на
залитую солнцем лужайку позади гостиницы. Там им
никто не мог помешать. От случайного взгляда из окна
их скрывали деревья.
Глава IV
НАСЛЕДСТВО
221

Отбросив формальности, они не стали измерять шпаги
и обследовать место поединка. Маркиз отстегнул портупею
с ножнами, но остался в камзоле и туфлях, считая
излитдим снимать их ради такого ничтожного противника.
Высокий, гибкий, мускулистый, он встал против не менее
высокого, но очень хрупкого де Вильморена. Филипп тоже
пренебрег принятыми в таких случаях приготовлениями.
Он прекрасно понимал, что ему совершенно ни к чему
раздеваться, и встал в позицию в полном одеянии
семинариста. Его лицо было пепельно-серым, и только над
скулами горел болезненный румянец.
Де Шабрийан стоял, опершись на трость, — шпагу он
уступил де Вильморену — и со спокойным интересом
взирал на происходящее. Напротив него, по другую
сторону от противника, стоял Андре-Луи. Из всех четве¬
рых он был самым бледным, его глаза лихорадочно горели,
влажные пальцы судорожно сжимались и разжимались.
Все чувства Андре-Луи восставали против поединка,
внутренний голос призывал его броситься между против- •
никами и попытаться развести их. Однако, сознавая
бесплодность такого порыва, он сдержался и попытался
успокоить себя мыслью, что эта ссора не может иметь
серьезных последствий. Если честь обязывала Филиппа
скрестить шпагу с человеком, которого он ударил, то
благородное происхождение де Латур д’Азира требовало
от него не губить юношу, которого он сам спровоцировал
на оскорбление. Маркиз считался человеком чести, и едва
ли в его намерения входило нечто большее, чем преподать
урок, возможно и жестокий, но долженствующий принести
пользу противнику. В этих соображениях заключалось
еданствеиное утешение Андре-Луи, и он упрямо держался
их.
Противники сошлись, зазвенела сталь. Слегка согнув
колени и передвигаясь быстрыми пружинистыми движе¬
ниями, маркиз держался боком к противнику, тоща как
де Вильморен стоял к нему лицом, представляя собой
отличную мишень. Ноги его одеревенели. Порядочность,
благородство, правила честной игры возмущались против
такого неравенства сил.
Разумеется, поединок длился недолго. Как всякий
дворянин, Филипп в детстве и юности обучался фехтова¬
нию, но дальше азов в этом искусстве не пошел. А для
поединка с таким противником, как маркиз де Латур
д’Азир, такой подготовки было явно недостаточно. После
третьего перевода в темп маркиз слегка согнул правую
222

ногу, скользнул по влажной траве, грациозно подался
вперед и, сделав выпад, рассчитанным движением вонзил
шпагу в грудь Филиппа.
Андре-Луи бросился вперед, подхватил друга и, не
удержав его тело, опустился на колени. Поникшая голова
Филиппа склонилась на плечо Андре-Луи, руки безжиз¬
ненно повисли, хлынувшая из раны кровь заливала платье.
С побелевшим лицом и подергивающимися губами
Андре-Луи снизу вверх смотрел на де Латур д’Азира,
который, стоя поодаль, с безжалостно-непреклонным вы¬
ражением наблюдал дело своих руки.
— Вы убили его! — крикнул Андре-Луи.
— Естественно. — Маркиз вытер шпагу тонким шелко¬
вым платком и, выронив его из рук, добавил: — Я же
сказал, что у него был слишком опасный дар красноречия.
Предложив Андре-Луи столь исчерпывающее объясне¬
ние своих действий, он пошел прочь.
— Трусливый убийца! Вернись! Убей и меня тоже,
тогда ты будешь в полной безопасности! — крикнул ему
вдогонку Андре-Луи, все еще держа на руках обмякшее,
истекающее кровью тело Филиппа.
Маркиз обернулся. Его лицо потемнело от гнева. Тоща,
желая удержать кузена, де Шабрийан взял его за руку.
Несмотря на то, что он усердно подыгрывал маркизу,
случившееся привело шевалье в некоторое смятение. Он
был гораздо моложе де Латур д’Азира и не отличался его
высокомерием.
— Уйдемте. Малый не в себе. Они были друзьями.
— Вы слышали, что он сказал? — спросил мархиз.
— Ни он, ни вы, да и вообще никто не может отрицать,
что я сказал правду, — выпалил Андре-Луи. — Вы сами
признали это, сударь, назвав причину, из-за которой
убили Филиппа. Вы боялись его! Боялись — и убили!
— Допустим, вы правы. Что дальше?
— И вы еще спрашиваете? Неужели все ваши пред¬
ставления о жизни и гуманности сводятся только к умению
носить камзол и пудрить волосы? Ну и, конечно, обнажать
оружие против детей и священников? Да есть ли в вас
разум, чтобы мыслить, и душа, чтобы заглянуть в нее?
Или вам надо объяснять, что только трус убивает тех,
кого он боится, и лишь трус убивает так, как вы убили
Филиппа? Если бы вы вонзили нож ему в спину, то
показали бы, чего стоит ваша храбрость. Но то была бы
откровенная гнусность. Поэтому, боясь последствий при
223

всем вашем могуществе, вы и решили скрыть свою
трусость под видом дуэли.
Маркиз отбросил руку кузена и сделал шаг в сторону
Андре-Луи, взмахнув шпагой. Но шевалье снова схватил
его за руку и удержал на месте.
— Нет, Жерве! Нет! Ради Бога, успокойтесь!
— Не удерживайте его, сударь, — неистовствовал Анд¬
ре-Луи. — Не мешайте ему довершить начатое, иначе
страх будет преследовать его.
Господин де Шабрийан выпустил руку кузена. С
побелевшими губами и пылающим взглядом маркиз дви¬
нулся было к молодому человеку, столь дерзко его
оскорбившему, но вдруг остановился. Возможно, он вспом¬
нил о родстве, которое, по общему мнению, связывало
Андре-Луи с сеньором де Гаврийяком, и известную всем
привязанность к нему этого дворянина. Возможно, он
внезапно понял, что если не остановится, то окажется
перед крайне неприятной дилеммой: выбирать между
необходимостью вновь пролить кровь и поссориться с
владетелем замка в тот самый момент, ковда его дружба
ему очень нужна, и отступлением, чреватым ударом по
самолюбию и утратой авторитета во всей округе.
Как бы то ни было, маркиз остановился, с бессвязным
восклицанием взмахнул руками, резко повернулся и
зашагал назад.
Когда на лужайке появился хозяин гостиницы, Андре-
Луи обнимал своего мертвого друга.
— Филипп, ответь мне! Филипп... ты слышишь меня?
О, Господи! Филипп! — в исступлении бормотал он.
Они сразу поняли, что ни врач, ни священник здесь
уже не нужны. Щеку Филиппа, которую Андре-Луи
прижимал к своему лицу, покрывала свинцовая бледность;
его полураскрытые глаза остекленели, на приоткрытых
губах проступала кровавая пена.
Подняв тело, слуги отнесли его в гостиницу. Споты¬
каясь, почти ничего не видя от слез, Андре-Луи шел за
ними. В маленькой комнате на втором этаже, куда
принесли убитого, Андре-Луи опустился на колени перед
кроватью, сжал в ладонях руку Филиппа и, дрожа от
бессильнвго гнева, поклялся ему, что де Латур д’Азир
дорого заплатит за это убийство.
— Твоего, Филипп, красноречия — вот чего он стра¬
шился, — говорил Андре-Лун. — Но того, чего он боялся
в тебе, от станет бояться во мне. Он боялся, как бы твое
красноречие не подняло людей против него и ему
224

подобных. Но оно поднимет их! Твое красноречие и твой
дар убеждения станут моими. Неважно, что я не верю в
твою проповедь свободы. Я знаю ее от первого до
последнего слова, а больше нам ничего и не надо — ни
тебе, ни мне. Я облеку в слова твои мысли, и мы, по
крайней мере, нарушим его гнусный план заглушить голос,
внушавший ему такой страх. Хоть он и взял на душу
твою кровь, он ничего не добьется. Ты не мог бы
преследовать его с такой беспощадностью, как это буду
делать я.
Эта мысль успокоила Андре-Луи, смягчила его горе, и
он принялся тихо молиться. Но вдруг сердце его сжалось.
Филипп — мирный человек, почти священник, ревнитель
заветов Христа — предстал перед Творцом с грехом гнева
на душе. Но Бог непременно поймет, что гнев Филиппа
праведен. И, как бы люди ни трактовали Божественность,
этот единственный грех не перевесит любовь и добро,
примером которых была вся жизнь Филиппа, не затмит
благородной чистоты его прекрасного сердца. «В конце
концов, — подумал Андре-Луи, — Бог не был знатным
сеньором».
Глава V
СЕНЬОР ДЕ ГАВРИЙЯК
Второй раз за этот день Андре-Луи отправился в
замок. Он быстро шел через деревню, не обращая
внимания на любопытные взгляды и перешептывания
людей, взволнованных событием, в котором он играл не
последнюю роль.
Бенуа, пожилой слуга, несколько торжественно имено¬
вавшийся сенешалем, провел молодого человека в про¬
сторную комнату первого этажа, которая по традиции
называлась библиотекой. Комната была обставлена ста¬
ринной мебелью резного дуба. Массивные дубовые балки
пересекали беленый потолок. С былых времен там сохра¬
нилось несколько полок с запыленными книгами, некоща
Давшими название комнате, но орудия охоты — ружья,
рога для пороха, ягдташи, охотничьи ножи — были гораздо
более многочисленны, чем оружия познания.
Когда Андре-Луи вошел, сеньор де Гаврийяк в явном
беспокойстве ходил взад и вперед по комнате. Он тут же
объявил крестнику, что ему уже сообщили о случившемся
8 Р. Сабаггини, т. 7
225

в «Вооруженном бретонце». Господин де Керкадью при¬
знался, что весть, принесенная в замок шевалье де
Шабрийаном, ошеломила и глубоко опечалила его.
— Как жаль! — говорил сеньор де Гаврийяк, опустив
огромную голову. — Такой достойный молодой человек. О,
де Латур д’Азир суров, он очень щепетилен и неумолим
в таких делах. Возможно, он и прав. Не знаю. Мне не
доводилось убивать человека за то, что его взгляды
отличаются от моих. Собственно, я вообще никого не
убивал. Это не в моем характере. Случись со мной такое,
я бы потерял сон. Но люди устроены по-разному.
— Вопрос в том, крестный, — сказал Андре-Луи, — что
теперь делать?
Молодой человек был спокоен, даже хладнокровен, хотя
и очень бледен. Бесцветные глаза де Керкадью тупо
уставились на Андре-Луи.
— Что делать? Черт возьми, Андре! Судя по тому, что
мне рассказали, де Вильморен зашел слишком далеко. Он
ударил господина маркиза.
— В ответ на откровенную провокацию.
— На которую он сам вызвал маркиза своими револю¬
ционными речами. Голова бедняги была полна вздором,
вычитанным у энциклопедистов. Я никогда не видел в
книгах ничего хорошего, Андре, и покуда не слыхал,
чтобы ученость приводила к чему-нибудь, кроме беды.
Она выбивает человека из колеи, запутывает его взгляды,
лишает его простоты и душевного равновесия. Пусть этот
прискорбный случай послужит тебе предостережением,
Андре. Ты тоже слишком подвержен влиянию новомодных
спекуляций об изменении общественного устройства. Те¬
перь ты видишь, к чему это приводит. Прекрасный,
достойный молодой человек, единственная опора матери-
вдовы, забывает свое положение, свой сыновний долг —
затевает ссору, и его убивают. Чертовски грустно!
Господин де Керкадью вынул платок и высморкался.
Андре-Луи почувствовал, что сердце его сжалось, а
надежды на крестного — и без того не слишком большие —
исчезли.
— Вы осуждаете только убитого и совсем не затраги¬
ваете убийцу, — заметил он. — Неужели вы сочувствуете
преступлению?
— Преступлению? — взвизгнул господин де Кер¬
кадью. — Боже мой, мальчик, ведь ты говоришь о госпо¬
дине де Латур д’Азире!
— Вы правы, я о гнусном убийстве, им совершенном.
226

— Замолчи! — решительно остановил крестника госпо¬
дин де Керкадью. — Я запрещаю тебе говорить о нем в
таких выражениях. Господин маркиз — мой друг, и,
возможно, весьма скоро наши отношения станут еще более
близкими.
— Несмотря на все случившееся? — спросил Андре-Луи.
Господин де Керкадью выразил явное неудовольствие.
— Я могу сожалеть о случившемся, но не имею
никакого права осуждать маркиза.
— «Не убий» — таков не только Божий, но и королев¬
ский закон.
— Кажется, ты твердо решил поссориться со мной. У
них была дуэль!
— Дуэль такая, как если бы они дрались на пистолетах
и заряжен был бы только пистолет маркиза. Он предложил
Филиппу продолжить начатый здесь разговор с намерением
навязать ему ссору и убить его. Потерпите немного,
крестный. То, что я вам говорю, — не плод моего
воображения: маркиз сам признался мне в этом.
Искренность молодого человека несколько охладила
господина де Керкадью: он опустил глаза, пожал плечами
и медленно подошел к окну.
— Для решения этого спора нужен суд чести, а у нас
суда чести нет.
— Зато у нас есть суды и блюстители правосудия.
Сеньор де Гаврийяк обернулся и испытующе посмотрел
на Андре-Луи.
— Ну, и какой же суд, по-твоему, станет рассматривать
иск, который ты, видимо, собираешься подать?
— В Ренне есть суд королевского прокурора.
— И ты думаешь, королевский прокурор станет тебя
слушать?
— Меня, возможно, и нет, сударь. Но если бы иск
подали вы...
— Чтобы я подал иск? — Глаза господина де Керкадью
округлились от удивления.
— Убийство произошло в ваших владениях.
— Чтобы я подал иск на господина де Латур д’Азира?
Ты, кажется, не в своем уме. Ты просто такой же безумец,
как и твой несчастный друг, который плохо кончил только
потому, что вмешивался не в свои дела. Разговаривая
здесь с маркизом о деле Маби, он позволил себе крайне
оскорбительные выражения. Вероятно, ты этого не знал.
Меня ничуть не удивляет, что господин де Латур д’Азир
потребовал удовлетворения.
8*
227

— Понимаю, — безнадежным голосом проговорил Анд¬
ре-Луи.
— Что же, черт побери, ты понимаешь?
— То, что мне придется рассчитывать только на самого
себя.
— Дьявол! Может быть, ты соблаговолишь сказать, что
ты намерен делать?
— Отправлюсь в Ренн и изложу все факты королев¬
скому прокурору.
— У него и без тебя много дел. — И тут, как часто
бывает с людьми ограниченных умственных способностей,
мысли господина де Керкадью приняли другое направле¬
ние. — В Ренне и так хватает неприятностей из-за этих
дурацких Генеральных штатов, с помощью которых ми¬
лейший господин Неккер вознамерился поправить финан¬
совые дела нашего королевства. Как будто мелкий бан¬
ковский служащий из Швейцарии — да к тому же еще и
окаянный протестант — может добиться успеха там, где
потерпели фиаско такие люди, как Калонн и Бриенн14.
— Всего доброго, крестный, — сказал Андре-Луи.
— Ты куда?
— Сейчас домой, а утром в Ренн.
— Подожди, мальчик! — На крупном лице сеньора
появилось выражение заботливой ласки. Он, ковыляя,
подошел к крестнику и положил руку с короткими
толстыми пальцами ему на плечо. — Послушай, Андре,
твое упрямство добром не кончится. Ты читал про Дон
Кихота и знаешь, что с ним приключилось, когда он
отправился сражаться с ветряными мельницами. Тебя ждет
то же самое — ни больше ни меньше. Оставь все как есть.
Мне бы очень не хотелось, чтобы ты попал в беду.
Андре-Луи посмотрел на крестного и слабо улыбнулся.
— Сегодня я дал клятву и буду навек проклят, если
нарушу ее.
— Ты хочешь сказать, что уезжаешь, несмотря на мою
просьбу? — Господин де Керкадью снова рассвирепел,
поскольку характер его отличался такой же вспыльчиво¬
стью, как ум — непоследовательностью. — Прекрасно. В
таком случае отправляйся... Отправляйся ко всем чертям!
— Я начну с королевского прокурора.
— Но если попадешь в передряги, на которые сам же
напрашиваешься, не жди от меня помощи. Коль ты
предпочитаешь не повиноваться мне, то ступай, разбивай
свою пустую голову о ветряные мельницы — и будь
проклят!
22*

Андре-Луи отвесил крестному насмешливый поклон и
пошел к двери.
— Если ветряные мельницы окажутся слишком проч¬
ными, — сказал он, останавливаясь у порога, — то я
подумаю, что можно сделать с ветром, который их
вращает. До свиданья, господин крестный.
И Андре-Луи ушел, оставив разгоряченного господина
де Керкадью в одиночестве биться над разгадкой этого
таинственного высказывания и терзаться беспокойством
как за крестника, так и за маркиза де Латур д’Азира.
Сеньор де Гайрийяк был склонен гневаться на обоих,
считая их своевольными упрямцами, чьи дикие порывы
он находил крайне обременительными для своего спокой¬
ствия.
Глава VI
ВЕТРЯНАЯ МЕЛЬНИЦА
Из Нанта в Ренн и обратно трижды в неделю
отправлялись почтовые кареты. Раз в неделю один
из дилижансов сворачивал с большой дороги и заезжал в
Гаврийяк привезти и забрать письма, газеты, иногда и
пассажиров. Обычно Андре-Луи ездил этим дилижансом,
однако теперь он слишком спешил и не мог терять целый
день на ожидание. Поэтому он нанял лошадь в «Воору¬
женном бретонце» и на следующее утро выехал из
Гаврийяка. Через час быстрой езды по разбитой дороге
десять миль унылой равнины остались позади, и он
подъезжал к Ренну.
Молодой человек пересек мост через Вилен и въехал
в верхнюю — главную — часть города с населением при¬
мерно в тридцать тысяч душ, большинство из которых в
тот день высыпало на улицы, о чем можно было судить
по взбудораженным, шумным толпам, преграждавшим ему
путь, Филипп не преувеличивал волнение, охватившее
Ренн.
С трудом прокладывая себе дорогу, Андре-Луи наконец
выехал на Королевскую площадь, где толпа была особенно
густой. Какой-то юноша, взобравшись на постамент конной
статуи Людовика XV, обращался с взволнованной речью
к затопившему площадь людскому морю. Судя по его
молодости и одежде, он был студентом, и несколько его
229

одноклассников, стоя рядом со статуей, исполняли при
нем роль почетного караула.
Через головы толпы до Андре-Луи долетали обрывки
пылких фраз студента. «Король дал обещание... Они
смеются над авторитетом короля... присваивают себе всю
полноту власти в Бретани. Король распустил... Обнаглев¬
шие аристократы бросают вызов своему монарху и наро¬
ду...»
Если бы Андре-Луи не знал от Филиппа о событиях,
приведших третье сословие на грань открытого мятежа,
то услышанного им было бы вполне достаточно, чтобы
обо всем догадаться. И он йодумал, что столь яркая
демонстрация народного возмущения как нельзя более
кстати для его целей. Не без надежды на то, что она
поможет ему направить ход мыслей королевского проку¬
рора в нужное русло и убедит его внять голосу разума
и доводам справедливости, он двинулся вверх по широкой
и гладко вымощенной Королевской улице, где не было
такого столпотворения. Оставив лошадь в гостинице «Оле¬
ний рог», он пешком отправился во Дворец Правосудия.
У лесов собора, строительство которого началось год
назад, собралась шумная толпа. Не задерживаясь, Андре-
Луи миновал ее и вскоре подошел к красивому дворцу в
итальянском стиле — одному из немногих общественных
зданий, уцелевших во время пожара, шестьдесят лет назад
уничтожившего большую часть города.
Он с трудом пробился в большой зал, известный под
названием «Зал пропавших шагов», ще ему пришлось
дожидаться не менее получаса, прежде чем служитель
соблаговолил доложить божеству, главенствующему в этом
храме, что какой-то адвокат из Гаврийяка просит ауди¬
енции по важному делу.
Тот факт, что божество вообще снизошло принять
Андре-Луи, скорее всего объяснялся серьезностью момента.
Наконец по широкой каменной лестнице его ввели в
скудно обставленную приемную, где он присоединился к
толпе клиентов, главным образом мужчин.
Там он провел еще полчаса, посвятив их размышле¬
ниям над тем, как наилучшим образом изложить свой
иск. Размышления привели его к неутешительному выводу:
дело, которое он собирался представить на рассмотрение
человеку, чьи взгляды на мораль и законность целиком
определялись его общественным положением, имело мало
шансов на успех.
Через узкую, но массивную и богато украшенную дверь
230

да вошел в светлую комнату с таким количеством
золоченой, обитой шелком мебели, что ее вполне хватило
бы для будуара модной дамы.
Для божества, обитавшего здесь, обстановка была
весьма обычной, что же касается самого королевского
прокурора, то его персона — по крайней мере, на взгляд
человека ординарного — была далеко не обычна. В дальнем
конце комнаты, справа от одного из высоких, выходивших
во внутренний двор окон, за письменным столом с
откидной крышкой, отделанной бронзой и фарфоровыми
вставками, расписанными Ватто15, сидела величественная
персона. Над пурпурным облачением с горящим на груди
орденом и волнами кружев, в которых, как капли воды,
сверкали бриллианты, словно диковинный фрукт, покои-
лась массивная пудреная голова господина де Ледигьера.
Она была откинута назад и, нахмурясь, выжидательно
взирала на посетителя с таким высокомерием, что Анд¬
ре-Луи задал себе вопрос — не следует ли преклонить
колени?
При виде худощавого молодого человека со впалыми
щеками, прямыми длинными волосами, одетого в корич¬
невый редингот16, желтые панталоны из лосиной кожи и
высокие, забрызганные грязью сапоги, величественная
особа еще больше нахмурилась, и ее густые брови над
большим ястребиным носом сошлись в сплошную линию.
— Вы заявили о себе, как об адвокате из Гаврийяка,
имеющем сделать важное сообщение, — грозно прогремел
голос из-за стола.
То был властный приказ изложить сообщение, не
отнимая зря драгоценного времени королевского прокуро¬
ра. Господин де Ледигьер имел все основания полагать,
что его персона производит на посетителей неотразимое
впечатление, поскольку за время своего пребывания в
должности видел, как многие бедняги до потери сознания
пугались его громоподобного голоса.
Он ожидал, что то же самое произойдет и с молодым
адвокатом из Гаврийяка. Но напрасно.
Андре-Луи нашел, что королевский прокурор смешон
и нелеп. Он знал, что под внешней пышностью часто
скрываются слабость и никчемность, а сейчас перед ним
было само воплощение претенциозности. Она читалась в
этой надменной манере держать голову, в этом нахмурен¬
ном челе, в тоне этого рокочущего голоса. Как ни трудно
выглядеть героем в глазах слуги, который видывал своего
господина без доспехов победителя, — еще сложнее выгля¬
231

деть героем в глазах исследователя Человека, который
насквозь видит сущность того, что скрывается под доспе¬
хами.
Андре-Луи решительно подошел к столу, в чем госпо¬
дин де Ледигьер усмотрел откровенную дерзость.
— Вы — прокурор его величества в Бретани, — сказал
молодой человек, и надменному вершителю судеб пока¬
залось, что проситель проявил непростительную наглость,
обратившись к нему, как к равному. — Вы отправляете
королевское правосудие в этой провинции.
На красивом лице под густо напудренным париком
отразилось удивление.
— Ваше дело касается какого-нибудь возмутительного
акта неповиновения со стороны черни?
— Нет, сударь.
Черные брови поползли вверх.
— В таком случае, за каким дьяволом вы бесцеремонно
вторгаетесь ко мне в то самое время, когда только эти
срочные и постыдные дела требуют моего внимания?
— Меня привело к вам дело, не менее срочное и не
менее постыдное.
— Ему придется подождать! — гневно прогремел вели¬
кий человек и, взметнув облако кружев, протянул руку
к серебряному колокольчику.
— Одну минуту, сударь!
Тон Андре-Луи не допускал возражений, и рука де
Ледигьера, изумленного его бесстыдством, застыла в
воздухе.
— Я изложу дело предельно кратко.
— Я, кажется, уже сказал, что...
— И когда вы меня выслушаете, — настойчиво продол¬
жал Андре-Луи, не давая прервать себя, — то согласитесь
с моей оценкой.
Господин де Ледигьер сурово посмотрел на молодого
человека.
— Ваше имя? — спросил он.
— Андре-Луи Моро.
— Так вот, Андре-Луи Моро, если вы сумеете коротко
изложить свое дело, я выслушаю вас. Но предупреждаю,
я очень рассержусь, если вам не удастся оправдать
дерзкую настойчивость, проявленную в такой неподходя¬
щий момент.
— Судить вам, — сказал Андре-Луи и приступил к
изложению дела, начиная со смерти Маби и далее
переходя к убийству де Вильморена. До самого конца он
232

не называл имени знатного сеньора, уверенный в том,
что если сделает это раньше времени, то ему не дадут
закончить.
Едва ли в те минуты Андре-Луи догадывался о своем
даре оратора, хотя ему и было суждено вскоре убедиться
в его несокрушимой силе. Он говорил просто, без прикрас:
его рассказ подкупал искренностью и убежденностью.
Суровая складка на челе великого человека постепенно
разгладилась: его лицо смягчилось, на нем отразился
интерес и нечто похожее на сочувствие.
— И кто же, сударь, тот человек, которого вы
обвиняете?
— Маркиз де Латур д’Азир.
Эффект, произведенный этим громким именем, был
подобен грому среди ясного неба. Сочувствие, предатель¬
ски закравшееся в душу королевского прокурора, смени¬
лось яростью, смешанной с легким испугом, и еще большей
надменностью.
— Кто? — заорал он и, не дожидаясь ответа, продол¬
жал: — Какая наглость! Явиться сюда с обвинением такого
знатного лица, как господин де Латур д’Азир! Как смеете
вы обвинять его в трусости...
— Я обвиняю его в убийстве, — поправил молодой
человек, — и требую правосудия.
— Требуете... вы? Разрази меня гром, и что же вы
предлагаете?
— Это уж вам решать, сударь.
Пораженный ответом Андре-Луи, великий человек
предпринял довольно успешную попытку сохранить само¬
обладание.
— Позвольте предупредить вас, — ядовито заметил
он, — что предъявлять столь нелепые обвинения дворяни¬
ну по меньшей мере неразумно. Это, да будет вам
известно, не что иное, как преступление, караемое
законом. А теперь слушайте меня. В случае с Маби —
если допустить, что ваше сообщение соответствует исти¬
не, — егерь, возможно, и превысил свои полномочия, но
так незначительно, что об этом не стоит и говорить.
Однако, заметьте, его дело в любом случае не подлежит
компетенции королевского прокурора, равно как и любого
другого суда, кроме сеньориального суда господина де
Латур д’Азира. Как адвокат, вы должны бы знать это
правило.
— Как адвокат, я готов оспорить его. И опять-таки,
как адвокат, я прекрасно понимаю, что, если бы делу
233

дали ход, оно закончилось бы наказанием несчастного
егеря, который всего-навсего выполнял приказ. Из него
сделали бы козла отпущения. Я же не хочу вовсе
отправить Бене на виселицу вместо того, кто ее действи¬
тельно заслужил, — то есть господина де Латур д’Азира.
Де Ледигьер в ярости ударил кулаком по столу.
— Ну, знаете ли! — воскликнул он и несколько спо¬
койнее, но с явной угрозой добавил: — Ваша дерзость,
любезный, переходит всякие границы.
— Уверяю вас, сударь, я далек от намерения дерзить
вам. Я адвокат, выступающий по делу — делу господина
де Вильморена. Сюда я пришел с единственной целью —
искать правосудия в связи с его убийством.
— Но вы сами сказали, что это была дуэль! — вскричал
прокурор.
— Я сказал, что убийству придали видимость дуэли.
Здесь есть некоторая разница, что я и докажу вам, если
вы соблаговолите выслушать меня.
— Ну что ж, если вам не жалко времени, — ответил
ироничный господин де Ледигьер; за время пребывания
во Дворце Правосудия ему не доводилось принимать ни
одного посетителя, чье поведение хотя бы отдаленно
напоминало поведение молодого адвоката из Гаврийяка.
Андре-Луи понял предложение де Ледигьера в букваль¬
ном смысле.
— Благодарю вас, сударь, — с достоинством ответил он
и приступил к изложению своих доводов. — Господин де
Вильморен никогда в жизни не занимался фехтованием,
и общеизвестно, что в искусстве фехтования господин де
Латур д’Азир не имеет равных. Можно ли, сударь,
поединок, в котором только один из противников владеет
шпагой, назвать дуэлью?
— Против любой дуэли можно выдвинуть этот несо¬
стоятельный аргумент.
— Но не всегда от так уместен, как в настоящем деле.
По крайней мере, был уже случай, когда этот аргумент
имел решающее значение.
— Решающее? И когда же?
— Десять лет назад, в Дофине. Я имею в виду дело
господина де Жевра, навязавшего дуэль господину де
Ларош-Жанину и убившего его. Де Жанин был членом
влиятельного семейства; его родственники приложили все
усилия и добились правосудия. Они выдвинули аргументы,
аналогичные тем, что я выдвигаю против де Латур
д’Азира. Вы, конечно, помните, что судьи признали факт
234

умышленной провокации со стороны господина де Жевра,
признали его виновным в преднамеренном убийстве; и он
был повешен.
Господин де Ледигьер вновь воспылал гневом.
— Черт возьми! — бупгевал он. — У вас хватает бес¬
стыдства предлагать повесить господина де Латур д’Азира?!
— А почему бы и нет, сударь? Если существует закон,
имеется прецедент — о чем я имел честь напомнить вам —
ж если можно бее труда установить соответствие истине
всех приведенных мною фактов?
— Вы спрашиваете — почему? И вы смеете задавать
мне подобный вопрос?
— Смею, сударь. Можете ли вы ответить на него? Если
нет, сударь, мне придется заключить, что машину право¬
судия могут привести в действие только могущественные
семейства вроде Ларош-Жанинов, а для людей скромных
и незнатных, как бы по-варварски ни обошелся с ними
любой сеньор, она с места не стронется.
Де Ледигьер понял, что спорить с этим решительным
молодым человеком совершенно бесполезно, и тон его стал
еще более угрожающим.
— Я бы советовал вам немедленно убраться отсюда и
быть благодарным за возможность уйти целым и невре¬
димым.
— Значит, это предложение мне следует так понимать,
сударь, что расследования по моему делу не будет и вас
ничто не заставит изменить решение?
— Вам следует понять, что если через две минуты вы
все еще будете здесь, то пеняйте на себя.
И господин де Ледигьер позвонил в серебряный коло¬
кольчик.
— Сударь, я сообщил вам о дуэли — так называемой
дуэли, — на которой был убит человек. Кажется, мне
следует напомнить вам, отправителю королевского право¬
судия, что дуэли запрещены законом и что долг королев¬
ского прокурора обязывает вас провести расследование. Я
пришел как адвокат, уполномоченный безутешной матерью
убитого господина де Вильморена потребовать от вас
судебного разбирательства.
За спиной Авдре-Луи тихо отворилась дверь. Красный
от ярости, де Ледигьер едва сдерживался.
— Дерзкий наглец, вы, кажется, пытаетесь оказать на
меня давление? — прорычал королевский прокурор. — Вы
полагаете, что королевским правосудием может управлять
любой самоуверенный плебей? Я поражаюсь своему тер¬
235

пению, однако в последний раз предупреждаю вас,
господин адвокат: попридержите свой дерзкий язык, дабы
вам не пришлось горько сожалеть о последствиях его
бойкости.
Он пренебрежительно махнул украшенной кольцами
рукой и, обратившись к служителю, который стоял за
спиной Андре-Луи, приказал:
— Проводите!
Андре-Луи секунду поколебался, затем пожал плечами
и пошел к двери. Бедный рыцарь печального образа, он
действительно встретился с ветряной мельницей. Вступать
с ней в ближний бой было бы бесполезно — ее крылья
его растерзают. И все же на пороге он обернулся.
— Господин де Ледигьер, — сказал молодой человек, —
позвольте мне привести вам один любопытный факт из
естественной истории. В течение многих веков тигр был
властелином джунглей и наводил страх на менее крупных
зверей, в том числе и на волка. Волк — сам охотник, и
в конце концов ему надоело, что за ним охотятся. Тогда
для самозащиты волки образовали стаи. Вскоре они
убедились в силе стаи и пристрастились к охоте на тигра,
что имело для него роковые последствия. Вам следовало
бы изучить Бюффона17, господин де Ледигьер.
— Полагаю, сегодня я достаточно подробно изучил
буффона, — усмехаясь, ответил де Ледигьер, крайне до¬
вольный своим каламбуром. Если бы не желание блеснуть
остроумием, он, возможно, вообще не удостоил бы моло¬
дого человека ответом. — И, должен признаться, я вас не
понимаю.
— Поймете, господин де Ледигьер, причем очень ско¬
ро, — пообещал Андре-Луи и вышел.
Глава VII
ВЕТЕР
Андре-Луи сломал копье в неравном поединке с
ветряной мельницей — образ, подсказанный госпо¬
дином де Керкадью, не выходил у него из головы — и
понимал, что уцелел только по счастливой случайности.
Оставался ветер, точнее — ураган. Благодаря событиям в
Ренне — отголоскам более серьезных событий в Нанте —
ветер этот задул в благоприятном для молодого адвоката
направлении.
236

Андре-Луи бодро зашагал к Королевской площади, то
есть туда, ще собралось больше всего народа и ще, как
он рассудил, находился центр волнений, охвативших
город.
Возбуждение, царившее на площади, коща он покинул
ее, не шло ни в какое сравнение с тем, что он застал
по возвращении. Тогда хоть и с трудом, но удавалось
расслышать голос оратора, который с постамента статуи
Людовика XV обличал первое и второе сословия. Сейчас
же воздух дрожал от гневных выкриков толпы. То тут,
то там люди пускали в ход трости и кулаки: повсюду
бушевали страсти: и жандармы, посланные королевским
прокурором для восстановления порядка и поддержания
спокойствия, походили на жалкие и беспомощные обломки
кораблекрушения, раскиданные бурным людским океа¬
ном.
Со всех сторон неслись крики: «Во дворец! Во дворец!
Долой убийц! Долой дворян! Во дворец!»
Ремесленник, который в давке оказался рядом с
АнДре-Луи, объяснил ему, что привело народ в такое
возбуждение:
— Они застрелили его. Его тело лежит у подножия
статуи. Еще одного студента час назад убили там, где
строится собор. Черт возьми! Не мытьем, так катаньем,
но они добьются своего! — Голос ремесленника дрожал от
ярости. — Они ни перед чем не остановятся. Если им не
удастся запугать нас, то они перебьют всех поодиночке!
Они во что бы то ни стало решили провести Штаты
Бретани по-своему, принимая в расчет только свои
интересы.
Ремесленник продолжал говорить, но Андре-Луи отвер¬
нулся от него и нырнул в поглотившее его людское море.
Он добрался до места, где лежал убитый юноша и
рядом с трупом стояло несколько испуганных, растерянных
студентов.
— Как! Вы здесь, Моро? — произнес чей-то голос.
Андре-Луи огляделся и увидел, что на него с явным
неодобрением смотрит худощавый смуглый человек чуть
старше тридцати, с волевым ртом и самоуверенно вздер¬
нутым носом. Это был Ле Шапелье18, реннский адвокат,
влиятельный член литературного салона города, обладатель
исключительного дара красноречия.
— Ах, это вы, Шапелье! Почему вы не обратились к
ним с речью? Почему не говорите, что делать? Давайте,
давайте, старина!
237

И Андре-Луи показал на пьедестал статуи.
Темные беспокойные глаза Ле Шапелье подозрительно
ощупали бесстрастное лицо Андре, ища в нем скрытую
иронию. Эти два человека придерживались крайне проти¬
воположных политических взглядов, и Ле Шапелье отно¬
сился к Андре-Луи недоверчиво и подозрительно. И если
бы энергичный республиканец одержал верх над семина¬
ристом де Вильмореном, то Андре-Луи давно исключили
бы из общества интеллектуальной молодежи Ренна, членов
которого он выводил из себя вечными насмешками над
их идеями. Поэтому Ле Шапелье в предложении Андре-
Луи заподозрил насмешку, даже не найдя в его лице ни
малейшего намека на иронию. По опыту он знал, что
мысли и чувства Андре-Луи далеко не всеща отражаются
на его лице.
— Наши взгляды на сей счет едва ли совпадают, —
ответил он.
— Разве здесь может быть два мнения? — спросил
Андре-Луи.
— Когда речь идет о нас, всегда существует два мнения,
Моро, тем более сейчас, коща вы являетесь представите¬
лем дворянина. Вы видите, что наделали ваши друзья, и,
вне сомнения, одобряете их методы.
Вид и голос Ле Шапелье были холодно-враждебными.
Андре-Луи спокойно посмотрел на своего коллегу. Мог
ли Шапелье догадаться о его намерениях?
— Если вы не скажете им, что надо делать, это
сделаю я.
— Черт возьми! Если вы хотите получить пулю, я не
стану вас удерживать. Возможно, она поможет сравнять
счет.
Не успел он произнести эти слова, как тут же пожалел
о них: словно приняв вызов, Андре-Луи вскочил на
пьедестал. Ле Шапелье, боясь, что Андре-Луи, публично
объявленный представителем привилегированных сословий,
намерен произнести речь в их поддержку — ничего
другого он не мог предположить, — схватил его за ногу
и попытался стащить вниз.
— Спускайтесь, глупец! — кричал он. — Вы думаете,
мы позволим вам все испортить шутовскими выходками?
Спускайтесь!
Ухватившись за ногу бронзового коня, Андре-Луи
удержался наверху, и его звонкий голос, подобно призыв¬
ному горну, грянул над бурлящей толпой:
— Граждане Ренна, родина в опасности!
238

Эффект был поразительным. По людскому морю про¬
шла легасая зыбь, лица обратились вверх, шум стих. Все
молча смотрели на стройного молодого человека со
съехавшим на сторону шейным платком, с длинными
развевающимися на ветру черными волосами, бледным
лицом и горящими глазами.
Когда Андре-Луи понял, что в мгновение ока овладел
толпой и покорил ее смелостью обращенных к ней слов,
его охватило чувство торжества.
Даже Ле Шапелье, который все еще сжимал ногу
молодого человека, перестал тянуть его вниз. Призыв
Андре-Луи привел его в замешательство.
Медленно, внушительно начал свою речь молодой
адвокат из Гаврийяка, и голос его долетал до самых
дальних концов площади.
— Содрогаясь от ужаса перед преступлением, совер¬
шенным здесь, взываю я к вашему сердцу и разуму. На
ваших глазах совершено убийство — убийство того, кто,
движимый истинным благородством, не думая о себе,
поднял голос против беззакония. Страшась этого голоса,
боясь правды, как твари подземные боятся солнца, наши
угнетатели подослали своих агентов, чтобы они заставили
его навсеща замолкнуть.
Ле Шапелье наконец выпустил колено Андре-Луи и в
полнейшем изумлении смотрел на него снизу вверх.
Казалось, Моро не шутит, впервые говорит серьезно и
впервые на стороне истины. Что на него нашло?
— Чего, как не злодейства, можно ждать от убийц?
История, которую я расскажу вам, подтвердит, что то,
чему вы были сегодня свидетелями, далеко не ново, и вы
увидите, с кем надо вести борьбу. Вчера...
Но здесь ему пришлось прерваться. Шагах в двадцати
от него в толпе громко крикнули:
— Еще один из той же компании!
Вслед за выкриком раздался выстрел, и чуть выше
головы Андре-Луи о бронзовую статую расплющилась
пуля. Толпа заволновалась, особенно там, откуда стреляли.
Стрелявший явно принадлежал к многочисленной группе
оппозиционеров. Их сразу окружили, и им стоило труда
защитить стрелявшего.
У подножия статуи студенты хором поддержали Ле
Шапелье, который уговаривал Андре-Луи скрыться.
— Спускайтесь! Скорее бегите! Они убьют вас, как
убили Ла Ривьера.
— Пусть убьют! — Андре-Луи распростер руки и рас¬
239

смеялся. — Я в их власти. Если им угодно, пусть прибавят
и мою кровь к той, что они уже пролили. Недалек тот
день, когда они захлебнутся в этом кровавом потоке. Не
мешайте им. Ремесло убийц им давно знакомо. Только
убив меня, они помешают мне обратиться к вам и
рассказать о них всю правду!
И он снова рассмеялся: на сей раз не только от
торжества, как думали все смотревшие на него, но и от
удовольствия. Радостное возбуждение Андре-Луи объясня¬
лось двумя причинами. Во-первых, он неожиданно для
себя обнаружил, с какой легкостью за считанные секунды
он может овладеть вниманием толпы; во-вторых, вспом¬
нил, что хитрый кардинал де Рец19 для возбуждения
симпатий к своей особе имел обыкновение нанимать
нескольких человек, чтобы те обстреливали из ружей его
карету. Нынешнее положение Андре-Луи напоминало
проделки знаменитого мошенника. Правда, он не нанимал
стрелявшего, но был весьма признателен ему и готов
извлечь из его выстрела максимальную выгоду.
Единомышленники убийцы, стараясь защитить товари¬
ща, с трудом пробивались сквозь разъяренную, напираю¬
щую со всех сторон толпу.
— Пропустите их! — крикнул Андре-Луи. — Не все ли
равно, одним убийцей меньше, одним больше. Не задер¬
живайте их, соотечественники, и выслушайте меня!
Как только был восстановлен относительный порядок,
Андре-Луи начал рассказ. Теперь он говорил без выспрен¬
ности, но со страстью и прямотой, которые придавали
особую убедительность каждой подробности и яркость —
каждой детали. Люди слушали рассказ о событиях в
Гаврийяке, и сердца их разрывались от боли. Андре-Луи
вызвал слезы слушателей мастерским описанием горя
безутешной вдовы Маби и ее трех голодных детей и
отчаяния безутешной матери господина де Вильморена,
реннского семинариста, известного многим из них, который
мужественно встретил смерть при благородной попытке
отстоять права нищего представителя их обездоленного
сословия.
— Маркиз де Латур д’Азир счел его красноречие
слишком опасным и, чтобы заставить замолчать, убил его.
Но он просчитался. Я, друг несчастного Филиппа де
Вильморена, принял на себя его миссию защитника народа
и обращаюсь к вам от его имени.
Услышав такое признание, Ле Шапелье наконец понял,
240

что произошло с Моро и что заставило его изменить тем,
кто его нанимал.
— Я здесь не только для того, — продолжал Андре-
Луи, — чтобы призвать вас отомстить убийце Филиппа
де Вильморена. Я здесь — чтобы сказать вам то, что сказал
бы он сам, если бы был жив.
До сих пор Андре-Луи был искренен. Однако он не
добавил, что вовсе не верит в то, о чем собирается
говорить, и считает все это лицемерием честолюбивой
буржуазии, которая вещает устами своих адвокатов с
целью ниспровергнуть существующий порядок. Напротив,
он оставил свою аудиторию в полной уверенности, будто
придерживается именно тех взглядов, которые проповеду¬
ет.
С поразившим его самого красноречием Андре-Луи
обрушился на пассивность королевского правосудия в тех
случаях, когда преступниками оказываются представители
знати. С каким едким сарказмом говорил он об их
королевском прокуроре де Ледигьере!
— Вас удивляет, что господин де Ледигьер совершает
правосудие таким образом, что оно всегда бывает на
стороне аристократов? Но разве разумно требовать от него
иного?
Он выдержал паузу, дав слушателям возможность
оценить всю силу его сарказма. Однако на Ле Шапелье
это оказало обратное действие, вновь пробудив сомнения
и поколебав понемногу крепнувшую уверенность в иск¬
ренность Андре-Луи. К чему он клонит?
Но республиканцу недолго пришлось пребывать в
неизвестности. Андре-Луи вновь заговорил и говорил так,
как, по его представлениям, говорил бы Филипп де
Вильморен. Он так часто спорил с ним, так часто
присутствовал на дискуссиях в их литературном салоне,
что как свои пять пальцев знал весь лексикон, весь
арсенал доводов — по существу близких к истине —
несчастного реформатора.
— Задумайтесь, из кого состоит наша прекрасная
Франция. Миллион ее населения — представители приви¬
легированных сословий. Они и есть Франция. Ведь вы,
разумеется, и помыслить не смеете, что остальные заслу¬
живают хоть малой толики внимания. Стоит ли принимать
в расчет двадцать четыре миллиона душ и делать вид,
будто они являются представителями великой нации и
существуют для чего-то иного, нежели для рабского
служения миллиону избранных?
241

Андре-Луи достиг дели: горький смех прокатился по
площади.
— Неужели вас удивляет тот факт, что, видя угрозу
своим привилегиям со стороны этих двадцати четырех
миллионов, главным образом черни, возможно, и создан¬
ной Творцом, но только затем, чтобы быть рабами
привилегированных сословий, — они отдают королевское
правосудие в надежные руки всяких ледигьеров, то есть
людей, которые лишены мозгов, чтобы думать, и сердца,
чтобы сочувствовать горю и страданиям? Подумайте и о
том, какие свои права им приходится защищать сгг черни,
то есть от нас с вами.
Рассмотрим хотя бы некоторые из феодальных прав,
которые рухнут, если привилегированные сословия подчи¬
нятся воле своего суверена и признают за третьим
сословием такое же право голоса.
Что станет с правом полевой подати, налога на
фруктовые деревья, таксы на виноградники? Что будет с
барщиной, благодаря которой они пользуются даровой
рабочей силой; с установлением сроков сбора винограда,
позволяющих им первыми собирать урожай; запретами на
виноделие, отдающими в их руки контроль над торговлей
вином? Что будет с их правом отнимать у своих вассалов
последний лиард20 на содержание роскошных поместий?
Что будет с цензами, доходами с наследства, поглощаю¬
щими одну пятую стоимости земли; с платой за выгул
скота на общинной земле; с налогом на пыль, которую
поднимает стадо, идущее на рынок; с пошлиной за все
выставляемое на продажу и прочее, и прочее? Что станет
с их правом на использование труда людей и животных
во время полевых работ; на переправы через реки, на
мосты, на рытье колодцев, на садки для кроликов и
голубятни; наконец — на огонь, который дает им возмож¬
ность взимать с каждого крестьянского очага? Что станет
с их исключительным правом заниматься рыбной ловлей
и охотой, с правом, нарушение которого приравнивается
чуть ли не к государственной измене?
Горе тому, кто во имя гуманности поднимает голос
против роста злоупотреблений, давно перешедших все
границы! Я рассказал вам об одном из тех, кого
хладнокровно и безжалостно убили за такую попытку.
Здесь, на этом постаменте, убили другого, около строя¬
щегося собора — третьего. Вы были свидетелями покуше¬
ния и на мою жизнь.
242

Между убийцами и правосудием, которое должно их
покарать, стоят все эти ледигьеры, королевские прокуроры.
Стоит ли удивляться, что они не отступят ни на шаг
и будут изо всех сил сопротивляться выборам третьего
сословия, которое, получив право голоса, сметет все
привилегии и, обложив их такими же налогами, как всех
прочих, добудет деньги, необходимые для спасения госу¬
дарства от банкротства, в которое они едва не ввергли
его. Они скорее предпочтут не подчиниться воле самого
короля, чем согласиться на все это.
Неожиданно Андре-Луи вспомнил фразу, которую на¬
кануне услышал от де Вильморена. Тогда он не придал
ей никакого значения, теперь же воспользовался ею:
— Действуя так, они подрывают основы трона. Глупцы!
Они не понимают, что если трон падет, то первыми
погребет под собой тех, кто к нему ближе всего.
Оглушительный рев был ответом на эти слова. Дрожа
от волнения, которое передалось и его бесчисленным
слушателям, Андре-Луи замолчал и иронично улыбнулся.
Затем, взмахнув рукой, он попросил внимания. По
мгновенной тишине он понял, что окончательно и безраз¬
дельно овладел толпой. В его словах каждый услышал
собственные мысли, которые месяцы и годы смутно
волновали простых людей, не находя выражения.
Андре-Луи заговорил снова, более спокойно. Но иро¬
ничная улыбка в уголках его Fy6 стала еще заметней.
— Уходя от Ледигьера, я в качестве предостережения
напомнил ему один эпизод из естественной истории. Я
рассказал ему, что, когда волкам, в одиночку бродившим
по джунглям, надоели бесконечные преследования тигра,
они объединились и стали сами охотиться на него. Господин
де Ледигьер презрительно ответил, что не понимает меня.
Но вы догадливее его и, думаю, поняли меня? Не так
ли?
Толпа ответила ревом и одобрительным смехом. Он до
предела накалил страсти, и люди были готовы на все.
Если в схватке с ветряной мельницей Андре-Луи потерпел
поражение, то ветер, по крайней мере, он подчинил своей
воле.
— Во дворец! — ревела толпа, потрясая в воздухе
кулаками, тростями, а кое-где и шпагами. — Во дворец!
Долой де Ледигьера! Смерть королевскому прокурору!
Да, ветер действительно был подвластен Андре-Луи. И
властью этой он был обязан своему грозному ораторскому
дару — дару, который нигде не обладает такой силой, как
243

во Франции, ибо нигде больше людские эмоции не
откликаются с такой готовностью на призыв страстных
ораторов.
Теперь по одному слову Андре-Луи буря снесет
ветряную мельницу, в сражении с которой он потерпел
неудачу. Однако это вовсе не входило в его намерения,
о чем он прямо заявил:
— Подождите! Разве слепое орудие продажной системы
достойно вашего благородного негодования?
Он надеялся, что его слова дойдут до Ледигьера,
считая, что королевскому прокурору неплохо хоть раз
услышать о себе нелицеприятную правду.
— Сперва вы должны подняться против самой системы,
чтобы сокрушить ее, а не ее слуг, вроде этой жалкой
разряженной куклы. Поспешность только испортит дело.
Самое главное, дети мои, — никакого насилия!
«Дети мои»! Слышал бы его крестный!
— Последствия необдуманного применения силы вы
уже не раз видели по всей Бретани и слышали, к чему
оно приводит в других провинциях Франции. Насилие
вызовет ответное насилие. Они только и ждут случая
заявить о своих правах на власть и закабалить вас больше
прежнего. Вызовут войска, и вас встретят штыки наем¬
ников. Не доводите дело до этого, заклинаю вас. Не
провоцируйте их, не давайте им долгожданного предлога
ввергнуть вас в грязь, смешанную с вашей же кровью.
Безмолвие нарушил новый крик:
— Что же нам делать? Что?
— Я скажу рам, — ответил Андре-Луи. — Богатство и
сила Бретани сосредоточены в Нанте — в городе, который
энергия буржуазии и тяжкий труд народа сделали одним
из самых процветающих в королевстве. Именно в Нанте
началось движение, вынудившее короля издать указ о
роспуске нынешнего состава Штатов — указ, которому те,
чья власть основана на привилегиях и злоупотреблениях,
не подумали подчиниться. Надо известить жителей Нанта
о том, что здесь происходит, и ничего не предпринимать,
пока они не подадут нам пример. Как мы видели, они
достаточно сильны и могут настоять на своем. Пусть они
еще раз покажут свою силу, а до тех пор соблюдайте
спокойствие. Только так вы победите. Только так акты
насилия, свершаемые на ваших глазах, будут полностью
и окончательно отмщены.
Андре-Луи спрыгнул с пьедестала статуи так же
неожиданно, как и вскочил на него. Он выполнил свою
244

миссию. Он сказал все, а возможно, и больше того, что
мог бы сказать убитый друг. Но слушатели не позволили
ему незаметно ретироваться. Над площадью поднялся
оглушительный гром голосов. Андре-Луи сыграл на чув¬
ствах народа, как искусный арфист играет на своем
инструменте. В «ушах людей пела надежда, разбуженная
финальным аккордом сыгранной им страстной симфонии.
Как только Андре-Луи оказался на земле, дюжина
студентов подняла его на плечи, и он взлетел вверх под
аплодисменты толпы.
Изысканный Ле Шапелье с трудом протиснулся к нему:
его лицо пылало, глаза сияли.
— Мой мальчик, — сказал он Андре-Луи, — сегодня вы
раздули костер, который пламенем свободы разгорится по
всей Франции! — И, обратившись к студентам, коротко
приказал: — В литературный салон! Быстро! Мы должны
немедленно составить план действий. Надо срочно отпра¬
вить в Нант делегатов и передать нашим друзьям послание
народа Ренна.
Толпа расступилась, и по образовавшемуся проходу
студенты понесли героя дня. Выразительно жестикулируя,
Андре-Луи призывал всех разойтись по домам и терпеливо
ждать грядущих событий.
— С невиданной стойкостью, веками сносили вы при¬
теснения, — польстил он им. — Потерпите еще немного.
Конец уже близок, друзья мои.
Его вынесли с площади и понесли по Королевской
улице к одному из немногих старых домов, уцелевших в
этом восставшем из пепла городе. На верхнем этаже дома,
в комнате, освещенной ромбовидными окнами с желтыми
стеклами, обычно проводились собрания литературного
салона. Вскоре сюда стали стекаться его члены, собранные
срочно Ле Шапелье.
В комнату набилось человек пятьдесят. Большинство
из них были люди молодые, пылкие и воодушевленные
призрачными мечтами о свободе. Раскрасневшиеся, взвол¬
нованные члены литературного салона приветствовали
Андре-Луи, словно заблудшую овцу, вернувшуюся в стадо,
и обрушили на него целый поток поздравлений и
благодарностей.
Затем они принялись обсуждать свои ближайшие планы.
Тем временем двери дома взял под охрану стихийно
возникший почетный караул. Он оказался очень кстати,
так как едва члены литературного салона успели собраться,
как нагрянули жандармы, которых господин де Ледигьер
245

послал немедленно арестовать смутьяна, подстрекавшего
народ Ренна к мятежу. Жандармов было пятьдесят человек.
Но будь их даже пятьсот, то и этого оказалось бы
недостаточно. Толпа разбила их карабины, проломила
некоторым жандармам головы и растерзала бы их всех
на куски, если бы они вовремя не протрубили отбой и
не вышли из потасовки, на которую никак не рассчиты¬
вали .
Пока на улице происходили эти бурные события, в
комнате наверху красноречивый Ле Шапелье держал речь
перед своими коллегами. Поскольку здесь не свистели
пули и было некому передать его слова властям, Шапелье,
ничего не опасаясь, мог проявить свое ораторское искус¬
ство в полном блеске. Его недюжинный дар излился в
речи, настолько же откровенной и жесткой, насколько
изыскан и элегантен был сам республиканец.
Шапелье похвалил речь коллеги Моро за силу и
страстность, но прежде всего за мудрость. Слова Моро
были для них неожиданностью. Прежде они знали его
только как сурового критика своих реформаторских про¬
жектов и не без дурных предчувствий услышали о его
назначении делегатом дворянина в Штаты Бретани. Но
им известно, из-за чего он сменил убеждения. Столь
неожиданная перемена объясняется убийством их дорогого
коллеги де Вильморена. Сегодня коллега Моро заявил о
себе как о самом стойком среди них апостоле новой веры.
Он указал им единственно правильный и разумный путь.
Надо обеспечить единство действий народа всей Бетани и
немедленно послать делегата в Нант, который доказал
свое право быть штаб-квартирой бретонских сил.
Энтузиазм Андре-Луи несколько остыл, и, сидя на
скамье у окна, он в замешательстве внимал потоку
красноречия, льющемуся из уст его коллеги.
Когда аплодисменты смолкли, он услышал громкий
голос:
— Я предлагаю назначить делегатом самого уважаемого
члена нашего салона — Ле Шапелье.
Ле Шапелье поднял голову в щегольском парике, и
все заметили, что он побледнел. Пальцы его нервно
теребили лорнет.
— Друзья мои, — медленно проговорил он, — я глубоко
сознаю, какую честь вы оказываете мне. Но честь эта по
праву принадлежит другому. Кто может достойнее пред¬
ставить нас, кто более заслуживает быть нашим делегатом
и говорить с нашими друзьями в Нанте от имели Ренна,
246

чем борец, который сегодня уже облек в слова несрав¬
ненной силы мысли и чувства нашего города? Предоставьте
эту честь тому, кому она принадлежит, — Андре-Луи.
Под бурю аплодисментов, встретивших предложение Ле
Шапелье, Андре-Луи встал, поклонился и тотчас согла¬
сился.
— Да будет так, — просто сказал он. — Возможно, мне
действительно следует продолжить то, что я начал, хотя,
по-моему, Ле Шапелье был бы более достойным предста¬
вителем. Я выеду вечером.
— Вы отправитесь немедленно, мой мальчик, — возра¬
зил Ле Шапелье, и его дальнейшие слова объяснили его
великодушие: — После всего случившегося вам небезопас¬
но задерживаться в Ренне. Вам надо выехать тайно. Никто
не должен знать о вашем отъезде. Мне бы не хотелось
подвергать вас лишней опасности. Чтобы уцелеть и помочь
нам в трудах по спасению нашей многострадальной
родины, вы должны передвигаться тайно и даже скрыть
свое имя. В противном случае люди де Ледигьера схватят
вас — и тоща вас ничто не спасет.
Глава VIH
OMNES OMNIBUS*
Андре-Луи выехал из Ренна навстречу куда более
рискованной авантюре, чем мог вообразить, покидая
Гаврийяк.
Он провел ночь в придорожной гостинице и, выехав
рано утром, около полудня следующего дня добрался до
Нанта.
За время путешествия по однообразным бретонским
равнинам, особенно унылым в их зимнем убранстве, у
него была возможность в одиночестве обдумать свои
действия и положение, в котором он оказался. Из
стороннего наблюдателя, проявлявшего чисто теоретиче¬
ский и отнюдь не благожелательный интерес к новым
идеям общественного устройства и упражнявшего свой ум
на этих идеях, как фехтовальщик упражняет глаз и руку,
но не заблуждаясь относительно их сути, он неожиданно
Для себя превратился в смутьяна и пустился в револю¬
ционную деятельность самого отчаянного свойства. Пред¬
* Все за всех (лат.).
247

ставитель и делегат дворянина в Штатах Бретани, он
вопреки элементарному здравому смыслу одновременно
оказался делегатом и представителем всего третьего со¬
словия Ренна.
Трудно сказать, в какой степени Андре-Луи, увлечен¬
ный в пылу борьбы неудержимым потоком собственного
красноречия, мог поддаться самообману. Однако можно с
полной уверенностью утверждать, что, хладнокровно ог¬
лядываясь назад, он нисколько не заблуждался относи¬
тельно содеянного им на Королевской площади Ренна. Он
изложил своим слушателям только одну сторону вопроса.
Но поскольку существующий во Франции порядок защи¬
щал де Латур д’Азира и гарантировал полную безнака¬
занность любого преступления, то оный порядок и должен
нести ответственность за правонарушения, к которым
призывал Андре. Усматривая в этом доводе полное
оправдание своим действиям, Андре-Луи с легким сердцем
прибыл подстрекать к мятежу жителей славного города
Нанта, который благодаря своим широким улицам и
прекрасному порту соперничал в великолепии с Бордо и
Марселем.
Он нашел гостиницу на набережной Ла-Фосс, где
оставил коня и пообедал, сидя в амбразуре окна, из
которого были видны обсаженная деревьями набережная
и широкая гладь Луары с покачивающимися на якоре
торговыми судами из всех стран мира.
На набережных кипела такая же бурная жизнь, как
на набережных Парижа. Там толпились иностранные
моряки в диковинных робах, с резким, неприятным
говором; пронзительно выкликающие свой товар дородные
торговки рыбой с корзинами сельди на голове, в широких
юбках, из-под которых виднелись голые икры; лодочники
в шерстяных колпаках; крестьяне в куртках из козьей
шкуры; корабельные плотники и грузчики из доков;
водоносы и другие мелкие торговцы-разносчики. Иногда в
этой бурлящей толпе простонародья Андре-Луи замечал
торговцев в скромных одеждах; купцов в длинных,
подбитых мехом сюртуках; изредка — богатого судовла¬
дельца, катившего в запряженном парой кабриолете;
порой — элегантную даму в портшезе, рядом с которым
вприпрыжку бежал жеманный аббат из числа придворных
епископа; изредка — офицера в красном мундире, надмен¬
но восседающего на холеном коне. Один раз под окном
Андре-Луи проехала огромная карета аристократа с гер¬
бами на дверцах и двумя лакеями на запятках в пудреных
248

париках, белах чулках и роскошных ливреях. Под окном
проходили капуцины в коричневых рясах, бенедиктинцы
в черных и множество белого духовенства21 — в шестнад¬
цати приходах Нанта Богу служили весьма усердно.
Здесь же, резко контрастируя с церковной и монастыр¬
ской братией, бродили исхудавшие, потрепанные искатели
приключений и неспешно прохаживались блюстители по¬
рядка — жандармы в голубых мундирах и гетрах.
В людском потоке, который тек под окном, можно
было увидеть представителей всех классов, составлявших
семидесятитысячное население богатого промышленного
города.
От слуги, который подал ему скромный обед — похлеб¬
ку, вареную говядину и графин дешевого вина, —Андре-
Луи узнал о настроении умов в Нанте. Слуга, ярый
сторонник привилегированных сословий, с сожалением
признал, что город охвачен волнениями. Многое зависит
от того, какой оборот примут события в Ренне. Если
король действительно распустил Штаты Бретани, то все
будет хорошо и мятежники лишатся повода к дальнейшему
нарушению общественного порядка. В Нанте устали от
беспорядков и не хотят их повторения. По городу
разносятся самые противоречивые слухи, и каждое утро
Торговую палату осаждают толпы, жаждущие узнать
что-нибудь определенное. Но никаких известий еще не
приходило.
Когда Андре-Луи дошел до Торговой площади, пробило
два часа — самое оживленное время на бирже. На площади
с внушительным зданием биржи, построенным в класси¬
ческом стиле, было столько людей, что он с немалым
трудом пробился к ступеням пышного готического портика.
Одного слова Андре-Луи было бы достаточно, чтобы
проложить дорогу, но он намеренно не произнес его. Как
гром среди ясного неба, упадут его слова в это бурлящее
от нетерпения людское море. Он хотел, чтобы его
появление было внезапным и неожиданным.
Подходы к Торговой палате бдительно охраняли швей¬
цары, вооруженные длинными посохами, которых купцы
срочно собирали в случае необходимости. Как только
молодой адвокат попытался подняться по ступеням лест¬
ницы, один из швейцаров решительно преградил ему
дорогу посохом.
Андре-Луи шепотом сказал ему, кто он такой.
Посох мгновенно был поднят, и молодой человек следом
249

за швейцаром поднялся по лестнице. У двери он остано¬
вился.
— Я подожду здесь, — объявил он своему проводни¬
ку. — Пригласите президента сюда.
— Ваше имя, сударь?
Андре-Луи чуть было не ответил, но вспомнил предо¬
стережение Ле Шапелье об опасности, сопряженной с его
миссией, и совет соблюдать инкогнито.
— Это не имеет значения. Президенту мое имя неиз¬
вестно. Я всего лишь гонец народа. Ступайте.
Швейцар ушел, оставив Андре-Луи одного. Время от
времени тот поглядывал на людское море, волнующееся
внизу. Все лица были обращены к нему.
Вскоре вышел президент в сопровождении целой толпы,
занявшей весь портик; в нетерпении люди проталкивались
поближе к Андре-Луи.
— Вы гонец из Ренна?
— Я — делегат, посланный литературным салоном этого
города сообщить вам о том, что происходит в Ренне.
— Ваше имя?
Андре-Луи немного помедлил.
— Пожалуй, чем меньше мы будем называть свои
имена, тем будет лучше.
Глаза президента округлились от удивления. Это был
тучный краснолицый человек, на вид весьма самодоволь¬
ный и кичащийся своим богатством.
Президент на мгновение заколебался.
— Войдемте в Палату, — наконец предложил он.
— С вашего позволения, сударь, я скажу то, что мне
поручено сказать, прямо отсюда.
— Откуда? С лестницы? — Важный купец нахмурился.
— Мое послание адресовано народу Нанта, а с этого
места я могу обратиться одновременно ко множеству
жителей города всех сословий и рангов. Я желаю — равно
как и те, кого я представляю, — чтобы возможно больше
жителей Нанта услышали меня.
— Сударь, скажите, король действительно распустил
Штаты?
Андре-Луи посмотрел на президента, улыбнулся, словно
прося извинения, и махнул рукой в сторону толпы. Глаза
всех собравшихся на площади были обращены на молодого
человека. Непостижимый инстинкт толпы подсказал лю¬
дям, что этот худощавый незнакомец, вызвавший прези¬
дента и половину членов Палаты, и есть долгожданный
вестник.
250

— Пригласите сюда остальных господ членов Палаты,
сударь, — сказал Андре-Луи, — и вы все узнаете.
— Пусть будет по-вашему.
Услышав слова президента, толпа дрогнула и хлынула
на лестницу, оставив свободным лишь небольшое про¬
странство на верхних ступенях.
Андре-Луи неторопливо вышел на свободную площадку
и остановился, возвышаясь над всем собранием. Он снял
шляпу и кинул в толпу первую фразу своего обращения —
обращения исторического, ибо оно является крупной вехой
на пути Франции к революции.
— Народ великого города Нанта, я прибыл, чтобы
призвать вас к оружию!
Прежде чем продолжить, он обвел взглядом притихшую
от легкого испуга площадь.
— Я — делегат народа Ренна, уполномоченный сооб¬
щить вам о том, что происходит вокруг, и в страшный
час бедствий призвать вас подняться и выступить на
защиту нашей страны.
— Имя, ваше имя! — крикнул кто-то.
Толпа мгновенно подхватила вопрос, и вскоре вся
площадь скандировала его.
Возбужденной черни Андре-Луи не мог ответить так,
как недавно ответил президенту. Надо было что-то
придумать, и он с честью вышел из положения.
— Мое имя, — сказал он, — Все за всех. Пока зовите
меня так. Я гонец, рупор, голос — не более. Я прибыл
сообщить вам, что привилегированные сословия, созвав в
Ренне Штаты Бретани, поступили наперекор вашей воле
и вопреки желанию короля. Поэтому его величество
распустил Штаты.
Раздались восторженные аплодисменты. Люди смеялись,
шумели, и наконец над площадью грянул клич: «Да
здравствует король!» Заметив сильное волнение Андре-
Луи, в толпе догадались, что он еще не закончил;
постепенно восстановилась тишина, и он смог продолжить:
— Вы рано радуетесь. К сожалению, дворяне, с при¬
сущим им наглым высокомерием, игнорировали королев¬
ский приказ. Они не расходятся и продолжают решать
вопросы по своему усмотрению.
Тревожное молчание послужило ответом на обескура¬
живающий эпилог речи, начало которой было встречено
с таким бурным восторгом.
— Те, кто уже давно противопоставил себя своему
народу, правосудию, справедливости и самой гуманности,
251

теперь восстали и против своего короля. Они скорее
подорвут авторитет королевской власти и самого короля,
чем уступят хоть малую толику своих чрезмерных при¬
вилегий, благодаря которым они так долго процветали
ценой прозябания целой нации. Они твердо решили
доказать, что во Франции нет иной власти, кроме власти
праздных паразитов.
В толпе раздались слабые хлопки, но большая часть
собравшихся молча ждала продолжения.
— В этом нет ничего такого. Так было всегда. За
последние десять лет привилегированные сословия, поль¬
зуясь своим влиянием, заставили уйти в отставку несколь¬
ких министров, которые, понимая нужды и тяготы госу¬
дарства, советовали принять те самые меры, которых
требуем мы с вами. Господина Неккера дважды призывали
принять министерство и дважды отстраняли, как только
он начинал настаивать на проведении реформ, угрожаю¬
щих привилегиям дворян и духовенства. Теперь его
призвали в третий раз, и, похоже, Генеральные штаты
наконец будут созваны, несмотря ни на что. Так как
созыв Генеральных штатов — дело решенное, дворяне и
духовенство непременно постараются внедрить в третье
сословие своих ставленников, лишить его реального пред¬
ставительства и превратить Генеральные штаты в орудие
упрочения своей власти и угнетения народа. Их ничто не
остановит. Они подрывают авторитет короля и прибегают
к убийствам, чтобы заставить замолчать тех, кто смеет
обличать их. Вчера в Ренне по наущению дворян были
убиты два молодых человека, которые обратились к
народу, как я сейчас обращаюсь к вам. Их кровь взывает
к отмщению.
Над площадью поднялся глухой ропот; негодование
слушателей постепенно росло и наконец взорвалось гнев¬
ным ревом.
— Граждане Нанта, родина в опасности! Выступим на
ее защиту! Судя по варварским методам, которыми
пользуются наши враги для увековечения своего господ¬
ства, у нас есть все основания опасаться, что аристократы
намерены возвести его в конституционный принцип. Не
допустим этого! Установление свободы и равенства должно
стать целью каждого гражданина — представителя третьего
сословия. Так сплотимся же во имя этой цели!
Толпа разразилась бурными аплодисментами. Он по¬
корил ее своим красноречием и поспешил закрепить
победу.
252

— Честью нашей родины поклянемся: если хоть одного
из нас схватят по приговору неправедного суда на
основании тех актов, которые объясняются политической
необходимостью, а на деле являются проявлением деспо¬
тизма, поклянемся для самозащиты свершить то, что велят
нам свершить природа, мужество и отчаяние! — громко
воскликнул он.
С удовольствием и даже злорадством Андре-Луи отме¬
тил, что богатые купцы, которые раньше стояли на
лестнице, а теперь, окружив его, пожимали ему руки,
были не просто участниками, но и предводителями
исступленной, восторженной толпы. И если можно сказать,
что Андре-Луи возжег в Нанте факел революции, то факел
этот ему вручили представители крупной буржуазии
города.
Надо ли останавливаться на последствиях его выступ¬
ления? Дело историков рассказать о том, что клятва,
данная гражданами Нанта, стала ключевой формулой
официального протеста, подписанного тысячами горожан.
Он, в сущности, целиком соответствовал воле, высказан¬
ной самим сувереном, и его результаты не заставили долго
себя ждать. Кто скажет, в какой степени он помог
Неккеру, коща 27-го числа того памятного ноября министр
добился от Совета22 принятия наиболее серьезных мер, на
которые дворяне и духовенство отказались дать свое
согласие? В тот день был издан королевский декрет,
который предписывал избрать в Генеральные штаты не
менее тысячи депутатов и предоставить третьему сословию
число мест, равное числу депутатов от дворянства и
духовенства, вместе взятых.
Глава IX
ПОСЛЕДСТВИЯ
На следующий день, в сумерки, Андре-Луи подъезжал
к Гаврийяку. Отлично понимая, что скоро начнутся
поиски поборника революционных идей, призвавшего народ
Нанта к оружию, он хотел, чтобы его посещение этого
приморского города как можно дольше оставалось в тайне.
Он сделал большой крюк и подъехал к Гаврийяку с севера,
будто возвращаясь из Ренна, куда, как всем было известно,
отправился два дня назад.
Примерно в миле от деревни он в полутьме заметил
253

всадника, который медленно ехал ему навстречу. Когда
между ними оставалось всего несколько ярдов, он, при¬
смотревшись» увидел, что закутанный в плащ всадник
наклонился в седле и внимательно всматривается в него.
Почти тут же раздался женский взволнованный голос:
— Ах, это вы, Андре! Наконец-то!
Несколько удивленный Андре-Луи сдержал коня и
услышал нетерпеливый вопрос:
— Где вы были?
— Где я был, кузина Алина? О... бродил по свету.
— Я целый день разъезжаю здесь, поджидая вас. —
Алина спешила все объяснить, и голос ее прерывался. —
Сегодня утром в Гаврийяк примчались жандармы. Они
искали вас. Все перевернули вверх дном и в замке, и в
деревне, пока не узнали, что вы должны вернуть коня,
которого наняли в «Вооруженном бретонце». Они остались
в гостинице, чтобы задержать вас. Я целый день высмат¬
риваю вас, чтобы предупредить о западне.
— Милая Алина! Я недостоин быть причиной такого
волнения!
— Пустяки. Это не главное.
— Напротив, это самое главное, а пустяки — все ос¬
тальное»
— Вы понимаете, что они приехали арестовать вас? —
Нетерпение Алины росло. — Вас разыскивают за подстре¬
кательство к мятежу. Господин де Ледигьер выдал ордер
на ваш арест.
— Подстрекательство к мятежу? — переспросил Андре-
Луи, думая о своем выступлении в Нанте. Не может быть,
чтобы в Ренне все так быстро узнали и приняли меры.
— Да, призыв к мятежу, который прозвучал в пре¬
ступной речи, произнесенной вами в среду в Ренне.
— Ах, вот в чем дело! Уф!
Если бы Алина была внимательнее, то вырвавшийся у
Андре-Луи вздох облегчения подсказал бы ей, что у него
есть основания опасаться последствий еще большего пре¬
ступления, которое он успел совершить с тех пор.
— О, это сущие пустяки.
— Пустяки?
— Я сильно подозреваю, что истинные намерения
господ жандармов неверно истолкованы. ,Вероятнее всего,
они прибыли поблагодарить меня от имени господина де
Ледигьера. Я утихомирил людей, когда они собирались
спалить Дворец Правосудия и растерзать его в придачу.
— Да, после того, как вы же и вдохновили их на этот
254

подвиг. Вы, наверное, испугались дела рук своих и
отступили в последнюю минуту. Но, еслн мне правильно
передали, вы наговорили де Ледигьеру такого, чего он
никоща не простит.
— Понимаю, — проговорил Андре-Луи и задумался.
Но мадемуазель де Керкадью уже обдумала все, что
считала необходимым, и в ее сообразительной головке
созрел план действий.
— Вам нельзя ехать в Гаврийяк, — сказала она. — Вам
надо сойти с коня и отдать его мне. На ночь я поставлю
его в конюшню замка, а завтра утром, коща вы будете
достаточно далеко отсюда, верну его в гостиницу.
— Вряд ли это возможно сделать.
— Невозможно? Почему?
— По нескольким причинам. Во-первых, вы не поду¬
мали, что будет с вами.
— Со мной? Вы думаете, я испугаюсь своры неотесан¬
ных болванов, посланных де Ледигьером? Я никого не
подстрекала к мятежу.
— Но помогать тому, кого разыскивают за совершенное
преступление, почти все равно, что совершить его. Таков
закон.
— Какое мне дело до закона? Вы воображаете, будто
закон осмелится задеть меня?
— Ах да! Конечно. Я совсем забыл, что вас охраняет
одна из тех привилегий, которые я обличал в Ренне.
— Обличайте ее сколько угодно, но воспользуйтесь
преимуществом, которое оно вам предлагает. Послушайте,
Андре, делайте, как вам говорят. Слезайте с коня. — Видя
его колебания, Алина наклонилась и схватила его за руку.
Голос ее дрожал от волнения. — Андре, вы не понимаете,
насколько серьезно ваше положение. Если вас схватят, то
наверняка повесят. Как вы этого не понимаете? Вам нельзя
появляться в Гаврийяке. Вы должны немедленно уехать
и переждать, пока пройдет гроза. Вам надо скрываться,
пока дядюшка благодаря своим связям не добьется для
вас прощения.
— В таком случае мне долго придется ждать, — заметил
Андре-Луи. — Господин де Керкадью не удосужился обза¬
вестись друзьями при дворе.
— У нас есть господин де Латур д’Азир, — к немалому
удивлению молодого человека, напомнила Алина.
— Кто?! — воскликнул Андре-Луи и рассмеялся. — Но
ведь прежде всего против него я и поднимал народ л
255

Ренне. Мне следовало бы догадаться, что вам не переска¬
зали мою речь.
— Почему, передали и эту ее часть — среди прочего.
— И тем не менее вы заботитесь о безопасности
человека, который покушается на жизнь вашего будущего
супруга, призывая в союзники закон или справедливый
гнев народа? Или, быть может, смерть бедного Филиппа
открыла вам глаза на вашего избранника, на его истинную
природу, и вы изменили свое отношение к перспективе
стать маркизой де Латур д’Азир?
— В своих рассуждениях вы часто проявляете полную
неспособность отличить частное от общего.
— Возможно. Но не до такой степени, чтобы вообра¬
зить, будто господин де Латур д’Азир хоть пальцем
пошевелит по вашей просьбе.
— В чем вы, как всегда, ошибаетесь. Если я попрошу
его, он непременно все сделает.
— Если вы попросите? — ужаснулся Андре-Луи.
— Ну, да! Видите ли, я пока не дала согласия стать
маркизой де Латур д’Азир. Я еще думаю. И такое
положение имеет свои преимущества. Одно из них состоит
в том, что оно гарантирует абсолютную покорность
поклонника.
— Так, так... Мне ясна ваша коварная логика. Вы
могли бы зайти настолько далеко, чтобы сказать ему:
«Откажете в моей просьбе — и я откажусь выйти за вас
замуж». И вы решитесь на это?
— Если будет необходимость, то да.
— Вы не учитываете все последствия, вытекающие из
этой ситуации. Не понимаете, что свяжете руки и уже
не сможете отказать ему, не уронив своей чести. Неужели
вы думаете, что я хочу вашей погибели и соглашусь на
это?!
Алина выпустила рукав Андре-Луи.
— Вы просто безумец! — воскликнула она, теряя тер¬
пение.
— Возможно. Но у моего поведения есть логика, есть
увлекательность и острота, неведомая вашему здравомыс¬
лию. С вашего позволения, Алина, я, пожалуй, отправлюсь
в Гаврийяк.
— Андре, вам нельзя туда ехать! Вы стремитесь
навстречу смерти!
Она осадила лошадь и, поставив ее поперек дороги,
преградила ему путь.
256

Уже наступила ночь, и только свет выплывшего из-за
туч месяца рассеивал непроницаемую тьму.
— Послушайте, — уговаривала Алина, — сделайте, как
я прошу. За вами показалась карета. Она едет сюда. Нас
не должны видеть вместе.
Андре-Луи быстро принял решение. Ложный героизм
ему был чужд, и его отнюдь не соблазняла перспектива
качаться на виселице, к удовольствию де Ледигьера. Он
выполнил свой долг. Благодаря ему прозвучал — и как
прозвучал! — голос, который де Латур д’Азир считал
навсегда умолкшим. Но это было далеко не все, к чему
он стремился в жизни.
— Алина, только с одним условием.
— Каким?
— Вы поклянетесь никогда не прибегать ради меня к
помощи де Латур д’Азира.
— Раз вы настаиваете — я согласна. Доедем вместе до
тропинки. Карета нас догоняет.
Тропинка, про которую говорила Алина, вела вверх по
склону к самому замку. Вскоре они в полном молчании
свернули на обсаженную кустарником тропу. Проехав
ярдов пятьдесят, Алина остановила Андре-Луи.
— Пора, — сказала она.
Андре-Луи молча спрыгнул с коня и передал ей узду.
— Алина, — сказал он, — я просто не знаю, как бла¬
годарить вас.
— В этом нет необходимости, — ответила она.
— Но когда-нибудь я возвращу свой долг.
— В этом также нет необходимости. Я не сделала
ничего особенного, Андре. Просто ни я, ни дядюшка не
хотим, чтобы вас повесили, хотя он и очень сердит на
вас.
— О, не сомневаюсь!
— И неудивительно. Вы были его делегатом, его
представителем. Он рассчитывал на вас, а вы оказались
перебежчиком. Он справедливо негодует на вас, называя
предателем, и клянется, что никогда больше не будет
разговаривать с вами. Но он вовсе не хочет, Андре, вашей
смерти.
— По крайней мере, в этом вопросе мы придержива¬
емся одного мнения, поскольку я тоже не хочу быть
повешенным.
— Я помирю вас. А теперь прощайте, Андре. Когда
будете в безопасности, дайте о себе знать.
9 Р. Сабатини, т. 7
257

Алина протянула ему руку, призрачно белевшую в
темноте. Андре-Луи поднес ее к губам. ■
— Благослови вас Бог, Алина.
Алина исчезла. Андре-Луи стоял, прислушиваясь к
затихающему стуку копыт, и, ковда он смолк вдали,
медленно побрел к дороге, слегка сгорбившись и опустив
голову. Он раздумывал о том, куда направиться. Вдруг
он остановился, вспомнив, что у него почти нет денег.
Он не знал ни одного надежного места в Бретани, где
можно было бы укрыться, поэтому осторожность требовала
как можно скорее покинуть провинцию. Только так он
мог избежать смертельной опасности. Но для этого нужны
лошади, а как их раздобыть, имея в кармане один-един-
ственный луидор23 да несколько серебряных монет?
К тому же он очень устал. Последние два дня
Андре-Луи почти не спал и большую часть времени провел
в седле, что весьма утомительно для человека, не
привыкшего к долгим путешествиям верхом. Он был так
измучен, что уйти за ночь сколько-нибудь далеко нечего
было и думать. Возможно, ему удалось бы добраться до
Шавани. Но там нужно поужинать и переночевать. А что
потом? Завтра?
Если бы Андре-Луи подумал обо всем раньше, то мог
бы занять несколько луидоров у Алины: Можно было
отправиться к ней в замок, но осторожность удержала
его. Прежде чем он отыщет Алину, слуги непременно
увидят его, и ему уже тогда не удастся скрыться.
У Андре-Луи не было выбора. Надо пешком добраться
до Шавани, там переночевать и на рассвете идти дальше.
Приняв такое решение, он вышел на дорогу и повернул
в ту сторону, откуда только что приехал. Вскоре он опять
остановился. Шавань лежала на пути в Ренн, и идти туда
было опасно. Оставалось одно — двигаться на юг. За лугом,
между дорогой и деревней, была переправа. Там можно
было перебраться на другой берег, не проходя мимо
деревни. Отгородившись от непосредственной опасности
рекой, он мог бы чувствовать себя относительно спокойно.
К переправе вела тропа, которая сворачивала х: большой
дороги в четверти мили от Гаврийяка. Минут через
двадцать Андре-Луи уже шел по ней, едва волоча ноги
от усталости. Он обошел стороной домик перевозчика, в
окнах которого горел огонь, и в темноте прокрался к
лодке. Нащупал цепь, крепившую лодку, и, к немалому
своему огорчению, убедился, что она на замке.
Андре-Луи выпрямился и беззвучно рассмеялся. Этого
258

следовало ожидать. Переправа принадлежала де Латур
д’Азиру и была под замком, дабы местные жители не
повадились пользоваться ею, не платя пошлины.
Так как иного выхода не было, Андре-Луи подошел к
домику и, постучав, отступил в сторону, чтобы на него
не упал свет.
— Лодку, — лаконично потребовал он.
Перевозчик, дюжий парень, которого Андре-Луи хоро¬
шо знал, вернулся в дом за фонарем и вскоре вышел
снова. Спустившись с крыльца, он поднял фонарь, и его
свет упал на молодого человека.
— Господи помилуй! — вырвалось у лодочника.
— Вйжу, ты понимаешь, что я спешу, — сказал Анд-
ре-Луи, взглянув на его удивленную физиономию.
— Как тут не спешить, котда виселица в Ренне уже
который день поджидает вас! — проворчал перевозчик. —
Коли у вас хватило ума вернуться в Гаврийяк, ступайте
скорее восвояси. Я никому не скажу, что мы виделись.
— Благодарю, Френель. Твой совет полностью соответ¬
ствует моим намерениям. Именно поэтому мне и нужна
лодка.
— Вот уж нет, — решительно заявил Френель. — Язык-
то я попрвдержу, но упаси меня Бог помогать вам.
— Ты вполне мог не узнать меня. Забудь, что ты видел
мое лицо.
— Забыть-то забуду, сударь. Но большего от меня не
просите. Я не могу перевезти вас через реку.
— Тогда дай мне ключ от лодки, и я переправлюсь
сам.
— Одно другого стоит. Не могу. Я буду помалкивать
о вашем приходе, но не стану помогать вам.
Андре-Луи взглянул на упрямое, решительное лицо
лодочника и все понял. Состоя на службе у де Латур
д’Азира, этот человек не мог сделать ничего наперекор
воде своего господина.
— Френель, — спокойно сказал Андре-Луи, — если, как
ты говоришь, меня ждет виселица, то только смерть Маби
толкнула меня на поступок, повлекший за собой этот
страшный приговор. Если бы Маби не убили, мне не надо
было бы поднимать голос, как я это сделал. Кажется,
Маби был твоим другом. Неужели в память о нем ты не
исполнишь мою пустяковую просьбу и не поможешь мне
спастись от петли?
Лодочник отвел взгляд, и его лицо стало еще угрюмее.
— Я бы помог, кабы мог, но я не смею. — Неожиданно
9*
259

он разразился гневом, словно ища в нем поддержку: —
Как вы не понимаете, что я не могу помогать вам? С
чего вы вдруг взяли, что бедняк должен рисковать ради
вас жизнью? Лодку я вам не дам. Поймите же это, сударь,
и немедленно уходите, пока я не вспомнил, что говорить
с вами и не донести кому следует — и то опасно. Уходите!
Лодочник повернулся спиной, собираясь войти в дом.
Андре-Луи охватила полная безнадежность. Но через
секунду она прошла. Он вспомнил про пистолет, который
Ле Шапелье почти силой навязал ему перед отъездом из
Ренна. Тогда он весьма пренебрежительно отнесся к
подарку. Правда, пистолет не заряжен, то Френель не
знает об этом.
Андре-Луи действовал быстро. Правой рукой он вынул
пистолет из кармана, левой схватил лодочника за плечо
и повернул к себе.
— Что вам еще нужно? — сердито спросил Френель. —
Разве я не сказал...
Он не закончил. Дуло пистолета было на расстоянии
фута от его глаз.
— Мне нужен ключ от лодки, Френель. Больше ничего.
Либо ты немедленно дашь его мне, либо я возьму его
сам, после того, как вышибу тебе мозги. Мне бы не
хотелось убивать тебя, но я не стану раздумывать. На
карту поставлена моя жизнь, и раз один из нас должен
умереть, то тебе не покажется странным, если я пред¬
почту, чтобы это был ты.
Френель сунул руку в карман, вытащил ключ и
протянул его Андре-Луи. Пальцы его дрожали — скорее
от злости, чем от страха.
— Я уступаю насилию. — Он по-собачьи оскалился. —
Но не воображайте, будто это вам поможет.
Андре-Луи взял ключ, но пистолет не отвел.
— По-моему, ты мне угрожаешь, — сказал он. — Это
нетрудно заметить. Как только я уйду, ты побежишь
доносить на меня и направишь по моему следу жандармов.
— Нет-нет! — вскричал лодочник, почуяв опасность. В
холодном, зловещем голосе Андре-Луи он услышал свой
приговор и испугался. — Клянусь, сударь, я не собираюсь
ничего сообщать о вас.
— Пожалуй, мне стоит обезопасить себя от твоего
доноса.
— Боже мой! Сжальтесь, сударь! — дрожа от страха,
взмолился негодяй. — Я вовсе не хочу причинять вам вред.
Я не скажу ни слова. Я не...
260

— Я не верю твоим уверениям. Однако я дам тебе
шанс. Возможно, это и глупо, но я терпеть не могу
проливать кровь. Ступай в дом, Френель. Иди, старина,
а я пойду за тобой.
Когда они вошли в убогое жилище лодочника, Андре-
Луи велел тому остановиться.
— Дай веревку, — приказал он.
Френель повиновался.
Через несколько минут лодочник был накрепко привя¬
зан к столу, а его рот заткнут кляпом.
Прежде чем уйти, Андре-Л у и задержался на пороге.
— Доброй ночи, Френель, — сказал он.
Злобный взгляд с немой яростью сверкнул в его
сторону.
— Едва ли твоя лодка понадобится этой ночью. Но
поутру к тебе наверняка кто-нибудь придет на выручку.
А до тех пор постарайся стойко переносить неудобства,
памятуя о том, что навлек их на себя собственной
несговорчивостью. Если ты скоротаешь ночь, предаваясь
этим размышлениям, то урок не пройдет для тебя даром.
Андре-Луи перешагнул порог и закрыл за собой дверь.
Отвязать лодку и переправиться через быструю, посе¬
ребренную лунным сиянием реку было делом нескольких
минут. Андре-Луи провел лодку сквозь заросли жухлой
осоки, которой порос южный берег реки, спрыгнул на
землю, закрепил цепь и, не найдя тропинки, зашагал по
сырому лугу в поисках дороги.

Книга II
КОТУРНЫ
Глава I
ВЛАДЕНИЯ ГОСПОДИНА ДЕ ЛАТУР Д’АЗИРА
Оказавшись на Редонской дороге, Андре-Луи повер¬
нул на юг и, повинуясь скорее инстинкту, нежели
разуму, устало побрел вперед. У него не было четкого
представления ни о том, куда он идет, ни о том, куда
следует направляться. Важно было одно: оказаться как
можно дальше от Гаврийяка.
У Андре-Луи возникла смутная мысль вернуться в
Нант и попытаться с помощью своего внезапно проявив¬
шегося ораторского дара добиться, чтобы его укрыли как
первую жертву порядков, против которых он призывал
восстать. Однако возможность эта была весьма неопреде¬
ленной, и он отверг эту мысль.
Андре-Луи развеселился, вспомнив, в каком виде
оставил Френеля: во рту кляп из шарфа, глаза горят от
ярости.
«По-моему, я проявил себя не так уж плохо, если
учесть, что никоща не был человеком действия», — пишет
он. Эта фраза время от времени повторяется в его
обрывочной «Исповеди» — таким образом он постоянно
напоминает, что создан для того, чтобы мыслить, а не
действовать, и оправдывается, коща жестокая необходи¬
мость вынуждает его применять силу. Я подозреваю, что
это упорное подчеркивание своего философского склада —
а надо признать, для этого у него были основания —
выдает обуревавшее его тщеславие.
Время шло, и усталость все усиливалась, и теперь
Андре-Луи ощущал подавленность и недовольство собой.
Да, он перегнул палку, когда набросился на господина
де Ледигьера и наговорил ему оскорблений. Это было
глупо. «Гораздо лучше быть злым, чем глупым, — как-то
сказал Андре-Луи. — Большинство бед этого мира — не
плод злобы, как твердят нам священники, а плод
262

глупости». Он считал гнев самым нелепым из всех
проявлений глупости и все же позволил себе разгневаться
на такое ничтожество, как Ледигьер, — на лакея, бездель¬
ника, пускай облеченного властью, позволяющей ему
творить зло. А ведь прекрасно можно было выполнить
взятую на себя миссию, не возбуждая мстительного
негодования королевского прокурора.
И вот он оказался на дороге, в костюме для верховой
езды, и весь его капитал составлял один-единственный
луидор и несколько серебряных монет в кармане.
Правда, было у него кое-что в запасе — дар смеха, в
последнее время редко дававший о себе знать, философ¬
ский взгляд на вещи и живой темперамент — а ведь все
это вместе составляет экипировку искателя приключений
всех времен. Однако Андре-Луи не принимал в расчет
эти свойства, в которых крылось его истинное спасение.
Рассеянно размышляя подобным образом, он продолжал
устало брести в сумерках, пока не почувствовал, что
больше не в состоянии идти. Он приблизился к городишку
Гишену, и теперь, коща Гишен находился от него всего
в полумиле, а Гаврийяк — в добрых семи милях, ноги
отказались ему служить.
Дойдя примерно до середины огромного выгона перед
Гишеном, Андре-Луи остановился. Свернув с дороги, он
наугад пошел по тропинке, которая привела его к пустырю,
заросшему кустиками можжевельника. Справа виднелась
живая изгородь с колючками, шедшая вдоль выгона. За
ней неясно вырисовывалось высокое строение, стоявшее
на краю длинной полоски луга. Это было открытое гумно.
Возможно, именно бессознательная надежда на кров,
возникшая у Андре-Луи при виде этого строения, и
заставила его остановиться. С минуту поколебавшись, он
направился к калитке в изгороди. Распахнув эту калитку
с пятью засовами, он вошел внутрь и оказался перед
гумном величиной с дом. Оно состояло из крыши и
полдюжины кирпичных столбов, но под крышей высился
огромный стог сена, что в такую холодную ночь сулило
заманчиво теплый ночлег. К кирпичным столбам были
прикреплены большие бревна таким образом, что их концы
образовывали лесенки, по которым могли взбираться
работники, чтобы набрать сена. Из последних сил Анд¬
ре-Луи вскарабкался по одной из лестниц и повалился
на верхушку стога. Пришлось встать на колени, так как
низкий потолок не позволял выпрямиться. Он снял
редингот, шейный платок, промокшие сапоги и чулки,
263

затем разгреб сено и зарылся в него по шею. Минут
через пять он уже крепко спал, позабыв обо всех мирских
заботах.
Когда он проснулся, солнце стояло высоко в небе, и,
еще не вполне осознав, где он и как сюда попал,
Андре-Луи понял, что уже позднее утро. Затем он
различил голоса, звучавшие где-то поблизости, но сначала
не обратил на них внимания. Он прекрасно выспался и
теперь нежился в тепле, в приятной полудреме.
Но когда сон улетучился и Андре-Луи все вспомнил,
он высунул голову из сена, прислушиваясь, и сердце
забилось сильнее от зарождающегося страха, что, быть
может, это голоса его преследователей. Однако, услышав
женский голос, мелодичный и серебристый, он несколько
успокоился, хотя в этом голосе и звучали тревожные
интонации.
— Ах, Боже мой, Леандр, нам надо немедленно
расстаться. Если только мой отец...
И тут ее перебил мужчина, пытавшийся успокоить
собеседницу:
— Нет, нет, Климена, вы ошиблись. Никого нет. Мы
в полной безопасности. Почему вы пугаетесь каждой тени?
— Ах, Леандр, если только он застанет нас вместе!..
Я трепещу при одной мысли...
Андре-Луи успокоился: он подслушал достаточно, чтобы
понять, что это просто влюбленная парочка, которая,
имея меньше оснований для страха, чем он, боится любого
звука. Любопытство заставило его перебраться на самый
край стога. Лежа ничком, Андре-Луи вытянул шею и
заглянул вниз.
На лугу между амбаром и изгородью стояли мужчина
и женщина. Оба были молоды. Юноша был хорошо сложен
и недурен собой, с роскошной каштановой шевелюрой,
завязанной в косичку с черным атласным бантом. Он был
одет с явной претензией на дешевый шик. Камзол модного
покроя из выцветшего бархата цвета сливы украшало
серебряное кружево, великолепие которого давным-давно
поблекло. Молодой человек носил кружевные гофрирован¬
ные манжеты, но так как они не были накрахмалены,
то обвисли, как ветки плакучей ивы. Из-под манжет
виднелись красивые, нежные руки. Панталоны из простой
черной ткани и бумажные черные чулки не вязались с
великолепным камзолом. На крепких башмаках красова¬
лись пряжки из дешевых тусклых стразов24. Если бы не
открытое и искреннее лицо молодого человека, Андре-Луи
264

причислил бы его к рыцарям того ордена, который добывает
свой хлеб нечестным путем. Однако он воздержался от
окончательного вывода, занявшись наблюдением за де¬
вушкой. Надо сразу признаться, что это занятие не на
шутку увлекло его, хотя, несмотря на любознательность
и молодость, Андре-Луи не имел привычки размышлять
о прекрасном поле.
Юная девушка, которой было самое большее лет
двадцать, обладала прелестным лицом и обольстительной
фигурой. Кроме того, ее отличали искрящаяся живость и
грациозность движений — подобного сочетания Андре-Луи
не встречал никогда в жизни. А в изысканных переливах
ее мелодичного, серебристого голоса, который его разбу¬
дил, было подлинное очарование. Откинутый капюшон с
зеленой накидкой позволял видеть изящную головку.
Каштановые локоны, обрамлявшие овальное лицо, вспы¬
хивали золотом в лучах утреннего солнца. Цвет лица
был так нежен, что его можно было бы сравнить лишь
с лепестком розы. На таком расстоянии не различить
было цвет глаз, но Андре-Луи догадывался, что они синие,
и любовался тем, как они блестят под тонкими темными
бровями.
Андре-Луи сам не понимал, почему его огорчает, что
она в столь близких отношениях со смазливым молодым
человеком, вырядившимся в обноски какого-то дворянина.
Он не мог определить происхождение девушки, однако,
судя по речи, она не была простолюдинкой. Он снова
прислушался.
— Я не буду знать покоя, пока мы не обвенчаемся, —
говорила она. — Только тогда он ничего не сможет со
мной сделать. И все же, если мы поженимся без его
согласия, мы только ухудшим свое положение, а я почти
отчаялась получить его согласие.
«Да, — подумал Андре-Луи, — очевидно, ее отец наде¬
лен здравым смыслом и его не обмануло великолепие
роскошного наряда господина Леандра и не ослепил блеск
дешевых стразовых пряжек».
— Моя дорогая Климена, — отвечал молодой человек,
держа ее за обе руки, — вам не следует предаваться
унынию. Если я не открываю вам все хитроумные уловки,
подготовленные мною с целью добиться согласия вашего
жестокосердного родителя, проистекает это оттого, что я
не склонен лишать вас удовольствия, которое доставит
вам сюрприз, ожидающий вас. О, доверьтесь мне и тому
265

изобретательному другу, о котором я говорил, — он дол¬
жен появиться с минуты на минуту.
Высокопарный осел! Заучил он свою речь заранее или
же это он способен выражаться только напыщенными
тирадами? Как может такой нежный цветок расточать
свой аромат перед этим нудным типом? К тому же у
него такое дурацкое имя!
Так рассуждал Андре-Луи на своем наблюдательном
пункте. Между тем девушка отвечала:
— О, довериться вам — именно этого жаждет мое
сердце, Леандр, но меня гложут сомнения, что уже ничем
нельзя помочь. Именно сегодня я должна обвенчаться с
ужасным маркизом Сбруфаделли. Он приедет в пол¬
день, чтобы подписать брачный контракт, — и я стану
маркизой Сбруфаделли. О! — вырвался вопль боли прямо
из юного сердца. — Это имя жжет мне губы. Если бы
оно стало моим, я бы никогда не смогла произнести его.
Спасите меня, Леандр! Спасите! Вы — моя единственная
надежда.
Внезапно Андре-Луи почувствовал сильное разочарова¬
ние. Вопреки ожиданиям, она оказалась не на высоте.
Она была явно заражена высокопарным стилем своего
нелепого возлюбленного. Ее словам недоставало искрен¬
ности, так что, воздействуя на разум, они не трогали
сердце. Возможно, дело тут было в антипатии Андре-Луи
к господину Леандру и к теме разговора.
Итак, отец выдает ее за маркиза! Значит, она знатна
и тем не менее согласна выйти замуж за этого скудоумного
молодого искателя приключений в потрепанной одежде.
«Именно чего-то подобного и следовало ожидать от слабого
пола», — подумал Ан^ре-Луи. Философия научила его
считать женщин самой безумной частью безумного чело¬
вечества.
— Этому не бывать! — бушевал господин Леандр. —
Никогда! Клянусь вам! — Он погрозил кулачком синему
своду небес — ну чем не Аякс, бросающий вызов Юпи¬
теру!25 — Ну вот и наш хитроумный друг... (Андре-Луи
не уловил имя, так как в этот момент господин Леандр
повернулся к калитке в изгороди.) — Разумеется, у него
есть для вас новости.
Андре-Луи взглянул в сторону калитки. В нее вошел
тощий, хилый человечек в порыжевшем плаще и треу¬
голке, сильно надвинутой на нос, чтобы затенить лицо.
Когда незнакомец снял шляпу и отвесил молодым влюб¬
ленным поклон, волоча перо шляпы по земле, Андре-Луи
266

признался себе, что угоразди его самого родиться с таким
вот лицом висельника, он носил бы свою шляпу точно
так же, чтобы скрыть свою физиономию. Если часть
туалета господина Леандра составляли обноски дворянина,
то вновь прибывший, очевидно, был облачен в обноски
господина Леандра. Однако, несмотря на ужасную одежду
и еще более ужасное лицо с трехдневной щетиной, этот
малый держался не без достоинства. Он приблизился
торжественной, неестественной походкой и изящно отста¬
вил ногу привычным движением.
— Сударь, — произнес он с видом заговорщика, —
время пришло, а с ним и маркиз. Итак, пора действовать.
Молодые люди в ужасе отпрянули друг от друга.
Климена заламывала руки, рот был полуоткрыт, а грудь
соблазнительно вздымалась под белой кружевной косын¬
кой. Господин Леандр, застывший с разинутым ртом,
олицетворял собой глупость и испуг.
Вновь прибывший продолжал скороговоркой:
— Я был в гостинице час тому назад, когда прибыл
маркиз, и внимательно наблюдал за ним, пока он
завтракал. Так вот, у меня не осталось ни малейшего
сомнения, что нам будет сопутствовать успех. Что касается
внешности маркиза, я мог бы развлечь вас подробным
описанием того, какую форму придала природа этой
тучной вульгарности. Но не это главное. Для нас важно,
что у него в голове, и я с уверенностью говорю вам,
что, как выяснилось, он так туп, что очертя голову
ринется в первую же ловушку, которую я для него
приготовил.
— Расскажите мне, расскажите мне подробно об
этом, — умоляла Климена, протягивая руки, и устоять
перед этой мольбой не смог бы ни один смертный. Вдруг
она слабо вскрикнула: — Мой отец! — Обезумев, она по¬
ворачивалась то к одному, то к другому. — Он идет! Мы
пропали!
— Вы должны бежать, Климена, — сказал Леандр.
— Поздно! — рыдала она. — Он здесь!
— Не волнуйтесь, мадемуазель, не волнуйтесь! — уго¬
варивал ее хитроумный друг. — Будьте спокойны и поло¬
житесь на меня. Обещаю, что все будет хорошо.
— О! — вяло пискнул господин Леандр. — Что бы вы
ни говорили, мой друг, это — крушение всех наших на¬
дежд. Даже ваш острый ум не поможет нам выпутаться.
В калитку вошел огромный человек с возбужденным
лунообразным лицом и большим носом. Он был одет
267

скромно, как подобает солидному буржуа. Человек этот,
несомненно, был разгневан, однако слова, в которых
выразилось его негодование, привели Андре-Луи в полное
изумление.
— Леандр, ты болван! Слишком вяло, слишком бес¬
страстно! Твои слова не убедят ни одного крестьянского
парня! Ты хоть понимаешь, о чем тут идет речь? —
воскликнул он и, широким жестом отбросив круглую
шляпу, встал радом с господином Леандром и повторил
те самые слова, которые тот только что произнес, а все
трое наблюдали за ним спокойно и внимательно.
— О, что бы вы ни говорили, мой друг, это — крушение
всех наших надежд. Даже ваш острый ум не поможет
нам выпутаться.
Страсть и отчаяние звучали в голосе толстяка. Он
снова обернулся к господину Леандру и презрительно
бросил:
— Вот так. Пусть твой голос выразит сильнейшую
безнадежность. Ну подумай — ведь ты же спрашиваешь
Скарамуша не о том, поставил ли он заплату на твои
штаны. Ты — отчаявшийся влюбленный, выражающий...
Внезапно он замолчал, пораженный. Андре-Луи, нако¬
нец поняв, что тут происходит и какой он болван,
расхохотался, и раскаты смеха, жутковато звучавшего под
огромной крышей, всех напугали.
Первым пришел в себя толстяк, что и выразил в
свойственной ему манере, произнеся одну из тех острых
фраз, которые всегда держал наготове:
— Слышишь, Леандр, сами боги смеются над тобой. —
Затем обратился к невидимому обитателю под крышей
гумна: — Эй! Вы там! — Андре-Луи показался, высунув
взъерошенную голову.
— Доброе утро, — любезно произнес он.
Когда Андре-Луи встал на колени, он увидел широкий
выгон за изгородью, а на нем — огромный, сильно потре¬
панный фаэтон, повозку, доверху груженную бревнами,
накрытыми брезентом, и нечто вроде дома на колесах,
из крошечной трубы которого медленно вился дымок.
Неподалеку три крупные фламандские лошади и пара
ослов с удовольствием щипали траву. Все животные были
стреножены. Если бы Андре-Луи заметил все это раньше,
он получил бы ключ к странной сцене, разыгранной перед
его глазами. За изгородью двигались люди. Трое из них
собрались в этот момент у калитки: девушка с живым
лицом и вздернутым носиком — наверно, Коломбина26,
268

субретка; тощий, подвижный юноша — должно быть, Ар¬
лекин, и, наконец, простоватый парень — вероятно, дзани
или лекарь.
Андре-Луи охватил все это одним взором, пока здо¬
ровался. В ответ на его приветствие Панталоне заорал:
— Какого черта вы делаете так наверху?
— Абсолютно то же самое, что вы делаете внизу, —
нарушаю границу чужих владений.
— Вот как! — сказал Панталоне и взглянул на своих
товарищей, причем его большое красное лицо уже не
выражало прежней уверенности. Хотя подобное нарушение
было для них делом привычным, однако, услышав, как
их действия называют своим именем, толстяк смутился.
— Чья эта земля? — спросил он менее уверенным
тоном.
Андре-Луи ответил, натягивая чулки:
— Насколько мне известно, это владения маркиза де
Латур д’Азира.
— Пышное имя. Этот благородный господин суров?
— Этот господин — дьявол, или, пожалуй, вернее было
бы сказать, что по сравнению с ним сам дьявол —
благородный господин.
— И все же, — вмешался актер со злодейской внеш¬
ностью, игравший Скарамуша, — вы признаете, что сами,
не колеблясь, нарушаете границу его владений.
— Да, но, видите ли, я — законник, а законники, как
известно, не способны соблюдать закон, точно так же,
как актеры не способны актерствовать. Кроме того, сударь,
когда я добрался сюда вчера ночью, природа одержала
верх надо мной. Итак, я спал здесь, позабыв об уважении
к весьма высокопоставленному и могущественному мар¬
кизу де Латур д’Азиру. Однако заметьте, господин
Скарамуш, что, в отличие от вас и ваших товарищей, я
нарушаю границу не столь демонстративно.
Надев сапоги, Андре-Луи легко спрыгнул вниз и стоял
в рубашке, перекинув через руку редингот, который
собирался надеть. Маленькие хитрые глазки «благородного
отца»27 внимательно изучали его. Незнакомец одет скром¬
но, но на нем костюм хорошего покроя, а рубашка из
тонкого батиста. Да и речь его подтверждает, что он
человек образованный. Отметив про себя все это, господин
Панталоне решил быть любезным.
— Я весьма признателен вам за предостережение,
сударь, — начал он.
— Так воспользуйтесь им, друг мой. Люди господина
269

д’Азира имеют приказ стрелять в нарушителей границы.
Берите с меня пример и удирайте.
Актеры последовали за Андре-Луи через калитку в
изгороди к лагерю, расположившемуся на выгоне. Уже
попрощавшись с ними, он вдруг заметил молодого чело¬
века, который мылся над ведром, поставленным на
деревянную ступеньку у задней стенки фургона. С минуту
поколебавшись, Андре-Луи повернулся к господину Пан¬
талоне.
— Если бы я не боялся бессовестно злоупотреблять
вашим гостеприимством, сударь, — сказал он откровен¬
но, — то перед тем, как распроститься, я бы попросил
разрешения последовать примеру этого превосходного
молодого человека.
— Но, мой дорогой сударь, нет ничего проще. — Хозяин
труппы был само добродушие. — Пожалуйста, прошу вас.
Родомон28 даст вам все необходимое. На сцене он —
пожиратель огня, а в жизни — самый большой щеголь
труппы.
— Эй, Родомон!
Умывающийся высокий человек выпрямился и, весь в
мыльной пене, взглянул на них. Панталоне отдал распо¬
ряжение, и Родомон, который действительно был столь
же дружелюбен и мягок в жизни, сколь грозен и ужасен
на сцене, радушно предоставил ведро в распоряжение
незнакомца.
Итак, Андре-Луи снова снял свой шейный платок н
редингот и стал закатывать рукава тонкой рубашки.
Родомон снабдил его мылом, сломанным гребнем и даже
засаленной лентой для волос — на случай, если господин
потерял свою собственную. От ленты Андре-Луи отказался,
а гребень с благодарностью принял. Наконец он покончил
с умыванием и стоял с полотенцем через плечо, приводя
в порядок растрепанные волосы перед обломком зеркала,
прикрепленного к двери фургона.
Пока Андре-Луи причесывался под болтовню привет¬
ливого Родомона, его слух вдруг уловил стук копыт. Он
беззаботно взглянул через плечо и застыл с гребнем в
руке, раскрыв рот. Вдали на дороге, идущей мимо выгона,
показался отряд из семи всадников в синих жандармских
мундирах с красными обшлагами.
Андре-Луи ни на минуту не усомнился, за какой
добычей они гонятся, и внезапно ощутил холодную тень
виселицы. Отряд остановился, и сержант, возглавлявший
его, заорал зычным голосом:
270

— Эй, вы! — В тоне слышалась угроза.
Все члены труппы — а их было около двенадцати —
замерли на месте. Панталоне величаво выступил вперед,
откинул назад голову — совсем как королевский прокурор.
— Что же это такое, черт побери?! — изрек он, но
было неясно, относятся ли его слова к небесам или
сержанту. Затем, перейдя на крик, он снова спросил: —
Что такое?
Последовало краткое совещание между всадниками,
затем они рысью пустились через выгон прямо к лагерю
актеров.
Андре-Луи все еще стоял у задней стенки фургона,
продолжая машинально проводить расческой по спутанным
волосам. Он следил за приближающимся отрядом, и ум
его лихорадочно работал, готовый немедленно принять
решение соответственно обстоятельствам.
Еще не успев подъехать, сержант прорычал в нетер¬
пении:
— Кто дал вам разрешение разбить здесь лагерь?
Вопрос отнюдь не успокоил и не ввел в заблуждение
Андре-Луи. Облава на бродяг и нарушителей границы
владений не имела никакого отношения к службе этих
людей, и если они и занимались подобными делами, то
лишь мимоходом — возможно, в надежде удержать налог
в свою пользу. Вероятнее всего, отряд ехал из Ренна и
его настоящей задачей была охота на молодого законника,
обвиняемого в призыве к мятежу. Между тем Панталоне
заорал в ответ:
— Кто дал мне разрешение, спрашиваете вы? Какое
такое разрешение? Это общинная земля, которой могут
пользоваться все.
Сержант рассмеялся неприятным смехом и пришпорил
лошадь.
— Во всех огромных владениях господина де Латур
д’Азира нет общинной земли в точном значении этого
слова, — произнес голос над ухом Панталоне. — Это цен-
зива29, и со всех, кто здесь пасет свой скот, взимают
налоги.
Панталоне повернулся и увидел рядом с собой Анд-
ре-Луи в одной рубашке, без шейного платка. На плече —
полотенце, в руке — гребень.
— Пропади оно все пропадом, — выругался Пантало¬
не, — да ведь этот маркиз де Латур д’Азир — настоящий
живодер.
— Я уже сообщил вам свое мнение о нем, — сказал
271

Андре-Луи. — Что касается этих парней, лучше будет,
если я займусь ими сам. У меня есть опыт в делах такого
рода. — И, не дожидаясь согласия Панталоне, Андре-Луи
выступил вперед, чтобы встретить приближающийся отряд.
Он ясно понимал, что его может спасти только смелость.
Коща через минуту сержант остановил своего коня
перед полуодетым Андре-Луи, тот расчесывал волосы,
глядя снизу вверх с простодушной и обезоруживающей
улыбкой.
Сержант резко окликнул его:
— Вы — предводитель этой группы бродяг?
— Да... то есть мой отец — вон там — действительно
предводитель. — И он ткнул большим пальцем в сторону
Панталоне, который, держась на заднем плане, уставился
на них, ничего не слыша. — Что вам угодно, капитан?
— Мне угодно сказать, что вас скорее всего посадят в
тюрьму — всю вашу компанию. — Сержант проговорил это
громко и грубо, и голос его разнесся по выгону и дошел
до слуха всех членов труппы, которые замерли, подав¬
ленные. Доля бродячих актеров достаточно тяжела и без
тюрьмы.
— Но как же так, мой капитан? Это общинная земля —
ею могут пользоваться все.
— Ничего подобного.
— А где ограждения? — спросил Андре-Луи, взмахнув
рукой с гребнем, как бы показывая, что место не
занято.
— Ограждения! — фыркнул сержант. — При чем тут
ограждения! Это цензива. Здесь можно пастись, только
уплатив ценз маркизу де Латур д’Азира.
— Но мы же не пасемся, — изрек простодушный
Андре-Луи.
— Черт вас подери, фигляр! Вы-то не пасетесь! Зато
пасется ваш скот!
— Они так мало едят! — сказал Андре-Луи извиняю¬
щимся тоном и снова улыбнулся заискивающей улыб¬
кой.
Вид у сержанта стал еще более грозный.
— Дело в том, что ваши действия могут рассматри¬
ваться как кража, а за кражу полагается тюрьма.
— Наверняка вы правы, — вздохнул Андре-Луи и снова
принялся расчесывать волосы, по-прежнему глядя снизу
вверх в лицо сержанту. — Но мы грешили по незнанию.
Мы благодарны вам за предостережение. — Он переложил
гребень в левую руку, а правую погрузил в карман
272

панталон. Послышалось приглушенное звяканье монет. —
Мы в отчаянии, что из-за нас вы отклонились от своего
пути, и хотели бы хоть немного загладить причиненное
беспокойство. Может быть, ваши люди окажут нам честь,
выпив в ближайшей гостинице за здоровье господина де
Латур д’Азира или кого угодно на свое усмотрение.
При этих словах тучи на челе сержанта начали
рассеиваться.
— Ну ладно, — резко сказал он. — Но вы должны
сняться с лагеря, ясно? — Он наклонился в седле, и
Андре-Луи вложил ему в руку монету в три ливра30.
— Через полчаса, — сказал Андре-Луи.
— Почему через полчаса? Почему не сразу?
— О, но ведь нам нужно время, чтобы позавтракать.
Они взглянули друг на друга. Сержант перевел взгляд
на большую серебряную монету в своей руке, и наконец
его черты утратили суровость.
— В конце концов, — сказал он, — мы не обязаны
работать на господина де Латур д’Азира. Мы — из ренн¬
ской жандармерии. — Веки Андре-Луи дрогнули, выдав
его. — Но не мешкайте тут, а то нарветесь на людей
маркиза, а уж они-то не так сговорчивы. Ну ладно,
приятного вам аппетита, сударь, — пожелал он на про¬
щание.
— Доброго пути, капитан, — ответил Андре-Луи.
Сержант повернул свою лошадь, и отряд приготовился
ехать. Они уже отъезжали, когда сержант снова оста¬
новился.
— Эй, сударь! — позвал он через плечо. Андре-Луи
подскочил к стремени. — Мы разыскиваем негодяя по
имени Андре-Луи Моро, из Гаврийяка, скрывающегося от
правосудия. Его должны повесить за призыв к мятежу.
Вам не встречался человек, поведение которого казалось
подозрительным?
— По-моему, я его видел, — очень смело ответил
Андре-Луи, и на лице его было написано горячее желание
угодить сержанту.
— Вы видели? — вскричал сержант. — Где? Когда?
— Вчера вечером в окрестностях Гишена...
— Да, да! — Сержант почувствовал, что идет по го¬
рячим следам.
— Был там один человек, который, по-моему, очень
боялся, как бы его не узнали... Лет пятидесяти или около
того...
— Пятидесяти! — воскликнул сержант, и лицо его
273

вытянулось. — Нет! Это парень не старше вас, худой,
примерно вашего роста, с черными волосами — точно
такими, как у вас, судя по описанию примет. Будьте
начеку, господин актер. Королевский прокурор Ренна
сообщил нам сегодня утром, что заплатит десять луидоров
любому, кто даст сведения, которые помогут схватить
этого негодяя. Итак, вы можете заработать десять луидров,
если будете смотреть в оба и сообщите властям об этом
преступнике. Может быть, вам повезет.
— Да, это было бы сказочное везение! — рассмеялся
Андре-Луи. Но сержант уже пришпорил лошадь и поска¬
кал, догоняя своих людей. Андре-Луи продолжал смеяться
совершенно беззвучно, как с ним иногда бывало, когда
он находил шутку особенно остроумной.
Затем он медленно повернулся и снова пошел к
Панталоне и остальным членам труппы, которые собрались
вместе и пристально смотрели в его сторону.
Панталоне шел ему навстречу, протянув обе руки.
Сначала Андре показалось, что он хочет его обнять.
— Мы приветствуем вас, наш спаситель! — с пафосом
произнес толстяк. — Над нами уже нависла тень тюрьмы,
в предчувствии которой сжимались наши сердца. Как бы
бедны мы ни были, все мы — честные люди, и ни один
из нас не испытал такого ужасного бесчестия, как тюрьма.
Никто из нас не пережил бы этого. Если бы не вы, мой
друг, нам бы не миновать беды. Как вы совершили это
чудо?
— Во Франции это чудо совершается с помощью
портрета короля. Вы, вероятно, замечали, что французы —
нация верноподданных. Они любят своего короля, а еще
больше — его портреты, особенно, ковда они отчеканены
на монетах. Сержант был так ослеплен созерцанием этого
благородного лика — на монете в три ливра, — что гнев
его испарился, и он отправился своей дорогой, предоставив
нам мирно удалиться.
— Ах, в самом деле! Он сказал, что мы должны
сняться с лагеря. За дело, ребята! Пошли, пошли...
— Но только после завтрака, — сказал Андре-Луи. —
Этот верноподданный короля был так глубоко тронут, что
отпустил нам полчаса на завтрак. Правда, он говорил,
что могут появиться люди маркиза... Но он, так же как
я, знает, что их не стоит всерьез бояться, и даже если
они появятся, портрет короля — на этот раз отчеканенный
на меди — растопит и их сердца. Итак, мой дорогой
господин Панталоне, завтракайте спокойно. Судя по
274

запаху стряпни, который сюда доносится, излишне желать
вам приятного аппетита.
— Мой друг — вы наш спаситель! — Панталоне стре¬
мительно обнял молодого человека за плечи. — Вы не¬
пременно должны позавтракать с нами.
— Признаюсь, я питал надежды на ваше приглаше¬
ние, — сказал Андре-Луи.
Глава II
СЛУЖИТЕЛИ МЕЛЬПОМЕНЫ31
Актеры завтракали около фургона, под ярким солн¬
цем, смягчавшим холодное дыхание ноябрьского
утра, и, сидя среди них, Андре-Луи подумал о том, что
это странная, но приятная компания. В их кругу царила
атмосфера веселости. Делая вид, что у них нет забот,
комедианты подшучивали над испытаниями и злоключе¬
ниями своей кочевой жизни. Они были очаровательно
неестественны; жесты их были театральны, а речь —
напыщенна и жеманна. Занимаясь самыми обыденными
делами, они держались как на сцене. Казалось, они
действительно принадлежат к особому миру, который
становится реальным только на подмостках сцены, в ярком
свете рампы, Андре-Луи пришла в голову циничная мысль,
что, быть может, именно чувство товарищества, связыва¬
ющее актеров, делает их столь неестественными. Ведь в
реальном мире алчная борьба за жизненные блага и дух
стяжательства отравляют дружеские отношения.
Их было ровно одиннадцать — трое женщин и восемь
мужчин. Называли они друг друга сценическими именами,
которые говорили об амплуа и никоща не изменялись,
какую бы пьесу они ни играли — разве что слегка
варьировались.
— Наша труппа верна традициям старой итальянской
комедии дель арте32, — сообщил Панталоне. — Сейчас та¬
ких трупп осталось мало. Мы не обременяем память,
заучивая высокопарные фразы, являющиеся плодом му¬
чительных усилий бездарного автора. Каждый из нас —
автор собственной роли, которую создает прямо на сцене.
Мы импровизаторы старой благородной итальянской
школы.
275

— Именно так я и предположил, — сказал Андре-
Луи, — когда увидел, как вы репетируете свои импрови¬
зации.
Панталоне нахмурился.
— Я заметил, сударь, что ваше остроумие имеет едкий,
чтобы не сказать язвительный привкус, и это очень
хорошо. Полагаю, что именно подобный юмор подходит
к вашему выражению лица, однако он может завести вас
не туда, как и случилось на этот раз. Репетиция — случай
исключительный — понадобилась из-за того, что наш Ле¬
андр недостаточно владеет актерским мастерством. Мы
пытаемся обучить его искусству, которое ему необходимо
и которым — увы — не наделила его природа. Если же
и это не поможет... Впрочем, мы любим нашего Леандра,
несмотря на все его недостатки. Позвольте познакомить
вас с труппой.
И Панталоне стал представлять свою труппу. Он указал
на долговязого и добродушного Родомона, которого Анд¬
ре-Луи уже знал.
— Поскольку Родомон наделен длинными руками и
ногами и крючковатым носом, он играет в наших пьесах
Капитана33, — объяснил Панталоне. — У него отменные
легкие — вы бы только послушали, как он вопит. Сначала
мы называли его Спавенто, или Эпуванте, но это имя
недостойно такого великого артиста. Никогда еще с тех
пор, как великолепный Мондор изумил мир, подобный
хвастун не появлялся на подмостках сцены. Итак, мы
присвоили ему имя Родомон, которое прославил Мондор.
И даю слово как актер и благородный человек — мы не
ошиблись в выборе.
Ужасный Родомон, смущенный такрм обилием похвал,
покраснел, как школьница, под серьезным испытующим
взглядом Андре-Луи.
— Следующий — Скарамуш, которого вы также уже
знаете. Иногда он Скапен, а иногда — Ковиелло, но чаще
всего — Скарамуш, и уж поверьте мне, для этой роли он
подходит больше всего — я бы даже сказал, слишком
подходит. Потому что он Скарамуш не только на сцене,
но и в жизни. Он умеет хитро вести интригу и стравливать
людей, притом держится с вызывающим нахальством,
когда уверен, что ему не отплатят той же монетой. Но
я по натуре снисходителен и люблю все человечество.
— Как сказал священник, целуя служанку, — огрыз¬
нулся Скарамуш и снова принялся за еду.
— Как видите, он, подобно вам, наделен острым
276

языком, — сказал Панталоне и продолжил: — А вот этот
ухмыляющийся мошенник с деревенской физиономией и
шишкой на носу — конечно же, Пьеро. Кем же еще ему
быть?
— Я бы гораздо лучше сыграл влюбленного, — сказал
сельский херувим.
— Заблуждение, свойственное Пьеро, — пренебрежи¬
тельно заметил Панталоне. — Вот тот грузный насуплен¬
ный грешник, аппетит которого с годами все возрастает, —
Полишинель. Как видите, природа создала каждого для
той роли, которую он играет. А проворный веснушчатый
нахал — Арлекин. Он не похож на вашего, усыпанного
блестками, в которого упадок современного театра пре¬
вратил первенца Момуса, — нет, это настоящий дзани
комедии дель арте, оборванный, весь в заплатах, наглый,
трусливый и мерзкий буффон.
— Как видите, природа создала каждого из нас для
той роли, которую он играет, — передразнил Арлекин
главу труппы.
— Внешне, мой друг, только внешне, иначе мы бы
так не мучились, обучая красивого Леандра роли Влюб¬
ленного. А вот Паскарьель, играющий лекарей, нотариу¬
сов, лакеев. Он добродушный услужливый малый; к тому
же прекрасный повар. И наконец, я сам — отец труппы
и Панталоне. Играю, как мне и положено, благородных
отцов. Правда, порой я — обманутый муж, а иногда —
невежественный, самонадеянный доктор. Чаще всего я
зовусь Панталоне, хотя у меня единственного есть
настоящее имя. Это имя — Бине, сударь.
А теперь — наши дамы. Первая по старшинству —
Мадам. — Он махнул большой рукой в сторону полной
блондинки лет сорЬка пяти, которая сидела на нижней
ступеньке фургона. — Это наша Дуэнья, или Мать, или
Кормилица — в зависимости от сюжета пьесы. Ее назы¬
вают очень просто и по-королевски — Мадам. Если у нее
и было имя вне сцены, она давно позабыла его, да так
оно, пожалуй, и лучше. Затем обратите внимание на эту
дерзкую негодницу с вздернутым носом и большим ртом —
разумеется, это наша субретка Коломбина. И наконец,
моя дочь Юшмена, играющая Возлюбленную, — подобный
талант можно встретить разве что в «Комеди Франсез»34.
Кстати, у нее настолько дурной вкус, что она стремится
поступить в этот театр.
Красивая Климена — а она действительно была краси¬
ва — встряхнула каштановыми локонами и рассмеялась,
277

взглянув на Андре-Луи. Глаза у нее, как он теперь
разглядел, были не синие, а карие.
— Не верьте ему, сударь. Я предпочитаю быть коро¬
левой в нашей труппе, а не служанкой в Париже.
— Мадемуазель, — весьма торжественно изрек Андре-
Луи, — сможет быть королевой всюду, где ей угодно будет
царствовать.
Единственным ответом был застенчивый, но в то же
время обольстительный взгляд из-под трепещущих ресниц.
Отец Климены засмеялся, обратившись к миловидному
молодому человеку, который играл Влюбленного:
— Слышишь, Леандр? Тебе следует упражняться в
красноречии такого рода.
Леандр томно поднял брови.
— В самом деле? — промолвил он и пожал плечами. —
Да ведь это простая банальность.
Андре-Луи одобрительно рассмеялся.
— У господина Леандра более живой ум, чем вам
кажется. Как тонко он заметил, что назвать мадемуазель
Климену королевой — банальность.
В разговор вступили остальные, и скоро Андре-Луи
был уже в курсе всех дел странствующих комедиантов.
Они направляются в Гишен, надеясь подработать на
ярмарке, которая должна открыться в следующий поне¬
дельник. В субботу в полдень они триумфально вступят
в город и, соорудив сцену на старом рынке, в тот же
вечер сыграют первое представление по новому сценарию
господина Бине. Деревенские зрители просто рот разинут
от спектакля. Тут господин Бине тяжело вздохнул и
обратился к смуглому пожилому Полишинелю, который,
насупившись, сидел слева от него:
— Да, нам будет не хватать Фелисьена. Ума не
приложу, что мы будем без него делать.
— Ну, что-нибудь придумаем, — проговорил Полиши¬
нель с набитым ртом.
— Ты всегда так говоришь, так как знаешь, что тебе,
конечно, не придется придумывать.
— Его нетрудно заменить, — сказал Арлекин.
— Разумеется, если бы мы были в городе. Но где же
нам взять парня даже таких средних способностей как у
Фелисьена, среди селян Бретани? — Господин Бине по¬
вернулся к Андре-Луи. — Он был нашим бутафором,
машинистом сцены, плотником, билетером, а иногда играл
на сцене.
278

— Роль Фигаро, полагаю, — сказал Андре-Луи, вызвав
смех.
— Значит, вы знакомы с Бомарше! — Бине с живым
интересом взглянул на молодого человека.
— Мне кажется, он довольно известен.
— Да, конечно, — в Париже. Но я бы никогда не
поверил, что его слава докатилась до глухих уголков
Бретани.
— Я провел несколько лет в Париже — в Коллеже
Людовика Великого. Там и познакомился с произведени¬
ями Бомарше.
— Опасный человек, — нравоучительно сказал Пол¬
ишинель.
‘ — Да, тут ты прав, — согласился Панталоне. —
Умен — этого я у него не отнимаю. Но у Бомарше
зловредный ум, виновный в распространении пагубный
новых идей. Я думаю, что подобных авторов следует
запрещать,
— Господин де Латур д’Азир, вероятно, согласился бы
с вами — тот самый, которому стоит только повелеть —
и общинная земля превратится в его собственность. —
Андре-Луи осушил кружку, наполненную дешевым вином,
которое пили актеры.
Его замечание могло бы вызвать дальнейший спор,
если бы не напомнило господину Бине, на каких условиях
они здесь задержались, а также о том, что уже прошло
более получаса. Он моментально вскочил на ноги, с
живостью, неожиданной для такого тучного человека, и
принялся отдавать команды, как маршал на поле битвы.
— Живей, живей, ребята! Мы что, так и будем здесь
рассиживаться и обжираться весь день? Время летит, и
если мы хотим войти в Гишен в полдень, надо еще
сделать массу дел. Давайте-ка, одевайтесь! Мы снимемся
отсюда через двадцать минут. Дамы, за дело! Идите к
себе в фаэтон и постарайтесь навести красоту. Скоро на
вас будет смотреть весь Гишен, и от того впечатления,
которое произведет ваша наружность сегодня, зависит,
что мы будем есть завтра. В путь! В путь!
Привыкнув беспрекословно повиноваться этому дикта¬
тору, все засуетились. Вытащили корзины и коробки и
уложили в них деревянные тарелки и остатки скудного
пиршества. Через минуту на лугу не осталось никаких
следов лагеря, и дамы удалились в фаэтон. Мужчины
же забирались в фургон, коща Бине повернулся к
Андре-Луи.
279

— Здесь мы расстанемся, сударь, — сказал он театраль¬
но, — ваши должники и друзья, обогащенные знакомством
с вами. — Он протянул пухлую руку.
Андре-Луи задержал ее в своих. Последние несколько
минут он лихорадочно размышлял. Когда он вспомнил,
как спрятался среди актеров от своих преследователей,
его осенило, что ему не найти лучшего места, чтобы
укрыться, пока его не перестанут искать.
— Сударь, — сказал он, — это я ваш должник. Не
каждый день выпадает счастье сидеть в кругу таких
прославленных и очаровательных артистов.
Маленькие глазки Бине впились в молодого человека.
Он обнаружил не иронию, а лишь искренность и чисто¬
сердечие.
— Я неохотно покидаю вас, — продолжал Андре-
Луи. — Тем более неохотно, что не вижу абсолютно
никакой необходимости расставаться.
— Как так? — промолвил Бине, нахмурившись и мед¬
ленно убирая руку, которую молодой человек задержал
дольше, чем следовало.
— А вот как. Вы можете считать меня кем-то вроде
рыцаря печального образа в поисках приключений, в
настоящий момент не имеющего определенной цели в
жизни. Ничего удивительного, что первое знакомство с
вами и вашей выдающейся труппой вызывает у меня
желание узнать вас поближе. Что касается вас, то,
насколько я понял, вам нужен кто-нибудь взамен вашего
Фигаро — кажется, его имя Фелисьен. Может быть, с
моей стороны самонадеянно предполагать, что я смогу
справиться с обязанностями столь разнообразными и
сложными...
— Вы снова язвите, мой друг, — перебил Бине. — Если
же вы настроены серьезно, — добавил он медленно и
задумчиво, прищурив маленькие глазки, — мы могли бы
обсудить предложение, которое вы, по-видимому, хотите
сделать.
— Если вы принимаете меня, то принимаете цели¬
ком — такого, как есть. Что же касается моего юмора,
который вам не по вкусу, вы могли бы извлечь из него
выгоду.
— Каким образом?
— Разными способами. Например, я мог бы обучать
Леандра объясняться в любви.
Панталоне расхохотался.
280

— А вы уверены в своих силах и не страдаете от
излишней скромности.
— Следовательно, я обладаю главным качеством, не¬
обходимым актеру.
— Вы умеет играть?
— Полагаю, что да — при случае, — ответил Андре-
Луи, вспомнив свое выступление в Ренне и Нанте.
«Интересно, — подумал он, — удалось ли Панталоне хоть
раз за всю театральную карьеру так же взволновать толпу
своими импровизациями».
Господин Бине размышлял.
— Много ли вы знаете о театре?
— Все.
— Я же говорил, что скромность вряд ли помешает
вам сделать карьеру.
— Судите сами. Я знаю произведения Бомарше, Эг-
лантина, Мерсье, Шенье35 и многих других наших совре¬
менников. Кроме того, я, конечно, читал Мольера, Расина,
Корнеля36 и многих менее крупных французских писате¬
лей. Из иностранных авторов я хорошо знаком с Гоцци,
Гольдони, Гварини, Биббиеной, Макиавелли, Секки, Тас¬
со, Ариосто и Федини37. А из античных авторов я знаю
почти всего Еврипида, Аристотеля, Теренция, Плавта38...
— Довольно!
— Но до конца списка еще далеко, — сообщил Андре-
Луи.
— Оставим остальных до следующего раза. Боже мой,
что же могло вас заставить прочесть столько драматур¬
гов?
— По мере своих скромных сил я изучаю человека,
а несколько лет назад сделал открытие, что лучше всего
это можно сделать, изучая размышления о нем, написан¬
ные для театра.
— Это весьма оригинальное и глубокое открытие, —
заметил Панталоне вполне серьезно. — Подобная мысль
никогда не приходила мне в голову, а ведь она верна.
Мне ясно, что вы способный человек, — стало ясно, как
только я вас увидел, а я разбираюсь в людях. Мой ум
так обременен тысячью мелких дел, что не всегда готов
к такой работе. Как вы думаете, смогли бы вы при случае
помочь мне подготовить сценарий?
— Абсолютно уверен.
— М-да. Я тоже в этом не сомневаюсь. С обязанно¬
стями Фелисьена вы скоро познакомитесь. Ну что ж, если
281

желаете, можете поехать с нами. Полагаю, вам понадо¬
бится жалованье?
— Ну, если так принято.
— Что бы вы сказали о десяти ливрах в месяц?
— Я бы сказал, что это далеко не сокровища Перу.
— Я бы мог дать пятнадцать, — неохотно сказал Би¬
не, — но сейчас плохие времена.
— Ручаюсь, что изменю их для вас в лучшую сторону.
— Не сомневаюсь, что вы в этом уверены. Итак, мы
поняли друг друга?
— Вполне, — сухо сказал Андре-Луи и таким образом
оказался на службе у Мельпомены.
Глава III
МУЗА КОМЕДИИ
Если вступление труппы в городок Гишен и не было
в точности таким триумфальным, как это представ¬
лял Бине, по крайней мере оно было достаточно впечат¬
ляющим и оглушительным, чтобы селяне разинули рот.
Комедианты казались им причудливыми существами из
другого мира — да так оно и было. Впереди ехал фаэтон,
запряженный двумя фламандскими лошадьми, который
скрипел и издавал стоны. Правил им сам Панталоне,
огромный и тучный Панталоне, затянутый в красный
костюм, на который он надел длинную женскую ночную
сорочку коричневого цвета. На козлах рядом с ним восседал
Пьеро, в белом балахоне с длинными рукавами, в широких
белых штанах и черной шапочке. Лицо его было набелено
мукой. В руках Пьеро была труба, и он извлекал из нее
ужасающие звуки.
На крыше экипажа ехали Полишинель, Скарамуш,
Арлекин и Паскарьель. Полишинель, в черном камзоле,
покрой которого был в моде лет сто тому назад, с горбами
спереди и сзади, с белыми брыжами и в черной маске,
скрывающей верхнюю часть лица, стоял, широко расставив
ноги, чтобы не свалиться, и торжественно и яростно
колотил в барабан. Трое других сидели по углам крыши,
свесив ноги. Скарамуш, весь в черном по испанской моде
семнадцатого века, с наклеенными усами, бренчал на
гитаре, которая издавала нестройные звуки. Арлекин, в
оборванной одежде, покрытый заплатами всех цветов
282

радуги, в кожаном поясе и с деревянной шпагой, время
от времени ударял в тарелки. Верхняя часть его лица
была вымазана сажей. Паскарьель, одетый лекарем, — в
шапочке и белом переднике, — веселил зрителей, демон¬
стрируя огромный клистир, который, выпуская воздух,
издавал жалобный писк.
В самом экипаже сидели три дамы, составлявшие
женский персонал труппы. Они выглядывали в окошки и
обменивались остротами с горожанами. Климена, Влюб¬
ленная, одетая в красивый атлас, затканный цветами, в
тыквообразном парике, скрывавшем ее собственные локо¬
ны, выглядела настоящей, светской дамой, так что стано¬
вилось непонятно, как она попала в эту странную
компанию. Мадам в роли «благородной матери» тоже была
одета с роскошью, правда, столь нарочитой, что это
вызывало смех. Ее прическа представляла собой чудовищ¬
ное сооружение, украшенное цветами и маленькими
страусовыми перьями. Лицом к ним и спиной к лошади
сидела притворно застенчивая Коломбина в платье в
зеленую и синюю полоску и в белом муслиновом чепце
молочницы.
Старый фаэтон, в свои лучшие дни, быть может,
возивший какого-нибудь прелата, просто чудом не разва¬
ливался и лишь стонал под тяжкой для него ношей из
разношерстной компании.
За фаэтоном следовал фургон, впереди которого шес¬
твовал длинный, тощий Родомон, с лицом, вымазанным
красной краской, нацепивший для пущего устрашения
грозные усищи. На голове у него была широкая фетровая
шляпа с грязным пером, на ногах — высокие сапоги.
Зычным голосом он изрыгал угрозы, суля всем встречным
кровавую расправу, от которой кровь стыла в жилах. На
крыше фургона сидел один Леандр. Он был в голубом
атласном костюме с кружевными гофрированными ман¬
жетами и в красных туфлях на каблуках. Волосы
напудрены, на лице мушка, в руках — лорнет. На боку
маленькая шпага. Леандр выглядел настоящим придворным
и был очень привлекателен. Женщины Гишена кокетливо
строили ему глазки, а он принимал это как естественную
дань своей красоте и отвечал им тем же. Подобно
Климене, он выглядел чужим в этом компании разбой¬
ников.
Шествие замыкал Андре-Луи, который вел двух ослов,
тащивших повозку с реквизитом. Он наклеил себе фаль¬
шивый нос, чтобы не быть узнанным. Больше он ничего
283

не изменил в своей внешности, даже не переоделся.
Андре-Луи устало плелся рядом с ослами, и никто не
обращал на него ни малейшего внимания, что вполне его
устраивало.
Время от времени труппа останавливалась, какофония
сразу смолкала, и Полишинель громовым голосом объяв¬
лял, что сегодня вечером в пять часов на старом рынке
знаменитая труппа импровизаторов господина Бине сыг¬
рает новую комедию в четырех актах под названием
«Бессердечный отец».
Наконец они прибыли на старый рынок, занимавший
цокольный этаж ратуши. Рынок, был открыт четырем
ветрам: с обоих фасадов у него было по две арки, а по
торцам — по одной. Почти все они были забиты досками.
Через две назаконченные арки публика будет входить в
театр, а городские оборвыши и скряги, которым жаль
истратить несколько су на билеты, смогут воспользоваться
ими, чтобы хоть одним глазком взглянуть на представ¬
ление.
Никогда в жизни Андре-Луи, не привыкший к физи¬
ческому труду, не трудился так, как в этот день. Надо
было соорудить и подготовить сцену в конце рыночного
зала. Он начал понимать, какой ценой достанутся ему
пятнадцать ливров в месяц. Сняв пышные наряды,
Родомон и Леандр помогали Андре-Луи плотничать. Они
работали вчетвером — точнее, втроем, так как Панталоне
только выкрикивал распоряжения. Примерно через полчаса
остальные четверо актеров, пообедавших вместе с дамами,
сменили Андре-Луи с товарищами, и те, в свою очередь,
пошли обедать. Полишинель остался за главного.
Перейдя площадь, Андре-Луи с актерами подошли к
маленькой гостинице, где они уже успели поселиться. В
узком коридоре он лицом к лицу столкнулся с Клименой,
которая, сбросив роскошное оперенье, переоделась в свое
обычное платье.
— Ну что, понравилось? — развязно спросила она.
Он взглянул ей прямо в глаза.
— А я рассчитываю на вознаграждение, — ответил он
своим странным холодным тоном. Когда он так говорил,
трудно было понять, что он при этом думает.
Она нахмурилась.
— Вам... вам уже понадобилось вознаграждение!
— Клянусь честью, оно-то и привлекло меня с самого
начала.
Они были совсем одни, так как остальные ушли в
284

приготовленную для труппы комнату, где был накрыт
стол. Андре-Луи внезапно остро ощутил ее очарование,
а поскольку, основательно изучив Мужчину, он ровным
счетом ничего не смыслил в Женщине, то ему и в голову
не пришло, что это сама Климена воздействует на него,
тонко и неуловимо.
— Что же это за вознаграждение? — спросила она его
с самым невинным видом.
— Пятнадцать ливров в месяц, — отрывисто ответил
он, с трудом удерживаясь на самом краю пропасти.
С минуту она озадаченно смотрела на него, совершенно
сбитая с толку, затем пришла в себя.
— А в придачу к пятнадцати ливрам — полный пан¬
сион, — сказала она. — Не забудьте и его принять в
расчет. Мне кажется, про пансион вы совсем забыли, и
ваш обед остынет. Пойдемте!
— Вы еще не обедали? — воскликнул он, и ей послы¬
шалась взволнованная нотка в его голосе.
— Не обедала, — ответила она через плечо. — Я ждала.
— Чего? — спросил он с надеждой, простодушно под¬
ставив себя под удар.
— Вот дурень! Ну ясное дело — мне же надо было
переодеться, — грубо ответила она. Заманив его в ловуш¬
ку, она не могла отказать себе в удовольствии поизде¬
ваться. Но он был из тех, кто отвечает ударом на удар.
— Хорошие манеры вы оставили наверху вместе с
нарядом светской дамы. Понятно.
Она густо покраснела.
— Вы дерзки, — ответила она, запинаясь.
— Мне часто говорят об этом, но я не верю. —
Андре-Луи распахнул перед Клименой дверь и, отвесив
весьма изысканный поклон, который произвел на нее
сильное впечатление (хотя он просто скопировал у Флери39
из «Комеди Франсез», где Андре-Луи часто бывал в дни
учебы в Коллеже Святого Людовика), жестом пригласил
ее войти. — После вас, мадемуазель. — Для большей вы¬
разительности он умышленно разделил последнее слово
на две части.
— Благодарю вас, сударь, — ответила она ледяным
тоном, в котором слышалась насмешка — правда, едва
заметная, ибо молодой человек был просто очарователен.
Ни разу за весь обед она не обратиласть к Андре-Луи,
зато, вопреки обыкновению, уделила все свое внимание
вздыхавшему по ней Леандру. Бедняга плохо играл роль
285

ее возлюбленного на сцене, поскольку страстно мечтал
сыграть ее в жизни.
Не обращая внимания на поведение Климены, Андре-
Луи с большим аппетитом поглощал селедку с черным
хлебом. Трапеза была скудная, как у всех бедняков в ту
голодную зиму. Поскольку он связал свою судьбу с
труппой, дела которой были далеки от процветания, ему
следовало философски относиться к неизбежным невзго¬
дам.
— У вас есть имя? — спросил его Бине, когда в беседе
за столом возникла пауза.
— Думаю, что есть, — ответил Андре-Луи. — Я пола¬
гаю, это имя — Парвиссимус.
— Парвиссимус? — переспросил Бине. — Это фамилия?
— В труппе, где только руководитель пользуется
привилегией иметь фамилию, ее не пристало иметь
последнему члену. Итак, самое подходящее для меня
имя — Парвиссимус, или Самый последний.
Шутка позабавила Бине. Определенно, им надо вместе
заняться сценариями.
— Я бы предпочел это плотницким работам, —
произнес Андре-Луи. Однако в тот день ему снова
пришлось трудиться в поте лица до четырех часов.
Наконец тиран Бине заявил, что удовлетворен сделанным,
и вместе с Андре-Луи занялся освещением, используя для
этого сальные свечи и лампы, наполненные рыбьим жиром.
В пять часов раздались три удара, поднялся занавес
и начался спектакль «Бессердечный отец».
Среди обязанностей, унаследованных Андре-Луи от
исчезнувшего Фелисьена, были и обязанности билетера.
Одетый в костюм Полишинеля, с картонным носом, он
впускал публику. Это переодевание устраивало и его, и
господина Бине, который, на всякий случай припрятав
одежду Андре-Луи, теперь был спокоен, что новичок не
удерет с выручкой от сборов. Что до Андре-Луи, то он,
не питая иллюзий относительно истинной цели Панталоне,
охотно согласился переодеться, ибо таким образом был
гарантирован от того, что его узнает какой-либо знакомый,
случайно оказавшийся в Гишене.
Представление оставило немногочисленную публику
совершенно равнодушной. На скамейках, поставленных в
передней части зала, перед сценой, разместилось двадцать
семь человек. Билеты на одиннадцать мест стоили двадцать
су40, остальные шестнадцать были по двенадцать су. За
скамейками стояло еще около тридцати зрителей — эти
286

места были по шесть су. Итак, сборы составили примерно
два луидора десять ливров и два су. Заплатив за наем
помещения рынка и освещение, а также расплатившись
в гостинице по счету, господин Бине располагал не
особенно крупной суммой, а надо было еще раздать
жалованье актерам. Ничего удивительного, что добродушия
господина в тот вечер несколько поубавилось.
— Ну, что вы думаете о спектакле? — спросил он
Андре-Луи, когда они возвращались в гостиницу после
представления.
— Я допускаю возможность, что вряд ли он мог быть
хуже, — ответил тот.
В полном изумлении господин Бине замедлил шаг и,
повернувшись, взглянул на своего спутника.
— Гм! — хмыкнул он. — Тысяча чертей! Однако вы
откровенны.
— Да, подобная добродетель не слишком-то популярна
у дураков.
— Ну, я-то не дурак, — сказал Бине.
— Потому-то я и откровенен с вами. Я делаю
вам комплимент, предполагая, что вы умны, господин
Бине.
— О, в самом деле? Да кто вы такой, черт подери,
чтобы что-либо предполагать? Вы дерзки, сударь. —
После этих слов он умолк, занявшись невеселыми подс¬
четами.
Однако полчаса спустя, за ужином, он вернулся к
прерванной беседе.
— Новичок, превосходный господин Парвиссимус, имел
наглость заявить мне, что допускает возможность, что
наша комедия могла быть хуже, но исключает такую
вероятность. — И он раздул большие красные щеки,
приглашая посмеяться над глупым критиком.
— Да, нехорошо, — как всегда, сардонически отозвался
Полишинель. Высказывая свое мнение, он бывал смел,
как Радамант41. — Но несравненно хуже, что публика
имела наглость придерживаться того же мнения.
— Толпа невежественных олухов, — усмехнулся Ле¬
андр, вскинув красивую голову.
— Ты не прав, — возразил Арлекин. — Не забывай —
ты рожден для любви, мой дорогой, а «е для критики.
Леандр, который, судя по всему, не хватал звезд с
неба, презрительно взглянул на маленького человечка
сверху вниз.
— А ты сам, для чего рожден ты? — осведомился он.
287

— Этого никто не знает, — последовало искреннее
признание. — Да и вообще дело темное. И вот так у
многих из нас, уж поверь.
— Но почему, — прервал его господин Бине, — почему
ты говоришь, что Леандр не прав?
— В общем, потому, что он всегда не прав. В частности,
потому, что я считаю публику Гишена слишком взыска¬
тельной для «Бессердечного отца».
— Вы бы выразили свою мысль удачнее, — вмешался
Андре-Луи, из-за которого начался спор, — если бы ска¬
зали, что «Бессердечный отец» слишком невзыскателен
для публики Гишена.
— Ну а в чем тут разница? — спросил Леандр.
— Дело не в разнице. Я просто предложил более
удачную форму изложения вопроса.
— Мсье изощряется в остроумии, — усмехнулся гос¬
подин Бине.
— Почему более удачную? — поинтересовался Арлекин.
— Потому, что легче довести «Бессердечного отца» до
уровня взыскательной гишенской публики, нежели гишен-
скую публику — до уровня невзыскательного «Бессердеч¬
ного отца».
— Дайте-ка мне это обмозговать, — простонал Поли¬
шинель, схватившись за голову.
Но тут Климена, сидевшая на другом конце стола
между Коломбиной и Мадам, бросила вызов Андре-Луи.
— Вы бы переделали эту комедию, не так ли, господин
Парвиссимус? — воскликнула она.
Он повернулся к ней, чтобы парировать ехидный выпад.
— Я бы посоветовал ее изменить, — поправил он.
— А как бы вы ее изменили, сударь?
— Я? О, к лучшему.
—: Ну, разумеется! — произнесла она елейно-сар¬
кастическим тоном. — А что бы вы сделали?
— Да, расскажите нам, — заорал господин Бине и
добавил: — Тишина, прошу вас, дамы и господа. Послу¬
шаем господина Парвиссимуса.
Андре-Луи перевел взгляд с отца на дочь и улыбнулся.
— Черт возьми! — сказал он. — Я оказался между
дубинкой и кинжалом. Мне повезет, если я останусь в
живых. Ну что же, раз вы приперли меня к стенке,
расскажу, что бы я сделал. Я бы вернулся к оригиналу
и использовал его еще шире.
— К оригиналу? — воскликнул автор — господин Бине.
288

— Кажется, пьеса называется «Господин де Пурсоньяк»,
а написана она Мольером.
Кто-то хихикнул, но, конечно, не господин Бине. Он
был задет за живое, а взгляд маленьких глазок выдавал,
что он далеко не так добродушен, как кажется.
— Вы обвиняете меня в плагиате, — вымолвил он
наконец, — в краже идей у Мольера?
— Но ведь есть и другая возможность, — невозмутимо
ответил Андре-Луи. — Два великих таланта могут не¬
зависимо друг от друга прийти к одному результату.
С минуту господин Бине внимательно изучал молодого
человека. У того было любезное и непроницаемое выра¬
жение лица, и господин Бине решил загнать его в угол.
— Значит, вы не хотите сказать, что я взял пьесу у
Мольера?
— Нет, но я советую вам это сделать, сударь, —
последовал странный ответ.
Господин Бине был шокирован.
— Вы советуете мне это сделать! Вы советуете мне,
Антуану Бине, в моем возрасте стать вором!
— Он ведет себя возмутительно, — заявила Климена с
негодованием.
— Возмутительно — вот именно! Благодарю вас, моя
дорогая. Вы советуете мне заняться самым позорным
воровством, которое только можно себе представить, —
воровство идей! Я не такой негодяй, каким вы меня
считаете, сударь, и не собираюсь держать в своей труппе
человека, который осмеливается предлагать мне стать
негодяем.
Он очень разозлился. Голос его гремел на всю
маленькую комнату, а притихшие актеры с испугом
глядели на Андре-Луи — единственного, на кого этот
взрыв праведного гнева не произвел ровно никакого
впечатления.
— Сударь, отдаете ли вы себе отчет в том, что
оскорбляете память великого человека? — спросил Андре-
Луи очень спокойно.
— Что? — не понял Бине.
Андре-Луи принялся излагать свои софизмы.
— Вы оскорбляете память Мольера, когда заявляете,
что то, что он всегда делал не задумываясь, — низость.
Не думаете же вы, в самом деле, что истории, которые
он рассказывал в своих пьесах, никогда не рассказывались
до него. Они были взяты у итальянских авторов, а уж
откуда те их взяли, одному Богу известно. Мольер взял
Ю р. Сабатини, т. 7
289

старые истории и пересказал их по-сваему. Именно это
я предлагаю вам сделать. Ваша труппа — труппа
импровизаторов, вы сочиняете диалоги по ходу действия,
а Мольер никогда даже и не пытался сделать что-нибудь
подобное. Вы можете, если вам угодно, обратиться прямо
к Боккаччо или Саккетти42 — хотя, по-моему, это было
бы чрезмерной щепетильностью.
Итак, Андре-Луи одержал полную победу. Вы видите,
с каким искусством умел он доказать, что черное — это
белое. Он произвел сильное впечатление на труппу,
особенно на господина Бине, который отступил в полном
боевом порядке.
— Итак, вы думаете, — сказал он, заключая бурный
спор, — что фабула нашего «Бессердечного отца» могла
бы выиграть, если полистать «Господина де Пурсоньяка»?
Поразмыслив, я признаю, что между ними, возможно, и
есть некоторое поверхностное сходство.
— Да, я совершенно уверен, что это следует сделать —
только с умом. Со времен Мольера многое изменилось, —
ответил Андре-Луи.
Следствием спора явилось то, что вскоре Бине уда¬
лился, прихватив с собой Андре-Луи. Эта парочка засиде¬
лась в ту ночь допоздна и была неразлучна все воскресное
утро.
После обеда господин Бине прочитал собравшейся
труппе новый вариант «Бессердечного отца», которого по
совету господина Парвиссимуса он переделал, не пожалев
сил. Еще до начала чтения труппа догадывалась, кто
настоящий автор этого варианта, когда же сценарий был
дочитан, не оставалось никаких сомнений на этот счет.
В пьесе появилась живость, развитие действия держало
в напряжении публику. Более того — те, кто знал Моль¬
ера, поняли, что сценарий вовсе не приблизился к
оригиналу, а еще больш'е отошел от него. Заглавная роль,
взятая из пьесы Мольера, стала второстепенной, к велико¬
му неудовольствию Полишинеля, которому она досталась.
Однако все другие роли стали значительнее, только у
Леандра она осталась без изменений. Двумя главными
персонажами стали теперь Скарамуш, ведущий интригу
в духе Сбригантини, и Панталоне-отец. Имелось также
комическая роль для Родомона — крикливый забияка,
нанятый Полишинелем, чтобы искрошить Леандра на
мелкие кусочки. Поскольку Скарамуш вышел на первый
план, пьеса получила теперь другое название «Фигаро-
Скарамуш».
290

Название было изменено не без сопротивления со
стороны господина Бине. Но его подавил неумолимый
соавтор, который фактически был единственным автором.
Наконец-то Андре-Луи смог использовать свою завидную
начитанность — правда, без зазрения совести, зато с
выгодой для себя.
— Вы должны идти в ногу со временем, господин Бине.
Сегодня весь Париж в восторге от Бомарше, а его Фигаро
известен всему миру. Давайте-ка воспользуемся его сла¬
вой, чтобы привлечь публику. Поэтому мы наденем плащ
Фигаро на какой-нибудь персонаж и объявим об этом в
нашем названии.
— Но поскольку я глава труппы... — неуверенно начал
господин Бине.
— Если вы не в состоянии понять, в чем заключается
ваша выгода, вы скоро останетесь главой без туловища.
А кому она тоща ну^на? Можем ли мы накинуть плащ
Фигаро на плечи Панталоне? Вот видите, вы смеетесь
над такой нелепой идеей. Подходящий кандидат для плаща
Фигаро — Скарамуш — ведь это его брат-близнец.
Самолюбивый Бине, укрощаемый подобным обра¬
зом, уступил, утешаясь мыслью, что ели он вообще
что-либо смыслит в театре, то за свои пятнадцать
ливров в ближайшее время получит ту же цифру, но в
луидорах.
Прием, оказанный труппой «Фигаро-Скарамушу», ут¬
вердил его в этом мнении. Один Полишинель, раздоса¬
дованный исчезновением половины своей роли, заявил,
что сценарий дурацкий.
— Ты назвал мое произведение дурацким, не так
ли? — с угрозой в голосе спросил его господин Бине.
— Ваше произведение? — переспросил Полишинель и
добавил с издевкой: — Ах, простатите, я и не понял, что
вы — автор.
— Так заруби это себе на носу сейчас.
— Что до авторства, то вы работали в весьма тесном
содружестве с господином Парвиссимусом, — дерзко на¬
мекнул Полишинель.
— А если и так? Что ты имеешь в виду?
— Разумеется, то, что он всеща лишь очинял вам
перья.
— Я тебе уши очиню, если ты не перестанешь
дерзить, — заорал взбешенный Бине.
Полишинель немедленно встал и потянулся.
— Тысяча чертей! — сказал он. — Если Панталоне
ю*
291

вздумалось играть Родомона, я, пожалуй, пойду. Он не
так уж забавен в этой роли. — И Полишинель удалился
с важным видом, прежде чем господин Бине вновь обрел
дар речи.
Глава IV
ГОСПОДИН ПАРВИССИМУС УХОДИТ
В четыре часа дня в понедельник поднялся занавес
и началось представление «Фигаро-Скарамуш».
Публика заполнила три четверти рыночного зала. Господин
Бине отнес такой наплыв за счет ярмарки и великолепного
шествия труппы по улицам Гишена в самое оживленное
время дня, а Андре-Луи — исключительно за счет названия
пьесы. Имя Фигаро привлекло буржуа, которые заняли
более половины мест по двадцать су и три четверти мест
по двенадцать су. В этот раз они клюнули на приманку,
а дальнейшее уже зависело от того, как сыграет труппа
пьесу, над которой он трудился во славу Бине. В
достоинствах самого сценария он не сомневался, ибо черпал
материал у самих авторов, беря у них самое лучшее, —
что было, как он заявил, только справедливо по отношению
к ним.
Труппа превзошла себя. Публика с интересом следила
за хитрой интригой, которую плел Скарамуш, восхищалась
красотой и свежестью Климены, была почти до слез
тронута жесткой судьбой, которая на протяжении четырех
долгих актов не давала ей броситься в объятия юного
Леандра, изнывающего от любви, ревела от восторга при
посрамлении Панталоне, бурно веселилась от буффонад
и веселого лакея Арлекина и от неестественной походки
и свирепого рычания трусливого Родомона.
Успех труппы Бине в Гишене был обеспечен. В тот
вечер актеры угощались бургундским вином за счет
господина Бине. Сборы достигли суммы восемь луидоров —
за всю карьеру господина Бине дела не шли так хорошо.
Он был очень доволен и даже признал заслуги господина
Парвиссимуса, в какой-то мере способствовавшие успеху.
— Его предложение было весьма ценным, — осторожно
сказал он, боясь преувеличить заслуги соавтора, — и я
сразу понял это.
— Не забудьте и его умения очинять перья, — провор¬
292

чал Полишинель. — Самое главное — иметь при себе че¬
ловека, который хорошо очиняет перья. Я непременно
учту это, когда стану автором.
Но даже насмешки не могли вывести господина Бине
из состояния эйфории.
Во вторник представление прошло с таким же успехом,
а в финансовом отношении даже еще лучше. Десять луидоров
и семь ливров — эту неслыханную сумму пересчитал после
спектакля билетер Андре-Луи при господине Бине. Никоща
еще господин Бине не зарабатывал столько денег за один
вечер, и уж меньше всего он рассчитывал на неожиданную
удачу в такой маленькой деревушке, как Гишен.
— Да, но сейчас в Гишене ярмарка, — напомнил ему
Андре-Луи. — Сюда съехались для купли-продажи из На¬
нта и Ренна. Завтра последний день ярмарки, так что
народу будет еще больше и мы обязательно увеличим
вечерние сборы.
— Увеличим? Да я буду вполне счастлив, друг мой,
если мы получим столько же.
— Можете не сомневаться в этом, — заверил его Андре-
Луи. — Не выпить ли нам бургундского?
И тут разразилась катастрофа. О начале ее возвестили
глухие удары и стук от падения, кульминацией же был
грохот за дверью, от которого все в тревоге вскочили на
ноги.
Пьеро выбежал за дверь и увидел человека, лежавшего
внизу, у лестницы. Он испускал стоны, следовательно,
был жив. Пьеро подошел и, перевернув его, обнаружил,
что это Скарамуш, который морщился и дергался от боли.
Вся труппа, столпившаяся позади Пьеро, расхохоталась.
— Я всегда говорил, что нам с тобой надо поменяться
ролями! — закричал Арлекин. — Ты же просто блестящий
акробат. Ты что тут делаешь — тренируешься?
— Дурак! — огрызнулся Скарамуш. — Чего ты ржешь,
когда я чуть шею себе не сломал?
— Ты прав. Нам бы надо плакать, что ты ее не
сломал. Ну, старина, вставай. — И он протянул руку.
Скарамуш ухватился за нее, приподнялся с земли и
с воплем повалился обратно.
— Нога! — простонал он.
Бине пробрался сквозь группу актеров, расшвыривая
их направо и налево. До него быстро дошло, в чем дело:
судьба и раньше играла с ним такие шутки.
— Что у тебя с ногой? — угрюмо спросил он.
— Наверное, сломал, — пожаловался Скарамуш.
293

— Сломал? Хм! А ну-ка, вставай. — Он подхватил его
под мышки и поднял.
Скарамуш встал на одну ногу, завывая, а вторая сразу
же подогнулась, и он рухнул бы снова, не поддержи его
Бине. От стенаний Скарамуша у всех звенело в ушах,
Бине же на редкость изобретательно ругался.
— Чего ты ревешь, как бык? Не ори, придурок. Эй,
кто-нибудь, подайте сюда стул.
Принесли стул, и Бине швырнул на него Скарамуша.
— Ну-ка, посмотрим, что у тебя с ногой.
Не обращая внимания на завывания Скарамуша, он
сорвал чулок и туфлю.
— Что с твоей ногой такое? — спросил он, внимательно
приглядываясь. — Я ничего не вижу. — Он схватил пятку
одной рукой, носок — другой и стал вращать поврежден¬
ную стопу. Скарамуш вопил от боли, пока Климена не
остановила Бине, вцепившись в его руку.
— Боже мой, ты совсем бесчувственный! — укорила
она отца. — Парень повредил ногу. Зачем его мучить?
Разве это его вылечит?
— Повредил ногу! — ответил Бине. — Я не вижу тут
ничего особенного, из-за чего стоило бы поднимать столько
шума. Возможно, он ушиб ее.
— Человек с ушибленной ногой так не кричит, —
сказала Мадам через плечо Климены. — Может быть, он
вывихнул ее?
— Этого я и боюсь, — захныкал Скарамуш.
Бине с отвращением сплюнул.
— Отнесите его в постель, — приказал он, — и сходите
за врачом.
Распоряжения были исполнены. Явился врач и, осмот¬
рев пациента, сообщил, что у него нет ничего страшного —
просто при падении он, должно быть, слегка растянул
ногу. Несколько дней покоя, и все будет в порядке.
— Несколько дней! — воскликнул Бине. — Тысяча чер¬
тей! Вы хотите сказать, что он сейчас не сможет ходить?
— Это было бы неблагоразумно — но разве что не¬
сколько шагов.
Господин Бине расплатился с доктором и сел думать.
Он налил себе бургундского, без единого слова залпом
выпил стакан с уставился в пространство.
— Вечно со мной случается что-то в таком духе, —
проворчал он, ни к кому не обращаясь. Все члены труппы
стояли перед ним, разделяя его уныние. — Пора бы мне
знать, что не одно несчастье, так другое произойдет,
294

чтобы все погубить, когда впервые в жизни по-настоящему
повезло. Ну да ладно, все кончено. Завтра собираемся и
едем. И это в лучший ярмарочный день, когда мы на
вершине славы и могли бы выручить целых пятнадцать
луидоров! Не тут-то было — все летит к чертям! Про¬
клятье!
— Вы хотите отменить завтрашнее представление?
Все — и Бине в том числе — повернулись к Андре-Луи.
— А что же нам делать? Играть «Фигаро-Скарамуш»
без Скарамуша? — насмешливо спросил Бине.
— Конечно, нет. — Андре-Луи вышел вперед. — Но
можно ведь иначе распределить роли. Например, у нас
есть прекрасный актер Полишинель.
Полишинель отвесил ему поклон.
— Тронут до слез, — заметил он, как всегда, сардонй-
чески.
— Но у него есть собственная роль, — возразил Бине.
— Маленькая роль, которую мог бы сыграть Паскарь-
ель.
— А кто будет играть Паскарьеля?
— Никто. Мы его уберем. Пьеса не должна пострадать.
— Он предусматривает все. Что за человек! — съязвил
Полишинель.
Но Бине не спешил соглашаться.
— Вы предлагаете, чтобы Полишинель играл Скара¬
муша? — недоверчиво спросил он.
— А почему бы и нет? При его способностях он должен
справиться.
— Вы меня переоцениваете, — вставил Полишинель.
— Играть Скарамуша с такой фигурой? — Бине при¬
поднялся, чтобы ткнуть указующим перстом в сторону
плотного коренастого коротышки Полишинеля.
— За неимением лучшего, — возразил Андре-Луи.
— Тронут столь глубоко, что рыдаю в три ручья. —
На этот раз поклон Полишинеля был просто великоле¬
пен. — Нет, в самом деле, выйду на воздух, чтобы
остыть, — ведь мне столько раз пришлось краснеть.
— Пошел к черту, — напутствовал его Бине.
— Чем дальше, тем лучше. — Полишинель направился
к двери. На пороге он остановился и принял театральную
позу. — Слушай меня, Бине. Вот теперь я не буду играть
Скарамуша ни за что на свете. — И он величественно
удалился.
Андре-Луи пожал плечами, развел руками и вновь
опустил их.
295

— Вы все испортили, — сказал он господину Бине. —
Ну да ладно, хозяин здесь вы, и поскольку вы хотите
уезжать, я полагаю, нам следует заняться сборами.
Он тоже вышел. Господин Бине минуту постоял,
размышляя, и его маленькие глазки стали очень хитрыми.
Он нагнал Андре-Луи в дверях.
— Давайте пройдемся вместе, господин Парвиссимус, —
сказал он очень ласково.
Господин Бине взял Андре-Луи под руку и вывел на
улицу, где все еще царило оживление. Они прошли мимо
палаток, выстроенных на рынке, и спустились с холма к
мосту.
— Вряд ли мы будем завтра укладываться, — наконец
сказал господин Бине. — Нет, завтра вечером мы дадим
новое представление.
— Насколько я знаю, Полишинеля — нет. Вы...
— А я думаю не о Полишинеле...
— О ком же тогда?
— О вас.
— Я польщен, сударь. Что же именно вы обо мне
думаете?
Андре-Луи с трудом выносил слишком льстивый и
вкрадчивый тон Бине.
— Я думаю о вас в роли Скарамуша.
— Фантазия, — сказал Андре-Луи. — Вы, конечно, сме¬
етесь.
— Вы мне говорили, что могли бы играть.
— О, при случае... возможно, маленькую роль...
— Но, сыграв большую роль, вы можете прославиться
за один вечер. Многим ли выпадал подобный шанс?
— Я не стремлюсь к этому, господин Бине. Не сменить
ли нам тему? — У него был ледяной тон еще и потому,
что он почуял в поведении Бине какую-то скрытую угрозу.
— Мы сменим тему, когда это будет угодно мне, —
сказал Бине, обнаруживая стальную хватку, таящуюся
под вкрадчивостью. — Завтра вечером вы будете играть
Скарамуша. У вас гибкий ум, идеальная фигура и едкий
юмор, как раз подходящий для этой роли. Вы должны
иметь большой успех.
— Гораздо вероятнее, что я с треском провалюсь.
— Неважно, — ответил Бине и цинично пояснил свою
мысль. — Это будет лично ваш провал, а деньги от сборов
к тому времени уже будут у нас в кармане.
— Благодарю вас, — сказал Андре-Луи.
296

— Завтра вечером мы можем заработать пятнадцать
луидоров.
— К несчастью, у вас нет Скарамуша, — сказал Анд¬
ре-Луи.
— К счастью, он у меня есть, господин Парвиссимус.
Андре-Луи высвободил руку.
— Вы начинаете меня утомлять, — сказал он. — Пожа¬
луй, я вернусь.
— Минуточку, господин Парвиссимус. Уж если мне
суждено потерять пятнадцать луидоров, не обессудьте,
если я заработаю их иным способом.
— Это ваше личное дело, господин Бине.
— Простите, господин Парвиссимус, но, возможно, оно
касается и вас. — Бине снова взял его под руку. —
Окажите мне любезность перейти со мной через дорогу
вон к той почте. Мне нужно кое-что показать вам.
Андре-Луи пошел с ним. Еще до того, как они подошли
к листу бумаги, прикрепленному к двери, он уже
совершенно точно знал, что на нем написано. И дейст¬
вительно, объявление гласило, что вознаграждение в
двадцать луидоров будет уплачено тому, кто даст сведения,
которые помогут задержать некоего Андре-Луи Моро,
адвоката из Гаврийяка, которого разыскивает королевский
прокурор Ренна.
Господин Бине наблюдал за Андре-Луи, пока тот читал.
Они так и стояли под руку, и хватка у Бине была
мертвая.
— Итак, мой друг, выбирайте, — сказал он, — угодно
ли вам быть господином Парвиссимусом или Андре-Луи
Моро из Гаврийяка и отправиться в Ренн в объятия
королевского прокурора?
— А что, если вы ошибаетесь? — спросил Андре-Луи,
лицо которого было непроницаемо, как маска.
— Я все же рискну, — хитро взглянул на него господ™
Бине. — Вы, кажется, упомянули, что вы — адвокат. Ка¬
кая неосторожность, мой милый. Вряд ли два адвоката
будут одновременно скрываться в этих местах. Как видите,
тут особого ума не надо, чтобы догадаться. Итак, господин
Андре-Луи, адвокат из Гаврийяка, что будем делать?
— Мы обсудим это на обратном пути, — сказал Анд¬
ре-Луи.
— А что тут обсуждать?
— Мне кажется, есть некоторые детали. Я должен
знать, на каком я свете. Пойдемте, сударь, будьте так
добры.
297

— Отлично, — отвечал Бине, и они повернули обратно,
но господин Бине цепко придерживал своего молодого
друга за руку и был начеку на случай, если бы тому
вздумалось сыграть с ним какую-нибудь шутку. Ондако
эта предосторожность была излишней, так как Андре-Луи
был не из тех, кто тратит энергию впустую. Он знал,
что тяжелый и мощный Панталоне физически гораздо
сильнее его.
— Если я поддамся на ваши весьма красноречивые и
соблазнительные уговоры, господин Бине, — сказал он
ласково, — какие у меня гарантии, что вы не продадите
меня за двадцать луидоров после того, как я сыграю свою
роль?
— Порукой мое слово чести, — выразительно ответил
господин Бине.
Андре-Луи рассмеялся.
— О, мы заговорили о чести, вот как! Нет, в самом
деле, господин Бине, вы определенно считаете меня
идиотом.
— Вы добились для нас успеха своим «Фигаро-Скара-
мушем», и, если будете продолжать в том же духе, я,
конечно, не захочу потерять вас. Вот вам и гарантии.
— Однако сегодня вечером вы чуть не продали меня
за двадцать луидоров.
— Ну, разумеется, вы не упустите случая понасмеш-
ничать. Ох, когда-нибудь вам это дорого обойдется. Итак,
вот гостиница, вы так и не сообщили мне свое решение.
Андре-Луи взглянул на него.
— Конечно, мне придется сдаться — другого выхода
нет.
Господин Бине наконец-то выпустил его руку и
хлопнул по спине.
— Хорошо сказано, дружище. Вы об этом не пожалеете.
Говорю вам, сегодня вы приняли великое решение — а я
кое-что смыслю в театральном деле. Завтра вечером сами
скажете мне спасибо.
Андре-Луи пожал плечами и зашагал к гостинице, но
господин Бине окликнул его:
— Господин Парвиссимус!
Андре-Луи обернулся. Перед ним высилась грузная
фигура с протянутой рукой. Луна заливала ярким светом
круглое лицо Бине.
— Господин Парвиссимус, не держите камень за па¬
зухой — терпеть этого не могу. Сейчас мы пожмем друг
другу руки и все забудем.
298

С минуту Андре-Луи с отвращением изучал его, затем,
поняв, что начинает злиться, почувствовал, что смешон
— почти так же смешон, как этот подлый хитрец
Панталоне. И тогда Андре-Луи рассмеялся и взял протя¬
нутую руку.
— Никаких обид?
— О нет, никаких обид, — ответил Андре-Луи.
Глава У
ВХОДИТ СКАРАМУШ
Скарамуш стоял перед зеркалом, рассматривая себя:
набеленное лицо с закрученными усиками, тща¬
тельно наклеенными, старинный черный костюм, обтяги¬
вающий фигуру, на боку шпага, за спиной — гитара. Он
был во всем черном — от плоской бархатной шляпы до
туфель с розетками. Созерцание собственного отражения
настроило его на сардонический лад, как нельзя больше
подходивший для роли Скарамуша.
Андре-Луи размышлял о том, что его жизнь, до
недавнего времени небогатая событиями, неожиданно стала
бурной. За одну неделю он успел побывать адвокатом,
народным трибуном, разыскиваемым преступником, биле¬
тером — и вот, наконец, стал шутом. В прошлую среду
он вызвал слезы праведного гнева у жителей Ренна, а в
эту среду ему надо рассмешить до слез публику Гишена.
Несмотря на различие ситуаций, тут было и сходство: в
обоих случаях он был комедиантом. Да и роль, которую
он исполнил в Ренне, сродни той» которую сыграет сегодня
в спектакле, — ибо кем же он тогда был, как не
Скарамушем, маленьким застрельщиком, хитрым интри¬
ганом, разбрасывающим ловкой рукой семена смуты.
Разница лишь в том, что сегодня он выступает под
именем, верно характеризующим его амплуа, тогда как
на прошлой неделе выступал под личиной респектабель¬
ного молодого адвоката из провинции.
Поклонившись отражению в зеркале, Андре-Луи обра¬
тился к нему:
— Шут! Наконец-то ты нашел себя, став самим собой.
Несомненно, ты будешь пользоваться большим успехом.
Услышав, как господин Бине выкрикивает его новое
299

имя, он спустился и увидел всю труппу, собравшуюся у
выхода из гостиницы.
Разумеется, все смотрели на него с большим интересом,
особенно господин Бине и Климена. Первый рассматривал
его серьезным испытующим взглядом, а последняя —
презрительно скривя губы.
— Неплохой грим, — заметил господин Бине. — Вы вы¬
глядите как настоящий Скарамуш.
— К сожалению, довольно часто мужчины носят чужие
маски, — ледяным тоном сказала Климена.
— Ко мне эта истина сейчас не относится, — ответил
Андре-Луи, — ибо впервые в жизни я тот, кем выгляжу.
Мадемуазель Бине еще сильнее скривила губы и
отвернулась, зато другие по достоинству оценили шутку —
возможно, потому, что она была туманной. Коломбина
подбодрила Скарамуша дружеской улыбкой, сверкнув
белыми зубами, а господин Бине еще раз поклялся, что
у Андре-Луи будет большой успех, поскольку он смело
бросается в новое предприятие. Затем громовым голосом,
на минутку одолженным у Капитана, господин Бине
приказал труппе построиться для парадного марша.
Новый Скарамуш занял место рядом с Родомоном, а
так как старый ушел час тому назад, чтобы встать у
входа в рыночный зал вместо Андре-Луи, они полностью
поменялись ролями.
Актеры отправились в путь, возглавляемые Полиши¬
нелем, бившим в большой барабан, и Пьеро, который
дул в трубу, а оборванцы, выстроившиеся шеренгами,
наслаждались бесплатным зрелищем, принимая парад.
Через десять минут прозвучали три удара, открылся
занавес и стали видны потрепанные декорации, изобра¬
жавшие не то лес, не то сад, и Климену, в лихорадочном
волнении ожидавшую Леандра. Этот меланхоличный влюб¬
ленный стоял в кулисах, напряженно прислушиваясь,
чтобы не пропустить свою реплику, рядом с неоперив-
шимся Скарамушем, который должен был выйти после
него.
В этот момент Андре-Луи почувствовал дурноту и,
попытавшись мысленно пробежать первый акт сценария,
который сам же сочинил, вдруг понял, что не помнит
ни слова. В холодном поту он бросился к листу с кратким
содержанием спектакля, висевшему на стене. Андре-Луи
все еще изучал сценарий при тусклом свете фонаря, как
его схватили за руку и поволокли к кулисам. Перед ним
зоо

промелькнуло нелепое лицо Панталоне со сверкающими
глазами, и послышалось хриплое рычание:
— Климена уже три раза подала вам реплику.
Не успел Андре-Луи опомниться, как его вытолкнули
на сцену. Он стоял перед полным залом, мигая в
ослепительном блеске рампы с оловянным отражателем,
а вид у него был такой растерянный и глупый, что
публика, заполнившая в тот вечер весь зал, разразилась
оглушительным смехом. Вначале Андре-Луи еще больше
растерялся, его даже стала бить легкая дрожь. Климена
насмешливо наблюдала за ним, предвкушая провал,
Леандр тупо уставился на него, ничего не понимая, а за
кулисами пританцовывал от ярости господин Бине.
— Черт побери, — стонал он перед перепуганными,
собравшимися там, — что же будет, когда публика поймет,
что он не играет?
Но публика так ни о чем и не догадалась, так как
столбняк, напавший на Скарамуша, длился считанные
секунды. Когда до него дошло, что над ним смеются, он
сообразил, что должны смеяться не над Скарамушем, а
вместе с ним. Нужно было использовать ситуацию и
выжать из нее что возможно. И вот подлинный ужас и
растерянность сменились разыгранными, гораздо более
явными, но менее комичными. Он спрятался за нарисо¬
ванный куст, явно давая понять, что его напугал кто-то
за сценой, и, когда смех наконец-то стал смолкать,
обратился к Климене и Леандру.
— Прошу прощения, прекрасная госпожа, если мое
внезапное появление вас испугало. По правде говоря,
после истории с Альмавивой43 я уже не так отважен, как
когда-то. Вот там в конце тропинки я столкнулся лицом
к лицу с пожилым человеком, который нес тяжелую
дубинку, и мне пришла в голову ужасная мысль, что это
ваш отец и ему выдали нашу маленькую хитрость, с
помощью которой вы должны обвенчаться. Мне кажется,
на эту мысль меня навело не что иное, как дубинка. Не
то чтобы я боялся — вообще-то я ничего не боюсь, —
однако я подумал о том, что, если это ваш отец и он
проломит мне голову дубинкой, вместе со мной погибнут
ваши надежды. Ибо что бы вы без меня делали, бедные
дети?
Всплески смеха из зала все время поддерживали его,
помогая вновь обрести врожденную дерзость. Публика
определенно сочла его забавным, и он рассмешил ее даже
больше, чем сам на то рассчитывал, причем тут сыграли
301

роль случайные обстоятельства. Дело в том, что Андре-Луи
очень боялся, как бы его, несмотря на грим, не узнал
по голосу кто-нибудь из Гаврийяка или Ренна. И он
решил воспользоваться тем, что Фигаро — испанец. В
Коллеже Людовика Великого он знал одного испанца,
который говорил по-французски бегло, но с каким-то
нелепым акцентом, произнося множество шипящих и
свистящих звуков. Андре-Луи часто копировал этот ак¬
цент, как это всегда любит делать молодежь, и вот сейчас
очень кстати вспомнил испанского студента и, подражая
его акценту, рассмешил гишенскую публику.
Господин Бине, прислушиваясь за кулисами к этому
бойкому экспромту, на который не было и намека в
сценарии, облегченно вздохнул.
— Вот дьявол! — прошептал он с усмешкой. — Так это
он нарочно?
Ему казалось невозможным, чтобы человек, охвачен¬
ный страхом в свой первый выход на сцену, как
Андре-Луи, столь быстро овладел собой, однако как знать?
И вот, чтобы разрешить сомнения, господин Бине без
обиняков задал Андре-Луи в антракте вопрос, не дававший
ему покоя.
Они стояли в уголке, служившем им артистическим
фойе, где собиралась вся труппа. Только что опустился
занавес после первого акта, прошедшего с таким блеском,
какого еще не знала труппа, и все поздравляли нового
Скарамуша, на долю которого выпало больше всего
аплодисментов. А он, слегка опьяненный успехом, который
завтра, возможно, покажется ему не стоящим внимания,
ответил господину Бине таким образом, что с лихвой
отомстил Климене за ее злорадство.
— Неудивительно, что вы спрашиваете об этом, — мне
следовало предупредить вас, что я намерен сразу же
расшевелить публику. Правда, мадемуазель Бине не
подыграла мне, когда я изображал испуг. Еще немного —
и она бы все погубила. В следующий раз, мадемуазель,
я заранее подробно расскажу вам о своих планах.
Климена густо покраснела под гримом, но не успела
она подыскать колкий ответ, как отец задал ей хорошую
головомойку, причем сделал это с тем большим жаром,
что сам был одурачен превосходной игрой Скарамуша.
Спектакль продолжался, и успех Скарамуша был еще
больше, чем в первом акте. Теперь он прекрасно владел
собой, и успех воодушевил его. Дерзкий, живой, лукавый,
он был идеальным воплощением Скарамуша. Остроумный
302

от природы, Андре-Луи заимствовал многие строчки у
Бомарше, так что у наиболее посвещенных зрителей
создалось впечатление, будто Фигаро имеет прямое отно¬
шение к спектаклю и они приобщились к «высшему свету»
столицы.
Наконец занавес опустился в последний раз, и Ска¬
рамуша с Клименой много раз вызывали на поклоны.
Коща они отступили и занавес скрыл их от публики,
начавшей расходиться, подошел господин Бине, потирая
пухлые руки. Да, этот беглый адвокат, случайно зале¬
тевший в труппу, послан самим небом, чтобы заработать
ему состояние. Невиданный успех, выпавший на их долю
в Гишене, следует удвоить в других местах. Теперь уже
не придется спать под изгородью и затягивать потуже
пояс — превратности судьбы позади. Бине положил руку
на плечо Скарамуша и всмотрелся в него с улыбкой,
льстивости которой не могли скрыть даже красная краска
и огромный фальшивый нос.
— Ну, что вы теперь скажете? — спросил он. — Разве
я был не прав, коща уверял, что вы будете иметь успех?
Неужели вы думаете, что я, всю жизнь проработавший
в театре, не отличу прирожденного актера! Скарамуш,
вы — мое открытие. Я направил вас на дорогу, ведущую
к славе и богатству. Я жду благодарности.
Скарамуш рассмеялся в ответ, и смех его был не
особенно дружелюбен.
— Панталоне есть Панталоне! — сказал он.
Бине помрачнел.
— Я вижу, что вы еще не простили мне маленькой
хитрости, с помощью которой я добился, чтобы вы не
зарывали талант в землю. Неблагодарный! Я ведь хотел
лишь помочь вам, и, как видите, это мне удалось.
Продолжайте в том же духе, и вы закончите Парижем.
Может быть, вы еще будете играть на сцене «Комеди
Франсез» и соперничать с Тальма, Флери и Дюгазоном44 —
и всем этим будете обязаны старому Бине. Вы еще скажете
спасибо мне, мягкосердечному дураку.
— Если бы вы были таким же хорошим актером на
сцене, как в жизни, то сами давно играли бы в «Комеди
Франсез», — сказал Скарамуш. — Но я не держу камень
за пазухой, господин Бине. — Он засмеялся и протянул
руку, которую Бине схватил и крепко пожал.
— Вот и хорошо. Мои мальчик, у меня великие планы.
Завтра мы отправляемся в Мортам до конца недели
ярмарки, в понедельник попытаем счастья в Ниприаке,
303

а дальше посмотрим, что делать. Может быть, я близок
к осуществлению мечты всей своей жизни. Сегодня
вечером мы, наверное, заработали больше пятнадцати
луидоров. Где же, черт возьми, это мошенник Кордоме?
Бине назвал бывшего Скарамуша, который так некста¬
ти подвернул лодыжку, его настоящим именем, и это
означало, что в труппе Бине ему никогда больше не
видать почетной роли Скарамуша.
— Пойдемте, поищем его, а потом отправимся в
гостиницу и разопьем бутылочку самого лучшего бургун¬
дского, а то и две.
Но Кордоме нигде не было, и никто из труппы не
видел его с конца представления. Бине пошел к выходу,
но и там не нашел его. Сначала он разозлился, потом,
продолжая напрасно звать Кордоме, встревожился, и
наконец, когда Полишинель обнаружил за дверью бро¬
шенный костыль, не на шутку разволновался. В душу
Бине закралось ужасное подозрение, и он заметно по¬
бледнел под гримом.
— Но он же не мог ходить без костыля сегодня
вечером! — воскликнул он. — Как же он ушел без кос¬
тыля?
— Наверное, он пошел в гостиницу, — предположил
кто-то.
— .Но он же не мог ходить без костыля, — настаивал
господин Бине.
Поскольку стало ясно, что Кордоме нет в рыночном
зале, все отправились в гостиницу и набросились на
растерявшуюся хозяйку с расспросами.
— Да-да, господин Кордоме недавно заходил.
— Где он сейчас?
— Он сразу же опять ушел. Он заходил за своей
сумкой.
— За своей сумкой! — Бине чуть не хватил апоплек¬
сический удар. — Когда это было?
Она взглянула на часы, висевшие над камином.
— Примерно полчаса назад, за несколько минут до
реннского дилижанса.
— Он уехал?! — Господин Бине лишился дара речи. —
А он... он мог ходить? — спросил он наконец в ужасном
волнении.
— Ходить? Да он бежал, как заяц, когда вышел из
гостиницы. Я сама подумала, что это подозрительно —
ведь он так сильно хромал с тех пор, как упал с лестницы?
А что случилось?
304

Господин Бине рухнул в кресло, схватился за голову
и застонал.
— Этот мерзавец все время притворялся! — воскликну¬
ла Климена. — Он разыграл падение с лестницы, это был
трюк. Он надул нас.
— Он украл пятнадцать луидоров, не меньше, а то и
все шестнадцать! — воскликнул господин Бине. — О, бес¬
сердечный негодяй! Надуть меня, который был ему
отцом, — да еще в такой момент!
Актеры стояли молча, застыв в страхе, и гадали, на
сколько теперь уменьшится их скудное жалованье. Вдруг
раздался смех.
Господин Бине сверкнул налитыми кровью глазами.
— Кто смеется? — взревел он. — Кто этот бессердечный
негодяй, который имеет наглость смеяться над моим
несчастьем?
Андре-Луи, все еще облаченный в великолепный наряд
Скарамуша, смеясь, выступил вперед.
— Ах, это вы?! Вы у меня не так засмеетесь, мой
друг, если я вздумаю возместить убытки одним способом,
известным мне и вам.
— Тупица! — презрительно отозвался Скарамуш. —
Слон с куриными мозгами! Ну и что с того, что Кордоме
удрал с пятнадцатью луидорами? Разве он не оставил
вам взамен нечто гораздо более ценное?
Господин Бине разинул рот от удивления.
— Да, выпил из фонтана Талии45. Ну неужели вы так
ничего и не поняли? Разве вам не ясно, какое сокровище
оставил Кордоме?
— Что же он оставил?
— Замечательный сюжет для пьесы — он разворачива¬
ется передо мной. Часть названия мы позаимствуем у
Мольера и назовем пьесу «Проделки Скарамуша». Если
публика Мортама и Ниприака животики со смеха не
надорвет, то в дальнейшем я согласен играть тупицу
Панталоне.
Полишинель хлопнул в ладоши.
— Превосходно! — горячо проговорил он. — Обратить
неудачу в удачу, убыток — в прибыль! Вот что значит
быть гением!
Скарамуш отвесил изысканный поклон.
— Полишинель, вы пришлись мне по сердцу. Люблю
тех, кто способен оценить меня по достоинству. Если бы
Панталоне был хоть наполовину так умен, как вы, мы
305

оба, несмотря на побег Кордоме, выпили бы сегодня
бургундского.
— Бургундского!? — взревел господин Бине, но его
прервал Арлекин, захлопавший в ладоши.
— Вот это сила духа! Вы слышали, хозяйка? Господин
Бине попросил бургундского.
— Я не просил ничего подобного.
— Но вы же сами слышали, любезная сударыня. Мы
все это можем подтвердить.
Остальные хором подхватили слова Арлекина, а Ска¬
рамуш улыбнулся господину Бине и похлопал его по
плечу.
— Ну же, приятель, бодрей! Ведь вы сами говорили,
что вас ожидает богатство! Разве мы не получили средство
заработать состояние? Итак, бургундского, и выпьем за
«Проделки Скарамуша»!
И господин Бине, до которого наконец дошла идея
Андре-Луи, сдался и напился вместе со всеми.
Глава VI
КЛИМЕНА
Хотя мы перерыли горы сохранившихся сценариев
импровизаторов, так и не удалось обнаружить
«Проделки Скарамуша», ставшие, как говорят, прочным
фундаментом процветания труппы Бине. Впервые пьесу
сыграли в Море на следующей неделе после дебюта
Андре-Луи, который выступил в заглавной роли. И актеры,
и публика называли его теперь Скарамушем. Если он
хорошо справился с ролью Фигаро-Скарамуша, то в новой
пьесе, которая была гораздо лучше предыдущей, превзошел
самого себя.
Теперь обе пьесы стали костяком репертуара труппы
Бине. Скарамуш, войдя во вкус, играл уже намного
лучше. Спектакли проходили так гладко, что Андре-Луи
даже предложил Бине после Фужере, куда они должны
были поехать на следующей неделе, попытать счастья в
настоящем театре, в городе Редон. Эта мысль сначала
ужаснула Бине, но Андре-Луи постоянно подогревал его
честолюбие, и, поразмыслив, толстяк кончил тем, что
поддался искушению.
В те дни Андре-Луи казалось, что он нашел свое
306

истинное призвание, и он уже начинал любить новую
профессию и даже мечтал о карьере актера-автора,
которая увенчалась бы Меккой всех комедиантов — «Ко¬
меди Франсез». Кроме того, от сочинения канвы для
импровизаторов он мог бы перейти к пьесам с диалогом —
настоящим пьесам, как у Шенье, Эглантина и Бомарше.
Однако, предаваясь мечтам, Андре-Луи не пренебрегал
и практической стороной дела.
— Вы понимаете, — спросил он господина Бине, — что
в моей власти заработать вам состояние?
Они сидели вдвоем в небольшом зале гостиницы в
Ниприаке, распивая бутылку превосходного вольнэ46. Толь¬
ко что закончился четвертый, и последний, спектакль.
Дела в Ниприаке шли прекрасно, как в Море и Гишене.
— Я соглашусь с вашими словами, мой дорогой
Скарамуш, чтобы услышать продолжение.
— Я не имею ничего против того, чтобы заработать
вам состояние. Однако я не должен забывать и свои-
интересы. Ведь же понимаете, что за пятнадцать ливров
в месяц не продают столь исключительное дарование, как
у меня.
— Есть другой вариант, — мрачно сказал Бине.
— Другого варианта нет. Не будьте ослом, Бине.
Бине вскочил как ужаленный: его актеры никогда не
говорили с ним таким тоном.
— Впрочем, идите и сообщите полиции, что она может
схватить некоего Андре-Луи Моро, — продолжал Скара¬
муш беззаботно, — но это будет конец вашей прекрасной
мечты о Редоне, где вы впервые в жизни играли бы в
настоящем театре. Без меня вам там не бывать, и вы
это прекрасно знаете. А я не собираюсь ни в Редон, ни
в Фужере, да вообще никуда, пока у нас с вами не будет
справедливого договора.
— Ну зачем же так горячиться? — посетовал Бине. —
Разве у меня душа ростовщика? Когда мы заключили
наш договор, я понятия не имел, что вы окажетесь мне
так полезны. Дорогой мой Скарамуш, надо было просто
напомнить мне — ведь я человек справедливый. С сегод¬
няшнего дня вы будете получать тридцать ливров в
месяц — видите, я сразу удваиваю ваше жалованье. Я
человек щедрый.
— Но вы нечестолюбивый. Послушайте-ка меня.
И Андре-Луи принялся излагать план, от которого у
Бине волосы стали дыбом.
307

— После Редона — Нант, — сказал Андре-Луи. — Нант
и Театр Фейдо47.
Господин Бине поперхнулся вином. Дело в том, что
Фейдо был «Комеди Франсез» провинции. Великий Флери
играл там перед публикой, которая была весьма строга.
Хотя господин Бине втайне лелеял честолюбивые мечты
о Редоне, они казались ему столь опасными, что вызывали
спазмы в животе. А Редон по сравнению с Нантом был
просто кукольным театром. И вот мальчишка, которого
он случайно подобрал три недели назад и который за
это время из сельского адвоката превратился в актера и
автора, спокойно рассуждает о Нанте и Театре Фейдо!
— А почему не Париж и «Комеди Франсез»? —
насмешливо поинтересовался господин Бине, когда наконец
отдышался.
— Не исключено, что позже мы поедем и туда, —
последовал дерзкий ответ.
— Ах, так! Да вы пьяны, мой друг.
И тут Андре-Луи изложил детальный план, сложив¬
шийся у него в уме. Фужере послужит учебной площадкой
для Редона, а Редон — для Нанта. Они пробудут в Редоне,
пока им там будут достаточно платить, и продолжат
работу над репертуаром. Они найдут трех-четырех талан¬
тливых актеров. Андре-Луи напишет несколько новых
сценариев, которые обкатают на спектаклях, и таким
образом в репертуаре труппы будет с полдюжины надеж¬
ных пьес. Часть доходов нужно потратить на новые
костюмы и декорации. Итак, если все пойдет хорошо,
через пару месяцев они наконец будут готовы попытать
счастья в Нанте. Правда, в Фейдо допускались лишь
известные труппы, но в Нанте уже лет тридцать, а то
и более, не выступала труппа импровизаторов. Они станут
для театралов новинкой, и, если постараются, на спек¬
такли сбежится весь Нант. Скарамуш клялся, что, если
все предоставят ему, то возрожденная во всем блеске
комедия дель арте превзойдет все ожидания театральной
публики Нанта.
— Мы поговорим о Париже после Нанта, — закончил
он в высшей степени буднично, — а о Нанте — после
Редона.
Его слова звучали так убедительно, что он мог бы
уговорить кого угодно, и в конце концов увлек господина
Бине. Хотя перспектива, которую нарисовал Андре-Луи,
вселяла опасения в господина Бине, она в то же время
опьяняла его, и сопротивление его все слабело. На каждое
308

возражение Скарамуш приводил сокрушительный довод,
и в конце концов Бине обещал подумать.
— Редон укажет нам путь, — сказал Андре-Луи, — и
я не сомневаюсь, что этот путь будет правильным.
Таким образом великая редонская авантюра, перестав
быть отчаянно смелым предприятием, превратилась просто
в репетицию более важных событий. Бине, пребывавший
в восторженном состоянии, заказал под влиянием минуты
еще одну бутылку вольнэ. Подождав, пока ее откупорят,
Скарамуш продолжал:
— Все эти планы могут осуществиться, — небрежно
сказал он, глядя сквозь бокал на свет, — пока я с вами.
— Согласен, Скарамуш, согласен. Наша случайная
встреча оказалась счастливой для нас обоих.
— Для нас обоих, — подчеркнул Скарамуш. — Я тоже
так считаю. Думаю, пока что вам нет смысла выдавать
меня полиции.
— Да как я могу даже подумать об этом! Вы смеетесь,
мой дорогой Скарамуш. Прошу вас никогда больше не
вспоминать мою маленькую шутку.
— Она уже забыта, — сказал Андре-Луи. — А теперь
о второй части моего предложения. Уж если я стану
кузнецом вашего счастья, не мешает мне немного поду¬
мать и о себе.
— Вот как? — нахмурился господин Бине.
— Да, и, если не возражаете, мы сегодня же заведем
бухгалтерские книги и займемся делами труппы.
— Я человек искусства, — гордо заявил господин Би¬
не. — Я не торгаш.
— Но, чтобы искусство существовало, им следует
заниматься по-деловому. Я все продумал сам, так что
вам не придется входить в детали и отрываться от
творчества. Все, что от вас требуется, — ответить согла¬
сием или отказом на мое предложение.
— Ах, вот как! Ну, и что же это за предложение?
— Вы назначаете меня своим компаньоном с равной
долей в доходах труппы.
Круглое лицо Панталоне побледнело, а маленькие
глазки широко раскрылись, в то время как он изучал
Андре-Луи. Наконец он взорвался:
— Видно, вы сошли с ума, раз делаете мне такое
нахальное предложение.
— Признаю, что оно не безупречно. Например, будет
несправедливо, если помимо работы, которую я берусь
для вас выполнять, я еще буду играть Скарамуша и
309

писать сценарии безо всякого вознаграждения, довольст¬
вуясь лишь половиной доходов, причитающихся мне как
компаньону. Поэтому перед тем, как делить доходы,
нужно вычесть мое актерское жалованье и небольшой
гонорар за каждый сценарий. Вам также причитается
жалованье за роль Панталоне. Кроме того, нужно еще
вычесть жалованье всех остальных, а также прочие
издержки. Останется чистый доход, который мы с вами
поделим поровну.
Конечно, господин Бине не мог проглотить залпом
такое предложение. Сначала он заявил, что даже думать
о нем не желает.
— В таком случае, мой друг, мы немедленно расста¬
немся, — сказал Скарамуш. — Завтра я вынужден буду с
вами проститься.
Бине разбушевался. В прочувствованных выражениях
он разглагольствовал о неблагодарности. Он даже снова
позволил себе намекнуть на маленькую шутку относи¬
тельно полиции, про которую обещал никогда не упоми¬
нать.
— Ну что же, поступайте как вам заблагорассудится.
Непременно сыграйте роль доносчика. Однако учтите, что
тоща вы наверняка лишитесь моих услуг и снова, как
до моего прихода в труппу, потеряете власть над ней.
Господин Бине плевать хотел на последствия! Этому
молодому нахалу, этому сельскому адвокатишке придется
зарубить себе на носу, что господин Бине не из тех, кем
можно командовать!
Скарамуш поднялся.
— Прекрасно, — сказал он полуравнодушно-полупокор-
но. — Как вам будет угодно. Однако не забывайте, что
утро вечера мудренее. Быть может, при холодном свете
утра вы лучше рассмотрите предложение. То, что пред¬
лагаю я, принесет нам обоим богатство. То, что задумали
вы, принесет нам обоим гибель. Спокойной ночи, господин
Бине. Да помогут вам небеса принять мудрое решение.
Разумеется, господину Бине не оставалось ничего
иного, как принять единственно возможное решение, —
ведь хозяином положения был Андре-Луи, твердо стояв¬
ший на своем предложении. Конечно> дело не обошлось
без споров, причем господин Бине торговался слишком
долго и отчаянно для человека искусства, который ничего
не смыслит в делах. Андре-Луи пошел на кое-какие
уступки: например, он согласился писать сценарии бес¬
платно. Пошел он и на то, чтобы господин Бине назначил
310

себе жалованье, совершенно несоразмерное со своими
заслугами.
Итак, наконец, все вопросы были улажены, и собравг
шейся труппе сообщили новость, которая, разумеется,
была принята с восторгом, как только выяснилось, что
прибавят жалованье. Надо сказать, что господин Бине
никак не хотел на это соглашаться, но Скарамуш был
неумолим.
— Если мы собираемся играть в Фейдо, у нас должна
быть труппа актеров, знающих себе цену, а не кучка
бездельников. Чем лучше мы им заплатим, тем больше
они нам заработают.
Таким образом Андре-Луи справился с недовольством
труппы по поводу своей головокружительно карьеры, и
его главенство, которому подчинился сам господин Бине,
приняли с готовностью — за одним исключением.
Этим исключением была Климена. Ее злило, что не
удалось поставить на колени интересного молодого незна¬
комца, буквально свалившегося к ним на голову в то
утро близ Гишена. Его упорное нежелание замечать ее
особу усиливало это недовольство. Узнав о том, что
Андре-Луи станет компаньоном отца, Климена пыталась
отговорить последнего. Она выша из себя назвала отца
дураком, после чего господин Бине, в свою очередь, вышел
из себя и в лучших традициях Панталоне надавал дочери
пощечин, которые она добавила к счету Скарамуша.
Климена выжидала случая заставить его расплатиться по
этому счету, который все возрастал, но случай все никак
не представлялся, так как у Скарамуша было дел по
горло. Всю неделю в Фужере шла подготовка, и его
видели только на представлениях, а в Редоне он носился
как вихрь между театром и гостиницей.
Сразу же стало ясно, что редонский эксперимент
удался. Весь месяц, проведенный в этом оживленном
городке, Андре-Луи, ободренный успехом, работал день и
ночь. Момент был выбран удачно, поскольку в самом
разгаре была торговля каштанами, центром которой
является Редон. Каждый вечер маленький театр был
полон. Сельские жители, привозившие каштаны на ре¬
донский рынок, рассказывали о спектаклях труппы, и
слава ее росла. На представления приезжали со всей
округи, из соседних деревушек — таких, как Аллер-Перье
и Сен-Никола. Чтобы не дать угаснуть интересу публики,
Андре-Луи каждую неделю готовил новый сценарий. Он
Добавил к репертуару труппы еще три пьесы — «Женитьба
311

Панталоне», «Робкий влюбленный» и «Ужасный капитан».
Последняя пользовалась наибольшим успехом. В основу
Андре-Луи положил «Хвастливого воина» Плавта. В пьесе
была прекрасная роль для Родомона и неплохая роль
хитрого лейтенанта для Скарамуша.
Между тем дела шли на лад, и Андре-Луи, призвав
на помощь портных, занялся гардеробом труппы, который
давно следовало обновить. Он также отыскал пару нищих
художников и, соблазнив их маленькими ролями лекарей
и нотариусов, включил в труппу. В свободное от спек¬
таклей время они писали новые декорации. Так шла
подготовка к покорению Нанта, как Андре-Луи называл
предстоящие гастроли. Никогда в жизни Андре-Луи столь¬
ко не работал. Он носился как угорелый, играл в
спектаклях, писал, придумывал, руководил, в то время
как Бине наконец-то наслаждался: отдыхом и пил каждый
вечер бургундское. Толстяк уже начал поздравлять себя
с тем, что проявил проницательность, сделав этого
трудолюбивого, неутомимого молодого человека компань¬
оном. Когда стало ясно, насколько неосновательными были
его страхи перед гастролями в Редоне, он перестал
испытывать страх, обуревавший его раньше при одной
мысли о Нанте.
Радужное настроение Бине разделяла вся труппа, за
исключением Климены. Она перестала задирать Скараму¬
ша, наконец-то поняв, что ее насмешки не достигают
цели, а лишь бьют рикошетом по ней же самой. Таким
образом ее смутная неприязнь, не находя выхода, все
усиливалась.
Однажды Климена намеренно столкнулась с Андре-Луи,
когда он уходил из театра после представления. Все ушли,
и она вернулась под предлогом, будто что-то забыла.
— Скажите, что я вам сделала? — спросила она на¬
прямик.
— Сделали мне, мадемуазель? — не понял он.
— Почему вы меня ненавидите?
— Ненавижу вас, мадемуазель? Я ни к кому не питаю
ненависти, ибо это самое неразумное из всех чувств. Я
никогда не испытывал ненависти даже к своим врагам.
— Ах, какое христианское смирение!
— За что мне ненавидеть вас? По-моему, вы восхи¬
тительны. Я всегда завидую Леандру. Кстати, я серьезно
подумывал о том, чтобы заставить его играть Скарамуша,
а самому взять роль Влюбленного.
— Не думаю, чтобы вы пользовались успехом.
312

— Это единственное, что меня удерживает. Однако,
если бы у меня был такой источник вдохновения, как у
Леандра, возможно, я бы сыграл гениально.
— Что же это за источник?
— Возможность играть вместе с очаровательной Кли-
меной.
Она не дала себе труда вглядеться в его худое лицо.
— Вы смеетесь надо мной, — сказала она и проплыла
мимо Андре-Луи в театр. Да, с таким человеком говорить
бесполезно — он абсолютно бесчувственный. Разве это
мужчина?
Однако, когда минут через пять Климена вернулась,
она увидела, что он задержался.
— Еще не ушли? — надменно спросила она.
— Я ждал вас, мадемуазель. Ведь вы идете в гостиницу.
Нельзя ли мне сопровождать вас...
— Какая галантность! Неужели вы снизошли до моей
особы?
— Может быть, вы предпочитаете, чтобы я не сопро¬
вождал вас?
— Ну что вы, как можно, господин Скарамуш! К тому
же нам по пути, а улицы ничьи. Просто я ошеломлена
неожиданной честью.
Взглянув на Климену, Андре-Луи заметил, как высо¬
комерно выражение ее прелестного лица, и рассмеялся.
— А что, если я боялся, что к этой чести не стремятся?
— Ах, теперь понятно! — воскликнула она. — Значит,
это я должна бегать за мужчиной, чтобы он заплатил
мне простой долг вежливости.
— Вам нравится быть жестокой, — сказал Скарамуш. —
Ну что же, ничего не поделаешь. Пойдемте?
И они направились к гостинице, идя быстрым шагом,
чтобы согреться: вечер был ветреный. Некоторое время
они шли молча, украдкой поглядывая друг на друга.
— Так вы считаете меня жестокой? — наконец спросила
Климена с вызовом, и стало ясно, что слова Андре-Луи
задели ее за живое.
Он взглянул на нее с полуулыбкой.
— Вы не согласны?
— Вы — первый, кто обвиняет меня в жестокости.
— Не смею предположить, что я — первый, к кому вы
жестоки, ибо такое предположение было бы слишком
лестно для меня. Лучше будем считать, что другие
страдали молча.
313

— Боже мой! Так вы страдали? — Было непонятно,
говорит ли она серьезно или подтрунивает над ним.
— Мое признание — приношение на алтарь вашего
тщеславия.
— В жизни бы не подумала, что вы можете страдать.
— Разумеется, ведь я прирожденный актер, как говорит
ваш отец. Я был актером задолго до того, как стал
Скарамушем. Поэтому я и смеялся — я часто смеюсь,
когда мне больно. Вам нравилось быть надменной — и я,
в свою очередь, играл надменность.
— Очень хорошо играли, — сказала она, не задумы¬
ваясь.
— Конечно, ведь я — превосходный актер.
— А отчего же вы так внезапно изменились?
— В ответ на перемену в вас. Вы устали от роли
жестокой красавицы — скучная роль, поверьте мне, к тому
же недостойная вашего таланта. Если бы я был женщиной
и обладал вашей красотой и грацией, Климена, я счел
бы ниже своего достоинства использовать их как оружие
нападения.
— Красота и грация! — повторила она, притворяясь
удивленной. Однако тщеславная девчонка смягчилась. —
Когда же вы их заметили, господин Скарамуш?
Он взглянул на нее, восхищаясь живой красотой и
женственностью, которые с самого начала неудержимо
влекли его.
— Однажды утром, когда вы с Леандром репетировали
любовную сцену.
Климена опустила веки под пристальным взглядом
Скарамуша, но от него не укрылось удивление, промель¬
кнувшее в его глазах.
— И вы думаете, что я вам поверю? — спросила она,
но так мягко, как никогда еще с ним не говорила.
— Значит, вы не поверите, если я признаюсь, что в
тот день именно ваша красота решила мою судьбу? Ведь
это именно из-за нее я вступил в труппу вашего отца.
Климена задохнулась. Куда девалась ее неприязнь к
Андре-Луи?
— А зачем вы это сделали?
— Чтобы когда-нибудь предложить вам стать моей
женой.
От изумления Климена остановилась, чтобы взглянуть
Андре-Луи в лицо. Теперь в ее взгляде не было и тени
застенчивости, глаза холодно сверкали, на щеках появился
314

легкий румянец. Она заподозрила в его словах дерзкую
насмешку.
— А вы не теряете времени даром, не так ли?
— Да. Разве вы еще не заметили? Я поддаюсь
внезапным порывам. Вы же видели, что я сделал из
труппы Бине за каких-нибудь пару месяцев — другой не
добился бы такого успеха и за целый год. Так почему
же я должен быть медлительней в любви, чем в работе?
Я сдерживался, вопреки своим чувствам, чтобы не
напугать вас стремительностью. Видя ваше холодное
безразличие, я вынужден был платить той же монетой,
и это было тяжелее всего. Я ждал — о, как терпеливо! —
когда вам надоест быть жестокой.
— Вы удивительный человек, — произнесла она без
всякого выражения.
— Да, — согласился он. — Не будь у меня уверенности,
что я не совсем обычен, я бы не смел ни на что надеяться.
Климену так раздражало его самообладание, что за
оставшуюся часть пути она не вымолвила ни слова.
Случилось так, что, когда в тот вечер Климена
собиралась уйти к себе после ужина, они с Андре-Луи
оказались одни в комнате, которую господин Бине снял
для своей труппы (как видите, дела труппы Бине шли
в гору).
Климена встала, и Скарамуш тоже поднялся, чтобы
зажечь ей свечу. Держа свечу в левой руке, правую она
протянула ему. Белая округлая рука была обнажена до
локтя.
— Спокойной ночи, Скарамуш, — сказала она так
нежно, что он затаил дыхание и стоял, не сводя с нее
сверкающих черных глаз, затем схватил кончики длинных
тонких пальцев и, склонившись, прижался губами. Снова
взглянул на Климену, женственность которой притягивала
и манила. Ее лицо побледнело, на приоткрытых губах
бродила странная улыбка, грудь под кружевной косынкой
вздымалась.
Не выпуская руки Климены, Андре-Луи притянул ее
к себе. Она не сопротивлялась. Он взял у нее из рук
свечу и поставил на буфет, и в следующую секунду ее
гибкое тело оказалось у него в объятиях. Он целовал
Климену, шепча ее имя, как молитву.
— А сейчас я жестока? — спросила она, тяжело дыша.
Он ответил поцелуем. — Я была жестокой, потому что
вы ничего не хотели замечать, — прошептала она.
И тут отворилась дверь, и вошел господин Бине,
315

отцовский взор' которого оскорбило неблагопристойное
зрелище.
Он стоял, разинув рот, а Климена и Андре-Луи
оторвались друг от друга с притворным спокойствием.
— Что это значит? — возмутился сбитый с толку
господин Бине.
— А разве тут нужны объяснения? Разве они будут
красноречивее того, что вы видели? Просто нам с
Клименой пришла в голову мысль пожениться.
— А разве вас не интересует, что я думаю по этому
поводу?
— Конечно, интересует, но у вас слишком доброе
сердце, чтобы чинить нам препятствия.
— Вы считаете, что это само собой разумеется? Ну
конечно, ведь у вас все само собой разумеется, это ваша
манера. Так вот у меня насчет моей дочери вполне
определенные планы. Вы вели себя недостойно, Скарамуш,
вы обманули мое доверие. Я очень сердит на вас.
Он выступил вперед враскачку своей тяжелой, но
удивительно бесшумной походкой. Скарамуш повернулся
к Климене и с улыбкой подал ей свечу.
— Если вы оставите нас вдвоем, Климена, я по всей
форме попрошу вашей руки.
Она удалилась, слегка взволнованная и еще более
похорошевшася от смущения. Скарамуш закрыл за ней
дверь и, повернувшись к разгневанному господину Бине,
который тяжело опустился в кресло, попросил руки
Климены по всей форме,. как он выразился. Вот так он
это сделал:
— Милый тесть, я вас поздравляю. Наш брак означает
«Комеди Франсез» для Климены, причем очень скоро. Вы
же будете купаться в лучах ее славы. Да, вы еще сможете
прославиться как отец госпожи Скарамуш.
Бине, лицо которого медленно багровело, свирепо
смотрел на Андре-Луи. Да, что бы он ни возразил и что
бы ни сделал, этот мальчишка, с которым бесполезно
бороться, все равно поставит на своем. От унижения
ярость Бине усиливалась. Наконец он вновь обрел дар
речи.
— Проклятый разбойник! — вскричал он в приступе
гнева, стукнув по столу кулаком, похожим на окорок. —
Сначала ты забираешь половину моих законных барышей,
а теперь хочешь похитить и мою дочь! Нет, будь я
проклят, если отдам ее бессовестному негодяю без имени,
которого ждет виселица!
316

Скарамуш, ничуть не расстроенный, дернул за сонетку.
Щеки у него разрумянились, глаза сияли. В этот вечер
он был доволен миром. Что ни говори, а он в большом
долгу перед господином де Ледигьером!
— Бине, — сказал он, — забудьте хоть на один вечер,
что вы — Панталоне, и ведите себя как приветливый
тесть, заполучивший зятя исключительных достоинств.
Сейчас мы выпьем бутылочку бургундского за мой счет,
самого лучшего бургундского, какое только можно раздо¬
быть во всем Редоне. Успокойтесь, иначе вы не сможете
воздать этой бутылке должное — ведь избыток желчи
мешает ощутить прекрасный букет этого вина.
Глава VII
ПОКОРЕНИЕ НАНТА
В сохранившихся экземплярах «Нантского курьера»
можно прочесть, что на Сретение48 труппа Бине
открыла свои гастроли «Проделками Скарамуша». В Нанте
она представилась иначе, чем в деревнях и маленьких
городах, где о спектаклях заранее не объявлялось и
внимание публики привлекалось парадом при въезде.
Андре-Луи повел дело по примеру «Комеди Франсез». Он
заказал в Редоне афиши, и за четыре дня до приезда
труппы в Нант их расклеили у театра Фейдо и по всему
городу. Афиши тогда еще были в новинку, и, естественно,
они привлекли всеобщее внимание. Андре-Луи поручил
это дело одному из новых членов труппы — смышленому
молодому человеку по имени Баск, которого выслал вперед.
Вы можете ознакомиться с такой афишей в Музее
Карнавале49. Актеры в ней названы сценическими имена¬
ми — все, кроме Бине с дочерью, — и поскольку не
сказано, что актер, играющий в одной пьесе Тривелена50,
в другой играет Тарбарена, создается впечатление, что
труппа вдвое больше, чем на самом деле. Афиша гласит,
что вслед за «Проделками Скарамуша», открывающими
гастроли, будут сыграны еще пять пьес. Почтенная
публика увидит и другие пьесы, если благосклонный прием
просвещенного города Нанта заставит труппу Бине про¬
длить свое пребывание в Театре Фейдо. Подчеркнуто, что
это труппа импровизаторов, играющих в старой итальян¬
ской манере, и что Франция целых полвека не видала
317

ничего подобного. Афиша призывала публику не упустить
случай увидеть прославленных актеров, которые воскресят
для нее великолепие комедии дель арте. Далее сообщается,
что после Нанта последует Париж, где они намерены
бросить вызов «Комеди Франсез» и показать миру,
насколько искусство импровизаторов выше искусства ак¬
теров, которые полностью зависят от автора и, выходя
на сцену, каждый раз произносят один и тот же текст.
Это была смелая афиша, и господин Бине, увидев ее,
от страха чуть с ума не сошел. Он весьма красноречиво
выступил против такой дерзкой афиши, но Андре-Луи
отмел все его доводы.
— Согласен, в этой афише есть вызов, — сказал он. —
Но в вашем возрасте пора знать, что ничто в мире не
пользуется таким успехом, как дерзость.
— Я запрещаю ее, положительно запрещаю, — наста¬
ивал господин Бине.
— Я знал, что вы будете возражать, и знаю, что очень
скоро скажете спасибо за то, что я вас не послушался.
— Вы допрыгаетесь до беды.
— Я допрыгаюсь до удачи. Самое страшное, что вам
грозит, — вернуться в залы деревенских рынков, из ко¬
торых я вас вытащил. Нет, назло вам я повезу вас в
Париж — только предоставьте все мне.
И Андре-Луи вышел, чтобы проследить, как печатаются
афиши. Его приготовления не ограничивались одними
афишами. Он написал эффектную статью о блеске комедии
дель арте и о турне импровизаторов великого артиста
Флоримона Бине, возрождающих ее. Бине звали не
Флоримон, а всего-навсего Пьер, но у Андре-Луи было
удивительное чутье на театральные псевдонимы. Статья
и афиши должны были разжечь интерес публики. Анд¬
ре-Луи попросил Баска, у которого были родственницы в
Нанте, употребить все свое влияние и, не жалея средств,
пристроить эту статью в «Нантский курьер» дня за два
до приезда труппы Бине.
Так как статья была интересная и обладала несомнен¬
ными литературными достоинствами, неудивительно, что
Баску удалось выполнить поручение.
Таким образом, когда в первую неделю февраля Бине
со своей труппой приехал в Нант, город был уже
подготовлен к ее появлению. Господин Бине хотел, как
всегда, пройти по городу в полной парадной форме под
барабанный бой и грохот тарелок, но Андре-Луи был
неумолим.
318

— Нет, так мы только обнаружим свою бедность, —
сказал он. — Мы войдем в город незаметно, и пусть на
нас работает воображение публики.
Как всегда, он настоял на своем. Господин Бине,
который и так уже выдохся в борьбе с железной волей
Скарамуша, был совершенно не в состоянии сражаться с
ним теперь, когда на его стороне была Климена, вместе
с ним осуждавшая отца за неповоротливость и устаревшие
взгляды. В метафорическом смысле господин Бине сложил
оружие и, проклиная день, когда взял в труппу этого
молодчика, поплыл по течению. Он был убежден, что в
конце концов потонет, а пока что топил свое раздражение
в бургундском. Слава Богу, бургундского было хоть
залейся.
И вот взвился занавес в день первого представления
труппы в Театре Фейдо, и Бине, трепеща, ждал своего
выхода. В зале было порядочно публики, любопытство
которой удалось возбудить умелой подготовкой.
Хотя сценарий «Проделок Скарамуша», по-видимому,
не сохранился, из «Исповеди» Андре-Луи нам известно,
что пьеса начиналась сценой, в которой Полишинель в
роли безумно ревнивого влюбленного уговаривает горнич¬
ную Коломбину шпионить за ее госпожой Клименой.
Вначале он пытается умаслить ее с помощью лести, но
этот номер не проходит с дерзкой Коломбиной, которая
любит, чтобы льстецы были хотя бы привлекательны и
оказывали должное внимание ее собственным весьма
пикантным прелестям. Тогда подлый горбун переходит к
угрозам и угрожает Коломбине ужасной местью, если она
выдаст или ослушается его, но и это не помогает. Наконец
Полишинель прибегает к подкупу. И Коломбина, охотно
получив от него кругленькую сумму, соглашается шпио¬
нить за Клименой и сообщать ему о поведении своей
хозяйки.
Оба хорошо сыграли эту сцену — возможно, их под¬
стегивало собственное волнение при виде шикарной пуб¬
лики. Полишинель был чертовски неистов, высокомерен
и настойчив, а Коломбина — просто неподражаема, когда
пропускала мимо ушей лесть, дерзко насмехалась над
угрозами и, наконец ловко выкачивала из него деньги.
По залу прокатился смех, который показал, что все идет
хорошо, но господину Бине, дрожавшему в кулисах, не
хватало оглушительного гогота деревенских жителей, пе¬
ред которыми он привык играть, и он еще больше
разволновался.
319

Не успел Полишинель выйти за дверь, как в окно
влетел Скарамуш. Обычно это эффектное появление
разыгрывалось с грубым фарсом, от которого зал просто
выл от восторга. Однако сейчас Скарамуш провел сцену
иначе. Лежа сегодня утром в постели, он решил покончить
с буффонадой, восхищавшей прежнюю публику, и добить¬
ся успеха тонкой игрой. Он сыграл лукавого, насмешливого
плута, сдержанного и не лишенного чувства собственного
достоинства, и произнес текст сухо, с совершенно серь¬
езным выражднием лица, как будто не сознавая юмор,
пронизывающий его речь. Таким образом, даже если
публика не сразу раскусит его, тем больше он ей
понравится в конечном счете.
Верный своему решению, Андре-Луи так и играл сейчас
роль друга и наперсника Леандра, томящегося от любви.
Скарамуш является за новостями о Климене, не упуская
из виду денежные мешки Панталоне и свою интрижку с
Коломбиной. Андре-Луи вольно обошелся с традиционным
костюмом Скарамуша, добавив к нему красные прорези
и заменив черный бархатный берет конусообразной шля¬
пой с загнутыми полями и пучком перьев. Кроме того,
он отказался от гитары.
Господин Бине, не услышав рева публики, которым
она обычно приветствовала выход Скарамуша, не на
шутку встревожился. И тут он уловил что-то непривычное
в поведении Скарамуша и еще больше напугался. Дело
в том, что тот, хотя и говорил с иностранным акцентом,
нажимая на шипящие звуки, совершенно отказался от
нарочитой шумливости, которую так любила прежняя
публика.
Господин Бине ломал руки в отчаянии.
— Всю кончено, — сказал он. — Этот парень погубил
нас. И поделом мне, дураку, за то, что я позволил ему
верховодить.
Но когда господин вышел на сцену, он начал понимать,
как он ошибся: оказалось, что публика внимательно
слушает и на всех лицах — спокойная понимающая ус¬
мешка. А когда после окончания первого акта упал занавес
и раздался гром аплодисментов, он почувствовал уверен¬
ность, что они выйдут сухими из воды.
Если бы Панталоне из «Проделок Скарамуша» не был
пугливым старым идиотом, который все вечно путает,
Бине погубил бы эту роль. Но поскольку он трясся от
страха, нерешительность и тупость, составляющие суть
роли, усилились, и это принесло успех. А успех был
320

такой, что он с лихвой оправдал всю шумиху, которую
Скарамуш устроил перед приездом в Нант.
Самого же Скарамуша вслед за признанием публики
ждало признание товарищей по труппе, которые с жаром
приветствовали его в артистическом фойе театра после
спектакля. Благодаря его таланту, изобретательности и
энергии они за несколько недель из кучки бродячих
фигляров превратились в труппу первоклассных артистов.
От их лица выступил Полишинель, который, отдавая дань
таланту Андре-Луи, сказал, что под его руководством они
покорят весь мир, как сегодня покорили Нант.
Увлекшись, актеры не пощадили самолюбие господина
Бине, который и так уже был сильно раздражен тем, что
с его желаниями не считаются и что он бессилен перед
Скарамушем. Хотя Бине скрепя сердце смирился с тем,
что власть постепенно ускользает у него из рук, утешаясь
ростом своих собственных доходов, в глубине души он
затаил обиду, гасившую искры благодарности к его
компаньону. Сегодня вечером нервы у него были натянуты
до предела, и он так яростно винил в своих переживаниях
Скарамуша, что даже полный и совершенно непостижимый
успех не смог оправдать того в его глазах.
Теперь же, когда Бине к тому же обнаружил, что
актеры его в грош не ставят — его собственная труппа,
которую он так медленно и терпеливо собирал, — чаша
его терпения переполнилась и недобрые чувства, до сих
пор дремавшие в груди, пробудились. Сдерживая ярость,
чтобы не выдать себя, он тем не менее счел необходимым
немедленно выступить в свою защиту. Не хватало еще,
чтобы с ним перестали считаться в труппе, которой он
так долго командовал, пока не появился этот тип,
наполнивший его кошелек и отнявший власть.
Итак, когда Полишинель закончил свою речь, вперед
выступил Бине. Грим помог ему скрыть горькие чувства,
и он притворно присоединился к похвалам Полишинеля
в адрес своего дорогого компаньона, но сделал это так,
чтобы стало ясно, что все, чего добился Скарамуш, сделано
с помощью и под руководством Бине. Он поблагодарил
Скарамуша — так, как господин благодарит своего дво¬
рецкого за старательно выполненные приказания.
Речь Бине не обманула труппу и не успокоила его
самого — напротив, его горечь только усилилась от этой
тщетной попытки. Ну да ладно, по крайней мере его
честь спасена и он показал, кто глава труппы. Пожалуй,
я не совсем точно выразил свою мысль, сказав, что его
11 Р. Сабатини, т. 7
321

речь не обманула актеров, так они все же заблуждались
относительно его чувств. Они верили, что, приписывая
все заслуги себе, в душе он так же, как все, благодарен
Скарамушу. Андре-Луи вместе с актерами разделял это
заблуждение и в короткой ответной речи великодушно
подтвердил заслуги господина Бине.
Затем он объявил, что их успех в Нанте тем дороже
для него, что теперь может сбыться его заветная мечта —
обвенчаться с Клименой. Да, он сознает, что совершенно
недостоин такого счастья. Теперь они с его добрым другом
господином Бине, которому он обязан всем, чего достиг
для себя в труппе, станут родственниками. Новость
вызвала радостное оживление, ибо в театральном мире
так же любят влюбленных, как везде. Все шумно
приветствовали счастливую пару — за исключением бед¬
ного Леандра, глаза которого стали еще грустнее, чем
обычно.
В тот вечер они сидели одной семьей на втором этаже
в гостинице на набережной Ла-Фосс — в той самой
гостинице, откуда несколько недель тому назад Андре-Луи
отправился играть совсем другую роль перед нантской
публикой. Но разве та роль сильно отличалась от
нынешней? — размышлял он. Разве и тогда он не был
Скарамушем — интриганом, речистым и лицемерным,
обманывающим людей и цинично вводившим их в за¬
блуждение, излагая мнения, которые не были его собст¬
венными? Разве удивительно, что он так быстро добился
блестящего успеха как актер? Не был ли он всегда актером
и не предназначала ли его для этого сама природа?
В следующий вечер они играли «Робкого влюбленного»
перед полным залом. Слухи о блестящем начале гастролей
облетели весь город, и успех был такой же, как в
понедельник. В среду они давали «Фигаро-Скарамуша»,
а в четверг вышел «Нантский курьер» со статьей на
целую колонку, в которой расхваливались талантливые
импровизаторы, посрамившие заурядных декламаторов,
произносящих заученные тексты.
Андре-Луи посмеивался про себя, читая эту газету за
завтраком, так как у него не было никаких заблуждений
насчет ложности последнего утверждения. Просто их
труппа — новинка, и пышность, с которой ее подали,
провела автора статьи. В этот момент вошли Бине с
Клименой, и Андре-Луи приветствовал их. Он помахал
зетой:
— Все в порядке, мы остаемся в Нанте.
322

— Вот как? — кисло сказал Бине. — У вас всегда все
в порядке, мой друг.
— Прочтите сами,.— протянул Андре-Луи газету.
Господин Бине начал читать с угрюмым выражением
лица, потом молча отложил газету и принялся за еду.
— Ну что, я был прав? — спросил Андре-Луи, которого
слегка заинтриговало поведение господина Бине.
— В чем?
— Коща говорил, что надо ехать в Нант.
— Если бы так не считал я, мы бы никуда не
поехали, — ответил господин Бине, продолжая есть.
Удивленный Андре-Луи сменил тему.
После завтрака они с Клименой отправились прогу¬
ляться по набережной. Ярко светило солнце, не такое
холодное, как в последние дни. Когда они выходили,
Коломбина бестактно навязалась им в спутницы. Правда,
Арлекин несколько исправил дело, догнав их бегом и
присоединившись к Коломбине.
Андре-Луи, шагавший с Клименой впереди, завел
разговоо о том, что занимало его сейчас больше всего.
— Ваш отец очень странно держится со мной. Можно
подумать, что он ни с того ни с сего стал ко мне плохо
относиться.
— Ну что вы, вам кажется, — возразила Климена. —
Отец очень благодарен вам, как и все мы.
— Ничуть не бывало. Он злится на меня, и, кажется,
я знаю, за что. А вы? Разве не догадываетесь?
— Нет. Нисколько.
— Если бы вы были моей дочерью — слава Богу, это
не так, — я был бы обижен на мужчину, который отобрал
бы вас. Бедный старый Панталоне! Он назвал меня
разбойником, когда я сказал ему, что собираюсь на вас
жениться.
— Он прав. Вы — дерзкий разбойник, Скарамуш.
— Что противоречит моему амплуа, — сказал он. —
Ваш отец считает, что актеры должны играть на сцене
роли, соответствующие их характеру.
— Но вы же в действительности берете все, чего
пожелаете, не так ли? — Она взглянула на него восхи¬
щенно и застенчиво.
— Да, когда удается. Я не стал дожидаться, пока ваш
отец даст согласие на наш брак, и, коща он фактически
отказал мне, силой вырвал у него это согласие. Ручаюсь,
теперь ему ни за что не получить его обратно. Наверно,
это сердит вашего отца больше всего.
11*
323

Климена засмеялась и приготовилась сострить в ответ,
но Андре-Луи не слышал ни слова. По набережной, ще
было оживленное движение, к ним приближался кабрио¬
лет, верх которого был почти сплошь из стекла. Двумя
великолепными гнедыми лошадьми правил кучер в рос¬
кошной ливрее-
В кабриолете сидела хрупкая молодая девушка, заку¬
танная в ротонду из меха рыси. Ее лицо с тонкими
чертами было красиво. Девушка подалась вперед, губы
ее полураскрылись, она не сводила глаз со Скарамуша.
Наконец, почувствовав на себе взгляд, он посмотрел в
ее сторону и, пораженный, остановился.
Климена, прервав фразу на середине, тоже останови¬
лась и потянула Андре-Луи за рукав.
— Что случилось, Скарамуш?
Но он не отвечал. В эту минуту осанистый кучер,
повинуясь распоряжению маленькой госпожи, остановил
возле них кабриолет, и лакей в белых чулках соскочил
на землю. Изящно одетая девушка в карете с гербами
показалась Климене сказочной принцессой. И эта прин¬
цесса, глаза которой засияли, а на щеках вспыхнул
румянец, протянула Скарамушу руку в элегантной пер¬
чатке.
— Андре-Луи! — позвала она.
Скарамуш запросто взял эту царственную особу за
руку — точно так же, как мог бы взять за руку
Кдимену, — и, не спуская с нее глаз, отражавших ее
радостное удивление, фамильярно обратился по имени:
— Алина!
Глава VIII
СОН
Закройте дверь, приказала Алина лакею и на
одном дыхании сказала Андре-Луи: — Садитесь.
— Минутку, Алина.
Он повернулся к своей спутнице, застывшей в изум¬
лении, и к подошедшим в этот момент Арлекину с
Коломбиной.
— Вы позволите мне ненадолго покинуть вас, Климе¬
на? — сказал он, запыхавшись. Но это было скорее
324

утверждение, чем вопрос. —- К счастью, мы не одни.
Арлекин вас проводит. Увидимся за обедом.
С этими словами, он, не дожидаясь ответа, вскочил
в кабриолет. Лакей закрыл дверцу, кучер щелкнул кнутом,
и королевский экипаж покатил по набережной, а три
комедианта смотрели ему вслед с открытыми ртами.
Наконец Арлекин рассмеялся:
— Наш Скарамуш — переодетый принц!
Коломбина захлопала в ладоши и сверкнула белыми
зубами.
— Ах, Климена, прямо как в сказке! Какая прелесть!
Климена перестала хмуриться, чувство обиды смени¬
лось у нее чувством недоумения.
— Но кто эта незнакомка?
— Конечно же, его сестра, — уверенно заявил Арлекин.
— Его сестра? Откуда ты знаешь?
— Я просто знаю, что он скажет тебе, когда вернется.
— А почему?
— Потому что ты все равно не поверила бы, скажи
он, что это его мать.
Проводив экипаж взглядом, они побрели в ту же
сторону. А в это время в экипаже Алина с серьезным
видом разглядывала Андре-Луи, чуть сжав губы и сдвинув
тонкие брови.
— У вас странная компания, Андре, — вот первое, что
она ему сказала. — Иля я ошиблась и ваша спутница —
не мадемуазель Бине из Театра Фейдо?
— Вы не ошиблись. Однако я и не предполагал, что
мадемуазель Бине уже так известна.
— О, что до этого... — Она пожала плечами, в голосе
послышалось спокойное презрение. Она пояснила: — Про¬
сто вчера я была на спектакле и теперь узнала ее.
— Вы были вчера вечером в Фейдо? Как же я вас не
увидел?
— А вы тоже там были?
— Был ли я там? — воскликнул он, но, опомнившись,
сразу же заговорил безразличным тоном: — О да, я был
в театре.
Слава Богу, грим и измененный голос сделали его
неузнаваемым даже для Алины, которая знала его с
детства. Ему почему-то не хотелось признаться, что он
пал, с ее точки зрения, так низко.
— Понятно, — сказала она и еще плотнее сжала губы.
— Что же вам понятно?
— Что мадемуазель Бине на редкость привлекательна.
325

Разумеется, вы были в театре, это ясно по вашему тону.
Знаете, вы разочаровываете меня, Андре. Наверно, это
глупо с моей стороны и говорит о том, что я недостаточно
хорошо знаю мужчин. Мне известно, что большинство
светских молодых людей испытывают непреодолимую тягу
к существам, которые выставляют себя напоказ на
подмостках, но от вас я этого не ожидала. Я имела
глупость думать, что вы не такой и выше подобного
пустого времяпрепровождения. Я считала, что вы немного
идеалист.
— Вы льстите мне!
— Да, теперь я вижу, что заблуждалась, но вы сами
сбили меня с толку. Вы столько рассуждали о какой-то
морали, с таким пылом разглагольствовали о философии,
так тонко лицемерили, что я обманулась. Странно, что
при таком актерском даровании вы не вступили в труппу
мадемуазель Бине.
— Вступил, — сказал он.
Ему пришлось признаться в этом, ибо нужно было
выбирать меньшее из двух зол.
На лице Алины появилось недоверие, сменившееся
ужасом и, наконец, отвращением.
— Ну, конечно, — сказала она после долгой паузы, —
таким образом вы могли находиться вблизи своей пассии.
— Это лишь одна из причин, была и другая. Дело в
том, что, когда мне пришлось выбирать между сценой и
виселицей, я проявил неслыханную слабость, предпочтя
первое. Такое поведение недостойно человека со столь
благородными идеалами, как у меня, но что поделаешь?
Подобно всем теоретикам я нахожу, что проповедовать
легче, чем осуществлять идеи в жизнь. Итак, мне
остановить карету и выйти, чтобы не осквернять ее своей
недостойной персоной? Или рассказать, что произошло со
мной?
— Сначала расскажите, а там видно будет.
Он поведал, как встретил труппу Бине и жандармов
и понял, что, присоединившись к труппе, сможет пере¬
ждать, пока не минует опасность.
Услышав объяснения, Алина смягчилась, и тон ее
перестал быть ледяным.
— Мой бедный Андре, почему же вы не сказали мне
все сразу?
— Во-первых, вы не дали мне на это времени;
во-вторых, я боялся шокировать вас зрелищем своего
падения.
326

Она приняла его слова всерьез.
— Так ли уж необходимо было вступать в труппу? И
почему вы не написали нам, где находитесь? Я же вас
просила.
— Я как раз думал об этом вчера, но колебался. По
некоторым соображениям.
— Вы думали, что нам будет неприятно узнать, чем
вы занимаетесь?
— Пожалуй, я предпочитал удивить вас своими бле¬
стящими успехами.
— О, так вы собираетесь стать великим актером? — с
откровенным пренебрежением спросила она.
— Возможно. Но меня больше привлекают лавры
драматурга. И не фыркайте столь презрительно. Писать
пьесы — почетное занятие. Высший свет считает за честь
знакомство с такими людьми, как Бомарше и Шенье.
— А вы не хуже их?
— Я надеюсь их превзойти, однако признаю, что
именно они научили меня первым шагам. Как вам
понравилась вчерашняя пьеса?
— Она забавная и хорошо задумана.
— Позвольте познакомить вас с автором.
— Так это вы? Но ведь это труппа импровизаторов.
— Даже импровизаторам нужен автор, чтобы писать
сценарии. Пока что я пишу только их, но скоро возьмусь
за пьесы в современном духе.
— Вы обманываете себя, мой бедный Андре. Чем была
бы вчерашняя пьеса без актеров? Вам повезло со Скара¬
мушем.
— Познакомьтесь с ним — только это секрет!
— Вы — Скарамуш? Вы? — Она повернулась, чтобы как
следует разглядеть Андре-Луи. Он улыбнулся своей осо¬
бенной улыбкой — не разжимая губ, от которой на щеках
появлялись глубокие складки, и кивнул. — Так я вас не
узнала.
— Вы, разумеется, воооразили, что я — рабочий сцены?
А теперь, когда вы знаете обо мне, расскажите, что в
Гаврийяке? Как мой крестный отец?
— Он здоров, — сказала она, — и все еще сильно
разгневан на вас.
— Напишите, что я тоже здоров и процветаю, и этим
ограничьтесь. Не стоит сообщать ему, чем я занимаюсь, —
ведь у него есть свои предрассудки. К тому же это было
бы неосторожно. А теперь я задам вопрос, который у
327

меня на языке вертится с тех пор, как я сел в экипаж.
Что вы делаете в Нанте, Алина?
— Я приехала навестить свою тетю, госпожу де Сотрон.
Это с ней я была вчера в театре: нам стало скучно в
замке. Но сегодня у тети будут гости, и среди них —
маркиз де Латур д’Азир.
Андре-Луи нахмурился и вздохнул.
— Алина, вы когда-нибудь слышали, как погиб бедный
Филипп де Вильморен?
— Да, мне рассказывал сначала дядя, а потом и сам
господин де Латур д’Азир.
— Разве это не повлияло на ваше решение о браке?
— А при чем тут это? Вы забываете, что я всего лишь
женщина и не смогу рассудить мужчин в их спорах.
— А почему бы и нет? Вы вполне способны это сделать,
тем более, что вы выслушали обе стороны. Ведь мой
крестный, надо полагать, сказал вам правду. Вы можете,
но не хотите рассудить. — Тон его стал резким. — Вы
намеренно закрываете глаза на правду, ибо иначе вам
пришлось бы отказаться от противоестественных вашей
натуре честолюбивых устремлений.
— Превосходно! — воскликнула она и взглянула на
него насмешливо. — А знаете, вы просто смешны! Я
нахожу вас среди отбросов общества, и вы, не краснея,
выпускаете руку актрисы и идете поучать меня.
— Даже если бы они были отбросами общества, то
тогда уважение и преданность вам, Алина, заставили бы
меня дать совет. — Андре-Луи был суров и непрекло¬
нен. — Но эти люди — не отбросы общества. Актриса
может обладать честью и добродетелью, но их может не
быть у светской дамы, которая, вступая в брак, продает
себя за богатство и титул, чтобы удовлетворить тщеславие.
Алина задохнулась и побелела от гнева. Она протянула
руку к шнурку в карете.
— Я полагаю, мне лучше высадить вас, чтобы вы
вернулись и поискали чести и добродетели у своей девки
из театра.
— Вы не можете так говорить о ней.
— Ну вот, теперь еще не хватало нам поспорить о
ней. Вы считаете, я слишком деликатно выразилась?
Наверно, мне следовало назвать ее...
— Если уж вы непременно хотите что-то сказать о
ней, называйте ее моей женой.
Изумление умерило гнев Алины, и она еще сильнее
побледнела.
318

— Боже мой! — произнесла она и с ужасом взглянула
на него. — Вы женаты? Женаты на этой...
— Еще нет, но скоро женюсь. И позвольте сказать
вам, что эта девушка, о которой вы говорите с презрением,
даже не зная ее, так же порядочна и чиста, как вы,
Алина. Ум и талант помогли ей приобрести известность,
и она обязательно добьется большего. К тому же она
обладает женственностью, поэтому при выборе супруга
руководствуется природным инстинктом.
Дрожа от гнева, Алина дернула за шнурок.
— Вы сию же минуту выйдете, — бушевала она. — Как
вы смеете сравнивать меня с этой...
— С моей женой, — перебил он, не дав ей сказать
грубое слово. Он открыл дверцу сам, не дожидаясь лакея,
и спрыгнул на землю. — Передайте от меня привет
убийце, за которого вы собираетесь замуж, — яростно
сказал он и захлопнул дверцу. — Езжайте, — бросил он
кучеру.
Экипаж покатил прочь по предместью Жиган, а
Андре-Луи стоял, дрожа от ярости. Однако, пока он шел
в гостиницу и думал о мотивах поведения Алины, гнев
постепенно остывал. Не ее вина, что она считает каждую
актрису потаскушкой: так ее воспитали. Окружение также
приучило ее спокойно принимать чудовищный брак по
расчету, к которому ее склонили.
Вернувшись в гостиницу, он застал труппу за столом.
Когда он вошел, воцарилось молчание, столь внезапное,
что волей-неволей пришлось предположить, что беседовали
о нем. Арлекин и Коломбина рассказали историю о
переодетом принце, которого увезла в фаэтоне какая-то
принцесса, не упустив ни одной детали.
Климена была задумчива и молчалива. Она размыш¬
ляла о том, что Коломбина назвала «как в сказке». Ясно,
что ее Скарамуш — не тот, за кого себя выдавал, иначе
он и та дама из высшего света не фамильярничали бы
друг с другом. Еще не зная, что он занимает высокое
положение, Климена завоевала его — и вот награда за ее
бескорыстную привязанность. Даже тайная враждебность
Бине к Андре-Луи растаяла при поразительной новости.
Он весьма игриво ущипнул дочь за ушко:
— Так-так, дитя мое, уж тебе-то удалось разглядеть,
что кроется за его маской!
Климена обиженно отвергла это предположение.
— Ничего подобного, — ответила она. — Я считала его
тем, за кого он себя выдавал.
S29

Бине с самым серьезным видом подмигнул дочери и
рассмеялся:
— Ну, разумеется! Но подобно твоему отцу, который
когда-то был благородным человеком и умеет отличить
повадки себе подобных, ты сумела разглядеть в нем что-то
изысканное, отличающее его от тех, с кем тебе, увы, до
сих пор приходилось водиться. Так же, как и мне, тебе
хорошо известно, что свою высокомерную манеру держать¬
ся и повелительный тон он усвоил не в затхлой конторе
адвоката и что ни в речах, ни в мыслях у него ничего
нет от буржуа, за которого он себя выдает. Завоевав его,
ты проявила проницательность. Известно ли тебе, Кли¬
мена, что я еще буду очень гордиться тобой?
Климена вышла, не ответив отцу: его льстивый тон
претил ей. Конечно, Скарамуш светский господин — если
угодно, со странностями, но прирожденный аристократ. А
она станет настоящей госпожой. Отцу придется научиться
иначе обращаться с ней.
Коща возлюбленный Климены вошел в комнату, ще
они обедали, она взглянула на него застенчиво — но
иначе, чем раньше. Она впервые заметила гордую посадку
головы, упрямый подбородок, изящество движений чело¬
века, у которого в юности были учителя танцев и
фехтования.
Ее покоробило, коща он, бросившись в кресло, обме¬
нялся, по своему обыкновению, остротами с Арлекином,
как с равным. Еще больше ее задело, что Арлекин,
который теперь знал, кто такой Скарамуш, держался с
ним с неподобающей фамильярностью.
Глава IX
ПРОБУЖДЕНИЕ
Знаете ли вы, — сказала Климена, — что я жду
объяснений, которые вы, как мне кажется, должны
дать?
Андре-Луи опоздал к обеду, и теперь они были за
столом одни. Он набивал себе трубку: поступив в труппу
Бине, он приобрел привычку курить. Остальные ушли,
поняв, что Скарамуша и Климену надо оставить наедине.
Правда, Андре-Луи придерживался на этот счет иного
мнения. Он лениво затянулся, потом нахмурился.
ззо

— Объяснений? — спросил он, взглянув на нее. — А по
какому поводу?
— По поводу того, что вы обманываете меня.
— Я никого не обманывал, — возразил он.
— Вы хотите сказать, что просто держали язык за
зубами и что молчание — не обман? Разве скрывать от
будущей жены свое прошлое — не обман? Вам не следо¬
вало притворяться, что вы — простой сельский адвокат,
впрочем, любому ясно, что это не так. Возможно, это
романтично, но... Итак, объяснитесь ли вы наконец?
— Ясно, — сказал он и затянулся трубкой. — Вы оши¬
баетесь, Климена, я никого не обманывал. Если я не все
о себе рассказал, то лишь потому, что не считал это
важным. Но я никогда не выдавал себя за другого. Когда
я представился, то говорил правду.
Его упорство начало раздражать Климену, и раздра¬
жение отразилось на ее прелестном лице и прозвучало в
голосе.
— Ха! А та знатная дама, которая вас увезла в
кабриолете, не особенно со мной церемонясь? Вы ведь с
ней накоротке. Кто она вам?
— Почти сестра.
— Почти сестра! — вознегодовала Климена. — Арлекин
угадал, что вы скажете именно так. Он шутил, но мне
было не очень смешно. Теперь же, когда он оказался
прав, мне совершенно не смешно. Надеюсь, у нее есть
имя, у этой сестры?
— Разумеется, у нее есть имя. Ее зовут мадемуазель
Алина де Керкадью. Она племянница Кантена де Кер¬
кадью, сеньора де Гаврийяка.
— Ого! Недурное имя у вашей сестрицы! И что же
это значит — «почти сестра», дружок?
Впервые за время знакомства с Клименой Андре-Луи,
к своему сожалению, заметил некоторую вульгарность
манер и сварливость тона.
— Точнее всего было бы сказать, что она приходится
мне почти кузиной.
— Почти кузиной! Да что же это за родство такое?
Клянусь честью, вы кого угодно запутаете!
— Да, тут нужно кое-что объяснить.
— А я вам о чем битый час твержу? Правда, вы
что-то не спешите давать эти объяснения.
— Да нет, просто все это неважно. Впрочем, судите
сами. Ее дядя, господин де Керкадью, — мой крестный
отец, поэтому мы с Алиной вместе играли в детстве. Все
331

в Гаврийяке думают, что господин де Керкадью — мой
настоящий отец. Он с ранних лет заботился о моем
воспитании, и только благодаря ему я получил образо¬
вание в Коллеже Людовика Великого. Я обязан ему всем,
что имею, — точнее, всем, что имел, так как по своей
воле теперь оказался на улице и не имею ничего — кроме
того, что заработаю в театре или иным способом.
Климена сидела бледная, ошеломленная жестоким
ударом, нанесенным ее гордыне. Еще вчера рассказ
Скарамуша не произвел бы на нее ровно никакого
впечатления, а сегодняшнее происшествие лишь возвысило
бы Скарамуша в ее глазах. Но теперь, когда ее вообра¬
жение соткало для него такое великолепное происхожде¬
ние, коща все уверены, что, заключив с ним брак, она
сделается знатной дамой, признание Скарамуша сокру¬
шило и унизило ее. Переодетый принц оказался всего-
навсего незаконнорожденным сыном сельского дворянина!
Она станет посмешищем актеров, которые только что
завидовали ее романтической судьбе!
— Вам следовало рассказать мне это раньше, — глухо
проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Да, возможно. Однако разве это так важно?
— Важно? — Она подавила ярость, чтобы задать сле¬
дующий вопрос: — Вы говорите, что все считают господина
де Керкадью вашим отцом. Что вы имеете в виду?
— То, что сказал. Я не разделяю общего убеждения.
Возможно, во мне говорит инстинкт. Кроме того, я как-то
спросил об этом самого господина де Керкадью, и он
ответил отрицательно. Возможно, этому не стоило при¬
давать значения, учитывая обстоятельства, но я всегда
знал крестного как человека, весьма щепетильного в
вопросах чести, и поэтому ему верю. Он заверил меня,
что не знает, кто мой отец.
— А насчет вашей матери он также плохо осведом¬
лен? — Климена насмешливо улыбалась, но Андре-Луи
не заметил этого, так как она сидела спиной к свету.
— Он не открыл мне ее имени, но признался, что она
была его близким другом.
Его удивил смех Климены, довольно-таки неприятный.
— Очень близким другом, уж можете не сомневаться,
простак вы этакий. Какую фамилию вы носите?
Он сдержал закипающее негодование и спокойно
ответил на вопрос:
— Моро. Мне сказали, что моя фамилия происходит
от названия бретонской деревушки, в которой я родился,
332

но мне и не нужна никакая фамилия. Мое единственное
имя — Скарамуш, и право на него я заработал. Итак,
как видите, моя дорогая, — заключил он с улыбкой, — я
нисколько вас не обманывал.
— Да, теперь я вижу, — печально рассмеялась она,
затем глубоко вздохнула и поднялась. — Я очень устала.
Он мгновенно вскочил на ноги, но Климена отмахну¬
лась усталым жестом:
— Я, пожалуй, пойду отдохну до театра.
И она не спеша направилась к выходу. Скарамуш
кинулся открывать дверь, но Климена вышла, даже не
взглянув на него.
Ее короткий романтический сон закончился. Велико¬
лепное сказочное царство, возведенное за последний час
с такими точными деталями — царство, в котором она
должна была бы властвовать, — рассыпалось у нее на
глазах, и обломки лежали у ног. Каждый из этих обломков
стал препятствием, мешавшим видеть Скарамуша преж¬
ними глазами.
Андре-Луи сидел в амбразуре окна, покуривая и
задумчиво глядя на реку. Он был заинтригован. Климена
шокирована, это ясно, но непонятно — почему. Признание,
что он незаконнорожденный, не должно было особенно
повредить ему в глазах девушки, воспитанной в такой
среде, как Климена. И тем не менее совершенно очевидно,
что его слова испортили ей настроение.
За этими размышлениями и застала его Коломбина,
вернувшаяся через полчаса.
— В полном одиночестве, мой принц! — засмеялась она,
и это приветствие внезапно открыло ему истину. Климена
так сильно разочарована потому, что рухнули надежды,
которые создало буйное воображение актеров после слу¬
чайной встречи с Алиной. Бедное дитя! Скарамуш улыб¬
нулся Коломбине.
— Пожалуй, я еще немного побуду принцем, пока все
не привыкнут к мысли, что я не принц, — сказал он.
— Не принц? Ну тогда герцог или на худой конец
маркиз.
— Даже не кавалер — разве что кавалер ордена Фор¬
туны. Я просто Скарамуш, и все мои замки — воздушные.
На оживленном добродушном лице было написано
разочарование.
— А я-то думала...
— Я знаю, — перебил он. — В том-то и беда.
О размерах этой беды он смог судить вечером по
ззз

тому, как вела себя Климена со светскими молодыми
людьми, которые в антрактах толпились в артистическом
фойе, чтобы выразить восхищение несравненной Влюб¬
ленной . До сих пор она держала себя с ними осмотри¬
тельно, внушая уважение, но сегодня была легкомыслен¬
но-весела и развязна.
Андре-Луи в мягкой форме сказал ей об этом, когда
они возвращались домой, и посоветовал впредь быть
благоразумнее.
— Мы еще не женаты, — резко сказала она. — Подо¬
ждите, пока мы поженимся, и тогда уж будете меня
учить, как вести себя.
— Я верю, что тогда у меня не будет для этого
повода, — ответил он.
— А, вы верите! Ну, конечно, вы же так легковерны!
— Климена, я вас обидел, простите меня.
— Ладно, ничего, — сказала она. — Чего же еще от
вас ожидать.
Но Андре-Луи остался спокоен, так как знал причину
ее дурного настроения, и, сожалея, понимал, а понимая,
прощал. Он заметил, что ее отец тоже в дурном
расположении духа, и это его искренне позабавило.
Близкое знакомство с господином Бине могло вызвать к
нему лишь презрение. Что до остальных членов труппы,
они были настроены с Скарамушу очень дружелюбно.
Казалось даже, что он на самом деле утратил высокое
положение, существовавшее в их воображении. А может
быть, тут сыграло роль то, что актеры видели, как
повлияло на Климену падение Скарамуша с ослепитель¬
ных высот.
Единственным исключением был Леандр, который на¬
конец-то вышел из обычного меланхоличного состояния.
Теперь в его взгляде сверкало злобное удовлетворение, и
он с лукавой насмешкой величал своего соперника «мой
принц».
На следующий день Андре-Луи почти не видел Кли¬
мену, и неудивительно, так как снова с головой ушел в
работу, готовя «Фигаро-Скарамуша», которого должны
были сыграть в субботу. Кроме того, несмотря на
многочисленные дела в театре, он теперь каждый день
посвящал один час занятиям в академии фехтования,
чтобы улучшить осанку и свободнее двигаться по сцене.
Однако в это утро его отвлекали мысли о Климене и
Алине, причем, как ни странно, особенно беспокоила его
последняя. Он считал, что поведение Климены — времен¬
334

ное явление, но воспоминание о том, как держала себя
с ним Алина, терзало его, и еще больше мучила мысль
о ее возможном обручении с маркизом де Латур д’Азиром.
И тут Андре-Луи пронзила мысль о добровольно взятой
на себя миссии, о которой он совсем забыл. Он похва¬
стался, что голос, который господин де Латур д’Азир
попытался заставить умолкнуть, зазвенит по всей стра¬
не, — и что же он для этого сделал? Он подстрекал
толпу в Ренне и Нанте в таких выражениях, которые
мог бы использовать сам бедный Филипп, а что же
дальше? Раздались крики «Держи!», и он удрал, как
трусливая шавка, и забился в первую попавшуюся конуру,
в которой отсиживается, занимаясь исключительно собст¬
венной персоной.
Итак, пока он убивает время на забавы и играет
Скарамуша, мечтая о том, чтобы стать соперником Шенье
и Мерсье, господин де Латур д’Азир нагло разгуливает,
вытворяя что ему заблагорассудится. И бесполезно уте¬
шаться мыслью, что семена, которые он посеял, уже
приносят плоды, а требования, высказанные им в Нанте
от лица третьего сословия, признаны справедливыми
господином Неккером главным образом благодаря волне¬
ниям, вызванным этой анонимной речью. Его миссия
заключается не в том, чтобы хлопотать о возрождении
человечества или о полном обновлении социальной струк¬
туры Франции. Нет, его задача заключается в том, чтобы
заставить господина де Латур д’Азира расплатиться сполна
за зверское убийство Флиппа де Вильморена. Мысль о
том, что только возможность брака Алины с маркизом
заставила его вспомнить о своей клятве, не прибавила
Андре-Луи самоуважения. Вероятно, он был несправедлив
к себе, когда отбрасывал как пустую софистику доводы
о том, что ничего нельзя было сделать и что высуни он
голову, как его немедленно повезли бы под стражей в
Ренн и он совершил бы прощальный уход со сцены жизни
прямо на виселицу.
Невозможно читать эту часть «Исповеди», не испыты¬
вая сочувствия к Андре-Луи: чувствуешь, как раздирали
его противоречивые чувства и как он себя осуждал и
презирал. А если у вас достаточно воображения, чтобы
поставить себя на его место, вы поймете, что было
возможно только одно решение — к нему-то и пришел
Андре-Луи, — а именно: немедленно начать действовать,
как только станет ясно, в каком направлении надо
двигаться, чтобы достичь своей истинной цели.
335

Случилось так, что первый, кого он увидел в четверг
вечером, выйдя на сцену, была Алина, а вторым — маркиз
де Латур д’Азир. Они сидели в ложе бенуара прямо над
сценой, были с ними и другие. Особенно выделялась
худощавая пожилая дама в роскошном туалете, которая,
как предположил Андре-Луи, была графиней де Сотрон.
Но в первый момент он видел лишь тех двоих, которые
в последнее время занимали все его мысли. Даже если
бы он увидел их врозь, это лишило бы его самооблада¬
ния — но когда он увидел их вместе, то почти начисто
забыл, для чего вышел на сцену. Затем он овладел собой
и начал играть. Он пишет, что играл с небывалым
подъемом и никогда за всю его короткую, но бурную
сценическую карьеру ему так не аплодировали.
За первым ударом последовал в тот вечер второй.
Войдя в артистическое фойе после второго акта, Андре-Луи
увидел, что там еще более людно, чем обычно, а в
дальнем углу, склонившись над Клименой, стоит господин
де Латур д’Азир. Маркиз впился глазами в ее лицо и,
улыбаясь, занимал беседой. Он полностью завладел вни¬
манием Климены, а надо сказать, что этой привилегии
не удостаивался еще ни один из завсегдатаев кулис. Эти
менее важные господа расступились перед маркизом, как
шакалы перед львом.
Андре-Луи застыл, пораженный этой сценой, затем,
оправившись от изумления, принялся изучать маркиза
критическим оком. Он заметил красоту, изящество, изы¬
сканные манеры и полное самообладание. Особенно же
он отметил выражение темных глаз, пожиравших красивое
лицо Климены, и его губы сжались.
Господин де Латур д’Азир не заметил ни Андре-Луи,
ни его взглядов, а если и заметил, то не узнал его под
гримом Скарамуша. Впрочем, если бы маркиз и узнал
его, то не испытал бы ни малейшего беспокойства.
Поскольку Клименой завладел маркиз, а Коломбину
взяли в плотное кольцо щеголи, то менее значительным
посетителям пришлось довольствоваться обществом Мадам
и мужского персонала труппы. Господин Бине был душой
веселой компании, которая смеялась до слез над его
остротами. Казалось, он вышел из мрачного расположения
духа, владевшего им последние два дня, и пребывал в
прекрасном настроении. Скарамуш заметил, как упорно
его взгляд возвращался к дочери и ее ослепительному
поклоннику.
В тот вечер у Андре-Луи и Климены состоялся разговор
336

в повышенном тоне, и Климена наговорила резкостей.
Когда он снова, на этот раз более настоятельно, попросил
невесту вести себя осмотрительно и не поощрять ухажи¬
ваний такого человека, как господин де Латур д’Азир,
она осыпала его оскорблениями. Она просто поразила его
ядовитым тоном и грубой бранью, которой он никак от
нее не ожидал.
Андре-Луи попытался урезонить Климену, и наконец
она пошла на некоторые уступки.
— Если вы обручились со мной только для того, чтобы
мешать моему успеху, то чем раньше мы расстанемся,
тем лучше.
— Значит, вы не любите меня, Климена?
— При чем тут любовь? Просто я не потерплю нелепую
ревность. Актрисе приходится принимать поклонение от
всех.
— Согласен. Тут ничего нет страшного, если она ничего
не дает взамен.
Побелев, Климена резко повернулась к нему.
— Что именно вы имеете в виду?
— По-моему, это понятно без объяснений. Девушка в
вашем положении может принимать поклонение при
условии, что она принимает его с достоинством и
вежливым равнодушием, показывая, что не собирается
даровать взамен никаких милостей, кроме улыбки. Если
она благоразумна, то устроит так, чтобы воздыхатели
собирались вокруг нее все вместе, и не останется наедине
ни с одним. Если она осмотрительна, то никогда никому
не подаст надежд, чтобы не попасть в положение, когда
не в ее власти будет воспрепятствовать их осуществлению.
— Да как вы смеете?
— Я знаю, о чем говорю, я знаю господина де Латур
д’Азира, — ответил Андре-Луи. — Это человек безжалост¬
ный и жестокий, берущий все, чего пожелает, не считаясь
с тем, добровольно ли ему это дают, не задумывающийся
о горе, которое приносит, потакая всем своим прихотям,
признающий один закон — силу. Подумайте об этом,
Климема, и спросите себя, проявил ли я неуважение,
предупредив вас.
И он вышел, не желая продолжать разговор на эту
тему.
Следующие дни были несчастливыми не только для
него, но и для Леандра, которого упорное ухаживание
господина де Латур д’Азира за Клименой повергло в
глубочайшее уныние. Маркиз не пропускал ни одного
337

представления. Он постоянно оставлял за собой ложу и
неизменно появлялся либо один, либо со своим кузеном
господином де Шабрийаном.
Через неделю, во вторник, Андре-Луи рано утром
вышел из дома один. Он был не в духе, раздраженный
своим крайне унизительным положением, и пошел прой¬
тись, чтобы развеяться. Повернув за угол площади Буффе,
он столкнулся с худощавым господином с болезненно¬
бледным лицом. На нем ловко сидело черное платье, а
под круглой шляпой был парик, перевязанный лентой.
При виде Андре-Луи человек отступил, навел на него
лорнет и, наконец, окликнул голосом, в котором звучало
изумление:
— Моро! Где же вы, черт возьми, прятались все эти
месяцы?
Это был Ле Шапелье, адвокат, глава Реннского салона.
— Под юбками Мельпомены, — ответил Скарамуш.
— Не понимаю.
— Тем лучше. Как вы, Изаак? И что происходит в
мире? Кажется, в последнее время все спокойно?
— Спокойно! — засмеялся Ле Шапелье. — Да где же
вы были? Спокойно! — Он указал на кафе в тени мрачной
тюрьмы, находившейся по ту сторону площади. — Пой¬
демте выпьем баварского пива. Вы нам просто позарез
нужны, мы вас повсюду ищем, — надо же! — вдруг сва¬
ливаетесь как снег на голову.
Они пересекли площадь и вошли в кафе.
— Так вы считаете, что в мире все спокойно! С ума
сойти! Значит, вы ничего не слыхали про королевский
указ о созыве Генеральных штатов? Теперь мы должны
получить то, что требовали сами и чего требовали для
нас вы здесь, в Нанте. А слыхали вы про указ о
предварительных выборах выборщиков? А знаете, какой
шум поднялся в Ренне в прошлом месяце? Дело в том,
что в указе говорилось, что три сословия должны вместе
заседать в Генеральных штатах бальяжей51, но в Реннском
бальяже аристократы вечно упорствуют в неподчинении.
И вот они взялись за оружие — шестьсот человек вместе
со своей челядью, возглавляемые вашим старым другом,
господином де Латур д’Азиром, и решили разбить в пух
и прах нас, представителей третьего сословия, чтобы
положить конец нашей наглости. — Ле Шапелье тихо
рассмеялся. — Но не тут-то было: мы показали им, что
тоже кое-чего стоим и умеем владеть оружием. Именно
к этому вы призывали нас здесь, в Нанте, в ноябре
338

прошлого года. Мы дали им решительный бой на улице
под командованием вашего однофамильца Моро, военного
полицейского. Да, задали мы им перцу — они еле ноги
унесли и укрылись в монастыре кордельеров52. Так
закончилось их сопротивление власти короля и воле
народа.
Ле Шапелье вкратце остановился на деталях событий
и наконец перешел к делу, из-за которого, по его словам,
вынужден был охотиться за Андре-Луи и совсем было
отчаялся найти его.
Нант посылает пятьдесят делегатов в Ренн на собрание,
которое должно выбрать депутатов от третьего сословия.
И Гаврийяк, и Ренн, и Нант хотят, чтобы Андре-Луи
Моро был в числе их делегатов: Гаврийяк — поскольку
он из их деревни и там известно, какие жертвы народному
делу он принес; Ренн — поскольку там слышали его
вдохновенное выступление в день убийства студентов; что
касается Нанта, то там не знали, кто он такой на самом
деле, и хотели послать его от Нанта как оратора,
обращавшегося к ним под именем Omnes Omnibus и
выработавшего для них меморандум, который, как пола¬
гают, в большой степени повлиял на господина Неккера
при написании условий созыва.
Поскольку Андре-Луи не смогли найти, его не вклю¬
чили ни в одну из делегаций. Теперь же случилось так,
что в делегации от Нанта есть одна-две вакансии, и
именно для того, чтобы заполнить их, Ле Шапелье
приехал в Нант.
Андре-Луи решительно отверг предложение Ле Ша¬
пелье.
— Вы отказываетесь? — вскричал тот. — Вы с ума
сошли! Отказываться, когда тебя выдвигает народ! Да
понимаете ли вы, что скорее всего вас выберут одним
из депутатов и пошлют в Генеральные штаты в Версаль,
чтобы представлять нас в деле спасения Франции?
Но, как мы знаем, Андре-Луи вовсе не был озабочен
спасением Франции. В данный момент он был занят
спасением двух женщин, которых любил — правда, совер¬
шенно по-разному, — от мужчины, которому поклялся
отомстить. Он твердо стоял на своем, пока Jle Шапелье
с удрученным видом не оставил все попытки убедить его
выдвинуть свою кандидатуру.
— Странно, — сказал Андре-Луи, — что настолько за¬
нят всякой ерундой, что даже не заметил, что жители
Нанта с головой ушли в политику.
339

— С головой! Мой друг, Нант — просто бурлящий
поток политических страстей! На поверхности все спо¬
койно лишь потому, что многие убеждены, что все идет
как надо. Но при малейшем намеке, что это не так,
котел снова закипит и страсти выплеснутся.
— В самом деле? — задумчиво переспросил Скара¬
муш. — Эти сведения могут пригодиться. — Затем он
сменил тему. — Знаете ли вы, что де Латур д’Азир
находится здесь?
— В Нанте? Однако, если он выходит на улицу, ему
не откажешь в мужестве: ведь жители Нанта знают о
его прошлом и о той роли, которую он сыграл в мятеже
в Ренне. Удивительно, что его не побили камнями.
Впрочем, рано или поздно побьют — нужно только, чтобы
кто-нибудь подал эту мысль.
— Что же, не исключено, — сказал Андре-Луи и
улыбнулся. — Он не так уж часто показывается — по
крайней мере на улице, так что он не столь отважен,
как вам кажется. Я как-то сказал, что у него ни на
грош мужества, а одна наглость.
На прощание Ле Шапелье снова попросил приятеля
обдумать его предложение.
— Дайте мне знать, если передумаете. Я остановился
в «Олене» и пробуду там до послезавтра. Если вы
честолюбивы, не упустите шанс.
— Мне кажется, я не честолюбив, — сказал Андре-Луи
и пошел своей дорогой.
В тот вечер в театре Андре-Луи прмшла в голову
озорная мысль проверить слова Ле Шапелье о настроении
умов в городе. Играли «Грозного капитана», в последнем
акте которого Скарамуш выводит на чистую воду трус¬
ливого задиру и хвастуна Родомона.
После смеха, который неизменно вызывало разоблаче¬
ние Капитана, Скарамушу оставалось л иль заклеймить
его презрением в фразе, которая изменялась на каждом
спектакле в зависимости от вдохновения. На этот раз он
решил придать ей политическую окраску.
— Итак, о хвастливый трус, ты разоблачен! Ты
устрашал людей высоким ростом, огромной шпагой, лихо
заломленной шляпой, и они вообразили, что ты так
грозен, каким кажешься из-за своей наглости. Но при
первом же столкновении с подлинной силой духа ты
трясешься и хнычешь, и огромная шпага остается в
ножнах. Ты похож на привилегированных, когда они
лицом к лицу сталкиваются с третьим сословием.
340

Это была дерзость с его стороны, и он готов был к
смеху, аплодисментам, возмущению зала — к чему угодно,
но только не к тому, что последовало. Реакция партера
и амфитеатра была такой неожиданной и бурной, что
Андре-Луи напугался, как мальчик поднесший спичку к
стогу сена, высушенного на солнце. Зал разразился
овацией, а люди вскакивали на ноги, забирались на
сиденья, размахивали шляпами. Раздавались радостные,
одобрительные возгласы. Так продолжалось, пока не
закрылся занавес.
Скарамуш стоял, задумчиво улыбаясь сжатыми губами.
В последний момент перед ним мелькнуло лицо господина
де Латур д’Азира, который слегка подался вперед в своей
ложе, так что, вопреки обыкновению, на него не падала
тень. Лицо его искажала злоба, глаза горели.
— Боже мой! — рассмеялся Родомон, приходя в себя
от подлинного испуга, сменившего наигранный ужас. —
Ну и мастак вы задеть их за живое, Скарамуш!
Скарамуш взглянул на него и усмехнулся.
— При случае это может пригодиться, — сказал он и
ушел к себе в гримерную переодеватд>ся.
Он задержался в театре из-за декораций к новой пьесе,
которые надо было установить назавтра. Когда Скарамуш
покончил с этим делом, остальные члены труппы давно
уже ушли. Он нанял портшез и отправился в гостиницу —
при нынешнем достатке он мог позволить себе подобную
роскошь. Но в гостинице его ожидало неприятное объяс¬
нение.
Когда Андре-Луи вошел в общую комнату труппы на
втором этаже, господин Бине, голос которого был слышен
еще на лестнице, громко и горячо о чем-то говорил.
Внезапно замолчав, он круто обернулся к вошедшему.
— Наконец-то явились! — Приветствие было столь
странным, что Андре-Луи лишь взглянул на него со
спокойным удивлением.
— Я жду объяснений по поводу безобразной сцены,
которую вызвало ваше сегодняшнее выступление.
— Безобразной сцены? Тогда почему же аплодировала
публика?
— Публика? Вы хотите сказать — сброд. Из-за того,
что вы играете на низких страстях толпы, мы лишимся
покровительства всех знатных господ.
Андре-Луи прошел мимо господина Бине к столу. Он
презрительно пожал плечами — в конце концов, этот
человек оскорбил его.
341

— Вы, как всегда, сильно преувеличиваете.
— Ничуть. Кроме того, разве я не хозяин в собственном
театре? Это труппа Бине, и дела в ней будут вестись,
как принято у Бине.
— А кто же те знатные господа, потерять покрови¬
тельство которых вы так боитесь? — спросил Андре-Луи.
— Вы полагаете, их нет? Ну, так вы очень ошибаетесь.
После сегодняшнего спектакля ко мне зашел маркиз де
Латур д’Азир и в самых резких выражениях высказался
о вашей скандальной выходке. Я вынужден был принести
извинения.
— Очередная глупость с вашей стороны, — сказал Ан¬
дре-Луи. — Человек, уважающий себя, указал бы этому
господину на дверь. — Лицо господина Бине начало баг¬
роветь. — Вы называете себя главой труппы Бине, хва¬
стаетесь, что будете хозяином в своем театре, а сами
вытягиваетесь, как лакей, перед первым попавшимся
наглецом, который приходит к вам в артистическое фойе
и заявляет, что ему не нравится фраза, произнесенная
актером вашей труппы! Я повторяю, что если бы вы
действительно себя уважали, то выставили бы его за
дверь.
Послышался одобрительный ропот актеров, которых
возмутил высокомерный тон маркиза, оскорбившего их
всех.
— А еще я скажу, — продолжал Андре-Луи, — что
человек, уважающий себя, с радостью ухватился бы за
любой предлог указать господину де Латур д’Азиру на
дверь.
— Что вы имеете в виду? — В вопросе раздались
раскаты грома.
Андре-Луи обвел взглядом труппу, которая собралась
за столом, накрытым к ужину.
— Где Климена? — резко спросил он.
Леандр даже подскочил, отвечая ему. Он был бледен
и трясся от волнения.
— Она уехала из театра в карете маркиза де Латур
д’Азира сразу же после представления. Мы слышали, как
он предложил отвезти ее в свою гостиницу.
Андре-Луи взглянул на часы над камином. Он казался
слишком спокойным.
— Это было час с лишним назад. Она еще не
вернулась?
Он пытался поймать взгляд господина Бине, но тот
упорно смотрел в сторону. Снова ответил Леандр:
342

— Еще нет.
— Так! — Андре-Луи сел и налил себе вина.
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Леандр
наблюдал за Андре-Луи выжидающе. Коломбина — со¬
чувственно. Даже господин Бине, казалось, ожидал от
Скарамуша реплики, как в театре, но тот разочаровал
его.
— Вы оставили мне что-нибудь поесть? — спросил
Андре-Луи. К нему придвинули блюда, и он принялся
за еду. Ужинал, он молча и, видимо, с хорошим
аппетитом. Господин Бине сел, налил себе вина и выпил,
а затем попытался завязать разговор то с одним, то с
другим актером. Ему отвечали односложно: в тот вечер
господин Бине явно не пользовался расположением своей
труппы.
Наконец послышались громыхание колес и перестук
копыт. Затем донеслись голоса, звонкий смех Климены.
Андре-Луи продолжал невозмутимо есть.
— Какой актер! — шепнул Арлекин Полишинелю, и
тот угрюмо кивнул.
Вошла Климена, как триумфатор. Это был эффектный
выход примадонны: голова гордо поднята, подбородок
вздернут, в глазах искрится смех. Щеки у нее горели,
густые каштановые волосы были слегка растрепаны. В
левой руке Климена держала огромный букет из белых
камелий. На среднем пальце красовалось кольцо с очень
дорогим бриллиантом, блеск которого сразу же приковал
всеобщее внимание.
Ее отец вскочил, чтобы приветствовать дочь с нео¬
бычной для него отеческой нежностью:
— Наконец-то, дитя мое!
И он повел ее к столу. Климена устало опустилась
на стул. Хотя в ней чувствовалась некоторая нервозность,
улыбка не сходила с губ, даже когда она взглянула на
Скарамуша. И только Леандр, не сводивший с нее
тоскливого взгляда, заметил, что в карих глазах мелькнуло
что-то похожее на страх.
Андре-Луи продолжал спокойно есть, даже не взглянув
в сторону Климены. Постепенно до актеров начало
Доходить, что, хотя, несомненно, назревает скандал,
разразится он только после их ухода. Первым встал и
Удалился Полишинель, и это послужило сигналом для
остальных. Через пару минут в комнате остались только
Господин Бине с дочерью v Андре-Луи. И тут наконец-то
последний положил нож и вилку, отхлебнул глоток
343

бургундского и, откинувшись на спинку стула, взглянул
на Климену.
— Надеюсь, у вас была приятная прогулка, мадемуа¬
зель, — сказал он.
— Весьма приятная, сударь. — Она держалась вызыва¬
юще, безуспешно пытаясь состязаться с ним в хладнок¬
ровии.
— И довольно прибыльная, насколько я могу судить
об этом камне на таком расстоянии. Он стоит самое
малое пару сотен луидоров, и это огромная сумма даже
для такого богатого аристократа, как господин де Латур
д’Азир. Не будет ли дерзостью со стороны того, кто
намерен стать вашим мужем, поинтересоваться, что вы
предложили ему взамен?
Господин Бине загоготал, и в его грубом смехе
прозвучали презрение и цинизм.
— Я не дала ничего, — с негодованием ответила Климе¬
на.
— Ах, так! Значит, этот бриллиант — оплата вперед.
— Черт возьми, вы себя неприлично ведете, — запро¬
тестовал Бине.
— Неприлично! — Андре-Луи метнул в господина Бине
взгляд, исполненный такого испепеляющего презрения,
что старый негодяй заерзал на стуле. — Вы упомянули о
приличиях, Бине? Из-за вас я чуть не вышел из себя,
а уж это совсем не в моих правилах. — Он медленно
перевел взгляд на Климену, которая оперлась о стол
локтями и опустила подбородок в ладони. Она смотрела
на Андре-Луи с вызовом и насмешкой. — Мадемуазель, —
медленно произнес он, — я хотел бы посоветовать,
исключительно в ваших интересах, чтобы вы подумали,
что делаете.
— Я прекрасно сама позабочусь о себе и не нуждаюсь
в ваших советах, сударь.
— Ну что, получили? — фыркнул Бине. — Надеюсь,
ответ пришелся вам по вкусу.
Андре-Луи слегка побледнел. Он все еще пристально
смотрел на Климену, и его большие темные глаза
выражали неверие. На господина Бине он не обращал ни
малейшего внимания.
— Мадемуазель, вы, разумеется, не хотите сказать,
что собираетесь добровольно, с полным пониманием того,
что делаете, поменять достойный брак на... на то, что
вам может предложить такой человек, как господин де
Латур д’Азир?
344

Господин Бине резко повернулся к дочери.
— Ты только послушай, что говорит этот сладко¬
речивый ханжа! Ну, теперь-то наконец ты видишь, что
этот брак погубит тебя! Этот человек всегда будет рядом
с тобой — неудобный муж, который не даст тебе восполь¬
зоваться ни одним шансом, моя девочка.
Она вскинула голову, соглашаясь с отцом.
— Он начинает утомлять меня своей глупой ревно¬
стью, — призналась она. — Боюсь, что как муж он будет
невыносим.
Андре-Луи почувствовал, что у него сжалось сердце,
но, как настоящий актер, и виду не подал. Он рассмеялся
довольно неприятным смехом и поднялся.
— Я склоняюсь перед вашим выбором, мадемуазель.
Надеюсь, вам не придется сожалеть об этом.
— Сожалеть? — вскричал господин Бине. Он рассмеялся
от облегчения, видя, что дочь наконец-то избавилась от
этого поклонника, которого он никогда не одобрял — за
исключением тех нескольких часов, когда считал Андре-
Луи знатной особой. — А о чем сожалеть моей дочери?
Что она принимает знаки внимания от знатного дво¬
рянина, такого могущественного и богатого, что он дарит
ей, как простую безделушку, драгоценность ценой в
годовое жалованье актрисы из «Комеди Франсез»? — Он
встал, приблизился к Андре-Луи и уже более мирным
тоном продолжал: — Ну-ну, мой друг, никакого камня за
пазухой! Черт возьми! Неужели вы встанете на пути у
девушки? Не можете же вы в самом деле винить ее за
этот выбор? Вы подумали о том, что под покровительством
такого человека она всего добьется? Разве вы не видите,
как сказочно ей повезло? Конечно, если вы ее любите,
да притом так ревнивы, то не можете не признать, что
это лучший выход из положения,
Андре-Луи долго молча рассматривал его, затем снова
рассмеялся.
— О, вы фантастичны, — сказал он. Повернулся на
каблуках и пошел к двери.
Презрение, сквозившее во взгляде Андре-Луи и зву¬
чавшее в его словах и смехе, сильно уязвило господина
Бине и отбило охоту мириться.
— Фантастичны, да? — закричал он, глядя вслед уда¬
лявшемуся Скарамушу маленькими глазками, сейчас
налитыми злобой. — Фантастичны, потому что предпочли
могущественное покровительство знатного вельможи браку
с нищим ублюдком без имени? О да, мы фантастичны!
345

Андре-Луи повернулся, держась за ручку двери.
— Нет, я ошибся, — сказал он. — Вы не фантастичны.
Вы просто мерзки — вы оба. — И он вышел.
Глава X
ИСКРЕННЕЕ РАСКАЯНИЕ
Солнечным мартовским утром, в воскресенье, маде¬
муазель де Керкадью прогуливалась со своей теткой
по широкой террасе замка Сотрон. У Алины был пок¬
ладистый характер, и тем удивительней, что последнее
время она стала раздражительной и проявляла настойчивый
интерес к житейским делам. Это еще более, чем всегда,
убедило госпожу де Сотрон, что ее брат Кантен просто
возмутительно руководил воспитанием этого ребенка. По¬
хоже было на то, что Алина знает все, в чем девушке
лучше быть несведущей, зато несведуща во всем, что
девушке следует знать.
По крайней мере, таково было мнение госпожи де
Сотрон.
— Скажите, сударыня, все мужчины — скоты? — спро¬
сила Алина.
В отличие от брата, графиня была высокой, величес¬
твенной дамой. В те дни, коща она еще не вышла замуж
за господина де Сотрона, злые языки говорили, что она —
единственный мужчина в семье. С высоты своего благо¬
родного роста она с тревогой взглянула на маленькую
племянницу.
— Право же, Алина, что у вас за манера задавать
самые нелепые и неприличные вопросы.
— Наверно, это оттого, что я нахожу нелепой жизн >.
— Неприлично, когда молодая девушка пытается узнать
слишком много о жизни. Что же касается вашего нелепого
вопроса о мужчинах, то, если я напомню, мужчина —
благороднейшее творение Господа, возможно, вы сочтете,
что я вам ответила.
— Если это так, — сказала Алина, — не объясните ли
вы, отчего их так неодолимо влечет к нескромным особам
нашего пола?
Госпожа де Сотрон остановилась и, шокированная,
воздела руки, затем взглянула на Алину сверху вниз.
346

— Моя дорогая Алина, иногда вы действительно пере¬
ходите все границы. Я напишу Кантену, что, чем скорее
вы выйдете замуж, тем будет лучше для всех.
— Дядя Кантен предоставил мне самой решать этот
вопрос.
— Это самая последняя и самая вопиющая из всех его
ошибок, — отозвалась госпожа де Сотрон с глубокой
убежденностью. — Слыханное ли дело, чтобы девушке
предоставили самой решать вопрос о ее замужестве? Да
это просто... неделикатно допускать, чтобы она сама
думала о подобных вещах. — Госпожа де Сотрон содрог¬
нулась. — Кантен — деревенщина и ведет себя просто
возмутительно. Подумать только — маркиз де Латур д’Азир
должен расхаживать перед вами, демонстрируя себя, чтобы
вы решили, подходит ли он вам? — Она снова содрогну¬
лась. — Да ведь это просто вульгарность, это чуть ли
не... разврат... Боже мой! Когда меня выдавали замуж
за вашего дядю, все было решено нашими родителями.
Я впервые увидела его, когда он пришел подписать
брачный контракт. Да я бы со стыда умерла, будь иначе.
Вот так раньше решался вопрос о браке.
— Вы, несомненно, правы, сударыня, но, поскольку
дело о моем замужестве решается иначе, прошу простить,
если поступлю не так, как другие. Господин де Латур
д’Азир желает жениться на мне. Ему было позволено
ухаживать за мной. А теперь я была бы рада, если бы
его поставили в известность, что он может прекратить
свои ухаживания.
Госпожа де Сотрон остановилась, окаменев от изум¬
ления. Ее длинное лицо побледнело.
— Как... что вы такое говорите? — задохнулась она.
Алина спокойно повторила свои слова.
— Но это же возмутительно! Никто не позволит вам
играть чувствами такого человека, как маркиз. Как, ведь
всего неделю назад вы позволили сообщить ему, что
станете его женой!
— Я поступила... опрометчиво. Поведение маркиза
убедило меня в ошибке.
— Ах, Боже мой! — воскликнула графиня. — Разве вы
не понимаете, какая большая честь вам оказана? Маркиз
сделает вас первой дамой в Бретани. Вы, маленькая
дурочка, и этот большой дурак Кантен несерьезно
относитесь к такому на редкость счастливому случаю. —
Она предостерегающе подняла палец. — Если вы дальше
будете так же глупо себя вести, господин де Латур д’Азир
347

возьмет свое предложение назад и удалится обиженный,
и будет прав.
— Я как раз пытаюсь объяснить вам, сударыня, что
именно этого я сейчас больше всего хочу.
— Да вы с ума сошли!
— Может быть, сударыня, я как раз в своем уме, если
предпочитаю полагаться на свою интуицию. Не исключе¬
но, что у меня даже есть основания возмущаться тем,
что человек, который домогается моей руки, в то же
самое время столь упорно волочится за этой несчастной
актрисой из Фейдо.
— Алина!
— Разве я не права? Или, может быть, вам не кажется
странным, что господин де Латур д’Азир ведет себя
подобным образом в такое время?
— Алина, вы сами себе противоречите. Вы то шо¬
кируете меня неподобающими выражениями, то изумляете
ханжеством: вас воспитали как маленькую буржуазку —
да, вот именно, маленькую буржуазку. Кантен всегда был
в душе немного лавочником.
— Я спрашиваю ваше мнение о поведении господи¬
на де Латур д’Азира, сударыня, а не о своем собст¬
венном.
— Раз уж вы в курсе дела, то вам следовало бы из
скромности не замечать вещей, которые имеют место...
вне поля зрения молодой особы, воспитанной надлежащим
образом.
— Должны ли быть они вне поля моего зрения, когда
я выйду замуж?
— Если вы будете мудро вести себя, то останетесь в
неведении относительно подобных вещей, иначе... постра¬
дает ваша невинность. Мне бы ни в коем случае не
хотелось, чтобы господин де Латур д’Азир узнал, что у
вас столь необычная тяга к познаниям. Этого никогда бы
не случилось, если бы вы были должным образом
воспитаны в монастыре.
— Но вы же не отвечаете мне, сударыня, — в отчаянии
воскликнула Алина. — Речь идет не о моем целомудрии,
а о целомудрии господина де Латур д’Азира.
— Целомудрие! — Губы графини задрожали от ужа¬
са. — Где это вы узнали такое неприличное слово.
И тут госпожа де Сотрон взяла себя в руки, так как
поняла г что тут нужны большое спокойствие и рас¬
судительность.
— Дитя мое, поскольку вы уже знаете столько всего,
348

чего вам не следует знать, не будет большого вреда, если
я добавлю, что у мужчин должны быть маленькие
развлечения подобного рода.
— Но почему, сударыня? Почему?
— Ах, Боже мой! Вы требуете, чтобы я объяснила
загадки природы. Потому что таковы мужчины.
— Потому что мужчины — скоты, хотите вы сказать.
Именно с этого вопроса я и начала нашу беседу.
— Вы безнадежно глупы, Алина.
— Вы хотите сказать, что у нас разные взгляды на
вещи, сударыня? Очевидно, вы думаете, что я требую
чего-то невероятного, — это не так. Просто я имею право
надеяться, что в то время, как господин де Латур д’Азир
ухаживает за мной, он не будет одновременно волочиться
за шлюхой из театра. Получается, что меня ставят на
одну доску с этим мерзким существом, а это унижает и
оскорбляет меня. Маркиз — тупица, и его ухаживания в
лучшем случае заключаются в напыщенных комплимен¬
тах, глупых и избитых. К тому же эти комплименты не
выигрывают от того, что их произносят губы, на которых
еще горят грязные поцелуи этой женщины.
Графиня была до такой степени шокирована, что на
какое-то время лишилась дара речи. Затем она воскликну¬
ла:
— Боже мой! Я бы никогда не подумала, что у вас
такое кошмарное воображение!
— Ничего не могу с собой поделать, сударыня. Каждый
раз, как его губы прикасаются к моей руке, я думаю о
том, к чему они только что прикасались, и сразу же
выхожу мыть руки. В следующий раз, сударыня, если вы
не будете столь любезны передать маркизу мою просьбу,
я прикажу подать воды и вымою руки прямо при нем.
— Но что же мне ему сказать? Как... какими словами
можно передать такую просьбу? — Тетушка была в ужасе.
— Будьте с ним искренни, сударыня, — в конце концов,
это легче всего. Скажите ему, что какой бы грязной ни
была его жизнь в прошлом и какой бы грязной он ни
намеревался сделать ее в будущем, он должен хотя бы
стремиться к чистоте, когда сватается к непорочной
девственнице.
Госпожа де Сотрон отпрянула, зажав уши, и на ее
красивом лице выразился ужас, а мощная грудь стала
бурно вздыматься.
— О, как вы можете? — задохнулась она. — Как вы
34#

можете употреблять такие ужасные выражения? Где вы
им научились?
— В церкви, — ответила Алина.
— Ах, в церкви говорят много такого, что... что ни
за что не решились бы произнести в свете. Мое дорогое
дитя, ну как я могу передать подобные слова маркизу?
Как?
— Сказать мне самой?
— Алина!
— Ну так вот, следует что-нибудь сделать, чтобы
оградить меня от оскорблений. Маркиз внушает мне только
отвращение, и хотя, наверное, стать маркизой де Латур
д’Азир — это прекрасно, я скорей бы вышла за сапожника,
который ведет себя как порядочный человек.
Алина говорила с такой горячностью и решимостью,
что госпожа де Сотрон постаралась убедить ее. Алина —
ее племянница, и брак с маркизом почетен для всей
семьи, поэтому надо добиться его любой ценой.
— Послушайте, дорогая, давайте все обсудим, — уве¬
щевала она. — Маркиз вернется только завтра.
— Да, это так, и я знаю, куда он уехал — или, по
крайней мере, с кем. Боже мой, ведь у этой девки есть
отец, а один недотепа собирается на ней жениться, и ни
один из них не думает вмешиваться. Полагаю, они
придерживаются того же мнения, что и вы, сударыня, —
что у светского человека должны быть маленькие раз¬
влечения. — Ее презрение обжигало, как огонь. — Однако,
сударыня, вы хотели что-то сказать?..
— Что послезавтра вы возвращаетесь в Гаврийяк.
Господин де Латур д’Азир, весьма вероятно, приедет туда,
коща освободится.
— Вы имеете в виду, коща догорит эта сальная свеча?
— Называйте, как вам угодно. — Как видите, графиня
уже отказалась от борьбы с неприемлемыми выражениями
племянницы. — В Гаврийяке не будет мадемуазель Бине,
и эта история останется в прошлом. Как неудачно, что
он встретил ее ь такой момент. В конце концов, эта
девчонка очень привлекательна, вы не можете это отри¬
цать. Вы должны быть снисходительны.
— Неделю назад маркиз сделал мне официальное
предложение. Я дала ему согласие, идя навстречу жела¬
ниям своей семьи. А также... — Она замолчала, на
мгновение заколебавшись, затем продолжала с глухой
болью в голосе: — Также потому, что мне безразлично,
350

за кого выходить. А теперь я хочу отказать ему по
причинам, которые изложила вам, сударыня.
Госпожа де Сотрон пришла в ужасное волнение:
— Алина, я никогда вам этого не прощу. Ваш дядя
Кантен будет в отчаянии. Вы не сознаете, что говорите,
от чего отказываетесь. Разве вы не понимаете, какое у
вас положение в обществе?
— Если бы не понимала, то давно положила бы конец
этому сватовству, которое терпела лишь потому, что
сознавала важность брака с человеком, занимающим такое
положение, как маркиз. Но я требую от брака большего,
а дядя Кантен предоставил мне решать самой.
— Да простит ему Бог! — сказала госпожа де Сотрон,
потом заторопилась: — Предоставьте теперь все мне, Али¬
на, и положитесь на меня. Я посоветуюсь с вашим дядей
Шарлем. Но только не принимайте окончательного реше¬
ния, пока не кончится эта несчастная история. Маркиз
принесет покаяние, дитя, раз вы этого деспотично тре¬
буете, но не посыпать же ему главу пеплом? Вы ведь
этого не хотите?
— Я вообще ничего не хочу, — пожала плечами Алина,
так что было неясно, согласна она или нет.
Итак, госпожа де Сотрон имела беседу с мужем.
Господин де Сотрон был худощавым мужчиной средних
лет, с весьма аристократической внешностью и был
наделен здравым смыслом. Жена точно описала ему,
каким тоном говорила с ней племянница — крайне неде¬
ликатным, по мнению госпожи де Сотрон. Она даже
привела несколько выражений, которые употребила Алина.
В результате, коща в понедельник днем к замку
подкатил дорожный экипаж наконец-то вернувшегося
маркиза де Латур д’Азира, его встретил граф де Сотрон,
который поспешил обменяться с ним парой слов, даже
не дав тому переодеться.
— Жерве, вы глупец, — таким великолепным образом
граф начал беседу.
— Вы не открыли мне ничего нового, Шарль, — ответил
маркиз. — Однако на какое именно безрассудство вы
намекаете?
Маркиз бросился на кушетку и, устало раскинув на
ней длинное изящное тело, взглянул на друга с утом¬
ленной улыбкой. Аристократическая красота его бледного
лица, казалось, бросала вызов натиску годов.
— Ваше последнее безрассудство. Эта Бине.
351

— Ах, вот оно что! Фу! Ну какое же это безрассуд¬
ство — так, эпизод.
— Да, безрассудство — в такое-то время! — настаивал
Сотрон. Отвечая на вопросительный взгляд маркиза, он
веско произнес: — Алина. Она знает. Я не могу сказать,
откуда ей стало известно, но она знает и глубоко
оскорблена.
С лица маркиза сошла улыбка.
— Оскорблена? — тревожно переспросил он.
— Да. Вы же знаете, какая она и каких принципов
придерживается. Ее задело, что в то самое время, когда
вы к ней сватаетесь, вы заводите интрижку с этой
девчонкой Бине.
— Откуда вы все это знаете?
— Она поделилась со своей теткой. Наверное, бедная
девочка в чем-то права. Она говорит, что не потерпит,
чтобы ее руки касались губы, загрязненные... Ну, вы
понимаете. Представьте себе, какое впечатление произвела
ваша интрижка на такую чистую, чувствительную девуш¬
ку, как Алина. Она сказала — уж лучше мне предупредить
вас, — что в следующий раз, коща вы поцелуете ей руку,
она прикажет принести воды и вымоет ее прямо при вас.
Лицо маркиза вспыхнуло, он поднялся. Зная его
бешеный, нетерпеливый нрав, де Сотрон был готов к
взрыву, но его не последовало.
Маркиз отвернулся от него и медленно пошел к окну,
склонив голову и заложив руки за спину. Остановившись
там, он заговорил, не оборачиваясь, и в его голосе звучали
одновременно презрение и тоска.
— Вы правы, Шарль, я глупец, безнравственный
.глупец! У меня осталось довольно разума, чтобы это
понять. Наверно, дело в том, как я всегда жил, — мне
никогда не приходилось отказывать себе в том, чего я
желал. — Тут он вдруг резко обернулся: — О, Боже мой!
Я желаю Алину так, как еще никогда никого не желал.
Думаю, что убью себя от ярости, если потеряю ее из-за
собственного безрассудства. — Он стукнул себя по лбу. —
Я — скотина. Мне бы следовало знать, что, если эта
прелестная святая девушка узнает о моих шалостях, она
будет презирать меня. Говорю вам, Шарль, что пойду в
огонь, чтобы вновь снискать ее уважение.
— Надеюсь, его можно будет завоевать меньшей це¬
ной, — ответил Шарль и, чтобы разрядить обстановку,
которая уже начинала докучать ему своей напряженно¬
стью, сделал слабую попытку пошутить: — От вас требу¬
352

ется лишь воздержаться от того огня, который мадемуазель
де Керкадью не склонна считать очистительным.
— Что до этой Бине, с ней покончено — да, поконче¬
но, — сказал маркиз.
— Поздравляю. Коща вы приняли это решение?
— Только что. Как бы я хотел, чтобы это произошло
сутки назад. — Он пожал плечами. — Мне за глаза хва¬
тило двадцати четырех часов в ее обществе, как хватило
бы любому мужчине. Продажная и жадная маленькая
шлюха. Тьфу! — содрогнулся он от отвращения к себе и
к ней.
— Ах, так! Тем лучше — это облегчает для вас
задачу, — цинично заметил господин де Сотрон.
— Не говорите так, Шарль. И вообще, не будь вы
таким глупцом, вы бы предупредили меня заранее.
— Может оказаться, что я предупредил вас как раз
вовремя, если только вы воспользуетесь моим предосте¬
режением.
— Я упаду к ее ногам, я готов на любые унижения
перед ней. Я признаю свою вину в чистосердечном
раскаянии и, с Божьей помощью, постараюсь исправиться
ради этого прелестного создания. — Слова его звучали
трагически-серьезно.
Для господина де Сотрона, который всеща видел
маркиза сдержанным и насмешливым, это было порази¬
тельным открытием. Ему даже стало неприятно, как будто
он подглядывал в замочную скважину. Он похлопал
приятеля по плечу:
— Мой дорогой Жерве, что за романтическое настро¬
ение! Довольно слов. Поступайте, как решили, и, обещаю
вам, скоро все наладится. Я сам будут вашим послом, и
у вас не будет причин жаловаться.
— А нельзя ли мне самому пойти к ней?
— Вам пока разумнее держаться в тени. Если хотите,
можете написать ей и выразить свое искреннее раскаяние
в письме. Я объясню, почему вы уехали, не повидав
ее, — скажу, что это сделано по моему совету. Не
волнуйтесь, я сделаю это тактично — ведь я хороший
дипломат, Жерве. Положитесь на меня.
Маркиз поднял голову, и Сотрон увидел лицо, иска¬
женное болью. Протянув руку, господин де Латур д’Азир
сказал:
— Хорошо, Шарль. Помогите мне сейчас — и считайте
своим другом навек.
12 Р. Сабатнни, т. 7
353

Глава XI
СКАНДАЛ В ТЕАТРЕ ФЕЙДО
Предоставив приятелю действовать в качестве своего
полномочного представителя и объяснить мадемуа¬
зель де Керкадью, что только искреннее раскаяние выну¬
дило его уехать, не простившись, маркиз укатил из Сотрона
в полном унынии. Для человека с тонким и взыскательным
вкусом суток с мадемуазель Бине оказалось более чем
достаточно. Он вспомнил об этом эпизоде с тошнотворным
чувством — неизбежная психологическая реакция, — удив¬
ляясь тому, что до вчерашнего дня она казалась ему столь
желанной, и проклиная себя за то, что ради такого
ничтожного и мимолетного удовольствия он поставил под
угрозу свои шансы стать мужем мадемуазель де Керкадью.
Шевалье де Шабрийан, бывший при маркизе чем-то
вроде компаньона, сидел напротив него в огромном
дорожном экипаже. Их разделял складной столик, и
шевалье предложил сыграть в пикет. Однако маркиз,
погруженный в раздумье, не был расположен играть в
карты. В то время как экипаж громыхал по булыжной
мостовой Нанта, он вспомнил, что обещал мадемуазель
Бине посмотреть ее сегодня вечером в «Неверном воз¬
любленном». А теперь получается, что он бежит от нее.
Мысль эта была невыносима по двум причинам: во-первых,
он нарушил данное слово и ведет себя как трус.
Во-вторых, он дал повод этой корыстной маленькой
шлюхе — так он теперь мысленно называл ее, и не без
оснований, — ожидать от него помимо полученного щед¬
рого вознаграждения прочих милостей. Она почти вытор¬
говала у него обещание устроить ее будущее. Он должен
взять ее в Париж, предоставить дом, полностью обстав¬
ленный, и при его могущественном покроэительстве двери
лучших столичных театров распахнутся перед ее талантом.
К счастью, он не связал себя никакими обязательствами,
однако и не отказал. Теперь необходимо как-то с ней
договориться, поскольку он вынужден выбирать между
мелкой страстишкой, которая уже угасла, и глубокой,
почти платонической любовью к мадемуазель де Керкадью.
Маркиз решил, что честь велит ему немедленно
покончить с ложным положением. Конечно, мадемуазель
Бине устроит сцену, но ему хорошо известно лекарство
354

от подобного рода истерик. Деньги не раз уже его
выручали.
Он потянул за шнурок. Экипаж остановился, у дверцы
показался лакей.
— В Театр Фейдо, — приказал маркиз.
Лакей исчез, и экипаж покатил дальше. Господин де
Шабрийан цинично рассмеялся.
— Я бы попросил вас умерить ваше веселье, — отрезал
маркиз. — Вы ничего не поняли. — И он объяснился, что
было редким снисхождением с его стороны. Сейчас он не
мог допустить, чтобы превратно толковали его поведение.
Шабрийану передалась серьезность маркиза.
— А почему бы не написать ей? — предложил он. —
Должен признаться, что лично для меня так было бы
проще.
Ответ маркиза как нельзя лучше показал, в каком он
был состоянии.
— Письмо может не дойти до адресата или его могут
неверно истолковать, а я не могу рисковать. Если она
не ответит, я так и не узнаю почему. Я не обрету
спокойствия до тех пор, пока не положу конец этой
истории. Экипаж подождет нас у театра. Потом мы
продолжим наш путь и в случае необходимости будем
ехать всю ночь.
— Черт возьми! — сказал господин де Шабрийан с
гримасой и больше не произнес ни слова.
Большой дорожный экипаж остановился перед главным
входом театра Фейдо, и маркиз вышел. Вместе с Шаб-
рийаном он вошел в театр, не подозревая, что сразу же
попадет в руки Андре-Луи.
Андре-Луи разозлило долгое отсутствие Климены,
уехавшей из Нанта в обществе маркиза. Его раздражение
еще усиливалось из-за омерзительного самодовольства, с
которым господин Бине отнесся к этому событию, которое
невозможно было превратно истолковать.
Как ни стремился Андре-Луи подражать стоикам,
сохраняя спокойствие духа, и судить обо всем с полной
беспристрастностью, в глубине души он страдал, и чувства
его были оскорблены. Климену он не винил — он в ней
ошибся. Она была просто бедным беспомощным суденыш¬
ком, гонимым любым ветерком. Ее снедала жадность, и
Андре-Луи поздравлял себя с тем, что обнаружил это до
того, как женился. Теперь он испытывал к Климене лишь
жалость, смешанную с презрением, и жалость эта была
порождена любовью, которую он так недавно питал. Она
12*
355

походила на осадок на дне бокала, после того как осушено
крепкое вино любви. Гнев же Андре-Луи был направлен
против отца Климены и против ее соблазнителя.
Мысли, обуревавшие Андре-Луи в понедельник утром,
когда он обнаружил, что Климена не вернулась из
поездки, в которую отправилась в экипаже маркиза, и
так разозлили его, а тут еще подлил масла в огонь
обезумевший Леандр. До сих пор эти двое мужчин
испытывали друг к другу враждебность, что часто случа¬
ется в подобных случаях. Теперь же общая беда сделала
их союзниками — так, по крайней мере, казалось Леандру,
когда он отправился на поиски Андре-Луи. Он нашел его
на набережной, напротив гостиницы. Андре-Луи курил с
полной безмятежностью.
— Тысяча чертей! — воскликнул Леандр. — Как вы мо¬
жете преспокойно курить в такое время?
Скарамуш взглянул на небо и сказал:
— По-моему, не так уж холодно. Светит солнце, и
мне здесь очень хорошо.
— Я говорю не о погоде! — в сильном волнении
возразил Леандр.
— Так о чем же тогда?
— Разумеется, о Климене.
— А! Эта дама перестала меня интересовать.
Леандр стоял перед ним прекрасно одетый, и нарядный
костюм подчеркивал красоту его фигуры. Волосы были
тщательно напудрены. Лицо было бледным, большие глаза
казались еще больше, чем обычно.
— Перестала вас интересовать? Разве вы не собираетесь
на ней жениться?
Андре-Луи выпустил облако дыма.
— Надеюсь, вы не желали меня оскорбить, предполо¬
жив, что я буду довольствоваться объедками с чужого
стола.
— Боже мой! — произнес сраженный Леандр и неко¬
торое время пристально смотрел на Андре-Луи. — У вас
совсем нет сердца? Вечный Скарамуш!
— Что же, по-вашему, мне делать? — спросил Андре-
Луи, в свою очередь выказывая легкое удивление.
— По-моему, вы не должны уступать ее без борьбы.
— Слишком поздно. — С минуту Андре-Луи попыхивал
своей трубкой, а Леандр в бессильной ярости сжимал
кулаки. — Да и к чему противиться неизбежному? Разве
вы боролись, когда я отнял ее у вас?
— Ее нельзя было отнять у меня, так как она не
356

была моей. Я только вздыхал о ней, а вы ее завоевали.
К тому же это разные вещи. Вы предлагали честный
брак, а теперь ей грозит гибель.
Волнение молодого человека тронуло Андре-Луи, и он
взял Леандра за руку.
— Вы мне нравитесь, Леандр, и я рад, что невольно
спас вас от этого брака.
— О, вы не любите ее! — страстно воскликнул Ле¬
андр. — Вы никоща не любили ее. Вы не знаете, что
значит любить, иначе вы бы так не говорили. Боже мой!
Если бы она была помолвлена со мной, я бы убил этого
человека — убил, слышите? А вы... вы стоите здесь,
покуривая, дышите воздухом и называете ее объедками
с чужого стола. Не понимаю, как я не ударил вас за
эти слова.
Он вырвал свою руку у Андре-Луи и, казалось, хотел
ударить его сейчас.
— Вы зря сдержались — такой поступок подошел бы к
вашему амплуа.
Леандр с проклятием повернулся на каблуках, чтобы
уйти, но Андре-Луи остановил его.
— Минуту, мой друг. А теперь встаньте на мое место.
Вы сами женились бы на ней сейчас?
— Женился бы я? — Глаза его страстно блеснули. —
Женился бы я? Да скажи она, что выбирает меня, я
навеки стал бы ее рабом.
— Раб — верное слово, раб в аду.
— Подле нее для меня всеща рай, что бы она ни
сделала. Я люблю ее, слышите?
— Я знаю, хотя и не подозревал, что у вас столь
сильный приступ этой болезни. Ну что же, видит Бог,
я тоже любил ее, и достаточно сильно, чтобы разделять
вашу жажду крови. Что касается меня, то одна голубая
кровь Латур д’Азира вряд ли утолит мою жажду, и мне
хотелось бы добавить к ней грязную жидкость, текущую
в жилах мерзкого Бине.
На секунду он не совладал с волнением, и язвительный
тон последних слов выдал Леандру, что под ледяной
невозмутимостью бушует пламя. Молодой человек схватил
Андре-Луи за руку.
— Я знал, что вы играете, — сказал он. — Вы чувст¬
вуете то же, что и я.
— До чего же мы хороши — братья во злобе. Кажется,
я выдал себя. Итак, что дальше? Хотите посмотреть, как
357

этого смазливого маркиза разорвут в клочки? Могу
развлечь вас таким зрелищем.
— Что? — уставился на него Леандр, не уверенный,
что Скарамуш, по своему обыкновению, не шутит.
— Все очень просто, если мне немного помогут. Вы
мне поможете?
— Располагайте мной — я готов на все, — воскликнул
Леандр. — Если вам потребуется моя жизнь — берите ее.
Андре-Луи снова взял его за руку.
— Пройдемтесь, я научу вас.
Коща они пришли домой, труппа уже обедала. Маде¬
муазель Бине еще не вернулась. За столом царило мрачное
настроение, у Коломбины и Мадам было тревожное
выражение лица. Дело в том, что отношения Бине с
труппой с каждым днем становились все более натяну¬
тыми.
Андре-Луи и Леандр сели на свои места. Маленькие
злобные глазки Бине следили за ними, а толстые губы
сложились в кривую усмешку.
— Вы так внезапно подружились, — съязвил он.
— Как вы наблюдательны, Бине, — холодно ответил
Скарамуш с оскорбительной ненавистью в голосе. —
Возможно, вы поняли причину нашей дружбы?
— Ее нетрудно понять.
— Развлеките труппу, изложив эту причину, — попро¬
сил Скарамуш и, не дождавшись, добавил: — Как? Вы
колеблетесь? Разве ваше бесстыдство не безгранично?
Бине поднял большую голову.
— Вы хотите поссориться со мной, Скарамуш? — Гром
загремел в его голосе.
— Поссориться? Вы смеетесь! С такими, как вы, не
ссорятся. Все мы знаем, какой репутацией пользуются
слепые мужья. Но, Боже мой, какова же репутация у
слепых отцов?
Бине с усилием поднялся — огромная туша. Он яростно
сбросил руку Пьеро, сидевшего слева, коща тот попытался
остановить его.
— Черт подери! — взревел он. — Если ты будешь го¬
ворить со мной таким тоном, я все твои паршивые кости
переломаю!
— Если вы хоть пальцем до меня дотронетесь, Бине,
я наконец-то перестану сдерживаться и убью вас! —
Скарамуш был, как всегда, спокоен, и потому его слова
звучали особенно угрожающе. Труппа встревожилась. Он
высунул из кармана дуло пистолета, который недавно
358

купил. — Я хожу с оружием, Бине. Я честно предупредил
и, если вы дотронетесь до меня, убью вас без всякого
сожаления, как слизняка. Да, вот на что вы больше всего
похожи — на слизняка. Толстое, омерзительно скользкое
тело, лишенное души и ума. Нет, я не могу сидеть с
вами за одним столом — меня тошнит. — Скарамуш от¬
толкнул тарелку и встал. — Пойду поем за общим столом
внизу.
Вслед за ним вскочила Коломбина.
— Я с вами, Скарамуш, — воскликнула она.
Это подействовало как сигнал. Даже если бы все
заранее сговорились, они не смогли бы действовать более
слаженно. Вслед за Коломбиной вышел Леанр, за Леан-
дром — Полишинель, а за ними и все остальные. Бине
остался во главе стола в опустевшей комнате. Он был
потрясен, и его вдруг охватил страх, который не могла
умерить даже ярость.
Бине сел, чтобы обдумать положение дел, и за этими
печальными размышлениями застала его дочь, наконец-то
вернувшаяся из поездки.
Климена была бледна, и вид у нее был слегка
испуганный. Теперь, когда ей предстояло нелегкое испы¬
тание — предстать перед всей труппой, ее охватило сму¬
щение.
Увидев, что в комнате один отец, Климена останови¬
лась на пороге.
— А где все? — спросила она, овладев собой настолько,
что голос звучал естественно.
Бине поднял голову и взглянул на дочь глазами,
налитыми кровью. Он нахмурился, надул толстые губы,
и в горле у него заклокотало. Однако, оглядев ее, он
успокоился. Она была такая грациозная и хорошенькая
и выглядит как настоящая светская дама в длинном
дорожном костюме темно-зеленого цвета, отделанном
мехом. В руках — муфта, а на красиво причесанных
каштановых волосах — широкая шляпа, украшенная пряж¬
кой со сверкающим искусственным бриллиантом. Пока у
него есть такая дочка, нечего бояться будущего, и пускай
себе Скарамуш отмачивает какие угодно номера.
Однако Бине не произнес вслух ни одну из этих
утешительных мыслей.
— Итак, дурочка, наконец-то ты явилась, — проворчал
он вместо приветствия. — Я уже начинал беспокоиться,
не придется ли отменять сегодня спектакль. Меня бы не
особенно удивило, если бы ты не вернулась вовремя. В
359

самом деле, с тех пор как ты решила играть козырными
картами, не слушая моих советов, меня уже ничто не
удивит.
Климена подошла к столу и, опершись о него,
взглянула на отца сверху вниз чуть ли не надменно.
— Мне не о чем жалеть.
— Все дураки так сначала говорят. Да ты бы не
призналась в этом, даже если бы жалела, — такой уж у
тебя характер. Ты поступаешь по-своему, не слушая
старших. Черт побери, девчонка, ну что ты знаешь о
мужчинах?
— Я ведь не жалуюсь, — напомнила она.
— Пока нет, но еще все впереди. Ты скоро поймешь,
что следовало слушаться своего старого отца. Пока твой
маркиз сходил по тебе с ума, с этим дураком можно
было делать все что угодно. Пока ты позволяла ему
только целовать кончики пальцев... Ах, тысяча чертей! —
вот когда надо было устраивать свое будущее! Да проживи
ты хоть тысячу лет, такого случая больше не подвернется,
ты его упустила — и ради чего?
Климена села.
— Ты низок, — сказала она с омерзением.
— Низок, да? — Его толстые губы снова скривились. —
Я хлебнул довольно грязи со дна жизни, да и ты тоже.
У тебя на руках была карта, с которой можно было
выиграть целое состояние, если бы ты ходила так, как
я подсказывал. Нет, ты сдала ее, и где же состояние?
Теперь мы можем ждать удачи, как у моря погоды, а
ждать придется долго, если в труппе будет такая погода,
как сейчас! Негодяй Скарамуш проделал перед ними свои
обезьяньи штучки, и они вдруг стали страшно доброде¬
тельными. Они не желают больше сидеть со мной за
одним столом. — Он захлебывался от злости и сардони¬
ческой веселости. — Твой друг Скарамуш подал им при¬
мер. Дошло до того, что он угрожал моей жизни! Грозился
меня убить! Назвал меня... Впрочем, какое это имеет
значение? Гораздо хуже, если в один прекрасный день
труппа Бине обнаружит, что вполне может обойтись без
господина Бине и его дочери. Этот ублюдок, к которому
я дружески отнесся, потихоньку отнял у меня все. Сегодня
в его власти отнять у меня труппу, а этот подлец
достаточно неблагодарен, чтобы воспользоваться этим.
— Пускай, — пренебрежительно сказала мадемуазель.
— Пускай? — изумился он. — А что будет с нами?
— Труппа Бине абсолютно не интересует меня, —
360

ответила Климена. — Я скоро еду в Париж. Там есть
театры получше, чем Фейдо: Театр госпожи Монтансье
в Пале-Рояле, Амбипо Комик, «Комеди Франсез»53. Может
быть, у меня даже будет собственный театр.
Бине от удивления встал и даже вытаращил глаза. Он
вложил толстую руку в руку дочери, и она заметила,
что рука дрожит.
— Он обещал? Обещал?
Климена взглянула на него, склонив голову набок.
Глаза стали лукавыми, на безупречных губах играла
странная улыбка.
— Он не отказал, когда я попросила об этом, —
ответила она с убежденностью, что все обстоит так, как
она желает.
— Чушь! — с раздражением проворчал Бине, отнял
руку и поднялся. — Он не отказал! — передразнил он дочь
и продолжал с жаром: — Если бы ты вела себя так, как
я советовал, он согласился бы на любую твою просьбу
и, более того, дал бы тебе все, что в его власти, а эта
власть безгранична. Ты же превратила свою уверенность
в надежду, а я терпеть не могу надежды. Черт побери!
Я питался одними надеждами и сыт ими по горло.
Знай Климена о беседе, которую в тот самый момент
вели в замке Сотрон, она бы не смеялась так самоуверенно
над мрачными предсказаниями отца. Однако ей так и не
суждено было никогда узнать об этой беседе, и это было
самым жестоким наказанием. Она винила во всех бедах,
вдруг обрушившихся на нее, коварного Скарамуша и
считала, что из-за этого негодяя рухнули ее надежды на
будущее и распалась труппа Бине.
Возможно, Климена была не так уж не права,
поскольку даже без предостережения господина де Сотрона
неприятные события того вечера в Театре Фейдо могли
вызвать у маркиза желание порвать эту связь. Что же
до Труппы Бине, то, разумеется, случившееся было делом
рук Андре-Луи. Правда, он не только не стремился к
такому результату, но у него и в мыслях не было
руководить труппой. В антракте после второго акта
Алдре-Луи зашел в гримерную, которую Полишинель
делил с Родомоном. Полишинель переодевался.
— Нет смысла переодеваться, — сказал он. — Спек¬
такль вряд ли продолжится после сцены, которой мы с
Леандром открываем следующий акт.
— Что вы имеете в виду?
— Скоро увидите. — Он положил какую-то бумагу на
361

стол Полишинеля среди склянок с гримом. — Взгляните-
ка. Это что-то вроде моего завещания в пользу труппы.
Когда-то я был адвокатом, так что документ в порядке.
Я оставляю вам всем свою долю от доходов труппы.
— Но вы же не хотите сказать, что покидаете нас? —
вскричал Полишинель в тревоге.
Во взгляде Родомона читался тот же вопрос. Скарамуш
красноречиво пожал плечами. Полишинель продолжал с
угрюмым видом:
— Конечно, этого следовало ожидать. Но почему уйти
должны вы? Ведь вы — мозг труппы, вы создали из нас
настоящую театральную труппу. Если кто-то должен уйти,
то это будет Бине со своей проклятой дочкой. А если
уйдете вы, тоща — тысяча чертей! — мы все уйдем вместе
с вами.
— Да, — присоединился Родомон, — хватит нам терпеть
этого жирного подонка.
— Конечно, я думал об этом, — ответил Андре-Луи, —
не из тщеславия, а веря в нашу дружбу. Мы сможем
обсудить это после сегодняшнего спектакля, если я
останусь в живых.
— Если останетесь в живых? О чем вы говорите? —
вскричали оба.
Полишинель встал.
— Какое же безумство вы задумали?
— Во-первых, как мне кажется, я доставлю удоволь¬
ствие Леандру, во-вторых, я уплачу один старый долг.
Тут прозвучали три удара.
— Ну вот, мне пора. Сохраните эту бумагу, Полиши¬
нель. В конце концов, она может и не понадобиться.
Андре-Луи вышел. Родомон уставился на Полишинеля,
а Полишинель — на Родомона.
— Какого черта он задумал? — осведомился последний.
— Легче всего это узнать, увидев собственными гла¬
зами, — ответил Полишинель. Он поспешно закончил
переодевание, несмотря на предупреждение Скарамуша,
и вышел вместе с Родомоном.
Подойдя к кулисам, они услышали бурю аплодисментов
из зала. Но это были необычные аплодисменты, в них
Звучала какая-то странная нота. Коща все стихло,
зазвучал голос Скарамуша — звонко, как колокол.
— Итак, дорогой Леандр, как видите, когда вы говорите
о третьем сословии, нужно выражаться более точно. Что
же такое третье сословие?
— Ничто, — ответил Леандр.
362

Зал затаил дыхание, так что все было слышно в
кулисах, и Скарамуш быстро продолжил:
— Увы, это верно. А чем оно должно быть?
— Всем.
Раздался одобрительный рев зала, который никак не
ожидал такого ответа.
— И это верно, — сказал Скарамуш. — Более того: так
будет, так уже сейчас есть. Вы в этом сомневаетесь?
— Я на это надеюсь, — ответил подготовленный Ле¬
андр.
— Вы можете быть в этом уверены, — сказал Скара¬
муш, и вновь возгласы одобрения превратились в гром.
Полишинель и Родомон переглянулись, и первый
шутливо подмигнул.
— Тысяча чертей! — зарычал голос позади них. — Этот
мерзавец снова принялся за свои политические штучки?
Обернувшись, актеры увидели господина Бине, который
подошел к ним своей бесшумной походкой. Поверх алого
костюма Панталоне на нем была надета женская ночная
сорочка, волочившаяся по земле. На лице, украшенном
фальшивым носом, сверкали маленькие глазки. Однако
внимание актеров вновь привлек голос Скарамуша, вы¬
шедшего на авансцену.
— Он сомневается, — говорил тот залу. — Но ведь и
сам господин Леандр — из тех, кто поклоняется изъеден¬
ному червями идолу Привилегии, потому-то он и поба¬
ивается поверить в истину, которая становится очевидной
для всего мира. Стоит ли убеждать его? А не рассказать
ли ему, как компания аристократов со своими вооружен¬
ными слугами — всего шестьсот человек — несколько не¬
дель тому назад попыталась навязать свою волю третьему
сословию? Напомнить ли ему, как третье сословие, создав
боевые отряды, очистило улицы от этой знатной черни?..
Его прервали аплодисменты — публика все поняла. Те,
кто негодовал, коща привилегированные называли их этой
позорной кличкой, были в восторге от того, что слово
«чернь» обратили против самой знати.
— Но позвольте же рассказать вам об их предводите¬
ле — самом кровавом аристократе из всей аристократии
крови! Вы знаете его. Он боится многого, но больше всего
голоса истины, который такие, как он, стремятся заставить
умолкнуть. И он повел аристократов вместе с их челядью
на несчастных буржуа. Но эти самые несчастные буржуа
не пожелали быть убитыми на улицах Ренна. Им пришло
в голову, что раз уж знатные господа решили, что должна
363

пролиться кровь, почему бы ей не быть голубой кровью
аристократов? Они тоже построились — аристократия духа
против аристократии крови — и погнали господина де
Латур д’Азира со всем его войском с поля боя с пробитыми
головами и вдребезги разбитыми иллюзиями. Кордельеры
предоставили в своем монастыре убежище оставшимся в
живых. Среди них был и гордый предводитель, господин
де Латур д’Азир. Вы слыхали об этом доблестном маркизе,
повелевающем жизнью и смертью?
Зал взревел, потом снова замер, когда Скарамуш
продолжал:
— О, это было славное зрелище — могучий охотник,
удирающий, как заяц, и прячущийся в монастыре кор¬
дельеров! С тех пор его не видали в Ренне, а хотели
бы. Однако он не только доблестен — он еще и осторожен.
А как вы думаете, где он скрывается — этот знатный
господин, желавший омыть улицы Ренна кровью горожан,
чтобы заставить умолкнуть голос разума и свободы,
который звучит сегодня по всей Франции? Где же прячется
этот привилегированный, считающий красноречие столь
опасным даром? Он сейчас в Нанте.
Зал снова взревел.
— Что вы говорите? Невозможно? Да, в этот самый
момент, друзья мои, он в театре, среди вас — укрылся
вон в той ложе. Он слишком застенчив, сама скромность!
Он там, за занавесом. Не покажетесь ли своим друзьям,
господин маркиз? Видите — они хотят побеседовать с вами.
Они не верят, что вы здесь.
Надо сказать, что, какого бы мнения ни придерживался
Андре-Луи относительно господина де Латур д’Азира, но
кем-кем, а трусом тот не был. Утверждение, что он
прячется в Нанте, было неверным: маркиз приехал туда
открыто и смело. Однако случилось так, что до той
минуты жители Нанта не подозревали о его присутствии
в городе. Разумеется, маркиз счел ниже своего достоинства
оповещать горожан о своем приезде, точно так же, как
и скрываться от них.
Сейчас, услышав брошенный ему вызов, маркиз де
Латур д’Азир, не обращая внимания на зловещий гул
зрительного зала и на попытки Шабрийана удержать его,
откинул занавес ложи и неожиданно появился перед всеми
бледный, спокойный и полный презрения.
Маркиза встретили гиканьем и выкриками, ему грозили
кулаками и тростями.
— Убийца! Негодяй! Трус! Предатель!
364

Но он храбро стоял под шквалом выкриков, улыбаясь
с невыразимым презрением. Он ждал, когда прекратится
шум, чтобы, в свою очередь, обратиться к залу, но скоро
понял, что ждет напрасно.
В партере уже бушевали страсти. Сыпались градом
удары, выхватывались шпаги — правда, из-за тесноты ими
нельзя было воспользоваться. Зрители ломали стулья и
превращали их в оружие, от канделябров отламывали
куски, которые становились метательными снарядами. Те,
кто сопровождал дам или был робок по природе, торо¬
пились покинуть театр, который уже походил на арену
для петушиных боев.
Один из импровизированных снарядов, пущенный из
ложи каким-то господином, едва не угодил в Скарамуша,
стоявшего на сцене и с торжеством наблюдавшего за
бурей, которую посеял. Зная, из какого легковоспламе¬
няющегося вещества состоит публика, он швырнул в ее
гущу зажженный факел раздора, чтобы разжечь большой
пожар.
Он видел, как толпа быстро разбивается на группи¬
ровки, представлявшие ту или иную сторону великой
распри, уже начинавшей охватывать всю Францию. Театр
дрожал от криков.
— Долой чернь! — орали одни.
— Долой привилегированных! — вопили другие.
И тут, перекрывая весь этот гам, резко и настойчиво
прозвучал выкрик:
— В ложу! Смерть реннскому палачу! Смерть де Латур
д’Азиру, который воюет с народом!
Толпа бросилась к двери партера, открывавшейся на
лестницу, которая вела в ложи.
Теперь, когда битва распространялась со скоростью
огня, вырываясь из театра на улицу, ложа де Латур
д’Азира, ставшая главной мишенью буржуа, объединила
дворян, находившихся в театре, и людей незнатного
происхождения, примыкавших к партии привилегирован¬
ных.
Маркиз прошел в глубь ложи, чтобы встретить своих
союзников. В партере кучка разъяренных дворян, рвав¬
шихся через пустую оркестровую яму на сцену, чтобы
рассчитаться с дерзким комедиантом, встретила отпор со
стороны людей, чувства которых он выразил. Андре-Луи
не стал дожидаться новых атак и, обернувшись к Леандру,
сказал:
— Я думаю, пора уходить.
365

Леандр, напуганный бурей, далеко превосходившей все,
что могло подсказать ему небогатое воображение, что-то
невнятно пробормотал в знак согласия. Но было поздно,
так как в этот момент на них напали сзади.
Господину Бине наконец-то удалось прорваться мимо
Полишинеля и Родомона, которые, видя, что он жаждет
крови, пытались удержать его. Полдюжины дворян —
завсегдатаев актерского фойе — пробрались на сцену,
чтобы задать перцу негодяю, взбунтовавшему зал. Они-то
и отшвырнули актеров, повисших на Бине. Дворяне
следовали за Бине с обнаженными шпагами, за ними
бежали Полишинель, Родомон, Арлекин, Пьеро, Паскарь-
ель и художник Баск, вооруженные тем, что попало под
руку. Они были исполнены решимости спасти человека,
которому симпатизировали и с которым связывали все
надежды.
Впереди всех мчался, переваливаясь, Бине, развивший
скорость, которой от него никто не ожидал. Он размахивал
длинной палкой, неотделимой от Панталоне.
— Бесчестный мерзавец! — яростно ревел Бине. — Ты
меня погубил! Но, тысяча чертей, ты за все заплатишь.
Андре-Луи повернулся, чтобы встретиться с ним лицом
к лицу.
— Вы путаете причину со следствием, — сказал он, но
ему не удалось продолжить. Палка Бине опустилась на
его плечо и сломалась. Если бы Андре-Луи так быстро
не отскочил, удар пришелся бы по голове и, возможно,
оглушил бы его. Отскакивая, Андре-Луи сунул руку в
карман, и сразу же за треском сломавшейся палки
послышался щелчок взводимого курка.
— Вас же предупреждали, грязный сводник! — восклик¬
нул Андре-Луи и выстрелил в Бине.
Бине, издав крик, повалился на пол, а Полишинель,
еще более мрачный, чем всегда, быстро сказал Андре-Луи
на ухо:
— Вы перестарались. А теперь бегите, или с вас шкуру
сдерут. Живей!
Андре-Луи не заставил себя упрашивать. Один из
господ, следовавших за Бине и горевших жаждой мести,
пропустил Скарамуша при виде второго пистолета, кото¬
рый тот извлек. Андре-Луи добрался до кулис и столкнулся
с двумя сержантами: полиция уже прибыла в театр, чтобы
восстановить порядок. Их вид пробудил у Андре-Луи
неприятную мысль о своих счетах с законом в связи с
366

недавними подвигами и особенно в связи с пулей,
застрявшей в тучном теле Бине.
— Дайте пройти, или я вам голову прострелю! —
пригрозил он, размахивая пистолетом, и напуганные
жандармы, у которых не было при себе огнестрельного
оружия, отступили и пропустили его. Он проскользнул
мимо двери актерского фойе, в котором заперлись актеры,
пережидая бурю, и выскочил на улицу с черного хода.
Она, к счастью, была пустынна. Андре-Луи быстро
побежал, стремясь поскорей добраться до гостиницы, где
остались деньги и одежда: не мог же он отправиться в
путь в костюме Скарамуша.

Книга III
ШПАГА
Глава I
СМЕНА ДЕКОРАЦИЙ
-возможно, Вы согласитесь, что следует сожалеть о
.13моем отказе от костюма Скарамуша, потому что,
безусловно, ни один не подходит мне так, как этот. — Так
писал Андре-Луи из Парижа Ле Шапелье в письме, которое
сохранилось. — Мне суждено видимо, всегда играть одну
и ту же роль: заваривать кашу и сразу ускользать, чтобы
не попасть в свалку. Это оскорбительная для меня мысль,
и я ищу утешения в высказывании Эпиктета54 (Вы
когда-нибудь читали Эпиктета?), что мы — всего лишь
актеры, играющие в пьесе роль, на которую нас угодно
назначить Режиссеру. Однако обидно, что мне досталась
столь презренная роль и вечно приходится демонстрировать
искусство удирать. Однако если мне недостает храбрости,
то, по крайней мере, я благоразумен, и, следовательно,
нехватку одной добродетели с лихвой возмещает избыток
другой. В прошлый раз меня собирались повесить за
подстрекательство к мятежу — что же, мне следовало
остаться, чтобы дать себя повесить? На этот раз меня
могут повесить сразу за несколько вещей, включая убий¬
ство: дело в том, что я не знаю, жив ли этот мерзавец
Бине после того, как я всадил в его толстое брюхо хорошую
порцию свинца. Не могу сказать, чтобы это меня особенно
волновало, — напротив, я даже надеюсь, что он мертв, и
вообще пошел он ко всем чертям! У мен* полон рот
собственных забот. Я истратил почти все скудные средства,
которые ухитрился припрятать перед тем, как сбежал в
ту кошмарную ночь в Нанте. Единственное, в чем, как
меня кажется, я кое-что смыслю, это юриспруденция и
театр, но они закрыты для меня: чтобы найти работу по
этой части, придется раскрыть, что я — тот самый малый,
который срочно требуется палачу. При сложившихся
обстоятельствах вовсе не исключено, что я умру с голоду,
особенно при нынешних грабительских ценах на продукты
368

в этом городе. Я вновь прибегаю за помощью к Эпиктету.
«Лучше умереть с голоду, — говорит он, — прожив без горя
и страха, чем жить среди изобилия, но со смятенным
духом». Похоже, что я умру в положении, которое он
считает столь завидным, а то, что оно не кажется мне
таковым, лишь доказывает, что из меня вышел неважный
стоик55.
До нас дошло еще одно письмо Андре-Луи, написанное
примерно в то же самое время и обращенное к маркизу
де Латур д’Азиру. Оно опубликовано господином Эмилем
Керсаком в его «Подводных течениях революции в
Бретани». Он обнаружил это письмо в архивах Ренна,
куда оно было передано господином де Ледигьером,
получившим его от маркиза для судебного преследования.
«Из парижских газет, — пишет Андре-Луи в нем, — в
подробностях сообщивших о скандале в Театре Фейдо и
раскрывших, кто такой Скарамуш, спровоцировавший этот
скандал, я узнал также, что Вам удалось избежать судьбы,
которую я Вам готовил, когда вызвал бурю общественного
негодования и направил ее против Вас. Однако мне бы
не хотелось, чтобы Вы почерпнули удовлетворение в
мысли, будто я сожалею, что Вас миновала расправа, —
это не так. Напротив, я даже рад этому обстоятельству.
Наказание виновного смертью имеет тот недостаток, что
жертва не знает, что ее покарало правосудие. Если бы
Вас разорвали в клочья в тот вечер, я бы теперь сетовал,
думая о Вашем загробном безмятежном сне. Виновный
должен искупать свой грех не легкой безболезненной
смертью, а терзаниями разума. Видите ли, я не уверен,
что грешника после смерти непременно ожидает ад, в то
время как нисколько не сомневаюсь, что муки ада могут
ожидать его в этой жизни. Поэтому я желаю, чтобы Вы
еще немного пожили, дабы испить всю горечь ада на
этой земле.
Вы убили Филиппа де Вильморена, так как боялись
его опасного дара красноречия. В тот день я дал клятву,
что Ваше злодеяние не принесет плодов. Вы совершили
убийство, чтобы заставить умолкнуть голос, который
теперь благодаря мне будет звучать по всей стране, как
набат. Вот так я представлял себе месть. Разве Вы не
услышали голос Филиппа де Вильморена в речи, которой
я воспламенил народ в Ренне, в то утро, коща Вы
совершили свое злодеяние? Этот голос излагал его идеи
с огнем и страстью, но Немезида56 наделила меня тем
же даром красноречия. И разве в тот вечер, когда Вас
369

разоблачили перед народом в Театре Фейдо, Вы снова
не услышали в голосе Скарамуша голос Филиппа де
Вильморена? Вы имели глупость вообразить, что ударом
шпаги сможете уничтожить опасный дар красноречия.
Голос из могилы преследует Вас — не так ли? — и не
смолкнет, пока Вы не провалитесь в преисподню. Я
обрадовался, узнав, что Вы уцелели во время скандала
в Фейдо. Я доволен, что Вы будете жить, для того, чтобы
неистовствовать и страдать, наконец-то узнав — у Вас так
и не хватило ума самому догадаться об этом, — что Ваше
злодеяние было бессмысленным, ибо голос Филиппа де
Вильморена всегда будет преследовать Вас и разоблачать
до тех пор, пока Вы не падете от справедливой ярости
народа, которую разжигает опасный дар красноречия
Вашей жертвы».
Я нахожу странным, что Андре-Луи ни разу не
упомянул в этом письме мадемуазель Бине, и склонен
считать, что он слегка покривил душой, приписав свои
действия в Фейдо взятой на себя миссии мести за гибель
друга и умолчав о своих уязвленных чувствах к Климене.
Появление этих двух писем, написанных в апреле 1789
года, привело к тому, что Андре-Луи стали еще упорнее
разыскивать.
Л с Шапелье искал его для того, чтобы предложить
свою помощь и еще раз попытаться убедить, что ему
следует заняться политической карьерой. Выборщики На¬
нта разыскивали его — точнее, не догадывались, что это
Андре-Луи — каждый раз, как возникало вакантное место.
Агенты маркиза де Латур д’Азира и господина де
Ледигьера рыскали в его поисках, чтобы отправить на
виселицу.
Горя жаждой мщения, жаждал встречи с ним и
господин Бине, оправившийся от раны и обнаруживший,
что совершенно разорен. Пока он болел, труппа покинула
его и успешно выступала под руководством Полишинеля.
Маркиз, которому происшествие в Театре Фейдо помешало
лично сообщить мадемуазель Бине о намерении положить
конец их отношениям, вынужден был сообщить ей об
этом письменно спустя несколько дней из Азира. Хотя
он попытался смягчить удар, вложив в конверт чек, чтобы
погасить долговые обязательства, несчастная Климена
была безутешна. К тому же ее приводил в ярость отец,
постоянно напоминавший о том, что события приняли
такой оборот потому, что она пренебрегла его мудрыми
советами и поторопилась уступить настояниям маркиза.
370

Вполне естественно, что отец и дочь объяснили бегство
господина де Латур д’Азира беспорядками в Фейдо. Они
обвинили Скарамуша и в этой беде и вынуждены были
с горечью признать, что этот негодяй придумал непрев¬
зойденную месть. Возможно, Климена даже пришла к
мысли, что для нее было бы выгоднее честно поступить
со Скарамушем, выйдя за него замуж и предоставив ему,
бесспорно наделенному талантами, возвести ее на высоты,
к которым влекло ее честолюбие и попасть на которые
ей теперь нечего было и надеяться. В таком случае, она
была достаточно наказана, ибо, как сказал Андре-Луи,
сожаление об упущенных возможностях — самый страш¬
ный ад.
Итак, столь упорно разыскиваемый Андре-Луи Моро
как сквозь землю провалился, и за ним тщетно охотилась
расторопная парижская полиция, подгоняемая королевским
прокурором из Ренна. А между тем он находился в доме
на улице Случая, в двух шагах от Пале-Рояля, куда его
привела чистая случайность.
Андре-Луи остался без средств. Деньги у него кончи¬
лись, включая и те, которые были выручены от продажи
вещиц, без которых можно было обойтись.
Положение его было столь отчаянным, что, шагая в
одно ветреное апрельское утро на улице Случая, он
остановился, чтобы прочесть объявление на двери одного
из домов. Почему он пошел по улице Случая? Воз¬
можно, его привлекло название, подходившее к его
положению.
Объявление, написанное крупным круглым почерком,
гласило, что господину Бертрану Дезами с третьего этажа
требуется обходительный молодой человек, знакомый с
искусством фехтования. Над этим объявлением была
прикреплена черная продолговатая доска, на которой
красовался щит. Щит был красный, с двумя скрещенными
шпагами и четырьмя геральдическими лилиямиг7, по одной
в каждом углу Андреевского креста. Под щитом золотыми
буквами было написано:
БЕРТРАН ДЕЗАМИ,
учитель фехтования Королевской академии
Андре-Луи остановился, размышляя. Пожалуй, он мо¬
жет о себе сказать, что обладает требуемыми качествами.
Он, несомненно, молод и, кажется, достаточно обходите¬
лен, а уроки фехтования, которые он брал в Нанте, дали
ему по крайней мере элементарные познания в искусстве
фехтования. Судя по всему, объявление висит здесь уже
371

несколько дней, значит, претендентов на это место не
так уж много. Возможно, в таком случае господин Бертран
Дезами будет не слишком разборчив. Андре-Луи не ел
целые сутки, и хотя должность, о которой предстояло
узнать поточнее, не была пределом мечтаний, однако
привередничать сейчас не приходилось.
Кроме того, ему понравилось имя Бертран Дезами:
оно вызывало ассоциации с рыцарским духом и дружбой58.
А поскольку профессия этого человека приправлена ро¬
мантикой, то, возможно, он не будет задавать слишком
много вопросов.
Кончилось тем, что Андре-Луи поднялся на третий
этаж и остановился на площадке перед дверью с надписью
«Академия господина Бертрана Дезами». Он открыл дверь
и очутился в скудно обставленной прихожей. Из комнаты,
дверь которой была заперта, доносился топот, звон
клинков, и все эти звуки покрывал звучный голос,
несомненно, говоривший по-французски, но на том языке,
который услышишь только в школе фехтования:
— Продолжайте! Ну же, вперед! Вот так! А теперь
фланконада в кварте. Парируйте! Начнем сначала. Вперед!
Оборонительное положение в терции. Перенос оружия, и
на квинты батманом вниз... Ну же, вытягивайте руку!
Вытягивайте! Смелей! Доставайте! — укоризненно . воск¬
ликнул голос. — Так-так, уже лучше. — Звон клинков
прекратился. — Помните: кисть ладонью вниз, локоть не
слишком отведен. На сегодня хватит. В среду будем
отрабатывать выпад в точку. Это сложнее. Скорость
придет, когда будет отработана техника движений.
Другой голос негромко ответил. Послышались удаля¬
ющиеся шаги. Урок был окончен. Андре-Луи постучал в
дверь.
Ему открыл высокий, стройный, хорошо сложенный
человек лет сорока. На нем были черные шелковые штаны,
чулки и легкие туфли. Грудь плотно облегал стеганый
нагрудник из кожи, доходивший до подбородка. Лицо
смуглое, с орлиным носом, глаза темные, рот твердо
очерченный. В блестящих черных волосах, собранных в
косичку, кое-где сверкали серебряные нити.
На согнутой руке он держал фехтовальную маску с
проволочной сеткой для защиты глаз. Его проницательный
взгляд моментально окинул Андре-Луи с головы до ног.
— Что вам угодно? — вежливо осведомился он.
Было очевидно, что он принял Андре-Луи не за того,
и это неудивительно, так как, несмотря на бедственное
372

положение, тот был безупречно одет. Господин Дезами в
жизни бы не догадался, что это — все имущество его
посетителя.
— У вас внизу объявление, сударь, — сказал Андре-Луи
и понял по тому, как загорелись глаза учителя фехто¬
вания, что претенденты на предлагаемую должность
действительно не обивают его порог. Затем взгляд госпо¬
дина Дезами выразил удивление.
— Так вас привело сюда объявление?
Андре-Луи пожал плечами и слегка улыбнулся.
— Нужно на что-то жить, — пояснил он.
— Входите же, присядьте^ я сейчас. Через минуту я
освобожусь и займусь вами.
Андре-Луи сел на скамью, тянувшуюся вдоль побелен¬
ной стены. Комната была длинная, с низким потолком,
пол голый. Кое-где у стены стояли простые деревянные
скамьи — точно такие же, как та, на которой он сидел.
Стены были увешаны фехтовальными трофеями, маска¬
ми, скрещенными рапирами, толстыми нагрудниками,
разнообразными шпагами, кинжалами и мишенями раз¬
ных веков и стран. Висел здесь и портрет тучного
господина с большим носом, в тщательно завитом парике,
с синей лентой святого Духа, в котором Андре-Луи узнал
короля. Был здесь и пергамент в раме — диплом Коро¬
левской академии, выданный господину Дезами, как
учителю фехтования. В одном углу стоял книжный
шкаф, а возле него — письменный стол с креслом. Стол
был повернут к одному из четырех окон, ярко осве¬
щавших длинную комнату. Полный, прекрасно одетый
молодой человек стоял возле стола, надевая камзол и
парик с удивительным изяществом, обратившими на себя
внимание Андре-Луи, и теперь стоял, беседуя со своим
учителем.
Наконец молодой человек удалился, вытирая пот
тонким платком, от которого в воздухе остался запах
духов. Господин Дезами закрыл дверь и повернулся к
претенденту, который сразу же поднялся.
— Где вы обучались? — отрывисто спросил учитель
фехтования.
— Обучался? — вопрос застал Андре-Луи врасплох. —
В Коллеже Людовика Великого.
Господин Дезами нахмурился и внимательно взглянул
на Андре-Луи, проверяя, не осмеливается ли тот шутить.
— Боже мой! Я же не спрашиваю, где вы изучали
373

латынь! Меня интересует, в какой школе вы занимались
фехтованием.
— А, фехтованием! — Андре-Луи никогда не приходило
в голову, что фехтование можно серьезно рассматривать
как науку.
— Я никогда им особенно не занимался. Коща-то взял
несколько уроков в... в деревне.
Брови учителя приподнялись.
— Но в таком случае зачем же вы сюда пришли? —
воскликнул он нетерпеливо.
— В объявлении не сказано, что требуется превосходное
владение шпагой. Если я недостаточно искусен, все же,
обладая какими-то навыками, мог бы вскоре наверстать
упущенное. Я быстро овладевал всем новым, — похвастал¬
ся Андре-Луи. — Что до остального, то я обладаю всеми
нужными качествами. Как видите, я молод, и я пред¬
ставляю вам судить, ошибаюсь ли, полагая, что обходи¬
телен. Правда, по профессии я принадлежу к тем, кто
носит мантию, тогда как ваш девиз гласит «cedat toga
armis»\
Господин Дезами одобрительно улыбнулся. Несомненно,
молодой человек весьма ловок, и, по-видимому, у него
живой ум. Он оглядел критическим оком фигуру претен¬
дента.
— Как ваше имя? — спросил он.
Андре-Луи на минуту замешкался, затем ответил:
— Андре-Луи.
Темные глаза взглянули на него еще пристальнее.
— А как дальше? Андре-Луи...
— Просто Андре-Луи. Луи — моя фамилия.
— Какая странная фамилия! Судя по акценту, вы из
Бретани. Почему вы оттуда уехали?
— Чтобы спасти свою шкуру, — ответил Андре-Луи,
не задумываясь, но тут же поспешил исправить ошибку. —
У меня есть враг.
Господин Дезами нахмурился, поглаживая квадратный
подбородок.
— Вы сбежали?
— Можно сказать и так.
— Трус, да?
— Я так не думаю. — Андре-Луи сочинил трогательную
историю, полагая, что человек, зарабатывающий на жизнь
шпагой, должен питать слабость к романтическим исто¬
* Пусть мантия уступит оружию (лат.).
374

риям. — Видите ли, у моего врага репутация искусного
фехтовальщика. Лучший клинок нашей провинции, если
не всей Франции. Я решил поехать в Париж, чтобы
серьезно заняться фехтованием, а затем вернуться и убить
его. Вот почему, честно говоря, меня привлекло ваше
объявление. Видите ли, у меня нет средств, чтобы брать
уроки иным способом. Я думал найти здесь работу в
области права, но ничего не получилось. В Париже и
так слишком много адвокатов, а пока я искал работу, я
истратил все свои скудные средства, так что... так что
само провидение послало мне ваше объявление.
Господин Дезами схватил его за плечи и заглянул в
глаза.
— Это правда, друг мой?
— Ни единого слова правды, — ответил Андре-Луи,
рискуя погубить свои шансы из-за непреодолимого порыва
сказать то, чего от него не ждут. Однако господин Дезами
расхохотался, а вволю посмеявшись, признался, что
очарован честностью претендента.
— Снимите камзол, и посмотрим, что вы умеете, —
сказал он. — Во всяком случае, природа создала вас для
фехтования. У вас есть легкость, живость и гибкость,
длинные руки, и к тому же вы умны. Из вас может
что-нибудь получиться. Я научу вас так, чтобы вы могли
преподавать начатки искусства новым ученикам, а я буду
завершать их обучение. Д&вайте попробуем. Возьмите
маску и рапиру и идите сюда.
Учитель повел Андре-Луи в конец зала, где пол был
расчерчен меловыми линиями, показывающими новичку,
как нужно ставить ноги.
После десятиминутного боя господин Дезами предложил
ему место и дал .необходимые разъяснения о его будущей
службе. Кроме обучения начинающих, он должен каждое
утро подметать зал, начищать рапиры и помогать учени¬
кам одеваться. Его жалованье пока что составит сорок
ливров в месяц. Если ему невде жить, он может спать
в алькове за фехтовальным залом.
Как видите, у этой службы были и унизительные
стороны, однако если Андре-Луи хотел обедать каждый
день, ему следовало начать с того, чтобы съесть свою
гордость на первое.
— Итак, — сказал он, подавляя гримасу, — мантия ус¬
тупает место не только шпаге, но и метле. Да будет так.
Я остаюсь.
По своему обыкновению, Андре-Луи, сделав выбор, с
375

головой ушел в работу. Он всегда вкладывал в то, чем
занимался, изобретательность ума и все силы. Он обучал
молодых господ основам фехтования, показывая им за¬
мысловатый салют, который довел до совершенства, упорно
проработав над ним несколько дней, и восемь приемов
защиты. В свободное время он отрабатывал эти приемы
сам, тренируя глаз, руку и колени.
Видя рвение Андре-Луи, господин Дезами вскоре понял,
что из него может выйти настоящий помощник, и занялся
им всерьез.
— Ваше прилежание и рвение заслуживают большей
суммы, нежели сорок ливров в месяц, мой друг, — сказал
учитель в конце недели. — Однако пока я буду возмещать
то, что вам причитается, передавая секреты этого благо¬
родного искусства. Ваше будущее зависит от того, как
вы воспользуетесь исключительно счастливой возможно¬
стью получать у меня уроки.
После чего каждое утро до прихода учеников учитель
полчаса фехтовал с новым помощником. Под руководством
такого блестящего наставника Андре-Луи совершенство¬
вался со скоростью, изумлявшей господина Дезами и
льстившей ему. Он был бы еще более изумлен, хотя и
не столь польщен, если бы узнал, что секрет поразитель¬
ных успехов Андре-Луи в немалой степени объясняется
тем, что он поглощает содержимое библиотеки учителя.
Она была составлена примерно из дюжины трактатов по
фехтованию, написанных такими великими мастерами,
как Ла Буассьер, Дане и синдик59 Королевской академии
Огюстен Руссо. Для господина Дезами, мастерство кото¬
рого было основано на практике, а отнюдь не на теории
и который не был ни теоретиком, ни любителем чтения,
эта маленькая библиотека была всего лишь удачным
придатком к академии фехтования, частью обстановки.
Сами же книги ничего для него не значили, и он не
был человеком такого склада, чтобы извлекать пользу из
чтения, да и представить себе не мог, что это возможно.
Что до Андре-Луи, то он, напротив, имел вкус к научным
занятиям и умел черпать знания из книг. Он читал
руководства по фехтованию и, запоминая рекомендации
разных мастеров, критически сопоставлял их и, сделав
выбор, применял на практике.
В конце месяца господин Дезами понял, что его
помощник превратился в очень искусного фехтовальщика,
в бою с которым приходится выкладывать все силы, чтобы
избежать поражения.
376

— Я с самого начала утверждал, что природа создала
вас для фехтования, — сказал учитель однажды. — Видите,
насколько я был прав. И надо сказать, я хорошо знал,
как отточить те качества, которыми вас наделила природа.
У них установились самые дружеские отношения.
Теперь господин Дезами давал в обучение помощнику не
только новичков. Учитель фехтования был человеком
благородным и щедрым, и ему в голову не приходило
воспользоваться затруднительным положением молодого
человека, о котором он догадался. Напротив, он вознаг¬
радил усердие Андре-Луи, повысив его жалованье до
четырех луидоров в месяц.
Как это часто бывает, от вдумчивого и серьезного
изучения чужих теорий Андре-Луи перешел к разработке
своих собственных. Как-то в июне, лежа утром в алькове,
он обдумывал отрывок из Дане о двойных и тройных
ложных выпадах, прочитанный накануне вечером. Когда
он читал это место вчера, ему показалось, что Дане
остановился на пороге великого открытия в искусстве
фехтования. Теоретик по своему складу, Андре-Луи
разглядел теорию, которой не увидел сам Дане, разработав
ее. Сейчас он лежал на спине, разглядывая трещины на
потолке и размышляя о своем открытии с ясностью,
которую раннее утро часто приносит острому уму. Не
забывайте, что почти два месяца Андре-Луи ежедневно
упражнялся со шпагой и ежечасно думал о фехтовании,
и длительная сосредоточенность на одном предмете по¬
зволила ему глубоко проникнуть в него. Фехтование в
том виде, как он им занимался, состояло из серии атак
и защит, серии переводов в темп с одной линии на
другую, причем серия эта всегда была ограниченной.
Любая комбинация включала обычно полдюжины соеди¬
нений с каждой стороны — и затем все начиналось снова,
причем переводы в темп были случайными. А что, если
их рассчитать с начала до конца?
Это была первая часть будущей теории Андре-Луи,
вторая же заключалась в следующем: идею Дане о тройном
ложном выпаде можно развивать таким образом, чтобы,
рассчитав переводы в темп, объединить их в серию с
кульминацией на четвертом, пятом или даже шестом
переводе в темп. Иными словами, можно провести серию
атак, провоцирующих ответные удары, причем ни один
ответный удар не должен попасть в цель — таким образом
противника заставляют раскрыться. Нужно заранее про¬
думать комбинацию так, чтобы противник, все время
377

стремясь попасть в цель, незаметно для себя все больше
раскрывался, и в конце концов, сделав выпад, покончить
с ним неотразимым ударом.
В свое время Андре-Луи довольно прилично играл в
шахматы, причем умел думать на несколько ходов вперед.
Если применить эту способность к фехтованию, можно
вызвать чуть ли не революцию в этом искусстве. Правда,
и в теории ложных выпадов можно усмотреть некоторую
аналогию с шахматной игрой, но у Дане все ограничи¬
валось простыми ложными выпадами — одиночными, двой¬
ными и тройными. Однако даже тройной выпад прими¬
тивен по сравнению с методом, на котором Андре-Луи
построил свою теорию.
Продолжая размышлять, он пришел к выводу, что
держит в руках ключ к открытию. Ему не терпелось
проверить свою теорию на практике.
В то утро Андре-Луи попался довольно способный
ученик, против которого обычно было нелегко обороняться.
Встав в позицию, Андре-Луи решил нанести удар на
четвертом переводе, заранее рассчитав четыре выпада,
которые должны к нему привести. Они соединили шпаги
в терции, и Андре-Луи провел атаку, сделав батман и
выпрямив руку. Как и следовало ожидать, последовал
полуцентр, на который он быстро ответил выпадом в
квинте. Противник снова нанес встречный удар. Андре-Луи
вошел еще ниже и, когда ученик парировал именно так,
как он и рассчитывал, сделал выпад, повернув острие в
кварту, и нанес удар прямо в грудь. Это оказалось так
легко, что Андре-Луи даже удивился.
Они начали снова. На этот раз Андре-Луи решил
атаковать на пятом переводе, и опять это вышло без
всякого труда. Тогда, еще усложнив задачу, он попробовал
на шестом переводе, задумав комбинацию из пяти
предварительных соединений. И снова все оказалось совсем
просто.
Молодой человек рассмеялся, и в голосе его прозвучала
легкая досада:
— Сегодня я разбит наголову.
— Вы сегодня не в форме, — вежливо заметил Андре-
Луи и добавил, сильно рискуя, поскольку хотел проверить
свою теорию до конца: — Я почти уверен, что нанесу
вам удар именно так и тогда, как объявлю заранее.
— Ну, уж это не выйдет! — возразил способный уче¬
ник, насмешливо взглянув на него.
378

— Давайте попробуем. Итак, на четвертом переводе в
темп я коснусь вас. Вперед! Защищайтесь!
Все вышло так, как обещал Андре-Луи.
У молодого человека, считавшего Андре-Луи весьма
посредственным фехтовальщиком, с которым можно раз¬
мяться, пока занят учитель, глаза широко раскрылись от
изумления. В порыве великодушия возбужденный Андре-
Луи едва не раскрыл свою методу, которой позже суждено
было распространиться во всех фехтовальных залах, но
вовремя сдержался.
Днем академия опустела, и господин Дезами позвал
Андре-Луи на урок: иногда он еще занимался со своим
помощником. Впервые за все время знакомства учитель
получил от него прямой укол в первом же бою. Он
рассмеялся, весьма довольный, так как был человеком
великодушным.
— Ого! А вы быстро растете, мой друг.
Он все еще смеялся, правда уже не так одобрительно,
получив укол во втором бою. После этого учитель начал
драться всерьез, и Андре-Луи получил три укола подряд.
Скорость и точность господина Дезами опрокинули теорию
Андре-Луи, которая, не будучи подкреплена практикой,
нуждалась в серьезной доработке.
Однако Андре-Луи считал, что правильность его теории
доказана, и пока что удовольствовался этим. Оставалось
усовершенствовать ее на практике, и этому-то он и
отдался со всей страстью первооткрывателя. Он ограничил
себя полудюжиной комбинаций, которые усердно отраба¬
тывал, пока не достиг автоматизма, и проверял их
безотказность на лучших учениках господина Дезами.
Наконец примерно через неделю после последнего
урока с Андре-Луи учитель снова позвал его пофехтовать.
Вновь получив укол в первом же бою, господин Дезами
призвал на помощь все свое искусство, но сегодня и это
не помогло ему отбить стремительные атаки Андре-Луи.
После третьего укола учитель отступил назад и сорвал
маску.
— Что это случилось с вами сегодня? — спросил он.
Он был бледен, темные брови нахмурены. Никогда в
жизни его самолюбие не было так уязвлено. — Вас
научили тайному приему?
Он всегда хвастался, что знает о шпаге слишком много,
чтобы верить чепухе о тайных приемах, но сейчас его
убежденность была поколеблена.
379

— Нет, — ответил Андре-Луи. — Я много работал, к
тому же иногда я фехтую, прибегая к помощи теории.
— Да, вижу. Ну что же, мой друг, я достаточно обучил
вас. Я не собираюсь держать помощника, который сильнее
меня.
— Вам это не угрожает, — с приятной улыбкой ответил
Андре-Луи. — Вы фехтовали все утро и устали, а я сегодня
был совсем мало занят и потому свеж. Вот единственный
секрет моей случайной победы.
Тактичность Андре-Луи и добродушие господина Де¬
зами не дали делу зайти слишком далеко. Андре-Луи
продолжал ежедневно совершенствовать свою теорию,
превращая ее в безотказную методу, но, фехтуя с
господином Дезами, теперь заботился о том, чтобы на
каждый его укол приходилось по крайней мере два укола
учителя. Такова была его дань осторожности, но на
большее он не шел, желая скрыть от учителя уровень
своего мастерства — правда, не до конца.
И надо сказать, что Андре-Луи блестяще справился с
задачей. Став весьма искусным фехтовальщиком, он был
теперь правой рукой господин Дезами, который гордился
им как самым блестящим из своих учеников. А помощник
учителя никогда не разрушал иллюзии последнего, по¬
малкивая о том, что своими успехами гораздо больше
обязан библиотеке господина Дезами и собственному уму,
нежели полученным урокам.
Глава II
QUOS DEUS VULT PERDERE*
И снова, как и в труппе Бине, Андре-Луи всем сердцем
отдался новой профессии, которой вынужден был
заняться и которая надежно укрыла его от преследования.
Благодаря фехтованию он наконец-то мог считать себя
человеком действия — хотя по-прежнему придерживался
иного мнения. Однако он не утратил склонности к
размышлениям, а события, происходившие в Париже
весной и летом 1789 года, давали для этого обильную
пищу. Андре-Луи был в числе первых читателей одной
из самых поразительных страниц в истории человечества,
и в конце концов он вынужден был сделать вывод, что
* Кого Бог хочет погубить... (лат).
380

заблуждался и что правы такие экзальтированные, пылкие
фанатики, как Вильморен.
Я подозреваю, что он гордился своими ошибками,
приписывая их тому, что у него самого слишком трезвый
и логичный ум, чтобы предугадать глубины человеческого
безумия, которое проявилось благодаря последним собы¬
тиям.
Андре-Луи наблюдал, как в ту весну в Париже
усиливались голод и нищета, которые народ сносил с
терпением, и размышлял о причинах бед. Франция
притихла и замерла в ожидании. Ждали созыва Гене¬
ральных штатов, которые должны были исправить финан¬
совое положение, устранить источники недовольства, ис¬
ключить злоупотребления и освободить великую нацию
от кабалы, в которой ее держало надменное меньшинство,
составлявшее около четырех процентов населения. Ожи¬
дание породило застой в промышленности и торговле.
Люди не хотели ни покупать, ни продавать, пока не
станет ясно, какими средствами намерен гений швейцар¬
ского банкира господина Неккера вытянуть их из болота.
А поскольку вся деятельность была парализована, мужчин
выкидывали с работы, предоставляли им умирать с голоду
вместе с женами и детьми.
Наблюдая все это, Андре-Луи мрачно улыбался. Пока
что он оказался прав. Страдают всегда неимущие. Те,
кто стремится сделать революцию, выборщики, — люди
состоятельные. Это крупные буржуа и богатые торговцы.
И в то время, как эти люди, презирающие «чернь» и
завидующие привилегированным, так много говорят о
равенстве, под которым они подразумевают свое собст¬
венное равенство с дворянством, — неимущие погибают от
нужды в своих убогих хижинах.
Наконец в мае прибыли депутаты, в числе которых
был и Ле Шапелье, друг Андре-Луи, и в Версале
открылись Генеральные штаты. Дела начали принимать
интересный оборот, и Андре-Луи усомнился в правильно¬
сти своих суждений, которых придерживался до сих пор.
Коща король дал третьему сословию двойное предста¬
вительство в Генеральных штатах, Андре-Луи поверил,
что перевес голосов этого сословия неизбежно повлечет
за собой реформы.
Однако он недооценил власть привилегированных над
гордой королевой австриячкой60, а также ее власть над
тучным, флегматичным, нерешительным монархом. Анд-
ре-Луи понимал, что привилегированные должны дать бой
381

в защиту своих привилегий. Удивляло другое: непрохо¬
димая глупость привилегированных, противопоставляющих
разуму и философии грубую силу, а идеям — батальоны
иностранных наемников. Как будто идеи можно проткнуть
штыками!
«Ясно, — пишет он, — что все они — просто Латур
д’Азиры. Символом знати может служить чванливый
забияка, готовый проткнуть шпагой любого, кто ему
возразит. А что за методы! После фарса первого заседания
третье сословие было предоставлено самому себе и могло
ежедневно собираться в зале «малых забав», но было
лишено возможности продолжать работу. Дело в том, что
привилегированные не пожелали присоединиться к нему
для совместной проверки полномочий депутатов, а без
этого нельзя было перейти к выработке конституции.
Привилегированные имели глупость вообразить, что своим
бездействием они вынудят третье сословие разойтись. Они
решили развлечь группу Полиньяк61, управляющую без¬
мозглой королевой, нелепым видом третьего сословия,
бессильного с самого начала».
Так началась война между привилегированными и
двором с одной стороны и Собранием и народом — с
другой.
Третье сословие сдерживалось и ждало с врожденным
терпением. Ждало целый месяц, в то время как деловая
жизнь была полностью парализована и рука голода еще
крепче сдавила горло Парижа: ждало целый месяц, в то
время как привилегированные собирали в Версале армию,
чтобы запугать «чернь», — армию из пятнадцати полков,
девять из которых были швейцарскими и немецкими, и
стягивали артиллерию перед зданием, где заседали депу¬
таты. Но депутаты даже не думали пугаться и упорно
не замечали пушки и иностранную форму наемников.
Так продолжалось до 10 июня, когда великий мысли¬
тель и метафизик аббат Сийес62 дал сигнал. «Пора
кончать», — сказал он.
По его предложению первое и второе сословия офи¬
циально приглашались присоединиться к третьему.
Но привилегированные, ослепленные жадностью, вери¬
ли в один верховный закон — силу и, полагаясь на пушки
и иностранные полки, отказывались согласиться с разум¬
ным и справедливым требованием третьего сословия.
«Говорят, что одно третье сословие не может сформи¬
ровать Генеральные штаты, — писал Сийес. — Ну что же,
тем лучше — оно сформирует Национальное собрание».
382

Теперь он призвал осуществить это, и третье сословие,
представлявшее девяносто шесть процентов нации, взялось
за дело. Для начала было объявлено, что только собрание
третьего сословия является правомочным представителем
всей нации.
Привилегированные сами на это напросились и теперь
получили по заслугам.
Oeil de Boeuf очень позабавили действия третьего
сословия. Ответ был предельно прост: закрыли зал «малых
забав», где заседало Учредительное собрание. Должно
быть, боги до слез смеялись над этими беспечными
остряками! Во всяком случае, Андре-Луи смеется, когда
пишет следующее:
«Вновь грубая сила против идей. Опять стиль Латур
д’Азира. Несомненно, Учредительное собрание обладало
слишком опасным даром красноречия. Однако как можно
было надеяться, что, закрыв зал, помешают работе
Учредительного собрания63! Разве нет других залов, а за
неимением залов — широкого купола небес?»
Очевидно, именно таков был ход мыслей представите¬
лей третьего сословия, ибо, обнаружив, что двери заперты
и входы охраняет стража, отказавшаяся их пустить, они
под дождем направились в зал для игры в мяч и
провозгласили, что, где бы они ни находились, там
находится и Национальное Учредительное собрание. После
этого они дали грозную клятву не расходиться до тех
пор, пока не выполнят задачу, для которой их созвали:
дать Франции конституцию. Свою клятву они очень
удачно завершили криками: «Да здравствует король!»
Таким образом, торжественное заявление о верности
королю сочеталось с решимостью дать бой порочной и
прогнившей системе, злополучным центром которой был
сам монарх.
Ле Шапелье в тот день лучше всех выразил чувства
Учредительного собрания и нации в целом, увязав
преданность трону с долгом, коща предложил, «чтобы его
величеству сообщили, что враги страны взяли в кольцо
трон и что их советы стремятся поставить монархию во
главе партии».
Однако привилегированные, начисто лишенные как
изобретательности, так и дара предвидения, применили
прежнюю тактику. Граф д*Артуа64 заявил, что утром
намерен играть в мяч, и в понедельник 22 июня
представители третьего сословия обнаружили, что их
изгоняют из зала для игры в мяч так же, как раньше
383

изгнали из зала «малых забав». На этот раз многостра¬
дальному бродячему Учредительному собранию, которое
первым делом должно дать хлеб голодающей Франции,
придется отложить свое начинание для того, чтобы
господин д’Артуа сыграл в мяч. Однако граф, страдавший,
подобно многим в то время, близорукостью, не видел
зловещей стороны своего поступка. Quos De us vult
perdere... Как й в прошлый раз, терпеливое Собрание
удалилось и теперь нашло прибежище в церкви Святого
Людовика65.
А между тем остряки из Oeil de Boeuf, сами себя
обрекшие, готовились довести дело до кровопролития. Раз
Национальное Учредительное собрание не понимает на¬
меков, надо объяснить ему попроще. Напрасно пытается
Неккер построить мост через пропасть — король, несча¬
стный пленник привилегированных, и слышать об этом
не хочет. Он настаивает — как, вероятно, от него требу¬
ют, — чтобы три сословия остались раздельными. Если
же они хот^т воссоединиться — ну что же, он не возра¬
жает, пусть они соберутся вместе, но только по этому
случаю и только для рассмотрения общих вопросов, к
каковым не относятся права трех сословий, состав будущих
Генеральных штатов, феодальная и сеньориальная собст¬
венность, экономические или юридические привилегии —
короче говоря, исключалось все, что могло иметь отно¬
шение к изменению существующего режима, все, что
составляло цель, вдохновлявшую третье сословие. Эта
наглая насмешка наконец-то ясно показала, что созыв
Генеральных штатов королем всего-навсего уловка, кото¬
рая должна была ввести в заблуждение народ.
Третье сословие, получив извещение, направляется в
зал «малых забав»,чтобы встретиться с остальными сосло¬
виями и услышать королевскую декларацию. Господин
Неккер отсутствует; ходят слухи, что он уходит в
отставку. Поскольку привилегированные не желают вос¬
пользоваться его мостом, он, разумеется, не собирается
здесь оставаться, а то еще решат, что он одобряет
декларацию, которую должны зачитать. Как он может ее
одобрять, раз она ничего не меняет?
А чтобы у представителей девяноста шести процентов
нации, и без того уже достаточно разочарованных, не
осталось и тени сомнения, медлительный флегматичный
монарх бросает вызов:
«Если вы покидаете меня в таком прекрасном пред¬
384

приятии, я позабочусь о благе моего народа; я буду
считать себя одного его истинным представителем».
И после этого он распускает их:
«Я приказываю вам, господа, немедленно разойтись.
Завтра утром вы отправитесь в палаты, предназначенные
для каждого сословия соответственно, и возобновите свои
заседания».
И его величество удаляется, а за ним — привилегиро¬
ванные, то есть дворянство и духовенство. Он возвраща¬
ется в замок, где его встречают одобрительные возгласы
Oeil de Boeuf. Королева же, сияющая и торжествующая,
заявляет, что доверяет знати судьбу своего сына, дофина.
Одндко король не разделяет ликования, охватившего
дворец. Он мрачен и неразговорчив. Ледяное молчание
народа произвело на него неприятное впечатление. Он не
привык к такому молчанию. Теперь он не очень-то
позволит тем, кто давал ему дурные советы, подталкивать
себя по роковому пути, на который сегодня ступил. ‘
Перчатку, брошенную королем в Собрании, подняло
третье сословие. Когда появляется королевский обер-це-
ремониймейстер, чтобы напомнить Байи66, председателю
Национального собрания, что король велел представителям
третьего сословия расходиться, ему отвечают: «Мне ка¬
жется, что собравшейся нации нельзя приказывать».
И тоща великий человек Мцрабо67 — гигантского рос¬
та — громовым голосом отсылает обер-церемониймейстера:
«Мы слышали слова, которые внушили королю, и не вам,
сударь, не имеющему здесь ни места, ни голоса, ни права
говорить, напоминать нам о них. Подойдите и скажите
вашему господину, что мы здесь — по воле народа и
оставим наши места, только уступая силе штыков».
Вот так была поднята перчатка. Говорят, что господин
де Брезе — молодой обер-церемониймейстер — был на¬
столько потрясен словами Мирабо, его величием, величием
двенадцати сотен депутатов, молча смотревших на него,
что вышел, пятясь, как в присутствии особ королевской
крови.
Толпа на улице, узнав о ходе событий, в ярости
движется к королевскому дворцу. Шесть тысяч человек
заполняют внутренние дворы, штурмуют сады и террасы.
Веселость королевы внезапно омрачается страхом. Ей
предстоит познать страх еще не раз, но это ее ничему
не научило. Однако сейчас королева в панике умоляет
короля поскорее исправить то, что натворили она и ее
13 Р. Сабатини, т. 7
385

друзья, и призвать волшебника Неккера — ведь он один
может все уладить.
К счастью, швейцарский банкир еще не уехал, он под
рукой. Он спускается во внутренний двор и успокаивает
народ.
«Да-да, дети мои, успокойтесь. Я остаюсь! Остаюсь!»
Они целуют ему руку, а он ходит среди них,
растроганный до слез проявлением народной веры в него.
Прикрывая своей репутацией честного человека вопиющую
глупость придворной камарильи, он дает двору отсрочку.
Так развивались события 23 июня. Вести о случив¬
шемся быстро долетели до Парижа. Означало ли это,
гадал Андре-Луи, что Национальное собрание добилось
реформ, которых с каждым днем все отчаяннее не хватало?
Он надеялся на это, так как в Париже становилось
беспокойно, а голод все усиливался.
В течение двух дней не произошло ничего нового.
Перемирие не было подтверждено, королевскую деклара¬
цию не отменили. Похоже было, что двор стоит на своем.
И тут вмешались выборщики Парижа, которые ранее
договорились постоянно собираться на совет, чтобы завер¬
шить наказы своим депутатам. Сейчас они предложили
сформировать гражданскую гвардию, организовать ежегод¬
но переизбираемую коммуну и обратиться к королю с
петицией о выводе войск из Версаля и об отмене
королевской декларации от двадцать третьего числа. В
тот же день солдаты французской гвардии вышли из
казарм и пошли в Пале-Рояль брататься с народом,
клянясь не повиноваться приказам, направленным против
Национального собрания. За это их полковник господин
Дю Шателе посадил под арест одиннадцать солдат.
Между тем петиция выборщиков попала к королю.
Мало того, небольшая группа дворян во главе с изне¬
женным своекорыстным герцогом Орлеанским68, к великой
радости Парижа, присоединилась к Национальному собра¬
нию.
Король, которого господин Неккер призывал к благо¬
разумию, решился на воссоединение сословий, которого
требовало Национальное собрание. В Версале ликовали,
так как это означало заключение мира между привиле¬
гированными и народом. Если бы это было действительно
так, все могло бы обойтись. Однако для привилегирован¬
ных урок прошел даром, и они так ничему и не научились,
пока не стало слишком поздно. Воссоединение было
обманом, насмешкой со стороны аристократов, которые
386

только тянули время и выжидали удобного случая, чтобы
прибегнуть к силе — единственному средству, в которое
они верили.
И вскоре такой случай представился. В самом начале
июля господин де Шателе — суровый, заносчивый служа¬
ка — предложил перевести одиннадцать солдат француз¬
ской гвардии, посаженных под арест, из военной тюрьмы
Аббеи в грязную тюрьму Бистер, куда сажали воров и
уголовников самого низкого пошиба. Услышав об этом,
народ наконец-то ответил насилием на насилие. Толпа в
четыре тысячи человек ворвалась в Аббеи и вызволила
оттуда не только одиннадцать гвардейцев, но и всех
заключенных, кроме одного, оказавшегося вором, которого
водворили обратно.
Это было открытое восстание, а аристократы знали,
как расправиться с восставшими. О мерах быстро дого¬
ворились. Старый маршал де Бройль69, ветеран Семилет¬
ней войны, полный солдатского презрения к штатским и
полагавший, что их можно напугать одним видом военной
формы, взял управление в свои руки. Его заместителем
был Безенваль. В окрестностях Парижа стояли иностран¬
ные полки, названия которых действовали на парижан,
как красное на быка: полки Рейсбаха, Дисбаха, Нассау,
Эстергази и Ремера. Швейцарцы были посланы для
подкрепления к Бастилии, в бойницах которой уже с 30
июня виднелись угрожающие жерла заряженных пушек.
10 июля выборщики вновь обратились к королю с
просьбой убрать войска. На следующий день им ответили,
что войска нужны для защиты прав Национального
собрания! А еще через день, в воскресенье, филантроп
доктор Гильотен70, чье приспособление для безболезненной
смерти вскоре найдет столько работы, явился из Собрания,
чтобы заверить парижских выборщиков, что все идет
хорошо, так как Неккер еще тверже, чем всегда, держится
в седле. Гильотен не знал, что в этот самый момент
господин Неккер снова изгнан камарильей королевы.
Привилегированные жаждали финала — и доигрались, до¬
ждавшись финала для самих себя.
В это время другой филантроп, некий Жан-Поль
Марат71, публицист, который провел несколько лет в
Англии и опубликовал там ряд работ по социальным
вопросам, писал:
«Будьте осторожны! Помните о фатальных последствиях
мятежа. Если вы безрассудно прибегнете к нему, с вами
поступят как с восставшими, и потечет кровь».
13
387

В то воскресное утро, когда новость об отставке
Неккера вызвала смятение и ярость, Андре-Луи был в
саду Пале-Рояля — этого средоточия лавок и кукольных
театров, игорных домов, кафе и борделей — в саду, где
все назначали свидания.
Он увидел, как худощавый молодой человек с лицом,
изрытым оспой, который был бы уродлив, если бы не
чудесные глаза, в которых светилась убежденность, вско¬
чил на столик перед кафе де Фуа, размахивая обнаженной
шпагой и восклицая: «К оружию!» Народ в изумлении
замолчал, и молодой человек, заикаясь, произнес весьма
красноречивую речь, подстрекавшую к борьбе. Он говорил,
что немцы, которые стоят на Марсовом поле72, сегодня
ночью войдут в Париж, чтобы перебить его жителей.
— Давайте наденем кокарду! — воскликнул он и сорвал
с дерева листок — зеленую кокарду надежды.
Волнение охватило толпу. Это была разношерстная
толпа, состоявшая из мужчин и женщин всех слоев
общества — от бродяги до аристократа, от потаскушки до
светской дамы. С деревьев оборвали все листья, и головы
украсились зелеными кокардами.
— Вы — между двух огней, — неистовствовал подстре¬
катель. — Между немцами на Марсовом поле и швейцар¬
цами в Бастилии. К оружию!
Толпа бурлила. Из Музея восковых фигур, находив¬
шегося поблизости, принесли бюст Неккера, а затем бюст
этого комедианта, герцога Орлеанского, у которого была
своя партия и который, как любой многообещающий
оппортунист тех дней, готов был использовать момент
для собственного блага. Бюст Неккера был задрапирован
крепом.
Андре-Луи, наблюдавший эту сцену, испугался. Дело
в том, что на него произвел впечатление памфлет Марата,
где была та же мысль, которую он сам более пол у года
назад высказал перед толпой в Ренне. Он чувствовал,
что этих людей надо остановить. Этот заика к ночи
взбунтует весь город, если ему не помешать. Молодой
человек — адвокат по имени Камиль Демулен73, который
позже стал знаменитым, — спрыгнул со стола, все еще
размахивая шпагой и крича: «К оружию! За мной!»
Андре-Луи стал пробираться к импровизированной трибу¬
не, чтобы загладить впечатление от опасной речи пред¬
ыдущего оратора. Пробившись сквозь толпу, он вдруг
лицом к лицу столкнулся с высоким, прекрасно одетым
388

человеком, на холеном лице которого было суровое
выражение, а в больших темных глазах — гнев.
Так они долго стояли, глядя в глаза друг другу и не
замечая, как мимо течет толпа. Затем Андре-Луи рас¬
смеялся:
— У этого малого тоже очень опасный дар красноречия,
господин маркиз, — сказал он. — Сегодня во Франции
много таких. Они вырастают на почве, которую вы и
подобные вам оросили кровью мучеников свободы. Воз¬
можно, скоро настанет черед пролиться и вашей крови:
почва пересохла и жаждет ее.
— Висельник! — ответил маркиз. — Вами займется
полиция. Я сообщу начальнику полиции, что вы находи¬
тесь в Париже.
— Боже мой! — воскликнул Андре-Луи. — Неужели вы
никогда не образумитесь! Как вы можете рассуждать о
полиции, когда сам Париж вот-вот обрушится вам на
голову? Ну что же, господин маркиз, разоблачите меня
здесь, перед этими людьми, — и вы сделаете из меня
героя. А может быть, мне разоблачить вас? Пожалуй, так
я и сделаю. Эй, послушайте! Разрешите представить вам...
Но тут людской поток увлек его за собой, разлучив
с господином де Латур д’Азиром. Тщетно пытался он
выбраться из толпы. Маркиз, которого завертел водоворот,
остался стоять на месте, и последнее, что увидел
Андре-Луи, — уродливая улыбка на плотно сжатых губах.
Между тем сад опустел, так как все ринулись за
смутьяном-заикой с зеленой кокардой.
Человеческий поток влился в улицу Ришелье, и
Андре-Луи волей-неволей пришлось отдаться его течению,
по крайней мере пока не дошли до улицы Случая. Там
ему удалось отделиться от толпы и, не имея ни малейшего
желанная быть раздавленным насмерть или принять участие
в затевавшихся безумствах, он скользнул в эту улицу и
пошел домой в пустую академию. В это воскресенье
тревога и возбуждение в городе достигли такого накала,
что, когда к одиннадцати часам никто не появился, Дезами
и Андре-Луи ушли. Они беззаботно простились друг с
другом — отношения у них были самые дружеские, — и
ни одному даже в голову не пришло, что им не суждено
больше свидеться в этом мире.
В тот день в Париже пролилась кровь. На Вандомской
площади толпу, из которой выскользнул Андре-Луи,
поджидал отряд драгун. Всадники врезались в нее,
разогнали народ, разбили восковой бюст господина Не-
389

ккера и убили одного человека. Им оказался несчастный
солдат французской гвардии, который не отступил. Это
было началом, а затем Безенваль привел своих швейцар¬
цев с Марсова поля и выстроил в боевом порядке на
Елисейских полях. При них было четыре орудия. Драгуны
Безенваля заняли позиции на площади Людовика XV.
Вечером огромная толпа, двигавшаяся по Елисейским
полям и Тюильрийскому саду74, тревожно следила за
военными приготовлениями. В адрес иностранных наем¬
ников выкрикнули какие-то оскорбления, и в них было
брошено несколько камней. Безенваль послал за своими
драгунами и велел им разогнать толпу. Но толпа была
слишком густая, так что всадникам трудно было пере¬
двигаться. Несколько человек было задавлено, толпа
разъярилась, и поэтому в драгунов, которых привел в
Тюильри принц де Ламбеск75, полетели камни и бутылки.
Ламбеск отдал приказ стрелять. Толпа бросилась врас¬
сыпную. Люди хлынули из Тюильри и разнесли по всему
городу рассказы о немецкой кавалерии, топчущей женщин
и детей. Призыв к оружию, брошенный днем в Пале-Рояле
Демуленом, теперь повторяли совершенно серьезно.
Убитых подобрали и унесли, и в их числе — Бертрана
Дезами. Он был пламенным сторонником аристократов —
как все, кто живет шпагой, — и погиб под копытами
коней иностранных наемников, которых послало дворян¬
ство и вел дворянин.
К Андре-Луи, ждавшему в тот вечер на третьем этаже
дома № 13 по улице Случая возвращения своего друга
и учителя, четыре человека принесли искалеченное тело
одной из самых первых жертв революции, которая
началась всерьез.
Глава III
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЛЕ ШАПЕЛЬЕ
Из-за волнений в Париже, который два следующих
дня походил на вооруженный лагерь, похороны
Бертрана Дезами пришлось отложить. Они состоялись в
среду этой недели, столь богатой событиями, сотрясавшими
нацию до основания, что смерть учителя фехтования
прошла почти незамеченной. В последний путь на кладбище
Пер-Лашез учителя сопровождало десятка два его учеников,
390

впереди которых в качестве главного плакальщика шел
Андре-Луи.
Насколько было известно Андре-Луи, у господина
Дезами не было родственников, поэтому он никого не
известил. Однако через неделю после смерти учителя из
Пасси76 явилась его сестра и заявила свои права на
наследство. Основная сумма была вложена в бумаги одной
компании и в государственные акции. Андре-Луи направил
сестру к адвокатам и больше никогда не видел.
Смерть Дезами вызвала у Андре-Луи глубокое чувство
одиночества и скорбь, и у него и в мыслях не было, что
судьба подарила ему неожиданное богатство. Дело в том,
что сестре учителя перепали лишь те деньги, которые
тот скопил, а его помощник получил доступ к самой
золотой жиле — академии фехтования. К этому времени
Андре-Луи уже настолько утвердился в роли учителя
фехтования, что многочисленные ученики надеялись, что
он встанет во главе академии. Никогда еще школы
фехтования так не процветали, как в эти тревожные дни,
когда каждый держал свою шпагу наготове и учился ею
владеть.
Только через пару недель осознал Андре-Луи перемены
в своим положении и одновременно почувствовал ужас¬
ную усталость: ведь все это время он работал за двоих.
Если бы ему не пришла в голосу счастливая мысль
разбить самых способных учеников на пары и, пока они
фехтовали друг с другом, поправлять их, стоя рядом. Но
он понял, что не выдержит, и нанял помощника для
занятий с начинающими, то есть для самой тяжелой
работы. Благодаря счастливой случайности он легко
нашел себе помощника — им стал один из его учеников
по имени Ледюк. С приближением лета учеников стало
еще больше, так что пришлось взять еще одного помощ¬
ника — способного молодого преподавателя, которого звали
Галош.
Для Андре-Луи это был период напряженной работы —
он работал даже больше, чем в те времена, когда создавал
труппу Бине.
Герб Королевской академии, на который Андре-Луи не
имел права, все еще красовался над дверью. Он справился
с этой задачей способом, достойным Скарамуша: оставив
герб и надпись «Академия Бертрана Дезами, учителя
фехтования», приписав следующие слова: «которой руко¬
водит Андре-Луи».
Теперь он был так занят, что почти не выходил из
391

дому и узнавал новости только от учеников и из газет,
которые после провозглашения свободы прессы бурным
потоком затопили Париж. Так узнал он о революционных
процессах, последовавших за падением Бастилии77. Спро¬
воцировано оно было необдуманными действиями принца
Ламбеска, повлекшими за собой гибель учителя фехтова¬
ния.
Разгневанный народ потребовал у выборщиков, заседав¬
ших в ратуше, дать ему оружие для защиты от иностранных
убийц-наемников, и в конце концов те согласились.
Поскольку оружия у выборщиков не было, они позволили
народу вооружиться самому. Они также дали всем крас¬
но-синие кокарды — это были цвета Парижа. Но поскольку
ливреи герцога Орлеанского были такого же цвета, доба¬
вили белый — цвет старинного знамени Франции. Так
родился трехцветный флаг Франции.
Народ взялся за дело с таким рвением, что за тридцать
шесть часов было выковано шесть тысяч пик. Во вторник,
в девять часов утра, тридцать тысяч человек собрались у
Дома инвалидов . К одиннадцати часам они захватили все
оружие, составлявшее около тридцати тысяч ружей, а
остальные в это время завладели Арсеналом и забрали
порох.
Так готовился народ отразить атаку на город, которая
в тот вечер должна была начаться с семи сторон. Однако
Париж, не дожидаясь нападения, взял инициативу в свои
руки. Он решился на безумное предприятие — захват
грозной крепости Бастилии, и, как известно, это удалось.
Восставших поддержали солдаты и офицеры французской
гвардии, имевшие в своем распоряжении пушки, и к пяти
часам Бастилия пала.
Эта новость, принесенная в Версаль Ламбеском, кото¬
рого вместе с его драгунами обратила в бегство воору¬
женная толпа, вызвала замешательство у двора. Народ
располагал орудиями, захваченными в Бастилии. На
улицах строились баррикады. Атаку так долго отклады¬
вали, что теперь она привела бы лишь к бессмысленной
бойне, которая еще больше пошатнула бы и без того
пошатнувшийся престиж монархии.
Двор, снова моментально поумневший со страху, решил
выиграть время. Надо вернуть Неккера и согласиться,
чтобы три сословия заседали вместе, как требует Наци¬
ональное Учредительное собрание. Это была полная
капитуляция силы перед силой — единственным доводом,
который они признавали. Король пошел в Национальное
392

собрание один, чтобы сообщить об этом решении. Члены
Собрания вздохнули с облегчением, ибо их сильно
тревожило положение дел в Париже. «Никакой силы,
кроме силы довода» — таков был девиз Собрания, и они
следовали ему два года, с редким терпением и твердостью
перенося бесконечные провокации.
Когда король покидал Собрание, какая-то женщина,
обхватив его колени, задала ему вопрос, волновавший
всю Францию:
— Ах, сир, вы в самом деле искренни? Вы уверены,
что вас не заставят передумать?
Однако этот вопрос уже не стоял, когда пару дней
спустя король один, без охраны — за исключением пред¬
ставителя нации, — приехал в Париж для окончательного
примирения. Это была капитуляция аристократов. Двор
был в ужасе: ведь эти мятежные парижане — враги,
королю опасно разгуливать среди них! Если король
частично разделял эти страхи, то он должен был признать
их безосновательными. Да, его встречали двести тысяч
человек без военной формы, вооруженные как попало,
но встречали, как почетный караул.
Мэр Байи преподнес ему у заставы ключи от города.
— Это те самые ключи, которые были преподнесены
Генриху IV79. Он завоевал свой народ. Теперь народ вновь
завоевал своего короля.
В ратуше мэр Байи поднес королю новую кокарду —
трехцветный символ конституционной Франции. Утвердив
формирование Национальной гвардии и назначение Байи
и Лафайета80, монарх снова отбыл в Версаль под крики
«Да здравствует король!», которыми его приветствовал
верный ему народ.
Аристократы пришли в Национальное собрание, чтобы
всем вместе трудиться над конституцией, которая должна
возродить Францию. Но это воссоединение — насмешка,
точно так же, как архиепископ Парижский, поющий «Те
Deum»81 по случаю падения Бастилии. Все, чего добилось
Национальное собрание, — этр появление в его радах пяти
или шести сотен врагов, мешавших его работе.
Между тем изменилось положение Андре-Луи благодаря
переменам вокруг него. Ему больше не надо было
прятаться от закона. Какой суд осмелился бы послать его
на виселицу за то, что он давным-давно высказал то, о
чем теперь говорила вся Франция?
Что касается обвинения в убийстве, то кого сейчас
заинтересовала бы смерть несчастного Бине, убитого —
393

если только он действительно был убит — при . самоза¬
щите?
В один прекрасный день, в начале августа, Андре-Луи
взял себе выходной, так как в академии теперь прекрасно
управлялись помощники, нанял фаэтон и отправился в
Версаль. Он хотел заехать в кафе д’Амори, ще собирался
Бретонский клуб, из которого позже родилось Общество
друзей конституции, более известное как Якобинский
клуб82. Андре-Луи приехал повидать Ле Шапелье, который
был одним из основателем клуба и человеком весьма
популярным. Он также был председателем Национального
собрания в этот важный период, когда оно вырабатывало
Декларацию прав человека и гражданина.
Когда Андре-Луи спросил у официанта в белом
переднике о Ле Шапелье, тот сразу залебезил перед ним,
что говорило об известности депутата.
Господин Ле Шапелье был наверху с друзьями.
Официанту очень хотелось услужить Андре-Луи, но он
колебался, боясь помешать господину депутату.
Чтобы придать официанту смелости, Андре-Луи дал
ему серебристую монету. Там, в общей комнате кафе,
пустынного в этот полуденный час, к нему подошел
великий человек. Не прошло и года с тех пор, как он
отдавал Андре-Луи первенство в тонком деле руководства.
Сегодня же Ле Шапелье — на вершине, он один из
великих вождей нации, которая в родовых муках, а
Андре-Луи — внизу, в общей массе.
Оба думали об этом, рассматривая друг друга и отмечая
перемены, происшедшие за несколько месяцев. В Ле
Шапелье Андре-Луи заметил утонченность в одежде и
наружности. Он похудел, побледнел, в глазах появилась
усталость. Бретонский депутат, рассматривавший Андре-
Луи сквозь лорнет в золотой оправе, отмечал в нем еще
более заметные перемены. Постоянные занятия фехтова¬
нием в течение последних месяцев придали ему граци¬
озность движений, горделивую осанку и властный вид.
Благодаря этому он казался выше. Одет он был с
элегантностью, которая не бросалась в глаза, но стоила
очень дорого. Андре-Луи носил небольшую шпагу с
серебряным эфесом, к которой, казалось, привык. Черные
волосы, которые, как помнил Ле Шапелье, обычно свисали
прямыми прядями, теперь блестели и были собраны в
косичку. Он выглядел как настоящий франт
Однако вскоре друзьям стало ясно, что перемены в
обоих — чисто внешние. Ле Шапелье остался все тем же
394

прямым и открытым бретонцем с резкими манерами и
отрывистой речью. С минуту он стоял улыбаясь, удив¬
ленный и обрадованный, потом открыл объятия. Они
обнялись под почтительным взглядом официанта, который
тотчас же стушевался.
— Андре-Луи, друг мой! Какими судьбами? Вы всегда
сваливаетесь как снег на голову.
— Сваливаются сверху, а я явился снизу, чтобы
рассмотреть вблизи того, кто на вершине.
— На вершине! Да если бы вы только захотели, то
сами бы стояли сейчас на моем месте.
— Я боюсь высоты, да и атмосфера на вершине
слишком возвышенная. Вот и вы что-то не очень хорошо
выглядите, Изаак. Вы бледны.
— Собрание заседало всю ночь. Эти проклятые ари¬
стократы доставляют нам много хлопот и будут мешать,
пока мы не издадим декрет об упразднении их прав.
Они сели.
— Ликвидация! А не слишком ли вы замахнулись?
Впрочем, вы всегда были максималистом.
— Это необходимо сделать для их же спасения. Я
пытаюсь ликвидировать их права официально, чтобы их
не ликвидировал народ, который они бесят.
— Ясно. А король?
— Король — олицетворение нации. Мы спасаем его и
нацию от ярма привилегии. Наша конституция выполнит
это. Вы согласны? — Андре-Луи пожал плечами.
— Какое это имеет значение? Я в политике мечтатель,
а не человек действия. До недавнего времени я был
весьма умеренных взглядов — более умеренных, чем вам
кажется. Однако теперь я стал почти республиканцем.
Набдюдая, я понял, что наш король пустое место,
марионетка, которая пляшет в зависимости от руки,
дергающей за ниточку.
— Наш король — марионетка, сказали вы? А какой
другой король заменит его? Вы, разумеется, не из тех,
кто грезит о герцоге Орлеанском? У него есть свои
приверженцы — нечто вроде партии, возникшей на почве
общей ненависти к королеве. К тому же известно, что
она терпеть не может герцога. Есть и такие, которые
думают сделать его регентом, а некоторые даже помыш¬
ляют о большем — Робеспьер83 из их числа.
— Кто? — спросил Андре-Луи, которому было неизве¬
стно это имя.
— Робеспьер — жалкий маленький адвокат, представ¬
395

ляет Аррас. Это старомодный, неуклюжий, застенчивый
тупица, вечно гнусавящий свои речи, которые никто не
слушает. Он — ультрароялист. Роялисты и орлеанисты
используют его в своих целях. У Робеспьера есть
упрямство, он настойчиво добивается, чтобы его слуша¬
ли, — и однажды его могут услышать. Но не думаю,
чтобы ему или другим удалась затея с герцогом Орлеан¬
ским. Фи! Сам герцог может желать этого, но... Этот
человек — евнух в преступлении: он хочет, но не может.
Эта фраза принадлежит Мирабо.
Ле Шапелье прервался, чтобы узнать у Андре-Луи о
его новой жизни.
— Вы вели себя со мной так, как будто я вам не
друг, — посетовал он. — Вы даже не намекнули в письме,
ще вас искать, и, дав понять, что находитесь на грани
нищеты, не позволили прийти на помощь. Я беспокоился
о вас, Андре-Луи, однако, судя по вашему виду, совер¬
шенно напрасно. Очевидно, дела у вас идут хорошо.
Расскажите же о себе.
Андре-Луи честно рассказал другу все, что с ним
произошло.
— Знаете, вы меня просто изумляете, — заявил депу¬
тат. — От мантии — к котурнам, а теперь от котурнов —
к шпаге! Интересно, чем все это кончится?
— Вероятно, виселицей.
— Фу! Я ведь серьезно. А почему бы не тогой сенатора?
Она могла бы сейчас быть вашей, захоти вы раньше.
— Самый верный путь на виселицу, — засмеялся Ан¬
дре-Луи.
Ле Шапелье сделал нетерпеливый жест. Интересно,
вспомнилась ли ему эта фраза четыре года спустя, когда
его самого везли в «повозке смерти» на Гревскую площадь84.
— Нас, бретонских депутатов, в Собрании шестьдесят
шесть человек. Если освободится место, согласны ли вы
занять его? Достаточно одного моего слова, не говоря уже
о вашем влиянии в Ренне и Нанте, — и все будет в
порядке.
Андре-Луи не смог сдержать смех.
— А знаете, Изаак, еще не было случая, чтобы при
нашей встрече вы не пытались привлечь меня к полити¬
ческой деятельности.
— Потому что у вас дар политика. Вы рождены для
политики.
— Ах да — Скарамуш в реальной жизни. Я уже сыграл
396

эту роль на сцене, и довольно. Скажите мне, Изаак, что
нового слышно о моем старом друге Латур д’Азире?
— Он здесь, в Версале, черт бы его подрал, — бельмо
на глазу Собрания. Его замок в Латур д’Азире сожгли.
К сожалению, в тот момент его самого там не было.
Пожар только распалил его ненависть. Он мечтает, что,
когда кончится это помрачнение умов, найдутся рабы,
которые восстановят его замок.
— Значит, в Бретани были волнения? — Андре-Луи
стал серьезным, так как мысли его обратились к Гаврий¬
яку.
— Да, и предостаточно, как, впрочем, повсюду. Ничего
удивительного! В стране голод! Крестьяне взяли пример
с парижан и поступают со всеми замками, как с
Бастилией. Однако и там порядок восстанавливается, как
в Париже, так что сейчас стало спокойнее.
— А что с Гаврийяком? Вы не знаете?
— Надеюсь, там все хорошо. Господин де Каркадью —
это не маркиз де Латур д’Азир. Он жил в согласии со
своими людьми. Не думаю, чтобы они нанесли ущерб
Гаврийяку. А разве вы не переписываетесь со своим
крестным?
— При нынешних обстоятельствах — нет. То, что вы
рассказываете, еще больше осложнит дело, так как он
должен считать меня одним из тех, кто помог зажечь
факел, спаливший многое из того, что принадлежало его
классу. Пожалуйста, постарайтесь узнать, все ли там в
порядке, и дайте мне знать.
— Непременно, тотчас же.
При расставании, уже собираясь сесть в свой кабриолет,
чтобы вернуться в Париж, Андре-Луи задал еще один
вопрос:
— Вы случайно не слышали, не женился ли господин
де Латур д’Азир?
— Не слышал, а это означает, что не женился. О
свадьбе такой важной особы непременно раззвонили бы
повсюду.
— Разумеется, — равнодушным тоном ответил Андре-
Луи. — До свидания, Изаак! Заезжайте ко мне на улицу
Случая, № 13. Приезжайте поскорее!
— Непременно, как только позволят мои обязанности.
В данное время они приковали меня к Версалю, как
цепи.
— Бедный раб долга, проповедующий свободу!
— Верно! Именно поэтому я и приеду: у меня есть
397

долг перед Бретанью. Я должен сделать Омнес Омнибуса
одним из ее представителей в Национальном Учредитель¬
ном собрании.
— Я буду весьма обязан вам, если вы пренебрежете
этим долгом, — рассмеялся Андре-Луи.
Глава IV
АНТРАКТ
Через несколько дней Ле Шапелье нанес Андре-Луи
ответный визит. Он явился на улицу Случая с
точными сведениями, что в Гаврийяке все в порядке и
люди господина де Керкадью не участвовали в волнениях
в провинции.
Хотя бедняки еще ощущали тиски нужды и очереди
у булочных росли с приближением осени, привычное
течение жизни налаживалось. Естественно, в Париже
постоянно бурлили страсти, но парижане уже привыкли
жить во взрывоопасной атмосфере и не допускали больше,
чтобы она серьезно мешала их делам и развлечениям.
Да и самих взрывов можно было бы избежать, если бы
не упрямство аристократов, исполненных решимости бить¬
ся до конца. Они все еще упорно сопротивлялись, в то
же время бросая довольно крупные жертвы на алтарь
отечества. Пришел полк из Фландрии, и народ усмотрел
в этом новую угрозу. Готовился заговор с целью взять
парижан измором. Следствием явился так называемый
поход менад — поход на Версаль парижских торговок,
возглавляемых Мари. Итак, в начале октября Тюильрий-
ский дворец очистили от наводнявших его паразитов, и
освободили место короля. Королю пришлось приехать и
поселиться среди своего народа. Его любящие подданные
хотели, чтобы он жил среди них — как залог их собст¬
венной безопасности. Раз им суждено голодать — что ж,
пускай и он голодает с ними.
Андре-Луи размышлял, чем же все это кончится. Ему
казалось, что разумно поступили только те аристократы,
которые уехали за границу, не дожидаясь, пока горячие
головы, составлявшие большинство их партий, погубят
весь свой класс. Между тем академия Андре-Луи процве¬
тала, и он уже подумывал о том, чтобы занять первый
этаж дома № 13 и взять третьего помощника. Его
останавливало лишь сопротивление галантерейщика, жив¬
398

шего на этом этаже и не желавшего расставаться с
выгодной клиентурой, которой были для него ученики
Академии фехтования.
Остальная часть дома № 13 теперь принадлежала
Андре-Луи. Недавно он приобрел второй этаж, который
переделал в удобное жилище для себя и помощников. Он
нанял экономку и мальчика-слугу.
Теперь, коща Национальное собрание заседало в
Париже, он часто видел Ле Шапелье, с которым еще
больше сблизился. Обычно они вместе обедали в Пале-
Рояле или где-нибудь еще, и через него Андре-Луи
приобрел несколько новых друзей. Однако он избегал
посещать салоны, куда его часто приглашали, — салоны,
в которых царил утонченный республиканский, философ¬
ский дух.
Пришла весна, и как-то вечером Андре-Луи отправился
в «Комеди Франсез», где давали «Карла IX» Шенье,
разрешенного к постановке не без борьбы.
Это был бурный вечер. Намеки со сцены подхватыва¬
лись залом, и ими перебрасывались сторонники вражду¬
ющих политических партий, приверженцы старого и
нового режимов. Упорное нежелание некоторых мужчин
в партере снять шляпу накалило страсти докрасна. Дело
в том, что в «Комеди Франсез» была королевская ложа,
и согласно неписаному закону полагалось обнажать голову
в знак почтения к королевскому семейству, даже если
ложа была пуста.
Мужчины, решившие остаться в шляпах, сделали это
в знак республиканского протеста против бессмысленной
традиции. Однако, коща в результате перепалки поднялся
такой шум, что не было слышно ни слова со сцены, они
поспешно отказались от своего республиканского высоко¬
мерия — правда, не все. Один человек упрямо не желал
снять шляпу и, повернув крупную львиную голову к тем,
кто этого требовал, смеялся над ними. Его мощный голос
гремел на весь театр.
— Неужели вы воображаете, что сможете заставить
меня снять шляпу?
Это было последней каплей. В лицо ему полетели
угрозы, а он выпрямился и бесстрашно стоял перед ними,
демонстрируя атлетическое сложение, обнаженную шею
Геркулеса и на редкость безобразное лицо. Смеясь прямо
в лицо противникам, он надвинул шляпу на брови.
— Тверже, чем шляпа Сервендони!*5 — издевался он
над ними.
399

Андре-Луи рассмеялся. В этом огромном человеке,
бесстрашно смеявшимся над врагами среди нарастающего
гама, было что-то нелепое и одновременно величествен¬
но-героическое. Дело могло плохо кончиться, не вмешайся
полиция, которая арестовала и увела этого человека. Он
явно был не из тех, кто сдается.
— Кто он? — спросил Андре-Луи соседа, коща зрители
снова стали рассаживаться, успокаиваясь.
— Не знаю, — ответил тот. — Говорят, что его фамилия
Дантон86 и он председатель клуба Кордельеров87. Конечно,
он плохо кончит, этот большой оригинал.
На следующий день об этом происшествии говорил
весь Париж, на минуту позабыв о более серьезных делах.
В Академии фехтования только и разговору было, что о
«Комеди Франсез» и ссоре между Тальма и Ноде88, из-за
которой заварилась вся каша. Однако вскоре внимание
Андре-Луи отвлекли совсем другие дела: в полдень к
нему явился Ле Шапелье.
— У меня есть новости, Андре-Луи. Ваш крестный в
Медоне. Он приехал туда два дня тому назад. Вы слышали
об этом?
— Конечно, нет. Откуда я мог узнать? А почему он
в Медоне?
Он почувствовал легкое необъяснимое волнение.
— Не знаю. В Бретани опять беспорядки. Может быть,
господин де Керкадью поэтому и уехал.
— Итак, он приехал к брату, ища убежища? — спросил
Андре-Луи.
— Не к брату, а в дом брата. О чем вы мечтаете,
Андре, если никогда не знаете повседневных новостей?
Этьенн де Гаврийяк эмигрировал несколько месяцев назад.
Он — приближенный господина д’Артуа и уехал за гра¬
ницу вместе с ним. Теперь они, несомненно, в Германии
и готовят заговор против Франции — ведь именно этим
занимаются эмигранты. Эта австриячка в Тюильри в
конце концов погубит монархию.
— Да-да, — нетерпеливо ответил Андре-Луи. В то утро
его совершенно не интересовала политика. — Ну так как
же Гаврийяк?
— Как, разве я не сказал, что Гаврийяк в Медоне, в
доме, который покинул его брат? Черт возьми! Вы что,
не слышите меня? Я полагаю, что Гаврийяк остался на
попечении Рабуйе, управляющего. Узнав эту новость, я
тотчас же поехал к вам, подумав, что, наверное, вы
захотите в Медон.
400

— О, конечно. Я сразу же поеду — как только смогу.
Сегодня не получится, завтра — тоже. Я слишком за¬
нят. — Он взмахнул рукой в сторону зала, откуда
доносились звон клинков, быстрое шарканье ног и голос
учителя Ледюка.
— Как хотите, дело ваше. Я ухожу — не хочу мешать.
Давайте пообедаем вместе в кафе де Фуа сегодня вечером.
Будет Керсен.
— Минутку! — остановил его на пороге голос Андре-
Луи. — Мадемуазель де Керкадью приехала вместе с
дядей?
— Откуда я знаю? Поезжайте и узнайте сами!
Он ушел, а Андре-Луи застыл на месте, погруженный
в размышления. Затем он повернулся и пошел продолжать
занятие со своим учеником — виконтом де Вилленьором.
Он показывал ему полуцентр Дане, демонстрируя с
помощью рапиры преимущества этого приема.
Андре-Луи фехтовал с виконтом, который в то время,
пожалуй, был самым способным из его учеников, а все
мысли его были в Медоне. Попутно он вспоминал, что
за уроки у него сегодня днем и завтра утром, прикидывая,
которые из них можно отложить без ущерба для академии.
Уколов виконта три раза, Андре-Луи вернулся к дейст¬
вительности и поразился точности, которой можно достичь
чисто автоматически. Он совершенно не думал о том, что
делает, а запястье, рука, колени работали, как точная
машина, в которую их превратила постоянная практика
в течение года с лишним.
Только в воскресенье Андре-Луи смог выполнить то,
к чему так страстно стремился, — за это время нетерпения
его еще возросло. И вот, одетый еще более тщательно,
чем обычно, и причесанный одним из парикмахеров
эмигрировавших аристократов, оставшимся без работы, он
сел в нанятый экипаж и поехал в Медон.
Между домами младшего Керкадью и старшего было
столь же мало сходства, как и между самими братьями.
Младший брат был придворным, а старший — человеком
сельским. Этьенн де Керкадью построил величественный
дом для себя и своей семьи на холме в Медоне. Вокруг
дома был миниатюрный парк. Жилище приближенного
графа д’Артуа располагалось на полпути между Версалем
и Парижем. Господин д’Артуа, любитель игры в мяч,
эмигрировал одним из первых. Вместе с Конде, Конти89,
Полиньяками и другими приближенными королевы, а
также вместе с маршалом де Бройлем и принцем де
401

Бамлеском, понимающими, что сами их имена стали
ненавистными народу, он покинул Францию сразу же
после падения Бастилии. Он уехал за границу играть в
мяч и завершать дело крушения французской монархии,
которым вместе с другими занимался во Франции. С
графом д’Артуа уехал и Этьенн де Керкадью, захватив
с собой жену и четверых детей. Таким образом, случилось
так, что сеньор де Гаврийяк, сбежавший из Бретани,
охваченной волнениями, в отсутствие брата расположился
в его великолепном доме в Медоне.
Однако у нас нет никаких оснований предполагать,
что господин де Керкадью был там счастлив. Человек,
привыкший к спартанскому образу жизни и простой пище,
чувствовал себя не в своей тарелке в этой сибаритской
обстановке, среди мягких ковров, обилия позолоты и
батальона прилизанных слуг с неслышной походкой. Дни,
которые в Гаврийяке у господина де Керкадью были
поглощены хозяйственными заботами, в Медоне тянулись
страшно медленно. Он очень много спал, чтобы убить
время, и если бы не Алина, которая даже не пыталась
скрыть восторг от того, что они совсем рядом с Пари¬
жем — центром событий, возможно, почти сразу же удрал
бы из непривычной обстановки. Не исключено, что
постепенно он привык и смирился бы с бездельем в
роскоши, но пока что оно угнетало его. Поэтому, когда
в июньское воскресенье около полудня Андре-Луи поя¬
вился в Медоне, его сразу же провели к брюзгливому и
заспанному господину де Керкадью.
Глава У
В МЕДОНЕ
Его ввели без доклада, как это и было принято в
Гаврийяке, ибо Бенуа, старый сенешаль господина
де Керкадью, сопровождал своего сеньора и был назначен
дворецким в Медоне — к бесконечному и почти нескрыва¬
емому веселью нахальной челяди Этьенна.
От восторга Бенуа приветствовал господина Андре-Луи
совершенно нечленораздельно. Он разве что не прыгал
вокруг него, как верный пес, провожая в гостиную к
сеньору де Гаврийяку, который — по словам Бенуа —
счастлив будет вновь увидеть господина Андре,
— Сеньор! Сеньор! — воскликнул он дрожащим голо¬
402

сом, опередив посетителя на пару шагов. — Это к вам с
визитом господин Андре... Господин Андре, ваш крестник,
который спешит поцеловать вам руку. Он здесь... Такой
нарядный, что вы его и не узнаете. Он здесь, сударь!
Разве он не красавчик?
И старый слуга потирал руки от удовольствия, убеж¬
денный, что принес господину самую радостную весть.
Андре-Луи переступил порог огромного зала, устлан¬
ного коврами и ослеплявшего великолепием. Очень вы¬
сокий потолок, украшенный гирляндами, колонны с
позолоченными капителями. Дверь, в которую он вошел,
и окна, выходившие в сад, были необычайно высоки —
почти такой же высоты, как сама комната. Это была
гостиная с богатой позолотой и обилием украшений из
золоченой бронзы на мебели, которая ничем не отличалась
от гостиных людей богатых и знатных. Никогда еще не
употреблялось столько золота в декоративных целях, как
в эту эпоху, коща из-за острой нехватки золотых монет
в обращение были пущены бумажные деньги. Андре-Луи
острил, что, если бы удалось заставить людей оклеивать
стены бумагой, а золото класть в карман, финансы
королевства скоро были бы в гораздо лучшем состоянии.
Сеньор — принаряженный, в кружевных гофрирован¬
ных манжетах, чтобы соответствовать обстановке, — под¬
нялся, ошеломленный неожиданным вторжением и мно¬
гословием Бенуа, который с приезда в Медон был в таком
же унынии, как он сам.
— Что такое? А? — его бесцветные близорукие глаза
вглядывались в посетителя. — Андре! — произнес он удив¬
ленно и сурово, и на большом розовом лице выступил
румянец.
Бенуа, стоявший спиной к хозяину, ободряюще под¬
мигнул и усмехнулся Андре-Луи, чтобы того не оттолк¬
нула явная неприветливость крестного. Затем умный
старик стушевался.
— Что тебе зде£ь нужно? — проворчал господин де
Керкадью.
— Поцеловать вам руку, как сказал Бенуа, и ничего
более, крестный, — смиренно ответил Андре-Луи, склонив
гладкую черноволосую голову.
— Ты прекрасно жил два года, не целуя ее.
— Не упрекайте меня моим несчастьем, сударь.
Маленький человек стоял очень прямо» откинув назад
непропорционально большую голову, и его бесцветные
выпуклые глаза смотрели очень сурово.
403

— Ты считаешь, что загладил свою вину, исчезнув
так бессердечно и не подавая о себе вестей?
— Сначала я не мог открыть, где нахожусь, — это
было опасно для моей жизни. Затем некоторое время я
нуждался, оставшись без средств, и гордость не позволила
мне после всего обратиться к вам за помощью. Позже...
— Нуждался? — перебил сеньор. Губы его задрожали,
потом, овладев собой, он нахмурился еще сильнее. Он
рассматривал элегантного крестника, который так изме¬
нился, и отметил богатый, но неброский наряд, стразовые
пряжки на туфлях и красные каблуки, шпагу с эфесом,
отделанным серебром с перламутром, тщательно приче¬
санные волосы, которые раньше свисали прядями. — По
крайней мере сейчас незаметно, что ты живешь в
бедности, — съязвил он.
— Нет, теперь я преуспеваю, сударь. Этим я отличаюсь
от обычного блудного сына, который возвращается только
тогда, когда нуждается в помощи. Я же пришел сюда
единственно потому, что люблю вас, сударь. Я помчался
к вам в тот самый миг, как узнал, что вы здесь. — Он
приблизился. — Крестный! — сказал он и протянул руку.
Но господин де Керкадью был непреклонен, отгоро¬
дившись от крестника щитом холодйого достоинства и
обиды.
— Какие бы несчастья ты ни перенес, они намного
меньше тех, которые ты заслужил своим постыдным
поведением, — к тому же я заметил, что они ничуть не
умерили твою дерзость. Ты полагаешь, что достаточно
явиться сюда и сказать: «Крестный», — и все сразу будет
прощено и забыто. Ты ошибаешься. Ты совершил слишком
много зла; оскорбил все, что я почитаю, меня лично,
предав мое доверие к тебе. Ты — один из тех гнусных
негодяев, которые ответственны за эту революцию.
— Увы, сударь, я вижу, что вы разделяете общее
заблуждение. Эти, как вы назвали, гнусные негодяи лишь
требовали конституцию, которую им обещали с трона.
Откуда им было знать, что обещание было неискренним
или что его выполнению будут мешать привилегированные
сословия. Сударь, эту революцию вызвали дворяне и
прелаты.
— И у тебя хватает дерзости — да еще в такое
время! — стоять здесь и произносить эту гнусную ложь!
Как ты смеешь утверждать, что революцию сделали
дворяне, коща многие из них, следуя примеру герцога
д’Эгийона90, бросили все свои личные феодальные права
404

на алтарь отечества. Или, может быть, ты станешь это
отрицать?
— О, нет. Они сами подожгли свой дом, а теперь
пытаются потушить пожар водой, и, когда это не удается,
валят всю вину на пламя.
— Я вижу, ты явился сюда, чтобы побеседовать о
политике.
— Нет, вовсе не за тем. Я пришел, чтобы, по
возможности, объясниться. Понять всегда значит простить.
Это великое изречение Монтеня91. Если бы мне удалось
сделать так, чтобы вы поняли...
— И не надейся. Я никогда не смогу понять, как тебе
удалось приобрести такую дурную славу в Бретани.
— Ах нет, сударь, вовсе не дурную!
— А я повторяю — дурную среди людей достойных.
Говорят даже, что ты — Омнес Омнибус, но я не могу,
не хочу в это поверить.
— Однако это так.
Господин де Керкадью захлебнулся.
— И ты признаешься? Ты смеешь в этом сознаваться?
— Человек должен иметь мужество сознаваться в том,
что осмелился сделать, — иначе он трус.
— А ты, конечно, храбрец — ты, каждый раз удира¬
ющий после того, как совершил зло. Ты стал комедиантом,
чтобы укрыться, и натворил бед в обличье комедианта.
Спровоцировав мятеж в Нанте, ты снова удрал и стал
теперь Бог знает чем — судя по твоему процветающему
виду, ты занимаешься чем-то бесчестным. Боже мой!
Говорю тебе, что два года я надеялся, что тебя нет в
живых, и теперь глубоко разочарован, что это не так. —
Он хлопнул в ладоши и, повысив, и без того резкий
голос, позвал: — Бенуа! — Затем господин де Керкадью
подошел к камину и встал там, покраснев, весь трясясь
от волнения. — Мертвого я мог бы тебя простить, по¬
скольку тогда ты заплатил бы за все зло и безрассудность,
но живого — никогда! Бенуа, проводите господина Андре-
Луи Моро до двери.
По тону было ясно, что решение это бесповоротно.
Бледный и сдержанный Андре-Луи выслушал приказ
удалиться, почувствовав странную боль в сердце и увидев
побелевшее перепуганное лицо и трясущиеся руки Бенуа.
И тут раздался звонкий мальчишеский голос:
— Дядя! — В голосе звучало безмерное негодование и
удивление. — Андре! — Теперь в голосе слышались радость
и радушие.
405

Оба обернулись и увидели Алину, входившую из
сада, — Алина была в чепце молочницы по последней
моде, но без трехцветной кокарды, которая обычно
прикреплялась к таким чепцам.
Тонкие губы большого рта Андре сложились в странную
улыбку. В памяти его мелькнула сцена их последней
встречи. Он вспомнил себя, исполненного негодования,
когда, стоя на тротуаре Нанта, провожал взглядом карету
Алины, отъезжавшую по авеню Жиган.
Сейчас она шла к нему, протянув руки, на щеках
горел румянец, на губах была приветливая улыбка,
Андре-Луи низко поклонился и молча поцеловал ей руку.
Затем она жестом приказала Бенуа удалиться и с
присущей ей властностью встала на защиту Андре.
— Дядя, — сказала она, оставив Андре и направляясь
к господину де Керкадью, — мне стыдно за вас! Как вы
можете себе позволить, чтобы чувство раздражения за¬
глушило вашу привязанность к Андре!
— У меня нет к нему привязанности. Была коща-то,
но он убил ее. Пусть он убирается ко всем чертям. И
заметьте, пожалуйста, что я не позволял вам вмешиваться
в мои дела.
— А если он сознает, что поступил дурно...
— Он не признает ничего подобного. Он явился сюда,
чтобы спорить об этих проклятых правах человека. Он
заявил, что и не думает раскаиваться. Он с гордостью
объявил, что он тот негодяй, который скрылся под
прозвищем Омнес Омнибус. Должен ли я это простить?
Она повернулась, чтобы взглянуть на Андре через
большое расстояние, разделявшее их.
— Это действительно так? Разве вы, Андре, теперь не
раскаиваетесь, коща видите, какой вред причинен?
Она явно уговаривала его сказать, что он раскаивается,
и помириться с крестным. На какую-то минуту Андре-Луи
почувствовал себя растроганным, но затем счел такую
увертку недостойной себя и ответил правдиво, хотя в
голосе его звучала боль.
— Раскаяться означает признаться в чудовищном пре¬
ступлении, — медленно произнес он. — О, сударь, набери¬
тесь терпения и позвольте объясниться. Вы говорите, что
в какой-то мере я отвечаю за то, что произошли волнения.
Говорят, что мои призывы к народу в Ренне и Нанте
внесли свой вклад в нынешние события. Возможно, и
так. Разразилась революция, пролилась кровь. Раскаять¬
ся — значит признать, что я поступил дурно. Но как же
406

я могу признать, что поступил дурно, и таким образом
взять на себя долю ответственности за все кровопролитие?
То, что я совершил в то время, я фактически сделал
вопреки всем своим убеждениям. Поскольку во Франции
не было справедливости, чтобы наказать убийцу Филиппа
де Вильморена, я действовал единственным способом,
которым, как мне казалось, можно было обратить совер¬
шенное зло против виновного и против тех, у кого была
власть, но не хватало духа его наказать. С тех пор я
понял, что заблуждался, а прав был Филипп де Вильморен
и его единомышленники. У свободного человека не может
быть несправедливого правительства. Теперь я понял, что
единственная гарантия против злоупотребления властью —
определение срока пребывания у власти волей народа.
Поймите, сударь, что я совершенно искренне считаю,
что не совершил ничего, в чем должен раскаиваться.
Когда Франция получит это великое благо — конституцию,
я смогу гордиться тем, что сыграл свою роль в создании
условий, при которых это стало возможным.
Наступила пауза. Лицо господина де Керкадью побаг¬
ровело.
— Ты кончил? — отрывисто спросил он.
— Если вы меня поняли, сударь.
— О, я тебя понял и... и прошу тебя уйти.
— Хорошо, сударь. Но прошу вас помнить одно, когда
меня здесь не будет: я не пришел к вам, гонимый нуждой,
просить помощи, как блудный сын. Нет, меня привели
сюда только привязанность, любовь и благодарность,
которые я к вам питаю и всеща буду питать.
— Да-да! — воскликнула Алина, повернувшись к дяде.
«Вот по крайней мере довод в пользу Андре», — подумала
она. — Это так. Конечно...
Господин де Керкадью что-то невнятно пробормотал в
ответ, сильно раздраженный.
Андре-Луи поклонился с той особой грацией, которую
приобрел в фехтовальном зале, и вышел за дверь.
— О, это жестоко! — воскликнула Алина сдавленным
голосом и бросилась вслед за Андре.
— Алина! — остановил ее голос дяди. — Куда вы спе¬
шите?
— Но мы же не знаем, где его искать.
— А кто собирается искать этого негодяя?
— Мы никогда больше его не увидим!
— Именно этого я больше всего хочу.
Алина вышла в сад.
407

Господин де Керкадью звал ее, приказывая вернуться,
но Алина поспешила через лужайку к аллее, чтобы
перехватить Андре-Луи.
Когда он показался, опечаленный, она вышла из-за
дерева ему навстречу.
— Алина! — радостно воскликнул он.
— Я не могла допустить, чтобы вы вот так ушли. Я
знаю его лучше, чем вы, и уверена, что скоро его доброе
сердце растает. Тоща он будет сожалеть и захочет послать
за вами.
— Вы так думаете?
— О, я знаю. Вы появились в самый неудачный момент:
он разражен, бедный, с тех пор, как сюда приехал. Дядя
чувствует себя здесь не в своей тарелке. Он тоскует без
своего любимого Гаврийяка, охоты и работ в поле и в
душе обвиняет вас за все эти перемены. В Бретани стало
неспокойно. Если снова начнутся волнения, может прийти
черед Гаврийяка. Во всем этом дядя винит вас и ваших
друзей. Но скоро он отойдет и будет сожалеть, что вот
так отослал вас — ведь я знаю, что он вас любит, несмотря
ни на что. Коща придет время, я уговорю его, и тогда
нам надо будет знать, ще вас искать.
— В доме № 13 на улице Случая. Число несчастливое,
да и название подходящее, так что легко запомнить.
Она кивнула.
— Я провожу вас до ворот.
И они не спеша пошли рядом по длинной аллее.
Светило июньское солнце, и на аллею падали тени от
деревьев, стоявших по бокам.
— Вы хорошо выглядите, Андре. Я рада, что у вас
все в порядке. — Не дожидаясь ответа, она сменила тему
и заговорила о том, что занимало ее больше всего. — Я
так хотела увидеть вас все эти месяцы, Андре. Вы —
единственный, кто мог мне помочь и сказать правду, и
я злилась, что вы так и не написали, где искать вас.
— Вы считаете, что ваше поведение при нашей
последней встрече в Нанте должно было вдохновить меня
на письмо?
— Как? Вы все еще обижены?
— Я никоща не обижаюсь, и вам бы следовало это
знать. — Он очень гордился этой чертой характера. Ему
нравилось считать себя стоиком. — Но у меня еще остался
след от раны, и вы бы пролили на него бальзам, взяв
обратно то, что сказали в Нанте.
40S

— Ну что же, в таком случае беру свои слова обратно.
А теперь скажите мне, Андре...
— Но вы не бескорыстны: вы уступили лишь для того,
чтобы что-то получить взамен. — Он добродушно рассме¬
ялся. — Давайте же, приказывайте
— Скажите мне, Андре... — Она остановилась в нере¬
шительности, затем продолжила, опустив глаза: — Скажи¬
те мне... правду о том, что случилось в Фейдо.
Андре-Луи нахмурился. Он сразу же понял, что именно
подсказало эту просьбу. Очень просто и сжато рассказал
он Алине свою версию этой истории.
Она внимательно слушала. Когда он закончил, она
вздохнула, и лицо ее стало задумчивым.
— Это мне уже рассказывали. Правда, добавляли, что
господин де Латур д’Азир приехал в театр специально
для того, чтобы сказать мадемуазель Бине о своем
решении порвать с ней. Не знаете, так ли это?
— Не знаю, да и не вижу причин для разрыва.
Мадемуазель Бине была для маркиза развлечением, до
которого так падки он и ему подобные...
— О, причина была, — перебила Алина. — Этой при¬
чиной была я. Я побеседовала с госпожой де Сотрон и
сказала ей, что отказываюсь принимать того, кто является
ко мне, вывалявшись в грязи. — Она говорила сильно
волнуясь, отвернув вспыхнувшее лицо.
— Если бы вы послушались моих советов, — начал
Андре-Луи, но она вновь перебила его:
— Господин де Сотрон передал маркизу мое решение
и рассказал мне потом, что он в отчаянии, полон
искреннего раскаяния и готов представить мне любые
доказательства преданности. Маркиз де Латур д’Азир
поклялся, что сразу же покончит с этой связью и больше
никогда не увидит мадемуазель Бине. И вот буквально
на следующий день я узнаю, что он чуть не погиб во
время скандала в театре. Сразу же после разговора с
господином де Сотроном, после всех торжественных клятв
он отправился прямо к этой Бине. Я была возмущена и
заявила, что ни при каких обстоятельствах больше не
приму господина де Латур д’Азира. И вот тут мне стали
докучать с этим объяснением его поступка. Я долго не
верила.
— Значит, теперь вы поверили, — быстро сказал Анд¬
ре. — Почему?
— Я не сказала, что верю. Но... но я не могу и не
верить. С тех пор как мы приехали в Медон, господин
409

де Латур д’Азир находится здесь, и он поклялся мне,
что это так.
— О, если господин де Латур д’Азир поклялся... —
Андре-Луи рассмеялся, и в смехе прозвучала саркастиче¬
ская нота.
— Разве вам известно, чтобы он когда-нибудь со¬
лгал? — резко оборвала она, и это его сдержало. — В
конце концов, господин де Латур д’Азир — человек чести,
а люди чести никогда не лгут. Вы иронизируете —
следовательно, вам известен случай, когда он солгал?
— Нет, — отвечал Андре-Луи. Справедливость требова¬
ла признать, что его враг обладает по крайней мере этим
качеством. — Такие, как он, слишком надменны и само¬
уверенны, чтобы прибегать ко лжи. Но мне известно, что
он совершал поступки столь же низкие...
— Нет ничего ниже лжи, — перебила Алина. Она
придерживалась принципов, которые ей привило воспита¬
ние. — Только тот, кто лжет, действительно теряет честь.
— Мне кажется, вы защищаете этого сатира, — сказал
он ледяным тоном.
— Я просто хочу быть справедливой.
— Справедливость может представиться вам совсем в
ином свете, когда вы наконец решитесь стать маркизой
де Латур д’Азир, — сказал он с горечью.
— Не думаю, чтобы я когда-нибудь приняла такое
решение.
— Но вы, несмотря на все его поступки, все еще не
до конца уверены.
— Разве в этом мире можно быть в чем-нибудь
уверенной?
— Да. Можно быть уверенным в том, что совершаешь
глупость.
Алина либо не расслышала, либо не обратила внимания
на его слова.
— Так вы не знаете наверняка, что в тот вечер в
Театре Фейдо дело было не так, как утверждает господин
де Латур д’Азир?
— Нет, не знаю, — признал он. — Возможно, это так.
Однако какое это имеет значение?
— Это могло бы иметь значение. Скажите, а что в
конце концов стало с мадемуазель Бине?
— Не знаю.
— Не знаете? — Она обернулась, чтобы взглянуть на
него. — И вы говорите с таким безразличием! Я думала,
что вы любите ее, Андре.
410

— Был влюблен, правда, недолго. Потребовался Латур
д’Азир, чтобы открыть мне истину. Теперь я могу
хладнокровно оглянуться на этот эпизод и поблагодарить
судьбу за то, что чудом избежал последствий обмана
чувств, который часто путают с любовью. Как видите,
этот опыт весьма поучителен.
Алина взглянула на него с искренним удивлением.
— Знаете, Андре, иногда мне кажется, что у вас нет
сердца.
— Очевидно, потому, что порой я обнаруживаю ум. А
вы сами, Алина? Разве история с господином де Латур
д’Азиром говорит о вашем сердце? Если бы я сказал, о
чем она говорит," мы бы снова поссорились, а видит Бог,
я не могу ссориться с вами сейчас. Я... я поступлю иначе.
— Что вы имеете в виду?
— В данный момент ничего, поскольку вам не грозит
брак с этим животным.
— А если бы грозил?
— О, в таком случае привязанность к вам указала бы
мне средство помешать этому, если только... — Он оста¬
новился.
— Если только? — спросила она с вызовом, вытянув¬
шись во весь свой небольшой рост. Взгляд ее был
высокомерен.
— Если только вы бы не признались мне, что любите
его, — сказал он просто, и она неожиданно смягчилась.
Тогда он добавил, покачав головой: — Но это, конечно,
невозможно.
— Почему? — спросила Алина очень тихо.
— Потому что вы такая, как есть, — очень хорошая,
чистая и восхитительная. Ангелы не сочетаются с дьяво¬
лами. Вы можете стать женой маркиза, но из вас никоща
не получатся любящие супруги.
Они дошли до железных ворот в конце аллеи, за
которыми виднелся желтый экипаж, поджидавший Анд-
ре-Луи. Вдруг послышались скрип колес и стук копыт,
и появился другой экипаж, который остановился возле
фаэтона, привезшего Андре-Луи. Это была красивая карета
с полированными панелями из красного дерева. Гербы из
золота и лазури ослепительно сверкали на солнце. На
землю спрыгнул лакей, чтобы распахнуть ворота. Но в
этот момент дама, сидевшая в карете, увидела Алину и,
помахав ей, отдала приказание лакею.
411

Глава VI
ГОСПОЖА ДЕ ПЛУГАСТЕЛЬ
Форейтор натянул вожжи, лакей отворил дверцу
кареты, опустил подножку и подал руку своей
госпоже, помогая ей сойти. Должно быть, эта дама когда-то
была очень хороша собой. И теперь, когда ей было за
сорок, она еще обладала той утонченной красотой, которой
время одаряет некоторых женщин. Ее туалет и осанка
говорили о высоком положении.
— Здесь я с вами прощусь, поскольку у вас гостья, —
сказал Андре-Луи.
— Но ведь это ваша старая знакомая, Андре. Вы
помните графиню де Плугастель?
Он вгляделся в приближавшуюся даму, навстречу
которой поспешила Алина. Теперь, услышав ее имя, он
вспомнил графиню. Конечно, если бы он сразу взглянул
повнимательнее, то узнал бы ее без всякой подсказки.
Он признал бы ее когда угодно и где угодно, несмотря
на то, что прошло шестнадцать лет с тех пор, как они
виделись в последний раз. При виде ее в Андре-Луи
пробудились дорогие воспоминания, которые не вытеснили
последующие события.
Когда ему было десять лет и его должны были послать
в школу в Ренн, она приехала с визитом к его крестному,
кузиной которого была. Случилось так, что как раз в
это время Рабуйе привез Андре-Луи в поместье Гаврийяк,
где светская молодая дама во всем блеске красоты, с
таким изысканным выговором, что маленькому бретонско¬
му мальчику казалось, будто она говорит на каком-то
неведомом языке, сначала слегка напугала его. Но она
как-то незаметно развеяла эти страхи, и его покорили
ее доброта и очарование. Теперь он вспомнил, с каким
ужасом позволил ей заключить себя в объятия и с какой
неохотой потом покидал их. Ему также вспомнилось, как
приятно пахли сиренью ее духи — память удивительно
цепко удерживает такие детали.
В течение трех дней, проведенных в Гаврийяке, он
ежедневно бывал в поместье и проводил долгие часы в
обществе своей новой знакомой. Эта женщина, у которой
не было детей, всем сердцем полюбила не по годам
развитого и умного мальчика.
— Отдайте мне его, кузен Кантен, — просила она
412

крестного Андре-Луи в последний день. — Позвольте мне
увезти его с собой в Версаль — он будет моим приемным
сыном.
Но сеньор только отрицательно покачал головой, и
больше этот вопрос не обсуждался. Сейчас Андре-Луи
вспомнилось, что, когда она прощалась с ним, на глазах
у нее были слезы.
— Думайте обо мне иногда, Андре, — были ее послед¬
ние слова.
Андре-Луи вспомнил, как ему тогда польстило, что за
такой короткий срок он завоевал любовь этой светской
дамы. Он сам себе казался значительнее, и это ощущение
продлилось несколько месяцев, а затем постепенно забы¬
лось.
Сейчас, глядя на нее, сильно изменившуюся за
шестнадцать лет, исполненную величавого спокойствия и
безупречно владеющую собой, он вспомнил все, и ему
показалось, что они где-то еще встречались.
Алина нежно обняла гостью и в ответ на ее вопро¬
сительный взгляд, который та обратила на спутника
девушки, сказала:
— Это Андре-Луи. Вы помните Андре-Луи, сударыня?
Госпожа де Плугастель остановилась. Андре-Луи заме¬
тил, что она побледнела и даже замолчала от удивления.
Голос, грудной и мелодичный, который он так хорошо
помнил, повторил его имя:
— Андре-Луи!
Она произнесла это имя так, что стало ясно, что оно
пробудило в ней воспоминания — возможно, воспоминания
об ушедшей молодости. Потом она долго молча рассмат¬
ривала Андре-Луи, склонившегося перед ней.
— Ну конечно, я его помню, — наконец промолвила
она и подошла, протянув руку, которую он покорно
поцеловал. — Так вот каким вы стали?! —Андре-Луи
покраснел от гордости, так как в ее тоне звучало
удовлетворение. Казалось, он перенесся на шестнадцать
лет назад, в Гаврийяк, и снова стал маленьким бретонским
мальчиком. Она обернулась к Алине. — Как ошибался
Кантен! Он был бы рад снова увидеть его, не так ли?
— Так рад, сударыня, что указал мне на дверь, —
сказал Андре-Луи.
— Ах! — нахмурилась она, все еще не отрывая от него
темных задумчивых глаз. — Мы должны что-то сделать,
Алина. Конечно, он очень сердит, но я буду просить за
вас, Андре-Луи, я — хороший адвокат.
413

Он поблагодарил и откланялся.
— Я с благодарностью оставляю свою судьбу в ваших
руках. Мое почтение, сударыня.
И получилось так, что, несмотря на недружелюбный
прием, оказанный ему крестным, Андре-Луи насвистывал
песенку, в то время как желтый экипаж уносил его в
Париж, на улицу Случая. Встреча с госпожой де Плу-
гастель ободрила его, а ее обещание вместе с Алиной
выступить в его защиту придало уверенности, что все
кончится хорошо.
Он не ошибся, так как в четверг около полудня в
академии появился господин де Керкадью. Жиль, маль¬
чик-слуга, сообщил Андре-Луи эту новость, и тот сразу
же прервал урок, снял маску и вышел как был — в
кожаном нагруднике, застегнутом до подбородка, с рапи¬
рой под мышкой — в скромную гостиную, где его ожидал
крестный.
Маленький сеньор де Гаврийяк встретил его стоя, и
вид у него был воинственный.
— Меня замучили просьбами простить тебя, — объявил
он вызывающим тоно\*, желая подчеркнуть, что согласился
на это, только чтобы покончить с надоевшими просьбами.
Однако слова крестного ничуть не обманули Андре-Луи.
Он понял, что сеньор притворяется, чтобы отступить в
полном боевом порядке.
— Я благодарен тем, кто за меня просил, — кто бы
это ни был. Вы снова делаете меня счастливым, крестный.
Андре-Луи взял протянутую руку и, повинуясь при¬
вычке мальчишеских лет, поцеловал ее. Это был симво¬
лический акт полного подчинения, а также восстановления
уз покровителя и покровительствуемого со всеми вытека¬
ющими правами и обязанностями. Никакие слова так не
помогли бы ему заключить мир с этим человеком, который
любил его. Лицо господина де Керкадью еще больше
порозовело, губы задрожали, и он прошептал охрипшим
голосом:
— Мой дорогой мальчик! — Затем опомнился, откинул
назад крупную голову и нахмурил брови. Голос его вновь
стал резким, как обычно: — Надеюсь, ты признаешь, что
вел себя ужасно и был крайне неблагодарен?
— Разве это не зависит от точки зрения? — возразил
Андре-Луи, но тон его был примирительным.
— Это зависит от фактов, а не от точки зрения. Меня
уговорили смотреть на твои поступки сквозь пальцы, но
я надеюсь, что ты намерен исправиться.
414

— Я... я обязательно буду воздерживаться от полити¬
ки, — сказал Андре-Луи, и это было самое большее, что
он мог обещать не кривя душой.
— Это уже кое-что. — Крестный позволил себе смяг¬
читься теперь, коща была сделана уступка его справед¬
ливому негодованию.
— Кресло, сударь?
— Нет, нет. Я заехал, чтобы вместе с тобой нанести
визит. Тем, что я согласился снова принять тебя, ты
всецело обязан госпоже де Плугастель. Я хочу, чтобы ты
съездил и поблагодарил ее.
— У меня здесь еще дела... — начал было Андре-Луи,
затем остановился. — Неважно! Я все устрою. Минуту. —
И он повернулся, чтобы идти в академию.
— А что у тебя за дела? Ты случайно не учитель
фехтования? — Господин де Керкадью окинул взглядом
кожаный нагрудник и рапиру.
— Я — владелец этой академии покойного Бертрана
Дезами. Сегодня это самая процветающая школа фехто¬
вания в Париже.
Господин де Керкадью поднял брови.
— И ты — ее владелец?
— Учитель фехтования. Я унаследовал академию после
смерти Дезами.
Он оставил господина де Керкадью размышлять над
своими словами и ушел, чтобы отдать распоряжения и
переодеться.
— Итак, ты поэтому теперь носишь шпагу, — заметил
господин де Керкадью, коща они садились в поджидавший
экипаж.
— Да, а также потому, что в наше время нелишне
иметь при себе оружие.
— И ты хочешь сказать, что человек, зарабатывающий
на жизнь таким в общем-то благородным ремеслом,
которое приносит доходы благодаря дворянству, может
якшаться с мелкими адвокатишками и грязными памф¬
летистами, которые сеют раздор и неповиновение среди
народа.
— Вы забываете, сударь, что я сам — мелкий адвока-
тишка, каковым стал согласно вашим желаниям.
Господин де Керкадью хмыкнул и понюхал табак.
— Ты говорил, академия процветает? — спросил он,
подумав несколько минут.
— Да. У меня два помощника, и я мог бы нанять
третьего. Это тяжелая работа.
415

— Но значит, ты хорошо обеспечен.
— Да, не жалуюсь. У меня гораздо больше денег, чем
мне нужно.
— В таком случае ты сможешь внести свой вклад в
выплату государственного долга, — съязвил дворянин,
очень довольный, что зло, которое Андре-Луи помогал
сеять, отзовется и на нем.
Затем разговор перешел на госпожу де Плугастель.
Насколько понял Андре-Луи, господин де Керкадью весьма
неодобрительно относился к предстоящему визиту по
причине, неясной Андре-Луи. Однако графиню отличало
своеволие, и ей нельзя было ни в чем отказать. Господин
де Плугастель находился в Германии, но собирался скоро
вернуться. Из этого неосторожного признания легко можно
было заключить, что господин де Плугастель — один из
тех эмиссаров, которые, ведя интригу, сновали между
королевой Франции и ее братом, австрийским императо¬
ром.
Экипаж остановился перед красивым особняком в
предместье Сен-Дени, на углу улицы Рая. Вылощенный
лакей провел их в маленький будуар, весь в позолоте и
парче, который выходил на террасу над садом, представ¬
лявшим собой целый парк в миниатюре. Здесь их ожидала
госпожа де Плугастель. Она встала, движением руки
отпуская молодую особу, читавшую ей вслух книгу, и
пошла им навстречу. Она протянула обе руки, приветствуя
кузена Керкадью:
— Я опасалась, что вы не сдержите слово, так как
не надеялась, что вам удастся привезти сюда этого
молодого человека. — Улыбаясь, она приветливо взглянула
на Андре-Луи.
Молодой человек галантно ответил:
— Память о вас, сударыня, столь глубоко запечатлелась
в моем сердце, что уговоры были бы излишни.
— О, льстец! — произнесла госпожа де Плугастель и
жестом остановила его. — Нам надо немного побеседовать,
Андре-Луи, — сказала она с серьезностью, слегка встре¬
вожившей его.
Они сели, и некоторое время разговор вращался вокруг
общих тем, которые, впрочем, в основном касались
Андре-Луи, его занятий и интересов. И все это время
хозяйка изучала его добрыми, печальными глазами, пока
он снова не почувствовал беспокойство. Интуиция под¬
сказывала Андре-Луи, что его привезли сюда с какой-то
иной целью, нежели та, о которой сообщили.
416

Наконец, как будто об этом заранее сговорились — а
неловкий сеньор де Гаврийяк был совершенно не способен
притворяться, — крестный встал и под предлогом, что
хочет осмотреть сад, вышел на террасу, белую каменную
балюстраду которой обвивала герань, горевшая алым
огнем. Спустившись вниз, он исчез среди листвы.
— Теперь мы можем поговорить более откровенно, —
сказала госпожа де Плугастель. — Идите сюда, сядьте
рядом со мной. — Она указала место на канапе.
Андре-Луи подошел, правда, с чувством некоторой
неловкости.
— Вы знаете, — сказала она мягко, положив на его
руку свою, — что очень дурно вели себя и ваш крестный
имеет все основания гневаться.
— Сударыня, будь это так, я был бы самым несчастным
из всех смертных. — И он объяснил так же, как в
воскресенье перед своим крестным. — Мой поступок был
вызван тем, что в стране, где не действует правосудие,
это был единственный способ объявить войну подлому
негодяю, убившему моего лучшего друга. Это жестокое,
зверское убийство невозможно было наказать законным
путем. Но мало того, позже — простите за откровенность,
сударыня, — он обольстил женщину, на которой я соби¬
рался жениться.
— Ах, Боже мой! — воскликнула она.
— Простите. Я знаю, это ужасно. Наверное, вы
понимаете, что я пережил. Последняя история, в которой
я замешан,—скандал в Театре Фейдо, вызвавший бес¬
порядки в Нанте, — была спровоцирована именно этим.
— Кем она была, эта девушка?
Как это похоже на женщин, подумал он. Их всегда
интересует несущественное.
— Эта бедная дурочка была актрисой. Ее имя —
мадемуазель Бине. Я не жалею о ней. В то время я был
актером в труппе ее отца, куда попал после того случая
в Ренне. Я вынужден был скрываться от правосудия —
ведь во Франции оно обращено против несчастных,
которые незнатны. Итак, у меня было достаточно причин,
чтобы вызвать скандал в театре.
— Бедный мальчик, — нежно сказала она. — Только
женское сердце способно понять, сколько вы выстрадали.
Поэтому я легко могу простить вам все. Но теперь...
— Ах, сударыня, вы не поняли. Если бы сегодня я
думал, что только личные мотивы заставляют меня
участвовать во всем этом, покончил бы с собой. Мое
14 Р. Сабатини, т. 7
417

истинное оправдание — в неискренности тех, кто хотел
превратить созыв Генеральных штатов в фарс.
— А может быть, в таком вопросе разумно быть
неискренним?
— Разве может неискренность быть разумной?
— О, да, может, поверьте мне! Я вдвое старше вас и
знаю жизнь.
— Я бы сказал, сударыня, что неразумно то, что
осложняет существование, а ничто так не осложняет его,
как неискренность.
— Но я уверена, Андре-Луи, что ваши взгляды позво¬
ляют вам понять необходимость правящего класса в любой
стране?
— Ну, конечно. Но власть необязательно должна
передаваться по наследству.
— А каким же иным способом?
Он ответил ей сентенцией:
— Человека, сударыня, создает его работа, и пусть
права наследуются только от такого родителя. В таком
случае всегда править будет лучшая часть нации, и
государство достигнет великих успехов.
— Значит, вы не придаете происхождению никакого
значения?
— Никакого, сударыня, — иначе меня огорчило бы мое
собственное.
На лице ее выступил яркий румянец, и он испугался,
не оскорбил ли ее бестактностью. Но вопреки его
ожиданиям упрека не последовало. Госпожа де Плугастель
только спросила:
— А оно вас не огорчает? И никогда не огорчало,
Андре?
— Никогда, сударыня. Я доволен.
— И вы никогда... никогда не сожалели, что не знали
родительской любви?
Он рассмеялся, не принимая ее жалость, в которой
не нуждался.
— Напротив, сударыня, я содрогаюсь при одной мысли,
что бы они из меня сделали, и благодарен судьбе за то,
что сам себя сформировал.
Она с минуту грустно смотрела на него, потом
улыбнулась и кротко покачала головой.
— Вам не откажешь в самоуверенности. Однако мне
хотелось бы, чтобы вы взглянули на вещи под иным
углом. Сейчас открываются великие возможности для
молодого человека с умом и талантом. Я могла бы вам
418

помочь, и если бы вы согласились, то с моей помощью
могли бы пойти очень далеко.
«О да, вы бы помогли мне попасть на виселицу,
отправив в Австрию с такой же предательской миссией
от имени королевы, с какой там находится господин де
Плугастель, — подумал он. — Конечно, таким образом я
взлетел бы весьма высоко».
Вслух он ответил так, как требовала вежливость:
— Я благодарен вам, сударыня. Видите ли, поскольку
я придерживаюсь тех идеалов, которые вам изложил, то
не смог бы служить делу, препятствующему их воплоще¬
нию в жизнь.
— Вас вводят в заблуждение предрассудки и личные
обиды, Андре-Луи. Неужели вы позволите им встать на
пути вашей карьеры?
— Даже если бы то, что я называю идеалами, было
бы предрассудками, разве честно с моей стороны идти
против них, в то время как я их придерживаюсь?
— Ах, если бы я могла убедить вас, что вы заблуж¬
даетесь! Я могу сделать так много для того, чтобы ваши
таланты нашли достойное применение! На службе у
короля вы бы скоро преуспели. Подумайте об этом,
Андре-Луи, а затем как-нибудь еще побеседуем.
Он ответил с холодной вежливостью:
— Боюсь, сударыня, что это ничего бы не изменило.
Тем не менее благодарю вас за весьма лестное для меня
предложение. К своему несчастью, я ужасно упрям.
— А кто же сейчас кривит душой?
— О, сударыня, неискренность такого рода никого не
вводит в заблуждение.
И тут из сада вновь появился господин де Керкадью
и с некоторой нервозностью заявил, что ему пора
возвращаться в Медон и по пути он может завезти своего
крестника на улицу Случая.
— Вы должны снова привезти его, Кантен, — сказала
графиня, когда они прощались.
— Возможно, как-нибудь, — туманно ответил господин
де Керкадью и увлек за собой крестника.
В карете он напрямик спросил Андре-Луи, о чем
говорила госпожа де Плугастель.
— Она была очень добра — славная женщина, — за¬
думчиво сказал Андре-Луи.
— Черт побери, я же не спрашиваю, какое у тебя
сложилось мнение о ней. Я спросил, что она тебе сказала.
— Она старалась внушить мне, что мои взгляды
14*
419

ошибочны. Говорила о великих делах, которые я мог бы
совершить, и любезно предложила помощь, если я возь¬
мусь за ум. Но поскольку чудес не бывает, я не стал
ее обнадеживать.
— Понятно. А не говорила ли она что-нибудь еще?
Крестный сказал это таким повелительным тоном, что
Андре-Луи повернулся и взглянул на него.
— А вы ожидали, что она скажет что-нибудь еще?
— О нет.
— В таком случае она оправдала ваши надежды.
— Как? О, тысяча чертей! Почему ты не можешь
говорить по-человечески, чтобы тебя можно было понять,
не ломая голову?
Господин де Керкадью ворчал всю дорогу до улицы
Случая или, во всяком случае, так показалось Андре-Луи.
Наконец он умолк и сидел теперь в угрюмой задумчи¬
вости.
— Ты можешь вскоре заехать к нам в Медон, — сказал
он Андре-Луи при расставании. — Но запомни, пожалуй¬
ста: если ты хочешь, чтобы мы остались друзьями, —
никакой революционной агитации!
Глава VII
ПОЛИТИКИ
Как-то утром, в августе, Ле Шапелье появился в
академии на улице Случая в сопровождении чело¬
века с необычной внешностью. Его исполинская фигура и
обезображенное лицо показались Андре-Луи знакомыми.
Этому человеку было слегка за тридцать. Глаза у него
были небольшие и ясные, скулы широкие, нос кривой, как
будто сломанный ударом, а рот почти бесформенный из-за
шрама (в детстве бык боднул его в лицо). Как будто этого
было мало, чтобы сделать его наружность отталкивающей,
лицо носило следы оспы. Одет он был небрежно: длинный
алый камзол, доходивший почти до лодыжек, грязные
панталоны из оленьей кожи и сапоги с отворотами. Ворот
рубашки, не особенно чистой, распахнут, галстук полураз-
вязан, мускулистая шея полностью раскрыта и высится на
мощных плечах как столб. В левой руке — трость, скорее
походившая на дубину, к конусообразной шляпе прикреп¬
лена кокарда. У незнакомца был властный вид, крупная
420

голова откинута назад, как будто он постоянно бросал
вызов.
Ле Шапелье представил его Андре-Луи с большой
серьезностью:
— Это господин Дантон, наш коллега-адеокат, предсе¬
датель Клуба кордельеров, о котором вы, вероятно,
слышали.
Разумеется, Андре-Луи о нем слышал. Да и кто же
в то время не слышал? К тому же он вспомнил, где
видел Дантона: это был тот самый человек, который
отказался снять шляпу в «Комеди Франсез» во время
представления «Карла IX», проходившего столь бурно.
С интересом рассматривая его теперь, Андре-Луи
размышлял о том, отчего так получается, что все или
почти все ярые сторонники нововведения переболели
оспой. Мирабо, журналист Демулен, филантроп Марат,
маленький адвокат из Арраса Робеспьер, этот ужасный
Дантон — все они носили на лице следы оспы. А нет ли
здесь связи? — пришло ему в голову. Не вызывает ли
заболевание оспой последоствия морального порядка, при¬
водящие к подобным взглядам?
Андре-Луи отогнал праздные размышления, точнее, их
спугнул громовой голос Дантона:
— Этот... Шапелье рассказал мне о вас. Он говорит,
что вы... патриот.
Андре-Луи поразил тон, но еще больше — непристой¬
ности, которыми гигант, не моргнув глазом, пересыпал
свою речь, впервые обращаясь к незнакомому человеку.
Он рассмеялся, ибо не оставалось ничего иного.
— Если он вам так сказал, то немного преувеличил.
Я действительно патриот, но что до остального, скромность
вынуждает меня отрицать это.
— Да вы, кажется, шутник, — загремел гость, однако
рассмеялся, и от смеха задрожали стекла. — Не обижай¬
тесь на меня. Я таков, как есть.
— Очень жаль, — ответил Андре-Луи.
Ответ обескуражил короля рынков.
— Что? Что такое, Шапелье? Он задирает нос, этот
твой друг?
Щеголеватый бретонец, который рядом со своим спут¬
ником выглядел настоящим франтом, своей прямотой не
уступал грубости Дантона, хотя и обходился без сквер¬
нословия. Он пожал плечами, отвечая Дантону:
— Просто ему не нравятся ваши манеры, что вовсе
не удивительно: они ужасны.
421

— Ах, вот как! Все вы одинаковы... бретонцы! Однако
перейдем к делу. Вы уже слышали, что произошло в
Собрании вчера? Нет? Боже мой! Где же вы живете? А
вы не слышали, что этот негодяй, который называет себя
королем Франции, на днях позволил пройти по француз¬
ской земле австрийским войскам, шедшим уничтожить
тех, кто борется за свободу в Бельгии? Вы случайно не
слышали об этом?
— Да, — холодно ответил Андре-Луи, с трудом скрывая
раздражение, возникшее из-за вызывающего поведения
Дантона. — Мне об этом известно.
— О! И что же вы думаете по этому поводу? — Гигант
стоял перед ним подбоченясь.
Андре-Луи обернулся к Ле Шапелье:
— Я не совсем понимаю. Вы привели этого господина,
чтобы он устраивал мне экзамен?
— Черт подери! Да он колючий, как дикобраз! —
воскликнул Дантон.
— Нет-нет, — примирительно ответил Шапелье, пыта¬
ясь смягчить неприятное впечатление, произведенное его
спутником. — Мы нуждаемся в вашей помощи, Андре.
Дантон считал, что вы — тот человек, который нам нужен.
Послушайте...
— Да скажите ему все сами, — согласился Дантон. —
Вы с ним говорите на одном жеманном... языке. Может
быть, вас он поймет.
Ле Шапелье продолжал, не обращая внимания на то,
что его перебили.
— Король нарушил неоспоримые права страны, занятой
созданием конституции, которая сделает ее свободной. Это
вдребезги разбило все филантропические иллюзии, кото¬
рые мы все еще питали. Некоторые заходят так далеко,
что хотят объявить короля врагом Франции. Но, конечно,
это уж слишком.
— Кто так говорит? — закипел Дантон и ужасающе
выругался в знак полного согласия.
Ле Шапелье отмахнулся от него и продолжал:
— Во всяком случае, все это, вместе взятое, снова
взбудоражило Собрание. Между третьим сословием и
аристократией открытая война.
— А разве когда-нибудь было иначе?
— Пожалуй, нет, но теперь эта война приобрела новый
характер. Вероятно, вы слышали о дуэли между Ламетом
и герцогом де Кастри?
— Пустячное дело.
422

— По своим результатам. Однако все могло окончиться
совсем иначе. Мирабо задирают и оскорбляют теперь на
каждом заседании. Но он хладнокровно занимается своим
делом. Другие не столь осмотрительны и отвечают
оскорблением на оскорбление, ударом на удар, и на дуэлях
проливается кровь. Фехтовальщики-аристократы преврати¬
ли дуэли в систему.
Андре-Луи кивнул. Он думал о Филиппе де Вильмо-
рене.
— Да, — сказал он, — узнаю их старый трюк, такой
же примитивный, как они сами. Я удивляюсь только, что
они не додумались до этой системы раньше. В первые
дни Генеральных штатов, в Версале, она могла бы
произвести более сильное впечатление, а теперь они
немного опоздали.
— Но они хотят наверстать упущенное время — тысяча
чертей! — заорал Дантон. — Эти задиры-фехтовальщики,
эти дуэлянты-убийцы так и осыпают вызовами бедняг
адвокатов, которые умеют фехтовать только гусиными
перьями. Это настоящее убийство. А вот если бы я
проломил своей палкой одну-две аристократические башки
и свернул несколько шей этими самыми руками, закон
отправил бы меня болтаться на виселице. И это страна,
которая борется за свободу! Да будь я проклят! Мне даже
не разрешают в театре оставаться в шляпе! А они —
эти!..
— Он прав, — сказал Ле Шапелье. — Такое положение
становится невыносимым. Два дня назад господин д’Амбли
пригрозил Мирабо тростью перед всем Собранием. Вчера
господин де Фоссен обратился к своему сословию, при¬
зывая к убийству. «Почему бы нам не напасть на этих
мерзавцев со шпагой в руке?» — спросил он. Да, он
выразился именно так!
— Это гораздо проще, чем создавать законы, — сказал
Андре-Луи.
— Лагрон, депутат от Ансени на Луаре, ответил ему —
мы не расслышали, что именно. Когда он покидал Манеж,
один из забияк грубо оскорбил его. Лагрон всего-навсего
проложил себе дорогу локтями, но какой-то молодчик
крикнул, что его ударили, и вызвал Лагрона на дуэль.
Сегодня рано утром они дрались на Елисейских полях92,
и Лагрон был убит: ему спокойно, не спеша воткнули
шпагу в живот. Его противник дрался, как учитель
фехтования, а у бедного Лагрона даже не было своей
423

собственной шпаги — пришлось одолжить, чтобы пойти
на дуэль.
Андре-Луи, думавшего о Вильморене, история которого
повторялась вплоть до мельчайших подробностей, охватило
волнение. Он сжал кулаки, стиснул зубы. Маленькие
глазки Дантона следили за ним пристальным взглядом.
— Итак, что вы думаете? Положение обязывает? Дело
в том, что мы тоже должны обязать их, этих... Мы
должны отплатить им той же монетой. Надо столкнуть
этих убийц в бездну небытия их же средствами.
— Но как?
— Как? Черт подери! Разве я не сказал?
— Для этого-то нам и нужна ваша помощь, — вставил
Ле Шапелье.
— У вас, вероятно, есть способные ученики, а среди
них — те, которые питают патриотические чувства. Идея
Дантона заключается в том, чтобы небольшая группа этих
учеников во главе с вами хорошенько проучила задир.
Андре-Луи нахмурился.
— А каким именно образом, полагает господин Дантон,
это можно осуществить?
Господин Дантон неистово высказался сам:
— А так: мы проведем вас в Манеж в час, когда в
Собрании оканчивается заседание, и покажем шесть
главных кровопускателей. Тогда вы сможете их оскорбить
раньше, чем они успеют оскорбить кого-то из наших
представителей. А на следующее утро самим... кровопу-
скателям пустят кровь secundum artem*, тоща и остальным
будет над чем призадуматься. В случае необходимости
лечение можно повторить вплоть до полного выздоровле¬
ния. Если же вы убьете их, то тем лучше.
Он остановился, на желтоватом лице выступили крас¬
ные пятна. Он был взволнован своей идеей. Андре-Луи
с непроницаемым видом пристально смотрел на него.
— Ну, что вы на это скажете?
— Придумано весьма хорошо. — И Андре-Луи отвер¬
нулся и взглянул в окно.
— И это все, что вы можете сказать?
— Я не скажу вам, что еще думаю по этому поводу,
поскольку вы меня, вероятно, не поймете. Вас, господин
Дантон, в какой-то мере извиняет то, что вы меня не
знаете. Но как могли вы, Изаак, привести сюда этого
господина с подобным предложением?
* По всем правилам искусства (лат).
424

Jle Шапелье смутился.
— Признаюсь, я колебался, — начал он оправдывать¬
ся. — Но господин Дантон не поверил мне на слово, что
вам может прийтись не по вкусу такое предложение.
— Не поверил! — завопил Дантон, перебивая его. Он
резко повернулся к Ле Шапелье, размахивая большими
руками. — Вы сказали, что ваш приятель — патриот. Пат¬
риотизм не знает угрызений совести. И вы называете
этого жеманного учителя танцев патриотом?
— А вы бы, сударь, согласились ради патриотизма
стать убийцей?
— Конечно, согласился бы — разве вы не слышали? Я
же сказал, что с удовольствием давил бы их своей
дубинкой, как... блох!
— Что же вам мешает?
— Что мне мешает? Да то, что меня повесят. Я же
говорил!
— Ну и что с того? Вы же патриот! Почему бы вам
не прыгнуть в пропасть, подобно Курцию93, раз вы верите,
что ваша смерть принесет пользу Франции?
Господин Дантон раздраженно взмахнул рукой.
— Потому что моей стране принесет больше пользы
моя жизнь.
— Позвольте же и мне, сударь, тешить себя анало¬
гичной тщеславной мыслью.
— А что же вам угрожает? Вы бы сделали свое дело
законно, прикрываясь дуэлью, — как поступают они.
— А вам не приходило в голову, сударь, что закон
вряд ли будет считать обычным дуэлянтом учителя
фехтования, убившего своего противника, — особенно если
будет доказано, что этот учитель сам спровоцировал
дуэль?
— Ах, вот оно что! Тысяча чертей! — Господин Дантон
надул щеки и произнес с испепеляющим презрением: —
Так вот в чем дело! Вы просто боитесь!
— Можете считать, если угодно, что я боюсь сделать
тайком то, что такой хвастливый патриот, как вы, боится
сделать открыто. Есть у меня и другие причины, но с
вас довольно и этой.
Дантон задохнулся, потом выругался еще более изо¬
щренно, чем раньше.
— Вы правы!.. — признал он, к изумлению Андре-
Луи. — Вы правы, а я не прав. Я такой же никудышный
патриот, как вы, и к тому же трус. — И он призвал в
свидетели весь Пантеон94. — Только, видите ли, я кое-что
425

стою, и если меня схватят и повесят — увы! Сударь, мы
должны найти какой-то другой выход. Извините за
вторжение. Прощайте! — Он протянул свою ручищу.
Ле Шапелье стоял в замешательстве, удрученный.
— Поймите меня, Андре. Простите, что...
— Пожалуйста, ни слова больше. Заходите ко мне
поскорее. Я бы уговорил вас остаться, но уже бьет девять
часов и сейчас придет первый ученик.
— Да я бы и не отпустил его, — сказал Дантон. — Мы
с ним еще должны решить задачу, как уничтожить
господина де Латур д’Азира и его друзей.
— Кого?
Вопрос прозвучал как выстрел. Дантон уже повернулся
к двери, но остановился, удивленный тоном, которым
Андре-Луи произнес вопрос. Они с Ле Шапелье снова
обернулись.
— Я сказал: маркиза де Латур д’Азира.
— Какое отношение он имеет к вашему предложению?
— Он? Да ведь он — главный дуэлянт-кровопускатель.
Ле Шапелье добавил:
— Это он убил Лагрона.
— Он не принадлежит к числу ваших друзей, не так
ли? — поинтересовался Дантон.
— Так вы хотите, чтобы я убил Латур д’Азира? —
очень медленно спросил Андре-Луи, как человек, мыс¬
ленно что-то взвешивающий.
— Вот именно, — ответил Дантон. — И тут потребуется
рука мастера, смею вас уверить.
— Ну что же, это меняет дело, — сказал Андре-Луи,
думая вслух. — Весьма соблазнительно.
— Ну так за чем же дело стало?... — Исполин снова
шагнул к нему.
— Погодите, дайте подумать, — поднял руку Андре-
Луи, затем, опустив голову, отошел к окну.
Ле Шапелье и Дантон, обменявшись взглядами, стояли
в ожидании, пока Андре-Луи размышлял.
Сначала он даже удивился, почему сам не избрал
подобный путь, чтобы закончить давнишнюю историю с
господином де Латур д’Азиром. Что пользы с того, что
он стал искусным фехтовальщиком, если не отомстит за
Вильморена и не защитит Алину от ее собственного
тщеславия. Ведь так легко было разыскать Латур д’Азира,
нанести ему смертельное оскорбление и таким образом
добиться своего. Но теперь это было бы убийством —
убийством столь же коварным, как расправа маркиза с
426

Филиппом де Вильмореном. Однако теперь роли переме¬
нились, и Андре-Луи шел бы на дуэль, не сомневаясь в
ее исходе. Моральные препоны он быстро преодолел,
однако оставались юридические. Во Франции все еще
существовал закон, который Андре-Луи тщетно пытался
привести в действие против Латур д’Азира. Однако этот
закон моментально сработал бы в аналогичном случае
против него самого. И тут внезапно, словно по наитию,
он увидел выход, который привел бы к высшей справед¬
ливости. Андре-Луи стало ясно, как добиться, чтобы
наглый и самоуверенный негодяй сам наткнулся на его
шпагу и к тому же считался бы зачинщиком дуэли.
Андре-Луи снова повернулся к посетителям. Он был
очень бледен, в больших темных глазах появился какой-то
странный блеск.
— Наверное, трудно будет найти замену бедному
Лагрону, — заметил он. — Наши земляки вряд ли поспе¬
шат занять это место, чтобы попасть на шпагу какого-
нибудь кровопускателя.
— Да, конечно, — уныло ответил Ле Шапелье, затем,
видимо догадавшись, о чем думает друг, воскликнул: —
Андре! А ты бы?..
— Именно об этом я думал — ведь таким образом я
бы получил законное место в Собрании. Если вашим
аристократам угодно будет задирать меня — ну что же,
их кровь падет на их собственные головы. Я, разумеется,
и не подумаю расхолаживать этих господ. — Он улыбнул¬
ся. — Я всего-навсего плут, пытающийся быть честным, —
вечный Скарамуш, творение софистики. Так вы думаете,
Ансени выставил бы меня своим представителем?
— Выставил бы своим представителем Омнес Омни¬
бус? — Ле Шапелье рассмеялся, и на лице его отразилось
нетерпение. — Ансени будет вне себя от гордости. Правда,
это не Ренн или Нант, как могло быть, пожелай вы
раньше. Однако таким образом вы будете представлять
Бретань.
— Мне придется ехать в Ансени?
— Вовсе не обязательно. Одно письмо от меня муни¬
ципалитету — и вы утверждены. Не нужно никуда ехать.
Пара недель — и дело сделано. Итак, решено?
Андре-Луи на минуту задумался. А что делать с
академией? Можно договориться с Ледюком и Галошем,
чтобы они продолжали занятия, а он будет только
руководить. В конце концов, Ледюк теперь прекрасно
427

знает свое дело, и на него вполне можно положиться. В
случае необходимости можно нанять третьего помощника.
— Да будет так, — наконец произнес Андре-Луи.
Ле Шапелье пожал ему руку и принялся пространно
поздравлять, пока его не перебил стоявший у двери гигант
в алом камзоле.
— А какое отношение это имеет к нашему делу? —
спросил он. — Означает ли это, что когда вы будете
представителем, то без угрызений совести проткнете
маркиза?
— Если маркиз сам напросится, в чем я не сомневаюсь.
— Да, разница есть, — усмехнулся господин Дантон. —
У вас изобретательный ум. — Он обернулся к Ле Ша¬
пелье. — Кем, вы говорили, он был сначала. Адвокатом,
не так ли?
— Да, я был адвокатом, а затем фигляром.
— И вот результат!
— Пожалуй. А знаете ли, мы с вами не так уж
непохожи.
— Это в чем же?
— Когда-то, подобно вам, я подстрекал других убить
человека, которому желал смерти. Вы, разумеется, ска¬
жете, что я был трусом.
Чело гиганта помрачнело, и Ле Шапелье уже приго¬
товился встать между ними. Но тучи рассеялись, и на
раскаты оглушительного смеха в длинном зале отозвалось
эхо.
— Вы укололи меня второй раз, причем в то же самое
место. О, вы здорово фехтуете. Мы станем друзьями. Мой
адрес — улица Кордельеров. Любой... негодяй скажет вам,
где живет Дайтон. Демулен живет этажом ниже. Загляните
к нам как-нибудь вечером. У нас всегда найдется бутылка
для друга.
Глава У1П
ДУЭЛЯНТЫ-УБИЙЦЫ
Маркиз, отсутствовавший более недели, наконец
вернулся на свое место на правой стороне в
Национальном собрании. Пожалуй, нам уже следует на¬
зывать его бывшим маркизом де Латур д’Азиром, так как
дело было в сентябре 1790 года, через два месяца после
того, как по предложению Ле Шапелье — этого бретонского
428

левеллера95 был принят декрет, отменивший институт
наследственного дворянства. Было решено, что знатность
так же не должна передаваться по наследству, как
преступление, и что точно так же, как клеймо виселицы
не должно позорить потомство преступника, возможно,
достойное, герб, прославляющий того, кто совершил вели¬
кое деяние, не должен украшать потомков, возможно,
недостойных. Таким образом, фамильные дворянские гербы
были выброшены на свалку вместе с прочим хламом,
который не желало терпеть просвещенное поколение
философов. Граф Лафайет, поддержавший это предложе¬
ние, вышел из Собрания просто господином Мотье, великий
тржбун граф Мирабо стал господином Рикетти, а маркиз
де Латур д’Азир — господином Лесарком. Это было сделано
под горячую руку накануне великого национального праз¬
дника Федерации на Марсовом поле, и, несомненно, те,
кто поддался общему порыву, горько раскаялись на
следующее утро. Итак, появился новый закон, который
пока что никто не удосужился провести в жизнь.
Однако это к слову. В тот пасмурный сентябрьский
день сырость и мрак, казалось, проникли в длинный зал
Манежа, где на восьми рядах зеленых скамей, располо¬
женных восходящими ярусами, разместилось около вось-
мисот-девятисот представителей трех сословий, составляв¬
ших нацию.
Дебатироваля вопрос, должен ли орган, который сменит
Учредительное собрание, работать совместно с королем.
Обсуждалось также, следует ли этому органу быть
постоянным и должен ли он иметь одну или две палаты.
На трибуне был аббат Мори96, сын сапожника, который
в то противоречивое время именно поэтому был главным
оратором правой. Он ратовал за принятие двухпалатной
системы по английскому образцу. Сегодня он был еще
многословнее и скучнее, чем обычно. Члены Собрания
все меньше походили на прихожан — они становились все
беспокойнее под этим неиссякаемым потоком выспреннего
словоизвержения. Тщетно звонил в колокольчик предсе¬
датель, сидевший за столом, покрытым зеленой материей,
напротив трибуны. Аббат Мори слишком долго говорил,
и к нему потеряли интерес. Наконец-то поняв это, он
закончил, и гул голосов стал общим, а затем резко
оборвался. Воцарилось молчание, все ждали, головы
повернулись, а шеи вытянулись. Все хотели взглянуть на
молодого человека, впервые поднявшегося на трибуну
Собрания.
429

Господин Андре-Луи Моро, преемник покойного депу¬
тата Эмманюэля Лагрона от Ансени в департаменте Луара.
Господин де Латур д’Азир вышел из состояния мрачной
рассеянности, в которой пребывал. Преемник депутата,
которого он убил, в любом случае должен был заинтере¬
совать его. Можете себе представить, как усилился его
интерес, когда, услышав знакомое имя, он в самом деле
узнал молодого выскочку, который вечно становился ему
поперек пути, так что маркиз уже сожалел, что сохранил
ему жизнь два года назад в Гаврийяке. Господину де Латур
д’Азиру показалось, что появление молодого человека на
месте Лагрона — не простое совпадение, а прямой вызов.
Маркиз взглянул на Андре-Луи скорее с удивлением,
чем с гневом, и ощутил какое-то смутное, почти проро¬
ческое беспокойство.
И действительно, новый депутат, само появление
которого было вызовом, заявил о себе в выражениях, не
оставлявших и тени сомнения в его намерениях:
— Я предстаю перед вами как преемник того, кто был
убит три недели тому назад.
Такое начало, приковавшее к Андре-Луи всеобщее
внимание, сразу же вызвало крик негодования правой.
Он сделал паузу и взглянул на них с легкой улыбкой —
на редкость самоуверенный молодой человек.
— Господин председатель, мне кажется, что депутаты
правой не принимают мои слова. Ничего удивительного:
господа правой, как известно, не любят правды.
Раздался рев. Члены левой выли от удовольствия, а
члены правой угрожающе вопили. Служители сновали по
залу, вопреки обыкновению, взволнованные, хлопали в
ладоши и тщетно призывали к порядку.
Председатель позвонил в колокольчик.
Голос Латур д’Азира, привставшего с места, перекрыл
шум:
— Фигляр! Тут не театр!
— Да, сударь, тут охотничье угодье для задир-фехто-
валыциков, — последовал ответ, и шум усилился.
Новый депутат в ожидании тишины озирался по
сторонам. Он заметил ободряющую усмешку Ле Шапелье,
сидевшего неподалеку, и спокойную одобрительную улыб¬
ку Керсена — знакомого бретонского депутата. Несколько
поодаль он увидел крупную голову Мирабо, откинутую
назад, — тот наблюдал за ним с некоторым удивлением,
слегка нахмурясь. Ему бросилось в глаза бледное лицо
адвоката из Арраса — Робеспьера, или де Робеспьера, как
430

теперь называл себя маленький сноб, присвоив аристок¬
ратическое «де» в качестве прерогативы человека выда¬
ющегося. Склонив набок тщательно завитую голову,
депутат от Арраса внимательно изучал оратора в лорнет,
а очки в роговой оправе, в которых он читал, были
сдвинуты на лоб. Тонкие губы Робеспьера были растянуты
в улыбке тигра, впоследствии столь знаменитой и вызы¬
вающей у многих страх.
Постепенно шум замер, так что стали слышны слова
председателя, который серьезно обратился к молодому
человеку, стоявшему на трибуне.
— Сударь, если вы хотите, чтобы вас услышали,
позвольте посоветовать вам не вести себя вызывающе. —
Затем он обратился к залу: — Господа, если мы хотим
продолжать, я попросил бы вас сдерживать свои чувства,
пока оратор не закончит речь.
— Я попытаюсь подчиниться, господин председатель,
предоставив господам правой заниматься провокациями.
Я сожалею, если то немногое, что я сказал, прозвучало
вызывающе, однако я не мог не упомянуть известного
депутата, место которого недостоин занимать, а также
умолчать о событии, вызвавшем прискорбную необходи¬
мость замены. Депутат Лагрон был человеком редкого
благородства и самоотверженности. Его вдохновляла вы¬
сокая цель — выполнить долг перед своими выборщиками
и перед этим Собранием. Он обладал тем, что его
противники называли опасным даром красноречия.
Латур д’Азира передернуло от этой знакомой фразы —
его собственной фразы, которую он употребил, чтобы
объяснить свои действия в истории с Филиппом де
Вильмореном и которую ему постоянно швыряли в лицо
с мрачной угрозой.
И тут раздался голос остроумного Казалеса — самого
большого насмешника в партии привилегированных, ко¬
торый воспользовался паузой в речи оратора.
— Господин председатель, — очень серьезно спросил
он, — не совсем ясно, для чего поднялся на трибуну
новый депутат: чтобы принять участие в дебатах по поводу
структуры законодательного собрания или чтобы произ¬
нести надгробную речь над покойным депутатом Лагроном?
На этот раз бурному веселью предались депутаты
правой, пока их не остановил Андре-Луи:
— Этот смех непристоен и оскорбляет память покой¬
ного! — В такой истинно галльской манере он бросил
перчатку в лицо аристократии, не желая довольствоваться
431

полумерами. Смех мгновенно смолк, уступив место без¬
молвной ярости.
Он торжественно продолжал:
— Вс вам известно, как умер Лагрон. Чтобы упо¬
мянуть его смерть, требуется мужество, а чтобы смеяться
при ее упоминании, нужно обладать качествами, которые
я затрудняюсь определить. Если я заговорил о его кончине,
то лишь в силу необходимости, объясняя свое появление
среди вас. Теперь мой черед нести его ношу. У меня нет
ни силы, ни мужества, ни мудрости Лагрона, но я буду
нести эту ношу со всей отпущенной мне силой, мужеством
и мудростью. Я надеюсь, что те, кто нашел средство
заставить умолкнуть его красноречивый голос, не прибег¬
нут к такому же средству, чтобы заставить замолчать
меня.
С левой стороны раздались слабые аплодисменты, а с
правой — презрительный смех.
— Родомон! — позвал его кто-то.
Андре-Луи взглянул в том направлении, откуда донесся
этот голос — там сидела группа дуэлянтов-убийц, — и
улыбнулся. Его губы беззвучно прошептали:
— Нет, мой друг, — Скарамуш. Скарамуш, ловкий,
опасный малый, идущий к своей цели извилистыми
путями. — Вслух он продолжал: — Господин председатель,
среди нас есть такие, кто не понимает, что мы собрались
затем, чтобы создать законы, с помощью которых Фран¬
цией можно будет справедливо управлять и вытащить ее
из болота банкротства, где она может увязнуть. Да, есть
такие, кто жаждет крови, а не законов, и я серьезно
предупреждаю их, что они сами захлебнутся в крови,
если не откажутся от силы в пользу разума.
Эта фраза тоже пробудила воспоминания у Латур
д’Азира. Повернувшись, он обратился к своему кузену
Шабрийану, сидевшему рядом:
— Опасный негодяй этот ублюдок из Гаврийяка.
Шабрийан, побелевший от гнева, взглянул на него
сверкавшими глазами:
— Пусть выговориться. Не думаю, чтобы сегодня его
вновь услышали, — предоставьте это мне.
Латур д’Азир вряд ли смог бы объяснить даже себе,
почему он с чувством облегчения откинулся на сиденье.
Он понимал, что нужно принять вызов, однако, несмотря
на ярость, ощущал какое-то странное нежелание это
делать. Да, этот малый умел пробудить в нем неприятное
воспоминание о молодом аббате, убитом в саду позади
432

«Вооруженного бретонца» в Гаврийяке. Не то чтобы смерть
Филиппа де Вильморена отягощала совесть господина де
Латур д’Азира — он считал, что его поступок полностью
оправдан. Нет, дело было в том, что память воскрешала
перед ним неприятную картину: обезумевший мальчик на
коленях возле любимого друга, истекавшего кровью,
умолявший убить и его и называвший маркиза убийцей
и трусом, чтобы разозлить его.
Между тем, покончив с обсуждением достоинств по¬
койного Лагрона, депутат на трибуне наконец подчинился
порядку и заговорил на тему, которая дебатировалась.
Правда, он не высказал ничего заслуживающего внимания
и не предложил ничего определенного. Речь его была
очень краткой — ведь она послужила лишь предлогом для
того, чтобы подняться на трибуну.
Когда после заседания Андре-Луи покидал зал в
сопровождении Ле Шапелье, он обнаружил, что его со
всех сторон окружают депутаты, в основном бретонцы.
Они, как телохранители, защищали его от провокаций,
неизбежных после его вызывающей речи в Собрании. На
минуту с ним поравнялся огромный Мирабо.
— Поздравляю вас, господин Моро, — сказал великий
человек. — Вы прекрасно держались. Несомненно, они
будут жаждать вашей крови. Однако возьму на себя
смелость дать вам совет: будьте осторожны, не позволяйте
себе руководствоваться ложным чувством донкихотства.
Игнорируйте их вызовы — именно так я поступаю сам.
Я заношу каждого, кто меня вызвал, — а их уже
пятьдесят — в свой список, и там они навсегда останутся.
Отказывайте им в том, что они называют сатисфакцией,
и все будет хорошо.
Андре-Луи улыбнулся и вздохнул.
— Для этого требуется мужество.
— Конечно. Но, по-моему, вам его не занимать.
— Возможно, это не так, но постараюсь сделать все,
что в моих силах.
Они прошли через вестибюль, и хотя там уже
выстроились аристократы, нетерпеливо поджидавшие мо¬
лодого человека, который имел наглость оскорбить их с
трибуны, телохранители Андре-Луи не подпустили их
даже близко.
Андре-Луи вышел на улицу и остановился под навесом,
сооруженным у входа для подъезжавших экипажей. Шел
сильный дождь, и земля покрылась густой грязью, так
что Андре-Луи стоял, не решаясь выйти из-под навеса.
433

Рядом с ним были Ле Шапелье, не покидавший его ни
на минуту.
Шабрийан, зорко следивший за Андре-Луи, увидел,
что момент самый подходящий, и, сделав ловкий маневр,
оказался под дождем, лицом к лицу с дерзким бретонцем.
Он грубо толкнул Андре-Луи, как будто желая освободить
себе место под навесом.
Андре-Луи ни на секунду не усомнился относительно
цели этого человека, не заблуждались на этот счет и те,
кто стоял поблизости и сделал запоздалую попытку
сомкнуться вокруг депутата. Андре-Луи был горько разо¬
чарован: он ждал другого врага. Разочарование отразилось
у него на лице, и самонадеянный Шабрийан ложно
истолковал его.
Ну что же, Шабрийан так Шабрийан — он не ударит
в грязь лицом.
— Кажется, вы толкнули меня, сударь, — очень веж¬
ливо заметил Андре-Луи и так ударил Шабрийана, что
тот вылетел обратно под дождь.
— Я хочу укрыться от дождя, сударь, — резко сказал
шевалье.
— Для этого вам необязательно стоять на моих ногах —
мне почему-то не нравится, когда мне наступают на ноги.
Они у меня очень чувствительны, сударь. Возможно, вы
этого не знали. Пожалуйста, ни слова больше.
— Да я ничего и не говорю, грубиян вы этакий! —
воскликнул шевалье, не вполне владея собой.
— Неужели? А я полагал, что вы собираетесь изви¬
ниться.
— Извиниться? — засмеялся Шабрийан. — Перед вами?
А знаете, вы просто смешны! — Он снова шагнул под
навес и на глазах у всех толкнул Андре-Луи.
— Ах! — закричал Андре-Луи с гримасой. — Вы сдела¬
ли мне больно, сударь. Я же просил не толкать меня! —
Он повысил голос, чтобы его все слышали, и еще раз
вытолкнул господина де Шабрийана под дождь.
Хотя Андре-Луи был худощав, у него была железная
рука благодаря ежедневным усердным занятиям со шпагой,
к тому же он вложил в толчок всю свою силу. Его
противник отлетел на несколько шагов и, зацепившись
за бревно, оставленное каким-то рабочим, сел прямо в
лужу.
Все свидетели происшествия разразились смехом, а
нарядный господин встал, с ног до головы обрызганный
грязью, и в ярости подскочил к Андре-Луи.
434

Этот бретонец сделал его смешным, что было абсолютно
непростительно.
— Вы мне за это заплатите, — захлебнулся Шабрий¬
ан. — Я убью вас.
Андре-Луи рассмеялся прямо ему в лицо, и в насту¬
пившей тишине прозвучали слова:
— О, так вот чего вы желаете? Почему же вы сразу
не сказали? Мне бы не пришлось сбивать вас с ног. Я
полагал, что господа вашей профессии справляются с
делами подобного рода не без изящества, соблюдая при
этом правила хорошего тона. Если бы вы вели себя
именно так, не пострадали бы ваши панталоны.
— Когда мы встретимся? — зарычал Шабрийан, побаг¬
ровевший от ярости.
— Когда вам угодно, сударь. Решайте сами, когда вам
удобнее меня убить. Мне кажется, вы заявили именно
об этом намерении, не так ли? — Андре-Луи был сама
учтивость.
— Завтра утром в Булонском лесу97. Может быть, вы
захватите с собой приятеля?
— Разумеется, сударь. Надеюсь, нам повезет с погодой.
Терпеть не могу дождь.
Шабрийан удивленно взглянул на него. Андре-Луи
мило улыбнулся.
— А теперь не смею больше задерживать вас, сударь.
Мы вполне поняли друг друга. Я буду в Булонском лесу
завтра в девять часов утра.
— Это слишком поздно для меня, сударь.
— А любое другое время — слишком рано для меня.
Я не люблю нарушать свои привычки. Итак, девять часов
или никогда — как вам угодно.
— Но в девять часов я должен быть на утреннем
заседании в Собрании.
— Боюсь, сударь, что сначала вам придется убить
меня, а мне бы не хотелось быть убитым раньше девяти
часов.
Поведение Андре-Луи настолько нарушало обычную
процедуру вызова на дуэль, что Шабрийану трудно было
это переварить. В тоне сельского депутата звучала
зловещая насмешка — точно так аристократы разговари¬
вали со своими жертвами из третьего сословия. Чтобы
еще больше раздразнить Шабрийана, Андре-Луи — актер
Скарамуш во всем — вынул табакерку и твердой рукой
протянул ее Ле Шапелье, а затем угостился сам.
По-видимому, Шабрийану после всего, что он вытер¬
435

пел, даже не была предоставлена возможность удалиться
с достоинством.
— Хорошо, сударь, — сказал он. — Пусть наша встреча
будет в девять часов. И посмотрим, станете ли вы потом
так нагло разговаривать.
И он бросился прочь под презрительными насмешками
провинциальных депутатов. Ничуть не умершло его ярость
и то, что, пока он шел домой по улице Дофины, ему
всю дорогу улюлюкали мальчишки, потешавшиеся над
грязью, капавшей с атласных панталон и фалд элегантного
камзола в полоску.
Надо сказать, что за презрительной усмешкой депу¬
татов из третьего сословия таились негодование и страх.
Это уж слишком! Один из этих задир убил Лагрона, и
вот вызов получил его преемник в первый же день, как
появился, чтобы занять место покойного, и теперь его
тоже убьют. Несколько человек подошли к Андре-Луи,
уговаривая его не ездить в Булонский лес и не обращать
внимания на вызов и на всю эту историю — ведь это
была умышленная попытка спровоцировать его. Он серь¬
езно выслушал советы, угрюмо покачал головой и наконец
пообещал обдумать их.
На дневном заседании он как ни в чем не бывало
занял свое место, как будто ничего не случилось.
Однако утром, коща началось заседание, места Анд¬
ре-Луи и Шабрийана в Собрании были свободны. Уныние
и негодование охватило представителей третьего сословия,
и в их выступлениях звучала более язвительная нота,
чем обычно. Они не одобряли безрассудство своего нового
товарища. Некоторые открыто осуждали его неосмотри¬
тельность, и лишь небольшая группа доверенных лиц Ле
Шапелье надеялась коща-нибудь увидеть его снова живым.
Поэтому, когда в начале одиннадцатого появился
Андре-Луи, спокойный и сдержанный, и направился к
своему месту, депутаты третьего сословия изумились и
вздохнули с облегчением. В тот момент на трибуне
находился оратор правой. Он резко прервал свою речь и
с недоверием и беспокойством уставился на Андре-Луи,
уразуметь случившееся было выше его сил. Затем про¬
звучал голос, презрительно объяснивший изумленному
Собранию, что случилось:
— Они не дрались на дуэли. В последний момент он
увильнул.
Должно быть, это так, подумали все. Тайна разъяс¬
нилась, и люди снова начали рассаживаться. Однако
436

Андре-Луи, добравшийся до своего места, услышал объ¬
яснение, всех удовлетворявшее, и остановился. Он чув¬
ствовал, что должен открыть метину.
— Господин председатель, примите мои извинения за
опоздание. — Не было никакой необходимости извиняться,
но Скарамуш ие мог отказать себе в удовольствии
прибегнуть к театральному эффекту. — Меня задержало
одно срочное дело. Я должен также передать вам
извинения господина де Шабрийана. В дальнейшем он
будет постоянно отсутствовать в Собрании.
Воцарилась гробовая тишина. Андре-Луи сел.
Глава IX
ПАЛАДИН98 ТРЕТЬЕГО СОСЛОВИЯ
Как вы помните, шевалье де Шабрийан был замешан
в чудовищной истории, стоившей жизни Филиппу
де Вильморену. Мы знаем достаточно, что предположить,
что он был не только секундантом Латур д’Азира в том
поединке, но фактически выступал как подстрекатель.
Поэтому Андре-Луи вполне мог ощущать удовлетворение,
предложив жизнь шевалье манам99 своего убитого друга,
и рассматривать это как акт справедливости, которой нельзя
было добиться другими средствами. Нельзя забыть и то,
что Шабрийан пошел на дуэль, уверенный, что ему,
опытному фехтовальщику, придется иметь дело с буржуа,
который никогда не держал шпагу в руке. Итак, с
моральной точки зрения, он был немногим лучше убийцы,
и то, что он сам угодил в яму, которую рыл для Андре-Луи,
было высшей справедливостью. Однако, несмотря на все
это, я счел бы отвратительной циничную нотку, прозву¬
чавшую в сообщении Андре-Луи в Собрании о случившем¬
ся, если бы поверил, что она искренна. В таком случае
было бы справедливым мнение Алины, которое разделяли
с ней многие, близко знавшие Андре-Луи, что он совер¬
шенно бессердечен.
Вы усмотрели то же бессердечие в его поведении,
когда он обнаружил измену мадемуазель Бине, однако
меры, принятые им, чтобы отомстить за себя, доказывают
противоположное. Мне кажется, что его презрение к этой
женщине родилось из любви, которую он некоторое время
к ней питал. Не думаю, чтобы эта любовь была столь
глубокой, как он вообразил вначале, но не верю и тому,
437

что она была столь поверхностна, как он пытался доказать.
Ведь он прямо из кожи лез вон, притворяясь, что
вычеркнет мадемуазель Бине из памяти, узнав о ее
неверности. Да и циничное бесчувствие, с которым он
выразил надежду, что убил Бине, — тоже притворство.
Правда, он знал, что мир прекрасно обойдется без таких,
как Бине. Как вы помните, Андре-Луи обладал на редкость
беспристрастным видением, позволявшим рассматривать
вещи в истинном свете, не прислушиваясь к голосу
чувства. В то же время совершенно невероятно, что он
мог хладнокровно и цинично размышлять об убийстве
живого существа.
Вот так же невозможно поверить, что, явившись прямо
из Булонского леса, где он только что убил человека, он
был искренен, упомянув об этом событии в возмутительно
легкомысленных выражениях. Конечно, он был Скараму¬
шем, но не до такой же степени! Однако он был им в
достаточной мере, чтобы маскировать истинные чувства
эффектным жестом, а истинные мысли — броской фразой.
Он всегда оставался актером — человеком, который зара¬
нее знает реакцию зала, боится обнаружить свои чувства
и вечно озабочен тем, чтобы скрыть свой истинный
характер за показными поступками. Тут было и озорство,
и еще что-то.
Сейчас над легкомысленными словами Андре-Луи никто
не рассмеялся, да он и не рассчитывал на это. Он хотел
выразить ужас и знал, что, чем небрежнее будет его тон,
тем скорее удастся произвести именно то впечатление,
которого он добивался.
Нетрудно догадаться, как развивались события дальше.
Когда заседание окончилось, Андре-Луи поджидала в
вестибюле дюжина дуэлянтов-убийц. На этот раз люди
из его собственной партии не были столь озабочены его
охраной — они увидели, что он вполне способен за себя
постоять. Он ловко перенес военные действия на терри¬
торию противника и полностью перенял методы враже¬
ского лагеря.
Андре-Луи оглядел враждебную группу, манеры и
одежда которой не оставляли сомнений относительно их
принадлежности. Он остановился, ища взглядом человека,
с которым ему не терпелось столкнуться, однако де Латур
д’Азира среди них не было. Это показалось ему странным:
ведь маркиз был кузеном и близким другом Шабрийана
и сегодня должен был находиться в первых рядах
дуэлянтов. Дело же заключалось в том, что Латур д’Азир
438

был изумлен и глубоко опечален совершенно неожиданным
поворотом событий, к тому же какое-то странное чувство
сдерживало его желание отомстить. Возможно, он тоже
помнил роль, которую сыграл Шабрийан в той истории
в Гаврийяке, и видел в безвестном Андре-Луи Моро,
упорно преследовавшем его, рокового мстителя. Собствен¬
ная нерешительность, особенно после провокации, озада¬
чивала маркиза.
Поскольку среди ожидавших Андре-Луи не было Латур
д’Азира, ему было все равно, кто будет следующим. Им
оказался молодой виконт де Ламотт-Руайо, обладатель
одного из самых смертоносных клинков в этой компании.
На следующее утро, в среду, Андре-Луи снова опоздал
в Собрание на час, объявив почти в тех же выражениях,
как сообщал о смерти Шабрийана, что господин де
Ламотт-Руайо, вероятно, не будет нарушать согласие в
Собрании в течение нескольких недель. Он добавил, что,
если виконту повезет, он полностью оправится от послед¬
ствий неприятного происшествия, совершенно неожиданно
случившегося с ним в это утро.
В четверг утром Андре-Луи сделал точно такое заяв¬
ление относительно де Блавона. В пятницу он объявил,
что его задержал господин де Труакантен, и, повернувшись
к правой и придав лицу сочувственное выражение, сказал:
— Я рад сообщить вам, господа, что господин де
Труакантен попал в руки очень искусного хирурга,
который надеется вернуть его в ваши ряды через несколько
недель.
Это было невероятно, фантастично, неслыханно. И
друзья, и враги в Собрании с одинаково ошеломленным
видом выслушивали эти ежедневные вежливые сообщения.
Четверо самых грозных дуэлянтов-убийц выведено из
строя, причем один из них убит, — и все это проделал
с таким равнодушным видом и объявил небрежным тоном
этот несчастный провинциальный адвокатишка!
Он начал приобретать в их глазах романтический
ореол. Даже группа философов левой, отказывавшаяся
поклониться какой-либо силе, кроме силы разума, погля¬
дывала теперь на него с почтительным вниманием,
которого не смог бы привлечь к нему никакой ораторский
триумф.
Постепенно слава об Андре-Луи разнеслась по всему
Парижу. Демулен посвятил ему панегирик в своей газете
«Революция», где назвал его паладином третьего сословия,
и эту фразу подхватил народ, который тоже стал его так
439

называть. Его с презрением упомянули в «Деяниях
апостолов» — насмешливом органе партии аристократов,
который издавала группа беспечных господ, пораженных
редкой близорукостью.
Настала пятница той бурной недели в жизни молодого
человека, который впоследствии будет столь упорно на¬
поминать нам, что он никогда не был человеком действия.
Выйдя в вестибюль Манежа, Андре-Луи, шедший между
Ле Шапелье и Керсеном, обнаружил, что там нет ни
души, и даже приостановился от удивления.
— Зничит, с них довольно? — спросил он, обращаясь
к Ле Шапелье.
— Полагаю, с них довольно вас, — ответил тот. — Они
предпочитают заняться тем, кто в отличие от вас,
неспособен постоять за себя.
Андре-Луи был разочарован: ведь он занялся этим
делом с весьма определенной целью. Правда, убийство
Шабрийана было недурной закуской и принесло некоторое
удовлетворение, но трое других были ему вовсе ни к
чему. Он шел на дуэль с ними неохотно и постарался,
чтобы они легко отделались — насколько позволяла его
собственная безопасность. Неужели никто больше не
клюнет на приманку, и человек, для которого она
предназначена, так и не покажется? В таком случае надо
принять меры.
Снаружи под навесом стояла группа аристократов,
которые о чем-то серьезно беседовали. Среди них Анд¬
ре-Луи заметил де Латур д’Азира и сжал губы. Ему не
следует провоцировать их — они сами должны втянуть
его в ссору. В то утро «Деяния апостолов» уже сорвали
с него маску, поведав, что он — учитель фехтования с
улицы Случая, преемник Бертрана Дезами. Для человека
такой профессии опасно было участвовать в дуэли, а
теперь, после разоблачения, целью которого была апология
аристократии, — вдвойне опасно.
Однако надо было что-то предпринять, иначе все его
усилия оказались бы напрасными. Подчеркнуто не глядя
на группу привилегированных, Андре-Луи повысил голос,
чтобы его услышали:
— Кажется, напрасно я опасался, что мне придется
провести остаток своих дней в Булонском лесу.
Наблюдая за ними краем глаза, Андре-Луи заметил в
группе движение. Они повернулись, чтобы взглянуть на
него, и только. Ну что же, придется добавить. Медленно
шагая между друзьями, Андре-Луи сказал:
440

— Ну разве не удивительно, что убийцы Лагрона не
предпринимает никаких шагов против его преемника?
Впрочем, ничего удивительного. Возможно, на то есть
причины. Скорее всего, этот господин весьма благоразу¬
мен.
Андре-Луи уже миновал группу, и его последняя фраза
повисла в воздухе, причем он сопроводил ее вызывающим
смехом.
Долго ждать не пришлось. Позади раздались быстрые
шаги, и на плечо легла рука, резко повернувшая его. Он
оказался лицом к лицу с господином де Латур д’Азиром,
глаза которого сверкали от гнева. Все свидетели этой
сцены стояли в замешательстве.
— Полагаю, вы имели в виду меня, — спокойно про¬
изнес маркиз.
— Я имел в виду убийцу — это так, однако я говорил
со своими друзьями. — Андре-Луи казался еще более
невозмутимым, чем маркиз, так как был опытным
актером.
— Вы говорили довольно громко, так что невольно
можно было услышать ваши слова.
— Тот, кто желает подслушать, часто ухитряется это
сделать.
— Я вижу, что ваша цель — оскорбить меня.
— О нет, маркиз, вы ошибаетесь, я никоща не хочу
оскорбить. Однако я терпеть не могу, когда меня хватают
руками, особенно если не считаю их чистыми, поэтому
от меня вряд ли можно ожидать учтивости.
Веки господина де Латур д’Азира вздрогнули, и он
поймал себя на том, что чуть ли не восхищен тем, как
держится Андре-Луи. Ему даже показалось, что он сам
проигрывает при сравнении, поэтому он потерял самооб¬
ладание и пришел в ярость.
— Вы говорили обо мне, как об убийце Лагрона. Не
буду притворяться, что не понял вас, тем более что вы
уже излагали мне свои взгляды раньше.
— О сударь, я весьма польщен, что вы вспомнили
меня.
— Тогда вы назвали меня убийцей за то, что я
воспользовался своим искусством, чтобы избавиться от
смутьяна, который угрожал моему спокойствию. А чем
лучше вы, учитель фехтования, задирающий тех, кто,
естественно, хуже вас владеет шпагой?
Друзья де Латур д’Азира выглядели обеспокоенными.
Казалось невероятным, чтобы знатный дворянин настолько
441

забылся, что снизошел до спора с этим презренным
адвокатом-фехтовалыциком, да еще выставлял себя в
смешном свете.
— Я их задираю? — с удивлением спросил Андре-
Луи. — Но позвольте, господин маркиз, ведь это они
задирают меня, да еще так глупо. Они толкают меня,
бьют по щекам, наступают на ноги. Должен ли я на том
основании, что я — учитель фехтования, сносить плохое
обхождение ваших друзей, не блещущих хорошими ма¬
нерами? Возможно, если бы они обнаружили раньше, что
я — учитель фехтования, их манеры стали бы лучше. Но
обвинять меня! Какая несправедливость!
— Комедиант! — презрительно бросил маркиз. — Разве
это меняет дело? Разве люди, дравшиеся с вами, живут
шпагой, как вы?
— Напротив, господин маркиз, они умирают от шпаги
с удивительной легкостью. Не думаю, чтобы вы желали
присоединиться к их числу.
— Что вы хотите этим сказать? — вспыхнул Латур
д’Азир.
— О! — приподнял брови Андре-Луи и медленно про¬
изнес: — Сударь, вы предпочитаете легкие жертвы — Лаг-
ронов и Вильморенов. Которых вам ничего не стоит
прирезать, как овец.
И тут маркиз ударил его.
Андре-Луи отступил назад, и глаза его сверкнули, но
он тут же овладел собой и улыбнулся в лицо врагу:
— Ну что же, вы ничуть не лучше других! Так, так!
Прошу вас, заметьте, как повторяется давняя история —
правда, с некоторыми нюансами. Поскольку бедный Виль¬
морен не смог вынести ложь, которой вы довели его до
бешенства, он вас ударил. Поскольку вы не можете
вынести низкую правду о вас, вы убьете меня. Однако
в обоих случаях низость исходит от вас. Сейчас, как и
в тот раз, того, кто ударил, ждет... — Он остановился. —
Впрочем, к чему уточнять? Вы знаете, о чем я говорю,
вы же сами написали это слово в тот день острием своей
слишком проворной шпаги. Но довольно! Я готов встре¬
титься с вами, сударь, если вы пожелаете.
— А что же другого я могу делать? Поболтать?
Андре-Луи со вздохом повернулся к друзьям.
— Итак, мне придется еще раз прогуляться в Булон¬
ский лес. Изаак, не будете ли вы столь любезны
переговорить, с одним из друзей господина маркиза и
договориться на завтра — как всегда, в девять часов.
442

— Завтра я не смогу, — отрывисто сказал маркиз,
обращаясь к Ле Шапелье. — У меня в деревне дело,
которое нельзя отложить.
Ле Шапелье взглянул на Андре-Луи.
— Тогда пойдем навстречу пожеланиям маркиза и
назначим встречу на воскресенье, в то же время.
— Я не дерусь в воскресенье. Я не язычник, чтобы
нарушать церковный праздник.
— Но ведь добрый Бог, разумеется, не позволит себе
проклясть такого знатного господина, как маркиз, по столь
ничтожному поводу? Ну да ладно, Изаак, договоритесь,
пожалуйста, на понедельник, если на этот день не
приходится какой-либо праздник и если у господина
маркиза нет других неотложных дел. Предоставляю это
вам.
Он поклонился с видом человека, утомленного этими
пустяками, и, взяв под руку Керсена, удалился.
— Ах, черт побери, ну и здорово же вы навостри¬
лись! — заметил бретонский депутат, совершенно неиску¬
шенный в подобных делах.
— Да, пожалуй. Я учился у них, — рассмеялся Анд¬
ре-Луи, который был в прекрасном настроений. А Керсен
пополнил ряды тех, кто считал Андре-Луи человеком без
сердца и совести.
Но если мы заглянем в его «Исповедь» — а именно
там обнаруживается сущность человека, свободная от
притворства, — то прочтем, что в ту ночь, встав на
колени, он беседовал со своим покойным другом Филиппом
и призвал его дух в свидетели, что собирается сделать
последний шаг, чтобы выполнить клятву, произнесенную
над его телом два года тому назад в Гаврийяке.
Глава X
УЯЗВЛЕННАЯ ГОРДОСТЬ
Неотложным делом, назначенным у господина де
Латур д’Азира на воскресенье, была встреча с
господином де Керкадью. Он выехал в Медон рано утром,
сунув в карман последний выпуск «Деяний апостолов» —
листка, остроты которого, направленные против сторонни¬
ков перемен, немало забавляли сеньора де Гаврийяка.
Ядовитые насмешки, которыми осыпались противники
443

аристократов, утешали его в изгнании из родных мест,
которым он был обязан их деятельности.
За последний месяц господин де Латур д’Азир дважды
наносил визиты сеньору де Гаврийяку в Медоне, и вид
Алины, такой прелестной и свежей, такой остроумной и
живой, заставил загореться пламенем угольки, тлевшие
под золой прошлого, которые маркиз считал потухшими.
Он желал ее так, как желают рая. Думаю, это была
самая чистая страсть в его жизни, и, приди она раньше,
он мог бы стать совсем другим человеком. Когда после
скандала в Фейдо Алина наотрез отказалась принимать
его, это был самый жестокий удар в его жизни. Маркиз
разом лишился и любовницы, которая его забавляла, и
жены, без которой не мог жить. Низменная страсть к
мадемуазель Бине могла бы утешить его за вынужденный
отказ от возвышенной любви к Алине, а ради любви к
Алине он готов был пожертвовать связью с мадемуазель
Бине. Однако события в театре отняли у него обеих.
Верный слову, данному Сотрону, он порвал с мадемуазель
Бине лишь для того, чтобы обнаружить, что Алина не
желает его видеть. А к тому моменту, когда он достаточно
оправился от горя, чтобы вновь подумать об актрисе, она
бесследно исчезла.
Во всех своих бедах он винил Андре-Луи. Это
безродный провинциал преследовал его, как Немезида, и
стал его злым гением. Да, вот именно — злым гением!
И скорее всего в понедельник... Ему не хотелось думать
про понедельник. Не то чтобы он боялся смерти — он
был так же храбр, как подобные ему. К тому же он был
слишком уверен в своем искусстве, чтобы допустить
возможность гибели на дуэли. Однако смерть была бы
логическим завершением зла, которое умышленно или
случайно причинил ему этот Андре-Луи Моро. Маркизу
казалось, что он слышит наглый мелодичный голос,
небрежно сообщающий эту новость в понедельник утром
в Собрании. Он отогнал эти мысли, рассердившись на
себя за то, что предавался им. Все это сантименты. В
конце концов, хотя Шабрийан и Ламотт-Руайо были
незаурядными фехтовальщиками, ни один из них не мог
с ним сравниться. Он ехал по сельским тропинкам,
залитым приветливым сентябрьским солнцем, и настроение
его постепенно улучшалось. В нем шевельнулось пред¬
чувствие победы, и, поняв, что нет никаких оснований
опасаться поединка, он уже рвался на него. Дуэль положит
конец преследованию, жертвой которого он был. Он
444

раздавит эту нахальную и упрямую блоху, которая кусает
его при каждом удобном случае. Приободрившись подо¬
бными рассуждениями, маркиз с большей надеждой при¬
нялся размышлять и о своих шансах у Алины.
Он был с ней предельно откровенен, коща месяц тому
назад они впервые встретились после перерыва. Он
рассказал ей всю правду о причинах своего появления в
Фейдо в тот вечер и заставил понять, что она была к
нему несправедлива. Правда, пока дальше он не пошел.
Для начала этого было вполне достаточно. А при
последней встрече две недели тому назад он приняла его
с искренним дружелюбием. Правда, она держалась не¬
сколько отчужденно, но этого и следовало ожидать: ведь
он еще не заявил со свей определенностью, что вновь
питает надежду завоевать ее сердце. Какой же он дурак,
что едет туда только сегодня!
Вот в таком приподнятом настроении маркиз приехал
в то воскресное утро в Медон. Он оживленно беседовал
с господином де Керкадью в гостиной, ожидая появления
Алины. Он с уверенностью высказался о будущем стра¬
ны — в то утро он смотрел на мир через самые розовые
очки. Уже появились признаки, что настроения становятся
более умеренными. Нация начинает понимать, куда ведет
ее этот провинциальный сброд. Маркиз вынул «Деяния
апостолов» и прочел язвительный абзац. Затем, когда
наконец появилась мадемуазель де Керкадью, он передал
листок ее дяде.
Господин де Керкадью, заботясь о будущем племян¬
ницы, ушел читать газету в сад, чтобы не помешать, но
занял такую позицию, чтобы пара была в поле его зрения,
как велел ему долг родственника, но вне пределов
слышимости.
Маркиз поспешил воспользоваться случаем. Он вполне
откровенно объяснился и умолял Алину вернуть ему свою
благосклонность и позволить питать надежду на то, что
в один прекрасный день она снова подумает о его
предложении стать его женой.
— Мадемуазель, — говорил он голосом, дрожавшим от
подлинного чувства, — вы не можете сомневаться в моей
искренности. Вы меня справедливо удалили, ибо я показал
себя недостойным великой чести, к которой стремился.
Однако изгнание ни в коей мере не уменьшило мою
преданность вам. Только представьте себе, что я вынес,
и вы согласитесь, что я полностью искупил свою тяжкую
вину.
445

Она взглянула на него, и ее красивое лицо стало
задумчивым, а взгляд — мягким.
— Сударь, я сомневаюсь не в вас, а в себе.
— Вы имеете в виду свои чувства ко мне?
— Да.
— Но ведь после того, что произошло, это вполне
понятно.
— Нет, сударь, так было всегда, — спокойно перебила
она. — Вы говорите так, будто потеряли меня по своей
вине, однако это не совсем верно. Позвольте быть с вами
откровенной. Сударь, вы не могли меня потерять, так
как я никоща не была вашей. Я сознаю, что вы оказали
мне честь, и глубоко уважаю вас...
— Но такое начало... — с надеждой воскликнул он.
— А кто убедит меня в том, что это начало, а не
конец? Если бы я питала к вам какие-то чувства, сударь,
то послала бы за вами сразу же после того случая, о
котором вы упомянули. По крайней мере, я бы не осудила
вас, не выслушав ваших объяснений. А так... — Она
пожала плечами, улыбаясь кротко и печально. — Вы меня
понимаете?
Однако сказанное не обескуражило его, а, напротив,
ободрило.
— Ваши слова позволяют мне питать надежду, маде¬
муазель. Располагая столь многим, я могу рассчитывать
добиться большего. Клянусь, я докажу, что достоин вашего
уважения. Разве тот, кто удостоен счастья находится
радом с вами, может не стремиться стать достойным вас?
Не успела Алина ответить ему, как из сада ворвался
взъерошенный господин де Керкадью с пылающим лицом,
в очках, сдвинутых на лоб. Он не мог вымолвить ни
слова и лишь размахивал листком «Деяний апостолов».
Если бы у маркиза была возможность высказать свои
чувства вслух, он бы выругался. Он закусил губу,
раздосадованный весьма несвоевременным вторжением дя¬
ди.
Алина вскочила, встревоженная состоянием своего дяди.
— Что случилось?
— Случилось? — наконец обрел он дар речи. — Него¬
дяй! Лжец! Я согласился забыть прошлое при вполне
определенном условии, чтобы в будущем он избегал
политики. Он принял условие, и теперь, — тут он яростно
хлопнул по газете, — он снова надул меня. Он не только
опять занялся политикой, но стал членом Собрания и,
что еще хуже, использовал свое искусство учителя
446

фехтования для убийства. Боже мой! Да разве во Франции
больше нет закона?
Лишь одно обстоятельство омрачало безмятежное на¬
строение господина де Латур д’Азира — сомнение насчет
этого Моро и его отношений с господином де Керкадью.
Он знал, каковы они были когда-то и как изменились
впоследствии из-за неблагодарности Моро, выступившего
против класса, к которому принадлежал его благодетель.
О чем он не знал — так это о состоявшемся примирении.
Дело в том, что последний месяц — с тех пор, как
обстоятельства вынудили Андре-Луи отступить от слова,
данного крестному, — молодой человек не осмелился при¬
ехать в Медон, к тому же случилось так, что имя его
ни разу не упоминалось в присутствии Латур д’Азира.
Теперь же маркиз узнал сразу и о примирении, и о
новом разрыве, благодаря которому пропасть стала еще
шире, чем когда-либо. Поэтому он не преминул заявить
о своем собственном мнении.
— Закон есть, — ответил он. — Закон, который утвер¬
ждает этот безрассудный молодой человек, — закон шпа¬
ги. — Он говорил очень серьезно, чуть ли не грустно,
сознавая, что почва все-таки зыбкая. — Не думайте, что
ему удастся бесконечно продолжать карьеру убийцы, —
рано или поздно он встретит шпагу, которая отомстит за
других. Вы, очевидно, заметили, что мой кузен Шабрий¬
ан — в числе его жертв. Он был убит в этот четверг.
— Если я не выразил вам соболезнований, Азир, то
лишь потому, что негодование заглушило во мне все
другие чувства. Негодяй! Вы говорите, что рано или
поздно он встретит шпагу, которая отомстит за других.
Молю Бога, чтобы это случилось поскорее.
Маркиз ответил спокойно, и в голосе его слышалась
печаль:
— Я думаю, что ваша молитва будет услышана. У
этого несчастного молодого человека завтра свидание, на
котором, возможно, с ним расквитаются за все.
Маркиз говорил с такой спокойной убежденностью, что
его слова прозвучали как смертный приговор. Бурный
поток гнева господина де Керкадью внезапно иссяк, кровь
отхлынула от горящего лица, а в бесцветных глазах
выразился ужас. Это яснее всяких слов сказало господину
де Латур д’Азиру, что все грозные слова господина де
Керкадью в адрес крестника произнесены в порыве
негодования. При известии о том, что возмездие уже
ждет этого негодяя, мягкосердечие и любовь одержали
447

верх, а гнев внезапно утих. Грех Андре-Луи, как бы
ужасен он ни был, сделался несущественным по сравнению
с тем, что ему грозило.
Господин де Керкадью облизал губы.
— Ас кем у него свидание? — спросил он, пытаясь
придать голосу твердость.
Господин де Латур д’Азир наклонил красивую голову,
опустив глаза на сверкающий паркет.
— Со мной, — произнес он спокойно, уже понимая,
что эти слова посеют беду, и сердце его сжалось. Он
услышал, как слабо вскрикнула Алина, и увидел, как
отшатнулся в ужасе господин де Керкадью.
И тогда маркиз очертя голову пустился в объяснения:
— Зная о ваших с ним отношениях, господин де
Керкадью, и из глубокого уважения к вам я сделал все
от меня зависящее, чтобы избежать этого, — хотя, как
вы понимаете, смерть моего дорогого друга и кузена
Шабрийана призывала меня к действию и я знал, что
друзья осуждают мою осторожность. Однако вчера этот
молодой человек заставил меня отказаться от сдержанно¬
сти. Он спровоцировал меня умышленно и публично,
грубо оскорбив, — и завтра утром... в Булонском лесу...
у нас дуэль.
В конце он слегка запнулся, ощутив враждебную
атмосферу, в которой внезапно оказался. Он был готов
к враждебности господина де Керкадью, но никак не
ожидал ее от Алины.
Маркиз начал осознавать, что на пути к сердцу Алины,
который, как ему казалось, он расчистил, возникли новые
препятствия. Однако его гордость и чувство справедливости
в его понимании не оставляли места для слабости.
Переводя с дяди на племянницу взгляд, всегда такой
смелый и прямой, а сейчас странно уклончивый, он с
горечью понял, что даже если завтра убьет Андре-Луи,
тот отомстит ему своей смертью. Нет, он ничуть не
преувеличивал, придя к выводу, что этот Андре-Луи
Моро — его злой гений. Теперь Латур д’Азир ясно видел,
что ему никогда не удастся победить противника, —
последнее слово все равно останется за Андре-Луи. Маркиз
осознал это с горечью, яростью и чувством унижения —
до сих пор неведомым ему — и еще яростней стал
стремиться к цели, понимая всю тщетность своих попыток.
Внешне он казался спокойным и невозмутимым, как
человек, с сожалением принимающий неизбежное. Госпо¬
дин де Керкадью понял, что его невозможно остановить.
448

— Боже мой! — вот и все, что он произнес чуть
слышно, вернее, простонал.
Господин де Латур д’Азир, как всеща, сделал то, чего
требовали приличия, — он откланялся. Он понимал, что
не подобает более оставаться там, ще его новость
произвела такое впечатление. Итак, он удалился, унося
в душе горечь, сравнимую лишь со сладостью надежд, с
которыми ехал в Медон. Да, последнее слово, как всегда,
осталось за Андре-Луи Моро.
Когда маркиз вышел, дядя и племянница перегляну¬
лись, и в глазах обоих был ужас. Алина, бледная как
полотно, в отчаянии ломала руки.
— Почему вы не просили его... не умоляли?.. — Она
замолчала.
— А зачем? Он прав, и... есть вещи, о которых нельзя
просить. Просить об этом — напрасное унижение. — Он
сел со вздохом. — О, бедный мальчик, бедный, запутав¬
шийся мальчик!
Как видите, ни один из них ни на минуту не усомнился
в исходе.
На обоих подействовала спокойная уверенность, с
которой говорил Латур д’Азир. Он не был хвастуном и
считался исключительно искусным фехтовальщиком.
— Что значит унижение, когда речь идет о жизни
Андре!
— Я знаю, Боже мой? Разве я сам этого не знаю? Я
бы попросил за него, если бы мог надеяться, что,
унизившись, добьюсь своего. Но Азир — человек твердый
и неумолимый и...
Внезапно Алина покинула его.
Она догнала маркиза, когда тот уже садился в карету,
и окликнула его. Он обернулся и поклонился.
— Мадемуазель?
Он сразу же догадался, о чем пойдет речь, и уже
предчувствовал страшное неудобство того, что вынужден
будет ей отказать. Однако, следуя приглашению, он вошел
за Алиной в прохладный зал с мраморным полом в
черно-белую клетку. Посредине зала стоял резной стол
из черного дуба, возле которого маркиз остановился и
встал, слегка опершись на него. Алина села рядом в
большое малиновое кресло.
— Сударь, я не могу позволить вам просто так
уехать, — сказала она. — Вы представить себе не можете,
каким ударом для дяди будет, если... если с его крестником
15 Р. Сабатини, т. 7
449

случится завтра непоправимая беда. То, что дядя говорил
вначале...
— Мадемуазель, я все сразу понял и, поверьте, весьма
огорчен сложившимися обстоятельствами. Можете не со¬
мневаться, что это так. Вот все, что я могу сказать.
— Неужели это все? Андре очень дорог своему крест¬
ному.
Умоляющая нота резанула его, как ножом, и внезапно
у него возникло другое чувство, которое, как он осознавал,
было недостойно его, но от которого невозможно было
отделаться. Он не решался выразить это чувство словами
и признаться самому себе, что в человеке столь низкого
происхождения он видел соперника, и тем не менее
приступ ревности был сильнее, чем безграничная гордость
за свой знатный род.
— А вам он тоже дорог, мадемуазель? Кем является
Андре-Луи для вас? Простите мой вопрос, но я хочу
понять все до конца.
Наблюдая за Алиной, он заметил, что лицо ее залила
краска. Сначала он решил, что это смущение, но ее
синие глаза сверкнули, и он понял, что это гнев, и
успокоился. Раз она оскорблена его предположением,
можно не волноваться. Ему и в голову не пришло, что
он мог неверно истолковать причину ее гнева.
— Мы с Андре вместе играли в детстве, и мне он
тоже очень дорог. Я отношусь к нему как к брату. Если
бы я нуждалась в помощи и рядом не оказалось дяди,
Андре был бы первым, к кому бы я обратилась. Я ответила
на ваш вопрос, сударь? Или вы желаете еще что-нцбудь
узнать о наших отношениях с Андре?
Он закусил губу. Конечно, сегодня утром он слишком
расстроен, иначе ему никоща бы не пришло в голову
глупое подозрение, оскорбившее ее.
Маркиз очень низко поклонился.
— Мадемуазель, простите, что я задал вам подобный
вопрос. Вы дали более полный ответ, чем я смел надеяться.
Он замолчал, ожидая, чтобы она продолжила разговор.
Некоторое время Алина сидела молча, в растерянности,
на белом лбу обозначилась морщина, пальцы нервно
барабанили по столу. Наконец она ринулась очертя голову,
в атаку:
— Сударь, я пришла, чтобы умолять вас отложить
поединок.
Она увидела, что его темные брови приподнялись, а
450

красивые губы тронула полная сожаления улыбка, и
торопливо продолжала:
— Какую честь может принести вам подобный поеди¬
нок, сударь?
Это был тонкий удар по фамильной гордости, которая,
как она полагала, преобладала у маркиза над всем прочим
и которая столь же часто заставляла его совершать
ошибки, как и поступать правильно.
— Мадемуазель, я ищу тут не чести, а справедливости.
Я уже объяснил, что не я добивался этой встречи. Мне
ее навязали, и честь не позволяет мне отказаться от
дуэли.
— Но если вы пощадите его, разве это нанесет урон
вашей чести? Сударь, никто не подумает усомниться в
вашей храбрости и неверно истолковать ваши действия.
— Вы ошибаетесь, мадемуазель. Разумеется, мои мо¬
тивы будут превратно истолкованы. Вы забываете, что за
прошлую неделю этот молодой человек приобрел опреде¬
ленную репутацию, из-за которой не каждый отважится
на поединок с ним.
Она отмела этот довод чуть ли не с презрением,
считая его хитрой уверткой.
— Да, но к вам это не относится, господин маркиз.
Ее уверенность польстила ему, но под сладостью
таилась горечь.
— Позвольте заверить вас, мадемуазель, что и я — не
исключение, но дело не только в этом. Поединок, который
навязал мне господин Моро, — лишь кульминация затя¬
нувшейся борьбы.
— Которую вызвали вы сами, — прервала она. — Будь¬
те справедливы, сударь.
— Надеюсь, мне не дано быть иным.
— Тогда вспомните, что вы убили его друга.
— Тут мне не в чем себя упрекнуть. Меня оправдывают
обстоятельства, а последующие события в этой обезумев¬
шей стране подтверждают мою правоту.
— А то, что... — Она запнулась и отвела от него
взгляд. — То, что вы... А мадемуазель Бине, на которой
он собирался жениться?
С минуту маркиз смотрел на нее в полнейшем
изумлении.
— Собирался жениться? — повторил он недоверчиво,
даже с недоумением.
— Вы не знали?
— А откуда это знаете вы?
15*
451

— Разве я не сказала, что мы с ним — как брат и
сестра? Я пользуюсь его доверием. Он рассказал мне об
этом до того... до того, как вы сделали этот брак
невозможным.
Он смотрел в сторону, и во взгляде его были волнение
и печаль.
— Этим человеком и мной словно играет рок, —
произнес он медленно и задумчиво, — который ставит нас
поочередно на пути друг у друга. — Он вздохнул, потом
снова повернулся к ней: — Мадемуазель, до этого самого
момента я ни о чем не подозревал. Но... — Он остано¬
вился, подумал и затем пожал плечами. — Если я при¬
чинил ему зло, то сделал это неумышленно, и было бы
несправедливо обвинять меня. Во всех наших действиях
значение имеет лишь намерение.
— Да, но разве это не меняет дела?
— Нисколько, мадемуазель. То, что я узнал сейчас,
все равно не послужит мне оправданием в случае, если
я уклонюсь от неизбежной встречи. Да и что могло бы
оправдать меня больше, нежели боязнь причинить боль
моему доброму другу — вашему дяде и, возможно, вам,
мадемуазель.
Внезапно она встала и выпрямилась, гладя маркизу
прямо в лицо. Отчаяние вынудило ее использовать
козырную карту, на которую, как она считала, можно
положиться.
— Сударь, — сказала она, — сегодня вы оказали мне
честь, выразив определенные... определенные надежды...
Он взглянул на нее чуть ли не с испугом. В молчании,
не смея заговорить, он ждал продолжения.
— Я... Я... Пожалуйста, поймите, сударь, что, если вы
не отмените ваше свидание в Булонском лесу завтра
утром, то вы не сможете никогда больше касаться этой
темы и видеть меня.
Она сделала все, что могла, изложив дело подобным
образом, — теперь был его черед, и ему оставалось лишь
сделать предложение.
— Мадемуазель, вы не хотите сказать, что...
— Да, сударь, и это окончательное решение.
Он взглянул на нее страдальческими глазами, и
никогда еще его красивое мужественное лицо не было
таким смертельно бледным. Протестуя, он поднял руку,
которая дрожала, и быстро опустил, чтобы Алина ничего
не заметила. Так длилось краткое мгновение, пока в нем
шла битва между порывом сердца и требованиями чес¬
452

ти, — он сам не сознавал, какую роль играла в этой
борьбе мстительность. Отступление означало позор, а
позор был для него немыслим. Она просит слишком много,
не понимая, что это безрассудно и несправедливо. Однако
он видел, что разубеждать ее бесполезно.
Это был конец. Даже если завтра утром он убьет
Андре-Луи Моро, на что он неистово надеялся, победа
все равно останется за тем даже после его смерти.
Он поклонился, и во взгляде его выразилась глубокая
печаль, переполнявшая сердце.
— Мое почтение, мадемуазель, — прошептал он и по¬
вернулся, чтобы уйти.
Испуганная Алина в смятении отступила назад, прижав
руку к груди.
— Но вы же не ответили мне, — в отчаянии прого¬
ворила она ему вслед.
Остановившись на пороге, маркиз обернулся. Из прох¬
ладной полутьмы зала она увидела его черный силуэт,
который вырисовывался на фоне ослепительного солнеч¬
ного света, — это воспоминание будет преследовать ее,
как кошмар, в ужасные часы, которые ей предстоит
пережить.
— Что вы хотите, мадемуазель? Я только избавил себя
и вас от боли отказа.
Он ушел, оставив ее, подавленную и негодующую.
Алина опустилась в огромное малиновое кресло и уткну¬
лась лицом в ладони. Она упала духом, лицо горело от
стыда и волнения. С ней случилось невероятное. Ей
казалось, что эта унизительная сцена никогда не изгла¬
дится из памяти.
Глава XI
ВЕРНУВШИЙСЯ ЭКИПАЖ
Господин де Керкадью написал письмо.
«Крестник! — начал он без всяких эпитетов. — Я с
болью и негодованием узнал, что ты вновь опозорил себя,
нарушив данное мне обещание воздерживаться от политики.
Еще больше я возмутился, узнав, что всего за несколько
дней твое имя стало притчей во языцех, что ты сменил
оружие ложных, коварных доводов, направленных против
моего класса, которому ты всем обязан, на шпагу убийцы.
Мне стало известно, что на завтра у тебя назначено
453

назначено свидание с моим добрым другом господином де
Латур д’Азиром. Происхождение налагает на дворянина
определенные обязательства, которые не позволяют ему
уклоняться от дуэли. Что касается тебя, то человек твоего
класса может отказаться от поединка чести, не принося
при этом никаких жертв чести. Твои товарищи, очевидно,
сочтут, что ты проявил похвальное благоразумие. Поэтому
я прошу тебя — а если бы считал, что все еще имею над
тобой власть, на что был бы вправе рассчитывать после
своих благодеяний, то приказал бы — не дай зайти этому
делу слишком далеко и откажись от завтрашней встречи.
Поскольку твое поведение показало, что мне нечего
надеяться на твое чувство благодарности и ты можешь не
выполнить мою настоятельную просьбу, я вынужден доба¬
вить, что, если ты завтра останешься в живых, я навсегда
забуду о твоем существовании. Если в тебе осталась хоть
искра привязанности ко мне, о которой ты заявлял, и если
ты хоть немного ценишь чувства, которые продиктовали
мне это письмо (несмотря на все, что ты сделал, чтобы
их растоптать), ты не откажешься выполнить мою просьбу».
Это было бестактное письмо, да господин де Керкадью
и не отличался тактом. В этом письме, доставленном в
воскресенье утром, Андре-Луи прочел лишь беспокойство
за господина де Латур д’Азира, которого крестный назвал
своим добрым другом, а также за будущее племянницы.
Андре-Луи задержал грума на целый час, сочиняя
ответ, который был краток, но тем не менее стоил ему
больших трудов и был написан после нескольких неудач¬
ных попыток. В конце концов он написал следующее:
«Господин крестный!
Обратившись к моему чувству привязанности, Вы
сделали отказ крайне затруднительным для меня. Всю
жизнь я буду искать возможности доказать Вам ее, и
поэтому я просто в отчаянии, что не могу дать то
доказательство, о котором Вы меня сегодня просите.
Между господином де Латур д’Азиром и мной стоит
слишком многое. Кроме того, Вы не отдаете должного
мне и моему классу, говоря, что для нас необязательно
соблюдение правил чести. Я считаю их столь обязатель¬
ными, что при всем желании не смог бы отступить.
Если в дальнейшем Вы будете настаивать на своем
суровом решении в отношении меня, мне придется
смиренно перенести его — несомненно, что при этом я
буду глубоко страдать.
Ваш любящий и благодарный крестник Андре-Луи».
454

Отправив письмо с грумом господина де Керкадью, он
счел, что на этом дело закончилось. Это причинило ему
сильную боль, но он переносил это с притворным
стоицизмом, внешне спокойный.
На следующее утро к Андре-Луи заехал Ле Шапелье,
чтобы вместе позавтракать. В четверть девятого, коща
они уже вставали из-за стола, чтобы ехать в Булонский
лес, экономка удивила Андре-Луи, доложив о мадемуазель
де Керкадью.
Он взглянул на часы. Хотя кабриолет уже ждал у
дверей, у него еще было несколько минут. Извинившись
перед Ле Шапелье, Андре-Луи быстро прошел в приемную.
Алина подошла к нему, очень взволнованная, в
лихорадочном возбуждении.
— Не буду делать вид, что не знаю, зачем вы
приехали, — быстро сказал оц, — учтите, что у нас очень
мало времени, так что имеет смысл приводить только
самые веские доводы.
Алина была удивлена: она еще не успела произнести
ни слова, а то, что сказал Андре-Луи, равносильно
категорическому отказу. К тому же он держался отчуж¬
денно, и тон его был холоден и официален. Никогда еще
он не говорил с ней так.
Алина была задета, так как, конечно, не догадывалась
о причинах его поведения. Дело в том, что Андре-Луи
так же ошибся о мотивах ее поведения, как накануне —
относительно крестного. Он решил, что обоими движет
страх за господина де Латур д’Азира, и ему даже в
голову не приходило, что они могут бояться за него
самого — настолько уверен он был в исходе дуэли.
Если тревога господина де Керкадью за «доброго друга»
раздосадовала Андре-Луи, то приезд Алины вызвал у него
холодную ярость. Он решил, что она была с ним
неискренней и что тщеславие заставило ее благосклонно
отнестись к ухаживаниям господина де Латур д’Азира.
Если что и могло утвердить Андре-Луи в намерении
драться с маркизом, так это именно страх Алины за
своего поклонника, ибо он считал, что спасти Алину не
менее важно, чем отомстить за прошлое.
Она испытующе взглянула на него, и его невозмутимое
спокойствие в такой момент изумило ее.
— Как вы спокойны, Андре!
— Меня нелегко вывести из равновесия, и я этим
горжусь.
455

— Но... Андре, этого поединка не должно быть! — Она
подошла к нему вплотную и положила руки на его плечи.
— Разумеется, у вас есть убедительный довод, почему
он не должен состояться?
— Вас могут убить, — ответила " Алина, и глаза ее
расширились.
Андре-Луи ожидал чего угодно, только не этого, так
что с минуту он только пристально смотрел на нее. Итак,
все ясно.
Он рассмеялся, отстраняя ее руки, отступил назад.
Это детская хитрость, недостойная ее.
— Вы в самом деле рассчитываете добиться своего,
пытаясь запугать меня? — спросил он довольно насмеш¬
ливо.
— О, да вы просто с ума сошли! Господин де Латур
д’Азир имеет репутацию самой опасной шпаги во Фран¬
ции.
— А вы никогда не замечали, что большинство репу¬
таций незаслуженные? Шабрийан был опасным фехто¬
вальщиком, и он в земле. Ламотт-Руайо был еще более
искусным фехтовальщиком, и он на попечении хирурга.
То же самое случилось и с другими дуэлянтами-убийцами,
мечтавшими насадить на шпагу бедную овечку — провин¬
циального адвоката. А сегодня мне предстоит встреча с
предводителем этих задир. Ему придется расплатиться по
давно просроченным счетам — можете в этом не сомне¬
ваться. Итак, если у вас нет других доводов...
Его сарказм был для нее загадкой: неужели он
действительно полагает, что сможет победить господина
де Латур д’Азира? Поскольку на Алину повлияла твердая
убежденность ее дяди в противоположном, ей казалось,
что Андре-Луи просто играет роль, которую хочет довести
до самого конца.
Будь что будет, но надо ответить ему.
— Вы получили письмо дяди?
— Да, получил и ответил на него.
— Я знаю. И он выполнит свое обещание, если только
вы не откажетесь от своих ужасных планов.
— Ну что же, этот довод уже лучше. Если что-нибудь
в мире способно поколебать меня, так именно этот довод.
Однако у нас с Латур д’Азиром старые счеты. Над телом
Филиппа де Вильморена я дал клятву и даже не надеялся,
что Бог предоставит мне такую великолепную возможность
выполнить ее.
— Но вы еще не сдержали ее, — предостерегла она.
456

Он улыбнулся ей:
— Верно! Но скоро будет девять часов. Скажите мне, —
внезапно спросил он, — почему вы не обратились с
подобной просьбой к господину де Латур д’Азиру?
— Обращалась, — ответила она и покраснела, вспомнив
вчерашний эпизод. Андре-Луи совершенно превратно ис¬
толковал ее смущение.
— А он?
— Обязательства господина де Латур д’Азира... — на¬
чала она, потом остановилась и коротко ответила: — О,
он отказал.
— Так-так. Конечно, он должен был поступить именно
так, чего бы это ему ни стбило. Однако на его месте я
бы счел цену ничтожной. Правда, люди разные. — Он
вздохнул. — Думаю, что и на вашем месте оставил бы
все как есть.
— Я вас не понимаю, Андре.
— Я не так уж непонятно выражаюсь, как мог бы.
Обдумайте мои слова, и, возможно, они помогут вам
быстро утешиться. — Он снова взглянул на часы. — Очень
прошу вас, располагайтесь в этом доме, как у себя, а
мне пора.
Ле Шапелье заглянул в дверь.
— Простите меня, что помешал, но мы опоздаем,
Андре, если вы не...
— Иду, — ответил Андре-Луи. — Вы весьма обяжете
меня, Алиса, если дождетесь моего возвращения. Особенно
принимая во внимание обещание вашего дяди.
Алина не успела ответить ему, так как от изумления
просто не могла произнести ни слова. Он принял ее
молчание за знак согласия и, поклонившись, вышел. Она
слышала, как они спускались с Ле Шапелье по лестнице,
о чем-то беседуя. Голос Андре-Луи был спокойным.
Он просто сошел с ума! Его ослепляли самоуверенность
и тщеславие.
Послышался стук колес отъезжающего экипажа, и она
села, ощутив дурноту и головокружение. Ужас охватил
ее, она была уверена, что Андре-Луи отправился на
верную смерть. Так она сидела некоторое время, потом
вскочила, ломая руки. Надо что-то сделать, чтобы не
допустить этого убийства. Но что она может сделать?
Если она последует за ними в Булонский лес и вмешается,
это вызовет скандал и к тому же не поможет. Условности
были непреодолимым барьером. Неужели никто не помо¬
жет ей?
457

Алина стояла в полном отчаянии от собственной
беспомощности. Вдруг вновь послышались стук колес и
цоканье копыт по булыжной мостовой. Подъехавший
экипаж с грохотом остановился перед Академией фехто¬
вания.
Неужели вернулся Андре-Луи? Она неистово ухвати¬
лась за соломинку надежды. В дверь громко и нетерпеливо
постучали. Алина услышала шаги экономки Андре-Луи,
спешившей открыть дверь. Алина бросилась к двери
приемной и, широко распахнув ее, прислушалась затаив
дыхание. Но это был не тот голос, который она так
надеялась услышать. Какая-то женщина настойчиво спра¬
шивала господина Андре-Луи, и голос показался ей
знакомым. Это была госпожа де Плугастель.
Обрадованная, она кинулась на площадку лестницы
как раз вовремя, чтобы услышать, как госпожа де
Плугастель воскликнула в волнении:
— Он уже уехал? Как давно? И по какой дороге?
Алина услышала достаточно, чтобы понять, что гра¬
финя приехала по тому же делу, что и она сама. Это
показалось ей вполне естественным, так как все ее
помыслы были сосредоточены на дуэли. Мысли путались,
и ее ничуть не удивило исключительное внимание госпожи
де Плугастель к Андре-Луи.
Не раздумывая, он сбежала по крутой лестнице с
криком:
— Сударыня! Сударыня!
Дородная миловидная экономка посторонилась, и две
дамы столкнулись на пороге лицом к лицу. У госпожи
де Плугастель был измученный вид, в глазах — отчаяние.
— Алина! Вы здесь! — воскликнула она. Затем, отбро¬
сив в спешке все условности, спросила: — Вы тоже
опоздали?
— Нет, сударыня, я его видела. Я умоляла его, но он
не пожелал ничего слушать.
— Какой ужас! — содрогнулась госпожа де Плуга¬
стель. — Я услышала об этом всего полчаса назад и сразу
же бросилась сюда, чтобы помешать им встретиться.
Женщины смотрели друг на друга в немом отчаянии.
На залитой солнечным светом улице пара зевак остано¬
вилась поглазеть на красивый экипаж, в который были
запряжены великолепные гнедые лошади, и на двух
нарядных дам, стоявших на пороге Академии фехтования.
Госпожа де Плугастель повернулась к экономке:
— Как давно уехал ваш господин?
458

— Минут десять, не более. — Считая этих знатных дам
друзьями последней жертвы своего непобедимого господи¬
на, добрая женщина старалась сохранить внешне бесстра¬
стный вид.
Госпожа де Плугастель ломала руки.
— Десять минут! О! — простонала она. — Куда он
уехал?
— Встреча назначена на девять часов в Булонском
лесу, — сообщила Алина. — А не поехать ли нам вслед?
Может быть, нам бы удалось добиться своего?
— Ах, Боже мой! Вопрос в том, успеем ли мы? В
девять часов! А на подобные дела нужно всего около
четверти часа. Боже мой! А знаете ли вы, ще именно в
Булонском лесу они должны встретиться?
— Нет, знаю лишь, что в Булонском лесу.
— В Булонском лесу! — в полном отчаянии восклик¬
нула госпожа де Плугастель. — Но ведь Булонский лес —
с пол-Парижа! — Задыхаясь, она устремилась вперед. —
Алина, скорее! Садитесь! Поехали!
Затем она приказала кучеру:
— В Булонский лес через Кур-ла-Рен100. Езжайте как
можно скорее. Если успеем, получите десять пистолей.
Погоняйте!
Она втянула Алину в карету и вскочила сама с
легкостью молодой девушки. Не успела она усесться, как
карета, слишком тяжелая для таких гонок, покатилась,
раскачиваясь и кренясь, а вслед ей неслись проклятия
прохожих, которых едва не сбили о стену или не задавили
колесами.
Госпожа де Плугастель прикрыла глаза,. губы ее
дрожали. Она побелела как мел, лицо исказилось. Алина
молча наблюдала за ней. Ей казалось, что графиня
страдает так же сильно, как она, и так же терзается
дурными предчувствиями.
Позднее это удивит Алину, но сейчас она была в
смятении, и все мысли ее сосредоточились на их безна¬
дежной миссии.
Карета покатила по площади Людовика XV и наконец
выехала на Кур-ла-Рен — красивую улицу, обсаженную
деревьями, которая проходила между Елисейскими полями
и Сеной. По этой широкой улице, которая в то время
дня была пустынной, они поехали быстрее, и за каретой
поднималось облако пыли.
Но хотя скорость была опасной, она не устраивала
женщин, сидевших в карете. Когда они доехали до заставы
459

в конце Кур-ла-Рен, то услышали, как в городе бьет
девять часов, и каждый удар звучал как приговор.
У заставы их ненадолго задержали формальности.
Алина спросила у дежурного сержанта, давно ли проехал
кабриолет, и описала его. Ей ответили, что минут двадцать
назад тут проехал экипаж, в котором сидели депутат
господин Ле Шапелье и паладин третьего сословия
господин Моро. Сержант был прекрасно обо всем осве¬
домлен. Усмехаясь, он сказал, что даже мог бы угадать,
по какому делу господин Моро так рано отправился в ту
сторону.
Они доспешили дальше. Теперь они ехали по открытой
местности. Дорога по-прежнему шла вдоль реки. Обе
женщины ехали молча, с полной безнадежностью глядя
вперед, и рука госпожи де . Плугастель сжимала руку
Алины. Справа за лугами уже можно было различить
высокую стену, в которую слились деревья Булонского
леса. Карета свернула в сторону и покатила по той дороге,
которая, удаляясь от реки, вела направо, прямо к лесу.
Наконец мадемуазель де Керкадью нарушила мрачное
молчание:
— О, нам не успеть! Это невозможно!
— Не говорите так! Пожалуйста! — воскликнула гос¬
пожа де Плугастель.
— Но ведь давно пробило девять, сударыня! Андре
всевда пунктуален, а такие... дела занимают немного
времени. Сейчас все... все уже кончено.
Графиня закрыла глаза. Однако скоро она выглянула
в окно.
— Едет какой-то экипаж, — сообщила она, и дрогнув¬
ший голос выдал ее.
— О нет! Не надо! — Алина выразила словами то, о
чем обе думали. Она задыхалась, перед глазами стоял
туман.
В облаке пыли со стороны Булонского леса к ним
мчалась открытая коляска. Они следили за ней, не
решаясь заговорить, — впрочем, Алина так волновалась,
что она бы не смогла выговорить ни слова.
Поравнявшись, оба экипажа замедлили скорость, чтобы
разминуться на узкой дороге. Алина была у окна вместе
с госпожой де Плугастель, и обе испуганными глазами
смотрели на открытую коляску.
— Который из них, сударыня? О, который? — спросила
Алина, не осмеливаясь взглянуть сама.
С ближней стороны сидел смуглый молодой человек,
460

которого не знала ни одна из них. Улыбаясь, он беседовал
со своим спутником. Через мгновение стал виден и второй.
Он не улыбался, и лицо у него было бледное и застывшее.
Это был маркиз де Латур д’Азир.
Обе женщины пристально смотрели на него в немом
ужасе, пока он не заметил их. Неописуемое изумление
выразилось на его угрюмом лице.
В этот момент Алина с протяжным вздохом упала в
обморок и опустилась на пол кареты.
Глава XII
УМОЗАКЛЮЧЕНИЯ
Поскольку Андре-Луи доехал быстро, он очутился в
условленном месте на несколько минут раньше
назначенного времени, хотя и выехал с небольшой задер¬
жкой. Там его уже ждали господа де Латур д’Азир и
д’Ормессон — смуглый молодой человек в синей форме
капитана королевской охраны.
Всю дорогу до Булонского леса Андре-Луи, погружен¬
ный в свои мысли, был молчалив. Его взволновала беседа
с мадемуазель де Керкадью.
— Несомненно, этого человека надо убить, — сказал
он.
Ле Шапелье не ответил ему. Бретонца поражало
хладнокровие земляка. В последнее время ему часто
приходило в голову, что этот Моро лишен всех челове¬
ческих слабостей. Ле Шапелье также считал его поведение
непоследовательным. Когда ему предложили участвовать
в борьбе с дуэлянтами-убийцами, он был надменно
презрителен, а взявшись за дело, щеголял легкомыслием
и бесстрастностью.
Приготовления к дуэли были проделаны быстро и в
молчании, однако без неподобающей спешки. Оба сняли
камзолы, жилеты и туфли и, закатав рукава рубашки,
встали друг напротив друга. Они были исполнены мрачной
решимости расплатиться до длинному счету. Противник
должен быть убит. Сомневаюсь, что кто-нибудь из них
питал опасения относительно исхода боя.
Возле них стояли Ле Шапелье и молодой капитан,
внимательные и сосредоточенные.
— Вперед, господа!
Тонкие, опасно хрупкие клинки со звоном скрестились
461

и, скользнув друг по другу, замелькали, быстрые и
сверкающие, как молнии, и столь же неуловимые для
глаза.
Маркиз атаковал стремительно и энергично, и Андре-
Луи сразу понял, что ему предстоит иметь дело с врагом
более опытным, нежели те, с кем приходилось драться
за последнюю неделю.
Сейчас перед ним был фехтовальщик, который благо¬
даря постоянной практике приобрел удивительную скоро¬
сть и совершенную технику. Кроме того, он превосходил
Андре-Луи физической силой и длиной выпада, что делало
его весьма опасным противником. К тому же он был
хладнокровен и сдержан, бесстрашен и решителен. «Смо¬
жет ли что-нибудь нарушить его спокойствие?» — мельк¬
нуло в голове Андре-Луи.
Он желал, чтобы маркиз уплатил долг сполна, а для
этого мало было просто убить его, как тот убил Филиппа.
Нет, сначала он должен осознать, как Филипп, что не
в его силах предотвратить собственную гибель, — на
меньшее Андре-Луи был не согласен. Господин маркиз
должен испить до дна чащу отчаяния.
Коща Андре-Луи широким взмахом парировал длинный
выпад, завершивший первую комбинацию, он даже рас¬
смеялся — радостно, как мальчик, играющий в любимую
игру.
Этот странный, неуместный смех явился причиной
того, что уход маркиза с выпада был более поспешным
и менее горделивым, чем обычно.
Это сильно встревожило его, уже расстроенного тем,
что удар, безукоризненно рассчитанный и правильно
нанесенный, не достиг цели.
Маркиз тоже с самого начала понял, что его противник
блестяще владеет шпагой, даже для учителя фехтования,
и приложил все силы, чтобы сразу же положить конец
поединку.
Однако смех, сопровождавший отражение удара, пока¬
зал, что поединок только начинается и до конца еще
далеко. И тем не менее это был конец — конец абсолют¬
ной уверенности господина де Латур д’Азира в себе. Он
понял, что, если хочет победить, должен действовать
осмотрительно и фехтовать так, как никогда в жизни.
Они начали снова, и опять атаковал маркиз, на этот
раз руководствуясь принципом, что лучшая защита —
нападение. Андре-Луи был рад этому, так как хотел,
чтобы противник растратил силы. Его великолепной
462

скорости он противопоставил еще большую, которую дали
учителю фехтования ежедневные занятия в течение почти
двух лет. Красивым, легким движением прижав сильной
частью клинка слабую часть клинка противника, Андре-
Луи полностью прикрывал себя в этом втором бою,
который завершился длинным выпадом.
Уже ожидая его, Андре-Луи парировал легким каса¬
нием и неожиданно шагнул вперед как раз в пределах
стойки противника, так что тот оказался в его власти и,
как завороженный, даже не пытался уйти с выпада.
На этот раз Андре-Луи не рассмеялся — он лишь
улыбнулся в лицо господину де Латур д’Азиру и не
воспользовался своим преимуществом.
— Ну же, закройтесь, сударь, — резко приказал он. —
Не могу же я заколоть открытого противника! — Он
нарочно отступил назад, и его потрясенный противник
наконец ушел с выпада.
Господин д’Ормессон, от ужаса затаивший дыхание,
наконец облегченно вздохнул. Ле Шапелье тихо выругался
и пробормотал:
— Тысяча чертей! Он искушал судьбу, валяя дурака!
Андре-Луи заметил, что лицо противника стало мер¬
твенно-бледным.
— Мне кажется, вы начинаете понимать, 'сударь, что
должен был чувствовать в тот день в Гаврийяке Филипп
де Вильморен. Мне хотелось, чтобы вы это поняли, а
теперь можно завершить нашу встречу.
Он атаковал, быстрый, как молния, и какое-то мгно¬
вение Латур д’Азиру казалось, что острие шпаги против¬
ника находится сразу повсюду. Затем с низкого соединения
в шестой позиции Андре-Луи быстро и легко устремился
вперед, чтобы сделать выпад в терции. Он направил
острие шпаги, чтобы пронзить противника, которого серия
рассчитанных переводов в темп заставила раскрыться на
этой линии. Но, к его досаде и удивлению, маркиз
парировал удар и, что еще хуже, сделал это слишком
поздно. Если бы он парировал удар полностью, все бы
обошлось. Но маркиз ударил по клинку в последнюю
секунду, и острие, отклонившись от линии его тела,
вонзилось в правую руку.
Секундантам не были видны подробности боя. Они
увидели только, как замелькали сверкающие клинки, а
затем Андре-Луи растянулся, почти касаясь земли, в
выпаде, направленном вверх, и пронзил правую руку
маркиза чуть пониже плеча.
463

Шпага выпала из ослабевших пальцев Латур д’Азира,
и он стоял, обескураженный, перед противником, который
сразу же ушел с выпада. Маркиз закусил губу, в лице
не было ни кровинки, грудь тяжело вздымалась. Касаясь
окровавленным острием шпаги земли, Андре-Луи мрачно
смотрел на него, как смотрят на добычу, которую упустил
в последний момент из-за собственной неловкости.
В Собрании и в газетах такой исход боя могли бы
провозгласить еще одной победой паладина третьего
сословия, и только он сам сознавал всю горечь своей
неудачи.
Господин д’Ормессон подскочил к своему дуэлянту.
— Вы ранены?! — глупо воскликнул он.
— Пустяки, — ответил Латур д’Азир. — Царапина. —
Но губы его скривились от боли, и правый рукав тонкой
батистовой рубашки был весь в крови.
Д’Ормессон, человек опытный в подобных делах, вынул
льняной платок, быстро разорвал его и перебинтовал рану.
Андре-Луи продолжал стоять как одурманенный, пока
Ле Шапелье не тронул его за плечо. Он очнулся от
задумчивости, вздохнул и, отвернувшись, принялся оде¬
ваться. Больше он ни разу не взглянул в сторону
противника и сразу же ушел.
Когда в сопровождении Ле Шапелье он молча, в
подавленном настроении шел к въезду в Булонский лес,
где они оставили свой экипаж, их обогнала коляска с де
Латур д’Азиром и его секундантом. Коляска маркиза
подъехала к самому месту поединка. Раненая рука де
Латур д’Азира была на импровизированной перевязи,
сделанной из портупеи его спутника. Если бы не пустой
правый рукав небесно-голубого камзола и не застывшее
побледневшее лицо, маркиз выглядел бы как обычно.
Теперь вы понимаете, как случилось, что он проехал
первым, и, увидев его целым и невредимым, обе дамы
решили, что оправдались их худшие опасения.
Госпожа де Плугастель попыталась закричать, но голос
не слушался ее. Она попыталась открыть дверцу кареты,
но пальцы не могли справиться с ручкой. А между тем
коляска медленно удалялась, и мрачный и пристальный
взгляд маркиза встретился с ее взглядом, полным муки.
Господин д’Ормессон, так же, как маркиз, поклонившийся
графине, выпрямился и показал на пустой рукав спутника.
Камзол, застегнутый на одну пуговицу у горла, приотк¬
рылся справа, и стали видны рука на перевязи и
окровавленный батистовый рукав.
464

Даже теперь госпожа де Плугастель не решалась
сделать очевидный вывод — что маркиз, раненный сам,
не мог нанести противнику смертельную рану.
Наконец она вновь обрела голос и тотчас же приказала
остановить коляску.
Господин д’Ормессон вышел из коляски и встретился
с госпожой де Плугастель в узком пространстве между
двумя экипажами.
— Где господин Моро? — этим вопросом она удивила
его.
— Несомненно, сударыня, он не спеша едет следом за
нами.
— Он не ранен?
— К сожалению, это он... — начал господин д’Ормес¬
сон, но его решительно перебил господин де Латур д’Азир:
— Графиня, интерес, проявленный вами к господину.
Моро...
Маркиз остановился, заметив, что она смотрит на него
с едва уловимым вызовом. Однако его фраза и не
нуждалась в продолжении.
Возникла неловкая пауза. Затем графиня взглянула на
господина д’Ормессона, и ее поведение изменилось. Она
попыталась объяснить, почему ее интересует господин
Моро:
— Со мной мадемуазель де Керкадью. Бедное дитя в
обмороке.
Больше она ничего не сказала, так как ее сдерживало
присутствие господина д’Ормессона.
В тревоге за мадемуазель де Керкадью господин де
Латур д’Азир вскочил, несмотря на рану.
— Я не в состоянии оказать помощь, сударыня, —
сказал он с виноватой улыбкой, — но...
Невзирая на протесты д’Ормессона, маркиз с его
помощью вышел из коляски, затем она отъехала, чтобы
освободить дорогу для экипажа, приближавшегося со
стороны Булонского леса.
Таким образом, получилось так, что, когда кабриолет
через несколько минут поравнялся с двумя экипажами,
Андре-Луи увидел очень трогательную сцену. Привстав,
чтобы получше все рассмотреть, он увидел Алину, в
полуобморочном состоянии сидевшую на подножке эки¬
пажа. Госпожа де Плугастель поддерживала ее, маркиз
де Латур д’Азир в тревоге склонился над девушкой, а за
ним стояли господин д’Ормессон и лакей графини.
Госпожа де Плугастель заметила Андре-Луи, когда он
16 Р. Сабатини, т. 7
465

проезжал мимо. Ее лицо просияло, и ему даже показалось,
что она собирается окликнуть его. Чтобы избежать
неловкости, которую вызвала бы встреча с бывшим
противником, он предупредил ее, холодно поклонив¬
шись, — сцена, которую он наблюдал, еще усилила его
надменность — и сел на место, упорно глядя вперед.
Могло ли что-нибудь сильнее утвердить его теперь в
убеждении, что Алина умоляла его отказаться от дуэли
из-за господина де Латур д’Азира? Он собственными
глазами увидел мадемуазель, охваченную волнением при
виде крови милого друга, и маркиза, воскрешающего ее
заверениями, что рана не опасна. Пожалуй, он слишком
суров к себе, ибо как еще можно было истолковать
подобную сцену?
Прежние подозрения превратились в твердую уверен¬
ность. Алина была с ним неискренней, отрицая свои
чувства к господину де Латур д’Азиру, но женщины
скрытны в такого рода делах. Не мог он винить ее за
то, что она не устояла перед редкими достоинствами
такого человека, как маркиз, — ибо при всей своей
враждебности он не мог отрицать, что этот человек
пользуется успехом у дам.
— Боже мой! — воскликнул он вслух. — Какие страда^
ния я бы ей принес, убив его!
Будь она с ним искренней, она бы добилась, чтобы
он исполнил ее просьбу. Если бы она сказала, что любит
маркиза, он бы сразу сдался.
Андре-Луи тяжело вздохнул и прошептал молитву,
прося прощения у тени Вильморена.
— Возможно, к лучшему, что мой удар не попал в
цель, — промолвил он.
— Что вы имеете в виду? — удивился Ле Шапелье.
— Что я должен оставить всякую надежду когда-либо
вернуться к этому делу.
Глава XIII
К РАЗВЯЗКЕ
Господин де Латур д’Азир больше не появлялся в
Манеже, и никто не видел его в Париже все месяцы,
пока в Национальном собрании заседали, чтобы закончить
работу над конституцией Франции. Хотя рана была
незначительна, его гордость была смертельно уязвлена.
466

Ходили слухи, что он эмигрировал, но это была часть
правды. Вся правда заключалась в том, что он присое¬
динился к группе знатных путешественников, сновавших
между Тюильри и штаб-квартирой эмигрантов в Кобленце.
Иными словами, он стал одним из тайных агентов
королевы, которые в конце концов должны были погубить
монархию.
Однако еще для этих событий время не пришло. Пока
что роялисты продолжали считать сторонников нововве¬
дения фиглярами и смеялись над ними. Смеясь, они
издавали свою веселую газету «Деяния апостолов» в
Пале-Рояле.
Господин де Латур д’Азир нанес один визит в Медон.
Его хорошо принял господин де Керкадью — ведь они не
были в ссоре. Однако Алина не вышла из комнаты,
непоколебимая в своем решении никогда не принимать
маркиза. На это решение никоим образом не повлияло
то, что Андре-Луи не пострадал в поединке. Она пред¬
ложила себя маркизу за определенную цену, на которую
намекнула, а тот отказался купить. Унижение, которое
Алина каждый раз испытывала, вспоминая об этом,
исключало всякую возможность новой встречи с де Латур
д’Азиром.
Это неизменное решение Алины передал ему господин
де Керкадью, и, понимая, как глубоко она оскорблена,
де Латур д’Азир удалился и никогда больше не возвра¬
щался в Медон.
Что касается Андре-Луи, то, не питая надежды, что
крестный отступится от слова, данного в письме, он
смирился и больше не появлялся в доме господина де
Керкадью. Правда, в ту зиму он дважды видел крестного
и Алину: первый раз — в Деревянной галерее в Пале-Ро-
яле, причем они издали обменялись поклонами, а второй
раз — в ложе Французского театра, ще они не увидели
его, Алину он увидел еще раз в начале весны — она была
в ложе театра вместе с госпожой де Плугастель и снова
не заметила его.
Между тем Андре-Луи продолжал выполнять свои
обязанности в Собрании и руководил Академией фехто¬
вания, которая продолжала преуспевать, чему немало
способствовали его прогулки в Булонский лес в ту
памятную неделю в сентябре. Поскольку он существовал
на восемнадцать франков в день — зарплата депутата, —
его значительные сбережения еще возросли, и он предус¬
мотрительно поместил их в Германии. Он продал акции
16*
467

французских компаний и перевел полученную сумму через
немецкого банкира с улицы Дофины. За эти два года он
приобрел значительный земельный участок недалеко от
Дрездена. Он бы предпочел родную страну, но землевла¬
дение во Франции не без оснований казалось ему
ненадежным. Сегодня одна часть французов лишила
другую собственности, а завтра могли пострадать те, кто
купил эту собственность.
А сейчас мы обратимся к той части «Исповеди»,
которая наиболее объемиста и интересна, поскольку
занимает свое место среди документов эпохи. Он описы¬
вает бурную жизнь Парижа и основные события в
Собрании. Он рассказывает, что мир и порядок полностью
восстановились, промышленность получила толчок, работы
хватало на всех. Для Франции настала пора экономиче¬
ского процветания. Революция завершилась, повторяет
Андре-Луи слова, сказанные в Собрании Дюпоном. Итак,
были созданы условия, чтобы монархия приняла проде¬
ланную работу и согласилась стать конституционной,
чистосердечно пойдя на то, что власть ее будет ограничена
и подчинена воле нации и общему благу.
Но пойдет ли на это корона? Этот вопрос волновал
все умы. Люди в тревоге оглядывались на все шаги,
предпринятые с момента первого заседания Генеральных
штатов в Версале в зале «малых забав» два года назад,
и, вспоминая, как часто нарушалось данное слово,
сомневались, что его сдержат на этот раз. Особые
подозрения вызывали королева и ее ближайшее окруже¬
ние. Было какое-то предчувствие, что нужно еще немало
сделать, прежде чем Франция сможет спокойно насла¬
диться законным равенством, которого она добилась для
своих детей. В ту весну 1791 года ни один человек — не
исключая экстремистов из Клуба кордельеров — не мог
даже отдаленно представить себе, какие препятствия
предстояло преодолеть и через какие круги ада пройти.
Эпоха процветания и ложного мира длилась до бегства
короля в Варенн в июне, которое явилось результатом
тайных поездок между Парижем и Кобленцем. Это
предательское бегство уничтожило последние иллюзии.
Кончилось мирное время, начались волнения. Позорное
возвращение под конвоем его величества, походившего на
сбежавшего школьника, которого ведут домой, чтобы
высечь розгами, и все последующие события того года,
вплоть до роспуска Учредительного собрания, уже описаны
другими авторами.
468

В сентябре было распущено Учредительное собрание,
поскольку его работа была завершена. Король явился в
Манеж, чтобы принять конституцию и подписать ее.
Революция действительно закончилась.
Последовали выборы в Законодательное собрание, в
котором Андре-Луи снова представлял Ансени. Поскольку
в Учредительном собрании он был всего лишь преемником
депутатов, на него не распространялось действие декрета,
принятого по предложению Робеспьера и заключавшегося
в том, что члены Учредительного собрания не могут быть
избраны в Законодательное собрание. Если бы Андре-Луи
соблюдал не только букву, но и дух закона, он бы
уклонился от переизбрания. Но его так горячо желал
Ансени и так уговаривал Ле Шапелье, вынужденный уйти
в отставку, что он сдался. Это никого не задело: подвиги
паладина третьего сословия сделали его популярным среди
всех партий, даже партии прежней правой. Якобинцы, в
клубе которых он дважды выступал, приняли его хорошо,
и он пользовался у них большим авторитетом. В те дни
он него ожидали великих деяний. Пожалуй, и он ожидал
от себя того же, ибо честно признается, что в те времена
разделял общее заблуждение, будто революция закончи¬
лась и Франции нужно лишь руководствоваться статьями
конституции, которая была ей дана.
Андре-Луи вместе с прочими упустил из виду два
момента: во-первых, двор не захочет принять нововведе¬
ния, а во-вторых у нового Собрания нет опыта, необхо¬
димого, чтобы справиться с интригами двора. Законода¬
тельное собрание состояло из молодых людей, лишь
немногие из них были старше двадцати пяти лет.
Преобладали адвокаты, и в их числе — группа адвокатов
из Жиронды101, вдохновленных возвышенными республи¬
канскими идеями. Но эти адвокаты были молоды, у них
не было опыта ведения дел, и теперь они поощряли
своими ошибками партию двора к возобновлению борьбы.
Сначала это была словесная, газетная битва, в которой
участвовали такие издания, как «Друг короля» и «Друг
народа». Последнюю газету недавно с неистовым пылом
начал выпускать филантроп Марат.
И вот в то самое время, когда двор занимался
интригами, когда якобинцы, возглавляемые Робеспьером,
вели войну с жирондистами, которые под предводитель¬
ством Верньо и Бриссо102, искали себя, коща фельяны103
воевали с теми и другими, когда на границе был зажжен
факел войны с другими странами, а дома тайно разжигался
469

факел гражданской войны, Андре-Луи пришлось уехать
из самого центра событий.
Духовенство раздувало повсюду контрреволюционные
беспорядки, и нигде они не были так остры, как в
Бретани. Считалось, что Андре-Луи пользуется в своей
родной провинции влиянием, и вполне естественно, что
комиссия двенадцати в ранние дни жирондистского ми¬
нистерства попросила его, по предложению Ролана104,
поехать в Бретань.
Желательно было, чтобы Андре-Луи действовал мир¬
ным способом, но он был вправе прибегать и к другим
мерам, что ясно из приказов, которые он при себе имел.
Эти приказы именем нации предписывали всем французам
оказывать ему всяческое содействие и предостерегали тех,
кто попытался чинить препятствия.
Итак, Андре-Луи стал одним из пяти полномочных
представителей, которые в ту весну 1792 года, когда на
площади Карусель было сооружено орудие безболезненной
смерти доктора Гйльотена, были направлены с одинаковым
заданием в провинциальные департаменты.
Он пробыл в Бретани месяца четыре и, задержавшись
там еще, быть может, добился бы больших результатов,
если бы в начале августа его не отозвали в Париж. Там
назревала беда, более грозная, чем беспорядки в Бретани,
и политическое небо над столицей покрыли тучи, более
черные, чем за все время с 1789 года.
Дорожный экипаж уносил Андре-Луи на восток, и он
видел повсюду признаки надвигавшихся бедствий и внимал
слухам о них. В Париж — эту пороховую бочку — был
опрометчиво брошен факел. Этим факелом явился мани¬
фест их величеств короля и австрийского императора, в
котором ответственными за случившееся объявлялись все
члены Национального собрания, департаментов, рафонов,
муниципалитетов, мировые судьи и солдаты Национальной
гвардии.
Это было беспрецедентное объявление войны — не всей
Франции, а ее части. Поразительно, что этот манифест,
опубликованный в Кобленце 26 мая, известен стал в
Париже уже 28 мая. Это наводит на мысль, что правы
те, кто считал его источником не Кобленц, а Тюильри.
«Мемуары» госпожи де Кампан106 с головой выдают
королеву, которая имела план военных действий, состав¬
ленный пруссаками, стоявшими на французской границе
в полной боевой готовности. Методичные пруссаки при
составлении плана указывали точные даты, и ее величе¬
470

ство была в курсе всех деталей. В такой-то день прусские
солдаты будут под Верденом, такого-то числа — под
Шалопом106, а тоща-то — под стенами Парижа. Буйе
поклялся, что от Парижа камня на камне не останется.
А Париж, получив манифест, понял, что это вызов
на бой, брошенный не Пруссией, а старым ненавистным
режимом, который, казалось, навсегда смела конституция.
Франция наконец-то поняла, что конституцию приняли
только для виду и единственный выход — восстание.
Нужно определить иностранные армии, посланные для
усмирения. В Париже еще оставались федераты, приехав¬
шие из провинции на национальный праздник 14 июля,
и в их числе — марсельцы, пришедшие с юга маршем
под свой новый гимн107, который вскоре отзовется таким
ужасным эхом. Их задержал в столице Дантон, предуп¬
режденный о том, что готовится.
И теперь, на виду друг у друга, обе стороны начали
открыто вооружаться. Наемники-швейцарцы были переве¬
дены из Курбевуа в Тюильри, а «рыцари кинжала» —
сотня аристократов — поклялись до конца защищать трон.
В их рядах был и господин де Латур д’Азир, недавно
вернувшийся из-за границы, ще пребывал в лагере
эмигрантов. Этот отряд собрался в королевском дворце,
хотя им, как французам, следовало бы находиться вместе
с армией на севере. В секциях опять ковали пики, из
земли откапывали мушкеты, раздавали патроны. В Зако¬
нодательное собрание приходили петиции с требованием
начать военные действия. Париж понял, что приближается
развязка долгой борьбы Равенства с Привилегией. Такова
была обстановка в городе, куда спешил сейчас Андре-Луи
с запада к развязке собственной карьеры.
Глава XIV
ВЕСКИЙ ДОВОД
В эти первые августовские дни мадемуазель де Кер¬
кадью гостила в Париже у кузины и дражайшего
друга дяди — госпожи де Плугастель. И хотя бурлившие
волнения предвещали взрыв, игривая атмосфера веселости
при дворе, ще они бывали почти ежедневно, успокаивала
обеих. Господин де Плугастель приезжал из Кобленца и
снова отправлялся туда по тому тайному делу, которое
теперь постоянно принуждало его находиться в разлуке с
471

женой. Но коща он бывал вместе с ней, то заверял, что
принимаются все меры и восстание следует приветствовать,
так как оно окончится полным разгромом революции во
внутреннем дворе Тюильрийского дворца. Вот почему,
добавлял он, король находится в Тюильри — иначе он бы
покинул столицу под охраной своих швейцарцев и «рыцарей
кинжала», которые проложили бы для него дорогу, если
бы это понадобилось.
Однако в начале августа воздействие ободряющих речей
вновь уехавшего господина де Плугастеля все слабело,
чему способствовали последние события. Наконец 9 августа
в особняк Плугастель прибыл гонец из Медона с запиской
от господина де Керкадью, в которой он настоятельно
просил племянницу немедленно выехать к нему и сове¬
товал госпоже де Плугастель составить ей компанию.
Наверно, вы уже поняли, что господин де Керкадью был
из числа тех, у кого есть друзья среди людей разных
классов. Благодаря своей родословной он был на равной
ноге с аристократами, а благодаря простому обхождению,
грубоватым манерам и добродушию прекрасно ладил с
людьми, которые были ниже его по происхождению.
Поэтому Руган — мэр, с которым он был в дружеских
отношениях, 9 августа предупредил его о рубке, которая
разразится завтра. Зная, что племянница господина де
Керкадью в Париже, он посоветовал забрать ее оттуда,
так как в следующие сутки там будет небезопасно
находиться знатным особам, особенно тем, которые подо¬
зреваются в связях с партией двора.
Относительно же связи господина де Плугастеля с
двором не возникало никаких сомнении. Ясно было и то —
скоро это подтвердилось, — что бдительные и вездесущие
тайные общества, бодрствовавшие у колыбели молодой
революции, были прекрасно осведомлены о частых поездках
господина де Плугастеля в Кобленц и не питали никаких
иллюзий насчет их цели. Поэтому в случае поражения
партии двора в готовящейся схватке госпоже де Плугастель
угрожала бы в Париже опасность. Небезопасно было
находиться в особняке и любому гостю знатного происхож¬
дения.
Любовь господина де Керкадью к обоим женщинам
еще усилила его страх, вызванный предостережением
Ругана, поэтому он поспешил отправить им записку с
просьбой немедленно выехать в Медон.
Мэр, дружески расположенный к господину де Кер¬
кадью, любезно отправил его послание в Париж с
472

собственным сыном, сообразительным юношей девятнад¬
цати лет. Прекрасный августовский день клонился к
закату, коща Руган появился в особняке Плугастель.
Госпожа де Плугастель приветливо приняла его в
гостиной, роскошь которой в сочетании с величественным
видом прекрасно одетой самой хозяйки произвела оше¬
ломляющее впечатление на простодушного парня. Госпожа
де Плугастель решила немедленно отправиться в путь,
поскольку срочная депеша друга подтвердила ее собствен¬
ные опасения.
— Вот и хорошо, сударыня, — сказал: молодой Руган, —
в таком случае честь имею откланяться.
Но она не отпустила его. Она приказала слугам
накормить его на кухне, пока они с мадемуазель де
Керкадью соберутся, а потом он поедет в Медон в ее
карете вместе с ними. Она не могла допустить, чтобы
юноша, пришедший сюда пешком, таким же образом
вернулся домой.
Хотя молодой человек заслужил такую любезность,
доброта, проявившаяся в заботе о другом в такой момент,
вскоре была вознаграждена. Если бы госпожа де Плуга¬
стель поступила иначе, ей бы пришлось изведать еще
большие муки, нем пришлось испытать в дороге.
До заката оставалось каких-нибудь полчаса, когда они
сели в экипаж и направились в сторону Сен-Мартенских
ворот, через которые собирались выехать из Парижа. На
запятках стоял всего один лакей. Руган, сидевший в
карете вместе с дамами — редкая милость, — начинал
влюбляться в мадемуазель де Керкадью, которую считал
красивее всех на свете и которая беседовала с ним просто
и непринужденно, как с равным. Все это вскружило
голову и несколько поколебало республиканские идеи,
которые, как ему казалось, он вполне усвоил.
Карета подъехала к заставе, где ее остановил пикет
Национальной гвардии, пост которого находился у самых
железных ворот. Начальник караула шагнул к двери
экипажа, и графиня выглянула в окно кареты.
— Застава закрыта, сударыня, — отрывисто сказал он.
— Закрыта? — переспросила она. — Это просто неверо¬
ятно. Но... вы хотите сказать, что мы не можем проехать?
— Да, если у вас нет пропуска, сударыня. — Сержант
небрежно оперся о пику. — Есть приказ никого не впу¬
скать и не выпускать, без соответствующих документов.
— Чей приказ?
— Приказ Коммуны Парижа.
473

— Но мне необходимо сегодня вечером уехать из
города. — В голосе госпожи де Плугастель звучало не¬
терпение. — Меня ждут.
— В таком случае, сударыня, нужно получить пропуск.
— А где его можно получить?
— В ратуше или в комитете вашей секции.
С минуту она размышляла.
— Тогда в секцию. Не откажите в любезности сказать
моему кучеру, чтобы он ехал в секцию Бонди.
Он отдал ей честь и отступил назад.
— Секция Бонди, улица Мертвых.
Госпожа де Плугастель в изнеможении откинулась
назад. Они с Алиной были взволнованы, и Руган принялся
их успокаивать. В секции уладят этот вопрос и непременно
выдадут пропуск. С какой стати им могут отказать? Это
простая формальность, не более!
Он так убежденно говорил, что дамы приободрились.
Однако вскоре они впали в еще более глубокое уныние,
получив категорический отказ от комиссара секции,
который принял графиню.
— Ваша фамилия, сударыня? — резко спросил он. Этот
грубиян самого последнего республиканского образца даже
не встал, когда вошли дамы. Он заявил им, что находится
здесь не для того, чтобы давать уроки танцев, а чтобы
выполнять свои обязанности. — Плугастель, — повторял
он, отбросив титул, как будто это была фамилия какого-то
мясника или булочника. Сняв с полки тяжелый том, он
раскрыл его и принялся перелистывать. Это был справоч¬
ник секции. Наконец комиссар нашел то, что искал. —
Граф де Плугастель, особняк Плугастель, улица Рая. Так?
— Верно, сударь, — ответила графиня со всей вежли¬
востью, на какую была способна после оскорбительного
поведения этого невежи.
Наступило долгое молчание, пока он изучал каран¬
дашные пометки против этой фамилии. В последнее время
секции работали гораздо более четко, чем от них можно
было ожидать.
— Ваш муж с вами, сударыня? — резко спросил он,
все еще не отрывая взгляда от страницы.
— Господина графа нет со мной, — ответила госпожа
де Плугастель, делая ударение на титуле.
— Нет с вами? — Он вдруг оторвался от чтения и
взглянул на нее насмешливо и подозрительно. — А где
же он?
— Его нет сейчас в Париже, сударь.
474

— Ах, вот как! Вы думаете, он Кобленце?
Графиня похолодела. Ей показалось, что в словах
комиссара какой-то подвох. Почему секции так подробно
осведомлены об отъездах и приездах своих обитателей?
Что готовится? У нее было такое чувство, будто она
попала в ловушку или на нее незаметно накинули сеть.
— Не знаю, сударь, — ответила она нетвердым голосом.
— Конечно, не знаете. — Кажется, он издевается. —
Ладно, оставим это. Вы тоже хотите уехать из Парижа?
Куда вы собрались?
— В Медон.
— По какому делу?
Кровь бросилась ей в лицо. Его наглость была
невыносима для женщины, к которой относились с
величайшим почтением и те, кто был ниже ее по
положению, и те, кто был равен. Однако она понимала,
что сейчас столкнулась с совершенно новыми представи¬
телями власти, и поэтому, овладев собой и справившись
с раздражением, твердо ответила:
— Я хочу доставить эту даму, мадемуазель де Кер¬
кадью, к ее дяде, который там проживает.
— И это все? Вы можете поехать туда в другой день,
дело не такое уж срочное.
— Простите, сударь, но для нас это дело весьма
срочное.
— Вы не убедите меня в этом, а заставы закрыты для
всех, кто не может убедительно доказать, что им
необходимо срочно уехать. Вам придется подождать,
сударыня, пока не снимут запрет. Прощайте.
— Но, сударь...
— Прощайте, сударыня, — повторил он многозначи¬
тельно, и сам король не смог бы закончить аудиенцию
более высокомерно. — Можете идти.
Графиня вышла вместе с Алиной, и обе они дрожали
от негодования, сдерживать которое заставило их благо¬
разумие. Они снова сели в карету, желая поскорее
оказаться дома.
Изумление Ругана превратилось в тревогу, коща они
рассказали ему о случившемся.
— А почему бы не попытаться съездить в ратушу? —
предложил он.
— Это бесполезно. Нужно смириться с тем, что нам
придется остаться в Париже, пока не откроют заставы.
— Возможно, тогда это уже не будет иметь для нас
никакого значения, — заметила Алина.
47 5

— Что вы говорите, Алина! — в ужасе воскликнула
графиня.
— Мадемуазель! — вскричал Руган с той же интона¬
цией. Теперь ему стало ясно, что людям, которых задер¬
живают подобным образом, должна угрожать какая-то
опасность, неопределенная, но от этого еще более ужасная.
Он ломал голову, ища выход из положения. Когда они
снова подъехали к особняку Плугастель, он объявил, что
знает, что делать.
— Пропуск, полученный не в Париже, тоже годится. А
теперь послушайте и доверьтесь мне. Я немедленно воз¬
вращаюсь в Медон. Отец дает мне два пропуска: один на
меня, второй — на три лица. По этим пропускам можно
будет попасть из Медона в Париж и обратно. Я возвращаюсь
в Париж по своему пропуску, который потом уничтожу, и
мы уезжаем все вместе, втроем, по второму пропуску,
сказав, что приехали из Медона сегодня. Это же совсем
просто! Если я выеду тотчас же, то успею вернуться сегодня.
— Но как же вас выпустят? — спросила Алина.
— Меня? Псс! Об этом не беспокойтесь. Мой отец —
мэр Медона, его многие знают. Я пойду в ратушу и
скажу правду — что задержался в Париже до закрытия
застав и что отец ждет меня домой сегодня вечером.
Меня, конечно, пропустят. Все проще пареной репы.
Его уверенность вновь подбодрила их. Предложенный
им план показался дамам действительно простым и
выполнимым.
— Тогда пусть пропуск будет на четверых, мой друг, —
попросила графиня. — Для Жака, — объяснила она, указав
на лакея, который сейчас помогал им выйти.
Руган уехал, уверенный в скором возвращении, и они,
разделяя его убежденность, остались ждать. Однако шли
часы, наступила ночь, а его все не было.
Они ждали до полуночи, и каждая из них ради другой
делала вид, будто абсолютно уверена, что все в порядке,
между тем как у обеих кошки на сердце скребли. Они
коротали время, играя в триктрак в большой гостиной,
как будто их ничего не тревожило.
Наконец пробило полночь, и графиня со вздохом
поднялась.
— Он приедет завтра утром, — сказала она, сама не
веря собственным словам.
— Конечно, — согласилась Алина. — Он и не мог вер¬
нуться сегодня. К тому же лучше ехать завтра: ведь
поездка в столь поздний час утомила бы вас.
476

Рано утром их разбудил колокольный звон — сигнал
тревоги для секций. Затем донесся барабанный бой и
топот множества марширующих ног. Париж поднимался.
Вдали зазвучала перестрелка, загрохотала пушка. Завя¬
зался бой между двором и секциями. Вооруженный народ
штурмовал дворец Тюильри. По городу распространялись
самые дикие слухи, проникли они через слуг и в особняк
Плугастель. Говорили об ужасной битве за королевский
дворец, которая закончится бессмысленной резней тех,
кого безвольный монарх бросил на произвол судьбы, отдав
себя и свою семью под защиту Законодательного собрания.
Ступив на путь, указанный ему плохими советчиками,
он плыл по течению, и, как только возникла необходи¬
мость оказать сопротивление, отдал приказ сдаться, ос¬
тавив тех, кто стоял за него до конца, на милость
разъяренной толпы.
Вот так разворачивались события в Тюильри, а в это
время две женщины в особняке Плугастель все еще ждали
возвращения Ругана, теперь уже не особенно на это
надеясь. А Руган все не возвращался. Отцу дело не
показалось таким простым, как сыну, и он не без
основания боялся прибегнуть к подобному обману.
Руган-старший вместе с сыном пошел к господину де
Керкадью, чтобы сообщить о случившемся, и честно
рассказал о предложении сына, принять которое не
решался.
Господин де Керкадью попытался убедить Ругана
вескими доводами, тронуть его мольбами и даже попро¬
бовал подкупить, но все было бесполезно.
— Сударь, если все раскроется, а это неизбежно, —
меня повесят. Кроме того, хотя я очень хочу сделать для
вас все, что в моих силах, но я не могу нарушить свой
долг. Вы не должны просить меня, сударь.
— Как вы полагаете, что может случиться? — спросил
потерявший голову господин де Керкадью.
— Война, — ответил Руган, который, как видно, был
хорошо осведомлен. — Война между народом и двором. Я
в отчаянии, что предупредил вас слишком поздно. Но, в
конце концов, я думаю, что вам нечего волноваться. С
женщинами никто не станет воевать.
Господин де Керкадью ухватился за это соображение,
как тонущий за соломинку, и, когда мэр с сыном ушли,
попытался успокоиться. Однако в глубине души он
сомневался, памятуя о поездках господина де Плугастель.
Что, если революционеры столь же хорошо осведомлены
477

о характере этих поездок? Скорее всего, так оно и есть.
Жены политических преступников, как известно, в былые
времена страдали за грехи своих мужей. При народном
восстании все возможно, и Алина будет в опасности вместе
с госпожой де Плугастель.
Поздно ночью, когда господин де Керкадью уныло
сидел в библиотеке с погасшей трубкой, в которой искал
утешение, раздался сильный стук в дверь. Слуга открыл
дверь и увидел на пороге стройного молодого человека в
темно-оливковом рединготе, доходившем ему до икр. На
нем были панталоны из оленьей кожи и сапоги, на боку —
шпага. Он был опоясан трехцветным шарфом, на шляпе
красовалась трехцветная кокарда, придававшая ему зло-
веще-официальный вид в глазах старого слуги феодализма,
полностью разделявшего опасения господина.
— Что вам угодно, сударь? — спросил он почтительно,
но не без опаски.
И тут его поразил решительный голос незнакомца:
— Что с вами, Бенуа? Черт возьми! Вы совсем забыли
меня?
Трясущейся рукой старик поднял фонарь повыше и
осветил худое лицо с большим ртом.
— Господин Андре! — воскликнул Бенуа. — Господин
Андре! — Затем бросил взгляд на шарф и кокарду и
умолк, совсем растерявшись.
Но Андре-Луи прошел мимо него в широкую приемную
с мраморным полом в черно-белую клетку.
— Если крестный еще не удалился на покой, проведите
меня к нему, даже если он уже лег, все равно доложите.
— О, конечно, господин Андре! Я уверен, он будет
счастлив вас увидеть. Он еще не лег. Пожалуйста, сюда,
господин Андре.
Андре-Луи, следуя из Бретани, полчаса назад въехал
в Медон и сразу же отправился к мэру, чтобы узнать
что-нибудь определенное о событиях в Париже. По мере
его приближения к столице ужасные слухи все усилива¬
лись. Руган сообщил ему, что восстание неизбежно, что
секции уже завладели заставами и что никому, кроме
лиц, имеющих официальные полномочия, не удастся ни
въехать, ни выехать из Парижа.
Андре-Луи кивнул и озабоченно нахмурился. Он и
раньше предвидел опасность второй революции, зреющей
в недрах первой. Эта вторая революция может разрушить
все, чего добились, и отдать бразды правления низам,
которые ввергнут страну в анархию. Вероятность того,
478

что случится то, чего он опасался, возросла, как никогда.
Он поедет сейчас же, прямо ночью, чтобы узнать самому,
что происходит.
Уже стоя на пороге, он обернулся, чтобы спросить
Ругана, в Медоне ли еще господин де Керкадью.
— А вы знаете его, сударь?
— Он мой крестный.
— Ваш крестный! А вы — представитель! Да ведь вы
тот самый человек, который ему нужен! — И Руган
рассказал Андре-Луи о поездке своего сына в Париж с
поручением и ибо всех последующих событиях.
Этого было достаточно. То, что два года назад крестный
на определенных условиях отказал ему от дома, сейчас
не имело никакого значения. Оставив свой экипаж у
маленькой гостиницы, Андре-Луи направился прямо к
крестному.
А господин де Керкадью, ошеломленный неожиданным
появлением в столь поздний час того, на кого он затаил
горькую обиду, приветствовал его примерно в тех же
выражениях, как когда-то в этой самой комнате при
аналогичных обстоятельствах.
— Что вам здесь угодно, сударь?
— Служить вам, чем могу, крестный, — таков был
обезоруживающий ответ.
Но он отнюдь не сломил упорство господина де
Керкадью.
— Тебя так долго не было, что я уже начал надеяться,
что ты больше не побеспокоишь меня.
— Я и теперь не рискнул бы ослушаться вас, если бы
не надежда, что могу быть вам полезен. Я видел Ругана,
мэра...
— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что не
осмеливался ослушаться меня?
— Сударь, вы запретили мне появляться в вашем доме.
Господин де Керкадью в растерянности уставился на
него.
— И поэтому ты не появлялся у меня все это время?
— Конечно. А почему же еще?
Господин де Керкадью долго смотрел на него, потом
неслышно выругался. Как трудно иметь дело с человеком,
который понимает твои слова так буквально! Он ожидал,
что Андре-Луи появится раскаявшимся, чтобы признать
вину и просить крестного вернуть ему свое расположение.
Господин де Керкадью сейчас так и сказал крестнику.
— Но разве я мог надеяться, что вы отступите от
479

своего слова, сударь? Да и какие слова раскаяния помогли
бы мне, даже если бы я собирался исправиться? А я не
имел ни малейшего желания исправляться. Возможно, мы
еще поблагодарим Бога за то, что это так.
— Поблагодарим Бога?
— Я — представитель и располагаю некоторой властью.
Я очень вовремя возвращаюсь в Париж и, вероятно, могу
сделать для вас то, чего не смог Руган. Сударь, это
необходимо, если хотя бы наполовину верно то, что я
подозреваю. Я сделаю так, что Алина будет в безопас¬
ности.
Господин де Керкадью безоговорочно капитулировал.
Он подошел и взял Андре-Луи за руку.
— Мой мальчик, — сказал он, явно растроганный, — в
тебе есть благородство. Если порой я был резок с тобой,
то это было вызвано тем, что я боролся с твоими дурными
наклонностями. Я хочу, чтобы ты держался подальше от
политики, которая довела эту несчастную страну до такого
ужасного положения. На границе — враг, а в самом
отечестве вот-вот вспыхнет гражданская война. Вот что
наделали твои революционеры.
Андре-Луи не стал спорить и заговорил о другом:
— Алину нужно немедленно увезти из Парижа, пока
город не превратился в бойню, а это может случиться,
если страсти, бурлившие все эти месяцы, вырвутся
наружу. План Ругана-младшего хорош — во всяком слу¬
чае, я не могу придумать лучше.
— Но Руган-старший и слышать об этом не хочет.
— Вы имеете в виду, что он не станет делать это под
свою ответственность. Но я оставил ему расписку за своей
подписью, что пропуск в Париж и обратно в Медон для
мадемуазель де Керкадью выдан им по моему приказу.
Мои полномочия, которые я предъявил ему, снимают с
него ответственность за то, что он мне повиновался. Этой
распиской он должен воспользоваться только в крайнем
случае, для своей защиты. Взамен он выдал мне этот
пропуск.
— Он уже у тебя?
Господин де Керкадью взял листок бумаги, протянутый
Андре-Луи, и рука его дрожала. Он приблизил листок к
свечам и, прищурив близорукие глаза, принялся читать.
— Если вы пошлете этот пропуск утром с Руганом-
младшим, Алина будет здесь к полудню, — сказал Анд-
рс-Луи. — Сегодня, к сожалению, уже ничего нельзя
сделать, не вызывая подозрений: час слишком поздний.
480

Итак, крестный, теперь вы знаете, почему я явился к
вам, нарушив ваш приказ. Если я могу быть еще
чем-нибудь вам полезен, вам стоит лишь приказать, пока
я здесь.
— Но разве, Андре... разве Руган не сказал тебе, что
там есть и другие...
— Он упомянул госпожу де Плугастель и ее слугу.
— Тогда почему же?.. — Господин де Керкадью оста¬
новился и вопросительно взглянул на Андре-Луи.
Тот с очень серьезным видом покачал головой.
— Это невозможно, — ответил он.
Господин де Керкадью даже рот открыл от изумления.
— Невозможно? — переспросил он. — Но почему?
— Сударь, то, что я делаю для Алины, не вынуждает
меня идти на сделку с совестью — правда, ради Алины
я бы пошел против совести. Но госпожа де Плугастель —
совсем другое дело. Ни Алина, ни ее родные не замешаны
в контрреволюционном заговоре, который является истин¬
ным источником катастрофы, .угрожающей нам. С чистой
совестью я могу помочь ей уехать из Парижа. Но госпожа
де Плугастель — жена графа де Плугастель, о котором
всем известно, что он — агент, осуществляющий связь
между дворцом и эмигрантами.
— Тут нет ее вины, — в ужасе воскликнул господин
де Керкадью.
— Согласен. Но ее в любой момент могут вызвать,
чтобы выяснить, принимает ли она участие в интригах
мужа. Известно, что сегодня она была в Париже. Если
завтра ее станут разыскивать и откроется, что она уехала,
начнется расследование. Обнаружится, что я нарушил свой
долг и воспользовался своими полномочиями в личных
целях. Надеюсь, сударь, вы понимаете, что на такой риск
не идут ради постороннего человека.
— Постороннего? — с упреком переспросил сеньор.
— Да, постороннего для меня.
— Но для меня она не посторонняя, Андре. Она моя
кузина и друг, которым я дорожу. Ах, Боже мой, то,
что ты сказал, доказывает, что ее необходимо срочно
увезти из Парижа. Ее нужно спасти, Андре, — любой
ценой! У нее гораздо более опасное положение, чем у
Алины!
Он стоял — проситель перед своим крестником, непо¬
хожий на сурового человека, приветствовавшего Андре-
Луи, коща тот вошел. Лицо господина де Керкадью было
бледным, руки дрожали, на лбу выступили капли пота.
481

— Крестный, я бы сделал все, что можно, но это не
в моих силах. Спасти ее — значит погубить Алину и вас,
а также и меня.
— Мы должны рискнуть.
— Конечно, у вас есть право говорить за себя.
— О, и за тебя, поверь мне, Андре! — Он приблизился
к молодому человеку. — Андре, умоляю тебя поверить на
слово и получить пропуск для госпожи де Плугастель.
Андре взглянул на него, заинтригованный.
— Это странно. Я сохранил благодарную память о том,
что она заинтересовалась мной на несколько дней, когда
я был ребенком, а также проявила ко мне внимание
недавно в Париже, когда пыталась обратить меня на то,
что считает истинной политической верой. Но я не стану
рисковать за нее своей шеей или вашей жизнью с
Алиной...
— Ах! Но послушай, Андре...
— Это мое последнее слово, сударь. Уже поздно, а я
должен ночевать в Париже.
— Нет, нет! Подожди! — Сеньор де Гаврийяк пришел
в неописуемое отчаяние. — Андре, ты должен это сделать!
В этой настойчивости и неистовом упорстве было что-то
странное, заставлявшее предположить, что в поведении
крестного скрывается какой-то таинственный мотив.
— Должен? — переспросил Андре-Луи. — Но почему?
Ваши доводы, сударь.
— Андре, у меня достаточно веские доводы.
— Прошу вас, позвольте мне самому судить об этом, —
безапелляционным тоном произнес Андре-Луи.
По-видимому, его требование привело господина де
Керкадью в отчаяние. Он шагал по комнате, заложив
руки за спину. Наконец он остановился перед крестником.
— Ты не можешь поверить мне на слово, что такие
доводы существуют? — спросил он с сокрушенным видом.
— В таком деле, как это, — деле, которое может меня
погубить? О, сударь, разве это было бы разумно?
— Но если я скажу тебе, что нарушу слово чести и
свою клятву. — Господин де Керкадью отвернулся, ломая
руки, и состояние его было достойно сожаления. Затем
он вновь повернулся к Андре-Луи. — Положение безвы¬
ходное, и поскольку ты столь невеликодушен, что наста¬
иваешь на признании, я вынужден открыть тебе правду.
Она поймет, когда узнает: у меня нет выбора. Андре,
мой мальчик... — Он снова замолк в испуге, потом
положил руку на плечо крестнику, и тот, к своему
482

изумлению, увидел, что бесцветные близорукие глаза
полны слез. — Госпожа де Плугастель — твоя мать.
Последовало молчание. То, что услышал Андре-Луи,
трудно было сразу осознать. Когда до него наконец дошли
слова крестного, первым его побуждением было вскрик¬
нуть. Но он овладел собой и сыграл стоика — он вечно
должен был кого-то играть и был верен себе даже в
такой момент. Он молчал до тех пор, пока актерское
чутье не подсказало, что он сможет говорить спокойно.
— Понятно, — сказал он абсолютно невозмутимо.
Он окинул взглядом прошлое, перебирая воспоминание
о госпоже де Плугастель. Наконец-то он понял ее
странный интерес к себе и нежность, смешанную с
печалью, которые до сих пор интриговали его.
— Понятно, — повторил он и добавил: — Конечно,
только дурак мог не догадаться об этом давным-давно.
На этот раз вскрикнул господин де Керкадью, отпря¬
нувший, как от удара.
— Боже мой, Андре, где у тебя сердце? Как ты можешь
подобным образом принимать такое известие?
— А как я должен его принимать? Разве человека
должно удивить открытие, что у него была мать? В конце
концов, еще никому не удавалось появиться на свет без
участия матери.
Внезапно Андре-Луи сел, чтобы скрыть предательскую
дрожь. Он вынул из кармана платок, чтобы вытереть лоб,
ставший влажным, и неожиданно для себя разрыдался.
При виде этих слез, катившихся по побледневшему
лицу, господин де Керкадью кинулся к нему, сел рядом
и ласково обнял за плечи.
— Андре, мой бедный мальчик, — шептал он. — Я... я
был дураком, когда думал, что у тебя нет сердца. Меня
обмануло твое дьявольское притворство, а теперь я вижу...
вижу... — Он не знал, что именно видит, или же не
решался выразить это словами.
— Пустяки, сударь. Я ужасно устал, и... у меня
насморк. — Затем, поняв, что эта роль ему не по силам,
он отказался от всякого притворства. — Но... но почему
из этого сделали такую тайну? Хотели, чтобы я никогда
об этом не узнал?
— Да, хотели... Это... это следовало сделать из осто¬
рожности.
— Но почему же? Раскройте мне тайну до конца,
сударь. Раскрыв мне так много, вы должны рассказать
все.
483

— Причина в том, мой мальчик, что ты появился на
свет года через три после того, как твоя мать вышла
замуж за господина де Плугастель, года через полтора
после отъезда ее мужа в армию и месяца за четыре до
его возвращения. Господин де Плугастель никоща ничего
не подозревал и по важнейшим семейным причинам не
должен ничего заподозрить. Вот почему все хранилось в
строжайшей тайне. Коща пришло время, твоя мать уехала
в Бретань и под вымышленным именем провела несколько
месяцев в деревне Моро. Там ты и появился на свет.
Андре-Луи осушил слезы и теперь сидел, сдержанный
и собранный, что-то обдумывая.
— Коща вы говорите, что никто не должен был ничего
знать, то, конечно, хотите сказать, что вы, сударь...
— О, Боже мой, нет! — Вспыхнув, господин де Кер¬
кадью вскочил на ноги. Казалось, само предположение
наполнило его ужасом. — Да, я один из тех двоих, кто
знал тайну, но все не так, как ты думаешь, Андре.
Неужели ты полагаешь, что я лгу тебе? Разве стал бы
я отрицать, если бы ты был моим сыном?
— Довольно того, что вы сказали, что это не так.
— Да, это не так. Я — кузен Терезы и самый верный
друг. Она знала, что может мне довериться, и когда
попала в отчаянное положение, то обратилась ко мне за
помощью. Коща-то, задолго до того, я хотел на ней
жениться. Но я не из тех, кого могла бы полюбить
женщина, да еще такая красавица. Однако она доверилась
моей любви, и я не предал ее доверия.
— Так кто же мой отец?
— Не знаю. Она никогда не говорила мне. Это была
ее тайна, и я не спрашивал. Это не в моем характере,
Андре.
Андре-Луи молча стоял перед господином де Керкадью.
— Ты мне веришь, Андре?
— Конечно, сударь, и мне жаль — жаль, что я не ваш
сын.
Господин де Керкадью судорожно схватил крестника
за руку и держал, не говоря ни слова. Затем выпустил
ее и спросил:
— Как ты собираешься поступить, Андре? Теперь ты
знаешь все.
Андре-Луи постоял, размышляя, потом рассмеялся.
Положение имело свои комические стороны, и он пояснил:
— А что изменилось от того, что я посвящен в тайну?
Разве сыновнее почтение может возникнуть внезапно?
484

Должен ли я, забыв осторожность, рисковать своей шеей
ради матери, которая настолько осторожна, что и не
собиралась объявиться? То, что тайна раскрыта, — дело
случая. Просто так легли игральные карты Судьбы.
— Решение за тобой, Андре.
— Нет, оно мне не под силу. Пусть решает, кто может,
а я не могу.
— Значит, даже теперь ты отказываешься?
— Нет, я согласен. Поскольку я не могу решить, что
делать, мне остается сделать то, что положено сыну. Это
нелепо, но жизнь вообще абсурдна.
— Ты никогда не пожалеешь об этом.
— Надеюсь, что это так. Однако мне представляется
весьма вероятным, что пожалею. А теперь мне нужно
снова повидаться с Руганом и получить у него еще два
пропуска. Пожалуй, при сложившихся обстоятельствах
будет лучше, если я отвезу их утром в Париж. Буду
признателен, если вы позволите мне у вас заночевать,
сударь. Я... я должен сознаться, что у меня не хватит
сил даже дойти до гостиницы.
Глава XV
ОСОБТЕЛЬ
Давно миновал полдень того бесконечного дня ужасов,
с постоянным тревожным набатом, перестрелкой,
оараоанным боем и отдаленным ворчанием рассерженной
толпы. Госпожа де Плугастель и Алина сидели в ожидании
в красивом особняке на улице Рая. Ругана они перестали
ждать, так как понимали, что по какой-либо причине —
а сейчас, несомненно, таких причин могло быть много —
этот дружески расположенный к ним гонец не вернется.
Они ждали, сами не зная чего. Сразу после полудня шум
стал нарастать, приближаясь, и с каждой минутой стано¬
вился все сильнее. Это были выкрики разъяренной толпы,
которая опьянела от крови и жажды все разрушать.
Яростная человеческая волна остановилась совсем ря¬
дом. Послышались удары в дверь и требования отворить,
затем — треск дерева, звон разбитого стекла, возгласы
ужаса, гневные выкрики и грубый смех.
Как оказалось, охотились за двумя швейцарскими
гвардейцами, тщетно пытавшимися спастись. Озверевшая
толпа настигла гвардейцев в доме по соседству и жестоко
485

расправилась с ними. Затем охотники мужского и женского
пола, образовавшие батальон, зашагали по улице Рая,
распевая «Марсельезу» — песню, в те дни новую для
Парижа:
Вперед, сыны отчизны милой.
Мгновенье славы настает!
К нам тирания черной силой
С кровавым знаменем идет!
Эта ужасная песня, которую выкрикивали резкие
голоса, становилась все громче. Госпожа де Плугастель и
Алина невольно прижались друг к другу. Они слышали,
как грабят соседний дом. Что, если сейчас настанет черед
особняка Плугастель? Для подобных опасений не было
реальных причин, но в такой неразберихе всегда ожидают
худшего.
Ужасная песня и топот ног, обутых в тяжелые
башмаки, по грубым булыжникам стали затихать, удаля¬
ясь. Женщины с облегчением вздохнули, как будто их
спасло чудо, но через минуту снова встревожились, когда
в комнату влетел, позабыв об этикете, Жак — молодой
лакей, которому графиня доверяла больше, чем остальным
слугам. С напуганным видом он сообщил, что через ограду
сада только что перелез какой-то человек, заявивший,
что он — друг графини, и пожелавший, чтобы его
немедленно провели к ней.
— Но он выглядит как санкюлот108, сударыня, — пре¬
достерег преданный малый.
Сердце графини забилось в надежде, что это Руган.
— Введите его, — приказала она, задыхаясь.
Жак вышел и вскоре вернулся вместе с высоким
человеком в длинном, потрепанном и очень просторном
пальто и широкополой шляпе с огромной трехцветной
кокардой. Войдя, он снял шляпу.
Жак, стоявший за спиной посетителя, заметил, что,
хотя сейчас его волосы растрепаны, они сохранили следы
тщательной прически и пудры. Молодой лакей недоумевал,
что за лицо должно быть у этого человека, если при
виде него госпожа вскрикнула и отпрянула. Затем Жаку
жестом приказали удалиться.
Посетитель дошел до середины гостиной, еле волоча
ноги и тяжело дьппа. Опершись о стол, он стоял лицом
к лицу с госпожой де Плугастель, которая в ужасе
смотрела на него.
В дальнем конце комнаты сидела Алина. Она в
486

замешательстве всматривалась в лицо, которое показалось
ей знакомым, хотя его трудно было узнать под маской
из крови и грязи. Он заговорил, и Алина сразу же узнала
по голосу маркиза де Латур д’Азира.
— Мой дорогой друг, — сказал он, — простите, если
напугал вас. Извините, что вторгаюсь сюда без разреше¬
ния, в такое время и подобным образом. Но... вы видите,
в каком я положении. Я скрываюсь. Не зная, где укрыться,
я подумал о вас и сказал себе, что, если удастся добраться
до вашего дома, я мог бы найти у вас убежище.
— Вы в опасности?
— В опасности! — Этот вопрос вызвал у него беззвучный
смех. — Если я выйду сейчас на улицу, то проживу еще
минут пять, если мне повезет. Мой друг, там идет
настоящая бойня! Некоторые из нас в конце концов сбежали
из Тюильри, но их преследовали на улице и убивали. Не
думаю, чтобы сейчас остался в живых хоть один швейцарец.
Бедняги, им больше всех досталось. Но нас они ненавидят
еще сильнее, чем швейцарцев. Поэтому мне пришлось
прибегнуть к этому отвратительному маскараду.
Он сбросил лохмотья и, отшвырнув их, шагнул вперед.
На нем был черный костюм из атласа — форма сотни
«рыцарей кинжала», которые в то утро в Тюильри встали
на защиту своего короля. Его камзол был распорот на
спине, шейный платок и кружевные манжеты разорваны
и запачканы кровью, лицо вымазано, прическа в беспо¬
рядке — на него было страшно смотреть. Однако он, как
всегда, держался с непринужденной уверенностью и не
забыл поцеловать дрожавшую руку, которую ему протя¬
нула графиня.
— Вы правильно сделали, что пришли ко мне, Жер-
ве, — сказала она. — Да, пока тут можно укрыться, и
вы в полной безопасности — по крайней мере, пока мы
сами в безопасности. На моих слуг вполне можно
положиться. Садитесь и рассказывайте все.
Маркиз повиновался, рухнув в кресло, которое она
придвинула ему. Он совершенно обессилел от усталости
и нервного напряжения. Он вынул из кармана платок и
вытер с лица кровь и грязь.
— Рассказывать особенно нечего. — В тоне его звучала
горечь отчаяния. — Дорогая моя, это конец для всех нас.
Плугастелю повезло, что он сейчас за границей. Впрочем,
ему всегда везло. Если бы я не был так глуп, чтобы
поверить тем, кто, как сегодня выяснилось, совершенно
не заслуживает доверия, то и сам был бы за границей.
487

То, что я остался в Париже, — безумство, венчающее
жизнь, полную безрассудств и ошибок. А то, что я в
свой отчаянный час явился к вам, еще усугубило все
это, — он горько рассмеялся.
Госпожа де Плугастель облизала сухие губы.
— А... дальше?
— Остается только как можно скорее уехать, если еще
не поздно. Во Франции для нас больше нет места — разве
что под землей. Сегодня это стало ясно. — Он взглянул
на нее, такую бледную и робкую, и, улыбнувшись,
погладил прекрасную руку, лежавшую на спинке крес¬
ла. — Моя дорогая Тереза, если вы из# милосердия не
напоите меня, я умру на ваших глазах еще до того, как
толпе представится возможность прикончить меня.
Она вздрогнула.
— Мне следовало самой об этом подумать, — упрекнула
она себя и, быстро обернувшись, попросила: — Алина,
скажите Жаку, чтобы он принес...
— Алина, — повторил он, перебив графиню, и, в свою
очередь, резко обернулся. Алина встала, и он наконец
увидел ее, и, усилием воли снова поднявшись, склонился
в церемонном поклоне. — Мадемуазель, я не подозревал,
что вы здесь, — сказал он, чувствуя себя крайне неловко,
как будто застигнутый за чем-то недостойным.
— Я это поняла, сударь, — ответила Алина, которая,
отправившись выполнять поручение графини, остановилась
перед господином де Латур д’Азиром. — Я от всего сердца
сожалею, что мы встретились при столь прискорбных
обстоятельствах.
Они не виделись после дуэли с Андре-Луи — с того
самого дня, как маркиз похоронил надежду завоевать ее.
Он остановился, как будто собираясь ответить ей, но,
взглянув на госпожу де Плугастель, лишь молча покло¬
нился со сдержанностью, странной для того, кто бывал
таким бойким на язык.
— Прошу вас, сударь, сядьте, вы совсем измучены.
— Вы очень любезны, что заметили это. — И он снова
сел. Алина направилась к двери и вышла.
Коща она вернулась, маркиз и госпожа де Плугастель
по непонятной причине поменялись местами. Теперь она
сидела в кресле с позолотой, обитом парчой, а он,
несмотря на усталость, оперся о спинку и, судя по позе,
о чем-то важном просил ее. Когда вошла Алина, он сразу
же умолк и отодвинулся, так что у нее возникло чувство,
будто она помешала. Она заметила, что графиня в слезах.
488

Вскоре явился Жак с подносом, уставленным яствами
и винами. Графиня налила гостю бургундского, и он
залпом выпил, затем, показав грязные руки, попросил
разрешения привести себя в порядок, прежде чем при¬
няться за еду.
Жак проводил маркиза, помог ему, и, коща тот
вернулся, он выглядел как обычно, даже было незаметно
следов жестокой переделки, в которую он попал. Он
держался спокойно, с достоинством, однако был очень
бледен и измучен. Казалось, он внезапно постарел, так
что теперь ему можно было дать его возраст.
Пока маркиз с большим аппетитом угощался — по его
словам, у него с утра не было во рту маковой росинки, —
он рассказывал подробности ужасных событий этого дня.
Ему удалось сбежать из Тюильри, коща стало ясно, что
все потеряно и началось массовое истребление швейцарцев,
израсходовавших последние патроны.
— Да, все пошло не так, — заключил он. — Мы были
робки, когда следовало быть решительными, и решитель¬
ны, когда стало слишком поздно. Нам все время недо¬
ставало умного руководства, а теперь — как я уже
говорил — нам пришел конец. Остается только бежать,
если только выяснится, как нам это сделать.
Госпожа де Плугастель рассказала о надеждах, которые
возлагала на Ругана.
Это вывело маркиза из уныния. Он склонен был
смотреть на вещи оптимистически.
— Вы напрасно перестали верить в своего гонца, —
уверял он. — Если этот мэр настроен дружески, он
поступит, как обещал его сын. Вчера ночью было слишком
поздно сюда ехать, а сегодня — если только он уже в
Париже — с той стороны города невозможно пробраться.
Скорее всего он еще приедет. Молюсь, чтобы он появился:
сознание, что вы и мадемуазель де Керкадью вдали от
этого хаоса, будет для меня большим утешением.
— Мы должны взять вас с собой, — сказала госпожа
де Плугастель.
— Ах! Но каким образом?
— Молодой Руган должен привезти пропуск на трг
лица — Алину, меня и моего лакея Жака. Вы бы могли
занять его место.
— Клянусь честью, сударыня, я бы занял место любого
человека, чтобы уехать из Парижа, — рассмеялся маркиз.
У дам тоже поднялось настроение и ожили угасшие
надежды. Но когда на город вновь опустились сумерки,
489

а спасителя все не было, вера в его появление вновь
стала слабеть.
Наконец господин де Латур д’Азир, сославшись на
усталость, попросил разрешения удалиться, чтобы немного
отдохнуть перед тем, что, возможно, вскоре предстоит.
Когда он вышел, графиня убедила Алину пойти
прилечь.
— Я позову вас, дорогая, как только появится гонец, —
пообещала она, мужественно делая вид, что уверена в
этом.
Алина нежно поцеловала ее и ушла, настолько спокой¬
ная внешне, что графиня даже начала сомневаться, пони¬
мает ли она, какая опасность грозит им теперь, коща в
доме человек, хорошо известный и вызывающий такую
ненависть, человек, которого, вероятно, уже разыскивают.
Оставшись в одиночестве, госпожа де Плугастель
прилегла на кушетку в гостиной. Была жаркая летняя
ночь, стеклянные двери были открыты в прекрасный сад.
Откуда-то издалека доносились звуки, говорившие, что
толпа продолжает вершить расправу, которой начался этот
кровавый день.
Госпожа де Плугастель прислушивалась к этим звукам,
благодаря небеса за то, что события разворачиваются
далеко отсюда, в секциях, расположенных к югу и западу,
и опасаясь, как бы секция Бонди, ще находился ее
особняк, в свою очередь, не стала сценой ужасов.
Кушетка, на которой лежала графиня, была в тени,
так как свет в гостиной был погашен. Горели лишь свечи
в массивном серебряном канделябре, который стоял на
круглом столике с инкрустацией, находившемся в середине
комнаты, — островок света в сумерках.
Часы над камином мелодично пробили десять, и тут
в доме раздался другой звук, неожиданно нарушивший
тишину и заставивший графиню вскочить на ноги,
задыхаясь от страха и надежды. Кто-то сильно стучал в
дверь внизу. Последовали минуты напряженного ожида¬
ния, и в комнату ворвался Жак. Он огляделся, не сразу
заметив свою госпожу.
— Сударыня! Сударыня! — выпалил он, задыхаясь.
— Что там, Жак? — Графиня овладела собой; и голос
ее был тверд. Она вышла из тени к столику, где горел
канделябр.
— Внизу какой-то человек. Он спрашивает... он хочет
немедленно видеть вас.
— Какой-то человек? — переспросила она.
490

— Он... кажется, это должностное лицо. По крайней
мере у него трехцветный шарф. Он отказывается назвать
свое имя — говорит, что оно вам ничего не скажет, но что
он должен увидеть вас сию же минуту по важному делу.
— Должностное лицо? — переспросила графиня.
— Должностное лицо, — повторил Жак. — Я бы не
впустил его, но он потребовал отворить именем нации.
Сударыня, приказывайте, что нам делать. Со мной Робер.
Если вы пожелаете... что бы ни случилось...
— Нет-нет, мой добрый Жак. — Она великолепно вла¬
дела собой. — Если бы у него были дурные намерения,
он, разумеется, пришел бы не один. Проводите его ко
мне, а потом попросите мадемуазель де Керкадью при¬
соединиться к нам, если она не спит.
Жак вышел, несколько успокоенный. Графиня села в
кресло у столика со свечами. Она машинально загладила
платье. Если это прибыл гонец из Медоны, то напрасны
ее мимолетные страхи.
Дверь отворилась, и снова появился Жак. За ним,
быстро шагая, вошел стройный молодой человек в широ¬
кополой шляпе с трехцветной кокардой. Оливковый ре¬
дингот был перехвачен в талии трехцветным шарфом. На
боку висела шпага.
Он раскланялся, сняв шляпу, и в ее стальной пряжке
отразилось пламя свечей. У него было худое смуглое
лицо, а взгляд больших темных глаз был пристальный и
испытующий. Графиня подалась вперед, не веря своим
глазам. Потом глаза у нее загорелись, а бледные щеки
окрасились румянцем. Вдруг она встала, вся дрожа, и
воскликнула:
— Андре-Луи!
Глава XVI
БАРЬЕР
Его дар смеха, кажется, окончательно иссяк. Он
продолжал рассматривать графиню странным испы¬
тующим взглядом, и его темные глаза, вопреки обыкно¬
вению, не светились юмором. Однако мрачным был его
взгляд, но не мысли. Благодаря беспощадной остроте
видения и способности к беспристрастному анализу он
видел всю нелепость и искусственность чувств, которые
сейчас испытывал, не позволяя им завладеть собой.
491

Источником этих чувств было сознание, что она — его
мать (как будто та случайность, что она произвела его на
свет, могла теперь, спустя столько времени, установить
между ними родственную связь). Мать, которая бросает
своего ребенка, не достойна этого звания — и зверь так
не поступает.
Он пришел к выводу, что согласие спасти ее в такой
момент — сентиментальное донкихотство чистой воды. Рас¬
писка, без которой мэр Медона не соглашался выдать
пропуск, поставила под угрозу все его будущее и,
возможно, саму жизнь.
Так думал Андре-Луи, рассматривая графиню внима¬
тельно и с обостренным интересом, вполне естественным
для того, кто впервые увидел свою мать, когда ему
исполнилось двадцать восемь лет.
Наконец он перевел взгляд на Жака, все еще стоявшего
в открытых дверях.
— Сударыня, не могли бы мы поговорить наедине? —
спросил Андре-Луи.
Графиня отослала лакея, и дверь за ним закрылась.
Она ждала, чтобы он объяснил свой визит в столь
необычное время.
— Руган не смог вернуться, — коротко пояснил он. —
По просьбе господина де Керкадью вместо него приехал
я.
— Вы! Вас прислали спасти нас! — Нота изумления в
ее голосе звучала сильнее, чем облегчение.
— Да, а также для того, чтобы познакомиться с вами,
сударыня.
— Познакомиться со мной? Что вы хотите этим сказать,
Андре-Луи?
— В этом письме господина де Керкадью сказано все.
Заинтригованная его странными словами и еще более
необычным поведением, она взяла сложенный лист, дро¬
жащими руками сломала печать и поднесла письмо к
свету. Она читала, и глаза ее стали тревожными. Наконец
она застонала и бросила взгляд, исполненный ужаса, на
молодого человека, сильного и стройного, который стоял
перед ней с таким бесстрастным видом. Она попыталась
читать дальше, но не смогла: неразборчивые буквы
господина де Керкадью плыли перед глазами. Да и какое
это имело значение? Она прочла достаточно. Листок
затрепетал в ее руках и упал на стол. Лицо у нее стало
белее мела. С невыразимой грустью смотрела она на
Андре-Луи.
492

— Итак, вы знаете все, дитя мое? — Ее голос перешел
на шепот.
— Знаю, матушка.
Она вскрикнула при этом новом для нее слове, и от
нее ускользнула тонкая насмешка, смешанная с упреком,
с которой это слово было произнесено. Для нее остано¬
вилось время. Она совершенно забыла о гибели, которая
грозила ей как жене тайного агента, и обо всем
остальном — ее сознание заполнила лишь одна мысль,
что она стоит перед своим сыном, рожденным в тайне и
стыде, в далекой бретонской деревне двадцать восемь лет
тому назад. В этот момент ей даже не пришло в голову,
что секрет ее раскрыт и могут быть последствия.
Она сделала один-два неверных шага и открыла
объятия. Рыдания душили ее.
— Вы не подойдете ко мне, Андре-Луи?
С минуту он стоял, колеблясь, потрясенный этим
призывом и чуть ли не рассерженный тем, что сердце
его откликнулось вопреки разуму. Горькое чувство, ко¬
торое испытывали они оба, было странным и нереальным,
однако он подошел, и ее руки обняли его, а мокрая щека
прижалась к его щеке.
— О, Андре-Луи, дитя мое, если бы вы только знали,
как я мечтала вот так прижать вас! Если бы вы знали,
как я страдала, отказывая себе в этом! Керкадью не
должен был вам говорить — даже сейчас. Он должен был
молчать ради вас и предоставить меня своей судьбе. И
однако сейчас, когда я могу вот так обнять вас и
услышать, как вы называете меня матушкой, — о Андре-
Луи, я рада, что так случилось. Сейчас я ни о чем не
жалею.
— А стоит ли беспокоиться, сударыня? — спросил Ан¬
дре-Луи, стоицизм которого был сильно поколеблен. — Ни
к чему поверять нашу тайну другим. Сегодня мы — мать
и сын, а завтра вернемся на свои места и все забудем —
по крайней мере внешне.
— Забудем? У вас нет сердца, Андре-Луи?
Ее вопрос странным образом воскресил его актерский
взгляд на жизнь, который он считал истинной философией.
Он также вспомнил о предстоящих испытаниях и понял,
что должен овладеть собой и помочь ей сделать то же
самое, иначе они погибли.
— Этот вопрос так часто предлагался мне на рассмот¬
рение, что, должно быть, в нем содержится истина, —
493

сказал он. — Ну что же, в этом следует винить мое
воспитание.
Она еще сильнее обхватила его за шею, как будто он
попытался высвободиться из ее объятий.
— Вы не вините меня в своем воспитании? Теперь,
коща вы знаете, вы не можете обвинять меня! Вы должны
быть милосердны! Вы должны простить меня. У меня не
было выбора.
— Когда мы знаем все о чем бы то ни было, мы не
можем не простить. Это глубочайшая религиозная истина.
Фактически в ней заключена вся религия — самая благо¬
родная религия, какой когда-либо руководствовался чело¬
век. Я говорю это вам в утешение, матушка.
Она отскочила от него с испуганным возгласом: за
ним в сумраке у двери мерцала призрачная белая фигура.
Она приблизилась к свету и превратилась в Алину,
которая явилась по просьбе графини, переданной Жаком.
Войдя незамеченной, она увидела Андре-Луи в объятиях
женщины, которую тот называл матушкой. Алина сразу
же узнала его по голосу. Она вряд ли могла сказать,
что больше поразило ее: появление Андре-Луи или то,
что она случайно подслушала.
— Вы слышали, Алина? — воскликнула госпожа де
Плугастель.
— Да, сударыня, невольно. Вы посылали за мной.
Простите, если я... — Она остановилась и долго с любо¬
пытством смотрела на Андре-Л у и. Девушка была бледна,
но совершенно спокойна. — Итак, наконец вы пришли,
Андре, — сказала она, протянув ему руку. — Вы могли
бы прийти раньше.
— Я прихожу, когда нужен, — ответил он, — ибо толь¬
ко в такое время можно быть уверенным, что тебя
примут. — Он сказал это с горечью и, наклонившись,
поцеловал ей руку.
— Надеюсь, вы можете простить мне прошлое, так
как мне не удалось достичь своей цели, — сказал он
мягко. — Я не могу притворяться, что неудача была
намеренной, — это не так. Однако, кажется, мое неве¬
зение не принесло вам удачи: вы еще не замужем.
— Есть вещи, которых вам никогда не понять, —
холодно ответила Алина.
— Например, жизнь, — согласился он. — Сознаюсь, что
порой она ставит в тупик. — И он взглянул на госпожу
де Плугастель.
— Полагаю, вы хотите этим что-то сказать.
494

— Алина! — заговорила графиня. Она знала, как опас¬
ны полуправды. — Уверена, что могу довериться вам и
что Андре-Луи не станет возражать. — Она взяла письмо,
чтобы показать Алине, предварительно испросив взглядом
согласия Андре-Луи.
— Ну конечно, сударыня. Это исключительно ваше
дело.
Алина переводила встревоженный взгляд с одного на
другого, не решаясь взять письмо. Прочитав его до конца,
она положила его не стол и стояла, в задумчивости
склонив голову. Потом она подбежала к графине и обняла
ее.
— Алина! — Это был радостный крик удивления. — Вы
совсем не питаете ко мне отвращения!
— Моя дорогая! — сказала Алина и поцеловала залитое
слезами лицо, которое, казалось, за эти несколько
последних часов постарело на целые годы.
Андре-Луи, изо всех сил старавшийся не поддаваться
чувствительности, заговорил голосом Скарамуша:
— Сударыня, было бы неплохо отложить все порывы
чувств до тех пор, пока им можно будет предаться в
более подходящее время и в более безопасном месте. Уже
поздно. Если мы хотим убраться подальше от этих схваток,
разумнее было бы, не задерживаясь, отправиться в путь.
Этот довод подействовал безотказно: дамы сразу же
вспомнили, как обстоят дела, и отправились собирать
вещи.
Их не было около четверти часа, и он в одиночестве
шагал по длинной комнате, причем нетерпение его
умерялось лишь полной неразберихой в мыслях. Когда
они наконец вернулись, то их сопровождал еще высокий
мужчина в обтрепанном пальто и шляпе с загнутыми
вниз полями. Он остановился в тени у двери.
Так было условлено заранее, когда Алина предупредила
графиню, что Андре-Луи испытывает непримиримую враж¬
ду к маркизу и исключено, чтобы он пальцем пошевелил
ради спасения последнего.
Надо сказать, что, несмотря на близкую дружбу,
связывавшую господина де Керкадью и его племянницу
с госпожой де Плугастель, графиня была посвящена не
во все их дела. Так, она была в неведении относительно
предполагаемого брака Алины с маркизом де Латур
д’Азиром. Алина никоща не говорила об этом, да и
господин де Керкадью не касался этой темы после приезда
495

в Медон, поняв, что этим планам не суждено осущест¬
виться.
Волнение господина де Латур д’Азира в то утро, когда
после дуэли он увидел Алину в обмороке в экипаже
графини, выглядело вполне естественным для человека,
который считал себя виновным в этом. Госпожа де
Плугастель не догадывалась также, что вражда между
двумя мужчинами была вызвана вовсе не политическими
мотивами и ссора их была иного рода, нежели те, из-за
которых Андре-Луи регулярно совершал прогулки в Бу¬
лонский лес. Однако графиня понимала, что незавершен¬
ная дуэль является достаточным основанием для опасений
Алины.
Поэтому она предложила пойти на обман, и Алина
согласилась на это. Они сделали ошибку, не предупредив
маркиза де Латур д’Азира, так как всецело положились
на его страстное желание бежать из Парижа. Они
недооценили чувство чести, которое движет такими людь¬
ми, как маркиз, воспитанными на ложных принципах.
Андре-Луи обернулся, чтобы взглянуть на эту заку¬
танную фигуру, вышел из глубины гостиной, погруженной
в сумрак, и свет упал на его бледное худое лицо.
Псевдолакей вздрогнул, тоже шагнул вперед, к свету, и
сдернул широкополую шляпу. Андре-Луи заметил, что
рука у него белая, красивой формы, а на пальце сверкнул
камень. Затем он задохнулся, и каждая жилка в нем
напряглась, когда он узнал представшего перед ним
незнакомца.
— Сударь, я не могу воспользоваться вашим неведе¬
нием, — сказал этот самолюбивый, гордый человек. —
Если дамы смогут убедить вас спасти меня, вы, по крайней
мере, вправе знать, за кого вас просят.
Маркиз стоял у стола, очень прямой и полный
достоинства, готовый погибнуть так, как жил, — без страха
и обмана.
Андре-Луи подошел к столу с другой стороны, и тут
наконец мускулы его напряженного лица расслабились, и
он рассмеялся.
— Вы смеетесь? — нахмурился оскорбленный господин
де Латур д’Азир.
— Это чертовски забавно.
— У вас своеобразное чувство юмора, господин Моро.
— Да, пожалуй. Неожиданности всегда действуют на
меня подобным образом. За время нашего знакомства вы
проявили себя с разных сторон, а сегодня обнаружилась
496

еще одна, которой я не ожидал в вас встретить: вы
честный человек.
Господина де Латур д’Азира начало трясти, но он не
отвечал.
— Поэтому, сударь, я проявлю к вам милосердие.
Вероятно, это глупо с моей стороны, но вы меня удивили,
так что даю вам три минуты, чтобы покинуть этот дом
и принять меры для собственной безопасности. То, что
произойдет с вами после этого, меня не касается.
— Ах, нет! Андре, послушайте... — начала графиня, в
отчаянии всплеснув руками.
— Простите, сударыня. Это самое большее, что я могу
сделать, причем я и так нарушаю свой долг. Если господин
де Латур д’Азир останется, он погубит и себя, и навлечет
опасность на вас. Если он не уйдет сию же минуту, то
отправится вместе со мной в штаб секции, и не пройдет
часа, как его голова будет красоваться на пике. Он —
известный контрреволюционер, «рыцарь кинжала», один
из тех, кого народ жаждет уничтожить. Итак, вы знаете,
сударь, что вас ожидает. Решайте и поторопитесь ради
дам.
— Но вы же еще не знаете, Андре-Луи! — Госпожа
де Плугастель испытывала невыносимые муки. Она
подошла к нему и схватила за руку. — Ради всего
святого, Андре-Луи, будьте к нему милосердны! Вы
должны!
— Но я и так проявил милосердие, сударыня, —
больше, чем он заслуживает, и он это знает. Судьба
вмешалась самым необычным образом, чтобы свести нас
вместе сегодня вечером. Похоже на то, что наконец-то
она заставит его расплатиться. Однако ради вас я не
воспользуюсь случаем, при условии, что он поступит так,
как я сказал.
Маркиз ответил ледяным тоном, в то время как его
правая рука что-то искала под широкими складками
пальто:
— Я рад, господин Моро, что вы заговорили со мной
таким тоном, это избавляет меня от всяких сомнений.
Вы только что говорили о судьбе, и должен с вами
согласиться, что она вмешалась самым странным образом,
хотя, возможно, вы даже не представляете себе, до какой
степени вы правы. Вы постоянно хотели отнять у меня
жизнь — вначале косвенно, а затем и прямо, заставив
меня вызвать вас на дуэль. Из-за вас рухнули самые
высокие надежды моей жизни. Вы все время были моим
17 Р. Сабатини. т. 7
497

злым гением. К тому же вы — один из тех, кто
спровоцировал сегодняшнее побоище, заставившее меня
позорно скрываться.
— Подождите! Послушайте! — задыхаясь от волнения,
молила графиня. Она бросалась от Андре-Луи к маркизу,
как будто предчувствуя, что сейчас произойдет. — Жерве!
Может случиться непоправимое, ужасное!
— Наверно, это ужасно, но неизбежно. Он сам виноват
в этом. Я — отчаявшийся человек, сбежавший после
проигранного дела. У него же в руках ключи к спасению,
к тому же у нас с ним старые счеты.
Наконец его рука показалась из-под полы пальто, и
в ней сверкнул пистолет.
Госпожа де Плугастель с воплем отчаяния бросилась
перед ним на колени и изо всех сил вцепилась в
руку.
Тщетно пытался маркиз освободиться. Он воскликнул:
— Тереза! Вы сошли с ума? Вы хотите погубить меня
и себя? У него пропуск, в котором наше спасение!
Тут заговорила Алина — охваченная страхом свиде¬
тельница этой драматической сцены, — быстрый ум кото¬
рой мгновенно нашел выход:
— Сожги пропуск, Андре! Сожги немедленно — рядом
с тобой свечи!
Но Андре-Луи воспользовался минутным замешатель¬
ством графа, чтобы вытащить свой пистолет.
— Я думаю, лучше разбить ему голову, — ответил
он. — Сударыня, отойдите от него.
Но госпожа де Плугастель поднялась на ноги, чтобы
прикрыть маркиза своим телом. Однако она все еще
цеплялась за его руку с такой неожиданной силой, что
он не мог воспользоваться пистолетом.
— Андре! Ради Бога, Андре! — повторила она
охрипшим голосом.
— Отойдите, сударыня, — снова приказал Андре-Луи
еще более суровым тоном, — и пусть этот убийца получит
по заслугам. Он подвергает наши жизни опасности.
Отойдите! — Он кинулся вперед, собираясь выстрелить
через плечо графини, и Алина слишком поздно сделала
движение, чтобы помешать ему.
— Андре! Андре!
С исказившимся лицом, находясь на грани истерии,
графиня наконец воздвигла ужасный барьер между этими
мужчинами, которые ненавидели и жаждали убить друг
друга:
498

— Он ваш отец, Андре! Жерве, это ваш сын — наш
сын. Письмо там... на столе... О Боже мой! — И она,
обессиленная, соскользнула на землю и зарыдала у ног
маркиза де Латур д’Азира.
Глава XVII
ПРОПУСК
Над этой женщиной, тело которой сотрясали рыдания,
— матерью одного и любовницей другого —
скрестились взгляды двух смертельных врагов. В этих
взглядах были потрясение и интерес, которые не могли
бы выразить никакие слова. Возле стола застыла окаме¬
невшая Алина.
Первым опомнился господин де Латур д’Азир. Он
вспомнил, что графиня сказала что-то о письме на столе.
Нетвердой походкой он прошел мимо внезапно обретенного
сына и взял листок, лежавкшй возле канделябра. Он долго
читал, и никто не обращал на него внимания. Алина не
отрывала от Андре-Луи взгляда, полного сострадания и
удивления, а он как зачарованный смотрел на свою мать.
Господин де Латур д’Азир медленно дочитал письмо до конца,
потом очень спокогаю положил его обратно. Поскольку он,
как подлинное дитя своего века, умел подавлять чувства,
следующей его заботой было овладеть собой. Затем он шагнул
к госпоже де Плугастель и наклонился, чтобы поднять ее.
— Встаньте, Тереза, — сказал он.
Инстинктивно подчинившись приказу, звучавшему в
его голосе, она попыталась подняться и успокоиться.
Маркиз вел ее к креслу у стола.
Андре-Луи наблюдал за ними, не пытаясь помочь. Он
все еще безмолвствовал, сбитый с толку. Словно во сне
он увидел, как маркиз скл овился над госпожой де
Плугастель, и услышал его вопрос:
— Как давно вы об этом узнали, Тереза?
— Я... я всегда знала. Я поручила его заботам
Керкадью. Один раз я видела его ребенком... Ах, какое
это имеет значение?
— Почему вы мне не рассказали? Почему вы обманули
меня? Почему сказали, что ребенок умер через несколько
дней после рождения? Почему, Тереза?
— Я боялась. Я... я думала, так будет лучше — чтобы
никто, даже вы, ничего не знал. И до сегодняшней ночи
17*
499

никто не знал — кроме Керкадыо, который вынужден был
все рассказать Андре-Луи, чтобы заставить его приехать
сюда и спасти меня.
— А я, Тереза? — настаивал маркиз. — Я же имел
право знать.
— Право! А что вы могли сделать? Признать его? И
что же дальше? Ха! — То был смех отчаяния. — Был
Плугастель, была моя семья, и были вы... переставший
любить, — страх разоблачения задушил вашу любовь. Для
чего мне было говорить вам? Я бы и сейчас ничего не
сказала, если бы можно было иначе спасти вас обоих.
Один раз мне уже пришлось пережить подобное, коща
вы дрались в Булонском лесу. Я ехала помешать дуэли,
коща вы встретили меня. Я бы разгласила свой секрет,
если бы не удалось другим способом предотвратить этот
кошмар. Но Бог милостиво избавил меня от этого.
Им и прежде не приходило в голову сомневаться в
ее словах, но теперь, когда она упомянула о дуэли,
объяснилось многое из того, что до сих пор оставалось
неясным в ее поведении.
Господин де Латур д’Азир, лишившись последних сил,
тяжело опустился в кресло и закрыл лицо руками.
Через окна, выходившие в сад, до них долетел издалека
приглушенный звук барабанного боя, напоминая, что
происходит в городе. Но они не обратили на это ни
малейшего внимания. Каждому из них, наверное, каза¬
лось, что здесь они столкнулись с еще большей драмой,
чем та, которая происходила в Париже. Наконец заговорил
Андре-Луи, взявший себя в руки, и тон его был ровный
и невероятно холодный.
— Господин де Латур д’Азир, я полагаю, что это
открытие, которое вряд ли может быть для вас более
неприятным, нежели для меня, ничего не меняет, так
как не может уничтожить того, что стоит между нами, —
разве что еще увеличивает счет между нами. И все же...
Но что толку в разговорах? Вот пропуск, выписанный
для лакея госпожи де Плугастель. Взамен я настоятельно
прошу вас, сударь, об одной услуге: чтобы я больше
никогда вас не встречал.
— Андре! — резко повернулась к нему мать, и снова
прозвучал тот же вопрос: — Разве у вас нет сердца? Что
он вам сделал, чтобы питать к нему такую жгучую
ненависть?
— Сейчас вы услышите, сударыня. Два года назад в
этой самой комнате я рассказал вам о человеке, который
500

безжалостно убил моего любимого друга и обольстил
девушку, на которой я собирался жениться. Этот чело¬
век — господин де Латур д’Азир.
Она застонала в ответ и закрыла лицо руками.
Маркиз вновь поднялся на ноги и медленно подошел,
не отрывая взгляда от лица сына.
— Вы непреклонны, — мрачно сказал он. — Но я узнаю
эту непреклонность. Она в крови, которая течет в наших
жилах.
—г Избавьте меня от этих разговоров, — сказал Андре-
Луи.
Маркиз кивнул:
— Я не'буду касаться этой темы. Но я хочу, чтобы
вы поняли меня — и вы, Тереза, тоже. Сударь, вы
обвиняете меня в убийстве своего любимого друга.
Признаю, что, возможно, я использовал недостойные
средства. Но что же мне оставалось? Каждый день я
убеждаюсь, что был прав. Господин де Вильморен был
революционером, человеком новых взглядов, который
хотел переделать общество в соответствии со своими
убеждениями. Я же принадлежу к сословию, которое,
естественно, желало, чтобы общество оставалось прежним,
и вам еще придется доказать, что прав ваш друг, а не
я. Каждое общество неизбежно должно состоять из
нескольких слоев. Такая революция, как эта, может на
время превратить его в нечто хаотичное, но скоро из
хаоса должен возродиться порядок, иначе жизнь погибнет.
С восстановлением порядка восстановятся и различные
слои, необходимые в организованном обществе. Те, что
вчера были наверху, при новом порядке могут лишиться
собственности, причем никто от этого не выиграет. Я
боролся с этой идеей всеми средствами. Господин де
Вильморен был подстрекателем самого опасного типа —
красноречивый, проповедуюпдай ложные идеалы, он сбивал
с толку беиных невежественных людей, заставляя их
поверить, что от предлагаемой им перемены мир станет
лучше. Вы — умаый человек, и я уверен, что вы знаете,
насколько пагубна эта доктрина. В устах господина де
Вильморена ова была тем опаснее, что он был человеком
искренним, к тому же наделенным даром красноречия.
Необходимо было заставить его замолчать, и я сделал
это из еамоващиты, хотя и не имел ничего лично против
господина де Вильморена. Он был человеком моего класса,
приятным, способным и достойным уважения.
Вы считаете, что я убил его, потому что жаждал
501

крови, как дикий зверь, набрасывающийся на свою добычу.
Вот тут вы ошиблись с самого начала. Я сделал это с
тяжелым сердцем — о, избавьте меня он вашей усмешки!
Я не лгу и никоща не лгал. Клянусь всем святым, что
это правда. Мой поступок отвратителен мне самому, но
я совершил его ради себя и своего сословия. Спросите
себя — заколебался бы хоть на минуту господин де
Вильморен, если бы ценой моей смерти мог приблизить
осуществление своей утопии?
Затем вы решили, что самая сладкая месть — расстро¬
ить мои планы, воскресив голос, который я заставил
умолкнуть, и, став апостолом равенства, заменить госпо¬
дина де Вильморена. Однако сегодня вы можете убедиться,
что Бог не создал людей равными и, следовательно, прав
был я. Вы видите, что происходит в Париже. Отврати¬
тельный призрак анархии шествует по стране, охваченной
беспорядками. Неужели вам не ясно, что из этой грязи
и разрухи не может возникнуть идеальная форма обще¬
ства?
Но к чему продолжать? Полагаю, что сказал довольно,
чтобы заставить вас понять единственное, что действи¬
тельно имеет значение: я убил господина де Вильморена,
выполняя долг перед своим сословием. Истина, которая
может вас оскорбить, но в то же время должна убедить,
заключается в том, что я могу оглянуться на этот поступок
спокойно, ни о чем не жалея — разве только о том, что
он разверз между нами пропасть.
Если бы я был кровожадным зверем, как вы считаете,
то должен был бы убить вас в тот день в Гаврийяке,
коща, стоя на коленях над телом друга, вы оскорбляли
и провоцировали меня. Как вы знаете, я вспыльчив.
Однако я сдержался, так как могу простить оскорбление,
но не могу смотреть сквозь пальцы, как нападают на
мое сословие.
Маркиз сделал паузу, затем продолжил менее уверенно:
— Что касается истории с мадемуазель Бине, то,
признаюсь, вышло не очень удачно. Я причинил вам зло.
Правда, я не знал о ваших отношениях.
Андре-Луи резко прервал его:
— А если бы вы знали, разве это изменило бы
что-нибудь?
— Нет, — честно ответил маркиз. — Во мне воплоти¬
лись все недостатки моего класса, и не стану притворяться,
что это не так. Но можете ли вы, если способны быть
беспристрастным осуждать меня за это7
502

— Сударь, я вынужден признать, что в этом мире
никого невозможно осуждать, что бы он ни сделал, ибо
все мы — игрушки судьбы. Только взгляните на эту
семейную встречу — здесь, в эту ночь, тоща как ще-то
там, на улицах... О Боже мой, давайте кончать. Пусть
каждый идет своей дорогой, и напишем слово «конец» в
этой ужасной главе нашей жизни.
Господин де Латур д’Азир с минуту помолчал, глядя
на Андре-Луи серьезно и печально.
— Ну что же, наверное, так будет лучше, — наконец
сказал он вполголоса и повернулся к госпоже де Плуга¬
стель. — Если я причинил в своей жизни зло, о котором
горше всего сожалею, то это зло, причиненное вам, моя
дорогая.
— Не надо, Жерве! Не теперь! — пробормотала она,
перебивая маркиза.
— Нет, теперь — в первый и последний раз. Я ухожу
и вряд ли еще увижу кого-нибудь из вас, которые должны
были бы стать самыми близкими и дорогими для меня
людьми. Он говорит, что все мы — игрушки судьбы, но
это не совсем так. Судьба — по-своему справедлива, и
мы платим за то зло, которое совершили в жизни. Этот
урок я выучил сегодня. Встав на путь предательства, я
приобрел сына, который, так же как я, не догадывался
о нашем родстве. Он стал моим злым гением, срывал все
мои планы и, наконец, способствовал моей окончательной
гибели. Но ведь это проявление высшей справедливости.
Мое безоговорочное признание этого факта — единствен¬
ная компенсация за все ваши страдания, которую я могу
предложить.
Он остановился и взял руку графини, безвольно
лежавшую у нее на коленях.
— Прощайте, Тереза! — Голос его дрогнул. Железное
самообладание отказало ему.
Она встала и припала к нему, никого не стесняясь.
Пепел давней любовной истории разворошили в эту ночь,
и под ним обнаружились тлеющие угольки, которые ярко
вспыхнули напоследок, перед тем как угаснуть навсеща.
Однако она не пыталась удержать его, понимая, что их
сын указал единственно возможный и разумный выход,
и была благодарна маркизу, который принял его.
— Храни вас Бог, Жерве, — прошептала она. — Вы
возьмете пропуск и... вы дадите мне знать, коща будете
в безопасности?
Маркиз взял ее лицо в ладони и очень нежно
503

поцеловал, затем легонько оттолкнул ее от себя. Он
выпрямился и, наружно спокойный, взглянул на Андре-
Луи, протягивавшего ему листок бума1ги.
— Это пропуск. Возьмите его. Это мой первый и
последний дар, который я меньше всего рассчитывал вам
преподнести, — дар жизни. Таким образом в известном
смысле мы квиты. Это не моя ирония, а ирония судьбы.
Возьмите пропуск, сударь, и идите с миром.
Господин де Латур д’Азир взял пропуск. Его глаза
жадно всматривались в худое, суровое, застывшее лицо.
Он спрятал бумагу на груди и вдруг судорожно протянул
руку. Сын вопросительно взглянул на него.
— Пусть между нами будет мир, во имя Бога, — сказал
маркиз, запинаясь.
В Андре-Луи наконец проснулась жалость. Лицо его
стало менее суровым, и он вздохнул.
— Прощайте, сударь, — ответил он.
— Вы тверды, — печально сказал ему отец. — Впрочем,
возможно, вы правы. При других обстоятельствах я бы
гордился, что у меня такой сын. А теперь... — Внезапно
он прервал речь и отрывисто проговорил: — Прощайте.
Он выпустил руку сына и отступил назад. Они
официально поклонились друг другу.
'Затем господин де Латур д’Азир поклонился мадему¬
азель де Керкадью в полном молчании, и в этом поклоне
были отречение и прощание навсегда.
После этого маркиз повернулся и твердым шагом
вышел из комнаты и из их жизни. Спустя несколько
месяцев они услышали, что он нанялся на службу у
австрийского императора.
Глава XVIII
ВОСХОД
На следующее утро Андре-Луи прогуливался по
террасе в Медоне. Было очень рано, и только что
взошедшее солнце превращало в бриллианты росинки на
лужайке. Внизу, за пять миль отсюда, над Парижем
поднимался утренний туман. Несмотря на ранний час, в
доме на холме все уже были на ногах и в суматохе
готовились к отъезду.
Вчера ночью Андре-Луи благополучно выбрался из
504

Парижа вместе с матерью и Алиной, и сегодня они
должны были уехать в Кобленц.
Андре-Луи прохаживался, заложив руки за спину,
погруженный в свои мысли, — никогда еще жизнь не
давала ему такого богатого материала для размышлений.
Вскоре из библиотеки через стеклянную дверь на террасу
вышла Алина.
— Вы рано поднялись, — приветствовала она его.
— Да, пожалуй. Честно говоря, я вообще не ложился.
Я провел ночь, вернее ее остаток, размышляя у окна.
— Мой бедный Андре!
— Вы верно охарактеризовали меня. Я действительно
бедный, поскольку ничего не знаю и не понимаю. Это
состояние не так уж удручает, пока его не осознаешь.
А когда все поймешь... — Он развел руками. Алина
заметила, что у него измученный вид.
Она пошла рядом с ним вдоль старой гранитной
балюстрады, над которой герань разметала свой зелено-
алый шлейф.
— Вы уже решили, что будете делать? — спросила
Алина.
— Я решил, что у меня нет выбора. Я тоже должен
эмигрировать. Мне повезло, что я имею такую возмож¬
ность, повезло, что вчера в Париже я не нашел в этом
хаосе никого, перед кем мог бы отчитаться. Если бы я
сделал эту глупость, то сегодня уже не был бы вооружен
вот этой бумагой. — Он вынул из кармана всемогущий
документ комиссии двенадцати, предписывающий всем
французам оказывать представителю любую помощь, ко¬
торую он потребует, и предостерегающий тех, кто взду¬
мает ему мешать, и развернул перед Алиной. — С его
помощью я в сохранности довезу вас всех до границы,
а дальше господину де Керкадью и госпоже де Плугастель
придется везти меня. Таким образом мы будем квиты.
— Квиты? — повторила она. — Но вы же не сможете
вернуться!
— Вы, конечно, понимаете, как мне не терпится это
сделать! Алина, через деыь-два начнут наводать справки,
что со мной случилась. Все выяснится, а когда начнется
погоня, мы будем уже далеко. Вы же не думаете, что я
смог бы дать правительству удовлетворительное объяснение
по поводу своего отсутствия — если только останется
какое-нибудь правительство, которому пришлось бы давать
отчет?
— Вы хотите скаязгь, чтв пожертвуете своим будущим,
505

своей карьером, которая только начинается? — У нее дух
захватило от изумления.
— При нынешнем положении дел для меня не может
быть карьеры — по крайней мере, честной, а вы, надеюсь,
не считаете, что я бесчестен. Пришел день Дантонов и
Маратов, день сброда. Бразды правления будут брошены
толпе, или она захватит их сама, пьяная от тщеславия,
которое возбудили в ней Дантоны и Мараты. Последуют
хаос, деспотизм грубых скотов. Это не может долго
продолжаться, так как если нацией не будут управлять
ее лучшие представители, она неминуемо придет в упадок.
— А я думала, что вы республиканец.
— Да, это так, и я говорю, как республиканец. Я
хочу, чтобы во Франции было общество, которое выбирает
свое правительство из лучших представителей всех классов
и отрицает право какого-либо из классов на захват
власти — будь это дворянство, духовенство, буржуазия
или пролетариат, поскольку власть, сосредоточенная в
руках одного класса, пагубна для всеобщего блага. Два
года тому назад казалось, что наш идеал стал реальностью.
Монополия власти была отнята у класса, который слишком
долго правил, передавая власть по наследству, что
несправедливо. Власть равномерно распределили по всему
государству, и если бы на этом остановились, все было
бы хорошо. Но мы зашли далеко, подхлестываемые
сопротивлением привилегированных сословий, и в резуль¬
тате разразились кровавые события, которые мы наблю¬
дали вчера и которые только начинают разворачиваться.
Нет, нет, — заключил он. — Там могут делать карьеру
только продажные политиканы, но не человек, который
хочет себя уважать. Пришло время удалиться, и, уходя,
я ничем не жертвую.
— Но куда вы пойдете? Что будете делать?
— Что-нибудь подвернется. За четыре года я успел
побывать адвокатом, политиком, учителем фехтования,
актером — да, особенно последним. В мире всегда найдется
место для Скарамуша. А знаете, в отличие от Скарамуша
я, как ни странно, проявил предусмотрительность и теперь
являюсь владельцем маленькой фермы в Саксонии. Ду¬
маю, мне бы подошло занятие сельским хозяйством. Это
занятие располагает к созерцанию, а я, в конце концов,
никогда не был человеком действия и не подхожу для
этого.
Алина взглянула ему в лицо, и в синих глазах ее
была задумчивая улыбка.
506

— Интересно, существует ли роль, на которую вы не
подходите?
— Вы так думаете? Однако нельзя сказать, чтобы я
добился успеха хоть в одной из тех ролей, которые играл.
Я всегда кончал тем, что удирал, — вот и теперь удираю,
оставляя процветающую Академию фехтования, которая,
вероятно, достанется Ледюку. Виной этому — политика,
от которой я также удираю. Вот что действительно умею.
Это тоже отличительная черта Скарамуша.
— Почему вы всегда подтруниваете над собой?
— Наверное, потому, что считаю себя частью этого
безумного мира, который нельзя принимать всерьез. Если
бы я принимал его всерьез, то лишился бы рассудка —
особенно после того, как объявились мои родители.
— Не надо, Андре! — попросила она. — Вы же знаете,
что сейчас неискренни.
— Конечно. Как вы можете ожидать от человека
искренности, когда в основе человеческой природы лежит
лицемерие? Мы воспитаны в лицемерии, живем им и
редко осознаем его. Вы видели, что оно господствует во
Франции последние четыре года: лицемерят революцио¬
неры, лицемерят сторонники старого режима — ив конце
концов лицемерие породило хаос. И сам я, критикующий
все подряд в это прекрасное, Богом данное утро, — самый
отъявленный лицемер. Именно осознание этой истины не
давало мне спать всю ночь. Два года я преследовал всеми
возможными средствами... господина де Латур д’Азира.
Он запнулся, как бы не решаясь произнести это имя.
— Два года я обманывал себя относительно мотивов,
подстегивавших меня. Вчера ночью он назвал меня своим
злым гением и признал, что это высшая справедливость.
Возможно, так оно и есть, и даже если бы он не убил
Филиппа де Вильморена, это ничего бы не изменило. Да
нет, теперь я точно знаю, что это так, и вот почему я
называю себя бедным лицемером, занимающимся самооб¬
маном.
— Но почему, Андре?
Он спокойно посмотрел на нее.
— Потому что он добивался вас, Алина, и из-за этого
я был непримирим к нему. Я напряг все силы, чтобы
сокрушить его — таким образом спасти вас, чтобы вы не
стали жертвой собственного тщеславия, выбрав себе в
мужья маркиза.
Мне не хочется о нем говорить, но я должен сказать
несколько слов — надеюсь, в последний раз. До того как
507

пересеклись линии наших жизней, я слышал, что о нем
говорили в деревне. Вчера ночью он упомянул несчастную
мадемуазель Бине и, пытаясь оправдаться, ссылался на
свое воспитание и образ жизни. Что тут можно сказать?
Он, вероятно, не может быть иным. Но довольно! Для
меня он был воплощением зла, как вы — воплощением
добра; он олицетворял грех, вы — чистоту. Я возвел вас
на самый высокий трон, и вы его заслужили. Мог ли я
допустить, чтобы вас увлекло вниз ваше тщеславие, чтобы
зло сочеталось браком с добром? Что, кроме горя, могло
это вам принести? Так я вам и сказал в тот день в
Гаврийяке. И я решил спасти вас любой ценой от этой
ужасной участи, а моя неприязнь к нему приобрела
личный оттенок. Если бы вы сказали мне, что любите
его, все было бы иначе. Я бы мог надеяться, что в союзе,
освященном любовью, вы поднимете его до себя. Но
сочетаться с ним без любви о, это было бы отврати¬
тельно! И я сражался с ним, сражался упорно, пока не
увидел, что любовь вытеснила в вашем сердце тщеславие.
И тогда я прекратил борьбу.
— Любовь вытеснила тщеславие! — На глазах ее заки¬
пали слезы, пока она слушала его, но сейчас волнение
уступило место изумлению. — Когда же вы это заметили?
Когда?
— Я... я ошибся. Теперь я знаю. Однако в то время...
да, в то утро, когда вы, Алина, пришли просить меня
отказаться от дуэли с ним, вами двигал страх за него?
— За него! Это был страх за вас, — воскликнула она,
не сознавая, что говорит.
Но это не убедило его.
— За меня? Но вы же знали — все знали, что я в
безопасности, ежедневно занимаюсь фехтованием, и мои
прогулки в Булонский лес кончались поражением против¬
ников.
— Да, но он отличался от тех, с кем вы дрались, —
у него была репутация очень искусного фехтовальщика.
Дядя считал его непобедимым и убедил меня, что, если
вы встретитесь, ничто не спасет вас.
Он недоуменно смотрел на нее, нахмурившись.
— Зачем вы так говорите, Алина? — спросил он стро¬
го. — Я понимаю, что, изменившись с тех пор, вы хотите
сейчас отречься от прежних чувств. Наверно, такова
женская природа.
— О чем вы говорите, Андре? Как вы не правы! Я
сказала вам правду.
508

— Значит, это из страха за меня вы упали в обморок,
увидев, что он возвращается с поединка раненый? Вот
что тогда открыло мне глаза.
— Раненый? Я не заметила его раны. Я увидела, что
он сидит в коляске живой и невредимый, и решила, что
он убил вас, как обещал. Какой еще вывод я могла
сделать?
Андре-Луи показалось, что у него перед глазами
вспыхнул ослепительный свет, и он испугался.
— Так вот почему вы упали в обморок? — спросил он
недоверчиво.
Алина смотрела на него, не отвечая. Она поняла, что
увлеклась и, желая убедить его, сказала лишнее. В глазах
ее появились смущение и страх.
Андре-Луи протянул к ней руки.
— Алина! Алина! — Его голос дрогнул. — Так это из-за
меня...
— О, Андре, слепой Андре, конечно, из-за вас! Только
из-за вас! Никоща, никогда он меня не интересовал — и
о браке с ним я подумала лишь один раз, коща в вашу
жизнь вошла та актриса... — Она замолчала и, пожав
длечами, отвернулась. — Я решила жить ради тщеславия,
так как больше не для чего было жить.
Андре почувствовал, что весь дрожит.
— Я грежу или же сошел с ума.
— Вы слепы, Андое, просто слепы.
— С лен лишь в том случае, коща увидеть означало
бы быть самонадеянным.
— И тем не менее прежде я не замечала, чтобы вам
недоставало самоу в ерениости, — ответила она задорно,
став прежней Алиной.
* Когда минуту спустя госнодан де Керкадью вышел из
библиотеки на террасу, он увидел, что они держатся за
руки, не сводя друг с друга глаз, словно в блаженном
райском сне.

ПРИМЕЧАНИЯ
БАРДЕЛИС ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ
(BARDELYS THE MAGNIFICENT)
Роман опубликован в 1904 году. На русский язык переведен
специально для настоящего собрания сочинений.
Историческая справка
Франция рубежа двадцатых-тридцатых годов семнадцатого
столетия... Сразу же в памяти оживают голубые плащи королевских
мушкетеров, озорной блеск их разящих шпаг, скрестившихся с
тусклым оружием гвардейцев кардинала. И сам коварный Ришелье,
не устающий строить козни против слегка оступившейся королевы
Анны Австрийской. Не только для иностранцев, но и для многих
современных французских читателей эта эжоха ассоциируется
прежде всего с героями незабываемых «Трех мушкетеров» Алек¬
сандра Дюма. Однако действительность была куда менее
романтичной. Прекрасную Францию раздирали феодальные
распри. «Государство стало добычей анархии, гугеноты ведут
борьбу за власть с королем, гранды поступают так, словно они
никогда не были королевскими подданными, а наиболее могуще¬
ственные губернаторы провинций нолагают себя полностью не¬
зависимыми в своих владениях», — эти слова принадлежат Арма¬
ну-Жану дю Плеси, кардиналу Ришелье, с чьим именем связывают
создание режима сильной королевской власта — абсолютной мо¬
нархии. В том же 1624 году, когда были сделаны эти горькие
замечания, Ришелье становится главой совета министров н
начинает решительную борьбу за восстановление сильной
Франции, беспрекословно подчиняющейся управлению из центра.
В 1628 году был взят главньш оплот гугенотов Ла-Рошель.
Год спустя протестанты были разбиты в Лангедоке, правда,
«справедливый монарх» тут же издал так называемый «эдикт
милостж>, согласно которому гугеноты получали свободу вероиспо¬
ведания, а протестантская буржуазия сохраняла многочисленные
привилегии. В 1630 году королем было принято важное решение:
Франция вступает в Тридцатилетнюю войну на стороне антигаб-
сбургекой коалиции. Отсюда вытекала необходимость суровой
510

политики по отношению к любой внутренней оппозиции. А
недовольных быдо немало. Финансовая политика королевских
министров, обусловившая рост налогов и всевозможных поборов
вызывала народные бунты, самый сильный из которых произошел
в 1630 году. Иногда бунты соединялись с дворянскими заговорами,
го чаще всего простонародье, главным образом крестьяне, оста¬
валось наедине с вооруженными репрессивными отрядами, и
восстания быстро и безжалостно подавлялись. Крестьянские вол¬
нения совпадали с вспышками недовольства горожан, преимуще¬
ственно на юге и юго-западе Франции. Почти каждый год
происходило несколько более или менее значительных городских
восстаний: в 1624 году против грабительской политики властей
поднялись Кагор и Фижак. В 1627 — Бержерак и Бордо, в 1628 —
Коньяк, в 1629 — Ангулем, Сент, Лион, в 1630 — Гренобль, Лион,
Пуатье, в 1631 — Бордо, Марсель, Экс, в 1632 — Тулуза, Лион,
Пуатье... Восстание в Тулузе было частью мятежа, во главе
которого встал Генрих II, герцог Монморанси, адмирал и маршал
Франции, к тому времени два десятка лет управлявший Ланге¬
доком. Когда король попытался ввести и провинции новую систему
выборщиков, которая могла стеснить самоуправство герцога,
Монморанси раздул в Лангедоке пламя восстания. Формально во
главе мятежа встал брат Людовика Гастон Орлеанский. Видимо,
именно это обстоятельство побудило короля жестоко расправиться
с фактическим руководителем восстания герцогом Монморанси и
его сторонниками. Герцог был разбит войсками Шомберга, за¬
ключен в крепость и осужден на смерть тулузским парламентом.
До октября! 1632 г. ему отрубили голову, во преследования
рассеявшихся мятежников еще какое-то время продолжались, о
чем и повествует Сабатини. В следующем году, как писал
президент тулузского парламента Бертье де Монт рал, «король
простил преступление мятежа всем, за исключением нескольких
лиц...» (Цит. по: Поршнев Б. Ф. Народные восстания во
Франции перед Фрондой М.—Л., 1948, с. 156).
1с. — Ярд — английская мера длины, составляющая 0,914 м.
2с. — Люцифер — в христианской мифологии так называется
падший ангел, сатана.
Зс. — Vol-au-venf — особый пирог с приподнятыми краями, в-
который кладут мясо или рыбу, политые соусом, иногда — грибы и прочие
добавки; подается к столу горячим; выпечка настолько воздушна, что
кажется способной летать (фр. voler), откуда и название.
4с. — Люксембургский дворец — дворцовый и парковый
ансамбль, построенный для Марии Медичи, прежняя резиденция которой
помешалось поблизости, в Люксембургском отеле (ныне — Малый Люк¬
сембург) ; один из лучших ансамблей Парижа; автор — архитектор С. де
511

Бросс; дворец закончен в 1626 г.; великолепный сад разбит под
наблюдением Буасо.
5 с. — Эндимион — прекрасный юноша, взятый верховным богом
античных греков на небо. Однако там он попытался овладеть супругой
Зевса Герой, за что верховный бог обрек его на вечный сон в пещере
горы Латмос. Согласно другому варианту мифа, в Эндимиона влюбилась
богиня Луны Селена и уговорила Зевса усыпить своего возлюбленного,
чтобы сохранить ему вечную молодость. В римской мифологии олицет¬
ворением Луны считалось богиня Диана.
6с. — Эрос — бог любви в древнегреческой мифологии.
7 с. — Пан — божество стад, лесов и полей (в греческой мифоло¬
гии). Лидия —страна на западе Малой Азии, заселенная меонскими
племенами, известными позднее * как лидийцы. В Лидии Пан был
отождествлен с Марсием и считался олицетворением чувственной любви.
В позднеантичном искусстве и литературе изображался соперником бога
любви Эроса.
8с. — St. Gris! — выражение, происходящее, вероятно, от ис¬
кажения имени Иисуса Христа {фр. Christ) и включенное в старинное
французское ругательство:«Ventre saint-gris!»
9с. — Po’Cap de Diou — В тексте романа приводятся ста¬
ринные французские ругательства, возникшие в средние века из выра¬
жений, объявленных церковью богохульными. Буквальный их перевод не
отражает их подлинного смысла. Так выражение Po'Cap de Dieu (Diou —
в гасконско-лангедокском произношении) формально означает «клянусь
головой Бога». Мог dieu (Mordioux) первоначально значило «клянусь
Божьей смертью». Такой же характер имели выражения Mordemondiouf,
Sangdieul и др. Выражения Pardieu и РагЫеи относятся к специфически
французским ругательствам, содержащим в себе утвердительный момент.
Их можно бы переводить русским сочетанием «конечно, черт возьми!».
При этом РагЫеи подразумевает некоторое смягчение, ослабление ругани.
10с. — Lever — французская придворная церемония вставания ко¬
роля, пробуждения его ото сна и приготовления к дневным заботам; на
эту церемонию допускались только избранные придворные, обычно —
королевские любимцы и наиболее близкие ему по духу люди.
11с. — Брат короля — Гастон-Жан-Батист де Франс, герцог
Орлеанский (1608 — 1660); он не раз и впоследствии оказывался в самом
центре мятежей (например, в январе 1648 г.).
12 с. — Ошибка автора: если двигаться из Парижа на юг, в Тулузу,
то Тур окажется западнее, а не восточнее избранной дороги.
13с. — Контрфорс — локальное усилие несущей конструкции
(чаще всего — стены здания), выступ с наклонной или уступчатой
внешней гранью. Примыкает к стене с наружной ее стороны либо
соединяется со стеной аркой. Характерен для готического стиля в
архитектуре.
14с. — Беатриче — возлюбленная великого итальянского поэта
Данте Алигьери, которой он посвятил множество лирических стихотво¬
рений.
15с. — Виконт — дворянский титул, который был ниже графа,
но выше барона; обычно его носили младшие сыновья графов и их
потомство.
16е. — Имеется в виду Лздовик XIII, король Франции с 1610 по
1643 гг
512

17с. —Анна Австрийская (4601 — 1666) — дочь Филиппа
Ш Испанского и Маргариты Австрийской. В 1615 г. выдана за Людовика
XIII, став французской королевой. После раскрытия ее связи с герцогом
Бэкингемским в 1625 г. приняла участие в заговоре с целью убийства
кардинала Ришелье, впоследствии охотно присоединялась к любой
оппозиции кардиналу. После смерти своего супруга была провозглашена
регентшей Франции при малолетнем Людовике XIV, оставаясь в этом
звании до 1661 г.
18с. — Хранитель печати — более точно: хранитель коро¬
левской печати — одна из функции канцлера. В оригинале автор
пользуется множественным числом (Keeper of the Seals), как это имеет
место и во французском языке (Garde des Sceaux), потому что печатей
было две: 1) большая, служившая для удостоверения эдиктов, привилегий,
патентов и помилований; 2) малая, которой пользовались для отправки
судебных бумаг.
19с. — Гренада — небольшой городок недалеко от Тулузы.
20 с. — На общем фоне беспокойного юга и юго-запада Франции
Тулузу до самого заговора Монморанси обходили стороной бунты и
массовые возмущения.
21 с. — Шомберг, Анри (1575 — 1632) — профессиональный
военный, унаследовал от своего отца должность генерала немецких войск
на службе французскому королю, в 1625 г. произведен в маршалы
Франции. После усмирения мятежа Монморанси был назначен губерна¬
тором Лангедока.
Лафорс, Жак де Комон, герцог (1558 — 1652) — потомок
гугенотов; ребенком избежал резни в Варфоломеевскую ночь; был одним
из лучших офицеров Генриха IV, после смерти которого отличился в
протестантской армии при обороне Монтобана от королевских войск
(1621). В следующем году заключил перемирие с Людовиком и был
произведен в маршалы Франции. С 1630 г. командовал Пьемонтской
армией, воевал с испанцами, потом король назначил его губернатором
Беарни, присвоил титул герцога и ввел в число пэров Франции.
22 с. — Соломон — имеется в виду библейский царь Соломон,
прославившийся своей мудростью.
23 с. — Купидон — римское божество любви (от лат. cupido —
«сильная страсть»).
24 с. — Arbiter elegantiarum (лат.; правильно — Arbiter
elegantiae) — Арбитр изящества — так римский император Нерон называл
Гая Потрония, предполагаемого автора «Сатирикона»; Петроний был
известен при дворе в качестве «судьи изящного вкуса».
25 с. — Т е с е й (устарелое — Тезей) — сын мифического афинского
царя Эгея и Афры (Эфры), дочери царя Арголиды Питфея. Античные
греки полагали, что он существовал реально и жил в XIII в. до н. э.
Знаменитый аттический герой. В мифах Тесею приписывалось множество
подвигов: нобеды над марафонским быком и критским Минотавром,
участие в сражениях с напавшими на Аттику амазонками, в битве с
кентаврами и много других. Античная традиция связывала с Тесеем
объединение жителей Аттики в один народ и единое государство —
Афины.
26 с. — Мирмиллон — разновидность гладиатора в Древнем Ри¬
ме; вооруженный коротким прямым мечом, в каске (украшенной фигуркой
513

рыбы) и с прямоугольным римским щитом, мирмиллон противостоял
ретиарию, в руках которого были трезубец и рыболовная сеть.
27 с. — «из рода Искариотов» — намек на Иуду Ис¬
кариота, одного из двенадцати первых учеников Иисуса Христа, который
предал своего учителя.
28 с — «Стыдно за роль Далилы, которую вы
играли» — в библейской Книге судей ивраилевых рассказывается о
Далиде (или Далиле), женщине из долины Сорек, которую полюбил
Самсон, могучий неприятель филистимлян. Владетели филистимские
подкупили Далилу, уговорив ее вызнать тайну богатырской силы героя
и обезвредить его. Далила выведала, что вся сила богатыря таится в его
волосах, обманом остригла их и предала Самсона врагам. У Р. Сабатини
эта библейская притча часто используется как упоминание о женском
коварстве.
29 с. — Лье — старинная французская мера длины; обычное лье
соответствовало 4,444 км, но существовало еще так называемое кило-
метрическое лье, равнявшееся 4 км.
30 с. — Пандора — первая женщина, созданная по приказу вер¬
ховного божества древних греков Зевса его детьми Афиной и Гефестом.
По замыслу верховного бога, Пандора должна была принести людям
соблазны, пороки и несчастья, которые хранились в особом запечатанном
сосуде, врученном ей небожителями. Открыв сосуд, Пандора выпустила
на волю болезни и прочие бедствия, которые с тех пор атакуют людей.
31с. — Ахеронт — в греческой мифологии так называлась одна
из рек в подземном царстве, через которую мрачный старик Харон
перевозил души умерших.
А МОСКВИН

СКАРАМУШ
Один из популярных романов Р. Сабатиня. Опубликован в
1921 году. Русский перевод «Скарамуша» появился в 1990 году.
Этот перевод с незначительными исправлениями публикуется в
настоящем томе.
1 с. — Имеется в виду Людовик XIY (1638 — 1715), король Франции
с 1715 г.
2 с. — Фукидид (ок. 460 — 400 гг. до н.э) — древнегреческий
историк.
Сенека, Луций Анней (ок. 4 г. до н. э. — 65 г. н. э.) —
римский политический деятель, философ и писатель.
Руссо, Жан-Жак (1712 — 177S) — французский философ и
писатель, один из мыслителей, идейно подготовивших Великую фран¬
цузскую революцию конца XVIII века.
4с. — Неккер, Жак (1732 — 1804) — французский министр
финансов в 1777 — 1781 и 1788 — 1790 гг. Частичными реформами
пытался спасти государство от финансового краха.
4с. — Генеральные штаты — высшее сословно-представи¬
тельное учреждение Франции в 1302 — 1789 гг., состоявшее из депутатов
духовенства, дворянства и третьего сословия (см. ниже). Созывались
королями главным образом для получения от них согласия на сбор налогов.
Аналогичные учреждения существовали и в провинцию.
5с. — Третье сословие — податное население Франции в
XV — XVH1 веках: купцы, ремесленники, крестьяне, а позднее — также
буржуазия и рабочие. Другие два сословия (духовенство и дворянство),
в отличие от третьего, налогами не облагались.
6 с. — Сенешаль — буквально: «старший слуга». Так во Франции
назывался королевский чиновник, глава судебно-адаинистративного ок¬
руга, наделенный широкими финансовыми, юридическими, адоинистра-
тивными и военными полномочиями. К XVI веку в ведении сенешалей
остались только военные функции.
7с. — Версаль — даорец в окрестностях Парижа, который с 1682
по 1789 г. являлся королевской резиденцией.
О е i 1 de Boeuf (фр. «бычий глаз») — так называлась комната
перед спальней короля в Версальском дворце. Комната освещалась через
окошко в потолке. Здесь в ожидании королевского выхода придворные
обменивались новостями, пересказывали последние сплетни, затевали
интриги.
8с. — Дофине — французская провинция, расположенная в за¬
падной части Альп (до р. Роны), между Савойей (с севера) и Провансом
(с юга).
515

9с. — Церковная десятина — налог, взимаемый в пользу
церкви в размере десятой части доходов.
10с. — Орден святого Людовика — учрежден в память
о французском короле Людовике IX Святом (1215 — 1270), умершем во
время крестового похода в Тунисе и канонизированного в 1297 г. Орденом
награждали за боевые заслуги военных, прослуживших не менее 28 глт.
Девиз ордена: «Награда воинскому мужеству». Знаком ордена был золотой
мальтийский крест с белой окантовкой, который крепился на красной
ленте.
Орден св. Духа основан Генрихом Ш в 1578 г., в разгар религиозных
войн. Орден состоял из 100 человек, только католиков по вероисповеданию:
87 рыцарей, 9 священнослужителей — командоров и 4 высших офицеров.
Резиденцией ордена был монастырь августинцев под Парижем. Члены
ордена носили массивное ожерелье, предстанл явшее собой комбинацию
растительного орнамента и латинских букв «Н» (начальная буква имени
Генрих) в обрамлении языков пламени. К ожерелью крепился знак ордена:
золотой восьмиконечный крест, с покрытием из белой и зеленой эмали,
обрамленный цветками лилии.
11с. — Шевалье (фр.) — рыцарь. В феодальной Франции слово
«шевалье» обычно употреблялось по отношению к младшим сыновьям
титулованных дворян, а также к отпрыскам нетитулованных родов.
Согласно феодальному праву, на отцовское наследство младшие дети
рассчитывать не могли, а поэтому стремились сделать карьеру.
12 с. — Окончание двустишия из поэкод древнеримского поэта Вер¬
гилия (70 — 19 до н.э.) «Энеида». Полное двустишие читается так: «Кто
бы он ни был, боюсь данайцев, даже приносящих дары». Эти слова
вложены в уста троянского гражданина Лаокоона, когда другие его
сограждане в задумчивости рассматривали огромного деревянного коня,
оставленного греками («данайцами») у стен Трои. В полый корпус коня
были посажены воины, которые ночью, после того как конь был введен
в город, перебили стражу и открыли грекам ворота Трои.
13 с. — Сатисфакция — в феодально-дворянском обществе
этим латинским термином обозначалось право на удовлетворение за
оскорбление чести (и само удовлетворение, обычно выполнявшееся в
форме дуэли с оскорбителем).
14с. — Калонн, Ш а р л ь - А л е к с а н д р де (1734 —
1802) — генеральный контролер финансов в 1787 г.
Бриенн, Этьен-Шарль Ломени, граф де (1727 —
1794) — министр Людовика XVI и кардинал, архиепископ Тулузский и
Санский, епископ Койдона. В 1787 г. сменил Калонна на посту
генерального контролера финансов, потом был назначен премьер-мини¬
стром; на обоих постах обнаружил полную бездарность и в 1788 г. был
сменен Неккером.
15с. — Ватто, Антуан (1684 — 1721) — французский живо¬
писец и рисовальщик, работавший в т. н. галантном стиле.
16с. — Редингот — длинный сюртук для верховой езды.
17 с. —Бюффон, Жорж Луи Леклерк (1707 —
1788) — выдающийся французский натуралист, ояин из основоположни¬
ков эволюционного учения в биологии, отстаивавший точку зрения на
единство органического мира. Основной труд — «Естественная история»
(в 36 томах, 1749 — 1788) В 1776 г. избран почетным членом
Санкт-Петербургской академии наук.
516

Буффон — шут, гротесковый персонаж, которого правители де¬
ржали при дворе для развлечения.
18с. — Ле Шапелье — французский адвокат, предложивший в
1791 г. Учредительному собранию декрет о запрете стачек и рабочих
организаций.
19 с. — Рец, Жан-Франсуа-Поль Гонди де (1613 —
1679) — кардинал, политик и писатель; играл важную роль в смутах
середины XVII в.
20 с. — Лиард — мелкая серебряная монета.
21с. — Капуцины — ответвление монашеского ордена Св. Фран¬
циска, возникшее в XVI в. Капуцины были очень популярны среди
бедноты, откуда в основном и пополняли свои ряды.
Бенедиктинцы — члены католического монашеского ордена,
основанного около 530 г. в Италии Бенедиктом Нурсийским.
Белое духовенство — общее название немонашествующих
священнослужителей (приходские священники, дьяконы) в отличие от
высшего (черного) духовенства.
22 с. — Имеется в виду совет министров.
23 с. — Луидор — французская золотая монета, чеканка которой
началась в 1640 г. при Людовике (фр. Луи) XIII — отсюда и название
ее — «золотой луи». Чеканка луидоров прекратилась в 1795 г. В конце
XVIII в. луидор соответствовал 25 ливрам и содержал около 7 граммов
золота.
24 с. — Стразы — химические соединения, имитирующие драго¬
ценные камни, прежде всего — бриллианты.
25 с. — Видимо, Р. Сабатини имел в виду одного из участников
Троянской войны Аякса Оилида (или «малого Аякса»). Он был известен
своим буйным и дерзким нравом. После взятия Трои совершил насилие
над царевной Кассандрой, искавшей защиты у алтаря Афины, дочери
Зевса (в римском варианте — Юпитер).
26 с. — Коломбина — традиционный персонаж итальянской на¬
родной комедии: служанка, участвующая в развитии интриги. Суб¬
ретка — сценическое амплуа: бойкая, находчивая служанка, помога¬
ющая своим господам в любовных интригах. Во французскую комедию
пришла из итальянского народного театра. Арлекин — популярнейший
персонаж народного итальянского театра, слуга, участвующий в развитии
интриги. Д з а н и (дзанни) — шутовской персонаж итальянской народ¬
ной комедии, плебей, чаще всего из крестьянской среды. Лекарь —
комический персонаж итальянского народного театра, богатый, скупой и
падкий до женщин старик. Панталоне — комический персонаж
итальянского народного театра: старый и богатый купец, почти всегда
скупой, хворый, самоуверенный; часто его дурачат другие персонажи.
Скарамуш (Скарамучча) — хвастливый воин, одна из масок италь¬
янской народной комедии.
27 с. — Благородный отец — театральное амплуа в трагедии
и высокой комедии
28 с. — Родомон — фанфарон, прикидывающийся храбрецом (по
имени храброго, но хвастливого и наглого пероонажа эпической поэмы
Людовико Ариосто «Неистовый Роланд»).
29 с. — Цензива — недворянское, преимущественно крестьянское,
наследственное пользование землей в оредневековой Франции. Держатель
517

цензивы выплачивал ежегодно сеньору ценз в виде денежной или
натуральной ренты, а государству — талью.
30 с. — Ливр — французская серебряная монета, первоначально
соответствовавшая одному фунту серебра; впоследствии такое значение
имеет только в качестве денежно-счетной единицы; как обиходная монета
с 1667 г. был равен 20 су (так называемый livre tournois); отменен в
1793 г.
31с. — Мельпомена — одна из девяти муз, составлявших свиту
древнегреческого бога Аполлона, которая покровительствовала трагедии.
32 с. — Комедия дель арте — разновидность итальянских
театральных' постановок XVI — XVIII веков. Спектакли в этой раз¬
новидности комедии создавались на основе схематического сценария
методом вольной импровизации актеров. Персонажи комедии частично
носили маски, а также отличались постоянным костюмом и амплуа.
33 с. — Спавенто (Эпуванте) — маска итальянского народного
театра, комедийно утрировавшая образ действий испанского офицера
(также называлась Капитаном; само слово «спавенто» по-итальянски
означает «ужас»). В этом персонаже соединялись холодное высокомерие,
жестокость, жадность, чопорность и бахвальство, скрывающие трусость.
С к а п е н — хитрый, плутоватый слуга, один из основных персонажей
итальянского театра, перенесенный на французскую сцену великим
Мольером. К о в ь е л ь (от. Ковелло) — слуга в. комедии Мольера
«Мещанин во дворянстве», действующий хитростью, напором, ловкой
изобретательностью; заимствован драматургом также из итальянской
народной комедии. Пьеро — обычный персонаж пантомимы, в белом
костюме и с лицом, посыпанным мукой; традиционный персонаж
французского народного театра. Влюбленный, Влюблен¬
ная — маски итальянского народного театра, в отличие от других
персонажей имели различные характеры; психологическую харак¬
теристику этих масок давали сами комедианты. На сцене выступали в
роскошных костюмах, подчеркивавших их аристократическое происхож¬
дение. М о м у с — древнегреческий бог смеха. Полишинель (Пу¬
льчинелла) — неаполитанский шутовской персонаж, один из любимейших
героев карнавалов, народных игр, беллетристики. Это — смешной паяц,
часто — горбун с петушиным носом, иногда — круглый дурак, порою —
умный лукавец. Паскарель — в итальянской народной комедии тип
слути-обжоры, пьяницы и скандалиста.
34 с. — Комеди Франсез — парижский драматический театр,
основанный в 1680 г. по приказу короля Людовика XIV путем объединения
труппы Бургундского отеля с театром Генего. Один из ведущих театров
Франции, играющий пьесы классического репертуара.
35с.—Бомарше, Пьер Огюстен Карон де (1732 —
1799) — прославленный французский драматург, автор «Севильского
цирюльника» (1775) и «Женитьбы Фигаро» (1784).
Мерсьер, Луи Себастьен (1740 — 1814) — французский
писатель, автор утопического романа «2440 год» (1770), пьес, многих
эссе и реалистических очерков.
Шенье, Мари Жозеф (1764 — 1811) —французский поэт
и драматург, выступавший в своих произведениях против тирании и
религиозного фанатизма.
36 с. — Мольер (наст, имя Жан Батист Поклен; 1622 — 1673) —
518

великий французский драматург, актер, театральный деятель, реформатор
сценического искусства, создатель жанра социально-бытовой комедии.
Расин, Жан (1639 — 1699) — выдающийся французский дра¬
матург, крупнейший представитель классицизма, автор психологических
трагедий на античные и восточные сюжеты.
Корнель Пьер (1606 — 1684) — великий французский драма¬
тург, крупнейший представитель литературы классицизма.
37 с. — Гоцци, Карло (1720 — 1806) — выдающийся итальян¬
ский драматург, автор популярных в свое время театральных сказок? в
своем творчестве использовал традиции и приемы комедии дель а рте.
Гольдони, Карло (1707 — 1793) — выдающийся итальянский
драматург, автор реалистических комедий, широко использовавший в
своих пьесах сюжеты из народной жизни и разговорный язык простона¬
родья, создатель национальной комедаи.
Гварини, Баттиста (1538 — 1612) —итальянский поэт и
драматург, создатель изящных произведений развлекательного характера;
известен также как теоретик литературы и искусства.
Биббиена (наст, имя Бернардо Довици; 1470 — 1520) — карди¬
нал, занимавшийся также литературным творчеством, один из первых
представителей жанра «ученой комедии». Постановка его комедии
«Каландрия» (1548, Лион) положила начало влиянию итальянской
драматургии на французский театр.
Макиавелли, Никколо (1469 — 1527) — итальянский по¬
литический деятель, мыслитель, историк, прославившийся за пределами
родины преимущественно посмертно опубликованным трактатом «Госу¬
дарь». Писал также произведения для театра.
Секки, А н’т о н и о — итальянский антрепренер, для которого
много писал К. Гоцци, автор комедий, имевших в свое время йумный
успех.
Тассо, Торквато (1544 — 1595) — выдающийся итальянский
поэт, автор эпической поэмы «Освобожденный Иерусалим».
Ариосто, Лодовико (1474 — 1533) — въедающийся италь¬
янский поэт, автор популярной в эпоху Ренессанса эпической поэмы
«Неистовый Роланд» на сюжет французского средневекового эпоса.
Ф е д и и и — второстепенный итальянский драматург XVI века.
38 с. — Аристотель (384 — 322 до н. э.) — великий древнегре¬
ческий ученый, оставивший след во всех областях античной науки.
Анри-Луи имеет в виду трактаты «Поэтика» и «Риторика».
Еврипид (ок. 480 — 406 до н. э.) — великий древнегреческий
драматург, сочинявший преимущественно трагедии.
Теренций, Публий (ок. 195 — 159 до н. э.) — римский
комедиограф, вышедший за пределы традиционных для классического
периода античности схем, использовавший этические и гуманистические
мотивы и оказавший заметное влияние на европейскую драматургию.
Плавт, Тит Макций (середина III в. — ок. 184 г. до н. э.) —
римский комедиограф, перерабатывавший сюжеты Новой аттической
комедии в стиле карикатуры и буффонады.
39 с. — Ф л е р и (наст, имя Абрахам Жозеф Бенар; 1750 — 1822) —
французский комический актер.
40 с. — Су — французская мелкая монета, сначала золотая, а потом
серебрйная и медная. В конце XVIII века составляла '/го часть ливра.
Чеканилась до 1793 г.
519

41с. — Радамант — сын верховного древнегреческого бога Зевса
и похищенной им царевны Европы; славился своей справедливостью и
был судьей в царстве теней.
42 с. — Боккаччо, Джованни (1313 — 1375) — один из
величайших мастеров мировой художественной литературы. Оставил после
себя богатое наследство: романы, новеллы, поэмы, ученые трактаты.
Лучшим и популярнейшим его произведением является сборник новелл
«Декамерон», проникнутых духом свободомыслия и жизнерадостным
юмором.
Саккетти, Франко (1330 — 1400) — итальянский писатель,
автор сборника «Триста новелл» антифебдального и антиклерикального
содержания.
43 с. — Альмавива — один из главных героев комедии Бомарше
«Севильский цирюльник» и «Безумный день, или Женитьба Фигаро».
44 с. —Тальма, Франсуа-Жозеф (1763 — 1826) — вели¬
кий французский актер, представитель классического стиля исполнения,
реформатор сценического костюма и грима. Во время Великой француз¬
ской революции участвовал в создании «Театра Республики* (1791 —
1799).
Дюгазон, Жан- Батист -Анри (1755 — 1821) — знаме¬
нитый французский актер-комик. С особым успехом исполнял роли слуг;
написал также несколько комедий.
45 с. — Талия — в древнегреческой мифологии муза комедии.
46 с. — Вольнэ — одна из марок бургундских вин.
47 с. — Театр Фейдо — театральная труппа, основанная в
1788 г. Леонаром Отье, парикмахером королевы Марии-Антуанетты.
Сначала носил название Королевского театра (Theatre de Monsieur), его
спектакли шли во дворце Тюильри. В 1791 г. театр переехал в новое
здание на улице Фейдо. Представления театра были очень популярны в
революционный период.
48 с. — Сретение — один из важнейших христианских праздни¬
ков, знаменующий «встречу» младенца Иисуса Христа со своим Небесным
Отцом в Иерусалимском храме, когда Мария по обычаю (на сороковой
день после родов) впервые принесла туда Сына. Католики празднуют
Сретение второго февраля.
49 с. — Музей Карнавале — старинный особняк, располо¬
женный на углу парижских улий Франк-Буржуа и Севинье. Название
получил по имени мадам де Керневенуа (прозванной простолюдинами
мадам Карнавале), которая купила его в 1578 г. С 1866 г. в здании
размещается муниципальный музей с коллекциями революционной эпохи.
50 с. — Тривален — персонаж итальянской комедии: шут, слуга,
плут.
51с. — Байяж (бальяж) — административный округ в северной
части средневековой Франции.
52 с. — Кордельеры — монахи ордена святого Франциска.
53 с. — Монтансье, Маргарита Брюне (1730 —
1820) — французская актриса и директор театра.
Пале-Рояль — дворец в Париже, служивший в XVIII веке
резиденцией наследника престола герцога Орлеанского.
Амбигю Комик — парижский театр на бульваре Сен-Мартен,
основанный Одино в 1770 г.
54 с. — Эпиктет (ок. 50 — ок. 140) — римский вольноотпущен¬
520

ник, знаменитый философ-стоик. Центральной темой его учения была
проповедь внутренней свободы человека.
55 с. — Стоик — последователь и приверженец философского уче¬
ния (стоицизма), проповедовавшего сдержанность, суровость и стойкость
в несчастье.
56 с. — Немесида — богиня возмеядия в греческой мифологии,
карающая за нарушение общественных и моральных норм. Синоним
неизбежного наказания.
57 с. — Геральдические лилии — цветок лилии был эм¬
блемой французских королей.
58 с. — Бертран де Ами — знаменитый провансальский тру¬
бадур Бертран де Борн (1140 — 1225), певец любви и рыцарских подвигов.
«Ами» по-французски означает «друг».
59 с. — Синдик — старшина в феодальных государствах Западной
Европы, избиравшийся для защиты интересов корпорации, которую он
представлял.
60 с. — Королева-австриячка — супруга Людовика XVI
Мария-Антуанетта была дочерью австрийской императрицы Марии-Тере¬
зии.
61с. — Группа Полиньяк — имеется в виду ближайшее
окружение Йоланды-Мартины-Габриэль де Поластрон, супруги герцога
Полиньяка, близкой подруги королевы Марии-Антуанетты и воспитатель¬
ницы королевских детей, «детей Франции».
62 с. — Аббат Сийес, Эманюэль-Жозеф (1748 —
1836) — видный деятель эпохи Революции, один из основателей Якобин¬
ского клуба, с 1791 г. член клуба фельянов; участвовал в выработке
Декларации прав человека и гражданина; в 1799 г. вошел в Директорию.
После наполеоновского переворота 18 брюмера 1799 г. стал одним из
консулов.
63 с. — Учредительное собрание — высший законода¬
тельный орган революционной Франции. Депутаты Генеральных штатов,
принадлежавшие к третьему сословию, объявили себя 17 июня 1789 г.
Национальным собранием, которое 9 июля того же года была переиме¬
новано в Учредительное.
64 с. — Граф д’Артуа (1757 — 1836) — младший брат Людо¬
вика XVI, ставший королем Франции под именем Карла X (1824 —
1830)
65 с. — Людовик Святой — французский король Людовик IX
(1215 — 1270, правил с 1226 г), погибший во время крестового похода
на мусульман и канонизированный впоследствии католической церковью.
Церкось св. Людовика являлась частью архитектурного комплекса Дома
инвалидов (см. дальше).
66 с. — Байи, Ж.-Сильвен (1736 — 1793) — французский
писатель и ученый, член академии наук. Во время Революции занялся
политической деятельностью: был избран депутатом Генеральных штатов
1789 г., стал их председателем, а в июле 1789 г. — мэром революционного
Парижа. В 1793 г. осужден на смерть революционным трибуналом.
67 с. — Мирабо, Габриэль-Оноре Рикетти, граф де
(1749 — 1791) —знаменитый деятель революционных лет, блестящий
оратор. В молодости вел чрезвычайно распущенную жизнь, за что не
раз подвергался тюремному заключению.
68 с. — Герцог Орлеанский — Луи-Филипп-Жо-
521

зеф де Бурбон (1747 — 1793) — единственный принц из дома Бурбонов,
перешедший на сторону революции, приняв после ее начала гражданскую
фамилию Эгалите (фр. «равенство»). Этот переход был продиктован
главным образом честолюбием, и за участие в контрреволюционных
заговорах герцог был казнен.
69с.— Бройль, Виктор Франсуа герцог де (1718 —
1804) — французский военачальник, маршал Франции с 1759 г., участник
Семилетней войны (1756 — 1763 гг.).
70 с. — Гильотен, Жозеф-Иньянс (1738 — 1814) —
французский врач, профессор анатомии в парижской Сорбонне, изобре¬
татель механизма для быстрого отсечения головы осужденным на смерть,
получившего его имя (гильотина).
'71с. — Марат, Жан-Поль (1743 — 1793) — один из вождей
якобинцев во время Революции. С сентября 1789 г. издавал газету «Друг
народа», в которой отстаивал интересы простонародья и разоблачал
происки контрреволюционеров. Один из руководителей восстания 31
мая — 2 июня 1793 года, приведшего к власти экстре ми стсткое прави¬
тельство Робеспьера. Убит Ш. Корде (обстоятельствам этой трагедии Р.
Сабатини посвятил новеллу «Тираноубийство» в сборнике «Капризы Клио»,
публикуемом в настоящем собрании сочинений).
72 с. — Марсово поле — обширная площадь в Париже от
северного фасада Военной школы до берега Сены, которая предназначалась
для парадов и смотров войск.
73 с. — Демулен, Камиль (1760 — 1794) — деятель Револю¬
ции, журналист, казненный во время революционного террора.
74 с. — Тюильрийский сад — расположен на месте бывшего
королевского дворца. После Революции там размещались конвент и
исполнительные власти . Еще в пору существования дворца при нем был
разбит сад, который впоследствии, после перепланировки, стал любимым
местом прогулок парижан. Автор проекта сада — знаменитый архитектор
Ле Нотр.
75 с. — Принц де Ламбек, Шарль-Эжен (1751 —
1825) — французский аристократ, бежавший в революционные времена
в Австрию и ставший там одним из контрреволюционных лидеров. После
реставрации Бурбонов получил титул пэра Франции.
76с. — Пасси — западное предместье Парижа, располагавшееся
между городом и Булонским лесом. В 1657 г. здесь были открыты
целебные источники, так что в следующем веке светские врачи посылали
состоятельных больных на этот модный курорт. В 1860 г. включено в
черту города.
77 с. -‘-Бастилия — мощная королевская крепость, законченная
постройкой в конце XIV века. Позднее стала использоваться как
государственная тюрьма, где содержали самых важных преступников.
Однако к концу XVIII века значение ее как тюрьмы было ничтожным.
В Бастилию часто заключали аристократов и светских щеголей за самые
невинные проделки. «Узники» тюрьмы имели право (если позволяло
состояние) держать своих слуг, в том числе поваров, приглашать гостей,
пользоваться свободой передвижения по тюремным зданиям, а нередко
получалй и разрешение на выход в город. Взятие Бастилии 14 июля
* В более поздние времена дворец служил резиденцией Наполеона I
и последующих французских монархов.
522

1789 г. было чисто политическим актом. Вопреки распространенному
мнению, никакого «штурма» крепости ’ не было : комендант тюрьмы по
первому требованию восставших парижан открыл ворота. Позднее Бас¬
тилия была разобрана, а на ее месте посажено «дерево Свободы». Взятие
Бастилии считается началом Великой французской революции и отме¬
чается как государственный праздник.
78 с. — Дом инвалидов — парижское убежище для ветеранов,
один из самых замечательных архитектурных памятников города, соору¬
женный в 1670 — 1677 гг. Накануне Революции там содержались не
столько увечные солдаты, сколько слуги вельмож.
790 с. — Автор намекает на известный исторический факт: после того
как Генрих Наваррский (правивший под именем Генрих IV) отрекся от
своих протестантских убеждений и вернулся в лоно католической церкви
(сказав при этом свою историческую фразу «Париж стоит обедни»), ему
были вручены ключи от города Парижа
80 с. — Лафайет, Мари-Жозеф (1757 — 1834) — фран¬
цузский политический деятель, маркиз. Участвовал в войне за незави¬
симость США, стал генералом американской армии. В начале Революции
командовал национальной гвардией (территориальными милицейскими
формированиями). Будучи сторонником конституционной монархии, пе¬
решел после народного восстания 10 августа 1792 г., на сторону
контрреволюционеров.
81 с. — «Те Deum» — название и начальные слова торжествен¬
ного католического гимна («Тебя, Господа, хвалим»).
82 с. — Якобинский клуб — политический клуб времен Ве¬
ликой французской революции. Назван по месту заседаний в Париже в
бывших владениях монахов-доминиканцев, именовавшихся во Франции
якобинцами. Имел много филиалов в провинциях. Бретонский клуб —
один из филиалов Якобинского клуба в Бретани.
83 с. — Робеспьер, Максимилиан (1758 — 1794) — вы¬
дающийся деятель Великой французской революции, один из руководи¬
телей якобинцев. Фактически возглавив в 1793 г. революционное
правительство, сыграл огромную роль в разгроме внутренней и внешней
контрреволюции. Казнен после термидорианского переворота 1794 г.
84 с. — Гревская площадь — расположена перед парижской
ратушей, на правом берегу Сены; до 1830 г. была в Париже местом
публичных казней.
85 с. — Сервандони, Жан-Жером (1695 — 1766) —
итальянский архитектор, художник-декоратор и театральный художник;
работал в основном во Франции.
86 с. — Дантон, Жорж-Жак (1759 — 1794) — талантливый
оратор, один из виднейших деятелей Великой французской революции.
Был членом Национального конвента, в 1792 г. сыграл выдающуюся роль
в борьбе в астро-прусскими интервентами. Впоследствии возглавил правое
крыло якобинцев, выражавшее интересы «новых богачей». Казнен по
приговору революционного трибунала.
87 с. — Клуб кордельеров — парижский политический клуб
времен Революции, получивший свое название по месту заседаний в
стенах бывшего монастыря францисканцев-кордельеров.
88 с. — Ноде, Жозеф (1786 — 1878) — французский историк,
автор «Истории готов в Италии».
523

89 с. — Конде, Луи- Жозеф, принц де (1736 — 1818) —
французский военачальник и государственный деятель.
Конти — близкие родственники династии Бурбонов; считались
принцами крови. Здесь речь идет о Луи — Франсуа — Жозефе де Бурбоне,
принце де Конти (1734 — 1814).
90 с. — Д’Эгийон, Арман Виньеро дю Плесси-
Ришелье, герцог (1720 — 1788) — министр иностранных дел Фран¬
ции в 1771 — 1774 гг., весьма посредственный дипломат, но ловкий
интриган.
91 с. — Мон тень, Мишель Эйкем де (1533 — 1592) —
выдающийся французский философ и писатель-моралист, автор знаме¬
нитого трехтомника «Опыты».
92 с. — Елисейские поля — улица в Париже от площади
Согласия до Триумфальной арки, где располагаются крупнейшие магазины
и рестораны, знаменитое место гуляний горожан. Распланированы в XVII
в. архитектором А. Л^нотром.
93 с. — По древнеримскому преданию, на городском Форуме как-то
разверзлась бездна. Жрецы объявили, что она закроется только в том
случае, когда Рим пожертвует самым для него дорогим. И тогда юноша
по имени Марк Курций воскликнул: «Самое дорогое для Рима — доблесть»,
после чего, вскочив на коня, в полном вооружении бросился в пропасть,
которая немедленно сомкнулась над героем.
94 с. ^-Пантеон (греч. храм всех богов) — здесь речь идет об
усыпальнице выдающихся французов, сооруженной в Париже в 1755 —
1789 гг. (арх. Ж. Суфло).
95 с. — Левеллеры (уравнители) — мелкобуржуазная демокра¬
тическая партия в Англии во время революции XVII века. Левеллеры
пользовались большим влиянием в парламентской армии и сыграли
значительную роль в гражданской войне 1642 — 1646 гт. Выдвигали
требование установления республики и предоставления широких избира¬
тельных прав (исключая, однако, из числа претендентов на эти права
сельские и городские низы), добивались проведения социальных реформ,
направленных на улучшение положения народных масс.
96 с. — Аббат Мори (1746 — 1817) — французский кардинал,
происходивший из бедняков. С 1785 г. член Французской академии. В
1789 г. избран депутатом Генеральных штатов от духовенства. В своих
ярких выступлениях защищал церковь и ее имущество. Позднее эмиг¬
рировал в Италию.
97 с. — Булонский лес — парк на западной окраине Парижа,
традиционное место гуляний горожан. ,
98 с. — Паладин — странствующий рыцарь, искатель приключе¬
ний. В переносном смысле употребляется для обозначения очень храброго
и галантного человека.
99 с. — Маны — в древнеримской мифологии так назывались души
умерших; им поклонялись словно божествам.
100 с. — Кур-ла-Рен — бульвар в Париже, созданный в 1616 г.
101 с. — Жиронда — политическая группировка времен Револю¬
ции, отражавшая интересы республиканской торгово-промышленной и
земледельческой буржуазии. Многие депутаты этой парламентской груп¬
пировки были родом из приатоантического департамента Жиронда, откуда
и произошло название политиков — жирондисты.
108 с. — Верньо, Пьер-Виктюрньен (1753 — 1793) —
524

один из лидеров жирондистов; казнен по приговору революционного
трибунала.
Брисс, Жак-Пьер (1754 — 1793) — лидер жирондистов, воз¬
главлявший с 1789 г. парламентскую борьбу против якобинцев; казнен
по приговору революционного трибунала.
103 с. — Фельяны — политическая группировка, в значительной
мере определявшая направленность деятельности Учредительного и За¬
конодательного собраний. Состояла из представителей крупной буржуазии
и либерального дворянства, выступавших за конституционную монархию.
Названа по месту заседаний своего клуба в бывшем монастыре фельянов
в Париже.
104 с.—Ролан де Лаплатьер, Жан-Мари (1734 —
1792) — французский политический деятель, друг жирондистов, в 1792
г. стал министром внутренних дел. Предпринял неудачную попытку спасти
Людовика XVI, старался предотвратить возвышение Робеспьера. Узнав о
казни жены, покончил с собой.
105 с. — Мадам де Кампан, Жанна -Луиза -Жане
(1752 — 1822) — доверенная подруга королевы Марии-Антуанетты,
директриса нескольких популярных воспитательных учреждений в
Париже. Ее воспоминания являются ценнейшим документом эпохи.
106 с. — Шалон — здесь имеется в виду Шалон-на-Марне.
107 с. — Здесь имеется в виду «Марсельеза» — военный марш мар¬
сельских революционных полков, шедших на помощь Парижу (1792).
Слова и музыка марша написаны офицером марсельцев К, Ж. Руже де
Лилем. Позднее «Марсельеза» стала государственным гимном Франции.
108 с. — Санкюлоты — наиболее активные элементы городской
бедноты, революционеры-экстремисты. Их прозвище связано с короткими
штанами «кюлот» (фр. culottes), бывшими частью костюма аристократов
и крупной буржуазии. Буквально прозвище переводится на русский язык
«Без кюлот», поскольку бедняки и мелкие буржуа носили штаны длиной
до пят.

СОДЕРЖАНИЕ
БАРДЕЛИС ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ
Роман
Перевод И. КАСТАЛЬСКОЙ
5
СКАРАМУШ
Роман
Перевод Н. ТИХОНОВА и 3. ФРАДКИНОЙ
193
Примечания

Сабатини Рафаэль
С 12 Собрание сочинений. Том седьмой. Барделис Велико¬
лепный. Роман (пер. И. Кастальской). Скарамуш.
Роман (пер. Н. Тихонова и 3. Фрадкиной). Редак¬
торы — Н. Кривцов, В. Лебедев. — АО «Пробой» —
редакция журнала «Вокруг света». М., 1994. —528 .
Библиотека «Вокруг света».
ISBN 5-87260-008-9
В седьмой том собрания сочинений Р. Сабатини вошли романы
«Барделис Великолепный» и «Скарамуш». Первый повествует о
приключениях фаворита Людовика Справедливого Барделиса Ве¬
ликолепного, которые приводят его на юг Франции, где беспре¬
рывно шли мятежи против центральной власти и короля, и его
не знающем преград страстном чувстве к прекрасной Роксалине
де Лаведан. Второй роман — об иной эпохе, о годах подготовки
и самой Великой французской революции конца XVIII века.
Главный герой, молодой адвокат Андре-Луи Моро, странствующий
по воле судьбы с театральной труппой по Франции, оказывается
в самых невероятных ситуациях, его окружают подлинные исто¬
рические и вымышленные персонажи, а его приключения происхо¬
дят на реальном историческом фоне.
В оформлении тома использованы произведения западно¬
европейских художников.

ИБ № 16
Сабатини Рафаэль
БАРДЕЛИС ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ
СКАРАМУШ
Редакторы
Н.Кривцов, В.Лебедев
Художественный редактор
Ю.Семенов
Художник
Н.Маникало
Технический редактор
О.Б ой ко
Корректоры
В.Авдеева, В.Назарова
ЛР № 070278 от 23.12.91.
Сдано в набор 02.09.93. Подписано в печать 16.11.93. Формат 84ХЮ8'/з2.
Бумага типографская производства Сыктывкарского ЛПК.
Гарнитура «Таймс». Печать высокая. Уел. печ. л. 27,72.
Учетно-изд. л. 28,41. Тираж 139 ООО экз. Заказ N9 2.
Акционерное общество «Прибой», Редация журнала «Вокруг света».
103901, Москва, Трехпрудный пер., 9
Ордена Трудового Красного Знамени ГП «Техническая книга»
Мкнинфермпечати РФ.
198052 г. Санкт-Петербург, Измайловский пр., 29.