[2]
2014
Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

Из классики ХХ века
Переперевод

NB
Обратная перспектива
In memoriam
Из будущей книги
Ничего смешного

БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Э М
Беглянка. Рассказ. Перевод с
английского Лидии Бессережневой
36 Рассказы словенских писателей. Переводы со
словенского. Вступление Надежды Стариковой
66 Голоса исхода. Перевод с испанского и вступление
Бориса Дубина
77 Э  Ю  Африканские игры. Повесть.
[Окончание.] Перевод с немецкого Евгения
Воропаева
136 З   Л Перспективная работа. Рассказ.
Перевод с немецкого Л. Бухова
160 Д  Д  Прощание, возбраняющее скорбь.
Перевод с английского, послесловие и комментарии
Марии Елифёровой
170 Ж С   Материя идей. Беседа с
Сергем Зенкиным
187 Е  Б   Физики и время:
Портреты ученых в контексте истории
214 С  Г Памяти товарища
216 А  Ш # Дунай: судьба реки.
Фрагменты книги
233 Ф% О'Б  Сага о саго, или Из(под почвы
до верхушек деревьев. Незавершённый роман.
Перевод с английского Татьяны БончОсмоловской
270 Среди книг с Верой Калмыковой
275 Новые книги Нового Света с Мариной Ефимовой
281

© “Иностранная литература”, 2014

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Л 

Общественный
редакционный совет:

Редакционная коллегия:

Л. Н. В ( 
Б. В. Д
Т. А. И (ответственный секретарь

Т. Я. К /К. Я. С  (-

Международный
совет:

В М
Я Г

Г Г
М  К
З Л
А М
К О
Р  Ч 
У% Э

Редакция :

С. М. Г  
Е. Д. К 
Е. И. Л 
М. А. Л2
М. С. С 

Л. Г. Х 2

Л. Г. Б2

А. Г. Б
Н. А. Б  %

Е. А. Б% /
Т. Д. В 
Е. Ю. Г 
А. А. Г
В. П. Г 6 
Ю. П. Г
С. Н. З
В-/. В. И 
А. В. М7
М. Л. Р
М. Л. С 
И. С. С%
Е. М. С
 /
Б. Н. Х 
Г. Ш. Ч7
 

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Э М
[ 3 ]
ИЛ 2/2014

Нобелевская премия
2013 года

Беглянка
Рассказ
Перевод с английского Л Б



К

АРЛА услышала звук приближающегося автомобиля
еще до того, как он въехал на пригорок, который в
этих местах считался холмом. “Это она”, — подумала
Карла: миссис Джемисон — Сильвия — возвращалась домой
после отдыха в Греции. Из-за двери конюшни, так, чтобы ее
не было видно, Карла наблюдала за дорогой, по которой
должна была проехать миссис Джемисон, чей дом находился
в полумиле от того места, где жили Кларк и Карла.
Если бы кто-то собирался завернуть к ним, то уже сбавлял
бы ход. Но Карла все еще надеялась: “А вдруг не она”.
Но это была она. Миссис Джемисон обернулась лишь однажды, всего на мгновение (ведь ей надо было вести машину
по оставшимся после дождя ямам и лужам), и не отпустила
руль, чтобы помахать: она не увидела Карлу. Карла мельком
заметила загорелую до плеча руку, волосы, выкрашенные
светлее, чем обычно, и теперь скорее белые, чем серебристоседые, и решительное сердитое лицо, на котором виднелась

TROCopyright © 1936 (Renewed) 1950 (Renewed) by Ludlow Music, Inc., New
York, NY. Reprinted by permission of Ludlow Music, Inc.
© Л Б
 . Перевод, 2014

[ 4 ]
ИЛ 2/2014

улыбка: именно так и должна была выглядеть миссис Джеми@
сон, преодолевая такую дорогу. Когда она обернулась, что@то
словно вспыхнуло — вопрос или надежда, — и это заставило
Карлу отпрянуть.
Итак.
Может быть, Кларк еще не знает. Если он сидит за компь@
ютером, то — спиной к окну и к дороге.
Но миссис Джемисон могла выехать снова. Скорей всего,
на пути из аэропорта у нее не было возможности заехать в ма@
газин, ведь сначала надо было побывать дома и выяснить,
что нужно купить. Тогда Кларк сможет увидеть ее. А когда
стемнеет, у нее зажгутся окна. Но теперь был июль, и светло
допоздна. Она могла так устать, что вообще не станет вклю@
чать свет, а просто ляжет спать.
С другой стороны, она могла позвонить. Теперь уж в лю@
бую минуту.
Все лето шли дожди. Едва проснувшись, вы уже слышали стук
по крыше трейлера. Тропинки превратились в грязь, высо@
кая трава насквозь пропиталась водой, а деревья обрушивали
на голову случайный душ, даже если на небе не было ни об@
лачка. Карла надевала высокую широкополую австралийскую
фетровую шляпу каждый раз, когда выходила из дому и пря@
тала длинную пышную косу под рубашкой.
Желающих взять уроки верховой езды не было, хотя
Кларк и Карла развесили объявления во всех кемпингах, ка@
фе, на досках информации для туристов и вообще везде, где
только возможно. Только несколько школьников приезжали
покататься, да и те были завсегдатаями, а совсем не той тол@
пой школяров, которых все прошлое лето возил сюда автобус
из летних лагерей. Но и эти ребята, на которых они рассчи@
тывали, тратили время на экскурсии или просто отменяли
уроки из@за плохой погоды. Если они предупреждали слиш@
ком поздно, Кларк брал с них плату. Некоторым это не нрави@
лось, и они уезжали.
Кое@какой доход все еще приносили три лошади, остав@
ленные им на попечение. Эти три и четвертая, их собствен@
ная, теперь паслись в поле, выискивая траву под деревьями.
Казалось, ничто не может их потревожить, даже дождь, кото@
рый сейчас ненадолго, как это часто бывало днем, прекра@
тился. Этого перерыва бывало достаточно, чтобы вселить
призрачную надежду на хорошую погоду: облака бледнели и
истончались, сквозь них проглядывала рассеянная голубиз@
на, но настоящего солнца было не видно. Обычно перед ужи@
ном этот просвет исчезал.

[ 5 ]
ИЛ 2/2014

Элис Манро. Беглянка

Карла закончила чистить конюшню. Она не спешила — ей
нравился этот ритм привычных дел, высокая крыша конюш@
ни, запахи. Теперь она пошла к тренировочной арене прове@
рить, достаточно ли просохла земля, на случай, если в пять
часов ученик все же придет.
Большинство ливней на самом деле не были такими уж
сильными или ветреными, но на прошлой неделе внезапно
налетел ураган, и от шквалистого ветра, рвавшегося сквозь
верхушки деревьев, слепящий дождь хлестал почти горизон@
тально. Через четверть часа шторм прекратился. Но дорога
теперь была закидана ветками, электропровода порваны, а с
пластиковой крыши над ареной оторвало и унесло огромный
кусок. В конце дорожки натекла лужа величиной с озеро, и
Кларк работал дотемна, копая канал, чтобы отвести воду.
Крышу еще не починили. Кларк стянул проволокой за@
бор, чтобы лошади не попали в грязь, а Карла разметила бе@
говую дорожку короче обычного.
Сейчас Кларк пытался найти в интернете, где можно бы@
ло бы купить кровлю. Какой@нибудь магазин утильсырья с це@
нами, которые они могли себе позволить, или желавшего из@
бавиться от ненужной рухляди. Он не поехал в городской
магазин “Строительные товары Хай и Роберта Бакли”, кото@
рый называл “проклятым разбойничьим логовом”, потому
что порядочно задолжал хозяевам и по этой причине посто@
янно препирался с ними.
Кларк нападал не только на тех людей, которым был дол@
жен. Его дружелюбие, поначалу весьма искреннее, внезапно
могло смениться злобой. Были места, где он не мог появиться
из@за случившихся там потасовок, туда он всегда заставлял хо@
дить Карлу. Одним из таких мест была аптека. Его толкнула
старушка. Она забыла взять купленные лекарства и не пошла
в конец очереди, а направилась прямо к прилавку. Он возму@
тился, тогда кассирша сказала ему, что у старушки эмфизема.
Кларк ответил: “Ну и что! У меня у самого геморрой”. При@
шлось послать за управляющим, чтобы тот приструнил его. А
в кофейне на шоссе ему отказали в рекламной скидке на зав@
трак, потому что было уже позже одиннадцати часов. Кларк
поспорил с ними, а потом уронил пластиковый стаканчик с
кофе на пол — просто не удержал! — а они сказали, что он чуть
не ошпарил ребенка в коляске. Он выпалил, что ребенок был
в полумиле оттуда и что он разлил кофе, потому что ему не да@
ли в долг. Ему заметили, что он не просил, чтобы ему дали в
долг, а он ответил, что и не обязан был просить.
— Ты разозлился, — вздохнула Карла.
— Подумаешь.

[ 6 ]
ИЛ 2/2014

Она ничего не сказала ему о стычке с Джой Такер. Джой
Такер работала в городской библиотеке, и ее лошадь обитала
у них на конюшне. Лошадь была горячей маленькой каштано@
вой кобылкой по имени Лиззи, которую Джой Такер в хоро@
шем настроении называла Лиззи Борден. Вчера она приехала
не в духе и пожаловалась на то, что крыша до сих пор не почи@
нена, а Лиззи выглядит не ахти, будто простудилась.
На самом деле с Лиззи было все в порядке. Кларк поста@
рался вести себя миролюбиво (насколько это было возмож@
но). Но на сей раз вспылила именно Джой Такер, заявив, что
Лиззи заслуживает лучшего ухода, а их конюшня — дыра. На
что Кларк огрызнулся: “Как раз для тебя!” Джой не забрала
Лиззи сразу же, как ожидала Карла. Но Кларк, который рань@
ше считал кобылку своей любимицей, отказался ухаживать за
ней. Лиззи обиделась и в результате отказалась на трениров@
ке брать барьер и подняла шум, когда ей чистили копыта. Эту
процедуру проводили каждый день, чтобы не завелся грибок.
Карле пришлось быть начеку, чтобы Лиззи не покусала ее.
Но самым ужасным для Карлы было исчезновение Фло@
ры, маленькой белой козочки, которая составляла компанию
лошадям в конюшне и на выпасе. Целых два дня от нее не бы@
ло ни слуху ни духу. Карла боялась, что на нее напали дикие
собаки или койоты, или даже медведь.
Флора снилась ей прошлой ночью, и позапрошлой тоже.
В первом сне Флора шла прямо к ее кровати с красным ябло@
ком во рту, а во втором сне — прошлой ночью — она убежала,
увидев, что идет Карла. Кажется, у нее было что@то с ногой,
но она все равно убежала. Она привела Карлу к забору из ко@
лючей проволоки, который ограждал какое@то минное поле,
а потом шмыгнула сквозь эту проволоку, поранив ногу и всю
себя, скользнула белым угрем и исчезла.
Увидев, что Карла идет к загону, лошади придвинулись к
забору, чтобы она их заметила. Выглядели они довольно не@
приглядно, несмотря на свои новозеландские попоны. Карла
тихо заговорила с ними, извиняясь, что пришла с пустыми
руками. Она похлопала их по спинам, потрепала носы и спро@
сила, знают ли они что@нибудь про Флору.
Грейс и Джунипер захрапели и уткнулись в Карлу, будто
узнали имя и разделили ее тревогу, но потом Лиззи втисну@
лась между ними и оттолкнула голову Грейс от ласковой руки
Карлы. Она довольно сильно укусила эту руку, и Карла долго
ее ругала.
Еще три года назад Карла совсем не обращала внимания на
трейлеры. Даже не употребляла это слово. Как и ее родите@

[ 7 ]
ИЛ 2/2014

Элис Манро. Беглянка

ли, она считала, что “дом на колесах” это чересчур напоказ.
Некоторые люди жили в жилых фургонах, и это было обыч@
ным делом. Трейлеры мало отличались друг от друга. Но ко@
гда Карла переехала сюда, когда она выбрала жизнь с Клар@
ком, то увидела все в новом свете. Она стала употреблять
слова “жилой фургон”, замечать, как люди обустраивают
свои “домики”, какие вешают шторы, как обставляют внутри,
как красят веранды (одна лучше другой!), крылечки или при@
стройки. Она едва могла дождаться той минуты, когда сама
начнет делать все то же самое.
Какое@то время Кларк соглашался с ее идеями. Он построил
новые ступеньки, потратил уйму времени, чтобы найти кова@
ное железо для отделки лестницы. Он не жаловался на то,
сколько денег пришлось потратить на краску для кухни и ван@
ной и на материал для занавесок. Красила Карла на скорую ру@
ку: в то время она еще не знала, что дверцы буфета надо сни@
мать с петель. Да и выгоревшие шторки следовало бы обрезать.
А вот насчет ковра Кларк заартачился. Во всех комнатах
ковры были совершенно одинаковые, и Карле это не нрави@
лось. Ковер состоял из маленьких коричневых квадратов, на
каждом — орнамент из темно@коричневых, рыжеватых и жел@
то@коричневых тильд и фигур. Долгое время она думала, что
в каждом квадрате узор один и тот же. Теперь, когда у нее ста@
ло больше времени, чтобы изучить рисунки, она решила, что
если соединить по четыре квадрата вместе, то получатся точ@
но такие же, только большие. Иногда ей удавалось быстро их
сложить, а иногда приходилось поломать голову.
Она занималась этим, когда на улице шел дождь, а дома
хандрил Кларк, уставившись в экран компьютера. Но лучше
всего было вспомнить или придумать себе какую@нибудь ра@
боту в конюшне. Лошади не замечали ее грусти, но Флора, ко@
торую никогда не привязывали, подходила и терлась об ее
ногу, смотрела своими желто@зелеными глазами с выражени@
ем не столько сострадания, сколько дружеской насмешки.
Флора была совсем маленькой, когда Кларк принес ее до@
мой с фермы, где по дешевке покупал сбрую. Тамошние оби@
татели почти махнули рукой на деревенскую жизнь, или, по
крайней мере, разведение скота, распродали лошадей, но
вот от коз им избавиться не удавалось. Кларк слышал, что ко@
зы способны сделать жизнь в стойле проще и уютнее, и ре@
шил попробовать. Они даже думали дождаться со временем
от козочки потомства, но никаких признаков готовности
стать матерью у нее не наблюдалось.
Сначала она была исключительно любимицей Кларка, хо@
дила за ним всюду, выпрашивая его внимания. Она была бы@

[ 8 ]
ИЛ 2/2014

строй и грациозной, дерзкой, как котенок, и ее сходство с
простодушной влюбленной девушкой заставляло их обоих
смеяться. Но когда Флора подросла, то стала заметна ее при@
вязанность к Карле. В этой привязанности она неожиданно
оказалась не такой легкомысленной, более разумной, вос@
приимчивой и сдерживала иронию. С лошадьми Карла была
по@матерински ласкова и строга, но дружба с Флорой оказа@
лась совсем иной, Флора не позволяла ей верховодить.
— Ничего про Флору? — спросила она, едва стянув сапоги:
Кларк поместил в интернете объявление о пропавшей козе.
— Нет еще, — сказал он озабоченно, но не без дружеской
нотки. Он уже не раз высказывал предположение, что Флора
сбежала, чтобы найти себе дружка.
Ни слова о миссис Джемисон. Карла поставила чайник.
Кларк что@то напевал, он часто пел, сидя перед компьютером.
Иногда он реагировал на разговор. “Чушь!” — отзывался
он на какую@нибудь реплику. Или смеялся какой@то шутке, но
потом никак не мог вспомнить какой.
— Чай будешь? — спросила Карла, и, к ее удивлению, он
поднялся и пришел на кухню.
— Ну, так вот, Карла, — сказал он.
— Что?
— В общем, она позвонила.
— Кто?
— Ее величество. Королева Сильвия. Она только что вер@
нулась.
— Я не слышала машину.
— Я не спрашивал тебя, слышала ты или нет.
— Зачем она звонила?
— Она хочет, чтобы ты пришла и помогла ей убраться в
доме. Так она сказала. Завтра.
— А ты ей что сказал?
— Сказал, что придешь. Но тебе лучше позвонить самой и
сказать это.
— Зачем звонить, если ты ей уже все сказал, — возразила
Карла. Она разлила чай в кружки. — Я убрала ее дом, когда
она уехала. Не знаю, что там снова не так.
— Может, туда забрели еноты и напакостили, пока ее не
было. Откуда я знаю.
— Я не обязана звонить ей прямо сейчас. Хочу выпить чаю
и принять душ.
— Чем быстрее позвонишь, тем лучше.
Карла взяла чай в ванную, крикнула оттуда:
— Надо бы съездить в прачечную. Даже сухие полотенца
пахнут плесенью.

— Мы не меняли тему, Карла.
Когда она была уже в душе, он продолжал стоять под две@
рью ванной и говорить с ней:
— Я не дам тебе уйти от разговора, Карла!
Она думала, что он все еще там, но, когда вышла из ванной,
оказалось, что Кларк вернулся к компьютеру. Она приоделась,
как для выхода, надеясь, что если они выберутся отсюда, по@
едут в прачечную, выпьют где@нибудь капучино, то смогут раз@
говаривать как@то по@другому, снимут напряжение. Она быст@
ро вошла в гостиную и обняла его сзади. Но как только она это
сделала, волна боли накрыла ее, и, роняя слезы, вызванные,
должно быть, разгоряченностью после душа, она прислони@
лась к нему, вздрагивая и рыдая.
Он убрал руки с клавиатуры, но остался сидеть.
— Только не злись на меня, — сказала она.
— Я не злюсь, просто мне не нравится, когда ты такая, вот
и все.
— Я такая, потому что ты злишься.
— Не говори за меня. Ты меня задушишь. Давай@ка зай@
мись ужином.
Она так и сделала. Было очевидно, что пятичасовой ученик
уже не придет. Она достала картошку и начала ее чистить, но
слезы продолжали бежать, и она не видела, что делает. Карла
вытерла лицо бумажным полотенцем, оторвала еще одно, что@
бы взять с собой, и вышла под дождь. Она не пошла в конюшню,
потому что без Флоры там было тоскливо, а побрела по проулку
к лесу. Лошади паслись на другом поле. Они подошли к забору,
чтобы повидать ее. Казалось, они все, кроме Лиззи, которая
резвилась и фыркала, понимают, что мысли ее где@то далеко.

[ 9 ]
ИЛ 2/2014

Это началось, когда они прочитали некролог, некролог о
мистере Джемисоне. Его напечатали в городской газете, а
портрет показали в вечерних новостях. Еще год назад они
знали Джемисонов только как своих соседей, которые держа@
лись несколько особняком. Она преподавала ботанику в кол@
ледже в сорока милях отсюда, поэтому большую часть време@
ни проводила в дороге.
Он был поэтом. Это знали все. Но, по@видимому, его зани@
мали и другие вещи. Для поэта и для пожилого человека —
лет на двадцать старше миссис Джемисон — он был грубоват
и слишком активен. Он улучшал дренажную систему на своем
участке, чистил водопровод и выкладывал его камнями. Он
копал и взращивал огород, обносил его забором, вырубал
тропинки в лесу и следил за ремонтом в доме.

Элис Манро. Беглянка

***

[ 10 ]
ИЛ 2/2014

Их дом представлял собой странное трехчастное соору@
жение. Он со своими друзьями построил его много лет назад
на фундаменте старой разрушившейся фермы. Тех людей на@
зывали хиппи, хотя даже тогда, до появления миссис Джеми@
сон, мистер Джемисон был для них староват. Ходили слухи,
что они выращивали в лесу марихуану, продавали ее, а день@
ги хранили в запечатанных стеклянных кувшинах, зарытых
неподалеку. Кларк слышал это от людей из города. Он сказал,
что это чушь.
— Если и так, то кто@нибудь давно бы нашел и выкопал их,
или же заставил бы его сказать, где они.
Прочитав некролог, Карла и Кларк впервые узнали, что
за пять лет до смерти Леон Джемисон стал обладателем боль@
шой премии. Премии за стихи. Это никто не обсуждал. Оче@
видно, людям легче было поверить в зарытые стеклянные
кувшины, набитые деньгами, чем в деньги, полученные за на@
писанные стихи.
Вскоре после этого Кларк сказал:
— Надо было заставить его заплатить.
Карла тут же поняла, о чем он говорит, но восприняла эти
слова как шутку:
— Теперь слишком поздно, — сказала она. — Мертвые не
могут платить.
— Он не может. Она может.
— Она уехала в Грецию.
— Она не навсегда туда уехала.
— Она ни о чем не знала, — уклончиво сказала Карла.
— Я и не говорю, что знала.
— Она и понятия не имела об этом.
— Мы можем это исправить.
— Нет, — сказала Карла. — Нет.
Кларк продолжал, как будто не слышал:
— Мы можем сказать, что собираемся подать в суд. Люди
всегда получают деньги в таких случаях.
— Как ты это сделаешь? Ты не можешь подать в суд на
мертвеца.
— Угроза попадет в газеты. Крупный поэт! Газеты это про@
глотят. Нам надо только припугнуть ее, и она уступит.
— Это просто фантазия, — сказала Карла. — Ты шутишь.
— Нет, — сказал Кларк, — вообще@то не шучу.
Карла сказала, что не хочет больше говорить об этом, и
он согласился.
Но они снова заговорили об этом на следующий день, а
потом снова и снова. Иногда у него возникали идеи, абсолют@
но не практичные, и даже противозаконные. Он начинал го@

Это все из@за того, что она ему рассказала. Теперь уж от сво@
их слов не откажешься.
Иногда он заигрывал со мной.
Этот старикашка?
Иногда он зазывал меня в комнату.
Когда ее там нет?
Да. Когда ей надо было выйти в магазин или когда сиделки не
было.
Она была в ударе. И ему это нравилось.
А что ты делала потом? Ты заходила?
Она была сама скромность.
Иногда.
Он звал тебя в свою комнату. Да? Карла? А что потом?
Я заходила посмотреть, что ему надо.
И что он хотел?
Все разговоры происходили шепотом, даже если никто
их не слышал, даже когда они возились в постели. Сказка, в
которой была важна каждая деталь, постепенно обрастала

[ 11 ]
ИЛ 2/2014

Элис Манро. Беглянка

ворить о них с нарастающим воодушевлением, а потом, она
не могла понять почему, внезапно отвергал их. Если бы кон@
чились эти дожди, если бы пришло нормальное лето, он, воз@
можно, отказался бы и от этой. Но этого не случилось, и весь
последний месяц он продолжал твердить о ней как о наибо@
лее реальной и серьезной. Вопрос был в том, сколько денег
просить. Если слишком мало, то женщина не воспримет их
всерьез, решит, что они берут ее на пушку. Если слишком
много, то спрячется и заартачится.
Карла перестала говорить, что это шутка. Вместо этого
она стала твердить, что ничего не выйдет. По какой@то при@
чине люди думают, что поэты должны вести себя подобным
образом, поэтому никто не будет платить деньги, чтобы
скрыть подобные факты.
Он говорил, что все получится — только надо продумать
каждый шаг. Карла должна была согласиться и рассказать
миссис Джемисон. Тогда подключился бы Кларк, как будто
он все это только что узнал и пришел в ужас. Он был бы в яро@
сти, грозился бы рассказать об этом всем. Он дал бы миссис
Джемисон первой заговорить о деньгах.
— С тобой поступили несправедливо. К тебе приставали и
унижали, и меня оскорбили и унизили тоже, потому что ты
моя жена. Это вопрос чести.
Снова и снова он говорил ей об этом, она пыталась увиль@
нуть, но он настаивал.
— Обещай, — говорил он ей. — Обещай.

[ 12 ]
ИЛ 2/2014

подробностями, и делалось это с нарочитым отвращением,
застенчивостью, хихиканьем (“грязно, грязно”). И он не
один преуспел в этом. Она тоже старалась. Страстно желая
угодить ему, возбудить его. И возбудиться самой, каждый раз
радуясь тому, что это все еще получается.
И ей уже казалось, что все так и было на самом деле. Она
представляла похотливого, ерзающего под простыней стари@
ка, прикованного к постели, почти бессловесного, но умело
объяснявшего жестами свои желания, старавшегося подма@
нить ее поближе и склонить к участию в своих забавах, а по@
том и близости. (Она отказывает ему, и это обстоятельство
почему@то слегка разочаровывает Кларка.)
Время от времени она спохватывалась, что надо бы оста@
новиться, чтобы ничего не испортить. Она думала о густых
сумерках и теле, завернутом в простыни, напичканном ле@
карствами и усыхающем во взятой напрокат в больнице кро@
вати, оживающем только тогда, когда миссис Джемисон или
приходящая сиделка забывали закрыть дверь. Сама она нико@
гда близко к нему не подходила.
Вообще@то она боялась ходить к Джемисонам, но ей нуж@
ны были деньги, и было жаль миссис Джемисон, которая ка@
залась такой измученной и была немного не в себе, как если
бы ходила во сне. Раз или два Карла не выдерживала и дела@
ла какую@нибудь глупость, чтобы разрядить атмосферу. Так
же она поступала, когда испуганные неуклюжие наездники,
впервые взобравшись на лошадь, чувствовали себя не в своей
тарелке. А еще она когда@то делала это, когда Кларк был не в
духе. Но с ним этот фокус больше не проходил. А вот история
с мистером Джемисоном, вне всякого сомнения, увенчалась
успехом.
Не было никакой возможности обойти лужи на тропинке, вы@
сокую мокрую траву и дикую морковь, которая только@только
зацвела. Воздух был довольно теплый, и ей не было холодно.
Одежда промокла насквозь, будто от пота или от слез, бегущих
по ее лицу вместе с каплями дождя. Она перестала рыдать. Бу@
мажное полотенце промокло, и ей нечем было вытереть нос.
Наклонившись, она сильно высморкалась в лужу.
Она подняла голову и сумела длинно и заливисто свист@
нуть, это был ее — и Кларка тоже — условный сигнал для Фло@
ры. Подождала пару минут, а потом позвала Флору по имени.
Снова и снова, свист, крик, свист, крик.
Флора не отвечала.
Ей стало легче, оттого что боль от потери Флоры, воз@
можно от потери навсегда, заглушила неразбериху с миссис

Джемисон и тревогу изза постоянно меняющихся отноше
ний с Кларком. По крайней мере, в исчезновении Флоры
она, Карла, уж точно не была виновата.

[ 13 ]
ИЛ 2/2014

Элис Манро. Беглянка

Сильвии нечем было заняться в доме, разве что открыть ок
на. Да еще с рвением, которое ее пугало, думать, что она ско
ро увидит Карлу.
Все больничные атрибуты вынесли. Комната, бывшая
спальней Сильвии и ее мужа, а потом комнатой, где он умер,
была убрана, и ничто в ней не напоминало о случившемся.
Карла помогла ей с этим в те суматошные дни между крема
торием и отъездом в Грецию. Всю одежду, которую носил
Леон, а также новые вещи, включая подарки его сестер, кото
рые даже не распаковали, Сильвия свалила на заднее сиденье
машины и отвезла в трифт шоп. Его таблетки, бритвен
ный прибор, неоткупоренные банки витаминизированных
напитков, которые поддерживали в нем последние силы, ко
робки с кунжутными семенами, которые он съедал по дюжи
не за раз, пластиковые бутылки с лосьонами, которыми нати
рали ему спину, бараньи шкуры, на которых он лежал — все
это было собрано в пластиковые мешки и выброшено. Карла
ни о чем не спрашивала. Она никогда не говорила, что эти ве
щи могли бы комуто понадобиться, и не указывала на то, что
целые упаковки консервов были не открыты. Когда Сильвия
сказала, что, вместо того чтобы отвозить одежду в город, на
до было сжечь ее прямо в мусоросжигателе, Карла не выказа
ла никакого удивления.
Они вымыли духовку, отчистили буфеты, протерли стены
и окна. Однажды Сильвия сидела в гостиной и просматрива
ла письма с соболезнованиями. (Никакой груды бумаг и блок
нотов, как это можно было ожидать от писателя, не осталось.
Не было и незаконченных работ или неразборчивых черно
виков. Несколько месяцев назад он сказал ей, что все выста
вил на продажу. И ничуть не жаль!) Южную стену дома зани
мали большие окна. Сильвия подняла голову, удивившись,
что солнечный свет вдруг померк. Его закрыла тень Карлы,
босоногой, с голыми руками на самом верху приставной лест
ницы, с решительным лицом в ореоле пышных завитков цве
та одуванчика, слишком коротких, чтобы вплести их в косу.
Она энергично брызгала на стекло и терла его. Увидев, что
Сильвия смотрит на нее, она остановилась, взмахнула рука
ми, как будто ее тянули назад, и сделала глупое лицо. Обе за
смеялись. Сильвия почувствовала, что смех веселым потоком
прошел сквозь нее. Она вернулась к письмам, а Карла про
должила уборку. Сильвия решила, что все эти слова, искрен

[ 14 ]
ИЛ 2/2014

ние или не очень, дань уважения или сожаления, должны по@
следовать за овечьими шкурами и крекерами.
Услышав, что Карла убирает лестницу, услышав звук ее
шагов на крыльце, она внезапно смутилась. Она сидела, на@
клонив голову, когда Карла вошла в комнату и прошла поза@
ди нее на кухню, чтобы поставить ведро с тряпкой под рако@
вину. Карла порхала как бабочка, но все же на секунду
задержалась, чтобы чмокнуть Сильвию в склоненную голову.
А потом опять засвистела что@то свое.
Этот поцелуй засел у Сильвии в голове. Он ничего такого
не значил. Он говорил: не грусти. Или: почти все готово. Он
говорил о том, что они хорошие подруги, которые вместе
прошли через тяжелые дни. А может быть, и о том, что солн@
це вышло. Об этом думала Карла, возвращаясь домой, к сво@
им лошадям. Но для Сильвии поцелуй был точно прекрас@
ный цветок, и его лепестки распускались в ней, наполняя
нутро возбуждающим жаром, как это бывает во время мено@
паузы.
Время от времени в ее классе ботаники появлялась девоч@
ка, чей ум, преданность, ужасное самомнение или же непод@
дельная страсть к дикой природе напоминала ей саму себя в
юности. Эти девочки вились вокруг нее с немым обожанием,
надеясь на какие@то близкие отношения, которые они в боль@
шинстве случаев не могли себе даже ясно представить, и дей@
ствовали ей на нервы.
Карла была совсем на них не похожа. Если она и напоми@
нала кого@то Сильвии, то тех девочек@старшеклассниц, кото@
рые хоть и были способными, но не блистали, не старались
обскакать друг друга, радовались жизни и не слишком при
этом шумели. Они были счастливы от природы.
— Я жила в одной крошечной деревушке с двумя старыми
подругами. Туристические автобусы там так редко останав@
ливались, что казалось, они просто заблудились. Туристы вы@
сыпали из них, оглядывались по сторонам и ничего не могли
понять, потому что вокруг ничего не было. Там нечего было
купить!
Сильвия рассказывала о Греции. Карла сидела в несколь@
ких метрах от нее. Крупная, неловкая девушка наконец@то си@
дела здесь, в комнате, наполненной мыслями о ней. Она еле
улыбалась, кивая невпопад.
— Поначалу, — продолжала Сильвия, — я тоже была в заме@
шательстве. Было так жарко! И правду говорили о свете. Он
восхитительный. А потом я разгадала, чем там надо зани@
маться. Было всего несколько обычных дел, но они заполня@

[ 15 ]
ИЛ 2/2014

Элис Манро. Беглянка

ли весь день. Идешь за полмили, чтобы купить масла, а потом
еще полмили в другую сторону, чтобы купить хлеба или вина,
и это твое утро. Потом завтракаешь под деревьями, а после
завтрака становится так жарко, что уже ничего делать нель@
зя, только запереть ставни, валяться на кровати и, может
быть, читать. Сначала читаешь. А потом надоедает и это. За@
чем читать? Потом замечаешь, что тени стали длинней, ты
встаешь и идешь купаться.
— Ой, — прервала она саму себя. — Ой, я забыла.
Она вскочила и пошла за подарком, который привезла и о
котором на самом деле не забывала. Она не хотела отдавать
его Карле сразу, хотела дождаться подходящего момента и,
пока рассказывала, все время думала, когда же ей заговорить
о море и купании. И сказать так, как она теперь и сказала:
“Купание напомнило мне о ней. Знаешь, ведь это маленькая
копия той лошади, которую нашли в море. Гипс в бронзе. Ее
достали только недавно. Предполагают, что она второго ве@
ка до нашей эры”.
Когда Карла пришла и стала оглядываться в поисках рабо@
ты, Сильвия сказала:
— Сядь на минутку, я ни с кем не разговаривала с тех пор,
как вернулась. Пожалуйста.
Карла присела на краешек стула, расставив ноги, засунув
руки между коленями, и смотрела как@то уныло. Стараясь
быть вежливой, она спросила:
— Как Греция?
И вот теперь она стояла с лошадью, обернутой в папирос@
ную бумагу, которую она даже полностью не развернула.
— Говорят, что это скаковая лошадь, — сказала Сильвия, —
делающая последний рывок, последнее усилие в скачке. На@
ездник тоже. Мальчик, ты видишь, он подстегивает лошадь
из последних сил.
Она не сказала, что этот мальчик почему@то напомнил ей
Карлу. Ему было всего лет десять@одиннадцать. Может быть,
сила и грация его рук, держащих поводья, или морщинки на
детском лобике, сосредоточенность и его полная отдача дей@
ству чем@то напоминали Карлу, моющую большие окна про@
шлой весной, ее сильные ноги в шортах, ее широкие плечи,
ее удары по стеклу, и как она в шутку кривила лицо, пригла@
шая или даже заставляя Сильвию засмеяться.
— Ну надо же, — сказала Карла, теперь добросовестно рас@
сматривая маленькую фигурку из позеленевшей бронзы. —
Спасибо большое.
— Не за что. Давай попьем кофе, а?! Я только что сварила.
В Греции кофе очень крепкий, покрепче, чем я люблю. А вот

[ 16 ]
ИЛ 2/2014

хлеб — божественный. А спелые фиги, они удивительные.
Посиди еще немного, посиди, пожалуйста. Не разрешай мне
больше рассказывать. А что здесь нового? Как жизнь?
— Почти все время дождь шел.
— Вижу, вижу, — крикнула Сильвия из оборудованного под
кухню угла большой комнаты. Наливая кофе, она решила, что
промолчит насчет второго подарка, который привезла. Он не
стоил ей ничего (лошадь стоила намного больше, чем эта де@
вочка могла себе представить!), это был всего лишь маленький
красивый розовато@белый камушек, который она подобрала
на дороге. “Это для Карлы, — сказала она своей подружке Мэг@
ги, которая шла рядом. — Знаю, это глупо. Но я хочу, чтобы у
нее был маленький кусочек этой страны”.
Она уже рассказывала о Карле Мэгги и Сорайе, другой
подруге, говорила, что присутствие этой девушки значит для
нее все больше и больше, что какая@то незримая нить связы@
вает их, и рассказала, как Карла утешала ее в те ужасные ме@
сяцы прошлой весной.
“Просто мне хотелось, чтобы кто@то свежий, полный здо@
ровья появился в этом доме”.
Мэгги и Сорайя неприятно посмеивались.
“Девушка всегда найдется, — сказала Сорайя, лениво потя@
гиваясь, выпрямляя крепкие коричневые руки. А Мэгги ска@
зала: “Все мы приходим к этому со временем. К увлечению де@
вушками”.
Сильвии стало неприятно от этого устаревшего слова —
увлечение.
“Может, все потому, что у нас с Леоном не было детей, —
сказала она. — Это глупо. Смещение материнской любви”.
Но ее подруги стали говорить, что, может быть, и глупо,
но все равно это любовь.
Но сегодня девушка вовсе не походила на ту Карлу, которую
помнила Сильвия, это было совсем не то спокойное, безза@
ботное и доброе молодое существо, о котором она все время
думала в Греции.
Ее едва ли интересовали подарки. Она вяло потянулась за
чашкой кофе.
— Вот что бы тебе точно там понравилось, — с напором
сказала Сильвия, — так это козы. Они там совсем маленькие,
даже взрослые. Некоторые пятнистые, некоторые белень@
кие, они скачут там по горам, как... как духи этой страны.
Она искусственно засмеялась, не смогла удержаться:
— Я бы не удивилась, если бы на рожках у них были венки.
Как твоя козочка? Я забыла, как ее зовут.

[ 17 ]
ИЛ 2/2014

Элис Манро. Беглянка

— Флора, — сказала Карла.
— Как Флора?
— Ее нет.
— Нет? Ты продала ее?
— Она исчезла. Мы не знаем, где она.
— Ой, прости. Прости меня. Но ведь она еще может вер@
нуться?
Ответа не последовало. Сильвия заставила себя посмот@
реть на девушку и увидела, что ее глаза полны слез, лицо по@
крылось пятнами, и из@за этого она подурнела, как будто рас@
пухла от горя.
Карла не сделала ничего, чтобы укрыться от взгляда Силь@
вии. Закусив губу, она закрыла глаза и качалась взад и вперед,
как бы в беззвучном вое, а потом жутко застонала. Она выла
и рыдала, захлебывалась воздухом, слезы бежали по ее ще@
кам, вытекали из ноздрей, и она начала неистово искать, чем
вытереться. Сильвия побежала и принесла охапку бумажных
платков.
— Не волнуйся, возьми вот, все в порядке, — говорила она,
соображая, что, может быть, правильнее было бы обнять де@
вушку. Но у нее не было ни малейшего желания это делать,
это могло только все испортить. Девушка могла почувство@
вать, что порыв Сильвии неискренен, что она просто напуга@
на ее неожиданной реакцией.
Карла что@то сказала, а потом повторила.
— Ужасно, — сказала она. — Это ужасно.
— Вовсе нет. Мы все плачем иногда. Все в порядке, не вол@
нуйся.
— Это ужасно.
Сильвия не могла избавиться от ощущения, что с каждой
минутой этой ужасной сцены девушка становится все более
обыкновенной, такой же, как те нудные студентки в ее каби@
нете. Некоторые из них плакали из@за оценок, и чаще всего
это был просто тактический ход, неубедительное хныканье.
Более редкими были настоящие водопады слез, исторгавшие
на свет любовные истории, проблемы с родителями или бе@
ременность.
— Это же не из@за твоей козочки, да?!
— Нет, нет.
— Тебе лучше выпить воды.
Она дождалась, когда польется холодная, обдумывая, что
еще может сказать или сделать. А когда вернулась к Карле, та
уже почти успокоилась.
— Ну вот, — говорила Сильвия, пока Карла пила воду. —
Так лучше?

[ 18 ]
ИЛ 2/2014

— Да.
— Это не козочка. Тогда что?
— Я больше не вынесу, — сказала Карла.
Чего не вынесет?
Может быть, она про мужа?
Он злился на нее все время. Вел себя так, будто ненавидел
ее. Она ничем не могла ему угодить. Жизнь с ним сводила ее с
ума. Иногда она думала, что уже сошла с ума. Иногда — что он.
— Он ударил тебя, Карла?
Нет. Физически он ее не бил. Но он ненавидел ее. Он пре@
зирал ее. Он не выносил, когда она плачет, а она не могла
удержаться от слез, потому что он злился на нее.
Она не знала, что делать.
— Мне кажется, ты знаешь, что делать, — сказала Сильвия.
— Уйти? Я бы ушла, если могла, — Карла снова начала
всхлипывать. — Я бы все отдала, чтобы уйти. Я не могу. У ме@
ня нет денег. Мне некуда идти.
— Подожди. Подумай. Все ли так на самом деле? — Силь@
вия говорила как опытная советчица. — Разве у тебя нет роди@
телей? Разве ты мне не говорила, что выросла в Кингстоне?
Разве твоя семья не там?
Ее родители переехали в Британскую Колумбию. Они не@
навидели Кларка. И им все равно, жива она или умерла.
Братья и сестры. Есть брат, на девять лет старше. Он же@
нат и живет в Торонто. Ему тоже все равно. Кларк ему не нра@
вился. А его жена — порядочная снобка.
— А ты когда@нибудь думала о женском приюте?
— Туда не принимают женщин, которых не били. Да и все
вокруг об этом узнают, и это повредит нашему бизнесу.
Сильвия ласково улыбнулась:
— Разве время думать об этом?
Тогда Карла, как ни странно, засмеялась.
— Знаю, — сказала она. — Я ненормальная.
— Послушай, — сказала Сильвия. — Послушай меня. Если
бы у тебя были деньги, ты бы уехала? Куда бы ты поехала?
Что бы ты делала?
— Я бы поехала в Торонто, — с готовностью ответила Кар@
ла. — Но не к брату. Я бы остановилась в каком@нибудь мотеле
или еще где@то и нашла работу в конюшне.
— Думаешь, у тебя бы получилось?
— Я работала в конюшне в то лето, когда встретила Кларка.
А теперь у меня больше опыта, чем тогда. Намного больше.
— Ты говоришь так, как будто уже все решила, — задумчи@
во сказала Сильвия.
— А я и решила. Только что.

[ 19 ]
ИЛ 2/2014

Элис Манро. Беглянка

— А когда бы ты уехала, если бы смогла?
— Сейчас же. Сегодня. Сию же минуту.
— Тебе останавливает только то, что у тебя нет денег?
Карла глубоко вздохнула:
— Только это меня и останавливает, — сказала она.
— Хорошо, — сказала Сильвия. — Теперь слушай, что я пред@
лагаю. Не думаю, что тебе нужно останавливаться в мотеле. По@
лагаю, тебе лучше доехать на автобусе до Торонто и остано@
виться там у моей подруги. Ее зовут Руфь Стайлс. У нее
большой дом, живет она одна и не будет против, если ты пожи@
вешь у нее. Ты можешь жить там, пока не найдешь работу. Я
дам тебе немного денег. В Торонто наверняка много конюшен.
— Много.
— Ну, что скажешь? Хочешь, я позвоню и выясню, когда
уходят автобусы на Торонто?
Карла сказала да. Ее трясло. Руки беспрестанно двигались
вдоль бедер, а голова резко качалась из стороны в сторону.
— Не могу в это поверить, — твердила она. — Я все вам вер@
ну. То есть спасибо! Я верну. Не знаю, что сказать.
Сильвия была уже у телефона, набирала номер справоч@
ной автостанции.
— Тсс! Я слушаю расписание, — сказала она. Она дослуша@
ла, повесила трубку. — Знаю, что вернешь. Ты согласна на@
счет Руфи? Я позвоню ей. Но есть одна проблема, — она кри@
тически оглядела шорты и футболку Карлы. — Далеко в такой
одежде не уедешь.
— Я не могу идти домой за вещами, — сказала Карла в пани@
ке. — Да ничего, все будет в порядке.
— В автобусах хорошие кондиционеры. Ты замерзнешь. Я
что@нибудь найду для тебя. Мы ведь одного роста?
— Вы в десять раз худее.
— Я не всегда такой была.
В конце концов, они остановились на коричневом льня@
ном жакете, почти не ношенном, Сильвия купила его, не по@
думав, что стиль совсем не ее, на паре сшитых на заказ жел@
то@коричневых брюк и шелковой кремовой блузке. От
теннисных туфель Карле пришлось отказаться, потому что
ее нога была на два размера больше, чем у Сильвии.
Когда Карла утром принимала душ, ей такое и в голову не
могло прийти, Сильвия позвонила Руфи. Руфь собиралась на
какую@то встречу в тот вечер, но сказала, что оставит ключ у
верхних жильцов, и Карле надо будет лишь подняться за ним.
— Ей надо будет доехать на такси от станции. Надеюсь,
справится? — сказала Руфь.
Сильвия засмеялась:

[ 20 ]
ИЛ 2/2014

— Она не тупица, не беспокойся. Она просто попала в бе@
ду, так бывает.
— Хорошо! Я имею в виду, она правильно делает, что сбе@
гает.
— Она вовсе не тупица, — повторила Сильвия, думая о Кар@
ле, примеряющей брюки и пиджак. Как быстро молодые забы@
вают о горестях и как привлекательна девушка в новой одежде!
Автобус останавливался в городе в двадцать минут третье@
го. Сильвия решила приготовить на обед омлет, накрыть стол
синей скатертью, достать хрустальные бокалы и открыть бу@
тылку вина.
— Надеюсь, ты проголодалась и съешь что@нибудь, — сказа@
ла она, когда Карла вышла, чистая и сияющая, в новой, взя@
той взаймы одежде. Ее нежная веснушчатая кожа разгорелась
от душа, влажные волосы потемнели, а милые завитки из рас@
трепавшихся волос были теперь приглажены. Она сказала,
что голодна, но, когда попыталась взять в рот кусочек омлета,
руки ее задрожали, и еда соскользнула с вилки.
— Не знаю, почему я так дрожу, — сказала она. — Я должна
быть в восторге. Никогда не думала, что все будет так просто.
— Все очень внезапно, — сказала Сильвия. — И, наверно,
поэтому кажется не очень реальным.
— А вот и нет. Сейчас мне все кажется по@настоящему на@
стоящим. Как и прежде, когда меня что@то удивляло.
— Может быть, когда ты решаешься на что@то, когда ты
действительно решаешься, так и бывает. Так и должно быть.
— Это если у тебя есть друг, — сказала Карла с застенчивой
улыбкой, и краска разлилась по ее лицу. — Если есть настоя@
щий друг. Как вы. — Она положила нож и вилку и неуклюже
подняла бокал с вином обеими руками. — Пью за настоящего
друга, — неловко сказала она. — Мне, наверно, не следовало
бы пить, но я выпью.
— И я пью, — сказала Сильвия с притворной веселостью.
Она выпила и все испортила, спросив:
— Ты позвонишь ему? Или как? Он должен знать. По край@
ней мере, ему надо будет знать, где ты, он ведь ждет тебя дома.
— Только не по телефону, — встревоженно сказала Кар@
ла. — Я не могу. Может быть вы...
— Нет, — покачала головой Сильвия. — Нет.
— Нет, это глупо. Не надо мне было вам это предлагать. Про@
сто трудно четко думать. Наверно, лучше будет положить запис@
ку в почтовый ящик. Но я не хочу, чтобы он сразу же ее нашел.
Не хочу даже проезжать мимо дома, когда мы будем в городе.
Надо это сделать по@другому. Если я напишу, если напишу, вы
сможете бросить записку в ящик, когда будете возвращаться?

Других вариантов не было, и Сильвия согласилась.
Она принесла ручку и бумагу. Налила еще немного вина.
Карла подумала, а затем написала несколько слов.
Я уехала. Все в зарядке.

[ 21 ]
ИЛ 2/2014

Осенью она должна была оставить работу и поступить в кол@
ледж в Галфе. Но она отказалась ехать, сказав, что еще годик
хочет отдохнуть.
Кларк был очень умен, хоть и не закончил даже школу.
Он потерял всякую связь со своей семьей, считал, что се@
мья — это как яд в крови. Служил санитаром в психиатриче@
ской больнице, диск@жокеем на радиостанции в Летбридже в
Альберте, работал в дорожной бригаде на шоссе около Фан@
да@Бэй, учеником парикмахера, продавцом в армейском ма@
газине. И это были только те работы, о которых он расска@
зывал.
Она прозвала его Цыганом из@за старой песни, которую
когда@то пела ее мать. Теперь Карла все время напевала ее до@
ма, и мать понимала, что@то происходит.

Элис Манро. Беглянка

Сильвия прочитала записку на обратном пути со станции.
Она понимала, что Карла знала, как правильно написать “в
порядке”. Просто они говорили о записке, и у нее, конечно,
все в голове перепуталось. Перепуталось больше, чем думала
Сильвия. За вином они разговорились, но разговор не пошел
ни о чем таком грустном. Они говорили о конюшне, где рабо@
тала Карла, когда встретила Кларка, тогда ей было восемна@
дцать, и она только что закончила школу. Родители хотели,
чтобы она поступила в колледж, и она соглашалась, потому
что могла стать ветеринаром. Всю свою жизнь она хотела ра@
ботать с животными и жить за городом. Она была одной из
тех школьниц, одной из тех уродин, над которыми отврати@
тельно подшучивали, но ее это не задевало.
Кларк был самым лучшим учителем верховой езды во
всей школе. Толпы девушек ходили за ним. Они выбирали
этот предмет только для того, чтобы он стал их учителем.
Карла дразнила его из@за этих девушек, и сначала ему это нра@
вилось, а потом стало раздражать. Она извинялась и пыта@
лась сгладить ситуацию, расспрашивала о его планах и меч@
тах иметь собственную школу верховой езды, конюшню, дом
где@нибудь за городом. Однажды она вошла в конюшню, уви@
дела, как он седлает лошадь, и поняла, что влюбилась.
Теперь она понимала, что это была физиология. Физио@
логия чистой воды.

[ 22 ]

Вчера на перине пуховой спала
Закутавшись в шелк одеяла.
Сегодня уснет на холодной земле
На жаркой груди у цыгана.

ИЛ 2/2014

Мать сказала ей: “Он наверняка разобьет тебе сердце”.
Отчим же, инженер, был не такого высокого мнения о Клар@
ке. “Неудачник, — говорил он о нем. — Один из этих, перелет@
ных”. Как будто Кларк был жуком и его одним щелчком мож@
но было согнать с рукава.
Тогда Карла сказала: “Разве перелетные могут скопить
деньги на ферму? А он, между прочим, скопил!” Отчим толь@
ко отмахивался: “Не хочу спорить с тобой. К тому же ты не
моя дочь”, — добавлял он в качестве решающего довода.
Словом, Карле пришлось сбежать вместе с Кларком. По@
ведение родителей обрекло ее на этот побег.
— Ты свяжешься с родителями, когда устроишься в Торон@
то? — спросила Сильвия.
Карла подняла брови, втянула щеки и смешно изобразила
ртом букву О и сказала:
— Нет.
Она явно была уже под хмельком.
На обратном пути с вокзала Сильвия бросила записку в поч@
товый ящик. Дома она убрала посуду со стола, вымыла сково@
родку из@под омлета, бросила голубые салфетки и скатерть в
корзину для белья и открыла окна. Делала она это со смешан@
ным чувством сожаления и раздражения. Потом вытащила
новый кусок мыла с яблочным ароматом, и этот запах рас@
пространился по всему дому, как это бывает в машине от аро@
матизатора.
В какой@то момент дождь перестал. Она не могла сидеть
спокойно и вышла прогуляться по тропинке, которую рас@
чистил Леон. Гравий, который он насыпал на болотистые
участки, почти весь смыло. Раньше они гуляли здесь каждую
весну, чтобы посмотреть на дикие орхидеи. Она учила его на@
званиям диких цветов, которые он все, кроме триллиумов,
забыл. Он называл ее своей Дороти Вордсворт1.
Прошлой весной она вышла только раз и собрала ему ма@
ленький букет диких фиалок, но он равнодушно, в изнеможе@
нии посмотрел на цветы, как иногда смотрел и на нее.

1. Дороти Вордсворт (1771—1855) — автор дневников и рассказов, сестра
Уильяма Вордсворта, с которым была близка всю жизнь. (Прим. перев.)

Перед глазами стояла Карла, Карла, поднимающаяся в ав
тобус. Ее благодарность была искренней, но звучала почти
легкомысленно, она весело махала рукой. Она словно уже
привыкла к своему избавлению.
Вернувшись домой часов в шесть, Сильвия позвонила
Руфи в Торонто, зная, что Карла еще не приехала, и попала
на автоответчик.
— Руфь, — сказала Сильвия. — Это Сильвия. По поводу той
девушки, которую я послала к тебе. Надеюсь, она не очень по
беспокоит тебя. Уверена, все будет хорошо. Тебе может пока
заться, что она немного не в себе. Но это все издержки моло
дости. Дай мне знать, хорошо?!
Она снова позвонила перед тем, как ложиться спать. И
снова автоответчик. Она сказала: “Снова Сильвия. Просто
проверяю” — и повесила трубку. Было гдето между девятью и
десятью часами, еще не стемнело. Руфь, должно быть, все
еще нет дома, а девушка не будет снимать трубку в незнако
мом доме. Она попыталась вспомнить имя верхних соседей
Руфи. Наверняка они еще не легли. Но вспомнить не смогла.
Да это и к лучшему. Ее звонок наделал бы шуму и выдал ее из
лишнюю заинтересованность.
Она легла спать, но в кровати ей не спалось. Она взяла
легкое одеяло, вышла в гостиную и легла на диван, где спала
три последних месяца во время болезни Леона. Но и тут ей
вряд ли удалось бы уснуть: на окнах не было занавесок, и, гля
дя на небо, она точно знала, что луна уже взошла, хотя ее и не
было видно.
Потом она различила автобус, он был гдето далеко, мо
жет, в Греции, а в нем много людей, которых она не знала.
Мотор автобуса издавал какойто тревожный стук. Она про
снулась и поняла, что стучали в дверь.
Карла?

[ 23 ]
ИЛ 2/2014

Карла не поднимала головы, пока автобус не выехал из горо
да. Окна были затонированы, и никто не мог ее увидеть, но
она все равно опасалась и не выглядывала. Только бы Кларк
не появился! Выходя из магазина или стоя на перекрестке,
он и понятия не имел, что в эту минуту она уезжает от него,
он думал, что это обычный день. Нет, он думал, что это день,
когда их план — его план — пришел в движение, и ему очень
хотелось узнать, как далеко ей удалось продвинуться.
Когда автобус выехал за город, она взглянула на небо, глу
боко вздохнула и оглядела поля, слегка лиловые изза тониро
ванных стекол. Рядом с миссис Джемисон она ощущала себя

Элис Манро. Беглянка

***

[ 24 ]
ИЛ 2/2014

в полной безопасности и могла мыслить здраво. Присутствие
этой женщины превращало побег в более рациональный по@
ступок, чем можно было себе представить, фактически в
единственный поступок, за который человек в этих туфлях
мог себя уважать. Она рассказывала миссис Джемисон о сво@
ей жизни так, чтобы вызвать в ней сочувствие, но в то же вре@
мя иронично и доверительно. Карла почувствовала, что в
ней живет непривычная уверенность и даже здоровое чувст@
во юмора. Она решилась жить согласно ожиданиям Сильвии.
У Карлы было ощущение, что миссис Джемисон, которая
производила впечатление натуры очень чувствительной и
неумолимой, можно разочаровать. Но Карла не думала, что
это произойдет. Если, конечно, ей не придется быть рядом с
Сильвией слишком долго.
Ненадолго выглянуло солнце. И когда пассажиры сели обе@
дать, бокалы с вином засверкали. С раннего утра не упало ни
дождинки. Сильный ветер трепал траву на обочинах и рвал
цветы в мокрых зарослях. Не дождливые тучи, а легкие лет@
ние облака стремительно неслись по небу. Все вокруг меня@
лось, преображалось в этот солнечный настоящий июльский
день. Автобус ехал быстро, и она не успевала замечать следы
недавнего прошлого: большие лужи на полях, там, где вымы@
ло семена, жалкие стебли кукурузы или побитое зерно.
Она вдруг подумала, что надо обо всем рассказать Клар@
ку. По какой@то странной причине они выбрали именно
это, самое сырое и тоскливое, место за городом, хотя навер@
няка рядом было много других уголков, где им повезло бы
больше.
А может, еще повезет?
Потом она вдруг сообразила, что уже ничего не расскажет
Кларку. Никогда больше не расскажет. Ей будет все равно,
что с ним, или с Грейс, и с Майком, и с Джунипер, и с Блэк@
берри, и с Лиззи Борден. И если вдруг Флора вернется, она
никогда об этом не узнает.
Второй раз в жизни она бросала все. Первый раз это слу@
чилось, как в старой песне “Битлз”: она оставила на столе за@
писку, выскользнула из дому в пять утра и встретилась с Клар@
ком на стоянке у церкви. Она напевала эту песенку, когда они
уносились прочь: “Она убежала из дома, бай@бай!” Теперь она
вдруг вспомнила, как солнце вставало за их спинами, как она
смотрела на руки Кларка на руле, на темные волоски его под@
мышек, как вдыхала запах машины, запах масла и металла,
инструментов и конюшни. Холодный воздух наступающего
утра врывался внутрь машины сквозь ржавые трещины. На

[ 25 ]
ИЛ 2/2014

Элис Манро. Беглянка

такой колымаге никто из ее семьи никогда не ездил, и вряд
ли она вообще когда@либо появлялась на тех улицах.
В то утро Кларк особенно внимательно следил за доро@
гой: они уже доехали до хайвэя 401. Его озабоченность пове@
дением машины, короткие ответы, прищуренные глаза и да@
же легкое раздражение из@за ее детского восторга — все это
возбуждало ее. Так же как и хаос его прошлой жизни, его от@
кровенное одиночество, его нежность к лошадям и к ней.
Она смотрела на него, как на архитектора их будущей жизни,
а на себя — как на пленницу, подчинявшуюся ему абсолютно
и безоговорочно.
“Ты не знаешь, от чего отказываешься”, — писала ей мать
в одном из писем, которые она получила и на которые не от@
ветила. Но в те лихорадочные минуты бегства ранним утром
она точно знала, от чего отказывалась, хотя весьма смутно
представляла, что ждет ее впереди. Она презирала своих ро@
дителей, их дом, двор, фотоальбомы, развлечения, еду, туа@
лет, кладовки, подземную систему для поливки газона. В сво@
ей короткой записке она написала слово “настоящая”.
Я всегда чувствовала, что мне нужна более настоящая жизнь.
Не надеюсь, что вы меня поймете.
Автобус остановился в первом городе. Остановка автобу@
са находилась у газозаправки. Это была та самая заправка,
куда они с Кларком когда@то в самом начале ездили покупать
дешевый газ. В те дни их мирок состоял из нескольких город@
ков, расположенных неподалеку, и иногда они вели себя как
туристы, выбирая фирменные блюда в грязных гостинич@
ных барах: свиные ножки, квашеную капусту, картофельные
оладьи, пиво. А на пути домой они, как сумасшедшие, орали
песни.
Но через какое@то время эти вылазки стали казаться пус@
той тратой времени и денег. Люди не сразу осознают суро@
вые реалии жизни.
Она плакала, даже не чувствуя, что ее глаза наполняются
слезами. Она заставила себя думать о Торонто, о своих пер@
вых шагах там: такси, дом, который она никогда не видела,
незнакомая постель, в которой она будет спать одна. Завтра
она отыщет в телефонной книге адреса конюшен, потом объ@
едет их, найдет работу.
Ей трудно было это представить. Она сама едет в метро
или в трамвае, сама ухаживает за новыми лошадьми, разгова@
ривает с новыми людьми, каждый день живет рядом с людь@
ми, среди которых нет Кларка.
И образ жизни, и место были выбраны именно поэтому —
в них не было Кларка.

[ 26 ]
ИЛ 2/2014

И вдруг она поняла странную и ужасную вещь: в мире бу@
дущего, который она нарисовала себе, в этом мире не было и
ее самой. Она только ходила где@то рядом, открывала рот,
произносила слова, что@то делала. Но на самом деле ее там не
было. И самое странное, что она все@таки продолжала ехать в
этом автобусе в надежде вновь обрести себя. Как сказала бы
миссис Джемисон, как она сама могла бы сказать с уверенно@
стью: чтобы самой позаботиться о себе, когда никто не гля@
дит на тебя волком, когда ничье настроение не заставляет те@
бя страдать.
Но о ком же ей заботиться? Как узнать, что она все еще
жива?
Хоть она и убежала от Кларка, он все еще занимал место в
ее жизни. Но когда она окончательно убежит от него, убежит
насовсем, что займет его место? Что или кто еще сможет
стать частью ее жизни?
Она перестала плакать, но все еще дрожала. Ей было пло@
хо, но приходилось держать себя в руках. “Держи себя в ру@
ках”, — говорил ей иногда Кларк, заглядывая в комнату, где
она сжималась, пытаясь заглушить рыдания. В самом деле, ей
надо было держать себя в руках.
Они остановились в следующем городе. Это был уже тре@
тий город после той остановки, на которой она села. Второй
городок они проехали, а она даже не заметила. Должно быть,
автобус останавливался, водитель объявлял название местеч@
ка, а она в тумане страха ничего не видела и не слышала.
Очень скоро они выедут на главное шоссе и помчатся в То@
ронто.
И она погибнет.
Она погибнет. Что из того, что она возьмет такси, назо@
вет свой новый адрес, встанет утром, почистит зубы и вый@
дет на улицу? Зачем ей искать работу, что@то есть, ездить с
места на место в общественном транспорте?
Казалось, что ноги ее где@то очень далеко от тела. К коле@
ням в незнакомых жестких брюках будто привязали желез@
ные гири. Ее тянуло к земле, как старую лошадь, которая
больше никогда не поднимется.
Несколько пассажиров уже сели в автобус, шофер загрузил
посылки, которые должны были забрать в городе. Женщина
и ребенок в коляске махали кому@то на прощание. Здание за
ними — кафе, которое к тому же служило автостанцией, — бы@
ло тоже в движении. Жидкая волна прошла по кирпичам и ок@
нам, как будто хотела растворить их. Рискуя жизнью, Карла
рванулась всем своим огромным телом, отяжелевшими конеч@
ностями вперед. Она оступилась, закричала:

— Выпустите меня!
Водитель затормозил и раздраженно сказал:
— Я думал, вы едете в Торонто.
Люди с любопытством смотрели на нее, и никто не пони@
мал, через какие страдания она прошла.
— Мне надо выйти здесь.
— Туалет есть в конце автобуса.
— Нет, нет, мне надо выйти здесь.
— Я не буду ждать, вы понимаете? Ваш багаж внизу?
— Нет... Да... Нет...
— Нет багажа?
Кто@то у нее за спиной сказал:
— Клаустрофобия, вот что с ней такое.
— Вам плохо? — спросил водитель.
— Нет, я просто хочу выйти.
— Ладно, ладно. Хорошо!

[ 27 ]
ИЛ 2/2014

— Приезжай и забери меня! Пожалуйста! Приезжай и забери!
— Приеду.
Сильвия забыла запереть дверь. Она понимала, что надо бы
сделать это сейчас, не открывая, но было поздно, она уже от@
крыла.
Там никого не было.
Она была абсолютно уверена, что слышала стук.
Сильвия закрыла дверь и на этот раз заперла ее.
Со стороны окна шел какой@то игривый звякающий звук.
Она включила свет, ничего не увидела и выключила снова.
Может, это белка? Балконные двери вели на крыльцо и тоже
не были заперты. Они не были даже плотно закрыты, при@
отворены примерно на дюйм, чтобы свежий воздух напол@
нял дом. Она стала закрывать их, и вдруг рядом кто@то засме@
ялся, совсем рядом, как будто был в комнате.
— Это я, — сказал мужской голос. — Я напугал вас?
Он прижимался к стеклу и был совсем рядом.
— Это Кларк. Кларк с соседней улицы.
Она не собиралась приглашать его войти, но и закрывать
дверь прямо перед его носом ей было страшно. Он мог рва@
нуть дверь быстрее, чем сделала бы это она. И свет включать
ей тоже не хотелось. Она спала в длинной футболке. Надо
было закутаться в одеяло, оставленное на диване. Но теперь
слишком поздно.
— Вы хотели одеться? — спросил он. — Я тут принес вам
кое@что, может пригодиться.

Элис Манро. Беглянка

***

[ 28 ]
ИЛ 2/2014

В руке он держал пакет. Он сунул ей этот пакет, даже не
пытаясь подойти ближе.
— Что это? — спросила она отрывисто.
— Посмотрите и увидите. Это не бомба. Ну, берите!
Она сунула руку в пакет, не глядя. Что@то мягкое. А потом
она узнала пуговицы жакета, шелк блузки, ремень на брюках.
— Просто подумал, что лучше будет вернуть все это, — ска@
зал он. — Вещи ведь ваши, правда?
Она сжала челюсти, чтобы зубы не стучали. В горле и во
рту ужасно пересохло.
— Я догадался, что вещи ваши, — мягко сказал он.
Язык одеревенел. Она выдавила:
— Где Карла?
— Вы говорите о моей жене Карле?
Теперь она яснее различала его лицо. И видела, как он со@
бой доволен.
— Моя жена Карла дома, в постели. Спит в постели. Где ж
еще?
Он был красавцем, но в то же время выглядел как@то неле@
по. Высокий, худой, хорошо сложенный, но неестественно
сутулый. Напускная воинственность во всей фигуре, локон
темных волос спадал на лоб, легкомысленные усики, глаза,
глядящие с надеждой и, одновременно, с насмешкой, мальчи@
шеская улыбка граничит со злобной гримасой.
Ей не нравилось смотреть на него. Однажды она сказала
об этой неприязни Леону, а он ответил, что этот человек
слишком неуверен в себе, поэтому чересчур дружелюбен.
От его неуверенности в себе она ничуть не стала более за@
щищенной.
— Порядком поизносились, — сказал он. — После ее ма@
ленького приключения. Вы бы видели свое лицо! Вы бы ви@
дели выражение своего лица, когда узнали свою одежду. Вы
думали, я убил ее?
— Я удивилась, — сказала Сильвия.
— Еще бы! Вы здорово помогли ей сбежать.
— Я помогла ей, — сказала Сильвия с усилием, — помогла,
потому что ей было плохо.
— Плохо, — повторил он, как бы изучая это слово. — На@
верно плохо. Ей было очень плохо, когда она спрыгнула с ав@
тобуса, позвонила мне, чтобы я забрал ее. Она так рыдала,
что я едва понимал, что она говорит.
— Она хотела вернуться?
— О да! Конечно, хотела. Просто билась в истерике, так
хотела вернуться. Эта девочка чересчур эмоциональна. Бо@
юсь, вы не знаете ее так, как я.

Недалеко от дома была широкая низина, в которой в это вре@
мя года часто собирался туман. Туман был там и сегодня, был
все это время. Но теперь в одном месте вдруг что@то измени@
лось. Туман сгустился, поменял форму, превратился во что@
то угловатое и светящееся. Сначала он напоминал сломан@
ную головку одуванчика, а потом соткался в какое@то

[ 29 ]
ИЛ 2/2014

Элис Манро. Беглянка

— Мне показалось, что ей очень хотелось уехать.
— Да неужели?! Придется поверить вам на слово. Я прие@
хал сюда не спорить с вами.
Сильвия промолчала.
— Я приехал сказать, что мне не нравится, что вы лезете в
мою семейную жизнь.
— Она — человек, — сказала Сильвия, хотя знала, что луч@
ше бы ей промолчать. — А уже потом — ваша жена.
— Надо же! И что с того? Моя жена — человек? Правда,
что ли? Спасибо за информацию! Не пытайтесь быть умнее
меня, Сильвия.
— Я и не пытаюсь.
— Хорошо. Я рад. Не хочу злиться. Хочу сказать вам па@
рочку важных вещей. Первое — я не хочу, чтобы вы совали
нос в мою жизнь и жизнь моей жены. Второе — я никогда
больше не позволю ей приходить сюда. И не думаю, что она
сама захочет прийти, уверен в этом. Она не слишком хороше@
го о вас мнения теперь. Пора вам самой научиться убирать
свой дом.
— Ну вот, — сказал он. — С этим разобрались?!
— Вполне.
— Очень на это надеюсь. Очень надеюсь.
— Да, — сказала Сильвия.
— И знаете, что я еще думаю?
— Что?
— Думаю, вы кое@что мне должны.
— Что?
— Ну, может быть, вы хотя бы извинитесь?
Сильвия ответила:
— Хорошо, если вам так хочется, то мне очень жаль.
Он шевельнулся, возможно, просто хотел вытащить руку,
но от этого движения она вскрикнула.
Он засмеялся. Положил руку на дверной косяк, чтобы она
не смогла закрыть дверь.
— Что это?
— Что “что”? — переспросил он так, будто она неудачно
попыталась разыграть его, но вдруг заметил, как что@то отра@
зилось в окне, и обернулся посмотреть.

[ 30 ]
ИЛ 2/2014

неземное животное, абсолютно белое, похожее на огромно@
го единорога надвигавшегося на них.
— Господи! — произнес Кларк тихо и набожно и схватил
Сильвию за плечо. Это прикосновение не напугало ее, она
восприняла его как знак того, что Кларк хотел защитить ее и
успокоить себя.
В следующую минуту видение обрело очертания. Из тума@
на, из яркого света (теперь было видно, что свет исходил от
машины, двигающейся по дороге) появилась белая коза. Бе@
лая танцующая козочка, едва ли больше овчарки.
Кларк убрал руку.
— Господи, откуда же ты взялась? — сказал он.
— Это ваша коза, — сказала Сильвия. — Это ведь ваша коза?!
— Флора, — позвал он. — Флора!
Флора остановилась метрах в двух от них, застенчиво
опустив голову.
— Флора, — сказал Кларк. — Откуда, черт возьми, ты взя@
лась?! Ты до смерти напугала нас.
Нас.
Флора подошла ближе, но голову так и не подняла. Она ут@
кнулась в колени Кларка.
— Чертовски упрямое животное, — сказал он, дрожа. — От@
куда ты взялась?
— Она заблудилась, — сказала Сильвия.
— Да, заблудилась. Не думал, что мы ее снова увидим.
Флора вскинула голову. Лунный свет отразился в ее гла@
зах.
— Ты до смерти нас напугала, — повторил Кларк. — Искала
себе дружка? Да? Жутко напугала. Мы думали, ты привиде@
ние.
— Это из@за тумана, — сказала Сильвия. Теперь она вышла
на крыльцо. Ей больше ничего не угрожало.
— Да.
— Да еще свет от машины.
— Как привидение, — сказал он, оправляясь от шока и ра@
дуясь, что придумал такое сравнение.
— Да.
— Космическая коза — вот ты кто. Ты чертова космиче@
ская коза, — сказал он, похлопывая Флору. Но когда Сильвия
сделала то же самое свободной рукой (ее другая рука все еще
держала пакет с одеждой Карлы), Флора тут же наклонила го@
лову, как будто приготовилась к основательной трепке.
— Козы непредсказуемы, — сказал Кларк. — Они только ка@
жутся прирученными, а на самом деле это не так. Это замет@
но, когда они вырастают.

— Разве она взрослая? Она ведь такая маленькая!
— Больше она не вырастет.
Они стояли, глядели на козу, как будто ждали, что она по@
может им продолжить разговор. Но этого не случилось. С
этого момента они не могли двинуться ни назад, ни вперед.
Сильвия надеялась увидеть хоть тень сожаления на его лице,
оттого что все так получилось.
Но он понял это и сказал:
— Уже поздно.
— Да, конечно, — ответила она, как будто он пришел к ней
днем, по@соседски.
— Ну, Флора, пора домой.
— Пойду, подготовлюсь на случай, если мне понадобится
помощь, — сказала она. — Хотя уже, наверно, не понадобит@
ся. — И она добавила, почти смеясь: — Буду держаться от вас
подальше.
— Конечно, — сказал он. — Вам лучше зайти в дом, а то за@
мерзнете.
— Раньше люди считали, что ночной туман опасен.
— Не знал.
— Спокойной ночи, — сказала она. — Спокойной ночи,
Флора.
Зазвонил телефон.
— Извините.
Он махнул рукой и пошел: спокойной ночи.
Звонила Руфь.
— Да! — сказала Сильвия. — Планы изменились.

[ 31 ]
ИЛ 2/2014

Карла не слышала, как ушел Кларк, но проснулась, когда он
вернулся. Он сказал ей, что ходил проверить, все ли в поряд@
ке в конюшне.
— По дороге проехала машина, и я подумал, кому это здесь
что@то понадобилось. Не мог уснуть, пока не встал и не по@
смотрел, все ли в порядке.
— Все хорошо?
— По@моему, да.
— А когда встал, — сказал он, — то подумал: неплохо было
бы заглянуть в соседний дом. Я вернул ей одежду.

Элис Манро. Беглянка

Она не спала, думала о козе, чье появление из тумана все
больше и больше смахивало на волшебство. Она даже подума@
ла, что бы сделал Леон на ее месте. Если бы она была поэтом,
то написала бы поэму о чем@нибудь таком. Но из опыта она
знала, что те вещи, о которых, по ее мнению, мог бы напи@
сать поэт, не привлекают.

Карла привстала в кровати.
— Ты не разбудил ее?
— Сама проснулась. Все в порядке. Мы немного поговори@

[ 32 ]
ИЛ 2/2014

ли.
— Господи!
— Все в порядке.
— Ты ведь ничего ей не сказал про это, да?
— Даже не заикнулся.
— Я все выдумала. Правда, выдумала. Поверь мне, это все
неправда!
— Ладно.
— Ты должен поверить мне.
— Хорошо, верю.
— Я все выдумала.
— Ладно.
Он лег в постель.
— У тебя ноги холодные, — сказала она, — как будто про@
мокли
— Сильная роса. Иди сюда, — сказал он. — Когда я прочи@
тал твою записку, у меня внутри как будто пусто стало. Прав@
да! Когда ты ушла, я почувствовал, что внутри ничего не ос@
талось.
Установилась хорошая погода. На улицах, в магазинах, на
почте люди поздравляли друг друга с тем, что наконец@то на@
ступило лето. Трава на пастбищах и даже измученные поби@
тые посевы поднялись. Лужи высохли, грязь превратилась в
пыль. Дул легкий теплый ветер, и все с удовольствием вновь
занялись своими делами. Звонил телефон. Люди интересова@
лись тренировочными заездами и уроками верховой езды.
Летние лагеря вновь стали популярнее музеев. Подъезжали
маленькие автобусы, привозя толпы не знающих устали де@
тей. Лошади гарцевали вдоль заборов без попон.
Кларку удалось прикупить большой кусок крыши, и за хо@
рошую цену. Почти весь первый день после Побега (так они
называли поездку Карлы в автобусе) он чинил крышу трени@
ровочного ринга.
Пару дней, когда каждый, как обычно, занимался своим
делом, он и Карла махали друг другу. Если ей случалось прой@
ти мимо него и никого рядом не было, она целовала его в пле@
чо сквозь тонкую материю летней рубашки.
— Если ты еще когда@нибудь убежишь от меня, я тебя поко@
лочу, — сказал он ей, и она спросила:
— Правда?
— Что?

— Побьешь?!
— Обязательно!
Он был теперь в хорошем расположении духа, неотрази@
мый, как тогда, когда они только познакомились.
Птицы были везде: краснокрылые дрозды, малиновки, па@
рочки воркующих целыми днями голубей. Стаи ворон, озер@
ные чайки, изучающие обстановку, и грифы сидели на ветвях
мертвого дуба в полумиле отсюда, на краю леса. Сначала они
просто сидели, сушили свои огромные крылья, поднимаясь в
воздух лишь затем, чтобы сделать пробный круг, размять
крылья, а потом успокаивались и давали солнцу и теплому
воздуху продолжать свою работу. Через день они вернулись в
прежнее состояние: высоко летали, кружа и бросаясь на зем@
лю, исчезали за лесом и возвращались отдохнуть на знако@
мом голом дереве.
Хозяйка Лиззи — Джой Такер — снова появилась, загоре@
лая и дружелюбно настроенная. Дожди наводили на нее тос@
ку, и она уезжала в отпуск путешествовать по Скалистым го@
рам. И вот теперь вернулась.
— Ты как раз вовремя, — сказал Кларк. Он и Джой Такер
шутили так, как будто ничего не случилось.
— Лиззи в хорошей форме, — сказала она. — А где же ее
подружка? Как ее — Флора?
— Убежала, — сказал Кларк. — Может, отправилась в Ска@
листые горы.
— Там очень много диких коз. У них чудесные рога!
— Да, слышал.

[ 33 ]
ИЛ 2/2014

Три@четыре дня они были слишком заняты, и времени загля@
нуть в почтовый ящик не было. Когда Карла открыла его, то
нашла там счет за телефон, обещание, что если они подпи@
шутся на какой@то журнал, то смогут выиграть миллион дол@
ларов, и письмо от миссис Джемисон.

я все думаю о тех (довольно драматических) событиях послед@
них дней. Ловлю себя на том, что часто разговариваю сама с собой,
как будто с тобой. Мне нужно кое@что сказать тебе, даже если и
письмом, так даже лучше. Не волнуйся, ты не обязана отвечать
мне.

Миссис Джемисон писала, что позволила себе вмешаться
в жизнь Карлы и ошибкой было думать, что счастье Карлы и
ее свобода — это одно и то же. Все, о чем она волновалась, это

Элис Манро. Беглянка

Дорогая Карла,

[ 34 ]
ИЛ 2/2014

счастье Карлы, и теперь она видела, что она — Карла — нашла
свое счастье в браке. Она очень надеялась на то, что, возмож@
но, этот побег Карлы и ее бурные эмоции помогли раскрыть@
ся ее истинным чувствам и, вероятно, пробудили чувства и ее
мужа тоже.
Она сказала, что поймет, если Карла будет сторониться ее
в будущем, но она всегда будет благодарна Карле за то, что та
была рядом в трудные минуты.
Самым странным и замечательным в той цепочке событий мне
кажется появление Флоры. Это просто чудо! Где она была все это
время и почему появилась именно в этот момент? Уверена, что муж
рассказал тебе все. Мы разговаривали на крыльце, я стояла лицом
к лесу и первая увидела что@то белое, надвигающееся на нас из тем@
ноты. Конечно, все произошло из@за тумана. Но было очень страш@
но. Мне кажется, я вскрикнула. Никогда в жизни не ощущала тако@
го колдовства, в прямом смысле этого слова. И, честно говоря,
страха. Стоят двое взрослых замерзших людей, и вдруг из тумана
выходит маленькая Флора.
Что@то в этом есть странное. Конечно, я знаю, что Флора —
обычное животное и, скорее всего, убежала по зову природы. В из@
вестном смысле ее возвращение не имеет никакой связи с нашими
человеческими жизнями. Но все равно ее появление произвело в
тот момент потрясающий эффект на твоего мужа и меня. Когда лю@
дей, разделенных враждебностью, вдруг сбивает с толку, нет, ско@
рее пугает чье@то неожиданное появление, то между ними протяги@
вается ниточка, и они вдруг чувствуют, что их что@то объединяет.
Объединяют доброта и человечность — только так я могу объяс@
нить это. Мы расстались почти друзьями. Флора теперь мой доб@
рый ангел и, может быть, — твоего мужа, и твой тоже.
С наилучшими пожеланиями,
Сильвия Джемисон.

Как только Карла прочитала письмо, она скомкала его, а
потом сожгла в раковине. Пламя угрожающе прыгало, и она
включила воду. А после собрала черные хлопья и спустила в
туалет, там@то и надо было его сжечь.
Весь остаток дня она была занята и следующий день тоже, и
следующий. За это время ей пришлось два раза принять уча@
стие в выездах, дать индивидуальные и групповые уроки детям.
Ночью, когда Кларк обнимал ее, — он был так занят теперь, что
никогда не уставал и не сердился, — она ему не отказывала.
В ее легких как будто засела смертельная игла, и, осторож@
но дыша, она пыталась избавиться от этого ощущения. Но ка@

ждый раз, когда она делала глубокий вздох, игла все еще бы@
ла там.
Сильвия сняла квартиру в городке, где находился колледж, в
котором она работала. Дом не был выставлен на продажу, по
крайней мере, никакого объявления на дверях не было. Леон
Джемисон получил какую@то посмертную премию, об этом на@
писали газеты. Была ли премия денежной, не упоминалось.
С приходом жарких дней золотой осени — благоприятного и
многообещающего времени года — Карла поняла, что при@
выкла к пронзительной мысли, сидевшей в ней. Мысль эта
больше не была такой уж острой и перестала удивлять ее. Те@
перь в ней поселился соблазн, неисчезающее искушение, ко@
торому невозможно было противиться.
Стоило ей только поднять глаза, посмотреть вдаль, и она
уже знала, куда ей идти: на вечернюю прогулку, когда все
дневные дела сделаны. К краю леса, к сухому дереву, где пи@
ровали стервятники.
А там, на опушке, маленькие грязные косточки в траве.
Череп, может быть, даже с обрывками кожи. Череп, который
помещался в одной руке, как чашка. Знание жизни в одной
руке.
А может, все и не так. И там на опушке ничего нет.
Могло случиться все что угодно. Он мог прогнать Флору.
Или привязать ее к кузову грузовика и завести куда@нибудь,
чтобы она не смогла найти обратной дороги. Мог отвезти ее
на ту ферму, откуда ее взяли. Чтобы ничто не напоминало о
том случае.
А может, она свободна...
Дни проходили, но Карла туда не ходила. Она боролась с
искушением.

[ 35 ]
ИЛ 2/2014

Рассказы словенских писателей
[ 36 ]
ИЛ 2/2014

Переводы со словенского
Вступление Н# С    

Нельзя сказать, что современная словенская малая проза совсем неиз
вестна в России, однако имеющиеся публикации не дают о ней исчерпы
вающего представления. А между тем рассказ — один из наиболее про
дуктивных и репрезентативных для сегодняшней Словении жанров. Это в
немалой степени связано с той “перестройкой” национальной литератур
ной инфраструктуры, которую вызвала словенская “бархатная” револю
ция и последовавшие за ней изменения на карте Европы: в 1991 году Сло
вения, до этого имевшая статус одной из республик Югославии, обрела
самостоятельность, впервые в своей истории став суверенным независи
мым государством. В новых условиях словенская литература начала ис
кать адекватные способы взаимодействия с действительностью и сразу же
столкнулась с проблемой выживания в условиях рынка, высокой конку
ренцией, лавиной массовой переводной продукции. В результате про
изошло некоторое перераспределение “жанровых сил”, возрос интерес к
малым прозаическим формам — темп жизни и рыночные отношения по
требовали мобильности и быстроты реакции и от художника, и от читате
ля. Прошедшие два десятилетия показали, что испытание коммерциализа
цией всех сфер общественной жизни литература в целом выдержала,
сохранив самобытное лицо и высокий художественный уровень. Это в пол
ной мере иллюстрируют представленные ниже рассказы четырех словен
ских писателей, которых можно отнести к старшему и среднему литератур
ному поколению.
Милан Деклева известен на родине прежде всего как поэт, со времени его
дебюта прошло уже более четырех десятилетий, отмеченных многими сти
хотворными сборниками. Его “Хромые сонеты” — знаковая книга 1990х
годов. Поэтическая образность мировосприятия придает прозе Деклевы
особое стилистическое изящество. Владо Жабота читательская аудитория
Словении знает с середины 1980х гг. В своих произведениях, сумеречная
атмосфера которых заставляет вспомнить романы Франца Кафки, он широ
ко использует предания и легенды не затронутой цивилизацией равнины,
болотистой области Словении, лежащей на северовосток от реки Муры,

© Н С   . Вступление, 2014
Редакция журнала благодарит Владо Жабота, Милана Деклеву, Мойцу Ку
мердей и Андрея Блатника за любезное разрешение безвозмездной публи
кации их рассказов на страницах журнала.

особенности этнического сознания ее жителей, их диалект. Один из веду
щих представителей словенской постмодернистской прозы, заявившей о
себе тридцать лет назад, Андрей Блатник “устал” от конструирования вир
туального мира слов, от игры с текстом и читателем и кардинально изме
нил эстетическую ориентацию, теперь сюжеты его бытовых зарисовок, в
которых, без сомнения, чувствуется влияние Раймонда Карвера, решены в
технике минимализма. Писательская карьера Мойцы Кумердей началась
сравнительно недавно — в конце 1990х, — когда в словенской литерату
ре появилось много новых женских имен. В ее сочинениях логика и эруди
ция органично соединяются с самоиронией и сарказмом.
Рассказанные истории, как и способы их воплощения, непохожи. Дек
лева реализует свой замысел через феномен Другого, моделируя внутрен
ний мир умственно неполноценного подростка, сам факт существования
которого — вызов для бритоголового отморозка; Жабот — в мистическом
духе преданий своей малой родины, Прекмурья; Блатник — с помощью
хроники ежедневных событий и обыденных хлопот; Кумердей — с не
скрываемой иронией, оттеняющей фантастичность представленной ситуа
ции. Каждый из авторов предлагает читателю свой вариант осмысления и
переживания реальности, но при этом все они предпочли “большим” те
мам камерные сюжеты, обращенные к конкретному личностному опыту.

[ 37 ]
ИЛ 2/2014

В  Ж 
[ 38 ]
ИЛ 2/2014

Ночь у св. Флориана
Перевод Ж# П   

Н

А поляне у костра сидели люди — недвижно, молча.
Взоры потуплены. Отчужденные, почти белые лица
пришельцев из дальних краев. Босые ступни, поджа@
рые животы, запавшие глаза... Люди сидели, закутавшись в по@
поны, а искры, одна за другой, роем взмывали в ночное небо,
то создавая вихрь, то вдруг зависая дрожащими точками, по@
сле чего, обессиленные и разрозненные, словно крадучись,
уже не возносились, а как бы через силу добирались туда, что@
бы встретить кончину. Порой в воздухе полыхало, будто вос@
паряла светящаяся дуга. Потом наступало угасание, закат — и
ни единому малому огоньку не удавалось удержаться в выши@
не, все они гибли и скатывались вниз, в ночную тьму...
Дремотное пламя бросало дрожащие блики на деревья, об@
ступившие поляну. Из лесной глуши донесся стонущий звук, за@
тем словно что@то упало, покатилось по листве, захрустело, за@
шумело в сушняке и стихло — и только все еще покачивалась,
замирая, протянутая к поляне тонкая веточка. Вновь настала та@
кая тишь, такая недвижность и тьма, что перехватывало дыха@
ние, поэтому он то и дело озирался, прислушиваясь: не таится
ли за спиной изготовившаяся к прыжку смерть. Подойти к этим

© Vlado _abot,1986
© Ж П  (. Перевод, 2014

[ 39 ]
ИЛ 2/2014

Владо Жабот. Ночь у св. Флориана

людям с белесыми лицами, которые словно были вплетены в иг@
ру светотени, к людям с голодными ввалившимися глазами, он
опасался, но далеко впереди, на холме, возвышалась церквушка
Святого Флориана, а за спиной, в долине, осталась пустынная
деревня. Зубы клацали от холода, порывы ветра пронизывали
до самых костей, временами из темноты раздавалось невнятное
мычание, словно вокруг бесновалась нечистая сила...
И вдруг усталую тьму пронзил луч света, он пересек развер@
стое, поросшее терниями ущелье и теплым отсветом заплясал
в глазах — как если бы его направил сюда сам святой Флориан.
Странник отделился от дерева и вступил в световое пятно.
Под ногами захрустело, заискрилось, но никто даже не поднял
головы — все по@прежнему сидели понуро, как если бы то, что
происходит вокруг, не имело никакого значения, лишь бы оно
скорее закончилось...
— Добрый вечер! — с расстояния нескольких шагов по@
приветствовал он сидящих. Никто не ответил, хотя ему пока@
залось, что кое@кто даже вздрогнул, как если бы пробудился
от дремы.
— Добрый вечер! — повторил он, уже громче. — Я заблудил@
ся и хотел бы... если позволите... — он подступил ближе. Ста@
рик, сидевший на куче валежника, прислонясь к стволу дуба,
наклонился к костру и пошерудил в нем прутом.
— Нельзя ли мне присесть... Что@то зябко...
Старик опять откинулся назад и воззрился в небо, где вы@
плясывали искры. Странник тем временем размышлял, как
ему поступить. Чувствовал он себя неуютно — больше всего
ему хотелось повернуть назад и бежать куда глаза глядят.
— Не покажете ли вы мне дорогу... к церкви Святого Фло@
риана... я сбился с пути, я паломник... — Старик вперился в не@
го белесыми глазами, и странник, поймав этот взгляд, сделал
шаг навстречу, пытаясь изобразить на лице улыбку.
— Одному в лесу, да еще ночью... — продолжал он, — сами
знаете, каково, добрый человек... Вроде и спешить без надо@
бы, а идешь себе и идешь, меж тем лучше бы погодить, чем
вот так, на ночь глядя, да через ущелье...
Старик смотрел сквозь него не мигая. Морщинистое ли@
цо, отросшая редкая щетина. Казалось, что он даже не услы@
шал обращенных к нему слов. Странник взглянул на других —
они сидели по@прежнему, опустив взоры, но, на удивление,
двое мужчин средних лет словно бы потеснились, и между
ними возникло немного свободного места. У странника от@
легло от сердца: теперь и он мог поместиться у огня.
— Можно? — и он шагнул вперед. Те двое, что прежде под@
винулись, не отозвались. Даже не глянули в его сторону, и он

[ 40 ]
ИЛ 2/2014

подсел к огню. Старик подбросил дров — гораздо больше, чем
было нужно. Наверное, это чтобы я скорее согрелся, подумал
гость и с благодарностью улыбнулся, но и улыбка его осталась
незамеченной. Что ж, не буду им докучать, подумал гость. Од@
нако, стоило ему развязать котомку, он сразу же заметил, что
все искоса следят за его действиями, при этом особенный ин@
терес вызывает именно содержимое котомки... Тайком на@
блюдая за сидящими, он стал шарить внутри, нарочито долго
перещупывал тряпичные свертки, наконец, извлек краюху
хлеба, положил ее перед собой на траву... На золотистую запе@
ченную корочку тут же слетелись алчные взоры. Странник
тем временем продолжал рыться в котомке, как если бы искал
в ней что@то еще, а краюха лежала на траве, потом он подоб@
рал ее, вновь завернул в тряпицу и сунул обратно, заметив при
этом, что пожилые женщины стали перешептываться между
собой, тощий парень заерзал, а соседи едва перебарывали же@
лание повернуться и рассмотреть его как следует... Странник
поместил котомку в ногах и уставился в огонь. Раскаленные
головешки постепенно таяли и осыпались, шипя и треща. За@
таившиеся было языки пламени взметнулись вновь от порыва
ветра, а позади всего этого струился стариковский лик, трепе@
тали белесые глаза, которые, казалось, обволакивали снару@
жи, ощупывали изнутри, проникали в черепную коробку, рас@
пространяясь по всему ее своду. Этот исполненный белесости
взор опять и опять пробивался сквозь струи горячего воздуха,
слизью просачивался в самое нутро, скапливаясь в недрах жи@
вота. Странник смежил веки, пытаясь погрузиться в молитву,
и перед ним замаячил озаренный светом образ святого Фло@
риана... Деревянную раму обвивает плющ, углы украшены
гирляндами полевых цветов, от убогой, покинутой жителями,
деревушки в небо поднимаются клубы дыма, по соломенным
крышам мечутся язычки пламени, алые искры взлетают в не@
бо... и над всем этим, на облачке, восседает святой Флориан,
держа бочонок с водой... Чуть поодаль, на опушке, обрамлен@
ной буковой порослью, пасется белый, коряво прорисован@
ный вол. Страннику стало не по себе: все, что сейчас его окру@
жало, напоминало ту самую Божью кару — алые языки
пламени, разлетающиеся искры, темное небо... Дым повалил
прямо в его сторону, стало нечем дышать... Старик присталь@
но смотрел на него сквозь колеблющуюся дымку. Кое@кого из
сидевших вроде как объял сон... В костре зашипела сырая вет@
ка, по хворосту пробежало пламя. Похолодало, стужей веяло
из долины, от земли, в тело вселялась промозглость.
— Может, по глоточку первача? — спросил странник, не
решаясь ни на кого посмотреть. — Согревает...

[ 41 ]
ИЛ 2/2014

Владо Жабот. Ночь у св. Флориана

Он размотал узелок, достал почти полную бутыль и слегка
встряхнул ее, так, что внутри образовались пузырьки. Не спе@
ша вынул пробку, сделал большой глоток, отер горлышко,
причмокнул от удовольствия и вновь поймал жадные взоры,
но теперь они уже не были просительными — они требовали,
в них была готовность отнять, если только он не предложит
сам.
— Давайте, попробуйте, — пробормотал он, протягивая
бутыль тому, кто сидел поближе. Приподнял ее и опять не@
много потряс, как если бы хотел уверить сидящих в том, что
это не какая@нибудь гадость. — Чертовски хорош! — добавил
он уже громче и ободряюще закивал. Сосед выхватил у него
из руки бутыль и уже было поднес ее ко рту, чтобы отхлеб@
нуть, но вдруг передумал. Лицо его исказила гримаса сомне@
ния, и он почти кинулся к старику, держа бутыль как можно
дальше от себя, словно из нее дурно пахло. Старик приню@
хался, взял бутыль, тоже встряхнул ее, в то время как все ос@
тальные, вытянув шеи, с любопытством смотрели на него и
перешептывались...
— Господи, да неужто ж я вас хочу отравить, — усмехнулся
странник. — Я ж сам пил, вы ж видели! — Он посмотрел на со@
седа, но вместо ответа получил только презрительный
взгляд: мол, на такую глупость и ответить@то нечего, молчал
бы лучше.
— Ну, не хотите — как хотите... Мое дело предложить...
Он попытался встать, но соседи схватили его под руки и
силком усадили обратно.
— Это еще что такое? — возмутился странник. — Что вы де@
лаете?
Он пытался унять внезапно охватившую его дрожь. Ста@
рик одарил его немым взором, после чего вновь осмотрел бу@
тыль со всех сторон и даже обнюхал ее, будто не зная, что с
ней делать.
— Отдайте! — взвыл гость, отбиваясь. Но руки, державшие
его, были цепкими, как тиски. Пришлось смириться. Эти лю@
ди вели себя так, как если бы он был полным ничтожеством,
а его самогон — чем@то крайне сомнительным... Старик плес@
нул несколько капель в костер — раздалось шипение, взмет@
нулся синий язычок пламени — и только после этого ловко,
уже не раздумывая, к явному удовольствию остальных, под@
нес бутыль ко рту и тоже сделал большой глоток.
Бутыль передавали из рук в руки, к ней припадали, улыба@
ясь друг другу. Тем временем стало темно и холодно, потому
что костер догорел, и лишь местами тут и там вспыхивали
огоньки. Странник завернулся в свою накидку и стал молить@

[ 42 ]
ИЛ 2/2014

ся, жалобно поглядывая в сторону церкви, стоявшей высоко
на холме, он обращался к небу, выпрашивая пощады — нет,
не только для себя, но и для всех заблудших во тьме. Он про@
сил святого Флориана погасить адский огонь, но тот являл
свои очертания лишь на короткий миг, словно его затмевали
облака. Вокруг была сгустившаяся тьма, темные фигуры, и
только в отдалении маячило что@то белое, словно между де@
ревьями бродил вол и жевал, жевал свою жвачку...
Когда самогон кончился, кто@то подложил в костер дров.
Опять высоко взметнулось пламя, и опять странник заметил,
что к его котомке прикованы жадные взгляды. Он придвинул
ее поближе. Не то чтобы ему было жаль содержимого —
краюхи хлеба, куска орехового пирога, шмата сала, лукови@
цы — да он с радостью поделился бы своим добром, но то, как
бесцеремонно обошлись с ним и его бутылью, его обескура@
жило. Скованные железной хваткой предплечья ныли, и он
мог лишь бросать свирепые взгляды на тех, кто его удержи@
вал, но они вели себя так, как если бы уже давно забыли о его
существовании. Прошло еще немного времени и, казалось,
интерес к котомке пропал. Кто@то опустил голову на колени,
кто@то даже прикорнул... Странника тоже стала одолевать
дремота, хотя спина мерзла, а от костра шел жар. Веки смы@
кались сами собой, все расплывалось перед глазами, в том
числе и лицо старика, — оно приближалось, обволакивало те@
плой, подвижной мягкостью, которая волнами обтекала все
вокруг и тихо сливалась в безмятежный туман, чуть покачнув@
шись над бездной... Странная она, эта церковь Святого Фло@
риана, сумрачная, безлюдная, словно бросили ее на произ@
вол судьбы посреди этого букового леса... Красноватые
отблески ползут по стенам, по пустым скамьям, из мертвен@
ного мрака углов смотрят восковые лики, а с потолка, густо
усеянного звездами, ниспадают побеги плюща, оплетающего
Крестный ход, простертые ручонки ангелов... К стене возле
главного алтаря прислонен грубый могильный крест, а на
кудрявом облачке с багряной каймой восседает святой Фло@
риан, заливает пламя, сам темный, увенчанный цветами, на
лепестках играют блики пламени, а оно не угасает, взвивает@
ся с соломенных крыш и лижет небеса, темные, обрамлен@
ные гирляндами из цветов, пахнущих тем самым первачом...
Грех, воспламенившийся среди цветущих полей. Тишь, про@
пахшая самогоном до самых звезд, до огромного ока, утопаю@
щего в багровом полумраке главного алтаря. И грудь теснит,
и движения восковых лиц и тел, и свисающих зеленых побе@
гов едва уловимы, словно что@то тихонько тлеет, и вот@вот
все вспыхнет и разгорится синим пламенем... И тут врата со

[ 43 ]
ИЛ 2/2014

Владо Жабот. Ночь у св. Флориана

скрипом отворяются, и в проеме возникает вол! На какое@то
мгновение он останавливается, затем неуклюже, медленно
ступает по мощеному полу, идет по центральному нефу, мимо
кропильницы, прямо на красный свет, который горит над
столом, где обычно совершают обряд Святого Причастия.
Восковые лики зачарованно следят за ним, ангельские паль@
чики цепляются за плющ, слышен только приглушенный
скрип затворяющихся дверей, затем шумное дыхание — вол
останавливается возле красного огонька, тянет шею, словно
норовя лизнуть его...
Странник встрепенулся — наверное, он даже вскрикнул во
сне: все таращатся на него из@под нахмуренных бровей... И
при этом что@то жуют! Колышется пламя, в ногах у старика
лежит порожняя котомка...
— Ворюги! — воскликнул он, чувствуя, как на глаза навора@
чиваются слезы. Челюсти угрожающе замерли, перестав же@
вать, и некто, совсем еще юнец, вскочил, сжимая нож, но ста@
рик решительным жестом остановил его. Видно было, что
все так бы и ринулись на него, не исключая самого старика,
и, скорее всего, нож есть у каждого. Бежать не имеет смыс@
ла — тут же поймают: этот подросток уж точно своего не упус@
тит, да и другие, похоже, тоже не прочь позабавиться. Лучше
держаться поближе к старику — пусть и он рассержен на@
столько, что едва скрывает гнев, но, кажется, на растерзание
пока не отдает. Ясно, что он тут главный, все ему подчиняют@
ся беспрекословно, с полнамека. Конечно, и ему доверять
особенно не приходится. Стоит лишь взглянуть на это щети@
нистое лицо, по которому мечутся тени, в эти глаза, в кото@
рых словно застыл приговор... Взгляд такой, что и выдер@
жать@то невозможно, а уж перечить... Да и сопляку этому он
дал укорот лишь потому, что имеет какие@то свои планы, не@
доброе это заступничество... Тревога нарастала: кто из нелю@
дей бросится на него первым? Странник переводил затрав@
ленный взгляд с одного лица на другое — нет, слава Богу,
опять едят, едят его припасы, хватают куски и суют их в свои
слюнявые рты...
Жадное чавканье, с которым они пожирали снедь, снова
вызвало прилив ярости, заставлявшей его беспокойно ерзать
на месте. Был бы под рукой нож — уже давно взрезал бы кому@
нибудь брюхо, но, увы, нож остался в котомке...
— Злодеи проклятые! — вырвалось у него, и он сам обом@
лел от сказанного, так и застыв с открытым ртом. Но, похо@
же, на сей раз его выпад никого не задел — лишь немногие
зыркнули в его сторону, и в этих взглядах угадывалась даже
какая@то удовлетворенность: сообразил — вот и хорошо, вот

[ 44 ]
ИЛ 2/2014

и не рыпайся. Юнец глядел вызывающе, нагло, прямо в гла@
за. При этом он, не переставая жевать, то и дело с размаху
швырял нож оземь, и тот по рукоять уходил в грунт. Стран@
ник судорожно соображал, как ему быть, что делать, но перед
его мысленным взором возникали только страшные карти@
ны, которые прежде вызывали у него лишь скептическую
улыбку, — он не верил в их реальность. Теперь они виделись
ему очень отчетливо, и как можно было сомневаться, что все
это на самом деле. Эти затерянные тропы и тайные сходы,
фигуры, вырастающие словно из земли, фаланги человече@
ских пальцев в похлебке, окровавленное ложе в стоящем на
отшибе сарае — все это так ярко всплывало в мозгу, что мыс@
ли будто бы сплелись в клубок, из которого невозможно бы@
ло выдернуть ни одной светлой нити. Брели куда@то одино@
кие путники, отчаявшиеся найти дорогу, а за кустами их
подкарауливали кровожадные оборотни. Деревня далеко,
тропка затерялась в густой траве, а из@за ближайшего ствола
через миг ринется наперерез “черная вдова”... Только это
приходило в голову, только истории о метнувшейся навстре@
чу тени, об изуверских пытках...
Когда с едой было покончено, старец кивнул, и по его зна@
ку встали тот самый юнец и еще один парень, такой же кост@
лявый. Молча удалились в чащу. Старик подложил в огонь
дров — теперь это были поленья, как если бы готовилась хо@
рошая жаровня. Из леса донеслись удары топора. Догадаться
бы, к чему все это, ведь дров@то вроде достаточно, их хватило
бы не на один такой костер. Странно и то, что, наевшись до@
сыта, никто даже и не подумал прилечь отдохнуть, поспать,
наоборот, все словно чего@то напряженно ждали, сидя прямо
и глядя на своего пленника. Эхо разносило удары топора по
ночному лесу, а молчаливые взгляды все чаще длинными те@
нями сходились на лице человека, и его растерянность уже
перерастала в панику. Белесые глаза старика выворачивали
нутро... Сказать бы хоть что@нибудь, спросить, что ли... Но
ведь никто не ответит, да и к чему лишний раз их дразнить...
Лучше помолиться. Он извлек из кармана четки и стал пере@
бирать их крупные гладкие костяшки — полегчало, словно он
коснулся чего@то, исполненного милости, человечности...
Читая “Ave, Maria”, он вдруг почему@то увидел терновый ве@
нец, в котором бичуемый Христос представал во всем ореоле
своей любви, способной растопить эти ледяные взгляды,
смягчить жестокие удары... Но взгляды и удары не смягча@
лись, они надвигались, и холод заползал в самое сердце узни@
ка. Несколько раз прочитав “Ave, Maria”, он стал истово мо@
литься, и уже представлял себе, что этот крест сколачивают

[ 45 ]
ИЛ 2/2014

Владо Жабот. Ночь у св. Флориана

для него; был миг, когда ему даже показалось, что с неба на
него излился поток, и сама молитва стала как будто белой, в
ней уже не было привычной плавности, от нее исходил само@
гонный дух, а жар как будто пошел на убыль. Странник поду@
мал о святом Флориане, о пылающей под ним деревне — она
все горела и горела, и не было такой силы, чтобы погасить
это прожорливое пламя, — все старания Флориана были на@
прасными. А что если Флориан ничего и не тушит, может
быть, он сам все и поджигает, лишь бы не подпустить вола...
Странник содрогнулся: о ужас, он извратил Священное Писа@
ние! Тут же дал обет — уж если доведется дойти до церкви,
пять раз проползу на коленях вокруг алтаря, перед службой,
у всех на виду, и буду, перебирая четки, вслух читать молит@
ву, и все подхватят... Но в этот момент из темноты вновь раз@
дался сатанинский хохот, и представились отрезанные паль@
цы в миске с похлебкой, и эта картина все никак не блекла, не
растворялась: колыхаясь, она висела прямо перед ним, а
сквозь нее гримасничала рожа с белесыми глазами, словно
говоря ему: никогда ты не придешь к святому Флориану, ни@
когда!
Вернулись юнцы — принесли две рогатины и длинный,
почти прямой кол. Тот, с ножом, занялся его зачисткой, в то
время как второй подобием лопаты вырыл с двух сторон от
костра две ямы. Старик ломал хворост, остальные сидели по
своим местам, созерцая. Сопляк злорадно усмехался, остря
кол. Он работал умело, стараясь строгать ровно — и действи@
тельно, со всех сторон кол был заточен равномерно, чисто и
гладко. Странник почувствовал, как к горлу подступает тош@
нота. Когда тот, второй, установил рогатины, подсыпал к
ним земли и затем утоптал ее, стало ясно, что сооружается
некий вертел. Огромный. Но для кого? Поблизости не было
ничего такого, что можно было бы на него насадить. А взоры
становились все более зловещими, враждебными... Странни@
ка охватил ужас. Ему рисовались скрюченные, нанизанные
на кол тела, страх проникал до самых кишок, в голове шуме@
ло... Он не удержался и, трясущейся рукой засовывая четки в
карман, с дрожью в голосе спросил: “А это зачем? То есть...
что вы собираетесь испечь?” Губы не слушались, и он тут же
пожалел, что задал этот глупый вопрос, потому что всем, кро@
ме него, ответ был известен, вокруг захохотали, презритель@
но крутя головами, а сопляк даже плюнул ему под ноги и про@
тянул кол старику с гримасой недоумения, как если бы
только теперь до него дошло — стоило ли так стараться ради
такого ничтожества. Старик небрежно кивнул и несколько
раздраженно отпихнул от себя кол — дескать, что ты мне, ду@

[ 46 ]
ИЛ 2/2014

рень, суешь под нос всякую дрянь. Тогда юнец с обиженно@
скорбным выражением лица поднял кол и уложил его меж
двух рогатин. Вертел был готов. Парни вернулись на свои
места, и соседи одобряюще, хотя и несколько покровитель@
ственно, покивали им. Те, что были помладше, хлопали их
по плечам — молодцы, ребята, справились.
Странник изо всех сил старался сохранять хотя бы види@
мость спокойствия. Но он чувствовал, что еще чуть@чуть — и
судьба его решится... Кол, выгибаясь от жара, то словно зары@
вался ему в кишки, то мельтешил перед глазами, белесый, как
взгляд главаря. И все же в глубине души еще тлела надежда:
может, сейчас сюда приволокут убитого зверя... Ему хотелось
пасть на колени, бить челом, рыдать и просить, чтобы его по@
щадили, он готов был признать их богами, всех, даже этого
сопляка, молиться на них, униженно и покаянно просить о
ниспослании жертвы, зверя, попрать все страсти Господни,
вкупе со святым Флорианом и его ангелами, скакать на одной
ножке, ходить гусиным шагом, только бы они улыбнулись,
хоть на миг...
Снизу кол уже начал тлеть. Дымок, невесомый, как проще@
ние Божье, свивался в причудливую нить, струясь в небеса, и
странник тоже возвел глаза — Господи, яви хоть малый вете@
рок, пусть займется огнем это жуткое приспособление! Но
женщина, сидевшая поблизости, поспешно встала, разворо@
шила головни, и вот уже вертел не дымится, искры погасли,
а женщина смотрит с упреком: что же ты — видишь и мол@
чишь? Ему захотелось оправдаться, мол, я собирался сказать,
разворошить угли, жалко же губить такой хороший острый
кол... И вот уже надеяться не на что. Его душили слезы. Он
почти чувствовал, как этот кол, побелевший от окружающих
взглядов, внедряется промеж его ягодиц, продирается через
кишки, но не мог даже шелохнуться — да и зачем, ведь они же
сразу набросятся! Исподлобья он изучал лица этих чудовищ,
потупляясь при каждом их движении.
Время мучительно тянулось. Ему казалось, что над горами
уже давно должен был заняться рассвет, но тьма была глубо@
кой и непроглядной — полуночной. Трещали угли в жаровне.
Долгие утомленные взгляды перемещались в пространстве.
Вертел постепенно окутывала тьма... Кто@то растянулся на
земле, кто@то поник головой, как если бы вдруг навалилась
дрема. Но странник понимал: обольщаться нельзя. Он знал,
что его пытаются обмануть, усыпить его бдительность, чувст@
вовал, что они затаились, ждут, когда же и его сморит сон...
Все надежды на спасение рассыпались в прах, странно было
только одно — чего они тянут, бери его голыми руками! — да

[ 47 ]
ИЛ 2/2014

Владо Жабот. Ночь у св. Флориана

они и сами это понимают, но вот ждут чего@то и ведут себя
так, как если бы и не собирались учинить над ним расправу.
Даже сопляк — и тот после всех доставшихся ему похвал как@
то притих. В жаровне сгущалась темень, она же окутывала ли@
ца, беззвучно оседала в душе... Белые мысли метались меж де@
ревьев, как привидения, и только темный силуэт над
жаровней взывал, привлекал к себе внимание.
В чаще зашелестело, как если бы по ней бродило нечто ог@
ромное. Соседи слева и справа спали, похрапывая, да и все
остальные уже изрядно клевали носом, старика занавесила
ночь... Странник осторожно пошевелил затекшими ступня@
ми, позвоночник пронзила боль, он глухо застонал, накидка
съехала на землю... Никто не сдвинулся с места, как если бы
все и в самом деле спали. В кустах раздался треск ломающей@
ся ветки. Вот взять да убежать сейчас! До кустов — рукой по@
дать. Несколько прыжков — и пока они продерут глаза, он
уже будет в лесу, а там спрячется и дождется утра... Ему пока@
залось, что неподалеку от него кто@то сопит. Прислушался.
Сопели и храпели все, из долины веяло свежестью, и он сна@
чала подумал, что ему лишь померещилось, а потом тело на@
лилось такой тяжестью, что о побеге он уже и не помышлял.
Осмотрелся, все явственнее ощущая, что там, в темноте, кто@
то стоит, и все ждал, что вот@вот оттуда прямо к нему протя@
нется гигантская длань... Топот раздался где@то рядом, и
странник чуть не закричал от страха... Из долины будто во@
локли тяжкий груз — ломались ветки, их треск болью отда@
вался в черепе. Вот оно, все ближе, все белее... Смерть?
Оно остановилось совсем близко и долго@долго не шеве@
лилось, пока он не решился открыть глаза. Кучка пепла. Ря@
дом развалясь сидит вол и обмахивает себя хвостом. В груди
стало пусто, в глазах все закачалось, завертелось по спирали,
все глубже, глубже...
— Эй, ты! Есть чего@нибудь хлебнуть? — басовито, с нетер@
пением произнес вол, вытягивая шею. — Чего покрепче, а?
Зубы непроизвольно застучали, поджилки затряслись, из
сжатого судорогой горла вырвался писк... Что и кому он соби@
рался сказать, было неясно; все вокруг вертелось, ходило ходу@
ном, пахло самогоном, хотелось орать, вопить, верещать...
— Что — нету? — недоверчиво переспросил вол.
— Нету вот, — виновато всхлипнул странник. Вол еще ка@
кое@то время молча пялился на него, мотая головой, словно
соображая, что к чему, потом состроил беспечную морду и
придвинулся вплотную.
— Ну и ладно, — сказал он. — На нет и суда нет, — и проказ@
ливо усмехнулся.

М  Д  
[ 48 ]
ИЛ 2/2014

Спасатель птиц
Перевод Ж# П   

Н

А голове у него растет трава, из ноздрей струится си@
зый дым. Как может вместо волос расти трава? У не@
го что — в голове земля? А этот дым завитушками —
почему он такой сизый и вообще для чего он? Сизый он, на@
верное, от холода, а завитушки, потому что человек это не@
простой, сказала няня. Вспомнить бы... когда это было? Мы
еще смотрели этот... как его там? Аппарат какой@то. Ящик.
Экран называется. И был в нем тот человек, белый@белый.
Выбеленный такой, как наша спальня. Няня сказала: светлая
голова. А я все никак не мог взять в толк, почему она говорит
“светлая” про то, что совсем@совсем белое? Я спросил няню:
что со мной, отчего я такой бестолковый? Она сказала: “свет@
лая голова” — это когда человек, например, изобретатель. Та@
кие люди придумывают вещи, о которых еще никто и не слы@
шал, потому что раньше их не было. Значит, “светлые
головы” — это те, кто все время что@то изобретает.
Наверное, человек, у которого из ноздрей идет сизый
дым, изобрел то, что превратило его в сизую печь, и теперь
из него идет дым. Наверное, он изобрел и зеленую траву, ко@
торая может расти на голове, а не только на зеленом на луж@

© Milan Dekleva, 1999
© Ж П  (. Перевод, 2014

[ 49 ]
ИЛ 2/2014

Милан Деклева. Спасатель птиц

ку. Не только там, где в садочке выросли цветочки. Человек
смотрит на меня. Качает головой. Он и знать не знает, куда
потом девается сизый дым, который струится у него из нозд@
рей. Куда же он исчезает, этот дым? Я изо всех сил пытаюсь
это понять, но у меня начинает пухнуть голова, и я делаю глу@
бокий вдох. Такой глубокий, что слышно сипение. Чтобы не
сипеть, я поднимаю голову и вижу, как по небу плывут обла@
ка. Мне становится легче. Голова опять легкая, а дым влива@
ется в пышную пену облаков и там постепенно седеет. Седе@
ет медленно, как моя няня, и становится дождем.
Это я уже не про няню — дождем становится облако. Оно
становится дождем, когда ему грустно@грустно. Жаль, что об@
лако нельзя ухватить. Няня говорит, оно слишком далеко, у
меня рук не хватит. Неправда, рук у меня хватает — нет ниче@
го такого, до чего я не мог бы дотянуться, дотронуться. Я мо@
гу потрогать все, что видят глаза. Когда я смотрю на солнце,
мне становится горячо, и я начинаю скулить. Солнце я люб@
лю, но смотреть на него боюсь, а если и смотрю, то сквозь ре@
шетку из пальцев. Или когда мы бываем в лесу, где много вет@
вей и листьев.
Надо идти дальше, потому что на столбе, который управля@
ет машинами, загорелся зеленый свет. Никак не могу запом@
нить, как он называется, этот шест с выпученными мушиными
глазками. Аппарат какой@то. Мушино@зеленый цвет на столбе —
он совсем другой, не такой, как волосяно@зеленый на голове че@
ловека. Человек на меня уже не смотрит, он переходит дорогу.
Там, где надо идти по нарисованным белым полоскам. Хотя ее
так и называют, но мне все же кажется, что никакая это не зеб@
ра. Зебру я знаю, она бегает и прыгает, как лошадка. А полоски
на дороге больше похожи на лестницу. Когда няня везет меня
по ее ступенькам, мне кажется, что дорога уходит ввысь, и я то@
же поднимаюсь в небо. Небо — оно высокое, но птицы все рав@
но выше, а облака еще выше. Птицы летают между небом и
солнцем, между небом и облаками. Куда деваются птицы, когда
идет дождь? Где они прячутся — птицы, которые живут там, где
нет города, нет домов? Я спросил няню, она сказала: в гнездах.
Как же так? Ведь у гнезд нет крыши. Когда идет дождь, они
превращаются в чаши с водой. Но ведь птицы@то не превраща@
ются в лягушек! Я должен хорошо себя вести, ведь мне еще на@
до многому научиться, чтобы стать спасателем птиц. Я буду хо@
дить там, где нет ни домов, ни машин, где не воют сирены. От
сирен у меня в голове делается такой шум, что я сам начинаю
визжать и выть, у меня текут слюни. Ведь сирена — это такая
страшная лиана, которая может захлестнуть шею и удушить. И
еще она вворачивается в нос, в уши, вытесняет глаза изнутри...

[ 50 ]
ИЛ 2/2014

Но там, где я буду спасателем птиц, будет тихо@тихо. Я буду
идти и идти вперед, я выучу все языки — и пунктирный пере@
свист скворцов, и оживленный говорок зимородков. Я знаю
много птиц, мне легко запоминать их имена. Мы с няней толь@
ко раз побывали в саду со зверями, я видел там соек, запертых
в клетке. Мне стало жаль плененную скопу, пустельгу, канюка,
сокола. Я всех запомнил — только так я смогу их спасти. Как бы
я спасал их, спрашивается, если бы не знал, как их зовут?
Но это еще не все. Я буду идти и окликать их. Они расска@
жут мне, где их гнезда. И тогда я полезу наверх. Над каждым
гнездом я сделаю крышу из листьев. Из коры. Если понадобит@
ся, наловлю птицам червяков. И букашек. Я смогу — у меня ни@
чего не просыпается мимо рта, и еще у меня проворные паль@
цы. Так говорит няня. Она говорит: вот если бы у тебя в голове
было десять шустрых пальчиков! Но у меня в голове — мысли.
Их много, и потому они путаются. Когда это случается, голова
болит и в висках раздается стук. А порой в голове у меня насту@
пает ночь, и мысли затихают. Спят. Хорошо, что ты не гово@
ришь хоть во сне, сказала няня. Интересно, почему хорошо?
А еще я вот что сделаю. Для тех птиц, которые плохо ле@
тают и хорошо бегают по земле, я вырою ямки. Положу в них
выдолбленные тыквы, и получатся домики, где птицы будут в
безопасности. А еще, может быть, мне удастся изобрести, как
сделать улиток большими. И тогда можно будет делать пти@
чьи домики из пустых раковин. Были бы они такого же раз@
мера, как наша столовая! Тогда в них можно было бы посе@
лить целые стаи. Птиц у меня будет видимо@невидимо. Даже
самые дальние птицы, прознав про это, прилетят ко мне,
чтобы я им помог. Нам будет хорошо. Мы будем устраивать
концерты, и никто не запретит мне петь вместе с ними.
Сколько угодно. Но сейчас...
Сейчас надо смотреть направо. Там игрушки. Это игрушки
для детей, сказала няня. Но я@то знаю, что они для птиц, — вон
они какие маленькие и легкие. Серебристые, розовые... Я
знаю все цвета, ведь мир внутри меня цветной. Я и мысли раз@
личаю по цветам. А когда они устраивают кавардак, меня тош@
нит, пока я не разделю их на утренние и вечерние. Я выстраи@
ваю их в ряд — точно так же, как нас в спальне строят, чтобы
каждый стоял у своей кровати. Тогда мне опять хорошо. Пото@
му что я вижу, что в голове порядок, и кромки цветов ровные.
Когда я стану спасателем птиц, я приду, чтобы забрать эти иг@
рушки, которые злые люди отняли у птиц. Их надо вернуть,
ведь воровать нехорошо, могут отсохнуть руки. Но сейчас...
Надо смотреть направо, хотя игрушек уже нет. На их ме@
сто встает церковь, так она называется, уж няня@то знает. Ту@

да мне нельзя, потому что в ней возносят молитвы, и я могу
испугаться. Почему? — спрашиваю я. Потому что ты не зна@
ешь всего того, о чем люди молятся, отвечает она. А мне все
равно непонятно. Мне страшнее не знать, почему мне туда
нельзя. Наверное, люди просто боятся, что я им буду мешать.
Что я буду молиться в этой церкви своими словами. Буду воз@
носить свои слова, рассыпать их тут и там...
Я смотрю на липу, и мне уже не так обидно. Липа боль@
шая, как звонница, и день@деньской разговаривает с церко@
вью. Наверное, они влюблены друг в друга. Потому что влюб@
ленные всегда шепчут друг другу что@то ласковое. Не знаю,
откуда мне это известно.
У ворот стоит огромный человек. На нем грубые сапоги и
одежда в зеленых пятнах. У него очень странная голова, на
которой не растет ничего, и она словно горит. Точь@в@точь
как лампочка на лбу у доктора. Когда меня ведут к доктору,
всегда бывает больно. Доктора я боюсь, а вот церкви — нис@
колечко. Да ведь у этого человека не глаза, а словно растек@
шаяся моча! Они же воняют, эти его глаза! Я не выношу вони
и слышу, как у меня в голове начинает постанывать. Звук
нарастает, переходит в вой, я чувствую, начинается тряска,
будто везет меня поезд, и сам уже вою и трясусь все сильнее
и сильнее. Что, что случилось? — спрашивает няня. Она
обходит кресло и смотрит на меня. Вынимает платок, хочет
утереть мне нос, но тут...
Пятнистая вонючая рука отшвыривает ее, слышен треск
рвущейся блузки, платок вылетает из няниной руки. Теперь
он тоже станет птицей. Он летит, как щегол, и у него тоже
багряная грудка. Няня рассказывала: щегол — это волшебная
птичка, она прилетела к нам из сказки. Я спасу ее и поселю в
своем убежище. И тут я слышу, как кричит моя няня, а голос
у нее белый@белый. Белый до боли, до молнии в голове...
— Заглохни, дебил! — раздается голос пятнистого челове@
ка. Вижу, как его кулак летит к моему лицу. Но мне совсем не
больно. Удар спасает меня от молнии, сверкающей в голове,
теперь можно и замолчать. Я чувствую, как изо рта у меня те@
чет кровь. Ярко@алая. Доктор сказал, что кровь у меня здоро@
вая. Почему же набрякли губы? Так не должно быть...
И вот я ощущаю, как на спине у меня вырастают крылья.
Значит, все правильно. Я становлюсь легким@легким, превра@
щаюсь в птицу. Хочется улыбнуться няне, но мешает клюв. Я
становлюсь птицей, легкой птицей. Счастье — это легкость.
Счастье — самая легкая вещь на свете. Теперь я смогу стать
самым@самым умелым
спасателем птиц.

[ 51 ]
ИЛ 2/2014

М  К%
[ 52 ]
ИЛ 2/2014

Донорская печень
Перевод Н# С    

З

НАЛ бы, чем дело кончится, в жизни не подписал бы
такой бумаги. Но как специалист в вопросах жизнедея@
тельности — что же такое биология, как не наука о жиз@
недеятельности, — я довольно мало занимался случаями по@
смертного существования и даже избегал этой темы, разве в
какой@нибудь развеселой компашке шутки ради нагонишь
страху. Мне был интересен живой организм, а не то, что с
ним происходит после отказа жизненных функций, когда на@
чинается процесс превращения тканей в жидкость или, про@
ще говоря, процесс гниения, известный любому дураку. Для
этого не надо быть ни ученым, ни специалистом. А так как
стать просто жидкостью я не хотел, то, зная о потенциально
бесценных достоинствах живой ткани, дал письменное согла@
сие, чтобы все стоящее и пригодное, оставшееся от меня по@
сле смерти, пустили в ход в медицинских целях, ну а осталь@
ным в течение двух ближайших часов пусть займется топка
крематория. Понятное дело — после смерти, потому что сей@
час это ни жизнью, ни смертью не назовешь. О моем нынеш@
нем состоянии можно написать блестящую научную работу,

© љtudentska zaloєba, 2011
© Н С   . Перевод, 2014

[ 53 ]
ИЛ 2/2014

Мойца Кумердей. Донорская печень

за которую посыплется град премий. Но раньше писать об
этом было преждевременно, а теперь, когда состояние мое
столь деликатно и столь радикально изменилось, — уже позд@
но; я все еще не имею ни малейшего понятия о том, что же со
мной случилось, могу лишь выдвигать гипотезы.
Дело было так. Со своим глубоко научным, а не псевдона@
учным, просто гениальным докладом о лечении рака с помо@
щью перепрограммирования материнских клеток я ехал на
международный симпозиум. Я был сильно взволнован этим
событием — ведь мне предстояло предъявить ученой общест@
венности результаты своих исследований, которым я посвя@
тил жизнь и карьеру. Кроме меня, автора и создателя, о моем
научном открытии знали только два моих лаборанта, до мое@
го общественного признания обязавшиеся хранить мол@
чание. Первый, ипохондрик, поклялся здоровьем — если он
проговорится, его здоровые клетки сбесятся и начнут делить@
ся, как сумасшедшие, второй, последователь баптистской
церкви, просто положил правую руку на черный, сделанный
из коровьей кожи переплет Нового Завета.
В научной среде быстрота исключительно важна: раз у
всех есть доступ к одной и той же информации и нейронные
сети работают одинаково, то в мгновение ока может случить@
ся следующее: только ты доведешь эксперимент до конца,
подтвердишь данные, полученные на лабораторных крысах и
кроликах, а возможно, и на человеческих клеточных тканях,
и тебе останется лишь обобщить тщательно охраняемые ре@
зультаты, как, глядь, откуда ни возьмись, появляется кто@то с
похожим, чуть ли не точно с таким же исследованием. И —
фьють! — заботливо наполняемый шар мгновенно лопается, а
с ним канут в Лету годы, а то и десятилетия изнурительных
экспериментов, анализов, бессонных ночей, в итоге — исто@
щенная иммунная система, подорванное здоровье, не говоря
уже о семейных и личных проблемах, неизбежном побочном
эффекте беззаветной преданности науке. И вот твоя усталая
научная голова уже смиренно склоняется в ожидании нимба
за эпохальное для человечества открытие, но тут тебя грубо
пихает локоть чьей@то загребущей руки, венок уводят прямо
из@под носа, и твой конкурент нахлобучивает его себе на голо@
ву. А ты навсегда остаешься вторым, иначе говоря, лузером,
нулем, пустым местом, имя которого в лучшем случае появит@
ся в какой@нибудь маленькой газетенке. Признаю, я был чело@
век амбициозный и всегда ставил карьеру выше семьи, друже@
ских отношений и всего остального. Лично мне карьеризм не
кажется большим пороком, в конце концов именно моя безза@
ветная преданность работе и так называемое пренебрежение

[ 54 ]
ИЛ 2/2014

делами семейными обеспечили моей семье комфортабельную
жизнь. Кроме того, бесспорно, без таких амбициозных фана@
тиков, как я, вместо передвижения на автомобилях и самоле@
тах мы бы до сих пор прыгали с ветки на ветку, я уж не гово@
рю об удовольствии, получаемом от научных открытий,
которое, честно говоря, ничуть не меньше и длится значи@
тельно дольше сексуального.
Репетируя в машине свое выступление перед воображае@
мым цветом международной научной общественности, я не
заметил, как мелкая морось превратилась в ливень, и никак
на это не среагировал — не сбросил скорость. На пустой до@
роге меня мгновенно занесло вправо, потом влево, разверну@
ло, помню крутой поворот и пронзительный скрежет, тут
картинка на моем живом экране пропала, и трансляция авто@
матически переключилась на другой канал. На этом новом
канале возникла некая спираль ДНК, которая обвилась во@
круг меня и увлекла в какой@то туннель, по которому я, как
стиснутый ген, двигался между гигантскими молекулами про@
теинов и нуклеотидов, они отступали перед толстым красно@
желтым октаядерным вирусом, я сталкивался с клетками,
которые, прожорливо причмокивая и метаболизируя, дели@
лись, а некоторые испускали дух, так продолжалось до тех
пор, пока в конце этой метафизической цепочки я не заме@
тил некую массу — с десяток гигантских клеток терлись одна
о другую. “Это морула1!” — осенило меня. Видимо, меня сжал
собственный генный удав, — ход мыслей продолжался, — и
сейчас я пробираюсь через бластоцисту, из которой перейду
в морулу, дальше должно быть огромное цветущее тельце с
красноватой сердцевиной. Все наконец прояснилось: я воз@
вращаюсь туда, откуда пришел — не на небеса, в какой@то кос@
мический свет или что@то подобное, а через морулу в зиго@
ту — оплодотворенную яйцеклетку, которая ждет момента,
чтобы меня всосать, а потом зигота разделится на женскую и
мужскую часть, тут@то моя жизнь и закончится, меня просто
больше не будет. Вот такая у нас, биологов, метафизика по@
сле смерти, снова осенило меня, вместо ангелов, богов и
божественного абстрактного света, мы, ученые@биологи, ухо@
дим “в никуда” сквозь первичное клеточное вещество. Спра@
ведливо, подумал я, не придерешься. Пусть те, кто верят в Бо@
га, после смерти ищут пристанища, сверяясь с географией

1. Морула — стадия раннего эмбрионального развития зародыша, которая
начинается после завершения дробления оплодотворенного яйца
(зиготы). (Прим.перев.)

[ 55 ]
ИЛ 2/2014

Мойца Кумердей. Донорская печень

ада и рая, или на промежуточной остановке временной пус@
тоты ждут возможного повторного воскрешения, другие
пусть реинкарнируются в людей, растения, животных и ми@
нералы, а мы, биологи, да и все остальные, кто и в страшных
снах не поддался искушению, трясясь, вымаливать здоровье
и жизнь у какого@то Бога, отчаянно с ним торговаться, уж луч@
ше мы телесно и духовно распадемся на атомы и исчезнем
раз и навсегда.
Ах, если бы все было так просто. Лебединая песня моего
мыслительного процесса во время пересечения бластоцисты
начала замедляться, первоисточник все более отдалялся. Ка@
кая@то сила — прасила? — резко развернула меня, находивше@
гося в бластоцисте, прямо перед входом в морулу и, как стало
ясно теперь, размазала и насадила на уже дифференцирован@
ную линию зародышевых клеток эндодерма, из которых раз@
виваются внутренние органы. Чем бы я мог стать, будучи та@
кой формой существования, если рассуждать логически? Но
именно в эту неопределенную единицу времени мое путеше@
ствие и завершилось, все окончательно потемнело — если, ко@
нечно, здесь вообще уместно говорить о темноте, ведь темно@
та — довольно красочное выражение пустоты, той полной
абсолютной тьмы, в которой ничего нет; но если все же попы@
таться дать определение этой фазы моего, трудно сказать, бы@
тия или небытия, то, пожалуй, наиболее подходящим являет@
ся слово “внебытие”, звучащее несколько философски, —
теперь@то у меня есть время на “умные выражения”, над кото@
рыми я раньше смеялся и которые глубоко презирал.
Никаких операций, никаких хирургов, склонявшихся над
моим мертвым телом и шаривших в нем скальпелями, пере@
саживая кому@то подходящие части моих тканей, я не видел.
Сознание, точнее самосознание (все говорит о том, что от са@
мосознания еще что@то осталось) включилось, похоже, мно@
го позже. Прошло, должно быть, дней десять, которых для
меня не было. Помню только, как пришел в себя в больнице,
на кровати. “Где я?” — вот первая мысль, выстрелившая при
повторной загрузке моего сознания. Все говорило о том, что
со мной случилось несчастье и счастье одновременно, ведь я,
видимо, остался жив. А вдруг это не такое уж счастье, ужас@
нулся я в следующий момент и инстинктивно проверил со@
стояние своих конечностей. И тут во мне впервые что@то сло@
малось. Я вдруг осознал, что мое восприятие пространства
несколько изменилось и что теперь я смотрю на окружающее
иначе: угол, под которым я вижу предметы, какой@то непра@
вильный. Если я лежу в кровати, логично рассуждал я, тогда
я должен, открыв глаза, увидеть сначала стены и потолок. Но

[ 56 ]
ИЛ 2/2014

все было по@другому: мой взор — может быть, тут более подхо@
дит термин “обзор” — был искажен так, как в моем представ@
лении искривляется космическое пространство. И еще до то@
го как я попытался пошевелить головой, руками и ногами,
прямо возле меня раздалось похрапывание. Нет, не возле,
похрапывание раздавалось как@то подозрительно близко, из
чего я сделал вывод, что в комнате и конкретно на кровати я
не один. И, как вскоре выяснилось, так и было. Свои руки и
ноги я, впрочем, немного чувствовал, но скоро стало ясно,
почему я не мог ими пошевелить, — ни рук, ни ног, не говоря
уже о голове, у меня вообще не было. Мне стало страшно, но
страх скоро прошел, в конце концов все, что человек чувст@
вует, — все иллюзия, кроме, конечно, самого неврологиче@
ского процесса, который, Бог знает по какой причине, де@
формирует и искажает восприятие. Меня (который, сколько
себя помню, всегда уповал на разум и удивлялся лени и при@
способленчеству тех, кого жизнь несет как море — утлый бар@
кас) настигло состояние, похожее на психоз, — нет, не на это
я рассчитывал, не такого ожидал. Это состояние только укре@
пилось, когда в палату вошла медицинская сестра и направи@
лась ко мне. Вроде как ко мне, но в то же время не ко мне, она
начала манипулировать термометром, который воткнула ку@
да@то вне моего поля зрения. “Кто я? Что я?” — пульсировало
внутри. “Пульсировало что? Где внутри? Откуда? В качестве
кого я все это слышу, думаю и чувствую?” — мучил я себя, еще
не зная, что эти вопросы и в будущем останутся без ответа. И
зачем мне мое серое вещество, и найду ли я так самого себя,
свою идентичность? Откуда берутся мой страх и моя злоба,
откуда@то, мать твою, они должны были браться и берутся,
ведь не святой же я дух? Для меня как ученого, чьи бренные
останки превратились в научный феномен, это было уже
слишком.
Сестра измерила температуру, заключил я по электронно@
му термометру, который она поднесла к своему острому носу,
и тут в палату вошли несколько человек. Наконец@то спасе@
ние: коллеги@ученые пришли выяснить, в каком я состоянии,
и обсудить, что да как, хотя, конечно, вряд ли понятие “уче@
ный” подходит клиникам, чей надменный практикующий
персонал с годами донельзя обленился от рутины, и наука его
весьма мало занимает.
Посетители обратились ко мне по имени и фамилии, аб@
солютно мне неизвестным, и, когда хирург начал объяснять
их таинственному владельцу, что операция прошла успешно
и его тело не отторгает новую печень, я понял, что я внутри
печеночной ткани. Вернее, не я, а то, что после аварии от ме@

[ 57 ]
ИЛ 2/2014

Мойца Кумердей. Донорская печень

ня осталось, а осталось, фигурально выражаясь, сплошное
месиво, чему специалисты по трансплантологии были ис@
кренне рады, вероятно, они быстро и без проблем констати@
ровали смерть моего мозга, тело же сохраняли на аппаратах,
пока не отделили уцелевшие органы, а разорванные ткани,
превратившиеся в кашу, согласно моим указаниям, передали
на кремацию, и они, наверное, уже достойно похоронены.
Мою печень, маленькую часть меня, пересадили мужчине, в
теле которого я в качестве его нового органа сейчас и нахо@
жусь.
Таким образом, я знаю, что жив, хотя жизнь ли это? —
спросил я себя, когда через несколько дней мы с хозяином
прибыли домой. Не скажу, что и до этого, в период своей на@
стоящей жизни, когда у меня было собственное полноценное
тело, я не слышал историй хирургов о том, как после транс@
плантации органа время от времени к ним приходят пациен@
ты, которые долго мнутся, прежде чем, наконец, спросить:
как вы думаете, может ли в пересаженном органе сохранять@
ся память донора, потому что бывает такое ощущение, что в
теле живет кто@то еще? Вкусы, к примеру, у них поменялись:
после операции футбол их, когда@то страстных болельщиков,
оставляет абсолютно равнодушными, а руки так и тянутся к
пианино, чтобы сыграть, хотя о музыке они не имеют ника@
кого представления. Нет, невозможно, авторитетно заявля@
ют специалисты и быстро добавляют: вы лучше радуйтесь но@
вому органу, дающему вам новую жизнь, придерживайтесь
всех врачебных рекомендаций и будете чувствовать себя
хорошо, а если повезет, то и долго. Что еще врачи могут ска@
зать? У них ведь не было возможности подискутировать с ка@
ким@нибудь внедренным в орган интеллектом, и, хотя, оче@
видно, меня никто не слышит, я полагаю, что мои монологи
так же осмысленны, как репетиция за рулем моего выступле@
ния, когда я еще был я.
Теперь@то я знаю, что, если уж подписываешь документ о
жертвовании органов, нужно оговаривать и условия, касаю@
щиеся их получателя, а без этого я могу свой заполненный
бланк засунуть в задницу! И то, если бы она у меня была, так
ведь задницы@то нет! Тот, в кого меня, то есть мою печень, а
с ней и меня, пересадили, мне совершенно не подходит. Он
чужд моему стилю жизни, моему мировоззрению — а оно у ме@
ня еще есть! Меня вживили в законченного кретина, с утра
до вечера слоняющегося в шлепанцах по квартире, пяляще@
гося в телевизор, болтающего глупости, да такие, которые
мой научный интеллект с трудом переносит. Когда он в труб@
ку рассказывает о своем самочувствии и о методе трансплан@

[ 58 ]
ИЛ 2/2014

тации, я иногда готов его по стене размазать, ведь, не имея
ни малейшего представления об основах биологии и медици@
ны, он изрыгает какой@то словесный понос. В такие моменты
человек, или даже я — его остатки, осознает, насколько все
люди разные и насколько некоторые из нас интеллектуально
недоразвиты. Квартира, в которой прооперированный жи@
вет вместе с женой, ну, в которой мы теперь живем, отнюдь
не бедная, они не экономят на еде, которую я как его печень
вместе с иммуносупрессивными препаратами помогаю усво@
ить. Он мог бы теперь, с учетом сложившейся ситуации и
имея после операции двадцать четыре свободных часа, хоть
что@нибудь почитать. Но нет, этот придурок валяется на ди@
ване, смотрит подряд все программы, о существовании неко@
торых из них я и не подозревал. Похоже, он или помешан на
религии, или делает на нее расчетливую ставку. То есть он ве@
рит, что надо за все благодарить Бога, поэтому каждый день
смотрит какие@то религиозные передачи, где другие маньяки
размахивают крестами и микрофонами. Он уверен, что Бог
услышал его молитвы и вовремя ниспослал ему здоровую пе@
чень. А ты сам@то вообще осознаешь, чурбан себялюбивый,
часто думаю я, что это твое желание: “Дорогой Бог, дай, по@
шли мне новую печень” — содержало убийственный под@
текст: раз печень пока нельзя выращивать как огурцы, сми@
ренно прошу тебя, Боже, пусть кто@нибудь умрет, чтобы я
жил. А вдруг и впрямь существует кто@нибудь вроде Бога, кто
ежедневно выслушивает просьбы нытиков и выполняет их
желания? Значит, тогда они@то меня и убили, этот тип и его
Бог! Торгаши проклятые!
Жена слушает его и самоотверженно за ним ухаживает,
он ее заботу воспринимает как нечто само собой разумею@
щееся, но, видно, статус мученицы ей по@своему, как@то по@
идиотски, нравится. Мне все же удалось разобрать из его ны@
тья, что причиной его печеночной недостаточности стал
гепатит С, который, как он объяснял небесам, десять лет на@
зад подхватил во время переливания крови, а жена, еще
большая дура, чем он, этому верит, вместо того чтобы сесть
за компьютер, набрать в гугле “донорство и гепатит С” и тут
же выяснить, что в цивилизованных местах нашей планеты
вся донорская кровь с 1993 года тестируется. Интимных от@
ношений у нас с ней нет, поэтому на диване перед телевизо@
ром, когда мы одни и показывают какого@нибудь задастого
негра, мы немного мастурбируем, а если на экране появляет@
ся крупный план вагины, программа переключается и снова
начинается поиск толстого, змеевидного члена, живо подра@
гивающего под пальцами его владельца.

[ 59 ]
ИЛ 2/2014

Мойца Кумердей. Донорская печень

Родителей не выбирают, но теперь я знаю, что не выбира@
ют и новых хозяев тел. После успешных трансплантаций и
при соблюдении рекомендованного врачами режима с но@
вым органом можно прожить годы и годы, но стоит мне толь@
ко подумать, что отныне я обречен на существование в теле
этого козла, в этой тюрьме строгого режима без права на ам@
нистию, и что я — а все на это указывает — до его смерти (или
до следующей пересадки печени?!) буду слушать дурацкие
брюзгливые монологи, во мне, фигурально выражаясь, все
переворачивается. На прогулки мы ходим редко, так как он,
лежебока, из квартиры почти ни ногой, если же иногда мы
выходим на балкон, то, прислонившись к перилам, курим и
разглядываем потных тинейджеров, играющих во дворе в
баскетбол. Твою мать, буркнул я как@то во время перекура, и
это я, который раньше никогда не курил. Несколько лет на@
зад я даже пожертвовал свои половые клетки, которые, на@
верное, все еще в глубокой заморозке и, следовательно, не
активны. Остается надежда, что появится какая@нибудь кан@
дидатка на искусственное оплодотворение, мои спермато@
зоиды будут разморожены, и, если моя гипотеза верна, слу@
чится так, что в них найдется место для моего сознания, и из
печени я переселюсь туда. Если, конечно, с содроганием ду@
маю я, меня не настигнет еще какое@то новое непредвиден@
ное обстоятельство и мое сознание автономно не активиру@
ется в моих сперматозоидах, тогда два источника моего
сознания будут вести посмертный диалог или?.. Понятия не
имею... вообще не знаю, что и подумать... у меня все смеша@
лось... только не в голове, а в чем? Откуда я знаю!
Если моя гипотеза неверна и мое целостное сознание и
идентичность, все это личностное барахло, сократятся до мо@
ей печени, тогда я могу рассчитывать еще на одну опцию —
войти в контакт с этим огрызком своей плоти, углубиться на
клеточном уровне в собственные исследования (интересно,
какая карьерная сволочь их украла и теперь выпендривается
на симпозиумах) и снова начать с нуля, так, как это постоянно
делает природа. Подговорю какую@нибудь здоровую и амбици@
озную материнскую клетку, скажу, что она останется вечно
юной, если будет готова беспрестанно делиться, заморочу ее
так, что эта глупая корова мутирует и приобретет свойства
клетки рака, который и прикончит этого идиота. Есть и дру@
гая возможность — применить тактику отказа от иммуносу@
прессивных препаратов, из@за чего этот тип получит сильное
заражение, которое и загонит его в могилу. И тут меня осени@
ло: а вдруг это еще не все и моя форма посмертной жизни —
просто одна из форм существования, и такая вещь, как карма,

[ 60 ]
ИЛ 2/2014

и правда существует? Это значит, что подобными действия@
ми — сначала самоубийством и затем убийством — я повлияю
на свою карму и окончательно ее ухайдакаю, так что в следую@
щей жизни или форме бытия воплощусь в клетках ткани, из
которой потом получится какая@нибудь вагина; ее хозяйка с
юных лет будет заниматься дешевой проституцией, и по мне
в антисанитарных условиях ежедневно будут сновать десятки
грязных сомнительных членов, или я стану слизистой во рту
какого@нибудь продажного политика или слюнявого адвоката,
которых я и живыми@то тереть не мог. Меня, доведенного до
крайнего отчаяния, обнадеживают теперь только две мысли:
что мое тело в аварии уцелело, просто повреждения мозга
столь серьезны, что сейчас я нахожусь где@то в закрытом пси@
хиатрическом отделении, как комнатное растение, и жду, а в
недрах неповрежденного серого вещества тем временем идут
мыслительные процессы, и что по сценарию Б (или В, или да@
же Г — жизнелюбия и креативности мне не занимать), соглас@
но которому я хоть и нахожусь в глубокой коме, но, как толь@
ко из нее выйду, все более или менее наладится.
Когда@то я смеялся над утверждением, что надежда умира@
ет последней. Нет, поправлял я всезнаек, надежда умирает
предпоследней, вслед за ней, самым последним, умирает на@
деющийся. А сейчас вижу, что то утверждение все@таки рабо@
тает. Мне, который де@юре мертв, а де@факто представляет
собой взвесь из самосознания и печени, остается только на@
дежда, все другое, видимо, уже накрылось.
Теперь я понимаю, что такое жизнь и что такое смерть!
Всякий раз, когда я поворачиваюсь и открываю глаза, —
тьфу, ну вот опять, я же этого больше делать не могу, как,
впрочем, и спать, — я убеждаюсь только в одном: конца нет,
нет конца...

А Б 
[ 61 ]
ИЛ 2/2014

Рассказы из сборника
“Ты ведь понимаешь? ”
Перевод Н# С    

Было?

Н

ИЧЕГО не помню. Вечером мы куда@то пошли с од@
ноклассницами, потом еще куда@то, не помню куда, а
потом пришли эти ребята. Ну, мы немного подура@
чились, так, ничего особенного. Купили выпивки, но что пи@
ла, не помню. Помню, мы с ним разговаривали в закутке у туа@
лета. Помню, как оба махнули рукой на прощанье — он
своим, я своим. Помню, что он завел двигатель, дал мне
шлем. Свой. Шлем был мне велик, но хорошо пахнул. Другие
пахли мальчишками, а этот иначе. По@взрослому. Однокласс@
ницы спрашивали потом, ты что, напилась? Он был нежным?
Мама его видела? Он оставил телефон? Не помню. Ничего не
помню, только этот запах шлема.

Я ушла,
ПОТОМУ что не смогла спать. Знаю, я должна была оставить
тебе сообщение. Знаю, неприлично так уходить, после того как
© Andrej Blatnik, 2009
© Н С   . Перевод, 2014

[ 62 ]
ИЛ 2/2014

девушку повели ужинать — на самом деле, ее уже три месяца во@
дят ужинать, — и потом после почти сотни этих ужинов она, на@
конец, говорит, что сегодня готова зайти к тебе выпить рюмку
на сон грядущий. Знаю, нелегко просыпаться утром — а постель
пуста, накануне вечером ты был убежден, что утром она не бу@
дет пуста, в квартире никого нет, а ты@то думал, что теперь так
не будет. Но я должна была уйти, понимаешь, я не могла спать!
Ну, как это все объяснить? Написать, что был хороший ве@
чер? Ты и сам это знаешь. Я всегда так говорю. Он каждый раз
такой. Написать, что я не смогла остаться? Ты и сам понял. Яс@
но же, раз меня нет. Все эти ужины — знаешь, чаще всего есть
мне не особенно хотелось. Хорошо было потом, когда всё уже
унесли, а мы сидели и болтали. Мне понравилось, как ты мед@
ленно покачал головой, когда я сказала, что сегодня плачу я.
Знаешь, я могла бы платить каждый раз, так меня восхитило это
неторопливое движение. По твоим волосам пробегала волна.
Да, понимаю, сколько можно ужинать, пришло время для
другого. Вот почему я сказала, если хочешь, пойдем к тебе. Но
как только мы ступили на порог, я поняла, что не смогу. Все эти
предметы в твоей квартире! Для меня здесь не было места. Во
время ужина все было проще — не так интимно. А тут — не знаю,
лучше, наверно, было бы пойти в гостиницу, там, возможно, все
было бы по@другому. Как в ресторане: пришел и ушел. А тут был
твой дом. Все эти безделушки на стенах, которые вы с женой
привозили из путешествий. И еще ты показал мне детскую. Вот
это была ошибка, сам понимаешь. Знаю, что оба ребенка у тебя
уже взрослые и живут отдельно. Но комната их ждет. Они могут
вернуться в любой момент. И что я тогда буду делать?
Мне стало тяжело, когда ты заплакал. Я бы с радостью те@
бя утешила, но не могла. Да, знаю, что ты меня любишь. И я
тебя. И мне очень жаль, потому что ты — порядочный чело@
век. Другие не постелили бы мне в гостиной. Но я и правда
не могла. Не могла спать. Слишком много вещей. Книги, ко@
торые определенно не были твоими. Музыка, которую ты не
слушаешь. Это для меня чересчур, прости.
И еще я думаю, ходить с тобой ужинать я больше не смо@
гу, по крайней мере, некоторое время. А чем нам еще занять@
ся? Ты не обижаешься? Ты ведь понимаешь?

Как сортировать мусор

С

ТРАННО просыпаться в незнакомой квартире. Вгля@
дываешься в женщину, лежащую рядом. Как ты сюда
попал? Не мог же прямо в поезде ее подцепить. Она

еще, кажется, Коэльо читала. Оказывается, мог. Ты сейчас у
нее. Она спит. Прислушиваешься: дышит. Ужасно, если бы
не дышала. Кому тогда звонить? Как объяснить? А так все в
порядке. На полу остатки вчерашнего ужина, закуска, выпив@
ка. Надо убрать, сделать что@то полезное, тебе ведь было хо@
рошо ночью, говорили вы немного, все произошло без слов.
Но территория незнакомая. Как сортировать отходы? Рань@
ше о чужих квартирах ты мог судить по книгам и пластинкам.
Куда бы ни пришел — быстро пробегал взглядом по шкафам.
И все становилось ясно. Теперь осмотр ничего не дает — кни@
ги и музыка везде одинаковые. Теперь все дело в мусоре. Ку@
да выбрасывать бумагу, куда стекло, куда органические отхо@
ды? Начинаешь искать, заглядываешь под раковину — ведро
только одно. Без вариантов. Тихо надеваешь ботинки.

[ 63 ]
ИЛ 2/2014

Крах

Андрей Блатник. Рассказы из сборника “Ты ведь понимаешь?”

К

АКИХ только не случается историй. Вот одна из них. У
тебя есть жена, дети, работа, машина, есть дом в приго@
роде. Похоже, ты и умрешь счастливым, твои дети бу@
дут плакать на похоронах и даже соседям будет жаль, что тебя
больше нет. Однажды вечером, когда угасают последние лучи
света, ты едешь домой, едешь не быстрее, чем обычно, и вдруг
раздается хлопок, потом удар. Ты ничего не видел, только ту@
пой удар о машину. Тормозишь, выходишь, смотришь, что слу@
чилось. Под машиной лежит ребенок лет семи@восьми, тебя до@
ма ждет такой же. Он вполне мог оказаться на месте этого.
Лежит без движения. Под головой растекается лужа крови.
Ты кричишь, наклоняешься, ищешь пульс и не находишь.
Озираешься — никого, улица пуста. Ты ездишь здесь каждый
день, но никого не знаешь, просто жилой квартал, серый и
тихий. Никто не выглянул, в окнах свет не горит.
И что теперь? Что делать, если случилось такое? Если бы
ребенок стонал, было бы проще. Положил бы его в машину и
отвез в больницу. Или вызвал “скорую”. Но ты видишь, что
спасать некого. Немного придя в себя, замечаешь, что улич@
ные фонари не горят. На дороге ни одной машины. Огляды@
ваешься вокруг, не идет ли кто, не скрывается ли за мусорны@
ми баками, подглядывая. Нигде никого.
Ты хочешь позвонить, но кому? Твой телефон неожиданно
разрядился, и ты вдруг понимаешь, что, даже если бы он рабо@
тал, никто все равно не ответит. Еще раз осматриваешь ребен@
ка. Кажется, он там лежит уже вечность, лицо побледнело,
кровь под головой высохла. Опять оглядываешься, кажется, что

[ 64 ]
ИЛ 2/2014

дома на улице подрагивают, асфальт трескается, на ночном не@
бе появляются провалы, в которые вот@вот начнет ускользать
пространство. В руке ты все еще держишь ключи от машины,
смотришь на них, на свою машину и понимаешь, что она боль@
ше не двинется с места. Роняешь ключи, они медленно падают
в темноту, и ты не удивляешься, не услышав стука металла об ас@
фальт. Вокруг ни звука. Не лают собаки, не шумят телевизоры,
не звонят телефоны. Ты снова наклоняешься к ребенку. Он стал
еще меньше и суше, ты смотришь на свои руки и ждешь, что они
тоже начнут трескаться. Думаешь: у меня была жена, дети, каза@
лось, что я и умру счастливым. Теперь все изменилось. Не все
истории заканчиваются счастливо. Это одна из них.

Слова имеют значение

В

ОЙДЯ в комнату, я посмотрел на визитку, которую
дал мне дежурный администратор. Там была картин@
ка, номер телефона и надпись на непонятном языке.
Я набрал номер. Ответила женщина. Мы тут же перешли
на английский.
— Мне как@то одиноко, — сказал я. — Вы не заглянете в мой
номер?
Женщина долго молчала.
— Вы уверены, что знаете, кому звоните? — сказала она на@
конец.
— Ну, на визитке есть изображение. Разве это не вы?
— Я, но вы прочитали, что написано ниже? Слова имеют
значение. Видимо, не прочитали.
— Нет, не прочитал.
Я не знал, что делать дальше.
— Так чем мы можем заняться?
— Я выслушаю вашу историю, — сказала она.
В висках застучало. О чем@то подобном я уже где@то читал,
и, если правильно помню, ничем хорошим это не закончилось.
— У меня нет истории.
— Конечно, есть, у всех есть. В противном случае вы не
были бы в этом отеле.
Я не верил собственным ушам. О том, почему я здесь, я уж
определенно не расскажу...
— Но, может, вы все же придете ко мне в комнату? — сде@
лал я попытку. И почувствовал, как она покачала головой.
— Мой номер у вас есть. Звоните, когда хотите. Я вас вы@
слушаю.

Выслушаю? Я отодвинул телефон на край кровати, он вызы@
вал отвращение. Зачем кому@то слушать то, что случилось с кем@
то другим, абсолютно ему неизвестным? Ради денег, конечно.
Отвратительно. Опять деньги. Все покупается, все, кроме...
Я сижу в своей комнате. Внизу, на улице бурлит жизнь. Я
должен встать, должен выйти туда, к людям, уговариваю я се@
бя. Но не встаю. Кручу в пальцах визитку и думаю, с чего на@
чать. Какая фраза будет первой. Важно правильно начать.
Слова имеют значение.

Жизнь на бумаге

О

Н был из тех мужчин, что выходят из дому за газетой
и не возвращаются. Я долгое время не знал почему.
Теперь понял. Потому что он должен был встретить
ее. Сейчас он готов вернуться. Вместе с ней. Только она с
ним ехать не захотела. Нет, она сказала по@другому. Хочу, но
не могу. Он ее не понял. Если сильно захотеть, способ най@
дется. И подумал, что она просто не разобрала, что он сказал.
Хотя он говорил медленно, простыми фразами. И обещал ку@
пить ей билет, платья, туфли, такие же как на фотографиях,
вырезанных из журналов. Но она не согласилась.
Однажды вечером, когда тропический дождь быстро пре@
вратил улицы в грязное месиво, так, что они не могли выйти
поужинать, она сказала ему, что ее просто не существует. Как
не существует? — спросил он. Конечно, ты существуешь, а
иначе кого же я все эти ночи чувствую рядом. Рядом с тобой
существую, а на бумаге нет, сказала она, у меня нет паспорта,
я не могу уехать. Нет, так сделаем, сказал он, я все устрою, и
мы уедем. Она покачала головой. Не получится, у меня даже
свидетельства о рождении нет, отец и мама меня не зарегист@
рировали, у нас в деревне никто этого не делал, это не имело
значения, кто же мог предположить, что я уеду. А теперь, ко@
гда родителей больше нет и нашей деревни, где все меня зна@
ли, тоже нет, слишком поздно оформлять документы, здесь,
в городе, меня знаешь только ты и то под другим именем,
свое настоящее я изменила, чтобы наши деревенские не узна@
ли и не было повода для сплетен. Но вообще, какое все это
имеет значение, сказала она и посмотрела в его удивленные
глаза. Мы здесь, мы вместе, мы живы, чего же еще желать? И
правда, живы, спасибо тебе, бумага, подумал он и нащупал в
кармане пачку банкнот, уже зная, что билет домой он опять
не купит. В киоске его, как всегда, ждали газеты.

[ 65 ]
ИЛ 2/2014

Голоса исхода
[ 66 ]

Перевод с испанского и вступление Б

 Д:

ИЛ 2/2014

Гибель Второй Испанской республики принято датировать 25 февраля
1939 года, когда Франция, подписав с франкистской властью Бургосские
соглашения о добрососедстве, фактически признала легитимность режима
Франко. Но решающей точкой здесь была уже победа франкистов в крова
вой битве на Эбро в ноябре 1938го, а с конца января 39го, когда пал
предпоследний оплот республиканцев Барселона (последний, Мадрид,
был сдан в конце марта уже без боя), начался великий исход из родной
страны более чем 600 тысяч побежденных, но не сдавшихся сторонников
Республики; добавлю, что к тому времени свыше четырехсот тысяч испан
цев погибли в Гражданской войне, причем более трехсот из них — на рес
публиканской стороне.
Среди покидающих страну — а до этого Европа пережила гигантский
исход из революционной России и нацистской Германии — был цвет ис
панских интеллектуалов, назову лишь некоторых: философы Хосе Ортега
иГассет, Мария Самбрано и Хосе Гаос, художники Ремедиос Варо и Мару
ха Мальо, Альберто Санчес и Грегорио Прието, музыканты Мануэль де
Фалья и Родольфо Альфтер, Пабло Казальс и Роберто Герхард и, конечно,
слава Испании, поэты двух ее лучших поколений — 1898го и 1927го го
дов. Антонио Мачадо, Пере Кварт и Карлес Риба перебрались во Францию,
Хуан Рамон Хименес обосновался в ПуэртоРико, Рафаэль Альберти — в
Аргентине, Леон Фелипе и Эмилио Прадос, Хосе Бергамин, Хуан Хосе До
менчина и Мануэль Альтолагирре нашли приют в Мексике, Хорхе Гильен и
Педро Салинас — в США и т. д.
С тех зимних месяцев 1939 года прошли три четверти века. Растянув
шийся на несколько десятилетий франкизма разрыв — если говорить сло
вами Марии Самбрано — между Испанией, оставшейся без прошлого и вне
свободного слова, и испанцами, унесшими с собой вольную речь, но остав
ленными без своего места в мире, нанес испанскому сознанию и культуре
Испании тяжелейшую травму (вслед за Иберией ее пришлось пережить
странам Центральной и Восточной Европы, а потом Африке, Азии, Латин
ской Америке, так что литература изгнания стала для слова новой формой
жизни, а образ изгнанника оказался к концу ХХ века парадигмой писателя,
художника, музыканта). Активному осмыслению жизни в условиях вре
менного разрыва и пространственного рассеяния, причем такому осмыс
лению, которое не замыкается в себе и на себе, а открыто в окружающие
языки и культуры, в “большой” мир, лучшие из испанцев — как ушедших в

©Б

 Д:. Перевод, вступление, 2014

[ 67 ]
ИЛ 2/2014

Голоса исхода

изгнание, так и обрекших себя на “внутреннюю эмиграцию” в условиях
франкистского авторитаризма и постфранкистской растерянности — по
святили свои лучшие годы и главные силы. Более чем избранные плоды
этой никогда, подчеркну, не прекращавшейся работы предлагаются чита
телям в нынешней публикации.
В ее центре — фигура и образцы изгнаннической прозы выдающегося
поэта Луиса Сернуды, принципиального и неисправимого одиночки, тем не
менее ставшего, как теперь уже можно сказать, одним из мысленных цен
тров испаноязычной диаспоры в мире, моральным камертоном и фокусом
притяжения для соотечественников, оставшихся на родине, включая, тоже
хочу подчеркнуть, испанских лириков следующих поколений. Сернуда сме
нил несколько языков и частей света, много сделал для французской и, осо
бенно, английской литератур, наследие которых изучал, переводил и препо
давал, масштаб его вклада в родную словесность оценивается в Испании и
Латинской Америке последних десятилетий все выше.
Свидетельство тому — приводимая ниже в отрывках речь крупнейше
го испанского поэта своего поколения Хосе Анхеля Валенте (а среди его
сотоварищей, надо заметить, такие видные лирики, как Хосе Агустин Гой
тисоло и Хайме Хиль де Бьедма, Хосе Йерро и Антонио Гамонеда). Более
молодой изгнанник “второй волны” — он уехал из страны в 1958 году,
жил в Италии, Швейцарии и лишь спустя несколько лет после смерти Фран
ко начал время от времени приезжать на родину — Валенте стал в эмиг
рации младшим другом и помощником замечательного мыслителя, но не
слишком практичного в частной жизни человека Марии Самбрано. Для
Самбрано, скиталицы по трем континентам, одной из главных философ
ских тем которой была Испания и судьба испанцев, Исход составлял сквоз
ное и едва ли не главное событие испанской истории, начиная с гонений
на мавров и евреев в формативные для страны XV—XVI века (три года на
зад в Мадриде вышел отдельный том “Мария Самбрано: мысль и изгнание”,
объединивший статьи и речи писательницы на эту важнейшую и мучитель
ную далеко не для нее одной тему).
Добавлю, что Самбрано с давних лет дружила и переписывалась с Луи
сом Сернудой, высоко ценила его поэзию и позицию, особо выделяя в од
ном из своих эссе ту роль, которую в сознании поэта (он и сам пишет об
этом в одной из публикуемых ниже миниатюр) играл “принцип дистанци
рованности”. Самбрано увидела “в этой дистанции, которая не уничтожа
ет чувств, в этом взгляде смотрящего, который стоит перед лицом своей
жизни и всей жизни мира, удерживая ее на этот миг своим взглядом и сво
ей страстью, бесстрастной страстью философов и отдельных, редких по
этов”, чтото близкое к античной классике, Самбрано вспомнился Лукре
ций. Вместе с тем, замечала она, это эпическое самоустранение поэта, его
“незаинтересованное, как бы безличное созерцание вещей” выдвигает на
первый план саму поэзию как особый способ мыслить о мире, даже как не
кую новую природу человека. “И здесь, — подытоживала Самбрано, —
поэзия <...> становится самой собою”.

Х  А7 ( В 
[ 68 ]
ИЛ 2/2014

Поэзия и изгнание1
[Изгнание] подобно таинствен@
ному прорастанию зерна под
землей.

И<: Г2 Кузари, 4.23

<...> Стихотворное слово испанского изгнания 1939 года по@
разному продлилось или заново проросло в краях, которые
приютили изгнанников; самой гостеприимной для них стала
земля Мексики. Не вижу смысла перечислять имена сюда
прибывших, это уже делалось и наверняка будет делаться с
должной глубиной в последующие дни нашей встречи. “Чис@
ло поэтов@изгнанников очень велико; перечень никогда боль@
ше не вернувшихся на родину потрясает”3, — пишет Аурора
де Альборнос4.

© Herederos de Jos Аngel Valente, 2004
1. Вступительная речь на Международном коллоквиуме в память об испан
ских поэтахизгнанниках, нашедших приют в Мексике; он был организован
Высшей школой Мехико в мае 1993 г.; текст переведен во фрагментах.
(Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, — прим. перев.)
2. Иехуда бен Шмуэль Галеви (ок. 1075—1141) — еврейский ученый, философ
и поэт мусульманской Испании, цитируется его богословский трактат, напи
санный на арабском языке, но получивший известность в переводе XII в. на
иврит.
3. Poesya de Espa…a peregrina: crоnica incompleta // El Exilio espa…ol de 1939.
Vol. IV. Madrid: Taurus, 1977, p. 13. (Прим. автора.)
4. Аурора де Альборнос (1926—1990) — испанская писательница, литератур
ный критик, историк литературы.

Именно так. Потери были чудовищными. Мы, пришед@
шие позже, родились в этой пустоте или прямо из нее. Леон
Фелипе, один из великих символов того, что можно считать
первой волной, первой фазой республиканского изгнания,
написал, как известно, знаменитые стихи, дающие почувст@
вовать величину раны:

[ 69 ]
ИЛ 2/2014

Тем не менее из самой этой невозможности восстали поле,
огонь и песня. Они родились из сознания потери. “Поют лишь
то, что теряют”, — с пониманием сказал Антонио Мачадо.
Итак, мы родились из утраченного слова и пустоты, кото@
рую оно в нас оставило. <...> Тогда, только тогда мы начали,
кажется, по@настоящему рождаться. И, конечно, поэзия и
другие формы творчества, рожденные в изгнании или изгна@
нием, постоянно и порою совсем непросто соотносились с
трудным возрождением литературной жизни в Испании по@
сле 1939 года.
Важно не забывать внутренние обстоятельства страны в
ту пору. Поколения тогдашней молодежи впервые сталкива@
ются с изгнанием, и это неизбежно становится встречей с
пустотой, с небытием. Сначала пустота рождает вопросы.
Позднее оттуда доходят слухи и в конце концов доносятся го@
лоса. Всматриваясь в ту даль, наши слепые глаза начинают
видеть. Тогда стихотворное слово обретает решающий
смысл. К этому стихотворному слову, к тем, кто несли его
сквозь долгие годы небытия, того небытия, которое они су@
мели превратить в плодоносный посев, прочную явь, я и хо@
тел бы обратить сегодня самую горячую признательность.
Всем им мы обязаны долгой и возрожденной жизнью слова.
Но поскольку мы говорим об испанских поэтах@изгнанниках
в Мексике, я хочу назвать среди всех — или в качестве симво@
ла их всех — поэта великого тогдашнего отсутствия, который
с решающей силой, наперекор случаю и судьбе, повлиял на
меня и на тех главных авторов, которые работают или рабо@
тали одновременно со мной.
Я пишу, а на столе перед мной последняя книга этого по@
эта, “Отчаяние призрачной тени”, <...> на титульной страни@

1. Перевод А. Гелескула.

Хосе Анхель Валенте. Поэзия и изгнание

И как ты станешь седлать коня
и в поле точить косу,
и как ты будешь сидеть у огня,
1
если песню я унесу?

[ 70 ]
ИЛ 2/2014

це которой простая надпись его рукой: “Хосе Анхелю Вален@
те, дружески. Луис Сернуда. Мехико, 1963”. Год его смерти.
Год и место. Здесь покоится его прах. Отсюда с каждым но@
вым изданием “Реальности и желания” к нам приходил его
голос, главный голос главного поэта своего поколения, обре@
тенный в изгнании, где он нашел свое предназначение или
судьбу:

Вернуться? Возвращение — для тех,
Кто после долгих лет и долгих странствий
Устали от скитальчества и рвутся
К родному краю, очагу, друзьям,
К любимым, ожидающим, как прежде.
А ты? Ты и не думаешь вернуться:
Шагать бы беспрепятственно вперед
Всегда свободным, хоть юнцом, хоть старцем, —
Без Телемака, чтоб тебя искал,
И без Итаки, и без Пенелопы.
Шагай, шагай же и не возвращайся —
Как прежде, до конца дорог и дней,
И не тоскуй о беспечальной доле,
Ступая по неведомым краям,
Взирая на невиданные земли.

Написанное Сернудой трудно и непрерывно вносило в ис@
панскую поэтическую традицию важные начала, мимо кото@
рых прошел наш легковесный романтизм. Поэты поколения
Сернуды — уважение к которым решительно расценивалось в
те годы как явное диссидентство — не слишком почитали
мысль. В отличие от их предшественников Мачадо или Унаму@
но — и в отличие от Сернуды. Поэтому его стихи смогли во@
брать в себя опыт великих визионеров новейшей Европы:
Кольриджа, Гёльдерлина, Леопарди.
Он читал досократиков в английских переводах по изда@
нию “Фрагментов” Германа Дильса1. Он отыскал в собствен@
ной традиции начала традиции европейской и сделал их
своими, нашими.
Таков не до конца еще понятый многими долг перед Серну@
дой, который мы обязаны признать. Добавим к нему — перед ли@

1. Герман Дильс (1848—1922) — немецкий филологклассик, создатель мону
ментального собрания “Фрагменты досократиков” (1903).

цом профессионалов конформизма, трусости и лести — то необ@
ходимое, что дает нам силы жить: его не размахивающее руками
бунтарство, его сумрачное одиночество, резкую гримасу его
презрения к любой вульгарности и злобе, к окружающей низо@
сти, к судорогам завистников, к “племенным пережиткам лите@
ратурной среды”1, его несгибаемый моральный стержень.
Никто не сумел так, как он, обозначить переход от эпохи
мученичества и кровопролития к эпохе пустоты и небытия.
Об этом незабываемые и точные строки его стихотворения
“И еще раз, с чувством”:

[ 71 ]
ИЛ 2/2014

Принц среди жаб? Неужто было мало
Компатриотам расстрелять тебя?
За преступлением приходит тупость.

Таким был Луис Сернуда, безоглядный поэт одиночества
и небытия, предельного маргинализма, непринадлежности
своему времени, ненадежности человеческого существова@
ния. Его отдаленность и изгнание стали нашей сутью. Поэто@
му я хочу на упокоившей его мексиканской земле поместить
перед его именем — и с тем же чувством — счастливые слова,
которые он обратил к дону Луису де Гонгоре:

1. “Племенные пережитки литературной среды” — стихотворение из книги
Сернуды “Отчаяние призрачной тени”.

Хосе Анхель Валенте. Поэзия и изгнание

Возблагодарим Господа за покой Гонгоры,
поверженного в прах,
Возблагодарим Господа за покой Гонгоры,
вознесенного в высь,
Возблагодарим Господа, смогшего вернуть его
(как когда@нибудь каждого из нас),
Никчемного перед этим мирным концом,
в его собственное ничто.

Л С
[ 72 ]
ИЛ 2/2014

Из книги “Старик Окнос”
Война и мир
Пограничная станция должна была бы, конечно, выглядеть
куда многолюдней и живее, а эта, до которой ты добрался тем
февральским вечером, была пустынной и темной. За шторка@
ми виднелся край перрона, оттуда предстояло отправляться.
Там было кафе. Такое безмятежное. Такое тихое. У горев@
шей печи сидела женщина с грудным ребенком. Слышалось
приглушенное, успокаивающее воркотание огня в топке.
Ты попросил холодного молока и поджаренный хлебец, не
веря себе — как будто просил рожок луны. А не встретив в ответ
саркастическую улыбку, решился спросить еще и сигарет.
Сидящему в этом возвращенном покое и тишине, сущест@
вование казалось тебе чудом. Получалось, что это опять воз@
можно. И только дрожь, как будто неведомая опасность толь@
ко что пронеслась мимо, трясла все тело.
Снова наступила жизнь; жизнь с верой в то, что она всегда
теперь будет вот такой, мирной и непостижимой, с ее воз@
можностью ежедневно повторяться и обещаниями, которым
уже не удивляешься.
***

Позади, в крови и руинах, осталась твоя земля. Последняя
станция, станция по другую сторону разделившей вас грани@

© Marya Yanguas Cernuda

цы была всего лишь скелетом из перекрученного металла без
стекол и стен — вырытым из могилы скелетом, на котором ту@
скнел отсвет уходящего дня.
Что может один человек среди всеобщего безумия? И, не
оборачиваясь назад, не заглядывая вперед, ты шагнул в этот
чужой мир со своей земли, втайне уже чужой.

[ 73 ]
ИЛ 2/2014

Град Каледонский

Одиночество
Одиночество таится для тебя во всем, и все, в свою очередь,
таится в одиночестве. Счастливый остров, где ты столько раз
укрывался, где жизнь переплеталась с ее обещаниями и куда
ты приносил, как с рынка приносят цветы, лепестки которых
поздней осторожно раскроются, свое беспокойство, понем@
ногу умиротворявшееся потом картинами и мыслями.

Луис Сернуда. Из книги “Старик Окнос”

Все в этом краю, вплоть до земли, которую он занимает, ка@
жется каким@то незавершенным, как будто Создатель остано@
вился на середине, с недоверием глядя на дело своих рук. Та@
ков же и этот город. Этот город, где не было ничего, кроме
работы, стал для тебя застенком на несколько совершенно
пустых лет, которые погубили и развеяли остаток твоей моло@
дости, не дав ни отдыха, ни внешнего толчка, и прошли среди
одинаково бесплодных людей и занятий. И таким же, как го@
род с его краснокирпичными фасадами в пятнах сажи, беско@
нечно повторяющимися, уменьшаясь в перспективе, как не@
кий китайский ларчик, внутри которого скрыт такой же, а
внутри еще один, еще и еще, были и населявшие его люди: во@
площенное однообразие и отталкивающая вульгарность во
всем. Чем заполнить часы этого плоского существования?
Двуликое божество утилитаризма и пуританства — вот ко@
му могли бы поклоняться здешние жители, почитающие гре@
хом слишком малую прибыль. Воображение чуждо им, как во@
да пустыне, они не знают великодушного и свободного
избытка, только и придающего существованию цель и смысл.
И в глубине себя, где спят самые жестокие инстинкты, ты не
можешь удержаться от одной мечты: взорвать это скопление
административных нор. Не исключаю, что это было бы даже
благим поступком, справедливым возмездием за природу и
жизнь, затоптанные, оскорбленные и обесцененные всем ок@
ружающим.

[ 74 ]
ИЛ 2/2014

Есть люди, которые спешно глотают жизнь прямо на ходу,
это импровизаторы, а есть те, кому нужно от нее отстраниться,
чтобы рассмотреть подробней и лучше, это созерцатели. На@
стоящее слишком внезапно, зачастую полно посмеивающихся
над нами несообразностей, и от него стоит немного отойти,
чтобы разобраться, чем оно поражает, а в чем повторяется.
Между другими и тобой, между любовью и тобой, между
жизнью и тобой всегда одиночество. Но это отделяющее ото
всего одиночество не тяготит. И отчего бы ему тебя тяготить?
В конечном счете ничему — ни земле, ни традиции, ни лю@
дям — ты не обязан стольким, как одиночеству. Каким бы ты
ни был, ему ты обязан всем.
В детстве, когда ты ночами смотрел в небо, а звезды каза@
лись глазами друзей, насыщая темноту тайной симпатией, бес@
конечность этих пространств не повергала тебя в ужас, а, на@
против, переполняла воодушевлением и доверием. Среди
других созвездий там мерцало и твое, чистое как вода, светя@
щееся как уголь, ставший алмазом: созвездие одиночества, не@
различимое для многих, очевидное и благословенное для не@
скольких, к которым ты имел счастье причислить и себя.

М- С%
[ 75 ]
ИЛ 2/2014

Письмо об изгнании
<...> Души Чистилища, мы поодиночке спускаемся в нередко
еще не обследованные преисподнии нашей истории, чтобы
спасти то, что можем спасти, — неустранимое. Чтобы из@
влечь из этой затонувшей истории какую@то непрерывность.
Мы — память. Искупительная память.
Быть памятью — значит быть прошлым; но не тем про@
шлым, которое бесследно рассеивается, которое попросту
обречено на рассеяние. Напротив. Мы идем, чтобы сверить
наш застывший образ с образом неусвоенного прошлого. Ес@
ли мы прошлое, то потому, говоря по правде, что мы память.
Память о происшедшем в Испании. Но такая память внушает
ужас. Памяти страшится тот, кто заявляет, что пришел вос@
создать прошлое — то в прошлом, что не должно повторить@
ся. И чтобы оно не повторилось, его считают нужным за@
быть. Проклясть прошлое, чтобы оно не произошло снова.
Но правда — в противоположном.
Проклятое прошлое — проклятое, чтобы больше не проис@
ходить, чтобы рассеяться, как будто его не было, — становится
наваждением. А наваждения, как известно, возвращаются. Не
возвращается только искупленное прошлое, просветленное
сознанием, — прошлое, которое преобразилось в слово исти@
ны. История, ставшая истиной, не возвращается, не может
вернуться. Она поднимается к небу, надысторическому небу;
ее истина теперь — одна из путеводных звезд. <...>
© Fundaciоn Marya Zambrano, 2004

[ 76 ]
ИЛ 2/2014

Так что и трагедия не повторяется. А если повторилась,
значит, она осталась той же самой, не переступила роковой
порог. Переступить его помогает память, сознание. Когда
сон по@настоящему понят, снизойдя столько раз, сколько
нужно его преисподней, чтобы осветиться, он уже не возвра@
щается. Больше того: если он и приснится теперь, то по@дру@
гому.
Сколько длится история, столько длятся и наши сны. Но
если история — нечто большее, чем цепь катастроф, мы
должны научиться читать сны. И, как ни странно, это воз@
можно.
Этому учатся, не заслоняясь от пустоты, остающейся, ко@
гда трагедия завершилась, от сиротства и покинутости, с ко@
торыми остается тот, у кого она все отняла. От той пустоты,
той пустыни, среди которой брошен тот, кому не оставлено
ничего, даже смерти, — ничего, кроме жизни: да, она нере@
альна, но в ней, в отличие от снов, есть горизонт и есть вре@
мя. И тогда он пробуждается. Пробудиться — значит вернуть
себе сознание, а с ним свободу — свободу и время.
Тому, кто с трудом пробудился — и не просто от своего се@
годняшнего, но от нашего общего векового сна, — абсолютно
очевидно: история Испании век за веком зачарованно засты@
вает на одном пороге: пороге гражданской войны. <...> Над
головой изгнанника склубились все Гражданские войны ис@
панской истории. Сквозь их все он должен пройти, все их он
должен вылущить до конца, чтобы найти среди них даже не@
объявленные.
И если это вправду трагический порог испанской исто@
рии, мы должны через него переступить; если это узел, мы
должны распутать его раз и навсегда. Должны положить ко@
нец векам Гражданской войны. И закончиться, чтобы боль@
ше не повторяться, должна не просто последняя, а граждан@
ская война как таковая. Если подобного не произойдет,
Испания не сможет продолжать свою историю, она выпадет
из истории, останется участком земли, географической под@
робностью... Испанцам не будет места ни в Испании, ни за ее
пределами. И жизни в ней не будет.
Так пусть же этот заклад хранится в руках изгнанника, ко@
гда он без вопроса и плача смотрит в небо. Да не отнимут у
него голос и слово. Он не просит ничего, кроме того, что ему
осталось, чего он никогда не терял и что сумел заслужить:
свободы, которую унес с собой, и правды, которую заслужил
в той посмертной жизни, которую ему оставили. <...>
[1961]

Э Ю
Африканские игры

[ 77 ]
ИЛ 2/2014

Повесть
Перевод с немецкого Е ( В

G

16

В

ТОРУЮ ночь я тоже провел в своем закутке, на пару@
сине. Чуть свет меня разбудил Бенуа: чтобы показать
мне берег Африки.
Я поспешно шагнул к поручням; было еще темно, лишь
влажный ветерок намекал на начало нового дня. Я не увидел
ничего, кроме дрожащего зеленого огонька, к которому мы
медленно приближались. Потом в сумерках проступили раз@
мытые контуры гор. Наконец, позади нас из моря поднялось
солнце и осветило гряду могучих округлых вершин — темно@
красную в его свете. У их подножья море окаймляли плоские
белые дома какого@то города. Бенуа назвал его Ораном; не@
обычное название мне понравилось. Мы пришвартовались у
каменной набережной, которая полукругом охватывала га@
вань и на которой ожидала нашего прибытия толпа оборван@
ных темнокожих людей.
Теперь мы были на африканском побережье, и я бы с ра@
достью прямо в порту сбежал, чтобы отправиться дальше
своей дорогой. Однако нас, как прежде в Марселе, встретила
группа солдат, и пришлось, хочешь не хочешь, ждать более
подходящего случая.
Нас повели вверх по дороге, пробитой в красной горной
породе. По обочинам росли запыленные алоэ; их цветоносы,
мощные и сухие, как трут, протягивали иссохшие кисти с ми@
ниатюрными колокольчиками. Здесь мы впервые почувство@
вали, что значит более сильное солнце: Пауль и его товари@
щи поснимали куртки. По их разговорам можно было
понять, что на пароходе они вволю оттянулись; они, похоже,
вступили в заговор, чтобы и здесь сделать свою жизнь прият@
ной, а работать как можно меньше. Один только Леонард

Окончание. Начало в “ИЛ”, 2014, № 1.

[ 78 ]
ИЛ 2/2014

плелся с печальным видом, большим носовым платком ути@
рая пот со лба. Я беседовал с Бенуа обо всем, что попадалось
нам по пути: о закутанном в грубый шерстяной плащ арабе,
который протрусил мимо нас на ослике; о девушке с закры@
той нижней частью лица и вытатуированной на лбу синей
стрелой; о мальчике, тащившем насаженную на ивовый прут
черную рыбу с красными жабрами.
Мы направлялись к низкому, цвета желтой глины, строе@
нию, которое венчало макушку поднимающейся из моря го@
ры и которое Бенуа представил нам как форт Сен@Терез. В
его стенах, как мы при входе увидели, помещался — помимо
нескольких жалких бараков, где обитал личный состав, — че@
тырехугольный мощеный двор, пропахший кухонными от@
бросами. Здесь нас накормили запеченной колючей рыбой с
хлебом и налили нам по стакану вина; каждому также выдали
стопку белья.
После еды нас отвели в запущенный сад, расположенный
ниже обращенной к морю стены, в котором влачили жалкое
существование немногочисленные фиговые деревья. Здесь
нас выстроили перед большой кучей камней: мы должны бы@
ли грузить камни в корзины, перетаскивать в другой конец
сада и там возводить из них ограду.
Дело, как при всякой работе такого рода, продвигалось
очень неспешно; все это походило на продолжительный по@
слеобеденный разговор; Пауль еще и балагурил с солдатами,
которые лениво присматривали за нами.
Я стоял, опираясь на лопату, возле кучи камней и время от
времени наполнял корзину, которую Франке (с чьей угрю@
мой физиономии еще не исчезли следы от кулаков Реддинге@
ра) совал мне под нос. Но главным образом я с большим вни@
манием разглядывал нашу груду камней — ведь это было
первое на Африканском континенте, что я мог без помех рас@
смотреть. Я ожидал от этой кучи чего@то особенного; правда,
я и сам не мог бы сказать, чего именно: а вдруг, например, из
какой@нибудь щели выползет золотистая змейка и развернет
свои кольца... Так я неутомимо ждал до тех пор, пока солнце
в небе не поднялось высоко, однако ничего подобного не слу@
чилось. Куча камней оставалась кучей камней, как и любая
другая; она, судя по всему, ничем не отличалась от тех куч, ка@
кими можно любоваться в Люнебургской пустоши или в лю@
бой другой части света. Я мало@помалу начал скучать и был
рад, когда время подошло к ужину.
Вернувшись в форт, я принялся основательно его изу@
чать. Стена была не выше, чем в два человеческих роста; к
ней примыкал деревянный сарай, в котором размещалась

1. Последнее прибежище (лат.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 79 ]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

кухня и на который я мог бы без труда взобраться. Я решил
поэтому сразу после наступления темноты смотаться отсю@
да — тем более что на мою независимость уже попытались по@
сягнуть. То есть я обнаружил, что белье, которое мне выдали
и которое я сунул в ближайший угол, бесследно исчезло; и
был не особенно удивлен, ибо история с рюкзаком научила
меня не надеяться, что я снова увижу вещи, по недосмотру
выпущенные из рук. Мне это было безразлично; однако Бе@
нуа, которому я мимоходом рассказал о случившемся, похо@
же, смотрел на дело иначе: он напустился на меня и попытал@
ся мне втолковать, что потеря казенного имущества
причисляется здесь к самым серьезным прегрешениям и что
с такими вещами не шутят. Велев мне ни с кем об этом не го@
ворить и подождать его в одном из бараков, он стал прохажи@
ваться возле четырехугольного водоема с фонтанчиком, по@
хожего на поилку для скота и расположенного посреди
двора. Заложив руки за спину, я с равнодушной миной наблю@
дал, как он слоняется между группками солдат гарнизона,
стирающих там рубахи.
Барак, на который он мне указал, был плотно заставлен по@
ходными койками. Едва я прилег на одну из них, чтобы пере@
дохнуть, как какой@то поджарый малый подошел ко мне и су@
хим тоном потребовал, чтобы я поднялся. Не дожидаясь
ответа, он отвесил мне такую затрещину, что я полетел на пол.
Поскольку я с детства болезненно реагирую на любые при@
косновения, я в бешенстве схватил первое, что подвернулось
под руку, — кухонную миску, из которой еще торчали рыбьи
хвосты, — чтобы запустить этим предметом в голову обидчи@
ка. Солдаты, курившие или бездельничавшие здесь же, мгно@
венно развернулись к нам — очевидно, в предвкушении впе@
чатляющей драки. И их ожидания, вероятно, оправдались
бы, если бы еще один солдат, который читал, лежа на койке
позади нас, не вмешался в ссору и не схватил меня за руку.
— Брось, Карл! — услыхал я его голос, еще не видя, кто го@
ворит. — Не приставай к нему, он пока не привык к нашим су@
ровым обычаям. А ты, малыш, оставь мою рыбу в покое и
присядь@ка сюда, я приглашаю: кровать здесь — это четыре
столпа, на которых держится наш мир, наше ultimum
refugium1, на которое никто не вправе посягать.
Нежданный посредник, предложивший нам выкурить си(
гарету мира, был человеком лет тридцати с решительным и
приветливым лицом. Мы помешали ему в изучении тонкой

[ 80 ]
ИЛ 2/2014

брошюры — грамматики арабского языка. Из разговора, ко@
торый он теперь завел с моим обидчиком — похоже, его дав@
ним знакомым, — я с нарастающим удивлением постепенно
понял, что передо мной два хорошо образованных человека,
и меня очень тронуло, что жалкая окружающая обстановка и
простая военная форма, которую оба носили, никак не ска@
зывались на содержании беседы. Напротив, именно из@за та@
кого контраста она казалась каким@то особенным выражени@
ем свободы и человечности.
Наблюдая за их беседой, я лучше понял тот тип харак@
тера, который время от времени встречается у немцев, но
который в наши дни, вероятно, можно обнаружить лишь в
столь своеобразном месте. Предпосылкой формирования
такого характера становится изучение стоической филосо@
фии, а главным условием — ее практическое применение в
ситуации, следующей за катастрофой. Речь идет о внутрен@
нем, душевном здоровье, сила которого проявляется только
в несчастье, только в момент, когда все летит под откос. Соб@
ственно, это тема, которая всегда меня волновала, — как
жить, опираясь на собственную силу, выбирая непроторен@
ные дороги. Поэтому я с немалым вниманием слушал их раз@
говор — тем более что мой защитник не утаивал своих об@
стоятельств.
Поэтому я довольно быстро уяснил себе его жизненный
путь, резко свернувший в сторону из@за будничного, незначи@
тельного упущения. Прежде всего меня, с моим тогдашним
простодушием, поразил вот какой факт: что в легион, оче@
видно, попадают не только беглые ученики, но и беглые учи@
теля. В самом деле, ведь я в тот момент беседовал с кандида@
том на ответственную преподавательскую должность,
который знал древние языки и даже иврит. На его лице я ви@
дел шрамы, оставшиеся от фехтовальных упражнений; кро@
ме того, как вскоре выяснилось, он в свое время был млад@
шим офицером резерва.
Но как раз с этого и началось его соскальзывание вниз.
Вызванный на военные сборы, он встретил на вокзале не@
скольких приятелей по университету и устроил с ними пи@
рушку. Пока они, в прекрасном расположении духа, сидели
за столом, с вокзала ушел последний поезд — а это означало,
как понял к своему ужасу молодой ученый, что на сборы он
приедет с опозданием в полдня.
Он, вероятно, отделался бы крепким нагоняем — если бы
не воспринял происшедшее так, как это свойственно людям
с педантично упорядоченным образом жизни. Первая совер@
шенная им оплошность так сильно его напугала, что он три

[ 81 ]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

дня не решался покинуть городок, где оказался по воле слу@
чая, и все это время бесцельно бродил по улицам. Между тем
в полку обнаружили его отсутствие, начали расследование, и
пустячная история раздулась чуть не до дезертирства.
Когда же он, наконец, объявился перед начальством, на
него обрушился целый ряд неприятностей, противостоять
которым он не был готов. Хоть военный суд и закончился для
него относительно мягким наказанием (кратковременным
арестом), случившееся так или иначе повлияло на все сферы
его жизни; он упомянул в этой связи процедуры, которые се@
годня кажутся устаревшими: внесение соответствующей за@
писи в личное дело, вмешательство вышестоящих инстан@
ций, заседание суда чести и тому подобное. Все@таки странно,
что он споткнулся на соломинке там, где другому не мешает да@
же лежащее на дороге бревно. А когда в разгар всех этих пе@
редряг еще и невеста “вернула ему кольцо”, молодой человек
совсем потерял голову — он рванулся из опутавших его тенет
и опомнился только в Африке, сам толком не понимая, как
туда попал.
Таскаясь с солдатским ранцем и винтовкой по песчаным
пустыням, он имел возможность целых пять лет размышлять
о случившемся, которое чем более от него отдалялось, тем
больше в его глазах теряло всякую значимость. Поэтому по@
сле увольнения он попытался вернуться к прежнему образу
жизни, однако скоро узнал, что это невозможно. Он превос@
ходно сымитировал голос школьного советника, к которому
обратился с просьбой о восстановлении в должности и кото@
рый закончил собеседование словами:
“...я считаю это неслыханной дерзостью: человек с таким
прошлым, как у вас, не вправе претендовать на должность,
связанную с воспитанием цвета нашей гуманистической мо@
лодежи”.
— Я как раз мог бы кое@чему научить этих юношей — нау@
чить их жить, стискивая зубы, — сказал Кандидат, — но, пожа@
луй, все обернулось к лучшему: я начал с самого себя. И пер@
вым делом прописал себе еще пять лет здешнего сухого
климата; в первый раз меня силой вырвали из привычного
окружения, во второй я пришел сюда сам, как человек, у ко@
торого ничего за спиной не осталось. Даже с точки зрения
филологии все обстоит неплохо: в первые годы я говорил
почти исключительно по@французски и по@испански, а те@
перь вот учу арабский. При жаловании четыре пфеннига в
день можно утешать себя, вспоминая Эпиктета, который счи@
тал, что лишь тот, кто ничего из себя не представляет, еще
имеет возможность стать всем.

[ 82 ]
ИЛ 2/2014

— Например, лифтером в каирском отеле “Палас”, толма@
чом на Северном вокзале в Париже, инструктором в абиссин@
ской армии или корректором в армянской типографии — по@
пробовал бы твой школьный советник составить тебе
конкуренцию в любой из этих профессий!
Кандидат расхохотался.
— Ты прав, Карл, но не стоит ставить себе в заслугу то, что
получилось благодаря скверным жизненным обстоятельст@
вам.
Я бы охотно слушал этих двоих и дальше, но тут Бенуа с
порога махнул мне рукой, чтобы я вышел к нему. Во дворе он
сунул мне узелок: там было мое белье, которое Бенуа добыл
таким же способом, каким оно сгинуло. Оно было еще мок@
рым, прямо с веревки. Группа стирающих пока что продол@
жала трудиться; Бенуа сказал, что вот@вот начнется перепо@
лох, как при разоблачении карточного шулера. Наконец и
вправду раздались жалобные вопли: кричал Франке, кото@
рый, как новенький, стал козлом отпущения. Так и надо это@
му мошеннику, подумал я; судьба поквиталась с ним за сквер@
ную шутку с моим плащом.
Мы не получили кроватей и удовольствовались пучками со@
ломы, набросанными во дворе вдоль стены. Теплой ночью та@
кой ночлег был даже предпочтительнее, чем место в тесном
бараке, а кроме того, он благоприятствовал моим планам.
Мы еще послушали песни, превосходно исполненные
Паулем, у которого всегда было в запасе хорошее настрое@
ние, как у сверчка — миниатюрная скрипочка; потом я курил
и долго болтал с Бенуа. Наконец стало совершенно тихо, слы@
шались лишь шаги часового перед воротами. Я ждал, когда
скроется луна: она светила так ярко, что можно было разгля@
деть даже мышь, прошмыгнувшую вдоль стены.
Пока я лежал и следил за медленным ходом луны, я вдруг
почувствовал странное сердцебиение, которое усиливалось
по мере того, как все увеличивающийся желтый диск прибли@
жался к краю стены. Казалось, сердце обрело самостоятель@
ность: оно колотилось, словно корабельный колокол, подаю@
щий предостерегающие сигналы. Незнакомые горы там,
снаружи, обещали одиночество, в котором таилась какая@то
угроза. Я дал себе команду тотчас приступить к выполнению
своего плана, однако заметил, что страшусь этого, как неве@
домой преграды. Одновременно я почувствовал неодолимую
усталость, которая словно цепями приковала меня к теплой
соломе.
Я тщетно пытался приободриться; мои веки, словно к
ним прикоснулась волшебная палочка, сомкнулись.

17

1. Город на северозападе Алжира, центр одноименной провинции.

[ 83 ]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

Проснувшись, я с ужасом увидел, что солнце уже взошло.
Мне тотчас стала ясна постыдность моего сердцебиения и
этой сонливости, в которую я заполз, как под одеяло. Меня
ждали свобода и одиночество, но первый же порыв напоенно@
го ими ветра оказался для моей изнеженной натуры слишком
сильным. Особенно же сердило меня, что этот жалкий форт
ночью представился мне теплым и надежным пристанищем.
Раз уж дело обстоит так, придется считаться с возможностью,
что я еще долгих пять лет буду наблюдать эту самую картину
восхода солнца. Я допустил промах, причем именно в тот мо@
мент, когда меньше всего ждал чего@то подобного.
Я был склонен рассматривать жизнь вообще и каждое из
ее обстоятельств как путешествие, которое можно прервать
в любой точке, где захочешь. Я не видел причин, чтобы оста@
ваться там, где тебя что@то угнетает или вызывает ощущение
неудовлетворенности, — ведь мир столь велик и разнообра@
зен... Но я не знал, что этот простой принцип так трудно осу@
ществить. Тут вмешиваются факторы, о которых не прочита@
ешь в книгах: страх, усталость... или твое сердце, в самый
неподходящий момент начинающее колотиться в груди.
Возможность сразу бежать на побережье была, выходит,
упущена. И больше такая возможность не подвернулась, по@
скольку еще в первой половине дня все наше сообщество раз@
делили на две группы: одна должна была отправиться в Сиди@
Бель@Аббес, другая — в Саиду1. Названия этих двух городов,
как объяснил мне Кандидат, означали “прекрасная, добрая
владычица” и “тигрица”. Из моих знакомых в Саиду, располо@
женную чуть дальше от побережья, отправлялся только
Франке; все остальные — в Бель@Аббес.
Нас под усиленной охраной отвели на вокзал. Что здесь
тоже есть железная дорога, говорил мне еще Бенуа; теперь я
сам в этом убедился. Поезд несколько часов вез нас по каме@
нистой равнине, скудно поросшей сухими травами. Время от
времени я видел дикое фиговое дерево. Близ маленьких во@
кзальчиков появлялись возделанные участки с низкими ви@
ноградными шпалерами и оливами, а вдали светились раз@
бросанные белые дома с плоскими крышами. Я смотрел на
этот ландшафт угрюмым взглядом, потому что еще с ночи
был раздосадован. Даже пальмовые рощи возле деревень не
улучшали настроение: они напомнили об убранстве гости@

[ 84 ]
ИЛ 2/2014

ных на моей родине, где пальмы и жалкие фикусы олицетво@
ряют Восток.
“Прекрасная, добрая владычица” тоже оказалась горо@
дом, не слишком отличающимся от всех прочих городов. Нас
повели по широкой улице, где между магазинами и кофейня@
ми двигалась оживленная толпа, и только запыленные паль@
мы придавали этой картине восточный колорит.
Я думал, что здесь буду жить в палатке, но, к моему разоча@
рованию, мы вошли в серую казарму. Нас тотчас окружила
плотная толпа солдат, сбежавшихся, чтобы поглазеть на но@
веньких. Они, казалось, приветствовали нас не без злорадст@
ва, однако звучали и такие возгласы: “Есть здесь кто@нибудь из
Франкфурта, из Страсбурга, из Лейпцига?” Если такой земляк
находился, его начинали жадно расспрашивать об улицах и
площадях родного города, о каких@то людях... Так что вскоре
мне стало казаться, будто мы высадились на Луне или на ост@
рове потерпевших кораблекрушение и должны дать отчет о
состоянии старого мира, по которому эти люди тоскуют.
Потом нас распределили по помещениям казармы. Меня
принял долговязый, с мрачным взглядом ефрейтор и повел в
большой зал на втором этаже, где находилось примерно два@
дцать солдат, которые болтали или чистили оружие.
Паулус — так звали ефрейтора — сперва показал мне кровать
и узкий стенной шкафчик для личных вещей; потом объяснил,
как следует поддерживать порядок. Он разобрал постель и
очень умело снова ее заправил, затем с чрезвычайным тщани@
ем сложил белье и убрал эту прямоугольную стопку в стенной
шкафчик. Все это он называл “трюками” — имея в виду, как я по@
нял, не только искусное владение конкретными приемами, но
и вообще соответствующее этому месту поведение.
В завершение он сел со мной за стол и дал мне еще несколь@
ко наставлений общего свойства. К этому он тоже подошел
строго систематически и для начала присвоил мне новое имя:
— Теперь вас будут называть не Бергер, а Берже; моя фа@
милия тоже пишется Паулус, а произносится Полюс.
Еще раз настоятельно посоветовав мне поскорее овладеть
всеми необходимыми трюками и общаться только с порядоч@
ными солдатами, он распрощался со мной, велев явиться к не@
му на следующий день для продолжения занятий: он, дескать,
научит меня разбирать и собирать винтовку. Я в самом деле
обязан ему кое@какими навыками, которые очень пригоди@
лись мне при иных обстоятельствах; умение обращаться с ору@
жием — настоящее эсперанто в нашем неприветливом мире.
Само собой, общение только с порядочными солдатами, ко@
торое так настойчиво рекомендовал мне Полюс, не соответ@

1. Алеманнский диалект немецкого языка распространен на юге Германии,
на крайнем западе Австрии, а также в Швейцарии, Эльзасе (Франция) и в
некоторых районах Италии.

[ 85 ]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

ствовало моим намерениям. Я, напротив, сразу стал высмат@
ривать кантонистов, не внушающих начальству доверия; дол@
го мне искать не пришлось, ибо таких было подавляющее
большинство.
На первый взгляд казалось странным, что это обстоятель@
ство практически не влияет на ход воинской службы, но ведь
в конце концов еще сто лет назад почти все европейские пол@
ки формировались таким же образом. Я ожидал, что наша об@
щая спальня будет выглядеть как подобие разбойничьего
притона; но она оказалась просторным, светлым помещени@
ем с тщательно вымытым деревянным полом и свежевысти@
ранным постельным бельем. Поперечный проход делил ее
на два подразделения, за каждым присматривал свой ефрей@
тор, тогда как ответственность за помещение в целом была
возложена на капрала.
Старшиной моего подразделения, как я уже говорил, был
ефрейтор Полюс — серьезный, мрачный человек, который,
казалось, ни о чем, кроме службы, не думал. Его всегда видели
занятым чисткой оружия и снаряжения; придав им послед@
нюю степень совершенства, он выбирал кого@то из новичков,
чтобы посвятить его в тайны службы. Никто никогда не слы@
шал, чтобы Полюс смеялся или говорил о чем@то, выходящем
за пределы повседневных солдатских проблем, о собствен@
ном же прошлом он предпочитал помалкивать. Говорил он
по@французски, а когда все@таки переходил на немецкий, в его
речи проскальзывал алеманнский акцент1. Он, наверное, уже
очень давно — может, при более благоприятных обстоятель@
ствах — стал кадровым военным: все в нем выдавало человека,
который одинаково хорошо умеет и приказывать, и подчи@
няться. Как бы то ни было, в прошлом нашего ефрейтора
скрывалась, по@видимому, какая@то катастрофа — потрясение,
в результате которого в нем и возобладало нравственное на@
чало. Черты лица Полюса, как почти все мучительные карти@
ны, свидетелем которых я был, не сохранились в моей памя@
ти. Когда сегодня я пытаюсь вспомнить это лицо, я вижу
только руку, которая что@то запирает: выдвижной ящик стола,
где лежит заряженный пистолет... Я старался избегать Полю@
са: во@первых, потому что от него, хотя он не был недруже@
любным, исходил какой@то холод; во@вторых, потому что он,
как только видел, что я слоняюсь без дела, тут же давал мне ка@
кое@нибудь задание, отрывая меня от моих грез.

[ 86 ]
ИЛ 2/2014

Другим ефрейтором был молодой француз по имени Ме@
лан — приветливый и образованный юноша из хорошей се@
мьи, избравший эту необычную африканскую службу, потому
что ему наскучила гарнизонная жизнь. Не уступая Полюсу в
усердии, он любил жить смеясь, ценил разговоры на интерес@
ные для всех темы. Свои распоряжения он отдавал с такой
изысканной вежливостью, что невозможно было их не вы@
полнить. Он прекрасно знал, как по уставу должен держать@
ся, и это придавало его движениям некоторую игривость;
простой солдатский мундир, такой же, как у других, на нем
смотрелся, словно костюм денди. Он — как солнце — уже од@
ним своим появлением способствовал восстановлению по@
рядка и был в этом зале, возможно, единственным челове@
ком, который казался совершенно понятным. От него можно
было ждать, что в минуту опасности он найдет такие же пре@
красные фразы, какие мы читаем у Ксенофонта.
На половине Полюса господствовал северный ветер, на
половине Мелана — солнечный свет. Этих двоих было впол@
не достаточно, чтобы держать в узде собравшуюся здесь раз@
ношерстную и ненадежную публику. Ответственный же за
зал в целом, капрал Давид, был молодым человеком с прият@
ной внешностью, которого все это мало заботило. Как толь@
ко его служебный день заканчивался, он отдавал несколько
беглых распоряжений и потом, напевая “Au clair de la
lune...”1, спешил в злачные кварталы, чтобы пуститься в лю@
бовные похождения. Возвращался он лишь под утро, неред@
ко выпивши, и тогда пытался корчить из себя большого на@
чальника — выкаблучивался, как говорят. Это могло бы плохо
закончиться, если бы не вмешательства Мелана, который
один мог на него повлиять.
Койка, выделенная мне Полюсом, была второй от окна;
соседнюю занимал маленький толстый итальянец, Массари,
с которым я объяснялся знаками. Он вырос сиротой в бара@
ках Санта@Лючии, и здесь ему, похоже, нравилось не меньше,
чем в любом другом месте. Плебей по рождению и по расе,
он чувствовал себя наиболее комфортно, когда находился в
зависимом положении; стоило ему увидеть какого@то началь@
ника, и Массари уже не сводил с него глаз — уподоблялся
спутнику, вращающемуся вокруг планеты. Он не умел распо@
рядиться свободным временем: просто сидел на кровати,
поджав ноги, и курил или жевал зеленый лук. Его характер@
ным качеством была бережливость, он учитывал даже доли

1. “При свете луны...” (франц.) — французская детская песенка.

[ 87 ]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

пфеннига. Будучи заядлым курильщиком, он не тратился на
табак: предпочитал выходить во двор и подбирать там чина(
рики — выброшенные окурки, которые потом тщательно по@
трошил и набивал черными ошметками свою маленькую
обугленную трубку. Узнав о его скупости и услужливости, я
научился использовать эти качества.
С другой стороны от меня лежал Франци — молодой ве@
нец, которого я сначала понимал едва ли лучше, чем неаполи@
танца. Парень говорил на диалекте самых захолустных пред@
местий. Он был учеником пекаря и еще сохранял особенные
черты, которыми наделяет это ремесло: лицо, бледное от
ночной работы в запорошенных мукой подвалах; усталую
томность, взращенную в теплой пекарне; рано созревшую
чувственность, от которой само тело меняется, как разбухаю@
щее дрожжевое тесто. А еще он любил сладости и уже испор@
тил ими зубы. В первое же утро он попросил меня принести
ему из столовой кофе, которое любил пить в постели. Он мне
понравился, и я завоевал его расположение большой короб@
кой сладких арабских конфет, которую как@то вечером при@
нес ему из города.
Когда Полюс гасил свет, мы с Франци начинали шепотом
болтать через проход шириной в две ладони, разделявший на@
ши кровати, и вскоре я уже знал обо всем, что его занимало.
Чаще всего он упоминал имя некоей Стефании — девушки, с
которой имел любовные отношения, о каких можно каждое
утро прочитать в бульварных газетах. Мне подобные заботы
были еще чужды, и я лишь диву давался, когда он во всех под@
робностях расписывал мне муки ревности: я не понимал, как
можно находиться близ такого обжигающего огня и не попы@
таться сбежать от него как можно скорее. Дело закончилось
тем, что Стефания изменила ему и пошла на танцы с другим.
Франци красочно обрисовал, как он внизу, в большом танце@
вальном заведении, напивался для мстительной храбрости, в
то время как с верхнего этажа, где Стефания танцевала с его
соперником, доносились и причиняли ему неизъяснимые му@
ки веселые мелодии все новых и новых вальсов. Наконец в
полночь, как раз когда объявили белый танец, он появился в
танцевальном зале с заряженным револьвером и начал па@
лить так, что гости повыскакивали из окон, а оркестранты за@
ползли под подиум. Потом, еще до прибытия полиции, он
смотался, кутил какое@то время в сомнительных заведениях и
в конечном счете дал деру через Альпы.
Хотя из@за этого поступка Франци попал в скверное поло@
жение, он, похоже, о нем не жалел. Он очень тщательно и с
мельчайшими подробностями описывал все детали проис@

[ 88 ]
ИЛ 2/2014

шедшего, как в других слоях общества рассказывают о ду@
элях. У влюбленных свое царство, где они и короли, и судьи...
Впрочем, как позднее написал приятель, занимавшийся тем
же ремеслом, от стрельбы, устроенной Франци, каким@то чу@
дом никто не пострадал — за исключением одного посторон@
него человека, который, выскочив из окна, сломал ногу.
Здесь, в Бель@Аббесе, Франци погрузился в глубокую тос@
ку: ему, очевидно, недоставало той стихии, которую издавна
называют “венской атмосферой”. Эта тоска, завладевшая им,
словно лихорадка, переросла в серьезный внутренний кри@
зис. Однажды ночью он, как лунатик, с веревкой, которую ис@
пользуют при чистке оружия, прокрался на чердак и нашел
там крепкую балку. Потом присел на кипу обмундирования,
чтобы, прежде чем повеситься, еще что@то обдумать, и неча@
янно заснул, с веревкой в руке. Проснувшись, он почувство@
вал, что утратил непреодолимое желание покончить с собой;
одновременно на душе у него стало немного легче.
Я с большим вниманием слушал его рассказ, так как по@
нимал, что человек очень редко открывает другому то, что
происходит с ним в такие минуты. И мне кажется, что само@
убийство может свершиться лишь тогда, когда к этому прину@
ждает расположение небесных светил, и что попытка само@
убийства имеет для человека иное, символическое, значение.
Она представляет собой одно из экстраординарных целитель@
ных средств. Некоторые животные, уже став чьей@то добычей,
освобождают себя, отторгая часть собственного тела; так и
здесь человек избавляется от части своей духовной экзистен@
ции, в особенности — от прошлого.
В случае этого молодого венца целительный эффект нель@
зя было не заметить: он тотчас обрел мужество, чтобы ос@
мыслить новую ситуацию, в которой оказался. Так, с этих
пор он жадно расспрашивал бывалых солдат о боях, которые
те в ходе “дружеского проникновения” в Марокко вели с ту@
земцами. Франци наслаждался этими рассказами так же, как
другие наслаждаются книгами про индейцев, — и сделал из
них свои выводы, начав, хотя был от природы человеком из@
неженным, понемногу приучать себя к аскетизму. В том, что
касается этой темы, он нашел во мне особенно чуткого слу@
шателя. Так, иногда в знойные дни Франци пытался с утра до
вечера обойтись без воды, а в другие дни воздерживался от
курения, потому что, как он мне объяснил, “арабы в темные
ночи перерезали горло уже многим нашим дозорным, опо@
знав их по огоньку сигареты”.
Рядом с Франци размещался странный толстяк, в некото@
ром роде факир — впрочем, родом он был не из Индии, а из

[ 89 ]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

Кёльна. Звали его Гоор, и он утверждал, что ему неведома
боль. Но столь высокий дар в данном случае, похоже, достал@
ся человеку, не умеющему найти ему достойное применение.
Правда, школьником Гоор однажды заработал талер, позво@
лив богатому товарищу выстрелить ему в задницу из ружья.
Позднее он выступал в маленьких пивных старой части горо@
да как шпагоглотатель и пожиратель огня, но эти искусства
не принесли ему успеха и процветания. У нас он тоже имел
обыкновение ошарашивать каждого, кто с ним знакомился,
прокалывая себе длинной иглой толстые щеки, или, если его
приглашали распить бутылку вина, разгрызал на десерт ста@
кан, словно тот был вафельным. Когда ты видел такое раза
два@три, становилось скучно. Мне его вид был неприятен:
жирное белое тело напоминало вареные куриные бедрышки.
Впрочем, Гоор, как почти все крупные мужчины, отличался
добродушием и, поскольку я был в подразделении самым
младшим и слабым, всегда вставал на мою защиту. Хотя я ста@
рался его избегать, он при любой заварухе мчался ко мне,
точно наседка к цыплятам, чтобы взять меня под свое крыло.
— Оставь мальца в покое, иначе будешь иметь дело со
мной! — слышался тогда его голос, и любой спешил убраться с
дороги этого пожирателя железяк. Когда он был в ярости или
пьян, шутить с ним не стоило; из Кёльна, как он намекнул мне
однажды, ему пришлось срочно смотаться, потому что в трак@
тирной ссоре он одного так отдубасил, что тот окочурился.
Впрочем, стычки, возникавшие в нашем спальном зале,
были, как правило, безобидными. Полюса и Мелана вполне
устраивало, что мелкие разногласия улаживаются во внеслу@
жебном порядке, посредством мордобоя. Конфликты почти
всегда возникали из@за внезапно пропавших предметов; Бе@
нуа был прав: с такими вещами здесь шутить не привыкли.
Особые опасения внушал всем желтый, с ввалившимися гла@
зами испанец, чья семья жила здесь же, в Бель@Аббесе: когда
он пробирался между рядами кроватей, каждый старался не
спускать глаз со своих вещей. В этом отношении обитатели
нашего сектора могли целиком положиться на Массари: он,
словно рысь, всегда был начеку.
Зато на другой стороне прохода царил полный кавардак:
там сошлись накоротке два легкомысленных субъекта. Они
были неразлучны, хотя, выпив вечером вместе в столовой,
потом всякий раз изрядно колотили друг друга. Одного из
них называли Официантом, и вид у него был плутовской. В
сумерках он, всегда в окружении слушателей, сидел на крова@
ти и рассказывал свои истории, преимущественно нехороше@
го свойства. Официанты, парикмахеры и банщики набира@

[ 90 ]
ИЛ 2/2014

ются особого жизненного опыта. Они знают ту часть мира,
которая видна через замочную скважину. А наш официант к
тому же был склонен к грубым насмешкам, объектом кото@
рых чаще всего становился капрал Давид.
Об этом человеке можно много чего рассказать; но я огра@
ничусь той проделкой, из@за которой он сменил официант@
ский фрак на военный мундир. В последний раз он служил в
Штутгарте, в ресторане для гурманов — “...но суть не всегда
совпадает с внешней видимостью: попадаются жмоты, кото@
рые лакают шампанское, а в качестве чаевых дают тебе де@
сять пфеннигов. Таким я охотно подбрасывал под стол еще
одну пустую бутылку”.
Этот образцовый официант внимательно следил, чтобы от
него не ускользали не только наличные деньги, но также еда и
напитки. От кухонного буфета в зал ресторана вел темный ко@
ридор, через который Официант носил кушанья и где он взи@
мал транзитную пошлину со всех хороших вещей. Так, он имел
обыкновение ловко снимать особо ценимый знатоками верх@
ний слой пены — с пива и из откупоренных бутылок игристого
вина; и точно так же налагал контрибуцию на жареное мясо и
компоты. От него не было застраховано даже рагу: тонкими
пальцами, точно пинцетом, проведя дегустацию, он потом те@
ми же пальцами спешно придавал блюду надлежащий вид.
Так он долгое время катался как сыр в масле, пока его не
покарала судьба — принявшая образ аппетитной форели,
приготовленной с пряными травами для постоянного посе@
тителя. Оставшись в темноте наедине с этой роскошной ры@
бой, Официант не устоял перед искушением и жадно отло@
мил себе кусочек хвоста. Однако оказавшись на свету, в
ресторанном зале, он к своему ужасу увидел, что изрядно пе@
рестарался: рыба, если смотреть на нее сверху, являла собой
лишь голову да длинный хребет. Официант, быстро замаски@
ровав печальные останки петрушкой, все@таки подал блюдо
на стол — в надежде, что клиент попадется особенно глупый
или особенно добродушный. Но тут он, конечно, ошибся:
клиент, обнаружив голый рыбий остов, тотчас принялся, как
бешеный, звать хозяина; тогда наш Официант, не дожидаясь,
чем все это закончится, бежал из ресторана, в чем был — во
фраке и с переброшенной через руку салфеткой.
Кроме подобных проделок, которыми он очень гордился,
Официант обладал обширным опытом, касающимся тех дел,
какими занимаются горничные, и тех, какие творятся в пло@
хо освещенных задних номерах маленьких гостиниц. Он был
слугой всех продажных и ненасытных душ, угодником чувст@
венных желаний и поглотителем сомнительных чаевых. По@

[ 91 ]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

этому среди нас он чувствовал себя неуютно и высматривал
себе местечко помощника по столовой или офицерского ден@
щика.
Приятель, которого он себе подыскал, соответствовал
ему, как зуботычина соответствует зубу, но “зуботычина” эта
была беззлобной. Его звали то ли Хоке, то ли Хуке, и сразу
при моем появлении он поприветствовал меня как земляка, а
затем начал расспрашивать, процветают ли еще у нас ярмар@
ки с балаганами, где он когда@то учинял свои безобразия. Та@
кие молодчики вылупливаются порой в почтенных семьях
ремесленников или чиновников, и ни папа, ни мама не могут
себе объяснить, откуда они взялись. Может быть, в час их за@
чатия Венера стояла в плохой констелляции; такое ощуще@
ние, во всяком случае, возникало, когда ты смотрел в глаза
нашему Хуке: в голову приходила мысль, что ему, собствен@
но, следовало бы стать не мужчиной, а беспутной девкой.
Его маленькие глазки постоянно лукаво моргали как бы
набрякшими от сна веками, и щеки тоже всегда казались при@
пухшими. Такая припухлость, правда, объяснялась кулачны@
ми ударами, на которые Официант не скупился, когда при@
ятели выпивали вместе; но она была настолько к лицу Хуке,
что хотелось, повторяя Ламарка, сказать: в данном случае
приобретенное качество превратилось в физиогномическое. Хуке
был невероятно хвастлив, без всяких на то оснований, и лю@
бил крепкие выражения, вроде: “Ты, придурок!” (за что его
частенько поколачивали). Когда мы с ним познакомились,
он только что вернулся с губы, где сидел за самовольную от@
лучку, а когда я хотел с ним попрощаться, его как раз опять
должны были туда отвести — за то, что капралу Давиду, дав@
шему ему какое@то поручение, он сказал: “Идите@ка лучше в
ризницу!”, как обычно говорят в Баварии. Эта фраза, если ра@
зобраться, не противоречит правилам хорошего тона, и
здешние старослужащие умели произносить ее так, что она
звучала почти как “Слушаюсь!” Но Хуке умудрился выбрать
столь неудачную интонацию, что даже Давид, обычно не
слишком щепетильный в вопросах субординации, впал в
ярость и добился для него десяти суток ареста. Я подошел как
раз в ту минуту, когда его приятель, Официант, прятал ему в
кальсоны запас сигарет, и услышал, как Хуке объявил в своей
фанфаронской манере:
— Эти десять дней я, конечно, оттрублю, но потом меня
здесь никто больше не увидит!
Я тоже — впрочем, сам того не желая — однажды поставил
его в затруднительное положение, навлекшее на него настоя@
щий ураган ударов; но об этом как@нибудь в другой раз.

[ 92 ]
ИЛ 2/2014

Думаю, стоит упомянуть еще и голландцев — двух разнома@
стных рысаков в одной упряжке, чьи койки тоже стояли в на@
шем подразделении. Один из них был нечеловечески высок и
тощ: он казался бы настоящим гигантом, если бы сильное ис@
кривление позвоночника не заставляло его склонять голову
долу. Так что он всегда смотрел на остальных сверху вниз, как
меланхоличное чудище с водостока готического собора. Ху@
ке, спавший с ним рядом, называл его ветхим мешком, наполнен(
ным рогами оленей, а Официант часто подстраивал ему разные
каверзы. Хотя все воспринимали его как комическую фигуру,
на меня он нагонял жуть — потому что напоминал привиде@
ния, какие можно увидеть в полутьме старых запыленных ко@
ридоров, и ему очень подошел бы серый островерхий колпак.
По словам его товарища, он долго служил на Борнео, и я пред@
полагал, что этот молчаливый и скучный, как китайский исту@
кан, субъект хранит в себе диковинные воспоминания. Хотя
со стороны казалось, что ему совершенно без разницы, в ка@
кой точке земли он находится, он время от времени “брал
кредит”, как здесь называли побег. И в одиночестве, совер@
шая по ночам огромные переходы, устремлялся к испанской
границе — но всякий раз, из@за очередного невезения, его хва@
тали и водворяли обратно.
Его земляк тоже относился к классу кобольдов — только к
другому подвиду, который приспособлен к воде и у нас на се@
вере представлен фигурой корабельного домового. Стоило по@
смотреть на этого человека, как сразу вспоминалось море: он
был маленького роста, по виду напоминал паука, имел водяни@
сто@зеленые глаза, рыжий вихор и кудлатую, тоже рыжую, бо@
роду. Он был гораздо подвижнее и смышленнее, чем другой
голландец, и я охотно беседовал с ним, когда он, попыхивая
глиняной трубочкой, сидел на койке, словно на моряцком
рундуке. Он обладал чувством собственного достоинства, ка@
кое свойственно старшим подмастерьям, да ему и было на вид
лет сорок. По его рассказам складывалось впечатление, что в
своих делах он до педантизма аккуратен; в Голландии у него
хранилось в банке несколько сотен гульденов. Иногда он по@
сле обстоятельных приготовлений садился за стол и с напря@
женным усердием, как ребенок, писал письмо невесте, о кото@
рой охотно отзывался как о доброй и верной девушке, вот уже
десять лет ждущей его. План его жизни состоял в том, чтобы
накопить определенную сумму для покупки рыбачьей барки, а
потом жениться. Когда я слышал, как спокойно он рассужда@
ет об этом, и вспоминал, что здесь он получает четыре пфен@
нига в день, мне становилось грустно — как если бы я увидел
муравья, намеревающегося осилить неподъемную ношу.

Последним из обитателей этого зала мое внимание при@
влек бледный, темноволосый поляк — мужчина лет тридцати,
с лицом тонкой лепки, но уже несколько расплывшимся. Хо@
дил слух, что поляка привела сюда неприятность с растратой
кассовой наличности; и он действительно производил впе@
чатление человека, который не может устоять перед соблаз@
ном денег и у которого даже крупные суммы буквально утека@
ют сквозь пальцы. Он ни с кем не общался, но временами
получал письма, на которые с жадностью набрасывался. Он,
похоже, очень страдал здесь: конечно, ему больше бы подо@
шло мягкое сидение красивых беговых дрожек, чем место
вроде нашего, где нужно маршировать и тащить на себе по@
клажу. Кроме того, у него были слабые легкие; после длинной
пробежки, с которой здесь начиналось утро, он еще долго не
мог отдышаться и откашляться.
Он спал на кровати, обращенной к моей изножьем. По@
скольку в переполненном зале днем не было возможности по@
быть одному, я ночью охотно приподнимался на постели и,
бодрствуя, предавался своим грезам в окружении спящих.
Обычно очень скоро я начинал различать шуршание и вздо@
хи, доносящиеся с кровати напротив. Загоралась спичка, и я
видел, как раскаленный кончик сигареты вспыхивает в такт
глубоким, поспешным затяжкам, — словно крошечный маяк в
темноте.

[ 93 ]
ИЛ 2/2014

Итак, я все же попал в землю обетованную. Правда, муштра, ко@
торой подвергал меня ревностный служака Полюс, поначалу
почти не оставляла времени, чтобы оглядеться. Через окно
взгляд падал на дальнюю скальную гряду, которая в прозрач@
ном воздухе мерцала красными и желтыми переливами, а по
мере того как сгущались сумерки, приобретала все более глу@
бокий фиолетовый цвет. Обширная равнина, отделяющая
эту гряду от города, была сухой, скудной и усеянной бесчис@
ленными камнями. Я находил, что здесь переизбыток песка и
слишком мало деревьев. Все@таки странно, что человек с жад@
ным нетерпением стремится в подобные места, будто они
притягивают магнитом...
Оказаться в чужом городе — это всегда было для меня му@
чительным и волшебным счастьем, какое испытываешь, чи@
тая старые книги. Города с церквями, дворцами и многолюд@
ными кварталами: каждый из них — наш большой дом, куда
нас доставляет скорый поезд, словно мы перенеслись туда в
сапогах@скороходах. И в этих чужих городах мы в известной

Эрнст Юнгер. Африканские игры

18

[ 94 ]
ИЛ 2/2014

мере ощущаем более размашистые и сильные колебания вре@
мени, мощную тяжесть столетий. Сколько людей жило или
побывало здесь... и ко всем им ты испытываешь чувство брат@
ской близости, как в просторном отцовском доме. Бывают и
города, где время остановилось: с головокружительным чув@
ством ты проваливаешься в воздушную яму, попадая в более
ранние слои. Такое потрясение я испытал совсем недавно, в
сутолоке на Via Toledo1, — там у меня словно пелена с глаз упа@
ла и я на миг почувствовал себя человеком такого типа, какой
после 1789 года совершенно исчез.
Произведения архитектуры тоже обладают колоссальной
силой тяжести; бывают мгновения, когда мы понимаем, что
этот язык камней обращен не только к человеку. Я в детстве
не мог смотреть на некоторые книги без страха — скажем, на
“Monumenti antichi” Пиранези2 (толстенные фолианты, хра@
нившиеся в библиотеке моего отца). Другие памятники, на@
против, дышат радостью и жизнью: я, например, был растро@
ган, когда во Флоренции узнал, что тамошний народ очень
любит большого каменного Нептуна, которого называет
Бьянконе3, — подобные симпатии свидетельствуют о внут@
реннем благородстве.
Так же заинтересованно я отношусь к общественным ин@
ститутам, вообще к любым творениям человека, которые со
временем обрели самобытную форму. В связи с этим в памя@
ти всплывает многое: музицирующие камерные оркестры,
лекции, маневры флота, военные операции, парады, засто@
лья, знаменитые беседы, — от каждой такой картины в моем
сердце начинает звучать особая мелодия.
Но я не помню, чтобы когда@либо потом попадал в места,
похожие на то, что описываю сейчас. Оно представляется
мне неотчетливо, как ландшафт полузабытого сна, и тому
есть причина: я тогда находился в некоей воображаемой точ@
ке, в пространстве, существующем лишь в фантазии.
Это отчетливо было заметно по поведению собравшихся
там людей. Едва они — обычно с огромными трудностями —
достигали своей цели, как их страстное желание добраться до
нее сменялось столь же сильным разочарованием, и теперь
они с тем же упорством стремились оттуда бежать. Все они ис@
кали что@то неопределенное: может быть, место, где законы
1. Улица в Неаполе.
2. “Римские древности” (лат.) — цикл гравюр в 4х тт. Джованни Баттисты
Пиранези (1720—1778).
3. Белый великан (ит.). Речь идет о статуе Нептуна (1559) работы Бартоло
мео Амманати (1511—1592), украшающей первый публичный фонтан во
Флоренции.

отменены, может, сказочный мир или остров забвения. Но по
прибытии в форт они тотчас же убеждались в бессмысленно@
сти своей затеи, и тоска по родине охватывала их, как душев@
ная болезнь.
С учетом вышесказанного кажется удивительным, что все
это не распадалось, но ведь в конце концов никто не подчиня@
ется обстоятельствам легче, чем человек, сам не знающий, че@
го он хочет. Средства, позволяющие удержать в повиновении
отряд наемников, известны с глубокой древности: это одна из
сфер, в которых человечество накопило очень богатый прак@
тический опыт. А в нашем случае речь действительно шла о
наемниках, пусть мы и получали жалованье в фантазийной
монете: в виде обещаний чего@то необычайного. Здесь можно
было бы изучать некую структуру, которая в наше время — в
других местах — считается принадлежностью далекого про@
шлого. Разумеется, в этой структуре преобладали немцы — как
и всюду, где нужно таскать из огня каштаны; вместе с австрий@
цами и швейцарцами они составляли свыше трех четвертей
рядового состава. В некоторых случаях это соотношение
можно было почувствовать непосредственно: как прежде из
рядов римских легионеров неслось слово “Barditus”, боевой
клич германцев, так и здесь во время единственного трениро@
вочного марш@броска, в котором я принимал участие, во всех
колоннах звучали наши старые солдатские песни, причудли@
вым эхом отражаясь в грядах голых скал:

[ 95 ]
ИЛ 2/2014

Гупиль, впрочем, тоже был прав, когда говорил, что легио@
неров подвергают эксплуатации. Нас эксплуатируют во всех
ситуациях, в которых мы, точно мотыльки, слетаемся к источ@
нику света. Такое открытие пошло мне на пользу; уже история
с кучей камней была в этом смысле достаточно поучительной.
Лучшего лекарства от романтических бредней не найти.
Хорошо также, что здесь я воочию познакомился с на@
стоящим преступником, которого раньше, по свойственной
мне склонности, отнес бы к категории одиночек, сражающихся
против всех. Рассказывая о нашем спальном зале, я забыл упо@

1. Солдатская песня о Хансе Иоахиме фон Цитене (1699—1786), прослав
ленном прусском генерале, сподвижнике Фридриха Великого.

Эрнст Юнгер. Африканские игры

Они с ним испытали,
Как жару он дает,
Своих гусаров цепью
1
Бросая в бой вперед .

[ 96 ]
ИЛ 2/2014

мянуть этого неприметного пожилого мужчину, о котором
говорили, что прежде он обворовывал церкви и на данном
поприще снискал себе некоторую славу; с равными основа@
ниями его можно было бы принять за отставного ночного
сторожа. Хотя многие склонные к авантюрам бездельники —
а такие здесь преобладали — имеют на совести какой@то грех,
этого типа каждый с первого взгляда отличал от всех прочих.
Отличал скорее по разнице между душевным холодом и ду@
шевным теплом, нежели исходя из характера совершенных
им преступлений. А человек обычно не ошибается в оценке
другого человека, когда задает себе вопрос: хотел ли бы он в
минуту опасности видеть его своим товарищем.
Подлинная опасность этого места заключалась, конечно,
не в авантюрах и не в непосредственных проявлениях жесто@
кости. Но мне думается, что в то время я никакой опасности
не замечал, потому что по своей наивности верил, будто дер@
жу в руках все карты. А вот такие натуры как Леонард, напро@
тив, тотчас ее учуяли...
Все@таки по некоторым странным происшествиям, какие
случаются разве что в сновидческих царствах, я понял, что
здесь играют в такие игры, к которым я доступа не имею. В
первое же утро Полюс послал меня с каким@то поручением на
чердак, где, как во всех казармах, хранился сложенный шта@
белями запас форменной одежды и предметов снаряжения.
Пока в полутьме верхней лестничной площадки я искал вход
на чердак, внезапно распахнулась дверь и из нее выкатился
клубок человеческих тел. Чувствуя, что здесь творится что@то
неладное, я забился в темный угол, из которого, никем не за@
меченный, наблюдал за происходящим.
Сначала я разглядел кряжистого мужчину с окладистой
рыжей бородой и крепкой короткой шеей; на него наседали
заведующий вещевым складом и три или четыре его помощ@
ника. Рыжий, похоже, был в состоянии бешенства: ему уда@
лось несколько раз рвануться вместе со всей группой к пери@
лам, которые отделяли лестничную площадку от шахты
глубиной в шесть этажей, — так что этот деревянный пара@
пет затрещал и в нескольких местах треснул. Тут буян выр@
вался и, как кабан, начал отшвыривать одного противника
за другим. Эта сцена — если не считать страшных стонов и
яростного скрежета зубов — разыгрывалась почти беззвуч@
но, как бывает во сне. В конце концов по лестнице взбежали
другие солдаты, и им удалось связать обезумевшего длинны@
ми синими шерстяными лентами, которые являются частью
солдатской формы. Они скрутили его и на плечах утащили
прочь.

На следующее утро я столкнулся с ним во дворе: двое воо@
руженных солдат вели его на допрос. Он согбенно шагал ме@
жду ними, словно вчерашнее буйство разрушило его лич@
ность. Я с ужасом заметил, что на белке его глаза выделяется
кровавое пятно, как будто в том месте артерия не выдержала
дикого, животного напора жизненного инстинкта.
Подобные инциденты случались довольно часто; для них
имелись особые названия. Общим для них всех было то, что
они оставляли впечатление полной бессмыслицы. Здесь попа@
далось много таких людей, чьи имена — один раз за жизнь —
упоминаются в трех строчках бульварной хроники, когда
столкновение с любовью, долгом или законом на миг заставля@
ет их, так сказать, выпустить из рук штурвал. В такие мгнове@
ния даже слабый бывает способен на срыв, и мысль о возможно@
сти новой жизни кажется ему соблазнительной. Но он быстро
возвращается к привычному, ибо, чтобы сжечь за собой кораб@
ли, нужно быть Кортесом. Как хороший роман, собственно, на@
чинается только там, где вообще@то он должен заканчиваться,
так и за такой драматической кульминацией начинается дру@
гое, темное, царство, где господствует безнадежность: царство
тюрем, гниющих отбросов и медленной деградации. И, оказав@
шись в этой области, человек уже не пытается бороться, а толь@
ко барахтается, как утопающий.
Но пока ты здоров, тебе так же мало дела до подобных ве@
щей, как еще не ослабевшему фехтовальщику или сказочному
Хансу, который ходил учиться страху. Поэтому я и воспринимал
их лишь со смесью смущения и любопытства, как мы смотрим
на конвульсии эпилептика, случайно попавшегося нам на пути.

[ 97 ]
ИЛ 2/2014

Если память не изменяет мне, я пробыл в Бель@Аббесе ровно
три недели. В первую я скучал, вторую провел очень прият@
но, а третью просидел за дверью, запертой на замок и засов.
Скуку нам в изобилии обеспечивал Полюс — используя та@
кие средства, как внутренняя и наружная служба. С утра, по@
сле кофе, мы беглым шагом отправлялись на окруженный
стенами двор или на более отдаленную площадку, носившую
романтическое название “За старой мечетью”. Там он учил
нас выполнять стойки, развороты, марш@броски и прочее,
что относится к муштре. В перерывах мы курили сигареты
или на медяк покупали у арабских торговцев маленькие пи@
рожки и сушеные фрукты.
После обеда, на котором он тоже присутствовал и внима@
тельно следил за равномерной раздачей порций, Полюс заго@

Эрнст Юнгер. Африканские игры

19

[ 98 ]
ИЛ 2/2014

нял нас на два часа в постель. Сам он в это время посещал ка@
кой@то специальный учебный курс, а потом, вернувшись, за@
ставлял нас до вечера заниматься стиркой, мытьем полов и
уборкой помещения.
Я бы с удовольствием что@нибудь почитал, особенно во
время послеобеденного отдыха, но мне в руки не попадало
ничего, кроме газеты Орана, которую иногда одалживал жел@
толицый испанец. Так что я приискивал себе другие занятия,
и, как это ни смешно, мне пришла в голову мысль пойти в
школу.
Занятия этой странной школы проводились в вечерние
часы в одном из пустых залов; там регулярно собирались Кан@
дидат на ответственную преподавательскую должность, его
друг Леонард и еще несколько человек. Школой руководил
мужчина лет пятидесяти, которого мы величали Профессо@
ром. Этот достойный человек, хоть и имел на мундире кап@
ральские нашивки, казалось, целиком принадлежал к миру
штатских. Кроме преподавания, он лишь доставлял к врачу
больных и раздавал почту. Он, похоже, пользовался свободой
шута; случалось, что он являлся на поверку в красных шле@
панцах. Черты лица выдавали в нем человека одновременно
ученого и порочного — смесь, которая в наше время встречается
очень редко. Полагаю, наш гарнизон стал для него послед@
ним пристанищем, где, имея влиятельных друзей, можно
скрыться, чтобы не угодить в каторжную тюрьму. Во всяком
случае, сам выбор такого места свидетельствовал, что дилем@
ма, перед которой он оказался, была нешуточной.
Подлинной страсти человек остается верен в любой си@
туации — страстью Профессора, несомненно, было препода@
вание. Как некоторым генералам безразлично, в какой ар@
мии и для каких политических целей они применяют свои
стратегические умения, так же и этому человеку было все
равно, кого и в каком месте он обучает и послужит ли это до@
бру или злу — лишь бы для него нашлась возможность высту@
пать ex cathedra1. Начиная же рассуждать о смысле занятий,
он не боялся никаких преувеличений.
— Обучение для человека так же важно, как вода и хлеб;
человек имеет право и на духовную пищу, в которой ему нель@
зя отказать ни при каких обстоятельствах. Если кто@то выра@
зит желание посещать мои занятия, такое желание будет
удовлетворено, пусть даже человек этот, обвиненный в тяг@
чайшем преступлении, сидит в кутузке.

1. Здесь: с кафедры (лат.).

[ 99 ]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

Последнее утверждение в самом деле соответствовало
действительности: у Профессора были слушатели, которых
на его занятия приводили из камеры — не знаю уж, правда ли
эти люди стремились к знаниям или хотели просто пообщать@
ся в компании, разжиться тайком сигаретами и всем прочим.
Если бы начальство догадывалось, о чем тут временами
шла речь, вряд ли бы оно допустило привлечение солдат к
урокам. Не знаю, то ли в Профессоре видели безвредного шу@
та, то ли его рвение считали вполне похвальным, то ли тут
сыграло определенную роль и то обстоятельство, что он
пользовался немецким языком, который приобретал в его ус@
тах чуть ли не стерильную ясность... одним словом, никто ему
препятствий не чинил.
Свои занятия Профессор чаще всего проводил в форме
короткого доклада, переходящего в вольную беседу. Он объ@
являл, например, что сегодня будет говорить о Германии и
Франции, и любой, у кого появится охота, тоже сможет вы@
сказаться. Рассматривая эту тему, он любил разыгрывать из
себя шовиниста, и притом немецкого: конечно, не по убежде@
нию, а чтобы спровоцировать ожесточенный диспут.
Хорошее настроение проявлялось у него в злорадстве.
Однажды он заговорил о мерах противопожарной безопас@
ности — совершенно, по его мнению, недостаточных. Он
красочно обрисовал огнеопасное состояние сухих неохра@
няемых чердаков, недостаток воды, опасность, какую может
представлять неосмотрительно брошенная спичка, смяте@
ние, которое потом возникнет, даже невозможность зату@
шить пожар: все это он описывал так, что казалось, нужно
считать великим чудом, если казарма наша не вспыхнет уже в
ближайшую ночь.
При всех этих мрачных чертах мышлению Профессора
была присуща пламенная энергия — ведь дух обитает и в разру@
шенных замках... Он понимал, как обстоят дела в реальности,
но и мог, словно по волшебству, создавать особое пространст@
во, где падший человек на время забывает мучительную тяго@
стность своей ситуации. Это было важное достижение (что
чувствовал и он сам), и именно потому его занятия посещали
даже такие приверженцы строгой морали, как Кандидат на от@
ветственную преподавательскую должность (которого, к слову
сказать, Профессор весьма ценил).
Этот чудак исходил из принципа, что возражение есть отец
мысли; и если он оставался доволен возражениями своих
слушателей, то до часа, когда горнист протрубит отбой, при@
глашал их еще и в столовую, поскольку нужды в деньгах не
испытывал. Здесь беседа продолжалась с еще большим во@

[100]
ИЛ 2/2014

одушевлением — пока одетый, как солдат, в синюю гимна@
стерку и красный китель кантинер1 подавал на стол большие
бутыли, наполненные черным африканским вином.
В таких случаях у меня возникала ассоциация с собранием
одного из великих тайных орденов, обладающих очень раз@
ветвленной сетью; позднее я часто сталкивался с такими сбо@
рищами, замаскированными под солдатские, политические
или артистические. Мир — другой и устроен проще, чем мы
привыкли думать. Иной человек, настигнутый неблагоприят@
ными обстоятельствами, уходит из жизни, так и не узнав при@
чину своего несчастья, и все же подобные знания сегодня так
же важны, как и когда бы то ни было. Что касается меня, то я
не имел доступа к мистериям и не испытывал желания при@
общиться к ним; и, как бы обычно ни радовал меня мужской
разговор — один из лучших даров в нашем богатом дарами
мире, — тайны этих мужчин казались мне чуждыми и узна@
вать их я не хотел.
Вдоль южной стороны казармы тянулась каменная стена,
возле которой я проводил короткий промежуток времени
между возвращением с учений и обедом. В это время года бы@
ло гораздо прохладнее, чем я надеялся и ожидал; северный
ветер дул с пронизывающей неприветливостью. Поэтому в
облюбованном мною защищенном закутке всегда собиралось
несколько солдат, которые присаживались на освещенные
солнцем камни, чтобы порадоваться теплу.
Я приходил в это место еще и для того, чтобы подумать
над продолжением своего приключения, цель которого по
мере моего пространственного приближения к ней, каза@
лось, отодвигалась все дальше. Здесь я мог перекинуться сло@
вом с кем@нибудь, кто тоже строил планы побега, а таких, как
я вскоре заметил, было большинство; прочие — например,
Хуке или долговязый голландец — даже успели накопить со@
ответствующий опыт и могли рассказать о вещах, которые
ожидают человека, отважившегося податься в пустыню.
У беглеца, как я узнал из этих бесед, есть выбор между дву@
мя традиционными дорогами. Самая надежная ведет вдоль
железнодорожной линии в Оран, где под покровом темноты
можно проникнуть на пароход, уходящий в одну из иностран@
ных гаваней. Само собой, я принял решение в пользу друго@
го, более сложного пути: за несколько интенсивных ночных
переходов добраться до марокканской границы, перейдя ко@
торую, однако, ты еще не будешь в безопасности. Там, как я

1. Здесь: официант в солдатской столовой (устар.).

[101]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

не без удовольствия услышал, до сих пор обитают племена,
которые, следуя обычаю, просто перерезают чужаку горло.
В таких рассказах меня больше всего изумляло, что вся@
кий раз беглец допускал какую@нибудь мелкую, но роковую
оплошность. Происходило это по@разному, но заканчивалось
всегда тем, что каждого рассказчика после одного или не@
скольких дней его отсутствия где@нибудь задерживали и воз@
вращали в казарму.
В самой чудесной книге на свете, в “Тысяче и одной но@
чи”, мы находим ряд историй, объединенных рамочным рас(
сказом о десяти одноглазых; в них скрыта одна из главных фигур
судьбы. Речь там идет о том, что один человек за другим полу@
чает ключ к определенному помещению, но не может туда
войти, не впутавшись прежде в авантюру, в результате кото@
рой слепнет на один глаз. Хотя каждая из таких авантюр со@
стоит из разных приключений и совершенно не похожа на
другие, общей для них является точка беды, к которой все они
неудержимо стремятся и которая характеризуется именно
потерей глаза.
То же происходило и здесь: любой, кто однажды вечером
тайком удирал за ворота казармы, не мог утаить от нас, что че@
рез несколько дней он, конвоируемый двумя фельдъегерями,
снова оказывался перед теми же воротами. Я и сам наблюдал
такие возвращения, которые заканчивались в арестантской
камере; начальство охотно придавало им публичный харак@
тер, и всякий раз легионеры встречали пойманного злорад@
ными выкриками. И каждый, кому приходилось вернуться,
потом рассказывал, как тщательно он продумал все детали по@
бега — если не считать того мелкого (второстепенного, как
ему казалось) момента, который он не сумел предусмотреть.
Один набрал воду из источника, который, как выяснилось,
охранялся солдатами; другой пробрался в деревню, чтобы ку@
пить хлеба; третий, уже ввиду границы, не смог дождаться но@
чи и наткнулся на конный патруль... Каждый из них прокли@
нал злой рок, будто бы преследующий его одного.
Я воспринимал услышанное как тот новичок, который по@
пал в печальное сообщество одноглазых: я считал их всех
отъявленными глупцами. Мне казалось, что в столь необо@
зримом, почти необитаемом ландшафте одинокого человека
найти так же трудно, как пресловутую иголку в стогу сена; и я
воображал, будто попал сюда лишь для того, чтобы показать
остальным, как можно осуществить подобное начинание.
То есть я пребывал в одном из тех заблуждений, от кото@
рых никакие поучения не избавят. Однако можно сказать,
что, теряя внешние перспективы, человек обретает внутрен@

[102]
ИЛ 2/2014

нее прозрение; описание этого процесса и составляет цель
нашего рассказа. Со времени, о котором здесь идет речь, я
уже понимал, как могло быть, что наши предки после битвы
в Тевтобургском лесу1 сорок лет служили скотниками у сын@
ков римских сенаторов и ни одному из них не удалось вер@
нуться на левый берег Рейна, о чем мы читаем у Тацита. В на@
шем случае, правда, река, до которой все хотели добраться,
называлась не Рейн, а Мулуя2; однако нужно иметь в виду, что
такие различия значимы в исторической, но не в магической
географии, а история одноглазых разыгрывается именно в ма@
гическом пространстве.
Я уже втайне радовался времени дикой свободы, которое
вот@вот должно было наступить, но тут одно неожиданное со@
бытие показало мне, что человек не может бесследно исчез@
нуть из знакомой ему части мира.

20
К концу первой недели я, под неутомимым руководством По@
люса, уже овладел некоторыми навыками солдатской жизни,
хотя прибыл сюда не ради того, чтобы их освоить. Я научил@
ся, например, подметать комнату, разбирать затвор винтов@
ки, предписанным образом поворачиваться направо, налево
и кругом.
Полюс нашел нам занятие и на вторую половину субботне@
го дня: заставил стащить вниз, во двор, столы и скамейки и там
песком и зеленым мылом надраить их так, словно они только
что вышли из@под рубанка столяра. На вечер я договорился с
Леонардом посетить занятия Профессора, а в воскресенье
утром планировал вместе с Франци попить в постели кофе, ко@
торый обещал нам принести Массари. Оставалось только от@
стоять вечернюю перекличку, которая, как и утренняя повер@
ка, нужна была главным образом для того, чтобы как можно
скорее установить факт любой самовольной отлучки, если ее
не заметили еще днем, во время службы. Перекличку заверша@
ло оглашение приказов и взысканий, которые, по старому ар@
мейскому обычаю, полагалось выслушивать, стоя по стойке
“смирно”; потом предстояла раздача почты и прочее: в это
время солдаты — надеявшиеся вскоре разойтись по дворам и
помещениям казармы, а то и посидеть в арабских кофейнях,

1. Сражение в сентябре 9 г. между германцами и римской армией, которое
привело к освобождению Германии изпод власти Римской империи.
2. Река на востоке Марокко; впадает в Средиземное море в 10 км к западу от
границы с Алжиром.

[103]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

погулять по улицам города, — уже нетерпеливо переступали с
ноги на ногу.
В субботу, когда эта церемония, как обычно, завершалась
раздачей почты и уже подходила к концу, мне показалось, что
я несколько раз услыхал свое имя, но я не откликнулся, потому
что считал, что здесь достаточно удачно скрылся, чтобы полу@
чать вести от кого бы то ни было. Если бы Профессор — кото@
рый исполнял роль почтмейстера и еще прежде обратил на
меня внимание благодаря дерзким репликам, которые я ино@
гда позволял себе на его занятиях, — не знал моей фамилии, я
бы, наверное, так и не получил письмо, меня дожидавшееся.
Но поскольку мы с Профессором были знакомы, он спокойно
сунул письмо за обшлаг рукава и по завершении поверки с доб@
рожелательной улыбкой вручил мне.
На конверте, который я теперь держал в руках, несомнен@
но значилось мое имя — и притом написанное математиче@
ским почерком отца, как я тотчас с тревогой осознал.
Чтобы изучить это послание в спокойной обстановке, я по@
кинул казарму и отыскал укромное местечко за большим валом
с четырьмя укрепленными воротами, который окружал город,
превращая его в подобие античного военного лагеря. К этому
часу арабы уже расстелили там маленькие коврики и с низки@
ми поклонами совершали предписанную молитву. Я нашел се@
бе место чуть поодаль от этих бормочущих групп, у основания
исполинского перечного дерева, перистые листья которого
затеняли крепостной ров, и с бьющимся сердцем распечатал
письмо.
Когда я разворачивал вложенные в конверт листки, из них
выпорхнула денежная купюра, и это (словно принесенная го@
лубем оливковая ветвь) показалось мне добрым знаком. Уже в
первом абзаце я нашел объяснение тому, каким образом пись@
мо до меня добралось.
“Мой дорогой Герберт, как мне стало известно благодаря
обстоятельному сообщению доктора Гупиля из Марселя...” —
такого поворота событий я, конечно же, предусмотреть не мог.
Впрочем, читая письмо, я вскоре убедился: ожидая, что
мне придется иметь дело с многостраничными заботливыми
упреками, я недооценил своего старика. На такое тут и намека
не было. К сожалению, это удивительное письмо потом в ка@
кой@то момент пропало; я долго хранил его как образец мыш@
ления позитивистского поколения. Его можно сравнить разве
что с рассуждениями шахматиста, анализирующего неожидан@
ный ход противника. Чтобы понять такого рода хладнокро@
вие, нужно хорошо представлять себе атмосферу буржуазного
дома в Северной Германии на рубеже столетий: я теперь пред@

[104]
ИЛ 2/2014

полагаю, что в той среде отношения между отцом и сыном бы@
ли не столько воспитательным процессом, сколько общением
участников тайного заговора.
Я с изумлением узнал, насколько по@разному можно смот@
реть на одни и те же факты. Старика, похоже, волновал не
столько авантюрный, сколько юридический аспект проис@
шедшего: поскольку он сразу, как только получил письмо Гу@
пиля, пустился в дорогу и подал жалобу в отдел министерст@
ва иностранных дел, занимающийся такими делами. Отца,
похоже, не очень волновало, что я тем временем могу набить
себе шишек, ибо он руководствовался принципом: если мо@
лодой человек вообще чего(то хочет, это уже хорошо; ведь и ко@
рабль может маневрировать, только если ветер дует ему в па@
руса, а откуда этот ветер взялся, не так уж и важно... Отец
выражал надежду, что сразу после рождественских каникул я
вернусь на школьную скамью. А чтобы я не терял время по@
пусту, он набросал небольшой план, состоящий в том, что
здесь я должен говорить только по@французски, должен
учиться стрелять и маршировать и, наконец, в любом случае
должен добиться, чтобы мое имя внесли в список претенден@
тов на капральское звание.
Последнее требование показалось мне удивительным
прежде всего потому, что показывало: за те три дня, когда
Старик занимался хлопотами по моему делу в Берлине, он ус@
пел составить себе более точное представление о порядках в
Бель@Аббесе, чем имел я сам. Претенденты на капральское
звание здесь действительно были, но их положение казалось
мне незавидным. Старослужащие, которые давно утратили
всякое стремление достичь хотя бы низшей ступени на боль@
шой иерархической лестнице упорядоченного мира, обычно
называли их капральскими баранами или капральскими идиота(
ми. Но если снизу на них косились завистливыми взглядами,
то для начальства они служили козлами отпущения — при лю@
бом происшествии, нарушающем порядок. Их положение
было как у сторожа парка, который требует от хулиганов из
пригородов, чтобы они соблюдали все предписания. Когда
для всех других служба — в первой половине дня — заканчива@
лась, можно было видеть, как люди вроде Мелана, Полюса
или Кандидата молниеносно наводят порядок в своих вещах
и, сопровождаемые злыми шуточками старослужащих, спе@
шат на отдаленный учебный плац.
Мой Старик, выходит, не жалел ни времени, ни денеж@
ных средств, чтобы вернуть меня домой, но много шуму не
поднимал. Он, правда, и раньше говорил, что такие издерж@
ки следует рассматривать как естественный долг, который

[105]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

каждый отец возвращает деду; это был еще один его прин@
цип. Все@таки меня не покидало чувство, что я несколько зло@
употребил предоставленным мне кредитом доверия; и те@
перь, прочитав, а потом и перечитав письмо, я понял, что
имею все основания быть Старику благодарным.
С другой стороны, на меня, разумеется, не произвели впе@
чатления добрые и разумные советы, которые содержались в
письме. Я не собирался им следовать, потому что сами боги
распорядились так, что ради успеха всегда приходится попо@
теть, а чтобы приобрести жизненный опыт — испытать боль.
Я полагал, что шахматная партия только начинается. Мне ка@
залось, сейчас самое время отправиться в незаселенные об@
ласти, если я не хочу бесславно вернуться домой, и я начал
присматривать себе сообщника.
Поскольку нужды в деньгах я теперь не испытывал, у меня
появился досуг, позволявший вплотную заняться своими пла@
нами. Я располагал гигантской суммой в сто марок: это было
больше солдатского жалования за пять лет и, вероятно, дава@
ло мне больше возможностей, чем если бы я обладал круп@
ным состоянием, но находился в любой другой ситуации.
Как только у меня в кармане завелись звонкие монеты в
сто су, я почувствовал, что на меня теперь смотрят как на дру@
гого человека. Все началось с того, что Массари предложил
мне свои услуги — за царское вознаграждение в сорок пфенни@
гов, которое я должен был выплачивать ему раз в десять дней.
Я издавна грезил о том, как было бы хорошо, если бы человек
мог расщепиться на две части: одна целиком посвятила бы се@
бя своим склонностям, тогда как другая занималась бы необ@
ходимыми делами. Теперь нечто подобное осуществилось в
реальности: Массари, можно сказать, превратился в мое вто@
рое “я”. Когда по утрам дежурный громовым голосом объяв@
лял побудку, я позволял себе еще четверть часика поваляться
в постели, пока Массари не принесет мне кофе. Потом он
принимался одевать меня, точно я был манекеном, и придир@
чиво обходил вокруг, сдувая с кителя последние пылинки.
Стиркой и уборкой он занимался так тщательно, что от этих
забот я совершенно избавился.
Полюсу все это не нравилось, но он молчал. Наконец, ко@
гда однажды я в очередной раз вошел в спальный зал за три
минуты до построения с возгласом: “Массари, мои вещи гото@
вы?” — он попытался потребовать от меня объяснений, но, к
его удивлению, в наши препирательства вмешался капрал Да@
вид и сказал, что это наше личное дело — мое и Массари. По@
люс не знал, что Давид — в тот же вечер, когда я получил
письмо, — доверительно отвел меня в сторонку и посовето@

[106]
ИЛ 2/2014

вал быть с такой крупной суммой поосторожнее. А поскольку
наш капрал как раз намеревался отправиться в веселый по@
ход по злачным кварталам, он воспользовался случаем, что@
бы упомянуть о небольшом денежном затруднении, в кото@
ром@де оказался... Впрочем, такие вещи настолько лежат на
поверхности, что Полюс наверняка что@то в этом роде подоз@
ревал. Он в итоге ограничился тем, что предрек мне: в поле@
вом лагере, вдали от комфортной гарнизонной жизни, я еще
пожалею о столь легкомысленном поведении... Но поскольку
я мечтал о совершенно других походах, его предостереже@
ния на меня не подействовали.
Замечу, что я был не единственным, кто получал финан@
совую поддержку. Так, Кандидату регулярно присылали не@
большие суммы, на которые он приобретал табак и сигареты;
из этих денег он расплачивался и за уроки иностранных язы@
ков, которые брал. Я часто видел, как он сидит у южной сте@
ны — то с арабом, то с итальянцем — и со степенностью, свой@
ственной уроженцам Востока, повторяет слова и фразы,
которые произносит его собеседник.
Леонард, владевший собственным состоянием, получил
деньги примерно тогда же, что и я. Несмотря на предостере@
жение, я время от времени навещал его в столовой, где по ве@
черам он всегда сидел за бутылкой вина. Удивительно, как
быстро этот человек терял контроль над собой: черты его ли@
ца с каждым днем становились все более расплывчатыми и
печальными. Когда я попытался ему объяснить, как легко из@
бавиться от удручающего положения, в котором он оказался,
Леонард чуть@чуть повеселел и тоже занялся приготовления@
ми к бегству. Но, не зная правил моей игры, он, должно быть,
вскоре принял меня за безумца: ведь я требовал, чтобы он не
покупал билет на поезд и не запасал заранее продукты. Мы с
ним тянули за одну веревку, но — с противоположных концов.
Мне, с моей точки зрения, представлялось, что ему меша@
ет патологическая пугливость. И я, наверное, не ошибался,
поскольку всякие мелочи, которые мне казались едва ли за@
служивающими внимания, на него оказывали исключитель@
ное воздействие. Так, в эти дни он дал мне прочитать письмо
своего брата, из которого я понял, что “ужасные” вещи, кото@
рые Леонард невольно подслушал, на самом деле были обыч@
ным семейным разговором, значимость которого он безмер@
но преувеличил. Он полагал, что и здесь за каждым нашим
разговором, за каждой отлучкой в город следят шпики. Но ни
о чем подобном, конечно, и речи быть не могло: это как если
бы рыбак, перегородивший сетью залив, следил за передви@
жениями каждой отдельной рыбы...

1. Роман Эжена Сю (1804—1857).

[107]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

Наконец мне удалось договориться с ним, что во второе
воскресенье нашего пребывания здесь мы отправимся на
прогулку к Тлемсенским воротам и просто не вернемся в ка@
зарму. Но к моменту, когда прогулка должна была начаться,
его снова охватили сомнения: он, дескать, хочет прежде сде@
лать у парикмахера точно такую прическу, с какой был изо@
бражен в объявлении о розыске.
Поскольку отвлечь его от этой мысли не удалось, мне при@
шлось ждать. Он исчез в лавке цирюльника, где ему подбри@
ли волосы на висках, чтобы получились длинные баки в клас@
сическом стиле. Когда он вышел, я сразу понял, что с ним
произошла какая@то нехорошая перемена. Леонард без оби@
няков признался: когда он почувствовал на своей коже лез@
вие бритвы, его охватил панический ужас; он трясся в озно@
бе, словно больной, и потребовал стакан вина. Рассчитывая,
что выпивка придаст ему храбрости, я проводил его до на@
шей столовой; но, когда и там он начал жаловаться, что@де не
хочет провести Рождество в пустыне, я махнул на него рукой
и в ярости поспешил прочь.
Надеясь все же найти себе товарища, я обошел почти
опустевшие к этому часу коридоры и залы. Желающих пус@
титься в бега, конечно, всегда хватало, но я не хотел брать в
спутники абы кого. Кроме того, здесь было принято заранее
обо всем договориться и совместно разработать план дейст@
вий; я же искал человека, который последует за мной немед@
ленно. Я бы охотно присоединился к Паулю, который уже об@
жился здесь и лелеял грандиозные планы. Однако он тратил
время на бесконечные обсуждения, для чего собирал возле
городского вала своих приятелей по бродячей цирковой
труппе, которые мало@помалу здесь отыскивались, — и все
это напоминало мне детскую игру в разбойников и жандар@
мов. Они прибегали к громким словам, как будто собирались
после побега вести жизнь вооруженных грабителей. Когда
позже я прочитал в газетах, что сразу семнадцать беглецов
были задержаны на испанской границе, я тотчас догадался, о
ком идет речь...
В одном из спальных залов я обнаружил Бенуа; он был
один — сидел, поджав ноги, на кровати, покуривая сигарету и
углубившись в “Парижские тайны”1. Прежде, заходя к нему, я
мог перекинуться с ним разве что несколькими словами, ибо
он жил вместе со старослужащими, у которых были свои,
строгие порядки. Теперь, когда я с порога брякнул: “Послу@

шай, Шарль, я ищу кого@нибудь, кто отправится со мной в Ма@
рокко”, — он отложил книгу и ответил:
— Что ж, это очень кстати: мне тут опять все наскучило.

[108]
ИЛ 2/2014

21
Бенуа, наверное, в самом деле томился смертельной скукой:
ведь хотя он и знал (в отличие от меня) о предстоящих труд@
ностях, но на сей раз проявил не меньшее легкомыслие, чем
я. Может, он просто решил не портить мне удовольствие, а
самому ему было, по сути, безразлично, как будут развивать@
ся события; а может наоборот, его обрадовала перспектива
совместного со мной путешествия.
Он попросил только, чтобы я раздобыл в городе съестные
припасы на два дня; обновить этот запас он намеревался в
Тлемсене, местечке близ границы. Он снабдил меня двумя
мешками для хлеба, которые я спрятал под шинель. Сам же
взялся пронести мимо караульных две большие походные фля@
ги, поскольку рассчитывал на свой “пропуск”. После наступле@
ния темноты я должен был ждать его в арабском трактире по@
зади мечети, где мы собирались подкрепиться перед дорогой
блинчиками с медом, которые Бенуа очень расхваливал.
Дело было слажено за четверть часа. Следующие четверть
часа ушли у меня на то, чтобы отвязаться от толстяка Гоора, с
которым я столкнулся на лестнице. Он непременно хотел со@
провождать меня в город, искушения и опасности которого
были, как он полагал, мне не по плечу. Я приводил столько от@
говорок, что он заподозрил неладное и сказал мне прямо в ли@
цо, что я задумал рискованные вещи, с которыми без его помо@
щи не справлюсь. Я избавился от него, лишь пообещав, что мы
встретимся позже. Наконец, исполненный радостного ожида@
ния, я выскользнул со своими мешками за ворота. Что Бенуа
может подвести, такого у меня и в мыслях не было.
Мы с ним условились встретиться в девять вечера; остава@
лось еще несколько часов, которые я использовал, шатаясь по
городу и совершая всякие глупости. Просто чудо, что еще в го@
роде со мной не случилась какая@нибудь неприятность. Так, ко@
гда я оказался перед лавкой часовщика, мне взбрело в голову
войти и приобрести карманный компас — самый подозритель@
ный предмет, каким я мог здесь заинтересоваться. Ничего уди@
вительного, что, когда я покинул лавку, часовщик тоже вышел
на улицу и долго с любопытством смотрел мне вслед.
Чтобы избавиться от его взгляда, я поспешно свернул в
лабиринт переулков, который вывел меня на длинную гряз@
ную улицу, где я увидел множество прогуливающихся солдат.

[109]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

Одни развлекались, обмениваясь шутками с девицами, кото@
рые сидели на корточках перед обветшалыми мазанками
(как какие@нибудь землеройки перед своими норками) и — по@
скольку дул пронизывающий ветер — пытались согреть руки
над глиняной жаровней, наполненной раскаленным древес@
ным углем. Другие исчезали в маленьких барах, отделенных
от улицы только пестрыми бамбуковыми занавесками со
стеклянными бусинами, — оттуда доносились голоса расшу@
мевшихся гуляк. В закоулках стояли продавцы в красных фес@
ках и жарили на открытом огне кусочки проперченной бара@
нины, нанизанные на шампуры.
Уже смеркалось; бесчисленные мерцающие огни, много@
языкий гул голосов и темные тени, мелькающие за окнами
мазанок, придавали этому месту оттенок порочности. Я,
должно быть, забрел в тот злачный квартал, где обычно раз@
влекался капрал Давид и посещение которого, как гласило
объявление у ворот казармы, каралось пятью сутками ареста.
С любопытством оглядываясь по сторонам, я вдруг уви@
дел, что улица, словно по волшебству, мгновенно обезлюде@
ла. Все праздношатающиеся скрылись в боковых переулках,
и я, не ожидая ничего хорошего, поспешил за ними. Тотчас
на длинной улице появился патруль, выполнявший тут поли@
цейскую службу: патрульные, вооруженные винтовками с
примкнутыми штыками, конвоировали нескольких солдат,
которых им удалось поймать.
Едва опасность миновала, как все (словно при игре в кош@
ки@мышки) опять устремились на улицу. Я тоже выбежал
вслед за другими, прятавшимися в темных углах; среди них я
узнал своего земляка Хуке, который, похоже, очень обрадо@
вался нашей встрече. Он тут же стал меня уговаривать навес@
тить за компанию с ним двух чудесных шестнадцатилетних
испанок, чья квартира, как он сказал, находилась поблизо@
сти. В нашей спальне мне уже доводилось слышать, как Хуке
расхваливал этих девушек своему приятелю, Официанту; ни
о чем другом он, казалось, не мог говорить. Хотя подобная
авантюра меня совсем не прельщала, я — отчасти из страха,
отчасти из любопытства — позволил себя уговорить и после@
довал за своим приятелем, который, словно кот, уверенно
крался по темным тропкам и задним дворам.
Мой страх еще больше усилился, когда мы наконец добра@
лись до нужной улицы и Хуке завел меня в одно из мрачных
жилищ. Там я увидел, как он, будто старый знакомый, при@
ветствует двух девиц, которым вполне могло быть по два@
дцать, а не по шестнадцать лет и которые скорее напомина@
ли евреек, чем испанок, однако на взгляд знатока они в

[110]
ИЛ 2/2014

самом деле были не лишены прелести. Желтые платья непло@
хо гармонировали с их иссиня@черными волосами, а пухлые
губы придавали им вызывающий — или, как показалось мне,
угрожающий — вид. Теоретически я понимал, что в таких мес@
тах происходит, но, когда столкнулся с этой ситуацией на
практике, она представилась мне в совершенно ином свете:
как будто мы с моим земляком проникли в запретное про@
странство, где из стены может выскочить демон и разорвать
нас в клочья, прежде чем мы успеем опомниться.
Поэтому легкомысленную уверенность, с какой держался
Хуке, я воспринимал как вынужденную браваду фокусника@
иллюзиониста... Его забота обо мне ограничилась тем, что он
отрекомендовал меня добрым малым, который, мол, сейчас
устроит здесь большую пирушку... После чего Хуке, словно
скатившись с ледяной горки, исчез с одной из девиц в сосед@
нем помещении, оставив меня наедине с другой.
Оказавшись в этом щекотливом положении, я счел за луч@
шее вести себя так, будто не имею никого отношения к проис@
ходящему — будто оно меня не касается. Поэтому я уселся за стоя@
щий у входа столик, на котором лежала (словно кто@то
собирался писать натюрморт) разрезанная надвое громадная
луковица: мы с приятелем, видно, помешали позднему ужину
хозяек. После того как я посидел какое@то время, глубокомыс@
ленно вперив взгляд в пустоту, я отважился оглянуться по сто@
ронам... и меня охватил новый, удвоенный ужас: ибо желтая
дама, будто находилась в комнате совершенно одна, как раз
стягивала через голову платье, под которым не было ни сороч@
ки, ни нижнего белья. Застигнутый врасплох этой нежданной
картиной, я, как ошпаренный, выскочил за дверь (не из@за ка@
ких@то моральных соображений, а просто по причине неодо@
лимого чувства неловкости). Услышав за спиной крики, я
лишь прибавил шагу, не думая о бедняге Хуке, который пообе(
щал дамам пиршество.
Уклонившись на голубом глазу от этой авантюры, я ре@
шил, что пора отправляться в трактир, где мне назначил
встречу Бенуа. От волнения я чуть не забыл сделать поручен@
ные мне покупки и вспомнил о них уже возле самой мечети,
когда пересекал освещенный багровыми факелами базар.
Я сожалел, что мы не будем жить как те отшельники, что
проводили в пустыне по сорок лет, не заботясь о припасах,
но внезапно мне в голову пришла хорошая мысль. Я подумал,
что в этих краях встречаются и плодовые деревья — напри@
мер, низкорослые дикие смоквы, которые я сам видел из ок@
на поезда, когда ехал сюда из Орана. Если я сейчас куплю нам
такие плоды, то это будет сравнительно небольшим, прости@

[111]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

тельным отступлением от строгих правил отшельнической
жизни.
К своей радости я обнаружил, что инжира здесь хоть пруд
пруди. Он был в огромных количествах выставлен на продажу
почти на каждом прилавке — либо в виде горок золотисто@ко@
ричневых плодов, либо как большие спрессованные блоки.
Мне особенно понравился один такой блок, состоящий из со@
всем еще свежих, травянисто@зеленых плодов. Они показа@
лись мне очень правильной пищей для предстоящего нам пу@
тешествия. В общем, я вытащил из@за пазухи оба хлебных
мешка и велел продавцу наполнить их доверху, после чего
взвалил на себя, как взваливают на осла, эту тяжелую ношу.
Навьючившись, я решил, что подготовительная часть экс@
педиции завершена наилучшим образом, и поспешил к услов@
ленному месту встречи, чтобы полакомиться блинчиками. Бе@
нуа не зря расхваливал это блюдо: повар вынимал каждый
блинчик из большой, наполненной кипящим жиром сковоро@
ды, обмакивал в желтый мед и сверху посыпал сахаром. Здесь
также можно было попить хороший кофе, сваренный в ма@
ленькой медной джезве на раскаленных древесных углях. По@
ка я в одиночестве наслаждался этими изысками, пробило
девять часов и я услышал со стороны вала сигнал горниста, оз@
начающий, что ворота казармы сейчас запрут и по городу нач@
нут бродить ночные патрули.
Наконец, уже собираясь покинуть трактир, я увидел вхо@
дящего Бенуа; на лбу у него красовался шрам, и поздоровался
он со мной неприветливо. Как человек, который хочет пере@
вести дух, он заказал себе кофе и бренди; по его словам я по@
нял, что он в курсе моего галантного приключения, но не
одобряет его: прежде всего потому, что я сбежал, не позабо@
тившись о товарище.
Чувствуя, что он прав, я не пытался оправдываться — тем
более, когда услышал, что бедного Хуке после моего исчезно@
вения здорово отдубасили. Уже упреки, брошенные в мой ад@
рес Реддингером, вызывали у меня постоянные угрызения
совести; теперь я дал себе слово, что впредь не стану укло@
няться от драк, а буду по мере сил в них участвовать.
Бенуа узнал обо всем от толстяка Гоора, чье подозрение,
что я собираюсь пуститься в какую@то авантюру, из@за моих от@
говорок только усилилось. Поэтому Гоор, незримый телохра@
нитель, крадучись следовал за мной и видел, как мы с Хуке ис@
чезли у желтых дам. Гоор решил на всякий случай подыскать
себе помощников и нашел троих — Франци, Пауля и Бенуа;
возвращаясь к подозрительному дому, они еще издали услыша@
ли жалобные вопли Хуке, а вскоре увидели, что дом осаждает

[112]
ИЛ 2/2014

толпа арабов, которая быстро увеличивается. С другой сторо@
ны к дому уже бежали солдаты, ибо отношения между ними и
туземцами, которых они пренебрежительно называли “холуя@
ми”, всегда были напряженными и такого повода было вполне
достаточно, чтобы противники сошлись стенка на стенку.
Со смесью ужаса и удовольствия я услышал от Бенуа, что
дело дошло до настоящего уличного побоища, в ходе которого
сражающиеся сбрасывали с крыш черепицу и разламывали
заборы на колья. Толстяк Гоор совершал чудеса с жердью от
забора, и в первую очередь именно ему Хуке обязан тем, что
выпутался из скверного положения.
Втайне гордясь тем, что мне удалось взбаламутить весь го@
родской квартал, я все@таки постарался, чтобы Бенуа этого
не заметил. Я показал ему два туго набитых мешка с провизи@
ей; он одобрительно кивнул и предложил побыстрее сматы@
ваться, потому что, дескать, снаружи творится черт знает что.
Мы наполнили одну из больших фляг вином, другую — во@
дой, и вышли на площадь позади мечети.

22
На улицах мы действительно увидели множество снующих
(словно муравьи в растревоженном муравейнике) патруль@
ных — и, еще не добравшись до городских ворот, вынуждены
были два или три раза затаиваться в темных подворотнях.
Мы даже не попытались пройти через городские ворота,
а просто в некотором отдалении от них перелезли через вы@
сокий вал. Садами и по арабскому кладбищу, огибая мерцаю@
щие в лунном свете каменные тюрбаны, мы вышли на просе@
лочную дорогу и, значит, как я полагал, оставили позади ту
зону, где нас могли задержать: ведь здесь, в чистом поле, мы
были сами себе господа.
В Тлемсен вела хорошая дорога, с которой мы, однако,
скоро свернули, поскольку, как нам почудилось, услышали за
спиной шаги; да и впереди показались огни машины. Мы шли
чуть в стороне от дороги, по усеянной бессчетными камнями
равнине. Временами попадались участки, поросшие сухой
травой — редкой, как щетина на хребте у кабана.
Поскольку Бенуа полагал, что отклониться далеко в сто@
рону мы не можем, поскольку слева от нас проходит железно@
дорожная ветка, мы не особенно следили за направлением, а
шагали наугад, болтая о том о сем. Мне действительно очень
повезло, что я нашел себе такого спутника. Бенуа сохранил
достаточно детского простодушия, чтобы всерьез отвечать
на мои вопросы (порой достаточно странные).

[113]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

— Послушай, Шарль, тебе же приходилось участвовать в
боях. Каково это — слышать свист пуль?
— Ничего особенного — лучше всего пули свистят, когда
читаешь о них в бульварных романах. А сам я свиста пуль еще
не слыхал: у всех наших парней хорошие винтовки, так что
раздается просто щелчок.
— Понятно, но я, собственно, имел в виду другое; бог с
ним со свистом... Я хотел спросить: как ты чувствуешь себя в
рукопашной?
— До рукопашной, как правило, не доходит. Когда против@
ники сближаются почти вплотную, один из них обращается в
бегство.
— Но ведь когда@то бой все же может произойти!
— Я тебя понял, Герберт. Ты хочешь спросить, каково
это, когда дело доходит до крайности. Тогда, конечно, чувст@
вуешь себя скверно — потому@то большинство и дает деру.
— Но ведь не все же!
— Не все, разумеется; но таких, кто способен устоять,
очень мало.
Сколько@то времени мы шагали молча, но потом я подхва@
тил оборванную нить разговора.
— Послушай, Шарль!
— Чего тебе, Герберт?
— Если нам с тобой доведется...
— Договорились. Само собой. — И мы крепко пожали друг
другу руки.
За такими и подобными разговорами, которые очень
ободряли меня, время проходило быстро. Каждому знакомо
счастливое чувство, которое испытываешь, открывая для се@
бя другого человека. Я этим чувством наслаждался, словно
радостным опьянением, ибо Бенуа мне действительно нра@
вился.
В какой@то момент перед нами возникла железнодорожная
насыпь: мы, должно быть, слишком забрали влево. Иногда ру@
ка об руку, иногда обнявшись, мы шагали по щебню. Этот от@
резок пути был по@настоящему утомительным, и Бенуа сказал,
что нам пора подкрепиться. Поэтому мы снова отклонились
от железной дороги и взобрались на холм, увенчанный мер@
цающим в свете луны небольшим белым сооружением. Бенуа
сказал, что это марабут, то есть надгробие святого, и что здесь
нам — по крайней мере, ночью — нечего опасаться. Преодо@
лев низкое ограждение, мы растянулись на земле, и Бенуа по@
просил меня показать, что хорошего я прихватил с собой.
Увидев содержимое мешков, он, не стесняясь приютив@
шего нас святого, напустился на меня:

[114]
ИЛ 2/2014

— Ты что, совсем спятил? Инжир, зеленый инжир? Да это
хуже дизентерийных фруктов в мавританских садах — с та@
ким же успехом ты мог бы питаться семенами клещевины1.
Купил бы уж лучше фиников!
Напрасно я убеждал его, что нет ничего полезнее, чем та@
кие вот превосходные плоды; он ни в какую не соглашался.
Однако, как говорится, голод не тетка, и мы принялись упи@
сывать мой запас. Плоды показались мне жестковатыми и су@
хими, но все@таки приятными на вкус, хотя они царапали гор@
ло и вызывали сильную жажду. Поскольку Бенуа запретил
мне запивать их водой, мы откупорили флягу с красным ви@
ном и настроение наше заметно улучшилось.
Луна тем временем начала бледнеть, и мы снова отправи@
лись в путь, чтобы до рассвета найти укрытие, где могли бы
провести день. После привала ноги наши отяжелели, и я ра@
довался, что теперь мы идем не по щебню, а по тропе, обрам@
ленной двумя рядами низких, похожих на ивы деревьев.
Пройдя по ней несколько сотен шагов, мы услышали прямо
перед собой цоканье копыт и тихое позвякивание металла.
При таких обстоятельствах конный всегда враг пешему,
мелькнуло у меня в голове. Бенуа схватил меня за руку и увлек
в густые, выше человеческого роста, кусты, росшие у самой
дороги. Мы спрятались среди этих странных растений; они
были колючими, как гигантский чертополох, а их тяжелые
плоды, точно зубчатые палицы, ударяли меня по лицу.
Едва успев пригнуться и затаить дыхание, мы увидели те@
ни двух следующих по дороге всадников. Я удивился, что они
так запросто проехали мимо; когда же они свернули к марабу(
ту, где совсем недавно мы мирно трапезничали, меня охва@
тил запоздалый страх и я утратил прежнюю уверенность в
том, что здесь нас никто не сумеет отыскать.
С другой стороны, эта встреча была захватывающим пере@
живанием, и мы радовались, что все так хорошо кончилось.
Дикий кустарник, в котором мы притаились, дал мне первое
представление о пустыне, через которую нам предстояло
пройти: он показался мне самым африканским из всего, что я
до сих пор видел.
Когда опасность миновала, мы продолжили странствие.
Небо на востоке уже светлело, и в некотором отдалении поя@
вилась группа конусообразных построек. Поначалу мы при@
няли их за хижины, однако, с опаской приблизившись, раз@
глядели, что это особого рода стога: солома, сложенная в
1. Из семян клещевины изготавливают касторку, классическое слабитель
ное средство.

грушевидные груды вокруг высоких жердей. Очевидно, когда
крестьянам требовалась солома для подстилок либо соломен@
ная сечка, нужное количество просто отрезали острым но@
жом: мы видели, что от одних стогов остался, так сказать,
один остов, тогда как другие были лишь слегка повреждены
или вообще нетронуты.
Эта находка доставила нам немалое удовольствие; мы по@
здравили себя, что нашли такое замечательное пристанище.
Теперь, казалось, авантюра наконец начала соответствовать
моим ожиданиям. Мы выбрали себе один из самых больших
стогов и там, где он касался земли, повыдергали из него столь@
ко соломы, что внутри получилась похожая на пещеру выем@
ка. Бенуа предложил мне первому забраться туда, и я сообщил
ему, что чувствую себя превосходно — словно нежусь в крова@
ти с балдахином. Тогда он тоже заполз в “пещеру” и изнутри
тщательно заделал отверстие, оставив лишь маленькую ды@
рочку, чтобы поступал свежий воздух.
Внутри в самом деле было хоть и немного пыльно, зато те@
пло и уютно, даже просторно, поскольку нору мы себе сдела@
ли длинную, рассчитывая лежать в ней долго. Свод же нави@
сал над нами на расстоянии вытянутой руки.
Удобно подложив под голову мешки с плодами, мы еще ка@
кое@то время поболтали, жуя зеленый инжир. Переход полу@
чился утомительным, однако я радовался, что мы шли по кам@
ням и, главное, через дикие заросли. Кроме того, теперь мы
могли отсыпаться вволю — отдыхать до самого захода солнца.
— Слушай, Шарль, — пробормотал я напоследок, — прав@
да, шикарное убежище?
И услышал, как он, уже в полудреме, ответил:
— Здесь нас ни черт, ни его бабушка не найдет!

[115]
ИЛ 2/2014

Я, должно быть, проспал до позднего утра, и тут меня начал
мучить тягостный сон.
Сперва мне показалось, будто я слышу неприятный шум,
вроде бы шорохи воды и ветра, и я, как если бы лежал в по@
стели, подтянул к подбородку — вместо одеяла — ворох соло@
мы. Потом довольно долго до меня доносился разноголосый
гул, как бывает на рынке. Постоянно повторялось одно и то
же: на голос взывающего отвечала толпа, однако не возгласа@
ми одобрения, а издевательским хохотом.
Наполовину проснувшись, наполовину еще пребывая во
сне, я обшарил руками наше логово и спросил себя, что за
странного зверя сюда занесло... Мне не долго пришлось га@

Эрнст Юнгер. Африканские игры

23

[116]
ИЛ 2/2014

дать, ибо я все отчетливей слышал голос, который, как я ду@
мал, мне снился, — и наконец понял, что принадлежит он
Шарлю Бенуа. Мой товарищ — снаружи — извергал потоки
ругательств, которым научился на трех континентах и запас
которых казался неиссякаемым. Быстро, словно ныряльщик,
всплывающий к освещенной поверхности моря, я раздвинул
руками солому и выбрался наружу, где меня ждал настоящий
сюрприз.
Есть особый вид мучительных снов, которые снятся
очень робким людям: что тебя внезапно выдергивают из теп@
лой постели и выставляют на открытой рыночной площади
или посреди многолюдного зала, где ты тщетно пытаешься
прикрыть наготу... Так вот, я подумал, что грежу наяву и вооб(
ражаю себе нечто подобное; этой мысли способствовало и си@
явшее снаружи яркое солнце, которое на какие@то мгновения
меня ослепило. Дело в том, что, когда я выбрался из норы,
меня встретили возгласы бурного ликования, какие можно
услышать в провинциальном театре при внезапном появле@
нии на подмостках комического персонажа.
Подобные вещи пугают тем больше, чем меньше ты пони@
маешь их причину, однако как раз в нашем случае ничего
сверхъестественного не было. Пока мы уютно спали, из гряз@
ной деревушки, расположенной неподалеку, пришел владелец
стога, чтобы нарезать соломы, и ему сразу бросилось в глаза,
что прежний порядок нарушен. Предположив, что в стог за@
брался какой@то зверь, он ткнул в наше логово вилами с длин@
ными зубцами, и нам еще крупно повезло, что вилы проткнули
только фуражку Бенуа — с этой добычей хозяин стога удрал и
предъявил ее на ближайшем фельдъегерском посту.
Займи мы свое лежбище на полчаса позже, мы бы навер@
няка заметили этот пост, поскольку он располагался всего в
нескольких сотнях шагов от нас, примерно на высоте марабу(
та, но по другую сторону от железной дороги. Прибытие
двух фельдъегерей, которых мы встретили еще ночью, при@
влекло сюда всю деревню, и теперь вокруг нашего стога,
словно вокруг лисьей норы, в радостном ожидании собра@
лись и стар и млад. Поднялся гвалт, который я слышал сквозь
сон и от которого еще раньше проснулся Бенуа.
Мой добрый товарищ, как я понял, изрыгал страшные ру@
гательства, главным образом, для того, чтобы предупредить
меня об опасности, поскольку о моем присутствии никто по@
ка не догадывался. Тем большим было всеобщее ликование,
когда неожиданно появился я — еще не вполне проснувший@
ся и с ног до головы покрытый прилипшими соломинками.
Мало@помалу я разглядел примерно пятьдесят коричневых

[117]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

лиц, откровенно надо мной потешающихся, двух фельдъеге@
рей, от смеха держащихся за животики, и между ними Бенуа,
который теперь тоже начал смеяться.
Ничто так не разрушает грезу, как чужой хохот: он словно
срывает пелену с глаз грезящего и, как в зеркале, демонстри@
рует комичность и неуместность его положения.
Для меня, во всяком случае, это оказалось переломным мо@
ментом: я начал проклинать свою африканскую авантюру. Ко@
ричневые туземцы смеялись мне прямо в лицо, без малейшего
намека на деликатность, и у меня возникло смутное ощуще@
ние, что присутствие фельдъегерей еще больше их подзадори@
вает... Позднее я узнал, что всего несколько недель назад они
здесь же швыряли гнилой репой в моего земляка Хуке. Вооб@
ще, чуть ли не половина побегов из казармы заканчивалась
возле этого уютного гнездышка, знаменующего конец первого
ночного перехода, и за каждого пойманного дезертира кресть@
янам выдавалась премия. Следовательно, даже сам способ, ка@
ким я снискал себе судьбу одноглазого, не отличался оригиналь@
ностью, и я с нарастающей досадой думал о том, что в воротах
казармы меня встретит вторая толпа смеющихся.
Дав собравшимся время повеселиться, фельдъегери осно@
вательно обыскали наше логово, желая убедиться, что в нем
не скрывается еще и третий беглец. А потом, вместе с нами,
отправились к своему посту.
Бенуа, как ни удивительно, тут же взял с ними приятель@
ский тон, и все трое начали балагурить на солдатский манер.
Я же был слишком раздражен, чтобы участвовать в их весе@
лье; я чувствовал, что прежде свойственное мне легкомыслие
полностью испарилось. Одно наблюдение, сделанное за вре@
мя этого короткого пути, огорчило меня еще больше. Мы про@
ходили мимо того места, где прятались ночью, и теперь, при
свете дня, дикие кустарниковые заросли оказались не чем
иным, как огромным полем артишоков, высаженных пра@
вильными рядами. При ярком освещении все вещи предста@
ют совершенно иными.
Фельдъегерский пост, в непосредственной близости от
которого мы накануне нашли свое замечательное убежище,
был построен в виде маленькой крепости; его с четырех сто@
рон окружала высокая каменная стена с амбразурами. Тут
обитали четыре старослужащих солдата с семьями. Для посе@
тителей вроде нас была предусмотрена особая гостевая ком@
ната, с запирающейся дверью и решетками на окнах. Туда нас
наши конвоиры и отвели, постаравшись утешить заверени@
ем, что попросят своих жен сварить для нас наваристый суп@
чик. Полицейский — не только враг заключенному, но одно@

[118]
ИЛ 2/2014

временно и друг: здесь возникают такие же отношения, как
между охотником и животным, на которого ведется охота.
Бенуа попросил конвоиров не забыть также про вино и за@
куску, объяснив, что за деньгами дело не станет, а мне велел
показать наличность; похоже, на фельдъегерей это произве@
ло благоприятное впечатление. Потом мы услышали, как
они задвигают снаружи тяжелые засовы, — после чего смог@
ли, наконец, осмотреться в своей темнице.
Мы находились в помещении, достаточно просторном,
чтобы в нем могла разместиться целая шайка разбойников;
помещение имело мощный сводчатый потолок и толстые
стены, выкрашенные белой краской. Пол был вымощен кам@
нем, а из предметов обстановки наличествовали только боль@
шие деревянные нары, покрытые тонким слоем соломы.
О том, что до нас здесь побывало множество наших со@
братьев по несчастью, свидетельствовали стены: своего рода
регистрационная книга, на страницах которой, казалось, все
шалопаи на свете уже написали или выцарапали свои имена.
Попадались тут даже стихи и афоризмы — не только на всех
западноевропейских языках, но и написанные витиеватыми
знаками, каким учат в синагогах и медресе. Среди обилия все@
возможных букв, покрывающих стены подобно арабскому
лиственному орнаменту, я обнаружил контур большого серд@
ца, внутри которого увековечил себя мой земляк: “Генрих Ху@
ке, Брауншвейг, Акациевая улица 17, 4 этаж”.
Мы тоже чувствовали потребность оставить какие@то све@
дения о себе и сделали надпись, которая, вероятно, и по сей
день украшает тамошние стены: “Шарль Бенуа и Герберт Бер@
гер”. Бенуа, умевший искусно рисовать, поместил рядом мой
портрет: голову венчала корона из соломинок, а в качестве
державы художник вложил мне в руку плод зеленого инжира...
Продрыхнув на нарах два или три часа, поскольку утром
сон наш был насильственно прерван, мы проснулись от скре@
жета отодвигаемых засовов, и в помещение вошел один из
фельдъегерей в сопровождении своей жены, которая несла
обещанный супчик. Фельдъегерь прихватил для нас и боль@
шой пузатый кувшин с нацеженным в погребе вином. Бенуа,
проведя дегустацию, сразу вступил в переговоры по поводу
второй порции, которую мы собирались распить вечером.
Мой друг также выразил желание получить сигареты и сарди@
ны в масле, а повелитель замка ответил, что не усматривает в
этом ничего недозволенного, поскольку, согласно инструк@
циям, узники в любом случае должны питаться за свой счет...
Общество Бенуа было для меня и в этом смысле подлинной
благодатью, ибо в ту пору (и еще долго потом) я был напрочь

лишен столь необходимого в жизни чувства юмора и при
всех переговорах с крупными и мелкими властителями наше@
го мира полностью зависел от помощи посредников.
Вино пригодилось прежде всего как лекарство от охва@
тившей нас лихорадки, причину которой Бенуа — и, пожа@
луй, не без основания — усмотрел в зеленом инжире. Мы рас@
положились на нарах, кувшин стоял между нами, Бенуа
что@то рассказывал, а я внимательно слушал.
Время пролетало незаметно: Бенуа, без сомнения, мог бы
подрабатывать сказителем в какой@нибудь арабской кофейне.
Он пересказывал мне книги, которые когда@то прочитал и
вплоть до мельчайших подробностей хранил в памяти. У нас
был одинаковый вкус, сформировавшийся на толстых рома@
нах Виктора Гюго, Дюма@отца и Эжена Сю, которые вот уже
сто лет вновь и вновь перепечатываются как дешевые изда@
ния для народа.
Бенуа был хорошо знаком с этим обязательным фондом
всех библиотек, но знал и редкие произведения, такие как ро@
ман “Цейлонские искатели жемчуга”, о котором я никогда не
слышал и позднее тщетно его искал. Меня удивляло, что даже
книги, которые я знал, Бенуа пересказывал более связно и ув@
лекательно, чем мог бы их вспомнить я. Происходило так
главным образом потому, что устное слово обладает особым
волшебством — оказывает более глубокое, хотя и кратковре@
менное воздействие. Важно и то, что Бенуа, прежде периоди@
чески погружавшийся в опиумные грезы, приобрел чувстви@
тельность к необычным краскам. Слушая его рассказы, я тоже
приобщался к многоцветным отблескам давно отошедших в
прошлое снов. У него был ценный дар — способность очаро@
вывать слушателя; это особенно ясно ощущалось, если, пока
он говорил, ты смотрел ему прямо в глаза.

[119]
ИЛ 2/2014

Под рассказы Бенуа три дня, проведенные нами в маленькой
крепости, прошли очень приятно.
Наши стражи обращались с нами доброжелательно — как с
братьями, по легкомыслию прогулявшими работу; такое пове@
дение они хоть и не оправдывали, но, зная о тяготах воинской
службы, понимали. С их командиром, тоже когда@то служившим
в Индокитае, Бенуа сошелся с первого же дня, обращался к не@
му на “ты” или со словами: “Послушай@ка, старина!” Благодаря
этому наш кувшин наполнялся уже спозаранку, так что утрен@
нее винопитие плавно переходило у нас в обеденное и по@
том — в вечернее. Бенуа старался ловкими переговорами от@

Эрнст Юнгер. Африканские игры

24

[120]
ИЛ 2/2014

срочить день нашей отправки в казарму: ведь время полицей@
ского задержания обычно вычиталось из срока дисциплинар@
ного ареста, который нам предстоял. Итак, в камере, где одно@
му мне сидеть было бы невесело, Бенуа всячески услащал мою
жизнь, совмещая обязанности толмача, виночерпия и библио@
текаря... Однако в конце концов нам пришлось расстаться с
этим приятным местечком, и под конвоем фельдъегерей мы
поехали по железной дороге обратно в Бель@Аббес.
Доставка задержанных каждый раз превращалась в ма@
ленький триумф власти. Мы прошли через ворота казармы
как раз в полдень, когда двор заполнен солдатами, и нас, как
я и опасался, встретили шумным весельем. Пока наши кон@
воиры передавали нас — под расписку — караульным, вокруг
образовалось плотное кольцо любопытных, которые не ску@
пились на ехидные реплики, хотя в большинстве своем уже
испытали на собственной шкуре то же самое.
Мы провели еще некоторое время в караулке, пока, по
приказу начальника караула, в наших спальных залах пере@
считывали выданные нам предметы снаряжения, — и нам
очень повезло, что за время нашего отсутствия ничего не про@
пало. Массари после осмотра заглянул в караулку и сообщил
мне, что все в полной сохранности. Леонарда и Пауля тоже
привлек слух о нашем прибытии: первый поприветствовал
меня с сочувствующим выражением лица, второй — с плутов@
ской улыбкой человека, который еще не успел стать одногла(
зым.
Потом мы были препровождены в канцелярию, где нас
встретил седой полковник — первый офицер, которого я
здесь увидел. Кроме доставивших нас караульных и писаря, в
комнате находился еще и Полюс, который смотрел на меня с
молчаливым укором. Я ожидал, что теперь нам прочитают
длинную нотацию, но с чувством облегчения понял, что наш
поступок рассматривают не столько в нравственном, сколько
в чисто деловом аспекте. Полковник, казалось, не обращал
на нас внимания и ограничился тем, что сухо задал Полюсу
несколько вопросов, касающихся длительности нашего от@
сутствия и комплектности предметов снаряжения. Потом он
побарабанил пальцами по столу и объявил приговор: Бенуа
получил пятнадцать суток дисциплинарного ареста, я — де@
сять. На этом судебный процесс закончился, и нас увели.
Еще не знакомый со всеми тонкостями применения вла@
сти, я, собственно, ждал более сурового наказания. Однако
начальство по понятным причинам предпочитает натяги@
вать узду хоть и крепко, но постепенно, то есть не начинать
сразу с серьезных наказаний — иначе гарнизон быстро пре@

[121]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

вратился бы в большую тюрьму. Одна или две самовольные
отлучки, вроде нашей, рассматриваются как часть нормаль@
ного цикла подготовки солдата; получив последовательно де@
сять, двадцать, сорок и шестьдесят суток ареста, даже самый
ненадежный кантонист становится более уступчивым. Одна@
ко строптивец, который на этом не остановится, должен
быть готов к более суровому наказанию.
Арестантские камеры тянулись вдоль длинного узкого ко@
ридора, попасть в который можно было только через караул@
ку. Коридор отделял их от внешней стены казармы, и по нему
постоянно прохаживался часовой. Я надеялся, что Бенуа будет
моим соседом, но нас поместили в противоположные флиге@
ли, и я оказался в малоприятной компании. С одной стороны
от меня лежал на нарах страхолюдный голландец, совсем не@
давно возвращенный из своего четвертого побега и отбывав@
ший здесь шестьдесят суток; с другой — нечестивый фламан@
дец, который в Марселе пародировал молитву, а сюда попал за
какие@то мерзкие делишки. Он каждый день развлекался тем,
что сквернословил и буянил, как дикий зверь, пока часовой,
которому это надоедало, не начинал колотить прикладом в
дверь. Голландец, напротив, был погружен в странные разго@
воры с самим собой, периодически прерываемые пугающим
смехом.
Другие камеры тоже были заняты, и те узники, что отли@
чались музыкальными склонностями, коротали время, напе@
вая или насвистывая песенки. Особенно в полуденные часы
я часто слышал многоязыкое пение, доносившееся, как мне
мерещилось, из подвешенных в ряд, одна за другой, птичьих
клеток.
Камера, где мне приходилось рассчитывать лишь на себя,
была длинной и узкой, как сумрачный коридор, и нисколько
не соответствовала моим романтическим представлениям о
темницах. Раскинув руки, я мог бы одновременно дотронуть@
ся до двух продольных стен, тогда как расстояние от одной
поперечной стены до другой составляло семь шагов. Стены
были побелены известью; я обнаружил на них ряды нацара@
панных вертикальных и поперечных черточек — несомнен@
но, примитивные календари, которые вели такие же, как и я,
затворники. В расположенной напротив входа стене на са@
мом верху имелась отдушина, величиной с выломанный кир@
пич; через это отверстие в темноту нашей камеры падал тон@
кий луч света, по положению которого я приблизительно
определял время.
Скоро мне надоело сидеть на нарах, и я начал равномер@
ными шагами ходить туда и обратно по камере. Очевидно,

[122]
ИЛ 2/2014

так же поступали и многие до меня, на что указывала протоп@
танная на кирпичном полу дорожка, в местах поворота отме@
ченная двумя круглыми углублениями.
Прогуливаясь, я в принципе мог бы, сколько душе угодно,
строить воздушные замки; и я попытался вернуться к люби@
мым грезам (для которых прежде, перед тем как заснуть, при@
думывал продолжения, иногда целыми месяцами): напри@
мер, о грандиозном полете в межпланетном пространстве, о
жизни в муравьином дворце или об одиноком странствии по
вымершему миру. К сожалению, я обнаружил, что дар воль@
ной фантазии, столь часто радовавший меня, в камере совер@
шенно пропал. Так я узнал, что мы не в любой ситуации способ@
ны использовать досуг и что даже бездельничанье доставляет
удовольствие лишь тогда, когда мы свободно распоряжаемся
своим временем. Досуг, как и все хорошее на этом свете, тот@
час теряет привлекательность, когда его нам навязывают.
С другой стороны, вынужденное пребывание в тесной ка@
мере имело то преимущество, что способствовало размышле@
ниям практического характера. У меня было здесь вдоволь
времени, чтобы обдумать сложившееся положение, и я с мучи@
тельной отчетливостью понял всю абсурдность и смехотвор@
ность своей затеи. Я решил, что теперь устрою свою жизнь
иначе... И, может, проведи я в этой дыре месяца три, она со@
творила бы со мной большее чудо, чем все воспитательные ме@
ры, когда@либо ко мне применявшиеся. Впрочем, к полноцен@
ному жизненному циклу, с его воспитательными элементами,
относится и время тюремного заключения — поэтому некото@
рые бывшие узники, вспоминая это время задним числом, не
жалеют о нем, несмотря на все, что им довелось пережить.
Теперь я действительно попал в одну из тех ситуаций, о
которых мы читаем в книгах; но удивительно, что при этом —
как бывало и позже при аналогичных обстоятельствах — при@
ключение сразу утратило приятный характер. В момент, ко@
гда все начинает происходить всерьез, радость, присущая ум(
ственным играм, нас покидает.
Зато у меня возникло чувство уверенности, прежде мне не@
ведомое. Мое тогдашнее состояние можно уподобить состоя@
нию Робинзона, когда он понял, что оказался на острове: я
должен был приготовиться к долгому пребыванию в том мес@
те, куда попал. Как бы то ни было, у меня, как у вольного стрел(
ка, в запасе оставались еще две, в лучшем случае три пули, и
мне казалось важным, чтобы уже первая попала в яблочко1.
1. В опере Карла Марии фон Вебера (1786—1826) “Вольный стрелок” (1821)
речь идет о трех заколдованных, бьющих без промаха пулях, даре дьявола.

1. “Лечение подобного подобным” — гомеопатический принцип, введен
ный в XVI в. Парацельсом.

[123]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

Предаваясь своим размышлениям, я с утра до вечера рас@
хаживал по камере, иногда присаживаясь на нары, чтобы пе@
редохнуть. Утром караульный приносил мне кружку кофе, в
обед — жиденький суп, вечером — одеяло, кувшин воды и ку@
сок хлеба.
На третьи сутки наступило облегчение: теперь меня с ут@
ра забирали для двухчасовых предобеденных занятий под
надзором Полюса, объединившего меня, длинного голланд@
ца и фламандца в особое отделение. Таким образом, началь@
ство позаботилось, чтобы ход нашей военной подготовки не
прерывался.
Поскольку при любой перемене к худшему все сколько@ни@
будь нормальное начинает казаться нам привилегией, такой
перерыв в тюремном распорядке был мне очень приятен. Уг@
рюмый Полюс сначала обращался ко мне только по@француз@
ски; однако, увидев мои старания, постепенно смягчился и вер@
нулся к немецкому. Он выразил надежду, что после недавнего
печального опыта я буду придавать больше значения службе, и
это в самом деле было моим намерением, хотя, разумеется,
мною двигали не те соображения, какие имел в виду он.
Я рассчитывал привести себя в лучшую спортивную фор@
му — прежде всего, чтобы выдерживать напряженные марш@
броски. Я хотел также научиться долго переносить жажду и ре@
шил впредь участвовать в тренировочных маршах, имея при
себе лишь пустую флягу. Эти намерения заставили меня осно@
вательно заняться мелочами службы; как ни удивительно, доб@
ровольное подчинение дисциплине укрепило, подобно хоро@
шему лекарству, и мое внутреннее состояние. Я таким образом
случайно обнаружил самое действенное целебное средство от
неприятностей, какое имеется в нашем распоряжении: оно за@
ключается не в поисках лазеек, а в разработке диеты, соответ@
ствующей этим неприятностям, что хорошо понимали преж@
ние врачи, исцелявшие подобное подобным1.
Вероятно, по этой причине Полюс старался не замечать
тех коротких переговоров, которые я в перерывах проводил
с Массари. В продолжение этих дней Массари исполнял мои
поручения и контрабандой доставлял мне всевозможные ве@
щи, которые скрашивали мое пребывание в заключении: на@
пример, апельсины, сигареты, спички, свечи и испанские га@
зеты. Правда, курить в камере запрещалось; но караульный,
если и заходил в камеру, как правило, ограничивался тем,

[124]
ИЛ 2/2014

что с многозначительной улыбкой втягивал носом воздух. А
вот со светом следовало проявлять осторожность; но я при@
думал, как жечь под одеялом свечные огарки, и в этом стран@
ном кабинете для чтения приобрел достаточно детальные
теоретические познания о корриде.
Помятуя советы Профессора, я сразу подал ходатайство,
чтобы мне разрешили посещать вечерние занятия, так что
часовой отводил меня на уроки и доставлял обратно. Для чу@
дака@профессора это стало одним из подтверждений притя@
гательности его интеллектуальной силы, на что он охотно
ссылался.
Все эти дни я видел Бенуа лишь мельком — в узком коридо@
ре, где мы поутру приступали к службе и откуда солдаты, уже
получившие начальную подготовку, в это же время отправля@
лись в один из внутренних дворов, чтобы до полудня зани@
маться там маршировкой с полной выкладкой. Когда Бенуа
проходил мимо меня, мне иногда удавалось сунуть ему что@
нибудь из своих контрабандных запасов. Он, судя по всему,
пребывал в хорошем настроении, поскольку узнал, что его
фамилия внесена в список солдат, отобранных для весенней
транспортировки в Аннам.
Для меня десять суток в камере тоже пролетели быстрее,
чем я ожидал, хотя и не так интересно, как у фельдъегерей:
ведь когда вместе сидят два добрых товарища, это скорее от@
дых, чем наказание.

25
В последний день заключения, когда я уже ждал, что меня
вот@вот выпустят на волю, события вдруг приняли неожидан@
ный оборот, что и положило конец моей африканской аван@
тюре.
В камеру вошел угрюмый Полюс, сопровождаемый часо@
вым, и с таинственным видом сообщил мне, что должен сей@
час же препроводить меня к полковнику. Такое начало не
предвещало ничего хорошего: я предположил, что все@таки
пропал какой@то предмет выданного мне снаряжения или
что обнаружились контрабандные делишки Массари. Поэто@
му я смирился с мыслью, что проведу в этой дыре еще не@
сколько суток, хотя и мечтал нынче ночью наговориться
всласть с Франци — после того как в спальне потушат свет. Да
и Леонард пригласил меня на вечер в кафе, чтобы отпраздно@
вать такой день...
Мои опасения усилились, когда я заметил, что встретив@
ший нас полковник явно не в духе. Тем более я удивился, когда

[125]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

он, без видимой надобности сложив в стопку лежащие на сто@
ле бумаги, сухо сообщил мне, что поступило распоряжение о
моем увольнении. Потом, словно речь шла о чем@то само со@
бой разумеющемся, он дал поручение Полюсу: позаботиться,
чтобы завтра в полдень меня посадили в поезд, следующий в
Оран. Я воспринимал происходящее как во сне, где ты вдруг
оказываешься неподвластным силе тяготения...
Когда нас отпустили, Полюс на минуту задержался со
мной в вестибюле; тут@то я в первый и последний раз увидел
на его лице нечто похожее на улыбку. Он пожал мне руку, ог@
раничившись словами:
— Для вас это наилучший исход.
В казарме такого рода события быстро становятся пред@
метом всеобщего обсуждения. Как только мы с Полюсом во@
шли в нашу спальню, меня окружили поздравляющие — в ос@
новном те же люди, что еще недавно в воротах казармы не
скупились на издевки в мой адрес. Я понял: даже незаслужен@
ный успех порождает симпатию к счастливчику, тогда как не@
удачник непременно навлечет на себя насмешки даже со сто@
роны собратьев по несчастью.
Капрал Давид вручил мне пришедшее на мое имя срочное
письмо: там отец подробно сообщал, как ему, не без больших
хлопот и денежных затрат, удалось благополучно завершить
мое щекотливое дело. Письмо было выдержано в доброжела@
тельном тоне, не принуждало меня испытывать острое чувст@
во стыда. Но я и так уже отчасти утратил былую самоуверен@
ность, чему немало способствовали десять дней, проведенных
в камере. Старик писал, что после побега из гимназии, этого
удивительного доказательства моей самостоятельности, я, как
он считает, должен сам определить, где и чему учиться дальше;
он лишь настоятельно просит, чтобы я отправился в Нанси и
там на почте получил переведенную на мое имя сумму, кото@
рой хватит на приобретение новой одежды. Такая мера пока@
зывала, что отец хотел бы как можно скорее вновь увидеть ме@
ня в северных краях.
Несмотря на множество дел во второй половине дня, мне
удалось вечером встретиться с Леонардом, который теперь
обращался со мной как с человеком, сорвавшим большой
куш. Он с таинственным видом намекнул, что и сам ожидает
такого же поворота судьбы; я слушал его с чувством неловко@
сти, похожим на то, с каким в детстве смотрел на обречен@
ных курочек в нашей кухне. Как я узнал позднее, брат Лео@
нарда связался с одним из тех провинциальных сыщиков,
что берутся за безнадежные случаи, и, потратив много денег,
послал его в Бель@Аббес. Сыщик, очевидно, оказался полной

[126]
ИЛ 2/2014

бездарью, ибо сразу по выходе из вокзала был арестован им@
миграционной полицией.
Несмотря на этот проблеск надежды в словах Леонардо, я
еще яснее, чем при первой встрече с ним, понял, что он пред@
чувствует свою скорую гибель. Бывает страх, притягиваю@
щий беду, словно магнит, — а может, напротив, дело тут в
том, что будущие, неизбежные события как бы заранее от@
брасывают на жизнь человека тень, которая парализует его
волю и приводит в уныние сердце... Мне самому были чужды
такие состояния тоски и внутреннего разлада, и, хотя позд@
нее я еще не раз с ними сталкивался, прошло много времени,
прежде чем я сумел осознать положение человека, которого
покинул его гений@хранитель.
Я очень жалел, что не смог лично попрощаться с Бенуа. Я
оставил Леонарду письмо для него, вложил в конверт послед@
ние свои деньги. Через много лет мне довелось снова встре@
тить Шарля Бенуа; он остался моим другом. Я простился так@
же с Франци и Массари, со всеми, с кем здесь познакомился.
Мой земляк Хуке, чья физиономия со времени посещения
желтых дам переливалась разноцветными синяками, пору@
чил мне передать наилучшие пожелания нашему с ним род@
ному городу, и я выполнил эту просьбу, поскольку думаю о Ху@
ке всякий раз, когда мой путь пролегает по улице, название
которой он когда@то — в дни своего заточения у фельдъеге@
рей — выцарапал на стене.

26
Утром следующего дня я обменял свою форму на легкий си@
ний костюм. А также подписал бумагу, где говорилось, что я
не буду предъявлять претензий, связанных с моим пребыва@
нием в гарнизоне. Я сделал это с тем большей готовностью,
что доставил здешнему начальству много лишних хлопот.
Полковник, видимо, думал так же, поскольку сказал на про@
щание (когда Полюс привел меня к нему, чтобы снять с учета):
— Как долго вы у нас пробыли? Три недели, и из них почти
половину — в кутузке? Недурно: если наберется еще сколько@то
парней вашего сорта, придется устроить для них летнюю дачу.
Я пообещал, что меня он тут больше не увидит; и мог бы до@
бавить, что маленькие издержки, возникшие из@за меня, при
наличии столь дешевой рабочей силы никакого значения не
имеют, — да только подобные декларации мне несвойственны.
Ближе к вечеру Полюс доставил меня на вокзал и, когда я
уже сидел в вагоне, вручил мне проездной билет и загранич@
ный паспорт: в знак того, что я снова очутился в той части

1. Протекторат Тонкин — завоеванная французами северная часть Вьет
нама.

[127]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

мира, где необходимо иметь при себе персональные доку@
менты. Когда поезд еще только подходил к платформе, он
крепко пожал мне руку и впервые произнес мою фамилию с
правильным ударением.
— Счастливого пути, Бергер, и больше не делайте глупо@
стей!
— И вам всего хорошего, Паулус! — крикнул я в ответ, то@
же назвав его Паулус, а не Полюс.
И с ним тоже мне не хотелось расставаться: ведь в момент
прощания навсегда чуть ли не каждый человек, которого мы
знали, кажется значимым и достойным любви — или, лучше
сказать, предстает в истинном облике. Бог свидетель, как пло@
хо я усвоил последний совет своего ефрейтора. Этот мрач@
ный человек был одним из лучших солдат, какие мне попада@
лись. Выбитый из привычной жизненной колеи в результате
загадочного стечения обстоятельств (как часто бывает даже с
лучшими людьми), он не превратился в безответственного
ландскнехта, а всецело подчинил себя задачам новой службы,
пожертвовав ради нее и собственными амбициями, и даже
привязанностью к отечеству. Вероятно, в этом и заключалась
подлинная причина его неизбывной печали.
Я с радостным чувством катил к побережью. Рядом со
мной сидел попутчик, уволенный в тот же день и одетый в та@
кой же синий костюм, что и я. Грудь его украшал длинный
ряд медалей; я разглядел на них названия стран, о которых
прежде даже не слышал. Каштановая окладистая борода спус@
калась чуть ли не до пояса.
Я почувствовал себя польщенным, когда этот достойный
человек вступил со мной в разговор. Произношение тотчас
выдало в нем настоящего шваба, и, хотя из@за окладистой бо@
роды я считал его очень старым, оказалось, что ему лишь
тридцать с небольшим. Почти половину этого времени — а
именно, пятнадцать годков — он таскался по странам, назва@
ния которых значились на его медалях.
Я охотно послушал бы о его приключениях, но он только
намекнул, что все это время убивал, как мух, марокканцев,
тонкинцев1 и малагасийцев, после чего принялся пространно
описывать заведения, где ему подавали хорошее и дешевое
вино.
Хотя на первый взгляд он казался крепким как дуб, руки
его (очевидно, из@за страсти к неумеренным возлияниям)
мелко подрагивали. Я заметил, что он часто прикладывается

[128]
ИЛ 2/2014

к большой, обтянутой синей тканью походной фляжке, вися@
щей у него на поясе. Меня удивило, что этот отслуживший
ландскнехт и будущий грабитель с большой дороги время от
времени важно похлопывает себя по нагрудному карману,
будто давая понять, что может купить все на свете.
В Оране нас, как обычно, встретил сопровождающий и
повел в маленький форт на вершине рыжей конусообразной
горы. Все кровати и на сей раз были заняты, так что мне при@
шлось довольствоваться соломенной подстилкой во дворе.
Когда взошла луна, я почувствовал ту же постыдную уста@
лость, которая усыпила меня в первый раз, и понял, хотя ста@
рался этому воспротивиться, что дух совращающий1 опять за@
владел мною. Мне показалось, что я должен исправить
допущенную прежде ошибку и что сейчас для этого самый
удобный момент. Поскольку план бегства, разработанный
мною тогда, еще хранился у меня в памяти, я взобрался на
крышу сарая, тихонько перелез оттуда на стену и, уже с дру@
гой стороны, спрыгнул на землю. Всё прошло удачно, я не
сломал ногу и не был замечен часовым, а значит, отчасти вос@
становил в собственных глазах свой престиж. Пусть и сделал
это как человек, который мысленно играет с самим собой по
им же придуманным правилам.
Я бы с удовольствием вернулся тем же путем обратно, но
поскольку теперь передо мной была только гладкая стена, ос@
тавалось ждать утра, когда откроют ворота. Чтобы скоротать
время, я решил прогуляться по берегу моря, откуда доносил@
ся едва различимый шелест накатывающих волн. Я начал
спускаться по крутой горной дороге, по которой когда@то
прошел вместе с Бенуа, лживым Франке и прочими.
В тишине ночи я издалека услышал бодрое пение одино@
кого путника, идущего мне навстречу. Он пел старую песню
солдат герцога Мальборо2, в немецком изводе: “Мы вышли
на маневры, сто тысяч как один...” Когда мы сошлись, я узнал
в поющем человеке бородатого шваба — он, видимо, тоже
устроил себе самоволку. Лицо его сияло, как надраенный
медный котелок, и на ногах он держался нетвердо.
Шваб чрезвычайно обрадовался, что я составлю ему ком@
панию, и тотчас с готовностью повернул обратно, предло@

1. Этот дух упоминается в Книге пророка Исайи (19:14), но в синодальном
русском переводе он назван подругому (курсив мой. — Е. В.): “Господь по
слал в него дух опьянения; и они ввели Египет в заблуждение во всех делах
его, подобно тому как пьяный бродит по блевотине своей”.
2. Джон Черчилль, герцог Мальборо (1650—1722) — английский полково
дец, отличившийся в Войне за испанское наследство.

1. Рюбецаль — дух Исполиновых гор.

[129]
ИЛ 2/2014

Эрнст Юнгер. Африканские игры

жив посетить некоторые из тех заведений, которые он рас@
хваливал мне во время поездки по железной дороге.
Шагая рядом со мной между скалами и зарослями алоэ,
этот могучий, как Рюбецаль1, человек, положив руку мне на
плечо, доверительно поведал тайные причины своей радо@
сти. Я узнал, что после благополучного завершения пятна@
дцатилетнего срока службы ему выплатили жалованье в раз@
мере тысячи пятисот франков. Бедным людям, как гласит
финская поговорка, даже слабое пиво ударяет в голову, а по@
тому этому вояке, в чьем кармане всю жизнь побрякивали
лишь медяки, такая сумма показалась астрономической — об@
ладание ею буквально окрылило его, если выражаться поэти@
ческим языком.
Он время от времени останавливался и с пьяным вооду@
шевлением шептал мне:
— Тысяча пятьсот франков! Я буду ездить в автомобилях,
а по воскресеньям надевать цилиндр и отправляться на про@
гулку!
Но прежде всего он решил, что отныне не упустит ни од@
ного из тех приятных напитков, которые для него, можно
сказать, превратились в понятия, позволяющие классифици@
ровать все феномены жизни.
Низшую ступень в такой иерархии мой новый друг обо@
значил словом “коньяк”; и произносил это слово очень отчет@
ливо, будто обращаясь к незримому официанту. Для обозна@
чения удовольствий более утонченных он выбрал слово
“бордо”, которое выговаривал с мечтательной нежностью,
давая ему растаять на языке. Наконец, самую высшую и же@
ланную ступень обозначало слово “шампанское”: шваб вытал@
кивал его изо рта с такой убедительностью, что ты словно
слышал хлопок вылетающей пробки, и при этом рука его,
будто шутиха, взлетала вверх.
Пока он доверительно посвящал меня в тайны наслажде@
ний, даруемых богатством, и то и дело выкрикивал свой бое@
вой клич “Коньяк, бордо, шампанское!” — мы добрались до
портового квартала, где все еще мерцали огни.
Целью нашего путешествия была небольшая таверна, где
шваб перешел к практической части наставлений. Сперва он
громовым голосом потребовал коньяку, а после (поскольку
бордо здесь отсутствовало) сразу перескочил к третьему
пункту своей программы. Нам принесли сладкое, теплое и,
главное, дорогое игристое вино из винограда, растущего на

[130]
ИЛ 2/2014

Канарских островах, которое мой приятель принялся хле@
стать как воду.
Наблюдая такую неуемную жажду, я заподозрил, что сокро@
вище, которое швабу казалось неистощимым, может растаять
прежде, чем его обладатель достигнет берега Европы. После
третьей бутылки свойственное этому человеку детское добро@
душие сменилось агрессивностью: он заскрежетал зубами и со@
общил двум портовым рабочим, которые мирно пили абсент за
соседним столиком, что собирается “разорвать их в клочья”.
Дело закончилось бы дракой, если бы рабочие, испугавшись
ужасной бородищи, не предпочли убраться подобру@поздорову.
К счастью, мне удалось вывести шваба на улицу, сунув ему
в карман сдачу с купюры в сто франков. Я бы охотно прово@
дил его к форту и там оставил в непосредственной близости
от караульных, да только он, оказавшись на свежем воздухе,
снова взбодрился, тогда как у меня после шампанского подка@
шивались ноги. Волей@неволей я уступил руководство ему и,
словно во сне, увидел, как он вторгается в большую палатку,
разбитую возле самого берега.
Мы попали на демонстрацию фильма: палатка была заби@
та людьми, которые, тесно сгрудившись, следили за происхо@
дящим на экране. Я, к сожалению, уже не помню подробно@
стей; казалось, само наше появление вызвало известное
беспокойство. Однако нам удалось отыскать себе место, и мы
довольно долго наблюдали мелькание теней. Очутившись в
тишине и тепле я, должно быть, задремал стоя; меня разбу@
дил рык — как мне показалось, голос самого Марса, воплотив@
шегося в образе одного из своих низших служителей:
— Коньяк, бордо, шампанское... Да я вас всех в клочья по@
рву, к чертовой матери... Ха@ха@ха!
Когда раздался этот ужасный голос, механик со страху ос@
тановил фильм, и в палатке возникла суматоха, как в разворо@
шенном муравейнике. Хотя швабы исстари славятся тем, что
ввязываются в драку с противником, который превосходит
их силой, на сей раз разрыв в силе был явно слишком велик.
Я увидел, как муравьиный народ сотней рук обхватил и пота@
щил к выходу моего щедрого друга, который пятился и отби@
вался, словно гигантский омар. Верный решению, принято@
му мной в арабском трактире за мечетью после приключения
с желтыми дамами, я попытался помочь другу, но не смог до
него добраться и, никем не замеченный, был затянут люд@
ским водоворотом и выброшен на улицу.
Перед палаткой я, сколько ни оглядывался, бородача не
увидел. Он будто растворился в ночи, да и я (считая, что мы
еще дешево отделались) не желал участвовать в дальнейших

швабских проделках. Я подумал, что с куда большим удоволь@
ствием пособирал бы на берегу ракушки, и, едва не упав, спус@
тился по крутому склону, который прежде, с борта корабля,
казался мне вратами в африканский мир.
Я почти не удивился, увидев внизу мерцающие раковины,
такие великолепные, какие можно встретить только во сне:
целая ракушечная отмель, раскинувшись на синем фоне, пе@
реливалась светящимися красками... Я алчно устремился к
ней; однако, когда добрался до цели, со мной приключилось
то же, что и со всеми, кто связывается с Рюбецалем: сверкаю@
щее сокровище превратилось в кучу раскаленных углей.
Этот дурацкий мираж, вероятно, был бы просто одним из
тех впечатлений, о которых потом вспоминаешь без удоволь@
ствия, если бы, пока я рассматривал “ракушки”, с горы не по@
сыпалась новая порция углей. Теперь я понял, что наверху
находится маленькая мастерская, хозяин которой таким спо@
собом избавляется от печного шлака.
Расколдовывание раковин стало третьим из неприятных аф@
риканских воспоминаний — наряду с первобытными заросля@
ми, которые оказались полем артишоков, и кучей камней,
так и оставшейся всего лишь кучей камней.

[131]
ИЛ 2/2014

Когда назавтра, в полдень, мы поднялись на борт корабля, я
тщетно высматривал бородача. Из отслуживших солдат, у ко@
торых я во время плавания о нем спрашивал, никто ничего
не слышал. Один сказал: мол, такой не угомонится, пока не
пропьет последний пфенниг и не завербуется в легион на
следующие пять лет. Думаю, он не ошибся. Деньги, приобре@
тенные в азартной игре, на войне или в море, в банк обычно
не попадают.
В Марселе, где мы высадились в проливной дождь, я счел
своим долгом прежде всего навестить доктора Гупиля. Но
сколько ни прохаживался по верхнему валу, так и не сумел
вспомнить, как пройти к его служебной квартире; когда же
поинтересовался о нем в конторе, где покупал билет на поезд
до Нанси, мне сказали, что он уехал в отпуск. Доктор оставил
для меня письмо, из которого я понял, что он в курсе моих
дел. Одна строчка из этого письма сохранилась у меня в памя@
ти, поскольку потом я часто находил ей подтверждения:
“Пережить на своем опыте можно все; и противополож@
ное — тоже”.
Когда вечером я покидал форт, мне пришлось пройти ми@
мо зарешеченного окошка в цокольном этаже большой баш@

Эрнст Юнгер. Африканские игры

27

[132]
ИЛ 2/2014

ни, через которое я когда@то беседовал с ужасным Реддинге@
ром. Я схватился за прутья и выкрикнул его имя, но услышал
только жалобный отклик на каком@то чужом, непонятном
языке...
Хотя я рассчитывал добраться до Нанси около полудня,
из@за неверно выбранного маршрута я прибыл туда только
после наступления темноты. Почта к этому времени давно за@
крылась, и я узнал, что завтра она откроется только на час.
Это было тем более неприятно, что в кармане у меня остава@
лось лишь несколько пфеннигов. Как известно, никого нель@
зя называть счастливым, пока он не умрет, но в жизни чело@
века, родившегося при удачном расположении звезд, даже
маленькие события и временные отрезки вроде бы должны
заканчиваться хорошо...
Продрогший и раздосадованный, я несколько часов блуж@
дал по улицам и темным дорожкам городского парка; дул ве@
тер, крупными хлопьями валил снег. Содержание последних
недель уже представлялось мне настолько абсурдным, что я
решил вычеркнуть их из памяти — как дурацкий, бессвязный
сон. На душе у меня было скверно, как после экзамена, выдер@
жанного лишь благодаря добродушию преподавателя и шпар@
галкам. Я сам загнал себя в тупик, из которого меня вызволи@
ло здравомыслие Гупиля и моего Старика. Эксперимент не
удался; я только прибавил к длинной череде сентиментальных
путешествий еще одно. Теперь я должен вернуться, должен бу@
ду жить, как все прочие...
Поскольку холод пробирал до костей, я волей@неволей ре@
шил забраться в какую@нибудь дыру, где находят прибежище
бедняки. Такие места имеются в любом городе, но удивитель@
но, что ты, уже лишившись всего, находишь к ним дорогу,
словно направляемый тайными указателями. Города по@
строены по демоническому плану: каждая из великих сил,
управляющих человеческой жизнью, имеет там свою рези@
денцию. Как жаждущий удовольствия следует за разноцвет@
ными огнями, так опечаленного притягивают запущенные
безотрадные улочки, и собственная душевная склонность за@
ставляет его стремиться в самое темное место.
Следуя этому закону, я заглянул в одну из таких ночлежек,
куда заходят посетители без багажа и где счет оплачивают за@
ранее. За столом одиноко сидели унылые хозяева, муж и же@
на; мои медяки они приняли с улыбкой, с какой меланхолич@
ный Харон мог бы взять причитающийся ему обол. Они
пригласили меня к столу, и мы, не обменявшись ни словом,
долго сидели в темном помещении. Наконец женщина вы@
шла и вскоре вернулась с тремя тарелками и супницей.

В тот момент, когда она зажигала свечу, появился новый
гость — почтенный старик с серебряной бородой библейско@
го патриарха. Он бодрым голосом поздоровался и тоже сел к
столу, прежде положив на лавку синюю, много раз латанную
нищенскую суму. С видом старого друга дома он приподнял
крышку супницы и как человек, умеющий наслаждаться ма@
лым, обрадованно сказал:
— А, рис — ведь сегодня у нас большой праздник.
Мне сейчас кажется, что простой смысл этих слов на его
родном языке был выражен лучше:
— Ah, du riz — c’est un jour de grande fgte aujourd’hui.
Лишь благодаря такому намеку я понял, что попал в этот
дом в канун Рождества.
Когда мы съели суп, старик высыпал на стол множество
стертых монет, какие обычно подают через едва приоткры@
тую дверь на черной лестнице. И принялся раскладывать их,
как ребенок, играющий в камешки: сперва коричневые ряды
пфеннигов; впереди них, как офицеры, — никелевые монет@
ки; и, наконец, словно генерал, — мелкая серебряная монета,
какую нищий получает только по большим праздникам.
Дневная выручка, похоже, удовлетворила старика, ибо он
заказал бутылку вина и попросил принести второй стакан,
который с добродушным достоинством пододвинул мне.
Так я познакомился с вином нищего, которое в одном пре@
восходном стихотворении восхваляется как волшебный це@
лебный напиток1.

[133]
ИЛ 2/2014

Мы поболтали и выпили, а потом хозяин со свечой проводил
нас по узкой лестнице наверх и отворил пустую комнату, вся
обстановка которой состояла из двух неряшливых, застелен@
ных красным бельем кроватей. Мы улеглись в темноте, и сра@
зу, после того как сосед пожелал мне спокойной ночи, я услы@
шал, как он заснул с легкими вздохами, свойственными
старикам.
Я же еще некоторое время лежал, опираясь локтями о по@
душку и размышляя о последних впечатлениях. Самый таин@
ственный отрезок нашего дня — момент, непосредственно
предшествующий засыпанию. Мы вступаем в сон нереши@
тельно — словно в пещеру, которая в первых своих изгибах
еще освещена проникающим от входа слабым отблеском

1. Имеется в виду стихотворение Шарля Бодлера “Вино тряпичников”.

Эрнст Юнгер. Африканские игры

28

[134]
ИЛ 2/2014

дневного света. Пытаясь в сгущающихся сумерках распо@
знать внутренние формы пещеры, мы поддаемся чарам, из@за
которых предмет обретает для нас большую силу, нежели
смотрящий на него глаз. Потом вдруг появляются сверкаю@
щие картины, прозрачные, скрытый смысл которых высве@
чивается благодаря какому@то новому, незнакомому свету. В
этот момент мы часто выныриваем из первой дремоты, буд@
то нас испугало приближение к чему@то запретному.
В приступе такого испуга я очнулся и увидел, что наша ка@
морка странно преобразилась. Снегопад кончился, и за ок@
ном полная луна ослепительно озаряла белые остроконеч@
ные крыши, обрамляющие задний двор. Ее холодное сияние
наполняло комнату голубым, стекловидным светом. Я почти
не удивился, разглядев в этом призрачном блеске фигуру,
стоящую у открытого окна. Хотя лицо было от меня скрыто,
я узнал Доротею; она молча смотрела во двор.
Охваченный любопытством, я тихо поднялся и, затаив ды@
хание, встал позади нее, чтобы разглядеть хоть что@то через
ее левое плечо. Снег, натянутый в оконной раме как холст, за@
ставил меня снова почувствовать усталость, еще более силь@
ную. Я на мгновение сомкнул веки; потом начал расспраши@
вать Доротею как о прошлом, так и о будущем, а она отвечала
мне короткими фразами — некоторые сохранились у меня в
памяти до сих пор. Но, в сущности, как когда@то в беседе со
старым слугой, я уже заранее знал ответы. В сущности, буду@
щее — это нечто такое, что мы уже раньше предвидели и пред@
чувствовали: оно есть наше воспоминание.
Однако в самом ли деле я спрашивал, а Доротея отвечала
мне фразами? Или скорее то были картины, поднявшиеся из
хаоса и словно подтвержденные эхом?.. Теперь мы с ней дви@
гались по вымершей местности, где из земли вырывался
огонь, властный, как пламя в кузнице. Мы двигались в этом
пламени и не сворачивали с дороги, хотя именно здесь сосре@
дотачивался огонь. Казалось странным, что при таком огне
можно так сильно чувствовать стужу...
Холод разбудил меня, и сквозь рассеивающийся сумрак я
увидел в оконной раме белый снег, блеклое полотно, неиспи@
санный лист бумаги. Удивительно, что все это, хоть и сыгра@
ло столь важную роль в моей жизни, вспоминалось потом
лишь изредка, как бы во сне. Вообще же я постарался поско@
рее выкинуть это из головы и дальше жить, как положено, —
с бодрствующим сознанием.
Той ночью я видел Доротею в последний раз: время детст@
ва закончилось.

29
Проснулся я рано. Старый нищий еще спал, я же тихонько
оделся и покинул это мрачное пристанище.
Свежий снег, подобно одеялу, лежал на большой площади
Станислава, воздух был прохладен и чист. Я чувствовал себя
бодро, как после кровопускания. Проникновение в сферу без(
закония не менее поучительно, чем первое любовное приклю@
чение или первый бой; общим для этих ранних форм жиз@
ненного опыта является то, что поражение, которое терпит
человек, пробуждает в нем новые и более мощные силы. Мы
рождаемся чересчур дикими, а исцелить такое лихорадочное
брожение в наших душах можно лишь горьким напитком.
Тем не менее еще долго чувствовал я, что ощущение соб@
ственной свободы во мне повреждено, и предпочитал не ка@
саться темы побега из дому, будто она была медленно зажи@
вающей раной. “Жить, как ему хочется, может каждый”, —
гласит известное изречение1; правильней было бы сказать:
жить, как ему хочется, не может никто.

1. “Жить, как велит долг, трудно, но лишь выполняя долг, человек раскры
вает свое внутреннее предназначение. Жить, как ему хочется, может каж
дый”. Цитата из письма Гёте его поверенному Иоганну Фридриху Крафту
(ум. 1785), 31 января 1781 г.

[135]
ИЛ 2/2014

Из классики XX века
[136]
ИЛ 2/2014

З Л
Перспективная работа
Рассказ
Перевод с немецкого Л. Б

© 1996 by Hoffmann und Kampe Verlag, Hamburg
© Л. Б. Перевод, 2014

[137]
ИЛ 2/2014

Зигфрид Ленц. Перспективная работа

П

ОСЛЕ восьмой попытки устроиться на работу ему
пришел ответ, где без всяких выражений сожаления
говорилось: документы получены, их с интересом
прочитали и приглашают его, Арно Андерсена, в фирму на со@
беседование. Он так привык к отказам, что перечитывал это
письмо снова и снова. Не веря своим глазам, он спрашивал се@
бя, что в его анкете могло вызвать интерес, почему с ним ре@
шили познакомиться и проверить в устной беседе. Но письмо
было написано скупо, и все эти вопросы остались без ответа.
Не слишком рассчитывая на постоянное место, он решил
ничего не говорить Кристиане о неожиданном отклике на
его восьмое письмо — она так переживала из@за каждого отка@
за, что не стоило ее лишний раз разочаровывать. Несколько
дней он прятал от нее письмо, а затем, так ничего и не сказав,
отправился на собеседование. Сославшись на то, что ему
нужно в университетскую библиотеку, он вышел из дома на
улицу, где шел мягкий снег. Посмотрел наверх и, как обычно,
увидел в окне Кристиану. Серьезная, в черном свитере с вы@
соким воротником, она не помахала ему рукой, а прижала
обе ладони к стеклу. Первый раз он видел в Гамбурге такой
тихий снегопад: снег падал совершенно бесшумно, ветер не
гнал снежные хлопья в шахту подземки, и даже на мосту че@
рез канал, где обычно мело и вьюжило, снег лишь беззвучно
ложился на землю. Остановившись перед только что отре@
монтированным офисным зданием, он убедился, что письмо
при нем, и невольно подумал о Кристиане, о ее унынии, по@
степенно перерастающем, по мере того как он получал все
новые отказы, в едва сдерживаемую ярость. Ее слова, с кото@
рыми она встретила пятый отказ, не только расстроили его,
но и заставили растеряться. Не глядя на него, она заявила:
— Если человеку удается или не удается чего@то достиг@
нуть, то причиной тому не обязательно кто@то другой, а, воз@
можно, он сам.
Хотя потом она извинилась, он никак не мог этого за@
быть.
Сейчас он вспомнил эти слова, когда подходил к массив@
ной стеклянной стене здания, отливающей голубым. Наскоро
стряхнув снег с пальто, Арно Андерсен вошел внутрь. Ему не
пришлось ничего спрашивать у администратора — на доске со
слегка потускневшими названиями ему сразу же бросилась в
глаза светлая латунная табличка: “Издательская компания
‘Тритон’, пятый этаж”. Глядя мимо худого нелюдимого муж@
чины, вошедшего вместе с ним в лифт, Арно увидел свое лицо
в узком зеркале, над которым красовалась реклама. Реклам@
ный призыв обещал знания, вселяющие уверенность благода@

[138]

Из классики XX века

ИЛ 2/2014

ря энциклопедическому словарю “Тритон” в трех томах. Вы@
ходя из лифта, Андерсен поблагодарил незнакомца@лифтера
и направился по запутанным переходам, следуя направлению
красных стрелок, к главному офису издательской компании.
Пожилая секретарша приняла у него пальто. Она улыбну@
лась, обнажив при этом зубы, на которых виднелись следы губ@
ной помады. От нее не ускользнули робость и неуверенность
посетителя, который прятал глаза в пол и был явно озабочен
тем, что его ботинки оставляют грязные следы на бежевом
ковровом покрытии. Коротким жестом она показала на окно,
на падающий за стеклом снег, и приветливо сказала:
— Чай уже готов.
Затем без стука открыла дверь и громко объявила:
— Господин доктор Андерсен.
Из@за стола поднялся коренастый человек с редкими бело@
курыми волосами, на нем была джинсовая куртка и очень уз@
кий кожаный галстук.
— Моя фамилия Кунхардт, — сообщил он. — Спасибо, что
пришли.
Предложив Андерсену стул у бело@серого большого стола,
он налил себе и посетителю чаю, а затем придвинул заранее
приготовленные бумаги, в которых Андерсен узнал свои доку@
менты. Было ясно, что их читали или хотя бы пролистали, по@
скольку из прозрачной папки они были вынуты. Как@то, когда
Андерсену в седьмой раз отказали, Кристиана высказала по@
дозрение, что его анкету никто не читал. Желая доказать му@
жу, что такое часто бывает, она в шутку предложила в следую@
щий раз склеить отдельные листы медом. Но сейчас сразу
стало понятно, что Кунхардт тщательно все изучил — он даже
знал, что Андерсен претендовал на место в газете “Абендб@
латт”. Тем не менее, хотя Кунхардт был знаком с биографией
посетителя, он не избавил его от необходимости рассказы@
вать о себе также и устно. И Арно Андерсен, который в свои
двадцать шесть лет походил на робкого абитуриента, с готов@
ностью отвечал на все его вопросы.
— Человеку вроде вас следовало избрать университетскую
карьеру, — сказал Кунхардт.
— Я пытался, — ответил Андерсен. — Но на философском
факультете нет свободных мест.
— Но вас наградили престижной премией для молодых
ученых.
— Я всего лишь получил вторую премию в области гумани@
тарных наук.
— Еще вы работали экскурсоводом.
— Всего лишь ассистентом экскурсовода.

[139]
ИЛ 2/2014

Зигфрид Ленц. Перспективная работа

Кунхардт опустил глаза, еще раз пробежал несколько
фраз из биографии Андерсена и проговорил:
— Значит, Флоренция... как только я оказываюсь в этом
городе, сердце мое начинает биться сильнее.
— Да, это чудесный город, — подтвердил Андерсен, но сра@
зу умолк, поскольку тут же вспомнил, что во Флоренции его
сестра попала под автобус.
Внезапно по красноватому лицу Кунхардта пробежала
улыбка, он медленно произнес:
— Так значит, вы писали диссертацию о Сенеке.
— Да, — ответил Андерсен. — Правда, в своей работе я рас@
сматривал только трактат Сенеки “О милосердии”.
— Разве сегодня это не звучит немного странно?
— Странно — что?
— Само название: “О милосердии”.
— В этом трактате Сенека обращается к Нерону, — тихо
сказал Андерсен. — Он говорит об опасностях, подстерегаю@
щих самовластного правителя.
Кунхардт собрал все бумаги, вложил их в папку и встал, и в
этот момент Андерсен вспомнил, как закончилось его собесе@
дование в судоходной компании. После непринужденной бесе@
ды седовласый представитель фирмы вдруг убрал все его доку@
менты в папку, встал и сообщил, что вскоре с ним свяжутся, и,
уже идя к двери, Андерсен знал, что компания не станет пору@
чать ему комплектацию библиотек на своих новых судах.
Но вместо того чтобы распрощаться с Андерсеном, по@
обещав ему скоро ответить, Кунхардт уважительно кивнул и
сказал:
— А мне пришлось прервать учебу незадолго перед защи@
той диссертации, мои карты легли иначе.
Затем он подвел Андерсена к книжному стеллажу высотой
в человеческий рост с книгами издательства “Тритон”. Это
были исключительно справочные издания: словарь профес@
сий, словарь по психологии, словарь иностранных слов и
краткий философский словарь. Особняком стоял главный
продукт компании: трехтомный энциклопедический словарь
“Тритон”, выполненный в темно@синем цвете, с белой надпи@
сью на обложке.
Кунхардт взял один том, с хрустом пролистал несколько
страниц и передал Андерсену, а тот, не спеша, прочитал все,
что сообщалось в статье на слово “Губан”.
— Полезная вещь, — сказал Андерсен.
— Исключительно полезная, — подхватил Кунхардт. — Но,
к сожалению, сбыт оставляет желать лучшего. Возможно, де@
ло в том, что о нас еще недостаточно знают на рынке.

[140]

Из классики XX века

ИЛ 2/2014

В задумчивости он вернулся к столу, жестом предложил
Андерсену сесть и с минуту смотрел на него сверху вниз, мол@
ча и озабоченно, будто подбирая щадящие слова, перед тем
как проститься. И когда Андерсен подумал “Ну вот и все”,
Кунхардт пожал плечами и сказал:
— Я бы очень хотел взять вас к нам, и мой компаньон — то@
же, но в редакции вакансий нет, а для другой работы ваша
квалификация слишком высока.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил Андерсен.
И Кунхардт, проведя рукой по документам, ответил:
— Мы не можем вам предложить ничего подходящего, ни@
чего такого, что соответствовало бы вашему образованию.
Как@то раз Андерсен сам забрал свое заявление, когда на
радиостанции для него оказалось только место в фонотеке.
Кристиана была совершенно уверена, что на этот раз он при@
несет домой договор, и очень расстроилась. “Бывают време@
на, — сказала она, — когда приходится поступиться правом вы@
бора”.
Андерсен невольно вспомнил об этом, он повернулся к
Кунхардту, который выжидательно его разглядывал, и сказал:
— А я вовсе не настаиваю на редакции.
Кунхардт налил ему чаю, сел напротив и начал выковыри@
вать из тяжелой трубки пепел и крошки табака, вытряхивая
их в большую пепельницу. Затем принялся старательно наби@
вать трубку, попутно сообщив Андерсену, что в данный мо@
мент свободно только одно место. Правда, довольно выгод@
ное, с оплатой в виде процентных отчислений. Нужно ходить
по домам и продавать трехтомный словарь “Тритон”. И если
испытательный срок в три месяца будет пройден успешно,
можно будет говорить о получении постоянного места, а
позднее — даже о переходе на другую, более высокую, пози@
цию в самом издательстве. Недолго думая, исполненный оп@
тимизма и благодарности, Андерсен согласился, неожиданно
он почувствовал себя уверенно, сомнения отступили. Для
подготовки к непривычной для него деятельности по его же
инициативе был назначен следующий день. Андерсен испы@
тал странное удовлетворение, когда на прощание Кунхардт
нагрузил его всеми тремя томами словаря, чтобы дома он мог
сам убедиться в его надежности и ценности. Когда Кунхардт
открыл перед ним дверь в приемную, со стула для посетите@
лей поднялся мужчина приятной внешности в костюме из се@
рой фланели, напомнивший Андерсену итальянского актера
из какого@то старого фильма. И пока он пытался вспомнить
название этого фильма, до него донесся голос секретарши:
“Господин Штюббс, проходите, пожалуйста”.

[141]
ИЛ 2/2014

Зигфрид Ленц. Перспективная работа

Он узнал Кристиану еще издали. Она сметала щеточкой снег с
ветрового стекла и капота своего старенького “фольксвагена”,
припаркованного под фонарем, затем стала протирать зеркало
заднего вида и окна, все это она делала с такой поспешностью
и ожесточением, что не услышала его свиста и не заметила зна
ков, которые он ей подавал. Андерсен побежал ей навстречу, и,
когда машина подъехала ближе, он спрыгнул с тротуара на мос
товую, поднял свободную руку и спокойно ждал, пока Кристиа
на не остановилась прямо перед ним. Он сел в машину, поло
жил ладонь ей на руку и с улыбкой посмотрел на нее, но не
успел он раскрыть рот, как Кристиана заторопила:
— Давай скорее, я уже опаздываю, ты же знаешь, какая у
нас новая старшая сестра.
— На этот раз она может подождать, — ответил Андерсен и
попросил жену поставить машину и зайти с ним в дом, всего на
несколько минут. С недовольным видом она включила задний
ход, взглянула на три пухлых тома и на часы и снова спросила,
нельзя ли прямо здесь вкратце рассказать ей, в чем дело, но он
покачал головой и, когда машина остановилась, потянул ее за
собой. Он едва сдерживал переполнявшую его радость и со
вершенно не обратил внимания на ее слова о только что повы
шенной плате за отопление.
Кристиана не стала снимать голубую шерстяную шапку,
скрывавшую волосы, и пальто дафлкот. Она стояла, переби
рая в руках ключи, и ждала его рассказа. Прежде чем загово
рить, он быстро ее поцеловал, обошел стол, на котором ле
жал словарь “Тритон”, постучал по нему костяшками пальцев
и, подмигивая, заявил:
— Здесь, Кристиана, собраны знания, вселяющие уверен
ность.
Почувствовав ее нетерпение, он рассказал о своем визите в
издательство. Признавшись с наигранным раскаянием, что он
ходил не в университетскую библиотеку, а на собеседование, и
в надежде, что она его поймет и тоже порадуется, он сообщил,
что на сей раз ему сопутствовал успех:
— Мы договорились, что завтра меня введут в курс дела.
Кристиана мгновение колебалась, в нерешительности
глядя на него, а потом коротко спросила:
— В редакции?
— Возможно, позднее. На первое время мне предложили
коечто по сбыту, с оплатой в процентных отчислениях.
— Значит, не в редакции, — сказала она, и он услышал в этих
словах разочарование.
— Прошу тебя, — сказал он, — ты должна понять, это толь
ко начало.

[142]

Из классики XX века

ИЛ 2/2014

— С тобой заключили договор?
— Пока нет, мы договорились об испытательном сроке на
три месяца, а потом составим договор.
Легкая тень сомнения скользнула по ее узкому лицу, но
тут она снова взглянула на часы и, воскликнув “Эта Клаузен
устроит мне сцену!”, повернулась к двери. Он быстро подо@
шел, обнял ее, испытующе посмотрел ей в глаза и спросил:
— Ты ведь рада, правда? — И просительным тоном доба@
вил: — Мы все обсудим вечером, хорошо?
Андерсен подошел к окну и стал смотреть, как она выхо@
дит из подъезда. Он ждал, что она ему помашет, но не успела
она поднять руку, как подбежали двое мальчишек, стали бро@
саться в нее снежками и ни разу не промахнулись. Наклонив@
шись вперед, она подняла руки, чтобы закрыть ими лицо, и
побежала вперед, а снежки все летели в нее, пока она не села
в машину. “Я что@нибудь приготовлю к сегодняшнему вече@
ру, — подумал Андерсен, — сделаю тебе сюрприз”. Когда она
отъехала, он подошел к простенькому книжному стеллажу, ко@
торый собственноручно соорудил из кирпичей и выкрашен@
ных белой краской досок. На верхней полке стояло несколь@
ко фотографий в рамках, повернутых так, чтобы лица на них
как бы вглядывались друг в друга. Он взял самый большой
снимок, запечатлевший Кристиану в форме медицинской се@
стры на террасе больницы, где ему пересаживали почку. В ру@
ках она держала поднос, на котором стоял стакан воды, и еще
можно было отчетливо разглядеть пластиковую тарелочку с
лекарствами — и то и другое предназначалось для него, сидя@
щего в старомодном плетеном кресле под зонтом от солнца и
подмигивающего ей. Фотография по его просьбе была сдела@
на в тот самый день, когда он пригласил Кристиану совмест@
но отпраздновать его выписку из больницы.
В квартире сверху зашумела вода, послышались шаги ста@
рого, тучного актера, его тяжелая поступь свидетельствовала
о ярости и упрямстве. Вскоре до Андерсена донеслась его
декламация: “Нет и снова нет, ибо они восстали против исти@
ны, и все, чего они достойны, — это гроздья гнева”. Андерсен
поставил фотографию на место, сел за стол, раскрыл словарь
в первом попавшемся месте, прочитал статью “Охлократия”
и остался ею вполне доволен.
На следующий день Андерсеном занимался не Кунхардт, а
Болльнов, словоохотливый мужчина с добрым взглядом. Он
провел его в свою скупо обставленную комнату, помог со@
греться с помощью двойной порции водки “Аквавит” и на@
столько детально посвятил его в суть предстоящей работы,

Оглядев большой темный дом, Андерсен открыл калитку и
зашагал ко входу по заснеженной дорожке, на которой вид@
нелись следы только одного человека. Прежде чем позво@
нить, он потоптался на решетке, очищая обувь, и стал ждать.
Он почувствовал облегчение, когда на пороге появился ста@
рый человек в шерстяной куртке и пушистых домашних туф@
лях. Пока Андерсен вежливо излагал причину своего визита,
хозяин, не произнося ни слова, приветливо смотрел на него,
а затем взял за руку и ввел в дом, в плохо освещенную комна@
ту, загроможденную журналами и старыми газетами. Старик

[143]
ИЛ 2/2014

Зигфрид Ленц. Перспективная работа

что у Андерсена не возникло ни одного вопроса. Все казалось
ему ясным, разумным и легко достижимым, его вера в успех
еще возросла, когда Болльнов разложил перед ним карту Гам@
бурга и разъяснил, что лучше всего было бы начать с кварта@
лов, где расположены виллы таких, как Отмаршен, Воль@
дорф и Ольштедт, — о причинах он не сказал, они и так были
для обоих очевидными. Затем Болльнов хлопнул Андерсена
по плечу и пожелал успеха, после чего вооруженный про@
спектами, книгой заказов и трехтомным изданием, чтобы по@
казывать его клиентам, Андерсен приступил к работе.
Зажав между ногами принадлежащий издательству чемо@
дан, он сидел в вагоне надземки и ехал по направлению к ре@
комендованному предместью. Думал он о вчерашнем позднем
возвращении Кристианы домой. Ей было не до вопросов, так
она устала, она лишь молча его слушала и ела пиццу, которую
он принес из итальянского ресторана и потом подогрел. Вме@
сто красного вина, которого он хотел ей налить, чтобы отме@
тить важное событие, она попросила чаю. Временами она
улыбалась, но не потому, что одобряла его решение, — скорее
ее забавляло усердие, с которым он за ней ухаживал. В знак
благодарности она положила ладонь на его щеку и вдруг тихо
произнесла:
— Шведский студент умер, он скончался сегодня после по@
лудня.
Андерсен почувствовал, как глубоко тронула ее эта
смерть, и погладил ее по голове. Так же негромко Кристиана
сказала:
— Как@то, когда я ночью сидела возле него, он мне признал@
ся: “Не знаю, сестра, что со мной, — у меня не осталось ника@
ких желаний, не знаю даже, стремлюсь ли я выздороветь”.
— И что ты ему ответила?
— Ох, точно не помню. Кажется, я сказала: нельзя жить
без цели.
Она попросила ее извинить и вскоре после ужина легла.

[144]

Из классики XX века

ИЛ 2/2014

показал на двадцатитомный словарь Шлоссера и, усмехнув@
шись, сказал:
— Хотя это издание тысяча восемьсот девяносто восьмого
года, но для моих нужд его вполне хватает.
— Да, это, несомненно, ценная вещь, — ответил Андерсен
и, поколебавшись, добавил: — Но в нем вряд ли можно найти
что@нибудь о космических полетах.
Старик кивнул и задумчиво произнес:
— Тут вы правы, но без этого раздела я могу обойтись,
ведь скоро я сам окажусь там, наверху, и смогу лично на все
посмотреть.
Уже следующая попытка принесла Андерсену успех. В со@
седний дом он войти постеснялся и пошел к стоящему по@
одаль кремовому дому на углу улицы. На его звонок дверь от@
крыла девочка лет двенадцати. Одета она была по@взрослому,
на веках — нежно@голубые тени, она жеманно поинтересова@
лась, что ему угодно. Когда он спросил, дома ли родители,
она ответила:
— Если вы не против, можете переговорить и со мной.
Андерсен назвал ей цель своего прихода, при этом он гово@
рил с ней, как со взрослой. К его удивлению, она пригласила
его внутрь и провела в гостиную. Навстречу им встал апатич@
ного вида мужчина, листавший журнал мод, и на вопрос девоч@
ки “Мама еще в ванной, дядя Билли?” — ответил вопросом:
— Что@нибудь случилось?
Девочка указала на Андерсена:
— Этот господин предлагает новейший энциклопедиче@
ский словарь. А мне он нужен, дядя Билли. Если ты закажешь
его для меня, я постараюсь забыть, что не получила от тебя
подарка ко дню рождения.
Мужчина обескураженно улыбнулся, оценивающе огля@
дел Андерсена, покачал головой, изображая бессилие, а за@
тем попросил показать ему этот словарь. Небрежно его лис@
тая, он не искал что@то конкретное, а лишь время от времени
переводил взгляд с книги на девочку и обратно. В заключе@
ние, дружески ей погрозив, он произнес:
— Маленькая вымогательница.
Под бланком заказа на имя девочки он подписался как
Зигберт Шлунц, а не как Билли.
Андерсен не знал еще, что это станет его единственным
достижением за день. Он уверенно свернул на тихую улицу,
снег скрипел у него под ногами, он начал оценивающе раз@
глядывать дома и представлять себе их обитателей, строя за@
бавные предположения относительно их потребности в сло@
варе. Он подумал о той минуте, когда, лежа в темноте рядом

[145]
ИЛ 2/2014

Зигфрид Ленц. Перспективная работа

с Кристианой и как бы оправдываясь за свое решение, на@
помнил ей, что многие из его сокурсников соглашались на
временную работу, чтобы хоть с чего@то начать. Такая работа
приносит в два раза меньше заработка, чем это необходимо
для нормальной жизни.
— Однако если тебе удалось ее получить, — сказал Андер@
сен, — у тебя появляются перспективы.
Кристиана с ним согласилась и, прежде чем заснуть, сооб@
щила, что ей нужно отвезти машину в мастерскую.
Казалось, он был готов ко всему, даже к самому необычно@
му приему со стороны хозяев домов, и все же он не просто
растерялся, а был ошеломлен при виде мужчины, который
стоял перед ним у входной двери. Мужчина молча выслушал
предложение Андерсена, его губы тряслись, на лице появи@
лось неприязненное выражение, и внезапно, не проронив
ни слова, он отступил назад и захлопнул дверь. Потрясенный
Андерсен спрашивал себя, что он сделал не так, вспоминал,
что он говорил, — возможно, он сам в чем@то виноват. У него
было чувство, будто ему только что сделали выговор. Он
спустился по лестнице обратно на тротуар, отказавшись от
намерения звонить в дверь соседнего дома. Казенный чемо@
дан вдруг показался ему тяжелее, чем прежде, постепенно
его охватило уныние, и пришлось сделать над собой усилие,
чтобы совсем не сникнуть. Нажимая на кнопку звонка у сле@
дующей калитки, он уже подумывал закончить сегодняшний
рабочий день раньше времени. Но на этот раз хозяевами ока@
залась пара пожилых супругов, они, хоть и не решились сде@
лать заказ, однако пообещали сразу же приобрести словарь,
если им повезет в одном из многочисленных конкурсов, в ко@
торых они участвуют. И состояние подавленности исчезло.
Его попросили оставить адрес. После чего он направился в
соседний дом.
В тот день он нанес еще шесть визитов, и, хотя ему не уда@
лось прибавить ни одной новой фамилии в список заказов,
все же нигде он не казался нежеланным гостем: словарь “Три@
тон”, который он с достоинством, хотя и не слишком настой@
чиво, предлагал, обеспечивал ему внимательное и заинтере@
сованное отношение. В одном доме ему предложили чашку
кофе, в другом он попал на празднование детского дня рож@
дения, его заставили отведать миндального печенья и пода@
рили розовый бумажный цветок. Возможно, ему и удалось бы
пристроить еще два экземпляра в соседнем доме, но, как он с
удивлением обнаружил, словарь там уже успел продать дру@
гой человек. Андерсену показали оригинал заказа, под ним
стояла подпись “Альфонс Штюббс”.

[146]

Из классики XX века

ИЛ 2/2014

На площадке под фонарем, где обычно стояла машина Кри@
стианы, на этот раз был припаркован автомобиль ее брата
Норберта. Должно быть, он забыл выключить свет — в желто@
ватых лучах фар кружились падающие снежинки. Андерсен пе@
ресек улицу, по которой почти бесшумно тянулись машины, и
посмотрел на освещенные окна своей квартиры, но за ними
ничего не было видно — ни человеческой фигуры, ни тени.
Как он и предполагал, Кристиана и Норберт сидели за кухон@
ным столом. Норберт был в расстегнутом пальто, перед ним
стоял недопитый стакан вина, которое Андерсен купил, чтобы
отметить свое поступление на работу, пусть и временную. Ко@
гда он вошел, Кристиана предложила сделать ему бутерброды,
но он покачал головой:
— Может быть, потом.
От вина он тоже отказался.
— Норберт подвез меня домой из мастерской, — поспеш@
но сказала Кристиана и, глядя в сторону, добавила: — Нам
предстоят большие траты.
Дружески кивнув, Андерсен поблагодарил Норберта. Он
был рад видеть шурина, ему нравился этот полноватый, без@
заботный человек, который всегда повышал настроение ок@
ружающим, и Андерсен не сомневался, что на его симпатию
Норберт отвечает взаимностью.
— Ну давай, рассказывай, — попросил Норберт, — я уже
слышал, что тебе наконец удалось что@то найти.
Андерсен пожал плечами. Он грустно улыбался, пытаясь
поймать взгляд Кристианы, однако та сидела молча, с оза@
боченным видом, будто ждала, что сейчас подтвердятся все
опасения, которые возникли у нее с самого начала. Чтобы
помочь Адерсену, а может, и его подбодрить, Норберт ска@
зал:
— Поначалу всегда приходится бегать и обивать пороги
или что@то в этом роде, даже кое@кому из великих пришлось
через это пройти. Ты не поверишь, какое дело мне поручили
в лаборатории, когда я только начинал.
Запинаясь и тщательно отбирая впечатления от своего
первого рабочего дня, Андерсен не стал делать окончатель@
ные выводы, он лишь признал, что иной раз ему приходи@
лось буквально заставлять себя нажимать на кнопку звонка.
Вероятно, пока ему недостает увлеченности и упорства, по@
видимому, необходимых для этой работы. Но не бросит же
он ее только потому, что в первый день ему мало что удалось,
тем более что это занятие для него временное.
— Конечно, не бросай, — решительно поддержал его Нор@
берт. — Твое место в редакции, это с твоими@то способностя@

[147]
ИЛ 2/2014

Зигфрид Ленц. Перспективная работа

ми, и, если путь туда ведет через временную работу на улице,
придется с этим смириться.
Норберт хотел его утешить, Андерсен это чувствовал. Он
с благодарностью посмотрел на Норберта и предложил вы@
пить.
Кристиана резко встала и сказала, вздохнув:
— Даже не знаю, к чему все это приведет. Незавидная у вас
судьба, я говорю не о тебе, Норберт, и вообще не об ученых@ес@
тественниках, а о тех, кто изучал древние языки, историю ис@
кусств или классическую философию, а таких немало. Мы же
видим, чем им приходится заниматься, когда они заканчивают
учиться. Кто хочет стать гуманитарием, должен понимать, что
перспективы у него, прямо скажем, неважные, по крайней ме@
ре сегодня. Я почти уверена, что скоро на всех должностях у
нас будут работать люди с университетским образованием —
на стройках, в портах, проводниками и таксистами.
Кристиана остановилась, покачала головой, внезапно
что@то вспомнив, и с горечью сказала Норберту:
— Ты, наверное, помнишь, как Арно получил престижную
премию для молодых ученых. Он тогда прокомментировал
фрагмент из Гераклита. В дипломе было сказано, что своей
работой Арно внес решающий вклад в дискуссию о теории
ценностей. И что в результате? А ничего! Кроме членов жю@
ри, его работой никто не заинтересовался. Зато если бы в ка@
кой@то телевикторине ему удалось назвать все хобби Майкла
Джексона, вот тогда он наверняка бы прославился.
— Прошу тебя, Кристиана, — возразил Андерсен, — пожа@
луйста, перестань, я же вижу, к чему ты клонишь, но я все
равно убежден, что факультет выбрал правильно, — это моя
профессия. И ты знаешь, как много она для меня значит. Я
бы никогда не смог пойти по тому пути, который выбрал
Норберт. У меня просто нет к химии способностей. Так что
наберись терпения.
Он взглянул на Кристиану, которая подошла к окну и
смотрела вниз на улицу, и ему почудилось, что ее поза выра@
жает отчаяние.
— Арно прав, — сказал Норберт. — Лучшая работа — это во@
все не та, которую можно получить прямо сейчас. Вам нужно
просто потерпеть.
В ответ Кристиана обернулась и сухо произнесла:
— Ты не выключил фары.
Норберт не спеша попрощался, обнял их обоих, мельком
глянул вниз на свой автомобиль и попросил Андерсена про@
водить его до двери. Перед книжным стеллажом он вдруг ос@
тановился и стал рассматривать серебряный набор, стояв@

[148]

Из классики XX века

ИЛ 2/2014

ший на овальном подносе рядом с фотографиями: кружечки,
кофейник и два ажурных блюдца. Его рука ласково потяну@
лась к ним, будто хотела защитить.
— Шеффилд, — проговорил он тихо. — Это работа знаме@
нитого серебряных дел мастера из Шеффилда. Подарок ма@
ме к ее свадьбе.
— Я знаю, — сказал Андерсен. И еще раз помахав Норбер@
ту рукой, вернулся на кухню. Он не удивился, увидев, что
Кристиана нетерпеливо его ждет, нетерпеливо и требова@
тельно, как будто теперь, когда они остались одни, он обязан
дать ей полный отчет.
Андерсен положил свой чемодан на стол, выудил из него
книжку с бланками заказов и показал Кристиане.
— Я чуть было не пристроил три штуки, — сказал он.
— Но здесь отмечен только один заказ, — удивилась Кри@
стиана.
— Тут явно какое@то недоразумение, мне перебежал доро@
гу Штюббс, он тоже работает на “Тритон”, по@видимому, он
там побывал незадолго до меня.
Кристиана вновь и вновь перечитывала запись единст@
венного заказа, было заметно, что ей хочется узнать, какая
сумма будет отнесена на его счет. Она подняла голову и спро@
сила:
— Сколько стоит словарь?
— Двести шестьдесят, — ответил он и добавил: — Мой про@
цент начисляется ступенчато, как обычно. Для начала они да@
ют мне восемь процентов, если же заказов будет больше, мо@
жет получиться и девять.
Она на мгновение задумалась, а потом сказала:
— Я приготовлю тебе бутерброды.
Андерсен взял двумя руками раскрытый чемодан и понес
в гостиную. Он собирался поставить его на подоконник, но
чемодан выскользнул из рук и один том словаря шлепнулся
на пол к его ногам. Андерсен быстро его поднял, опасаясь,
что могут помяться страницы. Невольно он прочитал статью
о Цицероне и обнаружил ошибку: трактат “О причинах пор@
чи красноречия” написал не Цицерон, а Квинтилиан. В этом
он был абсолютно уверен, хоть и не предполагал, какое зна@
чение имеет его открытие.
Андерсен пришел несколькими минутами раньше положен@
ного срока, не услышав за дверью Болльнова голосов, он по@
стучал, и его тут же пригласили войти. Перед письменным
столом Болльнова он увидел посетителя и уже хотел было
выйти, но начальник попросил его остаться и познакомил с

[149]
ИЛ 2/2014

Зигфрид Ленц. Перспективная работа

коллегой. Пожимая Штюббсу руку, Андерсен подумал, что он
похож на актера, симпатичного парня с плутоватой улыбкой
из фильма “Горький рис”. По@видимому, Штюббс только что
передал Болльнову свои заказы, и тот похвалил его за хоро@
шие результаты. Самоуверенный и довольный, Штюббс
предложил Андерсену сигарету и ничуть не расстроился, ко@
гда тот отказался. Штюббс дружески заметил, что рад позна@
комиться с новым коллегой. Спросил, желает ли Андерсен,
чтобы к нему обращались с упоминанием ученого звания, на
что Андерсен ответил:
— Между взрослыми людьми это звучало бы смешно.
Штюббсу этот ответ понравился. Перед тем как простить@
ся, он предложил как@нибудь вместе пообедать в одном из
портовых рыбных ресторанов и, так сказать, обменяться
опытом.
Когда Болльнов взял в руки книгу заказов Андерсена, на
его лице не отразилось никаких признаков разочарования
или недовольства. Он деловито зарегистрировал итог, сделал
пометку в своем ежедневнике и попросил Андерсена расска@
зать о том, как прошел его первый рабочий день. Он хотел
знать, как люди реагируют на его предложение, проявляют
ли они в принципе интерес к новому словарю, предлагал ли
им Андерсен полистать богато иллюстрированное издание и
говорил ли, когда ему это казалось уместным, о возможности
оплаты в рассрочку. Отчет Андерсена он выслушал благо@
склонно, его рассказ порой веселил его или заставлял удив@
ленно качать головой. В конце концов, он заявил, что в любой
профессии требуется немного везения, особенно в самом на@
чале. Потом он очистил мандарин, разломил его и угостил Ан@
дерсена. Болльнов ел мандарин и одновременно пересчиты@
вал бланки заказов, которые ему оставил Штюббс, Андерсен
следил за подсчетом, у него получилось одиннадцать. Ему
вдруг захотелось извиниться за свой жалкий результат и заве@
рить, что в дальнейшем он сделает все, чтобы оправдать воз@
лагаемые на него надежды. Однако Болльнов опередил его,
посоветовал не падать духом и, как он выразился, дальше ид@
ти по следу.
Получив кучу проспектов — гораздо больше, чем он сам су@
мел бы раздать, — Андерсен уже повернулся к двери, и тут ему
вспомнилась ошибка, которую он обнаружил в демонстраци@
онном экземпляре. Он снова вернулся к столу и поделился с
Болльновом своим открытием — вовсе не затем, чтобы ко@
зырнуть знаниями, а скорее, чтобы посоветоваться. Он счи@
тает себя обязанным обратить внимание подписчиков слова@
ря на ошибку и хочет лишь убедиться в том, что Болльнов его

[150]

Из классики XX века

ИЛ 2/2014

позицию разделяет. Тот взял со стеллажа первый том слова@
ря, раскрыл в нужном месте, внимательно прочитал текст
статьи “Цицерон”, поднял глаза и впервые стал рассматри@
вать Андерсена со снисходительным видом. Затем он спро@
сил, на что Андерсен рассчитывает, если станет указывать на
одну@единственную абсолютно несущественную ошибку, и
как бы мимоходом заметил, что дефект словаря, на который
подписчику укажут, вряд ли будет способствовать удачной
торговле.
— Да кому он известен, этот Квинтилиан? — наконец спро@
сил он.
Заметив, что Андерсен продолжает колебаться, Болльнов
предоставил решать ему самому.
— Вы сами сообразите, что можно делать, а что нет, — за@
метил он. — Сами сумеете взвесить риски.
Прочитав записку, которая лежала под стаканом на кухон@
ном столе, Андерсен сразу же вышел из дома и поехал на ав@
тобусе в больницу, где работала Кристиана. Как она его и
просила, он прошел в кафетерий, где всегда было многолюд@
но, сел за только что освободившийся угловой столик и зака@
зал чаю. Он разглядывал свое расплывчатое отражение в
больших стеклах окна и прислушивался к приглушенным раз@
говорам пациентов с их посетителями. Андерсена всегда по@
ражала та непосредственность, с которой больные, в пижа@
мах, с загипсованными руками и перевязанными головами,
сидели за столиками, курили, демонстрировали своим близ@
ким залепленные пластырем животы и учились обращаться с
новенькими костылями. Ему казалось, что некоторым из них
хочется выставить свои страдания напоказ, вызвать восхи@
щение перенесенными операциями — это читалось в их
взглядах.
По лицу Кристианы было видно, как она торопится, она
лишь мимоходом отвечала на приветствия некоторых боль@
ных, а когда один темнокожий пациент взял ее за руку, недо@
вольно ее отдернула. Отказавшись от чая, она сказала:
— Хорошо, что ты пришел, Арно. — И передала ему сло@
женный лист бумаги. Андерсен пробежал глазами счет из ав@
томастерской и удивленно уставился на итоговую сумму:
— Но это же невероятно — шестьсот двадцать марок!
— Тогда посмотри, сколько они сделали, — возразила Кри@
стиана. — Поменяли тормозные колодки, дворники и пово@
ротник. Я же тебе говорила, что у нас будут большие траты.
Он растерянно изучал отдельные пункты счета, читал ни@
чего не говорящие ему слова, повторял технические терми@

[151]
ИЛ 2/2014

Зигфрид Ленц. Перспективная работа

ны, казавшиеся загадочными, перед ним открывался мир чу@
жих понятий, в котором он чувствовал себя совершенно бес@
помощным. Он услышал голос Кристианы:
— Вечно это лавирование, это хождение по канату, посто@
янный страх, что произойдет нечто непредвиденное.
Он поднял голову и сказал:
— Не тревожься, в “Тритоне” я еще не могу просить аванс,
пока что нет, думаю, кое@что нам одолжит моя мать, она на@
верняка уже забыла, когда я занимал у нее в последний раз.
Сначала он подумал, что обознался, однако человек, вне@
запно показавшийся за спиной Кристианы, был действитель@
но Штюббсом. Он осматривался в поисках места и, заметив
Андерсена, подошел к их столу. Штюббс обрадовался встре@
че и, не успел Андерсен рта раскрыть, как он поклонился
Кристиане и представился коллегой ее мужа в совместном
служении делу будущего. Чтобы привлечь внимание офици@
антки, он щелкнул пальцами и заказал апельсиновый сок. Ему
понравилась форма медсестры, в которой была Кристиана, о
чем он немедленно ей сообщил, признавшись, что этот на@
ряд одновременно вызывает уважение и пробуждает надеж@
ды. Искоса взглянув на Андерсена, он добавил:
— Ведь вы разделяете мое мнение, дорогой доктор, не так
ли?
Андерсен покачал головой, он заметил отчужденность
Кристианы, ее нарастающее нетерпение и, опасаясь, что она
может внезапно встать и резко распрощаться, спросил
Штюббса, собирается ли он навестить кого@то из больных
или, может быть, уже сделал это.
— Я здесь только по работе, — ответил Штюббс и дал по@
нять, что визит его завершился удачно: директор@распоряди@
тель и заведующий неврологическим отделением практиче@
ски уже решили заказать “Тритон”.
Заметив скептический взгляд Кристианы и удивленный
Андерсена, Штюббс пояснил, что сегодня он побывал здесь
для предварительной беседы или, как он выразился, для воз@
буждающей обработки, в процессе которой покупателю
ничего не показывают, зато очень много рассказывают. Он
описывает трехтомное издание столь всеобъемлюще, пре@
возносит его достоинства до такой степени, что при повтор@
ном визите покупатели берут словарь в руки как нечто давно
знакомое, чем они уже практически владеют. Улыбаясь,
Штюббс порекомендовал следовать его методу.
Он похлопал Андерсена по плечу, залпом выпил апельси@
новый сок, рассчитался, заплатив попутно и за чай, и повто@
рил свое приглашение в портовый рыбный ресторан, где он

[152]

Из классики XX века

ИЛ 2/2014

угостит Андерсена нежнейшей молодой камбалой. Затем
Штюббс ушел и сквозь стеклянную дверь еще раз помахал им
рукой, торжественно, как при замедленной съемке. Андер@
сен взял Кристиану за руку и сказал:
— Я сейчас же еду к матери. Ни о чем не беспокойся.
На центральном вокзале у Андерсена украли казенный чемо@
дан. Он возвращался от матери и уже сумел успешно мино@
вать неплотную шеренгу тощих парней и девиц с пустым
взглядом, которые клянчили у него деньги или предлагали
себя, сразу же называя цену, когда навстречу ему шагнула по@
жилая женщина. Она была в кроссовках, ее редкие, жирные
волосы блестели, казалось, что на синеватом, опухшем лице
навсегда застыло одно выражение. С заученной, настойчи@
вой требовательностью она протянула к нему раскрытую ла@
донь, подчинившись ей, он поставил чемодан на пол, чтобы
поискать монету. Женщина не поблагодарила, даже не по@
смотрела на монету, которую он положил ей в руку, и тут же
подошла к следующему. Когда Андерсен наклонился, чтобы
взять чемодан, он ощутил пустоту.
Он носился взад и вперед, пробиваясь через поток пасса@
жиров, разглядывал очереди у билетных касс, проверил все за@
лы ожидания, побывал в камере хранения — чемодан исчез.
Вдруг перед ним вновь оказалась женщина с опухшим лицом и
снова она протягивала руку, явно успев забыть о его подаянии.
— Мой чемодан, где мой чемодан? — поспешно спросил
Андерсен.
Он видел, какого труда стоило женщине это вспомнить,
лишь спустя некоторое время она невозмутимо ответила:
— Наверное, внизу, в туалете.
Не сказав ей больше ни слова, он спустился вниз по гряз@
ной лестнице, мимо мирно и отрешенно сидящих там моло@
дых парней и очень юных девушек; некоторые из них сидели
обнявшись, другие, словно во сне, замерли в неподвижности,
прислонясь к сырой стене. Возле переполненной корзины для
бумаги, прямо перед лужей, лежали три тома словаря, его
книжка с бланками заказов и проспекты. Андерсен торопливо
все подобрал. Потом он по очереди открывал двери во все ка@
бины, искал, заглядывал во все углы — чемодана нигде не бы@
ло. Довольный тем, что нашлось хотя бы содержимое, он пре@
кратил поиски и в ожидании поезда подумал о Кристиане, о
том, как она, качая головой, воспримет его потерю.
Хождение по домам с полиэтиленовым пакетом казалось
ему невозможным, и он решил приспособить для работы ко@
жаный чемодан Кристианы. Чемодан был добротный, почти

Не успел он войти в заснеженный сад, как услышал женщину,
с каким@то торжествующим отчаянием ругающую ребенка.
Женщина — стройная, высокая, с мужской прической — дела@
ла мальчику внушение, она трясла его, грозила, что при пер@
вой возможности отведет его в зоопарк Хагенбек и скормит
там удавам или рыбе@мечу. Увидев Андерсена, она извини@
лась, что долго его не замечала, и предложила войти в дом.
Это был его десятый визит. Любезный прием придал ему
уверенности, он уже рассчитывал на второй заказ. Но когда
он рассказал о причине своего прихода, женщина приветли@
во сказала:
— Этим занимается мой отец, — и провела его в жарко на@
топленную библиотеку, в которой, как ему сначала показа@
лось, никого не было. Лишь услышав недовольное ворчание,
он заметил старика, ссутулившегося над загроможденным
письменным столом.
— Где мой чай, Алиса? — резко спросил старик, и женщи@
на тут же выразила готовность принести чайник и две чашки.
Андерсен произнес свои обычные вступительные слова,
достал из сумки три тома словаря и сложил их у себя на коле@
нях. Он не то чтобы особенно расхваливал издание, а лишь
указал на его практичность, подчеркнув, что словарь среди

[153]
ИЛ 2/2014

Зигфрид Ленц. Перспективная работа

новый. Сняв его с антресолей и протерев влажной тряпкой,
Андерсен все в него уложил и попробовал пройтись по квар@
тире. Оказалось, что чемодан слишком велик, тяжелые тома
словаря при каждом движении елозили и громыхали, про@
спекты мялись, а на книжке заказов оставались глубокие вмя@
тины. Андерсен стал искать другой выход. Свой собственный
чемодан он взять не мог, поскольку у него оторвалась кожаная
ручка. Тут ему попалась на глаза туго набитая дорожная сумка,
стоявшая в углу шкафа. Он аккуратно вынул грязное нижнее
белье Кристианы, сложил его в два полиэтиленовых пакета и
воспользовался сумкой, которая прекрасно подошла, словно
была создана для этих словарей. Потом сел за кухонный стол
и написал: “Дорогая, у меня украли чемодан издательства, по@
этому я временно воспользовался твоей дорожной сумкой. Бе@
лье в пакетах. Мама нас выручит. Не беспокойся. А.”
Положив записку на стол, он направился к двери, но, пре@
жде чем ее запереть, замер, прислушиваясь, и взглянул на@
верх. До него отчетливо донесся голос старого актера: “Доб@
ро я вижу и прославляю его, но следую за злом”. Уже на
лестнице он попытался вспомнить, из какого классического
произведения эти слова, и не был уверен, что вспомнил пра@
вильно.

[154]

Из классики XX века

ИЛ 2/2014

прочего охватывает новейшие отрасли знаний. Чем больше
Андерсен говорил, тем более растерянным выглядел его слу@
шатель, тем не менее он слушал терпеливо, и Андерсена это
раздражало. Серые глаза старика за очками в никелирован@
ной оправе постепенно сужались, как бы прицеливаясь, он
вдруг встал и молча освободил место на углу стола. По@преж@
нему ничего не говоря, он поднял три тома из одной стопки
книг, притащил их поближе к Андерсену и грохнул на стол
прямо перед ним. Затем, как будто этого было мало, извлек
из папки письмо.
— Вот, — сказал он тоном приказа, — читайте.
Сначала Андерсен увидел название издательства, на кото@
рое работал, затем наверху имя профессора Хайнриха Кле@
мента и, наконец, слова “бесплатный рецензионный экземп@
ляр”. Он уже собрался извиниться, положить в сумку словарь и
попрощаться, но старик, указывая на него пальцем, спросил:
— Вы уже потрудились почитать этот плод вашей деятель@
ности?
— Разумеется, — смущенно ответил Андерсен.
— Ну и как, сколько вы обнаружили ошибок? Только чест@
но: сколько ошибок?
Поколебавшись, Андерсен признался:
— Одну, пока только одну.
— Тогда вам самое время почитать более придирчиво, —
сказал старик. — Я только в первом томе отметил одинна@
дцать опечаток, и если вы человек чести, то обязаны при@
знать, что подобное количество ошибок в энциклопедиче@
ском словаре недопустимо. Ну что? Вы согласны?
Андерсен виновато взглянул на тома, покоящиеся у него
на коленях, и произнес:
— Вы можете не сомневаться, что я немедля извещу редак@
цию и корректора.
— Это уже другой вопрос, — сказал старик. — И все@таки от@
ветьте, есть ли у вас право продавать словарь, если в нем
столько ошибок?
— Издательство дополнительно разошлет перечень опе@
чаток, — сказал Андерсен.
Но старик был непреклонен:
— Да или нет, пожалуйста, ответьте: да или нет?
Андерсен долго смотрел на старика, который был в яро@
сти, и тихо сказал:
— Нет.
Какое@то время они молча сидели, глядя друг на друга, как
будто были поражены этим выводом, к которому пришли со@
вместно. Затем старик заговорил:

В столовой издательства было пусто и прохладно. Прежде
чем подойти к стойке, Андерсен прикрыл распахнутое окно,
из которого тянуло холодом. Он заказал кофе и бутерброды
с сыром и, сидя за столом, стал рассматривать помещение, в
котором оказался впервые. Ему понравились его строгость и
простота, понравились черно@белые фотографии в рамках,
изображающие пейзажи крайнего Севера: дрейфующие лед@
ники, затертый льдами корабль. Пока он ел и пил, к его сто@
лу подошла женщина, одетая в белое. Спросила, работает ли
он в издательстве, его ответ, что он здесь недавно и занима@
ется распространением, вполне ее удовлетворил.
Андерсен придвинул ближе к стулу сумку, о которую жен@
щина едва не споткнулась. Молния на сумке была открыта.
Он сунул руку внутрь и вынул третий том словаря, намерева@
ясь просто его полистать, но тут его взгляд остановился на
букве С, и он решил проверить текст, относящийся к имени,
которое так много для него значило. Сен@Дени. Сенегал. Се@
нека Луций Анней. Андерсен с пристрастием читал то, что
было написано о человеке, которому он посвятил столько
времени и сил. Но нет, ему не удалось обнаружить ни единой
ошибки: испанское происхождение Сенеки, его авторитет в
бытность римским сенатором, растущее влияние на Нерона
и лживое обвинение в том, что он будто бы принял участие в
заговоре — все было корректно изложено и безупречно дати@
ровано, не было ошибок и в том, как излагались его тракта@
ты, призывающие к справедливости. Андерсен снова заду@
мался об этом старом человеке, который сам исполнил
смертный приговор, вынесенный ему Нероном: вскрытие
одряхлевших вен, представил себе невыносимо медленно

[155]
ИЛ 2/2014

Зигфрид Ленц. Перспективная работа

— Я хочу поблагодарить вас за ваше “нет” и должен вам че@
стно сказать, что написал подробную рецензию на этот сло@
варь для нашего специального журнала. Как вы можете дога@
даться, вряд ли она вас обрадует... Один экземпляр будет
направлен в издательство вместе с письмом, выражающим
мою личную позицию... А теперь я прошу вас назвать ваше
имя.
Андерсен вызвался сам отвезти в издательство экземпляр,
который находился у профессора Клемента, но старик этим
предложением не воспользовался и показал на стеллаж во
всю длину комнаты.
— Это все словари, — произнес он, — сплошь словари.
В дверях Андерсен чуть не столкнулся с женщиной, она
шла с подносом в руках и только вопросительно на него по@
смотрела. Он поблагодарил ее на ходу.

[156]

Из классики XX века

ИЛ 2/2014

вытекающую кровь, героическое стремление приблизить
умирание. Андерсен признался себе, что вряд ли сумел бы
лучше написать такой краткий портрет, хоть и прочитал о
Сенеке массу книг и обладает большими знаниями.
Неожиданно в столовую вошла секретарша Кунхардта,
Андерсен захлопнул книгу и убрал ее в сумку. Секретарша бы@
стро сделала у стойки заказ, потом подошла к нему и удивлен@
но спросила, пришел ли он уже в связи с телеграммой, кото@
рую она ему послала.
— Господин Кунхардт хочет срочно с вами поговорить, —
сказала она.
Андерсен покачал головой: он еще не получал телеграм@
мы, а пришел, чтобы сообщить господину Болльнову о своей
потере, о пропаже чемодана.
— Тогда пойдемте со мной, — сказала секретарша и обод@
ряюще ему кивнула. У стойки она взяла тарелку с сосисками,
расплатилась талоном и пошла впереди Андерсена, не сказав
по дороге ни слова и ни разу не обернувшись.
Кунхардт встретил его приветливо и попросил разреше@
ния есть при нем сосиски, так как сегодня еще ничего не ел.
Приступив к сосискам, он спросил Андерсена о новых впе@
чатлениях и без особого интереса слушал его рассказ о стран@
ных людях, о разочаровании, пережитом им в доме профес@
сора, о печальном случае на центральном вокзале. Даже
когда Андерсен сообщил ему, что постепенно начинает рас@
познавать потенциальных заказчиков, он никак не отреаги@
ровал. Пока Кунхардт ел, он ни разу не прервал Андерсена,
но, покончив с сосисками, вдруг спросил:
— С этим профессором Клементом вы долго беседовали?
— Он производит впечатление специалиста, — ответил
Андерсен. — Такой чудаковатый любитель словарей.
Кунхардт встал, подошел к окну и какое@то время смотрел
на темное, заснеженное небо. Потом он обернулся, поднял
обе руки, чтобы продемонстрировать свою озабоченность, и
сказал:
— Дорогой доктор Андерсен, издательство “Тритон” бла@
годарит вас за вашу работу. Усердие, с которым вы взялись за
дело, вызывает всеобщее уважение. И все же у нас есть осно@
вания полагать, что нынешнее положение вам не подходит.
Ваша квалификация — я говорил вам об этом уже при первой
нашей беседе — слишком высока, подобающее для вас ме@
сто — в редакции.
Андерсен тоже встал, он еще не понимал, на что ему рас@
считывать, и с нетерпением ждал приговора, который выне@
сет ему Кунхардт, понимая, что от этого будет зависеть его

Дверь захлопнулась с резким, щелкающим звуком, но Кри@
стиана не проснулась. Свернувшись клубком, она лежала на
диване, ее голова покоилась на согнутой руке, так, что дыха@
ние не улетало прочь, а согревало лицо. В руке на сером одея@
ле — бумажный носовой платок. Уголок рта прикрывала
прядь волос. Андерсен не стал ее разглядывать, он помнил,
как однажды Кристиана упрекнула его в неделикатности, ко@
гда она заснула на пляже Балтийского моря, и он, не в силах
противостоять искушению, рассматривал ее лицо. На цыпоч@
ках он отнес свое пальто в гардероб и прошел на кухню. Стол
был накрыт, но не наспех, не как каждый день, на что указы@
вала свеча между приборами, а с явным намерением что@то
отметить. Две бутылки пива и два датских стакана ручной ра@
боты стояли наготове, в корзинке лежал хлеб незнакомого
ему сорта. Снегопад за окном был столь обилен, что каза@
лось, будто небеса трудятся сдельно. Андерсен включил свет
и вернулся в гостиную, стараясь не шуметь, чтобы не разбу@
дить Кристиану. Его взгляд остановился на книжной полке,
скользнул по фотографиям, и вдруг он увидел, что серебря@
ный набор из кружек, кофейника и ажурных блюдец исчез.
Его охватил ужас. Он быстро подошел к полке и провел ру@
кой по тому месту, где стоял поднос с изделиями шеффилд@
ского мастера. С минуту он в нерешительности смотрел на
Кристиану, потом подошел к ней и, склонившись, поцеловал
в ухо.
Она пробудилась в радостном настроении, протянула к
нему обе руки, чтобы он помог ей подняться, и попросила
сложить одеяло. Улыбаясь самой себе, она спросила:
— Как ты думаешь, летучие рыбы съедобны?

[157]
ИЛ 2/2014

Зигфрид Ленц. Перспективная работа

дальнейшая работа. И он не ошибся: Кунхардт направился к
нему, остановился на расстоянии вытянутой руки и сказал:
— У нас есть ваш адрес, как только в редакции откроется
вакансия, мы дадим о себе знать.
— Хорошо, — сказал Андерсен, помолчав. — Я понял.
Он открыл сумку и выложил на письменный стол три то@
ма, проспекты и книжку бланков заказов. Кунхардт проводил
его в секретариат. Поскольку касса уже закрылась, заработан@
ные им проценты находились у секретарши. Похоже, она
приняла расставание с ним близко к сердцу, вид у нее был
озабоченный, наверное, желая его утешить, она сообщила,
что только что поступил групповой заказ — четыре словаря
на его имя. Андерсен не стал расспрашивать, откуда взялся
этот заказ, под взглядами Кунхардта и секретарши он распи@
сался и молча пожал им руку.

[158]

Из классики XX века

ИЛ 2/2014

— Почему ты спрашиваешь? — удивился Андерсен, и она
ответила:
— Мне снилось, будто мы на Эльбе, летучие рыбы проно@
сятся вверх по реке, а мы вместе с другими людьми хватаем
их на лету, пока не набралось полное ведро.
— Кажется, съедобны, точно не знаю, — сказал он, пожав
плечами. Он взял ее за руку и подвел к книжной полке.
Ему не нужно было ничего говорить, она сразу поняла, о
чем он хочет спросить. Беспечным тоном она подтвердила,
что продала вещи, которыми никто никогда не пользовался.
Ей кажется, что продала их удачно, и еще она уверена, что
вырученные деньги сумела вложить в дело, которое себя оп@
равдает.
— Счет из автомастерской? — спросил Андерсен.
— Нет, не счет, — ответила Кристиана. Как будто считая,
что ее объяснения он должен выслушать сидя, она потащила
его на кухню и мягко усадила на стул, а сама встала сзади. За@
тем призналась ему, что тайком воспользовалась его книж@
кой бланков заказов, всего один@единственный раз. Она зака@
зала четыре комплекта словаря, попросив выслать их на
адрес больницы, и уже заплатила. Один экземпляр она пода@
рила старшей сестре ко дню рождения.
— Ты не представляешь, как эта Клаузен сияла. Обняла ме@
ня, как лучшую подругу, — сказала Кристиана.
Еще один словарь получит Норберт к Рождеству, а два
других она оставит про запас. Кристиана ущипнула его за
плечо и села напротив:
— Только проследи, чтобы все четыре заказа записали на
твой счет.
Она ждала, пристально смотря на него, ждала похвалы,
удивления или хотя бы подобающей случаю признательно@
сти, ведь ее заказы должны были помочь осуществлению его
плана. Но он только опустил голову и спросил:
— Ты получила для меня телеграмму?
— Да, — ответила она, — но там не было ничего особенно@
го, просто просьба зайти к Кунхардту, и все.
Охваченная внезапной тревогой, она встала, принесла те@
леграмму и положила ее перед ним:
— Вот, смотри сам, ничего такого.
— Это уже не имеет значения, — сказал Андерсен.
— Что значит не имеет?
— Мне уже не нужно идти к Кунхардту.
— Ты был у него?
— Он меня принял, — сказал Андерсен. — Принял для про@
щальной беседы.

— Ну говори же, что случилось! — потребовала Кристиа@
на.
И Андерсен, глядя на стол, произнес:
— Со мной распрощались... Выплатили проценты, а по@
том распрощались, правда, они включили меня в резервный
список, на случай, если освободится место в редакции.
— Но этого не может быть, — Кристиана прикоснулась
пальцами к вискам и так стояла какое@то время, не закрывая
рта.
— Тем не менее это так, — ответил Андерсен и печально
добавил: — Наверное, такие люди, как я, и должны быть в ре@
зервном списке, только на такое место мы и можем рассчи@
тывать.
Внезапно Кристиана вскрикнула и выбежала в гостиную,
вернувшись, она бросилась к окну и застонала. Потом повер@
нулась к нему, ее сотрясал гневный смех, оборвавшийся кло@
котанием. Андерсен впервые видел ее такой. Опасаясь за ее
рассудок, он подошел к ней и крепко обнял. Все так же обни@
мая ее, он прижался к ней щекой и прошептал:
— Успокойся, ни о чем не тревожься, мы справимся, что@
нибудь найдем, может быть, уже завтра.
Она не пыталась освободиться. Стояла, а он гладил ее во@
лосы, потом повел к стулу, и она не противилась, покорно
подчиняясь движению его руки. Ему никак не удавалось пой@
мать ее взгляд, Кристиана сидела, будто окаменев. Он обхва@
тил ладонью ее запястье и тихо, словно опасаясь, что их кто@
нибудь услышит, заговорил:
— Завтра, завтра ты возьмешь меня с собой. Вам ведь нуж@
ны санитары. Ты только представь: мы могли бы вместе ез@
дить на работу и вместе возвращаться.
Казалось, она долго вслушивалась в его слова, ее губы дро@
жали, потом она взглянула на него и сказала:
— Этого я не могу себе представить, я вообще больше ни@
чего не могу себе представить — посмотрим, что будет зав@
тра.

[159]
ИЛ 2/2014

Переперевод
[160]
ИЛ 2/2014

Д:  Д 
Прощание, возбраняющее
скорбь
Перевод с английского, послесловие и комментарии
М  ЕH  

A Valediction Forbidding Mourning
As virtuous men pass mildly away,
And whisper to their souls to go,
Whilst some of their sad friends do say,
“Now his breath goes,” and some say, “No.”
So let us melt, and make no noise,
No tear@floods, nor sigh@tempests move;
‘Twere profanation of our joys
To tell the laity our love.
Moving of th’ earth brings harms and fears;
Men reckon what it did, and meant;
But trepidation of the spheres,
Though greater far, is innocent.
Dull sublunary lovers’ love
Whose soul is sense — cannot admit
Of absence, ’cause it doth remove
The thing which elemented it.
But we by a love so much refined,
That ourselves know not what it is,
Inter@assurfd of the mind,
Care less, eyes, lips and hands to miss.
Our two souls therefore, which are one,
Though I must go, endure not yet

© М ( ЕH

. Перевод, послесловие, комментарии, 2014

A breach, but an expansion,
Like gold to aery thinness beat.
If they be two, they are two so
As stiff twin compasses are two;
Thy soul, the fix’d foot, makes no show
To move, but doth, if th’ other do.

[161]
ИЛ 2/2014

And though it in the centre sit,
Yet, when the other far doth roam,
It leans, and hearkens after it,
And grows erect, as that comes home.
Such wilt thou be to me, who must,
Like th’ other foot, obliquely run;
Thy firmness makes my circle just,
And makes me end where I begun.

Прощание, возбраняющее скорбь
Как праведник в свой смертный час
Отходит кротко, чуть дыша,
И говорят одни: “Угас”, —
Другие: “Теплится душа”, —

Землетрясенье, например,
Во прах стирает города,
Но трепетанье горних сфер
Не причинит земле вреда.
Любовь подлунная жива
Лишь похотью очей и плоти
И расточается, едва
Препоны есть ее заботе.
Но мы, очистившись душой
До тонкости неизреченной, —
Пусть говорят, что “с глаз долой...” —
По плоти не тоскуем бренной.

Джон Донн. Прощание, возбраняющее скорбь

Так мы расстанемся — скромней,
Не сдавшись ни слезам, ни стонам;
Не оскверним любви своей,
Предав ее непосвященным.

[162]
ИЛ 2/2014

И двуединый наш союз
Не расточит земная даль —
Не пропасть, но продленье уз, —
Так слиток, обращен в сусаль,
Хоть золото истончено,
Все золотом пребудет цельным,
Но коль мы два, а не одно,
То неслиянно@нераздельным,
Как циркуль, явлен наш состав:
Твоей души недвижна ось,
Моя ж, окружность начертав,
С твоею путь свершит не врозь.
Так утвердись душой, мой друг!
Пусть я скитаюсь одиноко —
Мне постоянство правит круг
И возвратит меня к истоку.

От переводчика

Переперевод

Стихотворение Джона Донна “Valediction Forbidding Mourning” я рискнула
перевести почти через двенадцать лет, после того как впервые с ним по
знакомилась в студенчестве. Уже к тому времени у меня сложилось пред
ставление, что для перевода текстов, которые неоднократно переводи
лись, нужен уважительный повод, и таким поводом может быть только
личная, выстраданная и целостная концепция, а не абстрактное желание
самовыразиться. Через много лет, за которые я успела сама стать препо
давателем и неоднократно читала это стихотворение на семинарах со
своими студентами, такая концепция у меня наконец сложилась. Мне уда
лось сформулировать, чего мне не хватало в сложившейся традиции рус
ских переводов этого стихотворения.
Недостача носила как раз концептуальный характер (да простят мне
непреднамеренный каламбур знатоки метафизической поэзии, расслышав
шие тут “концепт”). Можно до бесконечности сравнивать различные пере
воды и рассуждать, что вот это место лучше удалось Г. М. Кружкову, а вот
это А. М. Шадрину, а Иосиф Бродский, к сожалению, тут не дотянул (что
1
признает даже такой поклонник Бродского, как И. О. Шайтанов ). Это раз
говор столь же бесконечный, сколь и непродуктивный, потому что в итоге
спорить все равно придется о вкусах. Но если дистанцироваться от частно

1. И. О. Шайтанов. Уравнение с двумя неизвестными (Поэтыметафизики
Джон Донн и Иосиф Бродский) // Вопросы литературы, 1998, № 6. —
С. 3—40.

1. http://www.ruscorpora.ru

[163]
ИЛ 2/2014

Джон Донн. Прощание, возбраняющее скорбь

стей, становится заметна глубинная проблема, общая для всех русских пе
реводов “Прощания...” В них не видно, что это поэзия XVII века и что это
поэзия, написанная глубоко верующим человеком, будущим священником.
А без этих двух компонентов поэзия Донна превращается в среднестати
стическую любовную лирику, орнаментированную несколькими вычурны
ми образами наподобие расплющенного золота и ножек циркуля.
Культурный субстрат Донна преподносит и более серьезные ловушки.
Возьмем, например, строки ‘But we by a love so much refin’d, / That our
selves know not what it is...’ Неудачным оказывается вариант Бродского:
“Но мы — мы, любящие столь, / Утонченно...” Беда в том, что в русском
языке слово “утонченный” в контексте любовной темы тянет за собой
“утончённый разврат” (4 примера в Национальном корпусе русского язы
1
ка против 0 вхождений на “утончённую любовь”) . Надо ли говорить, на
сколько далеко это от того, что имел в виду Донн! Оплошность переводчи
ка превратила поэтаметафизика в банального декадента, если не в
пародию на такового. (У Бродского также полностью выпало содержание
второй строки — невозможность дать определение любви героев.)
Существенно лучше обстоит дело у Шадрина и Кружкова. У первого: “А
нам, которые взвились / В такую высь над страстью грубой, / Что сами да
же б не взялись / Назвать...” У второго: “А нашу страсть влеченьем звать
/ Нельзя, ведь чувства слишком грубы...” Если не придираться к автома
тизму, с которым у обоих переводчиков “губы” в последней строке вызы
вают прилагательное “грубый” во второй, то суть высказывания Донна пе
редана адекватно. Но, к сожалению, приблизительно. Получился текст,
который мог быть написан и эпигоном романтизма в XIX веке, и эпигоном
символизма в начале XX века. Эта приблизительность выразилась в слове
“страсть”, использованном обоими переводчиками (хоть и в разных значе
ниях). Но русское слово “страсть” в любовном значении — калька с анг
лофранцузского “passion”. Это слово было превосходно известно англий
ской любовной лирике задолго до Донна, но в этом стихотворениито его
как раз и нет! Вряд ли Донн обошелся без него случайно.
В отличие от перевода Бродского, в переводе В. Л. Топорова развер
тывается череда романсовых банальностей: “мука — разлука”, “такую —
золотую”, “моя — твоя” и даже “неровен — ровен”: как тут не вспомнить
“ботинки — полуботинки”! Когда же Топоров пытается выразиться неба
нально, то единственным результатом оказывается корявый неологизм
“преобороть”. В расставание героев у него вчитаны какието обиды и ссо
ры, отсутствующие в оригинале. Интересующий нас фрагмент — love so
much refin’d — у Топорова полностью утрачен. То же можно сказать и о
старом переводе О. Б. Румера, который отличается от перевода Топорова
только чуть более тщательным выбором рифм: все те же муки и разлуки
(хотя и не зарифмованные), плюс выражение “любви предмет”, низводя

[164]

Переперевод

ИЛ 2/2014

щее Донна до уровня девичьего альбома. Оборот с refin’d также утерян. Но
если в переводе Румера, повидимому, имеет место всего лишь наивность
эпохи переводчика, когда традиция и язык английской метафизической
поэзии были еще не освоены русской культурой, то вариант Топорова за
ставляет заподозрить некую переводческую позицию — стремление соз
нательно представить Донна в облике неопытной школьницы.
Отдельно стоит упомянуть перевод С. Л. Козлова. Он интересен тем,
что в некоторых случаях переводчик попытался сохранить религиозно
философские подтексты стихотворения. В рассматриваемой строфе удач
ная находка — “несказуемых” (так переводчик передал ‘That ourselves
know not what it is...’). Свидетели разлуки влюбленных названы “нечести
выми”, что тоже неплохо. К сожалению, эта тональность выдержана непо
следовательно, и основной массив текста представляет собой стилистиче
скую какофонию, полностью обесценивающую эти мелкие удачи. Там
встречаются такие перлы, как “распадемся мы сейчас” (видимо, буквали
стский перевод melt), “сдвиг почвы” (порождающий неуместные метафо
рические ассоциации с русской идеологемой “почвы”), “страх и крик”, “А
если две — то две их так, / Как две у циркуля ноги”, — не говоря уже о
рифмах типа “они — любви”. И притом что в переводе Козлова почти нет
отсебятины, там отсутствует и поэзия. Что касается фрагмента с refin’d, он
у Козлова близок переводу Бродского, но куда более неуклюж: “Но мы, кто
чувством утончен / До несказуемых границ...” (Как можно “утончиться
чувством” — загадка; очевидно, Козлов понял refin’d как относящееся к
we, запутавшись в страдательных причастиях. Неясно также, при чем тут
границы — подозреваю, что они возникли ради рифмы к “лиц”).
Рассмотрение шести переводов подводит к неутешительному выво
ду — хотя среди них есть и хорошие, и плохие, но культурный контекст ли
рики Донна в них нивелируется. Исчезает встроенность Донна в тради
цию: он предстает как бы создающим свой поэтический мир с чистого
листа. (Оговоримся: мы не имеем в виду переводы Донна вообще; здесь и
далее речь будет идти лишь о переводах “Прощания”.)
Вернемся все же к злополучному refin’d. Оно имеет всетаки, помимо
значения “утонченный”, еще и другое значение — “очищенный”. Это пер
вичное, алхимическое значение этого слова, которое сохранилось и в рус
ских словосочетаниях “рафинированный сахар”, “рафинированное мас
ло”. То есть не о всякой тонкости идет речь, а только о такой, которая
рождается в результате удаления грязных примесей. Но ведь в следующей
строфе у Донна говорится о душах! А совмещение понятий “очищение” +
“душа” недвусмысленно отсылает к христианской религиозности. Не забу
дем, что стихотворение открывается картиной смерти праведника, безбо
лезненно отпускающего свою душу на небеса. Сопоставление разлуки ге
роев с этой сценой — вовсе не красивый троп: кончина праведника
является мирной потому, что он очищен от грехов.
Это refin’d и засело у меня в сознании. Гдето мне чтото похожее по
падалось. Вот оно! “Христос же бог наш тонкостны чювства имея все...”

Протопоп Аввакум, памфлет против иконописной школы Симона Ушакова.
Переводческое решение начало обозначаться.
К тому моменту у меня уже сложилась убежденность в том, что перево
дчик может и должен подсвечивать культурный фон подлинника, если для
читателя принимающей культуры чтото не вполне очевидно. И для прояс
нения следует использовать язык, который бы “включал” у читателя под
светку этого фона, — то есть язык культурологически наполненный. С од
ной стороны, мысль, что лексические и стилистические ресурсы для
передачи творчества английского религиозного писателя XVII века следу
ет искать в русском XVII веке и у русских религиозных писателей — на
столько проста, что кажется трюизмом. С другой стороны, попытка заявить
это намерение в присутствии литературных критиков почти наверняка вы
зовет бурю возмущения. Вам укажут на несопоставимость двух традиций,
на отсутствие языка любовной лирики в русском XVII веке, возможно, да
же обвинят в кощунстве.
И всетаки в русской литературе существует прецедент успешного ис
пользования языка старообрядческой мистики в любовной поэзии — при
чем не просто любовной, а гомоэротической. Это ряд стихотворений Ми
хаила Кузмина: “Пусть сотней грех вонзался жал...”, “Одна нога — на
облаке, другая на другом...”, “Рыба”, “Пещной отрок”, “Уединение питает
страсти”, “Зачем копье Архистратига...” (называю только самые яркие
примеры, вообще же религиозная образность встречается чуть ли не в ка
ждом втором любовном стихотворении Кузмина). Сближает его с Донном
и разговорная интонация стиха. Почему бы не воспользоваться опытом
Кузмина? Тем более что Донн, в отличие от него, описывает отношения
вполне традиционные и воспетые в Библии.
Перечитанные стихи Кузмина придали мне уверенности в собственных
силах. И перевод начал складываться:

[165]
ИЛ 2/2014

Не могу похвастаться, что справилась с донновским окказионализмом
‘interassured of the mind’. Я сознательно отказалась от попыток переска
зать смысл этого выражения и вместо этого ввела понятную русскому чи
тателю без дополнительных пояснений целостную смысловую единицу —
отсылку к пословице “с глаз долой, из сердца вон”, которая весьма точно
соответствует сути “подлунной любви” у Донна, описанной в предыдущей
строфе.
Таким образом, я допускаю некоторую степень перераспределения со
держания между строфами, при условии, что это не влияет на логику раз
вития мысли в стихотворении. Признаюсь, что у меня оказался по сравне
нию с оригиналом развернут концепт золота — важно было повторить
вслед за Донном мотив истончения, к тому же меня увлек найденный мною

Джон Донн. Прощание, возбраняющее скорбь

Но мы, очистившись душой
До тонкости неизреченной, —
Пусть говорят, что “с глаз долой...” —
По плоти не тоскуем бренной.

[166]
ИЛ 2/2014

образ “цельности” золота (“цельность” ассоциируется с “целомудрием”).
Концепт циркуля, напротив, в моем переводе несколько свернут, что я рас
сматриваю скорее как неудачу. В случае с циркулем мне показалось прин
ципиально важным избежать слова “ножка”, которое в русском языке вы
зывает неуместно комические ассоциации. Ранее это удалось одному
Бродскому, который использовал слово “игла”. Я в итоге остановилась на
слове “ось”, хотя на данный момент не очень довольна завершением чет
веростишия — оно могло быть сделано лучше.
Стоит сказать и о принципах стихотворной формы, положенных мною
в основу перевода. Основной проблемой при переводе с английского на
русский издавна является навязчивое русское требование чередования
мужских и женских рифм. Консерватизм русского читателя доходит до па
радокса: у нас скорее примут перевод Донна или Шекспира, сделанный
верлибром, чем позволят отступить от чередования рифм. Три из рассмот
ренных мною переводчиков соблюдают чередование (Топоров, Шадрин и
Кружков). Румер, Бродский и Козлов следуют более специализированно
му методу, некогда созданному Жуковским для перевода английской по
эзии, — использованию монотонных мужских рифм. Однако в английской
поэзии нет вообще никакой унификации клаузул. Да и рифмы Донна не
монотонны: краткие монофтонги admit — it звучат совершенно не так, как
дифтонги roam — home. Конечно, фонетика русского языка не позволяет
передать эти особенности. Но можно использовать варьирование рифмов
ки: в части строф чередование есть, в части — нет, причем, чтобы читатель
не принял это за небрежность, я постаралась сделать так, чтобы два вида
строф сами чередовались друг с другом. Унификация клаузул, на мой
взгляд, есть совершенно необязательное требование, которое существует
исключительно в силу читательского консерватизма: её нет в английской
поэзии, и она ограничивает возможности переводчика.

Переперевод

Комментарии
1. Прощание, возбраняющее скорбь — переводческих разночтений нет только в
первом слове заглавия. Слово “forbidding” почти всеми переводчиками передает
ся как “запрещающее” или “воспрещающее”. Мне кажется предпочтительным ар
хаизм “возбраняющее”, который смягчает нежелательные ассоциации с языком
современной бюрократии (“По газонам ходить запрещается”). Уже использовав
этот вариант в заглавии, я обнаружила, что он встречается в одной из ранних вер
сий перевода Кружкова. К сожалению, в издании “Литературных памятников”
2009 г. Кружков отказался от этой находки в пользу “запрещающего”.
Общей тенденцией является также затушевывание смысла слова “mourning”,
которое имеет вполне адекватное русское соответствие — “скорбь”. Переводчи
ки предпочитают использовать либо “печаль”, либо “грусть” (кроме перевода Ру
мера, по непонятной причине озаглавленного “Прощание без слез”, что создает
путаницу с другим известным “Прощанием” Донна, действительно имеющим под

1. И. И. Лисович, В. С. Макаров. Примечания // Дж. Донн. Стихотворе
ния и поэмы. — М.: Наука, 2009. — С. 427.

[167]
ИЛ 2/2014

Джон Донн. Прощание, возбраняющее скорбь

заголовок “О слезах”). Но “печаль” и “грусть” выражают не только более слабые
эмоции, чем “скорбь”, в традиции русской поэзии, дефакто начавшейся с роман
тизма и им созданной, “печаль” и тем более “грусть” наделены сугубо положитель
ными коннотациями. Это синонимы возвышенного лирического настроя души и
даже любви как таковой (“Мне грустно и легко; печаль моя светла; / Печаль моя
полна тобою...”). Поэтому запрет на грусть и печаль в любовной поэзии для рус
ского уха звучит противоестественно.
Слово “скорбь” не только более адекватно семантически и культурологически,
но оно также вносит необходимые религиозные коннотации, ибо принадлежит
сфере церковного языка.
2. ...непосвященным. — В оригинале laity. Основное значение этого слова —
“миряне” (в противоположность духовенству), переносное — “непосвященные,
профаны”. Вариант “непосвященные” кажется предпочтительнее, чем “профаны”
(здесь я расхожусь с Г. М. Кружковым), так как “профаны” не входят в традицион
ный христианский лексикон, а искусство Донна как раз и состоит в том, что он ис
пользует многозначность вполне ортодоксальной лексики. (Английские слова
“profanation” и “profanity” к русскому “профан” имеют весьма отдаленное отноше
ние.)
3. Землетрясенье, например, / Во прах стирает города... — Хотя упоминание
городов в английском тексте отсутствует, это не является переводческим домыс
лом: комментаторы Донна полагают, что речь идет о Лиссабонском землетрясении
1597 г.1. Надо отметить, что в XVI в. Лиссабон пережил целых пять землетрясений.
4. ...трепетанье горних сфер... — Донн отсылает к представлениям птоле
меевской астрономии о том, что светила прикреплены к твердым небесным сфе
рам. Культурологически важный образ сфер оказался потерян у большинства пе
реводчиков. В сохранном виде находим его только у Козлова и Кружкова (у
последнего в единственном числе — “небесной сферы”). Чрезвычайно схожи пе
реводческие решения Шадрина, Бродского и Топорова: “дрогнет ширь / Небес”;
“небесный свод дрожит”; “свод небесный, / Дрожа”. Румер вообще подверг образ
Донна идеологической цензуре, заменив трепет твердой сферы на “трепет звезд”,
который “блещет нам вдали” — то есть переписав Донна с позиций Коперниковой
науки. Но образ сфер (причём именно во множественном числе) важен не столь
ко потому, что Донн придерживался птолемеевских взглядов, столько потому, что
он неявно отсылает к пифагорейскому представлению о “музыке сфер”, которую
могут слышать только посвященные. В том виде, в каком она сложилась в постан
тичной Европе, эта теория восходит к Боэцию. Среди современников Донна ее
наиболее видный сторонник — Иоганн Кеплер, в 1596 г. опубликовавший трактат
“Mysterium cosmographicum”, где изложены принципы соответствий между сфера
ми и музыкальными тонами. Кроме того, материалы средневековой литературы
(например, комедия “Пафнутий” Хротсвиты Гандерсгеймской) показывают, что от
ношения души и тела также мыслились в музыкальных категориях, тесно связан

[168]

Переперевод

ИЛ 2/2014

ных с теорией музыки сфер. Поскольку образ сфер, чья вибрация на Земле не ощу
щается, следует у Донна непосредственно за: 1) образом незаметно отлетающей
души праведника; 2) противопоставлением героев стихотворения “непосвящен
ным” — есть серьезные основания полагать, что поэт отсылает именно к этой тео
рии.
5. ...Так слиток, обращен в сусаль, / Хоть золото истончено, / Все золотом
пребудет цельным... — Это место является предметом переводческих разногла
сий: что имеется в виду — золотая нить или сусальное золото? “Нить” выбрали
Бродский, Кружков и Топоров (в последнем случае — “проволока”). Сусальное зо
лото — Шадрин: “Как золота тончайший пласт, / Он только ширится под гнетом”.
(У двух остальных переводчиков — Румера и Козлова — конкретика отсутствует,
упомянуто лишь золото под молотком кузнеца.) В издании Донна с переводом
Кружкова это место прокомментировано так: “В оригинале — ‘expansion’, техниче
ский термин, означающий раскатку. Души расплющиваются, как слиток золота, за
тем слиток бьют или растягивают (канитель) до воздушной тонкости (Исх. 39:3)”1.
Данный комментарий содержит и противоречия, и неточности. Раскатка и растяги
вание — два совершенно разных технологических процесса, и приводимая мета
фора означает лишь один из них. Изготовление канители может включать в себя
разбивание (плоский вид полуфабриката для канители называется битью), но
только после вытягивания проволоки. Донн ничего не говорит о вытягивании, а
только о битье (beat); слово “expansion”, кроме того, не может отсылать к вытяги
ванию в длину, потому что означает “расширение”, — если бы Донн имел в виду
вытягивание, он бы использовал слово “extension”. Собственно канителью являет
ся крученая спираль из золотой проволоки или полоски, которая для золотного ши
тья навивается на шелковую нить. Ссылка на Библию неудачна, потому что исполь
зован явно Синодальный перевод: “И разбили они золото в листы и вытянули нити,
чтобы воткать их...” Это недоразумение, из листов золота нитей никто не вытяги
вает. Обратимся к другим переводам Библии, в первую очередь английским. В за
висимости от датировки “Прощания” (проблема, в которую мы сейчас не будем уг
лубляться), Донн мог пользоваться либо Библией короля Якова (1611), либо
какимто из переводов XVI в., которые в конечном счете восходили к Библии Уиль
яма Тиндейла 1526 г.2. В английской Библии Тиндейла, как и во всех позднейших
английских переводах (включая версию короля Якова), — не “вытянули нити”, а
“разрезали на полоски”. Упомянутые полоски и есть заготовки для золотной нити.
Иной вариант дает Вульгата — глаголы стоят в единственном числе, будучи отне
сены только к Моисею, и предложение звучит так: “inciditque bratteas aureas et
extenuavit in fila, ut possint torqueri cum priorum colorum subtemine” (“и нарезал
золотые пластины и истончил в нити, дабы их можно было навить с нитью утка вы
шеупомянутых цветов”). Что бы ни подразумевал Иероним под “истончением”, его
описание точнее, чем в Синодальном переводе, который путается в разных стадиях

1. И. И. Лисович, В. С. Макаров. Примечания // Дж. Донн. Стихотворе
ния и поэмы. — С. 428.
2. Подробнее см. Л. В. Егорова. Английская Библия XVI в. в культурной
перспективе // Вопросы литературы, 2009, № 2. — С. 307—322.

1. Ramie Targoff. John Donne. — Body and Soul. — University of Chicago Press,
2008. — Pp. 74—75.
2. P. G. Stanwood. Preface // John Donne. Selections from Divine Poems,
Sermons, Devotions and Prayers. — Mahwah: Paulist Press, 1990. — P. 4.

[169]
ИЛ 2/2014

Джон Донн. Прощание, возбраняющее скорбь

технологического процесса. Вероятно, составители Синодального перевода при
сверке с Вульгатой спутали два глагола — “extenuo” (“истончать”) и “extendo”
(“вытягивать”).
Таким образом, у Донна речь, видимо, идет все же не о нити, а о сусальном зо
лоте, и правильно это место переведено у Шадрина.
6. ...неслиянно%нераздельным... — Этот теологический термин был почти на
щупан Г. М. Кружковым, в переводе которого — “мы нераздельны и едины”. Мне
показалось уместным отшлифовать эту формулировку до религиозной завершен
ности. Казалось бы, текст Донна не содержит прямых христологических отсылок.
Но сама постановка вопроса — “два или одно?” — должна была напоминать чита
телю его времени об Афанасьевском Символе веры — тексте, который пользовал
ся популярностью у протестантов эпохи Реформации и в Англии XVI—XVII вв. вхо
дил в состав типового молитвенника. Он содержит следующие слова: “И хотя
одновременно Бог и человек, не два, а одно есть Христос... и как душа разумная и
плоть есть единый человек, так Бог и человек есть единый Христос”. К тому же ес
ли разлука влюбленных сопоставляется в начале со смертью, то возвращению ге
роя к его возлюбленной должно соответствовать воскресение.
7. ...циркуль... — Изначально являлся атрибутом аллегорической фигуры
Геометрии как одного из семи свободных искусств (что вполне органично в стихо
творении Донна, где можно усмотреть все элементы квадривиума: арифметику,
геометрию, астрономию и музыку). C XII в. известны изображения Богаархитек
тора с циркулем. Однако в эпоху Ренессанса символика циркуля расширилась.
Впервые, как считают комментаторы, образ циркуля в любовной лирике использо
вал итальянский поэт XV в. Джованни Баттиста Гварино1. Образы циркуля и круга
впоследствии займут важную роль в проповедях Донна, где в этих метафорах бу
дет описываться Божественный Логос2. (Поскольку Логос есть Христос, то циркуль
у Донна таким образом оказывается связан с христологической символикой, что
косвенно подтверждает соображения о неявном присутствии этой символики в
“Прощании”).

NB
[170]
ИЛ 2/2014

Ж С 
Материя идей
Беседа с Сергеем Зенкиным
Сын эмигрантов из Польши, переехавших в Швейцарию перед Первой ми
ровой войной, Жан Старобинский родился в 1920 году в Женеве, и вся его
научная деятельность связана с Женевским университетом. Он завоевал
мировую славу трудами по истории литературы и истории идей, по боль
шей части посвященными эпохе Просвещения. Среди его книг: “ЖанЖак
Руссо, прозрачность и преграда” (1957), “Живой взгляд” (1961), “Отноше
ние критики” (1970), “Изобретение свободы” (1964), “Портрет художника
в образе паяца” (1970), “1789 год: Эмблемы Разума” (1973), “Монтень в
движении” (1984), “Лекарство в самом недуге” (1989), “Действие и проти
водействие” (1999, рус. перев. 2008 под названием “Действие и реак
ция”). В последние годы один за другим выходят сборники многочислен
ных статей Старобинского, ранее разбросанных по разным изданиям, — о
Руссо, о Дидро, об истории понятия “меланхолия” и т. д.
В молодости Жан Старобинский изучал не только литературу, но и ме
дицину. Подобно медику, он рассматривает свою работу как особого рода
искусство; в соответствии с традициями медицины сосредоточивает вни
мание на конкретных, индивидуальных случаях (отдельный автор, текст,
“симптоматичный” мотив), воздерживаясь от глобальных обобщений; как
и во врачебной практике, мыслит интерпретацию текстов прошлого в фор
ме личностного “отношения” с их авторами; наконец, как медицина стре
мится активизировать внутренние ресурсы организма для борьбы с неду
гом, так и он ищет в самом тексте средства к его познанию. Эти принципы,
общие для врачебного искусства и для герменевтики текста, Старобинский
разделял с Жоржем Пуле, Жаном Руссе и другими участниками так назы
ваемой “женевской школы”, которая в 1950—1960е годы сделала важ
ный шаг к обновлению литературоведения во франкоязычных странах.
Женевская школа явилась одной из первых форм “новой критики”, и
Старобинский охотно признает интерес, с которым он “вслушивался изда
лека” в структурносемиотические теории 60—70х годов. Как и структу
ралисты, он предпочитал синхронное описание текстов их историкогене
тическому исследованию. Он серьезно интересовался лингвистикой, и
одной из его заслуг стало открытие и научная публикация в 1964 году за
© Jean Starobinski, 2014
© С  З, 2014

Сергей Зенкин. На протяжении своей научной карьеры
вы постоянно сочетали историю литературы с историей
идей — в частности, идей медицинских. Чем это вызвано — жи@
тейской случайностью или методологическим убеждением?
Жан Старобинский. Всякая деятельность зависит от сво@
их предпосылок, и в таком смысле я признаю, что в моих тру@
дах сказывались и житейские случайности, например, когда
эти труды касались медицинских проблем. Мои родители бы@
ли оба врачами. Моя жена — врач. Во время войны я жил в
мирной Швейцарии, но ее спокойствие могло оказаться при@
зрачным. Изучив в университете греческий, латынь и фран@
цузскую литературу, я взялся за медицину, работал интерном
в женевской университетской больнице, а еще позднее в пси@
хиатрической клинике Сери в Лозанне. Собственно литера@

[171]
ИЛ 2/2014

Жан Старобинский. Материя идей

меток Фердинанда де Соссюра об анаграммах. Однако его метод отличает
ся от структурального тем, что толкователь не прилагает к тексту готовый
научный метаязык, а находит такой язык в самом тексте. Его “критический
путь” проходит через различные планы комментируемого произведения,
каждый из которых можно описать с помощью особого технического мета
языка, но никакая аналитическая техника не способна задать переход от
одного плана к другому.
Начиная с 70х годов в творчестве Старобинского все большее место за
нимают междисциплинарные труды по истории культуры: история архети
пической фигуры клоуна, которая сделалась образом художника в роман
тизме и постромантизме, или же исследования ряда фундаментальных
понятий европейской культуры — таких как “цивилизация”, “воображе
ние”, “мифология”, “реакция” и т. п. В этих ключевых словахпонятиях Ста
робинский выявляет внутренние противоречия, неоднозначные оценки:
скажем, “цивилизация” с самого своего появления в XVIII веке получала то
положительный, то отрицательный смысл, и дальнейшее развитие понятия
продолжает варьировать эту его исходную двойственность, побуждая нашу
собственную цивилизацию к самосознанию и самокритике.
Книги Жана Старобинского переведены на многие языки, он член не
скольких академий во Франции и других странах. На русском языке, кро
ме уже упомянутой монографии “Действие и реакция”, имеется большой
двухтомник его избранных работ “Поэзия и знание” (2002). “Иностранная
литература” уже публиковала интервью с ним, посвященное культурной
памяти Женевы (2002, № 9). Ниже — еще одна беседа со швейцарским
ученым, посвященная общим проблемам интеллектуальной истории. Ее
французская версия была напечатана в международном журнале
“Intellectual News” (2010, № 16), давшем согласие на публикацию русской
версии.

[172]

]

ИЛ 2/2014

турные исследования (о современной поэзии, затем о Стен@
дале, Кафке, Монтескье) были для меня как бы параллель@
ным занятием, которое в конечном счете взяло верх.
Очень скоро мне стало ясно, что медицинское знание,
процесс его формирования и его собственная природа могут
стать предметом философских размышлений, примеры ко@
торых я находил то у медиков (таких как Курт Гольдштейн1),
то у философов науки — таких как Гастон Башляр с его кни@
гой о формировании научного духа2, или Жорж Кангилем3 с
его исследованиями о норме и патологии.
Следствием моего двойного образования явилась склон@
ность смотреть глазами историка культуры на сегодняшнее
состояние медицины и, обратно, изучать литературные про@
изведения подобно клиницисту, который хоть и сочувствует
своим пациентам, но рассматривает их семиологически, об@
ращая внимание на признаки и симптомы болезни. Я опубли@
ковал несколько статей об истории и “теориях” медицины в
журнале “Критик”, основанном за несколько лет до того,
вскоре после войны, Жоржем Батаем и Эриком Вейлем4. В
том же плане развивались и другие мои исследования — в ча@
стности, о меланхолии и о телесных восприятиях. Мои инте@
ресы получили более точное направление в Балтиморе, куда
пригласил меня для преподавания Жорж Пуле5. За три года
(1953—1956), проведенные в университете Джонса Хопкин@
са, я познакомился с историей идей в той ее форме, которую
прославили А. О. Лавджой (автор “Великой цепи бытия”)6 и
его друг Джордж Боас7, уделявший много внимания “прими@
тивизму”, то есть различным формам ностальгического пре@
возношения “первобытных времен”.
Там же, в Историко@медицинском институте университе@
та Джонса Хопкинса, я слушал лекции Александра Койре, из
которых затем выросла его книга “От замкнутого мира к бес@

1. Курт Гольдштейн (1868—1965) — немецкий невролог и психиатр, видный
теоретик медицины. (Здесь и далее — прим. С. Зенкина.)
2. Имеется в виду книга французского философа Гастона Башляра (1884—
1962) “Новый научный дух” (1934, рус. перев. 1987).
3. Жорж Кангилем (1904—1995) — французский философ, теоретик научно
го знания.
4. Эрик Вейль (1904—1977) — французский философ немецкого происхож
дения.
5. Жорж Пуле (1902—1991) — бельгийский литературный критик, связан
ный с Женевской школой, один из ведущих представителей послевоенной
“новой критики”.
6. См. русский перевод этой книги: А. О. Лавджой. Великая цепь бытия (Ис
тория идеи). — М., 2001 (английское издание — 1936).
7. Джордж Боас (1891—1980) — американский историк.

1. Александр Койре (1892—1964) — французский философ российского про
исхождения, историк науки. Упомянутая его книга вышла в 1957 г.
2. Лео Шпитцер (1887—1960) — австрийский, затем американский филолог.

[173]
ИЛ 2/2014

Жан Старобинский. Материя идей

конечной вселенной”1. Среди моих новых коллег и друзей
был и теоретик стиля Лео Шпитцер2. Для него история идей
была невозможна без пристального внимания к жизни язы@
ка, то есть к изменениям в значении слов, которые должна
описывать семантическая история, связанная с историей
стилей. Я усвоил этот урок. Моя книга “Действие и противо@
действие” (1999) задумана в первую очередь не как история
научных идей, а как подробное и документированное иссле@
дование значений, сообщаемых словом “реакция” в его раз@
личных употреблениях — в западноевропейских языках эта
история тянется от Средних веков до наших дней.
С. З. Почему большинство исследований по интеллекту@
альной истории (включая большинство ваших собственных
работ) имеют своим предметом так называемое “раннее Но@
вое время”? Следует ли считать, что эта эпоха, предшествую@
щая Великой французской революции, являет нам идеи в ка@
ком@то особо четком состоянии, которое в дальнейшем
затемняется? Может быть, ныне идеи в точном смысле слова
уступают место более сложным образованиям, таким как
“идеологии” или “дискурсы”?
Ж. С. Да, история идей действительно выказывала пред@
почтение тем векам, когда бурно развивалось научное пони@
мание природы. Вехами для нее стали новая космология, но@
вая физика, новые технические достижения, возникшие в
результате применения математических и эксперименталь@
ных методов. В эпоху Просвещения переменилось очень
многое. И историки пытались установить связи между про@
грессом причинно@следственного знания и той эволюцией,
которая коснулась, на уровне фактов и доктрин, таких облас@
тей, как религия, политика, организация общества и част@
ный быт. Таким образом, история идей стала описывать
переносы авторитета, в результате которых повсюду возоб@
ладали разум и расчет. В какой мере они начали играть ту гос@
подствующую роль, которая раньше принадлежала богояв@
ленной истине? История идей часто задавалась этим
вопросом. И у нее тут было много работы. Кроме того, в эпо@
ху этих перемен, в эпоху “раннего Нового времени” раскры@
ло все свои последствия великое изобретение книгопечата@
ния. Печать сделала для нас доступными множество
документов, количество которых еще более возросло благо@

[174]

]

ИЛ 2/2014

даря открытию и завоеванию Нового Света. Во множестве
стали распространяться рассказы о путешествиях, а также
доклады и дискуссии ученых обществ и академий. История
идей, особенно когда она выделяется в отдельную дисципли@
ну, непременно требует обширной библиотеки. Она зовет се@
бе на помощь не только теологов, философов, поэтов, но и
теоретиков права и применяющих это право судей, художни@
ков, путешественников, мемуаристов.
Я добавил бы еще одну проблему: история идей предпола@
гает наличие книг, но нам приходится заметить, что будущее
книги не гарантировано и историки послезавтрашнего дня
рискуют оказаться в нелегком положении, не имея в своем
распоряжении другого материала, кроме кучи отрывочных
текстов, производимых нашими сверхактивными машинами.
Эти машины умеют записывать, передавать информацию, но
умеют ли они ее хранить? Они берут на себя роль энциклопе@
дий — но насколько они сами долговечны? Это ведь не бумаж@
ные регистры, они подвержены действию токов. Я склонен
видеть в таком развитии один из аспектов более общего пе@
релома... Хотелось бы, чтобы это оказалось не более чем
фантазмом.
Но вы задали мне еще один вопрос, от которого я не хочу
уклоняться. Историки философии с давних пор старались
описывать смену “систем” и “доктрин”, создаваемых “мэтра@
ми”. Недавно возникшие понятия “дискурса” и “парадигмы”
более тонки. Они позволяют распознавать “экзистенциаль@
ные” установки, стили мышления. Раньше их называли типа@
ми “чувствительности”, “духом эпохи” или же “школами”. Но
я не могу согласиться с Фуко, когда он считает, что история
идей отжила свое. Выходит, стоит принять вслед за ним по@
нятие дискурса, и понятие идеи сразу устаревает? На мой
взгляд, интеллектуальная история не менее законна, чем ис@
тория социальная или экономическая, с которыми она все@
гда была связана. “Идея” — это единица смысла, способная
артикулироваться с другими единицами смысла. Я предпочи@
таю такую историю, которая рассматривает идеи в различ@
ных контекстах, не забывая о тех скрытых смыслах, которые
соответствуют ей в конкретных применениях, задаваемых
говорящими. Вообще же, время споров о методе прошло. По@
ра получать результаты.
Излюбленным предметом истории идей были их “зарож@
дение”, изменение и соперничество в мировом масштабе: ро@
ждение религий или форм политического режима, переме@
ны в представлениях о мире, борьба между традиционным
авторитетом и оспаривающей его мыслью. Классической об@

1. История духа (нем.).
2. Вильгельм Дильтей (1833—1911), Эрнст Кассирер (1874—1945), Ханс
Блюменберг (1920—1996) — немецкие философы, историки интеллектуаль
ной культуры.
3. Идеиединицы (англ.).

[175]
ИЛ 2/2014

Жан Старобинский. Материя идей

ластью истории идей служит период, который в Западной
Европе простирается от Петрарки до романтизма. Эта исто@
рия прослеживает, как утверждаются индивидуализм, новая
картина вселенной, принцип независимости человеческого
разума, противостоящий абсолютной власти религиозных
догматов. Она принимает во внимание и реакции, вызван@
ные промышленным переворотом... Таким было поле иссле@
дований немецкой Geistesgeschichte1, у Дильтея, Кассирера,
Блюменберга2.
С. З. Не соотносится ли различие абстрактных единиц
смысла (“идей”) и более сложных, то есть более конкретных
единиц (“дискурсов”), — с тем, как различаются предметы
аналитической и “континентальной” философии?
Ж. С. Ваше сопоставление очень верно. Достаточно по@
смотреть, как Лавджой в одной из своих работ разлагает
идею “природы” на два десятка unit@ideas3. Так он стремится
аналитически выделить относительно чистые интеллекту@
альные единицы. Шпитцер в своей критике взял в качестве
примера идею “мировой гармонии”, опираясь на лексиче@
ский ряд Stimme, Stimmung и т. п., а также соответствующие
термины в других языках. По@немецки эти слова изначально
применяются к голосу и особенно к настройке музыкальных
инструментов. По мысли Шпитцера, конкретные единицы
смысла содержатся в языке. Подобно Хайдеггеру, он чутко
вслушивался в этимологию слов, но в отличие от Хайдеггера
не отдавал никакого преимущества немецкому языку или же
тому, что кажется корнем слова. Для него этимон являет нам
не скрытую истину, а лишь первый этап мышления. Он счи@
тал, что переход на английский помог ему сделать свою рабо@
ту точнее и отказаться от заманчивых, но не очень строгих
эффектов, которых позволяет добиваться немецкий язык.
С. З. Как известно, термин “идея” — платоновского про@
исхождения, и с такой точки зрения само понятие “истории
идей” парадоксально: у платоновских идей нет никакой исто@
рии, это неизменно пребывающие сущности. Разумеется, мы
употребляем это слово в другом значении; но, может быть,
платоновский смысл “идеи” все же способен помочь нам в по@
нимании истории идей? Может быть, незыблемость идей не
менее важна, чем их исторические изменения? В подтвер@

[176]

]

ИЛ 2/2014

ждение такой догадки можно привести исследования Кур@
циуса по топологии европейской культуры или же Варбурга
по иконологии1. Некоторые теоретики литературы, напри@
мер русские формалисты, также полагали, что историческое
начало в произведении (не только литературном) заключает@
ся в остатках былой культуры, в том, что не усваивается
структурой и подрывает ее целостность. Существенно ли та@
кое историческое или же диалектическое взаимодействие
для истории идей?
Ж. С. Это хорошие вопросы, заслуживающие того, чтобы
их поставить. Я согласен, что слово “идея” слишком много@
значно и дает повод для недоразумений. Идея — это не “сущ@
ность” и тем более не “модель”. Если принять то значение,
которое слово “идея” имело в платоновской мысли, то, ко@
нечно, идеи неизменны. Они подлежат созерцанию (“тео@
рии”), но не исторической разработке, которой мы занима@
емся сегодня. Если бы здесь возникало недоразумение, то я
предпочел бы понятие “интеллектуальная история”. Техно@
логии, порождаемые наукой, привели к крупномасштабной
трансформации мира, хозяйства и общества. Я один из тех,
кто считает необходимым задуматься над этим новым поло@
жением дел. Отчасти (но только отчасти!) наш долг в том,
чтобы реконструировать путь, который привел нас к нашему
нынешнему состоянию. Такой крупный историк идей, как
Александр Койре, усматривал связь между мыслью Платона
и тем почтением к математике, которое восторжествовало в
науке после Галилея. Мысль Койре не включала в себя тези@
сы Платона и его теорию идей, но он признавал за ними важ@
ную роль в процессе, которым одушевлялись интеллектуаль@
ные и материальные перемены раннего Нового времени,
определившие наше собственное бытие.
Структурализм в литературе, если правильно его пони@
мать, ведет к более конкретным выводам, в более узких рам@
ках. Он вслушивается в смыслонесущие отношения, устанав@
ливает их, соблюдая крайнюю сдержанность в обобщениях и
экстраполяциях. Мне симпатичны структуральные прочте@
ния. Хоть я и склонен искать свои ориентиры в философии
истории, но по@настоящему в своей стихии я себя чувствую то@
гда, когда нахожу объекты, которые могу подвергнуть тща@
тельному, ничего не упускающему толкованию: тексты, про@

1. Эрнст Роберт Курциус (1886—1956) — немецкий филолог, прославивший
ся исследованием топосов (повторяющихся мотивов) в европейских лите
ратурах. Аби Варбург (1886—1929) — немецкий искусствовед, изучавший по
вторяющиеся сюжеты и мотивы в изобразительном искусстве.

1. История материи, история проблем (нем.).
2. Фердинанд Брюнетьер (1849—1906) — французский литературовед.

[177]
ИЛ 2/2014

Жан Старобинский. Материя идей

изведения графики, музыкальные произведения. Однако я хо@
чу не просто начертить их план — я хочу распахнуть окна и вы@
глянуть наружу. Лучшим определением некоторых моих ра@
бот могло бы быть такое: документально@сравнительная
история структур и симптоматичных мотивов. (Некоторые
мои немецкие читатели, несмотря на ряд различий, сближа@
ли мои работы со своей Stoffgeschichte и Problemgeschichte1).
Я стараюсь не пренебрегать ни детальным описанием, ни
сравнением. Но я воздерживаюсь от теоретизации в духе, на@
пример, Брюнетьера2, который в своих первых работах, стре@
мясь к научности, пытался устанавливать законы развития ли@
тературных жанров. Я не пытаюсь строить классификации,
как это делал Курциус. Я стараюсь искать такие пути, где бы
сочетались эвристическая эффективность и своего рода ме@
лодическая изобретательность.
Курциус, составляя свой грандиозный репертуар топосов,
исследовал главным образом повторение одного и того же —
то, как стабильно сохраняются или даже распространяются
основополагающие мотивы поэтики и риторики. Я нередко
обращался к его книге. Но я полагаю, что ее нужно дополнить
пониманием различий и трансформаций. Например, когда я
исследовал такой мотив (или тип, форму), как распорядок
дня, то мне было мало одних лишь топосов, которые столь
часто встречаются в классической традиции и особенно в
“пасторальной” поэзии, живописи и музыке: утро, полдень,
вечер, ночь. Я не хотел ограничиваться одними лишь данны@
ми, имеющими эстетический статус. Мне казалось необхо@
димым учитывать также религиозные предписания, столь
важные в иудаизме, христианстве и исламе, в силу которых
известные моменты суток отмечаются молитвами. Долго вре@
мя в сутках четко разделялось на сакральное и профанное.
Петрарка сравнивает день делового человека и день человека
созерцательного. Другие временные ритуалы были связаны с
первыми театральными представлениями. Во Франции на
протяжении двух веков от авторов трагедий требовали со@
блюдать единство времени, ограничивая действие одним
днем. Гораций писал о том, как проводит свой день римский
гражданин. Жанры литературного портрета и автопортрета
уже в античности включали в себя рассказ о распорядке дня
описываемого лица. С помощью того же приема обвиняемые
в суде и их адвокаты доказывали свое добропорядочное пове@

[178]

]

ИЛ 2/2014

дение. Я продемонстрировал примеры такой апологетики,
часто принимающей форму “итеративного” рассказа, у Ронса@
ра и Руссо. В схему дневного распорядка особенно хорошо
включаются учебные и трудовые занятия, когда авторы пыта@
ются их описывать: учебный день Пантагрюэля у Рабле (это
одновременно и рассказ, и программный образец), день на
сборе винограда в “Новой Элоизе” Руссо, день воина, про@
ходящий либо в упражнениях, либо в битве (он занимал
центральное место уже в “Илиаде”). Известно, с каким мас@
терством Гоголь, Гончаров, Толстой, Чехов, Солженицын за@
ключали своих персонажей в рамку “одного дня” — реального
или вымышленного. Следует вспомнить и день 6 июня 1906
года, то есть “Улисс” Джойса, схему которого затем множест@
во раз повторяли. В великолепной “Миссис Дэллоуэй” Вирд@
жинии Вулф действие, словно вторя Джойсу, разворачивает@
ся час за часом на протяжении одного дня, под бой курантов
Биг@Бена.
Вот такую панораму я набрасываю, пользуясь известными
мне культурными документами; она ограничена моими зна@
ниями и пробелами в них. Часто мне приходится выбирать
между более широким панорамным обзором и пристальным
рассматриванием деталей какого@нибудь произведения. Дей@
ствительно, порой возникает желание оставить общую пер@
спективу и погрузиться в одно произведение, в одну книгу. В
связи с распорядком дня я лишь кратко отметил, сколь инте@
ресно было бы исследовать этот мотив у Флобера, особенно
в “Госпоже Бовари”: в этом романе течение дня подробно
описывается в связи со свадьбой Эммы, с сельскохозяйствен@
ной выставкой и с типовым распорядком дня Эммы во время
ее поездок в Руан. Они так и напрашиваются на сравнение. У
каждого из этих дней свой социальный, коллективный фон.
Каждый из них переживается героиней, но с другим партне@
ром: с Шарлем, Родольфом, Леоном. Если бы я осуществил
этот замысел, мне удалось бы добиться более точного знания
об искусстве Флобера, а может быть, и сообщить читателям
то удовольствие, которое я сам испытываю, открывая и ре@
ально проводя такое толкование. Литературная критика не
должна оставаться какой@то холодной операцией. И согре@
вать ее должны не только эстетические предпочтения и оце@
ночные суждения критика.
Так же и с моими работами о телесном опыте и его словес@
ных выражениях в литературе. Предмет этого исследования,
которое по@прежнему продолжается, — не история объектив@
ного познания, как оно развивалось в медицинских науках.
Это и не те зримые образы тела, что вырабатывались в визу@

[179]
ИЛ 2/2014

Жан Старобинский. Материя идей

альных искусствах, литературе и кино. В данном случае меня
интересует то, как субъект переживает собственные телес@
ные ощущения и каким образом он их выражает. Таким
“субъектом” может быть коллективный субъект, присутст@
вующий в языке и в его расхожих метафорах. (Я имею в виду
пионерскую работу Ричарда Б. Онианса, результатом кото@
рой стала его классическая книга “Происхождение европей@
ских понятий о теле, духе, душе, мире, времени и судьбе” —
Кембридж, 1951.) Я исходил из следующей гипотезы, кото@
рую надо было проверить наблюдениями и примерами: одно
из последствий новоевропейского индивидуализма проявля@
ется в повышенном внимании, которое субъект уделяет внут@
ренним ощущениям своего тела. Для обозначения такого ро@
да ощущений на пороге XIX века изобрели слово
“кенестезия”. А ранее для этого служил ряд важных тропов.
Как говорится в знаменитом фрагменте из Сафо, любовь по@
добна ожогу; во всех языках так или иначе выражены трепет
и дрожь, которые представляют собой одновременно и ощу@
щение, и непроизвольное движение. А как много новаций в
языке романов Бальзака, внимательно читавшего книги и
словари по медицине! Рассказывая о том, как Цезарь Бирото
ценой многих испытаний восстанавливает свою коммерче@
скую честь, Бальзак упоминает целый ряд телесных ощуще@
ний: головокружение, стеснение в груди. Разве не показа@
тельно, что один из знаменитых романов об индивидуалисте
называется “Голод” (Гамсун), а другой, значительно более
поздний, — “Тошнота” (Сартр)? Флобер, создавая историю
Эммы Бовари, заставляет свою героиню переживать пре@
дельные состояния, когда ее бросает то в жар, то в холод. Об
этом я написал статью под названием “Шкала температур”.
Когда Гюисманс, отходя от натурализма, создает фигуру об@
разцового эстета Дезэссента в романе “Наоборот”, он пред@
ставляет его страдающим от “желудочного невроза”, при ко@
тором любая нормальная еда становится невозможной из@за
боли. В конце XIX века Валери также делает своего героя@ин@
теллектуала господина Теста внимательным наблюдателем
собственных невралгических болей при попытках заснуть.
Кенестезия занимает значительное место и у Пруста. Она
фигурирует уже в самом начале “Комбре”, где рассказчик
вспоминает, как он ложился спать, какие сны видел и как они
прерывались неполным пробуждением. При исследовании
этой тематики следует принимать в расчет и Кафку, Беккета,
Арто, Мишо, Леклезио. Но такое исследование не достигло
бы своей цели, если бы не учитывало не только новейшую ли@
тературу, но еще и всю паралитературу, заменяющую нам ста@

[180]

]

ИЛ 2/2014

ринные учебники житейской мудрости. В итоге такого иссле@
дования стало бы возможным поставить общий психосоци@
альный диагноз “человеку развитых обществ”. А отсюда вы@
текают новые вопросы: не оборачивается ли столь
индивидуализированное самовосприятие утратой личной
идентичности? Не уместно ли здесь понятие нарциссизма,
как его трактуют в психоанализе? Парадокс: прибегая к изо@
щреннейшим сознательным приемам, мы в итоге теряемся в
полной примитивности и недифференцированности. Не по@
лучается ли, что в глубине этой заботы о себе — желание за@
быть о себе?..
С. З. Верно ли я понял вас, что с точки зрения той
Stoffgeschichte, о которой вы говорили, постоянные и неиз@
менные элементы культуры связаны не столько с идеями как
таковыми, сколько с рамками, в которых идеи высказывают@
ся? Эти рамки определяются либо физиологическими законо@
мерностями, либо институциональными традициями; и эти
рамки, без которых невозможно понять смысл высказыва@
ния, представляют собой промежуточную зону, где история
идей теряется, словно река в море, в истории литературной?
Ж. С. Ваше замечание очень верно. Действительно, в этой
своей работе, начатой в 1976 году и изучающей интерес инди@
видов к своей кенестетической чувствительности, я коснулся
одного из аспектов проблемы, изученной Фуко под названием
“заботы о себе”. С точки зрения некоторых других филосо@
фов, стоящая здесь проблема будет проблемой рефлексивно@
сти. Но мне не хотелось бы вести свое исследование в плане
таких концептов. Я охотнее обращаюсь к свидетельствам лю@
дей, и особенно к таким особенным свидетельствам, как лите@
ратурные тексты. Я стараюсь изучать в них не то, как они по@
вторяют “общие места” или риторические топосы, а то, как
они их нарушают и видоизменяют. Психолог К. Г. Юнг припи@
сывал некоторым группам образов своеобразный вневремен@
ной характер, называя их архетипами и усматривая в них по@
стоянные инстанции человеческой души. Я же стараюсь,
наоборот, различать вариации, которым подвержены те или
иные “мотивы”, и ищу в этих вариациях знаки перемен, проис@
ходящих в более широком масштабе. С другой стороны, мне
кажется, что вы совершенно правы, подчеркивая несинхрон@
ность элементов произведения. Сколь бы “красноречивым”
оно ни было, оно не является уменьшенным зеркалом своей
эпохи, да и сама эпоха предстает нам связным единством лишь
в умозрении. Не все сложные комплексы суть организмы. Ге@
нетическая критика текстов показывает нам, что многие рома@
ны и стихотворения составлены из разнородных частей, что

1. Карло Гинзбург (р. 1939) и Натали Земон Дэвис (р. 1928) — итальянский
и американский историки.

[181]
ИЛ 2/2014

Жан Старобинский. Материя идей

роль издателя и редактора в них порой важнее авторской. Тем
не менее я предпочитаю рассматривать текст наивно, как он
является мне, как читали его другие читатели, но только до@
бавляю мысленную оговорку “может быть”.
С. З. Если смотреть на историю культуры с такой точки
зрения, то отчетливо опознаваемые идеи, принадлежащие
кому@то конкретно, сближаются с крайне обширными и ано@
нимными образованиями, которые называют “ментально@
сти”. Видимо, ими образуется “ткань” (Stoff), та материя, где
идеи превращаются одна в другую, проходя через неизвест@
ные нам опосредования. Можно ли сказать, что менталь@
ность образуется из обломков идей, создаваемых великими
мыслителями, или же эта анонимная циркуляция смыслов
образует тот “культурный бульон”, откуда возникают новые
идеи мыслителей?
Ж. С. Понятие “ментальности” было одно время доволь@
но широко распространено, потом настало время его крити@
ки и пересмотра. Применительно к литературе и искусству
стали охотнее говорить об идейных течениях или даже дви@
жениях, что позволяет точнее группировать факты. Стали
стремиться к описанию “среды”, форм социальной солидар@
ности, разделяемых ценностей, когда людей объединяют об@
щие убеждения и интересы. В разных обществах и группах
постоянно использовались вновь одни и те же языковые ре@
сурсы. И в них постоянно бытовал набор аргументов, “по@
черпнутых у лучших авторов”, как принято было говорить.
Ментальностью определяется некоторый язык и способ его
применения. В данном случае я предпочитаю говорить о сим@
птоматичных фактах@”уликах”, как поступает микроистория
в версии Карло Гинзбурга или Натали Земон Дэвис1. Схема@
тизируя, можно сказать: какое@нибудь мелкое событие, обна@
руженное в хронике или в судебном деле, показывает нам
страхи и навязчивые идеи целой эпохи. Например, для XIV@
XV веков это идея “великого заговора” против христианства,
преследование евреев и тех, кого обвиняют в магии и колдов@
стве. Таким образом, микроистория ведет к психоистории.
Выясняя, какие нормы утверждались господствующей мен@
тальностью в известный момент и в известном месте, мы полу@
чаем возможность различить и то, что не соответствует уста@
навливаемому этой ментальностью общему правилу, — то есть
отклонения и инновации. Здесь в круг наших размышлений

[182]

]

ИЛ 2/2014

вступает вопрос об оригинальности. Лео Шпитцер, вместе с
которым я работал в Балтиморе, основывал метод своей сти@
листики на восприятии “стилистического отклонения”. Он ис@
кал то, чем обозначается исключение, — черту, которая задер@
живает наше внимание и требует, чтобы ее понимали.
Шпитцеровская интерпретация начинается с обнаружения
того отклонения, которым маркируется личный стиль. Исто@
рики Констанцской школы1, весьма внимательные к наследию
русских теоретиков, попытались, напротив, взять за отпра@
вную точку так называемый горизонт ожидания писателей —
тем самым они заново, на свой лад, пришли к “среде и момен@
ту”, как их мыслил Тэн в 1860@х годах2, только он некстати при@
бавлял к ним еще и расу, то есть ментальность этносоциаль@
ных групп, к которым принадлежали изучаемые им авторы.
С. З. Идеи в собственном смысле слова — это обобщен@
ные концепции, претендующие на универсальность, на при@
менимость в любое время и для любого народа: таковы, ска@
жем, идеи Руссо. Могут ли они действительно осуществить
свое стремление? До какой степени могут они отделиться от
тех неизбежно частных процессов, которые изучаются со@
циологами и историками?
Ж. С. Действительно, Руссо — образцовый пример для на@
шей дискуссии об истории идей. На протяжении каких@то две@
надцати лет он написал целый ряд сочинений о нравственном
состоянии современного ему общества, об истории человече@
ства, о политической экономии, о театре, о праве на войне, о
принципах устройства различных обществ, о психологии ре@
бенка и педагогике, об отношении индивида и общества к бо@
гу. Еще Леви@Стросс в минувшем веке называл Руссо одним из
предтеч современной антропологии3. Все его тексты образу@
ют “великую и печальную систему”, обобщенную в последнем
из них — “Эмиле”, написанном в 1762 году. Однако мысль Рус@
со постепенно уточнялась по мере разработки. При всей сво@
ей силе и оригинальности она черпала свой материал из мно@
гих источников; она многим обязана тем авторам, которых
оспаривает, — Гроцию и особенно Гоббсу4, у которого Руссо
берет принцип общественного договора, правда осуждая его

1. Школа в немецком литературоведении, сложившаяся в 1960х годах в
Констанцском университете (Х.Р. Яусс, В. Изер).
2. Имеется в виду книга французского философа и писателя Ипполита Тэ
на “История английской литературы” (1864).
3. Статья “Руссо — отец антропологии” содержится в книге Клода Леви
Стросса “Структурная антропология” (1958).
4. Гуго Гроций (1583—1645) — голландский правовед; Томас Гоббс (1588—
1679) — английский философ.

1. Олджернон Сидней (1622—1683) — английский политический деятель и
мыслитель.

[183]
ИЛ 2/2014

Жан Старобинский. Материя идей

за поддержку абсолютной монархии. Руссо многим обязан и
Локку и английскому “республиканизму”. Он внимательно
прочел “Рассуждение о правительстве” Олджернона Сиднея1.
Руссо формулировал общие “принципы”, но был убежден, что
они не применимы непосредственно ко всем народам и ко
всем временам. Поэтому он написал целую книгу по просьбе
сторонников независимости Польши — и в ней описывается
не совсем та же демократия, что в “Общественном договоре”!
Он также согласился оказать помощь корсиканцам в создании
конституции, которая учитывала бы особенности их ситуа@
ции. Релятивизм (исторический, географический, климатиче@
ский) — это ведь тоже одна из идей Просвещения: нужно, что@
бы законы были приспособлены к народам и их
материальным обстоятельствам. Нужно, чтобы воспитание
соответствовало возрасту и полу воспитанника. Так, Руссо
критикует и осуждает басни Лафонтена, которые предлагают
читать маленьким детям. Он рекомендует их скорее для юно@
шества — для “возраста грехов”...
Мысль Руссо оказывала сильное влияние, но ее не в пол@
ной мере понимали те, кто объявлял себя его учениками. За@
дача историков идей не только в том, чтобы освещать систе@
мы идей, им приходится также отмечать недопонимания и
тенденциозные толкования. О Руссо написано так много
книг, потому что его источники и его рецепция в культуре ох@
ватывают огромный период от классицизма до современно@
сти. Руссо был неустанным читателем, и следует выяснять,
что именно он читал. Руссо очень много читали, но нередко
и ссылались на него, не понимая толком его мысль. Истори@
ку придется пересматривать прежние прочтения Руссо. Мно@
гие представляли его проповедником возврата к природе.
Так ли это? Нет, потому что Руссо, сожалея об утрате естест@
венного состояния, в то же время считал эту утрату необра@
тимой. Вернуть утраченную полноту можно лишь на том са@
мом пути, который в силу физической необходимости
привел людей к отказу от естественного блаженства: на пути
рефлексии, разделения труда, развития техники, цивилиза@
ции. В нескольких местах Руссо сформулировал принцип “ле@
карства в самом недуге”, который я выставил в заголовок
сборника своих статей, вышедшего в 1989 году. В этой рабо@
те я был историком одной из идей Руссо, ее источников и пу@
тей ее передачи. Мне удалось показать, как в письме к одной

[184]

]

ИЛ 2/2014

женщине, спрашивавшей, одобряет ли он ее пристрастие к
литературе, Руссо пользуется классическим, вошедшим в по@
говорку образом, обозначающим лекарство в самом недуге, —
образом Ахиллова копья. Он вспоминает миф о Телефе, ге@
рое, которого ранил Ахилл. Как объявил ему оракул, его рану
может заживить только то, что стало ее причиной. В даль@
нейшем именно так и происходит. Для меня эта встретив@
шаяся в тексте легендарная формула стала поводом для крат@
кого исследования о ее вариантах и других употреблениях —
например, о копье Грааля. Как видите, я убежден, что между
“идеями” и “образами” есть точки скрещения. Вообще, я не
отделяю идеи Руссо от его риторики, то есть от его словес@
ных и аргументативных приемов. Кроме того, Руссо, оправ@
дывая себя в “Исповеди”, рассказал о своем жизненном пути,
о том, как он открывал и разрабатывал свои идеи. Как же оп@
ределить работу, которой мы занимаемся, исследуя одновре@
менно и доктринальные и автобиографические тексты Рус@
со? Есть ли это чистая история идей? Уже нет. Или же это
психология? Но я ведь не желаю узнать Руссо лучше, чем он
сам знал себя, я хочу просто понять то, что он предлагает нам
прочесть. Тогда, может быть, это стилистический анализ?
Пожалуй, но я не хочу этим ограничиваться, такой замысел
был бы слишком скудным. Надо бы суметь стать чем@то вроде
философа@историка, который не пренебрегает обращаться к
документам прошлого, а не только к системам и идеям.
С. З. Последний вопрос, который свяжет вместе уже рас@
смотренные нами темы — ибо мы сегодня все время движем@
ся в одном тематическом кругу, обозначая его разными тер@
минами: идеи, ментальности, идеологии и тому подобное. В
филологии есть уже столетней давности мечта — создать ин@
тегральную науку о культуре той или иной эпохи, той или
иной страны. Попытки осуществить такую сверхнауку в ре@
альности оказываются столь же соблазнительными, сколь и
обманчивыми — даже опасными, потому что они слишком
сближаются с идеологическим произволом, особенно когда
речь идет о типологии национальных культур, неизбежно по@
лучающих оценочную интерпретацию. Профессиональные
историки и литературоведы часто косо смотрят на подобные
попытки, возможно потому, что историк стремится устано@
вить, кто и как отвечает за тот или иной поступок, за ту или
иную идею, высказываемую тем или иным персонажем, — а
понятия ментальности, исторической культуры, дискурсив@
ной формации в смысле Фуко неизбежно тяготеют к тому,
чтобы снимать ответственность с индивида, высказывающе@
гося в рамках такой формации. Какой должна быть, на ваш

[185]
ИЛ 2/2014

Жан Старобинский. Материя идей

взгляд, верная дозировка, верное равновесие между этими
двумя позициями?
Ж. С. Мы с вами оба, при некоторых различиях, люди од@
ной культуры и одного времени, и мы располагаем общими
средствами выражения, образующими репертуар нашей эпо@
хи. Нельзя перепрыгнуть через собственную тень. Волей@не@
волей нам приходится работать теми орудиями, которые да@
ет нам культура, где мы живем, язык или языки, в которых
мы выросли. У нас одна общая забота.
Прежде всего я констатирую, что мы с вами согласны в от@
ношении одной идеи. Идея эта заключается в том, что для нас
важно по возможности точное познание многих сторон куль@
туры прошлого и настоящего; что такое познание может по@
мочь нам в ориентации и что такая ориентация, прогресс в
понимании смысла, есть великое благодеяние, когда они мо@
гут опираться на рационально устанавливаемые доказательст@
ва. Идея такого рода знания, отличного от причинно@следст@
венного знания точных наук, сама по себе отнюдь не есть
что@то вневременное. Ее область — это “сейчас” наших дискус@
сий и исследований. Она дает нам чувство общего блага. На
мой взгляд, эта идея — нечто большее, чем умственная схема.
Она практически утвердилась в нашем сознании, поскольку
должна наполнить собой страницы журнала для известного
числа читателей. Введем еще одно новое понятие: скажем,
что эта идея обладает авторитетом, одушевляет наши стрем@
ления. Из ее авторитета следует, что мы не только неявным
образом утверждаем ее сегодня, но и стараемся выяснить, что
могло быть авторитетным для других людей, в других местах,
в другие исторические моменты — не только здесь и теперь,
но где@то и когда@то. Наши нормы следует сопоставлять с тем,
что обладало нормативной значимостью в прошлом.
У других людей могли господствовать, или могут господ@
ствовать ныне, другие авторитеты. И не лишено интереса
узнать, как и почему мы предпочли им свои собственные авто@
ритеты. Вы изучали выражение релятивизма в романтической
культуре; могу вас заверить, что моя цель здесь не в оправдании
исторического релятивизма. Мне важно подчеркнуть разли@
чие между идеей, поддерживающей изнутри само предприятие
познания, и теми идеями, которые служат предметом этого по@
знания. А подчеркнув это различие, я готов признать, что мне
часто нелегко разделить идею@проект и идеи@объекты, кото@
рые я изучаю и стараюсь рассматривать с критической ясно@
стью. Может статься, что созерцатель идей сам странным обра@
зом вовлечен в то зрелище, которое он рассматривает,

[186]
ИЛ 2/2014

особенно если он не запрещает себе любить то, на что смот@
рит.
Я вполне разделяю ваш скептицизм в отношении того,
что вы называете “сверхнаукой”. Вы упоминаете понятие
дискурсивной формации, которое предложил Фуко. Оно за@
менило понятие структуры или же “духа эпохи” — слишком
идеалистичное и ставшее неприемлемым. Изучать дискур@
сивные формации — значит создавать сегодняшние книги
(то есть сегодняшний дискурс) о практиках прошлого и о
том, каким образом эти практики получали оправдание. Но
мне не кажется, чтобы Фуко когда@то притязал вполне опи@
сать содержание какой@либо дискурсивной формации. Он хо@
тел указать на ее существование, на ее признаки, которые он
умел выявлять и представлять нам с большим мастерством.
Он отступал на такое расстояние, откуда мог освещать объек@
ты, о которых писал, явным или неявным образом заключая
их в кавычки. В результате мы восхищаемся им как показчи@
ком представления — который и сам находится на сцене — и
в то же время завороженно всматриваемся в то, что он нам
показывает. Здесь нет никакого упрека в адрес Фуко. Он де@
монстрирует нам неизбывную литературность (при всех воз@
ражениях со стороны философии) любой гуманитарной нау@
ки, которая не ограничивает себя констатацией фактов, их
перечнями и статистическим расчетом.
С. З. Большое спасибо за эту интересную беседу.

Обратная перспектива

Е  Б /
Физики и время: Портреты
ученых в контексте истории
Годы чудес
“Что@то физики в почете, что@то лирики в загоне”, — с легкой
грустью заметил Борис Слуцкий в 1959 году. В коротком сти@
хотворении1, давшем имя знаменитой дискуссии “Физики и
лирики”, он точно указал профессиональные приоритеты со@
ветского общества середины XX века. Заметим, что такие на@
строения господствовали не везде и не всегда. Например, в
XVIII и XIX веках в Европе, и в Германии в частности, значи@
тельно выше, чем естествоиспытатели, ценились представи@
тели гуманитарных наук: профессора юриспруденции, клас@
сической филологии, германистики, античной истории...
Показательно, что именно в этих областях знания в Гер@
мании до времен Веймарской республики не было ни одного
профессора@еврея.
Специалист, занимавшийся естественными науками, не
считался в немецком обществе полноценным ученым, слово
“естествознание” служило часто синонимом интеллектуаль@
ной ограниченности и узкой специализации. Макс Планк2
любил рассказывать, как мало ценились в его семье физика и
другие точные науки. Его дед и прадед были профессорами
теологии, а отец — профессором юриспруденции. Родствен@
ник Планков, профессор истории Макс Ленц3, поддразнивал
изучавших физику: называл их “лесниками”, обыгрывая бли@
зость звучания слов “Naturforscher” — исследователь, естест@
воиспытатель и “Naturfnrster” — лесник.

© Е  Б  , 2014
1. Б. А. Слуцкий “Физики и лирики”; впервые напечатано в “Литературной
газете” от 13 октября 1959 г.
2. Макс Планк (1858—1947) — выдающийся немецкий физик, основополож
ник квантовой физики.
3. Макс Ленц (1850—1932) — немецкий историк; с 1890 г. профессор Бер
линского университета, в 1911—1912 гг. его ректор.

[187]
ИЛ 2/2014

[188]

Обратная перспектива

ИЛ 2/2014

Можно представить себе, как скромны были амбиции
юного Макса Планка, шестого сына в почтенной академиче@
ской семье, если он решил посвятить себя столь мало цени@
мой в обществе науке, как физика. Должно быть, еще менее
разборчивыми были еврейские юноши, решавшиеся занять@
ся наукой. Вот почему в конце XIX века, когда формально
препятствия к равноправию всех граждан были устранены,
именно в математике, естествознании и медицине оказалось
так много студентов — выходцев из еврейских семей.
Дискриминация и академический антисемитизм выталки@
вали евреев@исследователей из центра на периферию, из цен@
тральных крупных университетов — в провинциальные науч@
ные центры, из устоявшихся научных областей — в новые,
только недавно созданные дисциплины.
Кто мог знать тогда, что именно в этих дисциплинах, час@
то находившихся на стыке традиционных наук, и разразится
научная революция, перевернувшая представления человече@
ства об окружающем мире? Что именно в этих, не слишком
почитаемых в обществе областях знания, и совершатся самые
выдающиеся открытия, навеки прославившие их авторов?
Вот один из факторов, помогающих объяснить так назы@
ваемую “нобелевскую аномалию”: непропорционально высо@
кий процент ученых с еврейскими корнями среди нобелев@
ских лауреатов, — в которой давно и не очень успешно
пытаются разобраться историки и социологи. Тем не менее
сама аномалия видна невооруженным глазом. Например, в
первые сорок лет XX века треть всех Нобелевских премий,
полученных уроженцами Германии, принадлежала ученым@
евреям, в то время как доля евреев в населении страны не
превышала 1—2 процентов.
Мы еще вернемся к другим причинам этого любопытного
явления, не дающего покоя как многим патриотически на@
строенным евреям, самозабвенно ищущим “великих среди
‘наших’”1, так и многим антисемитам, не менее озабоченным
поисками “‘наших’ среди великих”. А пока отметим, что в кон@
це XIX века физика считалась не только не престижной, но и
бесперспективной наукой.
Рассказывают, что осенью 1874 года начинающий студент
Макс Планк пришел к профессору Филиппу фон Жолли2, ру@
ководившему кафедрой теоретической физики Мюнхенско@

1. См., например, Соломон Фридман. Евреи — лауреаты Нобелевской пре
мии. — М.: Издательство “Право и закон XXI”, 2004.
2. Филипп Жолли (1809—1884) — немецкий физик и математик, профессор
Мюнхенского университета.

1. Уильям Томсон, лорд Кельвин (1824—1907) — британский физик, про
фессор университета Глазго, среди прочего, установил абсолютную шкалу
температур (шкалу Кельвина).

[189]
ИЛ 2/2014

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

го университета, с просьбой записать его в число слушателей
читаемого профессором курса. Маститый ученый попытался
отговорить юношу: “Молодой человек! Зачем вы хотите ис@
портить себе жизнь, ведь физика как наука в основном завер@
шена. Осталось прояснить несколько несущественных неяс@
ных мест. Стоит ли браться за такое бесперспективное
дело?!” К счастью для физики, студент оказался настойчи@
вым и находчивым: он ответил, что не собирается открывать
ничего нового, а только хочет изучить уже известное.
Об этих же “несущественных неясных местах” современ@
ной физики говорил и всемирно почитаемый патриарх анг@
лийской науки Уильям Томсон1, получивший в 1892 году титул
лорда Кельвина. В своей знаменитой лекции, прочитанной в
Королевском обществе 27 апреля 1900 года, он заявил, что фи@
зика практически решила все стоящие перед ней задачи и по@
строила красивую и ясную теорию, согласно которой теплота
и свет являются формами движения. И только два облачка ом@
рачают ясный научный небосклон. Первое облачко — вопрос,
как может Земля без трения и потери энергии двигаться через
упругую среду, каковой является светоносный эфир? А вто@
рое — непреодолимые противоречия теории и опыта в вопро@
се об излучении “абсолютно черного тела”.
Анализ лорда Кельвина оказался поистине пророческим.
Именно из этих двух “болевых точек” и выросла вся совре@
менная физика. Буквально через несколько месяцев после
выступления британского ученого повзрослевший и став@
ший уже профессором Берлинского университета Макс
Планк решил проблему излучения абсолютно черного тела,
введя ставшее теперь привычным, а тогда — поистине рево@
люционное понятие “квант” энергии. Еще через пять лет, в
1905 году, никому неизвестный двадцатишестилетний экс@
перт третьего класса в Федеральном патентном бюро швей@
царского Берна Альберт Эйнштейн предложил свою теорию
относительности, в которой не было места светоносному
эфиру.
Биографы великого физика не зря называют 1905 год “го@
дом чудес”. В течение нескольких месяцев Эйнштейн опубли@
ковал в журнале “Анналы физики”, помимо работы о специ@
альной теории относительности, еще две статьи. Без всякого
преувеличения любая из них принесла бы их автору славу ге@
ниального ученого: это были основополагающие труды по

[190]
ИЛ 2/2014

квантовому объяснению фотоэффекта и по теории броунов@
ского движения. За объяснение фотоэффекта Эйнштейн по@
лучил в 1922 году Нобелевскую премию по физике за 1921
год. Нобелевский комитет долго не мог выбрать, за что имен@
но наградить гениального ученого, поэтому присуждение
премии несколько затянулось.
Среди тех, кто вслед за Планком и Эйнштейном строил со@
временную физику и удостоился высших академических по@
честей, были Макс Борн1, Джеймс Франк2, Густав Герц3 и еще
десятки других молодых ученых, чьи предки четыре@пять по@
колений назад жили в нищете и бесправии, не имея никаких
шансов стать полноправными членами общества. Они были
евреями, и в XVIII веке жизнь всех 175 тысяч их немецких со@
племенников была скована сотнями ограничений и запретов.
По словам знаменитого юриста того времени, Йохана Ульри@
ха фон Крамера (1706—1772), профессора права Магдебург@
ского университета, евреи “остаются incivitate, но не decivi@
tate”, другими словами, находятся среди гражданского
общества, но не принадлежат ему.
Процесс политической эмансипации, в результате кото@
рой евреи оказались среди академической, экономической и
культурной элиты страны, хоть и продолжался долго — поч@
ти сто лет, — все же поражает достигнутыми результатами.

Из гетто в профессоры

Обратная перспектива

Впервые вопрос о равенстве прав всех граждан в политиче@
ском отношении был поставлен в конце XVIII века во Фран@
ции, где Национальное собрание приняло 26 августа 1789 го@
да знаменитую “Декларацию прав человека и гражданина”.
Первая же статья “Декларации” гласила: “Люди рождаются и
остаются свободными и равными в правах”. Статья шестая

1. Макс Борн (1882—1970) — немецкий и британский физиктеоретик, до
вынужденной эмиграции в 1933 г. — профессор Гёттингенского универси
тета, после эмиграции — профессор Эдинбургского университета, лауреат
Нобелевской премии 1954 г. “за фундаментальные исследования по кванто
вой механике”.
2. Джеймс Франк (1882—1964) — немецкий и американский физик, нобелев
ский лауреат по физике 1925 г. “за открытие законов соударения электрона
с атомом” (знаменитый опыт “Франка—Герца”), профессор Гёттингенского
университета, а после прихода нацистов к власти — профессор университе
та Чикаго.
3. Густав Герц (1887—1975) — немецкий физик, лауреат Нобелевской пре
мии по физике 1925 г. “за открытие законов соударения электрона с ато
мом” (совместно с Джеймсом Франком).

1. Декларация прав человека и гражданина // Документы истории Вели
кой французской революции. — Т. 1. — М., 1990.

[191]
ИЛ 2/2014

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

уточняла понятие равенства: “Все граждане равны перед за@
коном и поэтому имеют равный доступ ко всем постам, пуб@
личным должностям и занятиям сообразно их способностям
и без каких@либо иных различий, кроме тех, что обусловлены
их добродетелями и способностями”1. Другими словами, все
люди обладают равными правами, независимо от националь@
ности, пола или религиозных убеждений. Стало быть, и ев@
реи ничем не хуже французов или немцев и должны иметь та@
кие же права. Кстати, Национальное собрание Франции
распространило положение “Декларации” на евреев лишь
спустя два года — 27 сентября 1791 года.
На деле повсеместно реализовать этот принцип оказа@
лось куда как непросто. Многим странам потребовалось бо@
лее века, чтобы привести свое законодательство в соответст@
вие с основными принципами французской “Декларации”. В
Германии официальное признание равных прав всех поддан@
ных немецкой империи произошло лишь после объединения
страны в 1871 году. Однако уже с первых десятилетий “века
эмансипации” некоторые предприимчивые еврейские тор@
говцы добивались успеха, богатели, занимали заметное поло@
жение в обществе. А их дети и внуки, получив соответствую@
щее образование, шли в науку, становились профессорами,
членами академической элиты страны. История семьи Макса
Борна — хорошая иллюстрация этой закономерности.
Будущий нобелевский лауреат и глава гёттингенской физи@
ческой школы был сыном обеспеченных родителей. Похоже,
его ближайшие родственники уже не помнили, что их предки
три@четыре поколения назад были бедны и бесправны.
Отец Макса Густав Борн (1851—1900) стал профессором
анатомии и эмбриологии университета в главном городе прус@
ской Силезии — Бреслау (ныне польский Вроцлав). Семья мате@
ри Макса, которую звали Маргарита, а по@домашнему — Грет@
хен, считалась одной из богатейших в городе, отец Гретхен —
Соломон Кауфман — владел крупной сетью прядильных, ткац@
ких и красильных предприятий, расположенных в разных мес@
тах Восточной Пруссии. Брак Гретхен с каким@то не очень бо@
гатым доктором Кауфманы не одобряли, естествознание и
медицина в глазах состоятельных германских бюргеров были
тогда не особо престижными профессиями.
Слово “Борн” на генеалогическом древе семьи появилось
всего два поколения назад. Прадедушка Макса носил другую

[192]
ИЛ 2/2014

фамилию — его звали Мейер Шауль Буттермильх (1790—
1864)1. Такие смешные фамилии (Buttermilch — по@немецки
пахта, обезжиренные сливки) давали в XVIII веке в Германии
евреям, обходившимся до того вообще без фамилий. Чем бед@
нее была семья, тем комичнее и неблагозвучнее звучала фами@
лия. Мейер Шауль, по профессии мелкий торговец, был ро@
дом из польского города Лешно, расположенного в 90
километрах к востоку от Бреслау. В 1816 году он женился на
девушке с красивым именем Блюмхе Маркус (Bltmche — цве@
точек). У них родились восемь детей. Пятеро сыновей учи@
лись в еврейской школе и местной гимназии.
Трудно сказать, как сложилась бы их жизнь, если бы они
не расстались с фамилией Буттермильх. Братья решили не
испытывать судьбу. В 1842 году, ничего не сказав отцу, они
обратились к прусскому королю с просьбой изменить их фа@
милию на Борн. В архиве сына Макса Борна — Густава — до
сего времени хранится королевская грамота с милостивым
разрешением братьям называться по@новому.
У Мейера Шауля Буттермильха нашлись средства, чтобы
одному из своих сыновей — Маркусу Борну (1819—1872) —
дать высшее образование. Маркус выучился на врача в Бер@
лине, стал доктором медицины. Умер он относительно моло@
дым — в возрасте 53 лет.
Сын Маркуса — Густав Борн (1850—1900) — пошел по сто@
пам отца, стал медиком. Внук мелкого торговца Буттермиль@
ха, он добился звания ординарного университетского про@
фессора. Густав тоже умер молодым, не успев узнать, что его
сын Макс стал сначала студентом университета, а потом про@
фессором, всемирно известным физиком, Нобелевским лау@
реатом.

Обратная перспектива

Первые шаги
Детство Макса Борна не назовешь счастливым. Мать умерла,
когда мальчику было всего четыре года, отец был целиком
погружен в науку и университетское преподавание, родст@
венники с отцовской и материнской сторон не общались, ре@
бенка воспитывали гувернантки и домашние преподаватели
под контролем строгой бабушки Марии Кауфман. К тому же

1. Сведения о предках Макса Борна даются по статье его сына: G.V.R. Born.
The Wideranging Family History of Max Born. Notes and Records of Royal
Society, vol. 56 no. 2. — London, 2002. — P. 219—262.

***

Ровесник Макса, Джеймс родился в Гамбурге в 1882 году в се@
мье преуспевающего банкира Якоба Франка и его жены Ре@
бекки. Первыми представителями этой семьи, поселившими@
ся в Гамбурге более двух веков назад, были евреи@сефарды,

[193]
ИЛ 2/2014

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

у Макса еще в детстве обнаружилась астма, от приступов ко@
торой он страдал всю жизнь.
Отец, конечно, мечтал об университетском образовании
для сына, но не настаивал на каком@то определенном направ@
лении. Он советовал Максу прослушать лекции по основам
различных наук, от биологии и химии до философии и кри@
сталлографии, и только потом выбрать область деятельно@
сти. Но увидеть сына студентом Густаву Борну не пришлось:
летом 1900 года профессор Борн скоропостижно умер от
сердечного приступа. Через полгода Макс успешно окончил
гимназию и поступил в университет Бреслау, где еще помни@
ли его отца — профессора медицинского факультета.
В немецких университетах студенты пользовались боль@
шей академической свободой, чем, например, в Англии. Уча@
щиеся сами выбирали себе преподавателей, поэтому сущест@
вовала здоровая конкуренция между профессорами не
только внутри одного учебного заведения, но и между раз@
личными университетами. Лекции выдающихся ученых и
ораторов собирали полные аудитории, слушатели приезжа@
ли из других городов и даже из@за рубежа, принося универси@
тету дополнительный доход. Поэтому университеты были за@
интересованы, чтобы профессорские и преподавательские
должности занимали самые лучшие исследователи и лекто@
ры, обеспечивавшие приток новых студентов.
Различные учебные заведения использовали и другие спо@
собы привлечь молодых людей. Например, Мюнхенский
университет называли “зимним университетом”, потому что
именно в зимний семестр там можно было насладиться теат@
рами и концертами, поучаствовать в карнавале и походить на
лыжах в горах, расположенных недалеко от города. Гейдель@
бергский университет, напротив, был хорош летом, когда
можно было после или вместо занятий побродить по его ро@
мантическим окрестностям.
Двоюродный брат Макса Борна — Ганс Шефер, — после
того как провел год в Гейдельберге, где изучал химию, при@
гласил своего кузена отправиться туда в летний семестр 1902
года. В первый же день они познакомились там с Джеймсом
Франком. Дружбу с ним Макс называл важнейшим результа@
том своего пребывания в Гейдельберге.

[194]

Обратная перспектива

ИЛ 2/2014

выходцы из Испании. За это время Франки сделались состоя@
тельными немецкими гражданами.
Интерес к достижениям науки и техники мальчик проявил
еще в школьном возрасте. Весной 1896 года Джеймс, играя со
старшим братом, сломал руку. Его лечили, но выздоровление
все не наступало. Незадолго до этого Джеймс узнал из газет,
что вюрцбургский профессор Вильгельм Конрад Рентген от@
крыл в 1895 году лучи, позволяющие просвечивать человече@
ское тело и делать снимки, на которых видны кости. Ничего не
сказав родителям, тринадцатилетний Джеймс пошел в Государ@
ственную физическую лабораторию, в которой, как он слы@
шал, проводятся разные научные эксперименты. Встреченных
им сотрудников лаборатории он спрашивал, где можно сделать
снимок руки, но не получал ответа. К счастью, он столкнулся
наконец с человеком, который мог ему помочь. Физик Б. Валь@
тер как раз собрал установку, чтобы повторить классический
опыт профессора Рентгена. Все было готово, и Джеймсу толь@
ко оставалось положить руку на толстую фотопластинку и на
секунду задержать дыхание.
На снимке отчетливо видно, что кость предплечья срос@
лась неправильно, врачи должны были снова ее сломать, по@
сле чего лечение закончилось успешно. Снимок, сделанный 7
апреля 1896 года, с пометкой лечащего врача до сих пор хра@
нится в семейном архиве дочери Франка.
В этой истории поражает не только скорость внедрения
научного открытия в медицинскую практику — от научного
эксперимента Рентгена до рентгеновского снимка в меди@
цинских целях прошел всего год, — но и решительность маль@
чика, готового испытать на себе достижения научно@техни@
ческого прогресса.
Свои школьные годы Джеймс вспоминал неохотно, чувст@
вовалось, что учеба не доставляла радости ни ему, ни учите@
лям. В одном классе ему пришлось даже остаться на второй
год. К зубрежке латинских или греческих вокабул он не имел
склонности, куда больше его интересовала взаимозависи@
мость различных явлений природы. Не зря он на всю жизнь
запомнил, как однажды на уроке греческого языка, рассмат@
ривая жирное пятно в своей тетради, вдруг понял, почему не@
прозрачная бумага становится прозрачной на просвет. По@
добное происходит и со снегом, и льдом.
Весной 1902 года обучение в гамбургской гимназии име@
ни Вильгельма подошло к концу, оставалось лишь сдать выпу@
скные экзамены — абитур. Перед тем как допустить его к аби@
туриентским испытаниям, учитель греческого сказал
Джеймсу: “Я слышал, что вы хотите изучать физику, и готов

[195]
ИЛ 2/2014

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

допустить вас к экзаменам. Вот если бы вы имели намерение
изучать что@либо разумное, то я бы возражал против вашего
допуска к экзаменам”.
К выпускным экзаменам девятнадцатилетний Франк был
все@таки допущен, получил в итоге по большинству предме@
тов “хорошо” и “удовлетворительно” и завершил, наконец,
свое гимназическое образование, заслужив право поступить
в университет.
Отец Джеймса в юности тоже хотел учиться в университе@
те, но семья его не могла позволить себе такую роскошь. Те@
перь же Якоб Франк был готов обеспечить своему сыну уни@
верситетское образование, вопрос был только в том, какой
факультет выбрать. Отец считал, что перспективней всего
стать юристом, и Джеймс поначалу не возражал. Предстояло
решить, где именно учиться.
Гамбургский университет открылся только в 1919 году, до
того отцы города не считали науку подходящим занятием для
молодых людей старинного ганзейского порта. Поэтому уни@
верситетское образование нужно было получать в каком@нибудь
другом городе — в Германии в начале ХХ века насчитывалось 22
университета, где обучалось примерно 32 тысячи студентов.
Многие университеты имели вековые традиции. Исторически
сложилось, что в этих высших учебных заведениях было четы@
ре факультета: теологический, юридический, медицинский и
философский. Математика и естествознание, включавшее фи@
зику и химию, изучались на философском факультете.
В семье Франк ни со стороны отца, ни со стороны матери
еще не было ученых с университетским образованием, да и
сам Джеймс, кроме своего гимназического учителя, физиков
никогда в жизни не видел и плохо представлял себе, что это
за профессия.
Для изучения юриспруденции выбрали старинный Гей@
дельбергский университет, давший Германии многих выдаю@
щихся юристов. Освобожденный от школьной принудилов@
ки, Франк слушал различные лекции и на других факультетах,
в том числе — по химии, математике, геологии...
Постепенно он стал все больше склоняться к тому, что его
предназначение — не юриспруденция, а естествознание. Сна@
чала его интересовала химия, но окончательное решение бы@
ло принято в пользу физики — в полном соответствии с отме@
ченной выше тенденцией: талантливые выходцы из богатых
еврейских семей шли в фундаментальную науку, а не продол@
жали выгодное дело отца.
Отец Джеймса поначалу был против новой профессии сы@
на, но уговорить его помог новый друг Джеймса — Макс

[196]
ИЛ 2/2014

Борн. На отца Джеймса произвело впечатление, что Макс —
наследник богатой семьи — выбрал профессию ученого, и се!
мья против этого не возражала. Вскоре, после того как кон!
фликт благополучно разрешился, приятели расстались: в
1902 году Джеймс отправился получать физическое образо!
вание в Берлин, а Макс на время вернулся в Бреслау.
Оба юноши станут со временем профессорами Гёттинген!
ского университета, директорами физических институтов в
этом мировом центре физико!математических исследова!
ний, получат Нобелевские премии по физике. Их дружба вы!
держит испытание временем, хотя после прихода к власти
нацистов их судьбы сложатся по!разному. Символично, что в
современном Гёттингене две полукруглые улицы, соединя!
ясь, образуют неразрывное кольцо. Одна из них называется
“Кольцо Макса Борна”, другая — “Кольцо Джеймса Франка”.

Обратная перспектива

“Хорошо — это плохо!”
Научным руководителем Джеймса Франка стал директор Фи!
зического института Берлинского университета профессор
1
Эмиль Варбург .
Как было принято среди представителей еврейской ака!
демической элиты того времени, Эмиль Варбург крестился.
Некрещеные профессора!евреи в Берлинский университет
не допускались. В первой половине XIX века во всех немец!
ких государствах (Германия тогда еще не объединилась) та!
ких профессоров не было — ни одного человека. Законы за!
прещали иудею занимать профессорскую кафедру. Только
после революции 1848 года суровость законов несколько
смягчилась и формальные запреты были кое!где сняты. Пер!
вым некрещеным евреем, сумевшим подняться до уровня ор!
динарного профессора, стал гёттингенский математик Мо!
2
риц Абрахам Штерн , получивший в 1859 году кафедру
своего учителя — “короля математики” Карла Фридриха Гаус!
са, скончавшегося четырьмя годами ранее.
Между 1882 и 1909!м годами в Германии работало человек
20—25 профессоров!евреев, не сменивших конфессию. К
1917!му число таких профессоров сократились до 13. В 11 не!

1. Эмиль Варбург (1846—1931) — немецкий физикэкспериментатор, про
фессор Берлинского университета, среди прочего, известен созданием фо
тохимии.
2. См., например, Евгений Беркович. Год математики и уроки истории // За
метки по еврейской истории, 2008, № 10.

1. Рихард Вильштеттер (1872—1942) — немецкий химикорганик, лауреат
Нобелевской премии по химии 1915 г. за исследования красящих веществ
растительного мира, особенно хлорофилла.
2. Адольф фон Байер (1835—1917) — немецкий химикорганик, лауреат Но
белевской премии по химии 1905 г. за заслуги в развитии органической хи
мии и химической промышленности.

[197]
ИЛ 2/2014

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

мецких университетах, включая Берлинский, в то время не
было ни одного не крестившегося профессора@еврея.
Легко представить себе, какие трудности приходилось
преодолевать ученым, не перешедшим в христианство, что@
бы взойти на немецкий академический Олимп. Красноречи@
во говорят об этом цифры. В 1909 году среди всех приват@до@
центов Германии было 10 процентов евреев. В то же время
их доля среди ординарных профессоров равнялась 2 процен@
там. В 1917 году некрещеные евреи составляли уже только
один процент ординариусов.
Как известно, профессоров выбирают из доцентов. Если
бы условия для всех претендентов на профессорское звание
были равными, процент профессоров@евреев должен был бы
не слишком отличаться от доли евреев@доцентов. Однако при@
веденные факты говорят о другом: получить место профессо@
ра доценту@еврею было много труднее, чем доценту@немцу.
Без крещения еврей не мог стать судьей, государствен@
ным служащим, университетским преподавателем или офи@
цером — не преодолев множества различных юридических,
психологических и социальных барьеров. Принятие христи@
анства частично уничтожало эти препятствия. До прихода
нацистов к власти крещение многие, по образному выраже@
нию Генриха Гейне, рассматривали как своеобразный “вход@
ной билет” в высшее общество, позволявший еврею реализо@
вать свои знания, умения, таланты...
Но на деле и крещение не гарантировало истинного рав@
ноправия, хотя и освобождало от некоторых наиболее во@
пиющих запретов. Многие евреи воспользовались этим
“входным билетом”, чтобы облегчить себе научный рост, но
были и такие, кто не пожелал ради карьеры прикрываться чу@
жой религией.
Знаменитый немецкий химик Рихард Вильштеттер1, но@
белевский лауреат 1915 года, вспоминал в автобиографии
“Из моей жизни” советы своего учителя и друга Адольфа фон
Байера2, тоже еврея по национальности. После очередной
публикации Вильштеттера в “Докладах Немецкого химиче@
ского общества” фон Байер при встрече хвалил его и непре@
менно добавлял: “Но вы должны обязательно креститься”. В

[198]

Обратная перспектива

ИЛ 2/2014

ответ неизменно следовал короткий и решительный отказ.
Как пишет Вильштеттер, креститься ради карьеры было ему
противно. Но он не мог понять, почему его учитель, которо@
го он безмерно уважал и никак не мог упрекнуть в приспособ@
ленчестве, давал ему такие советы. Только много лет спустя
Рихард сообразил, почему знаменитый химик так настойчи@
во рекомендовал ему крещение. Отец Адольфа фон Байера
принадлежал к высшим слоям берлинского общества, в кото@
ром во второй половине XIX века были очень распростране@
ны идеи еврейской ассимиляции. В берлинских кругах того
времени был в ходу анекдот: “Встречаются два еврея, и один
спрашивает другого: ‘Почему ты перешел в католичество?’ —
‘Да потому, что в протестантстве слишком много евреев’”.
В столице ассимиляция считалась естественным шагом, и
Адольф фон Байер не видел в крещении ничего предатель@
ского — его предки слишком далеко ушли от иудаизма.
Но в небольших городах и местечках отношение евреев к
религиозной традиции было иным. Представители рода
Вильштеттеров жили в Карлсруэ практически с основания
города — с 1715 года. По словам ученого, его предки доста@
точно либерально относились к религии, но свою принад@
лежность к иудаизму считали неприкосновенной. Единствен@
ным возможным путем для социального роста они считали
не крещение, а переезд на новые места. Для Рихарда Виль@
штеттера иудаизм был историей, но историей живой. Пере@
ход в другую веру из корыстных побуждений представлялся
ему непорядочным и, следовательно, неприемлемым.
В конце концов, он все же получил в 1916 году звание про@
фессора Мюнхенского университета, заняв кафедру своего
учителя и друга, скончавшегося годом ранее. Но оставался
он в этой должности недолго: в 1924 году он демонстративно
подал в отставку в знак протеста против антисемитизма кол@
лег. Об этом сам ученый написал в предисловии к одной ин@
тересной книге. Предисловие к ней датируется 1934 годом,
но выхода в свет книги автор предисловия так и не дождался.
Речь идет об огромном, более чем тысячестраничном, томе
“Евреи в немецком культурном пространстве”. Это сборник
работ разных авторов, создававшийся в первые годы Третье@
го рейха в наивной надежде облегчить положение евреев
при нацистах, напомнив о заслугах еврейских ученых и дея@
телей культуры Германии. Неудивительно, что уже готовая
книга была в 1934 году запрещена специальным постановле@
нием гестапо и увидела свет только четверть века спустя.
Примеру Вильштеттера, отказавшегося креститься ради
карьеры, последовали немногие. Большинство немецких

1. Фриц Габер (1868—1934) — немецкий химик, лауреат Нобелевской пре
мии по химии (1918) “За синтез аммиака”.
2. Август Кундт (1839—1894) — известный немецкий физикэксперимента
тор.

[199]
ИЛ 2/2014

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

профессоров@евреев, уже далеких от иудаизма, предпочита@
ли облегчить себе путь в науке, перейдя, часто формально,
в другую веру. В 1875 году в Германии насчитывалось 20 кре@
щеных еврейских профессоров против 10 некрещеных. В
1909 году соотношение изменилось примерно вдвое: на 44
крещеных евреев@профессоров приходилось 25 некреще@
ных.
Другой коллега и друг Вильштеттера Фриц Габер1, про@
славившийся открытием синтеза аммиака из воздуха, но за@
пятнавший себя применением отравляющих газов в Первой
мировой войне, крестился в 1893 году, как только защитил
докторскую диссертацию в Берлинском университете. Прав@
да, надежды свежеиспеченного доктора на быстрое восхож@
дение не оправдались. Через год его взяли ассистентом в
Высшее техническое училище Карлсруэ, где ему пришлось
еще долгие 12 лет дожидаться заветной должности ордина@
риуса в том же провинциальном учебном заведении. В эти го@
ды были сделаны его основные открытия, имевшие огром@
ный практический эффект: аммиак, синтезированный из
воздуха, применялся при производстве сельскохозяйствен@
ных удобрений и пороха.
Только после основания в 1911 году Общества кайзера
Вильгельма по содействию развитию науки для Фрица Габе@
ра нашлось место, достойное его таланта: в 1912 году он стал
директором вновь созданного Института физической химии
и электрохимии в Берлине. Директором другого института
этого же Общества — Института химии — стал в том же 1912
году Рудольф Вильштеттер. Антисемитизм в научно@исследо@
вательских институтах нового Общества кайзера Вильгельма
проявлялся не так явно, как в традиционной университет@
ской среде, где еврей, даже крещеный, с большим трудом до@
бивался профессорского звания.
Обычно это удавалось там, где среди немцев находились
влиятельные люди, заинтересованные в таком назначении и
помогавшие разрушить барьеры, которые в одиночку канди@
дату@еврею вряд ли удалось бы преодолеть. Так, получить
профессорскую должность в Берлинском университете Эми@
лю Варбургу помог его коллега Август Кундт2, блестящий фи@
зик@экспериментатор, уступавший все же Варбургу талантом.
Они познакомились в Берлине, где приват@доцент Кундт чи@

[200]

Обратная перспектива

ИЛ 2/2014

тал лекции, которые посещал студент Варбург. Затем их свя@
зала и общая работа. Когда в 1872 году Августу предложили
место ординариуса во вновь открытом университете Страс@
бурга, он добился для своего молодого коллеги места экстра@
ординарного профессора. Через четыре года тридцатилет@
нему Варбургу предоставили профессорскую кафедру в
университете Фрайбурга, где он в течение последующих 20
лет оставался единственным физиком. В 1888 году Кундт по@
лучил приглашение в Берлинский университет, где стал на@
стоятельно рекомендовать вызвать в столицу своего давнего
друга и соавтора. К его хлопотам присоединился Макс
Планк, и в 1895 году Варбург стал профессором Физического
института Берлинского университета, где и оставался вплоть
до почетного ухода на пенсию в 1922 году.
Варбургу повезло: он стал профессором Берлинского уни@
верситета. Другим его коллегам если и удавалось получить
профессорское звание, то лишь в отдаленных провинциаль@
ных университетах Германии. Нередко ученые соглашались
занять профессорскую кафедру в других странах. Например,
Альберт Эйнштейн впервые стал профессором в Пражском
университете, Вильштеттер — в Цюрихе... Часто профессор@
скую должность для талантливого ученого@еврея находили не
в университете, а в менее престижном Высшем техническом
училище или политехническом институте.
Большинство будущих нобелевских лауреатов@евреев за@
канчивали столичный университет в Берлине или знамени@
тые университеты Гёттингена, Гейдельберга или Мюнхена,
но почти никого из них не оставляли в альма@матер на про@
фессорской должности.
Но не зря говорится: “Не было бы счастья, да несчастье
помогло”. У исследователей, работавших в провинциальных
учебных заведениях, было больше свободы, чем у их коллег в
столичном университете или в других крупных научных цен@
трах, где авторитет главы школы часто задавал вполне опре@
деленные направления и рамки работы всех сотрудников.
Именно в провинциальных университетах и вузах были сде@
ланы те самые открытия, за которые потом еврейские уче@
ные получили Нобелевские премии. Вот так из недостатка
рождается преимущество, а дискриминация помогает успеху.
Конечно, это не единственная причина отмеченной вы@
ше “нобелевской аномалии”.
Другой фактор успеха — возраст, в котором наиболее ус@
пешные приват@доценты получали профессорское звание.
Как правило, у доцентов@евреев он был существенно выше,
чем в их цеху в среднем. Знаменитый немецкий врач и хи@

Путь в науку
Старинный Гёттинген три раза возникал на жизненном пути
физика Борна. Первый раз в 1904 году, когда двадцатидвух@

1. Пауль Эрлих (1854—1915) — немецкий врач, иммунолог, бактериолог, хи
мик, основоположник химиотерапии, лауреат (совместно с Ильей Мечни
ковым) Нобелевской премии (1908).

[201]
ИЛ 2/2014

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

мик, основоположник химиотерапии Пауль Эрлих1 получил
первую профессорскую кафедру в возрасте 60 лет — за год до
кончины.
В 1909/1910 учебном году на медицинских факультетах не@
мецких университетов работали 4 еврейских профессора
старше семидесяти, один — в возрасте между шестьюдесятью и
семьюдесятью и только один профессор моложе шестидесяти.
В Германии в том же году половине всех еврейских ордина@
риусов было за шестьдесят, в то время как среди остальных
профессоров люди этого возраста составляли одну треть.
Казалось бы, дискриминация еврейских ученых налицо,
однако и тут можно найти свои плюсы. То, что активные уче@
ные больше времени проводят в качестве приват@доцентов, а
не профессоров, с одной стороны, конечно, ранит их само@
любие и заметно сказывается на семейном бюджете. С дру@
гой стороны, приват@доцент освобожден от весьма утоми@
тельной административной работы, которую обязан вести
руководитель кафедры, следовательно, доцент может боль@
ше времени отдавать собственно научной работе, а значит, и
добиваться лучших результатов.
Продолжать объяснение “нобелевской аномалии” можно
было бы долго. Но нельзя не указать еще на одно обстоятель@
ство, способствовавшее успеху евреев в науке. Оно тоже, как
ни парадоксально, связано с притеснениями и препятствия@
ми на пути к научному росту.
Во всех еврейских семьях знали о дискриминации и с ран@
него возраста готовили к ней детей. Рихард Вильштеттер
вспоминал в уже упоминавшейся автобиографии, что во вре@
мя учебы в нюрнбергской гимназии ему не очень давалась ла@
тынь. В один прекрасный день он смог все@таки, приложив
немало усилий, получить наконец заветное “хорошо”. С не@
терпением бежал он домой, чтобы сообщить матери радост@
ную весть. Едва взглянув на тетрадь с оценкой, мать сказала
холодно: “Хорошо — это плохо!”

[202]

Обратная перспектива

ИЛ 2/2014

летний Макс решил провести в университете имени Георга
Августа седьмой семестр своего обучения. Так как родствен@
ники Макса были состоятельными людьми, он мог позволить
себе изучать не только те предметы, которые хотел, но и там,
где хотел. До Гёттингена он уже прослушал лекции в трех
университетах: Бреслау, Гейдельберге и Цюрихе. В Гёттинге@
не ему сразу повезло — его взял на должность личного асси@
стента Давид Гильберт1. Правда, Макс из@за своей неопытно@
сти испортил отношения с другим великим ученым —
Феликсом Клейном. Поэтому свою первую диссертацию
Макс Борн защищал по прикладной, а не по чистой матема@
тике, где Клейн, скорее всего, не дал бы ему получить доктор@
скую степень. Со временем научные интересы Борна сосре@
доточились на физике, но его работы всегда отличались
виртуозным владением математическими методами.
Второй раз Борн приехал в Гёттинген в 1908 году по при@
глашению Германа Минковского, чтобы в качестве его лич@
ного ассистента поработать вместе с ним над проблемой
электромагнитной массы электрона: как раз недавно была
опубликована эйнштейновская теория относительности.
Борну еще раз невероятно повезло: он снова столкнулся с
одним из ведущих мировых ученых, который, знакомя его со
своей “творческой кухней”, показал, как делаются революци@
онные открытия. Сначала Гильберт, а теперь Минковский
словно подтягивали юношу до своего уровня, помогая ему
войти в науку и идти дальше своим путем.
Макс был по@настоящему счастлив. Те вопросы, над кото@
рыми он бился в одиночку, становились ясными и понятны@
ми в свете общего подхода, который демонстрировал Мин@
ковский.
Счастью, однако, не суждено было длиться долго. Бук@
вально через несколько недель случилась катастрофа: врачи
слишком поздно определили у профессора аппендицит, за@
поздавшая операция не помогла, и 12 января 1909 года Гер@
ман Минковский скончался. Ему было только 44 года, он
умер в самом расцвете таланта2. Для Борна эта потеря стала

1. Давид Гильберт (1862—1943) — великий немецкий математик.
2. В литературе о Минковском и Борне встречается рассказ о том, как Борн
посетил умирающего профессора в больнице и услышал его слова:
“Смерть — это лучшее средство, которое поможет распространению моих
мыслей и идей”. Борн, якобы, расценил высказывание как свидетельство
скромности и величия необыкновенного мыслителя. Следует признать
этот эпизод легендой, так как из автобиографии Борна становится ясно,
что после Нового года, который Макс провел в Бреслау, с Минковским он
больше не встречался.

Расцвет Гёттингена
Третья, самая продолжительная, встреча Борна с Гёттинге@
ном началась в 1920 году, когда ему, в то время уже ординар@
ному профессору Франкфуртского университета, предложи@
ли занять должность профессора и директора Института
теоретической физики того самого университета, где он за@
щищал обе свои докторские диссертации.

[203]
ИЛ 2/2014

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

страшным ударом, от которого он долго не мог оправиться.
Лучшим лекарством стала работа над проблемой, над кото@
рой он начал размышлять еще вместе с Минковским.
Защита второй докторской диссертации состоялась летом
1909 года, а в начале зимнего семестра — в октябре того же го@
да — приват@доцент Борн выступил перед студентами с обяза@
тельной пробной лекцией. Тему для нее Макс выбрал сам: “Мо@
дель атома по Дж. Дж. Томпсону”. Именно строение атома
стало одной из центральных тем его будущих исследований.
После пробной лекции Макс официально был принят на
должность приват@доцента Гёттингенского университета. С
этого времени началась его очень плодотворная преподава@
тельская деятельность. За свою долгую жизнь он подготовил
немало выдающихся ученых, профессоров и даже нобелев@
ских лауреатов.
Научные результаты самого Борна тоже не остались без
внимания коллег, и в 1914 году Макс Планк предложил его
кандидатуру на должность экстраординарного профессора
теоретической физики в Берлинский университет.
В Берлине Макс снова оказался рядом со своим другом
Джеймсом Франком, который к этому времени подошел к
главному открытию в своей жизни.
Джеймс защитил свою первую докторскую диссертацию в
том же 1906 году, что и Макс Борн. Через пять лет ему по со@
вокупности опубликованных работ присвоили вторую док@
торскую степень и звание приват@доцента. С 1911 года начи@
нается плодотворное сотрудничество Франка с другим
ассистентом Физического института — Густавом Герцем, пле@
мянником знаменитого физика Генриха Герца, открывшего
электромагнитные волны. Джеймс и Густав опубликовали до
Первой мировой войны девятнадцать совместных работ.
Свой главный эксперимент, вошедший в историю физики
под названием “опыт Франка—Герца”, они поставили весной
1914 года. Именно за этот опыт они получили в 1925 году Но@
белевскую премию.

[204]

Обратная перспектива

ИЛ 2/2014

Гёттингену повезло: в 20@е годы ХХ века там собрались
люди, способные совершить революционные преобразова@
ния в физике, начатые в начале века Планком и Эйнштейном
и продолженные во втором десятилетии Бором и Резерфор@
дом. Именно в этом небольшом провинциальном городке на
юге Нижней Саксонии создавалась новая наука — квантовая
механика, ставшая со временем основой наших знаний о
микромире. Новой наукой занимались ученые и в Копенгаге@
не у Бора, и в Мюнхене у Зоммерфельда. Но и на этом фоне
Гёттинген выделялся своими результатами. Причем в центре
гёттингенского физического сообщества стоял, без сомне@
ний, Макс Борн. Не зря Эйнштейн в одном из своих писем за@
метил: “Второго Борна сегодня в Германии нет”.
В Гёттинген приезжали молодые ученые из многих стран.
Макс Борн создал на базе своего института всемирно признан@
ную школу, готовящую теоретиков новой физики. Среди его
учеников, соавторов и ассистентов были и индус Субрахмань@
ян Чандрасекар1, и японец Иошио Нишина2, и выходцы из
Венгрии Джон фон Нейман3, Юджин Вигнер4 и Эдвард Тел@
лер5...
К Борну приезжали и молодые ученые из Советского Сою@
за, ставшие впоследствии знаменитыми физиками и академи@
ками: Владимир Александрович Фок6, Игорь Евгеньевич
Тамм7... Запомнился Максу и другой физик из СССР — Юрий
Борисович Румер8, которого немцы называли Георг.

1. Субрахманьян Чандрасекар (1910—1995) — американский астрофизик и
физиктеоретик, лауреат Нобелевской премии по физике (1983) “за теоре
тические исследования физических процессов, играющих важную роль в
строении и эволюции звезд”.
2. Иошио Нишина (1890—1951) — японский физик, член Японской АН.
3. Джон фон Нейман (1903—1957, урожденный Янош Лайош Нейман) —
американский математик, внесший заметный вклад в квантовую физику,
архитектуру вычислительных машин, теорию игр.
4. Юджин Вигнер (1902—1995) — американский физик, участник Манхэт
тенского проекта, лауреат Нобелевской премии 1963 г. по физике “за вклад
в теорию атомного ядра и элементарных частиц, особенно с помощью от
крытия и приложения фундаментальных принципов симметрии”.
5. Эдвард Теллер (1908—2003) — американский физик, непосредственный
руководитель работ по созданию американской водородной бомбы.
6. Владимир Александрович Фок (1898—1974) — советский физиктеоретик,
академик АН СССР.
7. Игорь Евгеньевич Тамм (1895—1971) — советский физиктеоретик, акаде
мик АН СССР, лауреат Нобелевской премии по физике за 1958 г. (совмест
но с П. А. Черенковым и И. М. Франком)
8. Юрий Борисович Румер (1901—1985) — советский физиктеоретик. В
1938 г. арестован “за пособничество врагу народа Ландау”. Отсидел в лаге
рях 10 лет, потом получил 5 лет ссылки. После освобождения работал в Но
восибирске. Воспоминания Румера опубликованы в альманахе “Еврейская
старина”, 2003, № 5.

1. Вернер Карл Гейзенберг (1901—1976) — выдающийся немецкий физикте
оретик, один из создателей квантовой механики, лауреат Нобелевской пре
мии по физике за 1932 г.
2. Паскуаль Йордан (1902—1980) — немецкий физик и математик.

[205]
ИЛ 2/2014

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

Главным достижением школы Борна в Гёттингене было,
без сомнения, превращение квантовой механики в самостоя@
тельную ветвь физики, со своим математическим аппаратом
и соответствующим формализмом. В рождении новой науки
счастливо соединились гениальная физическая интуиция мо@
лодого Вернера Гейзенберга1, приехавшего в 1924 году из
Мюнхена, и математическая изощренность Макса Борна и
его бывшего студента и аспиранта Паскуаля Йордана2.
Как часто бывает в жизни, награды за гениальное откры@
тие получили не все к нему причастные. За создание кванто@
вой механики из этой тройки Нобелевскую премию получил
только Вернер Гейзенберг — в 1933@м его наградили премией
за предыдущий год. Вклад Макса Борна, который руководил
всеми работами в Гёттингене и предложил несколько ос@
новополагающих идей, остался как бы незамеченным. Нобе@
левскую премию он получил только в конце своей научной
деятельности — в 1954@м — с формулировкой “за фундамен@
тальные исследования по квантовой механике, в особенно@
сти за статистическую интерпретацию волновой функции”.
Паскуаль Йордан вообще остался обойденным Нобелевским
комитетом. Возможно, сыграло роль его членство в нацио@
нал@социалистической партии в 1933—1945 годах, хотя убеж@
денным нацистом он никогда не был, да и карьерных преиму@
ществ партийность ему не принесла.
Директор Института теоретической физики в Гёттинге@
не не считал себя политическим борцом. Идеал Макса Бор@
на — спокойная работа в “тихом замке науки”, как он написал
однажды своему другу Альберту Эйнштейну (в письме от 8
сентября 1920 года).
Однако отсиживаться в “тихом замке науки” и не видеть,
как вокруг поднимают голову оголтелый антисемитизм и на@
цизм, стало невозможно.
В 1928 году Борну пришлось на целый год прервать рабо@
ту и несколько месяцев провести в санатории в городе Кон@
станц на берегу Боденского озера на юге Германии. Здоровье
у него всегда было далеко не богатырское, каждую осень его
мучили простуды, к тому же он с детства страдал астмой. На
знаменитой фотографии участников Сольвеевского конгрес@
са, проводившегося в Брюсселе в октябре 1927 года, второй
справа во втором ряду — Макс Борн, единственный среди

[206]
ИЛ 2/2014

ученых, многие из которых явно старше него, одет в теплое
пальто с шарфом. Сыграли свою роль и запредельные интел@
лектуальные нагрузки: вокруг профессора сложился кружок
необыкновенно одаренных молодых ученых, от которых ему
не хотелось отставать. Да и беспокойство о политическом
положении в стране, где с каждым днем усиливались пози@
ции национал@социалистов, вгоняло в тоску: он все яснее ви@
дел, что антисемитизм — движущая сила нацистов, истинный
смысл их воплей о “крови и почве”.
Мороз стоял в тот год суровый, даже озеро замерзло на@
сквозь от немецкого берега до швейцарского. Прогулки на
свежем воздухе выздоравливающим были запрещены, поэто@
му пациенты санатория — как правило, состоятельные, обра@
зованные люди: адвокаты, чиновники, фабриканты — прово@
дили время в беседах о политике, причем все они были за
Гитлера. Эти разговоры Борн запомнил надолго. В автобио@
графии “Моя жизнь” он пишет:

Обратная перспектива

Я не представлял себе, в какой степени этими обычными не@
мецкими гражданами овладели национализм, милитаризм и анти@
семитизм. Они верили всей лжи, которую распространял Гитлер:
что война была проиграна только из@за предательства (легенда об
ударе кинжалом в спину), что военное руководство не виновато в
поражении, что социализм и либерализм должны быть подавлены,
что Германия снова борется и ее территория должна быть увеличе@
на (народ без пространства) и т. д.
После того как я раз или два попытался возражать, со мной ста@
ли общаться, как с изгоем.

В учебном 1931/1932 году Макса Борна избрали деканом
факультета математики и естествознания, что оказалось для
кабинетного ученого настоящей пыткой. Этот год он назвал
“одним из худших в моей академической жизни”. В стране бу@
шевал очередной кризис, и, чтобы сэкономить средства, ка@
бинет министров канцлера Брюнинга1 пошел на крайние ме@
ры. Было решено, в частности, что университеты должны
уволить большое число молодых ассистентов и других работ@
ников, если они не государственные служащие. Желая сохра@
нить хоть какой@то оклад молодым людям, многие из кото@
рых недавно обзавелись семьями, новый декан выступил с
предложением, чтобы профессора факультета добровольно

1. Генрих Брюнинг (1885—1970) — германский политический деятель,
рейхсканцлер и министр иностранных дел в Веймарской республике.

отчисляли примерно 10 процентов своих окладов в фонд
поддержки юных коллег. Большинство профессоров с этим
предложением согласились, но сотрудники Сельскохозяйст@
венного института отказались, выказав при этом ненависть,
которой, как пишет Борн, “он еще никогда не ощущал”. Их
особенно возмущала необходимость поддерживать своими
деньгами “еврейскую клику”, как называли антисемиты со@
трудников математического и физических институтов. Кто
есть кто, стало ясно буквально через несколько месяцев по@
сле этих дебатов — с назначением Гитлера на должность
рейхсканцлера голосовавшие против поддержки молодых ас@
систентов оказались самыми активными сторонниками на@
ционал@социалистической партии.

[207]
ИЛ 2/2014

Превращение Веймарской республики в Третий рейх Гитлер
начал с “чистки” государственных служащих, к которым отно@
сились, в частности, профессора университетов. Закон “О вос@
становлении профессионального чиновничества” от 7 апреля
1933 года был первым законодательным актом, в котором поя@
вились расистские формулировки. Так в § 3 этого закона гово@
рилось, что “государственных служащих неарийского проис@
хождения нужно отправить на пенсию”. Исключения делались
лишь для тех чиновников, кто был принят на государственную
службу до первого августа 1914 года (так называемых “старых
служащих”), либо воевал за Германию или ее союзников на
фронтах Первой мировой войны, либо имел детей или роди@
телей, павших на войне.
Еще один параграф этого закона (§ 4) позволял увольнять
с государственной службы политически неблагонадежных,
“кто в своей предыдущей политической деятельности не про@
явил беззаветную преданность национальному государству”.
Под эту формулировку попадали социал@демократы и комму@
нисты, а также все, кто поддерживал идеалы Веймарской
республики.
Специальным разъяснением, опубликованным 11 апреля
1933 года, в § 3 определялось, кто имеется в виду под “не@
арийцами”: те, у кого кто@нибудь из дедушек или бабушек бы@
ли неарийцами (прежде всего евреями). Меньше чем через
месяц, 6 мая 1933 года, действие этого закона распространи@
лось на приват@доцентов, которые не являлись государствен@
ными служащими.

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

Прежнего Гёттингена больше нет

[208]

Обратная перспектива

ИЛ 2/2014

В начале 1933 года в немецких университетах насчитыва@
лось около 6 000 преподавателей: профессоров, доцентов, ас@
систентов. С учетом технических институтов численность пре@
подавательского состава высшей школы составляла около 8
000 человек. Уже в течение зимнего семестра 1934/1935 года
по новому закону было уволено 1145 профессоров и доцентов
Если учесть ассистентов, сотрудников научных библио@
тек и научно@исследовательских институтов, то число уволен@
ных научных работников и преподавателей в первый зимний
семестр возрастет до 1684. Однако увольнения продолжа@
лись и впоследствии. В 1935 году фактически отменили все
льготы для участников Первой мировой войны и их семей, а
также для “старых служащих”. С присоединением Австрии к
Третьему рейху в 1938 году начались чистки и в австрийских
университетах. По данным “Центрального управления по ев@
рейской экономической помощи” до 1938 года было уволено
свыше 2 000 ученых и преподавателей высшей школы.
По словам Вильяма Ширера, “в естествознании, которое
на протяжении не одного поколения играло в Германии вы@
дающуюся роль, наступил быстрый упадок. Такие большие
ученые, как физики Эйнштейн и Франк, химики Габер и Виль@
штеттер, ушли сами или подвергались травле. Из тех, кто ос@
тался, многие попали под влияние гитлеровской идеологии и
пытались применить ее в своей науке”.
По итогам 1935 года место потерял каждый пятый ученый
и преподаватель Германии. Физики пострадали еще значи@
тельней — 25 % научных работников были уволены.
В количественном отношении потери Гёттингенского
университета соответствуют среднему уровню по стране. За
время господства национал@социалистов было уволено 53 че@
ловека, что составляет 23 % общего числа преподавателей.
Если принять во внимание профессиональный уровень уво@
ленных ученых, то Гёттингенский университет — признанный
мировой центр физико@математических исследований — по@
страдал сильнее всех. Во главе трех из четырех институтов фа@
культета математики и естествознания стояли евреи: Джеймс
Франк (Второй физический институт), Макс Борн (Институт
теоретической физики) и Рихард Курант (Математический ин@
ститут). Кроме того, межфакультетский Институт математиче@
ский статистики возглавлял Феликс Бернштейн1.

1. Феликс Бернштейн (1878—1956) — немецкий математик. См. Евгений
Беркович. Дело Феликса Бернштейна, или Теория антиотносительнос
ти // Заметки по еврейской истории, 2008, № 12.

1. Фридрих Хунд (1896—1997) — немецкий физик, профессор Гёттингенско
го университета, друг Вернера Гейзенберга.
2. Рихард Хониг (1890—1981) — немецкий юрист, специалист по уголовному
праву.
3. Курт Бонди (1894—1972) — немецкий психолог и социолог.
4. Эмма Нётер (1882—1935) — выдающийся немецкий математик. См. Евге
ний Беркович. Одиссея одной династии. Триптих // Историкоматемати
ческие исследования. Вторая серия, выпуск 14(49), 2011, с. 266—296.

[209]
ИЛ 2/2014

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

Ясно представляя себе настроение большинства своих со@
граждан, Борн не ждал ничего хорошего от прихода нацистов
к власти. Как ему поступить, он решил давно. В 1932 году Макс
и его коллега Фридрих Хунд1 ехали в поезде из Гёттингена на
север Германии. Поезд сделал короткую остановку в неболь@
шом городке под Брауншвейгом. Надо сказать, что в этих кра@
ях, как и в самом Гёттингене, нацисты пользовались особенно
широкой поддержкой населения. На выборах национал@со@
циалистическая партия получала там большинство голосов,
чего никогда не было в среднем по Германии. Вся станция бы@
ла увешана нацистскими флагами со свастикой. И тогда Макс
Борн сказал своему спутнику: “Вот когда эти флаги будут реять
над всей Германией, я оставлю эту страну”.
Окончательное решение созрело 25 апреля 1933 года, когда
в гёттингенской газете появилось сообщение об увольнении в
бессрочный отпуск шести профессоров местного университе@
та: юриста Рихарда Хонига2, социального психолога Курта
Бонди3, физика Макса Борна и математиков Рихарда Куранта,
Феликса Бернштейна и Эммы Нётер4. Сообщение заканчива@
лось угрожающе: “Дальнейшие увольнения последуют”.
Хотя это “временное отстранение от работы” было ожи@
даемым, Борн переживал его очень тяжело. Работе в Гёттинге@
не он отдал 12 лет жизни, и теперь вся его деятельность стала
ненужной. “Мне казалось, что наступил конец света”, — пишет
он в автобиографии. Вскоре начался летний семестр, студен@
ты наполнили университетские аудитории, а профессор Борн
впервые за двенадцать лет оставался дома. “Это было в самом
деле непереносимо”, — вспоминал он впоследствии.
Бороться с решением министерства Борн не собирался.
“Мне не хватает нервов для борьбы, да и смысла в этом я не
вижу никакого”, — признавался он Эйнштейну. Куратору уни@
верситета от прусского министерства науки, культуры и на@
родного образования он сообщил, что с бессрочным отпус@
ком согласен.
Невзгоды последних месяцев неожиданно разбудили в
Борне чувство, которого он за собой никогда не знал: он по@
чувствовал себя евреем: “И не только потому, что общество

[210]

Обратная перспектива

ИЛ 2/2014

относит к ним меня и моих близких, но и потому, что притес@
нение и несправедливость вызывают у меня гнев и желание
сопротивляться”.
Еще до апрельской чехарды увольнений Борны зарезерви@
ровали на лето домик в живописном местечке Волькенштайн,
расположенном в горах Южного Тироля, недалеко от итальян@
ского города Больцано. Когда выяснилось, что для профессора
Борна места в университете больше нет, они договорились с
хозяином домика, что приедут раньше намеченного срока.
В начале мая Борн с женой и двенадцатилетним сыном уеха@
ли в Северную Италию, чтобы никогда больше не возвращать@
ся в гитлеровскую Германию. Тем же летом Борна пригласил
Кембриджский университет, и до конца своей активной науч@
ной жизни Макс работал на Британских островах.
Участник Первой мировой войны, кавалер ордена “Же@
лезный крест”, офицер Джеймс Франк мог быть спокоен:
уволить его по новому закону было нельзя, так как он попадал
в число исключений из списка увольняемых. Однако совесть
ученого и гражданина не позволяла ему отсиживаться. Род@
ные и близкие друзья советовали не ссориться с властями,
чтобы попытаться сохранить коллектив института, но
Франк, как и Эйнштейн, не мог молчать. Вечером 17 апреля
1933 года Джеймс отправил два коротких письма о своей от@
ставке ректору университета и министру науки. В тот же день
он послал в гёттингенскую газету “Гёттингер цайтунг” откры@
тое письмо с протестом против антиеврейского закона.
В самом Гёттингене многие не верили, что положение
столь безысходно. Старший ассистент Первого института
физики Рудольф Хильш1 вспоминал, как пришел к Франку,
чтобы утешить его и попрощаться, и произнес бывшую тогда
в ходу поговорку: “Не так горячо естся, как жарится” (соот@
ветствует русскому выражению “Не так страшен черт, как его
малюют”). Скоро ему, как и миллионам других немцев, при@
шлось убедиться, что к Гитлеру эта поговорка не применима.
Через неделю после письма Франка об отставке, 24 апре@
ля, в местной газете “Гёттингер тагеблатт” появилось откры@
тое письмо группы 42@х университетских доцентов и асси@
стентов, осуждающих поступок профессора Франка. В
письме заявлялось:
Мы единодушно считаем, что форма упомянутого заявления об
отставке представляет собой акт саботажа, и надеемся, что прави@
1. Рудольф Хильш (1903—1972) — немецкий физик, профессор, с 1953 г. ди
ректор Первого физического института в Гёттингене.

тельство всемерно ускорит необходимые мероприятия по чистке
кадров.

1. Вернер Вебер (1906—1975) — немецкий математик, ученик Эммы Нётер;
с 1933 г. активный нацист, в 1933—1934 гг. исполнял обязанности директо
ра Математического института в Гёттингене.

[211]
ИЛ 2/2014

Евгений Беркович. Физики и время: Портреты ученых в контексте истории

Письмо подписали сотрудники медицинского факультета
и Сельскохозяйственного института. От математиков и фи@
зиков письмо подписал один Вернер Вебер1, ассистент про@
фессора Эдмунда Ландау. В науке Вебер себя никак особенно
не проявил, однако Ландау ценил его пунктуальность и спо@
собность замечать ошибки при подготовке рукописи к печа@
ти. Про Вернера ходили слухи, что он может невооружен@
ным глазом отличить точку в букве, набранной курсивом, от
точки в обычной букве “i”.
То, что на следующий день после письма 42@х появилось со@
общение об увольнении шести гёттингенских профессоров,
никого не удивило. А вскоре подтвердилась угроза новых
увольнений в Гёттингенском университете. Вслед за директо@
рами институтов были отстранены от должностей их сотруд@
ники. В некоторых отделах просто некому стало работать.
Франк понял, что у него нет надежды продолжать работу в
Германии. В июне 1933 года он принял предложение прочи@
тать лекции в университете имени Джона Хопкинса в Балти@
море, где в общей сложности провел три с лишним года, пока
не получил место профессора чикагского университета. С на@
чалом Манхэттенского проекта Франк стал его активным уча@
стником и внес заметный вклад в создание американской
атомной бомбы. Однако он был не менее активным противни@
ком ее применения и стал одним из авторов знаменитой пети@
ции физиков@атомщиков, отправленной в июне 1945 года в во@
енное министерство США. В этом обращении, получившем
название “Доклад Франка”, разработчики атомной бомбы при@
зывали правительство не использовать ее против Японии. Как
мы знаем, предостережение не подействовало — бомбы над
Хиросимой и Нагасаки были взорваны.
Число уволенных научных сотрудников в Германии само
по себе еще ничего не говорит о качественной стороне по@
терь. Да, уволена четверть всех физиков — но каких? Напри@
мер, Тюбингенский университет избавился всего от троих
“неарийских” ученых, что составляет лишь 2 % от всех со@
трудников — это наименьшая доля уволенных по всем универ@
ситетам Германии. Означает ли это, что потери в Тюбингене

[212]
ИЛ 2/2014

невелики? Отнюдь, ведь среди уволенных был молодой аст@
рофизик Ганс Бете1, получивший впоследствии Нобелев@
скую премию по физике.
Самыми непоправимыми для страны оказались потери
именно в области физики: одиннадцать из двадцати изгнан@
ных физиков уже были или стали впоследствии нобелевскими
лауреатами2. Десять из одиннадцати уволенных физиков@лау@
реатов были евреями по происхождению, лишь открыватель
космических лучей Виктор Гесс был “арийцем”, женатым на
еврейке.
Безусловно, Нобелевские премии — лишь один из многих
показателей уровня научной работы, но он позволяет до@
вольно объективно судить о значимости ученых. Если с этой
точки зрения посмотреть на результаты нацистских чисток
в университетах и научно@исследовательских институтах, то
потери окажутся гигантскими. За исключением Густава Гер@
ца, ставшего нобелевским лауреатом вместе с Джеймсом
Франком, все уволенные лауреаты, эмигрировав, укрепили
научный потенциал стран, с которыми Германия через не@
сколько лет вступила в войну. Создание атомной бомбы, по@
ставившей последнюю точку во Второй мировой войне, —
не в последнюю очередь заслуга тех ученых, которых безжа@
лостно выбросил из страны гитлеровский режим.
***

Обратная перспектива

Хорошо известен и часто цитируется исторический анекдот
о встрече в 1934 году на одном правительственном приеме
Давида Гильберта и министра науки, воспитания и народно@
го образования Бернгарда Руста. Гитлеровский министр по@
интересовался у профессора, как обстоят дела с математикой
в Гёттингене после того, как она была освобождена от еврей@
ского влияния.
“Математика в Гёттингене?” — переспросил Гильберт. —
“Ее больше нет, господин министр”.
Парадоксальное высказывание великого математика мно@
гие воспринимают как преувеличение. Действительно, на
первый взгляд, научная жизнь продолжалась. Освободив@
шиеся после “чисток” рабочие места быстро заполнились: в

1. Ганс Бете (1906—2005) — американский астрофизик, лауреат Нобелев
ской премии по физике 1967 г. “за вклад в теорию ядерных реакций, осо
бенно за открытия, касающиеся источников энергии звезд”.
2. Альберт Эйнштейн, Джеймс Франк, Густав Герц, Эрвин Шредингер, Вик
тор Гесс, Отто Штерн, Феликс Блох, Макс Борн, Юджин Вигнер, Ганс Бе
те, Денеш Габор.

условиях затянувшегося экономического кризиса преподава@
телей и ученых, количество желавших попасть в университет
на работу росло.
Однако, по большому счету, Гильберт был прав: на самом
деле наука в Третьем рейхе, и прежде всего математика и фи@
зика, жестоко пострадала от политики нацистов. Так, напри@
мер, количество изучавших математику с 1932 по 1939 годы
сократилось в четырнадцать раз! В первый военный год чис@
ло студентов математиков и физиков уменьшилось в два раза.
Раны, нанесенные науке в Германии нацистским режи@
мом, кровоточили еще долгое время и не вполне затянулись
даже в наши дни. Страна потеряла ведущее положение во
многих областях знания, которым гордилась в начале ХХ ве@
ка. А о былой славе Гёттингенского университета напомина@
ют только названия городских улиц, носящие имена великих
ученых, да мемориальные доски на стенах домов, в которых
корифеи науки жили до Катастрофы.

[213]
ИЛ 2/2014

In memoriam
[214]
ИЛ 2/2014

С Г  
Памяти товарища
Григорий Дашевский был многосторонне одаренным челове@
ком. Его травмирующей подлинности лирика и очень личная
культурная деятельность по большей части запечатлены на бу@
маге и не забудутся, но он и в ежедневной ускользающей жизни
гармонировал, вопреки пушкинскому наблюдению, со своими
талантами. Такое встречается нечасто.
Григорий Дашевский обладал абсолютным нравственным
слухом и героической волей. Поэтому он был очень самостояте@
лен в поступках. Его поведение было его поведением, а не вооб@
ще хорошим поведением, принятым в каком@либо кругу. Он, на@
сколько мне известно, и не вписывался без остатка в какое@либо
идейное сообщество — пусть в маленькую, но толпу с ее специ@
фическим комфортом.
Вот показательный эпизод. Какое@то время он жил в Герма@
нии. Новые немецкие знакомые его любили и ценили (его невоз@
можно было не любить и не ценить), перевели книжку его стихо@
творений на немецкий. Накануне презентации книжки Гриша
не обнаружил в списке приглашенных одного активного сотруд@
ника, чуть ли не переводчика. На недоумение Дашевского ему от@
ветили, что это не просто недосмотр, поскольку отсутствую@
щий — в прошлом агент “Штази”. Уже не помню, настоял ли
Гриша на включении изгоя в число приглашенных или сам не
пошел на собственную презентацию, но только он этого так не
оставил. “Может быть, ханжество я не люблю больше всего”, —
сказал он как@то.
Один музыкант жаловался, что абсолютный слух мешает ему
вникнуть в музыкальное повествование оркестра, потому что
вынуждает слышать каждый инструмент в отдельности.
Вот и Дашевскому его абсолютный нравственный слух, види@
мо, мешал различать в людях их типовое и заурядное звучание.
И все мы — его друзья, товарищи, приятели и знакомые — испы@
тали на себе, какое это особое и драгоценное чувство — быть ус@
лышанным именно в собственном и единичном качестве. Этого
не объяснить исключительной вежливостью, хотя он был пре@
красно воспитан: вежливость все@таки ритуал и проформа. Не
было это и артистическим умением настроиться на волну собе@
седника, хотя Гришино обаяние пленяло с полуоборота. Артист
и только артист соблазнительно вторит оппоненту, а Дашевский
никого не вводил в заблуждение насчет собственного мнения,
даже если оно было диаметрально противоположным.
© С

 Г, 2014

В поле Гришиного приязненного внимания — на этом мно@
гие сходятся — и ты старался не оплошать. Никто из нас не из@
балован таким участием, большинство в той или иной мере за@
ражены социологически@поверхностным подходом к себе
подобным, а Григорию Дашевскому не было свойственно объ@
ективированное отношение к людям, а могло бы: ведь он бле@
стяще владел методом обобщения, профессионально разбирал@
ся в отвлеченных материях — в филологии и философии. Иначе
как человечностью я этого прекрасного противоречия объяс@
нить не могу.
Неспроста такой скорбный хор откликов на его смерть и та@
кая солидарная тоска — будто отнят дар.
Он десятилетиями изо дня в день жил в режиме самого бук@
вального страдания. Но все помнят его смешливость и остро@
умие. Гришино веселье не было беззубым — он умел съязвить,
как мало кто, но и как мало кто умел остановиться, не переходя
границ, за которыми делается не по себе.
Некрологический жанр допускает и даже предполагает пре@
увеличения, но все высказывания в превосходной степени в
этот адрес оставляют впечатление правды. В одном некрологе
сказано, что в Дашевском не было темной стороны. Звучит не@
вероятно, но совпадает с моим опытом. Мы с Гришей говорили
по телефону о только прочитанной биографии из серии “ЖЗЛ”.
Автор ее признавался в частной беседе, что какие@то поступки
классика настолько неприглядны, что мешали биографу оста@
ваться беспристрастным ученым. Гриша поделился со мной не@
доумением по поводу какой@то выходки героя монографии. И я
как один русский литератор другому, уверенный, что мы оба,
пусть и умозрительно, искушены в достоевщине, предложил
свой “психоанализ”. “Я этого не понимаю, — сказал Дашев@
ский, — просто не понимаю, ничего подобного не могу себе
представить”.
Если бы я взялся подобрать качество@пароль к Гришиному
облику — есть такой тест, — я бы назвал верность. Взгляды и
культурные его привязанности менялись, но был узкий круг лю@
дей (сужу со стороны), которым он присягнул раз и навсегда са@
мозабвенно. Цены такой верности нет.
Я не вполне доверяю своему этическому чутью, поэтому в за@
труднительных ситуациях — будь то отцовская беспомощность
или заметки на злобу дня, где сознание правоты легко оборачи@
вается миной праведности, — мне случалось обращаться за сове@
том к Грише. Однажды я предпослал очередной такой просьбе
признание, что у нас в семье он считается непререкаемым мо@
ральным арбитром. Ответ по существу дела был, как водилось у
Гриши, исчерпывающим, а пафос моего признания, по Гриши@
ному обыкновению, снижала подпись: “Ваш категорический им@
ператив”.
Огромная утрата.

[215]
ИЛ 2/2014

Из будущей книги
[216]
ИЛ 2/2014

А Ш6
Дунай: судьба реки
Фрагменты книги
Новая книга Андрея Шарого — историкобиографическое исследование,
но это не история государства и не биография выдающейся личности, а
биография великой европейской реки, соединяющей и разделяющей де
сяток стран и народов. Исследование задумано как продолжение напи
санной А. Шарым совместно с Я. Шимовым книги “Корни и корона. Очер
1
ки об АвстроВенгрии: судьба империи” .

Путь реки.
От Черного леса до Черного моря
Все у меня в глубине!
Всей истории сводки,
Утонувшие, будто колодки,
Державшие столько наций.
Здесь крылья, отрезанные не вчера,
Здесь утопленники@вечера.

Э  А Признание Дуная2

Историки считают: когда восточные славяне были язычника@
ми, в раннем детстве своей цивилизации, любую полновод@
ную реку они называли Дунаем. Лингвисты уточняют: это на@
звание может восходить к еще более давней традиции —
кельтской. Danuvius означает быстрая вода (от danu — быст@
рый, стремительный и vius — вода, река). Возможно, источ@
ник названия нужно искать в более глубокой древности — в

© А  Ш #, 2014
Книга выйдет полностью в одном из московских издательств.
1 А. Шарый, Я. Шимов. Корни и корона. Очерки об АвстроВенгрии: судь
ба империи. — М.: Колибри, 2011.
2. Эндре Ади (1877—1919) — венгерский поэт, публицист и общественный
деятель. Перевод стихотворения Леонида Владимирова.

[217]
ИЛ 2/2014

Андрей Шарый. Дунай: судьба реки

эпохе Заратустры, в древнеперсидских словах со слогами
“да”, “до”, “ду”. А может, и дальше в прошлом: установлено,
что задолго до начала времен понятие “река” обозначалось
односложными протоиндоевропейскими словами “да на” (те@
чет здесь), “до на” (протекает здесь), “ду на” (протекает внут@
ри здесь). Всюду в гидронимах — “дн”: Днепр, Дордонь, Дон,
Днестр, Двина, Донец...
При внимательном изучении карты Российской Федера@
ции выясняется, что есть две речки Дунай (в Ярославской и
Архангельской областях), два поселка Дунай (в Приморском
крае и в Ленинградской области), а также один архипелаг —
в дельте реки Лены, названный по фамилии осваивавшего
Заполярье енисейского казака Константина Дуная. В Киев@
ской и удельной Руси некалендарное, не попавшее в святцы
имя Дунай иногда давали детям в честь речного духа — обы@
чай, который славяне переняли, как считается, у скифов и
сарматов. Из стародавнего документа — Волынской летопи@
си — следует, что при дворе Владимира@Ивана Васильковича,
княжившего во Владимире@Волынском ближе к концу XIII ве@
ка, состоял храбро бивший ляхов, ятвягов и литвинов воево@
да по имени Дунай. Есть и другая, мифологическая, сторона
этой лингвистической истории: одного из популярных пер@
сонажей русского эпоса, богатыря киевского цикла, звали Ду@
наем. “Тихий” Дунай — трагический герой, по крайней мере,
трех известных былин. Одна былина отправила этого Дуная
Ивановича, в прошлом служившего королю Литвы, сватать
его дочь Апраксу за князя Владимира Красное Солнышко. На
возвратном пути в Киев богатырь на беду повстречал свою
давнюю тайную любовь, королевичну Настасью, и после
опасных приключений привез ее в стольный русский град
невестой. Чтобы добиться взаимности литовской красави@
цы, Дунаю пришлось сперва победить ее в сражении. Но вот
уже сыграна двойная свадебка, вот уже и пир горой и моло@
децкое веселье в Киеве. В стрельбе из лука Настасья пре@
взошла своего супруга: сначала пронзила вострой стрелой ле@
жащее на его голове серебряное кольцо, а затем не
промахнулась и по лезвию ножа, расщепив стрелу надвое. До@
брый же молодец в первый раз недострелил, во второй пере@
стрелил, а в третий, раздосадованный, “наметил Настасье в
ретиво сердце”, после чего еще и разрубил молодую жену по@
полам. “Распластал ей да чрево женское” Дунай свет@Ивано@
вич и убедился, что умерщвленная королевична была бере@
менна чудесным ребеночком: “по коленца ножки в серебре,
по локоточки рученьки в золоте, на головушке по косицам
звезды частые”. Тогда бросился богатырь на меч и скончался

[218]

в корчах. Из богатырской крови его, — гласит былина, — и
взяла начало великая европейская река Дунай, к которой у
современной России нет выхода, а из крови королевичны об@
разовалась существующая только в легенде Настасья@река:

ИЛ 2/2014

Из будущей книги

Где пала Дунаева головушка,
Протекла речка Дунай@река,
А где пала Настасьина головушка,
Протекла речка Настасья@река.

Тут и сказке конец. Так и завершается эта, по замечанию
Владимира Проппа, “совершенно изумительная по глубине
замысла и художественности былина”, в которой женское на@
чало оказывается выше мужского. Вот вам и русский народ@
ный ответ на древнеримскую сентенцию1 — да и с удалым бо@
гатырем, и в происхождении реки Дунай многое становится
понятно2. Другой толкователь славянского эпоса, Орест
Миллер, еще в позапрошлом столетии высказал предположе@
ние, что Дунай Иванович олицетворял не только Дунай, но
всякую реку. И конечно — не земную, а небесную: любое вме@
стилище туч. Дунай воплощал то темные, то светлые силы
природы.
Эта теория примиряет фольклор с географией: истоки
Дуная находятся все@таки не на киевских холмах и не на Во@
лынской возвышенности, а на восточных отрогах невысокой
горной гряды Шварцвальд на юго@западе Германии. Там, в
старом городке Донауэшинген на высоте 678 метров над
уровнем мирового океана, сливаются воедино два чистых по@
тока. У немцев на сей счет есть своя история — менее крово@
жадная, чем русское сказание. Это романтическая легенда о
речных духах, прекрасных юных девах Брег и Бригах, оказав@
шихся в плену у Властелина горы. Сестры часто ссорились,
так как Брег хотела добраться до Черного моря, а Бригах
мечтала побывать в гостях у Рейна. Властелин горы помог ис@
полнить их сокровенные желания. Дунай он устремил к теп@
лому юго@восточному морю, но в Дунай направил приток, вы@
текающий из холодного Боденского озера, через которое
проходит Рейн.
Дунай — единственная река в Европе, измерение которой
ведется не по течению, а против него. Справочники опреде@
ляют полную протяженность Дуная в 2 845 километров. Это
1. Мелкие преступления карают, большие — прославляют (Сенека).
2. Среди русских былин есть еще одна схожая легенда — о реке Доне Ивано
виче и его жене Непре (Днепре).

Никто и не думает подвергать сомнению неземное происхо
ждение рек (“Все реки — дети неба”, — сказал поэт). Что каса
ется Дуная, то первым из известных его небесных покрови
телей считается богиня Дану (Донау). Кельты почитали это
божество как мать всего сущего, хранительницу жизни — свя
щенных “вод небес” и супругу бога Биле, который перевозит
души умерших в иной мир по загробным потокам. На Траяно
вой колонне в Риме, воздвигнутой архитектором Аполлодо
ром в честь победы империи над племенами даков, изобра
жен бог Данубий. Он наблюдает за тем, как легионеры
форсируют Дунай. Данубий стал первым речным небожите
лем, чье изображение в качестве главного мотива появилось
и на реверсе монеты. Это серебряный денарий (вроде сереб
ряного гривенника) начала II столетия (тоже времени прав
ления императора Траяна).

1. Иоганнес Роберт Бехер (1891—1958) — немецкий поэт, представитель со
циалистического реализма в немецкой литературе ГДР. Перевод Александ
ра Голембы.

[219]
ИЛ 2/2014

Андрей Шарый. Дунай: судьба реки

немало, однако вовсе не мировой рекорд, всего лишь далекая
29я строка в сводном списке, между Брахмапутрой из Юж
ной Азии и Токантинсом из Бразилии. А вот в Европе протя
женнее только Волга, причем существенно: примерно на 800
километров. Об измерениях Дуная есть и другие данные — 2
888 километров. Это если считать до истока ручья Брег, кото
рый далее всего отстоит от условной точки соединения реки
с Черным морем. “В Шварцвальде, где сумрак вечно зелен,
ты родился под елью вековой”, — столетие назад сообщил Ду
1
наю романтический поэт Иоганнес Роберт Бехер , впослед
ствии ставший видным восточногерманским политиком. На
саждения рядом с истоком реки и в самом деле еловые.
По мере того как полнится река, ее художественные обра
зы взрослеют, мужают, стареют. Это одна из многочислен
ных парадигм речной философии. Свободное течение воды
подобно току жизни: маршрут непредсказуем, но конечный
пункт, исход определен наверняка. Ведь сколь ни широка,
сколь ни своевольна река, она обречена раствориться в море
или исчезнуть в песках. Однако судьба, которую водам гор
ных ручьев Брег и Бригах уготовил Дунай, неведома им са
мим; точно так же юный лирик Иоганнес Бехер, сочиняя
прочувственный стих о родной природе, даже не мог себе
представить, что в будущем напишет государственный гимн
Германской Демократической Республики.

Дунайские истории: как возводили пантеоны

[220]

Из будущей книги

ИЛ 2/2014

В 1827 году баварский король Людвиг I распорядился начать на
холме над Дунаем, в десяти километрах от города Регенсбург,
строительство Зала Славы Walhalla. Вальхалла в немецко@сканди@
навской мифологии — небесный чертог для павших в бою доблест@
ных воинов. Идеологическая цель проекта, который Людвиг за@
мыслил, еще будучи принцем, заключалась в том, чтобы
подтвердить германскую преемственность античной культуры. Ар@
хитектор Лео фон Кленце (автор проекта здания Нового Эрмита@
жа в Петербурге) взял за образец баварского пантеона главный
храм древних Афин — Парфенон. В Зале Славы установлены
скульптуры “великих немцев” и посвященные им мемориальные
доски. В отличие от мифической Вальхаллы, где пировали только
воины, немецкий рай Людвига I также предназначен для ученых и
поэтов, писателей и художников, государственных деятелей и слу@
жителей культа. Главным критерием отбора “великих” стала их
принадлежность к немецкой культуре, поэтому среди героев —
представители многих государств, в том числе России: Екатерина
II Великая (урожденная София Августа Фредерика Анхальт@Церб@
стская), фельдмаршал Христофор Миних (граф Бурхард Кристоф
фон Мюнних), князь Михаил Барклай@де@Толли (Михаэль Андреас
Барклай де Толли) и граф Иван Дибич@Забалканский (Иоганн
Карл Фридрих Антон фон Дибич). К моменту открытия Зала Сла@
вы, осенью 1842 года, в пантеоне были увековечены имена 160 че@
ловек. Сейчас в Вальхалле 191 памятный знак (из последних допол@
нений: Альберт Эйнштейн, Конрад Аденауэр, Генрих Гейне, Софи
Шолль).
На следующий день после открытия Зала Славы Людвиг Бавар@
ский заложил первый камень в фундамент Зала Освобождения
Befreiungshalle. Этот пантеон на холме Мехельсберг у городка
Кельхайм возведен как символ освобождения германских госу@
дарств от Наполеона. Строительство начал архитектор Фридрих
фон Гертнер, а завершал в 1863 году (на личные средства Людвига,
к тому моменту потерявшего трон) все тот же Лео фон Кленце. По
внешнему периметру пантеона, который из@за оригинальной архи@
тектурной формы сравнивают с газохранилищем, установлены 18
фигур, символизирующих германские племена (в число которых
включены чехи и мораване). Внутри здания 18 крылатых мрамор@
ных богинь символизируют военные победы немцев. В 1842—1850
годах Лео фон Кленце построил по воле Людвига I еще один Зал
Славы, Ruhmeshalle — на мюнхенском лугу Терезиенвизе, месте
проведения пивного праздника Oktoberfest. В античном портике
установлены скульптуры знаменитых баварцев, а перед павильо@
ном воздвигнута гигантская бронзовая статуя Баварии.

[221]
ИЛ 2/2014

Андрей Шарый. Дунай: судьба реки

Славяне@язычники не придумали себе отдельного речного
бога. Русские не чеканили дунайской деньги, но и в киевскую,
и в московскую, и в петербургскую эпохи своей истории стара@
лись отодвинуть южнее великой реки если не государствен@
ную границу, то хотя бы зону политического влияния. Походы
полков Александра Суворова и Михаила Скобелева, марши@ма@
невры корпусов Михаила Кутузова и Ивана Паскевича, десан@
ты моряков советской военной флотилии — все это эпизоды
освободительных и завоевательных, зимних и летних русских
кампаний на Дунае. А в былинах речное богатырское имя воз@
никло по той причине, что киевские великие князья — от Иго@
ря до Ярослава Мудрого — в течение почти двух столетий пы@
тались воевать Царьград, и время от времени их боевой путь
из варяг в греки пролегал через нижнее течение Дуная. Настой@
чивее других пытался превратить Дунай в русскую реку князь
Святослав Игоревич, тот самый, из чьего черепа хан печене@
гов Куря повелел изготовить чашу с золотой оправой.
В 968 году византийский император Никифор Фока за
пятнадцать кентинариев золота (450 килограммов) купил
древнерусское союзничество в борьбе с Болгарским царст@
вом. Двадцатишестилетний Святослав тут же вторгся в Бол@
гарию “и взял их городов 80 по Дунаю, и сел княжить в Пере@
яславце, беря дань с греков”. Местонахождение Переяславца
науке неизвестно, временная русская столица осталась ми@
фическим городом. Одни историки отождествляют Переяс@
лавец с дунайской крепостью Доростол (теперь Силистра в
Болгарии), другие — с тогдашним центром Первого Болгар@
ского царства Велики@Преславом. “Не любо мне сидеть в
Киеве, хочу жить в Переяславце Дунайском. Там — середина
моей земли, там собираются всякие блага; от греков золото,
ткани, вина и плоды, от чехов и угров — серебро и кони, из
Руси — меха, воск, и мед, и рабы”, — цитирует князя монах@ле@
тописец. Весной 971 года против Святослава пошел визан@
тийский император Иоанн I Цимисхий; в осажденном и с во@
ды, и с суши Доростоле русский князь сумел продержаться
три месяца, пока не смирил гордыню и не предложил про@
тивнику переговоры о капитуляции.
Варварская рать оставила Дунай, но в Киев Святославу не
суждено было вернуться: у днепровских порогов его войско
угодило в устроенную печенегами засаду. Обидчик Святосла@
ва Цимисхий продержался на константинопольском троне
еще четыре года, после чего был отравлен придворным евну@
хом. Николай Карамзин называл Святослава “Александром
Македонским нашей древней истории”, но походы этого
храброго и жестокого князя не превратили нижний Дунай в

[222]

Из будущей книги

ИЛ 2/2014

реку, разрезающую русские земли пополам. С той поры и до
сегодняшнего дня, на протяжении тысячи лет, Дунай оста@
вался для Руси@России локтем, который не укусишь.
В русских былинах, песнях и обрядах Дунай, с одной сторо@
ны, — главная река, центр, притягивающий к себе множество
водных потоков. С другой стороны, Дунай представляет собой
рубеж, за которым заканчивается всякая привычная жизнь,
иногда — и жизнь вообще. Обиженные князем Владимиром
русские витязи покидают родную землю и уходят обычно за
Дунай. В песнях переправа через Дунай символизирует брач@
ный союз; невесты прощаются с рекой как с воплощением де@
вичьей вольности; Дунай еще и символ свободы, река — заодно
с девицей, если та не хочет вступать в брак. Дунайская вода ис@
целяет больных и раненых, но связана и со смертью. Вот зане@
могший постылый муж просит принести ему воды из Дуная,
но жена не торопится бежать к берегу с коромыслом, и супруг
умирает. Часто Дунай — та самая “Забудь@река”, за которой ле@
жит последний маршрут, откуда никому не суждено вернутся.
В заговорах не редок мотив святости Дуная, а в русских свя@
точных песнях встречаются припевы “Да и за Дунай”, “Дунай,
Дунай, больше век не знай”.
Персонажами русского эпоса выступали, наряду с Дунаем,
Дон и Днепр Ивановичи, а также их не снабженные отчества@
ми сестры, например, Двина, Вазуза, Волга. Хотя в былинные
эпохи восточнославянские племена населяли лишь верховья
Волги1, да и то неплотно, именно Волга, по итогам тысячеле@
тия русской истории, — главная река Отечества. В летописях
X—XI веков Волга обозначалась как дальняя граница Древней
Руси, а с XVI века, по тонкому замечанию этнографа, “в волж@
ских водах отразилось расширение русского государственного
горизонта”. Это правда: начиная с походов Ермака Тимофееви@
ча, Волга превратилась в отправную линию рискованных и
прибыльных предприятий по расширению пространств Рос@
сии. Для ратников Святослава примерно такой же линией слу@
жил Дунай, с той лишь поправкой, что ратники эти не знали
Христа, и чувство родины у них было совершенно иным, по@
скольку иной была сама родина. Но к тому времени, когда на
волжских берегах стали разворачиваться значительные русские
события, Дунай для России уже был утрачен: и фактически как
рубеж завоеваний, и, в заметной мере, — в качестве художест@
венного образа. Метафизически рассуждая, Дунай — это Волга

1. Исток Волги расположен у деревни Волговерховье Осташковского райо
на Тверской области, в 40 километрах севернее озера Селигер.

наоборот: ведь если русскому продвижению на юго@запад в се@
редине XIII века положило предел нашествие Батыя, то триста
лет спустя Московия погасила последние очаги Золотой Орды
на восточных волжских берегах, в 1552 году завоевав Казан@
ское, а в 1556 году Астраханское ханства.
В поток мифологем, питающих Дунай, вливается приволь@
ным ручьем еще одна теория. Сторонники панславизма считали
вполне состоятельным тезис “Дунай — славянская река”, по@
скольку в его среднем и нижнем течении раскинулись террито@
рии, населенные пятью славянскими народами (словаки и укра@
инцы — на левом берегу; хорваты, болгары — на правом; сербы —
на обоих). В коллективном сознании славян фольклорно@исто@
рический статус получили Волга и Днепр, Дон и Урал, Енисей и
Амур, Влтава и Висла, хотя вовсе не все эти реки были общими
колыбелями, так что уж без Дуная в осмыслении себя точно бы@
ло не обойтись. В конце первой трети XIX века просветители
словацкого происхождения Ян Коллар и Павел Шафарик — не@
зависимо друг от друга — выдвинули теорию так называемой сла@
вянской взаимности, концепцию общественного и культурного
тяготения народов славянского мира, основанного на их этниче@
ской, исторической и духовной общности. В ту пору все полтора
десятка родственных народов были в политическом отношении
славянами — либо австро@венгерскими, либо турецкими, либо
немецкими, либо российскими. Образующим элементом этой
не признающей границ “системы взаимности” считалась Россия
как единственное тогда самостоятельное славянское государст@
во, хотя по отношению к живущим в пределах империи Романо@
вых “братских” народов Петербург проводил более жесткую по@
литику, чем Вена и даже во многих случаях Константинополь по
отношению к “своим” славянам.

[223]
ИЛ 2/2014

Родился в 1793 году в селе Мошовице. Изучал теологию в лютеран@
ском лицее в Пожони (сейчас Братислава), с 1817 года жил в Гер@
мании. В Йене Коллар встретил Вильгельмину Шмидт (словацкие
историки называют ее “дочерью онемеченных потомков полабско@
го славянства”), но жениться на своей возлюбленной смог из@за со@
противления ее родителей лишь в 1835 году. Главное художествен@
ное произведение Коллара — написанная в традициях Петрарки и
Данте эпическая поэма “Дочь Славы”, в последнем варианте кото@
рой 645 сонетов объединены в пять песен (третья песнь названа
“Дунай”). Размышляя о судьбах народов, лирический герой Колла@
ра Амур путешествует по землям славянских племен, от балтий@
ских островов до Баварии. Действие четвертой и пятой песен эпо@

Андрей Шарый. Дунай: судьба реки

Люди Дуная: Ян Коллар, поэт и славянин

[224]
ИЛ 2/2014

са разворачивается в славянских Раю (Лета) и Аду (Ахерон). Про@
водником по Раю Коллару служит образ Мины — идеал красоты и
символ возвышенных чувств. Мина является поэту то йенской пре@
лестницей, то дочерью родоначальницы славян богини Славы. По(
годи, я выну сердце и разорву его на две половины — / Одну отдам отечест(
1
ву, другую ей , — восклицает поэт, не будучи в состоянии решить,
кого он любит больше: Мину или славянство. “Могильником сла@
вян” Коллер считает Германию, и свой Ад населяет германскими
королями:
Давно ли нежный голос Славии звучал
От пенных Болта волн до синего Дуная,
И от предательского Лаба до равнин
Неверной Вислы! Ныне он уж онемел...
И кто ж повинен в грабеже, вопьющем к небу?
Кто оскорбил весь род людской в одном народе?
Зардись стыдом, завистная Тевтония,
Соседка Славы! С рук твоих ничто не смоет
Потоков крови, пролитых в борьбе со Славой.

Из будущей книги

Один из критиков поэмы, вызвавшей чрезвычайный интерес и
волну подражаний в славянском мире, писал: “Все, что нашел в сла@
вянских племенах великого, Коллар прославил горячим словом;
все, что нашел пагубного и унизительного, покарал пророческим
гневом”. Коллару приписывают авторство главного лозунга славян@
ской взаимности: Slаvme slаvne slаvu slаvov slаvnych (буквально: Просла(
вим славу прославленных славян!). В 1836 и 1837 годах Коллар издал на
чешском и немецком языках трактат “О литературной взаимности
между отдельными славянскими племенами и наречиями”. В Пеш@
те, где Коллар три десятилетия прослужил пастором, его всеславян@
ские идеи не встречали понимания: над проповедником насмеха@
лась толпа, прихожане устраивали ему “кошачьи концерты”.
Последние годы жизни Коллар занимал должность советника импе@
раторского двора, преподавал славянскую археологию в универси@
тете Вены. Это вызвало недовольство словацких патриотов, упре@
кавших Коллара в соглашательстве. Скончался он в 1852 году.

Собственная дунайская граница у России появилась в 1812 го@
ду. Адрианопольский мир 1829 года целиком включил в состав
империи Романовых дельту Дуная; это был предел русского
державного проникновения на юго@запад. Петербург, к неудо@

1. Стихотворные цитаты из Яна Коллара даны в переводе Владимира Гиля
ровского.

вольствию Европы, установил на реке единоличный и не
слишком справедливый контроль над режимом судоходства.
Международное раздражение по этому поводу стало одной из
причин Крымской войны (1853—1856), по итогам которой гра@
ницу отодвинули на сотню километров к северу. В 1877 году
Россия снова отвоевала выход к реке — в советское время каза@
лось, что навсегда, но современная история начертила в сред@
нем и нижнем течении Дуная совсем новые границы.
Вот вывод: пролитая кровь не принесла плодов: русская им@
перская идея потерпела на дунайских берегах историческое
поражение. Эта река не может служить олицетворением рус@
ской победы, потому и нет ей заметного места в новом отече@
ственном эпосе. Дунай вообще оказался слишком велик для
расчерченной на небольшие национальные парцеллы Цен@
тральной Европы — он общий и ничей, он воплощает идею
транзита, соединяя и разделяя разные языки и народы. А вот
Волга, напротив, протянулась с севера на юг русским позво@
ночником, национальным стержнем, она — народный идеал
обладания: когда обладаешь целиком, от макушки до пяток. Да@
же после развала советской империи Казахстану достался
только один рукав волжской дельты — Кигач.

[225]
ИЛ 2/2014

К концу XVIII века в Петербурге более не видели необходимости
сохранять войско запорожских казаков для охраны южных границ.
После того как казаки поддержали бунт Емельяна Пугачева, Екате@
рина II повелела расформировать Запорожскую сечь. Около пяти
тысяч казаков и несколько тысяч беглых крепостных оказались на
землях Османской империи. Во время русско@турецкой войны
1787—1791 годов часть казаков вернулась в Россию, остальным
(около пяти тысяч человек) султан выделил землю в дельте Дуная.
Так возникла сечь Катерлец.
В том же районе с 1730@х годов обосновались русские пересе@
ленцы — некрасовцы. Эти потомки донских казаков, бежавших на
юг после подавления в 1708 году восстания Кондрата Булавина, уст@
роили общину по “заветам” своего первого предводителя Игната
Некрасы. Султан предоставил им свободу от податей, обязав вза@
мен служить в армии. После войны 1806—1812 годов часть некра@
совцев репатриировалась; несколько сотен семей переселились на
побережье Эгейского моря и в Анатолию.
Запорожцы и некрасовцы не поделили места рыболовного про@
мысла. В 1791 году казаки взяли штурмом поселение некрасовцев
Дунавец; в 1794 году некрасовцы в отместку сожгли Катерлец. Тур@
ки отвели казакам земли на Браиловском острове, где возникла но@

Андрей Шарый. Дунай: судьба реки

Дунайские истории: как казаки Сечь строили

[226]

Из будущей книги

ИЛ 2/2014

вая сечь. Вражда двух общин продолжалась до 1813 года; верх взя@
ли казаки. Они возродили сечь Катерлец, насчитывавшую около 10
тысяч жителей.
Казакам приходилось участвовать в походах османских войск, в
том числе против сербов в 1817@м и против греков в 1821 году. В
1828 году атаман Осип Гладкий со своим кошем вернулся в поддан@
ство России. Гладкий оказал услугу русским: Дунайская армия бла@
годаря его кошу без боя взяла крепость Исакча, так как турки при@
няли казаков за своих. Атамана произвели в полковники и
наградили орденом. После измены Гладкого турки уничтожили
сечь: сожгли Катерлец, перебили или разогнали жителей. Однако
украинская колонизация Добруджи не прекращалась: крестьяне,
бежавшие от крепостного права и рекрутчины, стремились за Ду@
най. Украинские селения протянулись от устья реки почти до Си@
листры. В конце 1850@х годов Петербург и Стамбул заключили кон@
венцию о переселении крымских татар и черкесов в Добруджу;
желающим вернуться на родину славянам отводились земли в
Крыму и на Кубани. Началось обратное движение в Российскую
империю из@за Дуная — велика виходка, но большинство колонистов
предпочли остаться, а многие из рискнувших уйти позже верну@
лись. Украинская (“руснацкая”) община за Дунаем к концу XIX века
снова выросла до 10 тысяч человек. Затевались даже национально@
государственные проекты: в 1840@е годы польско@украинский эмиг@
рант Михаил Чайковский (Садык@паша) пытался при содействии
Османской империи собрать в Добрудже “казацкую силу” для обра@
зования “польско@казацкой” автономии, но потерпел неудачу.

На каждый из без малого 3 000 дунайских километров прихо@
дится примерно по три года более или менее детально изучен@
ной истории человечества, если не задумываться о том давнем,
долгом и темном прошлом цивилизации, когда люди были еще
не в полной мере людьми. Каким именем, интересно, они назы@
вали мощную темную реку, которая текла неизвестно откуда и
неведомого куда, что думали о ней? Может быть — что эта река
появилась из растрепанной прически какого@нибудь божества,
подобно поклонникам индуизма, считавшим, что Ганг проис@
текает из спутанных волос бога Шивы?
Шестьдесят пять или шестьдесят шесть миллионов лет
назад отколовшиеся от древнего континента Гондваны мате@
рики столкнулись с другим древним сверхконтинентом, Лав@
разией. В результате образовался широкий горный пояс от
нынешних Пиренеев до нынешних Альп, а океан Тетис раз@
делился на водоемы относительно небольшой глубины. Ре@
ликтом Тетиса считают одну из его впадин — Черное море.
На месте нынешней Среднедунайской низменности около

1. Т. е. Шварцвальда понемецки.

[227]
ИЛ 2/2014

Андрей Шарый. Дунай: судьба реки

десяти миллионов лет назад располагалось мелкое Паннон@
ское море, соединенное с теперешним Средиземным; его во@
ды высохли или утекли 600 000 лет назад. Острова преврати@
лись в горные вершины, дно морское стало равниной. С той
поры по большому палеографическому счету на этих просто@
рах ничего особенного не происходило. С той поры из Чер@
ного леса1 к Черному морю и течет Дунай.
Первое из дошедших до нас описаний Дуная оставил в се@
редине V столетия до Христова Рождества греческий историк
Геродот. Он посвятил этой реке пять абзацев четвертой книги
“Истории”, названной именем музы трагедии Мельпомены.
Дунай (греч. Истр, Ιστρο), “река с пятью устьями”, помещен
на западе представляющей собой “богатую травой и хорошо
орошаемую равнину” страны скифов. “Истр — самая большая
из известных нам рек, — делится наблюдениями Геродот, — зи@
мой и летом она одинаковой величины. Это первая река Ски@
фии на западе; она становится самой большой, и вот почему: в
Истр впадают и другие реки, отчего он делается многовод@
ным... Истр пересекает всю Европу и впадает в море на окраи@
не Скифии”. Геродот в целом правильно описал низовья Ду@
ная и перечислил чертову дюжину его притоков, но о среднем
и верхнем течении реки древние греки имели смутное пред@
ставление и на картах помещали истоки Истра то на склонах
Альп, то в Пиренеях, то на севере, в стране гипербореев. Геро@
дот первым из античных ученых упомянул и Волгу.
Воды любой реки несут в себе опыт границы. Река способна
отделять что угодно: страну мертвых — от страны живых, па@
мять — от беспамятства, цивилизацию — от варварства, свое —
от чужого. Река разрезает мир пополам, потому что земля на
другом берегу таит в себе не меньшую неизвестность, чем хо@
лодная глубина течения. Река — это рубеж, линия обороны, ко@
торую, преодолевая неуверенность и страх, выстраивают жи@
тели сухопутья. Дунай, как и другие реки, всегда был и до сих
пор остается границей. Первыми в дунайской истории границу
на его берегу оборудовали римляне.
Для обозначения линии оборонительных сооружений по
периметру Римской империи и самой концепции этой защиты
историк Тацит изобрел термин Limes Romanus. Множественное
число понятия — limites. Рим, сомнений нет, был государством с
обширными лимитами. Лимес буквально — это земляной вал
или каменные стены со сторожевыми башнями, которые слу@
жили и военными, и таможенными постами там, где границе

[228]

Из будущей книги

ИЛ 2/2014

не хватало естественной защиты. Лимес широченной скобкой
фактически замкнул Средиземноморье; к Дунаю (от Рейна) сте@
на выходила у военного лагеря Абусина, сейчас это в окрестно@
стях баварского местечка Эйнинг. Дунай представлял собой на@
дежную природную преграду, примерно четыре столетия река
честно служила северным лимитом античной цивилизации.
Собственно границу империи Дунай обозначал в своем
среднем течении (римские провинции Реция, Норик и Панно@
ния) и в самых низовьях (провинция Мёзия). Верховья реки
легионеры отвоевали у кельтов и германцев еще до наступле@
ния нашей эры, а Дакию, единственную римскую провинцию
дунайского левобережья, в начале II столетия покорил Траян,
едва ли не самый удачливый полководец Рима. Однако дунай@
ская долина, чуть ли не вся обширная территория речного во@
достока, веками оставалась пограничьем, почти всегда неста@
бильным и довольно часто опасным. Империя долго держала
удар, но варвары оказались слишком боеспособными, настой@
чивыми, кровожадными. В конце концов, воинственные дика@
ри погубили империю.
На берегу Дуная римляне построили восемь десятков ук@
репленных городов и поселений, некоторые из них превра@
тились в относительно важные административные центры
античного государства. Сегодня дунайский мир охотно при@
поминает эти древние названия, потому что в их звучании
чувствуется дыхание великой славы. По Центральной Евро@
пе курсируют фирменные пассажирские поезда со звучными
римскими именами. В Регенсбурге, Вене, Братиславе, Буда@
пеште, Белграде античные прозвища присваивают дискоте@
кам и ночным клубам: Castra Regina, Vindobona, Singidunum,
Gerulata, Aquincum. Сами развалины, пылинки лимес, тоже
кое@где сохранились, преимущественно в виде упрятанных за
заборы прямоугольных фундаментов и укрытых стеклами му@
зейных витрин каменных катакомб, но не только.
Безмятежная деревня Петронелль@Карнунтум в федераль@
ной земле Нижняя Австрия на дунайской полдороге между
Веной (римской Виндобоной) и Братиславой (римской Геру@
латой) 1800 лет назад была административным центром про@
винции Верхняя Паннония, претендовавшим даже на неко@
торую столичность. Карнунт оставался часовым Дуная почти
полный цикл существования империи. Здесь пересекал реку
Янтарный путь — торговый маршрут, по которому ископае@
мую смолу веками доставляли к Средиземноморью с берегов
Балтики. Теперь австрийский Петронелль@Карнунтум несет
бремя минувшей славы со скромным, но зримым достоинст@
вом: стены частных домов украшают медальоны с ликами ге@

роев и богов; интерьер пивных, меню которых соблазняет
“кухней легионеров” (свиная отбивная и сосиски с кислой ка@
пустой), украшен мечами и шлемами древних воинов; даже
ветеринарная лечебница именуется Canis Carnuntum (на ла@
тыни “Псы Карнунта”). К Дунаю со стороны жилых кварта@
лов не подойти: моя варварская попытка проникнуть к реке
через лесопосадки закончилась позорным отступлением под
дождем мимо отстойников для сточных вод.
В Карнунтуме провел несколько лет жизни император@фи@
лософ Марк Аврелий, под командованием которого в 170@е го@
ды Рим вел особенно изнурительную военную кампанию про@
тив германских племен. Здесь император сочинил часть
трактата “Размышления”. Автора особенно заботили пробле@
мы долга и смерти, и свой моралистический дневник, считаю@
щийся образцом античной литературы, император, по всей
видимости, не предназначал для посторонних глаз. Рефлексия
Марка Аврелия, указывают историки, основана на осознании
ответственности за судьбы общества, которое изнутри медлен@
но подтачивало разложение нравов, а извне — набеги варва@
ров. Может быть, и эти строки император начертал, погляды@
вая с холмов Карнунта в сторону вечного Данубия:

[229]
ИЛ 2/2014

Философия научила Марка Аврелия мудрости и милосер@
дию. Он победил германских варваров, но его триумф — в со@
ответствии с теорией стоицизма — оказался призрачным.
Император не успел, как намеревался, учредить на левом бе@
регу Дуная провинции Маркоманию и Сарматию; в 180 году
он скончался от чумы в Виндобоне. Петронелль@Карнунтум
гордится своим знаменитым сыном. Единственная местная
гостиница, почтенный гастхаус с винотекой, называется
Marc Aurel. Вход в этот отель, как и в другие здешние общест@
венные здания, построен в виде античного портика. Памят@
ник Марку Аврелию я приметил в соседнем местечке под на@
званием Бад@Дойч@Альтенбург, у автомобильного круга. Там
же в направлении “запад — восток” проходит велосипедная
трасса, названная именем императора.
Римская империя — единственное в истории государство, ус@
тановившее контроль над Дунаем на всем протяжении великой

Андрей Шарый. Дунай: судьба реки

Время человеческой жизни — миг, ее сущность — вечное тече@
ние, ощущение смутно, строение всего тела бренно, душа неустой@
чива; судьба загадочна, слава недостоверна... Все, относящееся к
телу, подобно потоку, относящееся к душе — подобно сновидению
и дыму. Жизнь — борьба и странствие по чужбине, посмертная сла@
ва — забвение... Не живи так, точно тебе предстоит еще десять ты@
сяч лет жизни. Уж близок час.

[230]
ИЛ 2/2014

реки; ни до, ни после этого не удавалось сделать никому. Впер@
вые понятие “граница” в масштабах целой страны перестало
быть лишь метафизическим и стало материальным. Но Риму
так и не удалось полностью закупорить мраморный, прекрас@
ный, совершенный мир своей священной мечты. В экспозиции
одного придунайского музея мне довелось любоваться полу@
стертым изображением на глыбе песчаника. На этом барельефе
богиня победы Виктория, попирая земной шар (что символизи@
рует всесилие Римской империи), венчает короной Данубия —
воплощение лимеса, надежной границы. Под правой ногой у
бородатого Данубия — корабль, а в руках — трезубец и рыбка. Ба@
рельеф датирован III веком, тогда римское владычество над се@
веро@востоком изведанного мира казалось незыблемым.
Настольной книгой любого исследователя Центральной Ев@
ропы последних десятилетий стала вышедшая в 1986 году ра@
бота (так и не переведенная на русский язык полностью)
итальянского историка и филолога Клаудио Магриса “Ду@
най”1. За последние четверть века никто не исследовал ду@
найский миф так всесторонне, никто не написал о главной
европейской реке так толково и страстно, как этот почтен@
ный профессор германистики из Триеста. В фокусе размыш@
лений Магриса — вопрос о цивилизационной миссии Дуная.
Какова же она? Нести священные немецкие воды на восток?
В буквальном и философском смысле орошать Центральную
Европу, эту “сухопутную землю в платье из тяжелого зелено@
го сукна”? Служить сосудом мадьярской и славянской мисти@
ки; быть, как и в древней истории, проводником дикой энер@
гии восточных варваров? Или прав другой искушенный
путешественник, автор книги “Темза. Священная река” бри@
танец Питер Акройд, заметивший:

Из будущей книги

Вода — это зеркало. У нее нет своей формы и собственного
смысла. Река — это отражение обстоятельств: геологических или
экономических, вода вмещает все и потому прозрачна?

Последнее из ставших международно знаменитым описа@
ний Дуная принадлежит двум молодым австралийцам: филосо@
фу Дэниелу Россу и кинорежиссеру Дэвиду Барисону. В 2004 го@
ду они проделали путь от низовий к верховьям, произведя при
этом около пятидесяти часов видеозаписей. Отмонтированные
речные репортажи авторы перемежают фрагментами бесед с
мощными европейскими умами: философами Филиппом Лаку@

1. Главы из этой книги см.: “ИЛ”, 2004, № 3.

Лабартом, Жак@Люком Нанси и Бернаром Стиглером1, а также
кинорежиссером Гансом@Юргеном Зибербергом, автором се@
мичасовой киноленты “Гитлер. Фильм из Германии”. Помимо
общих вопросов бытия, все эти дунайские разговоры крутятся
вокруг курса лекций другого прославленного философа, Марти@
на Хайдеггера, о природе поэзии — на примере знаменитого
гимна “Истр”, сочиненного в начале XIX века светочем немец@
кой романтической поэзии Фридрихом Гёльдерлином. Гёль@
дерлин, творчество которого считается одной из вершин не
только немецкой, но и мировой поэзии, два столетия назад вос@
пел сущность Дуная и, рассуждая о немецком гении и немецкой
культуре, противопоставлял свой Истр своему же Рейну, о кото@
ром, естественно, также сочинил гимн.
В 1942 году ректор университета во Фрайбурге М. Хайдег@
гер, комментируя скрытый смысл произведений гимниче@
ского стихотворца, осмысливал связи германской и антич@
ной культур, как и хаоса, в который погрузила Европу Вторая
мировая война. Авторитет Гёльдерлина, блестящий талант
Хайдеггера и его спорный общественный опыт (философ от@
крыто симпатизировал национал@социалистам и состоял в
гитлеровской партии) на целые десятилетия сделали лекции
о гимне “Истр” предметом сложного диспута — о добре и зле,
мимолетности жизни и вечности смерти, о переплетениях
коммунизма и нацизма, о реке жизни и жизни реки. Барисон
и Росс, иллюстрируя дунайскими пейзажами комментарии
своих ученых собеседников к комментариям Хайдеггера ка@
сательно гимнов Гёльдерлина, “выцелили” точно — как ли@
товская королевична Настасья: их трехчасовая малобюджет@
ная лента получила несколько призов международных
кинофестивалей и стала европейским интеллектуальным
шлягером. Вот как Росс и Барисон обосновали свой непро@
стой замысел:

[231]
ИЛ 2/2014

1. Филипп ЛакуЛабарт (1940—2007) — французский философ, переводчик
и литературный критик, президент Международного философского колле
жа; ЖанЛюк Нанси (р. 1940) — французский философ, автор теории сооб
щества как бытиявместе, профессор Страсбургского университета, соав
тор нескольких работ ЛакуЛабарта; Бернар Стиглер (р. 1951) — франконе
мецкий философ, профессор и преподаватель ряда европейских универси
тетов, директор Института исследований и инноваций, основатель полити
кокультурной группы Ars Industriales. Философией увлекся во время тюрем
ного заключения (1978—1983), к которому был приговорен за участие в во
оруженном нападении.

Андрей Шарый. Дунай: судьба реки

Пересекая разрушенную недавней войной Югославию, заня@
тую восстановлением национальной мифологии Венгрию, Герма@

[232]

Из будущей книги

ИЛ 2/2014

нию, которая является одновременно сердцем новой Европы и
призраком старой, Дунай как таковой остается главным вопросом
познания. Дискуссия разворачивается вокруг самых провокацион@
ных вопросов нашего времени: о доме и месте, культуре и памяти,
технологии и экологии, политике и войне — волнующих нас сейчас
так же, как в 1942 году они волновали Хайдеггера.

Это документальное кино, помимо творческой самоотвер@
женности его создателей (они пустились в рискованное пред@
приятие на собственные средства без всякой гарантии того,
что доберутся от низовий до истока), подкупает также жгучим,
пусть и несколько наивным любопытством выросших на дру@
гом конце света Росса и Барисона к ключевым событиям евро@
пейского XX века. Дунай в “Истре” — всего лишь фигура речи,
кулиса, на фоне которой разворачивались драмы мировых
войн и достигавшие апофеоза гигантские стройки социализ@
ма. Дунай — водный горизонт новой Европы, кривое западно@
восточное копье, на которое история нанизала десятки и сот@
ни событий. Этим@то Дунай и интересен — как никакая иная
река Старого Света. Нет в Европе другого столь искушенного
свидетеля того, с какими болями и мучениями этот старый
свет трансформировался в новый. Именно тут много столетий
назад переплетались силовые линии германского, романско@
го, славянского, угорского, восточного миров; здесь возникала
современная Европа; на этих берегах царили и рухнули, по
крайней мере, семь империй: Римская, Византийская, Габс@
бургская, Османская, Германская, гитлеровская, советская; са@
мые разные народы воздвигали на этих берегах пантеоны сво@
им богам и героям, творя трагические и возвышенные
дунайские мифы. От бывшего нацистского концлагеря Маут@
хаузен до бывшего города социалистического будущего бетон@
ного Сталинвароша, строившегося в чистом поле от фунда@
ментов до фабричных труб, — всего@то неполный день
неспешного речного пути.
Два столетия назад Фридрих Гёльдерлин так написал о Ду@
нае в гимне “Истр”: “Он непокорен, нет ему покоя; / На что
еще способен он, / Никто не знает”1. На пути от Шварцваль@
да, Черного леса, до Черного моря Дунай протекает по терри@
тории десяти государств. Донау, Дэньюб, Дуна, Дунэря, Дунав,
Данубий, Туна, Истр — все это названия одной и той же вели@
кой реки. Кстати, самой мутной среди крупных рек Европы. И
вовсе не голубой.

1. Перевод Вячеслава Куприянова.

Ничего смешного

Ф  О’Б
Сага о cаго, или Из(под почвы
до верхушек деревьев
Незавершенный роман
Перевод с английского Т K(# Б LОN   

1

—П

РОКЛЯТЫЙ шотландец, чтоб его разорва@
ло! — громко сказал Тим Хартиган, дочитав
письмо, и, развернувшись на стуле, взглянул на
Корни, поднявшего к нему голову и закатившему глаза.
Тим был умен на свой, Тимов, манер. Вероятно, не самым
мудрым поступком было засунуть письмо в задний карман
брюк и забыть о нем на неделю, но дело в том, что он не при@
вык получать письма и к тому же как раз шел кормить свиней,
когда почтальон Улик Слэттери вручил ему конверт. Нынеш@
ним же утром, за завтраком, на Тима нашло странное про@
светление: он вспомнил о письме, вытащил его из кармана и,
что было умно с его стороны, прежде чем вскрыть, внима@
тельно осмотрел марку и печать. Там действительно значи@
лось: Хьюстон, Техас, США. И весьма умно было, открыв
конверт, сразу же заглянуть в конец письма и убедиться, что
оно в самом деле от Неда Хуллигана.
Прежде чем читать дальше, он в задумчивости прислонил
письмо к солидному оловянному молочнику, взял кусок под@
сушенного хлеба с подставки литого серебра с двадцати двух
каратной золотой окантовкой (предположительно флорен@
тийской работы), обильно смазал хлеб маслом и смолол его
крепкими сильными зубами. Затем поднес ко рту чашку жи@
денького черного чая и осушил ее отдающимися эхом глотка@
ми. Его спокойной жизни, внезапно понял он, угрожают
страшные потрясения. Сможет ли он ужиться с чужаком?
В два года, после смерти овдовевшей матери, Тим Харти@
ган остался сиротой, а когда ему стукнуло четыре, его усыно@
© 1973 by Evelyn O’Nolan
© Т K( Б LОN  (. Перевод, 2014

[233]
ИЛ 2/2014

[234]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

вил великодушный Нед Хуллиган, чья двоюродная сестра,
М. Петронилла, была матерью@настоятельницей одной доми@
никанской обители в Кахирфаррене и возглавляла сиротский
приют. Хуллиган решил взять на себя заботу о малыше, на том
и порешили. Он был богат, так что вместе с прочим багажом
привез в свою усадьбу Погмахон и это новое приобретение.
Будучи человеком простых правил, он отправил Тима учиться
не в частный колледж, а в местную государственную школу, в
остальном же оставил мальчика на попечение экономки.
Прежде чем вернуться в то утро, когда Тим прочитал пись@
мо, стоит добавить несколько слов о Неде Хуллигане. Значи@
тельную часть своего богатства он получил в наследство от от@
ца, который занимался изобретениями автомобильных
двигателей. Семейное предание гласило, что в свое время
Константина Хуллигана, бакалавра инженерии из Бохула,
графство Мейо, бессовестно обчистил Генри Форд@первый,
но талантливый инженер изобрел счетно@вычислительное уст@
ройство, добавил крох с фондовой биржи и скопил капитал да@
же превосходящий утраченный. Его единственный сын Нед
не последовал примеру отца. Он не стал изобретать ни машин,
ни приборов, ни иных механизмов, призванных облегчить
участь рода человеческого, — он был серьезным, прилежным
молодым человеком и с ранней юности интересовался дерев@
ней, изобильными дарами Господними и тайнами Агрономии.
Диссертация, которую он защитил в университете Дублина
(хотя так и не опубликовал ее результаты), называлась “Стра@
тификация щелочного гумуса”, и в ней предлагалась система
естественного удобрения почвы посредством преднамерен@
ной культивации сорных полей для производства компоста и
силоса — при таком подходе случайно произрастающие пше@
ница, лук или редька рассматривались как пагубные чужерод@
ные культуры.
Купив замок Погмахон, поздненормандское сооружение на
западе Ирландии, в весьма недурном месте, он занялся агроно@
мическими изысканиями и экспериментами над корневыми и
злаковыми культурами, в чем ему помогал приемный сын (ибо
так он его называл) Тим Хартиган. Но уже сделавшись опыт@
ным, умудренным селекционером, Нед Хуллиган обнаружил,
что окрестные фермеры и крестьяне — люди совершенно не@
сговорчивые. Вместо того чтобы сеять “землетрясительное чу@
до”, особый сорт картошки, невероятно изысканный и очень
живучий, они, хоть Хуллиган и предлагал им семена почти за@
даром, упорно продолжали сажать дикие, слабо всходящие
сорта, периодически страдавшие от парши, гнилей, насеко@
мых и ужасного ризоктониоза (известного также, как черная

Дорогой Тим, к тому времени, как ты получишь это письмо, у
тебя, вероятно, появится посетитель, мой добрый друг, Кроуфорд
Макферсон. Убери все чехлы с мебели, кожухи с каминов и ловуш@
ки с крысиным ядом из моих комнат, чтобы было уютнее. Если бу@
дут какие@нибудь приказания, исполняй их так, как если б они исхо@
дили от меня.
Благодарение Господу, эти мои нефтяные скважины приносят
больше денег, чем я могу подсчитать. Тут у меня триста пятнадцать
буровых вышек, и только что я создал нефтяную корпорацию “Хул@
лиган петролиум”, сокращенно — ХП. Естественно, политики на
меня наседают, но, думаю, я понял, чего им надо. Передавай от ме@
ня поклон Сарсфилду Слэттери, доктору и прочим соседям. Вкла@
дываю в письмо еще денег. Нед Хуллиган.

Так, так. Тим откинулся назад на стуле и задумчиво набил
трубку. Чего ждать от этого проклятого шотландца: может,
он будет ходить в килте, играть на волынке, требовать осо@
бенного сорта виски? Но это все нелепые, опереточные сте@
реотипы — так и в Америке думают, что ирландцы едят все
вареным и ходят с трубкой за лентой шляпы. Вполне может
статься, этот шотландец — всего лишь перекати@поле, бога@

[235]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

парша). С такими соседями тихий, интеллигентный агроном
то и дело терял самообладание. После нескольких лет разведе@
ния туберозы и бесплодных наставлений терпение его нако@
нец было сломлено: они отвергли восхитительно здоровый и
изобильный сорт пшеницы “Фантазии Фаддимана”, за кото@
рый он получил благодарность и премию от правительства Со@
единенных Штатов. Крестьяне упорно предпочитали семена
своего домашнего производства, а поражавшую посевы стеб@
левую ржавчину, твердую, или вонючую, головню, рассматри@
вали как попускаемые Господом испытания.
Нед Хуллиган подошел к неудачам как деловой человек: за
неплохое жалованье назначил Тима Хартигана своим управ@
ляющим и уехал в Техас. Там он купил семь тысяч акров не са@
мой лучшей земли, вспахал и удобрил большую ее часть и засе@
ял “Фантазией Фаддимана”. Ходил слух (хотя в письмах к Тиму
не подтвержденный), что примерно тогда же он женился. Ко@
гда ростки едва показались из@под земли, несколько грязных
черных фонтанов обезобразили посевы. Пятна эти выглядели
отвратительно, но при ближайшем рассмотрении оказались
нефтью. И фермер Хуллиган необычайно разбогател.
А теперь Тим Хартиган изучал его письмо. И хоть и было
оно грубовато@кратким, в краткости этой сквозили теплые
чувства.

[236]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

тый охотник или, скажем, рыболов, который шляется по ми@
ру в поисках бекасов, или куропаток, или лосося. А Сарсфилд
Слэттери? Тим чувствовал, что должен показать это письмо
своему другу Сарсфилду, чье положение было до странности
похоже на его собственное. Сарсфилд жил по соседству, в Са@
равадском замке, где постоянно проживал и его состоятель@
ный владелец, доктор Юстас Беггли. Впрочем, справедливо
будет добавить, что в определенном смысле доктор часто от@
сутствовал: он имел привычку принимать странные препара@
ты, которые сам себе выписывал. Среди них упоминались
морфин, героин и мескалин, но Сарсфилд полагал, что док@
тор употребляет смесь из всех трех средств и чего@то еще.
Как и Нед Хуллиган, доктор был в своем роде первопроход@
цем. И так же, как Нед Хуллиган, он усыновил ребенка, Сарс@
филда, сироту из Чикаго: доктор однажды побывал там на ме@
дицинской конференции, посвященной свойствам одного
токсического гипнотического вещества, найденного в моло@
ке крупного рогатого скота — по всей видимости, из@за по@
требления соломы, импортируемой из Мексики.
Помыв посуду после завтрака, Тим в сопровождении Кор@
ни поднялся по каменным ступеням наверх, навести блеск в
комнатах хозяина, застелить свежим бельем огромную кро@
вать с балдахином, подмести полы, протереть пыль в боль@
шой гостиной, зажечь огонь и повесить сливную цепочку в
туалете. В ванной он предусмотрительно положил на полку
бритвенные принадлежности, и даже принес удочку, и поста@
вил незаряженный дробовик в углу гостиной. Приказ есть
приказ: он не просто встретит Кроуфорда Макферсона — тот
почувствует, что его встречают от всей души. Для разнообра@
зия, сказал себе Тим, надо поработать и по@настоящему — ибо
Тим был добросовестным молодым человеком. А посовето@
ваться с Сарсфилдом можно и позже.
Время до полудня пролетело быстро, и около двух часов
Тим уселся обедать, горкой вывалив на тарелку блюдо из ка@
пусты, бекона, колбасного паштета и проваренной картошки
сорта “землетрясительное чудо” и прислонив к молочнику
“Джуда Незаметного” Томаса Гарди. Корни громко чавкал
крупной костью, на которой когда@то были лоскутья мяса. Не@
которые люди, размышлял Тим, покончив с едой, считают
Гарди довольно холодным и мрачным автором, которому по@
нятней страдания, чем сердечные радости. Да, его в самом
деле можно назвать скучным и многоречивым, но проблемы,
с которыми он имел дело, — это подлинные человеческие
проблемы, глубокие и сложные, и великий романист из Уэс@
секса внес в свои книги мудрость, утешение, свет и примире@

2
Возможно, покладистость, расторопность и добрый нрав Ти@
ма Хартигана сделали свое дело, но расположение духа Кроу@
форд Макферсон сменилось к лучшему: она хоть и вела себя
по@прежнему устрашающе, но уже не столь свирепо. Она дос@
тала из огромной сумки плоскую серебряную флягу и, взяв со

[237]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

ние с великим замыслом Божиим. И он заново открыл анг@
лийскую деревню. Книга, которую читал Тим, принадлежала
мистеру Хуллигану.
Со двора послышался скрежещущий металлический звук,
Тим выглянул в узкое окно и сквозь толстое затемненное
стекло увидел капот большого автомобиля. Он отлично раз@
бирался в машинах, водил и, когда Нед Хуллиган еще жил до@
ма, ухаживал за “ланчей”.
— Гм, — произнес он, — “паккард”. Изобретение прошлых
лет. Водите “паккард” — объявите всем, что вы старик.
Но он продолжал сидеть, не шевелясь. Может, это шот@
ландец? А может быть, продавец навоза? Корни тихонько за@
рычал. Кто бы это ни был, он может постучать, не важно, что
стоит у черного хода. Будь это сам Джуд Незаметный, он мо@
жет постучать.
Но стука не последовало.
Дверь с шумом распахнулась и на пороге возникла женщи@
на средних лет, в бесформенном ворсистом твидовом костю@
ме: маленькие, покрасневшие глаза блестели на коричневатом
бугорчатом лице, которое напомнило Тиму корочку на яблоч@
ном пироге. Голос ее звучал грубо, с тем неприятным грохочу@
щим выговором, который присущ только шотландцам.
— Меня зовут Кроуфорд Макферсон, — яростно прогрохо@
тала она, — а ты, я так понимаю, Том Хартинган?
— Тим.
— Том?
— Тим!
— Как бы тебя ни звали, вели, чтоб этот ублюдочный ще@
нок прекратил скалиться.
— Мэм, меня зовут Тим Хартиган, а пса Корни, и мы оба
не причиним вам вреда.
Она сделала несколько шагов ему навстречу.
— И не пытайся звать меня “мэм”. Можешь звать Макфер@
сон. И сообразил бы уж предложить мне сесть. У тебя вообще
есть уважение к женщинам или ты просто пьян?
Тим Хартиган поднялся со стула, “Джуд Незаметный”
упал на пол.

[238]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

стола пустой стакан, налила в него желтоватой жидкости.
Корни притворялся спящим, Тим занялся своей трубкой, уст@
роившись на стуле у окна. Макферсон оглядела то, что было
когда@то просторной кухней, и, отхлебнув своего напитка,
скорчила гримасу.
— Как идут дела? — наконец спросила она.
— Ну, мэм... я хотел сказать, Макферсон... весьма неплохо
идут. Почти готовы к сбору урожая, а еще у нас тут три телоч@
ки — две из них молочные, — десять бычков, пятьдесят пять
овец, верховая лошадь, три трактора, тонн около двадцати
пяти торфа и древесины, несколько хороших работников, а
в миле отсюда бакалейная лавка, торгует газетами, табаком и
всем таким... А еще есть телефон, но он обычно не работает.
— И ты, стало быть, всем доволен?
— Ну... Я думаю, могло бы быть и хуже... Хозяин, мистер
Хуллиган, не жалуется.
— В самом деле? И это ты мне говоришь?
Кроуфорд Макферсон со злостью уставилась в пол.
— Думаю, так и есть, — несколько сбивчиво ответил
Тим, — только я очень редко получаю от него письма.
Макферсон со стуком поставила стакан на стол.
— Слушай, Хартиган, что я тебе скажу о мистере Эдварде
Хуллигане, — сурово проговорила она. — Я его жена.
— Боже! — воскликнул Тим, краснея.
— Да, — продолжила она. — Только не вздумай звать меня
миссис Хуллиган. Ни гражданское право, ни каноны пресви@
терианской церкви не заставят меня сделать из себя посме@
шище.
Тим беспокойно поерзал в кресле, мысли его путались.
— Да, хорошо... понимаю, — начал он.
— Я здесь, чтобы осуществить свой собственный замысел,
который мой супруг полностью одобрил. Разумеется, для осу@
ществления этого замысла я готова потратить неограничен@
ные средства. Мистер Хуллиган думает, что крестьян этой
страны уже не исправить. Но мы еще поглядим. Поглядим!..
Тим Хартиган подумал, что такое начало предвещает
сильную облачность, местами грозы. Возможно, с молниями.
— Несколько лет назад, — мягко сказал он, — мистеру Хул@
лигану пришлось нелегко с местными. Он считал их слишком
консервативными. Он хотел дать им добрый совет и помочь
материально, но они, черт побери, отвергли всякую помощь.
Видите ли, Макферсон, они отсталые, по уши в грязи.
— А, — сказала она, наливая еще стакан, — в грязи? Ну да,
они не снизошли до “землетрясительного чуда”. Но я вот что
тебе скажу. Я сделаю так, что если они останутся по уши в

[239]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

грязи, то только в своей собственной. Понял? Только в собст(
венной грязи!
— Да уж. Ничего другого они и не захотят.
Кроуфорд Макферсон поднялась и встала спиной к ками@
ну, угрожающе расставив ноги в своих грубых коричневых
ботинках.
— Чего они там хотят, это неважно, Хартиган. И прежде
было неважно, когда в 1846 году, как суд Господень, на стра@
ну обрушился Великий голод.
— О да, — рискнул Тим. — Это было в те давние темные
времена, когда в мире еще не было “землетрясительного
чуда”.
Макферсон гневно погрозила пальцем.
— Люди в этой стране, — прогремела она, — живут на кар@
тошке, в которой восемьдесят процентов воды и двадцать
процентов крахмала. Картошка — это еда лентяев, любой не@
урожай — и люди мрут миллионами. С голоду они пытаются
есть крапиву... и солому... и ветки и все равно умирают. Но
еще ужасней то, что случилось в прошлом столетии...
— Благие небеса, — вскричал Тим, — что могло быть хуже
такого бедствия?
— То, что произошло потом. Они не все умерли. Больше
миллиона голодающих лоботрясов приплыли на мою вторую
родину, в Соединенные Штаты.
— Слава Богу, — искренне обрадовался Тим.
— Да, благодари своего Бога. Они почти разрушили Аме@
рику. Плодились и размножались, и наводнили целый конти@
нент, а с ними пришли преступления, пьянство, кукурузный
спирт, ограбления банков, убийства, проституция, сифилис,
стадный инстинкт, коррупция и папизм.
— Ох, Боже сохрани, — выдохнул Тим, потрясенный этой
внезапной вспышкой ярости.
— Супружеские измены, распутные пляски, шантаж, тор@
говля наркотиками, сутенерство, бордели, якшанье с нигге@
рами, индульгенции у католических священников.
Тим нахмурился.
— Ну, много разных иностранцев эмигрировало в Амери@
ку, — сказал он. — Немцы, итальянцы, евреи... даже датчане в
широких штанах.
— Европейцы — сущие принцы по сравнению с грязными
ирландцами.
— Послушайте!.. — вскричал Тим.
Он был зол, но в то же время чувствовал смятение и не по@
нимал, как тут дать достойный отпор. Как справиться с этой
мегерой? Она что, совсем из ума выжила?

[240]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

Макферсон внезапно кинулась к столу, плюхнулась в крес@
ло и залпом допила то, что оставалось в стакане.
— Впрочем, — сказала она, — я и не надеюсь, что ты пой@
мешь, о чем я и как все это важно. Ты же никогда не был в Со@
единенных Штатах.
Тим покраснел и стукнул по подлокотнику кресла.
— Как и святой Патрик, мэм.
Она открыла сумку, достала американские сигареты и за@
курила.
— Я посвящу тебя в суть того дела, которое привело меня
сюда, — сказала она. — Мой проект займет довольно много
времени, и я рассчитываю на твою помощь и поддержку. Моя
цель — защитить Соединенные Штаты от ирландской угро@
зы. Это дело очень дорогостоящее, но благодаря огромным
доходам от техасской нефти я не боюсь никаких трудностей.
В первую очередь я намерена приобрести все посевные пло@
щади Ирландии и оформить их на свое имя.
Тим поднял брови и мрачно поглядел на нее.
— В этой стране это верная дорога к несчастью, — сказал
он. — Тот голод вызван был, в частности, неимоверно высо@
кой арендной платой и практикой удаленного управления
имениями. Люди создали организацию, известную как Зе@
мельная лига. Одним из тех, против кого они выступали, был
капитан Бойкот. Отсюда и пошло слово “бойкот”.
Но Макферсон, не заинтересовавшись его рассказом, ув@
леченно пыхтела сигаретой.
— Не смей даже думать, Хартиган, будто я собираюсь впу@
тываться в ирландскую политику. Имей я такое желание, я б
осталась в Америке. Я приобрету землю и затем сдам ее в
аренду прежним владельцам по номинальной цене. Скажем,
шиллинг в год.
— Шиллинг в год за акр?
— Нет. Шиллинг в год за надел вне зависимости от его
площади.
— Святой Петр вас благослови, — в изумлении пробормо@
тал Тим, — так у вас добрая и великодушная душа. Вы просто
ангел во плоти, прямиком из райских кущ.
Макферсон холодно улыбнулась.
— Будет, правда, одно условие, очень строгое. Нельзя бу@
дет выращивать картошку.
— Но чем же эти несчастные будут питаться?
— Тем, чем питались всегда. Крахмалом.
Тим неслышно глубоко вздохнул, втянув щеки. Что за
странное существо эта женщина! Найдется ли вторая такая
на белом свете?

[241]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

— Есть одно растение, которое даже богаче крахмалом,
чем картошка, — продолжала она, — саго.
— Что? Саго?
— Саго. Ты знаешь, что такое саго, Хартиган?
Тим нахмурился, тщетно пытаясь припомнить.
— А@а... саго... это что@то вроде пуддинга, из маленьких ша@
риков... как тапиока. Кажется, это злак, вроде риса. Но, веро@
ятно, он подвержен своим собственным болезням, как и кар@
тошка?..
Макферсон снова холодно улыбнулась.
— Саго, — сказала она почти вежливо, — это не тапиока и
не зерно, и у него не будет никаких болезней, если его пра@
вильно выращивать. Саго получают из древесины, и сагово@
му дереву нужно от пятнадцати до двадцати лет, чтобы дос@
тичь состояния, когда из него можно будет в обилии
получать этот восхитительный, питательный продукт.
Тим уставился на свои ботинки. Само предложение было
невероятным, сроки же делали его совершенно невыполни@
мым.
— Понимаю, — проговорил он недоверчиво.
— Это огромный проект, — здраво признала Макфер@
сон, — но в основе своей — разумный и простой.
— Все равно, — рискнул заметить Тим, — я думаю, вам нуж@
но рассказать о нем правительству.
— Так ты умен, — сказала Макферсон почти благожелатель@
но. — Об этом уже позаботились. Американский посол в этой
стране уже получил необходимые инструкции. Скоро он со@
общит вашему правительству, что иммиграция ирландцев в
Соединенные Штаты будет приостановлена до тех пор, пока
здесь не введут полный запрет на выращивание картофеля.
Тим почувствовал, как на лбу у него выступает пот. Он
был в ужасе от скорости предстоящих изменений, хотя, мо@
жет быть, это леди так шутит...
— Ну что ж, — сказал он наконец. — Предположим, вы, как
и сказали, скупите всю землю и добьетесь того, что выращи@
вание картошки будет объявлено преступлением...
— Тогда, — прервала его Макферсон, — никогда больше не
случится нового Великого голода, и никогда уже в Соединен@
ные Штаты не хлынет новый поток суеверных вороватых ир@
ландцев.
— Да@да, конечно. Но вы сказали, что дереву саго нужно
двадцать лет, чтоб от него была хоть какая@то польза. Чем,
скажите Бога ради, станут питаться люди все это время?
Та же еле заметная ледяная улыбка.
— Саго, — сказала она.

[242]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

Тим Хартиган застонал.
— Я знаю, что глуп, но я что@то не понимаю...
— Разумеется, я предвидела этот вопрос и, конечно же,
предприняла необходимые меры. Где@то через восемь меся@
цев флот танкеров, заполненный саго, начнет курсировать
между ирландскими портами и Борнео. В нашем распоряже@
нии безграничные запасы саго, мы будем ввозить его из всей
Восточной Индии: с Явы, Суматры, Малакки, Сиама и даже
из Южной Америки, где произрастает капустная пальма.
Скоро ты увидишь хранилища саго по всей стране.
Тим кивнул, все еще не вполне убежденный.
— А если люди просто не полюбят саго, как я?
Макферсон издала низкий, грубоватый смешок.
— Если они хотят голодать, это их выбор.
— И как же вы устроите эти саговые плантации?
— Саговые пальмы посадят повсюду, а два фрегата, нагру@
женные ростками, прибудут в Ирландию в самом скором вре@
мени. Простой закон, лишающий мелких землевладельцев и
крестьян права на землю, можно провести через ваш парла@
мент очень быстро, причем закон этот должен гарантиро@
вать, что никто — или почти никто — не будет выселен со сво@
их прежних земель. Ты еще молод, Хартиган. Возможно, ты
доживешь до того дня, когда твоя родина будет покрыта гус@
тыми саговыми лесами — величественное зрелище, залог здо@
ровья, свободы и социальной чистоты Соединенных Шта@
тов.
Она встала, всем своим видом выражая желание завер@
шить дискуссию.
— Что ж, мне надо обустроиться. Хартиган, доставишь сю@
да моего рогатика?
Тим побелел. Он уже увидел в узкое окно фургон для пере@
возки лошадей, прикрепленный позади “паккарда”, и гадал,
что там внутри. Неужели олененок?
— Доставить его в конюшню? — спросил он.
— Да нет же, сюда. К камину.
Тим молча поднялся и вышел. Казалось, причудам этой
женщины не будет конца. Сегодня же вечером, самое позд@
нее завтра, надо отправить телеграмму Неду Хуллигану, сооб@
щить обо всех этих нелепицах и удостовериться, что женщи@
на в самом деле его жена. Он не может позволить этой
сумасшедшей выставить его дураком или, того и гляди, разру@
шить дом.
Металлическая задвижка фургона легко поднялась, и гла@
зам Тима предстало сооружение из огромного числа длинных
гладких деревяшек, каким@то образом скрепленных вместе.

3
— Да уж, Тим, сочувствую.
Сарсфилд Слэттери стоял спиной к горящему камину на
коврике из тонкой коричневой бечевки, собственноручно
им связанном. Он был небольшого роста, худой, с лохматы@
ми тонкими волосами, с резкими, бойкими чертами лица и
узкими ярко@синими глазами. Говорил он со своеобразным
отрывистым акцентом и странной интонацией, что, каза@
лось бы, служило свидетельством его североирландского
происхождения, а на деле было скорее маскировкой — ведь
он родился в Чикаго. Весь его облик, хотел он того или нет,
выражал несказанную проницательность и осмотритель@
ность. Незнакомец сразу понимал, что с Сарсфилдом надо
быть очень аккуратным.

[243]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

— Клянусь святым Петром, сушилка для белья, — пробор@
мотал он.
Он чертыхнулся, вытаскивая сооружение наружу, водру@
зил его на плечо и потащил к дому. Затем опустил на пол по@
среди кухни.
— Вот и молодец, — заключила Макферсон с видимым
одобрением,
— Хочу вам сказать, — произнес Тим, падая в кресло, — что
я получил письмо от мистера Хуллигана, он уведомил меня о
вашем прибытии и просил приготовить для вас его собствен@
ные комнаты наверху. Я так и сделал. Ваша постель готова,
камин зажжен. Вы будете на завтрак сосиски?
— Разумеется, нет. На завтрак я ем овсяную кашу с саго и
сливками и черный хлеб с деревенским маслом.
Тим заставил себя дружелюбно кивнуть.
— Хорошо, — улыбнулся он. — Сейчас мы с вами на кухне,
здесь я, так сказать, сам живу. Что же до этого рогатика, мо@
жет быть, поднять его к вашему камину?
Макферсон задумчиво оглядела пол.
— Гм, даже не знаю. Оставь пока тут. Принеси из машины
мою дорожную сумку и покажи мне эти... мои комнаты. Я дам
тебе мешочек саго.
Тим Хартиган сделал, как ему было велено. Его новая хо@
зяйка ничего не сказала, увидев апартаменты Неда Хуллига@
на, но сразу прошла в ванную, дав Тиму понять, что ей извест@
но, где эта ванная находится. Он поскреб в затылке и побрел
вниз по лестнице, держа в руках мешочек саго.
— Надо как можно скорее увидеть Сарсфилда, — шепотом
признался он сам себе. — Не то меня разорвет.

[244]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

Был полдень следующего, дождливого, дня, Тим Хартиган
грустил в плетеном кресле, в подробностях описав Сарсфил@
ду приезд Кроуфорд Макферсон и их разговор. От повторе@
ния все произошедшее казалось даже хуже, чем накануне, — и
в самом деле, наутро прибыл грузовик с сумками и коробками
гостьи, содержимое их оставалось неизвестным.
— Жен@щины, — добавил Сарсфилд, — они, знаешь ли, на@
стоящие змей@щины.
Тим только что разжег свою трубку и задумчиво поглядел
на него.
— Ты знаешь, Сарсфилд, я вовсе не трус, — сказал он, — но
мне не улыбается жить с ней в доме один на один. Бог знает,
что она может вытворить.
— Ты ведь можешь на ночь запирать кухонную дверь, раз@
ве нет?
— На ночь? А если ей днем что стукнет в голову?
— Что стукнет?
— Разве она не может спуститься вниз по лестнице без
нитки на теле?
— Ну, я бы не сказал, что она из такого рода женщин.
— Или отписать Неду, что вечером, относя ей поднос, я
сам оголил зад.
— Нед не проглотит такую историю, — сказал Сарсфилд,
гримасничая и почесывая в ухе. Он помолчал. — Сказать по
правде, я думаю, Нед был не в себе, когда на ней женился, а
потом, как только смог, спровадил ее вон из Штатов. Тебе
просто не повезло, что она свалилась тебе на голову.
— То@то и оно, — мрачно ответил Тим. — А что ты думаешь
обо всей этой затее с саго?
— Чушь собачья
— Вот и я так думаю. Но слушай, Сарсфилд, если она рех@
нется, — чуть больше рехнется, чем сейчас, — то мне что де@
лать? У меня не будет свидетелей. Вот если бы... если бы она
согласилась жить здесь?..
В ответ Сарсфилд пронзил его взглядом.
— Господи, да разве замужняя женщина не должна жить в
доме своего мужа?
Тим слегка покраснел.
— Ты, конечно, прав, Но у меня нет доказательств, что
она его жена.
— Так у нее нет кольца? Что меня изумляет, это как безрас@
судно ты позволил ей устроиться в доме. У нас и так неприят@
ностей хватает. Если ты не побеспокоился обо мне, подумал
бы хоть о моем хозяине, достопочтенном докторе Юстасе
Беггли.

[245]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

— Да, конечно, надо было спросить у доктора. Как он,
кстати?
— Счастливее, чем когда@либо, — что означает, что ему ху@
же. Теперь он принимает свое средство дважды в день. Пого@
варивает о том, чтобы превратить этот замок в дорогой
отель и даже устроить здесь казино. Туристический бизнес,
все дела. Его очень привлекают американцы, потому что у
них, как и у него самого, полно денег. Но скажу я тебе, это не
значит, что они готовы их тратить,
Тим нахмурился, хватаясь за обрывок надежды.
— В самом деле? Быть может, он и правда заинтересуется
миссис Макферсон. Почему нет? Она жена одного из его луч@
ших друзей и прямо@таки купается в деньгах.
— Слава Богу, что они такие друзья, — резко ответил Сарс@
филд, — именно поэтому доктор и должен держаться как
можно дальше от этой дамы.
— Ну, не знаю. Доктор — не бабник, если ты об этом. Черт,
что это за грохот, а, Сарсфилд?
С верхних этажей доносился резкий стук, несмотря на
расстояние, довольно громкий.
— А, это? Это Билли Колум, плотник. Доктор приказал ему
повесить на стены большой гостиной деревянные рамы, а
поверх обить их панелями тикового дерева. Он почти закон@
чил, так что гостиная уже уничтожена. Похоже, это первый
шаг на пути к отелю@казино.
— О Боже, Сарсфилд.
— Да уж. Доктор себя в гроб сведет, вкалывая себе эту шту@
ку. Мне кажется, он и Билли ее дает.
— Можно мне повидаться с доктором? Мне кажется, нуж@
но сообщить ему о миссис Нед. Сама она, будь уверен, уже и
так о нем знает. Так что лучше открыть ему карты.
— Как скажешь, Тим. Насколько я понимаю, он в библио@
теке наверху. Ты знаешь, куда идти. Ступай.
Тим знал дорогу, но по пути заглянул в гостиную, полюбо@
ваться на необыкновенную работу Билли. На стене еще оста@
валось около четырех футов пустого пространства, свобод@
ного от сияющих белесых панелей, наложенных на стены от
пола до потолка и прибитых на тяжелые деревянные рамы
на расстоянии около фута от прежних богато украшенных
стен.
— Какая замысловатая конструкция, Билли, — сказал Тим.
Билли Колум, иссохший человечек с безумными глазами,
оглядел свою работу, словно впервые ее увидел.
— Ты знаешь, Тим, — сказал он сиплым низким голосом, —
по@моему, бедный доктор слегка свихнулся. Сегодня, едва по@

[246]
ИЛ 2/2014

здоровавшись, он велел мне смотреть внимательно, не валя@
ются ли в замке еще бриллианты. Говорит, их тут навалом.
— Бриллиантов?
— Бриллиантов. Больших таких.
— Он тебе давал какое@нибудь лекарство?
— Конечно, давал. От ревматизма. Он мне вкалывал боле@
утоляющее. По правде сказать, он хоть и со странностями, а
врач хороший. Без него я бы и руки поднять не смог.
Тим улыбнулся и направился к выходу.
— Казино в этом уголке земного шара — вот уж поистине
шаг вперед, — заметил он.

Ничего смешного

4
Библиотека в замке Саравад носила свое имя с мрачным дос@
тоинством. Это была внушительная, вытянутая в длину комна@
та с высоким потолком, до странности узкими окнами вдоль
правой стены и одним@единственным окном в дальнем конце,
напротив двери — все они были занавешены темно@красными
шторами, а три стены сплошняком, от пола до потолка, по@
росли темными корешками книг.. У четвертой стены, по цен@
тру, стоял большой камин, облицованный черным, с зелены@
ми прожилками, мрамором, с латунными подставками для
дров, в очаге дышал жаром уголь и потрескивали поленья. У
камина стояло несколько кресел и другая мебель, а немного
поодаль — внушительный письменный стол, широкий и низ@
кий. Между столом и камином помещалось кожаное кресло, в
котором изящно раскинулся доктор, достопочтенный Юстас
Беггли.
Доктор был весьма тучен, с густой темной шевелюрой, за@
чесанной сверху вниз и разделенной пробором. Его грубова@
то@добродушное мясистое лицо было гладко выбрито, и во
всем его облике сквозило того рода молодечество, когда все
равно понятно, что человек старше, чем кажется. Он поднял@
ся поприветствовать Тима Хартигана — одежда на нем была
богатой и изысканной.
— Мой дорогой друг, — произнес он низким, хорошо по@
ставленным голосом, протянув Тиму руку, — входи и садись.
Ну что же, Тим, как ты себя чувствуешь?
Тим улыбнулся, пожал ему руку и сел.
— Очень хорошо, спасибо, доктор. Не на что пожаловаться.
— Это дело. Все как на камбузе, как мы когда@то говорили
в армии. А как мастер Корнелиус?
— В отличной форме, доктор. По@прежнему воюет со все@
ми крысами в округе.

1. “Локс Килбегган” — марка виски, производится в городке Килбеггане в
центральной Ирландии. (Здесь и далее — прим. перев.)

[247]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

— Превосходно.
— Я тут зашел повидать Сарсфилда и подумал, может, под@
няться и к вам, потолковать немного...
— Очень рад, что ты так и сделал, мой мальчик. Скажи мне
вот что. Не возобновилось ли у тебя то воспаление в области
паха?
— Вовсе нет. Вот уже несколько месяцев не беспокоит.
— Очень рад. Скажи мне сразу же, если вдруг возобновит@
ся. У меня появилось новое средство, вводить подкожно,
просто чудо фармакалогии, прямые поставки из Германии.
Тим развел руками и вежливо отказался.
— Слава Богу, доктор, мне ничего такого не нужно.
— Не спеши, — сказал достопочтенный доктор, встав и на@
правившись в дальний темный угол комнаты. — Даже если
твое здоровье в порядке, оно не настолько хорошо, чтобы от@
казываться от стаканчика “Локса Килбеггана”1.
Доктор протянул стакан Тиму, слегка поклонившись и из@
винившись за то, что сам он лишен удовольствия испить гло(
ток живительной влаги, ибо состояние почек вынуждает его
на некоторое время воздержаться. Он также передал Тиму
кувшин с водой и вновь уселся в кресло, по@прежнему излучая
добродушие. Тим вспомнил, что слышал где@то, будто алко@
голь и тяжелые наркотики нельзя смешивать. Он сделал хо@
роший глоток крепкого янтарного напитка и принялся наби@
вать трубку.
— Доктор Беггли, — сказал он, — я хотел сказать вам, что у
меня гость.
— Гость, мой дорогой мальчик?
— Да. Очень странный. Одна дама. Шотландка.
Доктор стукнул себя по колену.
— Так@так. Шотландка... и... дама. Да здравствует Шотлан@
дия!
Тим продолжал со знанием дела набивать свою трубку.
— Это еще не все, доктор. Она живет со мной... в Погмахо@
не.
— Дорогой друг! Так, так, так. Живет с тобой?.. — от восхи@
щения он даже встал и дошел до коврика у камина. — Живет
с тобой во грехе, в порочной плотской связи?
Тим выдавил из себя кривую улыбку.
— Нет, доктор, я такого не говорил. Но и это еще не все.

[248]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

— Не говори мне, дорогой мальчик, что это выдающаяся
пианистка или что она думает отыскать в наших краях Живо@
творящий Крест.
— Нет. Она говорит, она жена Неда Хуллигана.
Доктор, застигнутый врасплох, не окончил шутки, не@
твердой походкой вернулся к креслу, рухнул в него и в изум@
лении уставился на Тима. Так он и сидел, выпучив остекле@
невшие глаза.
— Нед... женат... на шотландской тетке? О распятый Иску@
питель и Его Благословенная Матерь! Ты не смеешься надо
мной, дорогой мальчик?
— Вовсе нет, доктор. У меня нет доказательств, но она са@
ма так сказала. И мне кажется, она правду говорит. Ее зовут
Кроуфорд Макферсон, и она хочет, чтобы ее называли имен@
но так, а не миссис Хуллиган.
Доктор опустил голову, закрыв лицо ладонью.
— Дорогой мальчик, это все просто из ряда вон, но давай
держать себя в руках. Я бы завтра же позвонил Неду, если б
только знал куда — этот дурак вечно парит в аэроплане над
своим нефтяным Техасом. Ты знаешь, дорогой друг, я ведь
его предупреждал, я его отговаривал ехать.
— Да, я помню. Это была нелепая затея, но в итоге она
принесла кучу денег.
— Денег? Тьфу! Когда он жил здесь, у него уже было боль@
ше, чем он мог потратить, и к тому же зачем деньги человеку,
который женится на тетке из рыбачьей хижины под Аберди@
ном?
Тим запротестовал:
— Мне, конечно, все равно, но я не думаю, что она из та@
ких. Я хочу сказать, она совсем не леди, но, с другой стороны,
вовсе не из бедноты. Она привезла с собой рогатика!
— Какого рогатика? Святые отцы! В Ирландии зверья и
так пруд пруди!
— Это такая сушилка, с рогами, на ножках... для белья. Она
заставила меня поставить ее на кухне, прямо у камина.
Доктор Беггли сосредоточенно постучал по челюсти.
— Понимаю, — промычал он. — Да. Возможно — подчерки@
ваю, возможно — это значит вот что. Так называемый диурез.
— Что это, доктор?
— Патологическое недержание. Когда мочатся в постель
и все такое прочее.
Тим совсем испугался.
— Боже правый! О, бедный Нед. И значит, доктор, она со@
бирается... собирается сушить свои вещи у меня на кухне, а не
у себя?

[249]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

Он в ярости отхлебнул из стакана, а доктор Беггли снова
встал и прошелся по комнате. Затем остановился.
— Ты не знаешь, дорогой мой, привезла ли она с собой ка@
кие@нибудь деньги? Так можно проверить, в самом ли деле
она жена Неда Хуллигана. Как@никак, он больше чем мульти@
миллионер, даже в пересчете на доллары.
Тим осушил свой стакан и поставил его на столик с таким
убедительным стуком, что доктор машинально налил ему
снова (благо бутылка стояла теперь на каминной полке).
— Послушайте, доктор Беггли, — сдержанно произнес
Тим, — если вы будете так любезны снова сесть, я расскажу
вам, что знаю о деньгах Кроуфорд Макферсон и ее планах.
— Да, мой мальчик.
Он послушно сел в кресло, понемногу успокаиваясь, и за@
курил.
— По ее собственным словам, денег у нее куры не клюют,
миллионы и миллионы, и все их она может тратить с одобре@
ния своего супруга Неда Хуллигана. Тратить на что угодно,
но у нее есть план — полностью изменить лицо Ирландии.
— О Боже. С чего бы это?
— Она ненавидит ирландцев.
— Это, дорогой мой, со многими случается, но обычно тут
уж ничего не поделаешь. У нее есть какая@то особая причина
для ненависти?
— Да. Много, много лет назад, после Великого голода, когда
в Ирландии не уродилась картошка, в Америку переселилось
полтора миллиона голодающих ирландцев. Они выжили,
обосновались в Штатах и стали плодиться и размножаться.
Доктор Беггли кивнул, восхищенный способностью Тима
объяснить все коротко и ясно.
— Конечно, Кроуфорд Макферсон раздражает не само это
нашествие. Ирландцы завезли в Америку то, что она считает
грязным и постыдным.
— Что именно, мой дорогой? Ты имеешь в виду танцы под
скрипочку — “Парни из Меллоу”, “Ячменные стога” и “Джен@
ни Рен”?
— Нет, доктор, нет. Она говорит, ирландцы привезли в
Америку пьянство, публичные дома с размалеванными деви@
цами... и сифилис... и католическую веру.
Доктор прикрякнул.
— Ну уж поверь мне на слово, дорогой мой, ирландцы не
первые начали. Что же до католической веры... Святые небе@
са, а разве мы сами к ней не принадлежим? А имя президента
Кеннеди тебе что@то говорит?
— Мне — да. Но не Кроуфорд Макферсон.

[250]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

— У нас тут есть рыцари святого Колумбана1. Обращать в
истинную веру — их призвание, уж они умеют вымолить про@
щение для каждой души — готовы молиться сорок лет и еще
сорок сороков, что@то вроде того.
Тим покачал головой.
— У Кроуфорд Макферсон есть план, доктор. Восхититель@
ный долгосрочный план. Она хочет быть уверена, что никогда
впредь из@за неурожая картофеля в Ирландии не будет второ@
го Великого голода — а ведь неурожай не исключен, раз все
они нагло поворотили носы от “землетрясительного чуда”.
— Как ты прав, дорогой друг. Я не раз уговаривал Билла
Колума и его друзей готовить из него виски. Эта штука согнет
тебя пополам и заставит петь!
— Но, — продолжал Тим, — как она говорит, картофель —
это ведь по большей части крахмал. И потому она хочет заме@
нить картошку на саго, которое еще богаче крахмалом и, по
ее словам, намного выносливее. Это ее саго растет на деревь@
ях. Она хочет засадить всю Ирландию саговыми лесами. Хо@
чет скупить все сельскохозяйственные земли и заставить на@
род сажать одни саговые деревья.
По широкому лицу достопочтенного Юстаса Беггли медлен@
но разлилось изумление, даже удовольствие. Он вскочил с крес@
ла и теперь, стоя на каминном коврике, навис над Тимом.
— Саго? Саго? Ах, мой дорогой, ты возвращаешь меня на Су@
матру, к тем дням, когда я служил в армии. О святой Кевин Глен@
далуйский, саго! Дорогой друг, само слово саго означает хлеб.
— Мне оно не нравится.
— Возможно, ты путаешь его с тапиокой. Тапиоку получа@
ют, нагревая корни тропического кустарника из семейства
молочаев. Таким образом добывается крахмал, но на саго это
совсем не похоже. Тапиоку еще называют маниокой.
— Вы мне это рассказываете?
— Да, мой мальчик. В некоторых районах Южной Амери@
ки местные питаются одним только мясом и маниокой. Им
хватает, но саго сделало бы из них людей.
На лице Тима отразилось удивление.
— Вы думаете, доктор, саговые деревья могут расти в на@
ших краях?
— Конечно же, мой дорогой друг. Конечно! Почему нет?
Разве у нас тут не протекает Гольфстрим? Благие небеса, я в
восторге!
1. Святой Колумбан (ок. 540—615) — католический святой. Орден Колумба
на — ирландский католический орден, основанный в 1915 г. Джеймсом
К. О’Нейлом, священником из Белфаста.

[251]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

— В восторге?
— Я очарован. Возможно, это потому, что я военный врач.
Знаешь ли ты, что обнаружили бразильские индейцы: при
поджаривании клубней маниоки выделяется молочно@белая
жидкость, содержащая гидроцианидную кислоту?
— Нет. Вы из@за этого в восторге?
— Ну, не совсем, хотя кусты маниоки неприхотливы, рас@
тут быстро и уничтожают сорняки. Но сердце мое принадле@
жит саго.
Тим затянулся. Он понял, что доктора не переспоришь.
Кроуфорд Макферсон была забыта. Доктор повернулся к сто@
явшему на столе подносу с лекарствами и принялся выбирать
препарат.
— Друг мой, — сказал он. — Хотел бы я вновь увидеть, но
уже в Ирландии, золоченые дворцы Сиама, башни и купола
Малакки и тротуары, буквально усеянные пирожками с саго...
о дикое, сияющее очарование Востока...
Тут он вдруг вытащил ампулу и подкожный шприц.
— Но Кроуфорд Макферсон говорит, — возразил Тим, —
что пройдут годы, пока эти деревья вырастут.
Доктор сделал себе укол в правую ягодицу, воткнув иголку
прямо через брюки. Затем, умиротворенный, сел.
— Саговая пальма нужного сорта, мой дорогой Тим, — ска@
зал он, — вырастает за пятнадцать лет.
— Она собирается, — продолжал Тим, — поставлять нам са@
го в танкерах, чтобы людям было, что есть, пока деревья еще
не выросли. А еще она хочет запретить им питаться картош@
кой!
На сияющем лице доктора отразилась легкая задумчи@
вость.
— Я должен немедленно встретиться со столь выдающей@
ся и столь отважной дамой. Полагаю, сейчас она в Погмахо@
не. Но прежде чем я туда отправлюсь, ты должен сам соста@
вить представление об этом грандиозном замысле: ведь
вскоре он кардинально изменит историю Ирландии, а за@
тем — все социальное устройство Западной Европы. Ты ко@
гда@нибудь слышал о Марко Поло?
Еще один иностранец, подумал Тим. Разве ему шотланд@
ской дамы мало?
— Кажется, нет, сэр, — холодно ответил он.
— Здесь есть несколько книг. Погоди@ка...
Он поднялся и уверенно направился к заставленным кни@
гами полкам, пробегая взглядом по корешкам, испытующе
проводя по ним пальцами. Наконец он вытащил две книги и
замер в поисках третьей.

[252]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

— Видишь ли, — заметил он, все еще стоя спиной к Тиму, —
даже если дерево растет пятнадцать лет, а то и больше, сру@
бить его можно только в течение десяти дней, сразу как оно
начнет цвести, иначе никакого саго не получишь. Все соки
уйдут в цветы. Ты понимаешь меня, мой друг?
Он вернулся к креслу, положил книги на стол и пролистал
одну из них.
— Но, доктор, коли так, — резко ответил Тим, — деревья
нужно сажать отдельными участками в разное время, иначе
потом придется рубить десятки тысяч одновременно... и где
вы отыщите столько работников?
Доктор одобрительно улыбнулся.
— Как верно ты это подметил! — сказал он. — Отлично! Ду@
маю, жена Неда найдет в твоем лице прекрасного помощни@
ка. Да, так вот. Я заложил в этих книгах несколько страниц. Я
хочу, чтобы ты сел и их прочел: прямо здесь и сегодня же.
Посмотри также другие страницы — все, что покажется тебе
интересным. В твоем распоряжении столько “Локса” из Кил@
беггана, сколько тебе угодно.
Он поднялся, и Тим тоже встал, крайне удивленный.
— А как же моя новая хозяйка? Она осталась в Погмахо@
не...
Доктор потрепал его по плечу.
— Друг мой, не стоит об этом волноваться. Я сейчас же от@
правлюсь к ней. Я объясню, что попросил тебя провести не@
большое исследование, это будет ей необычайно приятно.
Сядь, расслабься и пропусти еще стаканчик. По дороге я за@
гляну в зал, узнать, как идет работа у Билли Колума. И велю
Сарсфилду тебя не тревожить, разве что через пару часов
пусть принесет поднос с ужином.
Тим Хартиган улыбнулся. Этот человек порой совершен@
но невыносим, но сердце у него на месте.
— Что ж, спасибо, доктор, — сказал он. — Это очень любез@
но с вашей стороны. Я так и поступлю. Но, пожалуйста, пре@
дупредите Сарсфилда кое о чем.
— О чем же?
— Только не саго.
— Ха@ха! Только не саго.
Доктор помахал ему рукой и исчез, забрав с собой малень@
кую коробку.

5
Тим Хартиган взял одну книгу, сел в кресло и пролистал ее. Хо@
роший крупный шрифт, заметил он с одобрением. Наконец,

открыв книгу на отмеченной странице, он положил ее облож@
кой вверх и сосредоточил свое внимание на стакане: налил се@
бе добрую четверть пинты, добавил чуть@чуть воды и с удоволь@
ствием залил себе в глотку. Неудивительно, подумал он, что
древние монахи были такими замечательными учеными, ибо у
них хватало мудрости прибегать к снадобьям, придающим ра@
зуму зрелость и равновесие и утоляющим телесную жажду, ме@
жду тем как жажда знания лишь обострялась от вина из взра@
щенных Господом виноградников человеческой мудрости.

[253]
ИЛ 2/2014

Он оглядел библиотеку дружелюбным взглядом, затем пере@
нес книгу, бутылку и стакан на большой стол и с благодарно@
стью нырнул в глубокое кресло, принадлежащее лично дос@
топочтенному Юстасу Беггли. Затем приступил к чтению.

Истинная саговая пальма произрастает на низких заболочен(
ных землях, достигая высоты тридцати футов. К пятнадцати(
двадцати годам она начинает плодоносить и может использовать(
ся для получения крахмала.
К этому времени внутренность ствола превращается в съедоб(
ную губчатую массу, окруженную жесткой корой — помимо коры,
древесины дерево не содержит. На этом этапе дерево выпускает по(
следние цветущие шипы, которые через три года сменятся плодами
и семенами. Если позволить такому случиться, весь крахмал будет
потерян, и ствол превратится в полую скорлупу, а дерево погибнет
в этом последнем порыве. Но с появлением соцветий дерево сразу же
срубают, распиливают на куски от четырех до шести футов каж(
дый и отвозят на фабрику.
Там их разрезают вдоль и извлекают из ствола губчатую массу.
Затем ее помещают в воду и промывают до тех пор, пока все волокна
и прочие примеси не всплывают на поверхность. Массу некоторое вре(
мя выдерживают в воде, в результате чего крахмал оседает на дне боч(
ки и промывается, затем вода сцеживается. После этого полученный
крахмал высушивается и превращается в грубую саговую крупу.
Чтобы приготовить саго для продажи, эту крупу снова разма(
чивают и помещают в мешки и, подвесив к потолку помещения,
тщательно трясут и молотят.
Затем ее протирают сквозь сито с различными ячейками, что(
бы отделить “жемчужное саго”, “гранулированное саго” и так далее,
затем высушивают их на открытом воздухе или в печи.
Очистка саго и разделение на разные сорта в соответствии с ев(
ропейскими стандартами, производится в основном китайцами в
Сингапуре.

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

“Диетическая космография” Слитора, с. 627.

В 1913 году среднегодовой импорт саго, саговой крупы и саговой
муки в Великобританию составил около 29 000 тонн.

[254]
ИЛ 2/2014

“Книга Марко Поло, венецианца” (в двух томах), изданная
сэром Генри Йюлем, полковником. Том 2, с. 200.
У этих людей нет пшеницы, но есть рис, который они едят с мо(
локом и мясом. Пьют они и вино, получая его из деревьев, о которых
я вам рассказывал. Расскажу тебе еще об одном чуде. У них есть де(
рево, из которого получается мука, прекрасная мука, пригодная в
пищу. Эти деревья очень высокие и толстые, но с очень тонкой ко(
рой, и внутри они наполнены мукой. Мессир Марко Поло, который
все это видел собственными глазами, рассказывал, что ему и его лю(
дям довелось отведать хлеба, изготовленного из этой муки, и хлеб
этот был превосходным.

Ничего смешного

Там же, с. 304—305.
Представляет интерес запись о саговом дереве, о котором упомина(
ет и Одорик. Рассказ Рамузио, однако, подробнее и точнее: “Если снять
верхнюю, чрезвычайно тонкую кору, обнаруживается слой древесины,
толщиной в три пальца, под ним же — только мучнистая мякоть, вро(
де той, что у карволо1. У этого дерева такой толстый ствол, что об(
хватить его могут только два человека сразу. Эту мучнистую мякоть
опускают в бочки с водой и взбивают палкой, так что отруби и другие
отходы всплывают, а чистая мука опускается на дно. Тогда воду выли(
вают, а из очищенной муки делают пасту разнообразных форм. Мес(
сир Марко Поло не раз ее отведывал и привез немного в Венецию. По ви(
ду она напоминает ячменный хлеб и похожа на него вкусом. Древесина
сагового дерева тяжела, как железо, и, если бросить его в воду, оно сразу
пойдет ко дну. Дерево можно разрубить сверху донизу, как тростник.
Когда извлекут муку, остается кора — как было сказано, в три дюйма
толщиной. Из нее делают короткие копья: не длинные, поскольку длин(
ные были бы столь тяжелы, что никто не смог бы их поднять, тем па(
че — метнуть. Один конец у копья заостряют и обжигают в огне, та(
кое копье пробивает любые доспехи намного лучше железного.
Малайский архипелаг 1896, А. Э. Уильямс:
Для изготовления саго берут взрослое дерево, готовое зацвести. Его
срубают под корень, очищают от листьев и стеблей и срезают широ(
кую полоску коры с верхней части ствола. Под ней обнаруживается мя(
коть, рыжеватая у основания дерева, а выше — чисто белая, по твердо(
сти, как сушеное яблоко, но с волокнами, идущими вдоль ствола

1. Карволо неро — сорт салатной капусты.

Тим закрыл книгу, осушил свой стакан и задумчиво напол@
нил его заново. Затем наморщил лоб и набил трубку. Как мож@
но всерьез думать о том, чтобы прокормиться саго? Для этих
людей саго — в самом деле основная пища, как для нас пшенич@
ный хлеб? А может, эти жители Востока тоже удивились бы,
что ирландцы так верны картошке, даже если бы картошка эта
(что, увы, не так) — “землетрясительное чудо”? Всем известно,
что в райском саду не было болот, и уж наверняка никакие са@
говые пальмы не заслоняли там солнца — и опять же, наверня@
ка Адам и Ева не копали безгрешную землю и не сажали кар@
тошку. Он зажег трубку и умиротворенно прикрыл глаза.
Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вбежал Сарс@
филд Слэттери, взволнованный и нахмуренный.
— Тим, Билли Колум здесь?
— Нет. Тут никого нет. А что?
— Я относил ему чашку чаю и ломоть хлеба. Доктор пору@
чил мне за ним присматривать. Но его там нет!

[255]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

примерно в четверти дюйма друг от друга. Мякоть разрезают или
размалывают в грубый порошок при помощи приспособления, изготов(
ленного специально для этого... Через мякоть пропускают воду, так
что на выходе из фильтра образуется плотная масса, а волоконные ос(
татки отбрасываются, и получается полная корзина саго. Смесь во(
ды с саго пускают по желобу, который сдавливают, так что посереди(
не остается осадок, а лишняя вода вытекает в сток. Когда желоб
почти заполнен, масса крахмала красноватого оттенка комкуется в
цилиндрические куски весом около тридцати фунтов, тщательно по(
крывается листьями саго и в таком виде продается — это сырое саго.
Если его положить в кипящую воду, оно образует толстые клейкие кус(
ки, вяжущие на вкус, и употребляется в пищу с солью, лимоном и крас(
ным перцем. Саговый хлеб изготавливается разными способами, из му(
ки выпекают лепешки в небольших глиняных печах, по шесть(восемь в
каждой печи. Размер лепешки — около трех четвертей дюйма в толщи(
ну и от шести до восьми в поперечнике. Сырое саго разламывают, вы(
сушивают на солнце, измельчают в муку и тонко просеивают. Печь
разогревают на тлеющих углях и слегка посыпают изнутри саговой
мукой. Дверцу сразу закрывают плоским куском саговой коры, и через
пять минут лепешки готовы. Горячие лепешки хороши с маслом, а ес(
ли в них добавить немного сахару и растолченных какао(бобов, они
просто превосходны. Они мягкие и чем(то похожи на пироги из куку(
рузной муки, но с легким специфическим запахом, пропадающим в очи(
щенном саго, которое поставляют в нашу страну. Если их не собира(
ются есть сразу, то в течение нескольких дней высушивают на солнце
и увязывают в связки по двадцать. Тогда их можно хранить годами,
они очень твердые, очень жесткие и сухие.

[256]
ИЛ 2/2014

— Нет? Благие небеса, а я тут читал всякую ерунду про са@
го, как мне велел доктор, ну и... думал... и пил. Я думал, Билли
работает внизу.
— А он исчез с лица земли. Доктор сейчас у тебя. Я лучше
ему доложу.
Тим беспомощно кивнул.
— Это будет мудрым решением, — согласился он.

Ничего смешного

6
Когда они пришли в Погмахон, Тим решил оставить Сарс@
филда внизу и в одиночку подняться в комнаты Кроуфорд
Макферсон. Его жизнь столь внезапно усложнилась, что, бо@
ясь еще большей путаницы, он решил быть предельно осто@
рожным. Чего ждать от встречи доктора@наркомана и этой
иностранки без царя в голове? Что только могло произойти
в доме Неда Хуллигана, пока хозяин облетает на аэроплане
свои нефтяные владения или помечает еще один проклятый
нефтяной фонтан? Тим постучал и вошел.
Достопочтенный Юстас Беггли изящно распростерся на
широкой софе, глаза его блестели, с лица не сходила широ@
кая улыбка. Кроуфорд Макферсон расположилась в кресле
около огня, не выказывая ни раздражения, ни особого удо@
вольствия и, кажется, пребывая в спокойном расположении
духа.
— Да, Тим, что случилось? — спросила она.
— Мой дорогой друг, ты что@то бледен, — сияя, заметил
доктор.
Тим дерзнул сесть рядом с ними, ибо эликсир Локса про@
гнал его обычную застенчивость.
— Я подумал, что должен сказать вам, доктор. Этот ваш че@
ловек, Билли Колум, исчез. Сарсфилд Слэттери его хватился,
а потом мы с ним вместе искали и звали, а потом решили, что
нужно пойти рассказать вам.
Макферсон опустила стакан на столик.
— О чем это он, доктор? Тут люди пропадают? Невинные
люди исчезают с лица земли? Я думала, такого в этой стране
уже давно не творится.
Доктор махнул рукой.
— Моя дорогая Кроуфорд, в этом мире ничто никуда не
пропадает и ничто не остается в прошлом. Билли — стран@
ный человечек, скрюченный ревматизмом и со своими ка@
призами. Вполне возможно, через несколько дней он объя@
вится снова. Быть может, он поехал в Киллучтер повидать
свою старую матушку. Он оставил записку, Тим?

1. Члены революционных групп, выступавших за независимость Ирландии
во второй половине XIX — начале ХХ в.

[257]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

— Ничего он не оставил, сэр. Просто исчез.
Макферсон встала с кресла.
— Вероятно, злая судьба принуждает меня распутывать
преступный узел в вашем замке. Это пахнет похищением лю@
дей, фениями1, в общем, чем@то таким. Где тут полиция? Я
могу позвонить американскому послу в Дублин, если в этой
чертовой дыре есть хоть один работающий телефон.
Доктор тоже встал, по@прежнему в прекрасном располо@
жении духа.
— Моя дорогая леди, ничего подобного не происходит.
Билли совершенно безобиден, и он первоклассный плотник.
Он обивал мою гостиную панелями. У нас тут нет рабочих ча@
сов, так, чтобы от и до, знаете ли. Так что пока ничего непо@
нятно. Может быть, он внезапно вспомнил, что должен от@
править письмо, и пошел на почту за две с половиной мили.
Леди фыркнула.
— У меня нет сомнений, — жестко сказала она, — что ваша
злосчастная картошка размягчает мозги так же, как и кости.
Все равно, доктор, он ваш работник. Пойдемте все выясним.
— Но, дорогая моя Кроуфорд...
— Прямо сейчас!
Все куртки и шляпы были надеты с удивительной быстро@
той, и компания, включая Сарсфилда Слэттери, забралась в
видавший виды “бентли”, машину доктора. Что до самого
доктора, его превосходного расположения духа ничто не
могло потревожить, и, когда машина тронулась с места, он
предупредил свою пассажирку о неровностях проселочных
дорог в Ирландии, хотя ехать им не больше мили.
— Я не первый раз еду, доктор, — ответила она. — Я сошла
с парохода в Корке, а сюда прибыла на “паккарде”, и хуже
этой дороги не могли быть и горные тропы Канченжунга.
Почему здесь не ездят на пони и в кибитках, к чему эти осли@
ные повозки?
— Пони, — ответил доктор, — бесполезны в сельском хо@
зяйстве. Нам здесь нужны многоцелевые животные и маши@
ны, которые могут перевозить не только людей, но и картош@
ку, и навоз. В прежние дни, когда я служил в армии в
Сингапуре, мы пахали на коровах. Вы когда@нибудь пробова@
ли масло из молока яка, Кроуфорд?
— Нет, сэр. Я полагаю, вы не слышали о саговом масле?
Доктор рассмеялся.

[258]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

— В самом деле, нет, но, хотя оно, быть может, и вкусно,
как саговый сыр, вряд ли оно столь же питательно, как масло
из коровьего молока.
— Питательно? Да что же все доктора на свете повторяют
эту чушь — питательно! А картошка питательна? Цель пищи —
поддерживать жизнь людей, и удерживать их на родине. В са@
мой Америке картошку почти не едят. Удивительно, как бы@
стро ирландцы, перебравшись туда, забывают о своей род@
ной еде.
— Вы мне напомнили, — вмешался Сарсфилд, — что Билли
Колум забыл пообедать.
Элегантный автомобиль доктора уже подъезжал к велико@
лепному входу в замок, всегда открытому навстречу гостям:
его ворота подпирали камни и заросли папоротника.
— И вот мы в Сараваде, Кроуфорд. Слово “саравад” — гэль@
ское и означает “уже скоро”. Очаровательное имя, согласи@
тесь. Дарит надежду на лучшие времена.
Леди огляделась вокруг и заметила:
— Сколько вокруг пустой, дурацкой болтовни — все язы@
ком мелют, все. Отчасти это можно списать на климат, но не
только. Надеюсь, доктор, выпить у вас найдется?
Доктор вышел из машины и направился к дверям.
— Вот мы и приехали, мэм. Замок Саравад, дом несравнен@
ных пиров, где вечно струится источник Ипокрены.
Кроуфорд Макферсон не стала тратить времени и не вос@
хитилась ни изящной старинной дверью, ни высокой прихо@
жей, ни охотничьим оружием и звериными головами на сте@
нах. Она решительно устремилась через гостиную вверх по
лестнице, где раньше работал Билли, остальные шли за ней,
будто бы это она была владелицей замка. Панели из тика, без@
укоризненные, полностью доделанные, блестели в вечернем
свете, а посреди комнаты стояла табуретка, валялась пила и
высилась груда мусора. Видно было, что здесь поработал
плотник.
— Он как раз заканчивал, когда я спускался, — сказал док@
тор, постучав по куску стены. — Я ему немного помог, и он
вроде выглядел тем же добрым малым, что обычно.
— Он был трезв? — спросила Макферсон.
— Трезв, как в тот день, когда появился на свет, ибо отро@
дясь не прикасался к спиртному. Не то чтобы выпивка была
против его правил, как и не против моих, просто ему нельзя
пить из@за ревматизма. Видите ли, у него, бедняги, был врож@
денный ревматизм. Он мучался, но никогда не жаловался, ни@
когда не падал духом.

[259]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

— Он предавал свою боль в руки Господни, — набожно
вставил Тим.
Макферсон яростно обвела взглядом комнату, затем всех
собравшихся.
— Как мог калека быть плотником? — потребовала ответа она.
— Так доктор сам его лечил, — ответил Сарсфилд. — Он не@
плохо держался, мэм.
— Не смей называть меня мэм!
— Видите ли, Кроуфорд, — вмешался доктор, — его беда не
в обычном воспалении мускулов и суставов, но в воспалении
сухожилий. Недуг обезноживал его и лишал мужества, но с
помощью уколов мне удавалось вновь поставить его на но@
ги — словно бы заново завести будильник. Будьте уверены, я
всегда забочусь о своих работниках.
— Понятно. Мускулы у него были в порядке, но сухожилия
постоянно страдали. Могу представить, оттого ему было
только хуже. Он прежде когда@нибудь исчезал?
— Исчезать не исчезал, — дружелюбно ответил доктор. —
Но видите ли, Кроуфорд, он работает, когда ему удобно, при@
ходит и уходит. Понимаете, мы все здесь одна дружная семья.
Билли Колум был в своем роде художником. Такого человека
нельзя подгонять — если вы хотите, чтобы работа была сдела@
на как следует.
— А скажите, доктор, эти ваши уколы не вызывали у него
каких@нибудь приступов, не расстраивали его?
— Что вы, вовсе нет. Иногда он принимался петь, уколы
позволяли ему чуть@чуть отвлечься. Помогали заснуть ночью
и выспаться, а то у него было что@то вроде бессонницы.
— Но хоть ел он нормально?
— Боже милостивый, — вмешался Тим, — ел? Да он обычно
был так голоден, что съел бы тело собрата@христианина. Ко@
гда Билли был тут, он сметал со стола все подчистую. Дай ему
ведро горячей@прегорячей ирландской похлебки — картош@
ка, лук и хороший кусок мяса, — и он готов чуть не ковшом ее
хлебать, как одержимый.
Макферсон уставилась на него.
— Вы хотите сказать, молодой человек, он был склонен к
обжорству? Доктор, мы можем пройти в ваши комнаты, толь@
ко мы вдвоем?
— С удовольствием, Кроуфорд.
Когда их хозяева вышли, Тим и Сарсфилд печально по@
глядели друг на друга. Для этой женщины люди всех классов
были равны. Она так же повелевала доктором, как и ими, бы@
ла с ним столь же безапелляционна и очевидно полагала, что
благодаря деньгам ее мужа правил для нее не существует.

[260]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

— Эта старая баба, — проговорил Сарсфилд, — действует
мне на нервы.
— Вот так@то, друг, — ответил Тим. — Но ведь тут она в пер@
вый и, возможно, в последний раз. А мне с ней жить день и
ночь, и она может остаться в Погмахоне на годы — на годы,
понимаешь! Скажи теперь, хотел бы ты поменяться со мной
местами?
— Да я лучше уеду в Штаты, как Хуллиган. Но Билли... я
знаю, что доктор иногда вкалывает ему какое@то средство из
собственных ампул. Может случиться страшное. Я ведь не
слышал, чтобы Билли выходил из дому, и даже не хватился
его, пока не пошел звать к столу.
— Да зачем столько шуму? — раздраженно спросил Тим. —
Он доделал работу и, верно, побежал куда@нибудь пропустить
стаканчик. Ты слышал, как доктор записал его в трезвенни@
ки? Трезвенник, скажет тоже!
— Слушай, Тим, — убежденно сказал Сарсфилд, — ты же
прекрасно знаешь, что Билли так себя не ведет. Если он устал
и проголодался, он только и думает, как быстрей набросить@
ся на еду. Говорю же, ты это прекрасно знаешь.
Тим не обращал на него внимания, он рассматривал пане@
ли. Работа была сделана хорошо — просто мастерски.
— Будем надеяться, — сказал он наконец, — что Билли не
выловят в болоте.
— Ее светлость разрешает тебе курить? — спросил Сарс@
филд.
— Что? — проскрежетал Тим. — Разрешает? Я курю, когда
хочу и где хочу.
Сарсфилд зажег сигарету и удовлетворенно затянулся, не
обращая внимания на приближающиеся голоса.
— Вот, моя дорогая, у вас имеется нужный инструмент, —
сказал доктор, входя в комнату, — можете сами послушать
легкие этих молодых людей. Они дьявольски много курят,
лично я от этой привычки воздерживаюсь. Какие новости,
ребята?
— Никаких, — ответил Тим, заметив, что Макферсон сжи@
мает стетоскоп.
— О Господи, — отпрянув, пробормотал Сарсфилд.
— Покажите еще раз, — приказала Макферсон, — где имен@
но ваш пропавший слуга заканчивал работу.
— Да, сейчас, разумеется, — ответил доктор. — Я остано@
вился с ним поговорить и, так сказать, подал ему руку помо@
щи, хотя я@то сам только любитель. Вот здесь, взгляните.
Она кивнула и с наушниками в ушах наклонилась к ниж@
ним панелям, стетоскопом очерчивая круг вдоль указанной

[261]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

части стены. Вдруг она остановилась, резко поднялась и раз@
вернулась.
— Так, — строго сказала она Тиму Хартигану, — бери@ка
стамеску или что там есть и разбивай панель вот здесь, на
этом стыке!
Неодобрительно поглядев на нее, Тим склонился над ку@
чей инструментов. Но тут вмешался доктор, по@прежнему лю@
безный, но немного обеспокоенный.
— Но, моя дорогая, это законченная работа. Жалко будет
ее разбивать.
Тим бережно передал стамеску и молоток Сарсфилду.
— Именно так, доктор. Жалко будет, если один из ваших
работников расстанется с жизнью.
Дождавшись кивка от работодателя, Сарсфилд поднес
стамеску к едва заметному стыку и принялся бить молотком,
пока равномерный грохот не перешел в треск дерева. Па@
нель разлетелась на куски. Макферсон внимательно следила
за действиями Сарфилда.
— Живей, парень, — закричала она, — разбей еще несколь@
ко около пола и вытаскивай его. Он там, лежит на спине!
Вновь сумятица, стук молотка, приказания — и Тим сам не
заметил, как уже вытаскивал Билли, потерявшего сознание,
наружу, на дневной свет — и мастер был спасен.
— Господи милостивый, — сказал доктор, глядя на них с
изумлением, — как же он умудрился замуровать себя в стену?
Гвозди вбиты снаружи внутрь. Нет, Боже правый, это уж
слишком. Как ты себя чувствуешь, Билли?
Макферсон уперлась руками в широкие бока. Она была
беспощадна.
— Доктор, вы помогли ему закончить работу? Вы вкалыва@
ли ему ваше снадобье?
Билли, безучастно сидевший на полу, медленно приходил
в сознание.
— Он приходит в себя, — закричал Сарсфилд.
— Я определенно подал ему руку помощи, — радостно ска@
зал доктор, — этот недуг мог пустить всю тонкую работу на@
смарку.
— Положите беднягу в постель, — приказала Макферсон
Сарсфилду, затем обратилась к доктору, — а потом давайте
отдохнем в вашей библиотеке.
— С удовольствием, моя дорогая, — ответил доктор, к ко@
торому полностью вернулось хорошее настроение. — Этот
легкомысленный народ требует постоянного присмотра.
Тим несколько неуверенно проследовал за господами в
библиотеку, радуясь, что успел поставить книги и стаканы на

[262]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

место. Макферсон уселась к камину, положив стетоскоп на
стол, в то время как доктор достал эликсир Локса и три — да,
три — стакана. Макферсон с удовольствием выпила, очевидно,
считая все происшедшее собственной маленькой победой.
— Мой дорогой доктор, — сказала она, — простите, если,
разгадывая эту маленькую загадку, я повела себя немного рез@
ко. Но людские страдания безмерно меня тревожат. Вот по@
чему я считаю, что средства, имеющиеся в моем распоряже@
нии, нужно использовать для облегчения судеб всего
человечества.
— При помощи саго, моя дорогая?
— Это один из способов, для Ирландии — основной. Но
речь тут вовсе не об одной пользе для желудка, и не о диете, и
даже не о том, что саго полностью изменит национальный
пейзаж. Скажем, с распространением саговых плантаций по
всей стране в Ирландии появятся новые виды животных...
Доктор захлопал в ладоши.
— Дорогая, это же очаровательно! Я в самом деле восхи@
щен. В те стародавние дни, когда я служил в армии, да, в дни
моей юности, мыслями моими целиком владела охота, даже
работа стояла на втором месте. Мне никогда не нравилось
стрелять в людей — да, черт побери, хоть они негры, хоть ку@
ли... но тигры! Ах!
Макферсон еле заметно улыбнулась.
— Что ж, в мои юные годы, когда я занималась изучением
саго в диких уголках Суматры и Малазийского полуострова,
мне приходилось иметь дело с самыми свирепыми существа@
ми. Такими, как азиатский слон, бизон, носорог, медведи раз@
ных видов...
— Как это славно!
— Но эти животные вряд ли найдут в Ирландии подходя@
щее пропитание, даже если позволить им поедать людей. С
другой стороны, можно будет сюда ввезти некрупных диких
зверей. Саговые крысы водятся везде, где растет саго. Впол@
не могут у вас прижиться тапир, сумбур и сиаманг, странный
вид человекообразной обезьяны. Еще макака, поедающая
крабов, — я видела, сколько крабов в Коннемаре! Вот насчет
азиатского тигра и черной пантеры я не уверена, это слиш@
ком опасные хищники, но завезти небольших джунглевых ко@
тов и диких свиней вполне возможно. И, конечно, не обой@
тись без множества чужеземных птиц, гнездящихся на
саговых пальмах...
— Ах, дорогая моя, еще нам нужны голубые куропатки,
многоокие фазаны и хлопковый чирок. Я пробовал их в хар@
чевнях Гонконга.

7
Добравшись до замка Погмахон, Тим Хартиган расстался со
своей новой хозяйкой, забрал в гостиной авиаписьмо, адре@
сованное лично ему, и направился на кухню. Он чувствовал
усталость, кишки немного крутило от выпитого виски. Тим
лег в кровать, заново зажег трубку и распечатал письмо.
Дорогой Тим! В наших краях становится дьявольски жарко.
Новые нефтяные фонтаны появляются каждый третий день, и ду@
маю, мне удается спать в полном одиночестве и спокойствии не
больше пятнадцати часов в неделю (и то для сна пришлось выку@
пить целый этаж в “Блю Уотер Гольф@отеле” в Корпус@Кристи и
разместить там взвод собственных копов, чтобы удерживать шай@
ку газетчиков и телерепортеров и отражать все телефонные ата@
ки). Нельзя сказать, чтобы мне не предлагали сотрудничество и

[263]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

— Да, доктор, только не стоит забывать о тучах насеко@
мых, домашних обезьянах и четвероногих змеях, а также шу@
ме по ночам, которого эта страна пока, слава Богу, не знает.
Все немного помолчали, обдумывая услышанное.
— А вы уверены, моя дорогая Кроуфорд, что это... эта, об@
разно выражаясь, какофония южного полушария оправдана,
что замена картошки на саго того стоит?
Макферсон уверенно поставила стакан на стол.
— Конечно, уверена. Разве миллионы людей на Востоке
не живут в подобных условиях? Что случилось бы, реши они
все эмигрировать в Америку?
— Гм. Это было бы неприятное зрелище. Еще стаканчик?
— Спасибо.
— Тим?
— Спасибо, доктор.
— Я уже скоро пойду, доктор. Мне нужно еще написать
письма и сделать пометки на будущее. Приятно было позна@
комиться.
Доктор расцвел.
— Ах, моя дорогая Кроуфорд, для меня незабываемое удо@
вольствие и честь принимать в своем скромном замке жену
моего дорогого друга Эдварда Хуллигана. Я попрошу Сарс@
филда отвезти вас домой в автомобиле.
— Большое спасибо. Мы скоро снова увидимся. Мне нуж@
но обсудить с вами еще один важный момент. Я имею в виду
мебель из саговой пальмы.
На этом встреча, имеющая весьма странные последствия,
была завершена.

[264]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

помощь. Такого рода предложения поступают регулярно и настой@
чиво, со всех сторон и таким потоком, что мои нервы на пределе.
Отец Майкл Питер Коннорс, иезуит, напросился ко мне на зав@
трак под тем предлогом, что собирает пожертвования на новый
монастырь Малых сестер святой Евхаристии в Далласе (разумеет@
ся, я все еще принадлежу к нашей старой Церкви, как в те време@
на, когда был простым фермером в Погмахоне). Когда он выло@
жил передо мной какую@то священную книгу, чтобы я там
подписался, а взамен они поминали бы меня как своего покрови@
теля на десятке тысяч месс, которые будут служить в монастыр@
ской церкви с нынешнего дня и на протяжении двадцати пяти лет,
в его чертову яичницу выпала маленькая коробка с пулями “смит@
и@вессон”. Я узнал их, у меня у самого такая же штука. Я ногой на@
жал скрытую под столом кнопку, двое полицейских ворвались
внутрь, схватили гостя — и мой иезуит оказался кузеном конгрес@
смена Джошуа Хеджа — моего старого друга из Вашингтона. Этот
дурак, конечно, не собирался меня пристрелить, он просто хотел
получить чек, не важно, какому козлу предназначенный, слегка
разжиться деньгами и, возможно, подарить себе каникулы в Евро@
пе. Я дал ему пятьдесят баксов, но предупредил, что настучу о нем
Хеджу. Я так понял, тут, в Техасе, каждый слоняется при оружии,
и каждый, кто держит в кармане пачку долларов, держит непода@
леку и телохранителя, не дальше, чем собственные трусы, в убор@
ную не отправится без того, чтобы выставить снаружи охрану. Не
стоит и говорить, что у меня у самого старый добрый кольт 45@го
калибра, и я знаю, как с ним обращаться, практиковался ежедневно,
по полчаса в течение двух недель, брал уроки у шерифа в Форт@
Уорте, ирландца по имени О’Греди. Я держу при себе и пару спе@
циальных гранат — эти маленькие бомбы раз в тысячу сильнее,
чем слезоточивый газ, но не действуют на кидающего (сиречь ав@
тора этих строк), если тот каждое утро принимает по таблетке гру@
томицина. Не пиши мне сюда в Корпус@Кристи, моя основная
ставка все еще в Хьюстоне. Я переехал из особняка в Олд@Мехико
и теперь у меня семиэтажные апартаменты в Хьюстон Статлере,
так что, пожалуйста, запиши себе этот адрес. Джордж Шагги, ста@
лелитейщик из Чикаго, хочет, чтобы я выкупил весь этот чертов
отель и в нем поселился, но я сомневаюсь. Я думаю, что подожду
еще немного. Я заключил несколько отличных нефтяных сделок в
Аризоне и подозреваю, что этот штат лежит на урановом ложе —
что ж, возможно, Техас не станет моим последним прибежищем.
Но мне тут нравится. Эта земля огромна и кишит сокровищами:
кажется, будто, сидя на одном месте, много теряешь. Нефть — это
значит сотни миль трубопроводов большого диаметра, одни к мо@
ему нефтеперегонному заводу в Хьюстоне, другие — к новым неф@
теперегонным заводам, которые я строю в Гальвестоне и Сабине,

[265]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

а также в Пенсаколе в Алабаме, — перевозить нефть на западный и
восточный берег мы можем только в танкерах. Все железные до@
роги здесь в руках мошенников. Я купил в Тулсе, в Оклахоме, фир@
му, производящую буровое оборудование, потому как, вот честное
слово, у меня есть свои виды на 1 858 квадратных миль нетрону@
тых земель здесь в Техасе — пробы на этой земле показали более
чем превосходные результаты. Всего у нас в “Хуллиган петролиум”
в разработке семьсот тридцать одна буровая вышка. Двое моих
здешних знакомых, Кэктус Майк Бродфит и Гарри Поланд, балло@
тируются в губернаторы соседнего штата Нью@Мехико, и я поти@
хоньку поддерживаю обоих — именно так в этой стране делаются
дела. Весь этот штат в руках бандитов и политиков — а когда меж@
ду ними была какая@нибудь разница? Я чертовски занят, но не те@
ряю времени даром — разыгрываю римско@католическую карту
Кеннеди и, как только подтвердят мое гражданство, стану еще од@
ним бравым американским католиком. Кэктус Майк говорит, что
я прав, и что его прекрасный штат из более чем семи миллионов
душ заслуживает своего кардинала, и что, если он станет губерна@
тором Нью@Мехико, он намерен напрячь своих адвокатов, подсуе@
титься в Риме и пустить в ход хорошие деньги (мои, я полагаю).
Боже, ну если он хочет служить Кресту таким образом, почему бы
и нет, впрочем, он служит или служил огненному кресту ку@клукс@
клана — теперь, накануне выборов, тут нет недостатка в этих бра@
вых ребятах в балахонах, поучающих ниггеров страху Господню.
Может быть, ты думаешь, что, раз я живу в Штатах уже довольно
давно, у меня тут полно друзей. Но, честно говоря, Тим, я чертов@
ски одинок и мне стоит немалого труда держаться вдали от соблаз@
нов. Некоторые из моих приятелей, как они себя называют, мо@
жет, и в самом деле неплохие ребята, но мне не хватает мозгов
разобраться, кто из них бездельник, а кто бандит. Их всех отлича@
ет сильный, искренний, непритворный интерес к деньгам —
МОИМ деньгам, скажу прямо — и само собой, все они хотят под@
держивать бедных проституток, обучать грамоте слепых калек, ос@
новывать новые монашеские ордена для негритянок и полукро@
вок, только чтобы штат остался в руках демократов. Кэктус Майк
Бродфит носит медаль, удостоверяющую, что он пожертвовал два@
дцать четыре пинты в банк крови Богоматери Озерной в Сан@Ан@
тонио, но кто его знает, может, эта медаль означает, что он погло@
щает двадцать четыре пинты кукурузного самогона в неделю, ибо
видит Бог, лицо его так и пылает. Полагаю, ты знаешь, что един@
ственный способ передвигаться по этой земле, которая больше
всей Германии, — это передвигаться не по земле, а по воздуху. У
меня два собственных самолета, реактивный и турбовинтовой, но
я трясусь как котенок, когда поднимаюсь в небо, даже если заста@
вил каждого своего летчика и копа поклясться на Дуэйской Биб@

1

[266]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

лии , что они играют по@честному. За последние десять месяцев
застрелили четверых моих парней, а мою секретаршу так страшно
избили, что, как говорят в нью@йоркском госпитале, где она те@
перь лежит, она никогда уже не будет ходить. Местные бандиты
не имеют никакого уважения к женщинам. С приближающимися
выборами в штате ночные налеты ку@клукс@клановцев участились,
а Гарри Поланд устроил фурор на телевидении: он заявил, что
Кэктус Майк Бродфит был бы идеальным губернатором Оклахо@
мы, когда б во рту у него не было заразы, его любовь к демократи@
ческой партии не была бы притворной, когда б он не устроил бор@
дель в ризнице Первой американской церкви плимутских
пресвитерианцев и когда бы жить ему не оставалось так мало — по
этому последнему пункту на Поланда подали в суд за угрозу убийст@
ва. Мне все же кажется, Кэктус Майк справится: он — настоящий
техасец из прерий, владеет большой сетью швейных фабрик по
всему западному побережью, а про Гарри Поланда ходят слухи,
что он — еврей из Луизианы, хоть у него на пиджаке и висит золо@
тая медаль, полученная от кардинала Спеллмана, и по пятницам
он не притрагивается к мясу. У него несколько магазинов хлопко@
вой одежды в Остине, Амарилло и Эль@Пасо, но ребята говорят,
что главный его бизнес — наркотики и что он был связан с “Коза
Нострой”. Сам он определенно нюхает кокс, думает, он полезен
для здоровья, и это определенно влияет на его цвет лица, если не
на душу. Ты знаешь, я уже достаточно помешался, чтобы выдви@
нуть свою кандидатуру на должность губернатора одного из шта@
тов — и выдвинул бы, будь я гражданином. Чего я в самом деле
ХОЧУ — чтобы ты приехал сюда и помог мне разобраться с этими
нефтяными фонтанами и всей этой кутерьмой, но ты, конечно, не
можешь приехать, у тебя же столько важных дел в Погмахоне. Хо@
тя видит Бог, как мне здесь нужен настоящий ирландец. В будущем
все станет проще: я создам нужную организацию — какое большое,
правильное, деловое слово: ОРГАНИЗАЦИЯ. Ей@богу, уж у нас@то
хватит топлива завести всю эту машину — надо только взяться.
Теперь, Тим, я перехожу к последнему важному вопросу, кото@
рый никогда не покидает моей усталой головы, — как поживает моя
дорогая жена Кроуфорд? Я знаю, ты был здорово потрясен и, может
быть, злишься, что я без предупреждения повесил на тебя заботу о
ней, — но понимаешь, Тим, эта женщина буквально спасла мне
жизнь, когда внезапный нефтяной поток сбил меня с ног и уже уно@
сил прямой дорогой к бутылке. Три месяца я утопал в виски, и да@

1. РеймскоДуэйская Библия — перевод Священного Писания (латинской
Вульгаты) на английский, созданный Английским католическим колле
джем при Дуэйском университете в 1582—1610 гг.

[267]
ИЛ 2/2014

Флэнн О'Брайен. Сага о cаго, или Изпод почвы до верхушек деревьев

же не той славной перегонки, к которой мы привыкли дома, я от@
давал приказы по нефтяным скважинам, подписывал распоряже@
ния и чеки, набирал рабочих и увольнял их, не приходя в сознание.
Но Бог в его благости избрал среди моих работников Кроуфорд и
привел ее ко мне на помощь, направлять мою ослабевшую руку,
спасать меня от себя самого. Она приглашала ко мне лучших докто@
ров в Штатах, а также доктора Феодора Унтерхольца из Австрии,
первоклассного специалиста. Она не спускала с меня глаз и не по@
зволяла никому меня беспокоить, а однажды даже приказала Кэкту@
су Майку убираться вон из моего дома. Переодетый ангел, так ска@
зать, но все равно ангел. И она не отступила, когда жертва
потребовалась от нее самой. Как ты, возможно, уже сообразил, она
была убежденной пресвитерианкой, но поняла, что я не буду пол@
ностью, бесповоротно спасен, пока не возьму ее в жены. Можешь
себе представить, какая чудовищная борьба разыгралась в ее душе,
поскольку она, конечно же, знала, что я принадлежу к ирландским
католикам, и знала, как серьезно мы относимся к таинству брака.
Видишь, какие трудности были у нее на пути? Я думаю, Кроуфорд
встречалась с кардиналом Спеллманом, или кардиналом Кашин@
гом, или с кем@то еще из церковной верхушки, но могу сказать тебе
точно — когда перед ней встал этот ужасный выбор, она не дрогну@
ла. О нет, сэр! Она обратилась к местному священнику, прилежно,
как девочка@католичка, выучила молитвы и без моего ведома всту@
пила в лоно Церкви. Вот, Тим, еще одна душа спасена для Бога —
разве не дивны пути Провидения? И вот однажды ночью она сооб@
щила мне, что все улажено — а я, хоть и принял тегретол, морфин,
амфетамин, черт знает, что еще, от радости едва не провалился
сквозь сетку кровати. Это сделало из меня, инвалида и развалины,
нового человека. Я воздал девятидневные молитвы благодарения
милосердному Богу и его Пречистой Матери, и пускай, черт побе@
ри, все эти циники язвят по поводу моих денег и нефти, мне не со@
ставило труда убедить кардинала Кашинга отслужить для нас тор@
жественную свадебную мессу с грегорианским хором. Я устроил
так, что месса, свадебная церемония и прием проходили в “Нью@
стон Стетлер отеле” и тут же передавались по кабельному телеви@
дению в Нью@Йорк, в “Хилтон”, где одновременно шел второй при@
ем — сенатор Ховис Окстер и его жена Белла представляли меня и
невесту, и я думаю, ты можешь из этого заключить, как хорошо мы
все провели время — все 7 500 гостей. Наш медовый месяц на Май@
ами был очень кратким, разумеется, а вели мы себя очень осторож(
но, поскольку я сидел на антабусе, если ты знаешь, от чего это ле@
карство. Господи, один разок понюхать пробку — и бедняга, едва
бросивший пить, снова оказывается в этой бездне.
Должно быть, ты гадаешь, что я думаю об этой идее Кроуфорд:
положить конец поеданию картошки в Ирландии. Америка — вели@

[268]

Ничего смешного

ИЛ 2/2014

кая страна, за ее бесконечным горизонтом открывается новый бес@
конечный горизонт, но я еще с теплотой вспоминаю свою родину,
хотя, должен сказать, мне до сих пор больно оттого, как чудовищ@
но местные жители отнеслись к моему “землетрясительному чуду”.
Если ирландцы отвергают хорошую, здоровую, качественную кар@
тошку, значит, они вообще картошки не достойны — вот что я ду@
маю — и вполне заслуживают саго в качестве национального блюда.
Бедняжка Кроуфорд пыталась заинтересовать саго и меня, но мне
оно никогда не нравилось, хотя кто знает, что бы я говорил, если
б питался им с колыбели, как, вероятно, будет питаться новое по@
коление ирландцев. Сам я душой и деньгами на стороне Кроуфорд,
поскольку, во@первых, вся эта тонкая дипломатия, общение с неф@
тяными королями, геологами и горными инженерами, банкирами
и финансовыми шишками, не говоря о политиках, государствен@
ных и федеральных, — все это не подходящее занятие для молодой за(
мужней женщины, и, во@вторых, моя дорогая жена счастлива, когда
занимается благотворительностью вдали от дома. Для меня огром@
ная радость и утешение, что она решила посмотреть мир, намере@
ваясь, Бог даст, его улучшить, и тем самым помочь мне справиться
с гнетом огромных денег, не потонуть в этом мощном потоке, бью@
щем из техасской земли. В нашем потрепанном мире немного лю@
дей, посвятивших себя достойному делу, и Кроуфорд Хуллиган од@
на из них. Может статься, Ирландия еще будет превозносить ее
наряду со святой Бригиттой, королевой Мейв и другими прослав@
ленными дамами нашей истории, не забывая о Гронье Вейл. Я без@
мерно благодарен Господу, что она сейчас далеко от бурлящих
нефтью, смердящих техасских прерий, ибо тут невозможно при@
творяться, бензин — вещь неприятная. И послушай, Тим, не обма@
нись, если тебе поначалу покажется, что она тебя внимания не удо@
стаивает и держит за привратника. Я подробно ей объяснил, четко и
ясно, что в моих глазах ты — достойнейший молодой ирландец, ка@
кой только носит шляпу. Я сказал, что ты мне как сын, хотя не упи@
рал на этот пункт. Кроуфорд не выказывает своих чувств, но она
слишком умна, чтобы ошибиться в таком человеке, как ты, или да@
же как наш общий друг Сарсфилд Слэттери. Кстати, как там Сарс@
филд? Да, и хочу попросить тебя об одной маленькой услуге. У Кро@
уфорд в одном мизинце столько же милости, кротости и простоты,
как у Франциска Ассизского или Терезы Авильской, но одному ей
еще учиться — ТАКТУ. Бог нам в помощь, но ее честность и прямо@
линейность могут оскорбить какого@нибудь сверхчувствительного
неряху, которыми еще кишат зеленые ирландские луга. Если хо@
чешь, в ней есть что@то от святой Жанны д’Арк. Помоги ей немно@
го, Тим! Как можно чаще напоминай ей, что ирландцы — люди без@
заботные (мы@то с тобой знаем, они просто ленивы) и что намного
проще вести их, нежели толкать. Вряд ли нужно тебе говорить, что

у нее множество полезных связей в высших инстанциях, и я устро@
ил так, чтобы сенатор Ховис Окстер представил ее старой миссис
Шейземахер, матери Чарли Бендикса Шейземахера, американско@
го посла в Дублине. Скажу тебе по секрету, у Чарли акции — нема@
ло акций — моей нефтяной компании, и я могу вертеть им, как взду@
маю. Увидишь сам, как только Кроуфорд осмотрится на месте, она
будет действовать быстро, а если она скажет тебе, что уже органи@
зовала, в качестве временной меры, поставку саго в Ирландию, то
это подлинная правда: она устроила ее через мою дочернюю тан@
керную компанию. Говорю тебе, Ирландия воспрянет — и давно
пора!
Пиши мне, Тим, как у вас там все устроится. Какое впечатление
Кроуфорд произвела у меня на родине? С кем из местных она
встретилась? Что думает о ней Сарсфилд Слэттери? А мой старый
приятель Беггли, как он себя повел? Слышал ли он уже о моей же@
не? Надеюсь, они не встретятся: из@за его привычек доктора труд@
но назвать вменяемым человеком. Я вкладываю в письмо неболь@
шой чек: не говори о нем Кроуфорд, это только для тебя. Пиши,
Тим, ПИШИ и рассказывай мне обо всех ваших новостях. Всегда
твой — Нед.

На этом оригинальная рукопись обрывается

[269]
ИЛ 2/2014

БиблиофИЛ
[270]
ИЛ 2/2014

Среди книг
с В

 КN#  

“Интеллектуальная чувственность
без берегов”
Владимир Колязин Петер
Штайн. Судьба одного теат(
ра: в 2 кн. — М.: Дорошев:
РОССПЕН, 2012. — Кн. 1:
Диалоги о Шаубюне. — 672
с.: илл.
Самое эфемерное из всех
искусств — театр. В архивах ос@
таются режиссерские экспли@
кации, декорации и костюмы,
мемуары и фотографии, а тол@
ку@то? Волшебство театрально@
го зрелища исчезает в тот мо@
мент, когда завершен жест и
отзвучал голос на сцене. Теат@
ральное время всегда — время
гибели спектакля: он гибнет с
самого первого момента, он
движется к концу, непоправи@
мо. А еще ведь спектакль на
спектакль не приходится; ак@
тер не машина, сегодня полу@
чилось, через два дня может
не получиться.
Театру нечего завещать
вечности, кроме некоторой
малости, еще более эфемер@
ной, чем сам театр: зритель@
ской эмпатии, зрительского
восприятия, впечатлений, рас@
сказов о спектаклях, которые
пронзили, поразили, воодуше@
вили, то есть изменили душу
зрителя. Поскольку человек с
измененной душой выйдет из
зрительного зала, оденется в

гардеробе и пойдет в мир не@
много другим и немного по@
другому будет жить, соразме@
ряя будничный ритм с тем но@
вым, что прорастает внутри
него. И потому о театрах, оста@
вивших свой след во многих
душах, выпускаются тома ис@
следований; и потому люди по@
купают толстенные книги, хо@
тя сами никогда не видели ни
одного спектакля; они прика@
саются к тому наипрочнейше@
му, что делает целостной нашу
внутреннюю жизнь, — к мифу,
к легенде, к общечеловеческо@
му, объясняющему нас другим
и самим себе.
Вот и книга Владимира
Колязина — еще один пример
вечно творимой театральной
легенды. Мало кто из россиян
видел спектакли немецкого те@
атра “Шаубюне ам Халлешен
Уфер”, хотя режиссер его, Пе@
тер Штайн, ставил спектакли
в России и вообще связан с на@
шей культурой весьма тесно.
Но и о нем слышали, увы, дале@
ко не все, пусть это и один из
самых значительных театраль@
ных режиссеров ушедшего
столетия. Однако, как ни пара@
доксально, у книги В. Колязи@
на читатель будет, хотя, каза@
лось бы, никакая литератур@
ная обработка не в состоянии
воспроизвести чудо спектак@

ля, вызвать ощущение контак@
та с живым человеком, с акте@
ром, выходящим в мир с един@
ственной правдой — образа,
эстетики, вымысла.
“Шаубюне” просуществовал
около двух десятилетий. Его ра@
бота началась со спектакля
“Мать” (пьеса Б. Брехта по ро@
ману М. Горького), сыгранного
8 октября 1970 года. Последний
спектакль Штайна в качестве
руководителя театра вышел 4
ноября 1984 года, а последний
вообще, в качестве приглашен@
ного режиссера, — 12 апреля
1990 года. Двадцать пять поста@
новок за двадцать лет.
В. Колязин рассказывает
интересную историю о том,
как мучительно долго не удава@
лось ему получить доступ к те@
атральным документам, “без
которых русская театроведче@
ская школа не мыслит... серь@
езного анализа творческой ла@
боратории режиссера”. “Про@
токолы” репетиций оказались
недоступны: театральные дея@
тели видели в желании учено@
го исследовать их только по@
пытку погрузиться в интим@
ные сферы чужой жизни.
Задачу решил сам Штайн, от@
правив бывшим коллегам за@
писку: “Полагаю необходи@
мым открыть ученым доступ к
протоколам “Шаубюне” пе@
риода 1970—1995 годов. Собы@
тия, в них отраженные, ушли
далеко в прошлое и уже не мо@
гут задеть чьих@либо чувств.
Лично я не имею ничего про@
тив просмотра и использова@
ния этих документов. Настоя@
щее разрешение дано Влади@
миру Колязину. Петер Штайн.
16.01.2005”.
Редкий автор имеет столь
строго документированную да@

ту начала своей работы. Коля@
зину, вероятно, повезло. Рав@
но как и нам, читателям.
С самого начала своего су@
ществования “Шаубюне” был
театром@символом. Оппозици@
онность буржуазности, моло@
дость, свобода. Новизна теат@
рального языка. Однако тяга к
обновлению ощущалась в не@
мецком театре в целом, прояв@
лялась не только в деятельно@
сти Штайна. И это составляло
активный контекст для рабо@
ты “Шаубюне” — и лично его
руководителя, разумеется.
Штайн требовал того, что
русскому театральному челове@
ку известно, кажется, с младых
ногтей — вживания в образ, в
эпоху, в ситуацию. Вот как опи@
сывает Ютта Лампе, его актив@
ная сторонница и супруга, на@
чало репетиций: “Началась
другая жизнь, другой театр.
Вместе мы много раз перечи@
тывали пьесу, вникая букваль@
но в каждое слово, доискива@
лись до смысла каждого пред@
ложения. Такой тип работы
был мне совершенно неведом.
Я привыкла к поверхностным
репетициям, к тому, что никто
из участников спектакля нико@
гда не задается вопросами: что
это за драматург, в какое время
он жил и какое время описал в
своей пьесе, зачем мы ее ста@
вим. Ни у меня, ни у моих кол@
лег никогда прежде не возни@
кало, например, вопросов, кто
такой Шиллер и ради чего мы
к нему обращаемся сегодня”.
А Штайн стремился в исто@
рию, в прошлое, жаждал, на@
пример, овладеть эстетикой
шекспировской эпохи. В его
“шекспировском проекте”, ко@
торый даже в афише имено@
вался только по@английски

[271]
ИЛ 2/2014

[272]

БиблиофИЛ

ИЛ 2/2014

“Shakespeare’s Memory”, опи@
равшемся на каноны “Глобу@
са”, того самого легендарного
“Глобуса”, были реконструи@
рованы, насколько это воз@
можно четыре века спустя, и
философия, и музыка, и прие@
мы ярмарочного театра, и все
вообще элементы той дивной
легенды — то есть, что это я,
реальности, конечно, теат@
ральной реальности, с течени@
ем веков уплотнившейся до об@
щеевропейского культурного
мифа. Но при этом не было,
конечно, на сцене никакого
“парада раритетов” — просто
жизнь, такая, какой мог пред@
ставить ее себе режиссер — и
какую могли сыграть актеры.
Штайн, вероятно, из той
плеяды режиссеров, которые
сами учатся — и других учат за@
давать вопросы. Его находки —
суть именно “находки”, от@кро@
вения, об@наружения. Ни в ко@
ем случае не спецэффекты, ни@
когда не иллюстрации, не па@
рад приемов или какая@нибудь
еще школярщина в подобном
стиле. Это интеллектуальный
театр, где каждое “зачем” тя@
нет за собой неизбежные “по@
чему” и “с какой целью”, но ре@
шаемые прежде всего на эсте@
тической основе. Довольно
рано левый общественный
деятель Штайн понял простую
вещь: политическая убеди@
тельность художника зависит
от его эстетической доказа@
тельности. Без художествен@
ного приема нет искусства. И
его, режиссера Штайна, лич@
ное оружие, его трибуна, его
кафедра, его плацдарм — ис@
кусство, только оно.
Развивающаяся, становя@
щаяся личность актера и вла@
дение мастерством стали

сверхзадачами “Шаубюне”. И
потому совершенно права все
та же Ютта Лампе, сказавшая:
“Со Штайном в театр пришло
новое поколение исполните@
лей, сотворивших чудо на не@
мецкой сцене”.
Театральное чудо — это
встреча двух людей: зрителя и
актера. Только от личностного
контакта, только от общения
возникает искра, заставляю@
щая гореть недолгие мгнове@
ния, когда один сидит в зале, а
второй действует на сцене.
Красота и убедительность акте@
ра отзывается в каждом, кто
смотрит на него, — или не от@
зывается. И это чудо общения
культивировалось, взращива@
лось на репетициях. Недаром
Михаель Кёниг резюмировал:
“Тогда, вовлекаясь в политиче@
ские баталии, мы искали себя.
Но это же — поиски себя — есть
и в пьесе. Самым восхититель@
ным в репетициях было то, что
нами руководила страсть осво@
божденных актеров делать со@
временный театр. Это был вос@
торг и ужас свободы. Штайну
удавалось раскрепостить нашу
фантазию, энергию, мы репе@
тировали, так сказать, без стра@
ховки, чувствовали себя кана@
таходцами над бездной, тан@
цующими без лонжи. Сегодня,
когда я вспоминаю об этих ре@
петициях, поразительным ка@
жется мне то, что в них не про@
сто так или иначе отразились
социальные теории и противо@
речия нашего времени, в них
витал сам Дух Времени и осо@
бая, присущая только “Шаубю@
не”, открытость мыслей и
чувств. Это была какая@то ин@
теллектуальная “чувственность
без берегов”. Попадание в си@
ловое поле истины, которую

ты искал, нашел и удержал, дос@
тавляло невероятное наслажде@
ние”.
Над словами Кёнига стоит
задуматься зрителю, ищущему
“правду закулисья”. Под ними
подпишется любой актер, кото@
рому посчастливилось встре@
тить своего режиссера. Жаль
только, что далеко не каждому
актеру так везет...
Отдельная тема — это Петер
Штайн и русская драматургия.
Все его актеры воспитаны на
уважении к русской литерату@
ре. Им он ухитрился привить
мысль, далеко не всякому рус@
скому доступную, внятную, яс@
ную: в нашей литературе, и
только в ней бытует наша мен@
тальность. Чиновникам от об@
разования этого не внушишь, а
немецкому режиссеру, надо же,
и объяснять не требовалось,
сам понимал. В репертуаре
“Шаубюне” были Горький и Че@
хов, был Вишневский с его “Оп@
тимистической трагедией”, по
которой создана еще одна, зна@
чительно более ранняя теат@
ральная легенда — спектакль
Александра Таирова в Камер@
ном театре.
Но интересно, как подхо@
дил Штайн к трактовке русских
пьес. “Такие категории, как
‘настроение’ или ‘отсутствие
настроения’, — говорит Штайн
Колязину, — это русские при@
думки. Для меня таких катего@
рий, прошу прощения, просто
не существует. В горьковской
пьесе [‘Дачники’], точно так
же как и в пьесах Чехова, мы
пытались показать, что у всех
наших героев есть свои глубин@
ные, нерешенные проблемы,
при этом мы не педалировали
эти проблемы постоянно.
Именно так бывает и в жизни:

человек проживает легкие, без@
облачные фазы, когда его про@
блема, как загнанная вглубь бо@
лезнь, какое@то время не дает о
себе знать, но наступает мо@
мент, и нарыв выходит нару@
жу”. И дальше о Горьком, тон@
ко, точно, по существу, с пони@
манием и без осуждения: “В
таких пьесах, как ‘Дачники’,
уже ощущается та опасность,
которая изначально подстере@
гала Горького и которой ему не
удалось избежать, — желание
участвовать во всем, даже в
том, в чем участвовать нельзя
ни при каких обстоятельствах.
Эта ‘жажда деятельности’ при@
вела его к необходимости за@
нять определенную, ‘соглаша@
тельскую’ позицию в условиях
сталинского режима. Испыты@
вая ‘дискомфорт совести’, не@
вероятное внутреннее напря@
жение, он пытался периодиче@
ски критиковать те или иные
‘перегибы’ власти, оставаясь к
ней лояльным. Но, повторяю,
все это меня не очень интересу@
ет. Мне интересно другое: в его
пьесах и в первую очередь в его
романах проявляется глубин@
ный, я бы сказал, специфиче@
ски русский интерес к человеку
в его разных ипостасях и на@
строениях”.
Мало кто из русских авто@
ров так понимает творчество
Максима Горького, как мог
сделать это немецкий теат@
ральный режиссер Петер
Штайн.
Можно бесконечно цити@
ровать Штайна и бесконечно
радоваться, следуя логике его
мысли — последовательной и
всегда неожиданной, как у лю@
бого другого настоящего ре@
жиссера. Но следует, вероят@
но, вернуться и к книге. К то@

[273]
ИЛ 2/2014

[274]

БиблиофИЛ

ИЛ 2/2014

му, как она издана. К изоби@
лию роскошных фотографий,
действительно вводящих в
мир каждого спектакля. К вы@
веренному и профессиональ@
но обработанному справочно@
му аппарату. Удивительно, что
именно книжный, а не альбом@
ный формат придает сценам
из спектаклей удивительную
жизненность, живость, так
часто отсутствующую в альбо@
мах. По фотографиям виден
подход Штайна к герою, к ха@
рактеру, к мизансцене, его ин@
дивидуальная трактовка каж@
дого сценического образа.

Словом, эта книга — жили@
ще, или вместилище легенды,
или сосуд, в котором красота.
Что@то ожидает нас в обещан@
ном втором томе... Быть мо@
жет, подробное описание зака@
та “Шаубюне”, кто знает. Но
ясно одно: если Станислав@
ский определил возраст теат@
ра в семь лет, а “Шаубюне”
прожил двадцать, то есть поч@
ти втрое больше, — то неиз@
бежный закат, во всяком слу@
чае, не важнее, чем огромный
театральный опыт, который
сумел сконцентрировать в сво@
ей работе Владимир Колязин.

Новые книги Нового Света
с М   ЕN  

[275]

Совместно с радио “Свобода”

ИЛ 2/2014

Robert Garnett Charles носятся к разным периодам его
Dickens in Love. — NY; Lon@ жизни, имеют разные начала,
кульминации и финалы. И все же
don: Pegasus Books, 2013
Поэт Уильям Йейтс задал когда@
то в одном из своих стихотворе@
ний риторический вопрос: “Кто
сильнее возбуждает воображе@
ние — женщина, которую завое@
вал, или женщина, которую по@
терял?” В книге “Влюбленный
Диккенс” ее автор Роберт Гар@
нетт — американский профес@
сор и известный “диккенсо@
вед”, — процитировав этот во@
прос, отвечает на него одно@
значно: “Воображение Диккен@
са возбуждалось женщинами, ко@
торых он потерял”. (Во всяком
случае, так было до последней
страстной любви, пришедшей к
нему в 45 лет и продолжавшейся
до самой смерти.)
В жизни Диккенса тяжелых
любовных утрат было две: Ма@
рия Биндел — первая любовь,
двадцатилетняя дочь лондон@
ского банкира; и Мэри Хог@
гарт — младшая сестра его жены.
Первая его отвергла, измучив
трехлетним ожиданием; вто@
рая — боготворившая его семна@
дцатилетняя девочка — умерла в
самом начале их отношений.
Кстати сказать, последней лю@
бовью Диккенса тоже стала
юная девушка — восемнадцати@
летняя актриса Нелли Тернан.
Три любви Диккенса — три аб@
солютно разных сюжета. Они от@

рассмотренные вместе, они фор@
мируют единую историю длиной
в сорок лет — начиная с юности
Диккенса и кончая его смертью.

В Америке из всех произ@
ведений Диккенса бешено по@
пулярной стала только сказка
“Рождественская песня”. (Ка@
ждое Рождество появляется
ее новый кино@ или театраль@
ный вариант — всего их набра@
лось уже 250.) И образ самого
Диккенса долго хранился в
сознании американской пуб@
лики в рождественском вари@
анте. Об этом — рецензент
книги “Влюбленный Диккенс”
Илэйн Шоултер:
Не было писателя, которого
бы так любили при жизни, как
любили Диккенса. Он стал симво@
лом Викторианской эпохи. Фи@
лантроп, лектор, патриарх, отец
десятерых детей, он воплощал се@
мейные добродетели своего вре@
мени. Таким Диккенс прошел и
почти весь ХХ век. Но к 2012 году
(году его двухсотлетнего юбилея)
биографы воссоздали общими
усилиями реальный — страстный,
противоречивый, затаенный, не
без душевных изъянов — характер
британского литературного ге@
ния. Правда, к этому времени из@
менилось представление и о са@
мой Викторианской эпохе, пре@
образившейся из респектабель@

[276]

ной, честной и скучной в пороч@
ную, декадентскую и эротиче@
скую. И новый Диккенс вполне
вписывается в новое Викториан@
ство.

ИЛ 2/2014

БиблиофИЛ

Не вписывается. Начать с
того, что две его первые любо@
ви были платоническими. С
Марией Биндел девятнадцати@
летний Диккенс вел себя, как
Артур Кленнем с Флорой Кэс@
би в романе “Крошка Доррит”:
письма, стихи, выяснения от@
ношений, отчаяние, пустые на@
дежды, — то есть, все те муче@
ния, которые так пронзитель@
но описаны в романе. Диккенс
даже ярко представил себе
свой несостоявшийся брак с
Марией и безжалостно описал
его в “Дэвиде Копперфиль@
де” — как катастрофический
брак Дэвида и Доры. Однако
когда через 22 года Мария Бин@
дел дала о себе знать, сорока@
летний Диккенс снова рванул@
ся к ней — в несбыточной наде@
жде на счастье.
Любовь молодожена Дик@
кенса к свояченице не вписы@
вается в принятые определе@
ния. Он любовался этой де@
вочкой, поражался её тихой
стойкости, верности, спаси@
тельной практичности, само@
отверженности без самолюбо@
вания — чертам, которые он
придал потом почти всем сво@
им юным героиням: Эми Дор@
рит, Эстер Саммерсон (в “Хо@
лодном доме”), Малютке Нелл
(в “Лавке древностей”), Агнес
(в “Дэвиде Копперфильде”) и
Лиззи (в “Нашем общем дру@
ге”). Читаем у Гарнетта:
Фактически Мэри Хоггарт
стала религией Диккенса — при@
том, что его христианство было

почти детским — сентименталь@
ным и прагматичным. Это “до@
машнее” христианство не удовле@
творяло его пылкий идеализм,
чувствительность и фантазию.
Уильям Теккерей говорил про
Диккенса: “Эмоции циркулируют
в нем глубоко и мощно, как
кровь”. В религии ему нужны бы@
ли интенсивность и жар, и со
смертью Мэри Хоггарт он нашел
образ для своих религиозных
чувств. Прекрасным, но земным
свойствам ее души он придал свя@
тость. Память о Мэри разбудила в
нем способность к служению. Ии@
сусом Христом Диккенс восхи@
щался, как восхищаются хоро@
шим социальным работником, но
по@настоящему боготворил дух
Мэри Хоггарт.

Многие искушенные чита@
тели разных поколений изде@
вались над ангелоподобными
героинями Диккенса. Шутник
Оскар Уайльд писал: “Только
человек с каменным сердцем
мог не смеяться в сцене смер@
ти Малютки Нелл в ‘Лавке
древностей’”. Оруэлл называл
диккенсовских девушек “анге@
лами без ног”, намекая на от@
сутствие в них живительной
сексуальности. И все же его ге@
роини живут и не теряют сво@
ей всемирной славы. Не ис@
ключено, что гениальная ин@
туиция Диккенса включала
этих тихих ангелов как необ@
ходимый противовес осталь@
ным его ярким и гротескным
персонажам и мрачным пово@
ротам сюжетов — ради магиче@
ского баланса, необходимого
для создания бессмертного
литературного шедевра.
Первая биография Дик@
кенса была написана его дру@
гом Джоном Форстером через

год после смерти писателя —
неудивительно, что тогда био@
граф едва коснулся скандаль@
ного ухода Диккенса от жены
Кэтрин — матери десятерых
его детей. Свой уход Диккенс
оформил в высшей степени не
по@джентльменски:
В августе 1858 года Диккенс
опубликовал печально знамени@
тое заявление для публики, в кото@
ром писал: “Много лет наш брак с
миссис Диккенс был несчастли@
вым. Все, кто нас знал, замечали,
что в наших характерах и темпера@
ментах мало общего, и мы совер@
шенно не подходим друг другу”. В
заявлении намекалось на неста@
бильность психики жены и на ее
неспособность заботиться о детях.
Многие были возмущены неблаго@
родным поведением всеобщего ку@
мира. В Америке язвительно писа@
ли: “Обидно, что после двадцати
пяти лет брака мистер Диккенс не
мог еще немного потерпеть. Прав@
да, говорят, что после рождения
десяти детей у миссис Диккенс бы@
ла склонность к тучности, что
крайне неприятно мужчине с та@
ким элегантным вкусом.

Только самые близкие дру@
зья знали, в чем дело: Диккенс
без памяти влюбился в восем@
надцатилетнюю актрису Эл@
лен (Нелли) Тернан. Немно@
гие известные обстоятельства
этой его любви (столь же глу@
бокой и долгой, как и две пер@
вые) драматичны и унизитель@
ны. Похоже, что Диккенс
опять долго вымаливал лю@
бовь и почти покупал ее, по@
могая деньгами непутевой те@
атральной семье Тернан щед@
рее, чем своей собственной.
Он снял Нелли квартиру, жил
отдельно и держал свои отно@

шения с ней в таком глубоком
секрете, что первые подроб@
ности стали выплывать нару@
жу лишь в 1933 году — после
смерти последнего сына Дик@
кенса. К тому же и счастливой
эту любовь не назвать, скорей,
она была горькой — как в ро@
мане “Большие ожидания” лю@
бовь к Эстелле уже повзрос@
левшего Пипа, который гово@
рил:
Я не провел с ней ни одного
счастливого часа, но все 24 часа в
сутки мечтаю о счастье жить с
ней до самой смерти.

Этого Диккенс добился —
он тайно жил с Нелли двена@
дцать лет, до самой своей
смерти в 1870 году. В терзани@
ях и восторгах этой любви он
написал два самых своих мощ@
ных и, вероятно, самых зре@
лых романа: “Большие ожида@
ния” и “Наш общий друг”, и в
обоих впервые появляются да@
леко не ангелоподобные его
героини.
“Романы Диккенса, — пи@
шет биограф Гарнетт, — па@
мятники не только их гениаль@
ному автору, но и трем женщи@
нам, которых он горячо (хоть
и не всегда достойно) лю@
бил, — трем его музам и на@
ставницам в непостижимой
науке любви”.

Tim Tzouliadis The For(
saken: An American Tragedy in
Stalin’s Russia. — Little, Brown.
2008.
Веками в нью@йоркской гавани
приветствовали иммигрантов,
прибывавших в Америку. Но в
1930—1931 годах Нью@Йорк про(

[277]
ИЛ 2/2014

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 2/2014

вожал американцев, тысячами
эмигрировавших из Америки, и
не куда@нибудь, а в Советский
Союз. Это были и коммунисты,
и просто рабочие, фермеры,
инженеры, учителя, бежавшие
от безработицы. Многие были
наняты на советские автозаво@
ды, которым Форд продал сот@
ни сборочных линий устарев@
шей “модели А”. Советское
агентство по найму — Амторг —
приняло заявления от 100 000
американцев. 10 000 из них уе@
хали в Россию. Их судьбу и по@
пытался проследить историк
Тим Цулиадис в книге “Бро@
шенные. Американская траге@
дия в Сталинской России”.
Советский Союз принял
американцев радушно. “В 1930
году, — пишет Цулиадис, — шко@
лы для англоязычных детей бы@
ли открыты в Москве, Ленин@
граде, Харькове, Сталинграде
и Нижнем Новгороде. На трак@
торном заводе в Сталинграде
американец зарабатывал на
110 долларов в месяц больше
рабочего в Детройте, плюс по@
лучал даровое жилье, уборщи@
цу, месячный отпуск и бесплат@
ный транспорт”. В 1931 году в
Москве жило столько амери@
канцев, что там были созданы
две бейсбольные команды (аме@
риканская и русская) и выходи@
ла газета “The Moscow News”
под редакцией Анны Стронг —
подруги Элеонор Рузвельт. В
газете “Нью@Йорк таймс” жур@
налист Уолтер Дюранти рисо@
вал сияющий портрет России,
включая ГУЛАГ:
Каждый трудовой исправи@
тельный лагерь формирует род
коммуны, где его обитатели отно@
сительно свободны и работают
на пользу коммуны. Еда и жилье —

даровые, а за работу они получа@
ют небольшую плату. Они, безус@
ловно, не заключенные в амери@
канском понимании этого слова.

(Да что взять с журналиста в
31 году, если в 44@м вице@пре@
зидент Уоллес так описал эн@
каведешников после визита в
ГУЛАГ: “Старые солдаты в голу@
бых фуражках. Заключенные
относятся к ним с явным уваже@
нием”. Уоллес не знал, что в
день его визита роль заключен@
ных тоже играли работники
НКВД.)
Сладкая жизнь американцев
в СССР стала стремительно и
необъяснимо меняться, когда
30@е годы перевалили за середи@
ну: молодежь начали брать в 37@
м. Большинство расстреливали
сразу после ареста, причем вме@
сте с отцами, которые привез@
ли их в Советский Союз. Сыно@
вей допрашивали и били при
отцах, а иногда и при матерях.
Расстрелы велись в Бутово, в
30@ти километрах к югу от Мо@
сквы. Бейсболист Артур Або@
лин был расстрелян вместе с
младшим братом Карлом и с от@
цом Джеймсом. Мать умерла в
лагере. Не тронули только сест@
ру@школьницу. Брали и знаме@
нитостей. Парашютист Виктор
Герман, недавний герой, кото@
рого называли Линдбергом
России, был схвачен на улице в
городе Горьком (прозванном
советским Детройтом) и дос@
тавлен в управление НКВД —
как и другие арестованные аме@
риканцы — на той самой “моде@
ли А”, которую они собирали.
В Москве студент Художест@
венного училища Том Сговио ка@
ждый день слышал новость об
аресте очередного знакомого,

причем вместе с семьей. Особен@
но потряс арест друга — Арнольда
Предина. Клуб американских ра@
бочих на улице Герцена закрыли,
как и английские школы, объяв@
ленные “центрами подготовки
шпионов”. Учителя исчезли. По@
сле ареста отца Том бросился в то
единственное место, где двадца@
тилетнему американцу могли ока@
зать помощь, — в американское
посольство. Остальные посольст@
ва в Москве осаждали обезумев@
шие европейцы, слишком поздно
понявшие, какую ошибку они со@
вершили. Американское посоль@
ство отказывало в помощи быв@
шим соотечественникам под раз@
ными предлогами, включая неле@
пые. Например, тем, у кого не бы@
ло двух долларов, чтобы уплатить
за продление паспорта — хотя бы@
ло известно, что в СССР владение
иностранной валютой — преступ@
ление. По выходе из посольства
американцев хватало НКВД бук@
вально на глазах у дипломатов.
Тома Сговио попросили прийти
через неделю, он вышел из по@
сольства, на площади Свердлова
был арестован и исчез на 20 лет.

На книгу “Брошенные” на@
писана масса рецензий. Вот что
пишет знаток периода сталин@
ского террора Энн Эпплбаум,
автор бестселлеров “ГУЛАГ” и
“Железный занавес”:
Однажды в Сибири мне рас@
сказали о лагере, известном у ме@
стных как “Английская колония”.
Говорили, что это в нескольких
часах езды от города, туда не до@
ходит поезд, а дорог нет вовсе.
Однажды путевой обходчик на@
шел поблизости остатки британ@
ской военной формы. Кто@то слы@
шал, как заключенные пели по@
английски. В архивах я не нашла

ни следа этого лагеря. Даже сего@
дня те, кто пытается узнать о судь@
бе иностранцев в ГУЛАГе, обна@
руживают, что документы поте@
ряны, или неизвестно куда пере@
ведены, или не существуют... И
ничего нельзя доказать.

Поэтому Эпплбаум считает
такой важной книгу Цулиади@
са, собравшего все письма (в
том числе мольбы о помощи из
архива Американского посоль@
ства), все дневники, мемуары,
пересказы историй, даже слухи
и, конечно, свидетельства гор@
стки оставшихся в живых. Сре@
ди них — Том Сговио и Виктор
Герман. Том выжил потому,
что рисовал в лагере на Колы@
ме пропагандистские плакаты.
Он освободился в 50@х. Герману
удалось выбраться из России
только в 1976 году, через 45 лет
после приезда.
В рецензии на книгу “Бро@
шенные” Энн Эпплбаум каса@
ется и злободневного аспекта
старой трагедии:
Трагедия была двойной: аме@
риканцев не только предало совет@
ское правительство, но и бросило
собственное. Возможно, отчасти
это было нежелание помогать
коммунистам, которые предпочли
Америке Советский Союз (некото@
рые из них уже на кораблях демон@
стративно бросали в океан амери@
канские паспорта). Но главное —
на Западе отношения между стра@
нами считались в то время неизме@
римо важнее индивидуальных су@
деб. Европейские посольства тоже
не спасали своих граждан. До взле@
та движения за гражданские права
в 60@х годах дипломаты не шли на
риск международного конфликта
ради сограждан, попавших в ло@
вушку советских репрессий.

[279]
ИЛ 2/2014

[280]
ИЛ 2/2014

Сколько американцев по@
гибло во время сталинского
террора (загадочно кровожад@
ного в отношении своих сто@
ронников), неизвестно. В книге
“Брошенные” приводятся та@
кие цифры: в 1951@м Госдеп со@
ставил отчет о двух тысячах
американцев, пропавших в Со@
ветском Союзе. В 1952 году по
данным ЦРУ еще 300 американ@
цев было переведено из Китая
в город Молотов (Пермь). В
постсоветское время совмест@
ная комиссия обнаружила след
119@ти пленных американцев с
русскими, украинскими и ев@
рейскими фамилиями, выве@
зенных НКВД из Германии.
Один архив хранит документ
50@х годов о 2836@ти зэках@аме@
риканцах только в лагерях Рес@
публики Коми... Да и какая мо@
жет быть точность, когда даже
в наше, относительно откры@
тое, время в исторической ли@
тературе число жителей Совет@
ского Союза, арестованных с
1935@го по 1941@й годы, колеб@
лется между тремя и девятна@
дцатью миллионами (!) — в за@
висимости от степени личной
причастности, политической
наивности или патриотизма
пишущего. Именно в связи с
этим интересен вывод Энн
Эпплбаум:

Во многих аспектах отноше@
ние Америки к сталинскому Совет@
скому Союзу было основано на глу@
боком невежестве американцев.
Не только коммунисты и левые,
но и политически нейтральные
общественные деятели, журнали@
сты и дипломаты проявляли наив@
ность, в которую трудно поверить.

Посол Джозеф Дэвис пи@
сал, что у Сталина “лицо чело@
века, которого любят дети и
собаки”. Дюранти восхвалял
ГУЛАГ. Даже если это была не
глупость, а неведение, то неве@
дение непростительное. “Оста@
ется надеяться, — пишет Эппл@
баум, — что в будущем мы будем
избавлены от такой опасной
политической наивности”.
Это же пожелание можно
отнести и к тем россиянам, ко@
торые готовы вернуть Волго@
граду название Сталинград. Ни@
что не изменит того факта, что
Сталинградская битва была ве@
личайшим сражением Второй
мировой войны или что Ленин@
градская блокада была самым
жертвенным и героическим
противостоянием. Но это не
значит, что за Петербургом и
Царицыным надо навечно за@
крепить лишь один — темней@
ший — период их долгой, разно@
образной и великой истории.

Авторы номера

Э М

Автор сборников рассказов Танец счастливых те
ней [Dance of the Happy Shades, 1968], Жизни девушек
и женщин [Lives of Girls and Women, 1971], Путь люб
ви [The Progress of Love, 1986], Подруга юности
[Friend of My Youth, 1990], Раскрытые тайны [Open
Secrets, 1994], Любовь доброй женщины [The Love of a
Good Woman, 1998], Ненавижество, дружество, уха
жерство, влюбленство, замужество [Hateship,
Friendship, Courtship, Loveship, Marriage, 2001]. В ИЛ
напечатаны ее рассказы Настоящая жизнь [1996,
№ 1], Жребий [2006, № 11] и Лицо [2010, № 12].
Публикуемый рассказ Беглянка взят из одноимен
ного сборника Runaway [Toronto: A Douglas
Gibson Book, 2004].

Н
Н 
С  

Автор монографий Словенская литература (от ис
токов до рубежа XIX—XX вв.) [2011]; Словенский ис
торический роман 1920—30х годов. Типология. Генеа
логия. Поэтика [2006]; автор предисловия к анто
логии словенской поэзии Из века в век. Словенская
поэзия [2008], редактор и переводчик антологии
Современная словенская проза, поэзия, драма [2001].
В ИЛ публиковались ее предисловия к стихам
Т. Шаламуна, А. Ихана, Ф. Прешерна, К. Кови
ча, Т. Павчека.

Alice Munro
Канадская писательни
ца. Лауреат многих ли
тературных премий, в
том числе трижды пре
мии генералгубернато
ра Канады [1968, 1978,
1986], дважды Между
народной Букеровской
премии [1980, 2009],
Нобелевской премии
[2013].

Переводчик со словен
ского, литературовед,
доктор филологиче
ских наук. Лауреат пре
мии Тоне Претнара
[Словения].

В

Ж 

Vlado _abot
[р. 1958]. Словенский
прозаик, поэт и публи
цист. В 2003—2007 гг.
возглавлял Общество
словенских писателей.
Один из основателей
национальной премии
за лучший роман года
Кресник. Лауреат не
скольких националь
ных литературных пре
мий, в частности, пре
мии Кресник за лучший
роман года [1997].

М Д

Milan Dekleva
[р. 1946]. Словенский
поэт, прозаик, драма
тург, переводчик, музы
кант. Лауреат многих

Автор сборника рассказов Буковицкая мать
[Bukovska mati, 1986], романов Старый обелиск
[Stari pil, 1989], Пастораль [Pastorala,1994], Волчьи
ночи [Volјje noјi, 1996], Нимфа [Nimfa, 1999], Суккуб
[Sukub, 2003]. На русском языке опубликован от
рывок из эпической поэмы Священный брак в
сборнике Поющие письмена. IV Международный по
этический фестиваль славянской поэзии [Тверь,
2012].
Рассказ Florijan взят из сборника Bukovska mati
[Ljubljana: Cankarjeva zaloba, 1986].

Автор поэтических сборников Переписка
[Dopisovanja, 1978], Язык тела [Narecje telesa, 1984],
Человек панический [Panicni clovek, 1990], Хромые со
неты [Sepavi soneti, 1995], Дерзкая рапсодия [Jezikava
rapsodija, 1996], След в след [Sosledja, 2001] и др., ро
манов Глаз в воздухе [Oko v zraku, 1997], Пимлико

[281]
ИЛ 2/2014

[282]
ИЛ 2/2014

национальных литера
турных премий, в том
числе премий Кресник
[2005] и Прешерна
[2006] за вклад в лите
ратуру.

[Pimlico, 1998], Триумф крыс [Zmagoslavje podgan,
2005], сборников краткой прозы Спасатель птиц
[Resevalec ptic, 1999], Опыт с расстоянием [Izkusnje z
daljavo, 2006]. В русских переводах стихи Декле
вы опубликованы в антологии Из века в век. Сло"
венская поэзия [М., 2008].
Рассказ Resevalec ptic взят из одноименного сбор
ника Resevalec ptic [Ljubljana: Cankarjeva za,
loba, 1999].

М
К


Автор романа Крещение над Триглавом [Krst nad
Triglavom, 2001], сборников рассказов Фрагма
[Fragma, 2003], Темная материя [Temna snov, 2011].
Рассказ Jetrnik взят из сборника Temna snov
[Ljubljana: љtudentska zaloba, 2011].

А

Автор сборников рассказов Букеты для Адама вя"
нут [љopki za Adama venijo, 1983], Биографии безы"
мянных [Biografije brezimenih, 1989], 3амена кож
[Menjave koє, 1990], Закон желания [Zakon єelje,
2000], Ты ведь понимаешь? [Saj razumeѕ?, 2009], ро
манов Факелы и слезы [Plamenice in solze, 1987], Дао
любви [Tao ljubezni, 1996], Измени меня [Spremeni me,
2008], сборников эссе Взгляд через плечо [Gledanje
јez ramo, 1996] и Неоновые печати [Neonski peјati,
2005]. На русском языке его рассказы опублико
ваны в сборнике Против часовой стрелки. Словен"
ская новелла. Избранное [М., 2011].
Публикуемые тексты взяты из книги Ты ведь пони"
маешь? [Saj razumeѕ? Ljubljana: Cankarjeva za,
loba, 2009].

Mojca Kumerdej
[р. 1964]. Словенская
писательница, публи
цистка, критик. Лауре
ат международного ли
тературного фестиваля
Виленица [2006].

 Б

Andrej Blatnik
[р. 1963]. Словенский
писатель, переводчик.
Лауреат нескольких на
циональных литератур
ных премий, в том
числе премии фонда
Прешерна [2002].

Б #
В   %&
Д(
[р. 1946]. Литературо
вед, переводчик, культу
ролог, социолог. Лауре
ат премий ИЛ [1992],
ИЛлюминатор [1994],
имени Анатоля Леруа
Больё [1996], имени Мо
риса Ваксмахера [1998],
премии Андрея Белого
за гуманитарные иссле
дования [2005], Между
народной премии име
ни Ефима Эткинда
[2006], премии Мастер
[2013], кавалер нацио
нального ордена Фран
ции За заслуги [2009].

Автор книг Слово — письмо — литература [2001],
Интеллектуальные группы и символические формы
[2004], На полях письма [2005], Классика после и ря"
дом [2010], многих статей по социологии культу
ры. Постоянный автор ИЛ и ведущий рубрики
Портрет в зеркалах [1995, № 1, 12; 1996, № 8, 12;
1997, № 4, 12; 2000, № 1; 2003, № 10; 2004, № 12].
В ИЛ в его переводе публиковались стихи Э. Ади
[1997, № 12], П. Жимфере [2010, № 11], миниа
тюры Х. Л. Борхеса [2005, № 10], эссе Ч. Мило
ша [1992, № 8], Э. М. Чорана [1996, № 4], С. Сон
таг [1996, № 4], И. Бонфуа [1996, № 7], Ф. Лежё
на [2000, № 4], Б. Сарло [2010, № 10], отрывки
из записных книжек Ф. Жакоте [2002, № 9; 2005,
№ 12] и др.

Х  А67
В

Jos Аngel Valente
[1929—2000]. Испан
ский поэт, эссеист, пе
реводчик, писал на ис
панском и галисийском
языках. Лауреат нацио
нальной премии по ли
тературе [2000, по
смертно].

Автор сборников стихов В образе надежды [A modo
de esperanza, 1955], Стихи для Лазаря [Poemas a
Lаzaro, 1960], Воплощенная память [Material memo
ria, 1978], Посвящается богу места [Al Dios del lugar,
1989], Фрагменты будущей книги [Fragmentos de un
libro futuro 2000], эссе Наречие племени [Las palabras
de la tribu, 1971], Камень и средоточие [La piedra y el
centro, 1983] и др. На русском языке стихи Вален
те публиковались в книге Из современной испан
ской поэзии [М.: Прогресс, 1979]. В ИЛ печата
лось его эссе Другой Борхес [1999, № 9].
Публикуемый текст переведен по книге Опыт глу
боководья [La experiencia abisal. Barcelona: Gala4
xia Gutenberg/Cyrculo de Lectores, 2004].

Л. С .

Автор книг лирики Воздушный контур [Perfil del
aire, 1927], Реальность и желание [La realidad y el
deseo, 1936], В ожидании зари [Como quien espera el
alba, 1947], Отчаяние призрачной тени [La deso
laciоn de la quimera, 1962], сборников лирической
прозы Старик Окнос [Ocnos, 1942], Вариации на
мексиканскую тему [Variaciones sobre tema mexicano,
1952]. В русских переводах стихи Сернуды изда
вались в книгах Западноевропейская поэзия ХХ в.
[М., 1979], Из современной испанской поэзии [М.,
1979], Жемчужины испанской лирики [М., 1984], а
также в ИЛ [1995, № 1, 12; 1997, № 1; 2011, №12].
Лирические миниатюры переведены по изда
нию Obra completa. Vol. 2 [Madrid: Ediciones
Siruela, 1993].

М 9
С/ 

Автор книг Философия и поэзия [Filosofya y poesya,
1939], Агония Европы [La agonya de Europa, 1945],
Человек и божественное [El hombre y lo divino, 1953],
Испания: сон и явь [Espa…a, sue…o y verdad, 1965], Лес
ные прогалины [Claros del bosque, 1977], О заре [De la
aurora, 1986]. В ИЛ публиковалось эссе Самбрано
Между зрением и слухом [2011, №12]. Публикуемый
текст Carta sobre el exilio переведен по книге La
razоn en la sombra: Antologya crytica. [Madrid:
Siruela, 2004].

З<=  Л+

Автор романов Хлеба и зрелищ [Brot und Spiele,
1959], Коршуны в небе [Es waren Habichte in der Luft,
1951], Урок немецкого [Deutschstunde, 1968], Живой
пример [Das Vorbild, 1973], Краеведческий музей
[Heimatmuseum, 1978], Наследие Арне [Arnes
NachlaЊ, 1999], Бюро находок [Fundbtro, 2003] и
др., сборников рассказов В зулейкенском милом
краю... [So zbrtlich war Suleyken, 1955], Запах мирабе
ли [Der Geist der Mirabelle, 1975] и др.
Рассказ Перспективная работа [Bewerbung] публи
куется по изданию Ludmila [Hamburg: Hof4
fman und Kampe Verlag, Hamburg, 1996].

Luis Cernuda
[1902—1963]. Испан
ский поэт, эссеист, пе
реводчик.

Marya Zambrano
Alarcn
[1904—1991]. Испан
ская писательница, фи
лософэссеист. Лауреат
премии Мигель де Сер
вантес [1988].

Siegfried Lenz
[р. 1926]. Немецкий
писатель и драматург.
Входил в литературное
объединение “Группа
47”. Лауреат многих на
циональных премий.

[283]
ИЛ 2/2014

[284]
ИЛ 2/2014

Д  Д 

При жизни публиковал в основном памфлеты и
проповеди. Первый сборник стихов Песни и соне
ты [Songs and Sonnets] — вышел посмертно в 1633
г. На русском языке выходили Стихотворения и
поэмы [2009, в серии Литературные памятники],
Стихи и поэмы [2011] и др. В ИЛ напечатаны его
стихи [1988, № 9 и 1993, №12].
Стихотворения взято с сайта http://www.lumi
narium.org/sevenlit/donne/donnebib.htm

М 9
В7
Е=O 

В ее переводе публиковались две главы из Виде
ния о Петре Пахаре В. Лэнгленда [2006]. В ИЛ пуб
ликуется впервые

John Donne
[1572—1631]. Англий
ский поэт, основопо
ложник метафизиче
ской школы; священ
ник, проповедник.

Филолог, переводчик,
преподаватель
зару
бежной литературы в
РГГУ. Победитель кон
курса молодых перево
дчиков [2006] журнала
Иностранная литерату
ра и Института лин
гвистики РГГУ [стихо
творение
Г. Вогана
Плащ].

Ж
С *

Автор монографий и сборников статей Живой
взгляд [L’ il vivant, 1961], Критическое отношение
[La Relation critique, 1970], 1789 год: Эмблемы Разума
[1789: Les Emblfmes de la Raison, 1973], Монтень в дви
жении [Montaigne en mouvement, 1982], Меланхолия в
зеркале: Три прочтения Бодлера [La mеlancolie au
miroir. Trois lectures de Baudelaire, 1990], Действие и ре
акция. Жизнь и приключения одной пары [Action et
rеaction. Vie et aventures d’un couple, 1999; рус. перев.
2008], Обвинение и соблазн [Accuser et sеduire, 2012] и
др.
На русском языке выходил двухтомник избран
ных работ Старобинского Поэзия и знание. Исто
рия литературы и культуры [2002]. В ИЛ печата
лось его эссе о П. Целане [1996, № 12], беседа с
С. Зенкиным [2002, № 9].

С <*
Н 3
З

Автор многочисленных статей и нескольких мо
нографий по истории культуры и литературы,
последние из которых — Небожественное сакраль
ное: Теория и художественная практика [ 2012], Ра
боты по теории [2012].
В его переводах опубликованы книги А. де Кюс

Jean Starobinski
[р. 1920]. Швейцарский
филолог, историк куль
туры, литературный
критик, переводчик,
преподаватель. Лауреат
швейцарских премий
Шиллера [1961] и Рам
бера [1965], Большой
премии Королевской
академии
Бельгии
[1972], Европейской
премии Шарля Вейон
на за эссеистику [1982],
премии
Бальцана
[1984], Большой пре
мии
франкофонии
[1998], премии Гринца
не Кавур [1998] и др.

[p.1954]. Литературо
вед, переводчик с фран
цузского и английского.

Доктор
филологиче
ских наук. Ведущий на
учный сотрудник Ин
ститута высших гумани
тарных исследований
РГГУ. Трижды лауреат
французскороссийской
премии
ЛеруаБолье
[1996, 1997, 2000]. Кава
лер французского орде
на Академических паль
мовых ветвей [2002].

тина, Р. Кайуа, Р. Барта, Ж. Делеза, Ж. Бодрийа
ра, Х. У. Гумбрехта, отдельные работы М. Блан
шо, Ж.П. Сартра, Ф. Броделя, Ж. Старобинско
го, П. Бурдье, Ж. Женетта и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

Е<*
М6* 3
Б  3

Автор книг Заметки по еврейской истории, Баналь
ность добра. Герои, праведники и другие люди в исто
рии Холокоста. Заметки по еврейской истории два
дцатого века, сценария документального фильма
Вопросы к Богу, а также многих статей, опублико
ванных в журналах Нева, Лехаим, Вестник [Балти
мор], газетах Еврейское слово, Международная еврей
ская газета, Русское слово, Горизонт и многих дру
гих изданиях США, Израиля, Германии, России,
Украины.

[р. 1945]. Математик,
публицист, историк, из
датель и редактор. Кан
дидат физикоматема
тических наук. Созда
тель и главный редак
тор
журнала
Семь
искусств и создатель се
тевого портала Заметки
по еврейской истории. С
1995 года живет и рабо
тает в Германии. Награ
жден медалью За трудо
вую доблесть [1985].

А *
В73
Ш Q*
[р. 1965]. Журналист,
эссеист, сотрудник ра
дио Свобода.

ФU О' *

[Flann O' Brien]
[наст.
имя
Brien
O’Nolan; 1911—1966].
Ирландский писатель,
драматург, журналист,
писал поанглийски и
поирландски.

[285]
ИЛ 2/2014

Автор посвященных проблемам бывшей Югосла
вии книг После дождя. Югославские мифы старого и
нового века [2002], Трибунал. Хроника неоконченной
войны [2003], Молитва о Сербии. Тайна смерти Зо
рана Джинджича [2005] и сборника путевых за
меток Четыре сезона [2006]. В ИЛ опубликованы
его статьи Фантомные боли [2006, № 10] и Мы как
герои, герои как мы. Опыт возвращения в советское
детство [2010, № 6], а также фрагменты книги
Московский глобус [2012, № 8, совместно с О. Под
колзиной].
Автор романов О водоплавающих [At SwimTwo
Birds, 1939; рус. перев. 1998], Поющие Лазаря, или
На редкость бедные люди. Скверный рассказ о дурных
временах [An Bеal Bocht nо An Milleаnach. Drochscеal ar
an drochschaol, 1941; рус. перев. 2003], Третий поли
цейский [The Third Policeman, 1967; рус. перев.
1999], пьес Жажда [The Thirst, 1959] и др. В ИЛ
опубликован его очерк Поддача в туннеле [1997,
№ 11].
Публикуемый текст выполнен по изданию Stories
and Plays [ London: HartDavis, MacGibbon, 1973].

В
В 
К  

[286]
ИЛ 2/2014



Поэт, филолог, канди
дат филологических
наук. Главный редак
тор издательства Рус
ский импульс. Лауреат
премии имени А. М.
Зверева [2011].

М 
М
Е




Автор поэтической книги Первый сборник [2002],
книг по истории искусства и истории литерату
ры, в том числе Венецианская живопись ХVXVI вв.
[Белый город, 2008], XIX век. Национальные шко
лы [в соавторстве с В. Темкиным; Белый город,
2008],принимает участие в издании словарей,
энциклопедий и других справочных изданий по
вопросам теории и истории литературы. Посто
янно печатается в журналах Нева, Октябрь, Юный
художник, в одесском альманахе ДерибасовскаяРи
шельевская и др. Постоянный ведущий рубрики
Среди книг с Верой Калмыковой ИЛ.
Автор повести Через не могу [1990] и многих пуб
ликаций в американской эмигрантской прессе.
Ведущая рубрики ИЛ Новые книги Нового Света.

Журналист, редактор,
переводчик. Ведущая
тематических передач
на радио Свобода. Лауре
ат
премии
имени
А. М. Зверева [2012].

Переводчики

Лидия Юрьевна
Бессережнева

Автор книги Английский для родителей [2013].
В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с английского,
преподаватель английского
языка.

Жанна
Владимировна
Перковская
[Гилева]
Переводчик со словенско!
го, сербского, хорватского,
македонского и польского
языков.

Леонард Семенович
Бухов
[р. 1925]. Переводчик с
польского и немецкого язы!
ков. Член Союза кинемато!
графистов и Союза театраль!
ных деятелей России. Заслу!
женный деятель искусств РФ.

Составитель и автор переводов Антология словенской по
эзии [2008]. В ее переводе вышли книги М. Павича Вывер
нутая рукавица [2001, совместно с Е. В. Верижниковой],
М Ленарчича, словенского летчика, совершившего круго!
светное путешествие на сверхлегком самолете, Вокруг
единого мира [2012].
В ИЛ в ее переводе были опубликованы стихи А. Ихана,
А. Поповского, Ф. Прешерна, М. Есиха, С. Макарович и
Т. Павчека, а также рассказы Г. Петровича и П. Андреев!
ского [в соавторстве с Е. В. Верижниковой].
Перевел пьесы С. Мрожека, Х. Мюллера и др. В ИЛ в его
переводе опубликованы роман А. Щиперского Начало,
или Прекрасная пани Зайденман [1992, № 2], фрагменты
книги Х. Зандер Три дамы К. рассказывают истории
[1993, № 3], пьесы С. Мрожека Любовь в Крыму [1994,
№ 10; поставлена в МХТ имени Чехова] и Прекрасный вид
[2000, № 1], Х. М. Энценсбергера Племянник Вольтера.
Мистификация в стиле Дидро [1998, № 7], рассказы

Д. Дёрри [1997, № 11], Из книги “Мысли Месмера”
М. Вальзера [2005, № 9] и Из книги “Документальные
сказки” К. Конколевского [2013, № 5].

Татьяна Борисовна
БончОсмоловская
Филолог, переводчик, лите
ратор, кандидат филологи
ческих наук. Живет в Сид
нее. Лауреат премии Меж
дународная отметина име
ни Давида Бурлюка [2009].
Организатор литературного
биенале Антиподы, прово
димого среди русскоязыч
ных авторов в Австралии.

Автор книг Введение в литературу формальных ограниче
ний. Литература формы и игры от античности до наших
дней [2009], Занимательная риторика Раймона Кено [в
соавторстве с С. Фединым, С. Орловым; 2009], Идти легко
[Stosvet Pres, 2011], Из точки А [cовместно с еще тремя
авторами; Сидней, 2012] и др. В ее переводе вышла книга
Р. Кено Сто тысяч миллиардов стихотворений [2002].
В ИЛ в ее переводе опубликовано эссе М. Палмера [2013,
№ 3].

[287]
ИЛ 2/2014

Адрес редакции: 119017, Москва, Пятницкая ул., 41
(м. “Третьяковская”, “Новокузнецкая”);
телефон 9535147; факс 9535061.
email inolit@rinet.ru
Подписаться на журнал можно во всех отделениях
связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

Старший корректор
А М .
Компьютерный набор
Е У
 ,
Н  Р  .
Компьютерная верстка
В  Д
 ! .

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске “Экспрессхроника” (Страстной бульвар, д. 4);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностранной
литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул.,
д. 1);
в книжном магазине “Русское зарубежье” (Нижняя
Радищевская, д. 2; м. Таганскаякольцевая);
в книжном магазине “Фаланстер” (Малый
Гнездниковский переулок, д. 12/27, стр.2–3);
в СанктПетербурге:
в книжном магазине “Все свободны” (набережная
реки Мойки, д. 8, второй двор, код ворот 489);
в Пензе:
в книжном магазине “В переплете” (ул. Московская,
д.12),

Главный бухгалтер
Т # Ч  .
Коммерческий директор
М  М
  .

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzorinolit.livejournal.com

Художественное
оформление и макет
А Б   ,
Д  Ч  .

Журнал выходит
один раз в месяц.

Оригиналмакет номера
подготовлен в редакции.
Регистрационное
свидетельство № 066632
выдано 23.08.1999 г.
ГК РФ по печати
Подписано в печать
15.1.2014
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.изд. л. 24.
Заказ № 5031.
Тираж 4300 экз.
Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 7458428;
(49638) 20685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.